/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy_city, / Series: Городские легенды

Темная сторона Москвы

Мария Артемьева

Москва — город с тысячей лиц. Шумная столица, место, куда в поисках лучшей жизни стекаются люди со всех концов страны, здесь соседствуют блеск и красота шикарных отелей и ресторанов и муравейники спальных районов. Но все это лишь официальное лицо города, есть еще и изнанка… Одна девушка спустилась утром в переход у станции метро «Комсомольская», и больше ее никто не видел. В одном доме в районе Крылатское произошла целая череда самоубийств, причем ни у кого из расставшихся с жизнью не было на то видимых причин. Однажды в Царицынском парке было найдено тело студента-ролевика, следствие установило, что оружие, которым он был убит, вышло из употребления несколько веков назад. О подобных случаях ежедневно пишут газеты и сообщает криминальная хроника. Это и есть темная сторона Москвы, средоточие всего страшного, таинственного и необъяснимого. Перед вами — первый и самый полный сборник московских городских легенд, настоящий путеводитель по скрытому от посторонних глаз «зазеркалью» столицы. Добро пожаловать на темную сторону Москвы.

Мария Артемьева

Темная сторона Москвы

В зеркале городских легенд

(вместо предисловия)

В богатом течении истории мы склонны замечать лишь одну пунктирную линию. Ту самую, где в черточках между датами рождения и смерти умещается человеческая жизнь.

Единую, непрерываемую историю страны, народа, города, удается отыскать только в мифах и легендах.

Но что такое эти городские легенды — слухи, глупые анекдоты? Зловещие враки? Пустые страшилки? Или —…?

Зыбкость, недостоверность истины, содержащейся в них, заставляет нас не воспринимать весь этот маскарад явлений, лоскутами надерганный из действительности, слишком всерьез.

Хроникер портала urbanlegends.com Дэвид Эмери проводит параллели, указывая на некое родство городских легенд с апокрифами — духовной литературой, распространенной в Средневековье.

Казалось бы — что за дикое сравнение?!

Апокрифы[1] — тексты, созданные авторами из народа в поисках духовной истины. Нет, речь не идет об отреченных книгах еретиков или новозаветных сказаниях, не вошедших в Евангелие. Но ведь издревле и по сию пору создаются в народе все эти трогательные песни, духовные стихи о Богородице, заговоры и приметы…

Образы, почерпнутые из Библии, из художественной правды библейских характеров, из всеобщей надежды на Град Небесный, из слез и молитв — вот источник апокрифов: высшая правда, хранящаяся в сердце. Видимо, у городских легенд в конечном итоге источник тот же.

И, конечно, сам город, где люди каждодневно сталкиваются с опасностями, вызывает постоянные попытки художественного осмысления крайнего человеческого опыта.

Дыма без огня не бывает. Городская легенда выражает самую суть человеческих страхов.

Загадки, ужасы, парадоксы современного мира — весь этот сон городского разума, породивший чудовищ, которые пугают, смущают. Иногда смешат, но это всегда — черный юмор…

Городские легенды — не правда, но игра в правду; это — правда художественная. Верить буквально — наивно, а отвергать вовсе — непрактично. Как и апокрифы, легенды — это, возможно, сокровенное тайное знание. Знание людей о городе и принципах выживания в нем.

Это еще и тайная городская история, часто не признанная официально, зато внутренне непротиворечивая и очень личная.

В предлагаемом сборнике — три чертовы дюжины новелл, написанных по мотивам реально существующих в Москве городских легенд. Верить им напрямую нельзя.

Но можно вглядеться в них.

Как в зеркало.

Подобно тому, как на святочные гадания девушки зажигают свечу и смотрят в темное стекло, призывая суженого. А вдруг?..

Часть первая

Преданья старины

Когда камень заплачет

Ваганьковское кладбище

До поезда — битых три часа. Леонид Сергеевич Левашов, будучи проездом в Москве, решил потратить их с пользой. Бабка когда-то рассказывала ему, что на Ваганьковском кладбище похоронен один из его прапрадедов. Разыскивая могилу предка, Леонид Сергеевич забрел в глухую старинную аллею на северной стороне кладбища. Он не сильно рассчитывал на успех.

В аллее было пустынно и тихо. Только шорох опавших листьев сопровождал неторопливые шаги посетителя. Внимательно разглядывая давно проржавевшие оградки и редкие каменные саркофаги, зеленые от мха, Леонид Сергеевич чувствовал себя непрошеным гостем, напрасно побеспокоившим добросердечных хозяев.

Причем доброта их граничит с полной безответностью: ни от чьего визита они не могут отказаться. И потому… терпят. Выжидают, когда настырный гость осознáет собственную бестактность и покинет, наконец, последнее их тихое пристанище. Жалость и безотчетное смущение преследовали Левашова. Он уже устыдился своего праздного гуляния между могилами, как вдруг…

— Уважаемый! Вы что-то ищете? — раздался в тишине чей-то хриплый голос. Левашов вздрогнул и посмотрел вправо. На могиле высилась темная сгорбленная фигура. Леонид Сергеевич вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть говорящего, но увидел нечто такое, что в первое же мгновение подняло на дыбы всю растительность на теле: темная фигура на могиле странным образом распалась на части… Одна из них — оказавшаяся надгробным памятником — осталась горбиться над могильным холмом, вторая вытянулась, удлинилась и обернулась неряшливо одетым мужчиной средних лет. Леонид Сергеевич с облегчением перевел дух: все-таки пред ним не призрак и не живой мертвец…

— За сто рублей могу показать могилу Есенина! — Карие глаза незнакомца смотрели на Левашова задумчиво, с неожиданно интеллигентной мягкостью. — Как беззащитны мертвые, не правда ли? — вздохнул он. — Представьте, на мертвых покоится мое благосостояние. Да-с! Я на них зарабатываю.

— М-м-м… да-да, — подтвердил Леонид Сергеевич и незаметно обежал глазами местность. Он много слышал о стремительных налетах кладбищенских воров, о гоп-стопах в безлюдных закоулках.

— Да вы не бойтеся, гражданин! Я тут… народный экскурсовод. Меня Ромой зовут. Все меня тут знают.

И он сделал широкий жест руками, одним махом силясь охватить пространную аллею и теснину надгробий — будто именно от мертвых ожидал подтверждения своей репутации.

— Ну так как? Есенина показать? Или, может, Соньку Золотую Ручку? Правда, она не тут, по-всамделишному она в Одессе померла. Местный памятник — фальшивка. Подделка ради искусства.

— Есенина я уже видел, — признался Леонид Сергеевич. — А вот прадеда не нашел…

Посочувствовав, Рома расспросил Левашова о предке. Огорчился, что подобной могилы на кладбище не встречал. Хотя данное упокоище изучил как свои пять пальцев.

— Хотите, вместе поищем?! Пройдемся-ка вон туда! Если по годам рассудить, примерно в том конце следует искать…

Даже не оглядываясь на Левашова, самозваный экскурсовод зашагал в направлении северного края кладбища. Леонид Сергеевич, пожав плечами, отправился за ним.

— Тут ведь как? — рассуждал на ходу Рома. — Не ухаживает никто за могилкой — так администрация смекнет, что родственников не осталось, и того-этого… Последний крестик с могилки приберет — и к старому покойничку новенького подселит. Были бы деньги у родни!

— Да что вы? Кладбище ведь старинное! Я сам видел: некоторым захоронениям чуть не по три века. Что ж, разве у всякого тут склепа родственники имеются?! — возразил удивленный Левашов.

— Склепы… Склепы-то, оно конечно. Некоторые ж глыбины трактором не свернешь. А если подумать, это ведь только на словах — вечная память. Как умный человек, вы же понимаете — что такое вечное на земле бывает? Вон тут наши бандюганы в 90-е недаром старались. Настоящие хоромы себе отгрохивали даже египтянским фараонам до таких авторитетов далеко. Бронированные гробы и пуленепробиваемые стекла в склепах. Чтоб даже прямое попадание гранаты выдерживали.

Чужими гробами Рома хвастался как собственным достижением. «Экий могильный червь!» — с раздражением подумал Левашов. А вслух сказал:

— Получается, что все кладбище давно обновилось. Кроме самых знаменитостей и богачей.

— Ну что вы! — Рома даже остановился в изумлении. — Вы ничего такого не думайте. Могилки-то тут все разные. Некоторые вообще никак трогать невозможно!

— Это почему вдруг?

— Очень разные могилки. Кого здесь только нет…

Со странным выражением на лице Рома алчно оглядел аллею. Левашов как-то внезапно и резко ощутил приближение сумерек, вечерней сырости, свойственного октябрю стремительного холодного заката. Солнце гаснет, и все вокруг делается черно-белым, как на старинной гравюре.

— Администрация кладбища не совсем без мозгов. Наоборот: они свое дело тонко соображают, — застенчиво улыбнулся Рома, очнувшись от каких-то своих мыслей. — Вот давайте я вам сейчас покажу…

Леонид Сергеевич вздрогнул.

— Да не надо. Пожалуй, мне…

— А мы уже рядом стоим. Вот сюда, сюда смотрите!

Народный экскурсовод настойчиво потянул Левашова за рукав. Вместе они сделали два шага и внезапно оказались перед чьей-то заброшенной могилой. Могильная плита на ней, темная и покосившаяся, почти вросла в землю. С трудом читалось имя, выдолбленное в камне: «Агласия Тенькова». Даты рождения и смерти, все другие надписи, если и были здесь когда-то, стерлись от времени.

Над холмиком, густо заплетенным пожухлой травой, возвышался невысокий каменный ангел. Он беззвучно плакал. У ангела было миловидное девичье лицо, скорбное и почти живое. Левая скула ангела слегка надкололась, но это совсем не портило впечатления. Напротив — каким-то непонятным образом делало каменное лицо еще более живым.

Все в груди Левашова сжалось и похолодело.

— Зачем вы? — спросил он Рому, но не договорил: закружилась голова. Боковым зрением Леонид Сергеевич увидел: со стороны главной аллеи, колышась, мерцая, к ним приближалось что-то белое. Луч? Отблеск?

— Агласия Тенькова, — голос экскурсовода звучал теперь гулко, будто раздавался не под открытым небом кладбища, а из глубины какого-то свода. И вдруг справа — детский голос:

— Мама?

Леонид Сергеевич оглянулся, но никого не увидел. Что-то вцепилось в него изнутри и потянуло тягостно и страшно. Так бывает, когда душа человеческая испытывает всепобеждающую неизбывную тоску.

— Агласия Тенькова, — заколотился в голове голос Ромы, — жила когда-то в Замоскворечье. В слободе, где селились по большей части староверы. Москва была тогда деревянным городом…

Левашов перестал сознавать себя. Впав в оцепенелое беспамятство, он слышал разные голоса и видел незнакомых ему людей, улавливал обрывки чужих разговоров. Все вокруг было незнакомо, но в то же время и понятно, и узнаваемо…

Это был странный гипнотический театр: все, что ему представлялось, виделось будто сквозь хлипкую грязную завесу, а время от времени она растворялась, расплываясь радужным пятном, отчего Левашов испытывал мучительную дурноту. И только взгляд каменного ангела, преследуя его тяжким укором, оставался неизменно тверд.

Левашов увидел старинную московскую слободу — широкую разъезженную телегами улицу с крепкими деревянными теремами по обеим сторонам, огороженными мощными частоколами глухих заборов. Самый высокий среди них — дом богатого купца Спешнева.

В могучих воротах — прямой как палка старик с насупленными вечно бровями — сам Спешнев. Богатство его огромно, но он копейки не потратит ради удовольствий. Деньги обязаны работать, и всякий человек, бедный ли, богатый, обязан трудиться с раннего утра до вечерней зари. Ибо развлечения все от лукавого. Враг рода человеческого только и подстрекает людей на праздность, чтобы уловить в свои сети неопытных. Спешнев — старовер.

Он пользуется уважением среди других купцов. У старика крутой нрав, считают соседи, но он добродетелен. Его побаиваются все бездельники, пьяницы-никчемушники и проходимцы. Спешнев никому не дает спуску. Ему доверяют порядочные и обеспеченные люди — поскольку слово сурового купца тверже и надежнее стали.

Жена Спешнева давно умерла. Богатый вдовец сам растил и воспитывал троих детей — дочерей и сына.

Но сын, вместо того чтобы, подрастая, батюшке в делах помогать, одних только забав по кабакам искал. И нашел на пьяную голову. Как-то влез в чужую драку и погиб от ножа лихого человека. Старшая дочка выросла молчуньей; сильно грустила об умершей матери. А однажды уехала на богомолье и передумала возвращаться. Послала отцу покаянное письмо да так и осталась при Белозерском монастыре послушницей, рассчитывая закончить свою жизнь черной монахиней.

С младшей дочерью Спешнева, Агласией, и вовсе нехорошо вышло. Пока старик, мечтая о продолжении фамилии, придирчиво выбирал достойного жениха для дочки — богатого чтоб и знатного родом — девушка влюбилась в своего сверстника, молодого соседа с той же улицы, Ивана Тенькова.

Они вдвоем все переглядывались, пока строгий старик делами занимался. Идет по улице Иван — Агласия уже в окошке его стережет. Глаза не завяжешь, улыбку не удержишь, чистую радость в сердце не спрячешь.

Иван Теньков, хоть по богатству до Спешнева не дотягивал, но был не из шелапутных, свой капитал имел, и в Бога и его заповеди глубоко веровал. Честь по чести посватался он к Агласии.

Но старик взбеленился.

— Никакого Ивана Тенькова, голодранца, знать не знаю и видеть в своем доме не желаю!

Прогнал парня, даже и разговаривать не стал. «Не нужны мне за приданым охотники». Еще и насмеялся над молодым соседом.

Агласия, узнав о случившемся, на отца впервые в жизни разгневалась. Несправедливым показался ей поступок старика. Да и разве богатство — главное? «Как же может батюшка в Бога веровать и богатства требовать? — не понимала девушка. — Все в руках Божьих. Сегодня есть богатство, а завтра — глядь, и нет его. А любовь в сердце человека, и ее никак не отнять».

Вполне разумное, казалось ей, рассуждение. Решилась с отцом поговорить. Вдруг да удастся умолить батюшку?

Только зря она на батюшкину доброту понадеялась. Едва заикнулась об Иване, о семейном с ним счастье, ей мечтавшемся, как старик впал в помрачение ума.

— Ежели ты такая дура, неустроенная, что голодранцу веришь, так и тебя знать не хочу! — бушевал Спешнев. Злобные его крики сотрясали дом; вся улица их слышала. Агласия заплакала, но слезы старика не смягчили. Напротив: увидав, как убивается дочка по молодому парню, разъярился Спешнев и, совершенно ополоумев, набросился на девушку с побоями: — Не моя ты дочь, и приданого тебе никакого не дам! Босиком отсюда пойдешь!.

И впрямь — выгнал родную дочь на улицу, не позволив с собой даже узелочка с вещами прихватить.

Стояла она у запертых ворот и рыдала. Старик всем слугам строго-настрого запретил пускать ее обратно. Надеялась Агласия, что батюшка еще опомнится, просила, молила, звала. До самого вечера.

Соседи, даже самые из них злосердечные, и те не могли понять — за что Спешнев так с дочерью обошелся, за что опозорил сироту?

Однако Иван Теньков не приданого спешневского искал, а любил Агласию искренне и всей душой. Пришлось нарушить батюшкину волю и без благословления под венец идти, но все же Агласия была счастлива, хоть и вышла за Ивана полной бесприданницей.

Обвенчавшись по церковному закону, как положено, поселились молодые в новой просторной избе с двориком и огородцем. У Ивана на тот момент родители уже умерли, и он сам себе хозяин был, сам дела вел.

Поначалу жизнь их складывалась счастливо и безоблачно.

Иван Теньков торговал, семейное богатство приумножал. Жена дом держала, очаг берегла. Один за другим родились у них трое сыновей и дочка. Домик становился им мал и тесноват, зато радости в семье прибывало.

Но тут пришла беда, откуда не ждали: компаньон Ивана подвел в торговых делах. И получилось так, что повис на Иване долг с процентами. Проценты росли не по-божески, а вдруг заплатить весь долг и освободиться от бремени не хватало капиталу.

— Может, отца попросить? — предложила мужу Агласия. Но и сама от мысли такой отмахнулась: какое там!

— Облает, а денег не даст, — сказал Иван. Агласия кивнула.

Она, конечно, надеялась, что отец с годами смягчится: смирится ради внучат. Но уж очень был тяжел характером старик Спешнев. Со временем только жесточе делался.

Иван, однако, не унывал. Решился он на отчаянность: поехать с коммерцией за границу. Тогда уж, если его предприятие удастся, не только долговое ярмо с себя сбросит, но и с большой прибылью сверх того вернется. Риск велик, но ради настоящей прибыли стоит и рискнуть. К тому же другого выхода из семейной беды Иван Теньков не видел.

Отправляясь в дорогу, наказал жене — раньше, чем через год, домой его не ждать, себя и детей беречь.

Агласия и дети плакали, провожая кормильца, — будто чуяли, что неладно рисковое дело окончится.

Не вернулся Иван через год. Не вернулся и через два. И через три. И еще через полгода… А тем временем Агласия с детьми в нужду впали. Соседи и друзья, как могли, помогали соломенной, при живом муже, вдовице, но у каждого свои голодные рты по лавкам.

Волей-неволей пришлось Агласии идти на поклон к отцу, просить батюшку о милости.

Старик Спешнев, узнав, что случилось с дочерью и внуками, как будто даже обрадовался.

— Видишь, что бывает от ослушания? — сказал он Агласии. — Это тебе Божья кара за то, что отца обидела!

Подумал и торжественно свое решение объявил:

— Тебя, своевольную дочь, нищенку и голодранку, в дом не возьму. А внуков — долг обязывает. Малютки ни в чем предо мной не виноваты. Их прокормлю, и одену, и обучу всему, что положено. И наследниками сделаю. В своей вере достойно воспитаю.

Агласия и не ждала от батюшки такого великодушия. Заблестели глаза ее от слез, кинулась она отцову руку целовать, благодарить. Но Спешнев руку отдернул. И добавил:

— С одним-единственным условием: ни тебя, ни мужа твоего, если когда и вернется, на своем пороге чтобы не видал больше! Ты из моей воли вышла — вот и живи сама, как знаешь. И о детях навсегда забудь. Отныне они мои.

У Агласии в глазах потемнело. Да и какая мать сумела б равнодушно снести подобный приговор? Рыдая, упала она отцу в ноги. Стала уговаривать, просить, умолять. Дети, видя слезы матери, перепугались, прижались друг к дружке, словно воробьи под застрехой в зимнюю стужу.

Но Спешнев остался непреклонен.

— Когда камень заплачет — тогда, может, тебя и прощу. Тогда и детей своих увидишь! — и надменно застыл на высоком богатом крыльце, словно неживой истукан.

Ушла Агласия от отца ни с чем. Черная от горя, страшная, молчаливая. Все, что можно было в доме продать из вещей, она уже продала. Нанималась на временные работы, когда удавалось, за кусок хлеба. Ходила по церковным дворам, милостыню просила. И все думала что-то про себя, какие-то мысли вертела в голове… Только на четверых ребятишек, сколько ни думай, мыслей для прокорма не хватит.

Они уже по неделям хлеба не видели, малыши по ночам от голода плакали. Не выдержала Агласия их слез. Накрыла голову черным платком и свела своих родненьких к богатому терему батюшки.

— Здесь вам дом — полная чаша, и всего вдоволь. Вырастете — ни в чем нуждаться не будете. А я о вас всегда буду помнить и Боженьку просить!

Дети плакали. Цеплялись за подол, просили маменьку не оставлять их. Очень уж боялись жестокого деда и его незнакомого сумрачного дома. Закрыв глаза, зажав рукой рот, ушла Агласия к монастырю: Богородицу-заступницу просить за себя, за детей и за мужа Ивана.

А дети остались. Старик Спешнев им очень обрадовался. Только радость эта сердце не насыщала — напротив, сушила еще сильнее…

Детям в его доме жить было страшно. Кормили-поили их вдосталь, но ни игр, ни песен, ни досуга никакого им не дозволялось. С шести утра до полуночи ежедневно: молитвы перед иконами да чтение житий и святого писания — будто в самом суровом монашестве. Сам старик жил теперь отшельником. Слугам не позволял рта в доме раскрыть, чуть что — грозил поркой и смотрел вокруг таким тяжелым ненавидящим взглядом, что дети пугались его.

Опасаясь, как бы внуки не сбежали, дед вскоре научил их, что и мать, и отец у них оба умерли. И напоминал о том каждый день. Ни ласки не было отныне несчастным, ни надежды.

Через полгода дочка Агласии, самая младшая, простудилась. Старик лекаря звать не стал. К чему? Любая хвороба молитвой излечивается, а которая не вылечится вдруг — так та наказание от Бога и ее, значит, лечить не положено.

Девочка горела в жару, кашляла, надрывая грудь. Личико ее в три дня вытянулось, похудело, глаза запали, щеки втянулись — теперь она куда больше походила на своего сурового деда, нежели на мать или отца. Мучилась не больше недели. А вслед за сестрой, спустя месяц, умерли и оба ее младших братика. Последний, старший из четверых, оставшись один, до того отчаялся, что задумал побег от своей сытой и устроенной жизни — куда глаза глядят. Но по детской неопытности выдал себя нечаянно перед дедом. И тот самолично внука проучил: отстегал мальчишку розгами да запер до утра на конюшне.

На следующий день и этого наследника Спешнев лишился: десятилетний парнишка то ли удавился вожжами, то ли кровью истек от побоев — в точности так никто и не узнал.

Тела своих внуков старик зарывал на Ваганьковском кладбище без попа и свидетелей. Могильных плит и памятников не ставил, надписей приметных не делал. К чему? Чтобы люди прознали и языки поганые распустили? Еще не хватало!..

Агласия о судьбе своих ребятишек ничего не знала. Старалась жить, не выходя из отцовской воли. Какая б жестокая она ни была.

Каялась Агласия, и молилась, и надеялась, что дети ее живут сытно. Вера придавала ей сил.

Но злые вести не сидят на месте. Настал день, когда узнала Агласия от людей, что выпало на долю ее детям: не достаток, но слезы. Не воля, но мучение. Не жизнь, но смерть.

Прибежала она к дому Спешнева.

— Где мои дети? — словно в забытьи спросила отца.

— На Ваганьковском, под землей лежат, — равнодушно ответил выживший из ума старик.

Агласия почернела лицом. От горя у нее сердце надорвалось. С того дня слегла она и больше не вставала.

А потом вернулся Иван Теньков. Говорили люди, что пережил он в пути многие злоключения, но вернулся с большим богатством — в точности как задумывал. Однако дома застал пустую избу и остывший уже труп жены. Угадать в этом высохшем бледном призраке былую красавицу Агласию было почти невозможно. Но любящее сердце даже и под камнем могильным узнает родного человека.

Полоумный тесть Тенькова, старик Спешнев, скончался от внезапного удара. Бог спас Ивана от греха. Соседи рассказали ему в подробностях всю историю Агласии и детей, и, если б не своевременная смерть, вряд ли что уберегло бы старого изверга от возмездия, попадись он под гневную руку.

Жену свою, Агласию, похоронил Иван Теньков на Ваганьковском. На могиле поставил статую плачущего ангела. Плачет камень над судьбой Агласии, разлученной и в жизни, и в смерти с любимыми детьми.

И вот странное дело: если засмотрится кто на ангела — внезапно впадает в забытье. Ноги сами, будто во сне, несут его к неприметному холмику в другом конце кладбища.

Здесь, по преданию, покоятся Агласьины дети. Мать зовут. Зовут и… тянут к себе.

— Мама? Мама! — слабый детский голосок прозвучал совсем рядом.

Левашов очнулся. Серые октябрьские сумерки уже накрыли Ваганьково холодным и липким плащом.

Леонид Сергеевич стоял над едва приметным холмиком неподалеку от массивного каменного креста. Тоненькая детская фигурка скрывалась за камнем. Девочка. Уголок ее белого платьица, слегка колышась от ветра, беззащитно высовывался из-за надгробия.

У Левашова дрожали ноги, но он все же сделал шаг вперед, чтоб заглянуть за крест. Куда пропали плачущий ангел и «экскурсовод» Рома, он сейчас не думал. Важным теперь было совсем другое…

— Эй! Ты где? — вполголоса окликнул он девочку. И шагнул вперед. Позади креста — темень. И никого.

Тихо вокруг, ни звука.

Жалобно всхлипнув, Леонид Сергеевич полез в карман за носовым платком. Портмоне с деньгами исчезло. Зато обнаружился мятый железнодорожный билет.

Подумав с минуту, Левашов зажал билет в кулаке и побежал со всех ног.

До калужского поезда оставалось меньше получаса. Тихий детский плач преследовал его до самого выхода.

Мартиролог мертвых душ

Ул. Большая Якиманка; Кремль и окрестности

(история, поведанная в тесном кругу)

Человечество преуспело в изобретении всякого рода странных профессий. Цивилизация — это ведь не мать-природа с ее скромностью и простотой! Каких только нет в мире экзотических специальностей: на любой вкус. Некоторые профессии способны удивить даже самую неуемную фантазию. Начиная с «представителя Деда Мороза» до «намазывателя булочек»; от «съемщика резиновых изделий второго разряда» до «демонстратора пластических поз».

И все же уверен — должность, которую я занимал в 2001 году, в течение одного дня, а вернее, ночи… удивит многих. Даже тех, возможно, кто ко всему склонен относиться скептически и на любые сенсации отзываться в духе: знаем — плавали. (Отец мой, моряк во втором поколении, отвечал на подобную лихость обычно так: «Сундук Нахимова тоже плавал, но адмиралом стал Павел Степанович, а не его сундук».)

Так вот, в 2001 году приняли меня на работу в одну иностранную туристическую фирму. Между прочим, собеседование проводил лично директор — австриец, довольно ловко уже навострившийся по-русски шпрехать. Очень мило мы с ним побеседовали; он все улыбался, одобрительно поглядывая на мои бицепсы.

Решение директор принял стремительно. После двух минут разговора вызвал в кабинет заместительницу — пафосная такая девица, Наталья, — она увела меня из кабинета и объявила: «Берем тебя на должность инспектора привидений».

«Какого-какого инспектора?» — не понял я. Думал — послышалось.

«Инспектора привидений. Но ты, — говорит Наталья, — не пугайся. Работа ненадолго, временная. А деньги очень хорошие. Через пару месяцев «Бэху» купишь!»

«БМВ? — осторожно так спрашиваю. — У вас тут случаем не мафия?»

Она смеется: ну ты, говорит, девственный кадр!

И рассказала все по порядку.

Оказывается, австриец фирму организовал в расчете на своих соотечественников и вообще европейцев. Среди немцев и англичан очень много почему-то любителей всякого рода чертовщины; призраки там, полтергейсты, необъяснимые явления разные интересуют их. Для таких сдвинутых на мистике граждан и развивается особое направление в туристическом бизнесе: называется «паранормальный туризм».

Ясное дело — для ненормальных и цены, соответствующие. Чем безумнее цена, тем убедительнее приманка! Психам нравится.

Наталья сказала: они в этой своей фирме над каталогом начали работать — духовные достопримечательности Москвы. Призраки. Привидения. Мистические артефакты. Солидную базу собрали с адресами и описаниями, эдакий мартиролог мертвых душ.

Так вот, моя работа будет — проверить все эти адреса. И по каждому случаю предоставить подробный отчет.

— Когда можешь приступить? — спросила Наталья. Я, конечно, ответил, как пионер:

— Да хоть сейчас!

— Ну, что ж, давай… Первое тестовое задание у тебя простое: проверить вот это самое помещение, где мы сейчас находимся. В данный момент наша фирма здание арендует, но если сведения о рыдающем призраке подтвердятся, шеф с удовольствием приобретет дом в собственность. Дом с призраком — превосходное вложение капитала в нашем бизнесе. Шеф заинтересован в подобных инвестициях… Итак, согласен?

— Ну да, в принципе… Ничего сложного!

Наталья улыбнулась и отправила меня в комнату на втором этаже, где мне выдали сухой паек на вечер и специальное снаряжение — налобный фонарик с записывающей видеокамерой. Мне предстояло провести в здании фирмы ночь без сна. В качестве полезного развлечения Наталья показала мне, как пользоваться их эксклюзивной базой московских артефактов.

— Это тебе надо изучить, — сказала замдиректора. — Будущий фронт работ. Читай внимательно!

Как раз в этот момент офисные часы показали шесть вечера, и сотрудники фирмы деловито засобирались по домам. Пока Наталья накидывала пальто, я успел спросить ее:

— А что за призрак-то здесь?

Она сухо ответила с порога:

— Смотри базу, там все есть.

И ушла вслед за остальными. А я остался один на один с гигантским собранием чепухи, которое с таким апломбом именовалось здесь «базой московских артефактов».

Заварив быстренько чаю, я разложил на столе перед клавиатурой выданные мне бутерброды и взялся за чтение и еду, чтобы скоротать время. Было еще рано, и спать все равно пока не хотелось.

Забавное оказалось чтение.

В этой их «базе» даже классификация была выведена. Духи, как вы понимаете, бывают разные.

Попадаются страшно назойливые: то и дело досаждают всем своими появлениями. Обычно из-за того, что их при жизни кто-то обидел: чего-то недодал, отнял или хочет отнять после смерти. Привидения-эгоисты пекутся только о собственном благе. При том большинство из них почему-то считаются безвредными. Не знаю, почему.

Начал я чтение, естественно, с самого начала. То есть с буквы «X».

Князья Хованские. О них почти все слышали. В качестве живых князья послужили прототипами для персонажей оперы «Хованщина» Мусоргского. А уже посмертно — для книги «Бронзовая птица» Анатолия Рыбакова.

Оба князя, Иван и Андрей, отец и сын, были зачинщиками стрелецкого бунта. Намеревались царевну Софью возвести на престол как новую государыню. Но не рассчитали. Так уверены были в царевниной благодарности, что по пьяной лавочке зарвались и позволили себе… излишне свободное обращение с будущей царицей. Софья разгневалась, но поначалу виду не подала. А про себя подумала: если они сейчас так наглеют, чего же от них дальше ждать? Решила обид не копить, а рассчитаться с благодетелями за все и сразу.

Призвала Хованских к себе в резиденцию — в село Воздвиженское. Эти простаки-бунтари явились, ни о чем не подозревая. Коварная Софья велела схватить их и казнить на месте.

Отрубили князьям буйны головы. А за то, что покушались на женское достоинство царевны — мстительная девица приказала не хоронить тела казненных по христианскому обычаю, а затоптать в гать у Голыгинских болот. Замостить дорогу их трупами. Чтобы хоть какая-то была польза от безголовых во всех отношениях князей.

С той поры и по нынешнее время отец и сын Хованские каждую ночь поднимаются из болота, выходят на дорогу и, как завидят прохожего — кланяются, просят-умоляют похоронить их по-людски под святым крестом. Кланяясь, вместо шапок снимают отрубленные головы…

С момента, как за последним офисным работником захлопнулась дверь, во всем двухэтажном здании установилась гнетущая тишина. Окна, выходящие во двор, не пропускали никакого шума извне, и я, сидя в одиночестве перед экраном монитора, слышал теперь только тихое жужжание компьютерного кулера. Верхний свет не горел в целях экономии. Мрак заполнял комнату почти полностью, и только свет настольной лампы очерчивал магический круг, удерживая меня в своих заботливых пределах…

Я вдруг представил себе, как двое призрачных мужчин со скорбными лицами выступили из темноты за моей спиной и смотрят на меня глазами, полными слез и надежды. Лица их бледны; в черных пятнах запекшейся крови, на фоне тьмы они кажутся прозрачными. Провалы ртов судорожно изгибаются, пытаясь издать хотя бы звук… Шелестят сухие потрескавшиеся губы, ворочаются вспухшие языки, но голоса нет. Из разрезанных гортаней с шипением вырывается воздух, мокро хлюпает кровь на груди. Мертвые протягивают руки…

Фу ты, черт!

Что-то нарушилось в теплом ощущении незыблемости света: границы освещенного круга задрожали, затрепетали, внутри лампы затрещало… Темень, наблюдавшая агонию со стороны, немедленно повысунула из углов жадные рыла. Я замер, не смея дохнуть. Лампа поморгала и… опомнилась. Трусливое дребезжание прекратилось. Мрак вжался в стены, не посмев приблизиться. Я перевел дыхание.

«От ужасного вида казненных князей люди лишаются ума или падают на месте замертво», — этот милый комментарий сопровождал в «мартирологе» историю Хованских.

«Ничего себе — безобидные призраки!» — подумалось мне. Нарочито шумно отхлебнув чаю, я сверился с базой и выяснил, что князья-призраки имеют подмосковную прописку за МКАДом: у села Голыгино по Староярославскому шоссе, ближе к Радонежу. Далековато. Пожалуй, я туда не поеду. С какой стати? Ведь меня наняли за московскими призраками смотреть…

Которых больше всего, конечно, в Кремле. А кто меня туда пустит?

Вот, скажем, Успенский собор.

«Когда-то на его месте располагалось древнее языческое капище. С тех пор по ночам в стенах храма слышен плач невидимых детей. В том месте, где они были убиты и где находился жертвенник…»

Среди кремлевских много таких призраков, которые являются редко и только по особому поводу. Например, Иван Грозный. Последний раз показывался в кабинете Сталина, в мае 1941 года, перед самой войной. А до того — в день коронации последнего российского царя, Николая II, на колокольне Ивана Великого. Считается, что он тогда предсказал монарху мученическую смерть и революцию в стране.

Тень Лжедмитрия — неизвестно, которого из их многочисленной компании — появлялась на кремлевской стене в августе 1991 года. Наверное, о путче хотела поведать. А может, об обмене денег или приватизации — кто его знает?..

Я оторвался от любопытного чтения и какое-то время прислушивался. Мне показалось, что этажом выше заскрипела деревянная половица. На спине у меня задергался какой-то нерв; я вдруг ощутил всю глубину своей незащищенности. Но продолжил читать, уперев взгляд в экран компьютера. Я чувствовал себя этаким упрямым Хомой Брутом перед гробом мертвой ведьмы-панночки: полночь, жуть, кровь стынет в жилах, вот-вот явится Вий. Надо читать. Не стоит подымать веки…

Блин! Да неужто во всей их распроклятой базе нету ни одного призрака, о котором можно было бы сказать хоть что-то хорошее?! Что-нибудь бы спокойное, милое… А, вот!

«Добрые призраки». Всего один?! Ну, не стоит привередничать.

Итак, дух книговеда Рубакина.

Есть водяные, есть домовые и банные, и есть один уникум — библиотечный. Обитает в отделе рукописей бывшей Ленинской библиотеки. Между прочим, пользу людям приносит! Да, вот так.

Был, оказывается, когда-то такой ученый — Николай Рубакин, основатель библиопсихологии. Больше всего на свете обожал книги, изучал процесс чтения и то, как действует он на людей… Собственную огромную коллекцию книг завещал после смерти Румянцевской библиотеке. Да так и не смог с любимыми книжками расстаться…

Дух Рубакина обитает в стенах знаменитого книгохранилища. Если у людей, работающих там, что-то в деле не ладится не отыскивается редкая рукопись, или фолиант какой пропадет — обращаются к Рубакину. Просят, чтобы помог. Честным работникам библиотечный обычно не отказывает.

В огромном читальном зале мертвая тишина, и вдруг за спиной слышатся шаркающие шаги, холодный ветерок повеет. Обернешься, а позади никого. Значит, старик Рубакин ходит, за порядком приглядывает, библиопсихологию придирчиво изучает. Попутно защищая книжный фонд. Ежели кто книги рвет — гневается.

Время приближалось уже к полуночи. Неожиданно монитор замигал; что-то щелкнуло в компьютере, и текст на экране скакнул и понесся вниз, пролистывая целые разделы в секунду. Словно титры какого-то фильма, который только что окончился… Яростно щелкая мышкой, я пытался остановить это бешеное мелькание строчек, как вдруг все застыло. Я взглянул на текст и похолодел:

«Проклятие дома на Большой Якиманке, или Рыдающий призрак», — ехидно помаргивая, сообщал мне компьютер.

«Вот уже сотню лет москвичи полагают, что дом на Большой Якиманке проклят. Каждую полночь является здесь призрак рыдающей женщины, и время от времени происходят необъяснимые вещи: стены дома разрушаются сами собой, предметы и люди, оказавшиеся внутри, пропадают навсегда.

Дом этот когда-то купил и перестроил для своей возлюбленной богатый купец и предприниматель Игумнов. Однажды (как положено по всем классическим канонам), вернувшись из деловой поездки раньше срока, он застал свою красотку в объятиях незнакомого корнета. Вспыхнул скандал; Игумнов выгнал из дома и корнета, и ветреную любовницу.

Некоторое время спустя он решил продать дом. Однако по документам недвижимое имущество числилось в собственности изгнанной возлюбленной. Но молодая женщина исчезла из Москвы; никто ее больше не видел. Что, разумеется, вызвало подозрения в отношении купца. Дом дважды обыскивали представители власти, однако никаких трупов не нашли.

И все равно дом никто не купил. Москвичи обходили здание стороной, опасаясь проклятия. Говорили, что внутри строения то и дело слышатся чьи-то стоны и плач. Дом простоял заколоченным до самой революции, пока в нем не устроили общежитие работниц Гознака…»

Читая, я вдруг услышал странное потрескивание; оно шло и справа, и слева от меня, и отовсюду: трещали стены. Обернувшись, я глянул и поразился: стены корчились, слоились, словно что-то изнутри взрезало их. Темнота вдруг рассеялась; потолок отступил вверх, стены вытянулись. Вся убогая офисная облицовка внезапно испарилась: белые пластиковые панели исчезли; вместо ламп дневного света зажглись десятки призрачных свечей в подвесных канделябрах. Теплые желтые блики от их живого пламени рассыпались по стенам и потолку, игриво выставляя напоказ изящную лепнину и цветные росписи. Кокетливая золоченая мебель выстроилась как на парад; кадки с пальмами и плющами встали у тяжелых дверей красного дерева, украшенных резьбой. Двери начали распахиваться сами одна за другой, открывая анфиладу комнат. Словно в шкатулке с потайным дном, они хранили где-то в глубине секрет, тщательно оберегаемый секрет, который нельзя открыть сразу и вдруг, а только так, преодолевая нетерпение, сдерживая любопытство…

Дверей и комнат было так много, что мне показалось, будто я иду по зеркальному коридору, который вечен; ему не будет конца. Но вдруг что-то впереди (что-то или кто-то?) стремительно двинулось мне навстречу. Что? Мое зеркальное отражение, двойник?

Нечто белое летело ко мне из темноты. Колыхаясь, словно язык тумана от движения воздуха, оно настойчиво придвигалось ближе, все явственнее; все четче прорисовывались детали.

Это оказалась женщина. Невысокая бледная красавица в белом атласном платье с оголенными руками. Высокий лоб и черные локоны украшены цветами; женщина слабо улыбается, умоляющим жестом протягивает ко мне руки… Ее сказочная красота манит, притягивает.

— Хочешь узнать тайну вечной любви? Иди ко мне!

Голос ее — как серебряный колокольчик. Потрясенный, я потянулся ей навстречу. Захотелось к ней прикоснуться…

Но… какой-то странный сладковатый и душный запах останавил меня. Наряд красавицы настораживает: уж больно допотопный. Из какой-то театральной постановки? Да нет, из бабушкиного сундука. Платье побито молью, ткань до того ветхая, что расползается прямо на глазах. Так вот откуда этот запах тления!

В ужасе я поднял глаза: красавица застыла в шаге от меня, ее взгляд потемнел от ярости — черные горящие угли направлены в мою сторону… Угли? Нет! Угольно-черные провалы; глазницы пусты. Кожа на лице сморщивается; скулы втягиваются, кожа лопается и расползается, наружу вылезают череп и высокие лошадиные зубы.

Челюсть с хрустом выламывается. Обнажаются кости; полусгнивший труп протягивает руки и крепко схватывает меня.

— Ты не смеешь! Не смеешь хоронить меня здесь заживо одну!!! — визжит женским голосом чудовище, вцепившись мне в горло когтистыми лапами.

В этот момент что-то делается с домом.

Он весь трещит и расползается. По стенам бегут трещины, лопаются обои, выпадает кусками штукатурка, выстреливая, ломаются половицы… И пыль, и смрад взметаются изо всех углов.

Не знаю, отчего я не могу дышать: от того, что мне сдавили горло, или от того, что дом наполнил запах покинутого человеческого жилья.

Страшный, мертвенный запах. В нем смешались все многовековые наслоения: запах съеденной и несъеденной еды, вонь выплеснутых кухаркой помоев, солдатских истертых портянок, юношеских выдавленных угрей, старческих пролежней, гниющих бинтов на ранах, крови рожениц… Всё-всё, что жило когда-то в этом доме и имело запах, — всё умерло и провоняло!

Смрад исходил отовсюду: от сгнившего дерева паркета, от вывернутых с корнем плинтусов, ржавых гвоздей, от стен с пожухлыми, рваными лоскутами обоев, от осыпавшейся с потолка склизкой сырой штукатурки, покрытой грибком и плесенью.

Дикая вонь первородного греха, обитавшего здесь когда-то, заполнила все вокруг — терпкая, густая, настоявшаяся за сотню лет; а к ней примешались запахи крысиного помета, тараканьих экскрементов, визиток бродячих котов и собак — все, что только способно загадить покинутое человеком жилье, — все испускало запах и фонтаном било теперь до самых небес, не позволяя мне дышать! Словно трупный яд отравил воздух.

Я уже терял сознание. Перед глазами завертелись разноцветные круги, я увидел над собой почему-то звездное небо, горло мое хрипело под натиском…

Но вдруг где-то совсем рядом заголосил петух.

Истошно и немузыкально он прокукарекал трижды; с последним криком птицы костлявый демон, тоскливо вскрикнув напоследок, ослабел и, рассыпавшись пеплом, выпустил мое горло.

Судорожно хватая ртом воздух, я стоял посреди комнаты и вновь видел вокруг одни только белые панели офиса, аккуратные линии столов и пластиковых окон. Компьютер, за экраном которого я просидел ночь, мигал, не выключенный, на словах:

«Ходят упорные слухи, что исчезнувшая возлюбленная Игумнова замурована в одной из стен дома заживо».

Было три часа утра, и небо за окном еще не утратило глубокой бархатной синевы, свойственной ночи. Петух прокричал снова. Кричал он почему-то из моего кармана.

Совершенно дезориентированный, я похлопал себя по ляжке, вытащил из кармана джинсов мобильный и принял звонок.

— Алло? — сказал я в трубку, как только восстановилось дыхание.

— Это доставка пиццы на дом? — спросил незнакомый мужской голос.

— Нет, это мой номер.

— Вот блин! А где же пицца? Исчезла, что ли? — недовольно проворчали в трубке. — Ну, блин…

И послышались гудки. До сих пор с симпатией вспоминаю этого неизвестного раздолбая, которому вдруг среди ночи понадобилась пицца, и он отчего-то перепутал нужный ему номер с моим.

Называть это везением или чудом — не знаю, но как раз за день до того, как попасть в проклятый дом на Якиманке, я сменил звонок на своем мобильном — вместо безликой попсовой мелодии поставил крик петуха. Не знаю, зачем я это сделал, но это оказалась весьма удачная мысль.

Именно эту горластую птицу на дух не переносят привидения. У них что-то вроде аллергии на петухов.

* * *

В то утро я раз и навсегда отказался от должности инспектора привидений. Если кому охота — пусть себе инспектирует. А я не буду ни за какие деньги.

Между прочим, записывающая видеокамера, выданная мне Натальей, ничего особенного не зафиксировала. Часть видеопленки оказалась испорчена какими-то электромагнитными скачками, а на сохранившихся кадрах — только благопристойные стены офиса.

Возможно, вы решите, что это самая глупая история о привидениях, которую вам доводилось слышать, но я не виноват. Все было, как было.

Башня колдуна

Большая Сухаревская площадь

В начале XXI века при строительстве подземного перехода на Большой Сухаревской площади обнаружился фундамент Сухаревой башни, на удивление прочный и хорошо сохранившийся. Архитекторы проекта, в восторге от подобной находки, немедленно изменили планы: теперь, по их решению, потолком нового пешеходного перехода будут служить найденные под землей арочные своды.

Однажды на площадку еще не завершенного строительства под землю спустилась целая делегация от городских властей. Среди прибывших выделялся высокий старик с гривой волнистых седых волос. Он казался очень взволнован, расхаживал по площадке, то и дело трогая древнюю кладку, и, невнятно бормоча себе под нос, оглядывал каждый кирпич, будто что-то выискивал.

— Этот-то что забыл здесь? — раздраженно шепнул главный инженер менеджеру по снабжению. Нежданный визит начальства пришелся строителям на редкость некстати.

— Не знаю, — так же шепотом ответил менеджер. — Уж больно напрашивался. И отказать нельзя: какая-то шишка… Скульптор. Говорят, с самим Герасимовым работал.

— Это который лица по черепушкам восстанавливал?

— Он самый, — кивнул менеджер.

— Хм. И чего ему тут надо?..

В этот момент чудной старик приблизился к собеседникам, и оба они услышали тихо сказанные им слова:

— Ну, здравствуй, Чертова башня!

Главный инженер и менеджер по снабжению переглянулись. Старик разговаривает с камнями?..

* * *

Человек этот, удививший строителей нелепым поведением, был действительно скульптор — Григорий Сиротин, один из учеников Михаила Михайловича Герасимова, ученого-антрополога, впервые в мире разработавшего метод восстановления лицевых тканей по костным останкам.

В 1937 году, будучи еще совсем молодым человеком, Григорий Сиротин работал вместе со своим учителем в созданной специально для них реставрационной мастерской при Эрмитаже. Коллеги Герасимова чаще называли мастерскую «лабораторией», подчеркивая скорее научную, нежели творчески-художественную сторону того дела, которым они занимались. Впоследствии лабораторию действительно сделали научным подразделением, включив ее в состав института Истории материальной культуры. Бессменным заведующим этой лаборатории оставался Михаил Михайлович Герасимов до самой своей смерти.

В 1937 году Григорий Сиротин, Гриша, был еще совсем неопытным молодым сотрудником и, разумеется, горел энтузиазмом по любому поводу.

Всякий новый «объект» вызывал у него любопытство.

«Объектами» в мастерской называли костные человеческие останки, которые в большом количестве свозили для исследований со всех концов страны. В мастерской «объекты» первым делом нумеровали, очищали от органических загрязнений, раскладывали по коробкам и описывали в картотеке: откуда и когда доставлен «объект», чем именно может представлять интерес для науки и тому подобное.

Так в мастерскую прибыли мощи из Софийского собора в Киеве, безымянные кости из усыпальницы в Загорске, неизвестные останки из казанских курганов, содержимое нескольких рак из разрушенных церквей… Однажды были привезены из Москвы останки погребений из кирхи Немецкой слободы, снесенной по распоряжению новой атеистической власти столицы.

Те, кто доставил «объект» из кирхи, утверждали, что это, должно быть, кости самого Якоба Брюса.

— А кто такой Якоб Брюс? — жадно спрашивал Гриша Сиротин у своего шефа, Михаила Михайловича, когда тот, задумчиво стоя у рабочего стола с разложенными инструментами, детально рассматривал «объект», мысленно прикидывая с чего начать расчистку сильно загрязненных землей и кирпичной пылью костей.

— Брюс? Чернокнижник. Колдун. По слухам…

Недоумевая, Гриша уставился на своего начальника. А Михаил Михайлович, заметив озадаченное лицо своего сотрудника, рассмеялся.

— Да нет, Брюс — вполне историческое лицо, Гриша! Был такой Якоб Биллемович Брюс, подданный России из рода шотландских королей. Девиз у него дворянский был весьма примечательный: «Fuimus», это на латыни — «Мы были!» Но Шотландию предки Брюса покинули задолго до его рождения. Еще папенька его царю Алексею Михайловичу служил. А сам Якоб, родившись в Москве, в юности состоял в потешном полку Петра I. Отсюда и взлет его необычной карьеры: ученый-самоучка, сопровождал царя в его путешествиях по Европе… артиллерист, в сражениях участвовал… политик — Ништадтский мир подписал… государственный деятель — шеф Артиллерийской и инженерной школы в Москве… И так далее, и так далее.

— А почему — колдун?

Михаил Михайлович стоял, потирая подбородок, и пытливо исследовал какую-то точку на пыльном паркете. Вопрос Гриши вывел его из задумчивости.

— Что? А, Брюс-то! Ну, брат, если тебе интересно — поройся в архивах. В нашей работе это иногда бывает очень кстати. Объекты следует изучать всесторонне. А не только с темной стороны, так сказать…

Гриша улыбнулся и вскоре действительно последовал совету Герасимова. Это оказалось не менее увлекательным делом: восстанавливать биографию «объекта» по сохранившимся документам. Самыми любопытными архивными находками он обязательно хвастался шефу.

— Смотрите, Михал Михалыч, какой интересный источник о Брюсе! — И пока Михал Михалыч расчищал кости Брюса от налипшей земли и собирал расколотые части, словно мозаику, примеряя друг к другу — подойдет, не подойдет, — Гриша торжественно и громко зачитывал: — «В скорби великой и страхе Божием доношу вам, владыко, о деле, всколыхнувшем всю нашу паству; деле нечестивом столь же, сколь и богопротивном. Прибыв в наш город, известное вам лицо, коему, как вы знаете, противиться мы, слуги Божии, не имеем возможности, совместно с иноземным Яковом Брюсом силою, под угрозой ареста и наказания плетьми, проникли в подземные схроны под нашим главным собором и к великому ужасу нашему вскрыли гробницы с нетленными мощами, отчего весь городской люд пришел в волнение. Думаю, что сам Сатана внушил нечестивцам веру в то, что тайны вечной жизни могут быть постигнуты одним дерзновением человеческого ума, а не путем смирения пред Господом. Пытаясь узнать секрет нетленности святых мощей, говорили они между собою об опыте и поступали подобно Фоме неверующему, влагавшему кощунственные персты в раны Господни.

В изумлении крайнем от сего деяния пребывая, по слабости и греховности своей не имели мы сил противостоять сему святотатству, и в том молим прощения у Отца нашего небесного, и твоего снисхождения, владыко, умоляем. А сами себе того простить не можем, что святые мощи от поругательства и разорения не уберегли. Под угрозою обвинения в государственной измене, желая хотя бы удалить из святого места проклятого иноземца Брюса…»

— Понимаете, о ком речь? — прервав чтение, спрашивал Михал Михалыча Гриша. Тот согласно кивнул.

— Полагаю, о царе Петре.

— Точно! — сияя от удовольствия, соглашался Гриша. — Его неспроста на Руси Антихристом считали. Любознателен был без меры. Среди прочего и личным бессмертием интересовался, и способами бальзамирования… Царь. Вот откуда «угроза государственной измены» и «нет сил противостоять».

— А по сути-то, Гришенька, этот документ — донос, — сказал Михаил Михайлович, оставив в покое Брюсовы кости и потирая лоб. Вид у руководителя лаборатории был какой-то усталый и болезненный. — Донос, да. Но написанный так… экивоками разными, чтоб самого доносителя за загривок не цапнули…

— Совершенно верно! — кивнул Гриша. — Донос мелкого церковного чина на Брюса. А вот еще, это уже другое лицо пишет, из числа придворных. Но на ту же тему: «Говорят о нем, что, странствуя по всем землям, княжествам и королевствам, с ведома и без ведома царя Петра, научился сей Брюс разным чародейским наукам, как то: предвидеть будущее, открывать тайные помыслы, колдовать при желании неисчислимые количества войск, повозок и коней, находить спрятанные в земле клады, излечивать недуги и даже застарелую дурную болезнь. Приводят о нем сведения, доказывающие, что господин сей не токмо чуждой нам веры, но и вовсе богохульник, ежедневно в качестве платы Диаволу поносящий Единого Бога Животворящего самыми страшными поносными словами. Называют его также астрологом, некромантом, хиромантом, аэромантом, пиромантом и гидромантом. Притом оные все дисциплины указывают именем наук, смущая и растлевая невежественные умы. Ибо сколь самонадеянно присваивать диавольским соблазнам имена наук противу всякого разумения.

А понятно, что упражнения в подобных искусствах — дело не только богопротивное, но и весьма пагубное, и того никто отрицать не может, ибо колдовство и чародейство всегда почитались таковыми. А что колдун сей Брюс, тому имеются у нас доказательства…»

Гриша перестал читать и презрительно фыркнул. Шеф кивнул ему, но сказал совсем не то, чего ожидал Гриша:

— Да… колдунов в те годы весьма рьяно казнили и в просвещенной Европе, и на Руси тоже. Отец Петра I чародеев казнил, и после Петра властители с ними сурово обходились, даже и на кострах сжигали. Хотя не так массово, как в Германии и Франции… Брюсу, судя по всему, просто повезло, что сам царь — Антихрист! — за него горой стоял. Если б не это обстоятельство — пропал бы ни за грош, и весьма скоро. Да, собственно, и сам царь Петр по краю ходил со своей любовью к опытам-экспериментам… Легко мог сгинуть, повернись чуть иначе судьба: даром, что царь.

— А хотите про доказательства? Там очень смешные доказательства… — спросил Гриша, пылая лицом.

— Погоди-ка… Ты мне вот что, Григорий, дружок, скажи… — Шеф морщился, со страдальческой миной потирая виски. — Ты ведь работал уже с Брюсовыми костями? Не замечал…

— Да, чистил тоже. Немного, — ответил Гриша.

— У тебя голова от них не болит? — внезапно спросил Михаил Михайлович и заглянул в честные глаза Гриши.

— Не-е-ет, — протянул тот. — А что такое?

— Да вот, понимаешь, какое странное дело. Стоит мне взяться за эти останки — тут же у меня головокружение начинается или того хуже — мигрень. Так и стреляет в висках! Аж в глазах темно. Не было у тебя такого?

— Да вроде нет, — сказал Гриша, усиленно припоминая.

— Главное, что удивительно-то — я Веру с Надей спрашивал: говорят, у них то же самое. По этой причине они и не хотят с объектом 315 возиться… Надя говорит, у нее с тех пор, как она взялась за эти кости, каждую ночь кошмары. Старик какой-то снится в старинном парике, грозится ей… Представляешь?

— В парике? Сам Брюс, что ль, во снах является? — вытаращился на шефа Гриша и неуверенно хихикнул.

Михаил Михайлович улыбнулся, но глаза его оставались серьезны и темны — видимо, от несчастной мигрени.

— Я вот думаю — может, его кости отравлены? Не знаю, может, испарения какие-то ядовитые, а? Мышьяк, я слыхал от криминалистов, очень долго в тканях сохраняется. Как думаешь?

— Не знаю, — сознался озадаченный Гриша. Химию он никогда не изучал и про мышьяк не знал ровно ничего. Он вообще думал, что мышьяк имеет какое-то отношение к мышам. Или в крайнем случае — к их экскрементам. — Не знаю!

— М-да… Ну, ладно. Посмотрим, понаблюдаем, — сказал шеф и, накрыв кости Брюса куском дерматина, отошел к другому столу, подальше, и занялся следующим объектом. — Так что там были за доказательства?..

— Ах, да! А доказательства чародейства у них вот какие были… — Гриша заскользил взглядом по документу, отыскивая нужный текст. — Ага! Читаю. Это уже третий источник: «Москвичи, батюшка, запуганы. Всякую ночь на вершине Чертовой башни горит свет. И в какую ночь видится тот свет — в тую ночь слышат в башне крики живых мертвецов, коих чародей своими заклятиями заставляет служить себе… Видели также, что проклятый Брюс сей летал на железной трубе вокруг своей башни, и не дерзают православные появляться рядом с нею в темное время. А полеты колдуна сулят недороды и ненастья в наших краях, как много раз в том убеждалися… А еще страшнее того, отчего у любого кровь в жилах стынет, если в подвале той башни заворочается вдруг железный дракон, сотворенный самим колдуном на потребу богомерзким затеям. От ворочания сего железного дракона происходит в нашей земле дрожь, зело опасная для городских построек…»

— Вот ведь бред, а Михал Михалыч?! — фыркнул Гриша. — Мертвецы! Труба какая-то!!!

— Не знаю, не знаю, Григорий, — то ли насмешливо, то ли всерьез сказал Герасимов, — в Сухаревой башне — а это ее москвичи прозвали Чертовой, надеюсь, догадываешься, за что? — находилась довольно долгое время Артиллерийская и инженерная школа, которой сам Брюс заведовал по поручению Петра. На вершине башни он устроил обсерваторию для изучения звезд: отсюда, вероятно, труба… А свет по ночам и живые мертвецы… Не знаю! Вообще-то там собиралось по ночам некое общество — они называли себя обществом Нептунов. Любите ли науки — из числа иноземцев, в основном. А может, и заговорщики… Но дело в том, что вроде бы и сам царь Петр был одним из них — тогда какие же тут заговоры? Непонятно.

— А почему — Нептунов? — озадачился Гриша.

— Нептун в алхимической традиции — первооснова, первый шаг на пути Великого Деяния: превращения свинца в золото. Я так понимаю, они считали себя учениками Природы и подчеркивали собственное невежество: мол, постигаем азы в преддверии Храма Познания.

— Ишь ты! Красиво, — сказал Гриша и с интересом бросил взгляд на скрытые под дерматином кости странного человека. Чародей? Хм!

— Ну, на сегодня будет, — вздохнул шеф и, позвякивая ключом в кармане пиджака, сказал: — Одни мы тут с тобой застряли. А что, Леночка тебя сегодня разве не ждет?

— Точно! — спохватился Гриша. — Мы же с ней на фильму новую собирались!

— Тогда беги, уже почти восемь.

Гриша дико глянул на часы, бросил папку с вырезками и копиями документов, из которой он зачитывал шефу добытые сведения из жизни объекта № 315, схватил в руки куртку и стартовал с места со скоростью, живо напомнивший Герасимову о непревзойденном чемпионе, чернокожем олимпийце Джесси Оуэнсе; заведующий мастерской рассмеялся.

Он подошел к брошенной Григорием папке и заглянул в нее. Наткнувшись на какую-то интересную строчку, присел к столу и внимательнее вчитался в текст…

— Ну-ка, ну-ка? — потирая подбородок, приговаривал Михаил Михайлович и, болезненно морщась, тер рукою лоб. Но не уходил. Чтение оказалось весьма любопытным.

* * *

Пару дней спустя между Михаилом Михайловичем и Гришей состоялся еще один разговор по поводу Брюса. Приютившись на истертом мраморном подоконнике, они сидели в курилке и, отрешенно исследуя трещины в штукатурке на стене, дымили папиросами. А потом шеф с какой-то странной, испытывающей интонацией спросил:

— Скажи-ка, Гриша, по чести: ты веришь в тайное знание?

Гриша удивился вопросу:

— Это в каком смысле, Михал Михалыч?

— Ну вот, дорогой мой, представь: наука, — охотно принялся пояснять шеф. — Путем, значит, опыта, рассуждений, исканий… наука открывает истины. Вот, скажем, кто-то высказал теорию — скажем, я. А другой может ее проверить, оспорить — скажем, ты. Из нашего с тобой научного спора вытаскивается на свет божий истина, что есть научная победа — некое достижение. Достижение фиксируется в публикациях, становится известно всему научному сообществу. Входит в учебники…

— А теория Дарвина? Она не была доказана, а в учебники вошла? — сощурившись, перебил Гриша. Глаза его горели. Рассуждения шефа чем-то ему польстили. Он с азартом ожидал продолжения и уже готов был спорить. Ради науки.

— Дарвин?.. Да, не доказал. Гипотезу Дарвина не доказали, но и не опровергли. В науке возобладало материалистическое направление, и потому ее приняли за основу. Просто на тот момент времени она пришлась очень кстати, многое разъяснив. Не завела в тупик, а напротив, — дала толчок к дальнейшему развитию…

Все больше увлекаясь разговором, шеф принялся размашисто жестикулировать:

— Тут не важно — Дарвин, не Дарвин!.. Не было бы Дарвина — был бы кто-то еще. Главное — среда! Поступательное развитие науки закономерно и обусловлено, скорее, общим ее уровнем, нежели единичными гениальными прорывами. Не случайно многие открытия как бы дублировались людьми из разных стран, совершаясь одновременно в разных уголках Земли…

Вот отсюда и вопрос: могут ли вообще существовать в науке какие-либо скрытые тропы? Пути, которые не всем ведомы? Могло ли так случиться, что некие истины открылись только кому-то одному или, допустим, очень узкому кругу ученых? Оставшись при этом совершенно неизвестными никому, кроме этих избранных?

Возможно ли сакральное знание? Знание, у которого есть только хранители, но не было и не будет последователей?

— Ну и вопрос, Михал Михалыч! Может ли истина быть скрытой?! Ясное дело! Наука для того и существует, чтобы открывать скрытые до поры истины. Оно ж потому и называется открытием! — горячился Гриша. — В том и смысл! Открывать. Нести, так сказать, свет познания…

Какое-то время коренастый Михаил Михайлович стоял перед Гришей, приложив указательные пальцы себе к сомкнутым губам, и молча испытующе глядел на собеседника. Потом, будто очнувшись, отнял ото рта руки и сказал:

— А предположим, ты, Гриша, сделал открытие… И тут же немедленно убедился, что оно опасно. Ну, знание — великая сила, как мы знаем. А та истина, которую ты открыл, дает, допустим, ее обладателю силу столь могучую и непреодолимую, что это сразу ставит человека чуть ли не на уровень божества. Представляешь себе? Готов ли ты таким отчаянным секретом с кем-то поделиться? Что называется, на шарашку? А?

— Не знаю даже, что и сказать. Под контролем партии и правительства…

— А ведь ты понимаешь, Гриша, есть ведь еще вещи, которые необъяснимы и недоказуемы! — Шеф, захваченный водоворотом собственных мыслей, энергично отмахнулся от Гришиных аргументов. — Понимаешь?! Хотя бы в силу разницы человеческого восприятия. У одного глаза зоркие, и он все звезды в Стожарах сосчитать может. А у бабки, скажем, глаза подслеповаты; она не то что Стожары, она корову свою уже не видит. Все у нее расплывается перед глазами. Вот я ей о Стожарах расскажу, но она все равно их не увидит никогда! Понравится ей мой рассказ — ну, она в него, допустим, поверит, если ей захочется. А не захочется — не поверит, сколько б я ни бился, доказывая свою правоту. Потому что не видит старушка! Глаза слабые.

Так и с другими явлениями природы: кто-то воспринимает их как данность, потому что они даны ему в непосредственных ощущениях, а кто-то мимо проходит, в упор не замечая очевидного. Потому что нет у него соответствующего органа для восприятия! Нету и все!

— То есть?.. Вы верите, что тайное сакральное знание существовать может? — спросил слегка сбитый с толку Гриша. И похлопал себя по карманам в поисках новой папиросы.

— Не знаю, — пожал плечами Герасимов. — Честное слово — не знаю, Гриша! Я только пытаюсь рассуждать… Пойдем-ка!

Папиросы так и не отыскались; пустая пачка была выброшена в ведро минут пятнадцать назад, о чем Гриша напрочь забыл. Оставив в покое карман, он послушно зашагал за своим старшим коллегой.

Покинув курилку, они миновали лестничный пролет, вышли на улицу, проскочили через тесный дворик с парящимися на асфальте лужами и, открыв тяжелую железную дверь, нырнули в длинную кишку коридора того корпуса, где располагалась их реставрационная мастерская.

— Помнишь, о Брюсе говорили? — спросил Михал Михалыч. — Я тут кое-какие справки навел. Интересная картина вырисовывается. Конечно, большая часть всех эти слухов и басен о нем — ерунда, суеверия… Но при всем при том — дыма без огня обычно не бывает. Ведь надо понимать, что все эти побасенки рассказывали люди самые простые, не только ограниченные в плане образования, но и зачастую лишенные фантазии. Выдумать какую-то небывальщину — дело не такое непростое. И при всем том отнюдь не все Брюсовы чудеса поддаются нынче объяснению. Очень много загадок и совершенно непонятных вещей… Ну, вот, скажем, созданная им «цветочная женщина». Вот, вот тут… — Михаил Михайлович полистал свою записную книжку и, найдя нужную страницу, зачитал: — «Известное лицо прельщает он диавольскими прелестями и различными нечестивыми приманками, как-то: для какого-то особого празднества в Ассамблее вывел он цветочную женщину, плясавшую со всеми, будто живая, а по истечении срока сгинула, увяла, будто не было никогда». Вот что бы это такое? Галатея?

— А что такое Галатея? — спросил Гриша.

Михаил Михайлович, усмехнувшись, пожал плечами.

— А вот еще: «В усадьбе своей, в Глинках, разбил сады в замысловатом ученом стиле и как-то, собрав гостей, увеселил публику особым катанием сперва на лодках по пруду, а через час — на том же пруде — катанием на коньках среди лета». Я, Гриша, обсуждал это с физиками. Кое-кто из них говорит, что в принципе такой фокус-покус возможен, суть будто бы в особом способе сохранения придонного льда… Но это чисто теоретически. А практически — никто не берется повторить! Но Брюс-то как-то это сделал?

— М-да… Замысловато!

— И Брюс весь из таких замысловатостей. Он еще примечателен тем, что на него доносы, как ни странно, и после его смерти писали! Уж очень боялись колдуна. Когда он скончался у себя в Глинках в 1735 году — а удалился он в свое имение еще в 1726, через год после смерти царя Петра и задолго до падения своих покровителей и друзей, и все свое время в течение девяти лет целиком посвящал науке — так вот, смерть его вызвала слишком много вопросов у московских властей… В народе даже легенда распространилась о смерти Брюса. Говорили, что он перед смертью отыскал-таки эликсир Вечной жизни. Причем проверил действие эликсира на своем слуге, Сидоре Ивашове: сперва изрубил его в куски, затем сбрызнул эти куски мертвой водой, отчего они срослись, сделавшись снова единым целым, а после побрызгал живой водой. И Сидор ожил, сделавшись моложе и здоровее. После опыта Брюс велел и над ним подобную же операцию произвести. Но слуга то ли оробел, то ли нарочно слукавил: на куски тело Брюса разрубил, а банку с эликсиром разбил. Поэтому хоронили Брюса не в гробу, а будто бы в бочке…

— Ну, уж это точно — сказки! Живая и мертвая вода… Конек-Горбунок! — сказал Гриша.

Михаил Михайлович хмыкнул.

— Да, оно конечно. Но для современников это были мелочи. Самое страшное обвинение, которое выдвигали они против Брюса, — другое. Почему они все его боялись?.. А ему принадлежала Черная Книга! Которую, по слухам, он замуровал в стенах своей Чертовой башни. Одно время в народе ходили по рукам списки Брюсовых сокровищ — после его смерти все эти предметы должны были перейти в ведение российской Академии наук, но странным образом большинство их затерялось… Будто бы. Вот тут кое-что названо: «Вещи, оставшиеся после него, много людей стремились приобрести, а, по моему разумению, такого добра желали они себе на горе. Ни на что, кроме как на чернокнижие, оное не годится. Упомянуты в списках: книжица, таблицами, тайными буквами выписанная… зерцало, показывающее покойника за 100 лет вживе, одежду его, и походку, образ говорящий и на все вопросы отвечающий день, после пропадает… книга, писанная волшебными знаками, которой бесы служат… Сочинения Шестокрыл, Воронограй, Остромий, Зодий, Алманах, Звездочет, Аристотелевы врата… Заговоры и приговоры, прорицания и предсказания… А особо Черная Книга, писанная письменами волшебными, существующая от начала мира, а написал ее сам Змий, от коего перешла она к Каину, от него к Хаму, на время потопа прятали ее в камень Алатырь, и была она после и в проклятом Содоме, и у царя Навуходоносора, и всюду сеяла погибель людям, ибо тот, кто ее получает, исполнит все свои желания и весь мир во власть, и судьбу, и все, что было и будет, узнает.

А Черную Книгу эту колдун Брюс выкупил у арабов и спрятал до поры в стенах своей башни, заклята она колдовскими заклятиями на девять тысяч лет…»

— Весь мир во власть?! Все, что было и будет, узнает?! Ну, Михал Михалыч, это слишком!

— Да, что слишком, так это точно! Замашечки у него те еще были… А достоверно известно, что Брюс изобрел какой-то вечный календарь, регулярно издавал его и печатал в нем довольно точные астрологические прогнозы… Современники со страхом отнеслись к подобному новшеству. А что касается предсказаний…

— Вы что, Михал Михалыч, в бесов поверили?! — с упреком произнес Гриша. Он заподозрил, что руководитель разыгрывает его. Но Михаил Михайлович говорил с абсолютно серьезным видом:

— Бесы? А что бесы? Бесы — это понятно!.. А вот как ты объяснишь «зеркальце, которое покойника вживе» показывает? Известно, что царица Анна Иоанновна, которая Брюса весьма уважала и даже в чем-то советовалась с ним, умирая в 1740 году, за день до смерти общалась со своим двойником. И тому были прямые свидетели — ее приближенные слуги и царедворцы. Встреча с двойником царицы весьма всех их напугала, но сама властительница объяснила дело так, что будто бы говорила она «со своей смертью».

Михаил Михайлович глянул на Гришу: его сотрудник сидел, застыв, выпучив глаза и задрав брови. Двойники ввели Гришу в ступор.

— Но еще поразительнее, — вкрадчиво сказал шеф, — выглядит смерть Василия Никитича Татищева, достойного ученика и соратника Брюса.

— Татищев — это… историк?

— Историк, географ, инженер, предприниматель, государственный деятель, преступник поневоле… Благородная русская величина, которую одним словом не описать: богат талантами, яркая и крупная личность. Но в данной ситуации интересно то, как он умер. Кстати говоря, в судьбу он сам не верил. По крайней мере, не признавал ее и, соответственно, в предсказаниях толку не видел. Объяснял так: «Ибо если бы мы совершенно все приключения, предписанные и неизбежные, разумели, то б не имели нужды жить по закону». По-моему, этими своими словами он открыто смеется над своими оппонентами — в частности, над самим Феофаном Прокоповичем, серым кардиналом, свято веровавшим в божественное провидение. Татищев дважды в своей жизни был под следствием за нарушение закона, поскольку дважды Бирону, любимцу Анны Иоанновны, не угодил. Но то, как Татищев умер…

— И… как?

— А вот как: 14 июля 1750 года, посетив церковь, пошел на погост, где повелел вырыть себе могилу. После чего привел в порядок все свои бумаги, попрощался с родными и близкими и 15 июля 1750 года, то есть на другой день, лег… и умер.

— То есть… он знал… день своей смерти?

— Получается — знал! — развел руками Михал Михалыч. — Вопрос: откуда?

— Действительно, — пробормотал уязвленный Гриша. — А нам откуда знать?..

— Да, — заметил Михал Михалыч, — и боюсь, нам уже никогда не узнать… Дело в том, что Сухарева башня рухнула.

— В смысле?

— Да вот…

Михаил Михайлович наклонился вперед и поведал громким шепотом:

— Я, Гриша, не случайно задумался о тайном сакральном знании. Я как-то не склонен считать себя умнее других… И в некоторых случаях просто делаю выводы из очевидных предпосылок. Особенно, если предпосылки так и лезут в глаза…

Есть документы и свидетельства современников о Брюсе. Многие вещи в его жизни не просто известны, а достоверно известны. Вот, например, радиальную структуру Москвы когда-то создавал именно Якоб Брюс — астролог, член тайного магического общества, адепт магии черной и белой… Нептун. Двенадцать проспектов-лучей, сходящихся в центре столицы, знаменуют собой двенадцать зодиакальных зон. Колдун и чародей Брюс полагал, что только такая структура спасет Москву от частых пожаров и укрепит город перед лицом врагов. Помимо прочего, известно, что Брюс составил когда-то карту московских земель, указав на ней все проклятые места, на которых строить ничего нельзя, а также места концентрации магической силы, где, напротив, рекомендовал возвести особые здания, наподобие египетских пирамид. Дабы Москва усилилась и сделалась неприступною для нападений извне.

И еще я слышал, что руководство нашей страны… главные лица, понимаешь, Григорий? Намерены Брюсовы секреты… использовать.

Вот почему Сухарева башня — Чертова башня Брюса — рухнула в 1934 году. В Москве шептались на всех углах, что кое-кто собрался завладеть сокровищами колдуна и в особенности — его Черной Книгой… В поисках вечной жизни и всякой магической премудрости. Вот оттого и сработало, дескать, страшное Брюсово заклятие.

Я выяснил детали. Башня рухнула в июне тридцать четвертого…

Собственно говоря, ее давно назначили к сносу. Из стен башни вывезли Коммунальный музей Москвы, который там располагался. Сотрудников музея выселили из квартир, находившихся прямо в древнем здании. Предупредили все службы и людей…

В опустевшей башне возились последние рабочие — говорят, будто бы снимали старинный дубовый паркет. И тут она рухнула. Погребла под обломками шестерых человек.

Их жизни будто бы принесли в жертву… Проклятие Брюса? Проклятие Черной Книги?..

Заметь: очевидцев особенно удивила скорость обрушения башни. В считанные секунды высокое внушительное и еще прочное строение — сложилось, словно карточный домик. Разлетелось в пыль, оставив после себя груды кирпича. На развалинах органы проводили следствие, но причины обрушения так и не выяснили. Хотя разобрано было ими все буквально по кирпичику.

— Нашли? — спросил заинтригованный Гриша.

— Что? — не понял Михал Михалыч.

— Черную Книгу!

— Не знаю. Но если я прав, все сведения о такой находке все равно будут засекречены.

— Тайное знание?

— Тайное, да. И еще сакральное, — Михал Михалыч вздохнул. — Ну, что ж, по домам, что ли?

— А я тут еще посидеть собирался, — сказал Гриша. — Леночка сегодня на вечернем учится, так что…

— А, ну-ну! А я, пожалуй, пошел. Опять сегодня голова зверски болела…

Проводив шефа и закрыв за ним дверь, Гриша прошел к огромному столу, погребенному под кучей коробок, бумаг, инструментов, и осторожно потянул на себя кусок дерматина, которым были накрыты куски и обломки костей, представляющие собой объект № 315.

— Брюс, Брюс. Вот, значит, как? — прошептал Гриша. — Сакральное знание…

Завороженно уставившись на останки чародея, он взял в руки промывочные кисти и аккуратно приступил к очистке. Проработав около часа, Гриша захотел встать и выкурить для разнообразия папиросу. Но едва он поднялся на ноги и сделал шаг, как голова у него закружилась, и вся комната поехала, будто на карусели.

Гриша рухнул на ближайший стул и попытался угомонить взбунтовавшийся организм. Головокружение не проходило, его подташнивало. Как будто он не находился на твердой земле, а болтался где-то в море… Или в воздухе.

Когда перед глазами все в очередной раз завертелось, Гриша смиренно опустил глаза и уронил голову на грудь.

— Брюс… Колдун…

Толстые кирпичные стены института почти не пропускали звуков, а окна в двойных рамах выходили на малолюдную улицу. В комнате царила глухая и вязкая тишина, от которой становился слышен стук крови в виске.

Из ближайшей стены выступил вдруг старик в белом напудренном парике.

Высокий, жилистый, крепкий… Скрипя мослатыми коленками, он шагнул вперед и стал подниматься по винтовой лестнице, все выше и выше. Добравшись постепенно до самой кручи он отворил крохотную дверцу в стене и вылез на шаткую обзорную площадку, распугав примостившихся на крыше галок. Навстречу ударил ветер. Яростный, бесцеремонный. Колючий, ледяной… Ветер рвет с плеч ветхий камзол, но жилистый старик упирается. Он оборачивает назад искаженное коричневое лицо и страшно оскаливается…

— Тайное знание?! Правители интриганы, для них оружие — тайна, и тайны — оружие… А для человека превыше всего — знание! Знание человеческое как башня, растет, растет, строится по кирпичику. А не все подряд можно доверить людям. Иначе оно им самим станет проклятием… Человек нужен умный, чтобы воспользовался не во вред… Эх, есть ли где достойные таких секретов, такого оружия, какое имею?! Знай, отрок, — сверля грозным взглядом Гришу, прогрохотал чернокнижник, — до тех пор, пока хоть один камешек возведенной мною башни сидит в московской земле, могу я в любой момент вернуться! Смерть моему служению — не препятствие. И в том главная моя тайна.

«А в чем служение-то?» — хотел спросить Гриша. Он обдумывал, как объяснить старику, что никакой такой его башни в Москве уже нет, так что напрасно рассчитывает Брюс на свободное возвращение…

Но тут что-то толкнуло его в плечо, и он проснулся.

В окно мастерской било яркое апрельское солнце.

Над Гришей с задумчивым видом нависал Михаил Михайлович Герасимов.

— То есть ты так и ночевал тут на стуле? Ничего себе! А у нас новости…

— Какие? — протирая заспанные глаза, спросил Гриша.

— Объект 315 у нас забрали.

— Какой объект? — не сразу сообразил Гриша. — Это что, Брюса, что ли? Кто? Зачем? Почему?!

— А вот никто мне ничего не объяснил, — хмуро ответил Михаил Михайлович. — Пришли люди, потребовали, предъявили бумагу. Один был в военной форме, генерал-майор, двое других — в штатском. Кто, откуда — ничего не известно. Говорили, что вроде бы для захоронения берут… Но что-то не очень мне в это верится — с таким почетным эскортом, да на кладбище? Генерал-майор… Представляешь?

* * *

— Ну, здравствуй, Чертова башня! Не воскрес ли, чародей Брюс? Где твои секреты, чернокнижник? Где тайное знание?

Бормоча себе под нос, седовласый старик оглядывал древние своды. Главный инженер и менеджер по снабжению переглянулись. Инженер тихо присвистнул.

— Вот именно! — согласился менеджер, пожимая плечами.

Далеко, у черта на куличках

Ивановский монастырь

Считается, что каждую минуту в мире происходит битва между силами Добра и Зла. Собственно, это и есть то главное, чем создается жизнь: Битва.

Можно верить в это, можно не верить.

Но в долгом течении истории иногда удается заметить, что некоторые местности словно бы специально созданы, чтобы послужить полем битвы этих противоположных сил. И там, как на ринге, как на утоптанном конями ристалище, схватываются в поединке Добро и Зло.

Есть и в Москве подобное сакральное место — небольшой участок земли возле бывших Варварских ворот Белого города. Далеко, у черта на куличках…

1.

Осенью 1666 года появилась в первопрестольной нечистая сила. Удивляло не то, что нечистая, а место, где она посмела явиться.

За Варварскими воротами у Ивановского монастыря при церкви Кивра и Иоанна на Кулишках стояла тогда нищепитательница, проще говоря — богадельня. Жили там в призрении и молитвах старухи, сироты и калеки — народ смирный, спокойный.

Вот там-то, как сообщают хроники, и «запустил некий чародей невидимого демона» в стены святой обители. По ночам в богадельне сами собой выпадали из окладов иконы, по стенам бежали огненные всполохи, так что и крыша не единожды занималась огнем. А среди дня, случалось, камни ни с того ни с сего выпрыгивали из стен.

Убогим от нечистого ни покоя, ни житья не стало. Еженощно орал черт богохульства, кощунствовал, кукарекал в уши спящих, скидывал старух с постелей, всевозможные злые козни и пакости строил. Одним словом, беспредельничал.

Бросились монахи Ивановского монастыря гонять демона святой водой, ан не тут-то было!

В издевку над православными окаянный демон принялся обличать монахов-черноризцев в их собственных грехах, да притом настолько про каждого самую срамную подноготную знал, что присутствующие на отчитке в краску впадали.

А черт после отчиток еще сильнее озлился и задиковал. И уже таких дел наворотил, что слухи до самого царя дошли.

Алексей Михайлович, царь Тишайший, тревог и хлопот имел в то время через край: в столице готовился церковный собор для низложения патриарха Никона, инициатора и главного виновника раскола православия на Руси; в Москву прибывали вселенские патриархи. А в первопрестольной такое позорище творится?..

Царь прибегнул к посильному средству: вызвал для борьбы с демоном человека, о котором говорили, что даровал ему Господь за праведность «прозорливость и власть над нечистыми духами».

Человек тот был иеромонах Илларион, игумен Флорищевой пустыни, что под Суздалем.

* * *

В Москву прибыл он в начале ноября. Одетый просто, с суровым и неулыбчивым лицом, явился Илларион поздно вечером ко двору Ивановского монастыря. Сопровождали иеромонаха два молодых инока — Иосиф и Марк.

Иосиф, совсем юный парнишка, пугливо оглядывался, на монахов, пришедших с любопытством потаращиться на царевых чертогонителей. Лицо инока Иосифа покрывали и веснушки, и прыщи, за что и получил он немедленно кличку от насмешливых собратьев — Рябик.

Удивившись столь несолидной делегации, монахи настойчиво расспрашивали иноков и самого Иллариона, пытаясь дознаться — каким способом намерены они действовать? Чем хотят черта унять?

— Божьим словом, — спокойно отвечал Илларион. Он устал с дороги, но расспросы монахов его не смутили.

Монахи, уже имевшие дело со здешним чертом, предупредили:

— Знайте, братья, демон первым делом у вас все лампадки и свечи потушит! Есть ли у вас с собой огниво или кресало?

— Божье слово само как огонь жжет, — усмехнулся Илларион.

Но юный отрок Иосиф Рябик испуганно вскинулся: он до смерти боялся темноты. Ивановские монахи его страх приметили и тут же начали насмешки строить:

— Тю, воители! На что нам такого пугливого?

Но Илларион насмешников оборвал:

— Отведите нам келью в богадельне и всех, кого демон смущал, заберите оттуда. Чтоб никого, кроме нас, в доме не осталось.

Расспросил заодно: не было ли в богадельне бесноватых? От кликуш часто и приходит нечистая сила в дома и даже в святые обители. Оказалось: последняя здешняя кликуша умерла за три года до появления демона. А других, ей подобных, не имелось.

— Ну, ведите! — приказал Илларион.

Монахи, пожав плечами, отвели путников в опустелую богадельню и двери заперли на ночь.

Илларион первым делом вынул из заплечного узелка икону Владимирской Богоматери, установил ее в красном углу кельи; заправил маслом лампадку и зажег, и еще три свечи освященные рядом прилепил. Псалтырь, Молитвослов и Евангелие разложил на деревянной подставке, чтобы удобно было читать.

В богадельне воцарилась гулкая тишина, разве что мыши по углам шебуршались. Оконца кельи, забранные решетками, едва серели в сумерках, почти сливаясь с чернотою теней.

Трое монахов подкрепились небогатой снедью. Утолив голод, стали на молитву.

Прочли каноны Иисусу, пресвятой Богородице и ангелу-хранителю; пропели акафист, прочли спальную молитву…

Инок Иосиф Рябик уже было возрадовался: пришло ему в голову, что дьявол нынче не объявится, а может, и вовсе испугался нечистый преподобного Иллариона?!

Рябик сильно устал, и больше всего хотелось ему поскорее заснуть. Инок Марк, стоя рядом, украдкой зевал уже во весь рот, мечтая тоже прилечь и отдохнуть с дороги.

Илларион читал по памяти последнюю положенную перед сном молитву — пустынное правило…

И вдруг что-то взвизгнуло, застучало по деревянным полатям, загромыхало в пустых коридорах.

Илларион вздрогнул. Марк побелел от страха, а инок Иосиф задрожал как лист. От дрожи у него и зуб на зуб не попадал, и слова молитвы на ум не шли.

— Ты ли, монашек, прогнать меня пришел? — раздался сзади чей-то голос. — Иди же ко мне. Вот ужо расправлюсь с тобою!

Иосифу показалось, что голос, высокий и противно-скрипучий, шел прямо из стены за его спиной. Спина отрока сразу отяжелела, будто свинцом налилась, сделалась чужой.

А голосок хихикнул и снова позвал:

— Эй, монашек! Иди же ко мне! Расправлюсь с тобой.

Что-то свистнуло, ухнуло, завопило; сырым ветром мазнуло по лицам: враз и лампадка, и свечи погасли!

Перепуганный Иосиф вообразил себя уже в аду: до того горячо сделалось внутри; ребра жгли бока, словно уголья, сердце колотилось, а во рту пересохло так, что губы не разлепить! В полной темноте он услыхал: обрушилось что-то рядом с ним, и кто-то схватил его сзади за волоса. «Конец мне теперь», — подумал Рябик.

Но зазвучал из темноты твердый спокойный голос Иллариона: стойко продолжал монах читать молитвы.

Позади Иосифа резко зашипело; невидимая рука убралась, перестав терзать волоса.

Одна свеча возле иконы затеплилась сама собой — оказывается, пламя ее не потухло, а всего лишь дрогнуло на мгновение от порыва ветра. Илларион твердой рукой взял эту устоявшую свечу и зажег от нее лампадку и две другие свечки.

В мерцании пламени монахи увидели, что инок Марк валяется на полу с закаченными глазами. Из-под прикрытых век пугающе торчат белесые глазные яблоки, а голова инока сочится кровью, разбитая, видно, камнем, выброшенным из стены.

Не переставая читать молитвы, одну за другой, Илларион осмотрел голову Марка, убедился, что раны его не глубоки (камень острым краем только расцарапал кожу), и указал знаками Иосифу: надо уложить побитого на полати!

В ушах у Рябика шумело; к горлу подкатывала тошнота; мстилось — еще немного, и он скончается от ужаса. Но Илларион, не отводя глаз, смотрел на него в упор, и взгляд его был тверд, ласков и спокоен — словно рука, подающая помощь.

Иосиф обхватил лежащего в обмороке Марка за плечи и вместе с наставником, который не прекращал молитвы, взгромоздил тяжелое тело на полати.

Илларион читал до самой зари; Марк спал, оглашая богатырским храпом стены обители, а Иосиф Рябик пребывал на границе полусна-полуяви, с вытаращенными до боли глазами, опасаясь заснуть, жгучим огнем горя и одновременно в полной бесчувственности. Когда настало утро и угроза встречи с демоном миновала, он просто свалился на пол кельи, будучи уже без сил, и немедленно заснул.

Илларион лег отдыхать с криком петухов.

А на другую ночь демон, казалось, будто бы даже усилился…

Несмотря на то, что инок Марк, очнувшись от потрясения, встал со своего ложа и, верный долгу, читал молитвы вместе с Илларионом — хоть и слабым голосом, но все же вторил наставнику — на этот раз демон при чтении Святого Писания не замолкал, а продолжал вопить, бесчинствовать и разговаривать с монахами. Разговоры эти более всего удручали несчастного Рябика.

Бедный инок, хоть и выспался и наелся вдосталь, сколько позволяли церковные обычаи, чувствовал себя на грани жизни и смерти.

Особенно же обидно, что сам он на этот ужас напросился.

Накануне Илларион его спрашивал:

— Ну, что, отрок, выдержишь духовный бой?

Рябик только кивнул в ответ. Не признался Иллариону, каково ему приходилось: а вдруг наставник возьмет да и отошлет от себя? А здешний черт, по слухам, привязчивый — не ровен час, прицепится?! И добьет тогда Рябика в одиночку. С бесовскими силами такое бывает — пристанут к тому, кто послабее… Это им, нечистым духам, на доблесть.

Оказаться же с демоном наедине, без своего почитаемого и горячо любимого наставника, который Иосифу приходился почти что заместо отца — о таком ужасе Рябик и помыслить не хотел! Он предпочел остаться в обители: пускай с чертом, но зато уж и с Илларионом вместе. И будь что будет!

Стоя на молитве рядом с иеромонахом, не чуя под ногами земли, отрок едва шевелил сухими губами, повторяя: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, грядый судити живых и мертвых, помилуй нас, грешных, прости грехопадения наши, и имиже веси судьбами, сокрый нас от лица антихриста в сокровенной пустыне спасения…»

— А за голыми девками в бане подглядывал? — спросил, пришепетывая, демон прямо в ухе Иосифа, будто там себе новое гнездо свил. — Я знаю: подглядывал!

Иосиф сбился и, заглотив слюну, промолчал. Самое ужасное: Илларион с Марком ничего не услышали. Читали себе по-прежнему, без запинок, будто так и надо. Неужто нечистый разговаривает теперь только с ним, с Рябиком?!

— Ну, что ж ты сробел? Иди ко мне! Я тебя приголублю…

Пылая лицом и замирая от ужаса, Рябик почувствовал, как кто-то мягко прижался к его левому боку. Боясь отвести глаза от пламени лампадки и чистого лика Богоматери, дрожащей рукой попытался он оттолкнуть то, что навалилось на него. Пальцами нащупал… Мать честная! Голая человеческая нога! А вдоль нее — длинная коса свисает. Девка… невидимая! От такого открытия инок чуть на месте не помер.

А голая невидимая ведьма принялась беззастенчиво елозить ногой по иноческим костлявым мощам, горячо нашептывать какие-то срамные невообразимые слова в ухо…

И никто ее не чуял, кроме Иосифа!

— Изыди, — собравшись с силами, прошептал Рябик. — Оставь меня, говорю, оставь!

Пихнул невидимую рукой да угодил во что-то липкое, страшное. Кровь не кровь, какая-то жижа болотная… Под рукою захлюпало.

— Уйди, брысь от меня!!! — заорал в ужасе Рябик.

— Ой, плакса! Ну и плакса! — пропищал за его спиною голос.

Страшнее всего был он для инока Иосифа — такой явственный и такой НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ… Бесовский.

Иосиф закрыл глаза и, едва удерживаясь на ногах, попытался вторить товарищам: «Господи, иже еси на небесех…» И сбился.

Демон захохотал; громовые раскаты хлестнули по стенам; мигом со всех сторон посыпались на монахов камни. Повыпрыгивали из стен и, со свистом рассекая воздух, летали, едва-едва не задевая лиц.

— Убьет же! — уворачиваясь от камней, взвизгнул Марк щенячьим каким-то голоском.

— Стой!!! — перекрывая шум, крикнул Илларион и схватил за руки обоих иноков. И вовремя: они готовы были уже сорваться с места, убоявшись каменных снарядов.

— Крепко стойте оба, ничего не бойтесь. Слово Божие сильнее всего! — сказал Илларион и принялся креститься и класть земные поклоны.

Внезапно из темного угла кельи выскочил черный кот и, подкатившись под ноги монаху, завертелся возле колен, мешая ему кланяться и креститься.

Иноки оторопели: откуда в закрытой наглухо богадельне взяться коту?

Животное, словно порожденное ночной темнотою, вело себя нагло и дико: кот разбегался и с наскоку поддавал под колени Иллариону, визжа и рыча, пытался сбить монаха с ног; забегал, подставляя кланяющемуся звериную шерсть…

Но невозмутимый иеромонах, осеняя себя крестом, не останавливал ни молитвы, ни поклонов: стоял, крепко уперевшись ногами, словно железная скала — откуда только силы брались. Нагибаясь в земном поклоне, вытягивал руку и отшвыривал от себя настырного зверя; тот улетал с мявом, но тут же со злобным шипением кидался обратно…

Марк, завидя стойкость Иллариона, воспрял духом и тоже начал молиться, креститься и кланяться Богородице. Иосиф же только шептал молитву, не понимая слов. Перед рассветом тьма всего сильнее, и ему казалось, что эта тьма, сгустившись, лишает его разума.

Он не увидел, как первый солнечный луч озарил келью, — упал бездыханным, лишившись чувств.

* * *

— Чего ты боишься? — спросил его Илларион.

— Тьмы боюсь, отче. Зла.

— Тьма есть отсутствие света, отрок. Зло есть отсутствие добра — пустота оно, понимаешь? Демон существо пустое, от слабостей наших питается. За счет наших грехов живет. Если же в твоей душе твердо добро поставлено — никакое зло ничего с тобой поделать не сможет. Пойми же: чего ты боишься? Добро поистине существует, а зла на свете вовсе нет, ежели есть добро и любовь! Прежде всего — в тебе самом.

Иосиф смотрел в светлое лицо своего наставника и согревался теплотою его взгляда. С Илларионом ему было не страшно — спокойно и даже весело. Но это ведь он, Илларион, такой.

«А я — что? — думал. — Я мелкая сошка. Так, плевок собачий…» И не поместится никогда доброта, такая как у Иллариона, бескрайняя; мужество, такое как у Иллариона — стальное; знание, как у Иллариона… Да нет — откуда ж в нем-то, несчастном Рябике?! Его даже совсем мелкие сопливые пацаны за веснушки дразнят… Откуда в нем великое возьмется? Нет. Вот пустоты много. Пустоты, тления, праха могильного, ужаса… Тьмы. Эх, проклятие! Да что ж поделать с подлой трусливой натурой?!

— Если не справишься с собой — демон и нас с Марком погубит, — сказал Илларион. — Сегодня, думаю, все решится: или мы его победим, или он — нас.

* * *

На третью ночь заготовили Илларион с Марком все для обряда водосвятия. Монахи из храма святой воды нанесли побольше, чтоб хватило каждый кирпичик в богадельне окропить.

Труд предстоял немалый: обойти все коридорчики, кельи и келейки, во все углы заглянуть, молитвы на порогах отчитать и каждую пядь в убогом доме свяченой водой сбрызнуть.

— Ну, иноки, сделаем так: на первом пороге вместе молитвы отчитаем, а там разойдемся каждый в свою сторону, но не дальше семи шагов, чтоб и слышать, и видеть друг друга. Дверей нигде не закрывайте, молитесь неустанно и вслух, и безмолвно, как в пустыни вас учили. Но главное: не бойтесь беса — от веры и бесстрашия он слабеет.

Так сказал Илларион и ободряюще улыбнулся инокам.

Встали они трое на пороге длинного и холодного сводчатого коридора, что начинался прямо от дверей богадельни, и отчитали защитные молитвы. Илларион начал обряд водосвятия, сунув кропило в ведерко и размашисто покрестив воздух перед собой: свят, свят, свят!

Капли святой воды оросили лица; Иосифу, несмотря на все его страхи, сделалось весело. Ему всегда нравилось водосвятие; нравилось вздрагивать и ежиться от прохладных водяных брызг. Он представил, как сейчас во всех темных углах будут окачены водой бесы, как им мокро, зябко и неуютно сделается в их насиженных местах. Да и вода-то не простая — святая! От крещеной воды у бесов корчи.

Иосиф чуть не рассмеялся своим мыслям. Но Илларион строго глянул на него: не отвлекайся! Продвинувшись вперед по коридору, они встали напротив первых трех келий и отворили их двери. Марк встал на пороге той, что слева; Илларион выбрал правую, а Иосиф, подавляя неуместные смешки, отчего выходило в его горле какое-то бульканье, прошел на семь шагов от Иллариона и, сделав еще шажок, встал тоже справа.

— Отче наш… — начал Илларион и едва руку с кропилом поднял — пронесся по коридору вихрь. Взметнулись и хлопнули одна за другой все двери; засовы, их запирающие, отскочили. Понесло паленым из каждого угла. Завыло, засвистало, застонало вокруг так, что Иосиф зажал уши — показалось, что от гадостного непотребного звука голова его треснет, словно гнилая тыква. Выронил он свое кропило; нагнулся, чтобы поднять, но только лишь повернулся спиной, как дверь кельи перед ним распахнулась и что-то рывком вдернуло его внутрь, в полную темноту.

А едва он оказался внутри — дверь захлопнулась.

С разгону налетел Иосиф на стену лбом, треснулся, да и осел кулем на пол, потеряв сознание.

Очнулся в полной темноте. Сколько пролежал он бездыханным: день? Два? Минуту? Неизвестно.

В густой чернильной тьме не слышал он ни единого звука. Пахло только чем-то сырым. Так земля в погребе монастырском пахнет: прелостью, гнильцой.

«Где я?» — думал несчастный Рябик и ничего не мог сообразить. Может быть, замурован в стене живьем. Похоронен заживо. А может, и вовсе — умер?

От таких страшных тоскливых мыслей Рябик чуть не застонал. Да вовремя спохватился: не ровен час, отзовется ему тут неизвестно что, лучше не рисковать. Не выдавать своего присутствия. Рябик постарался даже дышать тише; тут только и осознал, что, наверное, все-таки еще жив. Во-первых, он дышал. Во-вторых — кожа на лбу саднила страсть как! Еще и дергалась. Пощупал рукой лоб — шишка. Здоровенная, должно быть, гуля. Это ж он на стену лбом наскочил.

Ох! Вот и наказан Рябик за все грехи свои (ведь и правда в бане за девками подглядывал, ирод!). Говорил Илларион — держаться не далее семи шагов. Что теперь делать-то?!

Как Иллариона искать? Марка? А вдруг…

Глупый инок Иосиф по прозвищу Рябик еще много страхов успел бы себе напридумать. Но, к счастью для него, в этот миг дверь озарилась по краю теплым мерцающим светом и в темную келью со свечой в руке вступил Илларион.

— Иосиф, ты тут?

Ничто на свете не могло бы утешить Иосифа скорее, как только вид этой знакомой ему высокой фигуры в клобуке. При виде Иллариона Рябик расплылся в бестолковой улыбке и залился, горемыка, беззвучными слезами. От счастья.

— Я тут… Я только кропило обронил…

— Нá тебе твое кропило, — проворчал Илларион и сунул кропило Рябику в руку. — Экий ты плакса!

— А где Марк? А, отче? — спросил Иосиф, поднимаясь с колен, хлюпая носом и вытирая рукавом бегущие слезы. — Где Марк? С вами-то как, обошлось? А, отче?

— Люблю, когда ты так говоришь! — сказал Илларион. И, повернувшись лицом к иноку, поднял свечу повыше, осветив себя. — Скажи-ка еще!

— Что сказать, отче? — не понял Рябик.

Глаза наставника полыхнули в неверном пламени свечи. Отец Илларион усмехнулся.

Ничего страшнее этой ухмылки Рябик в своей жизни ни тогда, ни после не видел.

Рот отца Иллариона внезапно треснул, словно разошелся по швам; рваные края широко раздвинулись, с хрустом отвалилась челюсть и повисла, качаясь, на кожаных лоскутах, но ни одной капли крови не пролилось на землю. Внутри отца Иллариона оказалась бездна, черная пустота.

И это был, конечно, не отец Илларион, это был сам отец лжи перед иноком Иосифом Рябиком — Сатана. Невыносимо холодная тягучая пустота изливалась из него на божий мир, скручивая, сминая, выдавливая до последней капли, до пустынной жгучей сухоты все живое.

— Из… из… из… — Рябик пытался закричать Сатане нужное слово, но губы его не слушались. Он не говорил — он скулил и подвывал.

— Это ты меня, монашек, надеялся изгнать? Ну, иди ко мне. Иди же!

Сатана в образе Иллариона протянул к иноку руки — страшные, черные, покрытые колючей шерстью.

— Изыди! — закричал изо всей силы Рябик и замахнулся на нечистого своим кропилом.

Сатана захохотал.

— Кропи, кропи кровью! Будем с тобой кровью повязаны!

Рябик глянул и шарахнулся в ужасе: проклятый демон сунул ему в руки никакое не кропило, а оторванную человеческую руку, с длинных белых пальцев которой капала кровь.

Рябику показалось, что то была рука Марка. Осознание, что товарищ его, возможно, убит, наполнило Иосифа гневом. Марк погиб? Но он не мог бы погибнуть, если с ним был Илларион. Иллариону по велению Господа подчинялись нечистые духи! Значит, эта тварь уничтожила не только его товарища, но и любимого наставника. А виноват в их гибели именно он, никчемный Иосиф Рябик, он их предал — предал не изменой, а слабостью своей пустой души, которая хуже измены, наверное… Хуже всего! Даже ада. Инок застонал. Ведь предупреждал его давеча Илларион: пустота!

— Боишься темноты? — кротко спросил демон в облике монаха. — Сейчас будет очень темно… Очень! Пожалей себя. Вот я задую свечу, и твое жалкое заячье сердечко лопнет со страху — я знаю! Ну, что, хочешь перед смертью помолиться? А за свечку душу продашь? — И залился демон глумливым тоненьким смехом.

Яростный, горячий, непобедимый гнев волною взметнулся в груди Иосифа и захватил все его существо, наполнил по самую макушку, выплеснулся наружу, и, бушуя, повлек его дальше и выше — выше собственной человеческой сути.

— Тьма есть только отсутствие света, — объяснил Сатане Рябик.

И, замахнувшись рукой мертвого Марка, перекрестил демона слева направо, разбрызгивая кровь:

— Изыди, проклятый!

Но это была не рука Марка. Это оказалось все же кропило со святой водой.

* * *

После той памятной для инока Иосифа ночи дьявол в стенах богадельни окончательно утратил силу. Он еще пытался обмануть Иллариона и монахов, затаиваясь на время или перебираясь со своими бесчинствами то в трапезную монастыря, то на конюшню. Но раз от разу делался слабее и ничтожнее.

Пять недель читал Илларион с иноками молитвы в стенах богадельни, пять недель противостояли они вместе бесу, и утих, наконец, проклятый, сдался. Илларион для полной уверенности прожил в стенах обители еще десять недель, а в мае покинул Москву, вернулся во Флорищеву пустынь вместе с Иосифом и Марком.

Вскоре после того хождения в столицу сделали Иллариона митрополитом Суздальским и Юрьевским, а спустя 12 лет он умер.

Над кротким и спокойным Иосифом, ходившим вместе с преподобным Илларионом на духоборство в Ивановский монастырь, собратья в пустыни долго подшучивали. Трудно было поверить им, что такой робкий и слабый человечек вроде Иосифа Рябика, может как-то внезапно все свои «страхи растерять», совершенно переменившись характером.

Потому что после Москвы Иосиф до удивления уже ничего и никогда не боялся. А на подначки светло улыбался, щурился, в небо и отвечал просто:

— Где мои страхи? Да бросил! Далеко… У черта, на Кулишках.[2]

* * *

А духовная битва не замирала. Проклятие довлело над этим клочком московской земли, и силы зла не оставляли его.

Ровно через столетие после духоборства Иллариона с чертом Ивановский монастырь сделался местом заключения одного из самых страшных российских демонов, память о жестокостях которого не зажила и по сей день.

Как ни странно, этот ужасный демон была… женщина. Да к тому же еще молодая и хорошенькая.

Дарья Салтыкова овдовела в 26 лет и сразу сделалась полновластной хозяйкой дома, богатой опекуншей двух своих сыновей.

Но ни молодость, ни богатство, ни знатность, ни красота, не были ей впрок…

2.

«Она»… Опять страшная «она»! С некоторых пор государственный землемер капитан Николай Андреевич Тютчев, человек отнюдь не робкого характера, с беспокойством замечал в себе нехорошие признаки какого-то расслабления воли. Впервые он оказался в столь странном и затруднительном положении.

Думать о «ней» было ему настолько мучительно, что он даже в мыслях запрещал себе произносить имя. Известное дело: скажи «черт» — тот и появится!..

А ему ох как не хочется, чтоб Дарья появилась! В особенности — после того случая…

Пребывая в хмуром настроении, Николай Андреевич удивлялся самому себе. Главное — ведь было бы что, а то — баба!

Когда речь шла о женском поле, бравый капитан полагал, что искусством избавляться от надоевших любовниц он, как человек зрелый и опытный, овладел уже вполне. И уж на этом-то пути препятствий никаких возникнуть не может. Но с Дарьей Николаевной Салтыковой получилось неаккуратно.

Если уж разбираться, так это его собственное легкомыслие всему виной. Он поступил неосмотрительно, согласившись на близкую с нею связь. Одно время ведь он полагал, что это только на пользу будет его делам.

У самого капитана состояния серьезного не имелось. И, когда дальний родственник, Иван Никифорович, женатый на родной сестре Дарьи, Аграфене, познакомил капитана с соседкой, она, тридцатилетняя аппетитная вдовушка, Николаю Андреевичу понравилась. А что?

Женщина в самом соку, хозяйственная, родовитая… Почему бы и не жениться? А уж богатство ее заставляло весьма даже средние достоинства рассматривать с преувеличением, как бы сквозь зрительную трубу: симпатичная супруга — хорошо, ну а богатая — прямо красавица, куда как лучше!

Но после… Насторожила Николая Андреевича атмосфера в доме Дарьи Николаевны. Оба ее сына нежную матушку не любили: дичились и боялись, и это было заметно.

Таких угрюмых детей редко увидишь; казалось, они никому не доверяют. Как два звереныша, мальчишки избегали людей, стараясь не вступать в общение с редкими гостями дома. В семейство Салтыковых вообще мало кто был вхож; в основном, только родственники да лица низкого звания, прислуживающие своей помещице мелкие чиновники.

С родственниками общались по необходимости; с чиновниками и священниками — по делу.

Скоропалительно вступив с предполагаемой невестой в излишне близкие отношения, заметил Николай Андреевич в этой внешне приятной набожной женщине черты странные, необъяснимые.

Характером госпожа Салтыкова оказалась тяжела. То, что на людях представлялось застенчивой скромностью, при близком общении обернулось нелюдимой замкнутостью и лицемерием, ревностное боголюбие — истеричностью и склонностью к мистике, женская пылкая горячность — дикими вспышками звериной похоти, отягощенной садистическим сластолюбием.

И была Дарья Николаевна чрезвычайно, не по-женски даже как-то, практична и деловита…

До жути.

Николай Андреевич вздрогнул от воспоминаний.

Припомнились ему лица дворовых людей и прислуги в доме Дарьи: таких запуганных, изможденных лиц нигде, даже в каторжном остроге, не доводилось ему наблюдать. Главное, что удивительно: всегда эти люди в движении, снуют по дому, крутятся, точно белки в колесе, постоянно и непременно при деле. Но ни на одном лице даже случайно улыбка не мелькнет; и тихо, как на погосте: во всей усадьбе ни шороха, ни звука без приказа хозяйки.

Вечно тоскливые глаза, пустые, даже мертвые какие-то. Ровно и не люди это, а тени в Дантовом аду. Томятся в вечном плену, где самим Сатаной утверждено: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»

И посреди этого ада — хозяюшка Дарья Николаевна. Тоже всегда чем-то занятая, деятельная, энергичная…

«Уж если хозяйка чего захочет — тут же ей вынь да положь. А нет — она все одно своего доколотится!» — тихо сказал как-то угрюмый кучер Салтыковой своему помощнику. Николай Андреевич эти слова случайно подслушал. Его тогда еще поразило это странное выражение — «доколотится».

А теперь вот ему доподлинно известно, чего Дарье Николаевне хочется «вынуть да положить»: его самого, Николая Андреевича Тютчева! И она уже дала знать, что от решения своего не отступит. Доколотится…

Случилось это почти сразу после того, как он объявил ей, что их «тесную и сладостную дружбу» вынужден прервать, ибо, следуя родовому долгу и под нажимом родни, скоро женится… Дарья Николаевна покраснела, вскинула на него глаза. Спросила:

— На ком?

— Девица здешняя одна, из дворянского рода, — уклончиво отвечал Николай Андреевич.

Дарья, набычившись, смотрела на неверного любовника и стекленела взглядом… Он ждал бурной реакции, вспышки, но ничего не последовало. Выслушав оскорбительное известие, брошенная любовница промолчала. Это тоже было неприятное свойство богатой вдовы: никогда Николай Андреевич не мог предугадать ее поступки и поведение.

— Так что… Вынужден теперь откланяться. Прощайте, Дарья Николаевна. Не поминайте лихом…

Капитан растерянно потоптался на месте и ретировался в сторону дверей. Под взглядом вдовы ощущал он себя крайне неуютно.

Она так и не произнесла ни слова. Но когда экс-любовник был уже на самом пороге, он случайно встретился с нею глазами, и… холод пробрал его до костей: Дарья Николаевна ухмылялась, глядя ему вслед. Весьма зловещая была гримаса.

А спустя три дня после того, ночью, он внезапно проснулся у себя в спальне — думал, что от жары и духоты… Поворочался с боку на бок, скомкал потные простыни, зажег свечу и… едва сдержался, чтоб не заорать от ужаса: прямо перед ним возникла черная тень с горящими как уголья глазами.

Тень была Дарья Николаевна. Одетая во все черное, стояла она посреди холостяцкой спальни, словно могильный призрак, могущий проникать сквозь стены.

Николай Андреевич перекрестился и ущипнул себя за щеку: надеялся проснуться. Не удалось.

Призрак ухмыльнулся.

— Я знаю, на ком ты жениться собрался. На Пелагее Панютиной… Мне донесли.

— Да… да… Дарьюшка? Зачем ты здесь? Зачем? — спросил капитан. Язык к гортани присох, сердце колотилось, едва не выпрыгивая из груди.

— Это ты, Николюшка, скажи — зачем. Зачем тебе эта худосочная потаскуха без роду, без племени? Без приданого…

— За нее имение дают. У меня же, как ты знаешь, ничего…

— Знаю. На мне женись. У меня денег куры не клюют, а имений — в полгода не объехать…[3]

— Дарья Николаевна, это мезальянс. Твоя родня против меня будет. Да кроме того, альфонсом быть не желаю! — рассердился Николай Андреевич. В чем, в чем, а в сердечных делах оправдываться капитану еще ни разу не приходилось.

— Значит, любовницей — можно, а в жены взять — мезальянс?! — грозно спросила Дарья Николаевна. Тяжело дыша, она поджала губы и сделалась похожей на злобного хорька: зубы выдались сильно вперед; лицо пошло пятнами, руки сжались в кулаки.

Николай Андреевич промолчал, ошарашенно наблюдая страшную метаморфозу: куда девался миловидный облик его бывшей «возлюбленной»? Перед ним была мегера, настоящая ведьма. Нечто, с женским полом уже не связанное… Да и ни с каким другим. Было ОНО: древнее, страшное и невыносимо живое зло, исполненное отравы, каждым своим выдохом испускающее яд.

Или прыгающий свет свечи искажал все вокруг? Николай Андреевич видел перед собой Молоха или Велиала, алкающего жертвоприношения — крови и плоти людской.

— Я тебе, Николюшка, обиды не спущу, — с страшным гадючьим присвистом прошипело ОНО. — Вам от меня обоим солоно придется… Как бы не пожалеть! Подумай еще!

— Как ты сюда проникла? — Николай Андреевич, хоть и напуганный, спохватился. — Кто тебя впустил?!

— У меня везде слуги! — засмеялась Дарья Николаевна. Она подняла руку и высыпала на постель капитана несколько золотых монет. — Вот, смотри! Мои слуги и всесильны, и вездесущи — сквозь игольное ушко пролезут, не сомневайся!

Николай Андреевич с содроганием понял, что коварная баба говорила о золоте.

— Знай: и с тобой, и с твоей нищебродкой что захочу — то и сделаю. Хоть живыми в землю закопаю. Хоть на куски порублю…

— Ты с ума сошла, негодная! — возмутился капитан и попытался вскочить, но не смог: ноги у него оказались связаны!

— Не так прытко — упадешь, голову свернешь, — холодно сказала Дарья Николаевна. — Сроку тебе даю неделю, и чтобы одумался. Если же не порвешь ты с нею, с Палашкой… Я вас обоих тогда… пор-РР-рву!

Последние слова вдова прорычала так, что свеча погасла под могучим напором ее дыхания. Когда Николай Андреевич дрожащими от нервного возбуждения руками сумел-таки снова зажечь свет — в спальне никого уже не было.

Первая мысль, которая пришла на ум: следует разузнать, кого она подкупила в доме. Измену непременно надо обнаружить: «мой дом — моя крепость», а какая ж это крепость, коли враги в нее проникают?

Одумываться Николай Андреевич вовсе не собирался. Он уже посватался к юной Пелагее Денисьевне Панютиной, а она и ее родители на свадьбу согласились. Отказаться теперь от матримониальных планов или хотя бы отложить свадьбу — значит, обидеть и будущую родню, и невесту.

А Пелагею Денисьевну Николай Андреевич обижать не хотел: не будучи сильно влюблен, он ценил и уважал эту красивую, разумную и спокойную девушку.

В особенности нравилось ему искреннее доверие, которое она оказывала своему жениху. Старше своей невесты почти вдвое, капитан чуть ли не по-отечески умилялся ее детски открытому лучистому взгляду. Что-что, а лукавить девица Панютина не умела.

Как-то, явившись утром, чтобы пригласить Пелагею Денисьевну на прогулку, Николай Андреевич заметил, что невеста его бледна сильнее обычного. От прогулки она отговорилась, объяснив, что ночью плохо спала.

— Я обязательно должна вам кое-что рассказать, — сказала девушка. — Только вы, Николай Андреевич, пожалуйста, не смейтесь! Это не пустяки…

— Конечно, Пелагея Денисьевна. Я вас очень внимательно выслушаю! — участливо сказал капитан Тютчев, пожимая тонкую руку в нитяной перчатке. — Говорите, пожалуйста, без обиняков.

— Мне ужасный кошмар ночью приснился, — при одной только мысли о сновидении девушка вздрогнула, задумалась и стала рассказывать, содрогаясь от воспоминаний: — Сначала мне снилась просто темнота. Знаете, такая тьма, что, как крестьяне говорят, хоть глаз выколи… Очень мучительно: я чувствовала, что в темноте кто-то есть, ощущала чужое присутствие, но увидеть не могла.

Я даже не понимала: сплю я или проснулась? Или, может быть, только хочу проснуться. А потом из темноты зашипел голос, и я догадалась, что сплю, потому что такие злые вещи… Это взаправду быть не может! Голос… Он мне грозил. Угрожал, что если я выйду замуж, то оно, это существо, меня до смерти замучает, изуродует, в могилу живьем закопает…

А потом случилось самое страшное. Свеча вспыхнула и осветила черное видение — чье-то ужасное лицо… Злое. Хотя вроде бы женщина… Она посмотрела на меня и прошипела прямо в лицо: «Смотри! Живой тебя закопаю!» И тут свеча погасла, я снова оказалась в темноте. Лежала, дрожала от страха. Под утро только смогла заснуть… Но знаете, что странно, Николай Андреевич?

— Что? — фальшиво бодрым голосом спросил капитан. Он уже трепетал весь от надвигавшейся на него догадки, но все еще надеялся, что сия чаша минует… Напрасно.

— Вы знаете мой портрет, в моей комнате… Миниатюра в кедровой рамочке, папа три года назад заказывал Содрину? Этот портрет стоит у меня на трюмо. Так вот, на утро он оказался разрезан и разорван в клочья. Я страшно перепугалась. Маменька предположила, что это, может быть, я сама, под воздействием кошмара, встала во сне и порезала свой портрет. Говорят, бывают такие случаи. Называется — лунатизм. Это в Европе лечат… Ах, Николай Андреевич! Неужели это и вправду — я?.. Папенька говорит, что гораздо хуже думать, что это кто-то другой в доме ночью был. Страшнее. Но мне почему-то ужасно неприятно, если это я. Вот. А вам не страшно теперь со мною, Николай Андреевич? — Пелагея Денисьевна смотрела на жениха своего с отчаянием, и в ее глазах дрожали слезы. Цепляясь за девичьи ресницы, в каплях горько-соленой влаги резвились и шалили солнечные зайцы.

* * *

Новая выходка Салтыковой взбесила капитана. Он не сомневался, что Пелагея Панютина никаким лунатизмом не страдала, а привидение, явившееся в ее дом, была проклятая ревнивая вдова.

Она явилась запугивать и угрожать, так же, как приходила к самому Николаю Андреевичу. По счастью, никакого иного вреда мерзкая баба причинить не посмела. Все-таки страх божий ее удерживал. Однако весьма неприятно. Кому хочется испытывать судьбу? И как же прикажете поступать в подобном положении?..

Из всего происшедшего капитан сделал только один практический вывод.

«Дарья бесится, пока я не женился! — решил он. — Значит, надо ускорить свадьбу. После нее ревнивица успокоится. Ведь с законным браком поделать ничего нельзя!» Так и поступили.

Сыграть свадьбу гораздо раньше намеченного срока родители невесты поначалу не соглашались, считая, что это неприлично, но Николай Андреевич сумел всех убедить, что причина вполне уважительна. По необходимости государственной службы ему полагалось отбыть в длительную командировку.

Этим предлогом он и воспользовался.

Свадьбу сыграли в доме невесты; ничего особенно страшного во время церемонии не приключилось. Хотя на другой день после венчания и загорелся овин, стоявший довольно близко к дому, но пожар вовремя потушили, а, поскольку ветра в тот день не было, огонь на дом не перекинулся. Иначе, конечно, много народу могло бы пострадать: кроме молодых и родителей невесты, в здании гостей было со всей округи.

Причастна ли к опасному происшествию ревнивая вдова или нет, Николай Андреевич даже и не думал. Все равно ничего страшного не приключилось, и он, наслаждаясь новыми радостями семейной жизни, искренне надеялся, что злопамятство брошенной любовницы вскоре сойдет на нет. Ненависть — чувство весьма хлопотное и обременительное.

Кроме того, Николай Андреевич с молодой супругой намеревались вскорости отбыть на Брянщину, в село Овстуг, чтобы налаживать хозяйство в имении Пелагеи Денисьевны.

Отъезд все откладывали; утомительные сборы затягивались. А Николаю Андреевичу тайным образом подкинули анонимное письмо с предупреждением.

«Тебя, батюшка Николай Андреевич, хотят убить, — сказано было в письме. — Известное вам лицо, аки волчица рыкающая, алчет смерти тебе и твоей жене. Неоднократно в том попытки деланы, и только милостью Божией и кротостью тех, кого назначили в палачи ваши, вы обое еще до сих пор живы. А в том, что волчица та много народу извела и даже живьем в землю закопала, можешь не сомневаться. Слухи о ней давно идут, что она людоедка, но то неправда, а что лютует без меры — то истинная правда. И если против кого ее гневный взор направится — все равно что указующий перст самой Смерти, и не избежать тому погибели. Жалея же в особенности молодую супругу твою, решились предупредить: готовится на вас покушение в Чернушкином лесу, по дороге к большому тракту. Там устроена засада. Люди ее посланы, чтобы разыграть разбойничье нападение, а на самом деле — чтобы изловить вас обоих и тебя убить, а после все на лихих людей списать. А жену твою она убить не приказывала, а приказала ее похитить. Потому что слышали мы, как похвалялась, что насладится ее смертью и хочет долго пытать «сию разлучницу»; обещалась жечь ей лицо шипцами, рвать волоса и выворачивать члены. В точности так поступила она допрежь с Катериной Семеновой, Федосьей Артамоновой и Аксиньей Яковлевой и многими другими. Те три названнные все были женами кучера ее, Ермолая Ильина, и всех трех она убила, отчего кучер сей едва ума не решился, ибо сам не душегубец, и мочи нет такое зверство терпеть. И о том даже священник в Троицком знает и тоже староста. Но оба скрывают, скрывают, ибо подкуплены и того паче за свою жизнь дрожат.

Молим тебя, батюшка Николай Андреевич! Ты, как государственный человек, подмогни постоять за правду. Избави нас от ее зверства. Мы тебе помогли — помоги ты нам. А тебе в том прямая выгода — ибо не будет от зверя иного спасения, как только ежели в клетку его посадить».

Письмо, писанное корявым полууставом, пахло ладаном и лампадным маслом.

Николай Андреевич письмом был ошарашен, но отнесся к нему серьезно.

Не сказав никому ни слова, а в особенности, конечно, молодой своей супруге, навестил он село Троицкое и тамошнего пьяницу попа, Степана Петрова; затем поговорил о чем-то со священником Ивановым в своем приходе и встречался тайно в его доме с какими-то людьми…

Ни единой живой душе о своих встречах и разговорах ничего не сообщал; вообще сделался внезапно угрюм, нелюдим и деловит, изо всех сил подгоняя и торопя дело свое с отъездом.

Потом, в апреле 1762 года, приключилось происшествие из ряда вон: вся округа узнала о том, что из дома помещицы Дарьи Салтыковой убежали сразу пятеро мужиков. И не просто подались в бега, а, по слухам, понесли жалобу в Сенатскую контору. «Кто их к тому надоумил?» — гадали местные обыватели и удивлялись.

Скандальное это дело кончилось, однако, ничем: ночной полицейский караул беглых задержал и, поморив, как водится, в каталажке, поступил с беспаспортными по закону. То есть выдал владелице. А спустя месяц никого из них в живых почему-то не осталось…

Правда, Николай Андреевич Тютчев и его супруга Пелагея Денисьевна ничего об этом не узнали: за неделю до возвращения беглецов в руки законной владелицы они покинули эти места, уехав в свое имение с целым поездом груженых обозов и под охраной двенадцати конных солдат, выданных государственному землемеру по его просьбе начальством. На новом местожительстве супруги зажили счастливо.

Николай Андреевич надеялся, что никакие ночные призраки никогда уже его не потревожат. Ибо есть же предел всему, даже ненависти человеческой. Но была ли злоба Дарьи Николаевны человеческой?..

Лютости ее вскоре был положен предел. Несмотря на то, что абсолютно бесправные крестьяне были в те времена отданы господам в полную власть и душой, и телом, на фоне любого самодура-помещика Дарья Салтыкова сильно выделялась своей склонностью к зверствам.

Она сгубила и замучила насмерть более 130 человек!

Истязаемые люди подавали жалобы, но злодейка ловко уворачивалась от ответа, подкупая чиновников и следователей. Против нее было подано и оставлено без ответа 21 прошение.

И все же пролитая ею кровь переполнила чашу терпения Господа; злодеяния ее стали уже таковы, что скрывать их сделалось невозможно.

Дворовые люди Салтыковой — Савелий Мартынов и кучер Ермолай Ильин (тот самый, у кого помещица убила одну за другой трех жен) — совершили удачный побег и, рискуя жизнью, ухитрились-таки подать жалобу в последнюю для них на этом свете инстанцию — лично в государынины руки. Поговаривали, что беглецам помогал кто-то из дворян или судейских, но имена этих помощников остались неизвестны.

Екатерина, дорожившая своей репутацией просвещенного монарха, была вынуждена назначить тщательное следствие.

Первым делом дознаватели проверили домовые книги, которые весьма аккуратно вела хозяйственная помещица Салтыкова. Всего ей принадлежало 600 крепостных. 140 из них, судя по записям в книгах, были «проданы», «отпущены», «ушли в бега» или просто бесследно исчезли! На суде удалось доказать гибель лишь 38 человек.

Показания свидетелей, записанные в деле, были ужасны.

Убийства в доме Салтыковой начались почти сразу после смерти ее мужа, Глеба Салтыкова, и происходили постоянно, начиная с 1756 года. Она рвала слугам волосы, била, порола, прижигала лица их горячими щипцами, обваривала людей кипятком, оставляла голыми на морозе, закапывала в землю живьем…

И в то же время щедро жертвовала церкви, посещала службы, совершала паломничества и раздавала милостыни.

Еще больше она раздавала взяток. Полная и абсолютная безнаказанность преступницы разжигали в ней аппетит к убийствам.

Она и после ареста ничего и никого не боялась. Следствие никак не смогло побудить кровопийцу раскаяться и сознаться. Даже угрозы пыток ни к чему не привели.

Ее нарочно приводили в острог, чтобы она присутствовала при муках других преступниц, незнатного рода. Однако чужие страдания и вид крови ее совершенно не смущали. Она с насмешкой относилась к потугам следствия запугать ее.

Как дворянку, Дарью Салтыкову могли пытать только с разрешения государыни, а Екатерина разрешения не давала. И преступница прекрасно была о том осведомлена: у нее имелось достаточно пособников среди полицейских даже и после ареста.

Следствие велось чрезвычайно долго по причине огромного количества причастных к делу людей и, что составляло особенную трудность и препятствие, все это были государственные чиновники, по долгу службы обязанные проверять жалобы и вести следствие.

Государыня Екатерина II почти два года самолично переписывала приговор, составленный от лица Правительствующего Сената. Наказывать приходилось дворянку, да еще весьма знатного рода: пол-Москвы состояло в родстве или свойстве с родовитой злодейкой. А самодержица российская заботилась о дворянском достоинстве.

Решение отыскалось. В 1763 году Дарья Николаевна Салтыкова была лишена дворянского звания, фамилии и родства. Отныне это была Дарья, дочь Николаева. Небольшую часть сообщников и покрывателей преступницы — самых низких званий и положения, вроде попа села Троицкого, Степана Петрова, — сослали в каторжные работы.

Самой же Дарье по воле царицы пришлось отбыть час «поносительного зрелища» на Лобном месте Красной площади. Ее привязали к столбу с надписью «Душегубица», и толпы простолюдинов дивились и ужасались в этот час «людоедке», о которой уже вся Москва была наслышана.

Опозоренную перед всем светом преступницу поместили на пожизненное заключение в подземную тюрьму, нарочно для нее выкопанную в подвале Ивановского монастыря.

В том самом месте, где боролся с чертом Илларион, была «похоронена заживо» Дарья Салтыкова. Она сидела в земляной яме в полной тьме, лишенная человеческого общения; иногда ей дозволяли поесть при свете свечного огарочка… А по большим церковным праздникам она подходила к окошку в потолке, настолько близко, насколько пускала цепь, какою была она прикована к стене, и, подставив лицо дневному свету, пыталась перекинуться словечком с кем-нибудь из случайных прохожих.

Она сделалась местной достопримечательностью. На нее приходили поглазеть как на диковинного зверя; матери пугали ею детей… Большинство же людей, брезгуя ее ужасным видом и безумными речами, шарахались, старались как можно скорее миновать страшное место.

Лицо бывшей душегубицы сделалось с годами мучнисто-белым, глаза ввалились и ослепли, а волосы свалялись и выпадали клочьями. Она отвыкла от живых людей.

В подземной могильной яме ее окружали только призраки. Они соседствовали с нею все эти годы, видения загубленных ею — запоротых, зарытых живьем в землю, обваренных кипятком, изувеченных, замерзших на лютом морозе.

И еще были с нею бесы — виновники лютой одержимости. С ними она перешептывалась в темноте, и они отвечали ей.

* * *

В 1778 году секунд-майор Николай Андреевич Тютчев навестил покинутую им Москву.

Большой карьеры на государственной службе он не сделал. Зато семейным счастьем оказался богат и в детях удачлив. В хозяйственных делах преуспел: начав когда-то с одного именьица и двадцати крестьянских душ, входивших в приданое жены, — довел число крепостных до двух тысяч, увеличил свое благосостояние, скупая то и дело по случаю земли и расширяя владения. Лучше всего ему, как бывшему землемеру, удавались межевые тяжбы. Вот и теперь, явившись в Москву, он выиграл давно тянувшееся дело…

Пребывая в прекрасном настроении, прошелся он по московским магазинам, отыскивая подарки, гостинцы и сюрпризы для домашних.

Оказавшись у Ивановского монастыря, Николай Андреевич услыхал разговор двух мужиков, торчавших зачем-то без дела под святыми стенами.

— Вот, гляди, ужо ее наверх выпустят. Сейчас, как служба начнется, примечай. Вон в той яме!.. Людоедица вылезет.

Услышав про «людоедицу», Николай Андреевич вздрогнул. Что-то припомнилось ему в этих словах знакомое. Но ведь прошло уже семнадцать лет!..

Он встал и прислушался к разговору праздных мужиков.

— Одержима она, старики говорят, самим Сатанаилом. В остервенение входит, остановиться не может: а кровь почует — распалится, и уж тут все. Пока до смерти не замучит, до последней капли, до бездыханья — не отойдет. Проси, не проси, хоть плачь, хоть умоляй — все одно: убьет. Так что ты смотри, близко не подходи — вцепится еще.

— За что ж в меня-то?..

— За что?! Думаешь, ей причина нужна?.. В ней бес сидит, а он духа живого в людях не терпит, понял? Как завидит плоть людскую — так и тянет раскровянить…

— Она, говорят, поленом больше всего…

— Это чтоб мясо помягше было, чтоб потом есть.

Мужики, перебивая друг друга, говорили страшным шепотом.

Вдруг с шумом разлетелись галки: звонарь начал перезвон к обедне.

Отпихивая друг друга локтями, мужики кинулись вперед, притискиваясь ближе к решетке, чтоб рассмотреть в темном провале за нею «людоедицу». Молча ждали, замерев, таращились и сопели, шмыгая носами.

Николай Андреевич, словно завороженный, придвинулся тоже к отверстию в стене и заглянул в дыру.

— Вон! Вон она!

Крикнул один из мужиков и указал пальцем.

В самом темном углу что-то завозилось; Николаю Андреевичу показалось — кучу ветхого тряпья шевелят крысы. Пахнуло гнилью, и то, что представлялось майору кучей тряпок, придвинулось к самой решетке, выпростав из глубины мучнистое рыло.

— Сата-ната-лята-гата… Ляти-мяти-гати-сати… — невнятно забормотало существо.

— По-бесовски разговаривает! — в ужасе прошептал один из зевак. — Упырь! Как есть упырь…

— Заклинает, окаянная…

Услыхав человеческие голоса, упырь вдруг встряхнулся, прыгнул к решетке и звонко залаял. Делая попытки вцепиться в чью-нибудь ногу, упырь выл, рычал и размахивал руками с черными загнутыми когтищами.

Мужики бросились врассыпную. А упырь, подставив слепые бельма под ласковые лучи солнышка, довольно рассмеялся: ему понравилось, что зеваки испугались.

— Смотрите мне, дураки! Я вам обиды не спущу. Живыми в землю закопаю! У меня тут слуг много… — хриплым женским голосом сказал упырь и вдруг стал деловито принюхиваться.

При виде того как подземный бес нюхает воздух, Николаю Андреевичу сделалось дурно.

А упырь, встревоженно прижавшись мордой к решетке, внезапно поинтересовался:

— Колюшка, это ты?!

— Нет! Нет!!! — вскрикнул Николай Андреевич. Нервы его сдали. Он бросился вниз по улице, совсем не в ту сторону, куда шел прежде, но ему было все равно.

— Колюшка! Передумал, что ли? Иди же ко мне! Смотри, я ведь обиды не спущу!!!! — бесновался демон за решеткой подземной тюрьмы. Совершенно уже неузнаваемая Дарья Николаевна Салтыкова, вопя и рыча, кусала в бессильной ярости железные прутья.

Бывший любовник, задыхаясь, убегал.

Впервые в жизни он до конца осознал, от какой ужасной участи уберегли его Бог и удачливая фортуна. Он бежал от страшного места, где, казалось ему, сам воздух был заражен ненавистью и безумием кровавого чудовища.

Покидая Москву, он радовался жизни и тому, что преследовавший его демон, так и не оставивший своей к нему ненависти, пребудет навсегда заточен там, далеко от его дома, жены и детей.

Далеко, очень далеко. У черта на куличках.

* * *

В 1779 году Н. А. Тютчев перекупил у новых владельцев бывшее имение Салтыковой, Троицкое.

Спустя еще 18 лет после того он умер богатым и уважаемым человеком, окруженный друзьями, детьми, внуками, любящей родней.

А Салтычиха, проклятая и забытая даже близкими, пережила бывшего любовника на четыре года. Смерть избавила ее от мучительного заточения лишь в начале следующего царствования, в 1801 году (в страшный год убийства Павла I).

Когда в Москву вошла армия Наполеона, Ивановский монастырь сгорел дотла.

Странно, но, хотя большинство московских зданий после войны восстановили — Ивановский монастырь так и не собрались отстроить заново.

Часть его бывших земель отдали впоследствии под здание ведомства с наиболее зловещей славой в советскую эпоху: КГБ.

Духовная битва, судя по всему, продолжается.

Либерея

Подземелья Кремля

(рассказ студента-историка)

Мало кто понимает, что большая наука история — как река, соединяющая в себе множество ручьев и ключей, — состоит из человеческих историй…

В 1992 году я учился на втором курсе Политехнического. Но, честно говоря, посещали меня тогда мысли, что с высшим образованием, может быть, надо завязывать.

В стране творилось невообразимое. Революция. Приватизация. Каждый поневоле в коммерцию ударился, потому что ничем больше кормиться не получалось.

Я с приятелями время от времени тоже кое-какие комбинации проворачивал — не все же у папы с мамой на шее сидеть!

И вот после какой-то особенно удачной сделки — в одном месте купил, в другом продал — я решил окончательно: брошу институт, уйду в коммерцию. Фиг с ним, с дипломом! Только сначала отдохнуть смотаюсь. Давно на море не был. Последние, так сказать, каникулы отгуляю.

Сказано — сделано. Билет купил. Сел в поезд Москва — Симферополь. Весь такой беззаботный, в предвкушении… Очень надеялся на хорошеньких попутчиц.

Но в моем купе их не оказалось. Какой-то жирный старикан устроился на нижней полке напротив меня. И сразу — за хавчик. Сел, разложился. Лупит вареное яйцо трясущимися пальцами. А ногти на пальцах прямо траурные.

Вот уж не подумал бы, что именно этот неопрятный старикашка повлияет на мой выбор профессии! Но именно так оно и получилось.

Разговор между нами завязался чрезвычайно просто. Как всегда в пути, я листал опостылевшую за последние четыре часа газету, зачитанную уже, что называется, до дыр, разгадал кроссворд с последней полосы, и вот уже когда совсем нечем было заняться, я кинул взгляд на раздел, всегда обычно мною пропускаемый — отдел частных объявлений.

И обомлел. То, что я прочитал там, в голове как-то не укладывалось: «Куплю книгу «Письма другу, жительствующему в Тобольске» за 15 тысяч долларов. Посредникам гарантируется вознаграждение».

— С ума народ посходил! — не удержавшись, воскликнул я.

Старик напротив прекратил жевать, взглянул на меня и, заметив мое изумление, скосил глаза в газету.

— Ах, это, — сказал он. — Безумный Казимир. Вечно ему неймется!

— Вы что, знаете человека, который дал это объявление?! — удивился я. — Ну и ну! Хотел бы я посмотреть, за что он предлагает такие деньги! Небось эдакий золотой кирпич, а? В золотом переплете — не меньше!

Мне было смешно. Но старик отвечал скучно, без малейшей улыбки:

— Редкая книга не всегда в золоте. И не всегда красивая.

— Да уж еще бы! Тем более — с таким названием! Могу себе представить.

— Что ж… Тобольск — город ссыльных. Эта книга — переписка между одним сосланным и его бывшим приятелем, весьма незначительным лицом, мелким московским духовным чином. Их имена вам ничего не скажут: в учебниках истории эти деятели отнюдь не числятся на первом месте.

— Тогда почему же ваш приятель готов платить такие безумные деньги за их переписку? — допытывался я.

— Надеется сорвать куш: сыскать Либерею! — сказал старикашка, аккуратно моргая на меня рыбьими глазками. Увидев, что я ничего не понимаю, он вздохнул и, пожевав губами, принялся разъяснять по порядку, тщательно — так же тщательно, как перед тем разжевывал редиску с яйцами и огурцами.

— Либерея, юноша, чтоб вы знали — величайшая историческая загадка. Если это слово перевести с латыни, так оно означает просто «книгохранилище», — говорил старик. — Речь идет о библиотеке московских царей, она же — пресловутая библиотека Ивана Грозного.

Разгадать эту историческую загадку — заветная мечта многих частных и государственных фондов, не только в России. Ну, и отдельные лица тоже спят и видят, как бы разобраться в тайне. Одни ученые полагают, что библиотека давно погибла. Другие — что она вообще миф, легенда, сладкая сказочка для дураков… Но золото Трои тоже было когда-то сказочкой. До тех пор, пока Шлиман не откопал его.

Упомянутая библиотека, по косвенным свидетельствам, обладала невероятной ценностью. В ней хранились в течение нескольких веков, кроме царских архивов и государственных документов, манускрипты, летописи и фолианты самого разного происхождения. Основу составляли книги византийских императоров из Константинопольской библиотеки — часть приданого Софьи Палеолог, вывезенного ею из Византии в 1472 году, когда она обвенчалась с московским государем Иваном III, дедом царя Ивана Грозного. Летописи сообщают о семидесяти подводах с книгами! Утверждается, что в этой коллекции находились свитки и рукописи из знаменитой Александрийской библиотеки и даже из библиотеки Чингисхана.

Книги привозили в дар московским князьям, покупали и забирали как добычу при захвате и разорении городов — Новгорода, Твери, Владимира, Суздаля, Пскова, татарских крепостей. Так, после смерти казанского хана Сефа-Гирея татары выдали Ивану Грозному вместе с вдовой и сыном всю казну умершего властителя. В казне же среди главных сокровищ числились арабские ученые трактаты.

То есть, если верить слухам, московская Либерея являлась богатейшим собранием книг Востока, греческих, латинских, еврейских и арабских авторов, летописаний древних славян, скифских и других народов.

Там могли быть редчайшие, потрясающие вещи, сохранившиеся, возможно, в единственном экземпляре!

«Аноним» Дабелова, которому не все, правда, склонны доверять, показывал, что в Либерее содержались, например, полный экземпляр «Истории» Тита Ливия, «Энеида» Вергилия, утраченные комедии Аристофана, сочинения Цицерона и многое другое. В списке Дабелова упомянуто около 800 единиц — и в числе авторов как известные, так и неизвестные науке имена — Кедр, Замолей, Гелиотроп. А среди книг известных авторов есть и такие, которые обнаружены были только в начале XIX века во фрагментах.

Отчасти по этой причине список Дабелова некоторые авторитеты считают подделкой. Кто знает?..

Список, собственно говоря, был неполной копией памятной записки на старонемецком языке. Какой-то безымянный пастор в ответ на запрос некоего важного лица по поводу библиотеки московских царей составил ее по памяти… Записка была обнаружена профессором Дабеловым — почтенным, кстати сказать, преподавателем Дерптского университета — в архиве города Пярну.

Можно, конечно, считать Дабелова мошенником — тем более, что оригинал из архива города Пярну куда-то испарился. Но истории известен следующий эпизод: в 1556 году, в присутствии дьяков Посольского приказа Андрея Щелкалова, Ивана Висковатого и Никиты Фуникова лютеранский пастор Иоанн Веттерман, Томас Шреффер и несколько пленных юрьевских немцев осматривали библиотеку царя Ивана Грозного. Немцам показывали Либерею, намереваясь нанять их в качестве переводчиков иностранных книг. Испугавшись, что варвары-московиты засадят их всю жизнь корпеть над переводами, немцы сразу отказались: сослались на недостаток знаний. Один только пастор Веттерман то и дело восторгался исключительным богатством библиотеки и сокрушался, что не может выкупить все эти замечательные книги для лютеранских университетов.

Эпизод этот описан хронистом-ливонцем Ниештедтом и никем из историков никогда не оспаривался.

Список Дабелова, следуя логике, мог копировать записку, написанную пастором Веттерманом. Но доказать этот факт невозможно. Поскольку записка, частично скопированная профессором, канула в Лету столь же бесследно, что и описанная в ней Либерея.

Библиотека пропала после смерти Ивана Грозного. Царь умер внезапно, во время игры в шахматы. Он не успел составить завещание и не сообщил наследникам всех государственных секретов — в том числе о месте, где содержалась Либерея, как часть сохраняемой в тайне царской казны.

Было известно лишь, что московские государи хранили библиотеку в подвалах, опасаясь пожаров, которые часто случались в деревянном городе.

Вот в подземельях древнего Кремля и видел библиотеку пастор Веттерман. Видел Либерею и дьяк Большой казны Василий Макарьев, по приказу царевны Софьи прошедший потайным подземным ходом от Тайницкой до Арсенальной башни.

Хотя, если точно следовать фактам, изыскания дьяка Макарьева в 1682 году вызывают сомнения: на тот момент библиотека уже считалась пропавшей.

Дьяк Макарьев якобы видел и описал палаты под землей, заставленные сундуками до самого потолка, — добраться до них оказалось невозможно: запертые решетки на входе не пускали. Царевна Софья приказала не трогать странные находки до ее особого распоряжения. Впоследствии же тайные подземные ходы обвалились, и уже Конон Осипов, пономарь церкви Иоанна Предтечи на Пресне, попытавшийся осенью 1718 года проникнуть в описанные Макарьевым подвалы под Тайницкой башней, наткнулся на забитые глиной каменные колодцы и разрушенные своды, не дававшие хоть сколько-нибудь углубиться под землю.

— Либерея — это прекрасно! — не утерпев, перебил я старика. — Но я так и не понял — какое отношение ко всему этому имеет переписка с тобольским другом за пятнадцать тысяч долларов?!

— Если в этой переписке есть хотя бы часть того, о чем я думаю и на что надеется мой безумный знакомец Казимир, то цена ей — не пятнадцать тысяч, а все пятнадцать миллионов долларов, — хладнокровно сообщил старик и продолжил рассказывать: — Куда подевалась библиотека московских государей?.. Этим вопросом задавались и задаются многие. Огромное собрание книг, большинство из них — пергаментные… Пергамент может, конечно, сохраняться веками. Да к тому же книги были помещены в окованные железом сундуки. Но все же Либерея могла сгореть, утонуть, погибнуть под обвалами в подземельях. Ее могли украсть во время Смуты. Или даже просто съесть — оголодавшее польское войско, осажденное в Кремле русскими ополченцами князя Пожарского. И нечего тут хихикать! Пергамент — это кожа, ее можно варить и есть. Не слишком питательно, но голод не тетка. А поляки, сидевшие в Кремле, дошли в конце концов до прямого людоедства. Друг друга кушали. Что уж там — пергаменты!

Но ведь всегда есть надежда. А вдруг?! А что, если Либерея цела? Как найти пропавшее сокровище? Я знаю людей, чья страсть к отысканию этого культурного клада столь велика, что они и сами готовы… землю грызть. Проверяются самые странные версии и теории, малейшие намеки и догадки — была бы хоть какая-то вероятность.

Есть такая довольно одиозная версия об украденных книгах… Ведь даже отдельные книги, содержавшиеся в Либерее, были столь редки и примечательны, что сами по себе являлись целым состоянием или, скорее, достоянием. Это такой соблазн! Для некоторых людей просто непреодолимый. Возможность отыскать подобную книгу, упомянутую в каких-либо исторических источниках, — это возможность, во-первых, подтвердить само существование легендарной Либереи, а во-вторых — нащупать след вероятного ее местонахождения, ну и…

— Я начинаю понимать, к чему вы клоните, — улыбнулся я старику. Но он, раскочегарившись, злобно махнул рукой в мою сторону, чтоб я заткнулся. Торопливо хлебнул минеральной воды и заговорил снова:

— Однажды к Ивану Грозному обратился ногайский хан Тинехмат. Просил отыскать в Либерее рукопись сочинения Казвини «Аджанбу-аль-махлукат», в переводе с арабского — «Чудеса природы». Книгу искали, но не нашли… Неизвестно: царь обманул или слуги-балбесы не сыскали. Не в этом суть, — старик неожиданно замолчал, а когда начал говорить снова, по лицу его бегали какие-то тени. — XVI век — время, когда магия и наука еще не были окончательно разделены. Научные трактаты содержали много чепухи, время от времен блистая гениальнейшими догадками, достойными звания открытий. В ту эпоху магия и наука трудились вместе на одной ниве познания. И действия обеих одинаково не одобрялись религией…

Рукопись «Чудеса природы» являла собой именно такое осуждаемое церковью смешение оккультных и натуралистических опытов познания природы. Это был труд человека, пытавшегося с самыми практическими целями собрать и обобщить все известное ему знание о мире. Это был учебник жизни, собрание мудростей и секретов природы, одна из первых попыток человека поставить натуру себе на службу. И там имелась масса рецептов — как именно это сделать…

За окнами вагона сгущалась синева. Поезд шел мимо каких-то лугов и чернеющих вдалеке елок. Внезапно я увидел, как ворон, распластав крылья, повис в воздухе, пытаясь лететь вровень с идущим поездом. На этой странной картине время как будто застыло.

Лицо старика, моего собеседника, с каждой минутой сильнее погружалось в темноту, покрываясь все более рельефными морщинами. Этот древний вещун старился прямо на моих глазах.

Он продолжал говорить, но очень тихо. Зашел с другого конца.

— Екатерина Алексеевна Долгорукая, в 1725 году одна из первейших красавиц Москвы, воспитывалась в Варшаве. Далеко от своей азиатской отчизны.

В Польше московитские земли считались дикими, а все русское отдавало варварством. И Екатерина Алексеевна, впитав взгляды своих наставников и наставниц, не любила родную страну. Она не обрадовалась возвращению в Москву, несмотря даже на то высокое положение, которое было ей тут уготовано, и на восхищение, которое выказала ей вся местная молодежь из числа знати.

Юная княжна Долгорукая была равнодушна к грубым чувствам соотечественников, но послушна своему отцу, Алексею Григорьевичу. А у него были четкие планы относительно дочери. Вот эти планы и пришлись по душе гордой холодной красавице. Государь российский, Петр II, находился под несомненным влиянием брата княжны Долгорукой, Ивана Алексеевича. Долгорукий-старший не слишком доверял легкомысленному сыну и крайне, как самого большого счастья души своей, желал закрепить успех семейного влияния на царскую особу.

Если по чести, то у Долгоруких уже не было выбора. Умный расчетливый Алексей Григорьевич отдавал себе в том полный отчет: либо они, Долгорукие, окончательно сковывают государя в тесном кольце любви и заботы — так, чтоб тот без них и пальцем шевельнуть не посмел, — либо всех их, даже фаворита Ивана, друга царского, закуют в кандалы и сгноят в Сибири, а то и вовсе головы лишат. Уж больно много недругов у их знатной фамилии. Ни при каком дворе фавориты не живут дольше каприза своего повелителя. А посему надо поторопиться!

Ведь Долгорукие многим успели насолить, сражаясь за близость к власти. Свалили и самого всемогущего Меншикова. А ведь тот, хитрец и пройдоха, дочь, Марию, с государем уж было обручил. Да все одно: вместе с дочерью гниет нынче в ссылке, в Березове. Надо, надо торопиться… Добыть Катеньке брак с царем, и глядишь — царская корона у князей в кармане! Катька, хоть и дура-баба, а мысль отцовскую верно поняла. Недаром в Польше воспитывалась. Ради короны княжна на все готова. Но тут вышло препятствие ужасное и никак не ожиданное.

Ленивый разгильдяй и пьяница Петр II, никчемный внучок царя Петра Великого, влюбился — неслыханно! В свою родную тетку, дочь Петра Алексеевича, живую и бойкую очаровательную Елизавету Петровну! И то сказать: разница в годах между племянником и теткой была столь невелика, что, если б не церковные запреты, ничего удивительного в таком союзе никто бы не углядел.

Увы! Единственная особа женского пола, к которой государь питал истинно пристрастное чувство, — она, Елизавета. И уже составлялась при дворе партия подхалимов, напевающих царю в уши: дескать, есть некие возможности церковные запреты обойти…

Возможно ли в таких обстоятельствах мужчину окрутить с другой, ежели он не то что этой другою не соблазняется, но даже и смотреть в ее сторону не хочет?!

Алексей Григорьевич на дочь и кричал, и кулаком стучал, обвиняя в нерадивости и сущеглупости женской, но, однако, и сам понимал: не в чем дочь винить. Девица старается изо всех сил. И даже, не побрезговав, к пьяному государю в постель влезла. Да только что с того? Государь к княжне холоден и равнодушен…

— Да уж… Против воли мужика женить?! Разве только чудом, — высказался я. Лица старика я уже не видел, но в голосе уловил зловещую усмешку.

— Да. В ноябре 1729 года произошло чудо, и весьма нехорошее: Петр II торжественно обручился с Екатериной Алексеевной Долгорукой. Княжна получила официальный статус царской невесты. Это был неожиданный удар под дых всем придворным партиям. Юная Елизавета Петровна на обручении плакала — понимала, что уж кому-кому, а ей-то при злой сопернице-разлучнице на беззаботную жизнь рассчитывать не приходится. Сам же Петр выглядел ошеломленным и будто бы примороженным…

Никто не понимал, как удалось Долгоруким совершить это грязненькое чудо. А свадьба между тем была уже назначена, причем на неприлично близкую дату — 19 января 1730 года.

Как сумели Долгорукие провернуть неподъемное дело столь стремительно и в столь отчаянно не подходящих обстоятельствах?! Если бы венчание состоялось, об их страшном секрете никто и никогда не узнал бы.

Но свадьбу сорвали. Уж очень много политических фигур было бы отодвинуто от кормушки этим браком!

Никакие уговоры на царя Петра не действовали. Его не удалось добром отговорить от свадьбы с княжной Долгорукой Поэтому в день своей свадьбы упрямый молодец повенчался… со Смертью.

Простудился, заболел и умер. Действительно: накануне брачной церемонии много времени провел на открытом воздухе, зимой, катаясь по льду. Одно удивительно: умер-то царь от черной оспы!

Вот ведь непонятная странность: промерзнув, царь залихорадил и… покрылся оспяными черными пузырями. Сгорел в три дня. Разумеется, это не могло быть случайностью.

Немедленно после царевой смерти начались допросы в подвалах Преображенского (Пытошного) Приказа. Если бы их протоколы сохранились целиком — это было бы незабываемое чтение, и, возможно, много полезного удалось бы из них почерпнуть.

Но — увы! — остались только косвенные свидетельства, отрывочные и недостоверные.

Известно немногое: люди московского князя-кесаря Ромодановского после кончины государя схватили и препроводили в застенки и Ивана, и Алексея Григорьевича, и Екатерину Долгоруких. Их допрашивали с применением пытки, сообразно складу и особенностям каждого из преступных лиц. На допросах княжна Долгорукая, не таясь и не запираясь, показала, что ради удовлетворения своего непомерного тщеславия и премногого нахальства воспользовалась колдовской книгой «Дивные чудеса природы», которую привезла самолично из Европы.

Давным-давно эту еретическую книгу выкрал из царской библиотеки сам князь Андрей Курбский. Ее перевели с арабского пражские евреи. Колдовать по этой книге, готовить любовные зелья, дабы опоить ими государя, Долгорукой помог некий иностранный авантюрист польского происхождения, Теодор де Шарни, посвященный во многие магические иерархии.

Авантюрист Теодор был схвачен вслед за своими высокими покровителями и подвергнут пытке наиболее строгим образом, как лицо закоренело нераскаянное и дерзкое. После допросов выяснилось: не Теодор никакой он, а Федька Шаров, беглый крепостной дворян Стародубских Как у этого Федьки-Теодора оказалась книга, украденная из Либереи Курбским, — на допросах не интересовались.

Впрочем, и сами допросы быстренько свернули — государь умер, а с неудачливыми фаворитами и так все уже было ясно. Судьба их определилась: ссылка в Сибирь. В тот же самый Березов, куда наладили они в свое время врага своего, Меншикова, с дочерью…

После Иван Долгорукий был переправлен на каторгу в Тобольск, вместе с колдуном-иерархом Шаровым. Княжну, как женщину, пожалели, отослали в Новгород, в Воскресенский монастырь, где содержали в большой строгости. Великодушная Елизавета Петровна, взойдя на престол в 1741 году, повелела ее выпустить и пожаловала званием фрейлины. Екатерина Алексеевна ухитрилась даже выйти замуж в 1745 году, за генерал-аншефа графа Брюса. Но и этот брак княжне не удался: тем же годом бывшая государыня-невеста скончалась.

А вот таинственный колдун-авантюрист Федор Шаров прожил долгую, хотя и не легкую жизнь в Тобольских рудниках, а после — на поселениях. Там и началась его переписка с неуемным искателем Либереи — Кононом Осиповым, пономарем церкви Иоанна Предтечи, что на Пресне. Эта самая переписка и легла в основу книги «Письма другу, жительствующему в Тобольске».

Судя по всему, пономарь очень хорошо знал таинственного Теодора де Шарни: они были близко знакомы с детства… Вот почему именно с этим человеком — кстати, единственным из всех известных ему, кто держал в руках украденную из Либереи книгу, — пономарь обсуждал поиски пропавшей библиотеки.

Упрямый пономарь предпринял не одну, а целый ряд раскопок в Кремле. С позволения главного управителя Москвы, князя Ромодановского, он привлекал к археологическим изысканиям солдат-рекрутов. Конон действовал столь яростно и упрямо, будто бы знал, ГДЕ искать. Но — НЕ НАШЕЛ.

По крайней мере, по официальным сведениям в городском архиве.

А там… кто знает?

Лично я считаю, что Теодор де Шарни, он же — Федор Шаров, был не просто авантюристом, а — как это часто случалось в ту старинную беспокойную эпоху — являлся членом какого-нибудь тайного общества, и, скорее всего, католической инквизиции, у которой всегда находилось много интересов в Московских православных землях.

Думаю, этот хитрец ловко водил за нос упрямого Конона Осипова, руками его пытаясь достичь каких-то своих собственных неясных целей… Да, впрочем, что с того?

Я почти уверен, что Либерею еще во времена Смуты, пока поляки сидели в Кремле, откопали из подвалов и растащили грабители. Хорошо, если хоть какая-то часть драгоценных фолиантов пылится теперь в подвалах Ватикана. А иначе — сгинула она в огне и воде…

Вот тут мы с ним и схватились в споре!

Именно тогда мне и пришло впервые в голову податься в историки. Не знаю почему, но я нутром чую — Либерея хранится в Кремле.

Обыскать все московские подземелья — это не то, что в собственном холодильнике порыться!

Не так это просто. Может быть, годы потребуются… Искать надо!

Дешевый экипаж

Ул. Кузнецкий Мост

В альманахе «Московские антики» за 1862 год издатели опубликовали небольшую романтическую новеллу авторства некоего графа NN. Читатели встретили ее благосклонно. Многие из них предполагали, что псевдоним этот скрывает под собой, вероятнее всего, господина Антоновского. Этот беллетрист-оригинал был известен своим пристрастием ко всему фантастическому, страшному и часто печатал демонические повести под выдуманными именами.

Подписчики журнала были бы крайне изумлены, доведись им случайно узнать правду.

Ибо истинным автором новеллы был государственный чиновник — следственный дознаватель московского департамента обер-полицмейстера столицы, господин Гудков.

В течение нескольких лет этому чиновнику, скромному дилетанту на литературной ниве, довелось расследовать исчезновения людей. Дела о человеческих пропажах оказались удручающе сходны. И в первую очередь тем, что ни один из пропавших так и не был никогда найден ни живым, ни мертвым.

Расследование, таким образом, вышло совершенно неудачное. Свое отчаяние и бессилие перед загадкой господин Гудков выразил в художественной форме. Далее приведена перепечатка оригинального текста новеллы.

* * *

«Интересные сведения содержит популярный сонник Миллера.

На слова «Игорный дом, игорное заведение» этот справочник сновидца сообщает следующее: «Видеть себя во сне в игорном доме выигрывающим означает вульгарное общество и удовольствия за счет других. Если же Вы проигрываете — это означает, что Ваше бесчестное поведение будет причиной гибели близкого Вам человека».

Одним словом, куда ни кинь — всюду клин, по мнению проклятого справочника.

Это надо же, какие времена настали: сонники — и те морализируют!

Алексей Аркадьевич Всесвятов усмехнулся и отбросил книгу.

Сон ему приснился под самое утро и был так ярок, так ощутим, что в первые мгновения после пробуждения Алексей Аркадьевич, а вернее — Алешенька, как его называли чаще всего, просто не мог расстаться с мыслью, что это не он в самом деле только что выиграл двадцать тысяч рублей. Из которых он тотчас же, как честный человек, отсчитал семь тысяч долга и сделался навсегда свободен и счастлив.

Оказалось: все это сон.

И ничем сонник не помог молодому Всесвятову. Как бы узнать — сбываются ли подобные сны?..

А впрочем, все равно! Все иные возможности собрать денег для отдачи долга Алешенька уже испробовал, и они ни к чему не привели. Видимо, разум сам себе через сон подсказал последний оставшийся выход. Или идти и выигрывать, или… Но об альтернативе думать не хотелось.

Двадцатилетний юноша Алешенька, посланный старушкой матерью в Москву купить кой-какие пустяки для немудреного их хозяйства, остановился у родственников, близко сошелся с шумной компанией офицеров — приятелей своих кузенов и умудрился в три дня растратить капитал в пять тысяч, данный ему на покупки и расходы, и еще на две тысячи написать расписок.

Как это оно так получилось у него скоропалительно и глупо — сказал бы кто, и сам бы Алешенька не поверил три дня назад. А теперь верь — не верь, уж поздно!

Долг, по обычаю дворянской чести, или отдавать надо, или кровью смывать. Раз — и все! Не идти же дворянину в долговую яму — это хуже всякого позора, на одну доску с ворьем себя поставить.

В деревне, где Алешенька вырос, в их родовом гнезде, все верили: сон, приснившийся в ночь с четверга на пятницу, непременно сбывается. Особенно хорошо, если в пятницу церковный праздник. Сегодня как раз и был такой — собор Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных, Архангелов Гавриила, Рафаила и др.

Ну, так выручайте же, Небесные Силы бесплотные!.. Накрыв сонник подушкой, Алексей Аркадьевич засобирался в знакомый ему клуб, где играли. Поначалу привлекла его туда пустая детская озорная мечта: а вот если он возьмет да и выиграет миллион! Все новички, говорят, необыкновенно много выигрывают, потому что им везет чрезвычайно. В том и друзья новые его уверяли с жаром. Да он и сам знал!

Но только Алешенька почему-то не выиграл.

Поначалу звала его в карточный клуб надежда отыграться и вернуть себе и достоинство, и честное имя.

Теперь влекла его туда прямая нужда: если не отыграется, то… Об этом вот «то» он снова и снова запрещал себе думать.

Нет, нет. Все будет отлично! Он отыграется. Теперь он снова шел в тот же игорный клуб, где его ждали кредиторы, и чувствовал, как озноб пробегает по спине.

Шагая по Кузнецкому Мосту, оглядывая весело витрины и рассеянно улыбаясь дамам, думал Алешенька все об одном… А подойдя к заветному дому и дернув на себя тяжелую солидную дубовую дверь, почувствовал, как внутри что-то ухнуло и захолонуло: будто он в ледяной омут головой вниз кувыркнулся. Сон! Даже и теперь, когда утро давно миновало, и ночные фантомы развеялись от резкого света дня, сон о выигрыше оставался все таким же ярким и явственным. В него нельзя было не поверить: да, так все и случится! Сон в руку. К черту унылого зануду Миллера!

Увы. Шесть часов спустя, когда поздним вечером Алексей Аркадьевич Всесвятов, выходил, дрожащий, на пустынный и темный Кузнецкий Мост из тайного игорного заведения для чистой публики, сон по-прежнему казался ему таким же ярким и совершенно возможным.

Хотя и не сбылся. Ничего не сбылось.

Но несчастный Алексей Аркадьевич продолжал чувствовать себя как во сне: шел, ничего вокруг не сознавая. И даже глупо, бессмысленно улыбался чему-то. Невозможно же было поверить, что проигрыш в общей сложности двенадцати тысяч — всего-то! какие пустяки! — будет стоить одному неосторожному молодому человеку жизни. Понимаете ли?! Жизни!

Да к тому же этот неосторожный молодой человек — не кто иной, как именно он сам, Алешенька Всесвятов.

Вот уж это настоящий сон: умирать в двадцать лет из-за каких-то денег, из-за долгов, неизвестно откуда в три дня налетевших! Чушь. Болезненный кошмар!

Неожиданно встав посреди улицы, будто громом пораженный, Алексей Аркадьевич застонал и ухватился за голову. «Стреляться. Теперь только это и осталось», — прозвучал чей-то ясный голос в мозгу. Настолько ясный и отчужденный, что бедный Алешенька даже оглянулся — не мог поверить, что это он сам себе такое сказал.

— Барин, в любой конец за гривенничек свезу, — вкрадчиво обратился к нему кто-то из темноты.

Алексей Аркадьевич вгляделся во тьму: совсем рядом по мостовой, видимо, уже какое-то время двигался экипаж. Серый, с поднятым верхом кабриолет, запряженный двумя вороными красавцами. Возница сидит, завернутый в какой-то лохматый бурнус, подняв воротник так, что лица совсем не видать. Кони же до того темны, что померещилось на мгновение, будто экипаж движется сам по себе. Просто плывет посреди улицы… Как во сне.

Алексей Аркадьевич нервно хихикнул.

— Неужто за гривенничек да в любой? А ежели я далеко живу?! — глумливо поинтересовался он у возницы. — Неужто себе в убыток повезешь?

— А где бы ни жил, барин! Мне и коням моим все едино… убытка не будет, — равнодушно проронил в ответ невидимый возница. У него как бы отсутствовало лицо и вообще человеческая внешность: всю фигуру ночного извозчика все время скрывала густая тень, что настораживало Алексея Аркадьевича. Было б куда спокойней встретить живой человеческий взгляд — пусть даже недобрый, с воровским прищуром… Черные лошади, невидимые в ночи, хищно и нетерпеливо всхрапывали.

Внезапно Алексей Аркадьевич расхохотался. Ему пришла в голову отчаянно смешная, хоть одновременно и горькая мысль: бояться ли ему разбойников, грабителей, лихих людишек, вспарывающих животы, перерезающих горла ради кошельков — бояться ли их ему? Ему, задумавшему самоубийство и вот только что, минуту назад, хладнокровно назначившему себе не пережить эту ночь?! Вот уж глупости! В его ситуации самый лютый грабитель оказался б только кстати. Избавил бы от греха… Алексей Аркадьевич потянулся рукой, чтобы перекреститься, но кони в темноте неожиданно всхрапнули и шарахнулись. А возница сердито прикрикнул:

— Эй, барин, коней моих испугал!.. Садишься, что ль, али как? За гривенник! Никого в такое время не поймаешь везти. Смотри, все улицы пусты. Со мной не поедешь — на своих двоих топать придется. К утру только, может, дойдешь… За гривенник!

— Да у меня, может, и гривенника нет! — усмехнулся Алешенька. — Я, знаешь, только что все проиграл… До копейки денежки спустил.

— Дело известное, — подтвердил возница. Голос у него теперь звучал сыто и на редкость благодушно.

Несчастный Алексей Аркадьевич был не только в расстроенных нервах, но и пьян (а на трезвую голову разве выдержишь шесть часов кряду проигрывать?). В голове у него все мешалось и плыло. Он все что-то пытался сообразить, но ничего путного не складывалось… Возница снова пристал:

— В карманах-то посмотрите!

— Да нет у меня ничего! — в раздражении воскликнул Алексей Аркадьевич. — На, смотри!

И вывернул было карман, намереваясь показать его пустоту. Но из кармана, как назло, выпала и, звякнув, покатилась по мостовой серебряная монета. Алексей Аркадьевич растерянно поднял ее и повертел в руке. Гривенник. Дичь какая. Он минуту назад держал руку в том самом кармане и мог бы поклясться, что никакой монеты в нем не имелось!

А все-таки садиться в серый экипаж Алексею Аркадьевичу не хотелось. Но упорный возница не отставал, а никаких аргументов против поездки Всесвятов так и не придумал. Хотя к чему бы тут аргументы? Сказать приставучему неуместному доброхоту: пошел вон! Да и все дела.

Но, видимо, с диким своим проигрышем вместе Алексей Аркадьевич утратил такую огромную часть самоуважения, что у него духу на такие дела не стало. Мысли о близкой неминуемой смерти отравили мозг, парализовали волю. И несчастный Алешенька сдался.

Будто во сне, протянул он руку, положил ее на край коляски, намереваясь взобраться на место седока.

Серая кожа под рукой неприятно скрипнула, и тут же раздался рядом чей-то утробный гадкий смешок.

Алексею Аркадьевичу так это не понравилось, что еще секунда — и он бы выскочил обратно на мостовую!

Но именно эту нужную секунду у него отняли. Едва только нога Всесвятова коснулась ступеньки коляски, возница что-то страшно закричал, махнул кнутом и хлестнул коней.

Зловещие вороные взметнулись на дыбы и, заржав, рванули с места так, что Алексей Аркадьевич с малодушным щенячьим взвизгом повалился на дно коляски и уж больше не поднялся.

Серый экипаж помчался во тьму. По пустынным улицам прокатилось гулкое рокочущее эхо. От коней вытянулась длинная черная тень; какое-то время она бежала по стенам и крышам, будто запутавшись в хитросплетении городских построек, но вскоре грозно выгнулась, вскочила на ближайшую крышу и рванулась выше, еще выше… Выше кремлевских башен; выше колокольни Ивана Великого, в беззвездное черное небо поднялась скачком… И в бездне сгинула. Громадные черные кони с повозкой втянулись, словно дым в трубу, в какое-то неведомое небесное отверстие.

Алексея Аркадьевича Всесвятова с той поры больше никто и никогда не видел.

Да и к чему?..

У живых картежников много кредиторов, а у тех, кто позорней всего продулся и замыслил дьявольское дело — самоубийство, кредитор уже только один: Смерть.

Для нее-то и ездил ночами по Кузнецкому дешевый серый экипаж, всего за гривенничек в любой конец Москвы.

«Если во сне видите Вы себя в игорном доме проигрывающим — Ваше бесчестное поведение будет причиной гибели близкого человека».

Как ни бездарен толкователь снов Миллер, а Алексею Всесвятову он честно напророчил: кто же может быть ближе человеку, нежели он сам?»

Доходный дом

Ул. Мясницкая

Всякий мастер своего дела издревле на Руси пользовался благоговейным уважением народа.

Искусство кузнеца, плотника, каменщика, сапожника, швеца, мельника почиталось таинством и даже приравнивалось к колдовству.

Важнее всего прочего считалось, конечно, строительство дома. Умные заказчики-хозяева непременно соблюдали все обряды по народной традиции: заручное, обложейное, обсевание матицы, обмывание углов и другие — все, как положено.

Потому что если попадется мастерам прижимистый, скупой хозяин, да не заплатит уговоренных денег в срок, обманет или обидит работников — пенять такому жмоту придется только на себя, тут уж не обессудьте!

Эта история о том, как мастера наказали скрягу. Так рассказывали ее когда-то московские старожилы.

* * *

Незнатные жители Москвы — супруги Кусовниковы, обое из мелкопоместных дворян, были бездетны, и под старость от множества родственников унаследовали много имущества; мало и редко они что-то тратили; в свете ни с кем почти не общались; деньги копили; дурных привычек не завели.

А получили они в собственность несколько имений в Рязанской, Тамбовской и Костромской губерниях, конный завод под Владимиром, мануфактуры в Брянске.

Старик Кусовников банкам ни капли не доверял: опасался, что обманут. Весь немалый капитал — доход с имущества — хранил у себя дома, прятал, что называется, в чулке под матрасом.

Но ведь кроме мошенников существуют на свете еще и воры-домушники, и разбойники-налетчики! Богатство, о котором приходилось столько думать, стало причиной таких волнений и переживаний, какие разве что самые трепетные и нежные родители испытывают иногда из-за детей. Болезненные, трудные волнения.

У стариков сделалось почти манией — не расстаться с деньгами, не потерять их. Они настолько этой мыслью прониклись, что, даже посещая церковь, ни полушки не подавали нищим.

«Притворы! Вымогатели!» — ругался Кусовников, продираясь сквозь лес протянутых из толпы рук. Ухватившись за полу его сюртука, за мужем поспевала старушка Кусовникова и тоже ворчала и сердилась.

Богатство требовало от стариков постоянных жертв. И они жертвовали ему, не жалея себя. Они вынужденно отказались от прислуги. Слабея и дряхлея, боялись пускать в дом незнакомых людей: не ровен час, попадутся злодеи, вызнают секреты, ограбят и по миру пустят. Но и в одиночестве своего большого, но пустого дома проживать без прислуги было им страшно.

Вот тогда и пришла старику Кусовникову светлая мысль: отстроить на часть капиталов доходный дом. С тем, чтобы поселиться в одной из его квартир и таким способом сэкономить на содержании собственных хором. В жильцы дома отбирать только солидных и по рекомендации. И зажить: вроде как и среди людей — а вроде как и сами по себе. Опять же, и капитал будет работать, доход приносить.

Мысль, казалось, вполне разумная. Но на деле вышло ужасно.

Начав действовать согласно плану, Кусовников купил участок земли для постройки на Мясницкой улице.

Эта местность считалась в те времена грязной — по слухам, когда-то была тут обширная свалка отходов и даже скотомогильник. Жилых домов на улице не строили — только магазины. По соседству как раз возводили «Чай-Кофе» в замысловатом азиатском стиле, а дальше в ряду шли одни только торговые и меняльные лавки, магазины готового платья да сапожная мастерская на углу.

Кусовников дурной репутацией местности нисколько не смутился. Напротив: обрадовался, что участок удалось купить по дешевке. Проект дома выбрал самый простецкий и недорогой. Нанял подрядчика для строительных работ, но, не доверяя своему наемнику ни на мизинец, то и дело шпионил за ним, проверяя счета, вымарывая всякий лишний расход, торгуясь по каждому гнутому гвоздю.

Несчастный подрядчик вынужден был экономить на всем: покупать материалы до смущения дешевые, нанимать бригады каменщиков, печников, плотников по самым людоедским расценкам. Все это — себе в убыток. Потому что выгадать какой-либо прибыли при таком выжиге-хозяине не сумел бы даже сам прехитрый негоциант Гермес, будь он при Кусовникове подрядчиком!

И злость, и досада брали строителей, и смех, и грех.

Каждый день собачился подрядчик с Кусовниковым, предрекая старику, что ведь дом-то и «двадцати лет не простоит».

— Вся твоя жадность боком тебе выйдет, старик! Гляди, ой, гляди! До смерти твоей дом рухнет! — в отчаянии грозился мужик. Но Кусовников только усмехался, приговаривая:

— Ничего-ничего! Разорители-погубители… На мой век хватит, а вам всем — дулю. Расточители чужого добра… Ишь, негодники! На чужой каравай… На чужой кусок… рты поразевали… Дулю всем! Дулю!

Наконец, так ли, сяк ли, но к осени доходный дом закончили. Кусовниковы радовались осуществлению своей мечты. Они полюбили думать, что их доходный дом успокоит их страдания, и про себя, между прочим, уже называли будущее свое заведение как бы и в шутку, а как бы и всерьез «Негой упокоения». Думали даже: не сделать ли и вывеску с таким названием? Но, разумеется, спохватились: лишний расход!

В каморке у ворот в качестве охраны и в соответствии с городскими правилами поселился дворник, непьющий мастеровой мужик, вдовец без детей.

Сами Кусовниковы, продав прежний свой дом, переехали в квартиру под крышей. Там им казалось безопаснее от грабителей. Новые квартиры заняли постепенно съемщики-жильцы.

Казалось бы, вот оно, счастье, исполнение мечты — живи да радуйся!

Нет. Тут-то и пошла чертовщина!

Первым делом заметили, что всех проживающих в доме мучают головные боли, непонятно отчего и постоянно.

Потом начали шептаться жильцы о кикиморе, вселившейся незваной в новый дом: уж больно громкие звуки издавали печные трубы, особенно в ветреный день. Дико, заунывно, так, что и жуть брала среди ночи, и тоска нападала днем.

Вообще с приходом холодов жизнь в доме сделалась неприятной: дров на отопление уходила целая прорва, что накладно, а тепло в комнатах совершенно не держалось. Из каких-то невидимых щелей протянулись ледяные нитки сквозняков, оплели все углы и закуты, отчего постояльцы начали чихать, кашлять и болеть, а стены дома — покрываться плесенью.

Старики Кусовниковы тем временем отчаянно считали расходы: содержание дома обходилось им почему-то куда дороже, нежели они рассчитывали. А их каждое лишнее полено, необходимое для печей, выводило из равновесия!

И еще удар под дых: в первом этаже, в самой большой и дорогой квартире богатая полковница с дочерьми отказалась платить арендную плату. До тех пор, пока домовладельцы «привидение из комнат не уберут». Ультиматум поставила: дескать, иначе съедет!

Полковница и впрямь натерпелась немало.

Дело в том, что в ее квартире при входе в гостиную залу в одном углу мерещился каждому входящему… мертвец.

Из-за того бедная полковница и в гости никого не решалась пригласить.

Особая игра света была тому виной или еще какая иллюзия — не сумели разобраться. Но кто ни войди в зал — всякий вздрагивал от ужаса: в самом темном углу горбатился протухший мертвец, весь в пятнах разложения. И запах в комнате стоял соответствующий — могильный. Комнату и одеколонами брызгали, и полы водкой по совету знакомой знахарки натирали — ничего не помогло.

Призвали батюшку — святой водой углы окропить. Поп, едва войдя, так и шарахнулся: надо же, мертвец в доме сидит! Тем не менее, обряд священнослужитель выполнил по совести, хотя и это обстановки не переменило.

Наконец, кто-то из сочувствующих женщине друзей не выдержал и вызвал в дом плотника, чтобы тот полы поднял. На всякий случай.

Мастер пришел, поднял доски и — что бы вы думали? — обнаружил под ними, ко всеобщему ужасу, полусгнившую крышку от гроба. После такого открытия ничего полковнице больше не оставалось, как съехать из проклятой квартиры с дочерьми навсегда.

А новых квартирантов на те покинутые апартаменты, разумеется, уже не нашлось.

В городе пошли неприятные слухи о доходном доме Кусовниковых: дескать, и неспокойно в нем, и неуютно — черти играют, порядочной публике жить никак не возможно. Жильцы один за другим, все, кто мог, отказывались от квартир и съезжали. Пришлось Кусовникову поступиться привычками: снизить плату за жилье против рыночной средней цены вдвое. Лишь бы совсем без постояльцев не остаться «Неге упокоения»!

Старики пали духом. Доходный дом не то что не приносил им прибыли, но прямо-таки лишал достатка! За все починки, поправки и переделки в строении владельцы вносили денежки из своего кармана. Можно сказать, бросали деньги на ветер. Это мучило старых крохоборов беспредельно.

А тут новая беда: то ли черт принялся над ними куражиться, то ли умом они тронулись, но вскоре Кусовниковы совершенно лишились сна.

Как-то ночью услыхали подозрительный шепот и голготание на чердаке.

— Воры. Сговариваются нас убить, а денежки прибрать, — в ужасе решили старики. Всю ночь дрожали, запершись у себя в квартире, а утром вызвали дворника и заставили его проверить чердак.

Дворник обнаружил на чердаке только стаю приблудных голубей. Если и были под крышей какие воры, то следов они после себя не оставили.

Кусовниковы потравили голубей отравой, заперли чердак на железную решетку. Повсюду в доме понавешали замков и запоров.

Но на следующую ночь вновь раздались с лестницы тихие голоса, тайно подговаривая убить и ограбить Кусовниковых. Замирая от страха, старики прислушивались к скрипу деревянных ступенек, ожидали: не идут ли с чердака воры?..

Весь дом пропитался безумием. Последние жильцы, кто еще не сбежал, постарались найти другое пристанище. В пустеющем день ото дня доме оставались только самые горемыки, кому некуда и невозможно было податься.

Кусовниковы отчаянно боролись за свое богатство. В крохотной своей квартирке они навесили амбарные железные засовы, окна затворили наглухо ставнями. Жить пришлось в темноте, растрачивая, правда, на свечах лишнего. Зато за наглухо закрытыми ставнями они ощущали себя и оберегаемые ими сокровища в большей сохранности.

От такой, в прямом смысле, затворнической жизни и постоянного, непреходящего страха старики спятили окончательно.

Как-то понадобилось им выехать по делам в одно из имений. Но ведь не везти набитую ассигнациями кубышку с собой! А куда же ее девать? Решили припрятать. Да не в своей квартире, разумеется, а у дворника в каморке!

Никому не доверяя, поступили хитро. Чтобы сам мужик ничего о тайнике не прознал, отослали его, будто бы по делу, и пока того дома не было — спрятали все свои деньги в печную трубу. Стояло лето, а летом какой дурак станет печь топить?

С их-то несусветной жадностью подобное расточительство казалось им немыслимым. Летом дрова расходовать? Да это ж почти кощунство! Что там — святотатство!

Так уж над ними черт подшутил. Разумеется — просчитались.

Не знали они, что их дворник страдает ревматизмом. Лекарь посоветовал мужику прогревать больные места на теле утюгом. В утюг же требовались угли. Вот и затопил дворник печь в каморке, решив к ночи побольше углей в утюг заготовить.

Когда Кусовниковы внезапно вернулись, в дворниковой печи уже горячо полыхали все их лелеемые миллионы!

От невыносимого потрясения старуха Кусовникова на месте пала замертво, а старик, не заметив смерти супружницы, полез прямо в огонь спасать денежки. Подвывал от ужаса, но лез, не замечая, как загорается на нем суконная одежда. Повытаскал из печи и разбросал по каморке горящие поленья, отчего комната занялась огнем, а за ней и весь дом полыхнул.

Благо, пожарная часть была рядом — дом отстояли. Старик же и при виде начавшегося грандиозного пожара не унимался — все рвался в пекло спасать капиталы. Сей скупой рыцарь обгорел, едва не задохнулся дымом, но не унялся, пока окончательно не лишился чувств. Помер, до последнего вздоха горюя об одном — об утраченном сокровище. Ох уж эта проклятая «Нега упокоения»! Упокоив и Кусовникова, и супругу его, никакой неги несчастным не дала: обманула!

А ведь все могло бы иначе повернуться.

Мастера, строившие доходный дом Кусовникова, ни с какой нечистой силой шашней не водили. Они просто воспользовались своими профессиональными секретами.

Хороший мастер умеет и благо, и черную пакость творить одинаково.

Печники, например, могли вмазать в трубу гусиные перья, дудочку или свистульку из тростника, и после в таком доме навсегда поселялась «кикимора». Или кирпич в печи так положить, что печка будет поддымливать, отчего у людей постоянно головы болят.

Плотники и каменщики знают, как подложить щепки в кладку, чтоб дом толком проконопатить стало невозможно или чтоб камень правильной осадки не дал — оттого и останутся в доме вечные гниющие холодные углы. Или вложат в стену горлышко бутылки, и тогда завоет в доме «домовой».

Нет страшнее подобного мастера-умельца, потому что после его работы никакие иконы и освящения уже дом не избавят от всаженного туда «черта».

* * *

Говорят, и теперь ужасный доходный дом, в котором несчастный Кусовников все свои доходы потерял, не отпускает от себя своего владельца. Бродит по дому ночами неприкаянный призрак: растерянный старичок с безумным взглядом. Озираясь и потирая слабые паучьи ручки, приговаривает жалобно: «Ох, денежки мои, денежки!» И до того тоскливо… Самое черствое сердце жалостью раздерет.

Механический балаган

Девичье поле

В 1840 году на пасхальные празднества впервые были доставлены из Европы в Москву механические аттракционы — новейшее достижение инженерной мысли для развлечения публики.

Издавна каждый европейский аристократ, не говоря уж о царствующих особах, почитал за особую заслугу перед цивилизацией возвести нечто увеселительное, чтобы поразить окружающих роскошью, размахом и диковинностью выдумки. Так что в просвещенной Европе на этом пути много прогресса было достигнуто — начиная с маскарадов в Венеции, «священного леса» в Бомарцо, виллы «монстров» и Версальских садов с шуточными фонтанами, каскадами и гротами.

Достойнейшие художники и ученый люд прилагали руку: сам гениальный Леонардо в какой-то год для именин своего покровителя изготовил механического человека из бронзы, который поставлен был в гроте у воды и при появлении лодки с гостями вставал и снова садился, будто приветствуя посетителей. Ну и визгу было!.. Дамы кричали, завидев внезапное движение железного болвана. Мужчины — и те не могли удержаться — в испуге хватались за шпагу!

Тем временем в родных пенатах лучшим развлечением еще считались качели и ледяные горки. Но и в отечестве среди знати пошла тоже мода на устройство увеселительных садов. А там и купцы многие заинтересовались: начали строить на своих землях карусели с лошадками и лебедями, с музыкой и иллюминацией, горки, кегли, балаганчики с кривыми зеркалами для смеху и всякое тому подобное. Оказалось: на шуточных забавах можно нешуточные деньги загрести!

Некто Федор Зверев, предприимчивый негоциант с Нижней Масловки, почуяв живой финансовый интерес, вложился в устройство развлекательного уголка. Держал он у себя всего ничего: две карусели для взрослых и одну поменьше, для детишек, да «гигантские шаги» — особые качели, где за веревку цепляешься и пошел отмахивать, будто Гулливер, вокруг столба. Простенько, но с азартом.

Процветало до поры зверевское заведение. За год удалось Федору увеличить свой капитал вдвое.

Но в 1840 году приключилось несчастье.

Прибыли в столицу два немца, арендовали на Девичьем поле местечко и буквально в три дня с двумя всего лишь помощниками установили такие аттракционы, что всем предыдущим труженикам на ниве веселья не до смеху сделалось! Публика валом повалила на новое чудо. У немцев и музыка звончее, без скрипа, и освещение ярче, чем у московских конкурентов. А всего пуще, конечно, то, что — новинка!

Надоели москвичам качели и карусели, вся эта кондовая простота. Публика возжаждала прогрессу.

Если уж публике нашей что прискучит, то уж ее обратно никак не свернешь. Развлекателю же среди прочих коммерсантов всегда приходится бежать впереди паровоза, потому как что-что, а развлечения надоедают быстрее всего. Такова уж человеческая природа: на новенькое все горазды.

Федор Зверев, подсчитывая внезапные убытки, волосы на голове рвал, злобясь на московских обывателей. «Вот ведь тупое скотское любопытство! И мои качели нехороши вдруг сделались. Это чем же, интересно?!» — переживал Федор.

Но в глубине души сознавал: было в немецком парке такое, чего отродясь в Москве не видывали, чему никакие качели-карусели, пусть и самые роскошные, даже в сравнение не годятся. Большой механический балаган с названием «Ужасное путешествие».

Вот чему завидовала купеческая душа!

И было за что.

Действовал удивительный балаган так: каждый купивший по три копейки билетец приглашался садиться в самодвижущиеся сани. Сани заезжали по рельсам в темный тоннель, нарочито тускло освещаемый фонариками… Тут-то и начиналась потеха!

Пока поезд с седоками медленно двигался сквозь тьму… тут и там выскакивали перед санями то черепа с продавленными глазницами, то пляшущие на веревках скелеты, то разъяренные пираты с синими рожами, то палачи с топорами.

Сани в поезде, надо сказать, вели себя предательски. Если гигантские пауки внезапно повисали на нитках перед самым носом и посетитель вопил от ужаса, сани нарочно медлили, чтобы мохнатые ноги чудовища непременно задели лицо человека. А потом уносились с дьявольской скоростью, так, что дух захватывало — не ровен час о стену разбиться!

Но сани не разбивались. Следовали дальше, и за каждым поворотом открывалось среди тьмы какое-нибудь ужасное зрелище, от которого люди даже с крепкими нервами вздрагивали всем телом.

А в конце безумного путешествия, что называется, на закуску — особый трюк: из темноты высовывалась и хлопала каждого по плечу чья-то окровавленная рука.

Дни напролет над балаганом летали вопли, и визги, и нервный хохот возбужденной публики.

Можно представить, какое жгучее любопытство разжигали в москвичах все эти звуки! И стар и млад во всеобщем ажиотаже стремились испробовать новинку.

Владельцы на самом видном месте повесили предупреждающее объявление: мол, так и так, не обессудьте. Нервным, детям нежного возраста и в особенности дамам в известном положении посещать аттракцион не рекомендуется.

Хитрюги немцы! Это их объявление еще сильнее публику в охоту вводило.

У граждан в моду вошло испытывать храбрость на «Ужасном путешествии». А как удобно было молодежи ловить моменты в темных тоннелях — иная перепуганная барышня от страха даже и поцелуя не замечала (или делала вид, что, впрочем, по сути одно).

И, несмотря на то, что самая солидная часть общества сочла механический балаган развлечением вульгарным, почти безнравственным, он, разумеется, сделался весьма популярным у всей Москвы. Только о нем и разговоров сделалось в городе!

У Федора же Зверева барышей не стало вовсе: гостей всех немцы к себе переманили. Впору по миру идти.

Но не так прост был московский негоциант. Положил себе на ум этот Федор Зверев пробраться в немецкий балаган тайком. Чтобы разглядеть всю механическую игрушку изнутри, без спешки. Дознаться — как устроена хитрая инженерия, как работает. Любопытно. А может, удастся и самому что-то для дела перенять?! Ну, а ежели нет, так уж напортить немчуре от души: камешек в зубцы подложить или песочку в шестеренки подсыпать. Пусть знают наших!

С вечера Зверев несколько раз с публикой прокатился на «Ужасном путешествии» — для виду. А там, улучив момент, выскользнул из саней и укрылся за выступом искусственного ландшафта, представляющего каменоломню. Притаился во тьме, ожидая, когда огни в тоннеле погаснут, и балаган закроется.

С собой у него была особая негаснущая свеча в фонаре. С ее помощью надеялся он хорошенько все рассмотреть.

Получилось, как и задумывал Федор. Жадно покусывая от нетерпения пальцы, отсидел он все положенное время в своем укрытии, пока, наконец, не остановили снаружи механический балаган. Движение саней с гостями прекратилось.

Федор тут же выбрался из своего угла. Воспользовавшись тем, что нерасторопные немцы не отключили еще освещение, он бросился вперед по тоннелю, радуясь удачной выдумке, спеша разглядеть хорошенько фигуры механических кукол, маячившие невдалеке.

Острая жажда знания двигала им и нестерпимое любопытство — и то и другое, как известно, — основные причины научного прогресса.

В это время Вильгельм Копф, один из владельцев балагана, выключив, как следовало, механизмы, отправился на профилактический осмотр механизмов. Немцы за своим заведением следили весьма тщательно. Каждый из них по очереди проверял всю инженерию несколько раз в неделю: в понедельник, среду и пятницу.

Была как раз пятница.

На свои осмотры Копф выходил обычно пешком — для моциона и пользы здоровью. К тому же пешком ему казалось удобнее и быстрее. Все равно ради каждой мелочи в конструкции пришлось бы из саней вылезать.

Двигался Вильгельм Копф, суховатый жилистый немец с суровым лицом, по полутемному тоннелю, помахивая масляным фонарем, и часто кивал собственным мыслям — будто приветствуя старых знакомых: так, так, о, йа, гут…

Пиратам с синими рожами кивнул и подмигнул. Палачу с топором, глазеющему на немца из-за угла, деловито поправил красный колпак на голове. В прорезях из-под колпака сияли черные глаза, казавшиеся совершенно живыми в причудливом мерцании масляного фонаря и тускловатого газового освещения.

Тень паука висела над головой немца, лапки подрагивали, словно от возбуждения при виде жертвы. Но это просто сквознячок в тоннеле гулял. И шевелил шерстинки, из которых были изготовлены лапки искусственного паука.

— Гут. Йа, йа, — покивал немец. Все ему нравилось. Механизмы работали исправно, куклы и муляжи были в порядке. Владелец с довольным видом двинулся дальше, вглубь тоннеля.

Следующее помещение балагана представляло собой тесную площадь средневекового городка в базарный день. В такие дни в городках обычно намечались публичные казни. Оно и понятно: простому люду было удобно провести время и с пользой, совершая покупки, и весело — поглядеть на мучения преступника. Власти же полагали необходимым донести до населения правильные идеи, а именно: устрашись, всякий злодей, глядя на муки себе подобного, и не греши против власти, ибо наказание ужасно и неминуемо.

Большая часть добрых горожан, глазеющих на публичную казнь вора, была просто нарисована на стене. Но были и куклы: у каменной стены городской ратуши стояли крестьянин с семейством — женой, стариком-отцом и тремя детьми, а возле эшафота располагался католический священник в лиловой рясе. Он как бы напутствовал и благословлял приговоренного к казни.

Преступник же в немом крике раскрывал ужасающе красный рот с выщербленными зубами, а правая рука его, из которой хлестала кровь, валялась под эшафотом, отрубленная гуманно, с помощью гильотины.

Бродячий пес под деревянным помостом уже нацелился этот обрубок утащить, дабы полакомиться человечиной на свободе.

Композиция казни неизменно вызывала вздохи ужаса у посетителей. В момент, когда сани с гостями аттракциона приближались к этому залу, лезвие гильотины как раз падало вертикально, создавая полное ощущение того, что суровая экзекуция состоялась только что, буквально на глазах посетителей.

И так происходило всякий раз, когда поезд подъезжал к гильотине. Опоздать на казнь было невозможно. Здесь имелась одна хитрость — до того как подъехать к залу с эшафотом, сани, двигаясь через тоннель, цепляли в секретном месте нужный рычажок. Он сообщал движение следующему рычажку, тот — еще одному, и так, один за другим, с точно рассчитанной по времени задержкой, в нужный момент рычажки отпускали пружину, а она бросала вниз лезвие гильотины.

Просто и эффектно. Немец подергал туда-сюда ручку секретного рычажка, убедился, что ход его плавен и легок, механизм исправен и работает надежно. Улыбнулся и, оглянувшись на пустой гулкий тоннель, шагнул в зал на базарную площадь, чтобы и там все проверить.

В первый момент ему показалось, что все в порядке: так же застыла от ужаса крестьянская семья у стены ратуши, так же приторно улыбается католический священник, благословляя вора на казнь. Так же хищно скалится пес под помостом.

Немец повернулся, чтобы продолжить обход, но тут его уха достиг какой-то посторонний звук, никак невозможный в этом месте. Что-то шевельнулось за худощавой спиной Вильгельма Копфа.

Он взглянул и… затрясся от ужаса.

На эшафоте у городской ратуши, там, где должен был располагаться казнимый вор… воров было ДВА.

Еще одна фигура возникла на помосте! Причем эта, в отличие от первой, не откинута была назад, а, напротив, наклонилась сильно вперед, свешивалась из-под опущенного ножа гильотины.

Встревоженный Вильгельм Копф быстро подвинулся и пощупал шею этой новой фигуры. Он не верил своим глазам. Страшился поверить!..

Но это точно была не кукла, а живой человек. Вернее сказать: был живой. Раньше. ДО ТОГО, как Вильгельм Копф дернул рычажок в тоннеле.

Нож аттракционной гильотины не был остр. Он вообще не был заточен. Но пружина, возвращающая нож на место, была достаточно крепка, а сама конструкция — тяжеловесна, из прочного железного листа. Вероятно, аттракционная гильотина перебила всем своим весом шейный позвонок странного человека, непонятно как и для чего забравшегося внутрь механического балагана.

Добродетельный Вильгельм Копф и его сотоварищ скандала весьма опасались. Еще более пугала их мысль о вмешательстве властей. Посовещавшись, решили они, что злосчастье требуется сохранить от всех в тайне. Вот только как это сделать?

* * *

На следующий день в аттракционе появились изменения: городская площадь, помимо эшафота, украсилась виселицей с удавленником на веревке.

— Ой, гля, как на Федьку Зверева похож! — восхитился Пантелеймон Антипов, тыча пальцем в жалкую фигуру повешенного. — Гля-ка, гля!

Антипов, будучи соседом негоцианта с Нижней Масловки, сходству чрезвычайно обрадовался.

— А и точно! Вылитый Федька Зверев! Вишь, немцы-то как его разделали, — лениво согласился приятель Антипова, полицейский пристав Васильков. Вместе они только что въехали в тоннель «Ужасного путешествия». — Федька, подлец, от кредиторов, говорят, удрал… Ловкачи немчура!

Антипов засмеялся.

Удавленник понравился публике.

Впоследствии мастер-кукольник скопировал с мертвого тела все характерные черты, а ненужные останки, непригодные к длительному хранению, скрыли, закопав в земле.

Негоциант Федька Зверев, страстно желавший попасть в механический балаган, удовлетворил свое любопытство так полно, как и не мечтал. В качестве балаганной куклы он сделался незаменимой частью инфернального механизма.

Замерзшие

Чистые пруды

Гимназисты 2-й мужской гимназии с Елоховской улицы и гимназистки Человеколюбивого общества с Маросейки зимою встречались обыкновенно на Гордеевском[4] катке, что на Чистых прудах недалеко от Золоторожского[5] моста. Веселье, молодость, атмосфера непреходящей влюбленности, царившие здесь, заслужили этому катку особое прозвище Ухажерского.

Но в начале 1854 года от Ухажерского катка неожиданно отвернулись многие его посетители-завсегдатаи.

С Ухажерским катком оказались связаны события ужасные и необъяснимые, взбудоражившие всю московскую публику.

А было так. К празднику Рождества на Чистых прудах владельцы катка организовали выставку ледяных скульптур, для чего специально с Яузы доставили выпиленные изо льда монолитные глыбы. Пригласили нескольких мастеров-художников.

Художники трудились над глыбами, вырезывая изо льда — кто копию собора Василия Блаженного, кто Деда Мороза с санями, кто оленей и белочек. Ледяное ваяние для москвичей было тогда в новинку и вызвало много интереса. Газеты писали о сказочной красоте вернисажа, в особенности после включения вечерней иллюминации. Фантастическое, говорят, было зрелище.

Художник Брунов завоевал первый приз — за ледяную скульптуру фигуристки. И столь высоко вознесла его критика и похвала публики, что прямо прославился, сделался модным портретистом.

А младшекласснику Вальке Воробьеву из гимназии на Елоховской повезло не меньше: ему совершенно случайно удалось подслушать один секрет этого Брунова. Валька обожал вертеться рядом со старшеклассниками, но они в компанию никогда его не принимали. И вот теперь у него появилась надежда… Нечто, чем он сумеет привлечь внимание своих кумиров.

Утром, едва завидев в коридоре гимназии своего идола, великолепного Аркадия Баранова, Валька, суетливо дергаясь, забежал вперед перед Киселевым и Барановым, известными и популярными в гимназии личностями, учениками 7-го класса, шедшими в толпе своих приятелей, соратников и подлипал.

— А я знаю, с кого Брунов свою фигуристку делал! — выкрикнул Валька, брызгая слюной и егозя. — Это портрет! Я точно-точно знаю. Я от его самого подслушал!

Вальку не сразу заметили. Сперва Киселев отмахнулся от него, как отмахиваются от комарья в лесу. Но Аркаша Баранов — самый красивый парень в школе, у него пробивались уже первые усики, и это вызывало дикую зависть Вальки Воробьева, все еще слишком похожего лицом на девочку, — барственным жестом остановил приятеля:

— Погоди-ка, Кисель!.. Эй, малой, как тебя? Это ты про фигуристку на Ухажерском? За которую первый приз дали? Она красотка. Ну так и с кого ее Брунов делал?

— Я — Валька. Валентин Воробьев, 4-й класс, будем знакомы. — Стараясь держаться солидно, Валька заявил внушительно: — Фигуристку он делал с Соньки Краузе, его собственной племянницы. — И он выложил свой ударный козырь. — Я даже знаю, где она живет! Могу показать!

— А ну линяй отседа, карась! — Вертясь перед Аркашей Барановым, Валька случайно наступил на ногу огромному Киселеву, и тот отвесил ему подзатыльник.

— Да нет, отчего же… Она точно красоточка! — ухмыльнулся Аркаша. И вдруг притянул к себе Воробьева за шиворот. — Значит, знаешь, где она живет? Хм. Я бы с ней познакомился.

В это время затрещал звонок, и дежурные дядьки принялись загонять учеников в классы.

— После шестого урока сходим — покажешь! Понял, салага?!

У Вальки было четыре урока, и, следовательно, конца шестого ему придется дожидаться, мотаясь где-то по холоду. Домой пойти нельзя, мамка обратно гулять не пустит. Эх! Но ведь чего не сделаешь ради возможности перед всей школой покрасоваться в обществе Аркаши и Киселя?! Да даже и вовсе отморозиться не жалко!

Валька только восторженно кивнул вслед своим убегающим кумирам. Он был счастлив.

После шестого урока собрались и пошли целой компанией: продрогший до костей Валек Воробьев; Андрюха Кисель, силач и гроза всех седьмых и даже восьмых классов; Аркадий Баранов, ленивый, вальяжный красавец и единственный сын главного московского полицмейстера; Ваня Засохин, длинный и худой, лучший конькобежец школы; Лева Дитштейн, прыщавый знаток алгебры; тихий Костя Марежич и грубоватый хохол Стас Василенко.

«Красотка» Софья Краузе, с которой «делали фигуристку», как выяснилось, жила возле самого Ухажерского катка. Вообще-то разговор о сходстве Валька подслушал нечаянно: его еще насмешило тогда странное слово «прототип», которое повторяли художник Брунов и какая-то дама, его собеседница.

— Прототип, во! Это получается то ли поп, то ли тип! — захлебываясь от смеха, рассказывал Валька и размахивал руками.

— Да спокойнее ты, салага! — степенно и недовольно вымолвил Аркаша. — Ну, где тут? Показывай!

— Да вот, вот. Вон ее дом! — И Валька указал рукой скромный деревянный дом на углу улицы. Крупная вывеска над крыльцом «Часовщик Ф. Ф. Краузе. Починка, скупка, продажа, комиссия часов» отчасти подтверждала его слова.

— Она там все время в окне торчит, я сам видел!

— Хорошо бы ее наружу выманить…

— Да как?

Гимназисты подошли ближе к указанному дому и огляделись. В нижних этажах на окнах занавесок не было: здесь располагалась, конечно, лавка часовщика, его рабочие комнаты. На втором этаже окна затянуты кисеей. В третьем окошке кисея слегка колыхнулась и сдвинулась: гимназисты увидели милое девичье личико.

Мальчишки, все как один, вздохнули и замерли: совсем юная девушка на втором этаже была поразительно красива.

— А что? Похожа… — присвистнул Кисель.

— Она, точно, — пробасил Лева.

— Красуля, — согласился Аркадий. — Черт, да я прямо втюрился! — словно бы удивляясь самому себе, сказал он.

— Втюрился? — ухмыльнулся Валька. Лева и Стас хихикнули. Аркаша сердито глянул на приятелей, и они замолчали, а нетерпимый Кисель не преминул отвесить Воробьеву еще один подзатыльник в воспитательных целях.

Девушка в окне робко выглянула из-за занавески. Она увидела направленные на нее восхищенные мальчишечьи взгляды и застенчиво улыбнулась в ответ. Столь явно выказанное ей мужское внимание не пугало ее, скорее напротив. Софья Краузе поглядывала на ребят с интересом.

— Но как познакомиться-то с ней? — деловито спросил Аркаша. — В дом же прямо так не вломишься! Без рекомендаций и все такое…

Гимназисты задумались.

— Тю! Да чего проще! — воскликнул ловкий, никогда не теряющийся хохол Василенко. — Пиши, Аркаша, записку крале!

— Как же ты ее передашь? — нахмурился Аркадий.

— То мое дело, — хихикнул ловкач. — Пиши давай!

Аркаша пожал плечами, вынул из портфеля карандаш и на вырванном из тетради листке, расположивши писчую контору на спине у Валика Воробьева, принялся сочинять послание. Подсмеиваясь и пихаясь локтями, мальчишки то и дело заглядывали в его писанину и давали советы, один другого непристойнее…

Тем не менее записка была написана быстро и довольно кратко — не за счет таланта, а скорее, за счет куцести общей мысли.

«Милая Софья, вы безумно красивы! Приходите сегодня на каток, мне не терпится близко заглянуть в ваши небесные глаза. О, не будь жестока, красотка, растопи для меня свое ледяное сердце! Страстно влюбленный в тебя — Аркадий Баранов».

— Ну… и? — кусая в нетерпении яркие красные губы, спросил Аркадий, глядя на Стаса.

Тот, хихикнув, подобрал окаменелую совершенно ледышку, отброшенную на тротуар копытом извозчичьей лошади, и, выхватив у Аркаши записку, обернул ею лед.

— Камень, ножницы, бумага? — с вопросительной интонацией воскликнул он. И неожиданно для товарищей резко запустил ледышкой в то окно, где они только что видели доверчивую улыбку Софьи Краузе. Стас целился, конечно, не в девушку. Он намеревался попасть снарядом в раскрытую форточку, но ледышка впечаталась в деревянный карниз под окном так резко и смачно, что вниз посыпались щепки. Все это сопровождалось диким грохотом.

Софья резко отпрянула от окна и пропала из виду. Очевидно, неожиданный шум перепугал ее. Из дома Краузе послышались невнятные крики и шум, но мальчишки не обратили на это внимания. Они были озабочены возвращением так и не доставленной по адресу записки.

Под хохот и улюлюканье мальчишек Василенко ткнул в затылок маленького Воробьева и указал ему рукой, как собачонке: мол, иди и неси. Валька послушно побежал к дому подбирать ледышку с запиской. Долго вертелся, тараща глаза, под окнами. Белая бумага терялась среди снега.

Гимназисты тем временем шумно веселились, покрикивая на Воробьева и подтрунивая над Василенко и Аркашей. Наконец Валька разыскал записку и притащил назад. Василенко снова приготовился швырять.

— Гу-гу! Давай, мазила, не промажь! — смеялись Ваня и Костик.

— Смотри, в лоб ей не залепи, — кривя губы, советовал Аркаша.

— Или в глаз, — заикаясь, подсказывал Лева.

— Ну-ка, еще разок! — сплюнув через левое плечо, Василенко зажмурился и начал прицеливаться.

— Господа, господа! Что вы делаете?! Остановитесь! — послышался вдруг чей-то встревоженный вопль. Из дверей часовой мастерской выскочил долговязый субъект с черными нарукавниками на резинке, нацепленными поверх рубашки. Господин этот был не одет, то есть не успел накинуть на плечи пальто. В правом глазу у странного типа помещался окуляр — особая увеличивающая линза, подвешенная на резинке. Смотрелось это инфернально, хотя и нелепо: то ли механический циклоп перед вами, то ли пират с причудами.

Человечек отчаянно махал руками и кривил лицо. Выглядел он столь фантастично и дико, что гимназисты не удержались от хохота. Взрыв смеха остановил всю улицу: прохожие замирали как вкопанные, вытягивая шеи и крутя головами, чтобы разглядеть — отчего же смеются. А человечек, чье появление вызвало столько неуместной радости, мучимый душевной болью, подбежал к смеющимся мальчишкам и, запинаясь, обратился к ним:

— Господа, господа! Я прошу вас… С какою жжже… целью вам… Нет, право, для чего?! Ведь это не нужно! Нехорошо, господа, право!

Аркаша первым перестал смеяться. Сделав знак товарищам остановиться, он сказал долговязому и тощему человеку — которым был, несомненно сам часовщик, немец Краузе:

— Помилуйте, мы ничего дурного не хотели. Я вас прошу нас извинить. Право же, мы поступили ребячески, но это всего лишь шутка. Позвольте вам выразить… Я бы очень хотел познакомиться с вашей дочерью. Ведь это ничего, что мы без рекомендаций? Я — сын полицмейстера, Аркадий Баранов. А это — мои друзья. Мы все учимся в гимназии, старшеклассники. Мы всего лишь хотели дочь вашу пригласить с нами на каток. Ведь это можно? Ведь это ничего?

— Скажите, это ж с нее художник Брунов… фигуристку ваял, ведь правда же? — серьезно спросил Лева.

Тощий Краузе раскрыл было рот: он был как будто потрясен или даже пришиблен какой-то идеей и от сильного волнения начал заикаться. Сдвинув свой грозный окуляр на лоб и сделавшись таким образом еще нелепее, он прошептал:

— Но разве вы не знаете, господа?.. Ах, ну да! Да, это с нее, с моей Софьюшки статую Брунов резал. Он ведь наш близкий родственник, по жене, знаете ли… Жена умерла, два года назад… Но, понимаете ли…

— Ну, пожалуйста, не будьте жестоки: позвольте пригласить вашу дочь на каток! Мы хотели бы вживую увидеть ее. Как пример всем нам. Ведь, она, конечно же, прекрасная фигуристка! — обаятельно улыбаясь, настаивал Аркадий. За ним принялись просить и Лева, и Кисель, и остальные. Гимназисты захватили Краузе в кольцо и начали хором шумно канючить:

— Пожалуйста, пожалуйста. На каток! Всего лишь покататься… ПОЖАЛУЙСТА!!!

— Да что вы, голубчики! — пискляво воскликнул Краузе. — Софьюшка моя — инвалид. У нее с детства ножки не ходят. Родовая травма, знаете ли…

— Что-что? — переспросил Аркаша, расслышав, наконец, лепет жалкого человечка. — То есть как это?! А… скульптура? Ведь не как-нибудь, а в виде фигуристки?!

— Ну, это уж так Брунов вообразил… Художники, они, знаете ли, господа… А Софьюшка, она, конечно, мечтала… Сил нет, господа, как мечтала… Если бы она могла! На коньках, на лед… Это так красиво!

— Инвалид! — повторил самому себе Аркаша. — Безногая?! — уточнил он у Краузе. Тон его вдруг резко переменился.

Краузе, удивленный, неуверенно качнулся в сторону.

— Да нет… Как же?! Просто ножки… сухие… не ходят совсем.

Аркаша сердито глянул: бледное лицо девушки еще виднелось из-за занавески. Она напряженно наблюдала за тем, что происходит на улице.

— Значит, инвалидка, — снова повторил Аркаша. — Жаль!

И вдруг захохотал громовым голосом. Как театральный трагик на подмостках провинциального театра. Раскатистые, оглушительные его «ха-ха» взрывообразно сыпались на голову несчастного немца, словно чугунные ядра.

Вслед за Аркашей принялись хохотать и остальные; подсмеиваясь, вторил им тоненьким голоском Валька Воробьев, не очень-то понимая, почему его старшие приятели смеются.

Краузе съежился; ему показалось, что над ним хохочет вся улица. Он попятился прочь. Заметив это его трусливое движение, Валька, сам не зная для чего, взял да и запустил в Краузе снежком.

И ощутил невероятную гордость оттого, что по его, Вальки Воробьева, примеру, большой взрослый Кисель подобрал тоже снегу, скатал комок и зашвырнул в спину убегающему Краузе.

— Лупи немчуру, пока не смылся, — отчетливо приказал Аркадий. — Что удумал, враг! Над потомственным дворянином смеяться?!

Гимназисты с хохотом и сноровкой закидали долговязого немца снежками и ледышками. Краузе длинными заячьими скачками метался по улице, уворачиваясь и вздрагивая от рассыпающегося по спине холодного снега, озираясь в нелепом недоумении.

— Да что же вы… Господа! — вскрикивал он. Но мальчишки не остановились, пока не загнали врага в щель. Последним запустил в Краузе увесистой ледышкой Костя; его снаряд почти оглушил немца и расцарапал ему макушку. Обливаясь кровью, бедный часовщик дернул на себя ручку двери и ввалился внутрь своей лавчонки, не смея уже выглянуть наружу.

Проводив врага презрительным взглядом, Аркаша подобрал брошенный перед битвой портфель, поднял его, отряхнул от снега и, ни разу не оглянувшись, спокойно отправился домой. Вслед за ним потянулись и другие гимназисты. Поле боя опустело.

В руках Вальки Воробьева, с восторгом участвовавшего в побоище, еще оставался снежок. Он метнул его, не прицеливаясь, в сторону дома Краузе. Снежок не пролетел и двух шагов. Валька разочарованно свистнул, оглянулся и, увидав, что все уже ушли, побежал за старшими. Он бежал и подсигивал на ходу, словно дворовая собачонка, отморозившая лапу.

Софья Краузе, оцепеневшая от страха возле окна, не скоро пришла в себя.

Очнувшись, открыла глаза…

Собственная жизнь казалась ей прежде чем-то кукольнобеззаботным. Наблюдать — было ее основным удовольствием. Постоянная обездвиженность приучила к тому, что всякое движение страстей было только по ту сторону стекла, снаружи и никогда не внутри… Наблюдать за движениями других людей — в этом была ее главная радость, главное кукольное развлечение.

И вдруг впервые в жизни она изменила себе: когда мальчишки внизу внезапно накинулись на ее отца… Это было так страшно, так чудовищно… Не выдержав, она закрыла глаза.

Ей не хотелось видеть, как его будут убивать. Столь злые, столь хищно оскаленные были эти лица. Ничего подобного Софья не видела ни разу в своей кукольной жизни. И ни разу еще не испытывала такого испепеляющего жара в груди. Это оказалось поистине адское пекло…

Первой жертвой загадочной напасти на Яузе стал красавчик Аркадий Баранов.

Перепуганные родители знали только одно: Аркаша, как обычно, после уроков в школе пошел кататься на Ухажерский каток. Но к вечеру юноша не вернулся домой. После часов тревожного ожидания и усиленных ночных поисков с привлечением всех родственных и казенных сил, дело определилось только наутро. Аркадия обнаружили возле Золоторожского моста.

Мертвым.

Какие-то прохожие случайно наткнулись на Аркашу; тело его сплошь покрылось льдом и даже зазвенело, когда его переворачивали для опознания.

Дело о смерти гимназиста немедленно обросло страшными слухами. О нем зашептались полицейские, вслед за ними — перепуганные обыватели.

Аркадий выглядел так, словно какие-то неведомые магические чары внезапно превратили живого человека в ледяную глыбу. Это и поставило в тупик весь персонал московской полиции. Как так? Ведь если бы мальчик попал в воду и там замерз, то ведь, по логике, должен быть рядом с ним кто-то, кто вытащил его к мосту? Потому что тело нашли неподалеку от моста, но в таком месте, где лед был цельным, не разбитым. И даже ни одной полыньи поблизости!

Следовательно, кто-то выловил утопленника из воды и после тянул его на себе почти три квартала… Но этой версии не было подтверждений. Ничьих следов рядом с телом не нашли.

Была только ледяная глыба вместо Аркаши Баранова.

Никто не понимал также, каким путем попал гимназист на реку. Кой черт занес его туда, к месту гибели, на Яузу? Золоторожский мост, если Аркаша направлялся домой, вовсе ему не по пути. А куда еще мог бы направляться гимназист вечером?

У следствия было больше вопросов, чем ответов. Смерть Аркаши Баранова сочли уникальным явлением и решили, что эта загадка вряд ли когда раскроется.

Следователи хорошо знали: убийства раскрываются проще, когда их несколько; тогда все странности серийных преступлений легче выявить и уложить в более-менее единую криминальную картину. Но такая фантасмагория, как дело о смерти Аркадия Баранова, повториться, безусловно, не сможет — думали опытные следователи.

И ошиблись.

В течение февраля и до середины марта на злосчастном Золоторожском мосту были найдены замерзшими шестеро гимназистов мужской гимназии на Елоховской улице. И все — завсегдатаи Ухажерского катка. Помимо Аркадия Баранова, это были: Андрей Киселев по прозвищу Кисель, Иван Засохин, лучший конькобежец школы, Лева Дитштейн, знаток алгебры, Константин Марежич и Станислав Василенко.

Все шестеро нашли свою смерть в ледяных оковах.

Седьмым должен был стать Валька Воробьев.

Если бы не его детское сознание… Валька, при всей своей испорченности, был еще настолько мал, что легко верил в самые фантастические глупости, над которыми посмеялись его более старшие приятели.

* * *

Когда однажды вечером после памятной встречи с часовщиком Краузе вся компания Аркадия и Киселя развлекалась на катке, выслеживая симпатичных девушек, Валька Воробьев был с ними.

Играла живая музыка, разноцветные огни сочными пятнами размазывались по искрошенному коньками льду и многократно отражались в ярко начищенной меди духового оркестра. Подмораживало; в воздухе летали сухие белые крупинки и от порывистых движений ветра словно секли лицо крохотными розгами.

— Смотри-ка! Вон, вон! А?! — указывая Аркадию пальцем, завелся Кисель. Охота на красивых девушек его возбуждала.

— Я ее догоню! — пообещал Аркадий и понесся по кругу, выплетая размашистые «змейки» и «восьмерки», далеко вперед выбрасывая длинные ноги и отмахивая такт рукой.

— За кем это он? — удивленно спросил рыхлый Лева, обращаясь к Костику и Киселю. Но те на него не смотрели. Они хихикали, глядя на Аркашу.

— А она ничего… Фигуристая. Ну, как, спорим: закадрит? — сказал Костик.

— Да ясно как божий день, — Кисель спорить не собирался. Оба знали, что красивого Аркадия девушки обожают.

Аркадий догнал девицу, взял ее под руку, и какое-то время они разговаривали, стоя на льду среди катающихся. Мальчишкам, смотревшим с противоположной стороны катка, яркий прожектор мешал как следует разглядеть лица. Судя по всему, Аркадий и красотка поладили.

Они встали в пару и сделали несколько кругов. После чего Аркаша повернулся и помахал рукой своей компании.

— Ну, все, закадрил. Я ж говорил! — буркнул Кисел. — Провожаться пойдут. Ничего интересного!

— Везунчик, — кивнул Костя.

— А что, а кто это с ним? А куда они идут? — сгорая от любопытства, спросил Валька Воробьев. Он не очень хорошо стоял на коньках и почему-то надеялся, что Аркадий ему покажет нужные приемчики.

— Тебе какое дело, салага? — обозлился Кисель. Валька прыгнул в сторону от занесенной над ним воспитательной руки Киселя, споткнулся и упал. Сидя на льду, — Киселю лень было нагибаться, чтобы закончить начатое, — Валька хихикнул и, приставя козырьком ко лбу руку в разорванной варежке, вгляделся в уходящих с катка Аркадия и незнакомую девушку. Девушка, словно почуяв его взгляд, обернулась. Вальке вскрикнул от неожиданности: он узнал это бледное лицо и стройную фигуру.

— Это же она, — пробормотал он. — Это она! — закричал Валька.

— Да кто она? Не голоси! — прикрикнул суровый Кисель.

— Она. Софья Краузе. — Неизвестно почему, но Валька вдруг отчетливо ощутил, как его до костей пробирает ледяная дрожь; могильный холод, от которого не спрячешься и не согреешься.

— С ума сошел? Она инвалид, дурила ты! Выяснили уже, — скучным голосом сказал Кисель.

Вальку осенило:

— Значит, это та, другая! Ледяной истукан! Ходит… Как Аркаша не видит, что это она? Забыл он, что ли?!

— Молчи, дура-салага!

И суровая рука Киселя все-таки настигла Валькину макушку.

* * *

После смерти Аркадия Баранова Валька забросил коньки в самый дальний угол под диван и больше ни разу не навещал Ухажерский каток на Чистых прудах. Он страшно боялся, что Ледяная Дева в конце концов придет и за его жизнью. Ведь она мстила за обиду ее двойника — Софьи Краузе.

Валька пытался предупредить товарищей… Но они над ним только посмеялись.

Неизвестно, как Ледяной Деве удавалось отводить глаза своим жертвам, но, очевидно, ей это было легко: ни один из мальчишек, встретившись с ней, ничего не заподозрил. К началу весны все обидчики Софьи были уже мертвы.

Валька успокоился только тогда, когда с дома у Чистых прудов сняли вывеску Краузе. А случилось это только в конце марта. Часовщик и его дочь навсегда покинули город, когда зазвенела первая капель и повеяло весной. Спустя неделю ледоход вскрыл реки, и о катках и зимних забавах забыли все.

Валька надеялся, что вместе с холодами ушла навсегда и Ледяная Дева.

И она, конечно, не должна вернуться.

Всякое однажды сотворенное зло кратковременно, как порыв ледяного ветра.

Но вот сам ветер…

Он, как известно, «возвращается на круги своя».

Портрет неизвестной у окна

Третьяковская галерея

В 1864 году на святочную неделю в доме у московского выборного и мецената Василия Ивановича Якунчикова после веселого праздничного застолья между гостями завелся разговор о различных суевериях, связанных с картинами.

Хозяин дома — известный любитель искусств — показывал обществу свою знаменитую коллекцию живописи, по мнению большинства — изрядную и подобранную со вкусом.

— Странно только, что у вас нету ни одного портрета, — сказала одна из дам. — Ведь русский портрет теперь так в моде! Савва Тимофеевич Морозов, говорят, много портретов покупает для своей галереи. А вы, Василий Иванович, жанр этот, видно, не любите?

— С некоторых пор, признаться, не очень! Да и за что его любить?

— То есть как это?! — изумилась дама.

Многие из гостей тоже удивились. Но Василий Иванович отвечал со спокойной усмешкой:

— Знаете ли вы, господа, как в народе относятся ко всякого рода личным изображениям, будь то портрет или фотография? Представьте, много с этим связано всяческой мистики. Считается, что художник похищает душу изображаемого существа. В это верят, и потому избегают фотографироваться. В особенности оберегают детей.

— Да-да! Я тоже слышал, — подтвердил один из присутствующих, художник. — На Руси, особенно в среде верующих, портреты разрешали писать только с умерших людей. Так и писали — положенными в гроб. Я сам видел работы крепостных художников на Орловщине… Могу подтвердить.

— Однако! Какое жалкое суеверие, — фыркнула дама, спросившая о портретах.

Насмешливые улыбки побежали по лицам. Кто-то засмеялся. Художник и хозяин дома, напротив, оставались серьезны.

— Возможно, и суеверие, — кивнул художник. — Но среди нашего брата это народное поверье не считается совсем уж чепухой. Наоборот! Есть необъяснимые случаи. Например, история юной Лопухиной. Все вы знаете этот превосходный портрет кисти Боровиковского. А знаете ли, что Лопухина, молодая и здоровая девушка, умерла спустя ровно три года после того, как ее портрет был написан? А «Тройка» Перова? Ее даже прозвали «картина-убийца». Помните, в центре этого полотна — мальчик, тянущий сани? Перов отыскал великолепную натуру, мальчика из бедной семьи. Но, несмотря на отчаянную нужду в деньгах, мать его никак не соглашалась, чтоб с Васеньки, ее сына, портрет рисовали. Она будто предчувствовала… Сын Васенька, опора семьи. Но ее все же уговорили. И что же?

Когда Перов представил свою картину на выставке, критики были в восторге. Особенно отмечали, что глаза у мальчика на картине будто живые… Настоящий ребенок был к тому времени уже мертв, скончавшись от внезапной болезни. Картина Перова словно бы украла его жизнь.

— Матерь божья, какие страшные вещи вы говорите! — ужаснулась дама, любительница портретов.

И тут в разговор снова вступил хозяин дома, Василий Иванович Якунчиков:

— Простите, господа, возможно, я и не прав, но… Вот вы спрашивали меня о портретах. Должен признаться, у меня был однажды печальный опыт с портретом. Не хочу сказать, что целиком и полностью готов довериться простонародным объяснениям таких феноменов, но, как бы то ни было… Именно после моего странного опыта я запретил себе и своим близким приобретать для коллекции изображения людей. В особенности — незнакомых.

Позвольте, я расскажу по порядку.

Некоторое время назад, примерно около двух лет тому, ко мне обратился с просьбою один барышник. Его лавка недалеко расположена от моей арбатской конторы, и он, зная мое увлечение, иногда приносит мне показать что-нибудь из закладов, в надежде, что я куплю или хотя бы оценю. Ему нужен бывает профессиональный совет. Понятно, что чаще всего в его лавчонке всякий хлам содержится, безделушки, мелочь.

Но однажды он поразил меня, притащив действительно великолепный портрет кисти неизвестного художника.

«Откуда это у тебя, брат?» — спросил я, стараясь не выдать перед барышником своего волнения. А уж он прямо-таки впиявился взглядом, выслеживая на моем лице благоприятные признаки, чтобы воспользоваться и содрать за товар втридорога. Я его, прохвоста, знаю хорошо; та еще бестия!

Но в деле собирательства я и сам хитрый лис. Я увидал сразу, что картина — настоящий шедевр. Ничего подобного по силе и выразительности вам, господа, видеть не приходилось. Это я, как на духу, утверждаю как знаток.

Барышник сказал, что картину принес и просил продать знакомый домовладелец, отобравший ее у кого-то из своих жильцов вместо платы. «В какую цену сами поставите, дорогой Василий Иванович, в такую и забирайте», — предложил барышник. Учитывая неизвестное имя художника и туманные обстоятельства приобретения картины, я отдал прохвосту за полотно сорок рублей серебром. Притом велел найти и предоставить мне адрес домовладельца-закладчика, а также имя и адрес художника, автора картины.

Помнится, я куда-то спешил в тот день. Заплатив за картину, покупку отослал домой, а сам отправился по делам. Вернулся за полночь, ужинать не стал, но перед сном захотелось мне подняться наверх в кабинет и еще раз взглянуть на портрет. Возле кабинета я застал своего камердинера; он стоял под дверью и тревожно прислушивался. Выражение лица у него было странное.

— Что такое случилось, Тимофей? — спросил я его.

Старик перепугался.

— Ничего. Ничего. Только мне показалось… Может…

— Ну что, что?

— Мы… мычит кто-то в вашем кабинете. Или стонет.

Я расхохотался:

— Что за чепуха?! Никого там нет!

Но Тимофей мой заупрямился:

— Как же нет, — говорит, — я весь вечер прислушивался. Мычит, сильно мычит. А может, вроде как стонет… Вот уж час тому пошел. Кто бы это мог быть?

— Да говорю же тебе — никого! — Рассердившись, я отослал Тимофея и открыл дверь кабинета.

Подумал, что глуховатый старик перепутал стон с кошачьим мяуканьем. У нас по соседству весьма отчаянное животное есть у госпожи Лемшиной — кот Маркиз. Однажды как-то мы с камердинером ловили уже этого бузотера с нашего карниза…

Войдя в темную комнату, я зажег лампу на столе и огляделся.

Первым делом заметил, что ткань, в которую барышник завертывал для меня картину, сползла и валяется на полу. Я страшно удивился и рассердился.

В моем доме строгих правил не много, но те, что есть, выполняются неукоснительно. И главное правило: в кабинет никому без моего разрешения входить не полагается.

Я отлично помнил, что не снимал покрывала с картины. Следовательно, кто-то в кабинет входил без меня и покрывало снимал. Не могло же оно само развязаться и упасть! Впрочем, подумав, я засомневался, так ли мне все помнилось, как на самом деле было? Я взглянул на картину.

Из глубины бедно обставленной комнаты, с постели у окна на меня смотрела на редкость красивая девушка. Опираясь тонкой рукой на постель, а другую свесив бессильно с кровати, она лежала и глядела беспомощно перед собой. Во взгляде ее отражалось сильнейшее волнение, страдание и мука…

Снова, как перед тем в лавке барышника, при виде ее лица меня охватило безумное сожаление. Настоящее сострадание, если только когда-нибудь человек испытывал его, ни с чем больше не перепутаешь: оно похоже на боль, физическую боль. Это чувство схватывает изнутри, бесцеремонно и резко, словно судорога. Давеча я ощутил эту боль сочувствия к несчастной девушке. Сладкое, гибельное сочувствие: красота изображенной на портрете девушки поневоле притягивала взгляд.

Я смотрел в ее сумрачные глаза и видел, что она умирает. Юная, красивая, полная жизни и любви, с яростной надеждой смотрит вперед, но впереди — только гибель, только смерть. Почему? За что?!

Не в силах удержаться от жалости, я протянул руку и погладил картину.

Внезапно комнату захлестнула темнота. Лампа погасла ни с того ни с сего. И я почувствовал рядом с собой чье-то горячее дыхание. Хриплый, измученный голос простонал: «Помоги! Помоги мне!»

Не знаю, как, но я увидел в темноте перед собой ее глаза. Черные, сияющие от слез. Она умоляюще глядела из тьмы. Совершенно живая! Холодной влажной рукой она коснулась моего лица и потянула к себе… В ужасе я сделал шаг, ноги мои подогнулись, голова закружилась, и больше я ничего не помню о той ночи.

Мне повезло. Еще на полшага ближе, и я, потеряв сознание, разбил бы голову о чугунную решетку камина… Тимофей нашел меня спустя четверть часа. Он снизу услыхал шум, поднялся по лестнице, стучал, а после выломал дверь.

В луче света он увидал меня лежащим на полу. А надо мной колыхалось что-то белое, вроде столба дыма или тумана… Так описал мне это потом Тимофей. Войдя в комнату, он закричал, и от резкого колебания воздуха странный дым тут же пропал, рассеялся.

Портрет лежал на полу, изображением вниз.

Наутро, придя в себя, я самолично замотал его плотно в несколько слоев бумаги, обернул тряпкой и потуже затянул бечевкой. Как ни привлекательна была девушка на портрете, я больше никогда не хотел ее видеть. Я не желал подвергать свои нервы испытанию.

В конце концов я передал картину в дар художественному музею. Думаю, она и теперь там пылится в запаснике. Никто из наших культурных деятелей не рассчитывает, что неизвестный художник способен создать шедевр. Поэтому-то к картине не проявили в музее особого интереса. И надеюсь, не проявят. Я бы не хотел, чтобы ее беспокоили…

— Однако чей же это был портрет? Вы не узнали? — спросила дама, затеявшая весь разговор. Лицо ее пылало и кривилось от сочувствия.

— Что? А, да, да… Да, выяснил! — Василий Иванович, впавший было в задумчивость, обернулся, провел рукой по лицу, будто утирая пот.

— Вы все, господа, догадываетесь, наверное, что история это печальная. Портрет написал художник, о котором известно только, что был он родом откуда-то из-под Костромы… Человек-никто, как часто бывает с людьми, загубившими свою жизнь в провинции. Возможно, этот художественный гений никогда не проявил бы себя так полно, если бы… не его несчастье.

У этого художника была молодая красивая жена. Глупость, порочность, недостаток воспитания, неопытность или что-то еще стали причиной — кто знает? Известно только, что она сделалась неверна мужу. Поддалась на лестное ухаживание столичного офицера и сбежала с ним. В Москве блестящий любовник наделал долгов, и, как только новая пассия надоела ему, он ее бросил.

Молодая женщина, не сумев пережить разочарование и позор, решила покончить с собой. И по ужасной своей наивности выполнила задуманное наиболее безобразным, истязательным способом — выпила концентрированный уксус. Она сожгла себе пищевод и внутренности; врач, осматривавший ее, — и тот дрогнул… Сознался, что бессилен. Единственное, что могло бы в ее случае помочь — смертельный укол морфия — запрещено законом.

Между тем квартирная хозяйка-домовладелица обнаружила у злосчастной самоубийцы письмо к мужу, с адресом… Сочувствуя обоим, она дала телеграмму в Кострому. На следующий день муж несчастной, художник, прибыл… По-видимому, он очень ее любил.

Жена его умирала три дня, долго и мучительно. Не могла ни пить, ни есть, ни говорить — только стонать. Все это время он был при ней. Никто к ним не входил, он запер дверь и только однажды спросил на кухне воды. Любопытные соседи увидели, что он сделался седым как лунь. Такими бывают старики на пороге смерти. А ведь, входя в ее комнату накануне, он был всего лишь человеком возраста зрелости, к которому старость не успела еще и приглядеться поближе!

Больше он не выходил. На пятый день комнату вскрыли и обнаружили оба тела — ее и его. Художник умер, рисуя портрет своей умирающей в муках жены. Он скончался от разрыва сердца. Не будучи в силах хоть чем-то облегчить ее страдания, он до конца пытался сохранить ее душу, чтобы… освободить ее. Освободить от смертного греха…

Его картина раз и навсегда произвела на меня неизгладимое впечатление. Вряд ли смогу когда-нибудь забыть… Вот уже несколько месяцев со мной творится что-то странное: стоит мне оказаться в темноте, как я отовсюду вижу ее зовущие глаза, настойчивые, яростные, живые. И оттого, что не могу ничем ей помочь, сердце сжимает такая черная тоска, что нет сил справиться одному с этой мукой: я иду в церковь и молюсь за проклятую душу самоубийцы. И только тогда тоска понемногу отступает.

Я так и не узнал их настоящих имен. «Портрет неизвестной неизвестного художника» — под этим скромным названием картина числится в каталогах Третьяковской галереи. Надеюсь, душа несчастной женщины обретет когда-нибудь покой.

Наследники чумы

Лефортовский автомобильный тоннель

В таком огромном и древнем городе, как Москва, число мертвых под землей заведомо превышает число живых под небом. С той и с другой стороны никакого равенства быть не может. В каком-то смысле все, что в городе построено, стоит «на костях».

Но есть особо проклятые места: они выделяются из общего ряда тем, что, как правило, смертельно опасны для живых.

Одно из таких мест — небольшой, чуть больше трех километров, участок автомобильной магистрали, входящей в систему третьего транспортного кольца, который расположен на северо-востоке и проходит под рекой Яузой и Лефортовским парком — Лефортовский тоннель.

Это инженерное строение — суперсовременно, отвечает самым строгим архитектурным нормам: три полосы движения в северном направлении и четыре в южном действуют системы вентиляции, освещения, водоотвода, замера уровня загазованности, пожарной безопасности, дымоотвода, видеонаблюдения и связи.

Даже управление коммуникациями ведется прогрессивно и по науке — из центрального диспетчерского пункта. Казалось бы: чего еще желать?!

А в народе называют это место «Тоннель смерти». Слишком велико число автомобильных аварий, случающихся тут, и слишком много — со смертельным исходом. Против всякой статистики и здравого смысла. В чем же тайна?

Городская молва приписывает Лефортовскому тоннелю особое проклятие — из-за того, что построен он на бывшем кладбище. И кладбище не обычном, каких немало мирно покоится под асфальтовыми покрытиями и площадями Москвы, нет!

Сказано в древней хронике: «Мертвые телеса во граде и за градом лежат псы влачимы»…

На этом кладбище хоронили без отпевания; клали в одну могилу десятками и сотнями. И не все, похороненные здесь, были действительно мертвы; были и такие, что задохнулись под смрадом разлагающихся тел и тяжестью сырой земли — они попали в эти скотские могильники только по сходству с мертвыми и по бессилию своему. И даже таким — счастье. Потому что собратьев их просто съели собаки.

* * *

1771 год

Нет страшнее для человека, чем известие о чуме. Потому что нет лечения, нет спасения от мора. Болезнь приходит как Судный день, и смерть косит всех подряд, словно жнец в день жатвы.

Первые заболевшие умерли в Москве от неизвестной «язвы».

Когда число мертвецов превысило пять десятков в неделю, власти встрепенулись, восстали от начальственной спячки и сурово истребовали с врачей: что за «язва»? Какая-такая неведомая напасть на христианский город?!

Немецкие врачи, которые, как водится, ведали на Руси наукой, не могли решиться и произнести слово «чума». Высоким их покровителям подобная новость пришлась бы не по вкусу. И хлопотно, и торговле вредит. Осторожно признали наличие эпидемии…

Богатые люди принялись отбывать в свои загородные имения, в другие города и края. На всякий случай. Побросав на произвол судьбы прислугу и крепостных — для охраны московского имущества.

Генерал-губернатор высочайшим повелением предусмотрительно принял карантинные меры: запретил покидать город тем, кто не успел убежать. Поставил заставы на всех дорогах, армейские посты перекрыли входы и выходы.

Люди продолжали умирать. Но и власти, и врачи твердили, словно зачарованные: «Чумы нет! Нет никакой чумы!»

Но запальными искрами побежали в народе слухи: пресвятая Богородица-заступница там, на небе, разузнала, что Москве назначена за грехи людские страшная мука — каменный дождь. Всех, от мала до велика, каменьями поубивает. От такой-то участи добрая Богородица уберегла народ — умолила Бога, и заменил он каменный дождь моровой язвой. А за то благодарить надо заступницу и в грехах каяться.

И побежал народ каяться и благодарить — к чудотворной иконе Боголюбской Богоматери, что на Варварских воротах Китай-города. Несли деньги, последние полушки да копейки. По приставной лесенке лезли вверх, плакали и крестились, целовали икону…

Страх заполнил сердца, но город еще пытался жить: рынок работал. В торговых рядах под присмотром солдат стояли бочки с уксусом и горели костры. Покупатель клал деньги в уксус, а продавец через огонь подавал товар. Но очищающая сила уксуса и огня помогала мало: город продолжал вымирать.

Власти предлагали деньги за выдачу больных, за донос на зараженных. Ох, как ломились государственные закрома от выморочного имущества! Как много счетов свели с кредиторами бессовестные должники, донеся на своих благодетелей! Сколько иуд поживились тридцатью серебренниками на чужом горе. Впрочем, и они погибали вскорости, не успев порадоваться новообретенному богатству.

Каждый день уносил в могилу около девятисот горожан. Чумы нет, повторяли власти.

…Нет чумы?! Но отчего ж дороги перекрыты? Хлеб в городе втридорога, а в ближнее село сходить за хлебом солдаты не пускают?! За что мучают народ, хватают прямо на улицах, тащат в душегубки, называемые больницами? В этих больницах лежат обессилевшие люди, задыхаясь от собственной вони, погибая от жажды и духоты, и нет тем несчастным ни помощи, ни утешения.

Попы отказываются читать молитвы над мертвыми, боятся входить в дома. Младенцы умирают некрещеными, потому что церковное начальство запретило крестить детей, опасаясь заразы.

…Смута назревала постепенно, как гнойный нарыв. Она вырастала из страха перед неизвестной, неотвратимой напастью. Вытягивалась бледной поганкой из темных закоулков темного сознания. Вставала из мрака безнадежности, из отчаянья и слез. От ужаса погибели поднимала голову…

Страх овладел всем. Одна лишь Богородица-заступница несла утешение простому народу. Чудотворная икона на Варварских воротах еще давала надежду.

И вдруг случилось: архиепископ Амвросий, проезжая мимо в закрытом возке, увидал скопление народа возле иконы Боголюбской и… позавидовал, изверг, славе Богородицы. Позарился на ее деньги! Последней заступы голытьбу лишил — приказал икону с ворот снять, кубышку с собранным народным пожертвованием опечатать и убрать.

Ужаснулся народ: Богородицу обидели! Злодей Амвросий!

Прокатился по толпе вздох возмущения, и припомнили попу-иностранцу все грешки, в каких был он неоднократно замечен москвичами.

— Богохульник, табашник! — завопили в толпе. — Развратник, иноверец!!!

Кто знает, чем кончилась бы эта вспышка, если б не колокол монастырский. Внезапно, словно сам собой и отнюдь не ко времени, ударил набат.

Будто в поддержку разъяренному городскому люду — заголосил, затрезвонил, забился, как кликуша в истерике… И по этому его знаку кинулась толпа на злодея Амвросия.

Грузный, одышливый старик бросился искать спасения в стенах Донского монастыря. Не тут-то было. Настигли и, не посмотрев на сан, на защиту святого креста, ударили, сбили с ног. Долго били поленьями и батогами, топтали и колотили, пока не растерзали обидчика. Остановились над кровавым месивом… И… разошлись, унося в сумрачных душах отчаяние и темную беду, разнося как заразу, семя неповиновения, безвластия и безбожия.

Бедняки умирали раньше, богатые позже, но все равно умирали. Солдаты с оружием в руках покрывались мокнущими язвами и пятнами и тоже умирали. Как и купцы с тугими кошельками, и черные монахи, женщины, дети — умирали все.

Вымирали целыми улицами.

На пустыре в Лефортово вырыли огромные рвы и свозили туда со всей Москвы умерших. Хоронили без попов, кое-как закидывая землей, не разбирая — мертвый или еще шевелится. А вскоре и хоронить перестали: трупы валялись по улицам, и собаки, ошалев, растаскивали мертвечину, глотая человеческое мясо.

Пока солдаты удерживали население силой штыков, какое-то подобие прежней жизни еще сохранялось в городе. Но когда умерли и солдаты — некому стало вразумлять народ, охранять тюрьмы, остроги, сдерживать грабежи и мародерство. Ничем не остановить, не унять заразу. Пришли паника и хаос. Смерть, страх, и безвластие породили звериное в людях… Наступил ад на земле.

Чума захватила Москву.

Власть чумы возбудила в москвичах опасную наклонность к бунту. Последнего никак не могла стерпеть просвещенная государыня, императрица российская Екатерина II. Государыня поняла, что не может оставить древнюю столицу в столь бедственном положении.

Но кого послать на войну с чумой? Все московские чиновники из Москвы убежали. Кто же примет страшный вызов?

Среди екатерининских фаворитов один отыскался примерный храбрец: Григорий Орлов.

Без войска, с небольшой свитой, явился этот достойный молодец в Москву и, несмотря на то, что нашептывали ему доброжелатели, советовавшие не ехать, дабы избежать заразы и погибели, очень ловко взялся за дело.

Перво-наперво он сыскал и самолично отстегал хлыстом нескольких виновных в убийстве Амвросия. О набатном колоколе, некстати созвавшем толпу на убийство, доложил он своей покровительнице Екатерине. Впоследствии государыня строго взыскала с повинных в Чумном бунте: четырех человек казнили, около двухсот — били кнутом, а набатный колокол подвергли экзекуции — отрезали «язык». Колокол провисел немым более 30 лет, после чего сослан был в Петербург и помещен в Арсенал, а оттуда, уже в XIX веке, попал в Оружейную палату.

А Григорий Орлов бесстрашно наводил порядок в Москве. Он спустился в подземные казематы острога и вывел оттуда самых, закоренелых преступников и убийц, кого держали прикованными в цепях, в изоляции от общества. Это они во всем городе оставались еще живы и не заражены. Пообещав в качестве оплаты свободу, Орлов призвал извергов рода человеческого к работе мортусами — похоронщиками.

И они согласились. Преступники занялись расчисткой города. В вощеных плащах, с черными масками на лицах, крючьями стаскивали они трупы в огромные рвы, закапывая тела тысячами. Вещи и дома умерших сжигали. Повсюду горели костры. Москва наполнялась дымом и пеплом.

В огне очищался воздух…

К 1773 году смерть отступила. Чумное проклятие скрыли в могилах, похоронили мортусы.

Но что-то тревожит его в глубине земли. Будто чумной Молох не насытился жертвами и, вспоминая кровавые пиры прошлого, время от времени прорывается на поверхность, требуя для себя новых смертей от нынешних еще живых — наследников чумы.

Проклятие волхва

Ул. Пречистенка

Получить в наследство квартиру в Москве — сказочная удача, не всякому смертному выпадет. Но возможность обменять затхлые бабушкины хоромы в сталинской высотке на совершенно новую квартиру-студию в престижном центре, в клубном доме — это уже не просто удача. Это — VIP-подарок баловням судьбы, эксклюзив only!

У Светланы и Павла, счастливчиков-молодоженов, получивших этот несказанный дар, сложилось именно такое понимание дела. Агент-риелтор это понимание в них всячески подогревал, нажимая на то, что не любого претендента на вселение одобрит элитная публика, проживающая в доме. А супругам вот выпало.

Впрочем, у молодых и без его намеков глаза горели и дыхание перехватывало, пока агент демонстрировал им будущие владения.

Для начала он поводил их вокруг дома, показал реставрированные элементы фасада: лепнину вдоль фронтона, греческие статуи, утопленные в угловые ниши возле подъезда с колоннами.

Аристократическое изящество дома завораживало. Благородством старины веяло от самых мелких архитектурных деталей. Причем старина самым естественным образом совмещалась с привычной комфортабельностью XXI века.

Подведя молодоженов к массивной двери парадного, агент набрал цифровой код видеофона, поздоровался с консьержкой. Раздался мелодичный сигнал: величественный дом впустил новичков в свои вожделенные глубины, признав своими.

Робея, они миновали парадную лестницу в античном стиле, с коврами и растительностью, взлетели на третий этаж в бесшумном зеркальном лифте.

— Номер пятнадцать, — празднично улыбаясь, объявил агент. Слегка повозившись с замком, он открыл перед молодыми двери красного дерева, деловито пояснив на ходу: — Внутри сталь. Высококачественные японские замки. Противовзломные…

Светлана и Павел застыли в дверях, не решаясь шагнуть навстречу роскоши.

Три огромных окна мансарды распахнули перед ними панораму Москвы, словно театральные декорации какой-то очень богатой постановки. Древние столичные улицы — в натуральную величину. С трудом верилось, что все это настоящее.

Светлана представила, как это будет выглядеть вечером, когда зажгутся прожекторы в Кремле, огненными реками потекут дороги, и мосты украсятся елочными гирляндами фонарей.

— Фантастика… — Она была не в силах выразить чувства. — Фантастика!

— Для жильцов этой квартиры предусмотрена также кладовая в подвале. И, поскольку ваша студия расположена в мансарде, вы имеете право еще и на часть крыши. Теперь там просто веранда, но вы при желании можете устроить зимний сад. Это модно.

— Что? А, ну да. Не белье же там сушить, — пожала плечами Света. Агент вежливо посмеялся.

— Конечно. Белье ни в коем случае. В клубном доме есть ряд ограничений…

— Лапа, ты только глянь! — Светлана обернулась. Павел, задрав брови, стоял перед классическим камином — отделанный шлифованным гранитом и мраморными вставками, он помещался в противоположной окнам стенной нише.

— Господи! — Светлана всплеснула руками.

— Все, как ты хотела, — улыбаясь, сказал муж. — Буржуйские штучки.

— Старинный дом, — заметил агент. — Застройщики старались сохранить атмосферу…

— О подобном мы даже не мечтали, — призналась Светлана.

— Потрясающая квартира, — согласился Павел. — А как тут с удобствами? Не во дворе, надеюсь? — И сам засмеялся своей остроте.

С удобствами в аппартаментах было выше всяких похвал: просторная ванная комната поражала своим сантехническим богатством. От обилия всевозможных краников, вентилей и рычажков глаза разбегались. Но по-настоящему потрясал своим великолепием пол, отделанный живописной мозаикой, изображающей какую-то языческую сцену…

Юные жрицы в развевающихся полупрозрачных одеждах вели в поводу вороного коня. Позади вереницей следовали дети с корзинами фруктов в руках.

Возможно, художник имел в виду какое-то деревенское празднество в честь сбора урожая, но Светлане почему-то сразу подумалось о жертвоприношении. Гордого скакуна вели на заклание. Еще далеко до крови. Крови, которая хлынет из горла рвущегося в предсмертной тоске животного. Еще не закатилось вечернее солнце и не зажглись факелы на священной горе…

— Скажите, а почему хозяева согласились на такой обмен? — спросил вдруг Павел. Агент не услышал. Он что-то писал в своем блокнотике и вместо ответа спросил:

— Хотите посмотреть участок крыши и подвал?

— Да, пойдемте, — кивнул Павел. — Лапа, ты идешь?

— Я просто влюбилась в эту ванную! — засмеялась Светлана. — Можно, я здесь еще побуду?

— Ох, — улыбнулся агент. — Разумеется.

— Ну, а все-таки? — настаивал Павел. — Почему? Клубный дом. Обустроенный. Обжитой. Вы уверены, что хозяева захотят меняться? Просто так, без доплаты… — с сомнением повторил он, будто про себя.

Лицо агента сияло бессмысленной приятной улыбкой. Но голос выдавал легкое раздражение:

— Как вы, надеюсь, понимаете, некоторые мотивы наших клиентов, безусловно, слишком личны, чтобы мне позволено было о них рассуждать…

— Разумеется. Но все же? Вы понимаете, у меня тоже есть мотивы. И сомнения. Успокойте меня! Мало ли чего, вдруг тут водится привидение? Или, скажем, кто-то зарезал здесь свою бабушку…

Риелтор поморщился.

— Здесь нет привидений, — и сухо добавил: — А что касается бабушек, знаете ли…

— Да. Конечно. У каждого — своя, — Павел взял агента за локоток и отвел в сторону. — И тем не менее в чем подвох? Я просто хочу убедиться, что сделка возможна и нас не кинут в последний момент.

— Ну хорошо, — сдался агент. — В конце концов, ничего особенно тайного тут нет.

Тем более, если переедете — все равно узнаете… На самом деле вам просто элементарно повезло. Бывает в жизни счастье! Квартиру в этом кондоминиуме выкупил один наш известный футболист. Но… во-первых, почти сразу вслед за этим у него поменялись обстоятельства — его самого выкупил один европейский клуб, так что теперь ему нужна квартира в Европе, а не в столице нашей родины. А во-вторых… Он в данный момент разводится с женой и просто хочет отомстить теще. Старуха мечтала наложить лапу на эту квартирку, но у нее ничего не выйдет. Суд — если даже он и состоится — примет во внимание, что обмен был сделан на большую площадь взамен меньшей. Судьи у нас не обязаны рассчитывать всякие там коммерческие перспективы и рыночные колебания стоимости, они смотрят на метраж. А по метражу — вы это сами знаете — его бывшая жена с ребенком получат намного больше, чем им могло бы достаться здесь. В этом случае остальное имущество футболиста… Ну, впрочем, вы, думаю, уже догадались, можно не продолжать?

Павел задумчиво кивнул.

— Что насчет подвала? — напомнил агент.

Мужчины вместе покинули квартиру.

Услышав, как хлопнула дверь, Светлана вышла из ванной и еще раз прошлась по студии. Темные половицы зеркально чистого пола ни разу не скрипнули под ее ногами. Свет и тишина заполняли пространство.

Полюбовавшись видом из окон, Светлана подошла к камину, с нежностью поводила рукой по красному прохладному граниту. Затем, сдерживая себя, как ребенок перед подносом с пирожными, снова направилась в ванную.

Эта часть квартиры зачаровала ее. Здесь она будто бы попадала в другое время. Чувствуя и себя чем-то иным…

Золотистые краны призывно сияли. Приблизившись, Светлана покрутила вентили, открыла и закрыла воду. Холодная. Горячая… Душевой переключатель в виде изогнутого листка вишни поддался не сразу. Она надавила посильнее. Душ зашумел, вода резко брызнула в стену. Взвизгнув, Светлана кинулась закручивать ручки, но краны не слушались.

В трубах громко и требовательно заурчало. Будто не трубы это, а кишки громадного разъяренного зверя. Дикий, безумный, кровожадный зверь ревет от голода.

Комнату внезапно тряхнуло. Стены дрогнули. Светлана ощутила тошноту, в ногах появилась какая-то неуверенность, словно стояли они не на твердом полу, а на качающейся доске. И эта доска вот-вот рухнет в пропасть…

В страхе Светлана вцепилась в краны. Пытаясь перекрыть воду, она крутила их то туда, то сюда, забыв, в какую сторону они закрываются. Вода то била струей в раковину, то со злобным шипением вырывалась из душевого рассекателя вверху.

И все это — в сопровождении жадного голодного урчания, оглушающего рокота, доносившегося откуда-то из стен или из-под пола.

В конце концов воду удалось остановить. Но урчание стихло не сразу. Какое-то время зверь облизывался в тишине, высверкивая глазами… Затем уполз в нору и затаился.

Светлана до того перепугалась, что у нее подкосились ноги. Чтобы не упасть, она оперлась о край ванны. Но рука соскользнула, и потом что-то стукнуло по виску. Навалилась темнота…

Она очнулась, услышав голос мужа.

Павел поднимал ее и задавал какие-то вопросы, встревоженно заглядывая в лицо. Агент-риелтор то рвался куда-то позвонить, то подносил ей к лицу карманную флягу с коньяком, предлагая глотнуть.

— Ваша жена не беременна?.. Это приведет в чувство! — виновато повторял он.

Светлана отвела руку с флягой и с помощью мужа встала.

Павел, крепко обхватив плечи жены, осторожно, но настойчиво потащил ее к выходу.

— Сейчас. Погоди. Я сейчас…

Удивляясь собственной слабости, Светлана шагнула за Павлом, почти повиснув на нем. В последний миг, прежде чем покинуть ванную, она уронила взгляд на мозаичное панно. Жертвоприношение. Почему она сразу так подумала? И куда все-таки ведут коня эти люди?

Стройные жрицы в полупрозрачных одеждах уже не казались ей красивыми, а дети смотрели как-то недобро. На грациозно изогнутой шее лошади появилось красное пятно. Кровь? Наверно, она разбила себе висок, когда падала. Светлана остановилась и провела рукой… Кожу на голове саднило.

— Ты чего? — всполошился Павел.

— Кровь, — пояснила Света.

Но никакой крови не было.

Черный глаз прекрасного скакуна глядел с отчаянием. Коня вели на убой, и он задыхался от ужаса. Жертвоприношение.

— Я, конечно, понимаю, обстоятельства не благоприятствуют… Но все же обязан узнать. Как вы полагаете… — запинаясь, спросил риелтор.

— А? Да-да! — отозвался Павел. — Нам надо подумать.

В голосе агента прозвучало явное недовольство, но он все еще был любезен:

— Конечно. Однако помните, пожалуйста, что по договору ваш задаток не дает преимуществ дольше, чем на неделю. В случае задержки без предупреждения… Помните, пожалуйста! Задаток не возвращается.

Вечером супруги принимали у себя в гостях престарелого родственника — дядю Светланиной матери, приехавшего в Москву подлечиться. Он заранее договорился, что остановится у них на пару ночей до устройства в больницу.

Светлана все еще чувствовала слабость и лежала в кресле, укрывшись пледом. Дядя Илья сидел рядом. Они ждали чая, который пообещал им Павел — вызвался похозяйничать на кухне.

— «Раздолье в Чертолье». Хм. Можно полюбопытствовать? — Старик с интересом оглядел комнаты, вернулся в гостиную и зацепил взглядом яркий буклетик, валявшийся на журнальном столике. Это была реклама того самого клубного дома, где Светлана и Павел сегодня днем смотрели квартиру — агент зачем-то всучил.

Светлана посмотрела фотографии в буклете и решила, что на них квартиру не узнать. Уж слишком старался фотограф зрительно увеличить пространство элитной жилплощади. И при этом, думала Света, упустил из виду другие достоинства квартиры. Например, присущий ей дух старины.

— Конечно, посмотрите. Мы там сегодня были…

Старик перелистал буклетик, проглядел фотографии.

— Значит, раздолье в Чертолье… — И, словно про себя, добавил: — Что за безумное название!.. Где же это?

— В Гагаринском переулке, в двух шагах от Пречистенки.

— Угу. — Старик почесал бровь и вдруг спросил: — Я слышал, недавно в Староконюшенном дом рухнул?

— Да, кажется. А что?

Старик помолчал.

— Ну, и как?.. Понравилось вам?

— Это престижный клубный дом, — уклончиво ответила Света. — Риелтор хвалил соседей…

Дядя усмехнулся.

— Да. Но риелтор живет на процент с продажи. Представь, я тоже имел дело с этой публикой. Ждать от таких искренности, поверь, весьма наивно. Между прочим, одно лишь название… настораживает.

— Почему? — удивилась Светлана.

— Чертолье-то — от слова «черт», разве не знаешь? — удивился в свою очередь дядя Илья. — Это сейчас считается, что Чертолье — престижный район. Центр столицы, понятное дело. Но целых восемь веков эта местность была притчей во языцех и называлась Черторье, Черторой, Чертольское урочище. Никакие строения здесь не приживались — овраги проглатывали дома, почву грызла эрозия, подземные воды… Пустоши и глухие задворки, населенные всякого рода отщепенцами и темными личностями — вот что такое было Чертолье и все Чертольские улицы. Да-да. Волхонка — это бывшая Малая Чертольская улица, а Пречистенка — Большая Чертольская.

Светлана с интересом слушала старика. А он, видя ее внимание, рассказывал с увлечением и довольно образно:

— Когда-то по этим овражьям царь Алексей Михайлович ездил к Пречистой, к Смоленской Богоматери, что в Новодевичьем монастыре. Царю ужасно не нравилось, что по пути к причастию он будто бы вынужден черта поминать — ну как?! Такие кощунственные названия! Вот он и повелел улицы переименовать.

Переименовали. Построили часовенки и даже церкви — тогда, говорят, и поутихла нечисть в здешних краях. Но не вся вывелась.

— Хм, интересно! Но откуда вы все это знаете? — спросила Светлана. Из кухни, осторожно позвякивая посудой, появился Павел с подносом, нагруженным чашками, чайником и конфетами. Добравшись до журнального столика, он с облегчением опустил поднос и принялся разливать чай. Первую чашку поднес гостю.

Старик рассеянно отхлебнул горячего напитка, благодарно кивнул и сказал:

— До войны мы в Москве жили. А я в юности увлекался… Читал много по историческому предмету.

— Расскажите еще, — попросила Светлана. Она сидела на диване тихая и задумчивая. Павел заметил, что лицо у нее все еще бледно. Это его немного встревожило. Он так и не понял, что напугало жену, когда они смотрели престижную квартиру. Они не успели обсудить все наедине.

Старик одобрительно причмокнул — хороший чай — и продолжил рассказывать.

— Вы не слышали о проклятьи волхва? (Светлана и Павел удивленно переглянулись.) А я читал об этом. Все началось еще до того, как была построена Москва. Люди здесь всегда жили. Задолго до крещения Руси обитали в этих местах финно-угорские племена, язычники. Дикари. Не зная цивилизации, жили в единении с природой, поклонялись своим божкам — водяным в реке, хозяину леса, скотовьему богу Велесу…

А заправляли у них всем старцы — волхвы. Они говорили людям, когда и как молиться, давали от имени богов советы и накладывали наказания — одним словом, обладали полной и всеобъемлющей властью.

На месте будущей Чертольской улицы находилось языческое капище, и главным тут был волхв по имени Ворон. Как говорит предание, был он могучим магом, и подчинялись ему не только люди в деревне, но и звери в лесу, и все местные ручьи и реки, природные силы этой земли. В Чертольском урочище была у Ворона своеобразная религиозная школа для детей. Ребятишки жили при капище: волхву прислуживали и обучались тем премудростям, какие он сам знал.

Однажды явился в здешние места князь-христианин с дружиной, стали дружинники притеснять и обижать языческих варваров, отнимать у них земли и требовать себе дани по праву сильного. Чужие люди с чужими обычаями с добром не приходят, а как пришли — так и встретили… Много крови пролилось с обеих сторон, но княжеские дружинники в искусстве войны преуспели больше, чем простые охотники и землепашцы.

А чтобы Ворон со своими чарами не мешал, решили дружинники разорить его гнездо. Пока старик был в отлучке, набежали на языческое капище воины, пожгли идолов и остатки их сбросили в реку, а детей — учеников Ворона — перерезали.

Князь обрадовался, объявил: «Христианское городище построим тут, Божий храм. Отныне не будет здесь места языческой нечисти!»

Вернувшись, волхв Ворон нашел в своем доме окровавленное пепелище, вместо жизни — смерть. Ужаснулся старик, разъярилось сердце его от горя.

Ничего никому не сказав, поднялся он на холм и сложил, как следовало по его закону, жертвенный костер. И заполыхал огонь на холме.

Отовсюду было его видно. Собрался народ, и князь со своей дружиной приехал посмотреть, что горит. И тогда разгневанный Ворон закричал, и все его слышали:

— Проклинаю!.. Ничему на этой земле отныне не стоять! А ну, Сивка да Ленивка… Ройте!

Свистнул, ударил посохом оземь, и ручейки, бежавшие по краю холма (которые и прозывались в народе Сивка и Ленивка), слились в один обильный ручей у самых ног волхва. Новый единый поток вздыбился, разлился рекой… И нырнул под землю! И холм пошатнулся.

Заворчало что-то внутри холма. Предание говорит: все, кто был при этом, грозного подземного рычания перепугались, на землю повалились…

А волхв Ворон страшно захохотал и прыгнул в жертвенный костер. Сгорел дотла.

По преданию, с тех самых пор подземный ручей Черторой ходит под холмами Москвы, ворочается, роет. То тут, то там обрушивает дома.

И ведь на самом деле ничего толком на той злосчастной земле не стоит. Алексеевский монастырь бывший по камешкам разнесли. Храм Христа Спасителя взорвали — построили бассейн. Потом бассейн убрали — снова храм поставили. Такое в Чертолье проклятие.

Старик замолчал.

Светлана испуганно смотрела на мужа.

— Не знаю, Павел, как тебе, а мне эта квартира не слишком понравилась. Знаешь, пока вы в подвал ходили… — Она долго тянула паузу, не решаясь сказать. И, наконец, выпалила: — Там такие кошмарные трубы! Ревут. Шуму от них, знаешь. Владельцы эти трубы, наверно, с революции не меняли.

Павел пожал плечами.

— Да… в общем-то, и подвал у них не ахти. Страшненький. Хорошо, что ты его не видела!

Молодые переглянулись.

— Ну, зато у вас: мир и согласие! А это всего важнее, — заметил старик.

* * *

Спустя полгода Павел и Светлана случайно узнали, что стена клубного дома, в который они так и не въехали, дала трещину: Черторой проявил себя.

Кладенец

Останкино, усадьба

В 1974 году в музейном комплексе дворянской усадьбы Останкино производили плановую реконструкцию и ремонт некоторых сооружений, в том числе — поправляли фундамент беседки-ротонды. За последние сто лет беседка эта сильно углубилась в землю, грозя вскоре окончательно обрушиться.

Работы по укреплению фундамента доверили бригаде из троих человек; двое — простые мастеровые люди — каменщики и один дядя-Вася-на-все-руки.

В первый же день работникам этим несказанно повезло. Пытаясь оценить степень неустойчивости фундамента, кто-то из них колупнул крошащийся камень в стене — и тот рухнул. Из небольшого отверстия выкатился прямо под ноги бригаде какой-то железный кругляшок. Оказалось, монета. Старинная. С непонятными надписями не по-русски. И — золотая.

— Вот это фарт, а, робя?! — восхищенно присвистнул один из бригады, мордатый Сашок. Дядя Вася, как самый старший и лицо ответственное, меланхолично попробовал монету на зуб и сказал:

— По закону все найденное должны сдать государству. Наша здесь только третья часть. Кажись…

— Ну ты скажешь еще, Василий! — изумился третий, которого звали Жоржик. — Что тут сдавать?! Шутишь?! Делить надо, э?!

— Да уж, дядя Вася. Ты не шути так. Сдавать тут нечего! Тут и делить мало, — поддержал Сашок.

— Если только еще найдем… Тогда посмотрим, э?! — подмигнул Жоржик.

Дядя Вася пожал плечами: мол, как хотите, я не настаиваю.

— Коллектив высказал общее мнение: копаем дальше и делим на троих! — ликующе заключил пройдоха Жоржик. Договорились найденное сокровище доверить на хранение дяде Васе, а потом, как выйдет оказия, продать все и деньги поделить.

За четыре года до этих событий случилась одна громкая история, о которой трубили все газеты Советского Союза. Она у многих была на слуху: в Ипатьевском переулке столицы строители отыскали под фундаментом сносимого здания клад испанского серебра — около 4 тысяч монет общим весом свыше 70 кг. Монеты, отчеканенные когда-то в Испании и американских колониях: Мексике, Боливии, Колумбии — сдали в государственный музей. Нашедшие получили вознаграждение от государства: 25 % стоимости клада. Деньги строители разделили поровну и были счастливы такой неожиданной «премией».

Этот случай вдохновил многих официальных и самодеятельных кладоискателей затеять настойчивые поиски сокровищ, потому что ясно: в московской земле еще много кладов зарыто. История города полна бурных моментов, когда люди пытались спасти нажитое добро, упрятывая его подальше в потайные места.

Вот почему, найдя одну золотую монету, работяги в Останкино раззадорились и развеселились, понадеявшись отыскать еще.

Но тут возникли препятствия.

После перекура все трое спустились вниз, к провалу в фундаменте, оглядели отверстие, поковырялись в нем и, ничего больше не найдя, разделились и пошли в разные стороны, чтобы как следует осмотреть постройку.

Спустя пять минут они должны были обойти беседку и снова сойтись возле входа, у разрушенной лестницы.

И каково же было изумление Жоржика и дяди Васи, когда они, двигаясь ко входу, неожиданно увидали, что их третий молодой напарник Сашок бежит, выпуча глаза, в лес, в сторону от беседки!

Причем бежит со всех ног. Зачем, к чему, почему? И Жоржик, и дядя Вася оба закричали вслед, призывая напарника, но он в их сторону даже головы не повернул. Так и умчался.

— Етить твою налево! Может, его змея укусила? — изумился Жоржик.

— Какие змеи в городе, да еще в октябре? — ответил тоже удивленный дядя Вася. Они почесали в затылках, потоптались перед беседкой и, поскольку рабочее время было на исходе, решили на сегодня с делами закончить.

Вместе отправились к остановке автобуса, чтобы ехать к метро. По дороге Жоржик строил радужные планы о том, как они все вместе отыщут клад, как он потратит причитающиеся ему деньги. А больше всего возрадовался, когда вспомнил, что у его шурина, прапорщика в военной части, можно занять металлоискатель: с таким инструментом поиски клада пойдут намного быстрее!

— Сегодня же ему позвоню! Он мне не откажет, — тараторил Жоржик.

Дядя Вася молча кивал: ему не слишком нравилась вся эта возня, затеваемая вокруг обычной починки фундамента, но против коллектива он идти не собирался. На прощание товарищи обменялись рукопожатием и расстались.

На следующий день ни Сашок, ни Жоржик на работе не появились. Запоздавший дядя Вася, представ утром пред светлые очи трудового начальства, узнал сногсшибательные новости.

Оказалось: всего четверть часа тому назад до его прихода в конторе у начальства побывал Сашок и… уволился! Против всяких правил, без предупреждения, буквально умолил его отпустить, ссылаясь на какие-то жуткие семейные обстоятельства.

Начальнику показалось, что Сашок был дико напуган: бледен, ощутимо стучал зубами и дрожал коленками.

«Ну, я, конечно, не знаю… Мало ли что у людей бывает. Хотя вообще-то… — мялся начальник. И вдруг спросил: — У вас там случаем на участке вчера ничего не было… такого?»

— Какого такого? — спросил дядя Вася.

— Да я уж прямо и не знаю — какого… Какого-нибудь эдакого. Злостного чего-нибудь? — хмуро вглядываясь в дядю Васю, спрашивал подозрительный начальник.

— Не было, — твердо ответил дядя Вася, помня о своей договоренности с напарниками. Он, хоть и был удивлен сверх меры странным поведением Сашка, однако от данного слова отступать не намеревался. Ведь уговорились молчать! Дядя Вася задрал брови и убедительно развел руками: мол, ничего не знаю!

— И вот еще Жоржик Погасян звонил, сказал — заболел, — цедя слова, добавил начальник. — Сказал: справку от врачей принесет, что на этом участке больше работать не может. Странно все это как-то. Разве нет? Я ему и грозил, и стращал, и тринадцатой зарплатой заманивал. Нет, говорит, хоть в Воркуту, но в эту беседку, говорит, ни ногой! Уперся как баран рогом.

Дядя Вася пришел в окончательное изумление, но виду опять-таки не подал. Дикому поведению своих напарников никакого объяснения он подыскать не мог. Разве что одно: они сговорились и вдвоем, без него, выкопали клад ночью. А его, доверчивого ротозея, бросили с одной золотой монеткой в руках.

Это была единственная правдоподобная версия. Будь на месте дяди Васи кто-нибудь другой, наверное, тут же бросился бы ее проверять, а также наводить порядок и восстанавливать справедливость.

Но дядя Вася был человек иного склада: ко всему «спектический», не жадный, а главное, фаталист: чему быть — того не миновать. Как есть — так и хорошо. Бывает и хуже! К этому сводилась вся его простая, как три рубля, жизненная философия.

Единственное, что огорчало: фундамент-то придется теперь в одиночку поправлять! Когда еще начальство подыщет новых помощников. Начальство никогда не спешит. Зачем ему?..

Вздыхая, дядя Вася отправился к беседке и для начала обошел ее кругом. В одном месте заметил обрушение в фундаменте, которого вчера не было, и там — новое отверстие. Присев на корточки, тщательно оглядел дыру. Рядом с нею на земле обнаружилось множество следов: кто-то явно ковырялся тут, топтался и отгребал землю каблуками. Кроме следов ботинок, начерчены были какие-то кресты — палочкой по земле… Дядя Вася призадумался, а потом, ойкнув, догадался:

«Видать, это Жоржик с прапорщиком своим ночью приходили с металлоискателем. Отсюда и кресты — помечали, где слушать, а где уже не надо. Гниды хитрожопые».

Дядя Вася повздыхал, выкурил сигарету «Овальную» без фильтра и принялся за работу.

Работать он привык на совесть; но одному и фундамент разбирать, и укрепления ставить было не просто. Проковырялся до темноты. Никаких золотых монет ему не попалось, да он и не ждал уже, что попадется.

И все же к вечеру случилось нечто неожиданное: в сгустившейся темноте появилась откуда-то горбатая старуха, взяла коричневыми тонкими пальцами за шиворот и прямо в уши выкрикнула: «Завтра свою смерть найдешь!» Повернулась и сразу пропала, как не было.

Дядя Вася страшно удивился: не слышал он, с какой стороны старуха к нему подкралась. Ему померещилось, что чуть ли не прямо из стены вышла… Но разве может такое случиться с трезвым-то человеком?!

И к чему это у старой ведьмы такие шуточки?!

Но он не сердился. Человек разнообразного жизненного опыта, дядя Вася на своем веку всяких чудиков повидал! Работать ему приходилось и санитаром в морге, и электриком в вытрезвителе, и в «пятнашке»[6] московской дворником.

На другой день никаких напарников, обещанных начальством в помощь, конечно, не отыскалось. Поэтому снова работал дядя Вася один, ни шатко ни валко, до темноты.

В сумерках, когда слегка близорукие глаза его уже едва различали рисунок кирпичной кладки прямо перед носом, кто-то коснулся его руки — как будто прямо из земли чем-то холодным и влажным дотронулся, — и скрипучий женский голосок злобно сказал в затылок:

— Ищешь?.. Завтра найдешь смерть!

Он тут же узнал голос вчерашней горбуньи. Но не успел дядя Вася поворотить к ней укоризненного взгляда — как снова старуха будто испарилась. Ни следа ее не углядел нигде дядя Вася, ни намека: ни ветка в соседних кустах не шевельнулась, ни тени старухиной не мелькнуло. Как сумела ведьма столь стремительно скрыться — дядя Вася так и не понял. Только затылок почесал.

— Ну, небось всю жизнь в прятки на деньги играет. Сквозь землю, что ли, провалилась?! Это ж надо же!

Следующие два дня были выходными.

Дядя Вася решил навестить одного своего старинного приятеля, Олега Переслегина, человека весьма образованного, во многих науках осведомленного. «Может, он и с заскоками, но заскоки у него в правильном, в научном направлении», — думал о нем дядя Вася; именно этого Олега он выбрал, чтобы посоветоваться насчет странных происшествий на работе.

Олег Переслегин выслушал приятеля с восхищенным вниманием и ни разу не перебил. Спросил только:

— А где ж эта беседка находится?

Услышав ответ, радостно захлопал в ладоши.

— Ну, все понятно! — заявил он. — Останкинский кладенец. Я догадался!

Дядя Вася попросил разъяснить, потому что ничего не понял. Хотя слово «кладенец» его насторожило: про найденную им и его товарищами золотую монету он Олегу не рассказывал. Просто забыл. Откуда же тот догадался про клад?

А Олег Переслегин тем временем с восторгом кинулся объяснять.

— Видишь ли, какое дело, — сказал он дяде Васе, — не старуха тебе смерть предрекает, а кладенец. Старухи же никакой на самом деле нет, есть лишь образ ее, фантом. Мнимое воображаемое. Дух!

Ты ведь слыхал, поди, про заговоренные клады? Так вот: есть клады с заговорами, а есть клады с кладенцами. Кладенцы — особые духи, их создают магическими чарами специально для защиты сокровищ. Самый типичный способ: убить кого-нибудь и под телом убитого зарыть драгоценности. Чтобы дух сам охранял свою могилу. Где-то, видимо, неподалеку от того сгнившего павильончика, который тебе велели ремонтировать, клад и хранится. Похоже, большие богатства в нем спрятаны — иначе не стали бы люди возиться — создавать кладенец ради горшка с медными копейками.

— Нет. Это ты не в курсе дела, — не согласился дядя Вася. — У каждого из людей своя мерка: что ценно, а что нет. Видел бы ты, как мой шурин поллитру от жены прятал в Большой Советской Энциклопедии — никакой Штирлиц не догадается! И как потом жену проклинал, когда она эту Большую Советскую Энциклопедию случайно племяннику подарила. Эх, говорит, колхозница ты, Марфуся, так безграмотной дурой, без энциклопедии, и помрешь. Убивался сильно. Да.

Олег Переслегин пожал плечами. Он думал о чем-то другом.

— А можно ли от этой старухи избавиться? — спросил дядя Вася. — Уж больно въедливая!

Олег почесал нос и ответил:

— Увы! От кладенца может избавить только тот, кто его создал. Дело вообще нелегкое. А уж этот, останкинский кладенец… Ему ведь уже почти четыре века сравнялось!

— Ой ты! — подивился дядя Вася. — Откуда ж это известно?

— Есть свидетельства в летописных источниках. Старуха из Останкина, пророчащая смерть, каждый раз появляется, когда усадьбе грозят какие-либо перемены и переустройства. Кладенец активизируется, чтобы отпугнуть случайных людей и любым способом сберечь клад для хозяина.

— Хозяин, я так понимаю, давно умер? Я чисто для интересу, — прищурился дядя Вася.

— Если он не бессмертный Кащей — увы, — развел руками приятель. — Когда-то на месте Останкинской усадьбы был придорожный трактир. Что за люди в нем торговали — неизвестно, но сама земля принадлежала иноземному опричнику по фамилии Орн. Считался он одним из самых злобных слуг Ивана Грозного. В московских преданиях есть сведения, что как-то раз в трактире остановились на ночь итальянские купцы — непростые были люди. Ехали они от какого-то тайного ордена к московскому государю и везли в дар ему таинственный магический перстень со знаком «Мироздание». Было с ними много товара, золота и разных иноземных диковинок. Вот тот Орн и позарился на их сокровища, среди ночи ворвался в покои и убил купцов. Но убийство ему не на пользу пошло: никаких богатств в их комнатах не обнаружилось. Купцы все ловко спрятать успели. А между тем слух до царя дошел о своеволии его слуги-душегубца.

Грозный царь люто осерчал на жадного опричника и порешил казнить. Но злодей скрылся в останкинских болотах и там, в бегах, сгинул. А после его исчезновения первый раз и объявилась в тех местах старуха-горбунья. Про нее много разные люди писали и говорили. Вот уже несколько столетий она запугивает там прохожих, стращает, глаза отводит. Клад, купцами укрытый, бережет. Что с этой старухой делать — никто не знает.

— А правду она хоть раз кому говорила? — спросил дядя Вася с усмешкой.

— По слухам — императору Павлу, мальтийскому рыцарю. Горбунья предсказала ему смерть и вроде даже дату назвала. Когда Павел в Останкино приезжал, он встретил ее в саду усадьбы, поговорил и сильно огорчился. Своим приближенным объяснил, что бабка сообщила ему точную дату его смерти. Но сам он никому день не называл, так что, может, предсказание и не сбылось… Кто знает?

— Ну, понятно, — сказал дядя Вася и головой покачал. — Пойду я, пожалуй. Завтра рано на работу.

Он тепло попрощался с приятелем и ушел, так ничего и не сказав о своей золотой находке.

На следующий день, подмазывая цементом трещины в стене беседки, дядя Вася обнаружил, что несколько кирпичей с внутренней стороны совершенно расшатались и вываливаются, едва их заденешь.

— Интересно, интересно. Не тут ли перстень притырили со значком «Мироздание»? — посмеиваясь про себя, сказал дядя Вася. — Вот же ж придумают!

Он нагнулся и вынул крошащиеся кирпичи. И тут же услышал позади себя знакомый горячий клекот:

— Сегодня. Ты. Найдешь. Смерть!

Дядя Вася отшатнулся в сторону, но рука, которую он засунул в отверстие стены, зацепила что-то затхлое. Вроде бы сверток. Ткань под рукой расползается… Он потянул сверток к себе. Неужто?..

Возле уха вдруг резко свистнул воздух, и на голову бедного дяди Васи обрушился удар велосипедной цепи. Две какие-то тени выхватили из ослабевших рук найденный в стене клад. Шипя и толкаясь, плечистые парни развернули дяди-Васину находку и тут же выронили. В мокрых истлевших тряпках покоился крохотный кошачий скелетик, снабженный ремешком и алюминиевым жетончиком с надписью «Барсик».

— Етить твою налево! — невнятно выругался один из парней, и мерзавцы опрометью кинулись в темноту леса.

А дядя Вася остался лежать, тихий и молчаливый. Он был мертв.

На стене над его телом высилась тень горбатой старухи: фантом-кладенец молча торжествовал победу. Похороненная в земле тайна осталась нетронутой.

Говорят, молчание — золото.

Так и золото, скрытое в недрах земли, молчит. И кого угодно замолчать заставит.

Часть вторая

Советское наследие

Город судьбы,

или заколдованное место

Центральный парк имени Горького

Москва — город судьбы.

Здесь исполняются желания, сбывается предначертанное, творится история на всех уровнях бытия: от битвы русского богатыря-монаха Пересвета с ужасным Челубеем до свадьбы девушки Нади из Севастополя с мальчиком Колей из Нижнего Новгорода. Причем в тысячелетней перспективе существования Москвы оба этих события могут оказаться вполне равноправными по значимости последствий.

Как сходятся две прямые в иррациональной математике Лобачевского — так и в Москве встречаются вдруг на одной улице знакомые из одного села. И никто этому не удивляется. Что Москва? Та же деревня, говорят, только побольше.

А Москва между тем — клубок и узел на дороге — тихонечко заплетает сети, ловит в них человеков и, вот уже тыщу лет стоя на русской земле, пишет постепенно историю Руси, верша судьбы людские, судьбу народа.

Москва не сразу строилась.

Разрушалась и снова строилась. Теряла и обретала Москва в самые темные, лихие годы. Только и делала: теряла и обретала.

Здесь поклонялись богам задолго до христианства, и после крещения Руси не оставляли люди этих холмов и рек.

Нынешние ученые называют такие издревле намоленные места — местами силы. Считается, что здесь выходят на поверхность и пересекаются геомагнитные линии энергетических потоков. Люди, словно птицы, следуют по ним, не оставляя этих мест пустыми.

В отличие от Питера, возведенного по плану и монаршей воле одного могучего человека, Москва возникла и взросла сама по себе. В ее бытии проявлял волю всякий, даже самый малый и никчемный человечишка, который хоть мимо проходящим путем вкладывал в общий московский фундамент камешек или досочку. Как птицы вьют гнездо из пустых вещей, склеивая своей желчью и слюной перья, нитки, ветошки и щепочки — так строилась Москва. Лепилась, словно ласточкино гнездо с божьей помощью, на ветру исторических перемен, гуляющих по русскому полю.

Москва соткана из случайностей по природным законам судьбы.

И потому всех московских загадок не разгадать — они есть и продолжают быть, и копятся из века в век все новые.

Чего только не случается в Москве! Всему поверит тот, кто исходил этот город из конца в конец.

Шумная улица Полянка. Каменные дома, просторные богатые магазины, толпы спешащих по делам горожан. Машины, грязный воздух, отсутствие зелени. Недалеко огромная Калужская площадь — гигантское пространство с автомобильными пробками, высотными зданиями советской постройки…

А свернуть в переулочек с Полянки — и вот те раз! Неизвестно каким чудом сохранившийся бревенчатый купеческий терем с резными завитушками. Палисаднички, бабушки на скамейках, дети на качелях, кошки греются на солнце. На деревянном столе под кустами сирени старички играют в домино, а на балконе под навесом пьют чай всем семейством… Откуда это, забытое, вылезло? Из какой московской старины взялось?

Купеческая самоварная Москва зацепилась в каком-то темном закуте времени и глядит на нас из щели прямо посреди XXI века. Заколдованное место?

Таких мест в городе много.

Москва — пестрая как одеяло, пошитое из лоскута, вся из кусочков разных времен.

На Зубовском бульваре соседствуют белокаменные палаты XIV века, доходные дома XIX века и кубизм советской эпохи — и они так же органичны вместе, как толпы современных москвичей, всех этих «понаехавших» из Рязани, Казани, Фрязина, Австрии и Франции, Армении и Узбекистана. Смуглые и светлокожие, говорящие по-русски и еще не очень — москвичи.

Кто знает, тот не удивляется: не существует на свете ни одной безошибочной карты Москвы. Во всякой, даже самой подробной и выверенной карте столицы — десятки ошибок. Не совпадают московские карты с действительностью, и никакие поправки раз от раза не исправляют положения.

Слишком велик город, слишком много в нем людей, и множество сил влияют на него, ежедневно меняя, достраивая и ломая… Слишком много жизни в этом городе.

И оттого — много загадок.

Откуда ни возьмись, словно по злому умыслу, возникают тупики. Прорезаются новые тропы, дороги, улицы. Лезут, как грибы после дождя, ларьки и киоски, стихийные рынки. Проваливаются в бездну дома, возносятся ввысь небоскребы. Станции метро пропадают под землей и выносятся на поверхность. Убегают в трубы реки. Вырубаются деревья и скверы, вырастают новые парки и цветники. Новое сменяется старым, старое приобретает новый вид, и все дышит, живет, меняется стремительно и незаметно.

Вечное колдовство жизни бурлит в этом слишком живом городе. Москва — буйная стихия, в которой ежедневно, ежечасно, ежеминутно творится судьба.

«Всякий, но в особенности крупный город есть феномен не только социокультурный, но и материально-физический и энергетический. В терминах народно-фольклорных его можно определить как Заколдованное место», — такой вывод сделал советский ученый Павел Рогожский в начале 80-х годов прошлого века. За что на долгие двадцать лет был отлучен от науки. Доброе имя его, как ученого, вспомнили и попытались восстановить только в конце так называемой перестройки. Но это уже имело значение разве что для истории, поскольку сам Павел Васильевич умер в 1995 году.

Его близкие друзья — ученые-физики рассказали, что, по словам самого Рогожского, теория неоднородности времени была придумана им не от какого-либо внезапного озарения или, напротив, долгого изучения чужих научных трудов и гипотез.

Все решил случай, можно сказать, судьба.

Одно странное происшествие, приключившееся с самим Павлом Васильевичем в 1957 году, когда он был еще молодым физиком — аспирантом МГУ, так повлияло на его чувства и мировоззрение, что он увлекся интересной идеей, итогом изучения которой и сделалась созданная Рогожским научная теория «складчатого времени».

В тот год самым популярным местом гуляния молодых москвичей был Парк отдыха имени Горького. А самым притягательным аттракционом в парке считалось большое колесо обозрения, которое москвичи называли почему-то чертовым колесом. Когда-то раньше чертовым колесом назывались совсем другие аттракционы — с вертящимся стремительно кругом, на котором гражданам предлагалось устоять.

Но если опросить москвичей, больше половины назвали бы чертовым колесо обозрения. Почему и как вошло это в привычку?

Если знать историю Рогожского, можно догадаться о причинах такого названия.

В июне 1957 года аспирант-физик Павел Рогожский со своей знакомой девушкой Светланой Лапиной, 22 лет, гуляли в Парке имени Горького.

За этой миловидной девушкой Павел ухаживал не один месяц и уже лелеял мысль сделать Светлане предложение. Он просто никак не мог подобрать нужные слова.

Была суббота, выходной день.

В парке гремела музыка. Публика веселилась от души, гуляя и осаждая ларьки с мороженым и пивом. На все аттракционы и танцплощадки стояли длинные, анакондоподобные очереди.

Такая же длинная очередь стояла и на чертово колесо. Павел как раз обдумывал мысль сделать Светлане предложение в воздухе над Москвой, когда они вдвоем окажутся в кабинке на высоте птичьего полета. Но тут кое-что произошло.

Когда они со Светланой продвинулись ближе к кассе, девушка заметила почти у самого входа на аттракцион компанию знакомых.

С одной стороны, им повезло, потому что они тут же сумели продвинуться далеко вперед — знакомые любезно соврали очереди, что занимали для них места. А с другой — Светлана горячо принялась обсуждать какие-то новости с подружками и, когда подошла очередь, не задумываясь, вскочила в кабинку с тремя девушками.

Павлу ничего не оставалось, как занять место в следующей кабинке. Он оказался там с какими-то посторонними: двумя парнями и девушкой. Все уселись, защелкнули защитные рамы, и кабинка, скрипуче раскачиваясь, поползла вверх, влекомая могучим механизмом гигантского колеса.

Первые минуты Павел, досадуя на Светлану, смотрел вперед, на кабинку, в которой сидела девушка, и прислушивался к взрывам девичьего хохота оттуда. Но по мере того как поднималась кабина, продвигаясь уже над кронами самых высоких деревьев парка, вид города и реки поглотил все его внимание.

Это и впрямь увлекало: глядеть, как постепенно меняется масштаб зданий и людей внизу, как распахивается навстречу широкий горизонт с панорамой города. Интересно, как далеко можно заглянуть? Действительно ли с высоты чертова колеса можно увидать шпиль здания МГУ на Ленинских горах?

Но узнать это ему не довелось.

Когда кабина поднялась выше деревьев, неизвестно откуда наползла туманная мгла. Серые непрозрачные клочья закрыли видимость.

Разочарованные и негодующие возгласы раздались в кабине.

«Везет как покойнику», — с досадой подумал Павел Рогожский и, скучая, посмотрел на часы. Пять часов пятьдесят девять минут вечера.

У одного из парней, севших в кабину вместе с Павлом, был с собой портативный радиоприемник, в котором тихо играла музыка. Спустя ровно минуту из приемника прозвучал сигнал точного времени: шесть часов вечера по Москве.

— Вот так кисель! Ни черта не видно, — сказал парнишка с приемником. Радио зашипело, и он принялся крутить ручку настройки, но это не помогло: приемник барахлил на всех диапазонах и, судя по всему, просто не улавливал сигнала. — И не слышно!

— Сырость, — равнодушно пояснил Павел. Если туман не рассеется, им четверым предстоит провести почти полчаса в воздухе между небом и землей, тупо пялясь в глаза друг другу, потому что больше ничего интересного здесь нет.

— Тихо как, — вполголоса заметила девушка. Толстая русая коса немодно свисала до пояса, и девушка теребила ее, накручивая пряди на тонкие пальцы. Павел невольно засмотрелся на миловидное лицо. В ответ она подняла на него застенчивый взгляд. Девушка смущалась, но серые глаза смотрели умно и открыто.

Павел спохватился и, насилу отведя глаза от понравившейся ему девушки, прислушался. Странный туман как будто скрадывал звуки: до сих пор в соседних кабинках переговаривались и смеялись люди, но, едва появился туман, словно ватой заложило уши…

Люди в кабинках оказались разделены, будто куклы, уложенные в разные отделения одной коробки — они не видели и не слышали больше друг друга.

Все пространство реальности ограничилось стенами скрипучей движущейся в пустоте кабинки. Это было неприятно, и мысли об этом рождали клаустрофобию даже на свежем воздухе.

Кстати, воздух действительно посвежел.

Павел не желал признаваться в этом самому себе, но с появлением тумана в душе росла какая-то неясная тревога, и, судя по лицам его случайных попутчиков, люди рядом с ним испытывали схожие чувства. Разве что девушка была спокойней других. Это и делало ее такой загадочной и притягательной для Павла.

— Пахнет солью, чуете? — внезапно спросил один из парней. Он судорожно принюхался и, крупно дрожа, застегнул пуговицы полотняной куртки. — Холодно, как на лимане, — пояснил он.

«Действительно, — подумал Павел. Он беспокоился, но заставлял себя рассуждать как физик. — Туман… Что я знаю о тумане? Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана… — в голову, как нарочно, лезли всевозможные нелепости. — Туман — конденсированная влага. Возможно ли, что влага эта впитывает запахи в том месте, где она сконденсировалась? Скажем, туман образовался где-то над морским побережьем, а потом ветром его донесло сюда? Чепуха какая-то…»

В этот момент из глубины тумана донесся резкий жалобный крик. Все сидящие в кабинке люди дернулись от неожиданности, и кабинка сильно качнулась в сторону.

— Осторожно! — вскрикнул Павел, инстинктивно хватаясь за поручень. — Замри!

Команда, знакомая всем по детской игре, оказала свое действие: все замерли, и кабина, опасно раскачавшаяся было, застыла в воздухе.

— Что это? — прошептала девушка.

— Чайка, — объяснил один из парней, тот, что был в куртке. Глаза его расширились, а брови сошлись в нитку над переносицей. Ему, безусловно, было не по себе, но он старался в присутствии женского пола держаться бодро. — У нас на лимане чайки так орут. Я сам с Украины…

Откуда-то издалека раздались новые крики, похожие на всхлипы. Захлопали крылья. Где-то рядом с кабиной летели птицы, целая стая, но ни одну из них не было видно.

— Странно что-то. Непонятно. А вы как думаете? — обратился к Павлу парнишка с приемником.

Но ответить Павел не успел. В ту же секунду клок тумана подвинулся в сторону — и, словно абажур сдернули с лампы, оттуда вырвался солнечный луч, туман впереди рассеялся, и они увидели… Море. Внизу не было города, не было людей, проспектов, реки Москвы, Парка имени Горького, чертова колеса и кабинок с людьми.

Их кабинка попросту висела в пустоте, с трех сторон — справа, слева и снизу — охваченная плотным серым облаком, а перед ней, насколько хватало взгляда, простиралась огненно блистающая в вечернем солнце вода. С высоты было видно, как по этой огромной океанской глади пробегают пенные барашки мелких волн. Нигде не было даже намека на берег. Откуда-то из самой дальней точки на горизонте на кабинку летели птицы — целые стаи, они кричали и носились над водой далеко впереди, не приближаясь к людям.

Слышен был шуршащий звук волн, набегающих друг на друга, крики птиц вдалеке и свежий запах морской соли. Больше ничего не было ни видно, ни слышно.

Парень с приемником обмяк в кресле и закатил глаза. Скорее всего, потерял сознание. Другой, который говорил про лиман, деревянно застыл, схватившись за сердце.

Только Павел с незнакомой девушкой сумели обменяться взглядами после того, как обнаружили, что весь мир встал на дыбы и совершенно переменился.

Но сказать друг другу что-то — на это у них не нашлось ни слов, ни сил.

Так они и сидели, ошеломленно замерев, глядя то на океан и птиц, то друг на друга. Прошло, по ощущению Павла, около двадцати минут. С океана налетел ветер, и туманные клочья снова заслонили горизонт.

Кабинка, качаясь, поползла вниз. Они чувствовали это, но все еще не могли видеть. Вскоре послышались людские голоса. И Павел, и девушка вздохнули с облегчением: наваждение, если это было наваждение, рассеялось. Они снова были в обществе людей, и это радовало их больше всего.

Туман, по мере приближения к земле, делался все более прозрачным и вскоре пропал, будто его и не было.

Парень, хватавшийся за сердце, начал глубоко и шумно дышать, видимо, приходя в себя. Другого парня они все вместе растормошили, и он очнулся, изумленно глядя по сторонам, как человек, основательно и надолго заснувший. Никто не произносил ни слова.

Возле самой земли, когда кабинка медленно подплывала к месту высадки и все уже готовились откинуть защитные рамы, радиоприемник неожиданно включился. Из него донеслось пронзительное пиканье — сигнал точного времени. Шесть часов вечера по Москве. Снова.

Ошеломленный Павел взглянул на свои наручные часы: они показывали ровно шесть часов. Но куда делись двадцать минут, в течение которых чертово колесо парка Горького гарантированно, по словам работников этого аттракциона, совершает оборот в небе над Москвой?

Этого никто не мог объяснить.

Москва — город судьбы. Заколдованное место.

Город, который плетет свои собственные сети и завертывает непонятные узлы в реальности мира ради каких-то своих, неизвестных нам целей.

Выпрыгнув из кабинки колеса обозрения, Павел Рогожский протянул руку и помог высадиться девушке с пшеничной косой. Не заметив, как и почему, уже спустя минуту они обращались друг к другу на «ты», обсуждая странное происшествие, которое им довелось вместе пережить. И обоим казалось, что они знают друг друга тысячу лет.

О Светлане Павел Рогожский совершенно забыл. И довольно скоро женился на Марине (так звали девушку с косой).

С тех пор ему не давала покоя тайна времени. Суть «времени», этого умозрительного, казалось бы, понятия и его испытанная им самим явная неоднородность.

По теории Павла Рогожского, в «заколдованном месте» — физической точке бытия, отличающейся какими-то своими характеристиками от других мест на земном шаре, — время течет совершенно иначе. Оно будто бы образует заторы, или «складки», в которых физический объект из одного времени может на короткие промежутки перемещаться в другое время. Или, по крайней мере, становиться наблюдателем.

Геологи говорят, что в далекой древности на месте Москвы существовало море.

Рогожский был убежден, что в результате приключения на чертовом колесе ему повезло стать свидетелем далекого прошлого столицы.

Однако никаких доказательств этому нет.

И почему, собственно, прошлое?

Почему не… будущее?

Летучий Ганс

Аэродром Тушино и д. Ядрово Волоколамского

района в Подмосковье

В 1951 году, когда Советский Союз праздновал День Воздушного Флота, по традиции должен был состояться авиа-парад на аэродроме в Тушино, где собирался присутствовать лично товарищ И. В. Сталин. Парад был любимым зрелищем вождя, и он ни за что не отказался бы от него. Партия и правительство СССР вообще придавали огромное значение этому празднику, как возможности продемонстрировать достижения великой страны.

Но 27 июля 1951 года воздушный парад в Тушино оказался на грани запрета.

Почему?

В небе над столицей случилось некое скандальное происшествие, о котором и тогда осведомлены были немногие. А в дальнейшем неразгаданная загадка попала в материалы засекреченных расследований.

Ранним утром 27 июля 1951 года начальнику аэропорта Тушино доложили: над летным полем совершает виражи чужой самолет.

— Не понял?! — переспросил начальник, человек военный и в авиации заслуженный. — Какой чужой?!

Вспомнив, что на сегодняшнем параде намерен присутствовать генералиссимус И. В. Сталин, начальник побагровел. Его захлестнули эмоции:

— Какой может быть чужой?!.. ПВО! Радары!!! Система оповещения…

Работники аэропорта и сами были взволнованы и сконфужены:

— На сигналы с земли не отвечает. Наверно, у него другая частота… А радары его не видят.

Они говорили правду: никакие приборы чужака не видели.

Чужой самолет заходил на посадку над летным полем Тушино, разворачивался и снова набирал высоту. Наблюдать его можно было только визуально и на слух.

Перепуганные сотрудники аэродрома стояли, сбившись в кучу, задрав в небо головы, и, прикрывая глаза рукой от слепящего солнца, смотрели на странный самолет и возбужденно переговаривались.

Когда начальник аэропорта выскочил на поле глянуть, что происходит, все замолчали.

Самолет продолжал свои финты в небе. Он то приближался, то удалялся, ревя двигателем… Как следует рассмотреть его мешало солнце.

И, тем не менее, чужак был опознан.

— Это «мессер». «Мессершмидт», — неожиданно спокойно и уверенно заявил начальник аэропорта, бывший военный летчик. — По движку слышу. И картинка знакомая — фюзеляж у него…

Он не стал продолжать, доказывая свою точку зрения. Он весь почернел лицом.

— Как попал сюда «мессер»? — тихо спросил он своих сотрудников.

В этот момент солнце заволокла небольшая тучка, и все, кто был на аэродроме, ясно различили на боку неизвестного самолета ни много ни мало — фашистскую свастику.

Это была уже полная какая-то дичь.

«Диверсия? Измена? Враги подняли в воздух старый фашистский «мессер» в качестве… военного реванша? Но как он пробрался до самой Москвы? Почему приборы его не видят? — лихорадочно соображал начальник, вспоминая, как равнодушно-пустынно выглядел экран радара дежурного диспетчера всего пару минут назад. — Новые технологии? Самолет-невидимка? Да разве это возможно?!»

Впрочем, новые военные технологии в данный момент начальника занимали меньше всего. Его заботила только одна вещь: воздушное пространство над Москвой занято чужим самолетом. И на крыльях этого самолета — ненавистный нацистский символ.

Это серьезно задевало чувства бывшего военлетчика. Все остальные соображения были забыты.

На какое-то время даже предстоящий парад отошел в тень.

— Кто-нибудь из ребят есть на месте? — резко спросил начальник у работников аэродрома.

— Нет. Но минут через двадцать Захаров будет. Он… — заговорил кто-то из техников.

— Некогда. Его машина готова?

— А как же!

— Давай ее! Сам пойду, — крикнул начальник, срывая с плеч дорогой твидовый пиджак.

— Александр Николаевич! У вас же… это… того… — растерялся техник, отвечавший про Захарова. Сотрудники переглянулись и загомонили, как стая сорок. Зато на лице начальника, Александра Николаевича, появилась бешеная ухмылка. Стремительно двигаясь, он командовал на ходу:

— Левченко, звони в полк Зимину! Пусть готовят свою систему ЗРК!.. Предупреди их насчет радара!.. Пощупаем-ка этого невидимку-Ганса. Сейчас, дружок…

И он хищно глядел в небо, задирая на бегу голову, словно бодливый бык.

Машина Захарова, первая из всех подготовленная техником к полету, красиво взмыла в небо над Тушиным. Военный летчик на пенсии Александр Николаевич не подкачал: ни один из его летных навыков не забылся. «Мастерство не пропьешь», — усмехнулся про себя бывший ас. Новые машины он знал так же хорошо, как те, на которых довелось летать в войну. В общем-то то же самое, только современные комфортнее; а молодые «летуны» — неженки, считал про себя начальник аэропорта, отчасти в шутку, отчасти — в невольной зависти молодым.

Фашистский «мессер» делал разворот в тот момент, когда Александр Николаевич поднял машину и, тоже развернувшись, пошел почти в лоб чужаку.

Однако воздушного боя не получилось — вопреки радостным предвкушениям хозяина аэропорта.

За пару минут, пока машины сближались встречным курсом, Александр Николаевич разглядел летчика в кабине «мессершмидта». Молодой парень, одетый в форму Третьего рейха, страшно растерянный и возбужденный, что-то кричал за стеклом кабины. В глазах фашиста плескался ужас.

Таких насмерть перепуганных лиц Александру Николаевичу даже в войну не много доводилось видеть.

На короткое мгновение дикий страх Ганса передался старому опытному асу. У него тоже пробежали мурашки по коже и будто холодом опалило сердце.

— Садись! Садись на землю! — крикнул он немцу, подкрепив энергичный жест парочкой крепких выражений.

Пилот, разумеется, его не слышал. Но сделанный жест понятен любому пилоту, какой бы он ни был нации. И немец в самом деле понял. Но вместо того, чтобы выполнить указание, он отчаянно замотал головой и снова беззвучно заорал.

Чего так боится этот Ганс?..

Впрочем, думать было некогда. Машины разбежались в стороны; немец принялся разворачиваться, и Александр Николаевич решил, что настал момент зайти ему в хвост.

…Не хочешь садиться? Заставим!

«Мессершмидт» уходил в сторону Волоколамска. Александр Николаевич его азартно преследовал. По рации сотрудники аэропорта сообщили, что Зимин в полку предупрежден. И действительно: через двадцать минут в небе над Москвой появились два советских истребителя. Приблизившись, они пристроились справа и слева от Ганса, не давая фашисту возможности повернуть.

«У этих и пулеметы есть», — с завистью отметил про себя Александр Николаевич. Его машина, подготовленная для парада, не имела по статусу военного снаряжения. В целях безопасности первых лиц государства и лично товарища Сталина все эти опасные игрушки снимали с военных машин на время проведения парада. Пролетать с заряженной пушкой над головой вождя? Исключено!

Между тем, Ганс на обстрел не реагировал. Он ошалело пер на северо-запад, не пытаясь вырваться, уйти от непрошеного эскорта.

Собственно говоря, Александру Николаевичу пора было возвращаться.

Он посмотрел на часы: двадцать минут восьмого. Конечно, до парада еще есть время, но ведь надо будет отзвониться генералу, посоветоваться с госбезопасностью…

Но он так давно не летал! И так было приятно лететь на свежей, новенькой машине… Да и с этим странным Гансом неплохо бы разобраться. Поставить точки над Ё.

Возможно, это было мальчишество. Или привычка доводить начатое дело до конца? Неважно.

Важно то, что Александр Николаевич не развернул машину обратным курсом. Благодаря чему увидал феномен, который не забывал после всю свою жизнь.

Это случилось в последние десять минут подлета к военному аэродрому под Волоколамском.

Четыре машины были уже в виду села Ядрово, как вдруг летчики обоих истребителей и Александр Николаевич заметили, что «мессершмидт» начал… расплываться по контуру.

Его как будто размывала водная голубизна небес, он заходил на посадку и одновременно словно стирался гигантским ластиком, делаясь все прозрачнее и прозрачнее… При этом рев двигателей слышен был до последнего рывка.

Пилот «мессера» — неизвестно, что происходило с ним в этот момент, но явно что-то нехорошее — как будто ополоумел: слишком резко убрал высоту, и большая машина, злобно взревев, начала падать.

Она должна была рухнуть прямо на жилые дома деревни. Но этого не произошло.

Фашистский самолет пролетел сквозь дома, грохнулся о землю и растаял. После него не осталось ни столба дыма, ни огня, ни обломков.

У Александра Николаевича перехватило дыхание.

— Вы… видели? — хрипло, сглатывая слюну, спросил он по радио асов в истребителях, когда немного опомнился.

— И не в первый раз, — откликнулся один из них.

— Разговорчики! Отставить!!! — тут же прикрикнул кто-то в эфире: они ведь были в пределах слышимости наблюдающего из полка ВДВ, расквартированного здесь, поблизости от подмосковного Ядрова.

— Призрак, выходит? — не слушая крики с земли, спросил Александр Николаевич.

— Выходит, — так же ответил летчик с истребителя.

— Хочется надеяться, что призрак, — откликнулся второй пилот. В это время с земли в их адрес летели россыпью матюги: Александр Николаевич, при всех его боевых качествах, был в настоящий момент лицом штатским, а у военных любые летные происшествия принято засекречивать. Так же поступили и в этот раз.

Военные эксперты провели разбирательство тихо, без лишней огласки.

Выяснили, что призрак над Ядровым появляется регулярно. Иной раз его плохо видно или совсем не видно из-за высокой облачности, но шум двигателей слышен всегда хорошо.

Таинственный «мессер» обстреливали из пулеметов, пушек, зенитных орудий; пытались даже таранить — не помогло. По счастью, и сам «Летучий Ганс» оказался столь же безвреден для деревни Ядрово и Москвы, сколь для него — все примененные меры воздействия.

Этот факт с кристальной ясностью продемонстрировал военным экспертам, что в данной ситуации они столкнулись с какими-то неизученными свойствами материи.

В ходе расследования вспомнили, что до 1943 года у немцев под Волоколамском была большая летная база и, по некоторым свидетельствам, на ней проводились кое-какие научные испытания. Руководителем экспериментов считался один из членов нацистского общества «Аненербе» (Ahnenerbe — с латыни «Наследие предков»).

Эта оккультная составляющая Третьего рейха до сих пор считается одной из самых жгучих тайн современности. Невероятные слухи, которые ходят о нацистской науке, кажутся выдумкой, мифом, легендой. В особенности, когда Голливуд подключает свою фантазию — со свойственными ему размахом и блеском.[7] Но даже к слухам иногда имеет смысл отнестись серьезно. Стоит знать, например, что на исследования в проектах «Аненербе» нацисты потратили рекордное количество средств: куда больше, чем США на атомную бомбу! Уже в 1939 году общество «Аненербе», включенное Гиммлером в состав СС, обладало мощью пятидесяти научных институтов, и руководили ими лучшие специалисты Германии.

Список научных тем, разрабатываемых этими институтами, поражает воображение: от поисков Святого Грааля, исследования тайных обществ и древних магических практик до опытов на пленных или, скажем, выяснения эзотерического значения готических башен западных соборов.

В «научных» трудах общества было, наверное, много ерунды. Но нельзя забыть, что Третий рейх создал громадное научно-техническое превосходство в вооружении, которое позволило немцам подмять под себя пол-Европы, полмира.

Не случайно американцы так старались захватить в своей зоне оккупации и вывезти в Америку немецких ученых: в дальнейшем это дало вполне ощутимый эффект (чего стоил один Вернер фон Браун с его ракетой ФАУ)!

Один из выводов, сделанных нацистской наукой, — посвященные люди могут изменять устройство мира силой мысли. Собственно, к этому они и стремились. Но как много им удалось?..

Научные архивы «Аненербе», захваченные американцами, засекречены. Вся имеющаяся информация не может считаться достоверной — это слухи. Слухи о чудесах. О том, что гитлеровцы разработали летающую тарелку. Создали военные базы во льдах Антарктиды. Проводили эксперименты по невидимости. И в ходе такого эксперимента столкнулись с искажениями пространства-времени и нечаянно создали призрак, «Летучий голландец». Возможно, это и есть известный нам «Летучий Ганс»?

Если где-то есть ответ на этот вопрос — он все еще засекречен.

А воздушные парады в Тушино давно не проводятся…

Хотя самолет-призрак в этом вряд ли виновен.

Спящие на Воробьевых горах

Ленинские горы, МГУ

То, что Москва стоит на семи холмах, все слышали. И, кажется, никого не интересует — из чего состоят эти холмы? А ведь там, у самых корней земли, скрываются наиболее жгучие городские тайны.

Крайне редко случается, чтобы какая-то из них открылась людям. Но — бывает.

* * *

В конце шестидесятых учился в университете на физфаке один парень. Как теперь скажут, ботаник из ботаников. Двадцать лет мужику, а он весь в учебе и ни разу еще ни с одной девушкой по вечерней Москве не прогулялся. Не мог познакомиться, стеснялся.

Тогда один его друг предложил:

— Хочешь, со своей двоюродной сестрой познакомлю? Она симпатичная.

Парень согласился.

Для первого знакомства назначили свидание там же, на Воробьевых горах, возле башни физфака, у главного входа.

— А как я ее узнаю, если ни разу в глаза не видел?

— Ноу проблем! Наденешь мой синий галстук в полоску, белую рубашку, черные ботинки. И в руки возьмешь… ну, что, например? Ну, журнал «Знание — сила», скажем. Я тебя сестре опишу подробно, станешь тут, у второй колонны, она сама к тебе подойдет.

В назначенный день и час парень с физфака выкатился на свидание — при галстуке, при рубашке с ботинками. В руках журнал «Знание — сила».

Стоит, колонну спиной подпирает. Пять минут стоит, десять, пятнадцать. На часы посмотрел — раз, другой…

Вдруг подходят к нему двое в строгих темных костюмах:

— Который час? — спрашивают.

— Без двадцати пять, — отвечает ботаник.

— А что у вас за часы, молодой человек? «Полет»? — интересуется один, очень серьезный.

— Нет, у меня «Командирские», дедовы.

Мужики в темных костюмах переглянулись, один другому кивнул, взяли парня под локоток и тихонечко так говорят:

— Здравствуйте, Сергей Иваныч! Рады видеть вас, Не будем время терять — пройдемте.

А парень точно — Сергей Иваныч Данилушкин по паспорту.

Но он, конечно, не привык, чтоб его по имени-отчеству величали. Кто молодого парня станет по имени-отчеству звать? Разве что милиция или, как тогда говорили, органы. КГБ.

Сергей перепугался. Но что делать? Поймали, повели — значит, имеют полное право.

А повели юного Сергея Ивановича почему-то в здание родного факультета. И это еще больше напугало студента: статьи уголовного-кодекса ему представлялись вполне умозрительно, а вот отчисление с факультета… Почему нет?

Вошли в лифт.

Народу много, целая толпа. На двенадцатом последний физик-очкарик покинул кабинку, и остались они втроем. Тотчас один из предполагаемых кагэбэшников нажал кнопку «СТОП». Лифт завис между этажами. Кагэбэшник связался по радиофону с диспетчером. Назвал ему какой-то цифровой код, а после абракадабру — что-то вроде «ВНИИСПЕЦХРАНСЛИПЕР», и лифт сам собой поехал вниз. Сергей затравленным взором по световому табло следил, как меняется отсчет этажей: «10… 9… 8… 7… 5… 4…»

«Что это? Неужто обратно возвращаемся?» Повеселел было. Но тут…

Лифт не остановился на первом… поехал ниже!

Туда, как знали все в МГУ, лифт ехать никак не мог!

А на табло уже «-2… -3… -4… -5…»

У Сергея глаза на лоб полезли — что за нелепица? Спит он, что ли, наяву?! А лифт едет себе спокойно, подрагивает. Доехал до минус семнадцатого этажа.

Двери открылись. Мужики в темных костюмах приглашают:

— Пожалуйста, Сергей Иваныч! Прибыли.

Вроде как с человеком разговаривают. Хорошо бы беседу поддержать, да в горле отчаянно пересохло.

— Где это мы? — еле выговорил, и то по-глупому. Не дело же арестованного вопросы задавать! Однако темная парочка — будто бы так и надо — отвечает:

— Это, Сергей Иваныч, то самое место, где вы неделю назад согласились работать в качестве добровольца. Наш исследовательский центр. Пойдемте, мы вам небольшую экскурсию устроим.

Сергей уже и без того был вполне ошарашен, но, услыхав такое, почувствовал, что извилины в его мозгу резко поднялись на дыбы… Как это: «согласился работать»?! Каким таким «добровольцем»?! Когда?

А упоминание «исследовательского центра» и вовсе напугало — ходили в Москве кое-какие слухи о всесилии чудовищной кагэбэшной науки.

Что, с одной стороны, пробудило в студенте нехороший интерес — любопытство зачесалось, будто ковырнул подсохшую корочку прыща. А с другой — забулькали в Сереге некие позывы к бегству, что-то вроде рези в животе.

Удивляло студента странное обращение с ним обоих темно-костюмников: они вели себя так, будто бы не впервые в жизни его видели. Будто и впрямь существовала какая-то договоренность между ними и лично Сергеем Ивановичем Данилушкиным. Какой-то крепкий и нерасторжимый союз, скрепленный договором и подписанный. И даже, возможно, кровью…

От таких мыслей Сергей Иванович и напрягался. Все чувства в нем обострились… Зато мозги, напротив, пребывали в каком-то сомнамбулическом состоянии, не в силах породить ничего такого, что помогло бы разрешить загадку.

Половину того, что показывали и немногословно поясняли темные костюмы, ведя его по каким-то длинным коридорам с сияющими лампами дневного света, студент Данилушкин совершенно не понимал. Бывает такое: слышишь слово и знаешь, что оно тебе знакомо вполне. Но смысл отчего-то уловить не можешь, как ни старайся!

— Криогенная зона имеет протяженность не менее 27 километров в длину и 15 в ширину, практически весь подземный слой под высотным зданием занят ею. Холодильные установки основаны на принципе химических реакций, но для поддержания их работы используются два специальных электрических генератора — автономных от городских электросетей. Здесь, собственно, все работает автономно. В том числе, разумеется, и связь. Есть и отдельная ветка метро. Специальная, только для наших работников, — улыбаясь, объяснял один темный костюм — тот, что повыше.

Ярко освещенный коридор, по которому они двигались, казалось, уходил куда-то в бесконечность. Студенту Данилушкину не удавалось определить даже примерное число нескончаемых дверей и ответвлений этого коридора, уходящих вправо и влево от основной магистрали.

— Метро — самый быстрый транспорт в Москве. Мы не могли не воспользоваться перспективной идеей! Представьте, Сергей Иваныч, входит человек, скажем, где-нибудь в ЦУМе в подъезд, открывает неприметную дверцу где-то в темном уголочке и попадает в лифт. А уже лифт доставляет его на специальную платформу внизу, к поезду. Поезд ходит по расписанию и, что немаловажно, быстро доставляет всех наших сотрудников к рабочему месту. Удобно ведь, правда же? — приветливо улыбался Сергею Иванычу другой темнокостюмник, с пронзительными голубыми глазами.

Час от часу не легче. Сергей Иваныч нерешительно отвечал на улыбки, стараясь не подымать взгляда. Зачем же они все это ему рассказывают?!

Он уже мысленно считал, на сколько его могут посадить, когда выяснится, что государственные секреты были доверены совершенно не тому лицу, для которого предназначались. Ведь не может же быть, что именно он, студент Данилушкин, заслужил такую честь ни с того ни с сего?!

В нем зрели отчаяние и протест.

Но раскрыть рот было страшно. Что же делать-то?

— Вы, конечно, понимаете, Сергей Иваныч, что такие богатые возможности в плане криогенной среды… А тем более возможности — в любом случае необходимые к поддержанию, потому что — куда деваться? Деваться абсолютно некуда! Как говорится, полез в кузов — не говори, что не груздь, — хихикнул тот, что повыше. Сергей Иваныч слабо хихикнул тоже, ничего не поняв из сказанного.

Он вообще уже не знал, что думать, и решился не думать совсем ни о чем, кроме как о возможности удрать.

В этот момент тот деятель, что повыше, деликатно притормозил студента, взяв за рукав.

— Мы пришли. Криогенный зал номер 25,— сказал темнокостюмник и нажал какую-то кнопку перед тяжелой металлической дверью.

Дверь пощелкала чем-то и приоткрылась. Двое мучителей втащили Сергея Ивановича внутрь, крепко схватив его под локти.

Поначалу студент ничего не увидел, кроме клубов пара, какие бывают обычно в банной парилке.

«Но не в подземную же баню вели меня эти двое?!» — удивился Сергей, и тут ощутил, что пар был… холодный! Дышать стало как будто труднее — в легких покалывало, словно на сильном морозе в зимний день.

— Не волнуйтесь, Сергей Иваныч. Мы сейчас наденем спец-костюмы.

Слева открылись металлические шкафчики. Предполагаемые кагэбэшники вытащили из шкафчиков три костюма, похожие на костюмы химзащиты (на военной кафедре были такие), облачились сами и помогли одеться своей жертве.

Затем они открыли еще одну металлическую дверь, за ней другую, стеклянную, и оказались в огромном, бесконечном зале, столь тускло освещенном, что Сергей даже не сразу смог разобрать, что же он видит перед собой. А когда разобрал — зажмурил глаза от ужаса!

Весь зал был битком забит синими голыми людьми.

Заиндевевшие мертвые тела громоздились на металлических полках, составленных стеллажами, одна над другой. И стеллажи эти простирались в темноту вверх и вдаль, теряясь где-то в бесконечности.

Холод в зале ощущался слабо — видимо, спецкостюм чем-то отличался по конструкции от костюма химзащиты. Однако Сергея Данилушкина от увиденного затрясло так, что, казалось, зубы сейчас раскрошатся. «Если это морг, то что-то великоват, — мелькнула в голове отвлеченная мысль. — Но для тебя-то тут точно местечко найдется!» — догнала ее другая, более конкретная.

А за спиной кто-то из тех двоих произнес:

— Что ж вы, Сергей Иваныч?! Нам уже немного осталось…

Они потащили его за собой. Свернули налево и каким-то узким коридорчиком вышли в другое помещение, отгороженное от грандиозного морга массивной деревянной дверью.

За дверью была… лаборатория, решил студент. Здесь высились шкафы, громоздились столы с какими-то приборами. Кое-что из оборудования Сергей узнавал: осциллографы и рентгеновские установки, например. Но другие приборы казались ему чем-то фантастическим или вопиюще нелепым. Бросился в глаза большой телевизор, встроенный в шкаф с магнитофонными бобинами на дверцах. Какой идиот мог соорудить подобное?!

Но даже это не удивило его так, как совершенно невообразимые, странные стеклянные камеры, наполненные электрическим светом. В просторном помещении камер было около пятнадцати, и в десяти из них лежали голые люди.

В этот раз они были не синие, а нормального человеческого цвета. Зато с ног до головы опутаны проводами и датчиками. Люди лежали с закрытыми глазами, не шевелясь, и Сергей не мог понять: спят они или мертвы. Вокруг камер ходили люди в спецкостюмах, что-то наблюдая, записывая показания приборов или настраивая их.

Когда Сергей с сопровождающими вошел в лабораторию, все, как по команде, повернули головы навстречу вошедшим. Сергей ощутил, как из-под масок на лицах в него буквально впились несколько десятков пар пытливых глаз.

— Здравствуйте, товарищи! — громко сказал в пространство тот из кагэбэшников, что повыше. Люди в спецкостюмах молча кивнули и продолжили прерванные занятия.

Второй кагэбэшник, с синими глазами, сказал Сергею:

— Вот мы и на месте. Это ПРОЕКТСЛИПЕР!

Сергей почувствовал, что вот тут-то и решится его судьба, и уже стал собираться с силами, чтобы, наконец, что-то возразить, но синеглазый радостно указал на одну из камер-саркофагов и заявил, улыбаясь:

— Ну как, нравится? Выбирайте себе камеру. Хотите, вот эта крайняя будет ваша?

То есть ему предлагалось лечь в саркофаг. Стать одним из этих — голых, не-поймешь-живых-или-мертвых людей.

Такой решительной конкретики студент Данилушкин уже не стерпел. В голове у него окончательно помутилось, замельтешили перед глазами черные мухи, зазвенело в ушах, и он хлопнулся в обморок, представив себе, как до скончания дней своих, вместо того чтобы радоваться жизни, гулять с девушками и защищать, как мечталось, диссертацию, пролежит в стеклянном гробу, ожидая… неизвестно чего.

И что-то темное, огромное, бесконечно страшное, зовущееся Бездной (откуда-то он это знал), ежедневно целует его взасос всеми своими холодными датчиками и электрическими присосками — прямо в сердце, в печень и в мозг…

Очнулся Сергей в темноте, лежа на какой-то твердой поверхности. Его подташнивало. Мучаясь и содрогаясь, он смотрел, как, то и дело качаясь, выползал откуда-то слева неяркий луч света. И что-то там бормотало… Первые мгновения свет и голоса в его сознании сливались в одно целое, неделимое понятие.

— И все-таки: почему не проверили документы?!

— Да мы же объясняем, Антон Терентьевич! Все совпадало тютелька в тютельку!

— Какие тютельки, если он шатен? Шатена от брюнета не отличаете?! — возмущался невидимый Антон Терентьевич, которому Сергей почему-то сразу стал сочувствовать больше, чем его собеседникам. Тем, которые оправдывались в два голоса наперебой.

— Объект стоял у второй колонны слева; в синем полосатом галстуке, белой рубашке, черных лакированных ботинках…

— Журнал «Знание — сила» держал! Все, как было оговорено! В точности!

— …объект трижды посмотрел на часы, строго в соответствии с назначенными временными промежутками: в шестнадцать десять, шестнадцать двадцать пять и шестнадцать сорок пять…

— И отзыв ответил, как положено! Мы ему: «У вас «Полет»?» Он нам: «Нет, «Командирские», дедовы!»

— Кроме того, он тоже Сергей Иваныч! Пошел же за нами, как ягненок, не удивился, не протестовал, не спросил ничего!..

— У вас, батеньки, такая репутация, что и рассчитывать нечего, что вас кто-то о чем-то спросит! — в сердцах заявил невидимый Антон Терентьевич и замолчал.

Пауза затянулась. Сергею молчание это показалось зловещим. Его все еще слегка мутило, но он попытался собрать волю в кулак и понять хотя бы — связан он или нет? Руки, кажется, были свободны, а ног он не чуял вовсе.

— Итак, — вновь заговорили слева голосом сурового Антона Терентьевича, — объект не наш, но вы его обо всем осведомили. А, как вам известно, добровольное участие в эксперименте «Бездна» есть строгое и необходимое условие успешности самого эксперимента. Мы уже много раз наступали на эти грабли: погрузив в анабиотический сон несогласного с экспериментом человека, мы получаем на выходе не информацию из глубин космоса, не ответы на животрепещущие вопросы современности, а банальное бегство в смерть. Объект погружается в бездну и пускается в странствия по собственной прихоти, что абсолютно не согласуется с нашими потребностями.

Мы запрашиваем испытуемого о том, где американцы разместили свои подлодки, а плохо контролируемый спящий выдает какие-то обрывочные сведения о радиогалактике в созвездии Рака! Это вопиющий идиотизм и растрата народных средств.

Вопрос: что делать с объектом? Я вас спрашиваю!

Повисло зловещее молчание.

— Где его личное дело? — Антон Терентьевич был явно раздражен. — Объект представляет какую-то ценность в плане народного хозяйства?

— Отличник. Все пятерки. Преподаватели хвалят, — сказал один из оправдывающихся. Голос звучал странно — как будто говоривший стеснялся своих слов. Сергей почувствовал, что, если б он был двоечником, говорившему явно не было бы сейчас так стыдно.

И почти сразу понял — почему. Его окатило волной жара.

В луче света сказали:

— Да? Хм. Не хочется отправлять в первый номер. Усыпим, а вдруг он будущий Капица? Хотя, конечно, самый простой вариант — криокамера и хранение до 2035 года…

Сергей отчетливо вспомнил металлическую дверь грандиозного морга — красной краской там размашисто была нарисована римская цифра I — «первый номер», и за ней — стеллажи синих замерзших людей.

Вот от какой участи уберегли его пятерки в студенческой зачетке!

Но что ждет его взамен?! Прежде чем вздыхать с облегчением, стоит узнать подробности.

И тут голос Антона Терентьевича как раз сообщил ему:

— Ну, что ж… Придется разговаривать. Приведите объект в чувство и ко мне.

Разговор Сергея с суровым Антоном Терентьевичем действительно состоялся. Вот только помнил его студент Данилушкин впоследствии крайне отрывочно.

В памяти сохранились только разрозненные куски.

— Хотите ли вы, Сергей Иванович, узнать все тайны Вселенной? Они скрываются в той самой бездне, которую мы изучаем тут. С помощью криотехнологий мы можем погрузить человека в долгий сон и открыть в его мозгу особые энергетические каналы… Вселенная разумна, мы существуем в информационном поле, где записано все прошлое и все будущее. Душа человека есть информационная волна, которую мы выпускаем, как луч света, освещающий темноту бездны… С помощью наших спящих объектов — мы называем их «слиперами» — можно узнать любой секрет, любую государственную тайну. Мы служим государству… Мы можем уничтожать любых его врагов, воздействуя опосредованно, через информационную матрицу Вселенной. Но вас не зря провели через криозал номер один. Вы видели отработанный материал. И тех, кого мы, возможно, собираемся использовать в будущем. У нас большие запасы. Но это еще и предупреждение… Не хочешь работать или намерен разгласить доверенную тебе тайну — большой холодильник… э-э-э… быстро охлаждает пыл. Большой холодильник — это криогенная площадь, вся подземная территория под высоткой физического факультета. Места много…

Все это Сергей Иванович помнил кое-как.

Еще более смутно запомнилось ему все, что случилось после разговора. Когда он, плохо понимая странные речи, заплакал и попросил его отпустить, убеждая своего мучителя, что не только диссертацию еще не защитил, но даже ни с одной девушкой ни разу не целовался!..

Когда Сергея обнаружили милиционеры — он спал в метро, на скамейке станции «Парк культуры». Он честно пытался вспомнить и объяснить, что же произошло с ним за последние несколько часов. Но так и не смог.

Ему мешало лицо Антона Терентьевича. В сохранившихся кусками воспоминаниях оно оказалось крайне изменчивым: то представало полным и красным, в обрамлении густых черных кудрей, то, текуче преображаясь, вытягивалось, удлиняя череп, нос и суживая губы, то вдруг залезало в туман, и наползали на лицо из клубов тумана седые, щеткой, усы с тонкими комариными ножками…

Непостижимая отвратительная физиономия Антона Терентьевича всякий раз вызывала у Сергея Иваныча Данилушкина рвотный рефлекс.

И это действовало убийственно: при всей научной любознательности думать Данилушкину больше не хотелось. Даже легкие попытки вспомнить приводили к мучительным спазмам. В конце концов Данилушкин сдался. Вся неприглядная правда состояла для него в том, что он, пожалуй, никогда не сумеет разобраться в невероятной, загадочной истории, с ним случившейся.

Анчар

Ботанический сад

(признание эмигранта)

«Сомнение — путь науки. Сомнение — начало научного исследования. Сомнение приличествует ученому», — вот так пафосно напутствовал нас один преподаватель в нашей альма-матер. У большинства студентов он уважения не вызывал, да и я его не любил.

Но дурацкое высказывание помню. Оно до сих пор меня мучает… Сомнение.

В 1969 году мне было 24 года. У меня было незапятнанное прошлое позади, светлое будущее впереди, а также светлое и увлекательное настоящее: любимая работа, друзья… Что еще нужно молодому человеку?

Наверное, любимая девушка. Но я как-то не задумывался об этом.

Мы дружили — я, Андрюшка и Галина.

Андрюшка и Галя были влюблены друг в друга, но я не чувствовал себя лишним: мы все трое учились в универе, вместе пришли в аспирантуру… Работали на кафедре Ботанического сада. Разумеется, мы проводили много времени вместе, и это никому из нас не мешало. Мы просто дружили и радовались «Тройственному союзу», как иногда в шутку называл нашу троицу Андрюша.

Андрей Гончаров — мой лучший и самый близкий друг. Я верил ему во всем и считал примером для подражания. Он был красив, умен, честен. Мне нравилось быть его другом, и я рад был за Галку, которая, между прочим, считалась первой красавицей биофака МГУ, но при всем том была умной и хорошей девушкой. Я знал, что Андрей и Галка намерены пожениться, но о свадьбе они решили не заикаться до тех пор, пока Андрюха не получит хоть какое-то более-менее приемлемое жилье взамен койки в общежитии. Получение жилья откладывалось на неопределенный срок, и на такой же неопределенный срок отодвигалась перспектива свадьбы.

Но ни Галка, ни Андрей по этому поводу особенно не страдали. Во всяком случае, так думал я, их самый близкий друг и товарищ. Их отношения — нежные, как у брата и сестры, — казались мне совершенно естественными, и, как я полагал, они сами воспринимали их так же спокойно.

Впрочем, мне бы в голову не пришло задумываться об их отношениях, если б не трагедия, которая разыгралась в феврале 1969 года.

Катастрофа все изменила. Она навсегда убила мое спокойствие, а в конечном итоге… Да что там говорить — она лишила меня всего, что было в жизни.

Как сейчас помню то утро 15 февраля — ясное, солнечное… Это был первый солнечный день за всю зиму, и так радостно было думать, что скоро весна. Я торопился в оранжерею Ботанического сада, вприпрыжку бежал от самого метро — мы завершали проект, работали последние две недели, мы трое и доктор наук Зельдович, наш научный руководитель.

Но в оранжерею меня не пустили. Какой-то мрачный гражданин в темном плаще остановил меня при входе, спросил документы.

Удивленный, я начал обшаривать карманы в поисках удостоверения сотрудника ГБС. Не нашел — очевидно, забыл дома. Никто никогда не спрашивал у нас удостоверений — всех аспирантов сторожа знали в лицо, а Ботанический сад, по счастью, среди военных объектов не значился, так что пропускной режим особыми строгостями не отличался.

— А что случилось? Меня там ждут…

Сквозь стекло оранжереи я видел, как внутри двигаются люди в форме. Но мне было непонятно, что они там делают.

— Я — старший следователь прокуратуры, Дмитрий Николаевич Архипенко. — Пока я вытягивал шею, выглядывая в оранжерее своих друзей, мужик в плаще вытащил красную корочку и помаячил ею перед моим носом.

— Итак. Вы были знакомы с Галиной Рябоконь?

— Почему… были? — засмеялся я.

Я все еще ничего не понимал.

— Да, я знаю Галю. Мы вместе учились с ней. С ней и с Андрюшей Киреевым…

В этот момент я, наконец, увидел Андрея — его выводили из оранжереи двое мужчин в форме. У моего друга было странное лицо, как будто мертвое. Только теперь я начал догадываться — произошло что-то страшное.

Невольно я кинулся навстречу Андрею. Милиционеры бросились наперерез с какими-то предупредительными криками, задержали меня. Андрей же хмуро покосился в мою сторону и, не глядя в глаза… прошел мимо.

Между прочим, люди в форме крепко держали его за руки, но я осознал, что они обращаются с моим другом как с арестованным, только когда его запихнули в черную «Волгу», стоявшую на дорожке рядом с оранжереей.

— Что происходит?

Я ужасно растерялся. А этот самый Дмитрий Николаевич Архипенко вкрадчиво мне пояснил:

— Ваш, как я понимаю, друг… Ведь он же ваш друг, я правильно понял? Андрей Киреев задержан. Он последний видел покойную Галину Рябоконь вчера вечером. Пройдемте-ка… э-э-э… Антон Маркович. Побеседуем.

Он взял меня за рукав и потащил куда-то. Я совершенно ошалел и не сопротивлялся. Я его практически не слышал первые полчаса. Потом только начал складывать одно к другому, икс к игреку… Так и подобралось из разрозненных кусков фантастическое уравнение с чужими и неизвестными, до сих пор для меня не решенное и не понятое.

Рано утром 15 февраля 1969 года на территории тропической оранжереи Ботанического сада рабочий зеленых насаждений Николай Степанович Аксенов обнаружил тело аспирантки кафедры Ботанического сада Галины Рябоконь.

Девушка была мертва, но не сам факт смерти напугал сотрудника ГБС.

Человек в возрасте и бывший фронтовик, Аксенов многое на свете повидал, но даже его ужаснул вид тела. Лицо умершей было буквально обезображено жуткой гримасой то ли ярости, то ли отчаяния, кожа словно светилась насквозь, приобретя пугающий синеватый оттенок, руки и ноги скрючились под неимоверными углами, искореженные и вывернутые. Тело больше походило на сломанный старый манекен брошенный в пыльном углу.

— Кто мог такое сделать? И как?! Это ж какую силищу надо иметь! — поразился Аксенов.

Ему стало плохо, и он отошел на несколько метров в сторону от тела — подышать. Тут, в окружении тропических лиан, он и заметил знакомого ему Андрея Киреева — тот стоял, беззвучно шевеля губами, глядя куда-то в сторону. Он казался невменяемым, и Аксенов, раз окликнув молодого человека, не стал дожидаться ответа, а припустил к выходу — известить администрацию и вызвать милицию.

Следственная бригада приехала быстро. Вокруг стояли и шептались сотрудники Ботанического сада, а милиционеры и медэксперт вошли внутрь. Андрея коротко расспросили, и он отвечал, казалось, вполне разумно. Только говорил медленно, словно через силу. Да, он видел Галину Рябоконь. Да, они были здесь вместе вчера… Скорее всего, именно он последний человек, кто видел ее живой.

Между тем медэксперт обследовал тело погибшей. Он тоже был потрясен.

— Чем это ей руки ломали? — хмуро поинтересовался следователь, глядя на искореженное тело девушки. И услышал поразительный ответ медэксперта, рассматривавшего труп:

— Внешне — никаких следов. Похоже… судорога.

Медэксперт и сам был удивлен подобным открытием. Тело отвезли в морг для более тщательного изучения, и вскоре первые догадки вроде бы подтвердились: Галина умерла… от внезапной остановки сердца. Ни ран, ни синяков, ни следов насилия, ни каких бы то ни было ядов в организме не обнаружили.

То есть по всем существующим нормам жуткую смерть следовало признать смертью… естественной. Однако сам этот вывод казался противоестественным всякому, кто видел тело несчастной аспирантки.

Андрея Киреева долго и сурово допрашивали в прокуратуре, но выводы медэкспертизы подставили ножку следствию: нет состава преступления — нет преступления. Нет преступления — нет и преступника, так что по закону Андрея Киреева требовалось отпустить.

Но этот расклад не устраивал следователя прокуратуры. У него не было другой версии, а в естественную смерть Галины Рябоконь он поверить не мог. Произошло жестокое убийство! И следователь продолжал копать. Его сотрудники, получив установку, копали тоже — долго и старательно.

Андрей сидел в заключении; меня чуть ли не ежедневно таскали на допросы. Главным допрашивающим был, разумеется, сам Архипенко.

— Вы знаете, какую версию гибели Галины Рябоконь выдвигает ваш друг, Киреев? — спросил он меня как-то раз. Было почти семь часов вечера. Я приехал в прокуратуру после работы. Со всеми этими событиями и треволнениями я плохо спал, и потому безумно устал за последние дни. — Вы ему верите? — он требовательно смотрел мне в лицо, а я не понимал чего он от меня хочет.

— Какую версию?

Он усмехнулся и повторил:

— Анчар. Пушкина читали?

«В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскаленной,
Анчар, как грозный часовой,
Стоит — один во всей вселенной.
Природа жаждущих степей
Его в день гнева породила…»

— Как там дальше, помнишь?

— «И зелень мертвую ветвей,
И корни ядом напоила…
К нему и птица не летит,
И тигр нейдет…»

— механически продолжил я. У меня с детства память хорошая.

— О, точно! Молодец! — похвалил меня Архипенко. — Вот эту вот ахинею поэтическую твой дружок Андрюха нам и несет. На допросах… Я, конечно, понимаю, что Пушкин — наше все, но не до такой же степени! А ты как думаешь: друг твой… Он нормальный?

Я с трудом скрывал раздражение. Мне казалось, Архипенко нарочно пытается меня запутать, поэтому я старался удержать разговор в русле.

— Андрей?.. Я не понял. А при чем тут Пушкин?

— У нас в стране только Пушкин всегда и при чем, — вздохнул следователь, и я убедился, что он издевается надо мной. — Киреев уверяет нас, что ваша подружка Рябоконь отравлена ядом биологического происхождения. Растение у вас там какое-то то ли расцвело впервые, то ли еще что-то… В общем, анчар. Анчар этот и убил.

Я молча пялился в лицо следователя, стараясь переварить информацию. Анчар? В Ботаническом саду? Безумная идея. Но Андрей и раньше, в студенчестве, славился безумными идеями. Многие преподаватели именно за это его и любили, считая наиболее перспективным для науки кадром. Если Андрей выдвинул такую теорию, я уж скорее с ним соглашусь, нежели с этим следователем, который Андрея держит в тюрьме, подозревая в нем убийцу. Андрюша — убийца? Блажь.

Архипенко внимательно наблюдал за моим лицом.

— Похоже, вы своему другу верите? — удивился он. — Так-так. Скажите, а что вы слышали о грандиозной ссоре Киреева с Рябоконь накануне ее смерти?

— Ссора? Какая ссора? Никаких ссор у них никогда не было! — возмутился я.

— Да? А вот рабочий сада Аксенов рассказал нам, что слышал, как они ссорились в оранжерее.

— Аксенов — пьющий. Кому вы верите?

Но следователь не слушал меня, гнул свою линию.

— Он даже часть разговора хорошо расслышал. Галина упрекала Киреева за скучно проходящую молодость, за то, что… — Он заглянул в бумаги, лежащие перед ним на столе, и процитировал, видимо, прямо из протокола допроса: — Ага, вот! Упрекала, что «квартиры нет и не будет с твоим усердием. Я готова была отказаться от своей научной карьеры ради тебя, но загубить еще и женскую свою карьеру в угоду твоему честолюбию — это уж слишком!»

Я похолодел. Я сразу вспомнил традиционные шутки нашего Тройственного союза: Галина часто говорила, что от своей научной карьеры готова отказаться в любой момент. Что Андрюшка будет в науке добывать мамонта, а она, дескать, готова сидеть дома и поддерживать огонь в домашнем очаге. Пьяница Аксенов не мог выдумать, чтоб так попасть в точку. Но к чему клонит следователь?

— А потом она сказала: «С меня хватит. Я ухожу к другому». Как вы думаете, к кому бы могла уходить Галина? — вкрадчиво поинтересовался Архипенко.

— Чушь. Чушь все это и гадость. Ни к кому, разумеется, Галина не уходила и уходить не могла. — У меня пересохло в горле. Я уже начал догадываться, какие грязные инсинуации пытается подшить следователь к этому разговору. И тут же он сам мне сообщил:

— Вырисовывается занимательный сюжет: Галина Рябоконь уходит от Андрея Киреева к какому-то другому мужчине… Они ссорятся и… Ревность. Состояние аффекта. А кстати, вы не в курсе — кто бы это все-таки мог быть?

— Кто? — не понял я.

— Ну, этот другой мужчина? Кто он? Случайно… не вы ли? Может, у меня тут не один, а двое подозреваемых… хе-хе… ревнивцев. А, Цыбин?

Не знаю, как я пережил ту ночь.

Столько передумал, что, казалось, мозги уже наружу просачиваются. По-моему, я вообще не спал. Утром просто разжмурил глаза и, кое-как одевшись, поехал в Ботанический сад. К Зельдовичу.

Один ум хорошо, а два лучше. «Да и качеством повесомее, — думал я. — Все-таки Зельдович — научная величина. В отличие от меня. Может быть, он разберется с этой чертовщиной?»

Я верил Андрею. И не верил, что он убийца. Не такой у него характер, чтоб убивать женщину. Я верил также и Гале. Другой мужчина? У нее?! Бред! Наваждение какое-то.

А наваждения следует рассеивать ясным светом науки. Именно это я и намеревался сделать с помощью моего научного руководителя — Зельдовича Виктора Робертовича, доктора наук.

* * *

— Я понимаю вас, Цыбин. Понимаю, Антон, ваши чувства, — печально качал головой Зельдович. Только что я, замирая от надежд, изложил ему свой вопрос: могло ли так случиться в самом деле, что на землях Ботанического сада где-то высажено ядовитое растение — анчар, сгубивший Галину? — Увы, Антон! Я понимаю ваши чувства, но эта безумная, как вы говорите, догадка Киреева, боюсь… Это чистое безумие, без всякой догадки.

Поняв, что мне мало пустого утверждения, он сочувствующе склонил свою красивую седовласую голову и, вздыхая, медленно заговорил:

— В нашей коллекции около шести тысяч видов разнообразных растений со всех концов света — Вьетнам, Мадагаскар, Индия, Куба, Бразилия… Их привозили сюда из экспедиций, покупали и дарили ученые и правительства разных стран мира из всех уголков земного шара. Это живое хранилище тайн природы, настоящая кладовая. Да… Почему бы и не заваляться среди этих многочисленных тайн какой-нибудь одной, самой таинственной, не раскрытой еще никем и никогда?

Я энергично кивнул. Зельдович печально усмехнулся.

— Да. Но дело в том, что биологическая наука в принципе не знает ни одного — слышите, Антон? — ни одного настоящего анчара! «Анчар — древо яда», — такую сноску сделал Пушкин к своему знаменитому стихотворению. А вы знаете, какая это любопытная на самом деле была история? Я в свое время интересовался…

Литературоведы знают, что Пушкин часто пользовался иностранными источниками в своем творчестве. Он много читал, переводил, переосмысливал, заимствовал идеи. Но откуда он взял такую чудовищную штуку, как анчар? Выдумал из головы?

С каждой минутой Зельдович все сильнее увлекался и говорил жарче и выразительнее:

— Были исследователи, которые ссылались на некое французское стихотворение Мильвуа «Манценил»1812 года — дескать, в нем упоминается ядовитое дерево… Но манценил тот рос в лесах Латинской Америки, и чудесное древо это повергало путников в волшебный сон! То есть предание о нем описывает какое-то наркотическое воздействие, но никак не яд.

Потом специалисты раскопали другой источник пушкинского вдохновения — книгу «Ботанический сад» Дарвина. Предлагали в качестве прообраза также и работы английского поэта Кольриджа. Но в итоге оказалось, что первоисточником всех этих ссылок в литературе была мистификация. Так называемое «сообщение Фурша» — якобы голландского медика, служившего в колониях и наткнувшегося в своих исследованиях тропиков на ядовитое дерево, латинское название которого Александр Сергеевич наш и скалькировал на русский звучным «анчар».

Газетная утка, подписанная Фуршем, произвела сенсацию в Англии и была переведена на все языки мира. Пушкин читал перепечатку во французском издании.

Между тем, впоследствии было доказано, что само имя Фурша — выдумка. Личность мистификатора окончательно не установлена, но есть все основания полагать, что голову публике морочил некто Джордж Стивенс. Был такой комментатор Шекспира, ученейший человек, но со вздорным характером. Он был известен своим презрением к человеческому роду и часто шутил на тему наукообразной чепухи, в которую имела склонность верить необразованная толпа. Вот он-то и выдумал ядовитое дерево! Понимаете — выдумал! Взял и высосал из пальца, сидя у себя в имении перед камином. Нарочно, чтоб только посмеяться над всеми. И шутнику этому свято верили без малого тридцать лет!

Но уж теперь-то, в XX веке, мы с вами не будем поддаваться мистификации, Антон! — Зельдовичу, наверное, было жаль меня, но он продолжал вещать: — Да, вы можете напомнить мне о сумахе!.. Есть такая интересная группа древесных и кустарниковых растений — ботанический род сумахов. Некоторые из них декоративны, другие полезны дубильными веществами, и есть даже настоящий Rhus toxicodendron, то есть «ядовитое дерево сумах». Они водятся и у нас в Крыму, в Никитском ботаническом саду. Посетителей предупреждают плакатами, что надолго задерживаться рядом с растением не стоит, в противном случае можно ощутить головокружение и другие признаки отравления. Да. Но если на открытом воздухе сумах способен отравить, то что было бы с нашей оранжереей и ее сотрудниками, расти у нас случайно или каким-либо тайным образом такой вот ядовитый сумах?! Да мы бы все давно тут поотравились бы! Поймите, Антон, предположения Андрея — это… нелепость! Допускаю, что от отчаяния — но все же чистая нелепость.

После такой аргументированной речи мне оставалось только признать поражение. И уйти. Впавшим в отчаяние — вслед за моим несчастным другом Киреевым. Окаянный узел не желал развязываться.

Спустя неделю после встречи с Зельдовичем ко мне на работе подошел Аксенов — тот самый, кто обнаружил тело Галины. Поздоровался, спросил сигарету. Я ответил, что не курю. Тогда, немного помявшись, старик завел невнятный разговор, выспрашивая меня о настроении, о работе. Мне показалось, он просто хочет поддержать меня морально. Видимо, старик испытывал неловкость и, может быть, даже чувство вины за свои показания в прокуратуре.

— Ты, слышь, Антон, ты, если чего, не думай. Андрюха — парень хороший! — помявшись, заявил он.

— А я и не думаю, — сказал я. И соврал. Я только и делал последние дни, что думал. Если б только можно было выключить голову!

Глядя на мое мрачное лицо, Аксенов огорченно добавил:

— Это, конечно, если б знать бы! А так… Наговорил я там, конечно, следователю… Мне б помолчать, а я… Но ты это… Антон! Я все ж таки не болван какой. Я им не все там рассказал.

— Да? А что ж ты там такое не рассказал, Николай Степанович? — горько удивился я. Показания Аксенова о ссоре между Андреем и Галей укрепили следователя в подозрении относительно моего друга. Если б не болтливый старик — кто знает? Может быть, Андрея давно бы уже выпустили.

— Я им только про одну ссору сказал, — торжествующим шепотом сообщил мне Аксенов. И добавил — так, будто мне и самому обо всем известно: — А ведь у них разлад давно шел! С месяц уж, не меньше. С тех самых пор, как Галька профессору вашему приглянулась.

— Какому профессору? — не понял я.

— Ну, как какому? Зельдовичу вашему самому. Он же давно разведенный. Вот он Галке-то и давай клинья подбивать. Замуж ее звал. В свои хоромы пятикомнатные. Ухаживал за ней, в ресторан водил. Ну, что ему — он мужик богатый. Девки любят богатых… А ты что ж, не знал разве? — Аксенов испуганно моргал выцветшими голубыми глазками, а у меня внутри снова в который раз все перевернулось с ног на голову и полыхнуло тревожным огнем. Чтобы не видеть эти невинные до глупости стариковские глаза, мучающие меня въедливым вниманием, я просто развернулся и убежал. Глупо, недостойно. Но я больше не мог.

Мысли, сомнения, вопросы сводили с ума.

Сколько еще дурацких постыдных тайн раскроется в этом страшном деле?..

Я думал, я рассуждал, я пытался представить себе мотивы всех персонажей. Галина. Галина, видимо, скрывала от Андрея свою интрижку — тьфу ты, слово-то какое — «интрижка». Сюда же еще и «адюльтер», и будет не пойми что — какой-то буржуйский «будуар», не знаю… Фу, гадость. У меня горели уши, полыхало лицо, я сам себе не нравился в этот момент, но мысли продолжали метаться вокруг все тех же фактов: Андрей… Мой друг Андрей — убийца?! Чушь. Бред. Не верю.

Знал ли он о Зельдовиче? Может быть, узнал… И тут меня как молнией пронзило: как же я сразу об этом не подумал? Зельдович! Седовласый красавец… Фавн. Я расспрашивал его об анчаре — и он так красиво все обрисовал… Но можно ли ему верить? Ведь получается, у него-то точно есть мотив: утопить Андрея, опровергнув его теорию о ядовитом растении. Оставить моего друга в тюрьме. Стоп, впрочем… Какая ему выгода теперь? Отомстить. Теперь, когда Галя уже мертва… Месть? Не знаю, достаточный ли это повод… Я не Зельдович, но я бы хотел отомстить, если бы, конечно, точно знал, кто виновен в смерти близкого мне человека. А тут что?

Загадка. Точно знать. Но как? Кругом одни сомнения. Кто виновен в смерти Гали? Анчар? Андрей? А если… сам Зельдович? Что, если все было между ними не так просто, как представляется оно незамысловатому взгляду пьяницы Аксенова? Что, если не Андрей, а сам Зельдович ревновал Галю к Андрею?..

Господи, куда заехал я со своими рассуждениями! Помимо смятения, я испытывал и жгучую обиду: оказывается, друзья скрывали от меня гораздо больше, чем я предполагал. Я чувствовал себя обманутым.

Я вспомнил горящие глаза Зельдовича, его известную всем студентам вспыльчивость и страстность. Убийство? Почему бы и нет. Тем более такое — хитрое, научное, недоказуемое. Не зря же студенты и аспиранты всегда побаивались этого человека. О характере доктора наук вообще ходили не очень добрые слухи в университете. Якобы в прежние годы он любил доносительством решать вопросы научной конкуренции.

Не знаю. Ничего не знаю!..

Я чувствовал себя слепым щенком, у которого еще не раскрылись глаза на белый свет, и потому самые очевидные вещи остаются в области догадок. Это страшно. Мир приобретает зыбкие очертания, становится обиталищем неизвестных и враждебных сил. Но если ты уже вышел из возраста, когда можно, испугавшись, искать защиты в надежных материнских руках, то где же тогда тебе спрятаться от мира? Где искать опору и защиту от собственной неуверенности?..

Я не находил ответа и на этот вопрос.

Прошел месяц. Два месяца. Три. Полгода. Жизнь продолжалась, но это была другая жизнь — существование в кошмарном сне.

Сомнения преследовали меня, и продолжались тоскливые бессмысленные допросы у следователя. Я даже начал привыкать к ним. Посещение следователя Архипенко сделалось для меня такой же знакомой рутиной, как очередь в туалет по утрам в общаге. Но однажды меня снова встряхнуло.

Скучная беседа с Архипенко тянулась уже с полчаса, как вдруг он поинтересовался:

— Кстати, вы в курсе, какие любопытные книги мы обнаружили в комнате вашего друга при обыске?

— А что, был обыск? Новый? — спросил я в ответ ледяным тоном. Я знал, что обыск в общежитской коморке Андрея проводился уже давно, и, насколько мне было известно, ничего интересного там не нашли.

— Новый обыск по старому месту жительства. У его отца. Он к нему на лето ездил.

— Да? И что же?

— В комнате Андрея Киреева были обнаружены брошюры о природных ядах. Его отец сам признался, что книги — сына.

— Ну и что? Андрей — биолог…

— Вы не дали мне договорить. Брошюра называется «Природные яды тропиков и субтропиков». Издана не так давно в ГДР. В одном из разделов речь идет о нейролептических ядах растений, которые убивают столь стремительно, что не успевают накапливаться в организме и, соответственно, не обнаруживаются в нем после смерти.

Он замолчал. В наступившей тишине мне казалось, что сердце бухает о ребра так сильно, что даже следователю через стол должно быть слышно это унизительное заячье прыг-скок в моей груди. А он и смотрел на меня как удав на кролика.

— Понимаете, мозаика, похоже, сложилась в довольно внятную картинку. По крайней мере, в отношении Андрея Киреева. Есть мотив, почти доказан умысел… Остались мелочи. Незначительные детали. И очень скоро мы их найдем — с вашей помощью или без нее.

Архипенко нагнулся над столом, подписал и протянул мне пропуск:

— Идите, Цыбин. До новых встреч в эфире. Я вам очень советую: перестаньте выгораживать своего приятеля. Он у-бий-ца.

Наверное, в этот момент его железная уверенность окончательно сломила меня. Я больше не мог выдержать, не зная, кому верить, во что верить и как верить. Простота и ясность, которые были у меня вначале, испарились. У меня был друг Андрей и подруга Галя Рябоконь. Галя мертва, Андрей числится ее убийцей, их светлые отношения — какими я их видел раньше — представлялись теперь жутким клубком противоречий, переплетенных с амбициями и страстями посторонних людей…

Я больше не мог дышать в этой атмосфере. Сомнение? Оно убило меня. Наверное, я не ученый.

Я поступил как слабак, как нервная барышня. Воспользовавшись оплошностью родной милиции, которая почему-то не удосужилась взять с меня подписку о невыезде, я удрал из Москвы на Кавказ, уехал работать в заповеднике. Наверное, в моих свидетельствах уже не было никакого проку для Архипенко, но меня почему-то никто не разыскивал. Несколько лет я провел в Кабардино-Балкарии, в горах. Потом уехал в Одессу. Потом, когда родная тетушка моей матери объявилась в Израиле и прислала нам вызов, я начал собирать документы… На это ушла еще пара лет. Наверное, обо мне все забыли. В конце концов, мне удалось уехать и перебраться в США.

Как ни странно, но там моя судьба устроилась не в пример легче, чем у большинства эмигрантов: я даже смог работать по специальности.

Возможно, к тому времени у меня уже выработался инстинкт бегущего зверя: я научился приспосабливаться к действительности, мимикрировать.

О судьбе Андрея Киреева я так ничего и не узнал. Но однажды мне довелось на какой-то вечеринке в Принстоне разговориться с американским дипломатом, неизвестно как затесавшимся в компанию университетских преподавателей. И он рассказал мне совершенно дикую историю — о том, как диппредставительство США в Новой Гвинее крышевало некого господина Сигеру — агента ЦРУ. А занимался этот Сигера в Новой Гвинее тем, что разыскивал редкие растения по программе биологических войн для своей конторы. С помощью местного туземного князька он раздобыл экземпляр цветущей лианы, очень редкой. И замечательной, в частности, тем, что цветы ее — невзрачные, мелкие — обладали ужасающей способностью убивать одним только запахом.

На близком расстоянии запах воздействовал затормаживающе на быстрые нейроны мозга — человек как бы засыпал на ходу, впадал в ступор, или его начинало подташнивать — дурнота подступала, как перед обмороком. Но уж если человек умудрялся цветочки эти понюхать!.. Все. Незамедлительная смерть. Яд, полученный организмом через дыхание, вызывал такие мышечные судороги и спазмы, что кости трещали и ломались — хуже, чем при эпилепсии.

Цвела эта ужасная лиана крайне редко, недолго и только в идеально благоприятных условиях. Даже в природе не чаще чем раз в пять лет появлялись на ней смертоносные цветы.

— Вот такая капризная штучка, представляете, Антуан? — как будто даже сожалея, усмехался дипломат. — Не знаю, чем там у них кончилось, но, если мне не изменяет память, в ЦРУ так и не смогли приспособить эту капризницу к программе биологических войн. А ваши?

— В каком смысле? — не понял я.

— Ну, как же! — усмехнулся дипломат. — Я отлично помню: Сигера говорил, что у ваших краснопузых в Советах экземпляр ядовитой лианы тоже имелся. Сигера и узнал-то о ней через нашу разведку в Москве. Он просто перехватил злодейские замыслы коммунистов. Вашим коммунистам удалось создать это биологическое оружие, Антуан?

— Я ничего об этом не знаю, — судорожно глотнув, ответил я. И тут же, под насмешливым взглядом дипломата, пошел прощаться с хозяевами вечеринки.

Я так торопился, что, уверен — недалекий господин дипломат наверняка вообразил себе, будто я тороплюсь унести с собой какое-то свое знание о ядовитом анчаре.

Увы! Я торопился унести только свое сомнение. Больше ничего у меня не было в этой жизни.

И до сих пор нет.

В каждой бочке затычка

Парк Сокольники

— Юрчик, сбегай за квасом! — попросила мать. Обычно по субботам она стирала, занимая всю ванную бельем, а отец возился в гараже со старым ломучим «Запорожцем». Была как раз суббота, первая неделя школьных каникул. В этом году жара началась уже в мае, а теперь, в июне, в городе стояла еще и духота.

Мать, раскрасневшаяся от стирки, ненадолго вышла в кухню попить воды. И увидала в окно, как через дорогу, недалеко от входа в парк Сокольники, привезли бочку с квасом.

— Сбегай, Юрк, прям сейчас, пока очередь не набежала! — попросила мать. И полезла на антресоли, раскапывать там старый алюминиевый бидончик, который обычно использовался то под квас, то под топленое масло, если удавалось купить его на развес.

Пока мать мыла и споласкивала бидончик, очередь уже вызмеилась хвостом до угла. Все, впрочем, постарались ужаться в тень вековой липы, чтобы не жариться на солнце, и оттого очередь напоминала больше толпу…

— Кто последний? — вежливо спросил Юрка. Отозвался красномордый толстенный дядька в панаме и сетчатой майке:

— За мной будешь, пацан!

В руке у красномордого болталась авоська с трехлитровой банкой внутри.

Юрка послушно встал за красномордым и приготовился терпеливо ждать, с интересом разглядывая людей, бочку с квасом, продавщицу и сам процесс торговли. Это было занятно.

Квас привозили в бочках. И продавали, разливая из краника, с тележки из-под навеса.

В тени навеса стояла упитанная тетенька в белом, не слишком чистом халате и отпускала квас в кружки и «в личную тару». Из кружек пили отдыхающие в парке праздные граждане. В личную тару брали квас люди семейные, проживающие поблизости.

Юрка с завистью пялился на мужиков, заглатывающих по-бармалейски огромные кружки кваса — густого, ароматного, пенистого. Подначивая и торопя другу друга, они опрокидывали в себя поллитровые кружки, осушая их за пару минут, стремительно. Юрке же, чтоб такую кружищу кваса осилить, понадобилось бы минут двадцать, не меньше!

Особые кружки — с ручками, толстого неразбиваемого стекла, — шесть маленьких, пять больших, то и дело переходили из рук в руки. Продавщица еле успевала кое-как их сполоснуть. Красной полной рукой она давила на перевернутые вверх дном кружки, установив их на пластиковый белый подносик, холодная вода под давлением брызгала струей вверх, резвилась и прыгала внутри кружек, распуская солнечных зайчиков через все грани стекла. Руки у продавщицы были мокрые и в цыпках.

— Из кружек квас не пей — заразу подцепишь, — брезгливо предупреждала мать Юрку…

Он со вздохом переступил с ноги на ногу: жарко. Скорей бы уже очередь… Возьмет литр в бидон и отхлебнет немножечко сразу.

— С тарой, вперед! Кто пить — ждите. Кружки заняты, — объявила продавщица. Стоявшие впереди Юрки люди в очереди начали все как один оборачиваться назад — ни у кого не оказалось тары, и они должны были пропустить тех, кто стоял позади.

Красномордый дядька радостно рванул вперед, на ходу дергая из авоськи пузатую трехлитровую банку. Банка не поддавалась: толстые пальцы дядьки то и дело соскальзывали со стеклянных боков.

— Ну, что возишься? — заворчала продавщица. — Заранее тару готовьте. Давай, пацан!

Юрку подтолкнули сзади, и он быстро протянул бидон продавщице.

— Пацан за мной был! — завопил красномордый возмущенно.

— Зато у него бидон наготове, — рассудительно пояснил кто-то в очереди.

— Он же пионер. Всегда наготове, — пошутил кто-то еще.

— Успеете все, — устало проговорила продавщица. Она приняла у Юрки мелочь — ровно на один литр — и, подставив бидон под струю, повернула кран. — Ты банку-то доставай! — прикрикнула тетка на красномордого толстяка.

В этот момент струя кваса, звонко бьющая в дно бидона, внезапно смолкла, повисла тоненькой ниткой, а там и пропала вовсе.

— Вот вам и тара! — разочарованно взвыл измученный жаждой старичок из очереди.

Продавщица растерянно подергала кран бочки туда-сюда.

— Чёй-та?.. Не пойму. Эт чё такое?

Мощной рукой она стукнула в железный бок квасной бочки — та отозвалась глухим утробным звуком.

— Полная бочка-то! — уверенно заявила продавщица. — Утром полную наливали, а сейчас только одиннадцать. Кран, что ли, полетел? Или… застряло чего? Ах ты!..

Чертыхаясь вполголоса, она еще подергала кран — безрезультатно.

— Ну, ждите тогда, граждане. Не знаю, что такое… Придется Колю звать. У него ключи с пломбы.

Очередь сердито загалдела, но тетка, решительно отмахнувшись от народного гнева, сунула кассу — железную коробку — под бок и заковыляла к ближайшему гастроному, вызывать Колю.

— Я скоро! — бодро пообещала она.

Шумно обсудив неудачу, подрав глотки в свое удовольствие высказав массу нехороших пожеланий по адресу продавщицы, бочки и разнообразной тары, большая часть очереди разошлась по своим делам. Остались оптимисты и те, кому некуда было торопиться.

Юрка остался просто потому, что не знал, как быть — денег-то он отдал на литр, а бидон успел наполниться меньше, чем наполовину. Продавщица впопыхах не додумалась вернуть ему часть денег. И теперь мальчишка стоял, волнуясь и гадая, как лучше поступить.

Пока он мешкал, раздумывал и топтался на месте, продавщица вернулась с Колей — долговязым мужиком в синем халате. У Коли была унылая лошадиная физиономия и деревянная лесенка на плече.

Поредевшая очередь оживилась.

Унылый Коля, ни на кого не глядя, подставил лесенку к крутому желтому боку квасной бочки и полез вверх.

Проковырявшись не больше трех минут, он откинул железную крышку бочки и, поднявшись на последнюю ступеньку лестницы, вытянулся на цыпочках, заглядывая внутрь.

— Мать честная! — глухо ухнуло внутри бочки. И тут же пошел скакать по стенкам такой рассыпной мат-перемат в три этажа, какого Юрка еще ни разу в жизни не слыхивал.

Даже тетка-продавщица не выдержала — дернула Колю за штанину:

— Ну чё ты… Чё там?

Коля вытянул из бочки унылое лицо с дико вытаращенными глазами, осмотрел толпу внизу и помотал головой, словно лошадь, отгоняющая назойливую муху.

— Ёптыть! — невнятно сказал он. И при всеобщем недоуменном молчании, пошатываясь, начал медленно спускаться, нащупывая ступеньки. В самом низу он все же промахнулся и едва не сверзился вниз головой.

У него дрожали руки, а белое лицо подрагивало — то ли от крайнего ужаса, то ли от смеха — непонятно.

— Ну, чё там?! Не тяни кота за яйца! — рассердилась продавщица.

— Мертвяк, — моргая, пролепетал Коля.

Его слова отчетливо слышали все. Очередь ахнула. Она успела подрасти с того момента, как продавщица вернулась, так что людей было вокруг немало.

Дольше минуты тянулась весьма художественная пауза в стиле «народ безмолвствует».

— Покойник в бочке плавает, рука в кране застряла, — бессмысленно ухмыляясь, повторил Коля.

Продавщица, выпучив глаза, хотела, видно, матюгнуться, но вместо этого молча метнулась к лесенке, взлетела по ней вверх, как белка, и свесилась, рассматривая внутренности бочки.

Женский визг, утроенный железным эхом, красноречиво поведал присутствующим истину.

— Милицию надо звать, — заключил Коля.

Продавщица взяла себя в руки, спустилась с лесенки и в сердцах пихнула Колю в бок:

— И на хрена при всех сказал, придурок! Нет бы по-тихому, на ушко!..

* * *

Спустя полчаса подъехала милиция, и вся очередь в полном составе, изрядно еще пополнившаяся зеваками со стороны, наблюдала операцию по извлечению покойника из квасной бочки.

Едва Юрка увидел труп — ощутил жуткие позывы где-то в середине живота. Отбежал в сторонку — стошнило. Во рту сделалось кисло, и он потянулся было запить кваском из бидончика…

И тут же стошнило еще раз.

Он постоял, согнувшись, над грязным пятном у обочины дороги, которое появилось тут его стараниями, аккуратно залил пятно квасом и, покачиваясь, поплелся домой с пустым бидончиком.

Больше Юрка и его семья никогда не покупали квас из бочки.

С той поры всякий раз, как где-либо на улицах Москвы летом показывалась бочка с квасом, в очереди возбуждались шушуканье и разговорчики. Мнительные граждане выслушивали байку о мертвеце[8] в бочке кваса и немедленно уходили, забирая тару. Другие, менее впечатлительные, занимали их место.

Действительно. Если держать в уме теорию вероятности, легко догадаться: не может же этого быть, чтоб В КАЖДОЙ БОЧКЕ — ТАКАЯ ЗАТЫЧКА!

Приключения жмурика

Дорогомиловское кладбище

В прошлом, XX, веке выдался в начале восьмидесятых ужасный год — все лето в Москве держалась удушающая жара: раскаленный асфальт, в воздухе ни ветерка, ни движения. «Год солнечной активности», — поясняли ученые.

И столько народу в то лето померло от ярости погоды, что все столичные морги были битком забиты. Сейчас звучит странно, а в советские времена никого не удивляло, что даже и места в морге оказывались иной раз в дефиците.

В то лето гуляли отпуск в Москве двое морячков. Как это у них заведено — на суше у мореманов особая программа: веселье-гулянки, девушки, рестораны.

Внезапно у одного из моряков после объемистого «ерша» сердце отказало: захрипел и буквально головой в салат. Вызвали скорую — приехала.

Констатировала смерть.

Акт фельдшер выписал: обычное дело, инфаркт.

Тот моряк, который в живых остался, так расстроился, что даже почти протрезвел.

— Что, — говорит, — делать-то теперь? Куда нам с ним?

А фельдшер со скорой посочувствовал:

— Надо бы, конечно, — говорит, — товарища вашего в морг… Но в нашем районе все морги уже под завязку. На подстанции строго-настрого велели — трупы не тащить. А по другим районам тебя развозить, извини, совесть не позволяет. Я же все-таки скорая, а не труповозка. Мы живым помогать призваны. Это я тебе по-человечески, а не как, понимаешь, «звезда со звездой»…

Моряк расстроился ужасно. Фельдшер заметил его искренность, отвел парня в сторонку и посоветовал:

— Ты вот что… Вызови сейчас такси и тащи своего приятеля в машину. Вы ж из ресторана едете — никто и внимания не обратит: пьяный и пьяный — эка невидаль?!

— Как так — с мертвым в такси?!

— Ну и что с того? Он вполне ничего, не скоро еще… ну ты понимаешь… затвердеет. Часа четыре-пять, а то и все шесть по такой жаре у товарища твоего есть. Успеете. А таксисту скажи, что на похороны ехали — адрес позабыли. Пусть по всем моргам провезет — где-нибудь-то да пристроят твоего друга. У нас, между прочим, часто так жмуриков на кладбища возят: дешевле, что ни говори, чем катафалки заказывать…

Как сердобольный фельдшер посоветовал — так морячок и сделал. Расплатился с официантом, взвалил мертвого друга на плечо, в подъехавшее такси на заднее сиденье устроил, сам вперед сел, шоферу ситуацию обсказал, как фельдшер велел:

— Так и так — вези нас с товарищем по моргам.

А шоферу — что? Пьяных морячков не видывал, что ли? Да пачками! Ну, он и повез.

Правда, задний пассажир нормально сидеть не хотел — всякий раз на повороте валится и валится на спинку кресла. Моряк своего дружка уж и подымать устал, но все ж старается — придерживает в сидячем положении. А то, думает, таксист догадается еще.

Шоферу же надоело смотреть, как человек мучается, ворчит:

— Во набрались-то оба! Оставил бы его. Куда еще обоим на похороны — зенки залили по самое не балуйся. Оба уже — краше в гроб кладут…

— Ты, — говорит морячок сурово, — баранку верти, не встревай в наши отношения.

Подъехали к моргу. Моряк туда сунулся, а служители ему сразу: «Нет, нет, нет! Мест нет! Совсем невозможно». Точно, как в советской гостинице.

«Бывает же такая нелепость случая, — думает про себя моряк, — в гостинице у нас места есть, а в морге вот недостача». Да. Не знает ни один человек, когда у него в чем потребность возникнет.

Так в одном морге отказали и в другом отказали, в третьем — присоветовали дельное.

— Чего, — говорят парню, — в морг рвешься? На кой оно тебе? Поезжай прямо в кладбищенский крематорий. Акт о смерти есть?

— Имеется!

— Так что еще надо?.. А иначе промотаешься всю ночь по Москве несолоно хлебавши. Там в крематории Никифорова только спроси; рублей сорок заплатишь — и покойник в урне! Пристойненько, аккуратненько, любо-дорого поглядеть — взял баночку с прахом и везешь себе на родину дорогого человека. Там уж на кладбище, не торопясь, закопаешь — хочешь — с оркестром, хочешь — без. Культурно и без хлопот.

Подумал морячок — и правда, чего ж от культуры отказываться? Чай, не XIX век! Да и время — к ночи давно…

Вернулся в машину и называет шоферу новый адрес: вспомнил, мол, где похороны-то будут! Вези на Дорогомиловское.

— Да это ж через весь город! — шофер возмущается.

— Ничего, — говорит моряк. — Я тоже устал, что ж делать. Последний, как говорится, долг. А тебе сверх счетчика накинем, не сомневайся!

Шофер поворчал, но повез — куда деваться.

Смеркалось, а дорога долгая. Разморило морячка в машине, он и заснул.

Приехали на Дорогомиловское. Таксист припарковался перед воротами в уголочке и думает: скорей бы уж с этими пьянчугами развязаться!

Морячка в бок пихнул — а тот храпит, не просыпается. Ну, думает мужик, тот-то, задний небось выспался. Давно спит. Его, поди, легче будет поднять. Пускай расплачивается, а друга своего на плечо прихватит.

Вылез из машины, заднюю дверь открыл — хвать покойника за воротник, и рывком из машины. Думает — тот на ноги встанет. А покойнику хоть бы хны — мешком из дверей вывалился и головой об асфальт — хрясь! Звонко так.

Таксист думает — конец мне! Как пить дать, череп мужику проломил. Дрожащими руками пульс схватил пощупать — не нащупывается ничего. Давай трясти пассажира, по щекам хлестать, в чувство приводить.

Все вспоминал, как искусственное дыхание «рот в рот» делается — но от нервов так и не вспомнил. Непрямой массаж сердца только сумел, помутузил мертвеца, а тому, конечно, все уже и параллельно, и фиолетово: не реагирует. Таксист перепугался: ну, как?! Человека убил.

А в тюрьму, конечно, неохота. Он и сообразил, что свидетелей никаких нет — морячок-то как храпел, так и храпит себе в машине, и вокруг никого.

Взял таксист покойника и отволок быстренько в овраг, листвой еще присыпал сверху.

«И поди, — думает, — докажи, что это я его ухайдокал. Мало ли: пьяный с поминок шел, в овраг свалился, вот и поминай, как звали!»

Вернулся к машине, морячка растолкал, говорит:

— Давай деньги плати! Катались-катались…

Морячок глаза протер, смотрит: а друга-то покойного нету.

— А друг мой где? — спрашивает.

А таксист, не смущаясь:

— Ушел, — отвечает. — Проснулся, попросил высадить. Цветы, кажись, купить захотел. Похороны же как-никак.

Морячок кричит:

— Какие цветы?! Да ты что, дядя, в своем уме?! Дружок-то мой мертвый!!!

Тут уже и таксист глаза выкатил и тоже орать:

— То есть как это — мертвый?!

— Да на, смотри! — Парень акт о смерти из кармана вытягивает и таксисту под нос. — Вот заключение. В ресторане еще от инфаркта умер. Я ж его сюда в крематорий вез. Морги у вас в Москве тесные — нигде моего Федю не брали. Я и хотел его в урну кремировать, чтоб потом до Владика без помех довезти.

Тут таксисту еще хуже поплохело: зря это он, оказывается, покойника-то трепал. Прямо вандал какой-то, зверь-изверг, а не таксист, муж и отец.

От сильных чувств и признался:

— Я его, говорит, Федю твоего, будил… Денег просил. Слишком интенсивно. Вот и приложил нечаянно об асфальт. Так я ж думал, что он живой!!! Сгрузил его после… тут. Где-то в овраге…

— Эх, и сволота, — морячок только плюнул. — Ладно, дядя. Пойдем Федю моего искать. Найдем — похороним честь по чести. Вину искупим. Я, конечно, тоже хорош — не доглядел.

Вылезли оба из машины и разошлись в разные стороны вдоль шоссе — мертвого Федю искать. А уж время за полночь. Одно хорошо: ночи летом светлые в Москве. Темнота кругом, но не совсем чтоб глаз выколи, а кое-что видно, если приглядеться.

Долго лазил морячок по оврагам, листву разгребал, шарил на ощупь. Тихо все, пусто. Кресты на могилках чернеют. Вымотался моряк, продрог от ночной сырости. Стали ему в голову разные нехорошие мысли закрадываться про всякие духи-призраки, про месть мертвецов и прочее, от чего кровь в жилах стынет. Махнул он на все рукой и решил: «Ладно, надо возвращаться. Утро вечера мудренее. Завтра по светлому снова сюда приеду, отыщу друга Федю и похороню его как следует. Нехорошо оно, конечно, вышло, да что поделаешь!»

Пошел назад, а машины нет нигде! Туда-сюда метнулся — нет машины. Что ж это, думает несчастный моряк, неужели бросил меня здесь таксист-мерзавец?!

Вдруг вдалеке ветка хрустнула. Моряк вздрогнул, глянул в ту сторону: какой-то темный силуэт у обочины. В канаву заполз, спрятался, только горб наружу торчит…

Мурашки тут же россыпью по позвоночнику побежали: моряк хладным потом облился при мысли, что он тут один на один с каким-то непонятным чудовищем. Но расхрабрился, сделал пару шагов навстречу — чтобы понять, кто это там прячется. Пригляделся: фу ты, черт! Да это ж машина! Точно, она, «Волга».

Стоит темная, без фар, без габаритов. И за баранкой никого. Странно.

«Удивительно, какой упорный таксист попался, — подумал моряк. — Все еще ищет Федю. Ну, пусть. Известно: кто клал — того и клад. А меня уж ноги не держат, такой день выдался тяжелый. Да и ночь не лучше… Посплю-ка я, пожалуй, тут, на заднем сиденье. Все равно ждать — без шофера-то не уеду».

Влез в машину, прилег на заднем сиденье и глаза прикрыл.

Вдруг сквозь сон чувствует — поехала машина.

Открывает глаза — за рулем по-прежнему никого. И мотора совсем не слышно — только шины шелестят. Как во сне, катится чертова колымага сама по себе — скрип-скрип и аккуратно так — к кладбищу подруливает… Ворота распахиваются, словно от ветра.

Что за наваждение? Моряк на заднем сиденье все руки себе исщипал в надежде проснуться.

Но от настоящего кошмара проснуться нельзя. Пронзило его страшное подозрение: не друг ли это его, Федя? Голос сразу осип, провалился куда-то. Еле выговорил:

— Федор? Это ты?

В ответ — тишина. Только всунулась в окно рука, в кладбищенской земле по локоть, и в баранку «Волги» вцепилась!

Моряк чуть дуба на месте не врезал.

Сердце у него в горле колотится, вжался в сиденье, словно примерз… Так и не мог пошевелиться. Но машина от кладбища все же отъехала и тишком-тишком до какого-то придорожного ларька добралась.

Завидев в том свое спасение, моряк, ухватился за ручку двери, дернул, что было сил, на дорогу шмякнулся задом, вскочил и дунул до самого метро без памяти, не оглядываясь. Не чуял, как и до гостиницы добрался, и спать лег. Сутки спал, пока весь хмель из дурной головы не вышел.

А дело-то, по правде, объяснялось просто: моряк в темноте машины перепутал.

Таксист-изверг поискал было Федю по оврагам и опомнился. Подумал: «И без того уже страху натерпелся. Еще ночью по кладбищу рыскать — сил моих на это уже нет. Поеду-ка домой. А то в жизнь с мертвяками этими не развяжешься». Плюнул на потерянные за поездку деньги, сел себе за баранку и был таков.

Но за то время у кладбища еще один какой-то «волжский бурлачок» встал. Проездом поломался, как на грех. Не мог завестись. Вот и толкал машину своим ходом до самого шоссе. А нечаянного пассажира в темноте проглядел, не заметил. Но это что ж? Бывают ошибки и почище того…

Проснулся морячок на следующий день только к вечеру. Голова с похмелья трещит, знобит после ночных похождений. Но хуже всего, конечно, муки совести:

— И как же это я Федю бросил? Эх, эх…

Сидит, чуть не плачет от стыда.

И тут вдруг с соседней койки укоризненный хрип:

— Да уж, Колян! Это ты точно неправ. И главное — где бросил?! На кладбище!!! Так тебя и разэтак, фраер, через колено!

Неописуемы в данной ситуации чувства бедного Коляна: он едва рассудка не лишился. Что говорить? Известно: врачебные ошибки дорого обходятся людям.

Впрочем, при более неудачных обстоятельствах они могли бы обойтись морячкам еще дороже.

Очень уж торопился давешний фельдшер со скорой. К тому же духота, жара, год солнечной активности. В общем, неправильно медик смерть констатировал, напрасно акт о смерти составил. А Федя, таксистом побитый, в овраге отлежался, алкогольная отрава из него на кладбище выветрилась… И к вечеру вернулся он в гостиницу живой и невредимый.

Колян ему все-таки обрадовался. Но потом. Попозже. Когда отошел от испуга.

А еще позже — надолго в тоску впал. Вспомнил, как пристраивал друга Федю по моргам, как в крематорий его вез… Упорство — хорошая черта. Но, если вдуматься — уж больно много ответственности налагает на человека.

Потерянные дети[9]

Лубянская площадь, магазин «Детский мир»

Странные слухи ходили о знаменитом на весь Советский Союз столичном магазине «Детский мир».

Это был единственный в стране магазин, который почему-то строили метростроевцы.[10]

Величественное здание, самый большой по тем временам универмаг в Европе занимал ни много ни мало — целый городской квартал, вписанный в границы нынешних Лубянской площади, Театрального проезда, улиц Рождественка и Пушечная.

Когда-то здесь находились торговые ряды и здание Лубянского пассажа.

Советские строители отчасти воспользовались наследием старины: магазин возвели на месте прежних фундаментов и сводчатых подвалов пассажа — над станцией метро глубокого залегания «Дзержинская» (сейчас — «Лубянка»).

И, подчеркивая особый столичный шик, это был единственный магазин в стране со своим отдельным входом в метро.

Магазин построили в рекордно короткие три года, впервые открыв его для публики 6 июня 1957 года.

Московские старожилы удивлялись соседству радостного «Детского мира» со зловещей Лубянкой (так именовали главное здание КГБ). Соседство и впрямь выглядело дико.

Дети же, входя в волшебное царство игрушек, ни о чем таком не задумывались. «Детский мир» был для них настоящей Страной Чудес, фантастическим миром счастливого детства.

Те, кто побывал там ребенком, надолго запомнили восхищение и страстный азарт приобретателя: «Неужели ЭТО может быть моим? Неужели ЭТО вообще МОЖЕТ БЫТЬ?!»

Весь нижний этаж — ярко украшенный внутренний световой дворик на месте бывшего пассажа — был заполнен игрушками. Был там громадный плюшевый медведь в человеческий рост, потрясающей красоты фарфоровые куклы, макеты кораблей и автомобили, огни и гирлянды, музыка и карусель…

У любого ребенка разбегались глаза и перехватывало дыхание при виде такого чуда. Да и родители, потрясенные сказочным изобилием, замирали от восторга.

Советские люди не были избалованы потребительским счастьем. Многие все еще недоедали, привыкнув к экономии на грани голода в войну и послевоенное время.

«Детский мир» сделался столичной диковиной — сюда, как в тайную пещеру Али-Бабы, жаждали заглянуть все советские люди, приезжавшие в Москву со всех концов СССР. Сходить в «Детский мир» и полюбоваться на его сокровища — это было настоящее приключение, путешествие в сказку.

Но не у всех сказок счастливый финал.

* * *

Николай Филимонович Репнин попал в «Детский мир» впервые в возрасте двух с половиною лет, в феврале 1963 года, вместе с мамой и сестрой Катей. Катя была старше брата всего лишь на четыре года, но в их положении имелась существенная разница: сестра разговаривала, как взрослая, почти не делая ошибок, а маленький Коленька все еще обходился двусложным «гульканьем» и отчаянными жестами — особенно когда сердился, чувствуя, что большие его не понимают.

Они приехали в «Детский мир» из подмосковной Балашихи, потому что приближался Катин день рождения.

Мама обещала купить ей к этому дню черные лаковые туфельки — такое чудо привозили в Союз из Чехословакии и продавали только здесь.

Если повезет, если туфельки будут, и подойдет размер, и хватит денег, и они отстоят очередь, где заняли место два часа назад — у Кати будут такие туфельки. И вся школа будет любоваться обновкой и завидовать ей!

Катя думала о лаковых туфельках из искусственной кожи с куда большим волнением, чем Золушка о хрустальных башмачках. Ведь у Золушки был еще принц, фея, карета и масса других вещей, о которых она могла подумать или помечтать.

А у Кати мечта была только одна: заветные туфельки.

И ради них она была готова страдать — стоять в очереди вместе с мамой. В очереди, которая винтом вилась по лестнице с первого до третьего этажа, и конца которой не было видно.

Каждые полчаса в очереди проводили перекличку. На ладонях писали номера и, если кто-то отлучался, номера переписывали: таким образом, несколько счастливчиков продвигались на пару ступенек вверх, в жар и духоту верхнего этажа…

Маленький Коля скоро утомился и стал проситься на руки к матери. Мама, раскрасневшаяся, с растрепавшимся на затылке узлом темных волос, стояла и придерживала ногой тяжелые сумки с покупками, которые она опустила на выщербленные ступеньки лестницы. Мимо очереди протискивались люди, пробираясь в другие отделы на верхних этажах магазина. Маму и Катю толкали, и сумки все время приходилось подхватывать еще и руками, чтобы никто не спихнул их нечаянно с лестницы.

Коля ныл, мама вздыхала и пыталась разговорами отвлечь сына, а Катя терпела, стиснув зубы и молча глядя перед собой.

Прошел час. Они подвинулись только на один лестничный пролет, застряв на марше между первым и вторым этажами.

С того места, где они теперь стояли, открывался вид вниз на огромный зал с игрушками.

Мама взяла Колю на руки и, чтобы развлечь его, стала показывать:

— Смотри, какой мишка! А вон, гляди, самолетик!

Это было опрометчиво: Коленька тут же захотел увидеть игрушечные чудеса поближе. Он смертельно скучал в очереди, ему давно не терпелось заняться настоящим делом: побегать, попрыгать, подергать за лапу медведя, залезть на карусель. Он хныкал и вертелся у мамы на руках.

— Ох, детишки маются, — неопределенно посочувствовала маме какая-то тетка в мужском пиджаке. — Погулять бы им!

— Катюш, может, пройдетесь с Коленькой? — предложила мама. Она устала держать сына на руках, но еще больше ей было жалко детей. Стоять столько времени на ногах для малышей — не шутка!

— А очередь? — строго спросила Катя.

— Ничего, я постою. А вы походите тут, посмотрите! Проветритесь.

Катя взглянула на маму и улыбнулась.

— Ладно. Мы недолго.

Мама поставила Колю на широкую ступеньку лестницы и велела ему:

— Слушайся сестру.

Коля заулыбался и схватил сестрину руку своей потной ладошкой. Со старшей сестренкой его часто отпускали вдвоем, и он знал, что Катя для него вроде как младшая мама.

— Ну, смотрите, не заблудитесь!

Катя, тоненькая и серьезная, осторожно начала спускаться, ведя за руку младшего брата. Он радостно гулькал, топая вниз по ступенькам.

Этот последний миг, когда мама видела своих детей вместе, запомнился ей на всю жизнь. После видение это часто преследовало ее — серьезная Катя и розовощекий улыбающийся Коля, они держатся за руки.

А потом поворачиваются и спускаются по лестнице — ступенька за ступенькой… Мать протягивает к ним руки, пытается остановить или закричать, но голоса нет, пропал. Дети уходят, спускаются все ниже — куда-то под землю, где пышет адское пламя.

Ей столько раз снился этот кошмар. Она поседела раньше срока, каждую ночь просыпаясь от отчаянного крика и бессильных слез.

Спустя два часа после их ухода она услышала по радио объявление: «Потерялся мальчик. Около двух лет, глаза голубые, волосы светлые. Одет в клетчатую рубашку, зеленые шорты и коричневые сандалии. Родителей просят подойти к кассе первой секции».

К этому времени она уже обегала весь первый этаж, обошла второй, опросила всех в очереди — не видели ли они девочку с косами и двухлетнего мальчика? Может быть, пока она разыскивала их внизу, Катя с братом вернулись искать ее в очереди? Обезумев от волнения, мать металась между первым и вторым этажами, не зная уже — куда идти и где искать детей.

Сумки она оставила в очереди сердобольной тетке, но боялась, что лицо этой тетки ей не удастся вспомнить. Перед глазами все плыло.

К счастью, радио делало объявления так громко, что его нельзя было не услышать.

Получив в руки Коленьку, испуганного и зареванного, мать с рыданием прижала его к груди и сердечная боль хоть немного, но утихла.

Но где же Катя? Маленький Коля, если и знал, куда подевалась его сестра, не мог объяснить этого взрослым. Когда его нашли, он был так напутан, что дрожал и, захлебываясь от слез, путал даже те звуки и слова, которые обычно выговаривал правильно.

Он был слишком мал, чтоб объяснить что-то толком.

Вещи, которые врезались в детскую память Николая Репнина, остались отрывочными воспоминаниями и даже спустя много лет так и не сложились в ясное понимание происшедшего. Больше всего это походило на переводные картинки — тусклые поначалу, они вспыхивали яркими красками и расцвечивались эмоциями, когда он пытался вспоминать, найти в них смысл. Но картинки эти оставались разрозненными и никак не связывались друг с другом.

Часто так выглядят события на грани сна и реальности, когда фантазия неотделима от того, что представало глазам наяву. Никаких разумных выводов на столь шаткой основе сделать не удалось.

Закрывая глаза, Николай Филимонович мог увидеть маленького себя и Катю — высокую, большую и строгую. Вокруг много людей, но он держится за руку сестры, и ему не страшно, только скучно… Потом они вместе смотрят игрушки — много-много игрушек. Но Катя все время тянет его куда-то, а он не может оторваться от красивой лошадки-качалки.

Он качается на лошадке, смеется, а Катя смотрит на него сверху, потом куда-то в сторону…

Ему страшно хочется в туалет, и он ноет, ноет и тащит Катю за руку… А Катя говорит: «Нет, пойдем, я тебе мишку покажу» — «Не хочу мишку! Не хочу!» — «Ну, пойдем, только разик… Там куколка, смотри какая…»

И тут Катя отодвинула мишку, залезла прямо на полку с куклами, а там оказалась дверца. Она приоткрылась, и оттуда выглянул маленький человечек в шляпе — крохотный, с рыжими волосами. «Иди сюда», — позвала Катя. И неожиданно провалилась куда-то в темноту… Он слышал ее крик и видел, как тянулись Катины руки, чтобы схватить что-то, они шевелились… А рыжий человечек в шляпе захлопнул дверцу, вылез и стал расти, расти… Он вырос и стал таким большим, что его голова уперлась в потолок. «Ты потерялся? — спросил рыжий в шляпе. — Пойдем, я отведу тебя». Нет! Нет! Не хочу!!! Страх, ужас и слезы. Больше Николай Филимонович Репнин не помнил ничего из своего приключения в «Детском мире». А Катю с тех пор никто никогда не видел. Ее не нашли.

* * *

Все удивлялись соседству «Детского мира» и Лубянки. Действительно, выглядит странно.

Если только не принимать во внимание версию, согласно которой здание детского универмага с самого начала должно было служить прикрытием для иного строительства, особого, осуществленного тайно в государственных целях. К такой мысли подводят несколько различных фактов.

Послевоенные годы отмечены в истории как начало «холодной войны». Американцы в ходе Второй мировой продемонстрировали планете свое новое непобедимое оружие: ядерные удары по японским городам были произведены с целью запугать Советский Союз, только что выигравший войну с нацистской Германией.

Вся советская наука напряженно трудилась над созданием собственной бомбы и, конечно, над методами защиты. В рамках этой защиты был создан и так называемый проект «Метро-2».[11]

Удачное месторасположение детского универмага — вблизи от Кремля и здания КГБ (где, по некоторым косвенным сведениям, уже имелись мкогочисленные подземные ходы), рядом со станцией метро глубокого залегания (места, способного служить также и бомбоубежищем), и сам метод маскировки, типичный для приобретенного в войне инженерного опыта (наиболее ценные московские здания маскировали, разрисовывая фасады и крыши так, чтобы сверху они выглядели чем-то другим) — все это заставляло москвичей задумываться о как минимум двойном назначении этого красивейшего в Европе магазина детских товаров.

До сих пор в недрах Рунета циркулируют слухи о том, что в здании «Детского мира» якобы существовал один из глубинных лифтов «Метро-2», который вел не на подземные этажи самого универмага, а на станцию метро, размещенную ниже станции «Дзержинская». Там же, в магазине, находились секретные входы в подземелья Лубянки — ими пользовались в своих таинственных целях агенты КГБ.

Согласно легенде, «Метро-2» — это большая подземная сеть метро, бункеров, укрытий, оборонных заводов и ракетных шахт — целый город. Под землей живут люди — они работают на этих заводах, следят за состоянием ракет и бункеров. Большей частью военные и вольнонаемные граждане, которые дали подписку о неразглашении тайны.

Среди жителей подземелья — пропавшие дети и люди, которых когда-то похитило КГБ, и те, кто нечаянно заснул в метро и проснулся уже в подземном городе… С навсегда потерянной памятью.

Малыши, которые выросли под землей, и люди, потерявшие память, ничего не знают о верхнем мире — городе Москва. Они уверены, что Москва — это их мир, мир подземелья, темноты и каменных сводов. Ничего другого не существует.

Тайные входы в «Метро-2» строго охраняются и поныне… И тот, кто, пусть даже случайно, отыщет путь в секретный подземный город — взамен потеряет себя.

Не все загадки стоит разгадывать.

Вервольф

Исторический музей

Летом 1972 года, 16 мая, в среду, шестиклассник Шура Емельянов, как обычно, приехал на занятия историко-археологического кружка при Историческом музее в центре Москвы.

Шурке очень нравилось приходить в музей, когда тяжелые парадные двери закрывались перед посетителями и внутри можно было оставаться только сотрудникам, у кого имелся специальный пропуск.

У Шурки тоже был пропуск. Конечно, не солидная кожаная «корочка», как у взрослых работников музея, а просто сложенная пополам картонка без обложки. Но все-таки в Шуркином пропуске были и фотография, и печать на уголке — точь-в-точь, как на настоящей «корочке».

Документ придавал Шурке солидности. Чувствуя себя важной персоной, он прошел просторным вестибюлем музея по красным ковровым дорожкам, свернул по служебному коридору в помещения запасника, где проходили занятия кружка.

Сегодня Шурке повезло явиться сюда первым. Комната для занятий была открыта, но пуста. Наверное, руководитель кружка, Олег Владленович Пашков, куда-то вышел только что.

Шурка с упоением вдохнул знакомый сладковатый запах пыли и дерева. Ему всегда казалось, что это и есть дух настоящей истории, запах тайн и загадок.

В ожидании, пока начнется занятие, Шурка прошелся по комнате туда-сюда, прислушиваясь к тихому скрипу старинного паркета.

Почти все пространство в запаснике занимали стеллажи. Километры полок тянулись снизу доверху, занятые папками, рулонами, коробками, в которых хранились разные невостребованные исторические экспонаты и еще не разобранные находки различных экспедиций.

Прохаживаясь мимо стеллажей, Шурка разглядывал коробки и читал надписи. Каждая коробка была снабжена специальной каталожной карточкой, где отмечалось место, время проведения экспедиции и фамилия руководителя.

На одной потрепанной пожелтевшей коробке Шурка ярлычка не увидел. Непорядок. Очень странно. Может, отклеился? Шурка почесал затылок и решительно стащил коробку без надписей с полки.

Как он и думал, отклеившийся ярлычок обнаружился внутри. Стряхнув пыль с карточки, Шурка прочитал: «1947, УССР, Одесская область, Днестровский лиман, крепость. Саперная рота 16/47, нач. Корбут. П. А. «Поиск»».

Надпись эта вдруг взволновала Шурку. От слова «крепость» повеяло чем-то столь таинственным и притягательным, что он не удержался. Ничего страшного ведь не случится, если он, как участник археологического кружка, немножко покопается в старых находках. А вдруг там что-то важное лежит? Забыли случайно, оно и пылится без дела. Вместо того чтоб храниться в витрине экспозиции.

Шурке и в голову не могло прийти, что ему угрожает какая-то опасность!

Он начал обшаривать содержимое коробки из любопытства — ну-ка, что за находки откопала в крепости на Днестровском лимане рота под начальством П. А. Корбута?

Спустя двадцать минут, когда руководитель кружка Олег Владленович Пашков вошел в комнату вместе с двумя своими воспитанниками из числа старшеклассников, Шурка Емельянов лежал на полу, истекая кровью. У него было три глубоких резаных раны — на шее, руке и бедре. Он был без сознания.

Немедленно вызвали врача. По счастью, скорая приехала быстро.

Олег Владленович сам донес Шурку до машины и сел возле его носилок. Ребятам он объявил, что кружка сегодня не будет:

— Если кто явится — отправляйте всех по домам. Комнату немедленно закройте на ключ и отдайте его сторожу. И ничего в комнате не трогать! А то башку отверну, ясно?! — наказал он своим подопечным. Ребята, бледные и перепуганные, обещали.

По дороге в больницу Шурка пришел в себя. Его мучила странная слабость, все вокруг было каким-то нечетким и очень кружилась голова, но он увидел перед собой встревоженное лицо Олега Владленовича и, улыбнувшись ему, попытался объяснить, что с ним случилось.

— Волк! Это волк, Олег Владленович…

— Какой волк? Молчи! — кривясь от сочувствия, шептал Олег Владленович. Ему было стыдно, что он, здоровенный взрослый мужик, абсолютно цел, без единой царапины, а мальчишка, пацаненок, за которого он перед всем светом обязан отвечать, истекает кровью. Что ж такое могло случиться с ним в стенах музея?! Да к тому же когда внутри никого нет — только свои. Сейчас думать об этом не стоит — надо Шурку спасать. Но вторым планом в мыслях Олега Владленовича уже стучал металлический холодный молоточек: ЧП, ЧП!

Некая мрачная сторона жизни замаячила впереди как тень, грозя вот-вот выглянуть, высунуть свое мерзкое рыло из-под пелены обыденности.

«Волк… оборотень», — шептал Шурка и бледнел, угасал прямо на глазах.

— У него шок. Бредит, — вполголоса заметил фельдшер. — А может… собака напугала? Хотя в музее…

— Собака, волки, черти с рогами… Плевать мне сейчас на это! — взорвался Пашков. — Вы мне мальчишку спасите!

— Да вон больница уже, — испугался фельдшер. — Помогут. Чего вы?

Шурку положили в больницу Склифософского. Лучшие врачи-реаниматоры занялись его ранами.

Олегу Владленовичу трудно пришлось, когда он сказал, что не знает, откуда у мальчика взялись такие ножевые раны на теле. Что он, руководитель кружка, оставил своего подопечного одного в запаснике музея и не мог видеть, что с ним происходило в течение примерно получаса. Дежурный врач ничего не сказал Пашкову, но как-то брезгливо посмотрел на него.

— Вы в курсе, что я обязан известить милицию? — сухо спросил он и сделал знак медсестре.

Пашков затравленно глядел на врача. Он думал сейчас о том, что будет, если несчастный Шурка умрет. При этой мысли ему сделалось дурно.

— Да-да, конечно, — плохо понимая, о чем речь, согласился он. Нет, Шурка не должен умереть. Только не это! Сердобольная медсестра, увидав, как он побледнел, протянула ему ватку с нашатырным спиртом.

Тем временем Шурку положили под капельницу в палату интенсивной терапии. Он вновь потерял сознание, и ему назначили переливание крови. Олег Владленович дежурил в больнице до тех пор, пока не прибыли родители мальчика.

По факту ЧП завели уголовное дело. Следователь звонил Пашкову, обещал прийти в музей на днях, чтобы побеседовать со свидетелями и осмотреть место происшествия, но вот уже второй раз встреча отменялась. У капитана милиции, следователя Адашева, и без порезанных шестиклассников был завал на работе.

Шурка лежал в больнице, все еще в тяжелом состоянии. Его родители, ребята-кружковцы и начальство — все наседали на Пашкова, надеясь выяснить хоть какие-то подробности, понять, что произошло, но Олег Владленович ничего толком не мог им ответить. Он сам ничего не понимал.

Некоторое время спустя он решился: позвонил следователю и заявил, что больше ждать не может, что намерен осмотреть место происшествия сам. В конце концов, это его рабочее помещение, и дольше держать его на замке все равно невозможно.

В ответ на это следователь Адашев тяжело вздохнул и велел подождать еще полчаса: сейчас он сам подъедет.

— Не лезьте без меня. И возьмите перчатки на всякий случай.

Явился он, конечно, не через полчаса, а через час. Но Пашков был рад, что дело все-таки как-то двинулось. Он открыл запасник, и вместе они вошли в комнату.

Все здесь оставалось точно таким, как было в тот злосчастный вечер, 16 мая; кровь на полу, на том месте, где лежал без сознания Шурка, выразительно указывала, где именно случилось несчастье.

— Значит, здесь вы нашли мальчика. Угу. — Осматриваясь, следователь Адашев разговаривал как бы сам с собой, не глядя на Пашкова.

Олег Владленович мрачно кивнул.

Исторический, значит, кружок, — сказал Адашев. — А оружия-то, значит, не нашли… А это? Так и было?

С правой стороны комнаты, возле стеллажа, валялась перевернутая пожелтелая коробка.

— Не знаю. Это…

Шустрый капитан согнулся и поводил над коробкой пронзительным худым профилем, чтобы рассмотреть. Не касаясь находки руками.

— Как вы думаете, здесь кто-то был? Я имею в виду — кроме Шурки.

— Кружок у нас по средам в 18.30… Обычно я прихожу минут за пятнадцать, ребята некоторые уже к этому времени тоже подходят…

— Любят, значит, историю… А в тот раз?

— В тот раз меня позвали к телефону, замдиректора сама заскочила. Я пошел. Дверь оставил открытой — все равно в музее никого, кроме своих.

— А замдиректора? Осталась?

— Да нет, зачем? Мы с ней вместе пошли. Телефон в приемной, у директора. Она на свое место вернулась, она там сидит, в приемной.

— Угу…

— Я сторожа спрашивал уже: он у нас на воротах после шести вечера. Он сказал, точно не помнит, во сколько Шурка пришел, но, говорит, как обычно. Значит, немного раньше половины шестого. А двое ребят, наверное, уже после него явились — я с ними в коридоре встретился, когда шел из директорской.