/ Language: Русский / Genre:religion_rel,

Иисус Христос Или Путешествие Одного Сознания Главы 1 И 2

Михаил Белов


Белов Михаил

Иисус Христос или путешествие одного сознания (главы 1 и 2)

Михаил Белов

Иисус Христос или путешествие одного сознания (главы 1,2)

(книга о лечении некоторых психических болезней

путем исповедывания христианства)

Вместо аннотации

Автор этой книги: Белов Михаил Викторович, 1965 г.р., образование высшее педагогическое. Я сам врач, и ценность данной работы вижу в том, что начало, развитие и исход психического заболевания здесь описано не со стороны и не "пост фактум", а "вживую", т.е. работа писалась практически в форме дневника.

Оглавление

Глава 1 Стресс

Институт

Группа "А"

Стирание прошлого жизненного опыта

Глава 2 Пробуждение чувственной сферы

Набор нового опыта

Лао-цзы

Цой

Шри Ауробиндо

Галлюцинации? Ошибки на пути

Попытки привести чувственную сферу и внутренний

опыт в гармонию с внешним миром. Второе просветление

Гид

Углубление несоответствия внутреннего мира с внешним

Геллер

Школа

Глава 3 Психоз и попадание в больницу.

Постбольничный период

Второй психоз

Очищение чувственной сферы. Адаптация в своем теле

Изгнание из церкви. Годы скитаний

Глава 4 Страшный Суд

Глава 1

Стресс.

Проснись-это любовь.

Смотри -это любовь.

Проснись-это любовь

пел мне Цой в ту ночь. Его голос лился из моего сердца. Это было удивительно. Обычно он начинал петь с песни Это не любовь". Обнадеженный, я прислушался к себе. Позавчера я получил астральное послание от своей двухлетней племянницы о том, что она очень хочет скачущий каучуковый шарик, который я ей предлагал, и от которого она, правда, играючись со мной, но серьезно отказалась. И я, желая проучить сестру, зная, что из-за шарика будет рев, увез его с собой. Рев был бы потому, что старшая семилетняя племянница Катя приняла от меня в подарок такой же шарик, да еще светящийся в темноте. Это послание догрызло мою совесть до ее корней, и я пошел на почту. "Кира!В третьей комнате я потерял еще один шарик. Найдешь-он твой",-отправил я ей открытку. Для меня это было не просто послание. Прошедшие три четверти 94-го года стали финалом моего посвящения, к которому я шел всю свою жизнь и особенно несколько последних лет, весь выкладываясь в эти последние месяцы. И находясь уже на финишной прямой, я ослушался Учителя и поехал сопровождать матушку, ехавшую к моей сестре на Сахалин с коммерческой и хозяйственной миссией. Ослушавшегося Бог уже не уберег, а мое уже измененное сознание давало мне информации о людях больше, чем они думали и больше, чем я мог правильно все переработать. В результате-ссора с сестрой и старшей племянницей. Домой я приехал чуть живой от дороги и стрессов. И все бы еще ничего. Но в ссоре в сестрой я совершил ошибку, сказав лишнее, даже исправление чего, насколько это было можно, делало мое самочувствие плохим. Теперь же, получив послание от Киры, я почувствовал, что оно мне дает возможность закрыть свою открытую всему Космосу душу, после чего я войду в свою прежнюю форму. Чувство меня не подвело. Возвращаясь с почты, я почувствовал как ко мне опять приходит мое прежнее полное восприятие окружающего мира. Я готов был встать на колени перед Богом.

Два месяца назад с моим выходом на финишную прямую моего посвящения Учитель говорил мне прекратить круглосуточные тренировки:не больше одного полутора -двухчасового раза. Но как я мог не пойти с собой на компромиссы, когда наливающееся мускулами тело обещало не только сладостную месть ее заслужившим, но и простое удовольствие от взглядов на улице. Каждый сгиб руки, поворот корпуса, и шаг говорили мне о мощи мышц, делающих это. И было только чувство, пожалуй единственное из всех, которое едва ли у кого бы то ни было вызвало б порицание - это чувство собственного здоровья. Таким я не ощущал себя уже 2 года. И все-таки я не чувствовал себя счастливым. Состояние души было как у Цоя:"Все на месте, да что-то не так". Учителя я понимал:он боялся что я перетренируюсь или зациклюсь на лаврах спортсмена, вместо того чтобы идти в познании мира дальше. И я чувствовал его правоту. Иногда повторяя или разучивая движения, я чувствовал, что впустую трачу время. Оборвав себя на полужесте, я себя корил, мысленно просил прощения у Учителя, но со следующим напоминанием мышц о себе опять продолжал бег за настоящим. Поворот событий меня ошеломил. И месть, и отстаивание своего достоинства, и просветление совести у его унижавших, и здоровье и прежняя цель всей прожитой жизни - помощь эволюции человечества- достигались просто "очищением сосуда"-написанием книгик которой я и так шел всей душой. Мышцам же теперь с лихвой х

и любви к свободе. "Ценности все те же",-удивленно, несколько обрадованно и со снисходительной усмешкой сказал Павитрин, которого я до армии считал своим лучшим другом. Призывался я из Твери. Тогда он назывался Калининым. Прожил в нем до службы я всего полгода. Вся моя остальная сознательная (и бессознательная) жизнь прошла на Дальнем Востоке в Благовещенске: отец, реализуя возможность моей прописки, тогда еще несовершенолетнего, во второй своей семье, пригласил меня после окончания профтехучилища переехать к ним. В Калининский университет на юрфак меня не приняли, так как после СПТУ для поступления в ВУЗ нужен был двухлетний стаж, и я, отработав 2,5 месяца автослесарем в моторном цехе авторемзавода, ушел служить в армию. После армии в Калинине я не остался, так как до нее с отцом у нас возникла проблема отцов и детей. В роли Базарова, правда, был отец. Я же в его глазах был Аркадием Петровичем. Кем я на самом деле не был. Я полностью разделял позицию отца в отношении страны и всего человеческого общества, равно как и его взгляды на социальную справедливость.Но я не принимал его неприятие моего увлечения Востоком. Против Брюса Ли и Шаолиньского монастыря отец, как мужчина, понятно, ничего не имел, пока не узнавал, что на "Пиратов ХХ века" я ходил 7 раз, или что вместо подготовки в университет я несколько часов втыкал в сарай ножи и тренировался. Но против, на первый взгляд, абстрагированного и примиренческого учения Махатм отец был настроен определенно и также определенно расчищал в моей душе место от него. Я же надеялся "примиренчество" Махатм возместить определенностью жизненной позиции, удерживать которую мне бы дало совершенное овладение боевыми искусствами. В том, что отец пытается лишить меня веры в их учение, я видел, что он совершает ошибку. К этому можно лишь добавить, что я был всю жизнь образчиком их учения, пока не сталкивался с несправедливостью. А поскольку в то время я еще не подозревал о существовании известных макропроцессов внутри развитого социализма, отца, на себе их переживавшего задолго до того, когда их начала переживать вся страна, мои настроения, понятно, волновали. Для меня же свобода была превыше всего.

Приехав из Калинина первым делом я устроился санитарить в хирургию первой горбольницы, а также поступил на подготовительное отделение мединститута. Муштра, однако, которая там существовала, напомнила мне армейскую и вкупе с отработками по неорганической химии и алгебре заставила задуматься -туда ли я пошел? Тетя Оля, работавшая в пединституте, посоветовала мне идти на только что открывшееся у них подготовительное отделение естгеофака по профилю географии -биологии. Там я и почувствовал себя как рыба в воде. С него, с пединститута, все и началось. Это был рай!

Институт.

Свобода одежды, раскованность отношений, школьные звонки, волнующие сердце. Я отдыхал. Я отдыхал и на занятиях. Точные предметы в программе подготовительного отделения отсутствовали. И если по гуманитарным предметам в школе я не был отличником лишь потому, что делал домашние задания через раз, если не через больше, то здесь его делать было не надо, а моя память, исправно все сохранившая за два года в первые же занятия сделала меня одним из сильнейших слушателей ПО. Лекции-диалоги преподавателей со студентами поставили передо мной другую проблему - не зарываться своей эрудированностью. Для всех преподавателей я был правой рукой во время практических занятий и левой во время контрольных, так как сидел в центре всего отделения. Жизнь была прекрасной и удивительной! Пойдя на секцию спортивной гимнастики, которой я занимался в детстве и бредил в отрочестве, я встретил там Оксану. Если справедливо сказать, что все началось с института, то не менее справедливо будет сказать, что все началось именно с Оксаны. До армии у меня не было интимной близости с представительницами противоположного пола, хотя хорошие отношения были со многими, как и влечение к ним. Неопытность, проявленная мной во время первого поцелуя, стала поводом для ее высокомерной насмешки надо мной. Дружеская нота отношений была потеряна. Я был растерян, унижен и в совершенном отчаянии.Ведь в обществе ценится мужская сила и "доблесть". В то время как Оксана оставалась абсолютно свободной и могла всему институту рассказать о моей невинности. Моя растерянность вскоре сменилась пониманием, что выбора у меня нет и путь один: чувства к ней у меня оставались прежними и даже возросли с ее недосягаемостью теперь. Сблизив наши отношения, я разрешал бы таким образом все проблемы. Я должен был ее завоевать. И я начал действовать.

Действия протекали в двух направлениях - мышцы и психика. Сила первых с уверенностью в себе накачивалась каждодневными тренировками. Психика тренировалась тремя упражнениями из книги В.Л.Леви "Искусство быть собой"-"искусство созерцать", "искусство внимать" и "искусство переключаться". Прошел месяц после нашей последней встречи. Тренировки стали нормой, также как и мысли об Оксане. Однажды своего одноклассника, Костю Ермизина, жившего с ней в одном доме, я попросил отнести ей наловленных на рыбалке живых вьюнов. При этом попросил его остаться в его милицейской форме. Эффект был произведен нужный, но это был только эффект. В октябре с началом учебы после моего зачисления в институт, стройотряда на строительстве общежития института и рыбалки на таежной речке Ульме, где я познакомил своего нового товарища по институту Толю Страхова с моим другом детства Леней Куроповым, я появился перед ее квартирой с какой-то книгой, служившей мне предлогом для восстановления отношений. Она книгу взяла. Когда я пришел книгу забирать, пригласил ее в кино. Она стала отклонять мое предложение, поглядывая в подъездное окно. Проследив ее взгляд, я тут же понял, что она смотрит на беседку, в которой, когда я бежал, сидели парни, и что в кино она пойдет с ними. Я вспыхнул озарившей меня догадкой и, не скрывая ее, сказал: "А, ну ладно, счастливо". И выбежал на улицу.

Куда теперь идти?Я находился в двойственности чувств. Она оставалась для меня привлекательной и сейчас. К тому же мой общественный имидж в какой-то мере зависел от ее молчания. Но теперь после сравнения мной моих двухмесячных тренировок и дум о ней с легкостью смены ею своих парней, ее внутренний мир лопнул в моих глазах. Ее привлекательность теперь казалась только внешней, а она сама теперь вызывала только сожаление. Не зная смеяться мне или плакать, я пошел к своему новому знакомому - студенту мединститута -Аркадию Драгунову, привлекавшему меня, кроме всего прочего тем, что закладывал лучевой костью человеческого предплечья створку форточки, и мы весь вечер прохохотали, чем я вызвал у него неудовлетворенный мной вопрос-чем объясняется мое такое исключительно хорошее настроение. Но это было только начало. Придя вечером домой и улегшись на диван, я вдруг почувствовал необыкновенную ясность мыслей. Они текли одна за другой, перерабатывались мной, сравнивались и откладывались в копилку опыта. Свежесть и новизна ощущений была потрясающей. Процессы мышления были такими сильными, что голова была нагретой от них. И это продолжалось три дня, за которые я почти не вставал с дивана. За эти три дня я проанализировал всю информацию, накопленную моей психикой от рождения. Но я не только стал обладателем диалектического мышления. В детстве, когда я проезжал в поезде по железной дороге мимо городов и сел, я думал о том, что я лечу в гуще жизни, а интересы людей, остающихся за окнами, мне казались незначительными. "Но ведь и я для них, наверное, выгляжу таким же",- вспоминал я свои мысли, когда смотрел на поезда. От мысли, что для кого-то ты являешься не представляющим никакого интереса, становилось тоскливо. "Но для меня ведь важнее мои собственные интересы",-успокаивал я себя. Это наблюдение мне тогда и помогло. Думая о том, как я буду отвечать возможным обидчикам в случае, если Оксана расскажет в институте о моем целомуд- рии, а кто-то попытается меня унизить, я пытался представить себя со стороны-как я буду выглядеть, чтобы ответом не проявить ни беспокойства, ни слабости и оставить унижающего в полном недоумении и неуверенности в себе по отношению ко мне после своего замаха. Мое "я" от этих упражнений стало как бы отсутствовать. Я был никем и одновременно мог стать мыслью чем угодно. Отсутствие эго давало эту взможность перевоплощаться в желаемое беспрепятственно. Трехдневн Я поступал аналогично. Теперь, благодаря открывшимся способностям, я был поглощен познанием жизни. Я был потрясен открывающейся мне картиной. Сущности людей, казавшиеся мне хорошо знакомыми, оказались совсем иными. Не веря себе, я пускал свою мысль на самоопровержение, но и обратная логика моих умозаключений неумолимо показывала мне правильность первоначальных выводов. Сопоставляя их с научной схемой мироздания и фактами из жизни человеческого общества и природы, щедро предоставляемыми мне институтом, общая картина жизни землян представлялась мне не столь уж радостной. Особенно ее перспективы. Но жизнь в настоящем текла по-любому. Текли, шлифуясь и совершенствуясь, мои способности. Через месяц я стал обнаруживать, что вычисляю настоящее, прошлое и будущее человека с одного взгляда. Здесь была сплошная боль. За плохого я переживал, что он плохой и сколько вреда он принесет хорошим людям. За хорошего-зная, какая несовершенная жизнь его окружает и ожидает. Первые месяцы после просветления я упивался той духовной свободой, какую давало мне знание окружающего мира и людей. Моя эрудиция, благодаря автосистематизации психики стала энциклопедической, чем я особенно не афишировал. Но и не скупердяйничал. Со мной людям было интересно и я, чувствуя это, помогал им и душой и делами.

Особенное удовлетворение я получил от того, что увидел, что теперь с Павитриным я стал общаться на равных. Мы не были друзьями в полном смысле этого слова. К окончанию школы он был выше меня на голову и сильнее физически. И в случаях возникновения между нами отталкивающего разногласия, как, впрочем, и в подобных случаях по отношению к другим людям его отношение иногда особой деликатностью не отличалось. Но он был умным и понимающим, и это понимание закоулков моей души меня к нему тянуло. Иногда, и довольно часто, мы сходились на целые периоды времени и жили душа в душу. Но все равно его практичность, в том числе и в духовном плане ставила его выше меня. Теперь он становился моим центральным другом. После института, приготовив задание на дом, я шел к нему, и мы или слушали музыку или что-нибудь обсуждали, или шли в гости к кому-нибудь из наших школьных друзей и знакомых. Раньше остроумный юмор собственного производства удавался мне редко. Я был лишь тонким его ценителем. Теперь же из меня лилось направо и налево. Скучать не приходилось. Часто мы угарали напролет весь вечер, лишь с небольшими передышками. Однако, будучи открытым и готовым к помощи, я не был открыт людям полностью. Та лавина знаний и раскрывшийся потенциал требовали всяческого сокрытия себя от людей в полном их объеме. И я скрывал их легко и просто. Тем не менее я был готов любому показать дорогу наверх и себя к этому готовил.

Моим новым другом в институте стал Гарик Карапетян. Он был армянином по отцу и русским по матери. Мы сошлись с ним как двое, отслуживших в армии дедов, в море молодежи. Гарик был практичным и обладал цепкой жизненной хваткой. Однако, в плане учебы он был заметно слабее школяров. Но я не давал ему тонуть. Он снимал квартиру в доме напротив моего и мы, часто встречаясь, готовились вместе к занятиям. Гарик был первым человеком, которому я раскрыл свой потенциал. И до этого он поражался моей эрудиции и другим моим ментальным способностям. Взяв из учебника безжизненную фразу, напичканную многоэтажными терминами, я двумя-тремя фразами вдыхал в нее жизнь и отдавал ему. Он при виде такой трансформации приходил в изумление. "Миха, ты гений",-говорил он. На подобные обращения я тогда почти не реагировал. Конечно они мне не нравились, но я старался человека принимать целиком. Путь, который я прошел до своей вершины, подсказывал мне обращать внимание к индивидуальности каждого человека и криводушие -"Миха"-я тоже восприниал как индивидуальность. Таким уж был мой взгляд. Тем более, что ему способствовало и самоотречение и самоотчуждение, помогшие мне подняться на ту вершину. Тогда я еще не знал об отказе от пройденного.

Не менее поражался Гарик и моей незаметности на людях. Своей образованностью я мог бы быть интересным собеседником любому профессору, а способностями -незаменимым преподавателем или сотрудником любой научной лаборатории.Но единственное, что я себе позволял для поддержания общения и самовыражения - был юмор. Его мне хватало и для авторитета и для имиджа.

Через месяц после просветления я сделал для себя открытие, с которым в тело полилась сила."Если прошлое, настоящее и будущее происходят в настоящем,-думал я, глядя на себя,-значит каждая часть моего тела, как и любой другой предмет находятся сразу в трех временах". А так как я мог видеть себя одновременно со всех сторон, это открытие перевело мне организм к новому качеству, замкнув мою энергосистему. Из восторженного юноши я, благодаря этой, наливающей меня силе, начинал превращаться в зрелого мужа. Отношения с Вадиком стали исчерпываться. Друзья детства были заняты производством и своей жизнью. У каждого была своя дорога. Я же чувствовал, как что-то зовет меня куда-то.

Группа А

Кроме нас с Гариком в группе было еще 9 парней и 24 девушки. Парни все были из области. Городских было только двое. Основной косяк армейцев собрался в параллельной нашей - группе "Б". В ней были и мои сотоварищи по ПО: Толя Страхов, Витя Голуб, и Игорь Карелин. Среди армейцев есть чувство плеча. Выделяться сильно там не принято. Выделяются там лишь спонтанно сильные и сильно талантливые личности. И то в свою меру. С молодежью же дело обстоит сложнее. Здесь крику больше. Нас с Гариком, впрочем, он не задевал, так как каждый из нас знал свое место.Но у меня спокойствие продолжалось недолго. Наш профорг группы Паша Краснов был такой выделяющейся личностью. Отличался от большинства он не только своей эрудицией и интеллектом. Он умел их и подать. И любил делать это он очень сильно. Не меньше, чем открутиться от неблагодарного общественного дела, которых в любом институте -пруд пруди.

-Какой бессовестный!-говорил я дома Гарику. -При такой голове -такой человек.

Гарик, со временем понявший, что мои познавательные способности исчерпывают не только научные данные, был очень аккуратен со мной в обсуждении людей.

-Да, да,- поддакивал он.

Краснов крутился в общежитии и имел и там связи и авторитет и порой списать задание или проконсультироваться Гарик мог и у него, и отношения с ним Гарик поддерживал. Но у меня он брал больше.

-А ты знаешь,-сказал он мне как-то,-почему Шепетов ходит в институт таким помятым?

-Почему?

-Потому что он часто и не уходит оттуда. Пашка его шугает в общаге, и тот ночует в пустых аудиториях института.

У меня волосы встали дыбом. Юра Шепетов - миловидный мягкосердный парень, шахматист.

-И это дерьмо -наш профорг? Эта информация была информацией наверняка. Даже если бы она не соответствовала действительности, Паша переступал свои обязанности в другом. Как профорг Паша имел на руках бесплатные талоны на питании в профилактории, куда по ним ходил есть он сам и водил своих далеко не больных и не из бедных семей студентов. На занятия он заспанный, порой и плохо причесанный, приходил, в основном, ко второй паре. С общественных дел, типа уборки улицы, он демонстративно уходил, отбоярившись от нашего комсорга Иры Гладышевой очень инициативной и ответственной девушки. И все бы еще ничего. Но он своим "я" начал подавлять здоровое начало в группе. Его влияние легко представить, когда после гулянки (а так часто и бывало) он заявлялся на вторую пару, отсидев которую и повставляв на удивление умные дополнения и вопросы (с сальностями молодым преподавателям), если третьей парой была лекция, отправлялся в профилакторий со своей шарашкой. Парни в группе кучковались возле него. Он был и их кормильцем и мозговым центром. Девчата поутихли.

Что мне было делать? Подавляя здоровое начало в группе, он подавлял и мен

залось это непростительной слабостью. Паша же мог и нашему куратору преподнести меня в невыгодном мне свете. Нужно было что-то делать. Мне надо было выходить из подполья. К тому времени меня начал давить не только Паша. Чувствуя, что при своей принципиальности и деловитости я, бездействуя по отношению к Краснову, проявляю при этом слабость, Гарик все чаще стал подсаживаться на лекциях к нему. "Могу же я поддерживать с ним человеческие отношения, хоть он и такой", - читал иногда я безмолвные ответы в его глазах. Ко мне же он начал относиться снисходительно. Я, высушив прежние реки отдаваемого, наблюдал за ним, не меняя тона. Однако, основным прессом для меня была информация, изобиловавшая на нашем факультете:

"140 тысяч городов сбрасывают свои отходы в Средиземное море".

"300000 кубических метров пресной воды ежедневно уходят в канализацию в Москве только из-за неисправности сливных бачков в коммунальных домах /при 1,6% пресной воды на Земле от общего Земного объема воды/".

"Очистительная способность реки 1:187 части".А сколько в реки вылива

ется? Тут были данные и об озоновой дыре и рассказы Алена Бомбара о свалке, которую местами напоминает поверхность Атлантического океана. А люди? Я просматривал судьбу каждого встречного насколько мог. И за всех была сплошная боль. Что с нами будет? Куда мы идем? Впрочем я и сам это видел. О чем думают сильные мира? Вот этого я не знал. Знать бы тогда слова Шри Ауробиндо: "Провидение-это не только вера в будущее, когда другие ее уже потеряли. Это и ее отсутствие, когда другие еще верят". А так мой интеллект сам себя убивал.

Первый звонок прозвенел 14 февраля 1987 года. Это была свадьба моего друга детства Жени Тимошенко, куда он меня пригласил быть его свидетелем. Хотя на ней все были своими, я все-таки волновался. Но ничего, выкупили невесту Таню, покатались по городу на машине, съездили в Верхний Благовещенск к памятнику первопроходцам. Потом были танцы, погуляв на которых после торжественной части, мы разошлись по домам. Из всех гостей мое внимание больше всех привлекала даже не Таня, почему из-за ее украденного туфля и с легкой, для меня нелегкой, руки Толи Фурсова я должен был танцевать кадриль. Объектом моего самого пристального внимания была Женина двоюродная сестра Ира. Она училась в десятом классе и была очень умна для своих лет. На меня она тоже сразу обратила внимание. Было какое-то желание ей понравиться и поразить собой ее, в чем-то наивную тогда, душу. Во время передышек от застолья мы, молодые, удалялись в Женину комнату и за разговорами слушали музыку. Там я и блестел перед ней своим менталитетом. Она была поражена контрастом его отточенности с его незаметностью на людях. На людях я просто был таким, каким меня знали с детства. Здесь же с юмором погружая ее в мир своего видения жизни, я представал перед ней совсем не тем мальчиком, каким выглядел внешне. Хотя и тем же самым. Я был искренним. Просто поражали глубины, которые на людях мной спокойно и тщательно скрывались. Первый день прошел хорошо. Все были довольны и пьяны. Второй тоже обещал закончиться хорошо. Но вечером перед уходом домой, рассказывая Ире последний анекдот, я почувствовал, что сказал лишнее:вместо окончания кульминацией анакдота, я закончил его реакцией на него моей матушки.Хотя в какой-то ситуации моя концовка могла бы быть продолжением юмора, но Иру она разочаровала. "А",-выдохнув воздух из груди и сразу теряя львиную долю своего интереса ко мне сказала она. Я потерял чувство меры! Для меня это было смутным вестником чего-то неотвратимо надвигающегося ужасного. В тот вечер, возвращаясь домой, я был переполнен жалостью к себе. Мой интеллект продолжал себя убивать. Марксистско-ленинская философия, бывшая фундаментом моей мысли, говорила мне о моей обреченности на одиночество. По закону отрицания я отрицал своих родителей, а мои дети отрицали бы меня. Друзей в полном смысле этого слова я тоже иметь не мог. Я мог находиться лишь в неантагонистических противоречиях в отношениях с ними. Чувство подсказывало мне что спасение я смогу найти лишь в любви. И я стал искать себе девушку. Впрочем, она уже была найдена. Она училась в моей группе. Звали ее Ира Колмакова. Обратил я на нее внимание после того как услышал ее анкетные данные, что их троих мать растит одна на зарплату 127 рублей. А Ира к тому времени уже успела себя зарекомендовать отличницей по всем предметам. После Жениной свадьбы я решился. Подойдя после уроков к Ире, я пригласил ее в кино. Она как-то странно взглянув на меня отказалась, сославшись на занятость. И я опять остался один. Все более открыто освобождался от обязанностей перед группой Краснов. Углублялся в компромиссах с собой и Гарик.От него я все чаще начал слышать, что Пахан - ничего, вроде, парень. Я Гарику ясно давал понять, что тропинка между нами намного уже прежней. Тем более, что Гарик, подойдя к нашему куратору -Валентине Павловне Мачинской попросить стипендию, так как сдал экзамены на тройки, мне об этом не сказал, так как я тоже ее не получил по этой же причине. Я не думал, что сдача экзаменов скажется на стипендии и не старался особо отвечать. После я подошел к ней тоже, и она мне ее тоже сделала. Но Гарик не хотел терять позиции. Как-то ночью нас с матушкой разбудил звонок в дверь. Пока я просыпался, матушка пошла открывать.

-Гарик?- услышал я ее какой-то беззащитный голос. Эта ее интонация была катализатором моих чувств. -Миша, иди, Гарик пришел.

Я встал. На часах было 2.

-Можно переночевать?-У парня засиделся, опоздал на автобус, общежитие закрыли.

Я почувствовал, что засиделся он явно не у парня. Но это было бы еще ладно. Хуже было то, что я почувствовал, что это была не просто просьба о помощи. Это был и ход конем. Попадать под его копыта я не хотел.

- Раздевайся,-это, наверное, и было моим единственным, сказанным мной в ту ночь словом. Гарик смотрел на меня во все глаза. Он, хоть и верил мне, но что ожидать от меня в той ситуации он не знал. Утром мое молчание продлилось, и он поспешно стал уходить. Я предложил ему завтрак. Он отказался. Тогда я сказал ему:

-Подожди.

Мы вышли на улицу.

-Счастливо, -многообещающе сказал я ему и вернулся домой. В институте мы продолжали сдержанно здороваться.

"Комсомольское собрание-вот где надо прочистить мозги этому оратору",- думал я о Краснове.-Клин- клином. Три вопроса и ответы на его взможные ответы долго придумывать не пришлось, и я стал ждать собрание.

-Есть еще у кого-нибудь какие-нибудь вопросы?-спросила Ира Гладышева.

-Можно я задам нашему профоргу?

-Задай,-удивленно сказала Ира.

-Мне?-удивился Паша, -"с какого боку припека?"-прочитал я в его спокойном и безразличном ко мне взгляде. Он еще ничего не чувствовал.

-Паша, когда ты последний раз был на первой паре?- спросил я, выходя за трибуну. -Я? А какое это имеет отношение к делу? -зашевелился он.

-Да, ты. А к делу это имеет прямое отношение. Но ты не ответил на мой вопрос.

Пришлось ему сознаться, что давно.

-По какому принципу ты распределяешь талоны в профилакторий? У одного своего друга Паша нашел к счастью не тяжелый физический недуг. На этом его перечисление принципов и закончилось.

-Когда ты последний раз был с нами на уборке улицы?

-Может ли человек с такими моральными качествами находиться в группе на руководящей должности и иметь в своем ведении материальные ценности? - был мой следующий вопрос группе.А из материальных ценностей Паша владел еще льготными путевками в различные санатории. И тут группа замялась. Они были обескуражены моей новой подачей себя. А к Паше они уже привыкли. Тем более некоторые перехватывали у него для списывания домашние задания. И на контрольных он был щедр своей эрудицией.

Я был обескуражен больше их. Своим выступлением я давал им духовную свободу, прижимая всю Пашину блатоту. Им оставалось только меня поддержать. Паша был подавлен. Но пользуясь менжеваниями группы, начали поднимать головы в его защиту его друзья. Однако вопрос был мной поставлен. Закончилось собрание компромиссом: все мои претензии были поставлены Паше на вид, а его лишили на месяц стипендии. С собрания я вышел потрясенным. Как с людьми, которым безразлично чью руку жмет рука, можно варить дальше общую кашу? Я переживал и за другое. Выступив на комсомольском собрании, я во всеуслышание заявлял о принципах, к

ень. Я не знал как себя вести. До этого я, видя себя со всех сторон, знал как меня воспринимает каждый присутствующий человек, и где должна находиться каждая конечность моего тела. Теперь же, после моего выступления, интерес окружающих ко мне стал расти, а я не знал как себя вести. Я потерял и духовную свободу и контроль за собственным имиджем в их глазах. Это была уже настоящая боль. Сидя в читальном зале и держа в руках книгу, я видел как плывут и сливаются перед глазами строчки и понимал, что с психикой происходит что-то страшное.

Страшной оказалась только боль. Она была круглосуточной и несколько лет круглогодичной. Перекантовавшись день в институте, рожая остатки своей былой эрудиции и ложась вечером в 10 спать, я, сжавшись и ворочаясь от одиночества и нестерпимой головной боли, впадал в забытье в 2 ночи. Просыпаясь в 4-5 утра, я молил Бога о скорейшем наступлении дня, чтобы, хоть и усиливая свою боль в общении с людьми, забыть об одиночестве и безысходности. Помощи мне ждать было неоткуда. Обратиться в психиатрическую больницу? В нашем небольшом городе это значило бы "по секрету всему свету" и конец моего имиджа и, может быть, не только его. А так у меня оставался только он. И терпение. В основном ангельское. И наоборот. Единственный промах в отношениях с Красновым я допустил, обозвав его, увидя менжевания большинства: "Да что вы думаете? -спросил я. -Разве вы не видите, что это дерьмо?" Я тяжело переживал свою ошибку. Она закрывала мне худой мир между нами и мое прямое влияние на него. Спустя 2-3 дня после комсомольского собрания я, набравшись сил в перерыве между лекциями, принес ему свои извинения. Но мне надо было продолжать лидировать хоть как-то. На 23 февраля девушки нас поздравили. Приближалось 8 Марта. Паша в мужском коллективе принимал позу отвергнутого лидера, а в группе-мальчишки-эгоиста. Непоздравление девушек чревато и весомо сказывалось лишь на моем имидже. Да и простой долг вежливости говорил мне о необходимости брать инициативу в свои руки. Наиболее авторитетным и общительным парням я предложил, объединившись, что-нибудь организовать. Они с удовольствием подхватили эту идею. Немного подумав, мы решили организовать чаепитие, танцы, а начать вечер сценкой. Олег Канарский переодевался девушкой, я, одетый ковбоем, вводил "ее" в комнату, сажал на стул и пел песню группы "Динамик":

Ты любишь ананасы и бананы,

И обожаешь песни Челентаны.

Ты принимаешь солнечные ванны,

И на тебя глазеют хулиганы.

Ты любишь шоколадные конфеты,

И куришь дорогие сигареты.

Ты не читаешь книжки и газеты,

Зато меняешь часто туалеты.

О-о-о-о, твоих грехов не перечесть.

Твоих грехов не перечесть.

Сегодня ты мне нравишься такая как есть.

Сегодня ты мне нравишься такая как есть.

А завтра можешь надоесть.

Как эти логарифмы.

Как сладенькие рифмы.

Мы остались на высоте положения.

Как-то я зашел к Павитрину и поделился с ним своей болью. Тем, как меня подвела группа. По крайней мере, я так считал. От его презрительного взгляда мне стало больно.

Приближались экзамены. Я с ужасом ожидал их начало. За зиму многие успели узнать, что я "довольно эрудированный юноша". Было глупо скупиться на знания, когда, ничего не теряя, ты мог изменить оценку контрольной товарища или поздним вечером в читальном зале приблизиться душой к незнакомому человеку. Это было так романтично. Сейчас же мой общественный имидж рос, а внутренний падал. "Что-то будет"-думал я, чувствуя, что простоту и легкость ответов должна будет сменить армейская находчивость вкупе с изворотливостью. Противно это было делать, но выбора у меня не было. Это была борьба за существование. Сессия была сдана. Как я пролез через нее и как пролезал через через 4 другие, я с трудом понимаю. Ведь помимо сдачи гор зачетов и ответов на горы вопросов мне предстояло всячески скрывать что в действительности у меня внутри. Внутри же у меня неотвратимо нарастал комплекс собственной неполноценности. С одной стороны спихнуть с высоты побывавшего на ней сложно. Но мне ведь и подпереть себя было нечем. Я весь был в боли, которая и выполняла эту подпирающую функцию. Я научился и привыкал, уходя в себя, растворяться в ней, забывая о своей самооценке и становясь равнодушным к своему общественному имиджу.

Летняя практика состояла из двух этапов-внутри города и с выездом за его пределы. азбившись на бригады, мы замеряли температуры воздуха, почвы, скорость ветра, отчитывались по номенклатуре /систематизации названий/ облаков и способности применять эти знания на практике. После, на камеральной обработке, мы обрабатывали данные и составляли картину климата отдельных городских районов и в целом города. Все шло нормально, кроме одного: Паша Краснов, распределенный в мою бригаду,"шарил"- избегал работы. Я, как бригадир, предупредил его дважды. Его действия приобрели скрытую форму с приготовленными отмазками. Больше я не стал предупреждать. После землеведения мы приготовились к поездке в Свободненский район за 100 километров от города. Там нам предстояла практика по картографии. На предварительном собрании после инструктажа преподаватель-фронтовик Георгий Александрович Груздев обратился к нам:

-У кого есть вопросы и предложения?

-Я настаиваю на снятии Краснова с практики,- сказал я.

-Мотивы?

-Я - бригадир, армеец.Он-профорг, не служил. Сознательно отлынивает от работы. Я предупреждал его дважды. Не помогает. Если не могу заставить его работать я - из группы не сможет сделать это никто. Ваше же распределение его в одну из бригад автоматически означает работу всех остальных ее членов за себя и этого бездельника. Поэтому я настаиваю, на том, чтобы вы отстранили его от практики.

-Все так считают?- форма вопроса показывала, что чувства Георгия Александровича на моей стороне. Я перевел дыхание.

-А, пускай идет к нам в нашу бригаду,- раздался тут голос Гарика. Он не был в своей бригадиром. Это место занимала Ира Колмакова. Гарик же с багажом своих знаний и армейской находчивостью занимал в своей бригаде позицию, аналогичную Паши Краснова в моей.

-Гарик, не понял, почему это ты подаешь голос? - начал было я.

-Не надо мне рот затыкать. Понял, да?-загремел на меня он.

-Не понял? - полностью развернулся к нему я.

-Не надо ссориться,-раздался голос Георгия Александровича. -А что скажут остальные члены бригады?

-А, пускай идет к нам,-сказал Вадик Гитько.

-Ты видишь, что тебя никто не хочет брать на поруки?-сказал Георгий Александрович Краснову. - Учти, это, скорей всего, твой последний шанс исправиться.

На этом собрание и закончилось. Все вышли в рекреацию. Я кипел от поступка Гарика. Он был сделан и для доставания меня. В холле, подойдя к Гарику, я в упор громко спросил его:

-На каком основании ты замолвил за Краснова слово?

Все повернулись к нам лицом.

-Миха, Миха, кончай, жалко же парня, сам пойми.

-Не-ет. Кукушка хвалит петуха. Ты сам знаешь кто ты.

Повернувшись, я вышел на улицу. Следом выбежал Гарик.

-Миха, зачем ты так, жалко же парня, давай разберемся.

-Я знаю кто я, ты знаешь кто ты. Какие могут быть еще нерешенные вопросы?

Посмотрев на меня, больше он не сказал ни слова.И мы поехали на практику.

Вспоминать ее печально и больно. Кругом цвела зелень, пели птицы, рядом текла наша могучая Зея. Можно было наслаждаться и свободой отношений. Но воспринимал я эти прелести лишь кусками и через головную боль из жуткой становящейся противной оттого, что я никак не мог от нее отделаться. Она все сильнее формировала мой комплекс неполноценности, тормозила мой мозг, и все необходимые знания я доставал из себя, так сказать, по принципу угасающей инерции. Но сущность моя оставалась прежней. Я, хоть все чаще уединялся, видя бессмысленность своего душевного общения с людьми, но ни от какой работы не отказывался и старался быть в ногу со всеми. Душой с людьми я общался лишь вечерами у костра через гитару, вкладывая первую в песни впечатанные мне в психику стрессом. Моей любимой песней была "Костер" Андрея Макаревича, казавшейся мне написанной им про меня. Пел, знал и любил я множество других песен самых различных групп, задолго до начала перестройки начавших появляться как грибы после дождя. Моя любовь ко всему новому и экстравагантному была, наверное, моей слабостью. "Миша, человек, желающий достичь многого, должен уметь себя ограничивать", - говорил мне до армии Валентин - мой духовный наставник, единственный из всех других, давших мне помимо чего-то, нечто.

Он. Жил он в Калинине, том самом, из которого я призывался в армию. Познакомил меня с ним знакомый моего отца, перед которым я по просьбе отца и его собственной показал работу с нун-чаками. В разбрасываемости Валя меня остановил именно в отношении к восточным единоборствам, что так многолико и привлекательно. Валя дал мне помимо личного примера гармонии силы с подлинной духовной свободой, что тогда понять я мог только подсознательно, так как был слаб, уникальный комплекс упражнений, уникальность которого я понял только через 7 лет занятий ими. После просветления я не раз думал, тренируясь, о том сколько мы сейчас бы могли дать друг другу, случись сейчас наша встреча. Каждая тренировка гимнастики тогда мне приносила освоенными по два - три новых элемента. И я быстро шел в гору не только в ней. Рост моих способностей был одинаков как в учебе, так и в спорте, так и в освоении гитары. После стресса я был загружен до предела и теперь вспоминал о Вале лишь изредка. Но вспоминал. Под конец практики девчата организовали праздник Нептуна, а парни - прощальный костер. Всем им было весело.

В тот год отец Вадима уехал в Киев для повышения квалификации. Вадик решил воспользоваться случаем и побывать на Западе, где еще ни разу не был. В Кирове у его жены Оли жили родители. Сначала он хотел вслед за ней, уехавшей раньше его, заехать к ним, а потом поехать в Киев. Я, два года уже не видевший отца, был спровоцирован им и его сборами. Стояло красное лето. До колхоза было полтора месяца. Выпадала возможность и ближе познакомить моего отца с Вадиком, когда на обратном пути последний заехал бы за мной. Отец помнил его по двум-трем встречам во время моей школьной учебы, когда Вадик, изредка приходя к нам, с видом знатока бежал смотреть книги.

Начало поездки было обычным, если не считать, что для нее Вадику надо было открутиться от военной подготовки в институте. Он сделал это мастерски, проведя преподавателя за нос. (Навешав лапши на уши). С самого начала путешествия его мечтой была идея выпросить у возможных попутчиков-иностранцев валюты. К поезду Благовещенск-Москва в Белогорске прикрепляли 1-2 вагона с иностранцами, ехавшими в Москву из Владивостока. Так было и на этот раз. Вадик ерзал, боясь КГБ. Мораль и кошмары времен застоя в нем тогда держались крепко. Наконец он решился.

-О, ты не представляешь-двухместное купе, оба пожилые. Он знает немецкий, английский, французский и итальянский. Она-немецкий и французский, -восторженно рассказывал он мне. - Смотри, что они мне дали.

Я посмотрел на пятидолларовую монету и улыбнулся. Я был к этому равнодушен.

-Пойдем со мной-тебе понравится.

Вадик говорил на английском.Самостоятельные сверхурочные занятия сделали его одним из сильнейших "англичан" класса. Я был "немцем". Знал немецкий я достаточно хорошо для такого общения, но под доминантой стресса я не хотел появляться перед незнакомыми интеллигентными людьми. У Вадика же начал разгораться аппетит общения. Он опять изчез из купе.

-Японец, говорит на английском, студент токийского университета.На груди -фотоаппарат. Я спрашиваю его:"Кола?"-он не понимает. Я и так, и сяк,-наконец до него дошло: "О, кело (цветной)".

Меня тянуло и туда и сюда. Наконец чаша моего терпения была переполнена:

-Пошли.

Я взял в подарок первым знакомым Вадика одну из костей динозавра с их кладбища, открытого в Благовещенске, которое мы посещали на практике, и которые я вез своим братьям-Илюше и Ване, и мы направились в гости. Перед дверью их купе, набрав в грудь побольше воздуха, мы постучали.

-Ja,ja.

-Thi is mei fremd Misha,-сказал Вадик после приветствия.

-Guten tag,-сказал я.

-The speak spanish,-поспешил он объяснить спектр моих лингвистических способностей.

-O, ja,ja.

Мужчина был простым представительным и повидавшим жизнь. В женщине же, несмотря на возраст, чувствовался познающий и радующийся миру ребенок. С этим ребенком у меня сразу возникла симпатия. Вадик уже успел сообщить о себе часть информации. Очередь была моей. Подбирая слова, я стал рассказывать о себе, институте, родных. Потом меня заочно со всеми членами их семьи познакомила женщина. Мужчина помогал ей, если у меня были затруднения в понимании. У него чувствовалась свобода и комбинативность мышления. В крайнем случае он говорил Вадику по-английски, а Вадик переводил мне на русский.

-А это-кость динозавра,-сказал я как мог. -Он жил 70 тысяч лет назад.Звали его траходонт амурский (траходонт амурензис)."Латынь ведь тоже международный язык", - думал я. Кажется, они поняли лишь то, что это что-то палеонтологическое.

В беседе с мужчиной Вадик отмочил номер. Мужчина показывал по карте кругосветный маршрут их путешествия.

-О, этот длинный и извилистый путь,-сказал Вадик по-английски вспомнившееся название песни группы "Битлз".

-Да,-удивленно протянул мужчина.

-Вы сегодня ужинали?- спросил я их по-немецки, обрадованный возможностью убить сразу нескольких зайцев.

-Да, -почти одновременно ответили они, сразу посмотрев на меня уважительно и несколько удивленно. Но все равно нам надо было уходить. Сердечно попрощавшись, мы вышли. Посмеявшись с Вадиком над ним самим и поделившись впечатлениями, мы продолжили путь.

Мой отец -очень принципиальный человек. Он обладает государственным мышлением и энциклопедической эрудицией. Работе он отдает себя всего. Будь он покладистей- он бы давно уже находился в верхних эшелонах власти России. Но его принципы, как он сам про себя выразился, на него больше навлекают, чем приносят. Их у него всего 2: порядочность и справедливость. Отстаивай он их только по отношению к себе, -он бы уже давно почивал на лаврах. Но он не мыслит себя без людей, за судьбы которых он ответственен. Я был первым его сыном. Поженились они с матерью в 1964-м году. Я родился в 1965-м. У матушки от первого брака уже была дочь-Таня. Она на 6 лет старше меня.

Приехав в Калинин, спустя день, я почувствовал, что мне нужно отцу рассказать все случившееся со мной. Дело в том, что говорил я сильно тяжело набирая в грудь воздуха и постоянно заикаясь. Создавалось странное впечатление, и я рисковал быть неправильно понятым. Отец с готовностью и уже пониманием чего-то принял мое желание. Рассказ длился 5 часов. Пытаясь обрисовать картину своего недавнего мировосприятия и случившегося со мной, я с картины мироздания перескакивал на Краснова, с него на людей, с людей на Гарика.

-Подожди, Миша. Давай попытаемся выделить в случившемся главное.

-Какое главное? Разве могут быть в жизни частности?

Но отец тем не менее меня понял.

-Давай я познакомлю тебя с нашей знакомой.Она-психотерапевт.Женщина исключительной деликатности и порядочности.

Я колебался. Дав согласие, я через некоторое время забирал его назад. Я боялся раскрывать неспособную защитить себя свою душу перед незнакомым человеком.Это бы означало расписывание перед ней и самим собой в своей слабости полностью. А если она еще и не сможет помочь? Нет.

Моя мачеха -Татьяна Геннадьевна -для меня -Таня, будучи достаточно осведомленной в фармацевтике, с помощью отца настояла, чтобы я стал принимать пирацетам.

"Это витамины для мозга- они радикально на тебя никак не повлияют", -внушали мне они. Для меня таблетки тоже означали расписывание в слабости, но витамины-это был компромисс.

С папой и Илюшей мы съездили за Ваней в санаторий и всей мужской компанией- в Москву погулять. У зоопарка, в который мы пошли, произошел кусочек цирка. У памятника героям-краснопресненцам гид-папа задал Ване вопрос:

-Ваня, кому памятник?

-Пушкину.

-Вань, а посмотри что у мужчины в задней руке?

-Граната.

-Вань, а зачем Пушкину граната?

-Незачем,-сказал Ваня, подумав.

-Тогда кому этот памятник?

-Лермонтову,-сказал я за него.

Наш хохот перекрыл шум машин.

Зимой во время моего просветления произошло то, о чем 6 лет спустя я прочитал у Бхагавана Шри Раджниша. Мои родители были во мне убиты. Нет, я не перестал их уважать и питать сыновних чувств, но они теперь перестали для меня быть авторитетами. У меня теперь своя голова была на плечах. Теперь я видел все ошиб

одов, которые я не мог довести до конца. Выяснение отношений все дальше стало удалять наши души друг от друга. Я опять стал чувствовать себя одиноким. "Скорей бы приехал Вадик",-думал я. Он приезжал за 4 дня до отъезда в Благовещенск. Этого было достаточно и для его знакомства с отцом и для поездки к Вале на дачу.

Я так обрадовался ему, встретив его в Москве на Киевском вокзале. "Проблема отцов и детей",-прочел я в его глазах охлаждающую меня моим обезличиванием реакцию в его глазах. Но что было делать? Поехали. В первый вечер отец после выпитого вина стал рассказывать нам о Великой Отечественной войне. Рассказывал он о том, как он сам восстанавливал истину о прошедших боях и изобличал фальсификаторов или умалчивающих правду историков, освещавших бои в угоду правящей верхушке и боящихся за свою жизнь. Мне было безразлично от тяжести своего состояния, и я сидел и ради приличия таращил глаза и поддакивал. "Хоть Вадик насладится встречей с умным человеком",-думал я. После беседы мы с ним вышли на улицу.

-Вот это голова!-сказал Вадик.

Я был польщен.

-То, что мне за 6 лет института преподаватели не смогли вдолбить, он рассказал за 2,5 часа.

Мы шли дальше.

-Мне по ... его знания, мне важны его понятия.

-...?!Ты что говоришь?

-А что я говорю?

-А ты ничего только что не сказал?

-А что я сказал?

-По-моему не надо большого ума, чтобы понять что ты сейчас сказал. Достаточно на твое место поставить меня, а на место моего отца Трифона Сигизмундовича. Мы вышли на набережную Волги. Сели на скамейку.

-Знаешь, последнее время мы что-то перестали понимать друг друга,- несколько печально сказал он с больным для меня намеком. Вместе с чувством тоски, охватившем меня, во мне проснулось и чувство хозяина положения: каково ему одному быть непонятым в чужом городе.

-Вадик, забудь про это, все, пошли домой, это мелочи. Но он так не думал. Он был обижен. К Вале на дачу мы поехали с ночевой на следующий день. Валя дал мне разрешение приезжать туда в любое время, независимо от его там присутствия. Набрав продуктов, мы туда прибыли.

Природа на западе России существенно отличается от нашей дальневосточной. Если в детстве, читая сказки о дремучих лесах, темных борах, высоких травах в степях, я отождествлял их с нашими сосняками, смешаннолиственными лесами и полями, то увидев природу Запада, я понял с каких лесов и трав писались сказки. Находиться в центре зарождения культуры и оккультности своего народа было таинственно, но покойно и романтично. Казалось, что все тебя здесь бережет.

-Обрати внимание на названия деревень и городов. То, что ты у Некрасова и Тургенева изучал в школе было здесь. Отсюда пошел твой народ,-говорил мне отец.

На даче были Валина дочка Леночка и ее бабушка -Зинаида Петровна. Оставив вещи, мы сходили на речку, прошлись по роще. Утром я предложил дальнюю прогулку и предложил ее и Лене. Вадик был против детства в мужском коллективе, но я был убежденнее. Лена тараторила всю дорогу, рассказывая нам о цветах, бабочках, как они с папой ходили на речку. Речитатив ее был певучим с каким-то родным акцентом, какого не услышишь на Дальнем Востоке.

-Зачем ты взял эту балаболку?-спросил Вадик. Сделав большой круг, мы подошли к дачам со стороны Тверцы-так называлась текущая там речка. На ее берегу сидел человек. Когда мы подошли ближе, раздался крик:"Папа". Валя был доволен, что мы взяли с собой Лену.

В эту поездку на дачу Вадик огорошил меня еще один раз. Брошенным мячиком я попал ему в лицо. Из-за контраста с прежним выражением его лица я расхохотался.

-Что ржешь?-Пирацетаму нажрался?- спросил Вадик.

Мой смех стал угасать. Когда мы шли на поезд, я выдал ему и это, и отца, и "балаболку". Сказать ему было нечего. Но мнение к этому у него оставалось свое. Во время нашей первой встречи в Москве, мы пошли в магазин "Мелодия", чтобы посмотреть альбом из двух пластинок "Реки и мосты" "Машины времени". Мы подошли к дебютной их продаже и взяли 4 альбома: мне, ему, моему отцу к приближающемуся дню его рождения и моей сестре. Когда дома я стал обновлять покупку, игла сорвалась с пальца и процарапала сторону одного диска до середины. Теперь в колонке раздавались щелчки. Вадик полулежал на диване и демонстративно смотрел какое я приму решение. Можно было этот диск и подарить. Я взял его себе. "Надо же",-почувствовал я . С отцом мы расстались как глухой со слепым. Наверное, и тем и другим был я, хотя и не полностью. И еще говорящим.

-Ты любишь песни Аллы Пугачевой?-спросил я как-то Илюшу.

-Нет.Папа говорит, что она поет не про перестройку.

-Здесь о перестройке,-успокаивающе сказал я отцу перед отъездом после вручения альбома.

-...,- в сердцах выдохнул отец.

Отвернувшись друг от друга, мы пожали друг другу руки, и я побежал вниз по лестнице. Я тут понял, что "достал" его, сам того не желая. Но разделить тогда с ним эту боль я уже и вообще не мог. Тогда я был полон своей. "Хорошо, что Павитрин не слышал этих слов",- подумал я. В этот момент он был уже внизу. В аэропорту мы встретили Андрея Патка- нашего одноклассника, летевшего домой. Я и тут был немногословен. Павитрин же от меня отдыхал.

-Надеюсь, ты не тот поцарапанный альбом мне подсунул?- спросил он в Благовещенском аэропорту.Я молча посмотрел на его улыбочку. Когда я у дома вышел из машины, и посмотрел ей, поворачивающей на перекрестке, вслед, то увидел один лишь Павитринский затылок.

Стирание прошлого жизненного опыта пережитым стрессом

С началом учебы я стал в динамике - при общении с людьми осознавать ту ситуацию моей души, в которую я попал. Я никому не мог объяснить, что со мной произошло. Понятно, я мог словами сказать о случившемся стрессе, даже о том, что я сошел с ума. Иногда я говорил и это. Но слова не отражали того состояния моей души, в котором она находилась или отражали, пока я еще их не сказал. Но едва я их говорил, как они начинали выглядеть совсем по иному, а не так, какими были они в моей душе, постоянно отражающими ее состояние. Слово "стресс" вдруг становилось таким нежным и чистым, что я начинал чувствовать, что я не выразил человеку того, что хотел. Одновременно я начинал чувствовать, что просто не смогу человеку выразить состояние своей души из-за одномерности всех возможных слов. Что для этого, этому человеку надо на время отождествиться со мной в душе в подлиннике, а не воспринимать умом мои слова, придавая им собственное звучание. С другой стороны сказать, что я полный дурак я тоже не мог. Само мое осознание происшедшего уже как-то утверждало меня в своих глазах. Да и прежнее переживание диалектического мышления где-то в глубине меня оставляло веру, что этот сход временный. Я не мог просто думать, размышлять, разве что с большим усилием внимания, не мог с легкостью вытаскивать из памяти необходимую мне информацию, но сама направленность моего хода мысли говорила мне, что я не дурак, что я просто не могу из-за навалившейся на голову тяжести спокойно мыслить. Хотя тяжесть иногда была такой, что и это я мог осознавать лишь подсознательно- по сути не сознавая этого. Просто сам становился этой тяжестью, излучая, казалось, ее. Проблема общения с людьми стала на первый план. Душа рвалась излить хоть кому-то свою боль. Приходили письма от армейских друзей. Но я не мог им ответить. Давящая тяжесть отключила все мои прежние интересы к жизни. Единственной тягой осталась тяга к знаниям будущей одновременно противовесом развивавшемуся комплексу неполноценности и единственным путем из той ситуации в которой я оказался. Написать друзьям о том, что я сошел с ума я, понятно, не мог. Мягче это выразить я тоже боялся, так как в слова я вкладывал переживаемое. Я боялся написать о своей неполноценности. Написать отписку не позволяла совесть. Я разрывался между угрызениями совести и тягой души ответить им. Написать просто о чем-либо я не мог так как в любое делаемое дело вкладываешь себя всего- часть же меня была больной. Я чувствовал и боялся, что это мое действительное состояние будет, понято моими друзьями, или я задену их какой-нибудь интонацией письма, если начну это от них скрывать. Задену не фактом скрытия, а какой-нибудь интонацией, которые я не осознаю. Через год мои терзания по поводу моего вынужденного молчания утихли.

Колхоз проходил за Зеей в пяти километрах от бывшей паромной переправы. Бросили нас на картошку. После первого курса Гарик перевелся на заочное отделение, и из армейцев со мной был Эдик Ерофеенков- теперь тоже второкурсник нашего факультета, только учился он на отделении биологии-химии. Мы были с ним знакомы с подготовительного отделения. Была осень, жухла трава, ночами сгущались заморозки. Студенты в кирпичных бараках начали мерзнуть. Было решено запустить обогревательные системы. Кого же назначать кочегарами, как не дедов советской армии. Это выпадение из общего режима нас очень устраивало. Вечерами к нам в кочегарку приходили лица противоположного пола, и я собравшимся пел, играя на гитаре, песни. С собой, как обычно, я взял книгу. Ее чтение вместе с тренировками было для моей души противовесом занятиям, которыми увлекалась молодежь:любви и кучкованиям с поисками выпивок и конопли. Книга была "Олень-цветок" М.М.Пришвина. Одно,написанное в ней, меня потрясло и загрузило. Загрузило положительно. Михаил Михайлович писал, что уйдя от людей, он открыл для себя единственную ценность в жизни связь между людьми. Прежде о Михаиле Михайловиче я читал, что за несколько страниц его дневниковых записей, иной бы отдал несколько лет собственной жизни. С детства я им жил как и Арсеньевым, Бианки и Акимушкиным. Но больше всех-Федосеевым. Моим идеалом человека, к слову, был Улукиткан.

Эти слова Пришвина заставили меня задуматься. Я был недоволен группой и не хотел со многими общаться. Но если опыт Михаила Михайловича универсальный, как я должен был эту единственную в жизни ценность совместить со своими желаниями в отношениях с группой, с Павитриным. Ответа я не находил. Ноябрь принес мне новый сюрприз. Краснов начал опять поднимать голову. Он отвертелся от колхоза, откручивался от общественной работы, по прежнему ходил на лекции по желанию /что, впрочем, было его личным делом/ и в профилакторий, а также ездил сам и направлял своих друзей в санатории. Его голос опять начал громко раздаваться завершающим собрания группы. Я опять выступил на комсомольском собрании. Я требовал его снять. Юра Шепетов ушел в армию. "После он будет другим человеком, можно рассказать о нем".

-Откуда такая информация?- спросил Краснов. Все выжидающе посмотрели на меня.

-Гарик сказал.

-Гм, Гарика нету.

Мое обвинение, хоть тень и была брошена, повисло в воздухе.

Нервы мои были уже не те:

-Да он же гнида, гни-да. Разве вы не видите?

-Да что ты к нему привязался?

-В самом деле.

Рот мне заткнули.Но если бы это было искренним затыканием. Первый по авторитетности голос о моей тенденциозности принадлежал подруге Иры Гладышевой - Лили Рябчинской, в прошлом году поддержавшей меня. Сейчас ее поддерживала и сама Ира. Если бы Ира в прошлом году не начинала терять слов перед красноречием Краснова. Если бы я не чувствовал, что слова Лили вызваны желанием поставить себя с сильной стороны, чтобы привлечь мое внимание, как парня. По крайней мере, я был в этом уверен. Я был раздавлен, подавлен, озлоблен. Чувство говорило мне, что я все дальше удаляюсь от Пути- того состояния души, которое давало мне гармонию чувств. Но я стал расслабляться. В голове было такое состояние, что дальше проваливаться было некуда. И я начал привыкать к тому существу, которое стал собой представлять и как-то раскрепощаться, не обращая внимание на задавленность. В обращении со своими проблемами к матушке я не видел смысла.

Матушка что-то поняла. Но помощи у нее я не просил. Случись тогда огласка, эти строки, возможно, остались бы ненаписанными.

Василий Антонович Дугинцов - старший преподаватель кафедры зоологии - в скором времени предложил мне стать старостой зоологического кружка. Он зажег во мне уверенность в будущем этого кружка, и я, воодушевленный, взялся за дело. Вечером, придя домой, я сходил к Наташе Запорожец - сестре Феди, моего друга детства, за помощью (она окончила художественное училище). Она оформила мне объявление, приглашающее всех желающих ходить на этот кружок. Прошло 2 или 3 его занятия. Мы слушали доклады студентов, больше студенток, и после обсуждали их.

-Медведи на зиму ложатся спать в берлогу, -читала курсовую одна девушка.

-Как? Все в одну?- удивился Василий Антонович.

-Нет, каждый в свою, -спохватилась студентка.

-Так вы так и говорите, -сказал Василий Антонович.

Но на этом после нескольких заседаний кружка все дело и кончилось. Искру, заложенную во мне Василием Антоновичем, разжигать у меня сил просто не было, и его предложение на этом окончило свое существование.

В эту зиму я познакомился со своей первой невестой. Придя из армии, я первым делом устроился работать. Так требовали моя самостоятельность и нежелание сидеть у матушки на шее. Сначала меня отец Вадика Трифон Сигизмундович устроил санитарить в свое хирургическое отделение первой горбольницы. А через год я по совету матушки перевелся в одно из отделений областной, где работал и теперь. Однажды, моя полы в палатах, я зашел в очередную и " здрасте". На меня пронизывающим любопытным взглядом смотрела симпатичная девушка. Она была немного старше меня. Я поздоровался, получил ответ и стал делать свое дело. Она, хоть и продолжала разговор с подругой, чувствовалось, что фиксирует каждое мое действие, с разгорающимся желанием со мной заговорить.

-Молодой человек, а как вас зовут?-услышал я наконец.

-Нас? -углубленный в работу переспросил я.

-Да, вас,-улыбнулась она.

-Миша.А вас?

-Ира.

Она была заводной. После работы мы садились в холле или у нее в палате и рассказывали друг другу о себе. Она была разведенной с мужем, имела пятилетнего сына и жила в одном из городов Амурской области. Танцы были ее хобби и профессией. Подлечив свое здоровье, она уехала домой. Перед отъездом мы обменялись адресами. Тогда я еще не знал, что на всю катушку нашим отношениям суждено будет начаться через два года.

Тем апрелем у меня начались отношения с Наташей. Она была родной сестрой моего товарища детства. Жил он в деревне Петропавловке Ивановского района, чьи угодья раскинулись вокруг нашего постоянного места рыбалок-в 73 километрах от города. Мы были еще мальчишками-старшеклассниками. Озеро было огромным. Называлось Размыв. Пройдя однажды мимо нашего постоянного места, в дубраве, спускающейся до воды, у самой кромки воды мы нашли отличную землянку. Построил ее старожил этих мест и пользовались ей многие рыбаки. Начали и мы.

По ту сторону озера метрах в пятистах от воды за тальником был расположен коровий загон. Дальше - пастбище. "А вдруг деревенские к нам через брод переедут за выпивкой и поиском приключений, собрав толпу и с бичами",-переживали мы. В отличие от многих компаний мы гуляли культурно. Водка, хоть иногда и перебарщивалась нами, никогда не была причиной ссор или только самоцелью. Дождавшись вечера, ухи и настроя всех на общую волну, мы начинали катализировать беседу. Тут происходило все: и проникновение до глубин душ друг друга, и катание по земле от смеха и душещипательные разговоры о тайнах мироздания. С девчонками мы, как говорится, не водились за исключением одного раза.

Прихав к нам, деревенские особенно вежливыми не были. Их было человек 7. Все они были на лошадях, с бичами. Пятеро, правда, мелюзга. Но с бичом многие из пацанят даже взрослого мужика могут к лошади не подпустить и изуродовать так, что родная мать не узнает. Двое же из приехавших были нашими ровесниками и даже на год старше. Их клички были Бела и Брат. Сопротивляться нам было бесполезно. Найдя предлог, чтобы испортить отношения, они это сделали и влезли к нам в сумки предварительно проехавшись каждому кулаком по физиономии.

-А че мне лапшу днем на уши вешали?- скакал вокруг нас пацаненок по кличке Хома.

-Пить водочку любите?- изощрялись Бела с Братом. Тут же все выпив, съев половину нашей провизии и отобрав у нас понравившиеся снасти и вещи, они уехали. Мы решили спасаться бегством, и на рассвете ушли на Зею. Наташа была сестрой Белы.

С ней я познакомился после этого случая через год. Опять приехав в землянку, мы познакомились с Михурой-Мишей Мруга, который пастушил напротив. Мы были цивилизованными. Он для нас дикарем. Его вид помогал этому его имиджу в наших глазах. Мы познавали друг- друга, как инопланетяне с разных планет. Но в главном, что тянуло нас друг к другу и облегчало познание, мы были с ним единогласны:

-Идиоты,-сказал он про Белу с Братом. Сойдясь с ним ближе всех, Федя Запорожец стал ездить к нему в гости и в деревню и перезнакомился со всеми деревенскими мальчишками. Со временем к нему подключился и я. Теперь мы у Белы и Брата-Толи Беляева и Сережи Садовского жили все лето, и по-дружески давали им втык за наше первое знакомство. Затем Бела поступил в училище ССПТУ -12 /ставшее позднее и моим/ и, пока не стал третьекурсником, жил у нас, т.к. только третий курс гонял в общежитии и первый и второй. Так я познакомился с Наташей.

К тому времени она училась на 4 курсе истфака.Вместо приглашения в кино я пригласил ее в музыкальную каптерку, которой я заведовал, где предстоял серьезный разговор. Я рассказал ей все, что со мной случилось и обо всех, могущих возникнуть в связи с этим проблемах и спросил согласна ли она со мной дружить. Она была и остается чистой и доброй, и я верил, что она поможет мне преодолеть тот мальчишеский комплекс перед первой женщиной, который у меня опять развился из-за моего состояния и вынужденной стопроцентной праведности.

Но у меня был и другой комплекс. Наташа была хрупкой. Я боялся начать ее подавлять. Оценивать и чувствовать себя со стороны я не мог, а внутреннее чувство было задавлено. К чести Наташи конфликтов между нами не происходило, и память о ней у меня осталась такой же чистой, как и она сама.

В тот февраль по почте я получил поздравительную открытку, подписанную инициалами "И.Z". "Ира,- подумал я о своей новой знакомой. Спасибо тебе". В тот же февраль идя как-то к Павитрину по какому-то делу /худой мир между нами оставался/, я на лестнице столкнулся с его братом Сашей.

-Вадик дома?

-А ты не знаешь что с ним случилось?

-Что?-У меня мурашки поползли по коже.

-Он разбился на машине, когда ехал в Тамбовку.Сейчас лежит в изоляторе областной больницы.

-Пока к нему не пускают, но записку передать можешь,-сказал мне Трифон Сигизмундович.

Пока я стоял в прихожей, понял, что все члены его родни в короткий срок стали специалистами по анализу и составу крови и своим постоянным присутствием поддерживали родителей и Олю - жену Вадика, бывшую на седьмом месяце беременности вторым ребенком. "Вадик, как же так случилось, ты уж держись, вокруг все свои. Позвони мне, если что", -что-то подобное написал я. "Какие тут могут быть ссоры сейчас,-думал я.-Лишь бы все обошлось".

Покалечен он был сильно. Повредил печень, проколол ребром легкое, сломал руку, потерял 2 литра крови. Вместе с ним пережил стресс от аварии и Трифон Сигизмундович, ехавший с ним в машине. Скоро и меня пустили в изолятор. Его вид меня потряс: худой, как щепка с горящими глазенками вместо бывших глаз, он шарахнулся вверх по подушке, едва я вошел.

-А, пришел?Что, непривычно выгляжу?

Я воспринимал его слова как полубред. Но в общем все шло к лучшему. Страшное осталось позади. Я снова стал ходить к нему, проведуя. Жизнь опять нас сводила. Вскоре его отпустили на домашний стационар.

В начале марта из Владивостока приехал наш одноклассник Андрей Задворный.Он был мягкосердным при своей внешней мужественности и проявляемые им ко мне чувства в школе, баловали меня, тогда еще имеющего много друзей и не знающего настоящую цену преданности и постоянству. Приехав, он позвонил, а затем и пришел ко мне. Теперь его душа была для меня бальзамом.

-Мишка, как же ты так?-дрогнувшим голосом произнес он после моих рассказов.Он был потрясен, и меня это лечило.

-Ты знаешь что случилось с Вадиком?

-Что?!

-Пойдем к нему, попроведуем?- предложил я после рассказа.

В ту зиму моя дальняя родственница, преподаватель института Татьяна Константиновна Загайко организовала свой научный кружок на другом факультете-физмате. Им был нужен биолог, и она обрадовалась встрече со мной. Год назад я был бы рад не меньше. Но и сейчас я не отказался.

-У тебя есть знакомые в онкодиспансере?-Для опытов нужна раковая сыворотка.

Трифон Сигизмундович работал именно там. Сейчас, идя с Андреем, я шел к Вадику и за этим.

-Нет.Это в лабораториях надо спрашивать.А зачем тебе она?Пашке Краснову в суп подбросить?Ха-ха-ха.

Я побледнел. Андрей, было засмеявшись, смолк и нахмурился. Я не произнес больше ни слова. "Ноги моей там больше не будет",-решил я про себя. Я был, что называется, раздет догола. Я не знал ни что ответить на плевок, ни не имел сил хоть как-нибудь защититься. Это случай был первым обращением моего сознания к высшим силам, хотя к ним за помощью тогда я не обращался. Просто знал, что просто так это ему не пройдет. Занятия гимнастикой я не прекращал. Но ловкости и гибкости, получаемых от нее, мне было мало. Выручил Толя Страхов. Он имел первый разряд по самбо и дружеские отношения с тренером своей секции-Виктором Ивановичем Курашовым.

-Давай к нам,-сказал Толя. Меня долго упрашивать не пришлось. Это было тем, что мне было надо. Чувства от захвата противника всколыхивали память детства, нагрузка стала абсолютно иной, но что было самое главное - я привыкал к непосредственной близости противника и к готовности его постоянного противодействия. Таких возможностей у меня не было давно. Досадным было лишь то, что моя запоминающая способность стала мне изменять. Боль не давала моему вниманию ни надолго выходить вовне для познания, ни долго удерживать увиденное. Теперь мне надо было десятки раз повторить элемент, чтобы не забыть его к следующей тренировке. И то вспоминали его больше мышцы, чем голова.

-Я же показывал тебе это,-удивлялся Толя, знавший мое прежнее схватывание на лету. Мне оставалось лишь молчать, работать, иногда отшучиваться. После первой тренировки моя грудь впервые за прошедший год сделала глубокий вдох. Он сопровождался сладостной истомой от потягивания налитых новой нагрузкой мышц. Гимнастика давно мне такого не давала. -Я вам обоим мозги прочищу,-думал я о Павитрине и Сатпремове.

Игорь тоже был моим одноклассником. После школы, как и все дети интеллигентных родителей нашего класса, кроме меня, он пошел в ВУЗ - в пединститут на ФВС. Через год он почувствовал, что это не его призвание.

-Пойдем к Игорю, у него сейчас подавленное состояние, поддержим его,-сказал я Вадику.

-Откуда ты знаешь?-удивился он. -Он же бросил институт после года учебы.Он опять на распутье в сомнениях.

-...?-посмотрел на меня Павитрин.

Лицо Игоря было мрачнее ночи. К нашему уходу оно несколько просветлело. Выйдя на улицу, я увидел, что душа Вадика также чем-то пополнилась. После стресса, идя как-то по городу, я за спиной услышал со знакомыми интонациями свист. Однако, спектр его гамм обрадовал бы и не всякую собаку. Свист был требовательным, я же расслабленным. С запоздалой реакцией, что этого не надо было делать, я обернулся. У него и выражение лица несло те же гаммы чувств: 2-3 встречи после стресса, во время которых лишь киваниями головы, поддакиваниями и отрывистыми ответами я поддерживал и вел разговор, зарекомендовали меня в его глазах слабым и закрытым душой. Такое отношение ко мне рождало у меня желание ответить тем же.

Почти каждую ночь, которую я ночевал дома, я ложился в постель с книгой, несмотря ни на что. Читать полноценно я не мог. Изо всех сил напрягая внимание, я выхватывал из книги информацию и пытался ее исчерпывающе переработать. Но единственное, что я мог сделать своей головой - это одно-два, от силы 3 логических колена, после чего информация под давящей меня тяжестью автоматически приказывала долго жить незаметно для меня уходила из поля моего внимания, и я ничего не мог поделать, чтобы ее удержать.

Один мой сокурсник -Саша в то лето становился большим начальником-командиром линейного стройотряда "Проводник" на поезде " Москва-Благовещенск".

-Поехали со мной,-говорил он мне.

-Я не один.

-Бери, кого считаешь нужным. К тому времени между нами была уже дружба, начавшаяся на подготовительном отделении.Отзывчивый ребенок располагающе сочетался в Саше с его силой.

-Опять сел передо мной шеей доску закрывать,-вгонял его под смех парней в приятное смущение я на подготовительном отделении. Наши с ним отношения давали мне существенный покой в институте. Я чувствовал, что они не раз сдерживали чрезмерно активных акселератов из близких Краснову друзей. Я в долгу не оставался. Сашин уклад мышления основывался на понимании, что не всегда можно выразить словами. По этой причине почти каждая сессия несла ему ссоры с преподавателями, требующими полноты словесного образа понятий.

-Уйду из института,- в сердцах бросал он, и я чувствовал, что его окончательное решение колеблется действительно на лезвии бритвы. Я начинал рожать бальзам. Если эти роды не проходили, я начинал разговаривать с ним по-мужски. Я чувствовал, что ему для душевного покоя и успеха в жизни нужен именно институт. Неужели для этого жаль было потратить время на 10 минут морали или провести вечер совместной подготовки. В такие минуты у меня рождалось былое красноречие.

В ту весну я рассказал Саше о случившемся со мной как мог. Я ни о чем не просил. Просто предупреждал его о правильном меня понимании в случае чего для наших дальнейших отношений.

-Поехали в проводник?-спросил я Наташу. Оказалось, что она со своей подругой -Таней Королевой планировала такую поездку еще в начале этого года. Саша записал в свой блокнот нас всех троих.

Эта весна была весной моего окончательного разрыва с группой. Краснов, не сказав никому ни слова и собрав все необходимое и приготовленное к вручению 8-го Марта, перед праздниками уехал домой. В последний день занятий на каждой перемене девушки ловили каждую нашу миграцию, ожидая наше кучкование для поздравления. Наиболее темпераментные презрительно "ставили на место" задир сильного пола. Неудобство испытывал не я один. Но был еще один шанс-9 марта. К нему Краснов и приехал. Но я собрал у парней деньги и, пожертвовав началом одной лекции, сбегал в "Детский мир" и купил несколько наборов энтомологических открыток. Поздравительные я подписал еще дома. После последнего занятия, когда у девчонок иссякла вера, и они, разочарованные, стали вставать, я подчеркнуто любезно попросил их остаться. Краснов, понятно, не входил в число заговорщиков, но и быть девушкой он тоже не не хотел. Он выбежал за нами в коридор и стал, заглядывая к нам через плечи, задавать глупые вопросы. Кто-то ему и отвечал. Распределив открытки, мы вошли в кабинет. Я не выкладывался, как в прошлом году. Я был серьезно на них обижен. Я просто выполнял свой долг. Они ведь меня поздравляли. Как приятно было смотреть как меняются их лица, два дня за минуту до этого смотревшие на нас как на неудачников. Но я не просто поздравлял. В поздравлении в отместку за такое двухдневное к нам отношение я пожелал им помимо прочих благ более внимательно относиться к своим юношам и приходить болеть за них на все спортивные состязания, включая и лыжные, которые только что прошли. У наиболее темпераментных девушек лица стали проигрывать силу.

- Да, вот так то, поняли?-стали восклицать Игорь Сергеев и Андрей Шуляк, ожидавшие от меня дежурных слов и обрадованные переменой отношений в нашу пользу. Добрая осенняя ссора с группой была прервана. До скоро случившегося отчетно - перевыборного комсомольского собрания.

На нем присутствовала и наша куратор. Краснова опять оставляли профоргом. Более того, он уверенно называл своими грехами лишь самые незначительные из них и бессовестным голосом обещал их исправить. Все проголосовали "за". Сказать сразу мне не дали. Пришлось сесть.

-Не понял, почему вы его выбираете опять? - спросил я. - Он сильно изменился с прошлой весны? Его чуть не сняли с практики, он смылся из колхоза, по прежнему редкий гость на первых парах и уборках территории. Мой голос дрожал, я заикался, порой прерывался, но быстро собирался с силами и выпаливал новую порцию информации.

-Тебе надо пересмотреть свое отношение ко мне,- с улыбочкой сказал Паша, видя мое состояние и, кажется, что-то поняв.-В нем явно просматривается тенденциозность.

Реакция группы была поразительной.

-В самом деле.Привязался к парню.Че тебе от него надо?-сказала одна его землячка. Ее поддержала другая и дальше почти все девушки. Молчали Ира Колмакова, Лена Никулина, Игорь Сергеев и Андрей Шуляк.

-Хорошо,- опешил я.-Вы так за него стоите. А знаете как он стоит за вас? Вы знаете как он позравил вас с 8-м Марта? -выложил я свой последний козырь. Теперь молчали все.

-По-моему, надо тут разобраться,-сказала Лена Никулина.

-А че тут разбираться - ты че не знаешь Пашу? - спросила ее его наиболее ортодоксальная землячка. Пашу знали все.

-Миха, да брось ты его,-примирительно сказал Игорь Сергеев.

-Нужно делать дело, а все эти собрания с многоэтажными обещаниями -де-ма-го-ги-я!-сказала Влентина Павловна. - По моему, Краснову нужно дать испытательный срок и дело с концом.

-Сколько можно?-спросил я.Снять его было просто необходимо, иначе он начинал лезть "по головам".

-Давайте, разберемся,- настойчивей повторила Лена Никулина. Но Валентина Павловна настояла на своем.Ее слово стало основанием для голосования группы за оставление Краснова с замечанием.

-Короче, - встал я.-Я вижу, с вами каши не сваришь. А я не хочу иметь дело с людьми, у которых правая рука не знает что делает левая.С этого дня у нас с вами общего - только учеба.

И направился к двери.

-Стой!Куда ты убегаешь? - закричал обрадованный Краснов.

-Остановитесь, Белов!-сказала Валентина Павловна. Землячки Краснова тоже с ним были единодушны. Но я вышел, стараясь держаться. Дверью я, если и хлопнул, то несильно, не акцентируя на этом внимание. Помню только, что не ответил что-то спросившему у меня Коле Шикиру и что шел по коридору шатаясь.

Наташа готовилась к сессии.

-Я не могу пойти гулять,-сказала она.

Для меня дело тоже было прежде всего.Не сказав почему я пришел, я пошел домой. После, когда я ей это сказал ее глаза стали испуганно круглыми.

Летняя практика проходила в селе Малая Сазанка Свободненского района. За день до общего выезда втроем, с двумя парнями, мы поехали сопровождать на машине оборудование и готовить, отведенный нам директором совхоза, нежилой дом для жилья. Директора нашли, машину разгрузили, попили чай и легли спать. Утром я, желая сделать приедущим однокашникам приятное, настоял на мытье пола во всем доме - нескольких комнатах и коридоре.

-Зачем это делать - это стадо раз пройдется, все равно мыть придется заново,- чертыхался Андрей Шуляк.-Девчонки бы вымыли после.

Но я стоял на своем. После их приезда мне стало неудобно перед ним за эту стойкость-он оказался прав. Но наш руководитель - Никитенко Николай Федорович, назначивший меня в нашей триаде старшим, посмотрел на меня как-то особенно. Это существенно заполняло неудобство перед Андреем. Николай Федорович был и остается в моей памяти особенным человеком. Тем более, что его трагическая смерть, случившаяся через полгода, сказала мне о той же его главной проблеме, которую и я после просветления стал ощущать особенно остро-отсутствие полностью понимающего тебя человека. С таким умом, как у него, трудно иметь равных. Он и вел себя неординарно.

Сам он был украинцем. Крепкого сложения, невысокого роста, какойто весь круглый с круглой головой внешне он напоминал Жана Жака Паганеля и Луи де Фюнеса одновременно. Лет ему было тогда 50. Он был женат, имел маленькую дочку.

-Здрасьте,-небрежно летело нам после его захода в аудиторию. Предусмотреть что произойдет вслед за этим и произойдет ли само это приветствие было трудно. Его, наклоняющаяся вслед за каждым шагом, осанка могла выпрямиться, он, вдруг, остановившись, задуматься, смущая какого-нибудь студента невозможностью понять куда направлен сей пронизывающий выпуклый взгляд - в себя или на него, что не давали еще и понять и его незаурядные артистические данные. Пол-лекции его состояли из "э-э", "так сказать" и других слов русского языка, становившихся в его интерпретации словами - паразитами. Еще треть- из повторения сказанного только что.

-Земля имеет свойство быть твердой для кратковременного давления, мягкой - для долговременного,-малозначительно произносил вдруг он после длинных тирад многозначительных междометий.

-Ба-ра-но-ва!-Трубным голосом вдруг летело в аудиторию.

-Баранова!-повторялось мягко и кротко, если та не слушалась. Даже малейшие разговоры тут же стихали. Хронология стереотипов человеческих отношений у него отсутствовала. Горе было тому студенту и преподавателю, кто его подводил или не выполнял своих по отношению к нему обязанностей. По каким критериям он оценивает ответ очередного студента понять тоже было невозможно. Краснову, поймав его со шпорой и заставив его тянуть второй билет, он с восторженным восклицанием, радостно ошарашив того и его друзей, поставил пятерку. Мне же, ответившему почти все,-тройку.

-Белов, я тебя выведу без всякого сожаления,-сказал он мне на экзамене, увидев мое подсказывание соседу. Его интеллект был налицо, а та стена, которой он себя окружал, рождала в него веру. Тем не менее, я был на него обижен за ту фразу на экзамене. Тот взляд исчерпал половину моей обиды.

Краснов при протеже своего научного руководителя с кафедры психологии перевелся на второй же курс МГПИ на факультет психологии, принеся мне двойственность чувств-какое-то облегчение и депрессию за состояние дел в психологии. Этим ходом Краснов опять переплевывал всех своих сострадателей, оставивших его на должности профорга. Теперь ему место в нашем институте на престижной кафедре было забронировано, тогда как им предстояла борьба между собой и деканатом и даже не за то, чтобы остаться в городе, а за более-менее сносное место в каком-нибудь районе области. "Пусть пожинают свои плоды и думают в будущем",-думал я. Но здесь я несколько ошибался. Едва ли так думали об этом многие. Своей борьбой я не дал Краснову при помощи краснобайства и друзей продолжить начинающуюся открываться явную несправедливость в отношениях и подавление им их правильных поступков. Я защитил их души от унижения, и они не знали боли. А то что не выстрадано едва ли полностью осмысливается и ценится. Но нет худа без добра. У меня с плеч свалилась гора. Врагов у меня теперь не было. Друзья Краснова, сохраняя свое достоинство, укрепляли со мной свои отношения. Медленно приближалась другая проблема-армейцы.

Тяжесть состояния делала меня все менее и менее общительным. Общался я в группе только с Андреем Шуляком и Леной Никулиной. Изредка с Ирой Колмаковой. Игорь Сергеев ушел в армию. Армейцы группы "Б" мою замкнутость не могли понять и принять. На той практике начался первый шаг нашего размежевания. День за днем шел по регламенту: до обедапрактические занятия, после-камеральная обработка данных, вечером-свобода. Кто шел на рыбалку, кто на тренировки, кто читал, кто делал то, что хотел. Первое и второе были моими. Отношения с Наташей обязывали меня этого придерживаться.

Однажды я собрался на рыбалку в ночь. Ко мне в напарники навязалась Лена Никулина, постоянно пытавшаяся доказать, что так, как живу я, жить нельзя. И я рискнул на ночь нравоучений. Узнав, что намечается ночная рыбалка, захотели на ней быть и Ира Колмакова с подругами- Валей Лотковой и Оксаной Черновой, учившимися в группе "Б". Нравоучений от Лены мне обещалось быть меньше. Обрадованный, я отправил всех желающих присутствовать на рыбалке идти ловить кузнечиков. После отдачи мне необходимого для допуска на рыбалку лимита членистоногих, взяв одеяла, спички, гитару и снасти, мы отправились на косу. Рыбалка прошла у костра. Было просто хорошо. Проверка снастей была переключением от созерцания костра и лиц. Поймали всего двух чебаков.

В середине ночи Валя стала замерзать. От моей ветровки она категорически отказалась. Тогда я посвятил ей песню группы "Круг" "Африка". К издевательству Валя отнеслась серьезно и стала собирать в лагерь Иру и Оксану. Когда шум их шагов по песку стал удаляться, я во все горло заорал песню "Каракумы"_"Сто дней в пути шел караван". Лена лежала на спине, держась руками за живот.

Вечером следующего дня в лагерь приехали деревенские. Преподаватели жили в доме напротив и ложились спать рано. Иногда мы сидели у костра сами и с пришедшими до утра. Но в тот раз их приехала толпа. Пошли слухи, что они хотят нас "обновить". Мы уже лежали по комнатам, когда они зашли и стали отбирать гитару у Оксаны Черновой. Она была ее. Это происходило у самого нашего проема двери, занавешенного лишь одеялом. -Давайте, впряжемся,-сказал я парням. Нас было семеро. Деревенских -человек 20. Но отбирали гитару трое. И заступиться за Оксану можно было мягко.

-Мишка, лежи, они сами подманивают тех сюда, пусть и получают.

Это была правда про кого-то. Но Оксана была не виновата.

-Вы как хотите.

Я вышел.

-Что вам нужно?

-Смойся, а то обратно влетишь.

Но я просто стоял, молчал и смотрел. И тут подоспела Света Сологубова, девушка с параллельной группы, имевшая авторитет не только среди нас - своих однокашников.

-Парни, кончайте, оставьте их, приходите завтра. Поскрипев на меня зубами, они ушли. Эта было моей победой и в общественном мнении. Но нужна ли она была мне и такая? Тогда моей отдушиной была песня Андрея Макаревича "Флаг над башней", в которой слова "от ненужных побед остается усталость, если завтрашний день не сулит ничего"-были и обо мне.

В конце июня позвонил Павитрин c каким-то вопросом.

- Чем занимаешься?

- Практика только закончилась.

- Может поедем на Белогорье? А вернуться можно по Зее.

- Точно.

Станция Белогорье находится в тридцати километрах от города, в пятнадцати от поселка Моховая Падь - пригорода, откуда ходит рейсовый автобус. Поезд отходил в половине двенадцатого ночи. Я взял на ночь закидушки. Вадик - спиннинг на щук. В час ночи добрались до мыса, образуя который, Белогорьевская протока впадает в Зею. Крохотные касатки, ловившиеся на закидушки, не располагали к рыбалке и час, проведенный у костра, в перерыве между проверками закидушек, я, как полтора года назад, попытался было сначала заполнить время рассказами о звездах и космосе. Но те отрывистые фразы, вылетавшие у меня из груди, породили неожиданную тишину. Расслабив концентрацию внимания и взглянув на Вадика, я увидел его глаза смотрящие на меня, наполненные болью. Это отбило у меня желание рассказывать, и я прекратил душевные излияния. Утром мы собрали наши вещи и берегом Зеи пошли в сторону Благовещенска. Неподалеку от конца галечниково-песчаного берега на берегу лежала длинная доска, которую мы спустили на воду, и она поплыла по воде напротив нас. Там, где песок кончался и переходил в крутой обрывистый берег, поросший тальником, мы привязали наши вещи к доске, обвернув их полиэтиленом и оттолкнув доску от берега, догнали ее вплавь. Мы плыли от острова к острову. Достигнув очередного, Вадик брал спиннинг и начинал облавливать заводи и коряжины, торчащие из воды у берега. Единственная щука, которую мы видели в тот день, поймалась на береговушку рыбаков, пощекотав нам и им нервы. Наши же чувства были, в основном, развлечены проплыванием проток. Медленные размеренные турбулентные вращения воды, идущие снизу, давали почувствовать себя перышками, которые глубины реки заботливо и мягко поддерживают на своей спине. От этого ощущения был эйфорический восторг при благоговейном присутствии чувства страха. Природа обнимала нас.

Зея стала забирать восточнее. Прикинув, что где-то напротив уже должна быть Моховая Падь, мы, пройдя сквозь тальниковые заросли, оказались перед лугами правобережной поймы Зеи, ставшими еще одним испытанием после ее перекатов и ручейков. Перед автобусом, чувствуя к себе снисходительность, я ответил на нее ее неприятием. Отношения остались в прежнем русле.

Когда я приехал домой, с Наташей и Таней Королевой мы стали собираться в Шимановск.Там располагается железнодорожное депо, там и была назначена в положенный день встреча всех членов будущей линейной бригады. Все шло как, наверно, обычно. Сашина и комиссара Васи Курумова беготня с бумагами по кабинетам. Тягостное безделье в ожидании.

-Я схожу на станцию за печеньем к чаю,-сказал я Наташе. Она кивнула. На обратном пути я встречаю однокурсницу.

-Иди быстрее - там твоих девчат исключают из бригады.

-Кто?

-Командир с комиссаром.

Я знал, что Саша может быть несговорчивым в некоторых ситуациях, но он сам с весны дал мне гарантии на будущее. Обещался перед троими. Непостижимо какая ситуация могла его заставить нарушить свое слово и так поступать со мной. Оказалось, что когда встал вопрос о количестве поездок Москву и обратно, Саше нужно было от каждого минимум две. Наташе и Тане-одну. Саша хотел сформировать целостную бригаду до конца сезона. Желание вполне оправдываемое, но выполнимое ли? Кто скажет, устраиваясь на одну поездку, что только одна она ему и нужна? Тут Наташа с Таней опростофилились, конечно. Но неужели ему, моему другу, нельзя было ради меня им сделать исключение? Неужели после первой поездки нельзя было найти двух желающих, когда вагон-гостиница постоянно полон ими? Тогда сказать это все у меня не нашлось слов от эмоций и от состояния. А Саша стоял на своем. Подошел к концу спор небрежным Сашиным вопросом:

- Ну, что тебя вносить в список бригады?

-Саша, конечно, нет.

Начальник устроила нас в другую бригаду, которая возвращалась в город через неделю, и на эту неделю мы поехали домой на рыбалку, где я на спиннинг поймал 8 щук.

Перед проводником мы встретились с Павитриным опять. Я сказал, что хочу привезти из Москвы пепси-колы и фанты.

- Ну, получай заказ - не меньше пяти бутылок, - со смехом сказал он. Я стиснул про себя зубы. Тем не менее осенью я привез ему две бутылки "Вечернего Арбата" - одного из видов напитка. Привез я из Москвы разных напитков около двенадцати бутылок, почти все раздав друзьям и родственникам. Неся эти две бутылки Павитрину, я испытывал некоторую гордость, что несу ему не упомянутых им пять, а только две. Это был, наверное, первый случай, когда я переживал несвободу души. Я не хотел ни нести, ни не мог вообще отказаться от отдачи Павитрину его "заказа". Я был словно привязанный. В правом полушарии какая-то красная структура и точка в ней болели острой болью и одновременно чувствовали эманации любви и мою привязанность к ней, к этой любви и к человеческому долгу по отношению к Павитрину, хотя я ему и не обещал привезти. Моя доставка ему этих бутылок вызвала у него удивление.

Эта поездка закончилась для меня разрывом отношений с Наташей. Причина была в том, что она не могла понимать меня в подлиннике. Не могла потому, что подлинником была боль. У нее ведь ее не было. Из-под боли мне, ранее контролировавшему все и вся, казалось, что иногда мои слова меня как-то раскрывают опасно моей душе. Или что говорю я не то, что человек может испугаться моих знаний, в то время как говоримые мной слова на фоне того кем я выглядел внешне были совсем малоэффектными. А иногда, вкладывая душу в говоримое, я вдруг видел страх на лице у собеседника, и что он спешит со мной расстаться. От этого всего была лишь дополнительная боль.

Наташа жила где-то вне меня. Я пытался поддерживать и словесный контакт в простоте и проявлять заботу к ней и внимание. Но невозможность из-за сложности состояния и неуверенности от этого за наше будущее, принимать ее к сердцу, а ей - понимать меня, накапливало тяжесть и желание освободиться от последней. Мысли о разрыве сознательными становились через подсознание. Их с Таней вагон был через один от моего.Я ехал с напарницей-девушкой на 2 года меня младшей, разведенной с мужем и имевшей дома двухлетнего сына. В ту ночь дежурил я. Одна пассажирка моего вагона с севера Амурской области ехала в Новосибирскую. Мы успели познакомиться, а я ей понравиться. Работа была моей отдушиной, свои дела я выполнял четко, и внимания мои пассажиры получали столько, сколько было бы положено по самой сентиментальной инструкции, если бы таковая была. Женщина спала и перед сном попросила меня разбудить ее на остановке, предшествующей ее. Поезд же на той станции и в служебном расписании, отмеченной стоянкой поезда, не остановился. "Сейчас на остановке пойду ее будить",-думал я. Стоянка поезда на ее станции была двухминутной. Каким же был мой ужас, когда на остановке я увидел название станции этой женщины. А у нее было полно вещей. Я начал их выносить в тамбур, когда она приводила себя в порядок. А поезд тем временем прогудел отправление.

-Быстрее, быстрее,-молил ее я.

-Билеты!-вдруг всполошилась женщина. У нее по ним была пересадка на другой поезд. Я кинулся к себе в каптерку. С билетной книгой я выбежал в тамбур. Поезд уже набирал скорость. Парни кавказской национальности помогали ей, снимая вещи с подножки вагона и ставя их на асфальт. Она стала спускаться по ступенькам и, споткнувшись на нижней, вдруг упала на перрон.

-?!!

-Билеты, билеты!-опять закричала она вслед вагону.

В одно мгновение один из парней оказался рядом с тамбуром. Поезд набирал скорость. Перрон уже заканчивался. Я, чтобы быть ближе к парню, сидел на верхней ступеньке вагона и листал книгу. Вот! Листок в одно мгновение растворился в ночи. Окаменевшим я был недолго. Встал и пошел собирать ее постель. В голове гирей лежали ее слова о моей недобросовестности. С обеих сторон вагона послышался шум. Я выглянул в проход. С одной стороны ко мне шел бригадир, с другой-проводница последнего вагона. Бригада почти вся состояла из кадровых рабочих.

-Ты что сесть в тюрьму захотел?- закричала она.

Я молчал.

-Я забыл про стоп-кран,-сказал я бригадиру угрюмо.

-Ладно, не переживай, - сказал он вдруг. - Перед этой остановкой стоянки не было. Ты не мог определиться.

Они ушли, когда пришла Наташа. Она посмотрела на меня.

-Ты знаешь, а если она напишет жалобу, тебя могут заставить платить штраф.

Я перед женщиной чувствовал такую вину, что готов был отдать ей 10 штрафов. Наташино же предупреждение переполнило мою чашу терпения.

-Да, наверное,-сказал я.

Она ушла.

-Это конец, -подумал я.

Душой я был уже свободен, но не совсем.

Под вечер следующего дня в мой вагон села молодая женщина. Взяв у нее билет, я спросил о постели.

-Попозднее.

-Чай будете?

В моей любезности она обнаружила тенденциозность и внимательно посмотрела на меня. Я той у нее еще не обнаруживал.

-Принеси.

Принес. Она посмотрела на меня так, что мне захотелось остаться. Но я пошел. Когда я проходил в другой вагон, мы опять так посмотрели друг на друга, что вернувшись, я сел на угол сидения по диагонали напротив нее. Она ехала одна в последнем купе. Я спросил:

-Я не помешаю?

-Нет. Все свободное время в оставшуюся до трех часов ночи смену я провел у нее в купе. Мы говорили обо всем, целовались. Но до постели дело не дошло, несмотря на обоюдное желание. Я не мог, официально не разойдясь с Наташей, ей изменить. В другой обстановке-не знаю. Но тогда? Она могла ведь и появиться в любую минуту. Эта женщина оставила мне свой адрес. Я потом писал ей полгода. На зимних каникулах рванулся было поехать к ней, но что-то остановило. Переписка закончилась, когда я о своем подлиннике написал все. Женщину звали Людой. Сошла она на станции Юрга.

С Наташей мы расстались внешне довольно просто. После той ночи с попутчицей я к вечеру следующего дня пришел к ней и попросил все мои документы и деньги, хранившиеся у нее. Она поняла без слов, так как была подготовлена мной к этому раньше моими переживаниями и вопросами о том, что может быть нам лучше разойтись? На следующий день она мне принесла письмо, в котором написала мне все свои чувства и которое я храню до сих пор. Чувства, которые она пережила от разрыва наших отношений тогда, я пережил через 5 лет.

После первой поездки и встречи с отцом, Таней и братьями в Москве, была вторая поездка. Она была ужасной по нервотрепке. Отцу сообщать я о ней не стал, о чем сильно пожалел после. Думал походить по Москве один, как раньше. Проводников не хватало. Мы ехали на "тройку"-три проводника на два вагона. Наш напарник недавно вышел из мест не столь отдаленных и всю дорогу не просыхал. Мою напарницу он за глаза звал не иначе как одним словом по количеству отверстий женского тела, несмотря, на то, что и в мужском их столько же. Меня же он постоянно спрашивал кто я -мент или его сын. Этот вопрос остался для него невыясненным. На обратном пути после того как он сделал мне один глаз цветным за мое требование начать работу, он сбежал, что позволило нам покрыть свои незначительные недостачи за счет его вагона. Меня поразили его бывшие собутыльники. Они тоже шли покрывать свои недостачи за его счет. Он мог остаться должным не только за белье, но и за оборудование вагона. Я не дал им этого сделать и остался ими непонятым.

Моя напарница тоже отмачивала номера. Под конец рейса у нее украли 140 рублей- выручку от продажи чая. То она оставляла мне пост в виде только что закончившегося застолья. Что, правда, иногда давало существенное разнообразие дорожным историям. Тем не менее я приехал домой на 70 рублей обворованный, разукрашенный, взвинченный. Конец поездки был разрядкой.

Следователь, приехав по поводу украденных денег, вел себя как Джеймс Бонд. Прежде чем прийти к нам, он сначала зашел к нашей соседке Вере Васильевне Безруковой:

-Расскажите мне, пожалуйста, о вашем соседе -Белове. Вера Васильевна рассказала что знала обо мне. Придя к нам, когда меня не было дома, он, закинув ногу на ногу, сказал матушке:

-Расскажите мне, пожалуйста, о вашем муже.

"Какая взаимосвязь следователя линейной милиции Читы с отцом?" -думали матушка с Таней. -Может опять копают компромат?"

-Ну, хороший работник, справедливый, семьянин.

-А где он сейчас?

-Сейчас он живет в Калинине.

-?! -А когда вы последний раз его видели?

-В 1976-м году.

-?!! А Белов Михаил -это кто?

-Сын.

Я хохотал, вгоняя его в смущение, на следующий день. Дело это закрыли по невысказанному желанию следователя, которое из-за небольшой суммы денег, большого объема работы следователя и кажущейся и мне нереальной поимки вора, казалось мне справедливым. Следователь пообещал при случайной поимке вора вернуть мне деньги.

-Что ты переживаешь?Ну просто железная дорога - место скопления плохих людей,-утешал меня Павитрин при встрече.

-Где бы найти место скопления хороших людей,-сказал я со злостью. Он испуганно на меня посмотрел.

Осенью Саша пришел ко мне домой с извинениями. Которые через 5 лет он забрал назад во время очередной ссоры.

Эта зима была "слишком темна и длинна". Две тренировки, работа. Я целиком уходил в них. Нагруженный сумками и пакетами с учебниками и самыми разными формами, уйдя утром из дома, домой я приходил лишь вечером следующего дня. Психическую загруженность я разгружал физической. "Не могу познавать мир головой - буду тренировать тело, чтобы время зря не пропадало",-думал я. В эту зиму я впервые пережил то, что можно назвать ясновидением. Придя однажды к Павитрину, после разговора с ним я стал играть с Алиной и Илюшей, оставив их папу лежать на диване и смотреть за игрой. Внезапно я почувствовал нечто, что сдавливает, словно связывает свободу моей души, несмотря на то, что от этого охватывающего меня чувства лились эманации любви. Одновременно я увидел видение, увидев которое через шесть лет я смог осознанно понять, что оно означало. Тогда же меня охватил страх порабощения души, чувство несколько напоминающее клаустрофобию, и я почувствовал, что для освобождения от этого порабощения души мне нужно быстрее двигаться в игре, чтобы выскользнуть из-под этого восприятия Павитрина. Что я и стал делать. Острота чувства начала спадать.

Этой зимой я для себя сделал открытие, которое меня потрясло. Перебирая старые письма, я вдруг увидел прошлогоднюю поздравительную открытку на 23 февраля с инициалами "И.Z". Меня вдруг озарила догадка:"Ира Колмакова". Я чуть не застонал. С ней я держал себя как и со всей группой из-за какого-то ее самомнения что-ли. Эта открытка и сейчас решала бы все, если бы у Иры уже не было парня. Наличие которого и мне позволяло иметь свое самомнение. Тем не менее я позвал ее в музыкальную каптерку для разговора.

-Да, это я написала,-сказала она мне, возвращая, открытку. Это круто меняло мое отношение к ней. Поговорив, мы опять стали здороваться и чувствовать к друг другу нечто человеческое. От моей оплошки у меня на душе скреблись мыши. Когда мы проходили практику в школе, я познакомился с семнадцатилетней дочерью моей классной руководительницы Карповой Галины Андреевны -Натальей. Она мне понравилась, и я почувствовал, что у нее большое будущее. Энергия из нее била ключом. Я стал ходить к ним в гости, чему ее мама была очень рада. Меня она считала умницей. Я же о себе думал иначе. Те знания, которые мне случалось выдавать во время уроков мне не принадлежали. Я не мог их оценить, также как и себя после их выдачи и поэтому мне ничего не оставалось делать как себя отождествлять с тем угнетающим меня чувством, которое стало моим существом. Единственным проявлением у меня ума я считал юмор, которым мне удавалось иногда попасть в точку. Но это было довольно редко. Главной причиной, таких мыслей обо мне моего куратора стал мой контакт с детьми. При общении на время разговора я забывал про свои боли и имел авторитет у детей достаточный. Они мне доверяли и радовались. Но с Наташей, когда в отношениях главный акцент ставится на собственные чувства к ней, я просто не знал как себя вести. С одной стороны меня к ним и тянуло, с другой - я не мог к ней высвободить своих чувств. Это с моей стороны был как-бы обман. Как будто я действовал по расчету.

После моей практики я продолжал ходить к ней в гости. Мать ей прочила меня уже в мужья. И Наташа сама вытворяла со мной то, что можно было назвать свождением с ума. Может быть к несчастью, но сводить там было не с чего. И она этого не знала. Однажды, когда ее мама провожала нас на улицу, я почувствовал порабощение души. Я хотел свободных отношений. Это дало бы мне постепенное свыкание со своей ролью и, возможно, распрямление моих чувств к Наташе. Но меня понять было трудно. Я же почувствовал, что этот мой приход к ним последний. Так оно и оказалось. Спустя полгода мы с Наташей встретились в институтском кафетерии, и я почувствовал, что, возможно, сделал тогда ошибку.

В эту зиму у меня случилось словно какое-то озарение. В какой-то момент я вдруг почувствовал импульс изнутри, сопровождающийся мыслью: "Ну и что, что я такой и в таком состоянии. Я ведь за эти годы если и не сделал никому хорошего, то и плохого тоже не сделал. За что мне к себе относиться так, как я отношусь, как к гадкому утенку". Эта мысль пробудила во мне уважение к себе, как к человеку, чего мне так недоставало эти годы. Я стал спокойней относиться к группе, отношений с некоторыми членами которой я не хотел поддерживать.

В конце весны ожидался приезд Илюши. Отец, наконец, уступив и его и моим просьбам смог совместить наши желания с возможностями. Я ждал Илюшу с нетерпением. В то лето намечались три практики: пионерская, физическая и дальняя комплексная. Во время первых двух Илюша будет со мной, а потом в"Проводнике" я отвезу его домой и поеду в дальнюю комплексную",-рассчитал я. Так оно и случилось. Было только одно дополнение к этому плану. Толя Страхов, решив жениться, попросил меня быть другом на его свадьбе. Его невеста жила в Чите, куда мне пришлось съездить с ним для этого. Теперь в отличие от первого своего свидетельствования я рожал все что нужно было говорить. Подводила и память.Правда, кратковременная. Толе годом раньше я рассказал о случившемся со мной стрессе на случай возникновения возможного непонимания им меня. Но год непрекращения учебы говорил сам за себя. Тем более, что в общении я продолжал оставаться собой. Только говорить иногда было трудно. Приходилось рожать слова из-за как бы перехватывания дыхания. Но женили и Толю.

Илюша вместе с радостью и новыми чувствами принес мне и новые боли. Я не мог с ним общаться как хотел бы. Приходилось как мог. Из всех Беловых, включая отца, Илюша внутрипочти самая точная моя копия. Узнав позднее понятие Кармы, просмотрев ее у Илюши и сравнив ее со своей, я понял, что другого человека, у которого Карма была бы так аналогична моей, нет. Он даже трещину на автобусном стекле рассматривал, делая те же самые движения головой, что и я в детстве. У нас с ним разница в 11 лет, но она не чувствуется в общении. С ним я мог общаться как с самим собой во всех отношениях. Единственное, в чем я с ним был взрослым-я оберегал его от вопросов посторонних, зная его доверчивость, литературную речь и недодиалектическое тогда мышление. Но доверчивый ребенок в нем становится таким секущим зрелым взрослым, что мне становилось жутко быть в один момент припертым им к стенке вопросом, когда я иногда терял чувство меры в отношениях с ним.

Теперь моей отдушиной был он. Я мог с ним в общении совмещать все сущности, которыми я обладал и которые были необходимы:гида, старшего брата, "деда" СА, учителя, тренера. От него усталости не было. Но был страх.Обладая сильным характером и потерянной точностью чувства меры, я боялся стать диктатором его доверчивости, а дозированный нажим Илюше иногда был полезен. В первую очередь я взялся за его физическую подготовку. Физически развит он был не очень сильно, и его выносливость заставляла меня удивляться своему пристутствию при таких внешних данных. Но когда он стал рассказывать о своих чувствах во время кроссов, я опять вспомнил насколько он мне близок. Теперь удивительного было меньше. Удивительно было другое. Было странно видеть рядом с собой маленькую автономную копию самого себя. Постоянно подмывало проверить ее стопроцентную автономность. Случай представился очень быстро.

Мы поехали на дачу. В тот год я начал строительство садового домика. Илюша помогал и был полновесной второй головой, присутствие которой было лучше одной моей. Сойдя с автобуса и набрав на роднике воды, я дал команду "бегом марш". Илюше, чтобы его выносливость была более совершенной, я дал нести трехкилограммовую бутыль с водой, которую он наполнял.

-Ого,-сказал он, узнав задачу.

-Все сказал?- спросил я. Первый километр он держался молодцом.На втором я услышал, что он начинает не мочь. После я проанализировал себя и понял, что был дураком - я судил его по себе. Но тогда я сказал:

-Базары! Илюша замолчал.

-Все!Хватит!Не могу больше!- с негодованием выдохнув из себя, пошел пешком Илюша на третьем километре. Это было так искренне и безапелляционно, что я от удивления оборвал бег тут же.

-Конечно, можно делать с собой компромиссы,-начал было я.

-Сказал - не побегу.Если хочешь бежать-беги сам.

Чувствовалось даже какое-то презрение моего воспитательства. Я был раздавлен, унижен, и мы молча пошли пешком.

Практика по физической географии проходила на турбазе факультета физвоспитания института в 15 километрах то города. Живописнейшее место в распадке сопок имело в 300 метрах от лагеря озеро ключевого питания. Склоны сопок растили монгольский дуб в сочетании с другими нашими лиственными деревьями. Южнее озера через каждые 300 метров были еще 2 озера с удвоенно прогрессирующей степенью зарастания. Крайнее было реликтовым. На нем росла бразения гигантская, вид кувшинок,- эндемик, занесенный в Красную книгу. Мы жили в кубриках по 4 человека.

Регламент работы был прошлогодним. Утром Илюша обычно был со мной, а после обеда в лагере читал или исследовал природу, или рыбачил на озере с условием, что, купаясь, он не будет заплывать.

Я радовался, что он начинает познавать мир в динамике. Что эти сопки - только временная и сравнительно недавно появившаяся данность. Что 3 их гряды произошли от одной большой, расчлененной водоупорными наклонными пластами и водой по ним стекавшей. Что озера в нашем распадке накопились из-за того, что нижняя гряда сопок подперла собой ключи, вытекающие из вышестоящей. Вечерами после тренировки мы купались, играли в футбол, сидели у костра. Как-то после обеда, когда не было работы, взяв с собой с разрешения нашего преподавателя Виктора Иннокентьевича Коновалова его 12-летнего сына Максима, мы втроем пошли на Зею, которая текла за 2-километровой правобережной поймой. Устали, проголодались, но зато спугнули утку с гнезда с кладкой яиц. Даже мне это было в новинку. Гнездо, конечно, не тронули.

Отношения с Илюшей стали ухудшаться. Точнее, я был недоволен им и собой. Я себя исчерпывал. Нужно было расставаться.

Как-то ко мне приехал знакомый парень на мотоцикле без коляски и предложил съездить на рыбалку "хоть сейчас". Мы с Илюшей были свободны.

-Поехали на дачу к Павитрину,- сказал я, вспомнив его прошлогоднее приглашение.

-Поехали. Он был на озере с друзьями. Мы поздоровались. Я отступил, уступая место Илюше. Илюша проявлял робость в такой компании, хоть и был знаком с Вадимом. Но и Вадим не двигался с места. Молчание затягивалось.

-А это Илюша,- сказал я.

-Я вижу,-презрительно сказал Вадим. Я стиснул зубы. Здороваться с Илюшей он не стал. Поздним вечером, дождавшись пока я засну, он увел Илюшу на дачу, оставив меня, легко одетого, спать на земле. Если это и было наказание за непроявленную с моей стороны заботу о младшем брате, то благодарен за него я остался лишь Богу. Много позднее я понял все причины такого моего поведения.

Мое отношение к больным и работе привлекали внимание девушек, работающих со мной в моей смене. И медсестер, и санитарок. Однажды я почувствовал движение душой ко мной моей медсестры. Я пригласил ее в кино. Она приняла приглашение. Начало было волнующим и многообещающим. Кино было на 5. Я предложил встретиться в половину пятого, чтобы пообщаться. Она настояла на 16.45. К назначенному времени я пришел. Терпеливо прождал ее до начала фильма. Она опоздала на 5 минут. Я чувствовал, что опоздала она не случайно. Чувства подсказывали мне, что она проверяет меня на терпеливость. Поэтому когда она подошла, и мы поздоровались, я хитро, как-то по-Павитрински, сказал: "Я же говорил, что нужно встретиться в половине пятого". Она изменилась в лице, резко отвернулась от меня, и мы пошли в кино. Там она села, положив ногу на ногу и отвернув их в другую от меня сторону и, отвернувшись сама, стала смотреть кино. Мои попытки начать с ней разговор ни к чему не приводили. Ее ответы были краткими и односложными. Я не понял, чем я ее разозлил. Она была (и остается) красивой. Я, наверное, ее замучил звонками и своими просьбами встретиться. Она меня слушала очень внимательно, но все мои просьбы отклоняла. Я начал меняться с санитарками, чтобы попасть в ее смену. Все мои попытки ее убедить ни к чему не приводили. Однажды я ее разозлил, сказав, что ей будет трудно в жизни.

-Что вы все меня учите как мне жить-сказала она со злостью. Я понял, что задел ее место постоянных сомнений. Хорошо все обдумав ночью, утром, перед тем, как уйти, я ей сказал свое отношение к ее поведению. Несмотря на то, что я сказал его в резкой форме, я не переборщил. У нее, в широко раскрытых на мгновение глазах, я прочел понимание ее непонимания меня и сожаление. Это вспыхнуло одной искрой. Дальше жизнь потекла как обычно. Она не стала отношения восстанавливать, хотя изменила ко мне свое отношение.

Почти также, только много короче, закончились мои отношения с одной санитаркой - моей однокурсницей по институту. Увидев ее глаза, я увидел совершенство - полноту души при всех остальных человеческих качествах, вызывающих уважение. Но второй мой приход к ней в общежитие закончился тем, что я почувствовал, что в третий раз лучше не приходить.

Алма-Ата-одна из жемчужин мира. Все черты урбанизации тонут в зеленом массиве. Впервые я увидел должный антропогенный ландшафт. Если в других городах деревья кажутся натыканными в дань природе и панорама города могла бы без ущерба для себя обойтись и без них, то без очертаний зданий, виднеющихся между стволами деревьев и их кронами, картина города была бы монотонной и скучной. С площадей потрясает монолит гор, стоящих на заднем, но кажущемся от их габаритов, переднем плане. Розы, заполняющие газоны, стирали в памяти предупреждения преподавателей и гидов о недавно творящихся здесь между жителями разногласий на национальной почве. И сами обращения между людьми могли бы быть примером многим городам.

Поселили нас в общежитии Каз-ПИ, пользуясь отъездом студентов в колхоз. Экскурсии проходили по многим предприятиям города:помимо физической, у нас была и экономическая география, но я ждал горы.

В Алма-Ате, то есть за ней, протягивается Заилийский Ала-Тау, так как стоят горы за рекой Или, что означает "извилистая"."Ала"- значит цветной, "тау" -горы. Спектр цветов хребта состоит из зеленого, серого, коричневого и белого цветов по восходящей линии. Нам предстояло по ущелью, в котором расположен Медео, подняться до ущелья Чимбулак. Подъем оказался для многих тяжелым. Но покоряющаяся высота все окупала. И не только развертывающейся панорамой города и мира на ладонях. Климат абсолютно новый, но в то же время какой-то родной своей котрастностью, окутывающий окружающее кристально-чистым воздухом, делал рифленой всю природу. Цвета были под стать климату.

Отдав должное Медео и селезащитной плотине, мы поднялись на Чимбулак. Вечер прошел в заготовке дров, быту. У меня с Леной Никулиной и Светой Сологубовой-Лениной подругой - спортсменкой-разрядницей по всем туристическим видам спорта - в лазании по скалам.

-Как у тебя так получается,- набрасывая на себя вид слабой женщины, спрашивала Света.

-Ты прижимайся к скале, представляй, что животом и всем своим существом ты становишься ее частью. И не теряй этого чувства во время перемещения тела, -искренне учил ее я.

У Светы и у Лены на лице зажигались снисходительные улыбки по поводу моей простофилистости, которые сразу же гасли как только начинали перемещаться их тела. Вечером мы с Леной пошли спросить гитару у рабочих, строивших фуникулер, чей лагерь был выше нас метров на двести. У них ее не оказалось, но оказалась пустая комната с двумя кроватями, матрацами и подушками без простыней и наволочек. Нам она и была предложена вместо гитары. Пойдя в лагерь, мы предложили Максиму пойти с нами, т.к. ночь обещала быть прохладной, но он отказался. Ночь для сна прошла по-царски. Началась она очередной лекцией, что так жить, как я -нельзя. Продолжилась она банальным сном. В воздухе висело какое-то желание лечь рядом, но мы остались лежать по своим кроватям, потому что нечто подсказывало мне отсутствие всякой перспективы в этом случае в наших отношениях в дальнейшем, кроме как ненадолго одной и все с ней и с ее финалом связанного.

Утром на нас в лагере все косились и подхихикивали. В их глазах я был инициирован обществом.

После завтрака было спланировано подняться на ледник. Это было километров 10 по 45-градусной восходящей. Караван растянулся на несколько километров, и лежал на нисходящей спирали, как на ладони. Телящийся ледник оставлял классический V-образный трог, давая начало речушке Алма-Атинке. Кругом лежали горы валунов. Стены трога выравнивались по мере их удаления от языка. Дальше ледник под слабым углом вверх сливался с небом. Вокруг летали бабочки.

Поздоровавшись с поднимающейся финляндской экспедицией и отставшими нашими, мы вернулись в лагерь. Дождавшись несчастных и едва дав им передохнуть, была дана команда собираться.

Эта зима в институте стала для меня последней. На зимней сессии я часами просиживал в читальном зале, тупо глядя в книгу. Мозг отказывался воспринимать прочитанное. Я почувствовал необходимость радикального решения.

-Матушка, не могу больше -нужно брать академ.

Из-за серьезности ситуации я не чувствовал даже угрызений совести за слабость при отступлении. Это была не слабость. Это было полное исчерпывание себя и упирание в стену невозможного. Просто нужно было делать поворот от нее.

-Почему не можешь?Может тебе лучше перейти на заочное отделение?

Это показалось мне недоверием. Я никогда не приходил к ней на работу от нечего делать. Мои нервы были на пределе. Я разозлился, повернулся и пошел домой не оглядываясь на ее попытки меня вернуть.

-Я хотела только узнать-может тебе лучше просто сменить группу?извиняющимся тоном сказала она мне дома. Я отходил медленно.

-Нет. Надо брать академ. Я учиться не могу.

Поговорив с тогдашним нашим деканом-Шиндяловой Инной Петровной, матушка попросила ее дать мне академ, представив главной причиной запускание мной учебы-мою социальную загруженность, что тоже было правдой, но на что я, правда, не обращал внимания. В разговоре матушка упомянула перелом запястья, который случился у нее осенью, когда она шла на работу и везла на санках мою племянницу - Катю, жившую тогда у нас. Этот перелом выбил ее из колеи на два месяца и сделал Катю на это время моим гидом, отказывающим мне в рассказе "Филлипка" из-за сразу начинающегося моего хохота, с которым невозможно было справиться.

- Вы напишите заявление, а справку о бывшей вашей болезни предайте Мише, чтобы он принес, чтобы в ректорате не возникло вопросов,-сказала Инна Петровна.

Глава 2

Пробуждение чувственной сферы.

Счастлив от этого шага я был больше, чем несчастлив. Открывалась какая-то духовная свобода и ломался мой монолитный стереотип-"школа-армия-институт-работа". Но быть одному было невыносимо тяжело. Решение жениться пришло бесповоротно. Но на ком? Ира Колмакова на свою свадьбу улетела с дальней комплексной практики, заставив меня последний раз проглотить сухой комок в горле. Лена Никулина была просто товарищем. Ира (с которой я познакомился в больнице)! В последний раз она мне прислала открытку с Новым годом, назвав меня в ней Мишенькой. Но она жила в другом городе. Ее возраст обещал мне, что я буду понят ей целиком. В принятии- у меня не было и мысли об обратном. "Лишь бы уже у нее никого не было,"- думал я.

Поехал я к ней на 23 февраля. Совмещая до трех часов ночи прогулки вокруг здания железнодорожного вокзала с прогулками до ее дома, я уехал домой, оставив соседке бутылку сиропа с запиской о том, что я был проездом.

На работе у нее был телефон. Отбросив желание инкогнитости действия я стал названивать. Соединились мы довольно скоро. Сказав, что я ездил в одну деревню к парню, я сказал, о еще одной намечающейся туда поездке. Она обещала быть дома. Это было на 8 Марта. Вечером, поговорив обо всем, мы легли спать. Она мне постелила в другой комнате. На следующий день мы были раскованней. Мы болтали лежа на диване.

- Ир, я хочу тебя.

Она поморщилась.

-Ты хочешь тело, но ты же не хочешь душу.

Я собрался с силами.

-Я хочу и твою душу.Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Она поднялась на локоть и подложив щеку на ладонь с удивлением посмотрела на меня.

-Интересно.Твое предложение уже пятое.Сейчас:1,2...-пятое. И что же мы будем делать? Как мы будем жить?

-Ну, как. Как и жили раньше. Только я перееду к вам, или вы ко мне.

-Пойдем, погуляем.

Я рассказывал ей о своей психике, отце, Павитрине. Она-о своей юности, родителях. Вернулись мы, подружившиеся душами. Мое предложение наполняло теперь наши отношения новым оттенком, несмотря на то, что она мне прямо своего согласия не говорила. Но это было видно во всем, что касалось меня. Я убежал на поезд ночью, делая трехметровые прыжки. Я летел к новой жизни. Близости между нами не было. Она мне как-то была и не нужна и просить ее сейчас мне было неуместно.

По настоятельному совету моего товарища Саши Гостева я устраивался еще работать в Усть-Ивановку -деревню, расположенную в пятнадцати километрах от города, в ее психиатрическую больницу санитаром. С Сашей мы были знакомы 4 года. Он был старше меня на 15 лет. На подготовительное отделение он прошел, едва уложившись в возрастной лимит поступающих. Голова его была светлой. Ни в учебе, ни в действиях ему советчики не были нужны. Она же делала его тело худым и жилистым. В течении жизни у него был собственный имидж неудачника, который давала ему его справедливость и желание помочь делу и людям. Попытки заткнуть щели на предприятиях, где он работал, не находили отклика у его коллег. Пытаясь дать дорогу своим изобретениям, он наживал себе врагов, и изобретения, позволявшие предприятиям сэкономить тысячи рублей, пылились дома, убеждая его в их и своей собственной ненужности людям. Чтобы делать дурную работу-надо не уважать себя. Саша себя уважал и поэтому пошел в институт, надеясь дожить в нем до лучших времен. И дети понимают лучше взрослых и независимо от социального строя и указания начальства. Попал я не в его, а в наркологическое отделение. Саша рассказывал мне, что воюет с медсестрами и санитарами, бесчеловечно обращающихся или допукающих бесчеловечность в обращении с больными. Он и звал меня в помощь, зная мой характер, и заработки обещал неплохие. "Попробуйте мне только тронуть кого",-думал я о санитарах. Как в обычной больнице полов там санитары не трогали. В лучшем случае они просили об этом больных. В худшем-трогали, стараясь так, чтобы обиды последних не просочились вверх по инстанции. По Сашиным словам, бывало, и сестры покрывали младший медперсонал. Но, в общем, мой настрой не имел под собой почвы. Беспомощных дурачков с оставшимися чувствами здесь не было. Мужики, некоторые из которых, наверное без труда могли бы стать серьезным соперником Анатолию Карпову или Петру Стаханову составляли одну половину контингента больных. Вторую половину составляла милиция, не желавшая заводить дел на своих клиентов из-за мелкого состава их преступления. Я опять начал вспоминать свои сержантские привычки. Чувство ответственности за каждого своего подопечного было забытым старым. Тем более, что они тоже были ограничены в свободе. Для медперсонала я был городским. Городскими в отделении были еще 2 сестры. Все же остальные сотрудники были жителями этой или соседней деревень.

Письмо, которое я Ире написал, несло тон уже как бы бывшей помолвки. Я не скупился на чувства, которые раскрывать еще было неудобно, но которые во мне уже были. Я писал, что приеду, как только выпадет окно между дежурствами. Ответ пришел быстро:

"Здравствуй, Мишель"- у меня померкло в глазах. Она спрашивала, не спешу ли я. Что, кажется, я спешу в отношениях. От своей души она меня не отталкивала. Только теперь ее надо было добиваться. Что произошло я не понимал. Я был унижен и растерян. И собирался с силами.

-Почему...ты...так...написала? - начал я когда приехал.

-А как я написала?

-Так.У нас ведь был договор.

-Какой договор?

-Ну, что мы поженимся.

-По-моему, такого договора не было.

-Как?Ну ведь был же у нас разговор в тот раз.

-Миша, по-моему, ты придаешь словам слишком большое значение. Я разве давала тебе обещание?

-...Нет.

-По-моему, ты поспешил с этим письмом. Я был раздавлен.

-И что мы не будем жениться?

-А ты чувствуешь в этом необходимость?

-Ну, ведь тебе же нужен муж?

-Даже если и нужен, по-моему, это не твоя проблема.

-Ну, ведь нужен же.

Не понимая почему она так со мной разговаривает, но чувствуя, что душой она как-то располагается ко мне, я начал ее умолять. Но я не только умолял. Один раз, выведенный ее неопределенностью, я потребовал от нее определения ею моего статуса, пригрозив уйти, если я ей не нужен. Но она не дала отказа. Надежду в ту поездку она мне оставила. Мы стали ближе друг другу. Дома я стал чувствовать себя гостем. Приезд через поездку меня обнадежил:на ее дверях висела тюль, похожая на фату невесты. Я становился своим в доме. К следующему моему приезду тюль исчезла. Я опять почувствовал себя на птичьих правах. В ее исчезновении чувствовалось что-то зловещее. Я как-то постарался о ней спросить в разговоре.

-Мальчишки прожгли спичками,-сказала Ира.

Я успокоился. Мы все чаще стали появляться на людях. Нечто, идущее от нее совпадало с моим отношением к ней, но ее отказ определить мне словами мой статус по отношению к ней меня тревожил и настораживал. Ира заочно поступала в ВУЗ в другом городе. Перед поступлением она приехала познакомиться с моей матушкой. Знакомство проходило так, как это наверное и бывает. Я заставил матушку, делавшую ремонт в доме, слезть со стула и, пытаясь быть торжественным, сказал ей о нашем решении. Матушка из спокойной стала тоже несколько торжественной. Вечером, за столом матушка спросила Иру какого она года. Узнав, что она меня старше, матушка на мгновение поморщилась. "Наверное, подумала о себе",-подумал я почему-то.

В городе, где находился Ирин ВУЗ, жил мой знакомый. Я предлагал ей остановиться у него по его возможности, но хотя она его адрес взяла, она предпочла остаться независимой. Прощались мы у Иры дома. Я уезжал полным, не подкрепляемый ее словами, чувствами. Она меня провожала. Поцеловав ее, я поднялся в вагон и выглянул из него. Она кокетливо помахала рукой, складывая ладошку на поднятой руке пополам. Я почувствовал себя каким-то шизофреником. Приехав домой, я написал ей письмо, в котором тоже оставлял ей только надежду. Она позвонила.

-Это ты так решил поддержать меня перед сессией?- печально спросила она. Я начал ее успокаивать, но чувствовал, что этого бальзама мне не хватает. Оставалось только ждать встречи. После поступления у Иры был отпуск, и ее приезд ко мне планировался однозначно. Время потекло. Наконец-то! Ира приехала с сыном.

Как-то утром позвонил Павитрин после года разлуки.

-Поможешь закидать машину раствора в опалубку? Было солнечное утро.

-Поедем?- спросил я Иру.

-Поехали.

Машина в тот день не пришла.У нас договор был до обеда. Павитрин с братом сварили картошку. Сели. Забыли о ложках. Они, развалясь, сидели на своих стульях и переглядывались друг на друга, не желая идти.

-Хо, мужики!- презрительно сказала Ира. Она встала и принесла ложки.Этой решительности у меня как раз и не хватало. Мы уехали. Вскоре из-за непонимания друг друга у нас опять случилась ссора. Своим недоверием была виновата она, резкостью -я. После каждого его проявления я все больше чувствовал себя одиноким и раздражался этим, так как она присутствовала рядом.

-Ты что так всю жизнь собираешься жить?- спросил я.-Собирай тогда свои вещи и уезжай домой.

Говоря так, я надеялся, что она не уедет. Хотелось как-то с позиции силы отреагировать на случившееся -как это она делала по отношению ко мне. Но я переборщил. Она собралась и уехала. И тут я сразу понял как выглядит позиция силы.

В первую же ночь мне приснился сон, в котором она мне пела "Яблони в цвету" и ароматы яблок и зелени перевивались с ароматами, шедшими от ее тела и голоса. Утром как-то без задней мысли я однозначно знал что мне делать. Я пошел на автовокзал и взял билеты.

-Все. Хватит.Я тебе не пятилетняя девочка разъезжать неизвестно с какой целью по людям. Я душой почти стоял на коленях. -Нет.

Я уехал ни с чем. Поехав на огород, я смотрел на столбы для забора, которые вкапывала она с сыном, ведро, в котором варил гудрон Данил. И вдруг меня начало осенять. Я свободный человек, парень. Действительно моя психика не в порядке. Я сам ей об этом говорю. Разве не имеет она право на недоверие, когда я позволил ей написать вместо напутствия такое. Разве не имеет она право оберегать свою душу, когда она отвечает за судьбу другого беззащитного человека в этом жестоком мире. Я начинал открывать в ней новые глубины. Моя душа в них проваливалась. Я помчался домой, хотя только пришел на огород. Расстояния для меня не существовало.

Моя настойчивость ее смягчила. Она не стала отбирать у меня последней надежды. Однако поднимать вопрос, о том, когда она снова приедет в Благовещенск окончательно, мне было страшно. После ее отъезда, я сразу уволился из Усть-Ивановки. Причин было 2. Прошло уже 4 месяца, как я там работал, но мне не начисляли денег, положенных за вредность работы. Психология кнута была еще в силе, которой потворствовало еще мое неудобство часто требовать деньги для себя. Себя я настраивал на два месяца голого оклада, с надеждой подойдя к старшей медсестре после первого. Настойчиво предупредил после второго. После третьего мне ткнули на пыль под одной кроватью.

-Она стоит сто рублей?-спросил я.Это было бессовестно тем более, что при сдвоенном и строенном с другими санитарами дежурствах заставить работать больных, сестры бежали охотней ко мне. Сказать им было нечего. Как-то вечером, когда из дежурной смены я остался лишь с молоденькой сестрой, раздался звонок в рабочий вход. Я открыл дверь. На пороге стояли 2 наших выпивших санитара с таким же дружком. Они вошли.

-Позови Убаревича.

Это был единственный больной, который у меня в груди вызывал постоянное что-то. Уже месяц, как он постоянно сам кормил больного, который, будучи привязанным к кровати, смыслом своего полубреда и видом представлял забавную картину.

-Саша, почему ты делаешь нашу работу?- спросил я его.

-Миша, потому что у меня есть душа.

Душа у него действительно была и оставалась, несмотря на службу в ВДВ, 4 ходки в тюрьму, одну из которых за порезанную ножом жену и характер, мгновенно становившийся сгустком нервов при малейшем несправедливом его задевании. Он также кровно ненавидел милицию, а меня несколько первых дежурств звал ментом. Другие же больные, считающие, что у них душа есть и тщательно оберегавшие ее местонахождение, ржали, когда какой-нибудь санитар вдруг бил по губам ложкой того болтуна. Здесь я почувствовал что-то недоброе.

-Зачем он вам?

-У тебя плохо с пониманием?

-Хорошо.

-Зови.

-Зачем?

-Если ты его не позовешь-отоварим тебя.

-Давайте.

-Пошли.

-Пошли.

Мы вышли в раздевалку. Один санитар и его друг были моими ровесниками. Самому старшему было 40 лет, и однажды он продемонстрировал вбивание ладонью гвоздя в фанерную дверь, о чем мне приходилось только мечтать. Годом позже, открыв для себя Виктора Цоя и в подлиннике переосмысливая его слова "в каждом из нас спит Бог", я вспомнил, что за 2 недели до этого случая я опять начал заниматься на работе в раздевалке все свое свободное время, едва выпадала возможность передохнуть от работы - каратэ, к которому все эти годы у меня в сердце находилась лишь любовь. Мой Бог предвидел это?

Унизить меня им удалось. И теми, пропущенными мной, несколькими ударами и началом драки, когда этот 40- летний, умник, подойдя ко мне, спокойными движениями начал рвать мой халат, а затем толкнул меня в грудь на подоконник, и я спиной выдавил внутренюю раму. Но и простофилей я не был. Мой молодой коллега после драки захромал и на вторую ногу, а его дружку довелось полежать на полу от моей подсечки. Меня спасли 2 батареи, на которые я запрыгнул, сократив тем самым расстояние от моих кед до их лиц и то, что я оказался "своим мужиком". Но оплеван я был с головы до ног и жалел, что не позвал Сашу. С его способностями и темпераментом мы смогли бы что-нибудь сделать. Сашу же они хотели отоварить за его "борзоту". Я же чувствовал отвественность за него. А переборщить они могли запросто.

"Стучать" на них я не стал, но мой синяк на известном месте сам говорил о случившемся.

-Кто?-спрашивали женщины.- Скажи только кто.

Молчание тоже выглядело по-пацанячьи и своему наставнику по первому дежурству Коле Чубанову я рассказал.

-Ой, козлы!Ой,...-нецензурным прозвищем дятла назвал он своего старшего коллегу. У меня зрело, что надо сказать не только ему. Тем более, что они рассказали об этом своему дружку-санитару, чьи попытки выехать в работе за мой счет несколько раз оставались бесплодными. Теперь он улыбочками восполнял их пустоты в своей душе. Перед зарплатой было собрание коллектива.

-У кого есть еще что сказать?- спросила заведущая.-Значит, ни у кого больше нет?

-У меня есть один вопрос,-сказал я.

-Какой у тебя вопрос, Миша?

Все, начавшие было вставать, удивленно посмотрели на меня. Саша, сидевший у двери, взглянув на меня, вдруг резко встал и вышел в коридор. Вслед за ним выбежал Сережа.

-Я хотел бы его задать в присутствии Саши. Но те были уже на улице. Я особо и не был против. Когда мы получали деньги у старшей медсестры, она вдруг сказала:

-Вот он Саша.О чем ты хотел его спросить?

-Наверное, о том кто из больных ворует его кеды, когда он спит на дежурствах и бычки в рот сует, -сказал Саша.

Первое было.

-Кеды- моя проблема, а бычки - тебе наверное свои снятся.

-Что ты там про меня сказал заведущей?

-Я не успел сказать - ты быстро выбежал. Все ошеломленно молчали. В глазах у старшей стало светиться какое-то понимание случившегося. Я взял деньги и вышел. Последние несколько дежурств я не выходил на работу-не хотел. Отпрашивался, мотивируя здоровьем, вынужденными поездками. Деньги же за эти дежурства начислили. От больницы у меня было и стекло, нарезанное одним больным по моей просьбе для парника и дачи. Мы с больницей были квиты. Двухмесячный срок со дня подачи заявления истек. Последнее, наверное, тоже подсказал мне подать мой Гид.

Однажды к нам в отделение привезли классического психически больного -мужчину в возрасте около 35 лет, снятого милицией с поезда. Насколько я мог его понять, он с женой и детьми ехал в поезде Москва -Владивосток. Снят он был в Белогорске, от которого идет железнодорожная ветка на Благовещенск. Сам он был из Твери, что сразу приблизило меня к нему душой. Я захотел помочь ему во что бы то ни стало. Даже вопреки своим обязанностям. Я решил помочь ему бежать из отделения, чувствуя, что так ему будет лучше и у него будет больше шансов выжить и выздороветь. Если верить его рассказам, которые у него переходили в откровенную трактовку своих видений, в дороге к ним пристали парни, обманом разлучили его с ней и детьми и сейчас им угрожает опасность. Он так рвался к выходам из отделения, что его привязали к кроватям, чему он особенно не сопротивлялся, так как был интеллигентным и доверчивым. Тем не менее слабым он не был. Иногда он в кульминационные моменты переживаний такую ярость обрушивал на ремни, что мне становилось жутко от мысли, что они могут не выдержать. Поговорив с ним сразу после его прибытия я пообещал ему вечером организовать ему побег, о чем он меня попросил. Его просьбы задели меня за живое. Когда я услышал в этой постоянной табачной дымке в отделении, сочившейся из туалета окающий волжский говор и увидел его белую кожу и мягкость обращения к медперсоналу, когда не все санитары и сестры отвечали ему тем же, я понял что ему здесь не место лечения. Я видел весь ужас ситуации, в котором оказалась его душа. Его положение представало передо мной тем более плачевным, что всю свою силу он тратил на доверчивые попытки обратить внимание медперсонала к своим просьбам и выпустить его отсюда или помочь его жене и детям. Запутался в себе он основательно. Часто на меня он реагировал с более отчужденным отношением, чем было у него ко мне в предыдущем разговоре. Он не переставал оправдываться за сказанное, осознавая, что его могут воспринимать как ненормального. Я чувствовал-попади он на волю и вдохни он свободы необходимость оправдываться у него бы исчезла. И он бы успокоился. Направленность действий у него была - розыски жены. Мне казалось, что за "парней" он принял работников милиции, которым, возможно, жена сама и отдала его из-за его критического состояния.

Он умер этой же ночью от разрыва сердца.Не сделали вовремя укол. Врач не хотела слушать его бред и мои просьбы помочь ему.

От больницы с небольшими исключениями у меня осталось только одно светлое воспоминание- Карпов. Звали его Коля. Он, несмотря на свои солидность, возраст и серьезность был тем, с кого постоянно смеются те, кто может смеяться бесконечно. Однажды волейбольная подача, попав в него, выбила его из равновесия, и он, покачнув скамейку, положил ее с элитой отделения на землю.

-Мы пойдем другим путем,- дважды сообщал он своим зрителям и своему сопернику по шахматам. Ни его, ни их лица при этом не менялись. Я угарал за всех. Как-то раз с парнем я стал спорить о высоте забора.

-3 метра,-говорил я.

-2,5.

-Ты смотри, я - 178-180.

-А я - 185.

-Понял?- спросил у меня назидательно Карпов, -ты еще из ... не вылез, а он уже "Аврору" красил.

В областной больнице я работу не бросал.

Матушка собралась уезжать на Сахалин. До пенсии ей оставалось 3 года. В больнице подошла ее очередь на квартиру. Таня с мужем Борисом и детьми, уезжая по трудовому договору на Сахалин, не стала оформлять бронь, так как в трудовом договоре сохранение прежней жилплощади обещалось конституционным стилем. Директор совхоза им тоже не подсказал. Сейчас же оказывалось, что бронь нало было оформлять отдельно, а указка на нее в договоре официальной силы не имеет. На этом основании матушку снимали с очереди на квартиру. Она обошла десятки инстанций бесполезно. По поводу своей женитьбы я тоже не мог сказать ничего определенного. Оскорбленная не только непониманием, но и некоторыми предложениями некоторых ответственных работников больницы, матушка поехала на Сахалин тоже, зная, что заработки там выше, заключив трудовой договор с одной из больниц, неподалеку от Таниного поселка -в Углезаводске.

Я оставался один. Сентябрь и октябрь 90-го года-наверное самое насыщенное нердинарными переживаниями время в моей жизни. Когда Ира мне опять оставила надежду, я немного успокоился. Все отношения протекали в настоящем и прошлом. О будущем мне страшно было и упоминать. Но как можно жить без него. Через неделю я опять был у нее. Яркий свет в окнах предвещал недоброе. Дверь открыла ее молодая соседка.

-Ой,Миша!Сейчас.

Навстречу из-за ее спины вышел одетый парень и, взглянув на меня, вышел на улицу.

-Заходи,-сказала Ира ярко накрашенными губами. -Сегодня я не могу тебя принять. У нас видишь-банкет.

Из кухни вышел другой парень полный болтливого настроения. С ним же он и протянул мне руку.

-Сережа. Я молча ее пожал. Он меня понимал и не требовал моего имени.

-Ну, ладно, -я стал выкладывать из сумки кабачок и овощи на секретер.

-До свидания! И ушел.

Состояние было ужасным. Я даже не мог понять от чего. Чувствовалось, что вся их компания хорошо знакома друг с другом, но присутствие в доме парней я воспринимал естественно. Могла же она общаться с мужчинами как с людьми. О большем я и не думал.

До глубокой ночи просидев в ожидании поезда и утром приехав домой, я усидел лишь до обеда. В сердце что-то щелкнуло и потянуло туда сильнее обычного. Я взял деньги и побежал на автобус. Она была красивой. Она вообще была красивой и эффектной. Но в тот вечер ее спокойное лицо было обрамлено каким-то алым сиянием. Каждая черточка лица была нежной и совершенной и излучала покой. Она гладила белье. Я сидел на стульчике и умолял ее вернуться. "Матушка уезжает", -рисовал я ей идиллию. Она лишь покачивала головой. Я чувствовал стену с одним открытым проходом. Я искал его. Я начал о прошлом.

-Ты знаешь, когда у меня с психикой было все нормально, я мог представить себя, например, этой стеной.

Она заулыбалась, что называется, в усы.

-А когда в первые разы ты о себе рассказывала, я сидел и думал: "Вот это волчица!"

Ее лицо вдруг озарилось догадкой. Я увидел, что она вдруг все поняла и сразу как-то бессильно обмякла. Но что она поняла? Моя мысль начала усиленную работу. Разрушенная стена отошла на второй план. Однако, благодаря этому мы как-то помирились. Про этих парней она сказала, что они просто коллеги по работе. Ворочаясь в поезде, я не мог уснуть. Мысль ритмично била в одном направлении. И тут она уперлась в неадекватность. Ее соседка, открыв дверь и воскликнув, проявила какой-то испуг всем своим существом. Это не вязалось с той легкостью, с которой Ира рассказывала о парнях. Картина происходившего стала развертываться дальше. Когда она вся была передо мной, я застонал.

Она вся была во мне. Я знал все черты ее характера. Сейчас, сливаясь с увиденным, они показывали мне все ее глазами. Я видел, что она частично раба самой себя и частично ситуации. Что она подавляет свою гордость на на допускаемые унижения этим Сережей. Я видел и как он к ней относится и сравнивал его отношение к ней со своим и стонал, что она и сейчас остается свободной. Я переживал всем своим существом. Мысль текла дальше, вскрывая очаги памяти. Касание первого из них мгновенно переменило мои настроения: "Так вот почему тюль была снята". "Ах вот почему ты тогда испугалась, когда я уловил запах курева от тебя". Мысль, что подобное, если не большее происходило и раньше, когда я дышал ее именем, меня шокировала. Теперь я думал иначе: "Нет. Если бы ты сидела на одном стуле, ты была бы доверчивей". Право судить ее, которое я получал от своей чистоты, рождало теперь и искреннее сострадание к ней. Оно усиливалось и тем, что, вспоминая ее озаренное лицо, я понял, что она только в тот момент поняла, что в восприятии ее, я по чистоте и непосредственности отношения к ней, был ребенком. Раньше я несколько раз на ее эффектное, подчеркивающее мою мужскую силу, обращение, говорил ей печально: "Ты не со мной разговариваешь". Что мне было делать?Я ее любил и ненавидел. Последнее - не только из-за себя. Все это происходило ведь при Даниле, отправленном спать в другую комнату насильно. Теперь мне стали ясны многие детали его поведения. Я опять застонал. Я и освобождался от нее чистотой. Но я был и привязан к ней душой. И не только ей. И собой тоже. Как-то я сказал ей, что я ее никому не отдам. "Почему я ушел? Мне надо было начистить фас этому Сереже и отправить его вслед за своим другом. А потом ей дать втык",-внезапно меняла направление мысль. Тогда бы я и сдерживал бы и свое слово и получал бы практически полную свободу действий по отношению к ней, и прав на нее, из чего я выбирал второе. Но я проиграл и проигрывал. Более того: я был привязан к ней и своими идеалами человека, которые были в ней и которые, я знал, были не только моими. "Если ты такой сильный и принимаешь человека целиком, у тебя сейчас есть полная возможность продемонстрировать это",-думал я. Но я не хотел этого, так как чувствовал себя оплеванным с головы до ног, а она и сейчас оставалась свободной. Предложение свадьбы сейчас представлялось окончательным унижением меня в ее глазах и казалось абсурдным. "Вот это жизнь!-думал я.-Это не у матушки под крылом прохлаждаться". Матушка тем временем уехала. Я не знал куда себя деть. Я сутками лежал на диване и думал: "Ну, почему, почему так?" Огород требовал своего. Я ехал туда. Лопата валилась из рук. Мне ничего не было нужно.

Ъ_Набор нового опытаЪ..

Я включал музыку и слушал "Алису", "Машину времени". Особенно "Алиса" производила на меня впечатление. Я завидовал силе Константина Кинчева, и мне казалось, что мне до такой силы далеко. В песне "Если бы мы были взрослее" Александра Кутикова есть слова:

"Я очки терял, я не понимал, что можно проиграть.

Но, но меня спасло, что в те годы, в те годы

я не любил считать."

У меня вставал вопрос какие очки и что считать. Павитрин как-то с радостью воскликнул:"Я знаю почему первая эманация от человека идет обычно отрицательная, а потом все плохое исчезает, и человек кажется хорошим. Потому что он открывает свою душу, и все плохое растворяется в последущем". У меня возникала куча вопросов-не лицемерит ли этот человек? Почему в его психике есть плохое? Значит он способен на плохое? Но ведь душа же одна? То есть в ней плохое сожительствует с хорошим. И как с таким человеком общаться? Как с хорошим или плохим? Слова Александра Кутикова я понимал, что в детстве, когда люди открыты душой, они не ведут счет отданного, и так же жил и он. А с возрастом он стал рассчетливей, включая счет блоков отданной души. Эта песня стала для меня ностальгической, так как в ней человек с уверенностью пел, утверждая совсем не мои идеалы. Так благодаря Павитрину и Александру Кутикову в мой обиход вошли понятия "счет отданной души", ее количества, а также "закрытие и открытие души".

Границами каждого ее блока становился кашель, плевки и некоторые другие приемы, которыми люди пользуются во время общения. Среди этих приемов были и придуманные мной, например использование повелительной формы глаголов.

И тут судьба мне опять подбросила Славу. Мы с ним учились вместе в СПТУ. Потом я уехал на запад. Он, я узнал позднее, попал в тюрьму на 5 лет. Мы встретились раз. Он был мрачен, соответственно времени, которое переживал город и вся страна. Второй раз его лицо несколько просветлело. Я продолжал приглашать его в гости. Я хотел стать бальзамом его душе, хотя своя и разрывалась. Но, видимо, подсознание чувствовало, что вдвоем переносить боль легче. От него веяло какой-то новой силой. Он и сам предупреждал, что сильно изменился. Во всем чувствовалось знание своего места и меры, усиливающее эту силу. Я же на своем месте оставался разве что только физически. Слава это почувствовал. У него была проблема. Он хотел отомстить парням, изнасиловавшим его подругу. Он описал мне их приметы. Они неожиданно сильно совпадали с чертами, живущих неподалеку. Когда я пошел его провожать, то показал ему этот дом.

-У меня есть знакомый пацаненок.С завязанными глазами пальцем откроет любой замок,-сказал Слава. -Эти зверьки без воды и пищи через несколько дней станут шелковыми и сделают все, о чем я их попрошу. Забрать их в заточение он хотел, выкрадя и увезя их с друзьями куда-то на машине. Я был шокирован.

Во второй свой приход Слава пришел с шестеркой. Шестерка, которую звали Димой, расставила перед Славой, усевшимся на диване, 6 бутылок пива, попрощалась и смылась. Слава сделал широкий жест рукой. Для меня он был слишком широким и поэтому я, поблагодарив, отказался. Слава начал рассказывать о своих возможностях. Он мог достать собачьи шкуры для двух пар унтов. Я знал сапожника. Начало общему делу было положено. Слава мог достать многое. Но и надо ему было не меньше, чем он мог. У меня же в городе связей было достаточно. Я пообещал одно, другое, третье. Их выполнение требовало времени, но Слава им располагал с избытком. Когда же он принес шкуры, их оказалось только две, а табуны собак, бегавших вокруг его деревни состояли, оказывается из трех собак, так как теперь там бегала только одна. Я был так неуверен в себе и так напуган его личностью, что в ходе второй встречи я отказался от двух наших прежних с ним договоренностей познакомить меня с одной девушкой и одним парнем. Это освобождало меня от связей с ним, и Слава воспринял мой отказ со скрежетом зубов:"Пусть будет так!" Но унты мне зачем-то были нужны. Хотя и нужны. Его обман меня относительно собачьих шкур был явным, но я ничего не мог сказать против. Общая картина наших взаимоотношений складывалась печальной для меня. Он знал обо мне все, включая мои ночные дежурства в больнице. И у него был пацан с волшебным пальцем, прийти с которым и еще с несколькими он мог в любое мое отсутствие. Я же к тому же был связан им по рукам и ногам своими обещаниями. Я запутался окончательно.

Я боялся выйти из своей квартиры. Я не привязан к вещам, но быть ограбленным и поруганным мне не хотелось. "Это тебе наказание за Иру,-думал я.-Слава сильный, она сильная, -это я кретин. Зачем я тогда ушел от нее, оставив ее тому болтуну. Я же говорил, что ее никому не отдам. Зачем я отказался от договора со Славой о знакомстве и настроил его против себя. Он ведь мои побуждения понял правильно. Я ведь первым проявил недоверие. Хотя я отказался и от чувства ненужности мне ни этой девушки, ни этого парня из-за моей неспособности сейчас им что-то дать. Но что-то делать было нужно. Я лежал и перебирал в памяти людей, могущих мне помочь. Все оказывались занятыми своими делами. Я хотел договориться с какой-нибудь женщиной, приглядывавшей бы за квартирой во время моих дежурств. Одна родственница, о которой я вспомнил, не поверила слову "чист", сказанное мной ей для разубеждения ее в подозрении того, что здесь замешаны наркотики, которые имеются в больнице. Что мне было делать? "Может дядя Валера поможет?- думал я о папином друге подполковнике КГБ. По Славиным рассказам я знал о беспределах, творимых его знакомыми и в людных местах, и возможное сведение Славы счетов с ним меня останавливало. "Тем более контингент не КГБ-шный,-думал я.- Но ведь у него должно быть есть связи в других органах УВД. Может быть чем-то поможет".

Дядя Валера Бандурин как и прежде вдохнул в меня столько силы и веры, что я не знал после как его благодарить. Сначала он предложил организовать ему встречу со Славой у меня дома. Я отказал ему в этом. Тогда он предсказал мне все дальнейшие Славины действия и сказал мне в случае затруднения снова прийти к нему.

Домой летел я как на крыльях. Оставаясь порядочным, я стал сильным. А и с тем и другим Слава считался и уважал. "Постоянство-лучшая черта в человеке", - сказал он мне во время нашей первой встречи. Мы со Славой сделали все так, как и сказал дядя Валера. Победив Славу, я чувствовал уже побежденной и Иру.

Во время кризиса и самопроклинания чувство подвело меня к стеллажу, на полке которого лежали 2 книги, которые недавно пришли от Вали из Твери : "Парапсихология и современное естествознание" и " Исповедимый путь" Анатолия Мартынова. Это чувство говорило мне, что это то, что мне сейчас нужно. После "Исповедимого пути" я почувствовал, что в промежуток от крышки черепа до внутренней стороны лица что-то мягко обволакивая приятно затекло и осталось. До этого там была пустота. Сейчас там был новый взгляд на старые вещи и новые понятия "Карма", "Гид","Путь","духовность" (почти все из которых тождествлялись мной прежде с церковью или с несовременным старым). Я начал ими оперировать. И тут я начал делать открытия. Ира была старше меня на 4 года.Моя матушка отца- на 2. При их свадьбе моей сестре было 5 лет. Данилу сейчас 6. Результат брака моих родителей я знал. Начались новые сомнения. Теперь я боялся судьбы. Сомнения усиливались словами Иры, как-то сказавшей: "Это ты сейчас так ко мне относишься, а что будет через 15 лет?" Победа над Славой принесла мне, однако, успокоение и неожиданно легкое разрешение этой проблемы. Как и писал А.Мартынов в своей книге, я перестал строить воздушные замки будущего и копаться в развалинах прошлого. Я начал жить настоящим. В настоящем она мне была нужна. В будущем же, если бы отношения себя исчерпали, разойтись всегда можно было по-доброму.

Мое восстановление зимой в институте требовало ее переезд в город. Работа ей находилась. Карма была побеждена. И в ее рассмотрении я приобрел столько опыта, что чувствовал себя вестником нового знания. Я отвез Ире стопку подобных книг вместе с этими и попросил ее, прочитав их, разобраться в ситуации и принять решение. Свое я ей сказал. О постели в тот приезд я и не думал, чем вызвал у нее презрение. Мою перемену она почувствовала, и я стал иметь на нее больше прав, при полной, однако, свободе обоих. Все объединяющее было невысказанным.

Я был на дежурстве.После работы я лег спать в свободной палате. Под утро мне приснился тошнотворный сон, который нельзя было назвать просто сном. Зрительных картин не было. Просто я знал что происходит. С его окончанием я проснулся. Разбудило меня как бы захлопывание двери. После пережитого покой казался раем. Я посмотрел на часы:6.20. Время подтверждало мои переживания. Я не знал верить себе или нет. Какое-то чувство подтверждало, что да. Второй "сон" случился среди бела дня, когда я мыл полы, и я пошел на почту давать телеграмму с благодарностью за эротику и просьбой перестать ее мне показывать. Когда я приехал, Ира стала смотреть на меня с интересом. Оказывается, когда принесли телеграмму, они сидели за столом с очередным банкетом (я поверил, что это был просто банкет) и парни стали ее допекать вопросами, перед кем это она показывала стриптиз. Но третий сон, от которого меня опять стало выворачивать, положил конец моему терпению. Взяв на работе очередной отпуск, я уехал на Сахалин.

С моей сестрой Таней почти всю жизнь мы жили как кошка с собакой. При моей доброй собачьей сущности моя внешность всю жизнь оставалась кошачьей. У сестры же наоборот. Я не хочу сказать, что она злая, но впиться зубами в палец, подобно, иной приласканной кошке для нее не проблема. Один только раз в середине моих школьных лет мы с ней жили около года душа в душу. Этот год с тоской вспоминается до сих пор. Перед армией я стал находить слова для отвоевания своего достоинства и укрепления своей независимости от ее слов: хоть мы и ссорились ее взгляд на многие вещи и после ссор оставался до этого для меня авторитетом. Во время моего расцвета она была на Сахалине и ничего о нем не знала. После моего стресса мы с ней виделись один только раз, когда она приехала с Борей в Благовещенск для родов Катерины. В тот ее приезд она мне принесла много боли своим непониманием меня. Ей казалось, что я не забываю о том, что надо сходить в магазин или вынести ведро, а делаю это сознательно. Я с ужасом стал констатировать факт, что начинаю кричать на подобные претензии. Сейчас, забыв все свои обиды, я ехал к ним с открытой душой. Все мое время нахождения там вокруг происходили чудеса. Правда, не меньше было и мое ожидание их. Я и жизнь и все, что в ней происходило воспринимал как чудо. Но было и интересное. Украденная утром из под балкона елка, вечером опять там стояла. Я определил, что это другая. Правда, перед этим были разборки с молодым соседом по поводу его друзей, выносящих из его квартиры какую-то елку, но они нас убедили, что это была другая. И возвращать в обмен другую им не было никакого резона. Да даже если это сделали и они.

Потом у Бори пропал бумажник. Просмотрено было все, что можно. Я сел, напрягся, представил ситуацию. За окном стояла его машина."Пойдем, посмотрим еще раз в ней",-предложил ему я. Мы сидели в кабине и разговаривали. Что-то мне подсказывало, что в бардачке на приборной панели он не смотрел. Я открыл бардачок. Там лежал бумажник.

Я опять начинал любить все и вся. Особенно экстрасенсов. Теперь я знал что это за люди. Открывая газету и глядя на заголовки статей, я думал:"Какие люди глупые. Сколько они тратят энергии в бесполезных попытках изменить мир. Он ведь сам должен меняться. Ведь, натыкаясь на стену, если нет силы, нужно или остановиться или повернуться или сесть, то есть дожидаясь лучших для этого дела времен, заняться другим делом. Минимум у любого есть в доме. У кого его нет- это ведь романтика в каждом человеке видеть могущего помочь Бога. Любой, прошедший через действительные трудности с ностальгией вспоминает о таком трудном времени. Как о времени собственного становления. К тем же, чей Бог, могущий им помочь, спит, или живет в другой плоскости, тоже можно относиться с благословением. Если причины их недеяния себя не оправдают, то то, что они недодали вам вернется к ним. И об этом можно не заботиться. Психическая энергия всегда возвращается в излученном виде.

Теперь я брал журналы "Публикатор", "Эхо" и штудировал статьи о Шри Ауробиндо, экстрасенсах и во всем видел истину. Моим жизненным принципом стала монгольская пословица:"Не делай завтра того, что можно сделать послезавтра".

Рыбалка на море, радушие родственников, как и в другие, последущие за этим приездом разы, наполнили меня до краев. Уехал я домой с созревшим решением съездить к Ире в последний окончательный раз. Понимание его окончательности стало пророческим.

Она с подругой и братом уходила на банкет. Когда я вошел, был поставлен ею перед фактом их ухода. Мне ничего не оставалось делать, как повернуться и уйти. На вокзале, представив несколько часов ерзания на неудобных креслах и хождения по улице мимо группировок сомнительных личностей, я вернулся к ней: "Разреши остаться до поезда. Ключ будет в почтовом ящике". Она мне его оставила. На ее раскаяние по поводу ее первоначального отправления меня на вокзал, промелькнувшее в ее глазах, я и не обратил особого внимания. Впрочем, если бы она извинилась, я бы ей поверил. А так на веру у меня уже не хватало сил. Она прислала поздней и брата ко мне. И "сны" мне больше не снились. Но я уже был душой свободен. Уходя, я попрощался с ее братом и не стал с ней. Подъезжая к городу, я почувствовал прединфарктное зашкаливание сердца, что дало мне повод подумать, что она переживает то же. Единственно, при каком условии у меня оставалась вера в наши отношения, это в случае ее приезда в Благовещенск. Я позвонил ей по телефону и сказал ей все, что я о ней думал.

-Это не твое дело,- сказала она.

-Я даю тебе срок до 10 февраля. Не приедешь-пеняй на себя.

-Прощай,- печально сказала она.

-До свидания!

Я ждал ее до 8 Марта. Все субботы, воскресенья и три выходных праздничных дня, встречая каждый автобус на автовокзале. 9 марта взял 3 журнала "АУМ" и, отправив их, написал ей пожелание начать их читать со 190 страницы первого номера. "Сатья Саи Баба тебе сможет помочь",-думал я. Переживал теперь я недолго. Была весна, шла учеба в институте, я и сам был обновлен. О скуке не было и речи. Начиналась школьная педпрактика. Внутри себя я торопил ее приближение. Радости моей не было предела. Я чувствовал полную свободу и открытый путь вперед. Теперь моими подопечными становились не мои ровесники или потенциальные за небольшим исключением зэки, а дети, ожидавшие от меня исполнение роли светоча, исполнить что я был готов не только програмными знаниями.

Лао-Цзы.

О нем и его отрывки из "Дао-Дэ-Цзина" я впервые прочитал в книге Н.В.Абаева "Чань-буддизм и культура психической деятельности в средневековом Китае" и сборнике научных работ "Дао и даосизм в Китае", когда еще учился в 9 классе. В конце 70-х годов наши соседи за Амуром построили новую телевизионную антенну и наши телевизоры стали ловить их передачи. Фильмы о кунфу и мастерах цигуна потрясали воображение. В книгах же говорилось о взаимосвязи всех китайских философий с боевыми искусствами. Каратэ же для меня было если не образом жизни, то ведомым к нему. Посмотрев фильмы "Пираты ХХ века" я сделал нун-чаки и потом сходил на него еще 6 раз пока не запомнил каждое движение Тадеуша Касьянова и Талгата Нигматуллина, а чувства экзотичности фильма не были притуплены накатанностью памяти. С моей легкой руки нун-чаками стали заниматься почти все мои ровесники нашего двора и даже часть приходивших в него. Я никому не отказывал ни в их производстве, ни в учительстве. Лао-Цзы каким-то непонятным мне еще образом показывал путь к совершенству и в нун-чаках. Он поддержал меня и в Алма-Ате, когда у меня обострились отношения с армейцами. Тогда я встретил 2 десятка его изречений в журнале "НТТМ" в рубрике "Лицо и мысли". Прочитав его, я опять задышал глубже.

Обнаружил его в себе я неожиданно на "дне души". Где-то внутри груди на самом ее дне я почувствовал, что туда точно вписываются и меня греют стихотворные формы Дао-дэ-Цзина. Само же их содержание виделось универсальным не только для всех времен и народов но и для всех социальных слоев общества. Сейчас же я обнаружил в читальном зале весь "Дао-дэ-Цзин" в переводе Валерия Перелешина. То что было там показывало бледной пародией мое прежнее знакомство с ним. Я растворялся в строках и пропитывался ими насквозь. Я начал замечать, что моим соперникам при футбольной разминке перед тренировкой было трудней меня обыгрывать после моего чтения "Дао-дэ-Цзина". Моя уверенность в себе в этом случае была непробиваемой. Бессознательные чтения стали сознательными.

Когда я читал Лао-Цзы, передо мной вставал вопрос: "Как при отношении ко всему внешнему "Я в истине, а прочее - ничто" мудрец относится к людям, к друзьям. Особенно ранили душу строки: " Ни небо ни земля не знают доброты живые твари им что чучела собачьи, но также мудрец не знает доброты и люди для него - что чучела собачьи". В сноске под текстом В. Перелешин указывал, правда, что под этими словами Лао-Цзы имел в виду отсутствие лицеприятия у истинного мудреца, но меня это мало успокаивало. Я хотел в каждом человеке видеть его самого. Но у Лао-Цзы я нашел и еще нечто. "Но ей ли (Истине) оскудеть вместилищу прообразов вещей",-переводил Перелешин. "Как крона дерева сверху (или снизу) в разрезе представляется набором кружков разного диаметра, скрывая полную картину явления, не так ли и видимые вещи нашего мира являются продолжением полных вещей, полнота которых скрывается в невидимом нам измерении",- написано в "Исповедимом пути". "Вместилище прообразов вещей" здесь ясно перекликалось со скрывающим полноту вещей измерением. "Чему они нас учат?"-думал я о наших преподавателях. -Истина же сжиматься учит нас". Для меня это тем более было актуально, что опыт одного расширения у меня уже был. Более того:"Только там, где нет насыщенья жизнь получит толчок вперед". После слова "насыщенье" я подставлял слово "информацией". Требуемое от нас бумаготворчество при написании конспектов при моей уверенности в себе, что было не голой амбицией, казалось мне маразмом, которого я надеялся избежать. "Ну, несколько тезисных заметок,- делал я с собой компромиссы под нажимом преподавателей перед первым своим уроком по географии.- Ну, ладно, облеку их в таблицы". И тем не менее, прогуляв все свободное время, я явился на урок без единой помарки в тетради. Но что было самым печальным- упал духом, испугавшись проверки. Победителя в этом случае даже в случае словесной победы могло не быть. Нужно было подстраховаться.

-Нина Михайловна, я не готов,-печально сказал я ей. Но Нина Михайловна Меньшикова была своим человеком.

-Ты же знаешь?

-Да!

-Марш на урок и никаких "не могу".

Я влетел в класс. После моих слов "урок окончен, получившие оценку- ко мне на стол дневники" над классом поднялась теплая волна:"-У-у-у!"

-Умница!-вогнала меня в краску Нина Михайловна. И я чувствовал что так оно и есть. Рассказывая ребятам о климате в Казахстане, я рассказал им о трех обугленных солнцем девушках, которые, будучи в экспедиции и уйдя за бархан в туалет, не смогли найти дороги назад, о чем слышал, служа в армии. Рассказывал я им и об увиденном и услышанном в Алма-Ате. Эти рассказы весомо активизировали их уставшее от программы внимание. О конспектах мне сказала даже не Нина Михайловна, а их классный руководитель Светлана Васильевна мягко и с улыбкой сказав "все-таки". Человечность для меня была пряником, отказать которому я не мог.

С биологией было иначе. Мой первый конспект был признан лучшим учительницей школы, совмещавшей обязанности нашего методиста. Лучшим и по количеству и качеству информации. На незначительные отходы от классической формы она даже не обратила внимания, как и на отсутствие слов "а теперь, ребята, я перехожу к основной части урока", которые и стали краеугольным камнем наших дальнейших отношений. К моему великому сожалению, я не сказал их во время первого урока. Ее приказной тон отвернул меня от написания их дальнейшем, в результате чего все остальное, отходящее от формы, стало вопиющим безобразием, с которым необходимо стало бороться, начиная от вторжения в ход урока, кончая вызовом руководителя практикой. То что у большей частью окаменевших на ее уроках учеников научные термины стали обиходными после 4 моих, а полупустой журнал наполнился положительными оценками, она замечать не хотела. Снял напряженность конфликта мой вопрос -кто она?-Друг или враг? По биологии я получил тройку. Не обошлось и без курьеза. Чувствуя душой близость к людям и искренне желая им помочь, я не осознавал восприятие ими своих способностей, являющихся просто зрением и памятью. Внешне я уступаю своему возрасту лет на 5-6, когда и больше. А внутренне и подавно. Первый анализ урока моего товарища начался с меня.

-Ты не видишь детей, треть не слышишь того, что говоришь, фраза ... не имеет смысла, говоря ..., ты хотел сказать ..., но сказал неправильно, растянул вступление, скомкал конец, забыл о дневниках. Моя оценка-твердая тройка.

Парень был солидным, моим ровесником. Одевался и держал он себя как кадровый учитель сельской школы. Я разбил его для него беспощадно. Методист, обрадованная тем, что ей не надо говорить, также как и моей серьезности, закончила мой анализ одним-двумя дополнениями. Все, посерьезнев, замолчали. В его глазах был страх. Засмеялся он при встрече со мной на улице после приветствия лишь через два года.

Душа требовала друга. Поклонницы у меня были. Но я искал безоглядности в отношениях. Звали ее Вика. Училась она на пятом курсе другого факультета. Что-то нежное и пацанячье сквозило из ее глаз.

-Я - петух, но миролюбивый,- сказала она мне в одну из наших первых прогулок.

Спорт продолжал оставаться моим Богом. Саша Гостев ушел из института и теперь работал на двух работах, одной из которых был физкультурный диспансер, где он выполнял обязанности сторожа. Там был небольшой физкультурный зал, но с зеркалами и тренажерами, куда Саша и предложил мне ходить заниматься. Куда я и повел Вику.

Ее реакция была молниеносной. Мячи она хватала, как-бы обрывая их полет. Я поражался и ее цепкости. "Худобу откормим",-думал я. Но это осталось лишь мечтой. В такой финал я отказался бы поверить в начале этих отношений, расскажи мне кто о нем. Мой статус парня требовал инициативы в отношениях. Я не отказывался от него. Но я надеялся и на внимание и с ее стороны. Рассказав ей в первый вечер о своих проблемах в отношениях с людьми, я обозначил проблему как непонимание людьми меня, подобное непониманию многими Рерихов в свое время.

Первый вечер прошел со смехом над ее цирковым дебютом. Был он и в другие вечера. Но уже не таким чистым, так как у меня накапливалась боль. После каждой встречи у меня было такое опустошение, что мне становилось плохо. "Что она делает?"-думал я. А она ничего особенного не делала. Она просто считала в свою пользу, пользуясь тем, что я счет блоков своей души, отданных ей, не вел. У меня и в мыслях не было этого делать. Я просто не был этому обучен. Я был обучен обратному. "В присутствии человека нельзя говорить о нем в третьем лице", -говорил мне отец. Воспринималось не только правило, но и ценность каждого человека и его имени не менее, чем его личность. Сам же отец не только учил нас открытым и честным отношениям. Он сам в годы застоя, спасая человеческие судьбы, отказывал прокурору области и обкому в закрытии дела, из-за чего поздними вечерами, возращаясь домой с работы, был вынужден держать пистолет в кармане, вытащенным из кобуры.

Вика же счетом увлеклась.

-Ты не знаешь жизни, ты не была ей бита.

Вика с любопытством наклоняла голову набок. Я, набравши в грудь воздуха, начинал опять что-нибудь рассказывать, что могло бы ей дать меня понять и повернуть лицом ко мне. У Вики глаза округлялись, тонконогая пацанка преображалась в девушку. А в один вечер, заканчивая речь, я увидел Богиню. Вокруг головы ореолом вспыхивали желтые и красные блестки. Я попытался ее поцеловать. Она не отталкивала, но и не отвечала. Она меня изучала.

-Потом, в другой раз,-сказала она.

Я сидел дома. За окном стояла темнота. Утром в газетах появлялись сводки об убийствах, грабежах и изнасилованиях. Их мог совершать и я. Мне почти не задавались вопросы где я был вчера, позавчера. Проходило три дня - звонить начинал только я.

-У меня сейчас собрание, -назначала она мне назавтра встречу, если ее папой не планировался огород. Я мог водить домой женщин. Она в меня верила? "Что тебе еще нужно, дура?-думал я. Я решил сблизить наши отношения. "Может быть в ней надо разбудить женщину?" Второе и последнее сближение наших губ вызвало ее подпрыгивание на моих коленях, от того, что я "только что" определил, что до нее у меня никого не было. Мои слова о том, что ей надо бы уже идти, так как ее мама ждет, было видно родили у нее дополнительную веру в меня, которой я и так уже был переполнен. Верх моей чаши терпения в скором времени заняла ее очередная проверка моего отношения к ней, чувствуя которое и проверяя как его, так и отношение к ее слабости, отжимаясь на брусьях, она стала виснуть на моей подстраховке, изображая усталость и класть ноги на мои руки, чтобы я поднимал их нужное количество раз.

-Ты пацанка для меня,-сказал я ей, когда эта чаша терпения была подожжена. -Сила моего духа в 2 раза больше, чем у тебя. Чтобы мы могли общаться на равных, ты должна пахать сейчас как папа Карло. Сама ты не пашешь, мне ты делаешь одолжение для тренировок и вообще для встреч. Думаешь это долго будет продолжаться? Она начала колебаться. Я решил помочь ей:

-Завтра идем в ЗАГС.

Она что-то промямлила.

Утром, побрившись, умывшись и одевшись, я был у нее. Своих родителей она оставила в счастливом неведении. Собираясь, она протянула время до второй пары, пропускать которую мне было нельзя. Сказав, что я ее все равно поймаю в институте, скрепя сердце, я ушел. В институте я ее увидел улыбающейся. "У нас сейчас еще одна пара". Следом была у меня.

-Давай я приду вечером,- сказала она.

-Давай.

Она позвонила. Она не может.

"На бл...ки пойти что ли",-думал я послезавтра. Вдруг зазвонил телефон. Она. Я даже обрадовался. Это было хоть что-то.

-Давай, я выхожу из своего дома, а ты из своего и встречаемся на середине пути.

Я все понял.

-Ты знаешь, мне незачем выходить из дома.

-?!Ну хорошо, я сейчас приду к тебе сама.

-Иди.

-Я принесла тебе нун-чаки и мячи. Книгу, если можно я еще задержу?

-Задержи.Так нашим отношениям конец?

-Скорее всего-да.

-Хозяин-барин.Смотри, пожалеешь.

-Я пойду.

-Пойдем, я тебя провожу.

-?!Не надо,я сама.

За окном было темно.

-Я тебя и спрашивать не буду.

Она жила в двух кварталах, но повернула в обратную сторону, на троллейбус, чтобы проехать вкруговую. Это был камешек в мой огород. Я подумал, что она закрывает свою душу этим от меня, чтобы я ее не мог рассчитать своим умом. Я нахмурился.

-А почему звезды отражают судьбу человека?-задала она мне вопрос чрезмерно наивным тоном.

-Ты знаешь, я не специалист по этим вопросам.

Такой мой ответ означал обиду. Но обиду на то, что она передо мной "заметала" свои следы. Она заулыбалась во весь рот.

-Я даю тебе время до пятницы,-сказал я. И с легкой усмешкой: -Ну, ладно. Счастливо.

Она посмотрела на меня и, дернув плечами, деловой походкой зашагала к троллейбусу.

В пятницу я шел по коридору института с однокурсницей в другой корпус в направлении институтской раздевалки. Вдруг из-за поворота... В ее резком движении головы в сторону моей однокашницы было что-то, как у самки, у которой отбивали самца. После кивка друг другу я почувствовал закус ею губы за моей спиной. Я и не думал, что у нее есть такое отношение ко мне. Но и оправдываться я не собирался. Правда, увидев вскоре ее на остановке, я подошел к ней и спросил:

-В среду ты была искренна со мной?

-Да, в среду я была искренна с тобой!

Отпрянув от такого отвечания, я повернулся и пошел. Все нужно было начинать сначала.

От отношений с Викой у меня остался непонятным один вопрос. В ту пятницу, лежа на диване, внутри себя я увидел ее, сжимающуюся в желании вернуть меня к себе. Причины появления этого видения, как и способности Вики, для меня остались загадкой.

Мне вообще ничего стало не нужно. Я бросил институт, ставший бессмысленным моему большому больному "я". Нужна была женщина. Пережив короткий любовный роман, не имевший продолжения, я успокоился. "Действующий - бойся неудач",- вспомнился мне Лао-цзы."Нужные люди и нужные книги сами встретятся на вашем пути",-вспомнил я Мартынова с благодарностью. И я стал спокойно заниматься огородом.

Первым мне встретился котенок, мяукавший на лестничной площадке. "Может быть это Провидение специально продбросило мне его, чтобы проверить меня",-подумал я. Я назвал его Земой. С этим словом у меня связано очень забавное воспоминание. Боря, как-то, передав нам к празднику презент, позвонил и сказал матушке, что его привезет зема.

-Вы -Зема?-спросила матушка того парня.

-Да, я - Зема,-расхохотался он.

После его ухода и моего пояснения смеялась матушка.

Теперь же имя моего любимца мне постоянно напоминало о космосе. Он бегал за мной от автобуса до дачи и обратно. Когда он уставал и садился, я нес его на руках. Я изучал все его реакции и по глазам видел, что он видит еще нечто, вылетающее из моей головы, когда я, рассматривая его, думал. Это меня роднило с ним душой, как и все, связанное с экстрасенсами, с ними. Теперь я понимал и оправдывал почти каждое их действие, чему раньше бы не нашел оправдания.

Например, одна экстрасенс обматерила женщину, теряющую сына, когда та ей надоела своими звонками. Эта женщина написала в газету о бессердечии экстрасенсов. Но если экстрасенс полностью свободна душой. Последнее было и моим, и для меня это было наипервейшим. "Я в истине, а прочее -ничто",-читал я созвучие своей душе у Лао-Цзы. Широта мысли тоже приносила этой женщине-экстрасенсу оправдание. "Она же может видеть, что ее силы слабее сил сделанного этим парнем в прошлой жизни и несделанного в этой". Удар, нанесенный женщине, сострадание вызывал и не вызывал одновременно. "Будьте благословенны трудности- вами мы растем",- приходили слова Рерихов, полностью завершая оправдание экстрасенса. К смерти же как к своей, так и чужой я стал относиться спокойно, так как знал и чувствовал, что ее не существует. Жизнь опять была открытой книгой, только теперь и с другой стороны и бесконечно глубокой, как и она сама.

Однажды, когда я получил посылку от знакомых, один предмет в ней полосонул меня снисхождением в него вложенным.Это был набор ножей для чистки овощей и рыбы.

То лето прошло у меня в чисто мужской компании - с Земой. Иногда, наш мужской коллектив разбавляла одна знакомая, влюбленная в эзотерику. Со мной она чувствовала себя в ней дилетанткой, а для меня она была отдушиной в человеческом общении.

-У Цоя, как у Иисуса, многие фразы многозначны,- говорил я ей.-Вы посмотрите-слова "он не помнит ни чинов, ни имен" означают, что наиболее любимый судьбою является мудрецом, так как смотрит в сущность явления. Ведь стебель и листья травы тоже можно обозначить как чины и имена.

У нее округлялись глаза. Я хотел округлить их побольше.

-А вы знаете почему ваш сын любит хард-рок? Помимо самоимиджа, который дает увлечение модным, плотная стена тяжелой музыки давит на биополе, сжатие которого дает дополнительное чувство собственной силы. То что обычно плотные и сильные люди любят утонченную музыку, говорит о том, что силой они полны и для чувств и перезарядки им нужен незначительный раздражитель.

То, что было у нее на лице, меня вполне устраивало.

Цой.

В то лето он мне стал открываться весь. Память откуда-то вытаскивала слова его песен, слышанных мной в 88 году и пролетевшие тогда мимо моего полного их понимания. "Хочешь ли ты изменить этот мир? Сможешь ли ты принять как есть?" - "Принимая-отрицаешь",-вспоминал я Лао-Цзы. Настроения Виктора были тоже созвучны моим. "Если есть тело-должен быть дух". Теперь слово"дух" для меня несло не образность, как раньше. Лао-Цзы незадолго до моего открытия Цоя опроверг мое убеждение, привитое мне отцом по поводу человеческих недостатков: "Чей очистился высокий дух-недостатки может ли иметь? "Отец же меня в детстве убеждал, что нет человека без недостатков. Мое же прошлое состояние души показывало, что прав Лао-Цзы. И не только сообщением конечного результата совершенства, но и расчищением преград на пути перед ним и вселением веры в конечный результат в идущего. "Так вот почему "попробуй спеть вместе со мной". Претенденту на дружбу надо дать сначала попробовать "спеть" вместе с тобой, а не форсировать события в его душе, таща его в ЗАГС. Не всякий человек в постоянстве чист и свободен от всего, чтобы смог устоять рядом",-начал понимать я. "Я искал здесь любовь, а нашел третий глаз",-услышал я однажды "Камчатку". "Да вы хоть знаете кого вы похоронили?"-задавал я мысленный вопрос людям. Я тяжело переживал за него и за самоограничение людей. Но недолго.

В августе я почувствовал страстный зов сказать об зтом. Я летел с огорода домой среди бела дня, бросив все дела.

И откуда взялась печаль?

Мы не можем похвастаться мудростью глаз

и умелыми жестами рук.

Нам не нужно все это,

чтобы друг друга понять.

В. Цой

Развитие цивилизации несет рост числа ее членов, тесную взаимосвязь между ними и необходимость все более тесного их взаимодействия. Эти обстоятельства требуют от каждого члена общества правильного понимания окружающих его людей. Однако, что же мы видим в действительности? В этом изложении своих мыслей хочу рассказать о моих взглядах на причины того непонимания и, часто, нежелания понять друг друга, которые в жизни встречаются на каждом шагу. Слово "непонимание" я беру в абсолютном понятии, имея в виду как конфликты между близкими родственниками, так и братоубийственные войны.

Когда ребенок появляется на свет, его психика чиста и цельна. Под последним я имею в виду слитость сознания и подсознания в единое целое. Но воздействие человеческих стереотипов мышления и поведения, обрушивающихся на него с первых же часов жизни, к пяти годам закладывают в его психику характер - индивидуальную совокупность стереотипов, который является для организма и личности миной замедленного действия. Характер-это твердое в мягком, постоянное в непостоянном. Твердое и постоянное-это стереотипы мышления и поведения. Мягкое и непостоянное-это физиологическая жизнь каждой отдельной клетки, всего организма в целом, равно как и изменения окружающей его среды. Ведь совокупность распада и синтеза веществ каждой отдельной клетки, всего организма, и окружающей нас среды можно представить струей воды, текущей из под крана под действием постоянного напора и потому кажущейся неподвижной. И в эту сбалансированную самой природой жизнь тела и окружающей нас среды постоянно врывается глухой по отношению к Природе голос цивилизованного человека!

Общеизвестный факт,- что птичий птенец в течение нескольких первых часов жизни обладает способностью к запоминанию своих родителей. Ими в его сознании становится первый движущийся предмет. Способность же после стирается. Не является ли наше запоминание родительских и школьных догм тем самым птенцовым запоминанием, которые впоследствии жизнь стирает своими ударами? Ведь в подавляющем большинстве случаев наша жизнь после отрочества является объективным и субъективным стиранием того, во что мы верили. Характер - это наше маленькое эго, дающее нам только точку, в лучшем случае- угол зрения, которые лишают нас возможности абсолютным восприятием новорожденного видеть мир во всей его полноте, в неделимости его простоты и сложности, изменчивости и постоянства. Не случайно имя великого мудреца, основателя даосизма, Лао-Цзы на русский язык переводится "старик-младенец". Мудрецом можно стать лишь будучи в душе младенцем.

Для носителя угла или точки зрения при созерцании любого жизненного явления будет отсутствовать вся бесконечность как чувств, которое это явление могло бы вызвать, так путей его разрешения, если это проблема. А наличие твердости в субстрате, которому подчиняется весь организм, приведет к 60-70 годам к твердости весь организм и тогда "твердое и крепкое умирает", в то время как "мягкое и слабое живет". Взаимосвязь между структурами психик подавляющего большинства людей и непониманием друг друга также прямая. Маленькое эго - камень преткновения, при недостатке духа, плохом настроении и различных комплексах неполноценности не могущий, а зачастую и не хотящий понять и принять эго близкого человека, которое также бесконечно в комплексах, настроениях, желаниях и мыслях.

Какой же выход из сложившейся реальности? Как наиболее безболезненно стереть точки и сломать углы зрения, мешающие нам правильно понимать происходящее вокруг и правильно на него реагировать? Как нам залечить раны, зачастую пожизненно оставленные молодыми и неопытными родителями, к сожалению, поздно понявшими, а иногда так и не понявшими что они с нами делали и сделали? Как нам исправить систему народного образования, выпускники которой поют: "Мама, мы все тяжело больны, мама, я знаю мы все сошли с ума"?

Я предлагаю посмотреть в основу основ жизни нашего общества - философию учения, которое было и кораблем и маяком нашей жизни на протяжении 74 лет. Раб, осознавший, что он раб наполовину перестает быть рабом. Нам надо осознать, что мы были рабами не только у партийной верхушки, вышедшей из под контроля народа, но и мировоззренческих ошибок, которые мы доверчиво приближали к нашему мировосприятию, делая их нашим мышлением, нашей плотью и кровью.

-Бытие определяет сознание (?). Чем, как не силой своего сознания и Маркс и Ленин меняли прогнившее окружающее их бытие? Своим же последователям оставили такую догму! Именно из-за нее великий русский философ Н.Бердяев назвал марксизм философией обезличивания.

-Единство и борьба (?) противоположностей (??). А почему борьба, а не любовь? Не стала ли эта узаконенная на бумаге борьба, в жизни борьбой между народами, коллегами по работе, членами семей, друзьями.

-Отрицание (??) отрицания (?) А почему не утверждение утвердившегося? Кто такие родители? -Утвердившиеся в жизни люди. А их дети? - Их дополнительное утверждение. Не сомневаюсь, что моя трактовка больше соответствует жизни, чем бывшая официальная. В песне Аллы Пугачевой есть слова: "Дай счастья мне, а значит дай покоя". Между словами счастье и покой можно поставить знак прямой зависимости друг от друга. Деятельные натуры могут мне возразить. Но "покой" означает не бездействие, а покой и уравновешенность психики и души. Один из принципов восточных единоборств гласит: "Покой в движении, движение в покое". Как же можно было оставаться спокойным человеку, поверившему этим законам, если они кричат, что со всех сторон его окружают борющиеся с ним противоположности? В лучшем случае - неантагонистические противоречия в отношениях с окружающими. Как можно быть уверенным в познании мира, если ты по закону сам являешься отрицанием? Не потому ли сам процесс познания представлялся бесконечными витками спирали без проникновения в сущность того, что они обвивают? Эти три закона, западая в сознание и подсознание окружающих их людей, вносили в их мировосприятие путаницу и лишали их веры в торжество добра и собственные силы. Иисус в свое время сказал:"По плодам узнаете Их", отнеся свои слова как к людям, так и к доктринам. На плоды мысли Маркса смотреть невыносимо больно.

Легко казаться - очень трудно быть.

Шекспир

Как надо прожить жизнь?-Как перейти

по натянутой струне бездну - красиво,

бережно, стремительно.

Е.И.Рерих

Два мироощущения. Как и почему Елене Ивановне удалось прожить жизнь так, как она и учила своих многочисленных учеников, и почему такая тяжесть в словах Шекспира? Ответ на этот вопрос заключен китайской притче: "Когда ученик спросил чаньского наставника в чем смысл Великого Пути - Дао, тот ответил: "В повседневном здравом смысле. Когда устал-сплю, когда проголодался-ем". "Но разве не все люди делают также?спросил ученик. "Нет,-ответил наставник,-большинство никогда не присутствуют в том, что делают".

Их хорошо дополняют слова другого чаньского наставника: "Как-то монах спросил учителя: "Говорят, что когда лев бросается на врага, будь то заяц или лев, он вкладывает в это всю свою силу. Что это за сила?" "Дух искренности". Резюмируя слова первого наставника и состояние нашей системы народного образования, можно сказать, что воспитанники в нашей стране похожи на развязанный отцами веник из международной притчи, который связывает уже сама жизнь. Именно поэтому Шекспиру очень трудно было быть. В переживаемом моменте жизни находилась лишь незначительная часть всего его потенциала. Остальное было распылено на мечты, настроения, мысли, желания. Если бы нет- ему одинаково легко было бы и казаться и быть. "Тот, кто заканчивает дела также внимательно как и начинает, ошибок не совершит",-сказал в свое время Лао-Цзы. Основной нашей бедой на сегодняшний день является наше мировосприятие. Сколько в нашей стране умных людей, "я" которых бьется в проблемах кухонных размеров и подавляет свободу окружающих, не видя путей разумного разрешения проблем. Недавно в "Комсомольской правде" я увидел классический пример такой оппозиции. Писал человек, имеющий ученую степень доктора. В своей статье он, сожалея о падении моральных устоев, обвинил Виктора Цоя в отсутствии у певца патриотизма за слова "Я пол-царства отдам за коня". И сделано это было с язвительной амбициозностью ("один умник"). Мне было жаль этого человека за то, что его ученая степень не помогла ему понять личность Виктора через его песни. Слова Виктора в интервью уфимскому корреспонденту о том, что по его убеждению, человек в первую очередь живет на Земле, а во вторую -уже в каком-нибудь государстве, скорее всего, также были бы натянуты на амбиции этого человека. Психика этого доктора также страдает болезнью многих людей. Если Виктор жил под "навесом голубых небес", то сознание этого доктора можно сравнить с жилищем цивилизованного человека - и этажей много и здание убогое, а вся космическая бездна, окружающая это здание- его подсознание. Как не вспомнить тут Шри Ауробиндо:"...Если каждый бы вкусил космического сознания, во Вселенной было бы меньше варварства".

Пользуясь образным мышлением и принципом универсальности Вселенной, можно легко всем и каждому понять что нужно делать для восстановления гармонии как в обществе, так и в душе каждого человека. Шри Ауробиндо говорил:"Все болезни -от недостатка сознания". Болезни нашего общества, в том числе и его экономики сейчас протекают по той же причине, так как у общества есть тело. Пока отдельные клетки и их группы (органы) не поймут (осознают) свои возможности и способности и ответственность за общее дело, а мозг не поймет, что нет болезни одной клетки, а есть болезнь всего организма, хотя возможна локализация болезни в одной клетке, (на примере страны это понимается проще, чем на примере организма), мы будем болеть. Мне могут возразить, в том, что подчиненность клеток конечностей мозгу в любом случае будет сильно превышать обратную подчиненность. На это я хочу привести примеры кожновидения и аутотреннинга. Что это такое, как не развитие способности видеть и думать руками и другими органами, повышение их сознательности. При повышенной чувствительности и отрегулированной деятельности рецепторов и анализаторов мозг абсолютно любой сигнал будет чувствовать немедленно и спонтанно на него реагировать. Но для достижения такого состояния наших тел и тела нашего общества, необходимо время, терпение и самосовершенствование. Иначе нас постигнет участь чрезмерно расплодившихся паразитов: наша многострадальная Земля может нас не захотеть и не смочь носить дальше...

Важнейшим признаком духовной свободы человека является отсутствие в его психики субъективного времени. Именно к такому качественному признаку приводят мировые религии и великие духовные учения. На наглядном примере хочу показать как это выглядит. В то время, как ось вращающегося колеса будет находиться в пространстве как бы в неподвижности, то есть в абсолютном времени, условная точка на ободе колеса будет еще переживать и субъективное время. Оно будет тем быстрей, чем быстрее эта точка будет вращаться относительно своего центра и пролетать точки и орбиты пространства, расположенные рядом с ее орбитой. Для того чтобы субъективное время слилось с абсолютным, необходимо смещение точки к оси колеса. Не такой ли точкой на ободе нашей психики является самооценка, самоосознание и самолюбование, заставляющие бежать и саму ось, чтобы быть как все или не хуже других, утопать в лучах славы или переживать позор. "Самоосознание - причина наших бед"-сказал Лао-Цзы. Это же имел в виду и Виктор Цой, говоря:

Хочешь ли ты изменить этот мир?

Сможешь ли ты принять как есть?

Встать и выйти из ряда вон,

Сесть на электрический стул или трон?

Морихеи Уэсиба, Гитин Фунакоси, Бодхидхарма, Будда, Иисус, другие великие посвященные, а также сотни безвестных, им подобных людей месяцы и годы жизни проводили в уединении, отцентровывая психику и приводя внутренний мир к гармонии. Чувствуя внутреннее несовершенство, они не смогли жить в обществе, творя как все беспредел, пусть и с самыми благими намерениями. И несмотря на достижение ими необычайных духовных высот и способностей и получение права спроса, требовательности и прощения учеников и грешников, главный и самый жесткий спрос у них оставался к себе, что никак, однако, не могло нарушить их душевной гармонии. Этим спросом же в отличие от многих, имеющих права судьи не только от закона, но и от Бога, они не злоупотребляли. И в нашей отечественной педагогике у В.А.Сухомлинского "двойка" была оценкой, которую он никогда не ставил. Но почему же обвинения большинства обвиняющих в нашей неустроенности направлены на кого угодно, только не на самих себя? Хотя не спорю, что у некоторых людей они имеют право быть. Не говорит ли большое количество обвиняющих о духовном падении общества? Ведь в большинстве случаев обвинять даже преступников бессмысленно, так как самые отпетые подлецы по-своему без вины виноватые: кто-то когда-то не доглядел или не знал как надо воспитывать. Из-за расшатанности нашей психики и нашей духовной заземленности мы не умеем правильно относиться к боли и переносить разные ее проявления. Очень показательны три примера отношения к боли сильных духом. Иисус, знавший о предательстве, встретил Иуду со словами:"С чем ты ко мне пришел, друг?" после чего Иуда наложил на себя руки от раскаяния. Есть фотография Морихеи Уэсибы, который, сидя в лотосе, с блаженной улыбкой на лице принимает от ученика удар головой в живот с разбега. Правила одной из школ кунфу гласят: "Если в тебя плюнули, отойди в сторону со словами: "Простите, что я встал на пути вашего плевка". (Естественно, что такая уступчивость будет продолжаться только до явной агрессии). А если учесть что при способностях этих людей страх как психическое переживание отсутствует? Пользуясь возможностью, хочу обратиться к владельцам набитых холодильников, дач, машин и к простым людям, имеющим предметы первой необходимости, но стонущим о тяжести сегодняшней жизни. Я хочу предложить задуматься над судьбой Виктора Цоя, чья смерть стала трагедией для всех, кто его знал и понимал его песни. Разве не такое мироощущение и его отношение к вещам сделали его известным во всем мире и принесли ему достаток и славу и подняли его общественное положение:

"Я не знаю как мне прожить следующий день".

"Я люблю свой дом, но вряд ли это всерьез".

"Но если есть в кармане пачка сигарет,

значит все не так уж плохо на сегодняшний день".

"Я скажу одно лишь слово-верь".

Когда я читал письма и написанное в книгах, содержание написанного проглатываюсь само собой, многое незаметно сразу становясь подсознанием или не усваиваясь вообще. Но что никогда не проходило мимо моих глаз - это личность написавшего или его эмоции. При этом в написанном я видел само подсознание написавшего - энергетическую сущность его слов. Так укор Геллера в словах о том, что ему достаточно лишь того, чтобы люди правильно произносили его имя вызвал у меня страх перед ним. Я почувствовал что у меня в голове словно что-то изменилось от этих слов.

-Ты не знаешь что за спирали я видел однажды? Мне в ногу вонзились вот здесь -чуть пониже колена две штуки, -просил меня однажды Слава.

Я понятия не имел.

-Миша, ты смотришь на людей, как через какую-то пленку,-сказала мне моя знакомая, занимающаяся эзотерикой.

Во время обмена опыта со Славой, я, понятно, запоминал все то, что он мне показывал и что меня заинтересовывало.

-А ты умеешь делать делать маваши (боковой удар) в верхний уровень передней ногой из некоаши ( стойка, при опорной задней ноге)? Эффективно, также как и эффектно, этого делать я не умел. Когда я начинал дома тренироваться, я замечал, что работаю ногами по разному. Правая нога двигалась как-то округло и мягко. Иногда в ней проскальзывало мое, родное. Но чаще всего движения были похожи на движения Павитрина. Левая нога двигалась по-Славиному. Говоря про этот удар, который он увидел у одного парня, и который ему понравился, он противопоставил его мне, задев меня акцентом на том, что я его не умею делать. Сначала я и не хотел и начинать пробовать делать этот удар. Но со временем как-то я начал пробовать, все равно относясь к нему отрицательно из-за формы его презентации. Но вскоре я начал замечать, что даже если в тренировках у меня наступал разрыв, во время очередной так же негативно относясь к этому удару, я его начинал делать так, как как будто он был моим. Как будто я был Славой или нес на себе часть его тела, задающую мне траекторию движения его ноги. Было такое чувство, что этот удар сам разовьется у меня, даже если я его не буду нарабатывать. Любовь, растущая у меня к этому удару, стирала мой первоначальный негатив, и я начинал его осваивать с другими эмоциями, вложенными в него.

B августе, стоя на огороде, я вдруг почувствовал толчок в грудь. Одновременно с правого полушария как бы что-то в виде наискось лежащего пласта снялось, значительно облегчив мою голову. Одновременно родилось понимание того что мне нужно делать: мне нужно действовать. И начать надо, как подсказывало чувство, возникшее в результате освобождения головы, с Павитрина. До армии и в ней у нас с ним шла постоянная переписка, от которой у меня осталось множество его писем, в которых он каялся мне во всех его грехах. Спустя 2 года после начала моего стресса во время одной встречи он попросил меня вернуть ему его письма. Недоумевая и почувствовав что-то неладное, я спросил у него зачем, хотя и не собирался ему препятствовать в этом. "Я боюсь, что если КГБ вдруг начнет у тебя делать обыск и найдут у тебя эти письма, мне дорога в него будет закрыта". Он собирался идти в него работать. Я, стиснув зубы, так как почувствовал какую-то неискренность, отнес ему все письма, какие мне попались под руку. Но еще около десятка его писем я обнаружил после. В том числе и таких, в которых было нечто интересное. Сейчас, стоя на огороде, я почувствовал, что одно такое письмо надо отнести Трифону Сигизмундовичу, жаловавшемуся мне как-то на Вадима. Я сбросил в почтовый ящик его отца его письмо, написанное им мне еще в Калинин, которое он, начав плачем о своем биче -тщеславии, закончил посыланием всех на три буквы, в этом употреблении становящихся невеселыми. "Это письмо правильно направит ваше внимание, Трифон Сигизмундович, и остатком того ремня, из которого вы сделали ему набойку на дверной косяк, вы выпорете его и перестанете у меня вызывать соболезнования по поводу его лени", -дописал я Трифону Сигизмундовичу. После сбрасывания этого письма 2 дня у меня болела голова. Сама боль была не большой, хотя и не слабой. Просто я к ней привык. Я просто ее чувствовал. Переживал я за то, что как мне казалось, я причинил Павитрину стресс, мешающий мне сейчас жить. Зная от Оли о том, что Трифон Сигизмундович прислал из Киева посылку со стереофоническими иглами и помня то, как до начала наценок я отдал Вадиму новую (и последнюю) иглу из коплекта запчастей для купленного матушке на день рождения проигрывателя -он не просил ее у меня, а с чувством сказал, что его игла стерлась, зная, что у меня есть запасная (отдавал деньги Вадим, как очищал свою душу) я пошел к нему попросить иглу.

-У меня нету.А ты купи в магазине простую, какие есть и вставь спичку между иглой и головкой,-сказал он с довольной улыбочкой на лице. Я не сказал ему, что знаю о посылке Трифона Сигизмундовича. Моя головная боль исчезла, и я за него успокоился. "У него изменилась сущность",- говорил он тогда своим родным, как я узнал после.

Приехала сестра с Сахалина. Ее приезд оставил одну боль, так как взаимопонимания не было. Мне казалось, она мне не верит.

Шри Ауробиндо.

Этот год мне подарил и его. Какую роль сыграет он в моей жизни, я еще и понятия не имел. Я поглощал Сатпрема, как вампир. Давно замечая, что я не могу читать никого, кроме экстрасенсов, я читал только их. Мысль простых смертных скакала так, что требовалось недюжинное напряжение внимание, чтобы ее держать в поле своего зрения. У экстрасенсов же все было как на ладони, и я, читая, снимал все их чувства и мысли "не отходя от кассы". Принцип ненасилия себя контролировала моя воспринимающая способность. Когда новым я был переполнен, мозг переставал в себя вбирать, и я просто скользил глазами по строчкам. Шри Ауробиндо дал мне Павитрин, когда я принес ему "Исповедимый путь". Простить ему прошлое без извинения я не мог, но и пальцы вслух я ему не загибал. Они были загнуты у меня внутри. Он это, может быть, чувствовал, но не обращал особого внимания. Я ведь по любому вел себя по-человечески. Беря Мартынова он сказал, что почитает его в туалете. Я не засмеялся только потому, что сразу вспомнился его отзыв о эрудиции моего отца. То, что возвращая Мартынова, он подложил под нее Шри Ауробиндо, меня сперва поразило. Но взглянув на него, я понял, что напрасно. Дружеского в этом жесте была лишь крохотная прослойка. Всем остальным была голая амбиция:"Наша не хуже вашей". По крайней мере мне так показалось. Но это было точно. Прочитав лишь про путь к вершине, и просмотрев ее по оглавлению, я понял, что взял все необходимое и читать все остальное сейчас бессмысленно.

Однажды Павитрин спросил меня о медитации.

-Гляжу в воду, или смотрю в одну точку.

-Зачем?-презрительно сказал он.-Просто сидишь и отгоняешь мысли. При этом он очень наглядно показал как он это делает. Собственно, я делал то же самое, только меня при этом всегда сопровождало желание принять какую-нибудь радикальную или экзотическую позу, что мне и давало созерцание воды или точки на стене.

Из Салехарда приехала моя двоюродная сестренка-Ира Евсеева. Мы встретились раза два, поговорили обо всем, а потом каждый стал жить своей жизнью, закрутившись в своих делах. В тот день что-то потянуло меня к Ире и тете Наташе, и я просто пошел к ним в гости. Подошел я к машине, в которую садилась Ира, уезжая в аэропорт. Прочитав ей мораль об отношении к старшему брату, я помахал ей рукой и пошел домой.

По вспыхнувшим прежним чувствам, я с гордостью принес Павитрину свои 2 первые работы. Павитрин был озадачен мной и недоволен собой. Его самолюбие, было задето моим первенством и смыслом моей самореализации и моим выходом в первое в отношениях. Хотя об этом я и не думал. После последнего моего поступка он смотрел на меня испуганно 2 встречи. Трифон Сигизмундович тоже понял, что у меня "изменилась сущность".

-Я Вадима настраиваю быть менеджером, - начал он однажды беседу. Я почувствовал, что поиски шагов, а не они сами.

-Вопрос надо ставить -не быть ли менеджером, а быть ли менеджером.

Он раскашлялся.

-Ну, быть пророком сейчас трудно.

Я пожал плечами.

-Как же ты будешь людям показывать красоту жизни?Пойдешь читать проповеди? А здоровье? Ведь организм состоит из, так сказать, набора физических и химических реакций,- с некоторой усмешкой спросил он, поехав отвозить меня домой.

-В какой-то газете был заголовок "Прежде всего мы лечим душу",как-то шаблонно начал я.-Если ее успокоить, все физические и химические реакции придут в норму.

Снисходительная улыбка, возникшая было на лице Трифона Сигизмундовича в начале моего ответа, в ходе его превращалась в удовлетворяющую меня свою противоположность.

Эти статьи я отнес в редакцию "Амурского комсомольца". Шла суббота за субботой, но статьи не печатали. Я пошел туда выражать свои претензии.

-Нет пока места в номерах.

-Но почему у вас на рекламу порнофотографа место находится, а на самое актуальное нет?

-Придет время напечатаем и вашу статью. Наша газета уважает желание читателя и любое мнение.

-А у вас свое мнение есть?

Вскоре в разделе писем напечатали мою самую маленькую статью:"Что такое добро?"

Санитарить в апреле этого года я бросил: больница стала не нужна моей освобождающейся душе. Лето отдыха привело меня к желанию работать вновь. Подходящее место, о котором, можно было только мечтать, нашлось неподалеку -детский сад! "Каким я был болваном, когда пошел в психиатрию в прошлом году",- думал я, сравнивая чистоту воздуха в группе с постоянной дымкой в наркологическом отделении. Дети были хлореллой, продуцируя прану. Подозревая, что теоретический фундамент там подобен убеждениям моего куратора по биологии, хотя сам фундамент здесь не при чем, я готовился к миссионерству и здесь. Только без войны. "Хватит людей и себя гонять",-думал я. Комплекс неполноценности с выходом на люди у меня опять вырос, но пятилетнее его скрывание сделало последнее совершенным. Успокаивало и то, что доказать, что я не дурак я мог в любую минуту демонстрацией своей эрудиции или просто молчанием. Избавиться же от комплекса, я, как ни бился, не мог. Стресс, перевернув мне всю нервную систему и создав очаг торможения, отключил и мышление, которым я до этого жил 20 лет, и привычные ощущения и просто самоощущение. Я бился, чтобы память светлых чувств сделать самими чувствами, но не мог, что и оставляло комплекс.

Эта зима меня познакомила со Светой. Внешне, как и внутри она была "без особых примет". Но,по-моему, отсутствие этой выпячиваемой индивидуальности является ей самой действительной, хотя скромность ей проявлялась только тогда когда она этого хотела. А хотела она это, понятно, довольно редко. Она всегда оставалась собой, в чем можно было не сомневаться. Она была моей самой сильной любовью.

Душой она была не менее привлекательна, чем внешне. Я поразился ее гостепреимству. Обо мне она могла знать только по своим суждениям, но она пригласила меня встречать Новый год в свою семью. Такое радушие меня ошеломило доверием и проявляемой силой. Она их не замечала. Она ими была сама. 92 год все равно мы встречали порознь. Я не стал дожидаться, ее прихода с мужем и друзьями с городской елки и, замаскировав свой презент под их дверью от случайных прохоих, пошел к Иннокентию В. Новогодние встречи у него были нашей традицией и идти к нему можно было без приглашения и предупреждения.

У него был и Виталий П.- наш одноклассник. Со своей семьей. Как всегда и мы пошли на елку. Закончился этот поход в милиции. Кеша с Виталием стали выяснять отношения с одним человеком, что породило тому необходимость вызвать милицию. К тому времени с их женами я уже подошел и посчитал неоходимым постараться оправдать их перед лейтенантом милиции, кем и был приглашен в машину. Сел в нее я, правда, после его обещания того, что нас привезут обратно и понимания, что он - порядочный человек. Привезли меня одного, так как потерпевший указал на Кешу и Виталия. Спросил его об этом дежурный старшина, правда, после того, как полез ко мне в карманы, а после моего непредоставления их для его пользования стал пытаться придушить меня моим же шарфом. Выручили меня как потерпевший, так и пришедший лейтенант, которому я с возмущением напомнил о его обещании. Я изо всех сил пытался остаться чистым и перед собой и перед следователем и перед Кешей. Получилось почти все. У Кеши осталась на меня обида только на то, что я предлагал следователю закурить. (Неделю перед Новым годом я позволял себе "вспомнить детство"). Ночью пришли Игорь и Лена Сатпремовы. Узнав о случившемся, Игорь поспешил к Кеше и Виталию на помощь. К утру ему удалось их вызволить оттуда.

-Разве не сам ты себе делаешь безнадегу?-спросил я Кешу, напоминая ему его отзыв о моей статье о добре, как об утопизме внутри безнадеги. Так же прямо ответить ему было нечем. До утра мы с Игорем разговаривали обо всем, но больше друг о друге и еще больше обо мне. Иногда к разговору подключалась и Лена.

-Ты живешь как фан, -говорил Игорь.- У тебя нет друзей. Ты замкнулся в себе как аскет и не хочешь замечать, что у тебя есть друзья, и что они хорошо к тебе относятся и готовы тебе всегда помочь.

Я не знал здесь что Игорю сказать. О моем стрессе Игорь мог не знать, а рассказать о нем меня удерживали и тот унизивший меня свист и его уязвившие меня слова сказанные однажды им в ответ на мою искренность:"Правда, может быть, благодаря Павитрину я стал сильнее"-"Конечно, благодаря Павитрину ты стал сильнее", сказанные им так, как будто я сам был безмозглым и беспомощным ребенком.

-Знаешь, почему основополагающим принципом одной китайской философии является правило "все+главное". В любом явлении есть главная причина появления этого явления. Всеми остальными же причинами является все остальное мироздание. Для человека же главное-душа. Общение-это обмен душами. Если в общении нет одной души, нет и того человека, нет и общения.

Он не понимал, что я конкретно имею в виду, и мое противопоставление себя ему и всем его бесило.

-Все, в общении с тобой я ухожу в себя, как улитка в раковину, -заявил он.

Со Светой отношения заходили в тупик. Я, не меряя своей души, потерял ее концы. Света, пораженная отсутствием у меня каких-либо стереотипов в поведении, продолжала усиленно очерчивать свои границы, причиняя мне боль своим неверием. Я же с верой в нее, терял свои силы. Не верить ей я не мог, также как и расположить ее лицом к себе также без комплексов.

Перед 23-февраля позвонил Игорь и предложил собраться на мальчишник.

-Мы придем с Вадимом?

-Давайте.

-Мы сейчас прочистим тебе мозги за твое отношение к друзьям, - объявил он Вадиму. Раньше мы с Игорем были в этом единодушны, только сейчас я сам по себе.

-Я Оле говорю:"Мише Белову я все сделаю",-божился Павитрин. Его окружал какой-то желтый свет. Я ненавидел его и за тот элемент холености, который может сопутствовать этому свету. Разговор шел как-бы на одном дыхании. От личных отношений он перешел на Шри Ауробиндо.

-Шри Ауробиндо - это же гений. Хотя "гений", фу, слово какое-то не такое, -сказал Павитрин.

"Ты даже про Учителя не можешь сказать прямо, не закрываясь", -подумал я, имея в виду последние слова Павитрина. То умиление, с которым он произнес это имя, говорило о том, что Учитель дал ему уже много. При прощании я поразил их демонстрацией своей "интуиции". Остановившееся в 200 метрах такси, веры в которое у них не было, и к которому я побежал, всего за 10 рублей взяло Игоря. "Ну и чутье!"-сказал он после мне.

-Приходи,-сказал Павитрин.

-Я не буду обещать.

-Как Иисус.

С ним я никогда не успевал отреагировать сразу.Сейчас же еще имя Иисуса меня размягчило. Я шел домой в каких-то странных чувствах и переживаниях. Глаза горели как фары, высвечивая место для шага. На спину наваливалась какая-то тяжесть от общения с Павитриным. Дома, сидя, перед собой я увидел прозрачные горизонтальные полосы, широкие из которых. поглощали собой меньшие и исчезали.

-Павитрин ведет счет обманутому у моей простоты,-подумалось мне.

Тогда на воровство души я уже начинал обращать внимание.Только... Приходя домой от Павитрина я начинал чувствовать, что кашель, которым пользовался Павитрин при общении, делает что-то с моей душой. Во-первых, мне становилось очевидным, что этот кашель Павитрин использует не просто так. Не просто кашляет из-за простуды. Он вкладывает в него какой-то смысл. Иногда я слышал в кашле предупреждение в мой адрес, иногда равнодушие, иногда настороженность. Эти интонации несли собой какую-то условность, которой Павитрин пользовался в общении с другими людьми. Судя по его уверенности пользования кашлем - с другими людьми в этом у него было взаимопонимание. А я не мог ухватить эту азбуку общения. В общем ее смысл я уловил сразу, когда стал обращать внимание на кашель. Вспоминая кашель знакомых людей, которые им пользовались, я стал чувствовать, что он используется ими в определенных обстоятельствах, когда они от меня или людей слышат или чувствуют что-то, что исходит вместе с говоримыми словами. Но если по реакциям других людей я видел, что кашель в их адрес используется справедливо -как защита от неискренности, то смысла его использования в мой адрес я просто не видел. Я не менял ни тона, ни мыслей, ни отношения к человеку. Я не мог думать, и даже, если человек передо мной поворачивал говоримым наши отношения в обратную сторону, не меняя при этом ни своего тона, ни эмоций, я воспринимал любые его слова с радостью. С радостью человеку, уважая любое его мнение. Кашель же меня сек, заставляя содрогаться и испытывать чувство вины за то, что чувствовали от меня люди. Часто я просто обижался на человека за отталкивание, которое я слышал в его кашле. Но полностью понять и принять правильное отношение ко всему этому я не мог из-за комплекса неполноценности, который мне внушало мое правое полушарие. Раз люди кашляли, значит они имели на это право. Я старался уважать даже это. Иногда я слышал отталкивание меня людьми и без кашля или унижение в своих словах. В таких случаях, не зная как поступить, чтобы не остаться дураком, проявляющим на откровенный плевок в душу прежнее радушие, я иногда пользовался услугами кашля. Но брать его на вооружение я считал ниже своего достоинства, так же как и несовершенным оружием. Часто я чувствовал, что отталкивающие меня нотки у человека получаются не из-за его отношения ко мне, а из-за каких-то других причин. А мои попытки кашлем закрывать свою душу по прежнему оставляли ее в моих чувствах открытой. Я чувствовал, что весь мой духовный уклад иной, чем тот, который у кашляющих людей. Поэтому мне кашлять просто не имело смысла. Однако, я чувствовал, что движение информации вверху моего правого полушария напрямую связано с кашлем Павитрина. Что своим кашлем он раскрывает мою душу, спонтанно закрывающуюся от влияний жизни и берет из ее сердцевины, отдавая взамен далеко не то, что берет. Это ставило меня в затруднительное положение. Я считал ниже своего достоинства вытягивать из человека его душу, если он сам не хочет со мной ею поделиться. И несмотря на это я должен был продолжать принимать и относиться к нему как к человеку. Поставить ему на вид его действительное отношение ко мне не имело смысла, так он мне бы мог возразить, исчерпав тем самым мои претензии на словах. Чтобы не носить на него в душе обид, я должен был продолжать с ним общаться и ходить к нему в гости. Ходить, несмотря на то, что его я не уважал. Но ведь мое неуважение не означало, что он не человек. Тем более, он же не отъявленный подлец. Ведь все его оценки людей и распределения материальных благ в обществе были направлены к справедливости.

Слияние же со своей душой стало мне показывать, в скольких комплексах живут души окружающих меня людей. Оказывается, при общении я должен был неизменно глядеть в глаза человеку. Малейший отвод глаз в сторону вел такое же движение у моего собеседника. Я вспомнил песню Андрея Макаревича "Зеркальный город":

Я был вчера в огромном городе,

Где совершенно нет людей...

И что вокруг одни лишь зеркала...

Когда я с ними улыбался,

То улыбался мне весь город...

Они поссориться не могут.

Они похожи друг на друга...

Песня, написанная таким авторитетом эстрады утверждала меня в том, что я правильно понимаю и песню и людей.

Галлюцинации? Ошибки на пути.

Фразой "Все иррациональное и странное является нормальными явлениями человеческой психики" в книге "Этюды о непознанном" Евгений Березиков меня сильно успокоил. Мой комплекс неполноценности, благодаря этой фразе, уничтожился почти полностью. На людях я все-таки его чувствовал, когда не растворялся в общении. Правда, успокоившись, от самоуничтожения комплекса, я потерял и часть внутренней осторожности в трактовке реальности. Медвежью услугу мне оказала телепередача, в которой солидный парень рассказывал, что по мере погружения в познание мира, он перестал отличать свою фантазию от реальности. Я жил в подобном мире. И слова этого парня, сказанные с упоением, давали зеленый свет и моей фантазии: "Живут же люди".

Первая потеря мной осторожности проявилась мной в августе 91 года.

-Это Павитрин шевелится у себя на диване и провоцирует меня на подобное,- почему-то подумал я, глядя на какое-то непроизвольное шевеление левой ноги. Было такое чувство. Теперь же у меня довольно часто наблюдались какие-то странные наплытия чего-то теплого. На 2-3 минуты эти прозрачные капсулы, видимые мной внутренним зрением останавливались надо мной, оставляя меня внутри себя, а потом плыли дальше или назад или произвольно в любую сторону.

-Это Павитрин, это т. Рая, это, наверное, Сатпремов, это Слава.

Я думал, что это их души, отделяясь от их тел "снимают" у меня информацию, о которой я думаю. Утвержденный Шри Ауробиндо путь к сверхспособностям человека, достичь которые можно простой остановкой мысли, давал мне основание думать, что так все и происходит. Приходилось отключать мысль и сидеть униженным от невозможности ни проконтактировать с "пришедшим", ни сказать ему, что подслушивать других, когда они это еще и чувствуют - бессовестно.

Я впадал в тяжелейшую депрессию. Со Светой отношения тоже не складывались. Она любила меня, но мне не верила. А я не знал, как поступить. Я боялся судьбы, зная, как она карает непостоянных. Я перебирал в памяти все актуальное. "Чтобы влиять на судьбу другого человека, человек должен быть слишком уверен в себе",- вспоминал я Е.И.Рерих. Значит, все-таки можно. При одном условии - вере. Я искал в себе это условие и находил.

Слава познакомил меня с двумя парнями. Одного из них звали Женей. Его психика была крайне неуравновешенной. Всеми своими остальными своими чертами, в том числе мягкостью, доверчивостью и недоверием он напоминал ребенка. Слава и на него произвел неизгладимое впечатление. "Я слышу его в себе", - говорил мне Женя с нотой отчаяния, когда мы сошлись ближе. Я давал ему какие мог советы, но не мог его освободить от этого ощущения. Более того, иногда сам так реально воспринимал какое-то Славино присутствие, что не мог уверенно даже сказать Жене, следствием чего это было: следствием проявления явлений его психики, или каких-то вполне возможных Славиных способностей. Позднее я познакомился и с Сережей. Он "болел" той же болезнью. Когда мы шли и разговаривали о Коле, я вдруг ясно увидел, как из макушки Сережи вылетели говоримые им слова. А он в этот момент говорил, копируя Славу. И чувствовалось, что такое присутствие Славы в Сережиной психике лишает Сережу веры в себя и многих сил. Чувствовалось, что Сережа сжился с этой психоструктурой и вместо того, чтобы убить Славу в себе сначала победой над собой, а потом и победой над неуверенностью в себе перед Славой, но не понимая этого, он продолжает идти на поводу у себя и жизни. Я понял и то, что давление на Сережу, если ему надо, Слава успешно проводит именно через эту его "структуру." "Ты бы посмотрел, что ты сделал со своим учеником, которого ты бросил", - подумал я о Славе. Рассказывать этого Сереже я не стал, а необходимое сказал иначе.

-Ну, Слава хоть давал тебе много, - сказал я как-то, пытаясь сгладить Сережин негатив.

-Мне наоборот казалось, что он берет у меня слишком много, - сказал Сережа. Картина прояснилась. "Я найду, что сказать тебе при встрече", - думал я о Славе.

Наконец я решился. "Жить они все равно не будут вместе". С этими мыслями я понес свой второй ключ от квартиры Свете. Ее в то утро дома не оказалось. Но и взяв его, она вскоре его и отдала. "Я не для тебя", - сказала она мне, когда мои силы были исчерпаны, а я стал представлять собой жалкую картину. Она же свою любовь ко мне уже потушила. Моя же разгорелась, исчерпывая мои последние силы. Но и решиться поставить крест в отношениях я не мог. Я чувствовал, что мы чуть-чуть не дошли до необратимого процесса, когда бы мы не смогли друг без друга жить.

Я каждый день ждал ее прихода после работы, хотя договоренности у нас не было. И она не приходила. Также ждал ее я и в тот день. Я сидел в кресле. Вдруг внутри себя я почувствовал какое-то движение чувств. Я прислушался. Приближался оргазм. Я был шокирован.

Я лег на диван. Кончик члена явно ощущал на себе какие-то встречные толчки. Я отказывался верить догадке. Клитор у женщин анатомически соответствует головке мужского члена. Это позволяет осуществляться такому явлению как гермафродитизм. Света же вся была во мне. Впечатавшись в мою психику, ее "информация" сожительствовала с моей до этого незаметно. "Все процессы в точках А и В после взаимодействия их в точке С и разлета их в разных направлениях происходят параллельно", этот закон Эйнштейна мне можно было и не вспоминать. Но не до такой же степени! Я "слышал" их так, как будто они были за стеной. Она же была во мне, и ее оргазм становился моим. Становился моим до мельчайших подробностей, т.к. свой оргазм я знал. Этот же был женским - ее. Я сходил с ума. Я не знал как реагировать на это. Я мог переживать оргазм один в полном "кайфе", не затрачивая на это ни сил, ни времени. Но ведь я любил ее. Осознание того, что она мне с кем-то сейчас изменяет, делали мой "кайф" пыткой. Посмотрев себе на грудь, я, кажется, увидел и его -ее любовника. "Почему бы и нет, - проверил я себя, ведь ее филиал у меня вон как принимает ее посылы. Почему бы мне не видеть и того, что видит она". Передо мной вставала дилемма: или стать неким, переживающим неизвестно что, или принять к происходящему и к Свете свое отношение и избавляться от боли всеми доступными средствами.

Однажды, сидя на собрании воспитателей, я смотрел картину, разворачивающуюся перед моим левым полушарием. Где-то на уровне подбородка я увидел то, что обозначено мной было как эволюцией развития материи. Я как будто увидел землю сверху небольшой картинкой в динамике развития материи от далекого прошлого до настоящего времени. То, что я увидел на самом деле, выглядело лишь через какую-то пелену просматривающимися несколькими концентрическими кругами, имеющими свое развитие в пространстве и во времени. Я почувствовал, что это видение всколыхивает мне все чувства воспоминанием о далеком прошлом моем мышлении, когда я подобную картину мог вызвать у себя в уме. Хотя материю тогда я представлял по другому. Причем то, что это именно материя, подсказывало мне чувство, которое было зацеплено увиденным. Что же это такое на самом деле, я не знал.

Ежедневное ожидание Светы стало привычкой, как и ужас при приближении окончания ее работы. Вера в то, что она придет, соседствовала со страхом, что она пойдет "забывать" меня к кому-нибудь из своих прежних друзей. Я сказал ей как-то: "Что же ты со мной делаешь? Я же все слышу так, как будто вы находитесь в соседней комнате, как при хорошей телефонной связи". Она, смутившись, сказала: "Во время этого я представляю твое лицо". Мне оставалось только сказать ей "спасибо". Оргазм мог застигнуть меня повсюду - даже во время бега. Нечто меня останавливало и принуждало сесть. Я садился и начинал слушать, переживая за нее. Оргазм проявлялся только чувственно и эмоционально. Плоть молчала. Я чувствовал, что это будет продолжаться до тех пор, пока я не приму к ней определенного отношения. Однажды, опять почувствовав неладное, я увидел лентами снимающуюся с меня энергию, уносящуюся к ее дому. Чувство было таким, как будто у меня оголяли кости. Сделав несколько десятков кругов по квартире, наматывая энергию на себя, с пришедшим покоем ко мне пришло и понимание конца моего терпения.

Ъ_Второе просветление.Ъ.

Приняв к Свете бесповоротное решение, я взял из Крийя-йоги совет не меньше часа в день, думая о Божественном, созерцать образ треугольника "красота - доброта - истина", а для тела - цигун, каратэ и турник. Мои тренировки распространились и на работу. Мальчишки, окружив перекладину, хором считали количество моих подтягиваний и подносов к ней ног. Девочки занимались своими делами, если не тем же, чем и мальчишки. На воспитательную работу я сократил время до предела - не хотел ей заниматься из-за натянутых нервов. С ужасом стал обнаруживать, что даю даже более жесткие подзатыльники проказникам, чем тот, из-за которого сам в начале работы предупреждал свою няню, применившую его.

Как-то заведующая пригласила меня в свой кабинет:

-Михаил Викторович, если вы не подадите заявление, я уволю вас по служебному несоответствию.

К этому можно только добавить, что я, разделяя мнение Эдмунда Шклярского, руководителя группы "Пикник", считая, что "есть только мы и свет, все остальное - дым", довольно резко строил отношения с методистом садика, акцентировавшей больше внимания на наглядных пособиях и каркасе занятий, чем на индивидуальном общении, в том числе и с воспитателями. Последнее, конечно, оставляло желать лучшего больше, чем первое.

Так, к своему стыду, я чуть насильно не был уволен из садика с немыслимой для меня формулировкой в трудовой книжке. Но я не сопротивлялся. Впереди был институт. Я даже остался благодарен заведующей, помогшей сделать мне этот шаг.

Теперь я был свободен. Через месяц тренировок и медитаций от Светы я стал освобождаться. Любовный треугольник тренировок и медитаций замкнул огород. Там я отдыхал от города. Полное освобождение наступило через два месяца. Путь к нему был очень тернистым. И не все было понятным. Раз, придя к Вадиму взять для освежения в памяти Сатпрема: "Шри Ауробиндо или путешествие сознания" я, выйдя на улицу, почувствовал удар воздушной волной, пронизавшей меня от затылка до пят. Она зацепила желудок и осталась в ногах. Вспомнилось сразу и чувство, что не надо есть карасей, которых мне давал его отец. Полквартала до ближайшей стройки я бежал как в воздушных штанах, штанины которых были радиусом с полметра. "Как же, как же, он разве когда-нибудь что отдавал бескорыстно", - думал я. Этот случай, как и опускание Вадимом своего сознания ко мне в затылок, когда я работал на огороде, оставил, помимо уверенности в его духовном продвижении, комплексы самых противоположных чувств, кроме положительных. Если бы это делал не презрительно поморщившийся от слов своей матери "Миша же твой друг", когда я в своем тяжелейшем состоянии помогал сажать им картошку пять лет назад. По своей, правда, инициативе. Сознание Вадима выглядело желтым диском. От него шло любопытство узнать, о чем я думаю. Сидя на сопке в Моховой пади и собирая чабрец я вдруг услышал:

-Траву собирает.

-Ага.

До голоса было около 40 метров вправо-вверх по диагонали, если вообще можно было измерить это расстояние. Они раздавались словно из параллельного мира. Я не сомневался, что слышу голоса Вадима и Оли. На огороде перед парником, который я сделал утопленным в земле до ее поверхности, на куче компоста я положил доску, и она была у меня местом медитаций. Сидя на ней, я стал обращать внимание на писк, периодически иногда раздававшийся у моего левого уха. От этого писка шло нечто космическое. Я настораживался, сосредотачивался, готовясь получить какую-нибудь информацию свыше, но писк затихал, и ничего более не происходило.

Как-то ко мне пришел Слава.

-Поехали на Мухинку, там потренируемся.

-Поехали.

Новотроицкое находится на пути между городом и Мухинкой -домом отдыха. Мы договорились, что Слава подсядет на второй автобус, в который я должен буду сесть в городе. Когда автобус подъехал к деревне, Славы на остановке не было. Я хотел было выйти, но подумав, что все равно мне ждать этот автобус, пока он пойдет назад, решил прокатиться вкруговую. "Может, даже сойду на Мухинке, один погуляю". Почему-то я чувствовал себя обманутым.

Пока автобус ехал, я развеялся, и настроение даже приподнялось, пока я не подъехал к последней остановке. Там сидел Слава. Я не понял смысл его поступка, но чувство подсказало мне, что я должен отреагировать на его действия, как на обман и смириться с этим обманом, чтобы как-то здраво провести оставшийся день, хотя ценность отношений с ним после этого его поступка пошатнулась в моих глазах. Что я и сделал, для того, чтобы в его глазах не выглядеть полным дураком, которого "рассчитали", и он поступил точно так. Я понял, что он рассчитал, что я по идее должен буду доехать до конечной остановки маршрута, но я так растерялся, когда в Новотроицком увидел, что он не садится в автобус, что хотел выйти из последнего. Доехать до конца маршрута я решил совершенно случайно -погулять по лесу самому, и этот его рассчет казался мне дурацкой игрой на моих нервах. Слава воспринял мою реакцию как должное, утвердив меня в правильности моих мыслей, и мы пошли с ним на сопку.

Когда за разговором поднимались, я вдруг почувствовал и увидел неровную полосу, можно сказать цветную, проходящую буквально по ткани моего мозга от макушки вниз наискосок под пологим углом. Было чувство, что мой мозг открыт вовне, а эта полоса разве только что зримо отделяет мою часть мозга от Славиной информации в моем мозгу. Эта непривычная открытость вызвала было у меня испуг, который я приглушил внушением себе веры в лучшее. Внешне общение шло как обычно. Поднявшись на сопку, поговорив обо всем, насладившись открывающимся видом правобережной поймы Зеи и перекусив, мы пошли искать место для тренировки. Найдя на одной из вершин гребня сопки площадку с растущей сосной, мы наскребли с поверхности сопки песка, набили им брезентовый мешок, который Слава привез с собой, и подвесили этот мешок на нижнюю ветку сосны. После апробации этого мешка и своих конечностей мы пошли разминаться, бросая друг другу резиновые мячики, наподобие теннисных. День пролетел на одном дыхании. Идя вечером на автобус, мы как всегда продолжали разговаривать обо всем. Я узнал, что Слава, оказывается специалист по хищным птицам Амурской области, а я ему рассказал про историю с брауниннгом, случившуюся с Ури Геллером.

-Смещение в пространстве, - прикинул Слава, сравнивая рассказанное мной с каким-то своим опытом. Я почувствовал, что своим рассказом попал в точку. Расстались мы еще больше подружившимися. Хотя и не совсем. Когда автобус отъезжал от Новотроицкого, Слава стал закрываться от моего взгляда руками, словно я его мог сглазить. Я был и ошарашен и спокоен, так как уже ничему не удивлялся. Я догадывался, что причина кроется в голове Славы, а не силе моего взгляда. Но сожаление осталось, как и добавился комплекс неполноценности.

Письмо того периода.

Мама, здравствуй!

Пишу это письмо, потому что "услышал" ваши с Таней мысли и обиды по поводу моего предпоследнего письма, в котором я говорил об отсутствии у нас в семье настоящей духовной культуры. Все дело в том, что под словом "духовность" мы понимаем разное. Дух - это энергетика организма. Духовное развитие - это способность накапливать космическую энергию организмом и сознательно управлять ею - биоэнергетика, цигунотерапия и т.д. Я это понял примерно с год назад. До этого времени духовное развитие я отождествлял с чем угодно - эрудицией, интеллектом, сводом моральных правил - только не с энергией организма. Но, конечно, и эрудиция, и интеллект, и выполнение моральных правил при правильном применении являются ступенями к духовному развитию. Если ты проанализируешь основные черты характера, присущие всем нам, с позиции энергии, то увидишь, что они служат для ее растраты больше, чем для ее накопления: отзывчивость, открытость, чувство долга, несдержанность и простота, которая в этом жестоком мире является открытыми воротами в наши души. Закрывать же их нас никто не учил. Мы не умеем (я, правда, сейчас этому учусь), подобно народам Востока, брать жизненную энергию из окружающего мира: деревьев, камней, цветов, картин, пищи, разделяя продукты питания на холодные, теплые и нейтральные, употребляя необходимое в данный момент. Нельзя допускать, чтобы в организме, в психике доминировали какие-либо рефлексы, как отдачи, так и накопления. Оба они приведут к нарушению равновесия жизненных сил организма, к бедам, болезням и старости. Психика - местонахождение нашего "я", которое единственно и должно там находиться - чистое и спокойное. Именно это я и имел в виду, говоря, что "я" (одного парня) намного чище, чем у ... Оно намного свободней от внутренних переживаний, противоречий и сомнений. Поэтому он (этот человек) так быстро принимает решения в многих вопросах. Но, с другой стороны, его "я" засорено честолюбием и некоторым тщеславием. К тому же у него очень сильно истощена нервная система. Именно сочетание всех этих качеств и обстоятельств (равно как и эгоистичное по отношению к себе и окружающим отношение к своему здоровью курение) делают его таким вспыльчивым, приводят к конфликтам у них в семье. Вспыльчивость - та же растрата энергии. То есть с энергетической, духовной точки зрения в их семье идет бесцельная растрата энергии. А ее восстановление идет подспудно, бессознательно, урывками: сон, редкие моменты взаимопонимания, смеха, гармонии. Мам, нужно остановиться, может быть не внешне, но внутренне это просто необходимо даже на бегу. Нужно задуматься, прежде чем начать ругаться (пусть и за дело). Нужно набраться терпения и всегда оставаться спокойным, чтобы это решение перешло в привычку, а затем в характер. Просто сейчас, после всего, что я знаю, делаю, после всех стрессов, тренировок, размышлений о жизни и ее смысле, предплечья и кисти рук напоминают Борины. Кожа на них такая же нежная, пористая, гладкая. Я это обнаружил недавно, после двухнедельного голодания и работы на огороде. Это наблюдение дало мне лишний раз убедиться в единстве человеческого духа. А после всех моих размышлений и стрессов мне сейчас абсолютно ни с кем не хочется воевать, хотя сил - предостаточно. Я Борю не идеализирую абсолютно. Все дело в том, что я его просто понимаю. Мое семейное положение остается неизменным только потому, что те, кто хотел стать моей половиной, мне до конца не верили, судили меня по себе, в то время как я выкладывался наизнанку. В результате я всякий раз вынужден был прерывать отношения, чтобы не катиться в бездну дальше. Меня начинали понимать всегда после разрыва, а у меня или не было сил продолжать отношения, или не мог после всего пережитого смотреть в глаза тому человеку. Но сейчас, после всего, я смотрю на прошлое намного проще, и если бы я сейчас вернулся к финалу многих отношений, я бы их продолжил (это не значит, что я готов их продолжить сейчас). Просто, анализируя прошлое, я вижу, что общался не с сущностью человека, а с его формой, принимая его целиком, там, где он держал меня на дистанции и наоборот. Из всего этого я сделал вывод, что нужно обрести прежде всего собственную психическую устойчивость и чистоту, чтобы правильно и спонтанно реагировать на любое жизненное проявление, а только после этого начинать шаги по жизни хоть в одиночку, хоть с кем-нибудь вдвоем. У Тани же путь уже начат. Начат он с внешней науки - семья, дети. Поэтому сейчас ей нужно набираться терпения, наблюдательности и, выравнивая Карму, выпрямлять свой Путь.

Дома все нормально. Огород посадил весь. Почти все деревья набирают цвет: вишня, слива, абрикос, груша, ранет. На вишне и, наверное, на ранете будут ягоды. На остальных - уверенности нет, но есть надежда. Хорошо перезимовала клубника. Я ее рассадил рядами и периодически поливаю. Малина тоже должна быть хорошей. Я ее в прошлом году проредил, обеспечив лишней всех соседей. У нас же оставил прутья толщиной с мой палец (диаметр 1 см), высотой 1,5-2 м. По теории малина должна быть отборной. Я ее почти всю (на днях довяжу) подвязал и пообламывал верхушечные почки. Посадил 2 мешка картошки. Посадил много бахчевых. Сейчас на огороде почти все сделано (кроме дома и двух рядов малины). Остается только рассада в начале июня. Парник работает хорошо. Скоро ожидаю первую редиску. Там растут часть помидоров, перца, баклажанов, капуста и арбузная рассада. Он снимает столько проблем с выращиванием и транспортировкой рассады. Остальная часть рассады дома, на случай, если в парник кто-нибудь залезет. Дома сейчас покой. Зема живет на огороде. Переходит на дары природы, одновременно освобождая огороды от мышей и бурундуков. Я ему, когда приезжаю, привожу рыбу и молоко в небольшой бутылочке. Это все уничтожается с хрустом и причмокиванием природа не сильно балует. Но зато это ему поможет стать сильным. В лесу нашел папоротник. Полведра я уже засолил. Хочу наполнить его до верха. Так что зеленью я уже питаюсь. Картошки с осени осталось много - 4 мешка. Два я отдал Лене и т. Оле Беловой (Щербаковой). Оставшейся мне хватит. В магазин я хожу только за хлебом, молоком и рыбой. Кажущаяся скудность питания на деле только кажущаяся. Я себя чувствую нормально и даже лучше чем нормально. В отличие от многих мне не нужна уверенность в завтрашнем дне, т. к. меня устраивает и сегодняшний.

Дописываю это письмо через день. Похоже, у меня случилась трагедия. Все мои мысли и наблюдения сходятся на том, что Земыча унесла хищная птица. Я вчера наблюдал за ее охотой. Наш дом ее явно притягивал. А Земыч исчез. Я чувствую, что в ближайшее обозримое мной будущее животных я не заведу больше. Мам, хочу, чтобы ты сделала правильные заключения по поводу моего последнего письма. Дело в том, что 17 мая (в воскресенье) утром у меня было состояние, симптомы которого были твоими. Правда у меня они были слабыми, но от них я проснулся: легкое стягивание мозговой ткани сразу по всей площади головы под черепной коробкой и легкие рвотные спазмы. Спазмы были такими, что я думал, что меня вырвет. Тем более, что я плотно наелся накануне вечером. Но обошлось. Передалось это мне, видно, из-за того спокойного состояния, когда я спал. Стоило навалиться на мою психику реальным окружающим меня раздражителям, как эта болезненная телепатическая связь оборвалась. Мам, я думаю, что это состояние пришло от тебя. Если это так, то путь это для Бори послужит уроком в том, что его собственное здоровье не является только лишь его принадлежностью и собственностью. Урон, приносимый его курением - огромный. Я только сейчас начал понимать это. Когда травлю тараканов, постоянно мысленно Таню благодарю за карандаши, которые она привезла осенью. С ними я не знаю хлопот. Самое важное то, что карандаши помогают избавляться от тараканов компромиссным для меня способом - не убивая их напрямую. Мне их и жалко, и внутри себя чувствую барьер, когда, хоть и вынужденно, должен поднимать руку на живое, каких бы размеров оно ни было. С институтом у меня дела обстоят и сложно и просто одновременно. Связи с ним я не теряю. Но дело еще в том, что я сейчас становлюсь на Путь. Тот самый Путь, о котором Мартынов писал с большой буквы. Я очень часто слышу голос моего внутреннего Гида. И хотя я чувствую, что мой Путь лежит все-таки через институт, перенесенные недавно стрессы не позволяют мне в полную силу взяться за учебу. Я хочу остаться здоровым и свободным человеком. Свободным даже от собственного интеллекта. Главное - это свободная, чистая и открытая душа, свободный дух. Как в песне - "было бы здоровье - остальное будет". До начала сессии чуть больше месяца (26 июня). Я надеюсь, что к этому времени приведу себя в должное состояние. Мария Яковлевна, что-то почувствовав, предлагала протеже через знакомую. Но я ничьими услугами пользоваться, тем более в этом деле, не хочу. Разве что в самом крайнем случае. Ведь на факультете меня и так знают, без чьего-либо представления. С деньгами у меня нормально. Если честно - осталось немного, но я живу сейчас на самом минимуме. Ем раз-два в день. Не из-за экономии. Просто мне хватает. Если не веришь, прочти опыт Березикова, его наблюдения за своими потребностями. Мой минимум - той же природы. Работы, калымов вокруг полно. При надобности заработать всегда смогу. Как раз сейчас над этим и думаю. Ты не бери на себя ежемесячную, и вообще обязанность высылать деньги. Вспомни "Злой дух Ямбуя", как Лангара старику не давала есть мяса, чтобы он двигался сам, сам добывал зверя. Она говорила, что, чем старику тяжелее, тем ему лучше. А мне, с моими силами, и подавно. Пиши, как идут у тебя дела. Отпуск уже, наверное, закончился? Как себя чувствует в этом мире Кира? Передавай ей, Тане, Боре и Кате привет! До свидания! Миша. 21.5.92.

Мы продолжали идти с Павитриным дальше. Он как бы приподнялся, словно на цыпочках, и словно выдохнув воздух в живот сделал какое-то усилие. Слова, вертевшиеся у меня на языке, самопроизвольно сорвались с моих губ.

16-го мая, идя с огорода, я увидел над головой слова "Ури Геллер", напомнившие мне о книге, которую я Вадиму пообещал еще осенью. Сейчас мне их созерцать было больно. Не хотелось нести ему ее, так как это носило вид выслуживания. Но очень желая освободиться от своего обещания, я, сходив к Лене Куропову, кому уже подарил ее на день рождения, взял ее на 4 дня. Чувство говорило мне, что отдача книги Вадиму станет для меня недюжинным испытанием. Поэтому срок чтения я ограничил до двух дней, два оставив себе. После относа ему книги я приготовился. Мои чувства оправдались. Над моей головой возникало какое-то зеленое поле, у которого чувствовалась взаимосвязанность с Вадимом. Иногда справа от моей головы в пространстве виднелось огромное лицо Вадима с ехидной ухмылкой. Часто верх моей головы сжимало губкой, из-за чего я начинал чувствовать себя выжимающимся из своего тела. Во время этого часто из-за каких-то внешних эманаций меня шкивало из стороны в сторону. Я ограничился в выходах на улицу и все силы направил на выдерживание этих двух дней. Несколько раз, рванувшись было бежать забирать книгу, я все же нашел в себе силы дотерпеть до вечера второго дня. С его приближением меня начала заполнять энергия, покрывая все переживания. Я, с приливом гордости за вынесенные испытания и радости за освобождение перед кем бы то ни было, пошел к Павитрину. Он меня встретил с прежним духом соперничества. Но он меня не понимал. Я просто не обращал на его соперничество никакого внимания. Я просто хохотал. Если не вслух, то внутри себя. Забрав книгу, я со смехом над его попыткой сказать последнее слово, ринулся вниз по лестнице.

В конце мая раздался телефонный звонок. Звонил Саша Гостев: "Миша, поедешь в Москву?" Он искал рынок сбыта товаров. 5 дней стоя, как на панели, с товаром, в городе, где тебя никто не знает были существенной помощью в обретении непосредственности в общении, а то есть и духовной свободы. Торгуя, я непосредственно понимал Гурджиева (или Гаджиева -Б.М.), отправлявшего интеллигентов просить милостыню, а девственниц на панели для слома их эго, привязанного к телу. Перед отъездом, когда я зашел к Павитриным спросить у них, не нужно ли им что-нибудь в Москве, с Вадимом у нас случилось непонимание, и я в очень резкой форме вернул ему то, что он мне сказал. Идя по Москве, я чувствовал боль в сердце и думал, что это переживает Вадим по поводу моего и его взаимного унижения, в то время как меня он унизил бессознательно, отдав 2 неиспользованных билета на московский трамвай как ненужность и нелицеприятно отозвавшись об одних людях, что, по-моему, он не имел права делать, так как сам, как я считал, был не лучше.Написав это же на этих трамвайных билетах я, гонимый бурей чувств, отнес их в почтовый ящик его родителей. Тем не менее, Олин заказ я привез.

Перед моим днем рождения ко мне позвонил Игорь Сатпремов: "Мы придем к тебе с Вадимом". На свою беду он, говоря о своей работе, сказал, что в паспортном столе нашел мою карточку, в которой осталось еще мое прежнее санитарское место работы. То, как он это сказал, меня задело очень сильно. Мне показалось, что он хочет меня унизить, напоминая мне о моей работе санитаром. На следующее утро, написав ему и Вадиму записки, я уехал на огород очищаться: "Игорь, не надо ко мне приходить на день рождения с ловящим и припахивающим (слова Вадима во время разговора) Вадимом. Вспоминаются рдеющие уши на дне рождения у Марии Федоровны, когда она спросила, не милиционером ли ты станешь после ВЮЗИ. Это я к твоим словам о моем прошлом санитарстве". "Вадим, не надо приходить с Игорем ко мне на день рождения. Я не собираюсь исправлять ошибки воспитания, оставленные вашими родителями - ваши страхи остаться в "кочке", от которых вы иэбавляетесь за счет чужого здоровья". Уши Игоря были для нашего класса явлением, которые Павитрин возвел в ранг нарицательного, когда Мария Федоровна -наш классный руководитель - ставила классу в пример прическу Игоря, когда он только пришел к нам новеньким. А после окончания ВЮЗИ он становился следователем.

Вадим же в письме десятилетней давности писал мне, что проходя в институте военные сборы, он впервые в жизни понял, что не один такой на белом свете, и это чувство зацепило его страхом остаться "в кочке".

Сидя вечером у костра, я увидел неожиданную картину. На фоне темно-зеленых сопок и розово-голубого неба из меня выплывало нечто прозрачное. Это была дисковидная пленка с волнистыми вверху краями. Что это? "Наверное, охранитель первого порога",- подумал я, вспомнив Р.Штейнера "Путь к посвящению". Встреча с охранителем означала предупреждение перед дальнейшим продвижением о повышенной ответственности за все свои последующие поступки спрашивание им у идущего о готовности идти дальше. Но, честно говоря, я не знаю, что это было. Никаких диалогов с этим существом я не вел. У меня осталось чувство, что это была пленка, прежде выстилавшая полость моей души и ставшая теперь маленькой для моей растущей новой. Но размеров она была не малых и больше меня и круглее. Ее волнистый верхний край напоминал мне слова Юнны Мориц "ум кудрявый".

После ее выхода сила в меня полилась. Спуск духа ярко выражено происходил в течении трех недель, начавшись с третьей декадой мая. День за днем незаметно боль в правом полушарии от последних язвительных слов Вадима о том, надо ли мне восстанавливаться в институте, сглаживалась. Обратил я на это внимание, только когда она исчезла. Внезапно, продолжая всем существом тянуться к радости, я вдруг обнаружил, что мне ничто не мешает ее проявлять. Вызвав образ Павитрина в правом полушарии, я вдруг почувствовал, что он вызывет у меня только снисхождение, и боль отсутствует. Одновременно издалека в представлении как бы из дома Павитриных и от самого Вадима в правое полушарие хлынула энергия. Она текла белым широким потоком, вызывая у меня вместе с воспоминаниями слов Оли о пережитом Вадимом стрессе, довольно весомые раскаяния. Как я мог становиться счастливым, если счастье приобреталось за счет чужого горя. Я думал, что украл у него его энергетику. Но все равно энергия покрывала все.Тем более, что я имел на это моральное право. Я не украл ее, а выиграл в честной борьбе, тем более, что выигрывать ее мне сам Вадим не помогал. Поток энергии рождал чистое чувство абсолютной радости. Я был рад всему и всем, также как и свободен ото всего. Единственное, что я не мог понять - почему я себя ощущаю Павитриным. Я чувствовал, что я -это он. Угрызения совести впоследствие и не дали мне поэтому Уйти, куда звало меня внутреннее чувство. Как я мог обмануть себя? Также во время приходов к ним в гости у меня были опасения, что он заметит, что я осознаю, что я украл у него его энергетику и сущность.Но он, вроде, не замечал и, казалось, что несмотря на какие-то свои недомолвки, вообще не подозревает об этом. Это меня успокаивало. К перемене же своего внутреннего статуса из-за абсолютного счастья я относился очень просто: какая разница кто я. Главное, что я - это я.

Я растворялся в Боге. Это было потрясающе. Руки и ноги, налитые от бесчисленных подтягиваний и накачиваний, теперь еще наливались и сами. Каждый мой шаг, поворот корпуса, наклон дышали мощью, усиливающей веру в себя. Мои с детства слабые места - руки и пресс - теперь состояли из бугров, о которых прежде можно было только мечтать. Это становилось каким-то совмещением во мне сущностей Иисуса Христа и Арнольда Шварцнеггера. Не знаю, чувствует ли Арнольд, что может проломить кулаком череп или грудную клетку обычному человеку - я это чувствовал. И при этом я был кроток как Иисус. Позднее, через два года, дочитав Шри Ауробиндо, пережитое им "опускание Кришны в физическое" я нашел схожим с этим Его опусканием в меня. Однажды, идя по улице, я увидел пьяного мужика с пачкой денег, торчащей из-за ремня и бутылкой водки, которую он, лежа на газоне, приглашал со мной распить. Я мог отобрать у него и деньги, и водку и дать ускорение, но, поставив его на ноги, дал ему подзатыльник, чем сильно перепугал.

Тренировки у меня, как и питание, стали самопроизвольными, по два раза в сутки. Толчок в грудь изнутри я чувствовал после подъема и делал несколько кругов по еще спящим кварталам. После завтрака, объем которого сокращался с каждым днем, я ехал на огород на велосипеде, если не было дел в городе. В семь часов вечера раздавался вторичный толчок. На сон уходило четыре-пять часов. Я ложился в постель, раскинувшись как богатырь, и чувствовал, что все мои комплексы неполноценности растворены теперь в силе, приливающей ровно и постоянно.

Гид.

Впервые я услышал его тогда, перед "опусканием Кришны". Я сидел перед стенкой в медитации. "Каждый новый твой шаг похож на нелепость, от которой тебя хочу я спасти", - услышал я идущий из затылка голос. Это не был голос Криса Кельми. Это был Павитрин. И это стало моей главной ошибкой в отношении к голосу, хотя с говоримым не согласиться было нельзя. Это был голос Гида. Он бесстрастен, но он - Хранитель. Интонации Вадима он принимал из-за того, что я последнему душу дарил всю жизнь. В ту весну я слышал Гида один этот раз. Летом меня вели толчки в грудь изнутри и простое неосознаваемое чувство, что нужно делать. Теперь я был свободен и от института, хотя и договорился о сдаче летней сессии, не сданной в прошлом году. Я хотел, съездив на прощание к нашим на Сахалин, Уходить. Подобно У-Суну, герою "Речных заводей", попутешествовать по России, как он по Китаю, людей посмотреть, себя показать. Но, несмотря на духовную свободу, я был и привязан. Как ни странно, к тому, кто меня больше всех унижал. "Какой он идиот,- думал я,- Ведь для счастья только то и нужно, что быть человеком". Каждый свободный вечер я садился на велосипед и ехал к ним, так как себя я чувствовал посвященным, а Павитрина считал Вселенским злом номер один, и весь вечер читал им проповеди. Тот, не находя слов остановить мое красноречие, со злой миной ложился на диван, подложив руку под голову, а Оля подкладывала мне картошки. Она, как и я, была рада моему расцвету и, по-моему, даже тому, что Вадим теперь проигрывал. Как-то, по пути домой, я провожал ее к родителям. "Это такое состояние, когда весь мир в тебе?"- восторженно спрашивала она меня. "Да",- отвечал я, не понимая, о чем идет речь. Из "мировых" у меня было только желание обнять мир. А то, что имела в виду Оля, только начинало зарождаться, так как психика только-только очистилась от стрессов.

-Ты знаешь, когда у Вадима защита от людей была сломана, он не находил себе места.

Я насторожился. Это подтверждало мои наблюдения. Вадим вел себя как-то странно, хотя и частично понятно. Как-то я продемонстрировал ему свою свободу в его доме, достав в прихожей лук-самострел с полки для головных уборов. Проходивший мимо Вадим, закусив губу и убрав глаза, бросился на кухню. В другой раз я увидел, что его затылок как-то приплюснут, и это как-то связано со мной. Неужели я тебя как-то подавил, желая лишь выплюнуть твои плевки? - думал я, полупереживая. - Так скажи же мне, и я покажу, что не принесу тебе вреда". Но он молчал. Я молчал тоже.

В то лето я познакомился с Бхагаваном Шри Раджнишем. Читать заголовки его книг по сей день остается моим любимым занятием. Какой должна быть душа человека, давшего книге название: "Когда туфли не жмут". Сколько в нем образности, иронии, сарказма и любви к идущим. Но его путем я не ходил, так как жил в то лето в совершенной чистоте. Мне кажется, просто не успел. Чувство опять звало меня забыть родных и близких, все и вся, закончить очистку психики в состоянии того экстаза, в котором я находился и познать то, что мне открылось бы внутри меня, но...

В конце июля ко мне приехал Толя Страхов: "Давай, погуляем". Два месяца безоблачного абсолютного счастья стерли из моей памяти путь, которым я к нему шел, а сила мышц не давала и предположить, насколько оно хрупко. И так захотелось один раз вспомнить забытое старое.

Бутылки водки на троих не хватило. Хватило трех. И чуть не случилась ссора. Не с Толей, а с Кешей В., не понявшим что я его ставлю (понятно убеждениями) на Путь, после слов: "Не на того напал", перерезавшим мне за это шнур от колонки, чем привел меня в несказанное удивление. Также как и словами, что он про меня Эрику расскажет.

Утром я почувствовал себя неважно. Было чувство, что в психике находится какая-то щель, куда сила понемногу вытекает. Но все равно ее оставалось много, и я продолжал жить, отмечая в себе появление прежних комплексов и проклиная себя за пьянку. Я решил отнести Павитрину пачку книг от контактерства до нунчак, которые были мной прочитаны. По дороге к нему я увидел девушку, торгующую крышками для закатывания банок. Посмотрев цену, которая была вполне приемлемой и придя к Павитрину я спросил его о том, не нужны ли ему эти крышки. Он спросил об этом Олю. Она не расслышав, продолжала заниматься плитой. Не дождавшись ответа, он переспросил: "Ты скажешь или нет? Человек спрашивает". То, как он сказал слово "человек", меня перепугало. В нем я услышал отчуждение такое, будто Павитрин говорил не обо мне, а о каком-то человеке с улицы, которого он впервые видит и говорит о нем за глаза. Одновременно в этой интонации мне услышалось что-то болезненное или больное личное. Одновременно я услышал полное безразличие к моей услуге. Это был чужой человек. Хотя и тот же самый, но только внешне.

Я лежал дома на кровати, когда у себя в изголовье вдруг увидел Вадима, решающего, что со мной делать. Окружности наших голов были сцеплены, как два обруча в одной плоскости с двумя точками пересечения. Он думал, отчуждаться от меня или нет. Отчуждаясь, он забирал бы у меня неопределенное количество энергии и, если бы я оставался живым, начинал бы ко мне относиться соответственно ставшему у него и оставшемуся у меня. Эта сцепленность и казалась мне происшедшей по тому рассказу Оли о его сломанной защите. Я думал, что это я сломал ее своим внешним видом, хотя я изменился немного, а также своим неординарным поведением, родившим в нем страх расплаты за свое прошлое ко мне отношение. Хотя я вел себя вполне культурно. Это видение стало переломным моментом как в моем состоянии, так оно и дало мне исходную точку отсчета причин моих душевных проблем. Расстояния для меня не существовало. Точнее, я думал, что впечатав ему в психику себя страхом своего появления в новом качестве, я, тем самым сделав ему доминантный очаг, вынудил его тем самым постоянно думать обо мне, отнимая у него энергию. Ведь, думая о ком-либо, мы заряжаем его своей энергией. Даже больше. В.Сафонов и Д.Кандыба писали, что для передачи мыслей и энергии надо представить больной орган человека или его лицо. А в какой-то магии я прочел обратное о возможности забора энергии подобным способом. Поэтому я и не мог Уйти, так как считал, что не имею на это право. Поэтому я и считал все последовавшее после внутри меня частично справедливым, тем более, что жизнь, как мне казалось, подтверждала мои мысли.

-А! - сказал Вадим, что означало "к черту", и приложил усилие. У моей правой ноги поле распахнулось и энергия хлынула красным потоком в направлении к их дому. Уровень оставшейся остался как до просветления. Но этот перепад ощущения от мужа до юноши не мог не сделать юношу, уже прошедшего инициацию, неудовлетворенным мгновенным возвращением в юность. Но что было делать. Когда я пришел книги забирать, то увидел, что его приплюснутый затылок округлился, а он сам налит какой-то свежей энергией и не прячет глаз, как это было раньше. Чувствовалось, что он принял какое-то решение. Разговор прошел как обычно, но пошел он меня провожать с помойным ведром. "Ты его еще вспомнишь!" - с негодованием подумал я.

Следующим было не только видение. Я стоял на огороде лицом на север. Город оставался на юге. Вдруг сзади из-за сопок по пояс приподнялась фигура Вадима. Своими руками он замкнул мне в затылке кольцо. По ним к нему тут же хлынула моя желтая энергия. Я тут же стал таять. Ужасу, охватившему меня, я хода не дал. Руками сделав такое же кольцо перед собой, я напряг мышцы. Половина моей энергии опять вернулась в них, и видение исчезло, оставив меня потрясенным и истощенным. Я понимал, что такого не может быть, что увиденное мной может быть просто видением или галлюцинацией. Но если бы я это только видел. Я это переживал. Увиденное полностью подтверждали мои чувства. Я был действующей его частью.

Углубление в несоответствие внутреннего мира с внешним.

Летнее освобождение моей души по моим планам завершалось поездкой сначала на Сахалин самоходом - вниз по Амуру, а затем на запад к отцу. После этого круиза и окончательной помощи в освобождении души своим близким все мои дела на Земле становились исчерпанными, и за ними виднелось что-то неопределенно грандиозное. "Что-то будет - перейду в свободную форму существования во Вселенной или в жизнь на Земле в обществе", - я еще не знал и не планировал. Сейчас, становясь из-за вытекания силы прежним, умом я продолжал цепляться за свои летние планы, не желая сдавать позиции. Каждое такое цепляние на мгновение оживляло геркулесовские чувства и служило самообманом для ухода из реальности. Но помимо "спускания" моей мощи, в моей психике заработали прежние комплексы неполноценности, усиливаемые болью в правом полушарии. Боль эта непрерывно была связана с именем Павитрина. Если весной моя вера в то, что она пройдет, покрывала и заглушала ее, то сейчас реальность и обозреваемые перспективы делали меня беззащитным перед ней. Оживлявшиеся воспоминаниями прошлых планов, геркулесовские чувства приглушали эту боль, растворяя меня в себе, и я решил продолжать их реализовывать.

Поездка самоходом вниз по Амуру, где надо, договариваясь с людьми, требовала иметь достаточную веру в себя, и поэтому отпала сама по себе, и я пошел в кассы трансагенства. Стоя в очереди в тот момент, когда моя очередь была следующей, мне вдруг показалось, будто в тот день, на который я беру билет, рейсов нет. Заняв место в очереди, я пошел в справочное бюро. Расписание, висевшее там, подтвердило мне это. Пока я обдумывал день отъезда, моя очередь прошла. И вдруг я понял, что только посмотрев в справочном бюро расписание, я смотрел день отлета у другого рейса. Когда я вновь подошел к справочному бюро, то смог убедиться в этом. Мой же рейс, лететь на котором запланировал я вначале, в этот день был. Моя ошибка меня шокировала, как и мое сомнение перед самой кассой. И в первом и во втором случае я почувствовал подчинение меня чьей-то воле, чье воздействие на мою психику включает и выключает мое сознание в нужные моменты, чтобы разрушить мои жизненные планы и показать мне мою никчемность и собственное превосходство (надо мной). И не просто показать, а хладнокровно и целенаправленно действуя, размазать меня как человека в первую очередь в моих глазах, а затем уже и глазах всех остальных людей. Носителя этой воли определить было нетрудно, так как правое полушарие было настроено на одну фамилию, постоянное воспоминание которой вызывало у меня страх, боль и ее проклятье.

Назад в очередь я не встал, потому что моя ошибка показала мне, что я сошел с Пути. Легкость свершения всех дел стоящего на Пути исчезла, и сам факт совершения этой ошибки, как и представление сложностей, могущих возникнуть теперь с приобретением билета выбил меня из веры в себя пониманием случившегося, и мне ничего не оставалось делать, как повернуться к выходу и направиться домой, переживая за себя. Одновременно автоматически и незаметно исчезли планы путешествий по России и свету и как-то однозначно возникло решение идти в институт. Для восстановления мне необходимо было сдать два экзамена. Каждый из них я сдавал раза по три. Я был уверен, что я знаю ответы на вопросы билетов. Когда же я начинал отвечать, оказывалось - не знал. Я думал, что для моего ответа необходимо показать лишь правильный ход мысли и мышления, а эрудиция легко восполнима перед уроком, но преподаватели не всегда так думали. В результате моя уверенность в легком и быстром ответе, рожденная рассчитыванием на взаимопонимание с преподавателем тут же обрывалась, если он начинал "копать" конкретные факты, к знанию которых я и не стремился. Но это было по дисциплинам, в основе которых лежат конкретные медленно изменяющиеся во времени факты, например, география. Дисциплины, теоретическая база которых базировалась на абстрактных данных, для меня вообще не имели смысла: текучесть жизни не давала никакой конкретности в планировании дел завтрашнего дня так же, как культура правильного мышления говорила не заботиться о них, что давно уже стало самим моим мировосприятием, а здесь необходимо было вести расчет того, что в жизни десять раз к необходимому моменту может измениться, как и не случиться вообще. Такими дисциплинами для меня были генетика и все науки, в которых присутствовал расчет. Анализ, как форма чистого мышления, у меня практически отсутствовал, несмотря на то, что необходимое небольшое проанализировать я мог достаточно точно. Легкость мышления отсутствовала вообще. Я знал истинность или неистинность говоримого моим собеседником, но часто был непредсказуем сам для себя. Особенно в дружеском общении. Я мог сделать мгновенный анализ как только что сказанной фразы моего собеседника, так и всей встречи, не задумываясь насколько это может сказаться на наших отношениях. Иногда в редких случаях я говорил, сам не осознавая сказанного. Просто понимал, что в сказанном мной есть какой-то здравый смысл или эмоциональный заряд, что собеседником будет воспринято положительно. Так оно часто и случалось. Единственное, что постоянно приносило мне боль - это то, что многие говоримые мной слова вдруг вызывали у людей на лице негатив, в то время, когда я выкладывал им свою душу. И тут я ничего не мог поделать. Я чувствовал, что причиной этого являются какие-то излучения из моей психики, сопровождающие сказанное мной, накрывая его сверху.Человек вдруг обижался и стремился закончить разговор в то время, как я оставался чист перед ним.

Мой билет по генетике. Вопросы 1) Комплементарный тип взаимодействия генов.

2)Межхромосомные мутации. Делеции, дефишенсии.

3)Задача Ответ 1) Не знал

2) Мутации - появление у потомства признаков, отсутствующих у родителей. Причины - деформации генов, хромосом, появление в цитоплазме стр-р, отличающихся от нормы. Хромосомные мутации - обрыв делеции хромосом, перестановка генов в пределах одной хромосомы, нехватка инверсии, перевертывание, умножение. Политения -многократное умножение числа хромосом в ядре без деления клетки. Форма эндомитоза. Кариотиптипология ядра по колич. составу хромосом.Различным к разных видов растений и животных. Фенотип - совокупность внешних признаков.

Мутация - изменение видимое и невидимое.

1.Морфологическое - деформация нормальной формы.

2. Биохимическое - биохимическое внутреннее изменение на основе внешних химических воздействий.

Я был искренне уверен, что больше ничего говорить не нужно, так как существо вопроса мной было высказано все. Вопросы, которые я не знал, я говорил прямо. Мой лаконизм преподавателей шокировал. Чаще всего они только располагались слушать, в то время как уже начинал ждать их рецензии моего ответа. Задачу я решить не смог ни в один из трех раз, которые я сдавал генетику. Вера Федоровна Кирсанова решала ее с моей помощью сама и тройку мне в конце концов поставила авансом, предупредив, чтобы с такими знаниями я не рассчитывал сдать ГОСы.

-Конечно,- с улыбкой сказал я в дверях, довольный от того, что до ГОСов еще почти целый учебный год, а сейчас свобода. Вера Федоровна внимательно посмотрела на меня, на мою неосознаваемую самоуверенную экзальтированность. Я чувствовал ее чистой радостью. А Вере Федоровне она показалась наверное обманом с моей стороны. Обманом в отношении.

Сдача экзаменов закончилась школьной педпрактикой, на которую я опоздал на месяц из-за трехкратной сдачи экзаменов и поздним выходом на сдачу этих долгов. Моя школа N 3 была в районе железнодорожного вокзала, кварталах в десяти от дома. Вести мне предстояло оба моих предмета в восьмых - десятых классах так же, как и стажироваться в роли классного руководителя в 10-м классе. Одновременно с началом педпрактики я устроился работать в туберкулезный диспансер дворником, внутренне гордясь за свою самостоятельность, внешне - стесняясь людей за выбранное место работы.

Несмотря на то, что эти полгода я был везде окружен людьми, одиночество и печаль были моими постоянными спутниками, так как меня никто не понимал, и я чувствовал, что и не сможет понять, начни я кому бы то ни было рассказывать. Летний экстаз в психике как бы проломился посередине и остался лишь в памяти манящей к себе мечтой. Теперь буквально каждое действие и мою мысль дублировала мысль о том, как это же самое происходит или есть у Павитрина. Что у него это лучше и правильней, а у меня - неправильно, некрасиво и убого. Подобно голоду, рождавшемуся в центре правого полушария на фоне непонятного желтого видения, каждое мое действие, заставляло меня сравнивать каждое мое - покупку, мысль, поступок, место работы с тем же самым у Павитрина. Один за другим стали всколыхиваться все весенние дистанционные страхи, которые, чтобы оставаться нормальным, нужно было подавлять.

Геллер.

Хотя по его книге я был знаком с ним больше года, открывать его феномен я начал лишь сейчас. Помогли подготовки к школьным урокам и видения. Глядя, как растворяются и исчезают видения, я вдруг подумал: а что, если по этому принципу исчезают и предметы в присутствии Геллера? Он, посмотрев на них, отворачивается. Его память, впечатав в себя образ предмета, забывает о нем. В ней предмет исчезает. Но мощное биополе, окружающее Ури, заставляет исчезнуть и сам предмет. Оно ведь продукт психики. Ури предмет просто де- или материализует. То же самое он сделал с собакой, с патронами и даже с механизмом браунинга. Я чувствовал, что дематериализации подверглось и его тело во время перелета из Нью-Йорка в Оссиннинг. Здесь я только не мог и не могу сказать, за счет чего - или самопроизвольно по стечению его духовных и обьективных обстоятельств, или на том корабле "Спектра" была нажата какая-то кнопка, если учесть случившееся с Ури в детстве на детской площадке и его контакт с инопланетянами. Полет его душа совершала в субстанции, которую Шри Ауробиндо называет "тонкое физическое".

Меня привлекало в Ури все. Ответ на опыт по проращиванию и возврату пророщенных семян к исходу я тоже нашел быстро. Вспомнил лишь то, что для просветленной психики (а психика - это модель Вселенной) настоящее, прошлое и будущее происходят в настоящем одновременно. Оставался лишь один вопрос: как Ури, находясь в тонком физическом, смог разматериализировать монету при полете его души в Бразилию, собрав после ее дома, в Америке. Ответ я получил после своего первого астрального полета, точнее выхода из тела.

Ъ_Школа.Ъ.

Педпрактика в школе раскрыла мне глаза, чему учит современная педагогика. Мне было больно за детей, хотя едва ли стоит лишний раз говорить о своей боли. В конце книги Т.Лобсана Рампы "Третий глаз" есть наставление ему, отправляющемуся в цивилизованный мир, сделанное Далай-ламой. Помимо прочего мне особенно в душу запали следующие слова: "Странные вещи тебе придется там увидеть: в сонме существующих там наук отсутствует главная - наука о душе". Именно из-за этих моих разделенных с Далай-ламой убеждений я со скрипом вел экономическую географию, хотя и не отрицая ее, но отрицая лишь существующий доминирующий техногенный акцент. Но на биологию я летел. Благо все, что связано с душой, тесно переплетается с ней. Мое знакомство с учебниками биологии тоже меня шокировало. Необходимость их пересмотра для меня была и остается очевидной: "Состояния полного покоя организм человека никогда не способен достичь",- читал я ссылки авторов учебника на Павлова и Мечникова. Но почему же? Совершенно очевидно, что утверждающим это физиологам не хватает не только личного опыта, но и простой философии. Если движение - это перемещение чего-то относительно чего-то, то двигающаяся по отношению к другим частичка по отношению к самой себе будет оставаться в покое. Человек, его организм - такая же частичка по отношению к окружающему. При успокоении центра души успокаивается и плоть. Достигнув полного контроля сознания над телом (или над самим собой), человек становится властелином и духа, и плоти. Древнекитайская пословица "оберегай духом тело" подтверждает мои мысли. И именно на этом контроле над сознанием и духом основаны все чудеса древними и современными посвященными.

Когда я однажды возвращался домой и проходил через рынок, на ум ко мне пришли строки из книги "Свет на Пути" и "Голос безмолвия": "...Если ищущий теперь сойдет с Пути, то даже в самых беспросветных буднях цивилизованной жизни Путь будет мерцать в нем негаснущей искрой, всколыхивая его память, направляя его к Свету и сейчас". "А хочешь ли ты сейчас сойти с Пути?" - словно кто-то спрашивал у меня, или я сам спрашивал у себя. "Сойти с Пути?" - думал я. Эта мысль мне казалась кощунством. Она вообще казалась мне нереальной. Я не представлял, что я буду делать без мыслей о Высшем. Копаться в тряпках, быту и еще в огороде? "Но ведь меня же никто никуда не гонит". Мысль о том, что можно расслабиться и не думать о Пути, на мгновение изменила меня самого, облегчив.

Спускаясь однажды по лестнице своего подъезда, я увидел что моя психика разтраивается. Подобно раскрывающемуся вееру синхронно в обе стороны из моего туловища до пояса, до наклона в 45 градусов выходят две головы с верхними частями туловища. Этому видению как всегда предшествовало нечто, что будто меня предупреждало об этом. Это было нечто вроде толчка или наоборот приостановки меня. Сам я не делал никаких усилий и ни о чем сверхъестественном не думал. Это видение я воспринял с некоторой болью и констатацией: "Ну, вот, теперь уже растроения начались". Видение, находившееся с левой части от центрального, которое было собственно моим телом, хотя я чувствовал его подобным вышедшим в стороны видением, несло женскую эманацию, а вышедшее в правую сторону - мужскую. Также с грустью я констатировал факт, что левая половина у человека женская, а правая - мужская.

В конце декабря я сидел дома в кресле, когда вдруг вверху перед собой в метрах двух я увидел чьи-то бегущие ноги. Подошва обуви находилась на уровне верха моей головы. Сами ноги виднелись до колен. По движениям я понял, что это Славины ноги, а промелькнувшие, еще кого-то из его друзей. Мне показалось, что он с друзьями убегает от милиции.

Когда через некоторое время я его спросил об этом времени он сказал, что действительно они убегали от милиции. Однажды я зашел к Павитрину. Когда он меня провожал домой, зашел разговор о продвижении в медитации:

- Я чувствую что моя голова, словно пустая. Мысли проскакивают сквозь нее не задерживаясь,- сказал я.

Я взглянул на его лицо. На нем играла многозначительная всепонимающая улыбка. Я не мог понять, что она означает.

Какое-то дружеское чувство побудило меня однажды взять книгу К. Кастанеды "Дверь в иные миры" и отнести ее Игорю Сатпремову на работу. Он вышел из кабинета, настороженно глядя на меня. От книги он пока отказался, сказав, что зайдет после. Когда я стал уходить, он расхохотался и сказал:

-Иди, Миша, совершенствуйся дальше.

Я домой, наверное, не пришел, а прибежал, после чего часа 2 не выходил из медитации, отлеживаясь. Не позволяла боль.

-Конечно, у него такая работа, - рассказывал я после Павитрину. Сколько человеческой грязи на него обрушивается.

Я уже забыл его последние слова. Их интонацию.

Однажды утром у меня возник вопрос - пойти в школу или поехать на огород. Это была суббота и уроков у меня не было. Но у меня внутри как будто сидела заноза - сходи в школу для поддержания постоянства общения с ребятами. Павитрин же "говорил" мне: "На кой они тебе нужны?" В общем-то, подсознательно я склонялся к тому, что для меня этот приход будет маслом масляным, но нежелание принять от Павитрина ни одного даже самого правильного совета вкупе с моей привязанностью к моему классу повело меня в школу. Пройдя несколько кварталов от своего дома и завернув за очередной угол, я вдруг наткнулся на невидимую стену, возникшую передо мной. Правда, я сразу почувствовал и то, что она как будто начинается во мне из-за конфликта моего сознания с подсознанием, но она несла и вполне реальное чувство, бывшее намного сильней первого, будто ее мне ставит Павитрин. Закон параллельности Эйнштейна также как обещания Бхагавад-Гиты и других учений и Учителей о возможности влияния на любые живые существа независимо от расстояния давали моим страхам реальную подпитку. И если бы еще я не стоял перед невидимой стеной, преодолеть которую мне необходимы были усилия...

"Может, мне нужно вернуться домой ? - подумал я. - И это знак к этому ?" Но мысль о том, что нужно подчиниться этому знаку, который ставит мне Павитрин таким бесцеремонным и насмешливым способом (так как первое чувство было тогда размытым и не имеющим никакого подтверждения ) вызвала у меня протест. Как и сама мысль о конфликте сознания и подсознания тогда могла мне показаться большей утопией, чем вторая, которая заставила меня пойти против его знака. Преодолеть эту стену я просто не мог, так как у меня просто не было сил, а точнее самого начала их зарождения, чтобы начать двигаться вперед. Поэтому я, обойдя квартал, продолжил путь в школу. Еще одним желанием, которое я хотел осуществить в школе - это отпроситься у моего куратора на сегодня. Вкупе с первым это желание воссоздало у меня свой собственный идеальный образ в глазах Елены Александровны, ребят и своих собственных. Но едва я переступил порог учительской, как Елена Александровна, сидевшая за столом, радостно воскликнула:

- О, прекрасно, не уходи - третий урок будет твоим.

Я понял, что влип.

- Елена Александровна, я как раз пришел, чтобы у вас отпроситься. И я не готов.

- У меня тоже нет конспектов. И что теперь - пусть класс гуляет урок?

- Но ведь у меня по расписанию нет уроков, и я рассчитывал, что не будет вообще.

Закончился разговор тем, что Елена Александровна оставила мне учебник готовиться. Но я карандашом выделил из нужных параграфов необходимые для темы урока фрагменты и, оставив ей записку, с извинением ушел домой, досадуя на собственную глупость.

Понятно, что подобные переживания рождали у меня желание узнать точно у виновника моих болей, следствием чего последние являются. Но спрашивать открыто было очевидной глупостью. Отрицательный ответ я получил бы в любом случае и единственное, чем я пользовался при встрече с Павитриным, были многозначные намеки о том, что мне все известно.

Сидя как-то дома я, обдумывая свое поведение, заметил, что к Славе я отношусь также как, Павитрин относится ко мне, с некоторым обывательским страхом, а к Павитрину - так как ко мне относится Слава иронично по поводу этого обывательства. По отношению к Славе я проявлял всю философию жизни Павитрина - примирения и недеяния. К Павитрину - широту и свободолюбивость души Славы, а также деловитость. Как будто мое существо разделено на две половины и только. По логике вещей должна была быть и середина моего существа, находясь в которой я вел бы себя как я. Но у меня и с Славой и с Павитриным было так много общих черт, более того, общих чувств друг к другу, что собственно мое "я" терялось между ними. "А как я себя веду по отношению к другим людям?" - продолжал думать я. В момент общения я вел себя просто как я, не задумываясь над этим, как и любой нормальный человек. Иногда, правда, в общении я пользовался манерами и излюбленными выражениями Славы и Вадима, но эти случаи бывали не чаще, чем любой другой человек подражает увиденной у кого-нибудь привычке, манере или же выражению.

Видения продолжали мне досаждать, но были случаи, которые заслуживают внимания.

К Лене Куропову на день рождения я пошел с Женей Тимошенко. Мы сидели у Лени на кухне. Леня суетился у плиты. Женя открыл было рот, но: "Не надо готовить яичницу",- вдруг за него сказал я. Особенной неожиданностью для меня это не было. Я чувствовал, что говорю его желание, но оно было и моим. Я чувствовал единую вибрацию, единое чувство. Женя с изумлением посмотрел на меня. Он хотел задать суетящемуся Лене дежурный вопрос, чтобы снять у Лени неудобство за наше ожидание, но его опять опередил я. Леня ничего не замечал, так как был занят накрыванием стола. На Женю напал смех от его открытия. "Смотри, как бы на тебя не напал ужас",- несколько печально подумал я. Моя мысль была пророческой, что повеселило бы меня еще больше, если бы не переживание за свое здоровье.

Другим интересным явлением был случай дальновидения, случившийся со мной. Я стоял на крыльце кинотеатра и ждал девушку. Вдалеке от меня шла группа людей. Внезапно я почувствовал, что могу очутиться за их спинами, не сходя с места, и рассмотреть их детально. Или просто увидеть их как в хорошую подзорную трубу. Я это и сделал. Что я сделал, я не знаю, так как просто осуществил желание. Внутри правого полушария что-то сработало, и возникло чувство появления какой-то линзы между вниманием (душой) и глазом -глазницей. Вполне возможно, что это была какая-то полевая структура, благодаря которой я и увидел этих людей рядом. Я мог и стоять на месте, и смотреть на них как в подзорную трубу, и быть от них в непосредственной близости -буквально за их спинами, разгляывая их и осознавать происходящее.

Однажды, приехав к Славе в Моховую Падь, где он сейчас жил, я пригласил его в кино, перед которым по программе должен был быть коллаж, составленный из фильмов с участием Цоя. Слава ехать для этого в город не захотел, и, поговорив с ним обо всем, я поехал дальше - на свой огород. На фильм пошел я один. Спустя два дня я сидел дома, когда как-то самопроизвольно начав думать об этой моей поездке к Славе, словно под воздействием какой-то силы по какому-то длинному коридору, который, будучи то ли внутри моей головы, то ли каким-то образом на самом деле, я вдруг оказался в его доме, где он тогда жил. Сначала перед этим как-то приподнявшись своим сознанием вверх своей головы или глядя туда, что для меня было одним и тем же, я увидел прозрачную массу, под действием какой-то силы скользящую относительно себя самой. Однозначно я подумал, что это я вижу Славино мышление. О чем думал Слава, понять я не мог. От прозрачности этой массы в виде чувства шел только Славин самоимидж как человека. Сам коридор казался неживым и застывшим. Мыслью пролетев до его конца, я попал в Славину голову, и через один его глаз (так как второй был мне недоступен) я увидел себя его глазами. Точнее одним этим глазом. Сама его голова была разомкнутой и тоже застывшей и неживой, как и вся эта реальность, которую я увидел. Она, казалось, находится в каком-то микромире. Но живыми в ней остались все его эмоции, которые он проявлял во время разговора ко мне. Находясь здесь в самом месте возникновения этих эмоций, я почувствовал боль от некоторых из них, в то время как во время разговора их внешние проявления я воспринял просто как лукавство - так как их и проявлял на своем лице Слава.

Аналогичной прозрачной массой где-то вверху в районе своего лба, только одновременно как будто и высоко в пространстве я видел и мышление Вадима. Он уже приехал из Китая, где был в служебной командировке и куда я отправил с отправляющимся к нему его коллегой письмо о том, что при имеющемся у нас уровне знаний нам нельзя вести войну. Это письмо Павитрин оставил без разбора со мной и без особого удивления. Как будто он понимал, о чем в письме идет речь.

Когда он приехал из командировки, я стал поддерживать с ним прежние отношения. Только теперь вопрос, влияет ли на меня он дистанционно, был у меня неизменен. Дистанционные влияния к этому времени я начал чувствовать практически от всех людей, с кем у меня недавно были или продолжались отношения, вызывавшие у меня чувства к этим людям. Часто я чувствовал какой-то импульс замереть и прислушаться, сделать что меня двигало желание узнать, кто это хочет узнать мои мысли или думает обо мне. Когда я прислушивался, первые мысли, приходящие ко мне о ком-либо, настраивали меня на этого человека, и я начинал слушать непосредственно его. Но моей ошибкой, отличающей мой настрой на человека от настроя на энергоинформационную волну человека опытными экстрасенсами, было одушевление мной некоторых видений, сопровождавших мой настрой систематически. Белые или прозрачные полевые пятна, появившиеся во время этого импульса на моей голове, я воспринимал за душу этого человека, которую он направил ко мне узнать, о чем я думаю. Тем не менее, мой имидж экстрасенса держался прочно везде. О своих переживаниях я, понятно, никому не рассказывал, а то, что рассказывал, обосновывалось мной с самых материалистических позиций.

Однажды, уходя от Павитрина, я вызвал у него на лице страх, рассказав ему о том, как я слышал Славины мысли. Накануне мы со Славой встретились в Моховой Пади. Я ехал на огород, а Слава с парнишкой шел за грибами. Мы прошлись по лесу, и я позвал их дальше на свою дачу. В ходе этих путешествий на руле моего велосипеда раскрутился и выпал болт одного из тормозов, что я обнаружил, увидев тросик тормоза свободно висящим без самого рычажка.

-Я убрал его в подсумок, - сказал Слава, впившись в меня глазами. Я равнодушно пожал плечами. Слава остался ночевать в Моховой у знакомых, а я, вернувшись вечером домой, на следующее утро ехал по делам в город. Тут какое-то чувство опустило мои глаза на руль. Там, на месте прикрепления ручки тормоза висел в воздухе светлый полупрозрачный шар сантиметров 15 в диаметре, от которого веяло Славино чувство, что он "нашел щель в моем доме". Самое интересное было то, что тормоз раскрутился на правой стороне руля, а шар висел на левой. Правда, это могло быть связано с распределением полевых филиалов людей в моем поле, в том числе и Славиного. Этот страх, проявленный Павитриным, вызвал у меня чувство, что его совесть передо мной нечиста. В этот момент мне показалось, что он вспомнил мои весенние рассказы о том, как я видел, как его сознание опускается ко мне в затылок. Я подавал тогда ему это как видение.

Усилил мое подозрение к Павитрину его приезд ко мне с расспросами о том, как я ощущаю его вампиризм. Утром в день приезда он, позвонив, договорился со мной встретиться вечером для разговора. Когда он положил трубку, над своей макушкой, я почувствовал и увидел появление светлого размытого пятна, нарушившего мне привычный гомеостаз в психике. Как будто и после разговора он пытался мне что-то внушить или подслушать мое отношение к нему. Когда он приехал, и мы сели разговаривать, я отвечал ему на все его вопросы.

-Сейчас ты чувствуешь? - спрашивал он.

-Сейчас - нет, а после многих разговоров - да.

Он уходил обрадованный и обнадеженный. В этот вечер я, внимательно следивший за всем ходом разговоров и его действиями, никакого вампиризма не почувствовал. Тем не менее его поведение к доверию не вызывало. Однажды, когда я рассказал ему про тот мой неудачный поход в школу, сказав ему о том что, чувствовал "как будто это ты ставишь передо мной воздушную стену каким-то образом". Он, внимательно все слушавший, услышав о моем "влипании", расхохотался. Выходило так, будто он смеялся не над моей ошибкой в чувствах, а над моей глупостью, проявившейся в его непослушании. В тот же вечер я рассказывал ему свои открытия Ури Геллера. Когда я рассказал ему про то, как дематериализуются предметы в присутствии Ури, лицо Вадима вспыхнуло пониманием, которое он тут же погасил. Я почувствовал, что это такой вопрос, который он не хочет со мной обсуждать. Что наиболее интересующие его вопросы по его мнению - не для меня, также как и эта часть его духовного мира. Такое отношение вызвало у меня массу вопросов и подозрения.

Однажды ночью приснился Вадим, дающий мне метлу и отправляющий меня работать дворником (после моего устройства на эту работу). В другую ночь приснилось как я расчленяю Вадима и его тело прячу в тумбочке в какой-то комнате. Проснулся я, что называется, в холодном поту, бывшем на деле горячим, с чувством раскаяния за содеянное.

Уроки в школе мне нравились не столько тем, что я преподавал по программе, сколько тем, что при помощи этого я общался с ребятами. Главное в ходе всей практики я видел в научении ребят свободно и правильно мыслить без стереотипов и шаблонов. Мои десятиклассники стонали перед каждой контрольной, вопросы которой часто составленные многоэтажными терминами, были просты и легки, а многие ответы можно было получить, не напрягаясь, а лишь правильно подумав. Эти контрольные были сродни игре и стон у ребят был только потому, что растолкать людей на игру бывает не менее трудно, чем на работу. На оценки я тоже не скупился и ими давал ребятам дополнительную веру в себя. В случае же лени и безответственности, как правило, не ставя отрицательной оценки в журнал, давал провинившемуся исправить положение. Единственным предметом, мне не нравящимся, была экономическая география у девятиклассников. В этом повинен, наверное, уровень развития промышленности, и, ведя уроки, я просто не видел смысла пересказывать ученикам то, что непрогрессивно, и о чем они могут прочитать дома сами, если им это будет нужно. Зато на биологию я летел. После первого же урока, связав его тему с восточными единоборствами, я получил кличку "Ниндзя", утвердив ее чуть позднее открыванием бедром заклинившей двери класса. Один из лучших учеников - Паша Деревянкин, до этого открывавший ее ударом ноги, так как открыть иначе ее было невозможно, увидев мое открывание, не стал сдерживать свои эмоции: "Вот это мощь!" Это было уже на перемене.

С классом я поддерживал самые душевные отношения. Увидев в Андрее Петраченко воплощение совершенства, я привязался к нему, сошелся ближе с его друзьями Сечкиным Сережей и Пашей, познакомился с его родителями. Начал отношения с ним я предложением ему разделить со мной колым, данный мне в тубдиспансере - забетонировать отмосток у столовой. Несмотря на такую разнообразную внешнюю, моя внутренняя жизнь в это время была не менее разнообразной, чем внешняя. Ведя уроки и глядя на учеников или Елену Александровну, иногда присутствовавшую на моих уроках, я ловил себя с некоторой гордостью на том, что, давая сейчас им массу самой разнообразной информации, я еще и умудряюсь вести тут же парапсихологическую войну с Павитриным. Визуально выглядело это постоянной сменой гомеостаза в правом полушарии. Как будто вся полость головы от лица до затылка была заполнена вертикально стоящими прозрачными полевыми пленками, которые в результате воздействия на меня постоянно менялись подобно перфокартам, то вставляясь, то убираясь. Само вещество правого полушария было размягченным, и я не мог на него положиться, и информацию, которую нужно было запомнить, доверял только левому, как и процесс общения с людьми. Только в это время в результате все возрастающего напряжения парапсихологической войны эти процессы только стали из подсознательных становиться сознательными. Диалогов с Павитриным я не вел, так как не знал, он это, или это только в моей психике, но иногда после какого-нибудь его проявления вставлял какую-нибудь мысль на его счет. Дома же подготовка к предметам даже мне представляла интерес своей необычностью. Сидя с конспектом или с карточками для контрольных в руках я, напрягая голову, смотрел в себя. Где-то внутри меня на какой-то фронтальной плоскости, подобной поверхности чистого экрана появлялась необходимая мне мысль, фраза или слово, которое я списывал в тетрадь. Работа головой требовала значительного напряжения с постоянным чувством того, что ей, как и всем другим моим делам, мешает Павитрин, затрудняя ее работу своими эманациями. Тем не менее тот внутренний экран, который я видел внутри себя, на котором появляется нужная мысль, я видел, держит он.

Практика закончилась. Последнюю ее треть я тянул на нервах, так как голова отказывалась работать во всех отношениях - как в контроле себя и дисциплины в классах, так и в подборе и подаче информации, заинтересовавшей бы учеников. Мир с надвигающейся зимой как будто становился под стать поздней осени - черно-серо-белым и выжать из себя красок для его раскрашивания я просто не мог. Елена Александровна была занята, и я предложил ей, что я напишу характеристику на себя сам, и если напишу правильно, Елена Александровна ее утвердит. Елена Александровна ее утвердила.

Характеристика на студента 5 курса ЕГФа БГПИ Белова Михаила.

Белов Михаил проходил в третьей школе педагогическую практику, вел географию и биологию в 8-10 классах и исполнял обязанности классного руководителя в 10 классе. Как классный руководитель зарекомендовал себя с положительной стороны. В свободное от уроков время присутствовал на других уроках, большую часть времени нахождения в школе находился с классом. По поручению классного руководителя организовывал ребят на уборку территории, контролировал уборку класса после уроков. Существенно помогал классному руководителю во время загородной поездки на белогорьевскую турбазу. С классом у Михаила установились дружеские отношения. Авторитетом у ребят он пользовался, но хромала дисциплина на уроках, которой Михаил уделял недостаточно внимания. Случались также и опоздания на уроки (у меня). Для проведения уроков он использовал много дополнительного материала, но методика его подачи была не всегда правильной. Большое количество дополнительного материала, которое он использовал, сочеталось с не всегда методически правильной его подачей. Классный час по теме: "Путь человека в жизни" оцениваю на "хорошо".

Я всю жизнь стремился зимой под брюки не пододевать теплое белье. Павитрин же пододевает. И сейчас у меня стал возникать с собой конфликт: по-прежнему воспитывать в себе спартанские настроения, или "налепить себе мягкий мирок". Я не мог придти к одному решению. Едва я собирался идти в одних брюках - начинал чувствовать, что замерзну, едва я одевал трико - переставал себя уважать. К концу месяца работы дворником, поднимая с земли нетяжелую ветку, я вдруг почувствовал хруст в грудном отделе позвоночника, от чего потемнело в глазах, и я присел. Оставив работу и придя домой, я лег было осторожно спать. Как неожиданно проснулся часа через 2 и почувствовал, что если не встану сейчас - у меня есть шанс утром не подняться вообще даже для того, чтобы хоть кого-нибудь позвать на помощь. Послав Павитрину проклятье за то, что помог мне дойти до такого состояния, я встал и пошел в приемный покой травмотологического отделения областной больницы. Дежурившие там медсестра и врач объяснили мне, что для постановки диагноза мне нужен хирург, которого сейчас нет и сказали прийти утром в травмпункт первой городской больницы. Мое искупление своих обязанностей перед собой и Богом за свое здоровье меня успокоило и я, вверившись себе, Богу и судьбе, пошел домой. Утром я встал, как ни в чем не бывало.

В институте мои новые однокашники меня приняли также радостно и неординарно, как и в школе. Помогла этому моя, как им показалась, наивность. У меня не было никакого отталкивания или отчуждения от кого бы то ни было практически ни в чем. Если человек вел себя естественно просто и не играл, он мог от меня получить наверное любой ответ на свой вопрос. Понятно, что в последствии он должен был придерживаться той ноты открытости, на которую он ставил отношения вначале, чтобы не причинить мне боль. Но насколько способно относиться ровно к своим ближним большинство, вычисляющее их сильные и слабые стороны ? Понятно, что и моя открытость явилась поводом для проверки некоторыми парнями основания этой стороны моего характера, что чуть не закончилось выяснением отношений иначе. Мой рассказ о технике просветления в ашраме Б.Ш.Раджниша на зачете по этике и психологии семейной науки отрезвил их отношение ко мне, и отношения стали входить в должное русло. Слушая студентов, получавших зачет передо мной, я от своего лица рассказал преподавательнице, что создам ашрам, подобный ашраму Раджниша, в котором люди будут просветляться также, как они просветлялись в ашраме у Раджниша. Эта преподаватель до сих пор улыбается при встречах.

В октябре встретились со Славой. Он был с другом и хотел забыться от беспросветности в проблемах и главное, в людях. Я не хотел вечеринки, но автоматически, как и раньше, пригласил их в гости. Пока мы шли, я впервые почувствовал ввод мысли в голову. Это была Славина мысль. Парень шел между нами, когда я почувствовал, как продавливается моя голова, а точнее, пленка, накрывающая сверху темную сферу, что представляло содержимое моей головы и болезненная капля, как бы говорящая мне "простофиля", опускается в полость головы. Эта мысль была обо мне подумана после моего приглашения незнакомого парня, каким для меня был Славин друг в гости. Но ее беспардонное вторжение в мое существо родило во мне комплекс чувств, среди которых был и страх за такое легкое внедрение в меня такого отношения ко мне, против чего я практически ничего не мог сделать. Посидели часов до одиннадцати. Один раз я выдал запомнившееся мне необычное. Слава сказал Володе, так звали парня, одну оккультную взаимосвязь в природе, влияющую на человека. Володя не понял. Не успел Коля начать думать над тем, как подать сказанное лучше, как я его опередил и повторил сказанное им другими и простыми, понятными словами. Это мне удалось сделать так, что я не запомнил ни то, что сказал Слава, ни то, что сказал я. ( В общих чертах суть сказанного попадает под аксиому единства мироздания ). В чувствах от сделанного мной осталось следующее: я взял полевой комок и через свое сознание перевел его содержимое в усвоившуюся Володей форму поля.

-У него подвешен язык, - сказал Володя Славе, сильно меняя отношение ко мне. Слава самодовольно кивнул.

Спать у меня парни не остались, как я их не оставлял. Наутро я чувствовал себя неважно. Состояние похмелья было классическим. В институт идти не хотелось. Не спеша собравшись, я пошел к третьей паре. Сильно хотелось пить. Я зашел в овощной магазан и купил стакан томатного сока. Пил я его, понятно, ртом. Однако он тек по пищеводу куда-то в параллельный мир. По пищеводу ниже правой ноги и немного назад от фронта моего тела. Весь путь его течения я видел красно-оранжевым цветом, как будто ткани, которых он касался, оголялись. Или нервы их иннервирующие. Это видение не могло меня не расстроить. На фоне всего, что со мной творилось, это было, правда, одной всего каплей, но сам фон постоянно был удручающим и подавляющим, и все мои попытки из него выкарабкаться не имели успеха. Не имели успеха потому что я не знал, что со мной происходит, и как от всего этого избавиться. У меня просто не было никакой почвы под ногами, чтобы быть собой. Понемногу я успокоился и от этого видения.

Однажды как-то бессознательно на перемене, обернувшись назад, я увидел, как один мой однокашник -Андрей Кульмановский -буравит мой затылок взглядом исподлобья. Мой поворот подтвердил ему ожидаемое им и изумил его. Несмотря на переживаемое мной, что меня в своих собственных глазах делало не таким как все, Путь наверх все равно продолжал мерцать во мне, и я пытался им поделиться с любым моим собеседником, едва он затрагивал свои жизненные проблемы или выпадал удобный момент. Мое одиночество в декабре скрашивала приехавшая с Сахалина родственница, затем Ира - моя первая невеста с подругой, приехав в город в командировку. В течение всей осени не давала скучать знакомая девушка с подругой, приезжавшая с коммерцией с Амурской области.

Однажды я пришел к Лене Куропову. За разговором он, зная, о моем увлечении восточными единоборствами, сказал, что у них на заводе работает наемным рабочим парень из Шаолиньского монастыря. Он, вроде, обучался какое-то время в нем или, по крайней мере, просто имел к нему какое-то отношение. Хотя я чувствовал себя не на высоте ни в физической форме и ни в плане общения, моей душе вообще этого не было нужно, я, расспросив Леню о нем для поддержания разговора, оставил эту тему в покое. Тем не менее я подумал, что Славе, может быть, будет интересно познакомиться с этим парнем, а, может быть, и мне в будущем как-нибудь это знакомство пригодится. И я попросил Леню меня с ним познакомить. Утром, возвращаясь после первой пары из института, я проходил мимо рынка. Как обычно я задумался в дилемме каким путем идти - мимо рынка или через него, как вдруг я почувствовал нечто вроде щелчка-подключения к кому-то на дистанционной связи. У меня создалось ощущение будто Слава где-то на рынке, выйдя на "промысел" - желая встретить нужных людей, включил для них свой магнит. Моя макушка или нечто на ней, как бы самопроизвольно повернулась в сторону рынка. Недолго раздумывая, так как причин не желать видеть Славу у меня не было, я пошел за своим локатором. Пройдя пол-рынка и выйдя на небольшую его площадь в самом его центре, я действительно увидел Славу. Он действительно имел вид вышедшего на охоту. Его вид был таким самодовольным и то, что он не стал меня замечать, желая проверить мое отношение к нему, спровоцировало меня на то, чтобы несколько пройдя за его спину, пройтись своей сумкой с учебниками ниже его цигейкового полушубка. Слава сразу меня заметил. Из меня информация словно вытягивалась. Я не хотел говорить про Шаолиньского монаха. Я знал Славины сопернические чувства, что сродни подавлению. Я чувствовал, что не смогу выдержать соперничества из-за количества во мне свободных сил. Но меня, едва я об этом подумал, словно кто-то тянул за язык. Отдавая, я уже настраивался на отдачу. Славу мое сообщение заинтересовало, хотя он особо виду не стал подавать. Я пообещал узнать о парне поподробней и попробовать с ним познакомиться, другим краем ума уже проклиная себя за податливость, так как чувствовал, что автоматически вытесняюсь из главной роли в общении, и что оно мне и не очень-то нужно. Сходя опять к Лене, я попросил его познакомить меня с этим рабочим. Мы договорились встретиться на другой день после Лениной работы на проходной завода. Вечером, идя к назначенному времени, я вдруг почувствовал страстное нежелание идти. Я чувствовал себя настолько униженным, делая кому-то то, что мне нужно абсолютно не было. На полпути я остановился и решил было вернуться домой. Но едва я это решил было сделать, как за левым плечом я увидел огромный силуэт Славы. Я его видел сквозь себя на черном фоне, и понять во всей полноте, что это такое, было просто невозможно. Это было не просто видение. От этого силуэта я чувствовал осязаемые толчки, направляющие меня на знакомство с мастером. Страх, возникший у меня, был не от этого видения, а от невозможности разобраться в том видит ли меня сейчас Слава дистанционно или нет. Я предполагал, что толчки я могу чувствовать напрямую от его желаний, даже если он меня не видит, а просто думает обо мне. Если бы я точно знал, что он при этом видит меня дистанционно, я знал бы и то, как мне вести себя сейчас вести и то, как мне относиться к нему потом. Я, скорее всего, просто бы сделал то, что я сделал и так, но после бы за такое воздействие провел бы с ним нелицеприятный разговор. Но я не мог этого понять и, пометавшись немного в разные стороны, я все же пошел знакомиться к этому парню. Встретившись с Леней и выйдя на улицу, мы пошли в общежитие, где жили китайцы. Едва мы сошли со ступенек проходной, как у себя в правом полушарии я увидел появившуюся голову Павитрина, которая осматривалась, глядя из меня, изучая и определяя местность, которую вижу я. Удовлетворившись, она исчезла. Впереди шла группа китайцев. Леня показал мне этого парня. Он казался особо ничем не выделяющимся. Я опять стал сомневаться, стоит ли мне с ним знакомиться. Леня подождал немного моего решения и, не дождавшись, сказал мне, как к китайцам подойти в общежитии и пошел домой. Оставшись один, я все-таки решил пойти познакомиться. Но когда я вошел в комнату и у китайцев, севших ужинать, спросил про Шаолинь, они прислушавшись к тому, как я говорю сказали, что у них такого нет, очень резко дав понять, что разговор окончен. Спрашивая, я чувствовал, что выкладываю им все свои комплексы неполноценности и, в общем, был рад тому, что они меня освободили от общения.

Новый год я встречал один. Душе хотелось чего-то необдуманного, и я устроил пробежку до Чигиринского водохранилища, находящегося в 6 километрах от города по Новотроицкой автотрассе. Домой вернулся я к одиннадцати часам, включил телевизор, накрыл стол и дождался биения курантов. После полуночи, посмотрев немного "Голубой огонек", лег спать.

Если просто описывать случившиеся со мной события без того постоянного и растущего напряжения, в котором находилась моя душа - значит не говорить почти ничего, так как все мои душевные силы были направлены на его поглощение. Те летние 2 видения, послужившие переломным моментом в состоянии моей психики, не давали мне покоя, равно как и то, что я не знал, что от Павитрина можно ожидать. Третьего января я поехал на велосипеде, которым пользовался всю зиму, на огород продолжить деревянные работы, по строительству садового домика. Эта мысль была мне как-то подсказана Вадимом, мужская половина семьи которого занималась постройкой дачи всю зиму. Перед въездом в Моховую Падь мое внимание привлек огромный кот, загнанный стаей собак на дерево, растущее в придорожном кювете. Сначала я подумал, что может быть это Зема, оставшийся блудить в окрестностях Моховой Пади в поисках дороги домой. Но когда я подъехал ближе, увидел кисточки на ушах у этого "Земы". Я тогда стал переживать, что какой-нибудь шофер, возящий на всякий случай с собой в кабине ружье, может "снять" этого Зему себе или на продажу на шапку. Сгонять рысь с дерева под ее стальным взгдядом было страшновато и я, отогнав собак и посмотрев ей в глаза и на туловище, надеясь увидеть излучение ауры, поехал дальше, пока не появились машины. За головой рыси я увидел нечто подобное серой металлической дымке, что показалось мне ее страхом.

Открытость моей психики всем ветрам и прежнее знание того, что теоретически можно развить способность читать и передавать мысли на любом расстоянии, делали это знание моей сущностью, несмотря на то, что до конца ни в одном случае я не был уверен, что правильно и до конца точно узнал полученную информацию. Поэтому понятно, что я пользоваться ей не мог.

Второго января, лежа на диване, я вдруг за своим правым боком увидел образ Вадима, лежащего подобно тому как лежу я. Я не мог ошибиться, так как видел очень четко его непринужденную позу со скрещенными ногами и правой рукой под головой. Печально прискорбное и недовольное выражение его лица как бы говорило: "И как же можно обо мне так думать? И что же ты еще можешь обо мне подумать?" Этот образ, сместясь к правому моему боку, находился как бы во мне, полностью копируя мою позу. Зная о возможностях перемещения, умеющими это делать, своих двойников, я подумал, что, вероятно, это и есть такой случай. Избавиться же от этого двойника не было никакой возможности, и его пронизывание в его непринужденной позе половины моего тела вызывало у меня вместе с презрением его за его шпионаж элемент страха.

Вечером следущего дня я был дома, когда рефлективные перещелкивания моего разума стали покрываться теплотой. С каждым перещелкиванием "щелчки" смягчались и движения разума становились подобными простым обычным переключениям внимания. Тепло, ставшее меня наполнять, затягивало все мои душевные раны.

-Да что Павитрин, Павитрин, - услышал я подобие голоса. - Да он просто щенок."

В этот момент я увидел, но больше почувствовал, как то, что можно назвать крышкой черепа - верхняя часть головы, витавшая в виде образа у меня за спиной, наделась мне на голову, будто кто-то ее мне нашлепнул, в результате чего я сразу почувствовал себя собой. Голосом словно подводилось резюме энергетически в мой адрес, а смыслом -словно сообщалось мне. Теперь это был я, так как я целиком ощущал свою голову на плечах, и чувствовал зависимость всего происходящего в ней, от моих чувств и желаний. Я не мог понять, к кому относилась последняя фраза, и кому она вообще могла бы принадлежать. Служила она для моего утешения, и была она послана невидимыми наблюдателями параллельного мира, или она принадлежала Павитрину, "услышавшему" мои переживания и адресовавшему эти слова мне, а я их услышал по отношению к нему, как их до меня донес его филиал? Но теперь наполняющая меня радость делала это неважным, и я решил сходить к Павитрину, как и говорило мне последнее видение. Заливавшее меня тепло, покрывая мой главный очаг, в первую очередь вызвало у меня вопрос, а как я сейчас буду относиться к своему врагу и каков должен быть мой последний шаг сейчас в его сторону перед тем, как разойтись. Видение, вызванное этим моим вопросом, показало, что я должен унизить его своей иронией, обернув ее в приемлемую форму. Подобрав подходящую палку, я должен был, приехав к нему, сказать: "Я пришел ударить тебя дзэнской палкой", после чего совершить этот обряд. Понятно, ударив его условно, а не во всю силу.

Дзэнскую палку я подобрал на улице. Это был прутик от тополиной ветки. Когда я ударял им Павитрина по плечу, свою голову он наполовину втянул в плечи. Глаза были также съеженными. Видение показывало мне еще, что я не должен проходить к ним в дом, но когда он хитро меня переспросил:

-Какая палка?

Я ответил:

- Дзэнская.

Его радушное приглашение как-то отодвинуло предупреждавшее меня видение на задний план. Я чувствовал открытость Павитрина и не чувствовал для себя никакой опасности. Час моих рассказов о своих способностях, о встрече с рысью, об открытиях законов духовного мира пролетел как одна минута. Уходя, я еще раз сказал "спасибо". Они поили меня чаем.

-Кому "спасибо" ? - с хитрецой переспросил Павитрин.

-Всеобщее, - ответил ему я. Он поморщился. Мы попрощались, и я побежал. В конце чаепития Павитрин, что-то подумав, дал мне кулек с конфетами и банку сгущенного молока, от чего я, было, отказался, так как у меня возникла уверенность, что он отдает мне это за ондатровые шкуры, которые я отдал ему в 9 классе, лишь бы не быть мне должным. Но сморщившееся лицо Вадика, как он обычно это делал, когда не осуществлялись его мечты, увидевшего у меня проявление воли и независимости, вызвало у меня к нему жалость, и я все-таки взял презент.

Едва я доехал до дома (я был на велосипеде) и успокоился от дороги, как увидел, что с моей психикой и вообще всем организмом начинает происходить что-то трудновообразимое. Сейчас я видел суть вопросов Павитрина, во время задавания которых казавшихся мне простыми и искренними. Теперь меня трясло и то выражение лица, с которым он мне их тогда задавал. Сравнение рассказанного сейчас мной с тем, что я ничего так и не узнал по поводу его способностей и тех потрясших меня летних и осенних видений и непонятных переживаний, делали меня в своих собственных глазах простофилей до безобразия. "Ведь я открыл ему все карты своих способностей," - думал я, - он ведь сможет водить меня за нос как на расстоянии, если это все прошлое делал он, так и при встречах." Я пытался себя успокоить, что ничего страшного не произошло, что эти боли души скоро пройдут, но тщетно. С правой стороны моей головы гора информации, отданной Павитрину, внушала мне ужас как своими размерами, которые мне виделись космическими, так и тем, как ей можно распорядиться в случае противопоставления им себя мне. Откуда-то сверху из-под шапки этой горы через затылок вниз по позвоночнику ползло прозрачное щупальце, достигая и касаясь того места, где, когда я работал дворником, раздался хруст. Я не знал, что мне делать. Утром, начав было пить чай со сгущенным молоком, врученным мне Павитриным, я увидел что-то вроде прозрачно-белой снежной шапки, наползающей на мою голову довольно высоко над ней и шевелящуюся. В этой шапке чувствовался расчет моих жизненных перспектив. Понятно, что мне не хотелось жить под осознанием чьей-то самоуверенности в знании моих последующих шагов по жизни. Цепляло не чье-то знание или узнавание меня, а самоуверенность, находящаяся в "шапке". Одновременно с этой шапкой я увидел как бы расслоение моего организма на 2 массы. Одна из них проходила буквой "Г-наоборот" по правому боку вверх, проходила по голове этой прозрачно-белой шапкой и заканчивалась у бровки левого виска. Эта масса несла эманации Павитрина. Другая, начинаясь от бровки левого виска и идя вниз, напоминала английскую букву "L".(Конец нижней планки заканчивался на правой ступне). Она была собственно моей. Каждая из двух сторон этих масс имела значительную толщину и, будучи мягкими по всей своей толщине, длинные стороны этих "букв" контактировали в сагиттальной плоскости моего организма, оставляя между собой щель (в которой находилось мое тело). Понятно, что к массе, несшей эманации Павитрина, я относился отчуждающе, так как высокомерие, которым она была заражена, меня просто аннулировало как личность. Хотя оно не было уничтожающим. Наоборот оно излучало любовь ко мне. Я просто как личность растворялся в этой любви. Высокомерие же несло неприятность. То есть меня не было, а вместо меня я чувствовал одно неприятное мне чужое высокомерие.

- Продал душу Павитрину за банку сгущенки да кулек с конфетами, подумалось мне, отбивая у меня желание это есть. "Но ведь спокойное отношение к врагам - критерий психического здоровья" - думал я дальше. Несмотря на понимание этого, попытки начать есть их презент вызывали у меня чувство сделки с совестью. Я отодвинул конфеты, поставил в холодильник сгущенное молоко и пошел в институт сдавать зачеты к приближающейся сессии. Но едва я вышел на улицу, как тут же увидел огненную стену прямо перед собой. Присутствовало чувство, что она находится лишь в параллельном мире, и причиной ее появления является разомкнутость моей психики. Тем не менее прохождение этой стены, чтобы не выглядеть дураком в глазах прохожих, требовало некоторой доли мужества. В институте для сдачи зачета моими однокашниками была занята длинная очередь и дожидаться ее конца мне не хотелось, тем более мое состояние рождало массу комплексов через главный, что лишало меня уверенности в способности остаться на высоте при сдаче зачета, и я пошел домой, думая зачет сдать позднее.

Придя домой, я сел в медитацию. Главной моей проблемой и желанием было забыть Павитрина. Но это было не так просто сделать: на кухне в холодильнике стояла всученная им банка сгущенного молока, а на столе лежали его конфеты. Я не хотел выбрасывать добро, и это было явным несовершенством, так как к их присутствию я должен бы был относиться спокойно, но не мог. Через мгновение конфеты вылетели в форточку, а молоко пролилось в унитаз. Банку выбросил в ведро. После этого опять сел в медитацию. Я сидел на диване и не мог отключиться от мысли, что на кухне в ведре лежит банка Павитрина. Это была не ненависть. Ненависть, если и случалась, была вторичным чувством. Это был страх. Страх перед непонятностью своего положения и всем происходящим. Я встал и пошел выносить ведро. После этого несколько успокоился.

Еще 2 дня я приходил в себя от этого похода к Павитрину, устраивая кроссы. Бесполезно. Радикальность не помогала, и боль затягивалась едва заметно. Вечером 5 января я сидел дома, когда у меня возникли мысли о Павитрине. От головы, подобно турбулентным водоворотам на медленном течении воды, отрывались какие-то видения и исчезали по мере удаления от первой. Одновременно родилось чувство, что надо сходить к Павитрину и сказать Оле, как ей надо действовать с Павитриным. Я увидел, что он и у нее сосет энергию, подобно тому, как это делает у меня. Вечером следующего дня я зашел к ним. Павитрина дома не было.

- Мы вчера весь вечер говорили о тебе и молили Бога, чтобы ты пришел, - сказала мне Оля, насторожив меня. - Ты тогда сказал Вадику, что если он поедет в Китай, то может погибнуть насильственной смертью. И он сейчас переживает по этому поводу. Мы ведь собрались с ним ехать.

- Я вообще пришел сказать тебе, чтобы ты не ездила с ним. И вообще было бы тебе лучше, если бы ты ограничила с ним свои отношения. Я вытащил бумажку, на которую дома выписал все, что хотел ей сказать и стал говорить написанное по пунктам.

1. Не рассказывай ему свои чувства и результаты от занятия цигуном - то, что ты нарабатываешь во время упражнений -энергия- остается у тебя тонкой пленкой после твоего рассказа.

2. Не слушай его советы и оставайся на своем месте, делая свое дело.

3. Не езди в Китай, а после его отъезда все свободное время и себя посвяти цигуну.

После этого пункта Оля расстроилась:

- А мы уже решили ехать вдвоем. Вадик хочет мне на их технике подкорректировать зрение.

Сказанное ею меня остановило. Я почувствовал, что Оля ему совсем небезразлична, и что у них свои отношения.

-Тогда я не знаю.Тогда, может быть, тебе и стоит поехать.

Когда я зашел, я был наполнен духом и уверенностью. Но едва я открыл было рот, как вдруг как будто из меня без моего желания стали выпускать силу. Я сдулся как воздушный шарик, и опять стал четко дифференцировать свою и духовную структуру Павитрина, контуром его тела, стоявшую за моим правым плечом. Было такое чувство, будто этот выпуск из меня силы производит она, но образ этих ее действий оставался мне непонятным, как и ее происхождение у меня за спиной.

Спустя 2 часа я увидел Олю на рынке. Она была расстроенной, и я видел, что причиной ее расстройства были мои слова о вампиризме ее мужа. Но я сам был в подобном состоянии и не находил в себе сил, чтобы подойти к ней, чтобы поддержать ее и успокоить. Придя домой, я стал думать о том видении, "сказавшем" мне о насильственной смерти Павитрина, и я вскоре понял, что желание увидеть себя на высоте выдало из меня то, что я выдал за действительное. Я позвонил им.

- Оля, едьте. Просто у меня поле было засорено.

Она, обрадованная, была готова меня благодарить.

Сессия сдалась как бы сама собой. Экзаменов было только 2. Одним из них была политэкономия. Мне интересна была расстановка акцентов внимания с преподавателем.Вопрос был о власти.

-Государство - это прежде всего власть, - убеждал меня Виктор Куприянович.

-Люди, Виктор Куприянович, - говорил я.

Тройку он мне поставил с условием, что я подумаю еще над этим вопросом.

- А зачем мне думать?- сказал я в дверях аудитории. Виктор Куприянович пожалел, что рано меня отпустил.

Зачеты помогли мне сдать наши девушки, скурпулезно писавшие все конспекты и выполнявшие все задания. После сдачи ими зачетов я, проходя мимо класса, где они готовились к очередному экзамену, почувствовал, что если я сейчас зайду к ним, они дадут мне все необходимые практические работы, по которым они уже получили зачеты. Я получил не только работы и подробную консультацию по ним.

Мне надоело учиться. Надоело не у жизни, а в институте. Эти игры в преподавателей и студентов за небольшим исключением, когда они не были играми, были лишены для меня всякого смысла. Для меня эти хождения в институт были пустой тратой времени, я чувствовал, что знаю, если не все, то знаю путь к действительному знанию, а не тому, что преподавали в институте. Я пошел к Владимиру Ильичу Себину - нашему декану и попросил его собрать или посодействовать в сборе комиссии, чтобы сдать ГОСы досрочно. Полгода прохлаждения в институте казались мне роскошью в то время, когда состояние дел в педагогике было в таком состоянии. Владимир Ильич сказал, что никакая комиссия сейчас не станет собираться ради меня. Но я был одержим духом Шри Ауробиндо, который звал меня действовать при полной свободе от чего бы то ни было. Это было не волевое решение, а шаг души, которую подстегивала совесть. Я сказал Владимиру Ильичу, что оставляю институт. С усмешкой, как и 2 года назад, он сказал мне ту же самую фразу, советуя остаться:

- Без бумажки ты - букашка, а с бумажкой - человек, - что родило во мне еще большее желание оставить институт. Я оставил ему заявление, которое он обещал придержать на случай перемены мной своего решения. Однако, когда я, спустя 2 дня, не найдя в школах себе места и упав духом, пришел к нему опять, переменив свое решение, оказалось, что он отнес мое заявление ректору, и оно уже утверждено. О моем восстановлении Владимир Ильич уже не хотел слышать. Он был не против него. Он был против своих прямопротивоположных действий перед начальством. Для проведения своей линии в жизнь он вспомнил, что у меня не дописана одна курсовая по физгеографии и, сверив мою зачетку с программой, нашел, что у меня не хватает еще одной курсовой, кроме этой. Тем не менее, веря невесть во что, приходя домой, я садился и начинал писать курсовую. Энергия, переполнявшая меня, сама толкала меня к этому. Я решил написать курсовую по зоологии, так как это была вторая наука после педагогики, где я видел не менее плачевное состояние дел.

"...Хочу также обратить внимание на тот факт, что все великие учения мира приводят сознание человека к сознанию миролюбивого или спокойного животного, человеческое при этом ничего не теряет, а приобретает с избытком. Так, в даосизме есть две притчи, отражающие это. Монах спрашивает у своего наставника: "В чем заключается суть великого пути Дао?" - "В повседневном здравом смысле: когда устал - сплю, проголодался - ем". "Но разве не все люди так поступают?" - удивился монах. "Нет, - ответил наставник, - большинство никогда не присутствует в том, что делает". То, что у человека является идеалом духовной физиологии, у животных их жизнь в природе сделала привычной нормой. Поэтому цивилизованному человеку вместо карабканья вверх на горы информации, добываемые наукой о животных, в случае действительной необходимости знания нужно просто поверить в тождество духа всего живого и неживого мира и пристально посмотреть на изучаемое животное или явление природы. Тогда сбудутся слова С.Цвейга, что под внимательным взглядом со временем просматривается истина. Сущность любого животного также состоит из тех же 5 качественных тел, присущих и человеку. Только их развитие в связи с ведомым ими образом жизни отличается от человеческих своей специализированностью. Подход же к явлению с позиции знаний, предлагаемый современной наукой, зачастую сильно распылен и не приводит к единому целому - духу или душе (сущности) явления. Природа не терпит пустоты. Но так как цивилизованный человек отошел от природы далеко и может позволить дать функционировать некоторым своим органам не в полную меру, то каждая данность животного, как правило, находится на своем месте и выполняет строго отведенную ей функцию на максимуме ее возможностей.

Так как свою мысль я буду развивать с позиции души животного, а все живое (как, впрочем, и неживое) в духе едино, я буду пользоваться аналогией с человеческой душой для облегчения изложения и понимания работы. "Прежде всего надо очистить душу"-первое правило просветления психики. Постоянное общение с природой у существа в ней живущего делает это подспудно без особых усилий со стороны субъекта, будь то животное или человек. Это состояние просветленности сознания ("сознание Кришны") характеризуется целостным восприятием мира, подобным восприятию ребенка в единстве его дуальностей - добра и зла, красоты и уродства, отсутствием понятий сторон право-лево, верх-низ. Смысл всех великих учений человечества-достигнув просветления психики, оставаться на своем жизненном месте и в сознании Кришны выполнять свой жизненный долг - отрабатывать свою Карму, следуя путем сердца. Нашим меньшим братьям, благодаря постоянному общению с природой, это дано без великих учений. Зная это, а также законы духовной жизни и открытия науки последних лет, можно понять их жизнь и объяснить их поведение во многом еще непонятное многим ученым. Сознание Кришны характеризуется помимо непосредственного восприятия мира полным отсутствием мышления и рассудка. "Способность думать - дар большой, способность не думать -дар еще больший," - говорил Шри Ауробиндо. "Рассудок - вот кто ваш Иуда" - восклицал Б.Ш.Раджниш в своих лекциях. Такое состояние психики, помноженное на постоянную борьбу за существование, способствует развитию у животных исключительной интуиции, а постоянное накопление психической энергии, которая у человека обычно на 3/4 расходуется на мышление, и чувственное восприятие окружающей среды у животных обостряет до сверхчувственного. Этот накопленный потенциал психической энергии создает вокруг физического тела существа образование, названное Д.В.Кандыбой индивидуальным психическим полем (ИПП). Его аналог на планетарном уровне назван ИППП, Вселенском-УППВ. Благодаря взаимодействию и развитию этих полей возможны такие явления как телепатия, астральные полеты освобожденной от физического тела души, ясно- и дальновидение и другие. В силу практически полного ментального бездействия ментальное тело животных и весь его энергетический потенциал трансформирован в духовное тело и проявляется лишь изредка в случае стечения обстоятельств, из которых необходимо выкарабкаться организму. В подавляющем же большинстве случаев из критических ситуаций, щедро предоставляемых жизнью, животному позволяет выбраться исключительно развитая интуиция. Животное на интуитивном уровне лучше человека знает, что жизнь подобна речному потоку, а в одну реку нельзя войти дважды. В связи с этим роль и образование условных рефлексов имеет значение лишь в период развития организма. Достигнув же взрослого возраста и исчерпав весь физиологический резерв совершенства, данный природой виду, а также совокупность основных комбинаций - состояний окружающей животное среды, животное, создав семью и достигнув сознания Кришны, продолжает просто жить и исполнять свой долг перед детьми. То, что в официальной науке называется абстрактным инстинктом, видящимся многим чем-то вроде слепого зова предков, с позиции духовных знаний может рассматриваться как реальная онтогенетическая взаимосвязь без всякого углубления в физиологию и филогенетическое дерево. На мой взгляд и само стремление животных к размножению можно и нужно объяснять лишь как стремление всего живого к новому, к новым чувствам и переживаниям. А так как новым и стремлением к нему изобилует молодость и ни то, и ни другое ей не чуждо, то и спаривания происходят в периоды, когда организмы молоды. А то, что вынашивания потомства заканчиваются в период, наиболее благоприятный для его дальнейшей внеутробной жизни при первоначальной слабости организма - это можно, и по-моему нужно, объяснять зависимостью и параллельным протеканием внутренних биохимических процессов в организме животного и изменением условий окружающей животное среды. Такой подход к жизни животных несколько переворачивает утверждение Маркса -"бытие определяет сознание" в обратно противоположное -сознание определяет бытие. Какой же подход правильный? Без сомнения тот, который не противоречит жизни. Величайшая личность Индии -Шри Ауробиндо говорил, что сначала надо разобраться в том, что такое объективный взгляд на вещи. "Не значит ли то, что при объективном подходе к изучаемому явлению его сущность от нас ускользнет без нашего в нее проникновения?" Но "все есть Брахман". Истина, без сомнения, показывается при использовании обоих утверждений. На мой взгляд, официальная наука выступает в роли плохого судьи, приписывая животным то слишком много, то слишком мало сознания, то лишая их его вообще, заменяя его словом инстинкт в необъяснимых случаях. Или теософа, который, запутываясь в вопросах мироздания говорит "так угодно Богу", имея о Нем такое же смутное представление, каким часто является представление людей об инстинкте. Я имею в виду не словесную формулировку, а четкий зрительный образ и понимание механизмов его действия. Также я согласен, что не важно, как называть это явление - сознание, Бог или инстинкт, важно, чтобы умное или высокое его звучание не прикрывало действительного незнания явления и не вносило каши в умы людей, благодаря авторитету говорящей их личности. А слово " инстинкт" зачастую это делает.

Наблюдателю - материалисту в любой точке Вселенной будет казаться, что все планеты разлетаются от него в разные стороны. Для оккультиста же он сам - центр Вселенной. Сознание животных сродни сознанию оккультиста - я не знаю ничего потому, что знаю все. Покой мысли, умиротворенность и самососредоточенность ( состояние постоянной медитации) дают животному возможность прямого знания - инсайта - того самого, на достижение которого направлена сегодня психологическая наука. То, что у животных отсутствует вторая сигнальная система, современая наука рассматривает как более низкую ступень эволюции. Едва ли. Способность обмениваться информацией в пределах вида и получать информацию у своих симбионтов у животных намного совершенней, чем у человека. По-моему, Бог в легенде о вавилонском столпотворении достиг своей цели и человек в своем стремлении к совершенству опять сейчас пришел и приходит к тому, чему он был лишен - пониманию друг друга без языка. Ведь самая современная наука - парапсихология - именно об этом. Что касается человеческого ума, присутствие которого якобы превозносит человека над животным миром, то здесь видно полное соответствие словам китайского мудреца Лао-Цзы: "от бешеных охот дичает ум", и "острота ума порождает великое коварство". Как не коварством можно назвать опыты ученых над животными, когда мир постичь можно, и по утверждению же Лао-Цзы, не выходя со двора. И именно как мудрец поступает каждое животное "тварный мир препоручив природе - он (оно) не вмешивается в него". И именно это позволяет вроде бы низшим по разуму животным быть с природой в гармонии и не нарушать ее экологического баланса и быть совершенными духовно и физически и счастливыми в отличие от умного, деятельного и ищущего человека. В своей недавно выпущенной 2 - х томной книге " Причуды природы " известный зоолог И.Акимушкин назвал бездумность гусениц, движущихся паровозиком в поисках пищи, уцепившись усиками за задние усики впереди идущих -ползущих, слепым инстинктом, мотивируя это тем, что при эксперименте, поставив живую цепь на край вазы и замкнув кольцо, гусеницы продолжали двигаться целую неделю, пока кольцо не распалось от голодного бессилия участников, его составляющих. Конечно, с позиции думающего человека и смотрящего на мир сугубо своими глазами, можно назвать поведение гусениц слепым инстинктом, однако, так называемая слепота гусениц обеспечивает им их безбедную и жизнь, и пищу, и смерть в природе. В то время как для гусениц, сделанное экспериментатором - чудо и редкость природы, такое же, как извержения вулкана или землятрясение для человека, от чего и думающий человек может спастись тоже в порядке исключения, если бы не его приборы. Несмотря на свой ум, обычный человек носит в своем сознании столько лишнего, что его ум едва ли помогает ему в его социальной жизни. Так же ум не нужен и в жизни вида животного. Я не отрицаю достижений науки, не отвергаю научных авторитетов. Просто хочу обратить внимание на то, что лозунг " назад к обезьяне " имеет отрицательное значение лишь при его язвительном употреблении и неправильной трактовке. Простой пример - кто лучше знает и понимает обезьян - ученый, пусть всю жизнь проживший рядом с ними и изучавший их умом или " король обезьян " ныне здравствующий мастер одной из "школ кунфу в Китае? Естественно, тот, кто душой перенял их жизнь и может без ущерба для себя становить ся по желанию обезьяной или человеком.

Глубина же познания мастерами школ кунфу повадок своих избранников просто поразительна. В фильме "Разящие богомолы" очень реальна показана возможность трансформации сознания человека в животное: молодой мастер, достигнув вершин искусства в стиле богомола, будучи обездвиженным врагами, становится свидетелем гибели своих родных людей, сходит с ума, превращаясь духом в своего кумира, рвет путы и в состоянии животного побеждает своего врага и, подобно богомолу, уносит его с поля боя в укромное место для еды".

Помогло несчастье. Состояние здоровья Владимира Ильича неожиданно ухудшилось, и он на месяц лег в больницу. Вера Павловна Лунева, зам. декана, приняв его обязанности на время его болезни, пошла ко мне навстречу. Курсовую по психологии я написал за 3 - 4 дня. После 3 января мое состояние радикально ухудшилось. Новообразованием в нем стало то, что если осень и зиму я видел просвет и конец своим мучениям и болям, то сейчас его я видеть перестал. Из себя и от этих болей мне было просто некуда деться. Также как невозможно было отключиться от мыслей о Павитрине. И эту курсовую я писал каким-то наитием. В основе ее лежала статья. "И откуда взялась печаль" с некоторыми дополнениями. Но логическую последовательность написанного я выводил каким-то чутьем, будучи не в силах одномоментно охватить умом все содержимое курсовой. Антонина Михайловна Барковская -преподаватель кафедры психологии, по-человечески меня поняв, зачла мне курсовую без мытарств, дав мне еще духовное напутствие. Тем не менее она, как мне показалось, заметила странности в моем поведении, точнее в общении. В общем-то я был нормальным, только комплексы, бывшие у меня внутри выросли настолько, что я уже не мог понять -то ли это только мое ( тогда бы я воспрял духом и знал бы что делать ), то ли это действительно на меня воздействует Павитрин. Вера Павловна тоже заметила мои странности. Однажды она, после соего прихода к ней с заявлением, разыскав меня, спросила, куда я положил свое заявление.

На столе у Владимира Ильича слева перед кипой бумаг, - сказал я. Когда она ушла, я почувствовал, что она проверяла меня на психику. Эгрегоры, как я называл полевые филиалы на моей психике, людей, которые вобрала в себя моя сущность, несли на себе и те формы защиты от воздействия людей, которыми эти мои знакомые пользовались. Эти полевые структуры этих филиалов и были той защитой, прикрывающей различные участки моей души и тела. Я замечал, что после общения с человеком, который меня ударил (энергетически), я избавляюсь от боли способами, во-первых различными по форме, во-вторых - каждый из этих способов нес индивидуальность какого-нибудь человека. Суть защиты состояла в отключении чувств от источника боли и освобождении от него. Один раз я отключал свои чувства как Света, в другой раз - как тетя, в третий - как Павитрин. И это происходило как-то спонтанно. Я болел, болел нанесенным ударом, как вдруг он подплывал к какому-то моему месту в душе, где он словно выжигался. "Вжик" - и я свободен и боли и негатива. Это было кратковременным счастьем. Но ударов наносилось все больше. Комплекс неполноценности вырос до того, что я начинал встречать людей, обрекая себя тем самым на очередной удар, как своим предвидением его в самом начале встречи, так и сжимаясь от такого предвидения. Я начинал чувствовать ненормальное в своем состоянии от этого постоянного чувства боли. Избавиться от нее я никак не мог и не видел никаких путей.

Письмо сестре на Сахалин.

Таня, здравствуй!

Вчера я почувствовал, что, написав о своих симптомах опускания космической силы кундалини, я не написал о них конкретно. Не подумал. Их появление связано с духовной работой - самоочищением психики. Цель этой работы - полное успокоение ума, а жить, руководствуясь движениями только сердца. Только в этом случае человек живет в гармонии со своей природой и природой вообще, и с людьми, само собой. Работать духовно надо, как и писал А.Мартынов, шагая прямо внутрь себя через духовную пустоту, самоуспокаиваясь и отгоняя все, абсолютно все мысли. Сначала мысли начнут тебя тревожить все реже, потом, по мере углубления в себя, твоя я-структура - астральное тело - это центр души, духовной сущности человека, сделает себе в тканях мозга углубление, в которой оно будет находиться в покое и свободно от необходимости участвовать в работе мышления. Когда ты этого добьешься, тебе останется только в покое и уверенности продолжать отгонять мысли, которые, как ты увидишь, не рождаются внутри тебя, а приходят откуда-то со стороны. Одновременно ответы на все возникающие у тебя вопросы и слова во время общения с людьми будут сами мгновенно и автоматически возникать у тебя внутри. В этом случае главное - не останавливаться, не навредить себе, т.к. организм в это время и в первую очередь психика, лишенная защиты прежних стереотипов становятся открытыми до опускания силы Кундалини, точнее в этом случае - силы Шри Ауробиндо, т.к. Кундалини - сила, пробуждаемая другими видами йоги, поднимается от основания позвоночника вверх по энергетическим каналам организма, а эта сила опускается из затылка вниз по ним. О приближении ее спуска говорит все нарастающая боль в затылке. Мысли и психические структуры, которые ты счищаешь астральным телом с передней части мозга, со временем скапливаются там и, достигнув своей критической массы, вместе со всей энергией, ими несомой, начинают плавный спуск вниз. Люди, по мере успокоения ума и все нарастающего желания не выходить для необходимости общения из того ложа, которое выработало уже астральное тело, сначала сливаются в сплошную массу, но после опускания силы ты приходишь к видению их на качественно новом уровне - ты начинаешь их видеть подобно Т. Лобсангу Рампе и понимать несовершенство твоего прежнего мировосприятия и мышления. Действительные причины видимых обычным зрением явлений, в том числе и в физиологических процессах человеческого и вообще организмов кроются зачастую совсем не там, куда указывает официальная наука. Тань, хочу предупредить, чтобы по мере постепенной ломки психики ты была осторожней и внимательней относительно своих прежних влечений, привычек и желаний. Ты раскрываешься, и необдуманное действие на любом уровне может повредить (физиологическом, психическом). Но наступающий покой и прислушивание и следование более глубоким позывам сердца тебе помогут разобраться в том, что тебе действительно нужно на данный момент. Относительно половой жизни - совсем не обязательно ее полностью прекращать. Тантризм, например, это путь к Богу через секс. Бхвагван Шри Раджниш (Ошо) - всемирно известный гуру-тантрик, к сожалению умерший, но его общины и ашрам ("Братство белой тоги") живут и процветают. Пришедших к нему сначала раскрепощали психически - медитации были их основным занятием - до 12 часов в сутки, а также работа в парах на дистанции - телодвижения, ласки и т.д. А потом группу готовых к этому людей запирали в какое-нибудь помещение или грот с соответствующим понятию "царство любви" убранством и музыкой, и они в течение нескольких дней в половом отношении делали все, что душа пожелает. Благодаря медитациям и разным видам психотренингов их психика была вскрытой, а гармонично проведенное половое сношение вскрывало их энергетическую систему, то есть они становились Богами. Близость же с таким человеком может вскрыть новичку энергетическую систему сразу без подготовки. Прочти "Магию бессмертия". Там в "Магии сексуальных отношений" есть техника тантрических медитаций и не только. Но в повседневную жизнь возьми медитацию интегральной йоги Шри Ауробиндо, о которой я писал в начале письма. Еще к ней важное: по мере отгона, отталкивания и отпихивания от себя мыслей, отгоняй вместе с ними и чувство страха. У меня его сейчас, например, практически нет. Когда было очень тяжело, приходили мысли и покончить с собой (как я сейчас понимаю - не мои, а запараллеленные, но я тогда их принимал за свои). Не сделать этого меня удерживало только и только то, что из книг я знал, что душе самоубийцы на том свете покоя не будет. Сделав это, человек не может ни вернуться в физический мир, ни улететь в духовный полностью. Это в книге "Жизнь после смерти". Там есть отдельная глава "Область потерянных духов". Это о них. Так о страхе. Любую мысль, пока она не стала твоей, и, тем более, если ты ее не боишься - легко отогнать. Но стоит только испугаться - как счистить ее с психического субстрата будет нелегко. Поэтому не бойся смерти, потому что даже если предположить об этом (но я чувствую, что тебе жить очень долго) Катя с Кирой не пропадут, а оправдание своего несовершенства заботой о благе людей - самый страшный вид человеческого эгоизма - всегда оправдаешься и в своих и в чужих глазах. Но чистота при этом теряется. И вообще забывай про страх помни, что о нем сказал А.Мартынов - это, в первую очередь - неуважение к своему Гиду.

Знаешь, что у меня сегодня произошло - опять зачислили в институт. Все произошло самой собой. Утром взял письмо, которое написал Зине, в котором описал все мои духовные паранормальные, в чем-то и патологические, перипитии, благо - они в прошлом и хотел отнести их ректору, но он оказался на больничном. Проректор по учебной части, который до этого меня отфутболивал, делая глаза выпуклыми, фразы - обтекающими смысл его предыдущих фраз, сказал, что дело только за деканом, за его отношением. Декан тоже первый день как лег в больницу, а женщина, исполняющая его обязанности, сказала, записав мои инициалы, что все сделает, чтобы я шел на занятия. Я ее поблагодарил и пошел. Посидев на лекции и послушав профессора, меня охватило странное чувство, как будто мой приход в институт убрал для моего восстановления в нем двух людей, препятствовавших этому. Как будто это сделала какая-то разумная сознательная паранормальная сила. Ведь было противодействие декана, его отрицательное отношение к моему приходу. После моего самоотчисления я один раз зримо увидел, подходя к институту, за полквартала от него - дымку психической грязи, вызывающую то же самое чувство, когда ты к человеку открыт, а он смотрит или относится к тебе с отвращением. Тогда я в институт не пошел, так как был выбит этой дымкой из колеи. (Да простит меня Владимир Ильич за мою ошибку). Сейчас же мне нужно до прихода декана сдать 2 курсовые. Тань, писать заканчиваю. Пиши. Матушке, Боре, Кате и Кире и родственникам передавай приветы. Малышкиным и Пряхиным тоже. 20-го в 11.10 по Москве слушай радио - "Уникум или теория невероятности" ( послал туда ответы на их вопросы). Если что пиши. До свидания! До встречи. Миша. 15.2.93 г.

Однажды осенним вечером я зашел в свой подъезд и на первом же лестничном пролете столкнулся Андреем Пневым - моим соседом по двору, с кем мы росли с детства. Он занимался бизнесом.

-Колым тебе нужен сторожем?

-Конечно.

-Две тысячи в ночь тебя устроит?

-Да ты что? Конечно!

-Собирайся.

Через 10 минут я сидел в машине, шофер которой - напарник Андрея спросил:

- Готов?

- Готов.

- К труду и обороне.

- И к труду и к обороне. Поперхнувшись от моей находчивости, Саша - так звали шофера - тронул машину. Через 10 минут мы были на таможне. Охранять нужно было конфеты, закупленные фирмой Андрея в Китае. Поздняя осень, начало ледостава, вечер. Прожекторы освещали работу подъемных кранов, разгружавших баржу. Горели костры сторожей, охранявших на барже свои грузы. Китайские бизнесмены, представлявшие свой товар русским коммерсантам, делали пристань и жизнь похожими на кадры из фильмов о юго-восточной Азии -начало фильма "Пираты ХХ века". Приняв товар и попрощавшись с Андреем, я продолжил внимать прелести ночи и своего положения.

Этот глоток легкой коммерческой жизни меня захватил. Конфеты я доохранял за 2 тысячи, помог им провести все погрузо-разгрузочные работы за 5. Но при том, что физический труд, каким бы тяжелым он не был, для меня он как бы отсутствовал, это для меня были деньги и достаточно легкие, так как ночи дежурств для меня были романтикой. Сейчас, на три месяца прервавшиеся отношения с Андреем, возобновились опять. Теперь охранять и грузить надо было цемент. Это была работа. Она резко подняла мою значимость и положение в группе, так как я организовал на нее практически всех наших парней, обеспечив их быстрыми деньгами, а Андрея - устойчивыми и надежными кадрами. Когда цемент был разгружен, нужно было его охранять. За ночь теперь набегало по 5 тысяч. Помимо своих однокашников к работе я подключил Андрея Петраченко, и он со своим Тарзаном - лаем за несколько ночей подменяв меня, заработал себе на необходимую одежду.

Но если все, переживавшиеся мной явления можно было отнести в разряд галлюцинаций, то один раз я был смущен очень сильно невозможностью это сделать. Этой ночью я охранял цемент на базе завода, куда его выгрузила фирма Андрея. Горел костер. Я, глядя в него, вспоминал рыбалку. Иногда вставал, крутил нун-чаками, тренировался через силу и, походив, садился опять к костру. Тренироваться не хотелось, как будто моя плоть была под постоянным подавлением. Несмотря на столько лет тренировок я не чувствовал себя сильным, а в душе ощущал себя ребенком. Это же непонятное, творящееся со мной постоянно, окончательно подрывало мою веру в себя. Было часов одиннадцать вечера. Встав один раз я подошел к бетонным плитам, штабелем лежащим рядом с моим костром, и стал отрабатывать на них удары ногами. Вдруг опять нечто остановило меня. Я замер и начал смотреть на происходящее. Я начал чувствовать нечто вроде вливания в меня какой-то сущности. И не какой-то, а вполне конктретной. Прозрачное поле вдруг начало наполняя меня с головы занимать верхнюю часть моего туловища. Оно сначало стало заполнять только меня, но вскоре из-за нехватки объема моего тела оно стало заполнять и окружающее его пространство, словно освобождая из него для себя место. В течение нескольких мгновений я очутился внутри довольно плотной полевой сферы, которая создавала мне чувство духовной полноты и некоторой комфортности, если бы не знать, что это удовольствие скоро закончится. Теперь я с моим новым, одевшимся на меня полем занимал метров 10 в диаметре. Это было совершенно новое, другое чувство себя. У меня был другой взгляд на вещи, да и сами вещи казались иными. От моего самосожаления и усталости от переживаний не оставалось и следа. Это был здоровый и свежий взгляд на реальность. Казалось, будто в меня втекла сущность Павитрина или точнее оделась, чтобы послушать мои мысли. Я на своей голове словно чувствовал его голову. Правда не физическую, а в виде чувства. Вокруг словно стало светлее, будто ночь отступила на периферию моего нового существа. Около минуты я постоял, глядя на свой изменившийся взгляд, самоощущение, поле, которое до этого не было таким сконцентрированным, до этого я вообще его не видел, а только знал о его существовании. После этого эта сущность, надевшаяся на меня сверху, снялась, сняв с меня свой покров, и я остался прежним в окружении зимней ночи. Как отнестись к этому, я не знал. Как я мог что-то кому-то доказать. "Опять приходил Павитрин," - констатировал я факт.

Мои доходы росли так быстро, что вскоре, смотря по телевизору объявления, увидел, что спокойно могу купить на Сахалин и обратно билет на самолет и обернуться за неделю до весенней сессии. Сходив по указанному адресу за билетом, я так и сделал. Незадолго до поездки мне приснился сон, в котором без зрительных образов, а на каком-то понятийном уровне Павитрин пытался поработить мою душу. Моя душа, так же как и его, выглядела точкой, только моя была желтой, а его - черной. За его душой тянулось нечто, похожее на покрывало, чем он пытался меня накрыть. Этот сон вошел в мою память в статус видений, точкой отсчета или фактом, ответа на которые я не знал и которые оставались в моей голове, как факт чего-то происходящего со мной, что несло дополнительную тревогу. Если те осенние сны, какими бы они жуткими не были, остались у меня в категории снов, т. к. я понял образность той информации, которую они сообщали, этот сон не забылся подобно им, хотя он выглядел полусимволами. Он был намного реальней тех образных переживаний.

Состояние моего здоровья становилось мне все менее и менее понятным. Разгружая цемент, однажды я почувствовал, что мои конечности, как и тело состоят как бы из двух половинок в толщину, буквально подобно костям предплечий и голеней, и занимающих положение костей, особенно конечности. Причем подогнаны они друг к другу только в местах сочленений костей. Словно плотью моего тела были одни кости. На всем же остальном их протяжении между этими половинками моего существа внутри, как и между костями - пустота. Прочность конечностей и тела от этой пустоты сильно проигрывала. После одной разгрузки цемента, в ходе которой я почувствовал, что в буквальном смысле могу переломиться, я понял, что надо тяжелые работы оставлять.

Увеличение моей общественной деятельности несло и увеличение деятельности Павитрина в правом полушарии. Теперь я уже привык к его присутствию, хотя по-прежнему не мог понять, как я могу его слышать и как от него отвязаться. Однажды я ночью отлучился на час с дежурства, чтобы приготовиться к завтрашнему учебному дню. Я ехал на своем велосипеде домой, когда увидел знакомую девушку с парнем на остановке. Девушку, к которой я был не совсем равнодушен. Когда я подъехал было к ней поговорить, хотя бы обменяться двумя-тремя фразами, ее ухажер рявкнул на меня, что им своих проблем без меня хватает. Я попрощался с ней и повернул велосипед. Она мне вдогонку сказала, что позвонит. Весь вечер я думал о ней и ложась ночью в сторожке на нары, вдруг увидел промелькнувшее во мне видение сплетенных тел. Оно было как раз в центре моей груди и, понятно, вызвало во мне известные чувства. Была это галлюцинация или реальность - не знаю до сих пор, хотя уверен, что второе. Тогда это не имело особого значения - ночью раньше, ночью позже. Само же мое мышление изменилось настолько, что я мог просто как раньше думать лишь в порядке исключения. Так редко. Я ехал на дежурство.По дороге хотел заехать в общежитие к своей сокурснице Люде забрать свою курсовую, которую я дал ей почитать. До общежития оставался квартал, когда я попытался представить путь своего следования. Из моей груди с направлением моего внимания на квартал, по крайней мере я так видел, вытянулось приведениеобразное существо, изогнулось вместе с ходом моего внимания и мысли направо до входа в общежитие и как бы застряло в одной из комнат в центре здания с концом движения моей мысли. Это было наложение моей попытки образного мышления на реальность, так как здание общежития я уже видел. Но механизмом моего мышления часто был не невидимый обычно ум, заключенный внутри головы, а мое духовное тело оно само вытягивалось из меня вслед за моей попыткой подумать. Разве переживая такое можно чувствовать себя нормальным, когда я помнил себя думающим внутри себя? Сейчас же я просто не мог управлять своей мыслью -содержимым своей головы иначе.

Павитрин неотступно следовал за мной в течение всей поездки на Сахалин. Я уже так привык к его присутствию, что стал проговариваться близким по поэтому поводу. Его внушения стали настолько сильны для меня, что я предпочел купить куртку на его стиль, чем ту, которую убеждал взять меня Боря, говоря, что эта убогая.

-Эту куртку мне указывает взять Павитрин, и я не хочу с ним спорить, - сказал я Боре, вызвав у него недоумение.

-Пусть будет так, - сказал он, удивившись. Я же чувствовал, что если я возьму другую куртку, то меня не оставят сомнения, подобные Павитринским: "Правильно ли я поступил?" Проблема что и как делать всю жизнь была его проблемой. Указал же мне на нее он тем, что из глубины правого полушария, правого глаза, как будто что-то ткнуло мне на нее, и мой взгляд выхватил из висящей одежды фасон и цвет, любимый Павитриным. Структура в голове сработала сама, а я ей подчинился. Разговаривая с Зиной - Бориной невесткой, я раз прочитал ее мысли, когда она ожидала Бориса, обещавшего заехать за мной, гостящим у Зины и Славы.

-Ты опасный человек, - сказала она.

- Я не опасный, - обиделся я, вызвав у нее смех. Когда она выходила в соседнюю комнату, что-то живое, по форме и цвету напоминавшее вату, наползало мне со спины на затылок и немного сползало вниз, вызывая у меня мысли, что может быть это она, Зина, уходя на кухню и готовя там стол, возвращается в зал своим духовным телом, чтобы послушать мои мысли, о чем я сейчас думаю. Точнее, я не знал, кто это делает она или Павитрин. Задержавшись в гостях у Зины и Славы, я возвращался пешком из города. Вдруг из меня перед моими глазами вынырнуло нечто, напоминающее карамельку чупа-чупс - 2 глаза на гибком только шнуре. Эта сущность осмотрелась по сторонам - где я нахожусь - и нырнула назад в тело. "Потерялся как личность, - печально подумал я. - Кто что хочет делать со мной - тот то и делает. А я ничего не могу поделать с этим". Когда я летел с Сахалина, у меня из груди опять вынырнуло нечто и, осмотревшись по сторонам и посмотрев в иллюминатор, нырнуло назад в грудь. Мое тело и голова были окружены просторной прозрачной оболочкой, напоминающей скафандр, и эта сущность выныривала в промежуток между телом и ней. Сзади же на голову наползала масса, подобная той, которую я видел в гостях у родственников и после похода в гости к Павитрину 3 января. Но сейчас я был уверен, что это Зина слушает, с какими мыслями о ее гостеприимстве я остался. Я ежился, несмотря на то, что к ее гостеприимству нельзя было даже придраться.

Я уже давно начал замечать, что часто восприятие людей и мира у меня не такое, как у них, не классическое. Иногда это наблюдение вызывало целое состояние - да кто я в конце концов - дурак или нормальный? Но никто, в том числе и я сам, не мог мне дать ответ на этот вопрос. А границы здравого смысла в действиях, которые раньше были критерием моего ума, теперь с верой в мудрость, правящую миром и моим сталкиванием с многомерностью мира делали расплывчатыми те границы. Лично мне не нужно было ничего, так как у меня практически было все, как и потому, что вся мораль социализма вместе с духовной направлены на отказ от материальных благ душой. Необходимое же для жизни я не хотел ни хватать, ни пробивать и брал только то, что она давала. Но прежде, чем делать новые шаги, в том числе и те, которые мне полагались по законодательству, я останавливался в раздумье - а надо ли мне это? Все новое, если оно не было для меня насущным, я начинал со скрипом и вздыхал облегченно, лишь когда оно оставалось за моими плечами.

Однажды выполняя коллективную работу - побригадный чертеж одного графика - я сидел между моими сокурсникамиками - Сашей Бабушкиным и Светой Барановой. Они вычисляли размеры таблицы, рисунок графика. Что касалось меня, то я пытался делать то же, что и они. Но я не мог свободно оперировать головой, точнее цифрами, закладываемыми в нее и фактами, выводимыми из них. Оперировать быстро для этой работы, а не вообще. Но сначала я этого с минуту не замечал. Я сидел на стуле, а они стояли по бокам от меня. Каждый из нас активно вносил предложения по поводу того, как лучше построить график, делился своими знаниями, которые у каждого, понятно, были направлены на одну волну. Внезапно я увидел, что все мои озарения обязаны Сашиному мышлению, просто я его опережаю, прежде, чем он открывает рот сказать о своих идеях. Почти то же самое у меня происходило и со Светой. Я стал сдержанней, чтобы не создать неудобное положение, но собственно моя голова продолжала работать в прежнем режиме, и из открытых мои озарения в унисон с Сашиными стали непроизвольными. К своему ужасу я начал обнаруживать, что делаю с ним синхронные движения головой и телом, когда вместе с пришедшей мыслью он перемещал внимание на другой конец графика. Я вообще смутился и не знал, что делать. Может быть, я своим полем отбил у них желание работать, передав им желание оставить эту работу на потом, но к моему великому счастью они решили разделить работу каждому члену бригады, а саму работу делать дома.

Вместе с тем сам процесс обучения традиционным знаниям стал для меня терять смысл... Сидя однажды расслабившись на семинарском занятии я вдруг почувствовал, как моя голова начинает медленно поворачиваться в сторону, как будто кто-то ради интереса опробовать свои способности, пытается несколько сжимая мою голову полем, поворачивать ее в сторону. При этом было чувство, будто моя голова в толщину состоит из большого числа слоев, повторяющих ее и верхней части туловища -контур моего бюста. При этом эти слои разомкнуты с лицевой стороны моего туловища и, перекрещиваясь, расходятся в разные стороны под прямым углом. Чувствовалась какая-то взаимосвязь между этими слоями и этой тягой моей головы. Как будто кто-то тяжелый сидел во мне и пытался повернуть меня без моего желания. Я оглянулся назад, пытаясь понять, кто из моих однокашников это делает. После проверки моей сенситивности Андреем Кульмановским я мог быть готов к любой другой проверке. Более того, я точно был уверен, что для трех человек в группе слово "экстрасенсорика" не пустой звук, и они пользуются своими способностями. Посмотрев на них, я ничего не мог заподозрить, так как они внимательно слушали докладчика. Тогда я заподозрил Сашу Бабушкина, полулежащего на своей парте и думающего о чем-то своем. В его позе чувствовалось напряжение. Я написал и передал ему записку: "У Брюса Ли любимой поговоркой была: "Мои действия зависят от ваших", и я разделяю ее. Прими это к сведению". У Саши был конфликт с нашим преподавателем, который слушал докладчика, сев за парту впереди меня. Саша подумал, что записку передал преподаватель и стал еще напряженней думать, как ему сдать зачет по этому предмету. После урока он опять подошел к преподавателю со своими претензиями, не показывая записки, и его подход закончился новым взвинчиванием отношений. Когда преподаватель ушел, и Саша тоже выходил из класса, я, успев уже куда-то сходить, столкнулся с ним в дверях.

-Я надеюсь, что ты больше не будешь делать глупостей ? - сказал ему я, не подозревая еще, что он к преподавателю подходил из-за моей записки.

-Каких глупостей ?

-Тех, о которых я написал в записке.

-Так это ты ее написал?

-Я.

-Так это ты делаешь глупости, - воскликнул он. Я, посмотрев на него, не стал ничего говорить. Так было надежней.

Я был у подруги, когда среди ночи вдруг увидел Павитрина, который глядя мне в лицо спрашивал у меня: "Ну и зачем ты это сделал? Зачем ты сломал мне защиту?" Вдруг я почувствовал какое-то движение рядом и проснулся. В ужасе обнаружил я себя в гостях, а это видение сном. Павитрин находился у меня под сердцем, а вопрошал он меня, подняв свое лицо вверх. Видение было таким реальным, что я не знал сон то или нет, также как и то -отвечал я ему только во сне или вслух. Говорил я вполне осознанно и хозяйкой этот мой разговор, мне показалось, был воспринят как бред.

Вскоре я стал замечать, что постоянное вмешивание Павитрина в мою жизнь приобрело иную форму. Откуда-то сверху, с внутренней части головы, на меня или на мой мозг в правом полушарии капля за каплей капает какая-то жидкость, каждым своим касанием моего мозга рождая у меня голос Павитрина: "Куда идешь? Зачем? Не надо". Голос был бесцветный, монотонный, но такой, что не прислушаться к нему было нельзя. Сам Павитрин виделся мне монстром, лежащим на своем диване и наблюдающим за моими перемещениями, тренируя свои способности. Его видение окружало место падения капель жидкости на ткань мозга. Одновременно я чувствовал сильное раздражение этой ткани. Была и другая непонятность в том же правом полушарии. Иногда и очень часто в нем я видел нечто похожее на голубую бесконечность. Она выглядела микропанорамой. Почему она во мне, я понятия не имел. Но я занимался медитациями, и ее присутствие вполне незаметно для меня могло развиться.

Глава 3

Психоз и попадание в больницу.

В конце апреля ночью меня разбудил вопрос:

-Как ее звали?

-Вика,-бессознательно ответил я, просыпаясь. Голос был Вадика.

- Вадик, это ты?

Молчание.

-Ты можешь мне ответить?

Тишина. Она была предательской. Ужас, который я пережил, обнаружив его у себя в голове допрашивающим меня о находящемся в самом сокровенном, а себя бессознательно отвечающим, не давал мне успокоиться."А, может быть, он и в другие ночи меня также допрашивает, а я также отвечаю! - была следующая мысль. -А потом при встречах он улыбается, вычисляет меня до конца и так же с улыбочкой провожает". Смириться с этим я не мог. Я встал, одел лыжный костюм и устроил себе очередную пробежку, подобную тем, которые я иногда делал по желанию. Я бежал по дороге. В районе Чигиринского водохранилища я почувствовал, что мое тело разделяется на две части - переднюю верхнюю и заднюю нижнюю. Первая часть, включая в себя всю голову и тело, заканчивалась на уровне пояса, вторая, начинаясь на уровне основания первой части, включала в себя ноги. Они висели в воздухе и механически двигались из-за движений моего тела. Между ними была щель. Эта щель внушала мне ужас. Ведь обе эти части - мое единое тело. Какая между ними может быть щель? Но если есть щель - значит тело может распасться на две части? Теоретически это так, а практически? Почему я раньше жил, не задумываясь над этим и без этих проблем? Откуда взялась эта щель? Я не боялся особо боли, не боялся разломиться на обе части. Я боялся щели. Я ведь должен был о ней как-то думать. То есть о себе, состоящем из двух частей. А как это возможно, если я все жизнь представлял себя одним целым? И как мне сейчас нужно было относиться в динамике жизни к этому положению вещей? Как я должен представлять взаимоотношение этих двух частей? Я разрывался от боли и ужаса. Неразрешимость этой проблемы умом родило у меня догадку, что от нее надо просто отталкиваться и не думать о ней. Стало легче.

Павитрин не собирался отвязываться. Я решил попробовать криком заглушать его присутствие и утверждать себя. Мой крик "киай" был совершенным, несмотря на то, что с конца августа я чувствовал постоянное унижение. Мне самому даже становилось себя страшно. Но Павитрин был смелее. Где-то далеко, кажется на повороте дороги к селу Новотроицкое - в 10 километрах впереди возник его образ. И тут возникла мысль: "добежишь до Павитрина - сможешь с ним справиться". Расстояние меня поразило и какое-то чувство подсказывало, что никаких гарантий выполнения этого обещания нет. Уже далеко сзади остался поворот дороги на Моховую Падь. Несмотря на холодный ветер, мне было тепло. Не только от бега. Движение начало слоями снимать с меня нечто, похожее на прозрачное покрывало. Слои широко расходились один относительно другого, образуя вокруг меня словно воздушную подушку. Я был в гармонии с внешним миром - не мерз, и не потел. Но с внутренним ... На тринадцатом километре с Павитриным я вошел в компромисс, а грузовая машина, идущая вгород, взяла меня с собой.

Это было начало активной стадии психоза. Приближалась сессия. Уверенность в том, что я знаю все, расслабляла меня в подготовке к ней. Неуверенность в себе из-за своих состояний оттягивала начало сдачи мной зачетов. Конфликт с молодой преподавательницей, требовавшей от меня рассчитать и заполнить таблицу, смысла в которой я не видел, опять подвел меня к желанию бросить институт. Я не видел смысла начинать делать и не хотел делать из-за, по-моему, абсурдности пользования ею в жизни, так и потому, что само абстрактное мышление отнимало у меня уйму сил. Для заполнения же таблицы требовалось в голове одномоментно держать несколько цифр и фактов. И если сделать это я еще мог, то если я пытался начать ими манипулировать, я начинал ощущать свинцовость своей головы до этого, бывшей мгновение назад легкой. Решив было подчиниться, я пошел в читальный зал. Но едва я начал писать, как моя психика как бы разомкнувшись, впустила внутрь часть психической инъекции этой преподавательницы, оставленной на моем поле в виде ультимативного тона: если в ходе конфликта я пытался только доказать ей свои убеждения, то она настраивалась сразу против меня. Пока я не выполнял ее требований, эта ее энергия находилась на периферии моего поля головы и не тревожила меня. Едва я начинал подчиняться, поле головы размыкалось и от порции этой энергии я начинал чувствовать себя шестеркой от своей покорности с понятной вспышкой обратнопротивоположных чувств.

Послебольничный период.

После больницы я сутками лежал, почти не вставая. Болело все тело. Смыслом жизни стало перевернуться так, чтобы боль стала тише. Рекомендации врачей о приеме нейролептиков были оставлены в силе. Первую неделю я их пил исправно. Их прием нес мне какое-то облегчение через надежду. После недели лежки я стал вставать. Стопроцентное содержание меня матушкой и сестрой было для меня тоже двигателем к этому. Понемногу я начал делать возможное. Через полторы недели первый раз поехал на огород.

Когда я начал понимать, что повышенная деятельность всех моих слизистых зависит от нейролептиков, что и приносило мне основные страдания, так как из-за этого и своей заторможенности я не мог чувствовать себя нормальным, я взял курс на прекращение их приема. Тем более что мой лечащий врач показал свою полную прострацию по поводу их эффективности для меня: "Лет 5 попьешь, а там видно будет". "Я за полтора месяца с ума от них начал сходить, а ты хочешь, чтобы я 5 лет собой экспериментировал?"- сказал я матушке. Прекращение их приема было подобным сдаванию себя инопланетянам. Но для меня это было лучше, чем быть недоземлянином. Прекратил их пить я через 2 недели после больницы. Один раз, на огороде, почувствовав себя сильно плохо, я один уехал домой, принял свою норму и лег. Негатив прошел довольно быстро.

Я не знал, как к себе относиться. Я не мог понять, кем я стал. После тех космических мотивов, которые частично остались в моей памяти с тем же частичным осознанием и частичным осмыслением всего, что происходило, я стал опять напоминать себе школьного себя, с которым произшедшее нечто загнало в психбольницу. Я видел, что практически никто не может ни понять меня, ни дать мне ответа на вопрос, что со мной произошло. Но так как я сам не мог себе дать того же ответа, пришлось для осознания себя и своего прошлого принять внушаемую мне версию, что из-за какого-то расстройства психики у меня случились галлюцинации. Я был убежден и матерью и врачами, что стресс, случившийся в институте 6 лет назад, в этом не был причиной, так как они о нем ничего не знали. Я один раз сказал о нем матушке, но она не обратила на мои слова особого внимания, и столько же места осталось и в моей душе относительно его воздействия на мое настоящее. Я был просто переубежден их незнанием моего внутреннего прошлого.

Моя психика была настроена на космические чувства и сейчас. И не только субъективно. Я чувствовал себя открытым всей Вселенной. Солнце жгло голову невыносимо. И не так, как всегда. Сейчас это чувство было каким-то новым. Солнце жгло как-то напрямую. Мое сознание было чисто ото всего. Именно в то время я вспомнил слова Пифагора: "Дайте мне точку опоры, и я переверну вам всю Землю". Я не знал ни кто я, ни как мне себя вести с людьми, ни что мне делать в жизни. Обрывки прежних знаний и тут пришли на помощь: недеяние и неотталкивание жизни от себя. Точкой опоры в отношениях с людьми и для самоимиджа стали слова Лао-Цзы - "нетленны только мир и чистота".

Сознание требовало для себя какой-то зацепки, какого-то самоопределения. Мой прежний самоимидж экстрасенса был разрушен. Я вообще стал никем или просто собой, хотя и это было не совсем так. Едва ли нормой самоощущения можно считать боль. Но без знания жить невозможно. Тем более едва ли можно жить дальше, не зная, что с тобой произошло. Для того чтобы успокоить душу, мне нужна была если не правда, то правдоподобная версия о том, что со мной случилось. Моя душа это требовала так же, как ребенок требует от взрослых правдоподобную версию о своем рождении. Так как слова парапсихологов идут от души при ее избытке также как и знаний, даваемых ими, не мудрено, что причины своего попадания в больницу я начал искать в парапсихологической литературе. Просто я стал обильно закладывать в свое чистое сознание всю интересную мне информацию.

Если бы не белое пятно в прошлом с имиджем бывшего клиента психбольницы и полное отсутствие боли за будущее, можно сказать, что моя жизнь в то время была интересной. Вот где было полновесное второе рождение, правду о котором не знал никто. Я сам не знал, с какой стороны относиться к миру и людям, творящим его. Как ребенок, имея в своем распоряжении только душу, я судил обо всем только с позиции душевной гармонии. Глядя по телевизору "Санта-Барбару", я поражался людям, которые пытаются ради каких-то незримых и несущественных амбиций уязвить души друг друга, портя при этом отношения и здоровье взаимно по-пустому (а то, что они его портят, я видел зримо). И как они несвободны и эгоистичны в своей любви и сколько они теряют от этого. Созерцание человеческого несовершенства людей, которые не только в своих глазах, но и в глазах окружающих считаются нормальными, давало мне существенный самооправдывающий себя аргумент в своих глазах и перед окружающими. Попытки увиденное донести ближним не к чему не приводили, так как они или судили людей по направленности их действий или просто по своей симпатии, не задумываясь о большем, а мои слова принимались ими только как мое мнение. Мое общее отношение к людям в это время разделяло и было созвучно словам инопланетянина в американском фильме "Человек со звезды": "Странные вы люди - земляне. Ваши лучшие качества проявляются вами, когда вам труднее всего".

Вскоре после выписки я зашел к Павитрину на работу.

-Какой диагноз? - поинтересовался он.

- Шизофрения.

Его улыбка обожгла меня.

-Да ты просто раскрылся.

Я почувствовал, что, похоже, он прав. Я действительно был каким-то раскрытым, а во время психоза вообще чувствовал себя прозрачным. Как же закрыться я не знал. Раз он говорил это, значит, он знал. Значит, и мне нужно обрести энергетическую защиту от людей, в которой я бы чувствовал себя в безопасности. Эта задача стала моей целью.

По окончанию отпуска в начале июля матушка уехала на Сахалин. Вскоре я встретил знакомого парня, предложившего мне ночную работу в коммерческом киоске. Ночь с напарницей, проведенная мной на положении практиканта, отвернула меня от киоска, хотя это было и романтично. Обстоятельствами, отвернувшими меня от романтики, стало нежелание подчиняться парням, бывшими не всегда вежливыми - моим начальникам, как и остаточные проявления действия нейролептиков. Несмотря на заторможенность мышления, я легко сбивался на мысленные посылы покупателей, если не сказать, что я собой отражал все содержимое души собеседника, что мешало мне считать деньги, и несло опасность быть обсчитанным теми, кто, имея гармоничную для себя душу, умеет отключать совесть. Сестра, видя мои настроения, предложила мне пойти работать грузчиком за те же 2 тысячи, что и в киоске, к нашей соседке - тете Гале Запорожец - Фединой маме, работающей в коммерции. У нее я работал три дня, пока не почувствовал себя не на своем месте. Я работал через силу, едва таская ящики с напитком. Тогда сестра, заняв у знакомых денег, собрала мне партию товара и отправила меня с ним на Сахалин.

Нерестовая речка текла сразу за огородом. На следующий день после приезда я, стоя на мосту, сверху смотрел, как идет на нерест горбуша, и как мальчишки ловят ее на перекате сачком. А также как одна рыбина сама выскочила на гальку островка.

Поездка на море принесла мне еще больше впечатлений. Было пасмурно и ветрено. Я шел по кромке прибоя. Зная, что где-то здесь должна быть речка, я искал ее присутствие. Неожиданно в нескольких метрах от меня очередная волна схлынув, оставила на песке биться десятка два горбушин. Я опешил от такого зрелища.Но тут же понял что это и есть речка. Прибой набил бровку, и вода устья реки уходила в песок. Редкая сильная волна, которую караулили тысячные косяки рыбы, чьи спинные плавники я разглядел через минуту, достигала слияния с речушкой, делая глубину ее фарватера 10-15 сантиметров при ширине устья 1,5-2 метра. Это становилось иногда причиной рыбного столпотворения в устье. Поймав себе три рыбины, я пошел к машине, чтобы не встретиться с рыбинспекцией. Домой я вернулся, с недоумением вспоминая слова лечащего врача о пятилетнем приеме нейролептиков: я почти на ногах был уже через месяц, в то время как побочный эффект лекарств делал меня больным от одного психофизического состояния во время их приема.

Когда я приехал домой, на Сахалин засобиралась сестра. Она ехала с напарницей - дочерью матушкиной знакомой - девушкой лет на 5 моложе меня со стойким нордическим характером. Собирались они у нас. Когда я пришел домой и увидел ряды сумок, я кинулся помогать напарнице сестры их перетаскивать.

- Поставь на место, будет всякая бестолочь трогать мои вещи,сказала мне напарница. Сестра в этот момент была на кухне.

- Ой, да ради Бога, - сказал я и ушел в другую комнату. Как поступать дальше по отношению к ней, да и к себе, я не знал. Нанесенный удар болел, и я не знал, кто теперь я. Может, я действительно бестолочь. Но я не хотел сделать ничего плохого, и можно было мне сказать помягче, если я что-то делал не так. Если бы мне показали мою глупость, я бы безоговорочно согласился бы с тем, что я - дурак. Но просто нанесенный удар болел, накапливая силу для ответного удара. И тут ко мне пришла мысль. Если я ее сейчас убъю под давлением эмоций, мне ничего не будет - попаду только на некоторое время в больницу. А она, зная о том, что я лежал в психиатрической больнице, позволяет себе такие слова в мой адрес. Значит, дура она, а не я. С этой мыслью я успокоился.

Через год мы с ней даже, можно сказать, подружились, если бы у меня была гарантия, что подобных выражений в мой адрес не повторится, и я с удивлением открыл, что с ней, как сказал Аркадий Райкин, "...очень, очень можно... поговорить. О природе, о поэзии и о вас, женщины". Но извиняться передо мной она так и не стала - отхихикалась. До близости дело не дошло, слава Богу. Остановило одно ее выражение.

У сестры были проблемы в общении с одним человеком. "Он хочет, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним." В наших многочисленных выяснениях отношений я видел, что сестра стремится к тому же. В том, что она стремится к этому, я видел не желание отстоять спор со мной, а ее желание закрыть свою душу передо мной. Не дать моему интеллекту высчитать ее. Забрать всю сказанную ею во время разговора информацию назад. "Ты не бери для себя то, что не твое", - сказал я ей однажды, когда отношения были доверительные. Я имел в виду методы общения того человека. Она меня не поняла, как я понял позднее одну ее эманацию, но в этот момент я был уверен, что говорю понятно, и она ничего не переспросила.

Они уехали. Я остался один. Комплекс неполноценности у меня оставался от того, что я не чувствовал уверенности при общении с людьми. Я не знал, как с ними общаться, в то время как само посещение мной больницы я не делал особенной тайной. Иногда сам говорил это для того, чтобы в случае непонимания меня человек не делал радикальных выводов. Все остальные комплексы тоже отсутствовали, в то время как люди часто в штыки воспринимали мои советы для устранения их промахов, неделаемого или несовершенств.

Для устранения этого своего комплекса я пошел работать грузчиком в продовольственный магазин. Тем не менее за три месяца работы никто из коллег не определил мое недавнее посещение, в то время как я не был тихоней. Зная свое место, я, тем не менее, "не помнил ни чинов, ни имен", если в чем-то, даже в обращении начинал чувствовать унижение или подавление. Правда, не могу сказать, что у меня внутри было также гладко, как и внешне. Моя психофизическая система была разомкнута. Иные, сказанные мной слова, разом меняли весь мой гомеостаз и мне, несмотря на ситуацию, приходилось, не подавая виду о своем самочувствии, продолжать работать или общаться. Один раз, правда, придя на работу, я предупредил мою заведующую в том, что я могу потерять сознание и, если это случится, чтобы они не пугались. Я чувствовал повышенную слабость. Когда же после этих слов я почувствовал еще и страх женщин за то, что это может случиться, я поспешил их успокоить, сказав, что я ошибся. Женщины успокоились. После этого я решил надеяться только на себя.

Эта разомкнутость вместилища духа часто случалась при зимних работах на улице. Здесь выручал общий настрой на самооспартанивание или, если терпеть не было сил, избавляясь от последних комплексов, приходилось вести себя естественно ситуации - на втором дыхании. Комплекс неполноценности продолжал подпитываться и тем, что я не мог дать ответы на все, что переживал, хотя переживания эти давали мне паранормальный опыт для понимания и других встречаемых явлений, часто не были неприятны или неинтересны. Точнее, мое отношение к ним было как у простого человека: если человек здоров - ему все здорово. Все зависело от моего самочувствия.

Когда у человека случается явный срыв, он в своем, даже явно незавидном положении, начинает искать то, что его реабилитировало бы в первую очередь в собственных глазах. Я начал искать оправдывающую меня причину во внешних обстоятельствах и нашел ее в том, что я отдавал столько энергии людям, что параллельные миры, их живые существа, живущие рядом со мной, я поставил в опасное положение. Самих же этих живых существ, я не встречал ни разу. Прочитав у Б. Ш. Раджниша про то, что человеку для познания иррационального опыта необходим "прыжок" сознанием в экстремальные обстоятельства, я стал вспоминать из своего недавнего предбольничного прошлого подобные прыжки. И вспомнил. Это было поздним вечером. Я лежал в постели, готовясь отойти ко сну или уйти в никуда. Я никак не мог оторваться ни от своего тела, ни от голосов. Павитрин обещал мне помочь. Он руководил моим отделением от тела. Я расслабился и лежал, слушая его команды и голос Светы. Она была его ассистенткой и заинтересованным во мне лицом.

-Готов ли ты, Миша, уйти навсегда во Вселенную?

-Готов,- ответил я, подумав. Делать ведь мне больше было нечего в моем состоянии.

-Готов ли ты забыть всех своих родственников и все свои земные привязаности?

-Готов.

-Я считаю до трех и со счетом три, мы отделяемся от твоего тела. Раз. Два. Три.

Я оттолкнул от себя все свои мысли и полетел. Мироздание будто начало переворачиваться. Чтобы не вспомнить себя, мне нужно было отталкиваться от любых мыслей о прошлом земном, чтобы они не родили во мне прежних чувств и привязанностей с ними. И едва я в темноте Вселенной касался чего-либо, как немедленно отталкивался от него, прежде чем мог распознать на что я натолкнулся. Иногда это было моим телом, моими глазами. Я касался своих век, и они начинали вздрагивать от моего к ним касания изнутри. Я отталкивался от них, стараясь у себя вызвать к ним отчуждение и их забывание. Я пытался забыть и Землю, и свое тело. Я слышал лишь один голос Павитрина и разговаривал только с ним. Этот космический полет был романтикой, в которой я забылся. Проснулся я тогда утром в несколько светлом настроении и первое, что меня "обрадовало" - это свежий голос моего космического брата.

Опыт иррационального "прыжка" у меня был, а это значило, что я прошел духовную инициацию. Это меня успокоило существенно. Какая разница в том, что я побывал в психиатрической больнице, если путь в нее, как и пребывание в ней, позволило мне получить опыт, о котором большинство людей может только мечтать, чтобы стать действительно собой. Успокоившись, я стал и находить в себе то, что создавало моей душе преимущества по отношению к другим людям.

Возникали следующие вопросы:

Если дунуть - изо рта дыхание вылетает минимум на метр. Откуда оно берется, когда голова толщиной см 20? Куда уходят говоримые тобой слова? Что такое память? Если все происходит в настоящем, значит память сказанного должна оставаться вечной. Но ведь последующее я говорю, забывая произнесенное, т.е. чистым сознанием. Попытка заострить на этом свое внимание вызвала эффект сороконожки, т.е. конфликт с сознательным возвращением сознания в прежний привычный режим работы.

Я чувствовал с обратной стороны носа в голове оборванность каких-то горизонтальных трубчатых структур, которые, может быть, чуть выступали за носовой хрящ в поле действия глаз. Я чувствовал, в этих структурах присутствие индивидуалиностей Светы, Вадима, Славы, в той же последовательности, в какой чаще всего проявлялись их голоса во время психоза, и эти структуры часто определяли мои эмоциональные реакции, когда мне надо было их проявить. Я делал это так, как это сделали бы они, или как собой я воспроизводил их действия во время психоза, когда хотел понять, что они сейчас делают по отношению ко мне или чем занимаются сами.

Эта оборванность этих структур и моя выписка создавала у меня картину отношения ко мне со стороны врачей, хотя я видел степень их понимания моей души и понимал, что нельзя судить того, кто не знает. Что они и так сделали все, что могли. Что расскажи я о том, что я сейчас переживаю, я просто поставлю их в смущении в тупик. Не по поводу их отношения к себе, потому что для себя они найдут ответ, а для полноценной и законченной помощи мне.

Это мое подражание некоторым эмоциям Славы, Светы или Вадима, которые у меня вызывали симпатию, было мне приятно. Оно вызывало оживление некоторых после нейролептиков бездействующих тканей внутри головы, хотя параллельно с приятным, я чувствовал, некоторую ненормальность делаемого мной, также как и то что есть опасность возвращения в недавнее прошлое. Но здесь уже я чувствовал то лезвие бритвы что, где, когда и как можно проявлять на людях и по отношению к себе.

Сзади меня, за правым полушарием, возвышалась ступенькой или стеной нечто монолитное и темное, что воспринималось мной как прошлое. Эта ступенька и разделяла теперь мою жизнь в моем восприятии на ужасное недавнее прошлое, вернуться в которое было страшно даже в мыслях. А во все светлое, что было раньше, просто невозможно. Боясь повернуться назад, оставалось глядеть вперед как в мыслях, так и физически. Будущее с каким-то подернутым серостью просветом выхватывалось одним движением откуда-то слева.

Вскоре после выхода из больницы я получил письмо от Ильи.Мое последнее письмо, написанное отцу перед больницей, Илюша отнес в секцию йоги, куда он ходил и показал его своему наставнику. "У него засорена горловая чакра", - сказал ему учитель.

Но жить с тем ужасным самоощущением себя было невыносимо. Об этом твердил каждый твой жест. Все выглядело коряво, придурковато, убого и у меня не было никакого права доказывать людям обратное. Действительно ведь я побывал в психбольнице и самое главное продолжал не знать, что со мной произошло, так же как и чувствовать, что я не такой, каким был раньше. Также как и не знать, как стать собой прежним.

- Думайте обо мне все, что хотите - думал я о людях. А сам потихоньку начал думать о себе хорошо и более того - красиво: "Я красиво хожу, красиво сижу, мои руки и ноги делают изящные движения".

Когда я однажды взял в руки нун-чаки и попробовав ими покрутить, почувствовал в спине острую боль. Не в костях, а словно где-то на коже. Как будто две половины чего-то во время таких сложных движений как физических, так и психических не смыкались. Я оставил занятия нун-чаками до лучших времен, если такие наступят. О гитаре мысль казалась издевательством над собой.

Однажды я отправил 2 разных и больших письма в разные стороны света -на Сахалин и отцу в Тверь. Перед тем как бросить их в ящик, я задумался. Чувство подсказывало мне, что после этого я буду болеть. Когда я заканчивал писать каждое письмо оно у меня выходило из утоньшающихся психических каналов, двумя спиралями снимающихся с моего остова и сейчас висящими на нем. Отправка писем сейчас грозила мне разрывом моего духовного тела вслед за движением мыслями вслед за этими письмами. Если бы в письмах я выложился меньше - я чувствовал -можно письма было отправлять спокойно. Но тогда моя душа требовала, а сейчас встала перед этой проблемой.

Но кто сможет уничтожить свое вдохновение или даже отложить срок его реализации, если душа просит? Я сбросил письма в почтовый ящик.

Сначала я как всегда успокаивал себя, что переживу, что все пройдет. Но не проходило -слишком много было снято с тела. Я лег спать и уже бессознательно начал взывать к высшим силам, не прося, однако, ни у кого помощи. Просто стонал от боли, спрашивая за что мне это? Но вдруг в левом полушарии там где у меня находился филиал Иисуса я увидел нечто похожее на движение руки, успокаивающее поглаживание которой почти сразу сняло у меня боль. Это видение было у меня на месте левой щеки и в ней самой какой-то хоть и крохотной, но вполне осязаемой и главное действенной реальностью. Я тут же стал засыпать.

Затрудняюсь сказать что это было: или фрагмент моего образного мышления с элементом бессознательного аутотреннинга, вызванным моими эмоциями, или чья-то помощь из параллельного мира, может быть даже и самого Иисуса. В тот момент я об этом не задумывался, но в то время обдумывая подобное, я использовал 2 возможных варианта:элемент образного мышления, или реальность параллельного мира.

Одна прочитанная мною книжка, вызвавшая сомнения о прошлых моих "галлюцинациях":

" В квартире пропали доллары, хранившиеся на полу под ковром. Определив место, где были спрятаны доллары, Игорь ушел в прошлое, уменьшился до величины котенка и встал около долларов. Видит, подходит седой и худощавый мужчина, наклоняется над ковром, достает доллары , внимательно их рассматривая.

Глазами этого мужчины Игорь хотел увидеть из каких купюр состоит пачка долларов, но увидел расплывчатые цифры. Из этого он сделал вывод, что мужчина плохо видит."

Как вы отнесетесь к тому, если вам нужно идти в общественное место, где нужно много общаться, а вы садясь за стол, так страстно начинаете хотеть съесть чеснок, лежащий перед вами, что нет никаких сил удержаться от этого. Так страстно, что начинаете чувствовать в этом, что-то паталогическое, потому что у вас остается здравый смысл, как на вас будут смотреть, сейчас люди, уловив этот запах. И осознавая все это, тем не менее этот чеснок вы съедаете.

Чувство так сильно, что начинаешь смотреть глазами на тот промежуток пространства, находящийся между вами и чесноком, не сомневаясь, что увидишь при этом то невидимое что тебя тянет. И действительно видишь как из той половины тела, которая вас больше всего беспокоит к чесноку тянется прозрачная полоса или такой же или розоватый слой микрочастиц, который и просит, чтобы этот чеснок, оказался у тебя во рту. При этом чувства, которыми заряжена эта предающая тебя сторона тела по отношению к тебе самые издевательские. Точнее -снисходительные. Как в общем можно оценить происходящее? Я так и оценивал.

Игорь Сатпремов после одной соместной вечеринки, почувствовав мое отношение, стал уходить. Одевшись, он стал закрывать свою душу. Я смотрел как прозрачная полевая масса, висевшая перед ним и бывшая до того незаметной начала передвигаться через его голову за его спину. С окончанием его слов ее, всю переместившуюся за его спину, я опять перестал отличать от воздуха. Но Игорь каким был, таким и остался."Ну и в чем же ты изменился, и что вообще от этого изменилось,- с болью подумал я.- Зачем это все надо было говорить, выражая недоверие". Но посмотрев на него я увидел, что, благодаря сказанному, он стал уверенней в себе. Я понял, что произношение Игорем этого набора слов служит ему своеобразной мантрой, приводящей его психику в необходимое ему состояние.

В автобусе на меня упали лыжи. Точнее не успели упасть, так как я развернулся в тот момент, когда они начали свое движение и спокойно взял их в полете рукой, не видев их до этого периферическим зрением.

Я смотрел по телевизору наших политиков. Для меня была понятна проблема избирателей. Они были плохими психологами вследствие несвободы своей души. Как человек, который превыше всего ценит свою собственную свободу и независимость изберет себе в начальники того, кто заявляет, что его цель - мировое господство? У каждого человека свой жизненный путь, и если кто-то насильственно в каком-нибудь вопросе его пересекает, пользы для пересекающего не будет. Если только тот, что он получит от жизни урок. Сейчас же людям давалась возможность свободного выбора своего будущего, а миллионы людей сажали себе на шею таких желающих. Что тут говорить о том, почему в нашей стране до сих пор царит беспредел, если миллионы людей показывают, что понятие "Путь" для них абстракция? Человек прямо показывает готовность его пересечь не спрашивая их желания на то, а они покорно подставляют для этого свои шеи. Нет сомнения, что какой-то короткий период времени после подобных выборов в стране наступит расцвет всего, но только на короткий период времени, пока власть не укрепится, и люди не пропитаются к ней доверием. Сами же личности "мировых господ" не вызывали у меня никакой особой антипатии, и мне было ясно, что путь к мировому господству - это их такая же ошибка, как и тех, кто их выбирал. Зная историю, они забыли или не хотят вспоминать ее уроки. Что нахождение на своем, действительно своем Пути, без пересечения чужих Путей - это награда жизни, и оно дает все, что душа только может пожелать, а не смерть, проклятие и позор.

Так как моей индивидуальностью можно считать радость, а к одиночеству я привык, я жил безбедно. Меня опять потянуло к общению. Я начал восстанавливать прежние отношения. По отношению к Вадиму я начал чувствовать раскаяние за свои прежние обвинения в его адрес и для искупления своей вины перед ним и просто из чистых чувств привез ему с Сахалина несколько клубней клубники. Когда я принес ее ему, около часа мы с ним разговаривали у него на кухне. Он сидел у окна закрыв глаза. Я рассказывал ему про сибирского шамана Оон-батыра и его духовный опыт, удивляясь полнокровности жизни шамана, что вразрез шло с утверждениями многих духовных наставников о необходимости полового воздержания. У шамана -5 жен, с которыми он общается по всем вопросам. Я сидел дома и вспоминал весь разговор. Все было нормально, кроме двух вещей. Меня начало трясти от воспоминания того, что он сидел передо мной с закрытыми глазами. Его благородство на лице, которое чувствовалось теперь мной как высокомерие. А закрытые глаза - он ведь закрывал передо мной свою душу. Он специально их закрыл, чтобы не излучать на меня свою энергию через взгляд. Он экономил ее для себя от меня?! А как он шел меня провожать к двери. Он словно крался на цыпочках с соответствующим вкрадчивым выражением лица, проявляя отношение ко мне как к дураку. Как к дураку за то, что я всю встречу раскрывал перед ним свою душу, не потребовав взамен у него ни грамма его. Когда он меня провожал, я этого не чувствовал, сейчас же это меня секло так, как только могло. Его восклицание после моего рассказа: "Ну и врачи!" было после всего этого мне пустым комплиментом.

Резко мое отношение к нему переменилось, когда я пробуждающимися чувствами почувствовал, что внутри он остался таким же как был, когда он давал оценку одному поступку Игорю Сатпремову в глаза: "Это - тупость", не заботясь о его самолюбии во время другой встречи. А там на месте "тупости" была простая, может быть, ошибка. Главное же, что я почувствовал, что он не тот космический вампир, каким он мне представал до сих пор.

Однажды я был приятно поражен: "Я-гуманный", - сказал он про себя. А однажды он мне сказал: "Как ты со мной общаешься - ведь у меня внутри - нетронутые глубины". Меня зацепило, что они до сих пор нетронутые, когда весь мир перепахан распрями, также как и мой внутренний.

Была середина ноября 93 года. Мы сидели втроем на кухне у Вадика. Вадик убеждал меня в какой-то моей несостоятельности: - Ведь ты же знаешь зачем нужна эта "пуповина" держащая душу привязанной к физическому телу. И никто этого не знает. - Для того, чтобы во время случайного обморока душа самопроизвольно не улетела от тела, - не задумываясь ответил я.

Всю жизнь я принадлежал к средней интеллигенции. Но во время этого разговора я впервые почувствовал, что дорога в их сознаниях, по крайней мере одного из них, мне в эту социальную прослойку закрыта. Я был теперь ниже их по социальному статусу.

- Миша, в их сознаниях ты теперь просто больной парень (Сознаниях наших общих знакомых), - сказал друг Вадима. Мне стало дико, что это говорится мне. И почему "теперь". Это произошло уже полгода назад. Так как я, несмотря на свои проблемы, чувствововал себя психически абсолютно нормальным, я все сказанное отнес в счет говорящего. Его сытое и улыбающееся лицо говорило, что он теперь действительно по другую сторону жизни от меня. Только на коне ли он? Я чувствовал себя в гуще жизненных проблем. Они меня провожали домой. Шел спор, в котором они пытались доказать мне какую-то мою несостоятельность, вследствие чего я чувствовал, что ими доказывается моя несостоятельность как личности вообще. Я сопротивлялся как мог, и довольно успешно. Шла война эмоций,

- Миша, твой дух ведь ничтожен по сравнению с духом Вадима,сказал вдруг друг Вадима.

Что бы что-нибудь сказать, я ответил:

-Странное у тебя понятие духа.

-Физическое бессознательное, - улыбнулся Вадик. Когда я пришел домой, меня стало трясти мелкой дрожью от такого унижения. Имело бы оно под собой реальную почву. Несмотря на отсутствие необходимой полной физической формы, я чувствовал себя абсолютно духовно свободным, что заменяло мне ее. Очевидная глупость мою злость делала еще сильнее, а слова Вадика и фрагмент его улыбки, подтверждающие слова этого парня, рождали ненависть и к нему. Я понимал что снисходительность в его улыбке несла элемент душевности на некоторую мою непосредственность, прозвучавшую в ответе другу Вадима, но ведь он и так меня не принимал целиком, как нормального. Придя домой, я почувствовал, что в правом полушарии начинается нездоровая вибрация ткани, сопровождающаяся растущей болью. Причинение мне боли на пустом месте делало ее еще сильнее. Усиливал ее тем более тот объем знаний, который я на тот момент сам не мог охватить, и о существовании которого ни Вадик, ни этот парень не подозревали. К этим знаниям я относился просто, а во время встреч разговоры шли или о текучих делах или просто не хватало времени всего рассказать. Если же я начинал рассказывать, то обычно и споры заканчивались моими утверждениями, и они поражались моей эрудиции, но все эти знания на фоне моих недавних утверждений о способностях Вадика играли против моего "я", так как парни не могли отказаться от мысли что нормальный человек мог приписывать Вадику такие способности. Я почувствовал, что мои нервы на пределе. Боль опять родила чувство непосредственности влияния Вадика. Делать это он сейчас по-моему мог из тех же соображений, что и унижая меня во время визуальных встреч.

Сестра в это время была дома, приехав с коммерческой поездкой. * Они убивают меня. Я поубиваю их, - сказал я ей. Она перепугалась.

-Ты с ума сошел, а как же Бог? Что сказал Иисус: возлюби своих врагов.

-Бог - это духовно свободный человек. Что же касается любви при таком отношении скоро может стать некому этих врагов любить. Я им ничего не делаю плохого, а они меня убивают. Я же имею право сохранить свою жизнь и предотвратить свою смерть. Слов они не понимают. Что же касается образа действий Бога - смотри, как он может поступить с тем, кто несет угрозу его жизни.

С этими словами я дал ей книжку об одном экстрасенсе, убившем угрожавшего ему, энергетическим ударом. Сев в кресло, я стал ждать, пока она ее прочтет, но тут мои руки, бывшие расслабленными, как бы сами взяли лежавший рядом журнал "Эхо" и открыв мне нужную страницу предоставили ее мне для чтения. В статье, там написанной, говорилось, что инопланетяне жестоко карают земных убийц. Это меня несколько остановило и заставило задуматься о том, кто это мной сделал для меня.

Часто у меня возникала мысль о том, что надо их всех простить и забыть. Но я не мог этого сделать. Я жил как бы в одном режиме. Прощение -это расслабление. Я из себя не мог выпустить лишнего чувства для покрытия своих болей. Боль требовала моих противодействий. И тут я вспомнил свой старый проверенный способ. Я сел и написал записку его родителям, в которой, выразив свои претензии Вадику, назвал его тремя словами, которые были далеко от литературы. По человечески, конечно, я понимал и чувствовал, что делать этого не надо, но с другой стороны я чувствовал, что это единственный разумный способ утихомирить или уравновесить мою боль.

Отношения, понятно, испортились. Точнее, отношение Вадика ко мне. Я же продолжал к ним иногда заходить. Душевно я чувствовал и некоторое облегчение от сделанного. Была и еще одна причина моего такого неприятия. Так как "царство божие внутри нас", а перенесший душевную травму человек живет обычно душой, а не умом, то есть Богом, жил Им в это время и я, подобно адепту от Него. Во время общения я находил особенное удовольствие в теме о Боге и о духовном. Вся остальная социальная жизнь для меня существовала лишь помощью человеческим душам. О социальных проблемах говорить мне было просто неинтересно. Наличие для души социальной проблемы показывает несовершенство восприятия этой душой реальности. "Глаз, прежде чем увидеть, должен перестать видеть боль". Боли же, которые я пережил в ходе психоза, я сейчас воспринимал как бывшее необходимым и никому на них не жаловался. Людям же свойственно стонать по пустякам. Болящая боль у меня оставалась лишь от непроявленной отзывчивости некоторыми людьми. Сейчас же, если Вадик с Игорем заводили разговор о проблемах, а я шел рядом и равнодушно молчал или смотрел по сторонам, не слушая их и думая о своем, это воспринималось ими как проявление недоадаптации, что не могло не ранить своим непониманием меня. Мне приходилось ловить на себе насмешливые или ироничные взгляды. Сказать же об этом прямо мешало чувство понимание устойчивости человеческого предубеждения и простой невозможностью выразить все свои чувства и мотивы поступков. Да и не будешь же оправдываться за каждый свой шаг.

Однажды в магазине я встретил Вику. Я ей рассказал про то, что побывал в психиатрической больнице, что она восприняла с каким-то разочарованием во мне и сказал, что купил интересную книжку (В.Подлягина) "Колдун" и могу дать ее ей почитать. Когда она принесла ее назад, зашел разговор о своем месте в жизни, и я, как бы оправдываясь за свое недавнее прошлое и рабочее настоящее сказал: "Ничего, не место красит человека, а человек место".

- Краской тоже можно место запачкать, - сказала Вика так язвительно, что всколыхнула мое двухлетней давности отношение к ней.

Всю эту зиму у меня было чувство, что еще не скоро освобождение моей души. Хотя иногда казалось - вот-вот. Я не мог понять, в чем причина этого. Я жил практически в полной праведности. В ноябре у меня была одна интимная близость со знакомой девушкой, и на этом все и закончилось. На сексе я не был зациклен, несмотря на приливы этого желания. Я чувствовал, что все кроется в психике. Не потому, что она больная в плане отсутствия ума или несдержанности. Эти мои качества у меня не менялись. А потому, что я чувствовал, что то, что делало ее больной, было впечатано в нее вместе со здоровой тканью. Слито в одно целое. В один конгломерат. Это чувство цельности с больным не могло нести ощущение здоровья. На сексе я не был зациклен, тем не менее эти проблемы у меня в виде желания, которое я не мог свободно разрешить естественным путем, у меня были. Как я понял спустя несколько лет, в моей психике перемешались проблемы детства и юности, и я опять был крайне нерешителен в сексуальном плане. В первый же вечер после моего первого дня работы девчата моей смены, с которыми мы уже подружились, обступили меня с желанием договариваться на вечер насчет гулянки, но я попятился от них, вызвав у них дружный смех. У меня сработал детский страх от нарушения принципа "что такое хорошо и что такое плохо". То, что они хотели, с детства мне было впечатано как плохо.

К середине зимы я стал чувствовать удаление от болезни - необратимость выздоровления, так как психика начала очищаться. Но одновременно я зашел в тупик. Семь лет назад я помнил всю сказанную мной информацию, и она мной во время разговоров подавалась под определенным углом, позволявшим мне не привлекать к себе излишнего внимания и не показывать всех своих знаний. Сейчас же я этого не мог делать по двум причинам. Во-первых, к моменту осознания мной возникновения этой проблемы я уже успел самым разным людям нарассказывать самую различную космическую, т.е. всеохватную информацию, то есть учитывать отношение к себе людей я не мог. То есть я встал перед необходимостью менять свой духовный уклад, не будучи еще собой. И я обратил свое внимание в недавнее прошлое. Если, рассказывая всю эту информацию, я ее забывал и прекрасно обходился без обдумывания, то что мешает мне продолжать это делать сейчас.

Но после этой возникла и еще одна проблема: я переживал постоянно меняющиеся мозаики каких-то видений, которые не имеют для просто на них смотрящих никакого смысла. Видения конкретных знакомых людей и родственников возникают из-за того, что энергетические слои этих людей, окружающие больного при помощи образного мышления создают полные или неполные зрительные их образы или посредством голосов сообщают ему ту или иную информацию мне от их имени или ту, которой они обладают в жизни, что убеждает больного в реальном присутствии этих людей. Расширение сознания, к которому неизбежно ведет психоз, дает ему ощущение "мира в себе", и наоборот, его ощущение себя в центре событий. По крайней мере тех, что протекают в его психике в ходе развития психоза. Когда вы видите на себе полевой филиал, например, Андрея, который относится к вам так же, как и к себе, к этому филиалу вы будете относиться так же, как к самому Андрею, т.к. то, чем вы относитесь - ваше внимание и этот филиал - это одно и то же.

Вечерами, когда я ложился спать, по утрам иногда, и когда я ложился и в течение дня, в моей груди в районе сердца происходило какое-то "перещелкивание" полевых тяжей, присоединяющихся к сердцу. Такое происходило и в психозе и тогда те переживания, которые несли они мне, я относил на счет сопереживания с теми людей, эманации которых несли эти тяжи. Чувства сопереживания с теми людьми эти тяжи несли и сейчас. Только опыт прошлого - попадания в больницу - направлял мою мысль на то, чтобы я не утверждался в этой мысли, несмотря на то реальное чувство, которое эти перещелкивания несли. Сидя вечерами у телевизора, я замечал, что мое правое полушарие словно открыто во внешний мир через внутренний в направлении спины. Мое внимание, уходя в его глубину не встречало на своем пути никаких границ. Ничего особенного на своем пути я не видел кроме серой дымки и каких-то непонятных очертаний, но все эманации, присутствующие в нем, несли живые эманации Павитрина. Помимо этого, я чувствовал ткань правого полушария как бы разбитой от психоза. Она выглядела "измохраченным" полем брани. Но те эманации были свежими, реальными. Их реальность продолжала оставаться такой, что любое, малейшее движение в полушарии я мог относить на счет Павитрина.

Тогда в себе я чувствовал и то, как сейчас вижу живут люди, считающие свою жизнь стоянием на ногах или самостоятельностью. Я периодически чувствовал, что вишу где-то в своем теле в вечности и в пространстве, и во времени. Что человеческая жизнь - это мост, если в ней жить чужой головой или догмами своей. Но это Абсолют и счастье, если ты умеешь брать от нее все, также как и отдавать с умом. Это висение над пустотой было созвучно словам Лао-цзы: "У всех людей есть почва под ногами, лишь подо мной -текучая вода".

Йог с уверенностью может утверждать только одно - "я есть". Потому что внешнее , как и чье-то внутреннее имеет свойство изменяться. Способность же не думать дает мгновенные ответы на любые вопросы. Рассуждения же о том, что что-то было бы хорошо, а что-то есть плохо для йога, живущего в настоящем - пустая трата энергии и времени. Смысл он видит лишь в действии - духовном или материальном. Именно эта культура мышления и ее утверждение - "делай как я", обязана появлению выражению "я не думаю, значит я существую". Созвучно ей и выражение, часто трактуемое как интеллектуальный леденец древних "я не знаю ничего, потому что знаю все", которую для утверждаемого мной лучше читать наоборот. Точно также в настоящем жил и я, а разговоры о прошлом и будущем для меня, имели смысл только в случае, если они вели к каким-то действиям в настоящем.

Я ощущал какую-то ассиметрию в общении практически со всеми людьми. Если что-то говорили они, говорить от себя я уже не мог или точнее не имел права. Если я начинал говорить,то в лучшем случае вызывал у них лишь сожаление. Я хотел поделиться с ними информацией, могущей оказаться для них полезной, но их настроение внушало мне молчание. Приходилось проявлять сожаление мне. Я недоумевал:неужели трудно спокойно выслушать человека? Неужели трудно принять в своем сознании не только свое, но и другое, и третье? И то что говорят они, и то что говорит их собеседник. Для меня было очевидно,что люди бояться отрицательной энергии своего собеседника. Но для меня очевидно и то, что, если я ее как-то вследствие своей болезни излучаю, один или даже два раза ее можно без вреда для себя принять, вернув ее в первый раз тому, кто ее из себя из себя излил в виде предупреждения, а после второго раза объяснить, что он потерял доверие и пусть не обижается за издержки в отношениях за счет его самолюбия. Это была система, предложеная мною, она научно объяснима и реалистична. Если душа имеет две оболочки защиты, то 2 случая обмана их исчерпывали и неприятие обманщика в третий раз вполне обосновано.

Не мог понять я и другое.Иногда собеседник начинал заводиться, считал, что я отнимаю у него много души в виде информации, которую он мне сам отдал в ходе разговора. Я начинал выкладываться душой, вкладывая ее в каждую последующую фразу, чтобы успокоить человека, но тщетно. Я видел, что он отдавал сказаное тому, кем он меня представлял, а не тому, кем я чисто внешне начинал казаться ему после очередного вопроса или фразы (или, может быть, излучения от нее идущего). Но сам я внутри себя не менялся, не меняя и своего отношения к собеседнику. Я чувствовал после этого, что мне лучше уйти. Показывая человеку свою открытость, я говорил ему" до свидания " и в редких случаях слышал в ответ то же. Человек хотел разделить отношения на" твое" и "мое", я предлагал сделать это по-человечески, но он меня не понимал.

В январе сознание стало раздваиваться. Одна его часть была собственно мной - полевой частью, слитой с телом. Но в районе лба в его центре разноцветные энергетические каналы моей сущности сходясь в пучок, выходили с другой ее стороны моим духовным двойником, возникшим однажды прямо передо мной, вызвав у меня самые противоречивые чувства. Плохие представляло только одно - далекий путь до разрешения моих проблем. Но видение себя тем, каким я помнил себя давным-давно, существенно оживляло чувства с их памятью. Душа в общем была в покое, так как одновременно с этим присутствовало чувство того, что я никуда не проваливаюсь и ничем болезненным это сопровождаться не будет, а это видение - просто видение, сопровождающее процессы перестройки психики на новый лад.

Однажды днем я лег поспать. Сон был недолгим -около часа. Перед просыпанием мне приснился сон, будто я дерусь сам с собой. Ногами, которые были словно ватными и тонкими, растущими из туловища, берущего свое начало в правом полушарии, я пытался дотянуться до точно такого же себя, растущего вниз из левого полушария.

Павитрин провожал меня домой. Через два квартала мы остановились, чтобы расходиться в разные стороны. Разговор шел об одном парне.

-Трус, - говорил я. - Извиниться прямо не может. Плюет в душу, а потом вопросики задает, где он причинил неудобства. В этот момент я, повернув лицо в сторону, сморгнул сказанное, в то время как Павитрин, глядя мне в глаза, с улыбочкой сплюнул. "Но ведь я только сморгнул, - подумал я. - Почему он плюет, если он мой отвод глаз и моргание принимает за счет мною моей души, и сам делает все синхронно с закрывающимся? Почему он не моргнет также? Или ему безразлично, что он оставит в моей душе?" Вскоре я увидел внутри себя нечто вроде переживания, что его ждет Оля.

- Тебе надо идти. Тебя Оля ждет. - сказал я, вдруг догадываясь, что это переживание внутри меня возникло синхронно с мыслью Вадима. Его молчаливая улыбочка вроде как подтверждала, что он это понял сам. То, что он отказывается вслух от воздействия на меня шло вразрез с этим пониманием. Правда, это было только визуальное воздействие, а не дистанционное. Но все-таки.

Дома меня начало трясти от этого плевка и недоговоренностей. Я сидел в кресле, наблюдая, как какая-то жидкая субстанция, что казалась мной моим существом, течет от сердца вверх по изгибающимся каналам в виде трубочек в правое полушарие. Часть этой жидкости от сердца поднималась вверх, к левому полушарию. Оба эти течения соединялись в коре больших полушарий, образуя неправильную (почти правильную) каплеобразную замкнутую форму. Одновременно с этим в правом полушарии присутствовало какое-то раздражение к Павитрину. Я не хотел его из-за этого раздражения видеть. А я вчера еще его и пригласил к себе после его плевка. По инерции после его приглашения. Я сидел, не зная, как мне поступить. Одна мысль о том, что он может опять появиться на пороге моего дома с какой-нибудь просьбой и своей язвительностью вызывала у меня содрогание. Содрогание не от страха, а от мысли, что я опять ему должен буду проявлять отзывчивость. Утром я сел на велосипед и поехал к нему домой.

-Я тебя в тот раз пригласил к себе в гости.

-Да.

-Так вот - я тебя не приглашаю. Я думал, это вызовет у него какое-нибудь сожаление, вопрос "Почему?". Нечто человеческое.

-Ну и ладно, - сказал он равнодушно с какой-то усмешкой.

Когда я ехал домой, опять стал осознавать, что я ничего не изменил. Этим своим приходом к нему я хотел разрешить все свои духовные проблемы то есть привести душу к покою, отключившись от него в мыслях. Ведь если знаешь, что он не придет - тогда и незачем о нем и думать. Но сейчас раздражение, вызванное его высокомерным ответом, показывало, что свои вопросы я не разрешил. Мне опять в его ответе чего-то не хватало, того, что стало бы бальзамом моей душе.

Спустя несколько дней я почувствовал, что мне опять надо идти к нему, так как боль не прекращалась. Он встретил меня без особого удивления. Он ехал куда-то по делам и предложил мне, по пути, поехать с ним. Мы сели в машину. Обменялись несколькими фразами.

-А как понимать твой последний приход?

-Прана текла в одну сторону, а я решил попробовать направить ее в другую.

Его глаза приняли положение "навыкат".

-Просто все дело в том, что я хочу создать в своей психике обстановку лета 92 года, и мне показалось, что этим приходом и словами у меня это получится.

Я сидел на кухне и силился понять в чем суть моих проблем. Мое сознание, то есть я, казался себе подвешенным к коре больших полушарий снизу. Вниз уходило все мое тело, разбитое на вертикально стоящие отсеки -филиалы моих самых близких людей и тех, кто за эти последние годы пытался мне таким стать. Само сознание было прикреплено к коре левого полушария. Вниз от него уходил филиал отца, сестры, моей первой (и последней) невесты, чувствовались матушкины, Борины и Славины эманации. Правая часть моего тела тоже виднелась мне свободной полостью и была прикреплена к левой половине моего тела. Но ни в нее, ни в правое полушарие я попасть не мог. Там чувствовалось присутствие Павитрина, и со своей половины тела я мог лишь созерцать, что творится в моей правой половине тела. Несмотря на то, что доминанта присутствия Павитрина преобладала в правой половине моего тела, чувствовался он и в его левой части. В районе коры больших полушарий несколько пленок, выстилающих мою голову изнутри несли чувство, что они - продукция известной головы. Эти пленки отделяли мое сознание от коры левого полушария, которое висело непосредственно под ними и продолжали выстилать внутреннюю полость моего левого бока изнутри дальше вниз. Создавалось ощущение, что во всем моем теле, собственно моей плоти, то есть меня - небольшой фрагмент, находящийся над сердцем и поднимающийся до головы, ее верха. Это филиалы моих близких в нем - их полевые филиалы. А все остальное мое тело не мое, а Павитринское.

Это было не просто чувство. Это было реальностью. И изнутри и снаружи я видел свои формы, измененные по типу Павитринского тела. Вся обстановка внутри него несла чувство, что оно принадлежит Павитрину. Это опровергало лишь то, что оно подчинялось мне. И я сам и все филиалы моих близких были заключены в каком-то Павитрине-зомби, который подчинялся мне. Иногда у меня возникала исследовательская мысль - а может быть я сам - Павитрин. Но представляя себя им и расслабляясь, я тем не менее чувствовал, что остаюсь собой. Это успокаивало, и я раслаблялся окончательно, переставая обращать внимание на чувство присутствия Павитрина.

Это висение под корой левого полушария над своим телом напоминало висение над пропастью или бездной, так как нижних границ тела - ног изнутри не было видно, и их присутствия не ощущалось. Видение тела заканчивалось где-то в районе сердца, ниже чего начиналась темнота. Какое-то чувство подсказывало мне, что раз мое тело представляется мне Павитриным, значит так на деле и происходит: филиал Павитрина, находящийся на моем правом полушарии, отхватив у моего сознания большую полевую долю и ткани моего мозга сматериализовал ее по своему типу, так же как и остальную часть моего тела, к которому посредством кортико-висцеральных связей идет иннервация от правого полушария. Это значило, что раз мне мое тело кажется Павитриным, то обстановка внутри моего тела по размерам соответствует обстановке внутри самого живого Павитрина. То есть все то, чего он достиг в духовном развитии, имеется на или во мне. Что мне предстоит еще открыть, не задавая хитреньких вопросиков, подобно тому, как это делает он. Это же чувство висения над бездной устранялось одним подъемом головы и обращением взгляда вперед. Мир становился обычным и страх и ненормальность своего положения и состояния исчезали.

Я говорил с собеседником, а мои слова выходили у меня откуда-то сбоку, как будто из невидимого продолжения меня, распростертого по обе стороны моего тела. Они могли выходить и из меня, из разных участков головы и тела. Я шевелил губами, то есть говорил ртом, а видел, что реально фраза или слово выходит из сердца или правого легкого, подбородка или виска. Как будто я говорил этими участками тела. Иногда я даже видел, что они выходят из спиралевидных прозрачных структур, проявляющихся из воздуха-пространства в районе моего живота или на уровне таза и даже ног - по обе стороны от моего тела. При этом и в первом случае я начинал чувствовать, что говорю манерой кого-нибудь из моих близких знакомых или родственников. Я вопрошающе смотрел на своего собеседника, иногда запнувшись и теряя уверенность в себе, думая, что он это тоже увидел. Но он ничего не замечал. Для него я говорил своей манерой, голосом и своим ртом. Я же чувствовал переплетение своей второй сигнальной системы с филиалами моих близких.

После одной обиды на Павитрина я шел мимо их дома и увидел, как они выезжают на машине из двора. Я не хотел здороваться первым после проявленного ко мне отношения и не стал. Павитрин, увидев меня, втянул голову в плечи. В это время я увидел как все мое существо смещается в левую сторону, вызывая у меня чувство, будто мои ноги идут справа от меня, а тело идет под наклоном в 120 градусов. Я чувствовал себя так неестественно не здороваясь и таким дураком. От своего ощущения я боялся, что они сейчас начнут смеяться над положением моего тела. Но к моему удивлению они отреагировали на меня, как на нормально идущего.

В это время я начал обнаруживать свою абсолютность или полноту. Я знал все, что мне было необходимо. А мне ничего не было нужно. Все же, мне необходимое, я мог сделать или заработать своими руками. Люди вокруг бились в проблемах. Я жил с ними одной жизнью, но у меня не было проблем. Опять я думал о справедливости слов Б.Ш.Раджниша, что незнание медитации - главная проблема человечества. С января я начал опять ходить на тренировки в институт. Это было достаточно тяжело, так как я во время футбольной разминки задыхался. Но я в жизнь начинал окунаться с головой. Дома тренировки опять входили в повседневность.

Свою книгу я хотел назвать "Психиатрия без лекарств". Второе ее название было "Освобождение души или о вреде и пользе эгоизма". Тогда же я, осознав ошибки в моем лечении со стороны врачей, хотел предложить им свою помощь в научении их медитации и подать на них в суд, если они откажутся от этого. Когда я об этом написал отцу, через некоторое время ко мне пришло понимание того, чем это может для меня кончиться. Тогда я написал письмо заведующему отделением, в котором я лежал, изложив ему все проблемы психиатрии на нескольких листах. Главной моей претензией к врачам было отсутствие в их практике элементарных эзотерических знаний, их применения и собственного духовного опыта, а наличие одного только лекарственного акцента. "Лечение психики по книгам, - писал я, - равносильно путешествию через горный хребет по справочнику без проводника". Дальше я рассказал про третий глаз, в какой чакре находится человеческая душа и немного опыта из моих психозов. Ответа я, как и следовало ожидать, никакого не получил.

Но как-то реализовывать свои знания нужно было по-любому. Сначала была статья в газету на письмо девушки, которая хотела сделать себе пластическую операцию.

Уважаемая редакция!

Прочел в субботнем (за 22.1.94 г.) номере Вашей газеты письмо Виктории из Белогорска. Оно меня очень удивило путем, который Вика в силу своего незнания выбрала для разрешения своих проблем. Очень прошу Вас опубликовать и мое письмо. Если Вика и другие Ваши читатели, мучающиеся подобными затруднениями, последуют моим советам - это поможет им не обращаться в центр косметологии и пластической хирургии и сохранить уйму здоровья, денег и времени для более полезных для себя и для окружающих людей дел.

Вика, понимая твою проблему, предлагаю тебе способ безболезненного, бесплатного и относительно - зависит от твоей силы воли - простого разрешения твоих всех не только психических и физических, но даже и социальных проблем. Этот способ, как ты сама сможешь убедиться, намного проще и универсальней, выбранного тобой. Есть древняя китайская мудрость - физическое изменяется вслед за духовным. Ее подтверждает русское ее понимание - одухотворенность. Синоним же слову "дух" в современной науке - биоэнергетика. Так две причины - имеющаяся у тебя нехватка духа - энергии и твое отношение к твоим чертам лица породили у тебя третью причину - следствие - твою неспособность не мешать негативному самоустраниться путем простого накопления энергии - одухотворения. Выход из твоей проблемы вытекает сам по себе - надо дать твоей энергии-духу накопиться. Для этого тебе надо некоторое время перестать заниматься энергорастрачиваемыми занятиями - курением, сексом и пустыми разговорами. В своей комнате на зеркало повесь фотографии тел и лиц, формы которых ты хотела бы видеть у себя и начни заниматься спортом. Сдвиги ты начнешь видеть уже через 2 недели. Удачи тебе! Михаил.

Редактирование работниками редакции моей статьи сделало ее похожей на происки ловеласа, после чего решение о книге стало однозначно.

Психиатрия без лекарств.

Экскурс в мир знаний хочу начать с очищения слова "психиатрия", а точнее, с показа чистоты моих желаний делу добра при использовании этого слова, так как "психиатр" с древнегреческого дословно переводится "душой играю". Я тоже хочу, поигравшись этим словом, силой мысли убить его в этой книге, полностью убрав его из социального обихода. По стереотипу начало-следствие-конец, наверное, читателям проще будет следить за ходом моей мысли, поэтому я начну рассматривать проблему с начала возникновения субстрата, подвергающегося психическим болезням человеческой психики. Тут я попадаю в некоторое затруднение. Как объяснить некоторым незнающим и неверующим вечность этого духовного субстрата, проще - души человека. Чувствую необходимость раскрыть свои взгляды на отношения души-психики и тела человека друг к другу. Основа человеческой личности, разума - душа человека, психика - фильтр личности, тело - повозка души, полигон для ее совершенствования. Вечность души мне помогут доказать последние научные исследования психики. Согласно им человеческая психика - это модель Вселенной. Так как Вселенная вечна и обладает Полным Знанием того, что и как в ней происходит, значит и человеческая психика способна это знать и этим быть. Разве не потому Боги и святые становились сами собой после полного раскрытия своего психического потенциала. Кстати, именно с позиций Полного Знания, которым в потенциале обладает каждая психика, можно объяснить те психические психо-физические и психо-физиологические феномены, над которыми бъются ученые мира. Так дематериализация и последующая материализация предметов в присутствии Ури Геллера происходит в силу его мощного биополя и импульсивности его характера. Подобно неживым предметам происходят материализация и дематериализация живых тел. Аналогом такого явления во Вселенной является процесс перехода вещества из одного состояния в другое. Иисус даже после смерти смог пользуясь Вселенским потенциалом своей психики перевести физиологический субстрат своего тела в невидимую мысль, укрепив веру в свое учение, а психо-энергопотенциал Ури Геллера из-за спонтанности многих своих проявлений перенес тело своего хозяина в дематериализованном виде вместе с ним самим из Нью-Йорка в Оссиннинг и без его желания на то.

Сопоставив тождественность психических и Вселенских процессов я, думаю, доказал способность психики перенимать и проявлять все свойства Вселенной, включая и вечность - трансцендентность. Впрочем, возможно для некоторых людей отождествление психики со Вселенной может показаться нереальным в силу ограниченности их сознания и не служить доказательством вечности души. В таком случае им необходимо просто допустить веру в свое сознание о возможности жизни и после смерти, и что опыт многих, побывавших в клинической смерти - не голая выдумка, а пережитая их душой реальность. Однако, если мы внимательно посмотрим на жизнь, то сможем понять то неизменное, постоянное и бесценное, что она прямо-таки каждым своим шагом, действием, проявлением навязывает, подсказывает и рекомендует каждому человеку, и что действительно берут очень немногие. Тех, которые не берут эту бесценность, нельзя очень сильно упрекать: слишком тонка граница между этой бесценностью и тем, что начинает иметь цену. Труднопонимаемы и невероятны перспективы, открывающиеся по ее достижении и в жизни имеет место простая ненужность этих перспектив для простого обывательского сознания многих живущих. Но ошибка обывателей заключается в том, что они независимо от своего желания и уровня развития своего сознания являются космическими существами, а беда их незнания в том, что законы Космоса неумолимы и для незнающих; в том, что они верят в конечность жизни и не знают, что их души будут вселены во все новые тела для новых и новых конечных жизней, пока в одной и в одном из них душа не поймет свои собственные свободу и вечность и конечность жизни любого физического тела. Осознав это, человек получает возможность выбора свободной формы существования во Вселенной. Так то бесценное, ежедневно и постоянно навязываемое нам жизнью и есть освобождение души от невечного. Только поскольку душа для неясновидящих прозрачна, а движения нашего эго редко помогают ее высвобождению, то ей и приходится вместо пребывания в гармонии и блаженстве биться с различными телами о будни реалий разных жизней. Возможен разумный вопрос: каким образом жизнь освобождает душу, когда постоянно заваливает проблемами? Однако, такое видение жизни возможно лишь у запутавшегося в жизни человека...

В январе я начал переживать нечто необычное. Где-то внизу у моих ног словно в каком -то невидимом резервуаре начала скапливаться энергия. Я чувствовал ее огромный ком, дававший мне лишь какую-то уверенность на то, что я смогу им овладеть. Он давал мне уверенность лишь своим присутствием. Я чувствовал, что такое распределение энергии результат какой-то неправильности в психоэнергоструктуре моего организма.

В начале марта я пришел к Вадику мириться. Они смотрели телевизор. Я сел на ковер и молча просидел до конца фильма. После его окончания Вадик, удивленный моим молчанием, но остававшийся обиженным, пошел меня проводить.

-Мне кажется, что я спасен, - сказал я.

Вадим промолчал, отреагировав тем не менее на это положительно.

Мы сели на скамейку перед его подъездом.

-У меня ни к кому нет никаких претензий,- говорил он,- а кто на меня что-то имеет - к тому то и возвращается.

Последние слова он сказал с намеком в мой адрес. Это несколько успокаивало меня и успокоило бы полностью в случае полного доверия ему, в том, что он не воздействует на меня дистанционно. Но я ему так не верил, а чувствам своим я тоже до конца не доверял, так как не знал, как должна чувственно выглядеть правда. И моя чувственная сфера не была восстановлена полностью.

-Кого ты хочешь в этом мире изменить? - начал со снисходительностью к бессмысленности моих усилий говорить он. - Я общаюсь с парнями - из них больше половины пустые.

-Только не я, - сказал я, имея в виду то, что раз я полный, значит мне необходимо делиться своей полнотой.

-О, я не сомневаюсь.

Я почувствовал, что после разговора эти слова будут меня хлестать, но я не знал, что надо говорить, чтобы от них защититься. Укол тем временем улегся и неприятное чувство от сказанного исчезло. Мы встали и пошли дальше. Молчание надо было прервать, и я начал говорить частичку того, чем был переполнен:

-Ужас что творится с эзотерикой, показывают по телевизору Сете Асахара. Его биография, говорит корреспондент, также темна, как и его деятельность: "После освобождения души в Гималаях, приехал в Туву". Что же тут темного?

-Ха-ха-ха! - расхохотался Вадик, даже не спросив у меня, что имею в виду под своим вопросом я. Я же имел в виду то, что освободившаяся душа может сказать о себе любую, нужную себе информацию, а во-вторых, не имея своего, подобного Учителю, знания, обычный человек просто неспособен узнать Учителя, без элементарного доверия. Он не узнает Его, даже если последний будет раскрывать перед ним свою душу. После духовного размежевания, вызванного моим письмом, и вообще этот мой приход был отличным от всех остальных, во время которых я обычно своими знаниями в разговорах заполнял время. Сказать же Вадику о своих миролюбивых настроениях я даже и не подумал, так как ничем не проявлял своего противопоставления. Смех же Вадика, переливаясь от его воспоминаний, о том что я еще не совсем дурак, понятно вызвал у меня такое же отношение, которое я опять ничем не проявил. Когда я пришел домой, "кожа" опять начала с меня слезать лохмотьями, причиняя нестерпимую боль не самим процессом снятия, а тем, что ложилось на оголенные теперь места моего тела. Я как будто начинал видеть отношение, которое было вложено в каждую его фразу и действие, в его присутствии выглядевшие вполне обычными и безобидными.

Что мне было делать? Пойти и начать бить его головой об стенку? У меня не было стольких сил. Причинить какой-нибудь материальный ущерб? Но едва ли бы меня поняли, если до этого времени я молчал. Пойти сказать ему об этом прямо? - Он просто посмеется надо мной, как смеялся недавно.

Тогда же сестра, приехавшая в с коммерческой поездкой дала мне возможность узнать, что такое индуктивное зрение. К ее приезду, благодаря эмоциональному подъему, вызванному приближением весны, я накопил достаточное количество энергии для успокоения и уверенности в себе. Но после нескольких разговоров с ней я почувствовал, что опять катастрофически худею и весь утоньшаюсь. Причину этого я, понятно, видел в ней, но исправить положение словами я не смог, после чего я замкнулся.

Однажды мне понадобился ключ от квартиры. Его поиски по его обычным местонахождениям мне ничего не дали. Моя сосредоточенность обратила на себя внимание сестры, понявшей, что я ищу и одновременно, как мне показалось, захотевшей проверить мои сенситивные способности. В этот момент произошло как бы наложение одной реальности на другую. Наложенная реальность отличалась от обычной зеленоватым цветом всего, в ней находившегося. Благодаря присутствовавшему в ней чувству, я почувствовал, что ключ находится в кармане пальто сестры. Оставалось только подойти и взять его.

Это была какая-то высшая дурость на пустом месте, какая-то свершающаяся высшая несправедливость, о которой свершающие и не подозревали. Мне улыбались, сочувствовали, были готовы помочь, чем могли, готовы были сделать, можно сказать все, ради того, чтобы я был собой. Все участники свершающегося были своими людьми. Но мне от них ничего не было нужно кроме одного - чтобы обо мне правильно думали - что я -это я. Что я нормальный. А этой элементарщины они как раз делать и не могли из-за своего понимания положения дел или амбиций. И из-за этой элементарщины я становился дураком опять вплоть до нового возвращения в психиатрическую больницу. Где в жизни можно найти ситуацию абсурдней? И это понимал один лишь я. Обратиться к матушке за поддержкой - что, она разве сможет заставить Павитрина думать правильно? И едва я это начинал делать, как у меня возникали мысли, что она опять подумает, что у меня опять началось. К сестре? Она меня выслушивала, но я видел, что она оставалась закрытой во время разговора и имеет свое мнение. Какое? Я этого не знал. Она мне вслух не говорила, так как только выслушивала и расспрашивала меня. Оставалось только думать, что она тоже думает, что у меня опять начались галлюцинации. Ведь это же воздействие происходит на расстоянии, и я это чувствовал. А они - может, они в это и не верят, а слушают меня лишь для того, чтобы посмотреть степень моего сумасшествия. Имея загруженную голову и чувства, оценить насколько они верят в возможность такого влияния я просто не мог. Я просто их не слышал. Я замолкал. Правильно - так как мне было надо, меня понимал один лишь Павитрин, когда раскрывался и активно сопереживал моим болям, если я о них рассказывал. Но последний раз он это делал 10 лет назад. Сейчас и он не хотел меня слушать. Мне не оставлялось права на ошибку, меня отталкивали, когда я пришел извиняться. Мне оставалось лечь в больницу из-за этого опять? Но ведь я же не дурак. От чего меня сейчас там будут лечить этими препаратами? Если бы я это сделал, я чувствовал, что это будет надолго.

Я сидел на кухне и смотрел на огромную голову Павитрина, надетую на мою. Его голова состояла из разноцветных полос. Я не знал, что ему от меня еще надо. Я спросил, после чего стал прощупывать себя вниманием в поисках места, на которое должен прийти ответ. Он пришел на мой нос. "Ничего". Параллельно моему носу в воздухе висел огромный нос Павитрина всем своим существом, заходящий в мою голову. Но его кончик выходил из нее и соприкасался с кончиком моего носа.

-Зачем ты пришел?

-Просто так.

-К тебе можно?

-Приходи.

Я не знал насколько реально то что я вижу, также как и то кто мне отвечает. Слова приходили на нос так, будто их кто-то диктовал. Меня поразила четкость ответов. Но, понимая то, что это могу себе отвечать я сам, хотя сейчас я в этом не был уверен, я тем не менее не знал как на все это реагировать.

7 декабря, когда мы с Вадиком пришли на день рождения к Алеше Черныху, Вадик, рассказывая об отношениях Игоря Сатпремова и Сережи Точилина подал их как явную несправедливость со стороны Игоря, на чем (над Игоревой практичностью) они с Лешей посмеялись. Этот смех меня полосонул насколько это было возможно. Тем более, после того как Игорь во время одной вечеринки демонстративно поставил бутылку рядом с моей рюмкой после того как налил себе и нашему знакомому, я увидел у него подобное отношение и к Сереже Точилину. Представлялась возможность убить сразу нескольких зайцев. И я написал записку родителям Игоря о несправедливости и неэтичности Игоря в отношениях с друзьями, прося их на него подействовать. На следующий день раздался звонок Игоря. Вместе с претензиями Игорь попросил меня действовать цивилизованно.

Вечером я сидел на кухне. Вокруг меня было неспокойно. Как будто в воздухе носились энергетические вихри. Неожиданно на уровне колена и рядом с ним в воздухе возникло окошко. Я вгляделся в него. На него наплывали кусты, деревья, растущие на газоне, знакомый угол дома, подъезд. Без сомнения, это был дом Сережи Точилина. Для меня также было без сомнения и то, что я вижу его глазами Игоря, спешащего к Сереже договориться с ним о единой легенде их отношений для меня (что и было рассказано после мне ими обоими). Эта, пережитая мной способность человеческой психики, стала основной посылкой для развивающегося второго психоза.

В психоз вошел я постепенно, всю зиму живя в пограничном состоянии. Моя уверенность в правильности духовного направления моей жизни не подтверждалась общим психофизическим состоянием. Я шел как по лезвию бритвы. Если после больницы, восстановив с Вадиком отношения, я, можно сказать, внушил себе веру, что в больницу я попал из-за галлюцинаций, связанных с последствиями стресса семилетней давности, то после нарушения отношений эта моя вера была взята мной под сомнения. Ведь в сути следование ей было ни чем иным, как самообманом ради душевного покоя. Но и оставление этой веры было не волевое. Парапсихологические книги, которые я опять перестал читать, так как все это знал, говорили о возможности дистанционного влияния. Об этом прямо написано и в "Бхагават-Гите" и в любой другой эзотерической литературе. Это значило, что вопрос о причинах моего попадания в больницу остается открытым.

В глубине правого полушария царила темнота. Иногда оттуда слышался голос Павитрина, к которому я старался не прислушиваться, так как он чаще всего комментировал мои действия, интонациями показывая их несостоятельность, подобно тому как Вадик это делал это в жизни. Сказать об этом я, понятно, никому не мог, так как знал результат такого рассказа, а что означает этот голос, я надеялся выяснить в ближайшее время.

Начав на даче завершение плотницких работ, я пережил еще одно явление. Я сидел, собираясь идти домой, когда вдруг бессознательно встал, подошел к окну дачи и стал рассматривать в его отражении толщину своих бедер, что мне абсолютно не было нужно, так как я и так знал их силу. Когда я обратил внимание на то, чем я занимаюсь, из левого полушария, создалось впечатление, как будто что-то выскользнуло через затылок. В моей памяти все филиалы прошлогоднего психоза, через которые все его участники проявлялись во мне, были сохранены. Голоса из них, как и из филиала Павитрина, я тоже слышал по мере отхода от нейролептиков, но также оставлял им право быть галлюцинацией. Сейчас же после рассматривания своих физических данных я, взяв за посылку, что в прошлом году и зимой были не галлюцинации, стал думать кто бы из всех моих прошлого и этого года слушателей мог бы меня опасаться. Угрозы в себя я слал и в жизни представлял опасность только Павитрину. Вскоре я вспомнил одно видение Павитрина в виде тени в психозе прошлого года у себя за спиной, что тогда я принимал за него самого, пришедшего со мной сводить счеты. Значит, то могло быть не галлюцинацией, а реальностью. Все рассказываемое ему мной этой зимой после пережитого в прошлом году начинало выглядеть такой глупостью, а его отношение ко мне такой наглостью, что у меня кулаки сжались от ярости. Значит, эти голоса не галлюцинации! Значит, после больницы со мной снисходительно все разговаривали, зная правду о моем попадании в больницу. И они молчали и улыбались. Тем не менее полное углубление в происходящее вело в известном направлении. Так же, как ошибка в действиях несла вину перед людьми. Чтобы не выпасть из реальности, приходилось все обдумываемое в ходе диалогов с голосами держать как реальность, могущую оказаться нереальной. И если в прошлом году в психозе голосам и себе я представал больше как застигнутый врасплох открытием способностей и дел моих давних знакомых, то сейчас весь ход психоза шел на выяснение мной, кто из них есть кто по отношению ко мне, если все происходящее было и остается правдой. Параллельно с парапсихологической войной, я пытался включить свое мышление, чтобы создать вокруг тела мыслеформу ауры, чтобы подобно В. Мессингу, прошедшему незаметным мимо охраны банка стать непроницаемым для супраментальных взглядов хозяев голосов. Царство Божие внутри нас, поэтому одновременно я пытался и уйти в себя, чтобы раствориться в покое и нирване. Но не мог, сколько ни бился. В то утро я проснулся словно от толчка. Словно кто-то меня ткнул: "Вставай, лежебока". Я открыл глаза. Было такое чувство, словно меня разматывают. Словно я, как катушка с намотанными нитками, которые сбегают с меня с хрустом, который издавался от едва заметного их преломления в местах сгиба, словно эти нити состояли из едва различимых сегментов. Сбегая с меня, они уходили куда-то вверх, и их концы терялись где-то там. Чувство, что эти нити движутся под воздействием чего-то живого, что находится где-то надо мной, было столь реальным, что у меня и мысли не возникло, что это может быть галлюцинация. Мгновенно родилось чувство вины за то, что я еще сплю. У меня также и не возникло никакого сопротивления этому удару и укору, вложенному в него.

Ниток было две. Иногда одна останавливалась, и я чувствовал одну. Они сновали по моему телу, как снуют по челноку, разматывающегося с не очень большой скоростью. Тем не менее меня окружало чувство, что то живое, которое меня ударило и сматывает с меня эти "нитки", ко мне относится терпеливо. Чувство, что эти нитки - продукция ума Вадика и Оли у меня возникло однозначно. То, что они ко мне относятся терпимо, послужило поводом к тому, что я и не подумал восставать против такого обращения, а несколько виновато вскочил, ища себе оправдание и стал одеваться. День пошел как обычно.

Второй психоз.

Однажды, сидя на диване, я вдруг увидел его самого. Бледной тенью он очень четким и живым видением находился за моей спиной. Попытки его выгнать оказались бесплодными. Он словно меня дразнил, появляясь с разных сторон моей спины. Когда я выбился из сил, он исчез. Так значит те видения в прошлом году были не галлюцинацией!

Психоз разворачивался по сценарию прошлого года. Он не нес с собой ту душераздирающую жуть как прошлогодний. Тем не менее далек от этого по нервной нагрузке он был не сильно. Так же довольно скоро я довел свое состояние до сыпучести сердцевины моего существа. Я тек как слева направо, так сверху вниз и по диагонали. Тело стало казаться мне нереальным элементом моего существа, но я не мог отказаться от признания его. Ведь какое-никакое, оно все-таки было. Его изменения, скорее всего, носили характер иллюзий, так как главные изменения произошли во мне самом. Опять исчезли мои самоощущения, все мои имиджи - парня, спортсмена, гитариста, просто Миши, было одно лишь безликое тело, пронизанное прозрачной, текущей во всех направлениях массой. Причем я и осознавал себя этой безликой массой. Даже принятие мной любого моего имиджа терпело неудачу, так как он через несколько мгновений растворялся в этой самой массе. Я просто не мог его удержать, так как текучесть просто смывала ее из моей сконцентрированности внимания, а само внимание спонтанно расконцентрировалось. Да и ходить с напряженной мыслью о себе что ты - это Миша - тоже было абсурдным. Я просто не мог удерживать в своем внимании долгое время незначительную мысль как о себе самом, так и о чем бы то ни было. Но ведь, даже будучи никем, все равно как -то о себе думаешь. Я столкнулся с проблемой вообще невозможности о себе думать никак. Эта прозрачная масса окутывала мое тело и голову, делая меня безликим, а мое самоощущение - этим выпуклым взглядом из безликого тела, и мне ничего не оставалось, как с болью идти к моим личным вещам и вспоминать себя через свое прошлое отношение к окружающим меня предметам. Это отношение вспыхивало во мне, в моей голове, но опять гасло, смываемое этой массой. Чтобы вспоминать себя, приходилось быть в постоянном движении и поиске. Но ведь такое воспоминание себя тоже нельзя назвать нормой. Я не знал, что делать, как остановить мне эту сыпучесть и текучесть моего существа, которые, несмотря ни на что, не изменили меня ни во всех моих физических, ни в психических, для внешнего мира, параметрах. Единственным недостатком можно было считать иногда проявляющуюся нерешительность в обращении к людям, часто усиливающуюся как собственным комплексом, так и приходящим - внушенной голосами. Но была и свобода действий. Все равно делать что -то было надо. Для мысли одновременно предоставлялась безудержная свобода. Никто ведь не видел, о чем я думаю. Разве что иногда в некоторые моменты моего состояния в городе я замечал, что люди на меня не так смотрят. В это время у себя над головой и плечами я чувствовал хоть и легкий, но внушительный полевой ком по моему и бесформенный, искажающий форму моего тела, моих контуров.

Свобода мышления ни к чему не приводила. Я продолжал чувствовать и душевную боль и голоса. Вскоре я стал замечать что- то что я у себя считал умом лишь бесплодные попытки моего ума применить законы духовной жизни для разрешения той внутренней ситуации в которую я попал. Все внутренние краски стали исчезать, и мое внутренне существо стало становиться прозрачным. Иногда исчезала и боль, но малейшая попытка расслабиться немедленно из правого полушария вызывала многозначительный язвительно комментирующий или недоговаривающий комприинформацию голос Павитрина. Вместе с уверенностью, что никто не знает о чем я думаю - я видел это по лицам людей, я был уверен, что остальные свидетели моего состояния, чьи голоса я тоже слышал, также знают обо мне все и слышат меня в любую нужную им минуту. Комплексы мне стали делать даже грубости от некоторых голосов. На периферии моего поля я видел такую нежную его вибрацию, что стал бояться ездить в общественном транспорте из-за того что при малейшем неудобстве иные пассажиры чаще всего говорят не душе неловкого человека, а его внешнему облику, который, надо полагать, изменяют размеры причиненного им неудобства. Отсутствие границ своего существа делало меня центростремительно все более и более ранимым.

В какой-то момент в присутствии постоянного и уже привычного числа участников-свидетелей моего состояния и положения, в котором я оказался, я вдруг почувствовал еще чье-то присутствие. Я начал определять кто бы это мог быть. На мгновение перед глазами вспыхнула картина из прошлогоднего психоза, когда, я вдруг увидел Игоря Сатпремова, задыхающегося от смеха над тем, как я запутался в голосах, которые они мне подбрасывают, пользуясь моей беспомощностью.

-Ах, вот это кто!Теперь-то ты от меня не уйдешь!

Если в прошлом году это видение было единичным, и мои попытки увидеть вновь Игоря, чтобы определить является он свидетелем моего состояния или нет, были бесплодны, то сейчас он от меня и не стал скрываться. Его язвительность была такой, что у меня перехватывало дыхание от его насмешек. После каждой его реплики я некоторое время сидел не имея возможности пошевелиться от боли даже для того, чтобы вдохнуть воздух. Желание ответить подобным образом "успокаивал" страх, что следующий его подобный ответ мне пережмет мое дыхательное горло вообще. Но через день мое терпение лопнуло. Возвращаясь откуда-то домой, я Славиными интонациями, которыми говорил бы он, окажись он в такой ситуации, я ставил на место Павитрина и Игоря.

-Ничего, скоро я вам кровь пущу, мальчики, подождите до вечера. Игорек, готовь свой следовательский животик.

Элементы садизма, которые я проявлял в этот момент были следствием осознания мной ситуации целиком такой, какая она мне представлялась: они, развив у себя супраментальные способности издеваются надо мной, сидя в тепле, имея своих жен, может быть даже и любовниц, растя своих детей. Я не хотел делать того, что обещал и не представлял, как я это буду делать, когда наступит вечер. Но, так как они знали все мои мысли, я сам себя настраивал на совершение того, что обещал, уже хотя бы для того, чтобы их напугать сейчас - может, они перестанут надо мной издеваться, начиная готовить план ловли этих супраменталов, пользуясь их социальной привязанностью. Когда наступил вечер, голоса утихли, и желание мстить за прошлое отошло. Мне стало хорошо, и мысль об убийстве казалась вандализмом. "А вдруг, к тому же, тот его голос звучит лишь в моей психике, а сам Игорь и не подозревает о том, что происходит со мной", - думал я. Иногда мысли подобного рода были компромиссом с собой, так как для убийства едва успокоившиеся от напряжения нервы нужно было снова напрягать. Не хотелось нарушать своего, хоть временного, но покоя. Тем более узнать насколько он временный возможности никакой не было. Может быть голоса больше не возобновятся.

Сознание стало просветляться, голоса стихать. В этот момент я вспомнил статью об Игоре Васильевиче Байкалове - человеке с разносторонними увлечениями и способностями. Когда он умирал, пришли Они и сказали, что он поправится и получит необыкновенные способности. Так оно и случилось.

"Что это было, - думал я. - Может быть это те же ОНИ? Была какая-то волна, несущая запредельность происходящего. С мыслями, что я теперь посвящен, я стал начинать новую жизнь. Она действительно казалась новой. На душе было радостно. Я заправил постель, умылся и стал готовить завтрак. ОНИ скоро вернулись. Но это были прежние все лица. Павитрин, Слава, Света и Вика. Изредка подключался Игорь. Но теперь их отношение стало другим. Они стали заботиться обо мне, помогая советами. Теперь со всех сторон я чувствовал дружеское участие. Снизу вверх текла энергия, постепенно, как будто усиливая свой ток. Покой и ровность мышления обещали мне, что скоро она меня наполнит, и я стану как все. Вика захотела выйти за меня замуж. Но Света не желала просто так отдавать меня Вике. Она стала просить у нее разрешение в последний раз встретиться со мной. Вика, сделав над собой усилие, разрешила ей. Я был очень рад этому. Я принимал решение коллектива женить меня на Вике и тоже хотел последний раз встретиться со Светой. Теперь, когда встреча со Светой была официально всеми утверждена, мы с ней могли открыто в меру выражать свое отношение друг к другу - у меня на затылке был ее филиал, через который мы общались. Я не мог "обернуться назад", чтобы увидеть откуда идут голоса. Не мог уже 2 года. Еще годом раньше мне этого не нужно было делать, как и летом 92-го года. Сейчас же приходилось постоянно, чувствуя унижение от неизвестности верить обещаниям, которые давали голоса. Иногда я пытался как бы выйти вовне и окинуть реальным взглядом когда будет возможна эта встреча. Но я не мог этого сделать всем сознанием целиком, так как оно было заперто внутри головы. Прикасания же частями сознания вследствие приложения достаточных усилий к внешнему миру сообщали мне, что реальность на деле иная, чем та, которая внутри у меня. Она чувствовалась холодной и жестокой, что рождало во мне и понимание того, что она отличная от моей и по содержанию. Но я не хотел об этом думать. Даже если это было так, все равно я покинуть свой склеп не мог. Все равно мне хоть как-то в нем было лучше жить, чем вне его. Одновременно я чувствовал, что все неизбежно все равно своим ходом идет к разрешению моих проблем и скоро я буду знать точно, что было объективной реальностью, а что субъективной. После больницы прошел только год, а до нее я входил в это состояние 7 лет. А я сейчас желаю выйти из него так скоро. И подспудное чувство общего очищения психики от всего этого тоже говорило о том, что мне нужно довериться естественному ходу жизни и себе. Однако, вскоре к Свете я начал испытывать все более сильные чувства. Ее филиал у меня на затылке излучал мне в голову такую манящую определенность, что я не мог на нее не ответить тем же. Это не могло ускользнуть от внимания Вики и остальных участников этого эксперимента. Поняв, что мы раскрыты, мы со Светой стали говорить о наших чувствах и планах на будущую совместную жизнь открыто.

-Я ничего с этим не могу поделать, - извиняющимся голосом сказал Павитрин Вике. - Я же не могу запретить ему любить, он же сам вправе определить свою дальнейшую судьбу.

Вику это не устраивало.

-Вашего Мишу я вгоню в гроб, если он не возьмет меня в жены. Брать ее в жены я уже, понятно, не собирался, и над моим ухом тоньше зуммера азбуки Морзе запищал ее голосок, выводящий меня из себя как своей близостью, так и своими намерениями.

-Ты что делаешь? - стали возмущаться Павитрин, Слава и Света. -Ты же ставишь под угрозу не только его жизнь. Его же жизнь имеет вес больший, чем кого-либо из нас.

-Мне плевать на ваши эксперименты и вашу заинтересованность в нем. - Его я оставлю в покое, только если он бросит свою кралю и возьмет в жены меня.

-При таком твоем отношении к нему ты сама отобьешь у него желание брать тебя в жены, - предупреждающе сказал Павитрин.

-Тем хуже для него. Впрочем, я и сама уже вижу, что с ним каши не сваришь. Поэтому пусть пеняет на себя.

Ее голос опять запищал над моим ухом.

-Девочка, мне же тебя совсем нетрудно разыскать, - сказал Слава. - А когда я тебя найду, ты запищишь по другому поводу.

-Смотрите, как бы вы сами не запищали.

Мои и Светины предупреждения на нее тоже не действовали.

-Я иду к тебе, - сказал я Вике.

-Буду рада тебя увидеть и разочаровать тебя, что я ничего с тобой не делаю и никакой парапсихологией не занимаюсь, - издеваясь, сказала она. Делать было нечего. Понятно, что она могла мне сказать это, как могло быть и то, что то, что происходит у меня в голове, происходит только у меня в голове. Но язвительность Вики при последней встрече в жизни сделала для меня ценность наших отношений равной нулю. Поэтому терять мне было нечего. В любом случае я прояснял сейчас обстановку, только хорошо ее напугав и посмотрев, как она будет себя вести при разговоре и как будет после встречи будет вести себя она у меня в душе. Тогда только можно будет в чем-то определиться.

Вика завтракала и собиралась ехать на огород с родителями. Дверь открыл ее папа. Попросив его ее позвать, я пережил раскаяние, которое мне пришлось подавить. Иначе я не мог выяснить что со мной происходит. Мы поздоровались. Ее взгляд выражал святую невинность. Я пытался в этой невинности увидеть то, что я слышал о себе несколько минут назад и не представлял как я сейчас буду ей угрожать страхом смерти.

-Помнишь, ты брала у меня книгу Сафонова и интересовалась парапсихологией, - начал разговор я. - Я хотел бы узнать степень твоего продвижения в этом вопросе.

Я изо всех сил пытался подавить свое человеческое чувство к ней, но мои усилия словно гасли, натыкаясь на нечто невидимое, что окружало Вику.

-Книгу же я тебе отдала. А парапсихологией я сейчас не занимаюсь. У меня других дел хватает.

В последней фразе я почувствовал нечто вроде обмана. Ведь парапсихология - это не мертвый груз, а как раз помощь при общении с людьми и в любых делах. Я почувствовал, что Вика пытается от меня скрыть свой интерес к этому вопросу, хотя непосредственно экспериментами и упражнениями она может быть и не занимается. Это помогло мне настроиться против нее.

-У меня в связи с твоим увлечением парапсихологией возникает один вопрос. Расскажи, как ты ее используешь в отношении ко мне?

-Я же сказала тебе, что я ей не занимаюсь.

-Моя проблема в том, что тебе достаточно только сказать, что ты не занимаешься.

Здесь я взял ее рукой за горло.

-Если еще раз, если ты ее будешь использовать против меня или попытаешься это сделать, - пеняй на себя.

И я разжал пальцы. К чести Вики она почти не изменилась в лице, хотя и испугалась.

-Знаешь, - сказала она, стараясь сохранять спокойствие и глядя на меня укоризненно, - а теперь я буду тебя бояться.

-Я не утверждаю, что это делаешь ты, но я не могу быть уверен в том, что это делаешь не ты. Если ты это делаешь, -то лучше перестань. Если ты это не делаешь, то можешь меня не бояться, - я тебя не трону. Я абсолютно был уверен в том, что этот мой приход прояснит мне реальность. Ни грамма не желая причинять Вике вреда, я был уверен в том и настраивал себя на то, что она здесь не при чем. Как и саперу, мне нельзя было делать ошибку.

-Я могу сказать тебе по парапсихологии одно. Три дня назад мне приснился сон, что я убегаю от тебя.

Когда я пришел домой на душе начал накапливаться какой-то осадок. Я видел его воочию. Огромная эллипсоидообразная полость оранжевого цвета, выстилающая левую сторону тела, окружая сердце, стала затягиваться какой-то белесоватой мутью, в чувствах вызывая то, что называется душевным осадком. Я начал чувствовать, что Вика в моих проблемах сейчас не при чем. Я захотел ее успокоить. Я подошел к телефону и набрал ее номер. Она была еще дома.

-Я начал сейчас понимать, что ты здесь не причем. Извини меня.

Она хмыкнула: "Смешной!"

-До свидания, - сказал я.

-Счастливо. С облегчением положил я трубку и начал опять слушать себя.

Но на этом мои приходы к Вике не закончились. Вскоре ее доканывания меня начались снова. Я пошел к ней опять. Ее мать не запустила меня в дверь.

-Я лежал в психиатрической больнице, - говорил я ей через дверную щель. - А она продолжает проводить со мной свои эксперименты. Если она их не прекратит, и если со мной что-нибудь случится, с ней разберутся мои люди.

-Если ты еще хоть раз придешь сюда - я вызову санитаров из психбольницы.

Каждый остался при своем мнении.

В ту ночь у меня опять с вечера шли разборки. Опять Павитрин гнал меня в психбольницу. Уже под самое утро я отправился сдаваться.

Город жил своей жизнью. Кто-то шел куда-то или возвращался откуда-то, где-то заканчивались гулянки, и их участники ловили ночных таксистов. Смотреть это было интересно. Это всколыхивало мои чувства приятными и забытыми воспоминаниями и освежало мою голову от проекций и проектировщиков. Но все равно эта жизнь была вне меня. Не знаю, чьи дела были важней, но я шел вверять свою жизнь психиатрам. Но мне не было дано это сделать.

Когда до больницы оставалось меньше квартала, я зашел в близнаходящийся двор и сел на скамейку для окончательного обдумывания своих действий. Это обдумывание повернуло меня домой. Я шел по середине дороги, пользуясь пустотой ночи. С обеих сторон головы выясняли отношения хозяева голосов. Я, расслабившись, и наслаждаясь свободой, слушал о чем они говорят. Павитрин невзлюбил Вику за то, что она настраивает меня против него, и, пользуясь тем, что в его ведении была большая часть моей головы, стал использовать это, подстраиваясь под Викин голос, выводя меня из себя, а также настраивая меня против нее в открытую от своего лица. Несмотря на то, что я знал, что Павитрин использует меня только как орудие для выполнения своих замыслов, тем не менее я и сам был настроен против Вики после событий последних дней. Я чуть не пошел к ней среди ночи выяснять отношения с ней и ее отцом, пообещавшим меня изрубить на мелкие кусочки ножом для шинковки капусты, если я хоть пальцем трону Вику. Во мне не было беса противоречия. Я хотел только, чтобы она перестала появляться видениями в том качестве, в каком она появлялась передо мной, издеваясь надо мной так, как будто соотношение силы, ума и возраста ей позволяло это делать. Не знаю какая, но какая-то сила повернула меня от их дома. Возможно, это был мой собственный компромисс с самим собой, так как стопроцентной уверенности в том, что это происходит в объективной реальности, у меня не было, а просто так осуществлять свои угрозы я просто не имел права. Иначе бы я просто стал не собой, сделав это. Тем не менее, когда я пришел домой, разборки продолжились. Павитрин мне так внушал убить Вику, что я начал колебаться. "Ты не мужчина, если это не сделаешь, она же тебя убивает". Я же не мог себя поднять, чтобы пойти на это, хотя душой это уже делал. В это время ко мне на ум пришли слова доктора Фалькова из его книги "Идеальное сознание", которую я прочел этой зимой: "Даже сумасшествие не может оправдать убийство". Это означало, что в случае Викиной невиновности я буду нести этот грех до тех пор, пока его не искуплю, пока меня не простят ее родители. Я остался сидеть в кресле, а потом лег спать.

Спустя неделю, когда я работал на огороде, я пережил такое раскаяние по поводу всех этих своих мыслей, что не знал как его искупить. Я написал Вике объяснительное письмо по поводу всех прошлых наших отношений с ней, оправдываясь, что я имел право так относиться к ней и которое она, разорвав после прочтения на две части, одну половину оставила себе, вторую отдала мне. Все это было очень непонятно.

По сюжету психоза, из которого я выходил не только субъективно, но и объективно, я принял посвящение от всех его участников, в первую очередь от вымотанного Павитрина, который меня, хотя и оказавшегося в таком положении, не смог сломить. Я лежал в то утро в постели. Ночь я не спал, посвятив ее "парапсихологической войне". Она заключалась в объединении психической энергии всех свидетелей моего положения через мои глаза и убиванием Павитрина этим лучом. Война шла не на жизнь, а на смерть. Странным для меня было то, что после очередной передышки при набирании сил для очередного объединения соратников, вдруг я скользнул своим вниманием вверх, и у меня над головой откуда-то из воздуха появились краски моего существа, которое в ходе этой войны и от осознания своего положения давно стало бесцветным и придавленным. Здесь же я вдруг словно вспомнил себя, коснувшись на мгновение сознанием этих цветных красок, на мгновение проявившихся из параллельного мира. Эти краски тут же усвоились моими чувствами, оживив их, и сразу исчезли под парапсихологическим давлением Павитрина. Но для меня это была отдушина. Я вспомнил, каким я был раньше, и теперь знал, каким должен стать сейчас, несмотря на то, что это чувство уже уносилось вместе с памятью под унижающей меня реальностью. После еще двух актов войны во время очередной передышки я захотел сходить в туалет. Поднявшись без задней мысли и отгоняя дрожь, охватывающую все тело, я встал и пошел. На обратном пути, подходя к кровати, я перестал справляться с дрожью и меня начал бить озноб. Казалось, что движение одной стороной туловища пронизывает насквозь все тело, и что от этих вибраций телом может нарушиться работа какого-нибудь жизненно важного органа. Ложась в постель, в какое-то мгновение я почувствовал, что этот поход в туалет чуть не обошелся мне жизнью, сразу неожиданно вспомнив того больного в Усть-Ивановке, который погиб у меня на глазах 4 года назад. В моей дрожи и его было что-то общее.

Я лежал, тяжело дыша, и успокаивал свою дрожь. Но успокаивать не хотелось. Я не знал, что мне делать. Может быть, в самом деле пойти в больницу, как требовали некоторые мои подруги, боящиеся за разглашение мной информации. Я пообещал это сделать утром. Проснулся я около восьми, собрал свои вещи, закрыл дом и пошел. Я шел в неизвестность. В вечную неизвестность. Каким я буду после транквилизатора? Отойду ли, и смогу ли я восстановить после себя в том виде, каком я был, или тело останется навсегда с каким-нибудь придурковатым выражением лица, а душа, не способная себя осознать и потерявшая контроль за своим телом, застрянет где-то в вечности в непонятном самой себе виде? Я пришел в больницу, вместе с медсестрой проник в служебное помещение и спросил у сестры Бориса Владиславовича. Я сидел, полностью доверившись судьбе, когда вдруг почувствовал в себе некоторую беспричинную уверенность, вдруг встал и проходившую мимо медсестру попросил открыть дверь, боясь, что она поймет, что я больной и запрет меня в отделение. Она с некоторым удивлением выполнила мою просьбу, и я, едва шагнул за дверь, почувствовал себя вырвавшимся из темницы на природу.

Один раз я пошел к Вадиму за помощью и попросил принести мне лекарства, если сможет. Он принес нозепам.

-Я не могу понять где это происходит во мне или на самом деле говорил я ему. Он стоял передо мной и "махал" глазами вверх и вниз не глядя на меня. С его лица не сходила самодовольная улыбка. В углу его левого глаза скопилось то, что своими излучениями несло мне боль. Глядя на это свое прорубание им Ноосферы, я сравнивал то махание Вадимом передо мной во время его зимнего прихода ко мне. Мои глаза, хотя ими я видел сам, через некоторое время, я начинал чувствовать, что они словно кем-то водятся. Сравнивая тот зимний угол подъема его глаз, я находил что мой - идентичный с ним.

Однажды вечером я был доведен голосами и поехал в Новотроицкое к Славе за помощью. Несмотря на то, что он уверил меня в своей защите, зная воздействие на меня Павитрина, я остался переживать за то, что вовлек его в это дело. После еды, выйдя на улицу, мы побили мешок с песком, служивший Славе макиварой, и Слава остался доволен моей спортивной формой в отличие от меня. Это была только форма. Слава постелил мне на полу полушубки, и я, утопая в бараньем меху и деревенских запахах летней ночи, продолжил, слушая себя, думать, правильно ли я поступил, приехав к Славе. На самом затылке внутри головы я нащупал твердую прямоугольную структуру, напоминающую окошко - "проекцию". Какая-то пленка, точнее пленки, открывали и закрывали ее просвет, плавно перемещаясь, подобно переворачивающемуся листку бумаги. Похоже, это движение рождало тихий голос, хотя я не был уверен в том, кто кого рождал:

-Зачем ты приехал? Разве порядочно Славу подставлять под удар?

-Непорядочно, - у меня создалось чувство, будто это Слава, лежащий в соседней комнате на кровати, вошел в мою голову и теперь проверяет мою чистоту.

-Забери у него адрес Павитрина.

Я забрал. Слава, тем не менее пообещал навести свои справки о Павитрине.

...И тут, словно какая-то сила подняла меня с дивана, и я пошел в ДОРА, надеясь неизвестно на что, хотя и надеясь. Оказалось, что концерт идет в областной филармонии. Я опаздывал от его начала на час. Тем не менее желание увидеть своего кумира было так велико, а терять мне было абсолютно нечего, что я пошел в филармонию. Старушка-контролер, казалось, ждала меня, чтобы впустить меня на концерт. Не веря случившемуся, я прошел в зал и сел на одно из свободных мест. Вокруг меня сидели нарядно одетые люди. "Интересно, - думал я, - догадываетесь ли вы, чем я занимался час назад? Вы ведь принимаете меня за такого же как и вы." В общем, я себя чувствовал и таким тоже, переживая одновременно двоякое ощущение себя - своей космической и простой человеческой сущности. Но поскольку переживание было сильно, оно еще довлело надо мной, и я немного чувствовал себя не в своей тарелке. Понятно, изо всех сил стараясь в нее попасть. Я попал в зал во время перерыва пения Натальи. Выступал ее конферансье, пародируя плеяду генсеков и наших президентов. После "проваливаний в Вечность" да еще попасть на концерт своего кумира. И просто интересно было изучать его, свое отношение к его юмору и отношение к нему людей. Но одно меня поразило. Продавая с аукциона кассету Натальи, конферансье так сострил, после перечисления мест, где интересно будет купившему послушать кассету, многозначительным молчанием дав залу понять, что и в туалете, что я подумал, что после концерта его ждет от Натальи взбучка. Но когда он пригласил ее на сцену, заиграла музыка и Наталья, танцуя в ее ритм, вышла из-за кулис, через несколько мгновений я был поражен еще больше. Певица на мгновение задумалась, какой ногой ей делать правильное движение. Я был абсолютно уверен в том, что она задумалась о похожести своего жеста на оригинал. Когда она подошла к микрофону - я ее не узнавал. Это была не она. Это была какая-то девушка, имеющая очень отдаленное сходство с Натальей. Своим поведением она словно говорила: принимаете меня за Наталью - и ладно. У меня сначала руки не поднимались ей хлопать. Я смотрел на овацию зала и удивлялся простоте людей. Но для них перед ними стояла Наталья Ветлицкая. И звук, я уверен, был фонограммным. Но пела тем не менее Наталья. И наслаждение от концерта я получил не меньше, чем если бы выступала она сама. Приятно ведь себя после тех разборок, которые у меня были до концерта, видеть себя не глупее зала умных людей.

Я возвращался с концерта домой. Перед самым домом у меня вдруг на мгновение возникло чувство, будто стены домов стали прозрачными. Хотя это были какие-то доли секунды, и мне только показалось, что я это увидел, тем не менее я был потрясен этим промелькнувшим чувством.

Вспомнилась армия. Служил я на одной из точек, "где начало межпланетных трасс" - на Байконуре. Наша 32-я площадка, как я мог понять, входит в триаду наиболее используемых. Корабли со старта запускали часто по разу, два в месяц. Были, правда, и перерывы по 3-4 месяца и иногда и побольше. На площадке находились 3 части: учебный центр, в который я сразу попал, хозяйственная (техническая) часть, куда я перешел служить, получив звание младшего сержанта из учебного центра и третья часть, функции которой остались мне неясными по той причине, что ничем особенным она вроде не занималась. Солдаты в ней, как и мы, проходили службу в нарядах по площадке, в занятиях по политической и спортивной подготовке, но их специализацию узнать я не мог, сколько ни интересовался. Наша часть как раз и обслуживала технические позиции площадки -сам стартовый комплекс. Суть нашей будущей службы точно выразили слова одного "дедушки", когда мы, молодые сержанты, после распределения в часть и восторженно спросили у него: неужели и мы в космос будем запускать ракеты?

-Нет. Только замерять зазор между полом и тряпкой под ними. Но я рад был и этому. В таком месте все имело вес.

Наша группа (батальон) курировала один из МИКов - МИККО -монтажно-испытательный комплекс космических объектов. Мы ходили в наряды нашей группе, патрулем в город Ленинск, расположенный от нас в 60-ти километрах, где жили офицеры с семьями и специалисты, так и в МИККО. Сержанты - помощниками дежурного офицера. Этот наряд у нас для не ленящихся ходить по нарядам имел вес больший, чем дежурным по группе. Там, после работы офицеров было поменьше, чем людей в части, а значит и свободы побольше. Среди солдат и сержантов были специалисты, работавшие до армии и здесь крановщиками на мостовых кранах, электриками, сантехниками и дизелистами. Во время авральных спецработ они сутками могли не появляться в группе, за что получили прозвище "дети подземелья". Стартовый комплекс охраняла рота охраны, а другие группы работали на других объектах 31-й площадки и нашей части и отвечали за них. Понятно, что каждый человек в душе оставляет след. Их у меня в ней от армии много самых разных размеров. Но 2 человека оставили в ней самые яркие, хотя сейчас, понимая причины этого выделения, я не хотел бы так говорить. Гена Текунов, Саша Водчиц, Андрей Миронов, Володя Мельник, Юра Бурмистров - где вы сейчас?

Я хотел прекратить медитацию. Ведь 8 лет назад я был счастлив и без нее. Но я не мог. Во-первых, от иного удачного отгона какой-нибудь мысли я получал огромное наслаждение. Правда, это бывало редко. Обычно, когда я забывал об этом и смотрел телевизор. Этим отгоном я словно попадал в точку. Это меня удивляло. В своем ревностном отгоне мыслей я начинал чувствовать какое-то постороннее вмешательство. Словно что-то меня заставляло это делать. На ум постоянно приходили слова Павитрина, сказанные им в августе 91 года: "Сидишь просто и отгоняешь мысли". Но эти слова могли бы и не приходить, так как видения и эманации, постоянно возникающие и раздражающие правое полушарие сами показывали, кому я обязан постоянным желанием углубиться в себя при помощи медитации.

Было тридцатое апреля - день рождения Павитрина. Я шел по городу, возвращаясь домой. Мои глаза от постоянного напряжения и раздражения были красными. Идти к Павитрину или нет, я не знал. Я зашел в "Книжный мир", купил "Даосскую йогу", еще не зная буду ли я ее дарить ему или нет. Меня не покидал страх, что и эти мои действия делает Павитрин моими руками. А потом подскажет мне прийти к нему на день рождения. Дома я сел в медитацию. Перед внутренним взором замелькали сцены сюжетов прошлогоднего психоза. Вскоре я дошел до его начала. Перед глазами стояла картинка из-за чего началась у меня ссора с Павитриным на дистанционной связи. А она началась из-за того, что я, не разобравшись в голосах, стал валить всю вину своего положения и состояния на Павитрина, в то время как он хотел мне дистанционно помочь, защитив мою раскрытую психику от моих подруг, которые, используя свои супраментальные способности, издевались надо мной как хотели. "Значит, он не виноват, он сделал все что мог, чтобы помочь мне тогда. А то, что происходило в течение этой зимы - лишь следствия того моего письма". Я встал, оделся, взял книгу и пошел к его родителям. Не доходя до его дома, я услышал Славин удивленный голос: "Миша, Павитрин же твой враг!" "Надо любить своих врагов" -убежденно ответил я. Голоса оставили меня в покое. У Трифона Сигизмундовича в гостях были почти все родственники. Вадим меня встретил, меня посадили за стол, положили полную тарелку еды, налили полную рюмку вина, от полноты чего я отказался, сославшись на то, что мне нельзя. Я боялся хмеля, начинающего кружить мне голову. Боялся, наверное, зря, и не своим страхом. Несколько случавшихся застолий показали мне устойчивость моей психики большую, чем у постоянных гуляк. Я смотрел на Павитрина, пытаясь увидеть в нем то, что я совсем недавно слышал от него внутри себя. Но по нему не было заметно ничего, что мог я ожидать. В нем вообще не была заметна та сила и те способности того Павитрина, которого я слышал внутри себя. Трифон Сигизмундович пораспрашивал меня о насущном житейском. Некоторое неудобство, несмотря на то, что на него никто не обращал внимания, все же присутствовало. После застолья мы с Вадимом вышли на улицу. Там стояла их машина, в которую мы сели. Когда он говорил, я видел какое-то зеленоватое пространство иного рода, чем обычный воздух, похожее на неокрашенные клетки лука под микроскопом, окружавшее его голову. Одновременно я чувствовал прямое свое проникновение в эту область пространства, также как некоторую свою открытость для внешних влияний. Одновременно с этим я начинал чувствовать себя с ним уверенно. Я не терял своего лица в ходе всего общения, несмотря на все те ужасы, которые я переживал от него у себя дома. В это время подошел Зиновьев Сережа. Сев на первое сидение и поздоровавшись, он, задав мне 2 вопроса о жизни и обсудив с Павитриным свое какое-то дело, пошел домой. Он даже не коснулся моего существа своим общением со мной. Павитрин меня не переставал поражать.

-Я уже не верю в то, что ты опять станешь собой.

Я для него выпрыгивал из себя, выкладываясь наизнанку, а он меня не видел. Тем не менее я подумал, что, может быть, его смущают все мои противодействия ему последнего времени? Но ведь принимая - отрицаешь. Ведь даже я сам не обращаю на них никакого внимания, относя их к разряду частностей в общении. Он же меня не только не принимал как человека, но и не оставлял мне сколько-нибудь права на признание себя в его присутствии вообще полноценным существом. Кем же могу я быть, как не собой? Каким бы я ни был. Поразясь до глубины души, тем не менее я сказал:

-Я скоро уже стану собой.

Я ведь не мог отрицать что то, что переживаю я мешает мне быть собой для себя. Но ведь перед ним я не только не проявлял ничего нечеловеческого, но и наоборот и прежнее отношение и ум, который продолжал ставить его в тупик в спорах. -И ты опять будешь смеяться как раньше? -Буду, - продолжали вылезать на лоб мои глаза. Он пошел меня провожать. Он шел и делал головой и глазами движения, словно гонялся ими как сачком за мыслями, которые оседают на поле вокруг его головы. Увидев мое внимание, он приостановил это занятие. Было чувство, будто в разрешении всех внутренних проблем он выходит на финишную прямую. "Миша, я все забываю", - успокаивающее говорил мне он. Я воспринимал эти слова как издевку. Сам подобный процесс общения в этом случае терял всякий смысл для меня или становился игрой в одни ворота, если он все говоримое мной забывал, а то, что давал он мне, я знал, или, что бывало чаще, я еще дополнял его или поправлял его понимание говоримого, или по отношению к обсуждаемому вопросу. Его забывание всего говоримого мной делало меня дураком еще и в своих собственных глазах: зачем тогда убивать время на того, кто заведомо ставит себя выше тебя, а тебя самого дураком, знает если не все то, что я знаю, то путь к нему, в то время, когда вокруг столько людей бьются в проблемах, чьи мысли и действия направлены на создание общего блага, а не только своего собственного. Исчезал сам смысл поддерживания дружеских отношений: в гости он не ходил, а приходил лишь тогда, когда ему было нужно - раз в год буквально - я же у них бывал часто, так дружба для меня была прежде всего равенством с полной открытостью и не отталкиванием друга, а их дом находился рядом с моим институтом. Я не переставал чувствовать свою духовную свободу и был чистым по отношению к нему. Такое же его отношение ко мне не могло понятно рождать к нему у меня положительные чувства. Прощание происходило у стадиона "Спартак".

-И все таки я не могу понять - если ты живешь в трансцендентности, какие у тебя могут быть проблемы? - его глаза и поведение говорили мне, что он чего-то достиг на духовном пути. По крайней мере выглядел и вел себя он сыто. Его же неудовлетворенность мной, понятно, рождала у меня желание ее разрешить. Он ответил на мой вопрос понимающей улыбкой - улыбочкой.

-А как с этим делом у тебя?

-За одну ночь окупаются две недели болей. Ну, ладно, давай (прощаться).

Здесь он хитро взглянув на меня и посмотрев вперед и назад сказал:

-Пойдем, я тебя еще квартал провожу.

Я почувствовал что-то неладное. Но сейчас я был настороже и смотрел во все глаза. Я понял, что сейчас я увижу причину моих постоянных болей. Я вспомнил то видение, которое я видел перед походом к нему. Он шел, философствуя сам с собой. Перед его губами прыгала черная дымка. Мне было абсолютно нечего подумать против, если бы не чувство. Когда мы остановись, я с гневом выдал ему про его закрытие души, сказав ему про его отношение.

-Зачем ты сейчас мне все это говоришь?

Он сделал выдох, и его существо словно опустилось в нем на уровень груди с уровня головы. Передо мной стоял простой мужиковатый Вадим, не знающий что мне сказать. Мы попрощались. Теперь болей было куда меньше. Я словно черпал энергию из этого его выдоха, покрывая воспоминанием о нем свои боли.

В одно утро я проснулся от неистового стука в дверь. Стучала соседка. Звала на помощь. Муж нашей соседки резал последнюю. Она лежала в луже крови вместе с ним. Нож уже успела выбить у него из рук. Я был слаб и не мог разжать его рук, держащих ее волосы, и стоял, держа его за руки, чтобы он не вырвал волосы жены до прихода милиции, боясь, что не смогу милиции произнести ни слова, прежде чем они меня заберут. Слава Богу, соседка, позвавшая меня, не ушла, и меня сразу опустили, не став одевать наручники, что парень начал было делать, не разобравшись.

Полностью завершить мое расследование помогли мне три случая, случившиеся со мной. Однажды, подходя к дому моей тети Оли, я увидел вдруг на ее эгрегоре, что завтра ей нужна будет помощь - нужно будет посидеть с приболевшим племянником. Можно сказать, что эгрегор я зрительно-чувственно прочитал. Так оно и случилось. Мое "сидение" с племянником дало мне следующий существенный ключик к разгадке. Для исправления небольшой деформации зрения ему нужно было временно поносить очки. Вечером и вообще он категорически отказывался их надеть, и тетя, беспокоясь за мои спартанские настроения в воспитании и нажимая на мою сознательность, мягко заострила мое внимание на том, чтобы утром Алеша обязательно надел очки. Я проснулся раньше его и сидел, читая, в другой комнате. Мы с ним были уже одни. Когда он проснулся, и пришел мне показывать свои игрушки, я думал: сказать ему про очки или не надо. И тут я увидел, как ему в правое полушарие со стороны расположения маминого предприятия - пединститута - молниеносно влетела какая-то капля, мгновенно осуществясь в его желание - "Очки! Сейчас я их надену" - он у меня даже как будто спрашивал разрешения. Понятно, что возражать ему я не стал. Но его вечерний отказ от них подсказывал мне, что эта капля была ни чем иным как маминой мыслью, идущей от сердца. Примечательно, что вечером мама требовала. Наверное, именно это, только в другом виде, Лао-Цзы имел в виду, говоря, что близкий человек может быть далеко, а далекий - близко.

Эта капля не была галлюцинацией. Подобное произошло и со мной в моих взаимоотношениях с соседкой Леной Ляпуновой, жившей над нами. Я занял у нее деньги, пообещав их отдать вечером. Закрутившись в делах, я забыл про обещание. Утром я сидел дома, когда вдруг передо мной сверху спустилась капля темного цвета, можно сказать плоский полевой диск, через мгновение трансформировавшийся в напоминание мне о моем обещании с некоторой даже укоризной, которая в нем присутствовала.

Третий случай, давший мне ответы на все вопросы, произошел со мной на огороде. Во время моего гостевания у знакомых, я хозяйке пообещал клубники. Она, провожая меня, взглянув вдруг мне в лицо, юркнула на кухню, не став прощаться. Я понял, что я опять не вписался в ее стереотипы восприятия меня. Она судила меня, отталкиваясь от той информации, которую я говорил, и манеры моего поведения, а я всегда оставался собой. Скрепя нервы, я попрощался и ушел. Весь мой психофизический статус был подорван, так как оказалась перекрученной вся психика. Это было еще обусловлено тем, что раньше, пока стресс не задавил мне все чувства, я испытывал к этой женщине душевную привязанность. Вечером следующего дня я лежал на своей даче, окруженный каким-то багряным сиянием, худой, как адепт и думал: "Интересно, умру я или не умру". Сознание летало непонятно где - то ли у меня в психике по образу, то ли по квартире этих людей. Правда, я никого там не видел. "Душа не уходит", - вспомнил я слова одного шамана о душе умершего, которому не отдали долг. Через три дня острота боли стала проходить. Через 5 дней я вошел в прежнюю физическую форму.

Я стоял на огороде, когда почувствовал, что в меня вливается страстное желание сегодня же отвезти обещанную клубнику. Поняв его диаметральную противоположность моему теперь отношению к этому человеку, хотя я и не собирался не отдавать обещанное, я стал анализировать откуда оно вливается в сердце. Анализ происходил параллельно росту желания, то есть мгновенно. Оно зарождалось у моего левого виска - угла левого глаза. Это место всегда после очередного восстановления мной себя после очередной любви показывало мне мою душевную свободу в виде синтеза видения и чувства. Сейчас на этом месте, мыслью догнав конец вливавшегося в меня желания этого человека, я увидел 3 полевые оболочки, начинающие спадаться и опять прилегать к моей коже. До этого они были оттянуты в направлении города. На сантиметры, наверное, хотя это трудно утверждать. В этом видении было и нечто, напомнившее о том потрясшем меня видении осенью 92 года, в котором Вадим, приподнявшись из-за сопки, воровал руками у меня энергию.

Ъ_МАЙ 1994г.

Моя клиническая смерть не была полной смертью тела. Это было лишь чувство, что она такая. Душа тело покинуть не успела. Я лежал с открытыми глазами и гнал мысли, за которые мог бы уцепиться Вадим, чтобы лишний раз уязвить меня и унизить перед всеми. Вдруг голоса оказались как-то далеко. "Он же умирает" - услышал я. Я посмотрел в свои глаза. Взгляд был расфокусирован. По краям роговиц перестали появляться зачатки образов, и отгонять было нечего. "Так вот она какая - смерть, подумал я. - Так ведь она совсем не страшная". Я лежал и думал, куда мне направляться - туда или сюда. Не хотелось никуда. Вдруг я обратил внимание на то, что пока я думаю, живот мой все это время дышал. Потом начала дышать и грудная клетка. "Ну, если жизнь утверждает саму себя, - подумал я о теле, - пусть буду жить". В смерть звал меня один мой эгоизм.

Итак, жизнь выбрала меня, а я - ее. Но, чтобы спокойно жить дальше, нужно было ответить на свой главный вопрос: что происходит со мной, как относиться к голосам и какую действительную роль во всем этом играл Вадим. "Допустим, и в больницу в прошлом году, и в это состояние сейчас загнал себя я сам, - думал я. - Допустим, что первой ошибкой в интерпретации реальности было отождествление движения моей левой ноги летом 1991 г., когда я лежал у себя дома и подумал, что аналогично шевелится у себя дома Вадим, хотя он наверняка мог спровоцировать это мое шевеление простой своей мыслью обо мне, учитывая, что раньше я его интересы ставил выше своих, и его эгрегор, раздутый его отзывом о моем отце в начале стресса и его последующим отношением ко мне, наверняка больше моего собственного отдела. Но почему же он тогда испугался, когда я сказал, что чувствовал Славу, бывшего в Моховой Пади? Мне тогда показалось, что он в тот момент вспомнил о моих намеках по поводу неэтичности подслушивания своим астральным телом чужих мыслей. И почему он той же осенью 1992 г. приехал меня расспрашивать о моих видениях, и как я ощущаю его вампиризм? Я тогда рассказал ему об одном видении, с которого все и началось - когда он у меня, лежащего на кровати, вытянул часть энергии. Но в его присутствии ничего отрицательного не чувствовалось, и я так прямо ему и сказал. Он уходил обрадованный и расположенный ко мне. Не была ли эта радость следствием его хитрости и понимания моей бесхитростности? И все же не из-за его ли супраментальных подглядываний и подслушиваний попал я в больницу? Внезапно меня озарила догадка. Какое-то чувство мне подсказало, что обрадовался он просто моей прямоте и беззлобности, а испугаться тогда мог за какие-нибудь свои действительные мысли, а то видение просто мог выдать мне его филиал, когда он думал обо мне. Значит, в больницу я попал по-пустому. Тогда почему же я его ненавижу? Тут я заработал головой на всю катушку. Я попал в психбольницу из-за одного отношения к себе - это казалось мне невероятным.

Ъ_КОНЕЦ ИНТЕЛЛЕКТА.

Голоса загнали меня в кресло: "Сиди, думай, включай свое мышление". Я напряг все силы, которые у меня были. В 3-4 метрах спереди слева от меня появилось изображение того участка местности Зеи, в сторону которого было направлено мое внимание. Методом исключения я стал схематично в порядке обратной хронологии рисовать картины расформирования речной долины. Несколько раз изменив свое русло, Зея исчезла вместе с несколько раз сменившейся растительностью. Потом эту сушу затопило море, ставшее исчезать к моменту своего образования, унося с собой сформированные осадочные породы. Из Земли выперла гранитная плита. Проследив ее распад в обратном ходе вулканической деятельности, я достиг базальтовых пород. Расцепив мыслью их и ядра Земли коллапс, я пришел к космической пыли, из которой зарождалась Земля. Мысль повисла в воздухе. Точнее - в пустоте. Я стал искать, о чем бы еще подумать. Долго искать не пришлось: обратная эволюция рыбы. Представив современную рыбу, я деэволюционировал ее тело до ланцетника, а его - до амебы, молекул, атомов, электронов и ... мысль опять повисла в пустоте. Какой смысл расщеплять микрочастицы, зная, что они состоят из других таких же? Да и для мышления нужно образное представление, а я не знал, ни как они выглядят, ни из чего состоят. То есть, мысль опять повисла в пустоте.

Хотя хозяева голосов были потрясены увиденным, и это оправдывало мои рассказы им о моем прошлом уме, им этого, понятно, было мало, как и мне. Думать в целостности я все равно не научился, а значит, и не мог аурой закрывать свою голову от их и Павитринского супраментального прослушивания. Я напряг свою голову в другом ракурсе - историко-социальном. Теперь уже справа от моей головы стала разворачиваться картина заселения Амура казаками. Когда Усть-Зейская станица стала Благовещенском 1994 г., а казаки - современными ему гражданами, моя мысль опять остановилась. Теперь я решил направить мышление на воспоминание своего прошлого и обдумывания им его. Я изо всех сил напряг голову, вспоминая свою работу в Усть-Ивановке, как вдруг с левого полушария приподнялось нечто полевое и как на крыльях перенесло меня в деревню. Я оставался сидеть в кресле, и то, что я видел, скорее всего было моим зрительным образом, хотя это утверждать не могу. Но чувство было таким, будто это пленка, приподнявшись над головой и не отрываясь от нее, перенесла меня в ту деревню. Идти в будущее я не пытался. В этом не было смысла, так как его творит человек сам. Альтернативы же путей развития человечества очень хорошо показаны Вангой, Ури Геллером и Ностардамусом. Оно целиком зависит от духовности его творящих, а последняя творила ими самими. Если ты уверен, что будет так, зачем говорить об этом? Хотя, может, и стоит. Не лучше ли сказать, как сделать, чтобы было лучше, чтобы можно было избежать ошибок. Тот факт, что все, имеющее свое начало, имеет и свой конец, и стало моим главным камнем преткновения. Я не видел смысла начинать думать опять, зная, что это скоро закончится из-за исчерпывания объекта обдумывания. Другое дело, казалось мне, создать вокруг себя мыслеформу ауры, защитившую бы меня от прослушивания. Но это, подобно мышлению, требовало колоссального напряжения, так как психика казалась спрессованной. Спрессованной от попыток начать думать. Напряжение само ее прессовало. Думать было интересно. И передо мной легли два пути - интеллектуальный и инсайтный (прямое знание, знание-взгляд). Тогда я понял, что для того, чтобы понять, где это (сюжет психоза) все происходит - в реальности или только у меня в психике - надо понять степень и конкретно вину Павитрина в моем попадании в больницу. Я направил все свое внимание на воспоминание своего прихода к Вадиму в октябре 92 г., когда он проявил испуг, услышав от меня, что я знал мысли Славы обо мне, когда он находился в Моховой Пади. Спустя три дня непрестанной работы головой в этом направлении (в то время, как я продолжал жить, курсируя между огородом и домом), после воспоминания своим уже новым осветляющимся сознанием деталей углубления в психоз меня вдруг озарила вспышка: он испугался просто потому, что мог подумать, что я также мог "слышать" его некоторые нелицеприятные мысли обо мне. С этой мыслью пришло такое облегчение, что я онемел. Тогда почему я его ненавижу? Я опять стал копаться в себе. И понял. Только из-за отношения. Оно же породило и мои переживания с галлюцинациями. Раджниш говорил: не будьте танцором, будьте танцем. Я не был ненавидящим, я был самой ненавистью к нему и Сатпремову. Это позволяло ненавидящему сохранять холодный ум и относительное спокойствие. Оставалось только накопить сил для удара. И я, как одержимый, бросился в тренировки.

Я был истощен настолько, что сам себе казался ходячей смертью. Казалось, что меня качает ветер. Сидя однажды в огородном доме, я измученно обратился к Богу: "Ну что мне теперь-то нужно делать?" В правом полушарии, описывая зигзаги, огибая какие-то структуры мозга пунктирной лентой, потекли слова: "Не отвечать!" Эти слова были знакомыми, и что они означают, я знал. Но я не знал как не отвечать - на наносимые удары, или вообще не разговаривать с людьми и даже встреченными знакомыми. Последнее меня не удивляло. Я жил не в Благовещенске, а в Космосе, и чувствовал себя странником. Я стал стараться не разговаривать вообще, насколько это было можно. Это было и мне на руку, так как буквально каждое сказанное лишнее слово даже старым знакомым, как правило, приносило мне жгучую боль. Молчание будто накапливало мне нечто, в чем я отдыхал, и что давало мне какую-то, хоть липовую, но защиту от людей. Но, будучи фанатиком, я им не был. Там, где требовалась моя помощь, я говорил столько, сколько было надо.

Очищение чувственной сферы - адаптация в своем теле и на людях.

Ожидался приезд матушки.

-Не успел,- с сожалением думал я о своем посвящении, сейчас будет труднее.

Посвящение я отождествлял с силой, получение которой давало мне возможность разрешить все мои, в первую очередь духовные, потребности.

Но и не только рост духа указывал мне мой путь. "Когда Бодхидхарма уверился в том, что его дух крепок, как стена, которую он созерцал 9 лет, он встал, и, вырвав у себя веки, с криком отбросил их в сторону. На том месте, куда они упали, выросли 2 жасминовых куста, источающие изысканный аромат. Мо нахи, заваривая чай из цветов и листьев, сорванных с этих кус тов, были очень благодарны Бодхидхарме за подаренный им напиток".

Мои круглосуточные тренировки вели мой организм к подобным проявлениям. Вкладывая всю силу в удары и блоки, я видел, как из рук струями брызжет желтая энергия, которой, как я понимал, я был переполнен настолько, что чакры не могли ее вместить и удержать. Я чувствовал, что и все то, что на зоологии беспозвоночных нам рекомендовали беспощадно утилизовать, у меня приобретает свойства, подобн