/ / Language: Русский / Genre:det_political, / Series: Мировой бестселлер

Зайти С Короля

Майкл Доббс

Что могут короли? Вопрос далеко не праздный. Существует своеобразный кодекс, регулирующий в монархических государствах отношения между главой королевской фамилии и главой правительства. У нового монарха и нового премьер-министра Великобритании отношения сразу не заладились: уж очень они разные — аскетический, благородный, высоконравственный король и не ведающий угрызений совести и моральных ограничений политик. Король оказывается в паутине шантажа, подлогов, слежки, умело сплетенной премьером. Их противоборство рождает острую современную интригу, в которую втянуты парламент, телевидение, пресса, общественное мнение и которой мог бы позавидовать сам Александр Дюма.

Доббс М. Зайти с короля: роман АО "Издательство «Новости» М. 1998 5-7020-0991-6

Зайти с короля

Майкл Доббс

Пролог

Это был день его казни.

Они повели его через парк, оцепленный двумя отрядами пехотинцев. Толпа была густой, а он всю ночь гадал, как они его встретят. Слезами? Насмешками? Попытаются отбить или с презрением станут в него плевать? Все зависело от того, кто заплатит им больше. Но криков не было, они стояли молча, мрачные и присмиревшие, еще не верящие в то, что должно было свершиться их именем. Что-то выкрикнула и упала в обморок молодая женщина, когда он проходил мимо, но никто не попытался помешать его перемещению по схваченной морозом земле. Стража торопила его.

Через несколько минут они были в Уайтхолле, где его поместили в тесную комнату. Было начало одиннадцатого январского утра, и он ждал, что в любую минуту в дверь постучат и ему прикажут выходить. Но что-то задерживало их, они не пришли до двух. Четыре часа ожидания, когда демоны поедали его решимость, когда ему казалось, что сознание его распадается на части. Ночью к нему пришло спокойствие и внутренний покой, почти благодать, но в эти нежданные минуты, перерастающие в часы, спокойствие сменилось тошнотворным чувством отчаяния, которое родилось где-то в мозгу и через все тело пролилось в кишки и мочевой пузырь.

Мысли сделались путаными, а тщательно продуманные слова, которыми он хотел осветить самую суть своего дела, чтобы опрокинуть извращенную логику своих врагов, вдруг нуда-то пропали. Он вонзил ногти в ладони рук, пытаясь вернуть эти слова, но тут его час и настал.

Дверь распахнулась. В темном проеме появился капитан и коротко, мрачно кивнул головой в шлеме. В словах нужды не было. Они повели его, и через несколько секунд он оказался в банкетном зале, знаменитом своими потолками, расписанными Рубенсом, и величественными дубовыми дверьми. Однако он не мог их разглядеть: детали тонули в каком-то неестественном полумраке. Высокие окна, по случаю войны наполовину заложенные кирпичами, были превращены в бойницы. Свет проступал только у дальних окон, где кладка и перегородки были разобраны и резкий серый ореол окружал отверстие, подобно входу в иной мир. Живой норидор из солдат вел туда.

Боже, как здесь холодно! Он ничего не ел со вчерашнего дня, отказавшись от предложенной пищи, но теперь с благодарностью взял вторую рубашку, которую ему дали по его просьбе. Нельзя, чтобы видели, как он дрожит. Они решат, что это от страха.

Он поднялся по двум грубым деревянным ступенькам, наклонил голову, перешагивая через подоконник окна, и ступил на свежесколоченный деревянный помост, воздвигнутый сразу за наружной стеной. На помосте толпились еще с полдюжины мужчин, а пространство вокруг было запружено людьми, они стояли и на повозках, на крышах, свешивались из окон. Но теперь-то будет какой-нибудь отклик? Нет, и теперь, когда он вышел на резкий дневной свет и они могли видеть его, сгрудившиеся люди стояли молча и мрачно, словно не могли поверить в происходящее. Это все еще было невозможно.

В помост, на котором он стоял, были вбиты четыре железные скобы. Если он будет сопротивляться, его растянут веревками, привязанными к этим снобам. Еще одно свидетельство того, как мало они его понимают. Он не будет сопротивляться, не унизит себя этим. Но он хочет сказать несколько слов этой толпе, всего несколько слов. Он молился о том, чтобы ноги не предав его. Слишком многие его уже предали. Ему дали шапочку, и он тщательно заправил под нее волосы, словно речь шла о прогулке по парку с женой и детьми. Спектакль так спектакль — он сбросил на пол свою накидку, чтобы его было лучше видно.

О Боже! Мороз обхватил его, обратив в ледышку трепещущее сердце. Он глубоко вдохнул обжигающий воздух, чтобы оправиться от шока. Нельзя дрожать! А вот и капитан перед ним, и у него на лбу капельки пота, несмотря на мороз.

— Всего несколько слов, капитан. Я хочу сказать всего несколько слов.

Он стал лихорадочно искать в голове эти слова. Капитан покачал головой.

— Ради Господней любви, ведь самый последний человек имеет право на несколько слов!

— Ваши несколько слов будут стоить мне жизни, сир.

— А мне мои слова и мысли дороже жизни. Вера привела меня на это место, капитан. И я поделюсь ею в самый последний раз.

— Я не могу позволить вам это. Мне жаль, это правда, но я не могу.

— Вы отказываете мне в этом даже сейчас? — Спокойствия в его голосе как не бывало, оно сменилось пылким возмущением, и его охватила новая волна страха. Все пошло прахом!

— Сир, это не в моей власти. Простите меня. Капитан протянул руку, чтобы взять его за рукав, но пленник отступил, и глаза его негодующе вспыхнули.

— Меня можно заставить молчать, но вы никогда не сделаете из меня труса, капитан. Уберите вашу руку!

Ворча, капитан убрал руку.

Время пришло. Больше не будет слов, не будет отсрочек. Прятаться ненуда. Настал момент, которого в глубине души ждали и они, и он. Момент заглянуть в себя и узнать, что он за человек на самом деле. Глядя в небо, он сделал еще один долгий вдох, обжигаясь воздухом. Священник произнес традиционные слова о том, что смерть является окончательным триумфом над вселенским злом и страданиями, но душа его не озарилась надеждой, не увидел он освещающего путь луча света, не увидел небесного спасения. Только стальное холодное небо английской зимы. Он вдруг понял, что ногти все еще остаются в мякоти ладоней, усилием воли разжал кулаки и опустил руки. Тихая молитва. Еще один вдох. Потом он нагнулся, — слава Богу, колени не подвели его, — медленно, с достоинством, как практиковался всю ночь, опустился и вытянулся на грубом деревянном помосте.

А толпа молчала. Пусть бы его слова не ободрили и не вдохновили людей, но, по крайней мере, они позволили бы понять его. Его снова возмутила полная несправедливость происходящего. Он так ничего и не смог объяснить. В отчаянии он еще раз посмотрел на лица людей, этих мужчин и женщин, именем которых обе стороны клялись, ведя друг с другом войну. Теперь они стояли здесь и смотрели на него пустыми глазами, словно безмозглые бараны. И все-таки эти олухи были его народом, ради которого ему пришлось сражаться с теми, кто из-за собственной выгоды подмял под себя закон. Он потерпел поражение, но он уверен, что в конце концов справедливость его дела увидят все. Он делал бы все так же, будь у него другой шанс, другая жизнь. В этом был его долг, и для него не существовало выбора. Не было у него выбора и здесь, на этой голой деревянной сцене, которая все еще пахла смолой и свежими опилками. А они — они поймут, ведь правда? В конце концов…

Доска скрипнула возле его левого уха. Лица в толпе, казалось, замерзли, замерли, словно на гигантском гобелене. Его мочевой пузырь мог вот-вот отказать, — из-за холода или из-за страха? Сколько еще ждать?..

Собраться или, может быть, молиться? Собраться! Он остановил взгляд на маленьком мальчике, не старше восьми лет, в лохмотьях, с хлебными крошками на слюнявом грязном подбородке. Перестав жевать свой ломоть, невинными карими, широко открытыми в ожидании глазами он уставился в какую-то точну примерно в футе над его головой. Боже, как холодно! Так холодно ему еще никогда не было. И вдруг слова, которые он так мучительно силился вспомнить, хлынули потоком, словно кто-то снял запоры с его души.

И в году тысяча шестьсот сорок девятом от Рождества Христова они взяли своего законного владыку короля Чарльза Стюарта[1], защитника веры и Божьей милостью короля Великобритании и Ирландии, и отрубили ему голову.

Ранним зимним утром в спальне, выходящей окнами на сорок акров дворцового парка, не существовавшего в тот день, когда Чарльз Стюарт шагнул в свою вечную жизнь, проснулся его потомок. Воротник пижамы прилип к его потной шее, он лежал лицом вниз на жесткой подушке в пятнах от пота, но ему было холодно. Холодно, как в могиле. Он верил в сны, когда открываются тайны сознания, и у него стало привычкой утром записывать все, что он мог вспомнить, — записную книжку специально для этого он держал возле кровати. Но в этот раз записывать ничего он не стал: в этом не было нужды. Ему и так не забыть ни запаха толпы, смешанного с запахом смолы и опилок, ни стального неба в тот морозный день. Не забыть и невинные карие, полные ожидания глаза мальчика с грязным подбородком, усеянным прилипшими крошками. Не забыть и бесконечного отчаяния, оттого что они не дали ему высказаться, сделав его жертву бессмысленной, а смерть напрасной. Ничего этого ему не забыть, сколько бы он ни старался.

Часть первая

Декабрь. Первая неделя

Вряд ли это было случайное приглашение, он ничего не делал просто так. Это был настойчивый, повелительный зов человека, который больше привык командовать, чем добиваться своих целей лестью. Он ждал ее к завтраку, и не мыслил себе, что она может отказаться. Особенно сегодня, когда сменяли друг друга премьер-министры: волею народа один уходил, а другой приходил. Это будет день подведения итогов, и к вечеру — можно не сомневаться — он получит возможность оценить свои новые трофеи. Она спрашивала себя, не станет ли их встреча одним из них.

Бенджамин Лэндлесс[2] открыл ей дверь сам, и это ее поразило даже сильнее, нем его жилище, рассчитанное на то, чтобы производить впечатление. Лишенное отпечатка личности хозяина и свидетельствующее лишь об умении дизайнера, оно предполагало, что вас встретит привратник, по крайней мере, секретарь или референт, который приготовит вам кофе, займет беседой, а заодно и проследит, чтобы вы не скрылись с одной из картин импрессионистов. Стены украшали Писсарро, Моне и по крайней мере два Вильсона Стирса, скорее демонстрирующие хвастливую прихоть дизайнера интерьеров, чем призванные радовать глаз настоящего ценителя. Сам Лэндлесс не являл собой произведение искусства. У него было широкое лицо цвета спелой сливы, мясистое и начинающее оплывать, нак свеча, помещенная слишком близко к огню. Его тело было огромно, а руки грубы, как у рабочего. Под стать была и его репутация. Свою газетную империю „Телеграф" он построил, безжалостно подавляя забастовки, сокрушая карьеры, — именно он подставил ножку человеку, который сейчас готовился к поездке в королевский дворец, чтобы сложить с себя бремя власти и почета, связанное с креслом премьер-министра.

— Мисс Куайн. Салли. Рад, что вы смогли прийти. Я давно хотел познакомиться с вами.

Она понимала, что это ложь. Дело было не в желании познакомиться с ней. Случилось что-то, что заставило его не только встретиться с ней, но и встретиться наедине. Он проводил ее в главную комнату, вокруг которой и был построен пентхаус. Ее внешние стены, целиком из закаленного стекла, открывали величественную панораму парламентских зданий за Темзой, а на затейливого рисунка паркет ушла, казалось, половина тропических лесов. Совсем неплохо для мальчика с окраинных улиц Бетнал Грин, как он иногда о себе рассказывал. Впрочем, в Бетнал Грин все улицы были окраинными.

Здесь, в пентхаусе, было так много света, что он словно парил в воздухе, зависнув на полпути между улицей и небом, глядя сверху вниз на политиков и законодателей по другую сторону реки и тем самым уменьшая их до размера и значения знаков препинания его редакционных статей. Она чувствовала эту заданность — это был Олимп, орлиное гнездо, отрезавшее их от реальности, а ее — от любых форм отступления. Но она пришла сюда не ради этого. Ей хотелось лицом к лицу встретиться со всемогущим человеком, чтобы испытать себя, чтобы доказать, что по меньшей мере она не уступает любому из них, а может и взять верх в их играх. Разумеется, все могло кончиться бедой — попыткой соблазнения или даже насилием, но это был риск, который давал ей шанс добиться своего. А забав без риска не бывает. Он пригласил ее сесть на огромный кожаный диран, перед которым стоял кофейный столик, а на нем подносы с дымящимся завтраком. Прислуги видно не было: видимо, удалились, приготовив блюда и разложив хрустящие льняные салфетки. От еды она отказалась, но это его не обидело и не остановило. Он снял пиджак и занялся своей тарелкой, пока она потягивала из чашки черный кофе. И ждала.

Ел он, как простолюдин, не утруждая себя ни этикетом, ни застольными манерами. Яйца явно интересовали его сейчас больше всего. Уж не думает ли он, что ошибся, пригласив ее? Эта мысль уязвила ее. Однако, покончив с яйцами, он вытер рот, отодвинул свою тарелку и приступил к делу.

— Салли Куайн. Родилась в Дорчестере, штат Массачусетс. В тридцать два года имеет прочную репутацию специалиста по опросам общественности, причем завоевала ее еще в Бостоне, среди этих тупоголовых мудаков, а это не самое благоприятное место для женщины.

Ей не надо о них рассказывать, за одним она была замужем. Лэндлесс хорошо поработал дома и теперь хотел, чтобы она знала об этом. Еще он хотел видеть, как она отреагирует на попытки проникнуть в ее прошлое. Его глаза под густыми, похожими на щетину бровями ничего не пропускали.

— Бостон красивый город, я хорошо его знаю. Скажите, почему вы все бросили и приехали в Англию, где начинать пришлось от печки?

Он замолчал, но ответа не последовало.

— Из-за развода, да? Из-за смерти ребенка? Он увидел, как напряглись ее скулы, и спросил себя, что за этим последует; взрыв ярости или бегство к двери? Но слез не будет, это он знал. Не той она породы, видно по всему. В ней не было той неестественной хрупкости, которую диктует современная мода, красота ее была скорее классической. Бедра, пожалуй, были на полдюйма шире, чем нужно, но контуры проступали правильные. И с лицом был полный порядок: кожа гладкая, блестящая, как у английской розы, а черты лица вырезаны словно ножом скульптора. Губы полные и выразительные, подбородок плоский, а снулы высокие. Ее густые длинные волосы были такого глубокого черного цвета, что он подумал о ее итальянском или еврейском происхождении. Это было лицо, полное силы и страсти, лицо человека, способного либо отвергнуть мир, либо покорить его. И все же самой необычной его деталью был нос, прямой и чуточку слишком длинный, с уплощенным кончиком, который подергивался, когда она говорила, и с выразительными ноздрями. Самый вызывающий и чувственный нос из всех, какие он видел! Не желая того, он вдруг представил его лежащим на подушке. А вот глаза смутили: они были словно от другого лица. Миндалевидной формы, с приподнятыми уголками, полные осеннего багрянца и зелени, прозрачные, как у кошки, в отличие от носа, почти кричавшего о своих эмоциях, они прятались за огромными очками. Они не сверкали, кан должны сверкать женские глаза и как они, возможно, сверкали когда-то — сейчас они мало кому доверяли и словно что-то прятали в себя. Когда она собиралась с мыслями, кончики ее рта плутовато и вызывающе опускались. Он подумал, что перед ним женщина, которая редко теряет над собой контроль или сдается.

Она смотрела в окно, не обращая на него внимания. Что она там видела? До Рождества оставалось не больше двух недель, но предпраздничной суеты еще не было. Обычный декабрьский Лондон, сырой и мрачный, словно невыспавшийся человек. Низкие облака бегут по небу буквально в футе над их головами. В такой день на мосту Ватерлоо пешеходы, стуча наконечниками своих зонтов, плотнее запахивают дождевики, торопясь попасть на другой берег до следующего порыва ветра. Уличные торговцы клянут погоду, стараясь уберечь рождественские товары от дождя и одновременно выманить покупателей из теплых кафе и пабов. Любой таксист накидывает к счету пару фунтов, и к черту жмота, который начинает из-за этого спорить. Праздничное настроение смыло в водостоки, день оказался не самым удачным для смены премьер-министра.

За окном, пронзительно крича и желая пробиться через двойные стекла к их теплу и завтраку, кружилась чайка, загнанная в город штормом из Северного моря. Несколько раз ударившись о стекло, она оставила наконец свои попытки и улетела. Салли следила, как она растворяется в сером неспокойном небе.

— Не ждите, что я расстроюсь или оскорблюсь, мистер Лэндлесс. Тот факт, что у вас достаточно денег, чтобы заказать домашнюю заготовку, не производит на меня сильного впечатления и не льстит мне. Я привыкла к бесцеремонности немолодых бизнесменов. — Брошенное ею оскорбление было намеренным. Пусть поймет, что их разговор не будет его монологом. — Вам что-то от меня нужно. Не имею понятия что, но я готова вас слушать. До тех пор, пока речь идет о деле.

Она скрестила свои ноги медленно и рассчитанно, и при всем желании он не мог этого не заметить. Еще с детских лет она знала, что мужчины находят ее тело привлекательным, и их избыточное внимание имело результатом то, что она никогда не смотрела на свое тело как на нечто, что следует хранить, но всегда только как на инструмент, с помощью которого можно проложить себе дорогу в этом недобром и трудном мире. Она давно решила, что, поскольку женские прелести являются своего рода разменной монетой, она пустит их в оборот, открывая те двери, которые иначе остались бы для нее закрытыми. Пока капитаны промышленности распускали нюни, переживая острые ощущения у себя в штанах, она подсовывала им под нос контракт и получала на нем нужную подпись. Мужчины бывают такими простаками. Она увидела взгляд Лэндлесса на своих лодыжках. Итак, он не лучше остальных, значит, правильно она оделась в расчете на этот случай. На ней черный нашемировый свитер, облегающий те части ее фигуры, которые не остались открытыми, юбка от Донны Каран прямо с Пятой авеню, уже и короче, чем у большинства деловых женщин, но не настолько короткая, чтобы ее приняли за уличную девку. Во всяком случае, ее ноги позволяли эту длину. Кроме того, на ней был модный и дорогой жакет, шелковый, с хлопком, от Харви Никса, который свободно висел на ее плечах, и она могла распахнуть или застегнуть его, либо выставляя на обозрение, либо пряча обтянутый кашемиром бюст. Одежда была инструментом ее власти. Она одевалась так, чтобы властвовать и быть хозяйкой положения, в чопорных деловых кругах Лондона это срабатывало безотказно.

— Вы очень прямолинейны, мисс Куайн.

— Я предпочитаю не тянуть кота за хвост и вполне могу сыграть по вашим правилам. — Она принялась загибать наманикюренные пальцы левой руки. — Бен Лэндлесс. Возраст… ладно, пощадим всем известное ваше тщеславие и назовем его не совсем детородным. Грубиян, который родился в грязи, а теперь управляет одной из самых больших газетных империй этой страны.

— Скоро будет управлять самой большой, — спокойно вставил он.

— Скоро возглавит „Юнайтед ньюспейперс", — кивнула она, — когда практически вами отобранный, поддержанный и проведенный через выборы премьер-министр через пару часов вступит в должность и отбросит за ненадобностью смущавшие его предшественника последние ограничения антимонопольного законодательства. Я полагаю, это событие вы праздновали всю ночь, и удивлена, что к утру у вас еще остался аппетит. У вас репутация человека с ненасытным аппетитом. На все. Так что выкладывайте, что у вас на уме, Бен.

Она говорила почти обольстительным тоном, с явным американским акцентом, пусть сглаженным и тщательно смягченным. Она предпочитала, чтобы ее замечали и запоминали, выделяя из толпы, поэтому ее гласные звучали так, как их произносят в Новой Англии, слишком протяжно и лениво для Лондона, а обороты речи часто напоминали те, что можно услышать в очередях за пособием по безработице в Дорчестере.

На резиновых губах наблюдавшего ее отпор и слушавшего про свои успехи издателя играла улыбка, но внимательные глаза оставались серьезными. Похоже, юмору была доступна только нижняя половина его лица.

— Ни о какой сделке здесь речи нет. Я поддержал его, потому что считал самым подходящим человеком для этой работы, но личных счетов у нас нет. Я воспользуюсь шансами, как и все остальные.

Он опять лукавит, подумала она, но промолчала.

— Что бы ни случилось, это будет новая эпоха. Смена премьер-министра — это новые вызовы и новые возможности. Я полагаю, он спокойнее, чем Генри Коллинридж, будет относиться к тому, что колеса бизнеса крутятся, а люди зарабатывают деньги. Для меня это хорошая новость, а потенциально — и для вас.

— И это при том, что все экономические показатели катятся вниз?

— Вот тут мы и подходим к главному. Ваша фирма по общественным опросам работает… Как, уже двадцать месяцев? Вы отлично начали и сейчас пользуетесь доверием. Но вы маленькое предприятие, а маленькие лодки вроде вашей могут пойти ко дну, если ближайшую пару лет в экономике будет штормить. Во всяком случае, вам нужно расширяться, как и мне. Вы хотите вырасти, хотите возглавить отрасль. А для этого вам нужны деньги.

— Но только не ваши. Если я начну брать деньги у газетных магнатов, это сведет к нулю то доверие, которое удалось завоевать. От моего предприятия люди ждут объективного анализа, а не рекламной кампании с голыми красотками для поднятия тиража. Он задумчиво пошарил толстым языком у себя во рту, словно вылавливая там оставшиеся непроглоченными куски.

— Вы недооцениваете себя, — пробормотал он и, достав зубочистку, жестом шпагоглотателя поковырялся ею в дальнем углу своей челюсти. — Опросы публики — не объективный анализ. Это новости. Когда издатель хочет увеличить тираж, он нанимает людей вроде вас для проведения определенных исследований. Он знает, какие ответы ему нужны, под какими шапками он даст материал, и все, что требуется, это несколько цифр для солидности. Опросы общественности — это оружие гражданской войны. Чтобы сбросить правительство, продемонстрировать, что от общественной морали ничего не осталось, доказать, что мы обожаем палестинцев и ненавидим яблочный пирог, — для всего этого не нужны факты, нужно только благословение опроса общественного мнения.

Развивая эту тему, он все более оживлялся. Его руки оставили в покое рот и сцепились на столе, словно он душил за глотку незадачливого редактора. Зубочистки уже не было, скорее всего, он просто проглотил ее, как вообще поступал со всем, что встречалось на его пути.

— Информация — это власть, — продолжал он, — власть и деньги. Многие ваши заказы, например, связаны с Сити и касаются продажи и слияния компаний. Ваши небольшие опросы дают информацию о возможной реакции держателей акций и финансовых учреждений: поддержат они компанию или захотят утопить ее ради незначительной наличности. Мнение аналитиков и финансовых обозревателей вы можете узнавать не на ленчах с выпивкой, устраиваемых председателями компаний где-нибудь в „Савое", а прямо у их рабочих столов, где оно актуально. Продажа компании — это война, вопрос жизни и смерти для тех, кого это касается, и ваше дело рассказывать им, чьи кишки к концу дня скорее всего окажутся на полу. Это информация первостепенного значения.

— И за нее нам очень хорошо платят.

— Я говорю не о тысячах или десятках тысяч, — отмахнулся он, — для Сити это копейки. Информация, о которой я говорю, позволит вам самим назначать цену, если вы не будете хлопать ушами.

Он сделал паузу, чтобы посмотреть, не послышится ли в ответ на его слова писк оскорбленной профессиональной чести, но вместо этого она одернула свой жакет, который задрался после того, как она откинулась на спинку дивана. Совершая это действо, она выставила напоказ — и весьма эффектно — округления своих грудей, что было воспринято им как знак порщрения.

— Вам нужны деньги. Чтобы расширяться. Чтобы схватить индустрию опросов за яйца и стать ее бесспорной королевой. Иначе при экономическом спаде вы всплывете брюхом кверху, а это будет жаль.

— Мне льстит ваше дружеское участие.

— Я здесь с вами не для того, чтобы льстить, а для того, чтобы сделать вам деловое предложение.

— Я поняла это, когда получила от вас приглашение, хотя на минуту мне показалось, что по ошибке я включила учебный канал телевидения.

Не ответив, он встал из своего кресла и подошел к окну. Свинцовые облака опустились еще ниже, начинался дождь. Пользуясь отливом, баржа карабкалась к Вестминстерскому мосту, под которым обычно спокойную реку декабрьский ветер превратил в отвратительную мутную похлебку из городских отбросов и пролитой нефти. Он смотрел на здания парламента, держа руки в карманах широченных брюк и почесываясь.

— Вон они, наши лидеры, бесстрашные стражи народного благосостояния. Правительство немыслимо без секретов, без кому-то доверяемой информации, которую нельзя предать огласке из-за того, что она произведет сенсацию или кого-то оскорбит. Но каждый из этих мерзавцев готов проговориться, если ему это выгодно. В этом городе нет ни одного политического редактора, который бы через час после заседания кабинета министров не знал все до единого слова, что там говорилось. Нет такого генерала, кто бы не выболтал все детали секретного доклада о национальной безопасности перед битвой с министерством финансов за военный бюджет. А найдите мне политина, который упустил бы шанс облить помоями соперника, распуская сплетни о его половой жизни!

Его руки трепыхались в карманах брюк, подобно парусам большого судна, пытающегося поймать ветер.

— И хуже всех премьеры, — презрительно фыркнул он. — Когда они хотят избавиться от неугодного министра, то предварительно убивают его руками прессы, рассказывая сказки о его пьянстве или супружеской неверности. Внутренняя информация — вот что движет миром. И вопрос не в том, используете ли вы ее, а в том, когда используете.

— Возможно, именно поэтому я никогда не суюсь в политику, — задумчиво заметила она.

Повернувшись к ней, он обнаружил, что она была занята удалением волосинки со своего свитера. Когда она нашла, что его внимание полностью переключено на нее, она перестала играть с ним и снова спряталась за борт своего жакета.

— Так какую работу вы собираетесь мне предложить?

Его язык еще раз совершил неторопливое обследование рта, на этот раз в поисках не остатков завтрака, а вдохновения и подходящих слов. Он сел рядом с ней на диван, и близость его упакованного в рубашку огромного торса исключала всякую мысль о возможности парения в воздухе. Его физическое присутствие производило впечатление даже на нее, искушенную в искусстве подбора одежды.

— Перестать быть владелицей второразрядной фирмы, женщиной, которая годами пробивается наверх. Я предлагаю партнерство. Со мной. Ваш опыт, и — они оба знали, что речь идет о внутренней информации, — поддержанный моими деньгами… Это будет потрясающее сочетание.

— А что получу я?

— Гарантию выживания. Шанс заработать кучу денег, возможность попасть куда вы хотите, хоть на самую вершину. Возможность доказать вашему бывшему мужу, что вы способны не только выжить, но и преуспеть. Ведь вы этого хотите, не так ли?

— И как все это должно осуществиться?

— Мы объединим наши ресурсы. Ваша информация и мои деньги. Я хочу знать все, что происходит в Сити. Домчитесь туда впереди своры, и огромный куш ваш. Вы и я разделим добычу ровно посередине.

Она соединила перед своим носом указательный и большой пальцы, и нос стал выразительным хвостиком.

— Если я правильно вас поняла, не есть ли это дело самую малость незаконное?

Он ответил ей молчанием и взглядом, полным невыразимой скуки.

— Предложение звучит так, словно вы берете весь риск на себя, — продолжила она.

— Риск — неотъемлемая часть нашей жизни. Ничего не имею против того, чтобы рисковать с партнером, ноторого я знаю и которому доверяю. Я уверен, мы сможем доверить друг другу очень многое, это жизненно важно.

Он протянул руку и провел ею по тыльной стороне ее ладони. Вне всякого сомнения, в глазах у нее мелькнуло недоверие.

— Отвечаю до того, как вы спросили. Постель со мной не является необходимым условием сделки — не делайте такого невинного и оскорбленного лица.

Вы выставили на мое обозрение ваши титьки, как только сели, так что давайте, как сами изволили сказать, не будем тянуть кота за хвост и перейдем к главному. Завалить вас на спину было бы приятно, но в моем списке на первом месте стоит бизнес. Я не собираюсь испортить то, что может оказаться первоклассной сделкой, позволив моим мозгам соскользнуть в собственные штаны. Не сомневаюсь, вы знаете, как и когда пустить в ход ваше тело, но я в состоянии накупить себе прелестей и утех по цене гораздо меньше той, которую потенциально сулит наша сделка. Нам надо соблазнять конкурентов, а не друг друга. Итак… Что вы скажете? Предложение заинтересовало вас?

Словно подавая знак, телефон в дальнем конце комнаты издал переливчатую трель. Раздраженно хрюкнув, он поднялся. Звонок был неожиданным: секретарь получил строгое указание не беспокоить его, если только не… Он коротко рявкнул в трубку и вернулся к своей гостье, широко разведя руки, словно перед богато убранным столом:

— Чрезвычайные обстоятельства. Мое время истекло. Звонили с Даунинг-стрит. Скорее всего, новый премьер-министр хочет, чтобы я заехал к нему сразу же после его возвращения из королевского дворца, боюсь, что мне надо спешить. Негоже заставлять его ждать.

Оплывшее лицо исказило то, что должно было сойти за улыбку. Она останется предметом его внимания еще несколько мгновений, а потом другое место, другой собеседник… Он уже натягивал на себя пальто.

— Сделайте этот день для меня особым — примите мое предложение.

Она протянула руку за лежавшей на диване сумкой, но он протянул свою тоже, полностью накрыв ее руку огромной ручищей работяги. Они стояли так близко друг к другу, что она чувствовала тепло его тела, слышала его запах, ощущала мощь этой туши, способной раздавить ее как муху, если бы только он захотел. Но в его жесте не было угрозы, а прикосновение было удивительно мягким. Она поймала себя на мысли, что чувствует себя обезоруженной, почти готовой влюбиться. Ее нос вздернулся.

— Вы едете решать судьбу бюджета страны, а мне надо подумать о своем.

— Подумайте хорошенько, Салли, но не слишком долго.

— Я посоветуюсь со своим гороскопом. Я дам вам знать.

В этот момент еще одна чайка с воплями набросилась на стекло и оставила на нем пятно помета. Лэндлесс выругался.

— Говорят, это хорошая примета, — рассмеялась она.

— Хорошая? — прорычал он, провожая ее из комнаты. — Расскажите это проклятому чистильщику окон!

Все было не так, как он ожидал. Толпа была более редкой, чем в прежние годы, если только пару дюжин зевак, подобно черепахам прятавшихся под своими зонтами и пластиковыми дождевиками у ворот королевского дворца, вообще можно было назвать толпой. Наверное, сказалось приближение Рождества и мерзкая погода. А может быть, британской публике просто наплевать, кто у нее премьер-министр.

Он сидел на заднем сиденье машины, значительный и выдающийся человек на фоне кожи, и усталая улыбка говорила, что он снисходительно, почти неохотно принимал это бремя. У него было продолговатое лицо с высоким крутым лбом, тонкими губами, стареющей, но еще упругой кожей, с мужественным, как у античного героя, подбородном. Прямые седые волосы были тщательно убраны со лба. На нем был его обычный темно-серый костюм с пиджаком на двух пуговицах и ярким, почти щегольским платком, торчащим из нагрудного кармана, — деталь, которую он позволил себе, чтобы выделяться из орды обитателей Вестминстерского дворца, поголовно одетых в костюмы из «Маркса и Спенсера» и с галстуками, купленными на рождественских распродажах. Каждые несколько секунд он наклонялся, прячась за спинку переднего сиденья, чтобы затянуться сигаретой, которую он держал ниже уровня окна. Сигарета была единственным внешним проявлением напряжения и возбуждения, кипевших внутри. Сделав глубокую затяжку, некоторое время он сидел неподвижно, ощущая, как сохнет горло, и ожидая, когда успоноится сердце. Только маленькие голубые глазки двигались, не зная покоя, постоянно напряженные, возбужденные, слегка влажные и воспаленные по краям, словно он до глубокой ночи работал над официальными бумагами. Эти глаза привлекали к себе многих женщин, пробуждая в них защитный женский инстинкт, тогда как у мужчин они вызывали только беспокойство — напряженные и нетерпеливые, это были глаза человека, легко приходящего в ярость и трудно забывающего.

Достопочтенный Френсис Эван Урхарт, член парламента, с шести часов вчерашнего вечера лидер своей партии и через несколько минут глава нового правительства, небрежно помахал рукой кучке зевак с заднего сиденья своего нового министерского „ягуара", когда проезжал ворота внешнего двора Букингемского дворца. Его жена попыталась опустить стекло перед объективами снующих вокруг репортеров, чтобы их было лучше видно, но стекла правительственных машин, толщиной больше дюйма, были намертво вмурованы в дверцы. Шофер пояснил, что опустить стекла можно, если выстрелить из мортиры снарядом с бронебойной головкой. И то при прямом попадании.

Последние несколько часов были какими угодно, но только не смешными. Когда результаты выборов лидера были объявлены и его победа подтверждена, он поспешил к себе домой на Кэвендиш-стрит, и они с женой стали ждать. Чего ждать, они толком не знали. Что ему делать дальше? Не было никого, кто сообщил бы ему это. Он сел возле телефона, но тот упорно отказывался звонить. Он рассчитывал на поздравительные звонки от некоторых своих коллег по парламенту, возможно, от президента Соединенных Штатов или, на худой случай, от своей сестры, но отчуждение коллег по отношению к нему, совсем недавно ровне, а теперь хозяину, видимо, уже стало проявляться, президент Соединенных Штатов не собирался звонить до утверждения его в новой должности, сестра же, скорее всего, думала, что в ближайшие дни к нему не дозвониться. Потеряв надежду, они вышли на улицу попозировать фоторепортерам и поболтать с собравшимися на тротуаре журналистами.

Не будучи от природы общительным, он провел детство в прогулках по вересковым пустошам шотландских родовых имений в компании собаки и котомки с книгами, хотя этого ему всегда было мало. Другие люди были нужны ему не для того, чтобы просто смешаться с ними, но для того, чтобы соразмерить себя с ними. Это и привело его на юг. Это и отчаянная нужда обитателей шотландских торфяников. Его дед умер, так и не избежав цепких когтей продажных чиновников казначейства, а болезненная сентиментальность и приверженность традициям отца довели семью до краха. На его глазах состояние родителей, их общественное положение сходили на нет. Урхарт покинул отчий дом, когда заложенное и перезаложенное имение еще давало доход. Покинул, несмотря на заклинания отца о семейной чести, его слезы и прямые угрозы. В Оксфорде было не легче. Любовь н книгам, умение работать с ними открыли ему путь к блестящей академической карьере, к должности доцента экономики, но он выбрал другую дорогу. У него вызывали ненависть и мятые плисовые мундиры, и кудрявое пустословие, в которые рядились и в которых умирали многие из его коллег, его начинало тошнить от сырых речных туманов над Черуэлл и от мелких интриг преподавательской столовой. Когда однажды помощника министра финансов едва не заклевали в студенческом дискуссионном клубе, для большинства присутствующих это было лишним подтверждением их мнения о вестминстерских политиках, но не для Урхарта. Перед ним открылись другие перспективы. Он повернулся спиной и к вересковым пустошам, и к оксфордским шпилям и быстро пошел в гору, тщательно заботясь при этом о своей репутации ученого, поскольку других это заставляло смотреть на него снизу вверх, что в политике уже составляло половину успеха.

Телефон ожил только после его второго выхода к фоторепортерам, около половины девятого вечера. Из Букингемского дворца позвонил личный секретарь короля. Будет ли для него удобно прибыть завтра примерно к девяти утра? Да, это удобно, спасибо. Потом звонки потекли рекой. Коллегам по парламенту не терпелось узнать, каную работу они завтра получат или потеряют. Редакторы газет проверяли, лестью или угрозами им добиваться того первого эксклюзивного интервью, которое они все хотели получить для своих изданий. Предусмотрительные начальники государственных служб не хотели доверять судьбу своих ведомств слепому случаю. Звонили из комитета по его избранию, где пили и никак не могли остановить поток чувств. И Бен Лэндлесс. Собственно, разговора не было, просто хриплый смех в трубку и звук пробок, вылетающих из бутылок шампанского. Урхарту показалось, что он слышал по крайней мере один хихикающий женский голос. Лэндлесс праздновал победу, и у него были для этого все основания. Он был первым и самым последовательным покровителем Урхарта, именно с ним путем маневров и обмана они вынудили Генри Коллинриджа досрочно уйти в отставку. Урхарт был ему обязан, обязан неизмеримо многим, поскольку газетный магнат никогда не останавливался перед выбором подходящего аршина.

Он все еще думал о Лэндлессе, когда „ягуар" свернул в правую арку дворца и въехал на внутренний двор. Водитель осторожно затормозил, считаясь не только с близостью королевских покоев, но и с тем обстоятельством, что нельзя резко остановить четырехтонный бронированный „ягуар" без того, чтобы не осложнить жизнь его пассажирам. К тому же могло сработать автоматическое сигнальное устройство, которое поднимет на ноги диспетчерскую Скотланд-Ярда. Машина остановилась не под дорическими колоннами Большого подъезда, куда привозили большинство гостей, а у более скромной двери в боновой части здания, где, приветливо улыбась, стоял личный секретарь короля. Очень быстро, но без видимой суеты он открыл дверцу и пригласил леди Елизавету Урхарт на чашку кофе и вежливую беседу, а сам проводил Урхарта по небольшой, но богато позолоченной лестнице в приемную, высота которой была едва ли не больше ее ширины. С минуту они подождали, разглядывая полотна со сценами скачек викторианской эпохи и восхищаясь небольшой, но весьма откровенной мраморной статуэткой, изображающей любовников времен Возрождения, пока секретарь объявил, что уже пора. Он шагнул к высоченным дверям, трижды осторожно постучал в них и распахнул, жестом приглашая Урхарта войти.

— Мистер Урхарт. Добро пожаловать. .

У задника тяжелой камчатной малиновой шторы, закрывающей высокое, до потолка, окно гостиной, стоял король. В ответ на церемонный поклон Урхарта он вежливо кивнул и сделал шаг вперед. Политик пересек комнату, и, только ногда почти приблизился к монарху, тот сделал ему навстречу небольшой шаг и протянул руку. Двери за Урхартом уже закрылись, и двое мужчин, один правитель по наследству, другои — по результатам политического состязания, остались наедине.

Урхарт отметил про себя, как холодно было в комнате и каким поразительно вялым было королевское рукопожатие. Стоя друг против друга, оба они не знали, с чего начать. Король нервно потеребил манжеты своей рубашки и неловко рассмеялся:

— Не смущайтесь, мистер Урхарт. Не забывайте, для меня это тоже в первый раз.

Король, половину своей жизни проведший наследником престола и ставший монархом только четыре месяца назад, подвел гостя к двум креслам, стоявшим по обе стороны тонкой работы намина из белого камня. Полированные мраморные колонны у стен поддерживали украшенный навесом лепной потолок, изображавший муз и небожителей, а в альковах между колоннами висели огромные, блестевшие лаком и красками портреты царственных предков, написанные знаменитыми художниками того времени. Кресла ручной работы стояли вокруг огромного акминстерского стола, орнаментированного красными и золотыми цветами и простиравшегося от одного конца огромной комнаты до другого. Это была гостиная, но гостиная королей и императоров, и она оставалась неизменной сотни лет. Если не считать присутствия здесь письменного стола, не вписывающегося в обстановку. Он стоял в дальнем углу, где на него падал свет из окна, выходившего в сад, и был завален бумагами, брошюрами и книгами, почти похоронившими под собой единственный телефонный аппарат. У короля была репутации заядлого книгочея, и его письменный стол подтверждал это.

— Я не уверен, что знаю, с чего начать, мистер Урхарт, — промолвил король, когда они расположились в креслах. — Считается, что мы делаем историю, но, похоже, для данного случая нет установленного ритуала. У меня нет хороших советов, которые я мог бы дать вам, нет даже государственной печати, которую я должен вам передать. Я не должен протягивать вам руку для поцелуя, а вы — давать клятву. Все, что я должен, — это попросить вас сформировать правительство. Вы ведь сделаете это, не так ли?

Очевидная серьезность монарха заставила гостя улыбнуться. Урхарту было чуть больше шестидесяти, и он был на десять лет старше короля, хотя на вид разница казалась меньшей: лицо более молодого из них было не по годам изможденным и усталым, волосы — редеющими, а фигура — сутулой. Говорили, что король лишает себя физических радостей и интересуется лишь мучительными духовными проблемами. В то время как Урхарту с его непринужденной улыбкой и хорошо подвешенным языком политика, преуспевшего в увертках, а в случае нужды и в обмане, была свойственна интеллектуальная отстраненность ученого и способность ничто не принимать близко к сердцу, у короля не было ни одного из этих качеств. Урхарт не испытывал смущения, но лишь одно холодное равнодушие, и начинал до некоторой степени свысока воспринимать серьезность короля. Он наклонился вперед:

— Да, Ваше Величество, я буду иметь честь от вашего имени попытаться сформировать правительство. Надеюсь, что мои коллеги со вчерашнего дня не переменили своих решений.

Занятый своими мыслями король не уловил скрытого юмора этих слов. Глубокая морщина прорезала его лицо, миллионы раз повторенное на сувенирных кружках, тарелках, чайных подносах, майках, полотенцах, пепельницах и даже ночных горшках, большей частью произведенных на Дальнем Востоке.

— Знаете, я надеюсь, что это доброе предзнаменование — новый король и новый премьер-министр. Дел предстоит очень много. Мы на пороге нового тысячелетия, перед нами новые горизонты. Скажите, каковы ваши планы?

Урхарт широко развел руками:

— Я едва ли… У меня было так мало времени, сир. Мне понадобится неделя или около того, чтобы перетасовать кабинет, выяснить некоторые приоритеты…

Тут он лукавил. Он понимал опасность конкретных обещаний, и его избирательная кампания делала упор скорее не на них, а на многолетний опыт кандидата. Все лозунги он воспринимал с отстраненным академическим пренебрежением и чувствовал угрюмое удовлетворение, когда его более молодые оппоненты, пытаясь восполнить недостаток опыта и заслуг детальными планами и обещаниями, в конце концов обнаруживали, что наобещали слишком много и подставили свои фланги под огонь критики. Тактика Урхарта по отношению к агрессивным допросам, устраиваемым ему журналистами, заключалась в том, что он говорил какие-нибудь пустые фразы про национальные интересы, а потом звонил издателям этих газет. С помощью этой тактики он проскочил через все двенадцать сумасшедших дней кампании по выборам лидера партии, но у него были сомнения насчет того, сколь долго она еще будет срабатывать.

— Кроме того, я хотел бы прислушаться к мнению окружающих.

Интересно, отчего, когда политики пользуются такими избитыми штампами, аудитория неизменно с радостью проглатывает их? Монарх кивал головой в знак молчаливого согласия, и его тело в неестественной позе качалось взад и вперед на краешке стула.

— Во время своей избирательной кампании вы сказали, что мы сейчас на перепутье, перед нами задачи нового столетия, а в нашем распоряжении лучшее из столетия прошедшего. „Воодушевляющие перемены при сохранении преемственности" — так вы сформулировали это?

Урхарт кивнул в знак согласия.

— Браво, мистер Урхарт, дай Бог вам сил. Это замечательное выражение и моих собственных ощущений по поводу того, что должен делать я. — Он соединил ладони кончиками костлявых пальцев, образовав что-то вроде свода собора. Озабоченное выражение не покидало его лица. — Надеюсь, что я сумею найти — что вы позволите мне найти — возможность хоть немного помочь вам в этом деле. В его голосе была печальная нотка понимания — удел человека, привыкшего к разочарованиям.

— Разумеется, сир, я буду безмерно рад… Вы имеете в виду что-нибудь конкретное?

Пальцы короля потянулись к узкому, вышедшему из моды галстуку и сдвинули его узел на сторону.

— Мистер Урхарт, конкретное лежит в области партийной политики, и это ваша епархия, не моя.

— Сир, я был бы бесконечно благодарен вам за любые мысли, которыми вы захотели бы поделиться, — услышал Урхарт свой голос.

— В самом деле, вы действительно так думаете? — Король с опозданием попытался скрыть свою серьезность неловним смешком. — Увы, я должен быть очень осторожен с этим. Когда я был наследником престола, то мог позволить себе роскошь иметь собственное мнение и иногда даже выражать его, но король не должен позволять вовлекать себя в партийные споры. Мои советники ежедневно напоминают мне об этом.

— Сир, — не согласился с ним Урхарт, — но сейчас мы одни. Я с радостью приму от вас любой совет.

— Нет, не сейчас. У вас много дел, и я больше не смею задерживать вас.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция подошла к нонцу, но не сделал никакого движения по направлению к двери. Поднеся пальцы к кончику тонкого неровного носа, король оставался в глубокой задумчивости, как человек, произносящий молитву.

— Хотя, если вы позволите мне, у меня есть одна просьба. Недавно я прочел в газетах, — он сделал жест в сторону беспорядочной кучи на своем столе, — что старые здания департамента промышленности на Виктория-стрит подлежат сносу. Нынешние здания кошмарны, это плохая реклама для двадцатого века, их надо убрать. Я бы сам сел за рычаги бульдозера. Но это место одно из самых важных в Вестминстере, оно недалеко от зданий парламента и рядом с самим аббатством, жемчужиной нашей старины. Вам не кажется, что здесь открывается редкая возможность создать нечто достойное нашей эпохи, нечто таное, что мы могли бы с гордостью оставить будущим поколениям? Я так надеюсь, что вы, ваше правительство позаботитесь о том, чтобы это место стало… как бы это лучше сказать? — Гамма интонаций привилегированной частной школы прозвучала в этой фразе, посвященной поиску нужного слова. — Приемлемым.

Он кивнул головой, одобряя свой выбор, и был заметно доволен внимательным взглядом Урхарта.

— Воодушевляющие перемены при сохранении преемственности, как сказал один умный человек. Мне известно, что министру по проблемам окружающей среды представлено несколько проектов, и, по правде сказать, некоторые из них так отвратительны, что не украсили бы собой даже исправительную колонию. Разве мы не можем хотя бы раз в нашей полной ограничений жизни сделать выбор, соответствующий духу Вестминстерского аббатства, создать нечто такое, что не оскорбляло бы творение наших предков, и не дать иным потерявшим ощущение реальности модернистам слепить коробку из стекла и стали, которая внутри давит на людей, а наружу выставляет свои механические потроха?

Волнение постепенно вытесняло робость короля, и на его щеках заиграл румянец.

Урхарт одобряюще улыбнулся, и слова пришли к нему легко, как дыхание:

— Сир, могу заверить вас, что у правительства, — он хотел сказать „моего правительства", но эти слова все еще присыхали у него где-то во рту, — соображения сохранности окружающей среды будут выше всех остальных соображений.

Еще одно общее место, но что еще он мог сказать?

— О, я надеюсь. Возможно, мне следует извиниться за то, что я затронул эту тему, но министерство по проблемам окружающей среды должно, как я понимаю, вот-вот принять окончательное решение.

На секунду Урхарт испытал искушение напомнить королю, что это дело практически обречено на судебное решение, поскольку многие месяцы и многие миллионы ушли на официальные изыскания, и теперь дело ждало соломонова решения соответствующего министра. Урхарт мог бы намекнуть на то, что вмешательство короля будет выглядеть как попытка оказать давление на суд, однако не стал этого делать.

— Я разберусь, обещаю вам, сир.

Светло-голубые глаза короля, то и дело устремлявшиеся вниз, из-за чего он казался то искренним, то печальным, словно обремененным чувством какой-то вины, засияли неподдельным энтузиазмом. Он протянул премьеру свою руку.

— Мистер Урхарт, я уверен, у нас сложатся прекрасные отношения.

Без видимого приглашения дверь открылась, и в ней вновь появился личный секретарь короля. Почтительно поклонившись, Урхарт направился к двери. Уже почти на пороге он услышал:

— Еще раз спасибо, премьер-министр!

Премьер-министр! Вот оно, в первый раз. Это ему. Мое правительство! Мое правительство! Это назалось невероятным, но сколько было у Британии невероятных премьеров! Питт, двадцатичетырехлетний юнец. Еврей Дизраэли. Ллойд Джордж, отчаянный бабник, продавший свой титул пэра за звонкую монету. Черчилль, сын сифилитика. Макмиллан, рогоносец, выбивший любовнику своей жены место в палате лордов. Граф Хоум, почетная развалина партии тори. И домохозяина Маргарет Тэтчер. Джентльмен до кончиков ногтей, лорд Хоум привел свое правительство н немедленному краху, а она победила во всех выборах, в которых участвовала. Не будучи безжалостным и даже немного греховным, постичь механизм власти невозможно — этот урок он усвоил давно. Никогда не раскаиваться. Для большинства искусство политики было искусством выживания, но для него оно никогда не сводилось тольно к этому. Какой смысл в борьбе идей и личностей, если речь идет только о выживании? Успех в политике требует жертв, лучше от других, и в свое время он пожертвовал многим. Друзьями, коллегами, самыми близкими людьми. Оттолкнутыми, отвергнутыми, скинутыми с крыши и брошенными под колеса общественного мнения. И он никогда не жалел о них. Политическое лидерство неразрывно связано с тяжкой ответственностью за жизнь и смерть людей, и он чувствовал себя готовым к такой ответственности.

— Итак, что он сказал?

Жена вернула его к реальности уже в машине по дороге на Даунинг-стрит.

— Что? А, не слишком много. Пожелал мне успеха. Говорил об открывающихся больших возможностях. Потом зациклился на сносе зданий вблизи Вестминстерского аббатства. Он хочет, чтобы я настоял на строительстве там чего-то в лжетюдоровском стиле.

— Ты собираешься потакать ему?

— Элизабет, если бы наивность могла строить замки, вся Англия была бы ими покрыта. Сейчас не средние века. Дело короля давать приемы на лужайке и избавить нас от необходимости выбирать себе президента, а не вмешиваться в дела правительства.

Элизабет одобрительно фыркнула, роясь в своей сумочке в поисках губной помады. Урожденная Колхаун, она принадлежала к роду, восходящему к древним королям Шотландии. Свои имения и добро сам он потерял и во время конфискаций в старинных походах через англо-шотландскую границу, и позднее, стараниями налоговых чиновников и инфляции, но она никогда не теряла ни чувства своей принадлежности к подлинной аристократии, ни убежденности в том, что большая часть современной аристократии, включая и нынешнюю королевскую семью, не более чем безродные выскочки. Кому стать королем, зависело от случайностей рождения, случайностей женитьбы, случайностей смерти, случайностей казни или кровавого убийства, и взойти на трон Колхауны имели шансов не меньше, чем Виндзоры, тем более что родовитостью они им не уступали. Иногда ее пристрастие к этой теме становилось труднопереносимым, и сейчас Урхарт решил отвлечь ее.

— Разумеется, я буду потакать ему. Лучше совестливый король, чем бессовестный, и мне меньше всего нужно недовольство во дворце. В любом случае мне еще предстоят сражения, и я хотел бы, чтобы он и его популярность были на моей стороне. — Его тон был серьезен, взор устремлен на грядущие опасности. — В конце концов, Элизабет, премьер-министр я, а он только король. Он делает то, что говорю ему я, а не наоборот. Его дело церемонии, так есть и так должно быть. Он монарх, а не чертов архитектор.

Они проехали мимо банкетного зала Уайтхолла и замедлили ход у барьеров, перегораживающих въезд на Даунинг-стрит, и Урхарт с облегчением увидел, что здесь машущих руками и приветствующих его перед объективами людей больше, чем у Букингемского дворца. Ему показалось, что пару молодых лиц он узнал; похоже, штаб-квартира партии задействовала своих уличных статистов. Жена машинально поправила ему выбившуюся прядь волос, а он вернулся к своим размышлениям о перетасовке должностей и о том, что он скажет на пороге резиденции, откуда его слова будут разнесены по всему свету.

— Так что же ты все-таки собираешься делать? — настаивала Элизабет.

— Это не имеет никакого значения, — прошипел Урхарт уголком рта, одновременно улыбаясь в нацеленные на него камеры: машина сворачивала на Даунинг-стрит. — В качестве нового нороля этот человек неопытен, а в качестве конституционного монарха он лишен каких бы то ни было полномочий. Он не опаснее резинового пупсика. Но, к счастью, в этом вопросе я согласен с ним. Черт бы побрал этот модернизм! — Он сделал знак рукой полисмену, подошедшему, чтобы открыть тяжелую дверь машины: — Так что никаких последствий не будет…

— Отложи свои бумаги, Дэвид. Ради Бога, оторвись от них хоть на одну минуту в наш общий с тобой день. — В голосе ее звучало напряжение, он был скорее нервным, чем агрессивным. Бесстрашные серые глаза были по-прежнему устремлены на стопку бумаг, от которой они не отрывались с того самого момента, как Дэвид Майкрофт сел завтракать. Единственной видимой реакцией было недовольное подергивание аккуратно подстриженных усов.

— Фиона, еще десять минут, я должен закончить это именно сегодня!

Он с усилием поднял глаза и увидел, что руни его жены трясутся так сильно, что кофе в ее чашке плещется через край.

— В чем, черт побери, дело?

— В тебе. И во мне. — Она отчаянно пыталась сохранить над собой контроль. — От нашего брака ничего не осталось, и я ухожу.

Пресс-секретарь короля и его главный представитель по связям с общественностью автоматически перешел на примирительный тон:

— Послушай, давай не будем ссориться, во всяком случае сейчас. У меня срочная работа…

— Как ты не понимаешь, что мы никогда не ссоримся, и в этом все дело!

Чашка шлепнулась о блюдце, опрокинулась, и по скатерти стало расползаться зловещее коричневое пятно. Впервые он опустил на стол злополучную пачку бумаг рассчитанным и точным движением, тан, как он делал все.

— Ну хорошо, давай я возьму выходной. Не сегодня, конечно, но… Мы сходим куда-нибудь. Я понимаю, у нас уже давно не было случая поговорить как следует…

— Дело не во времени, Дэвид! Даже если бы у нас была вечность, это бы ничего не изменило. Дело в тебе и во мне. Мы никогда не ссоримся, потому что нам не о чем спорить. Абсолютно не о чем. Нет никаких страстей, ничего. Все, что у нас есть, это общая крыша. Я мечтала, что все изменится, когда дети вырастут, — она покачала головой, — но я обманывала себя. Ничего не изменится. Ты никогда не изменишься. И, боюсь, не изменюсь и я.

В ее голосе звучала настоящая боль. Она вытирала слезы, но держала себя в руках. Это не была вспышка гнева.

— Ты… ты хорошо себя чувствуешь, Фиона? Знаешь, женщины в твоем возрасте…

— У сорокалетних женщин, Дэвид, есть свои нужды, свои чувства. Но какое тебе до них дело? Когда ты последний раз посмотрел на меня, как на женщину?

Ее возмутил этот покровительственный тон, и она ответила обидой на обиду. Она знала: чтобы достучаться до него, нужно разрушить стену, которую он воздвиг вокруг себя. Мужчина миниатюрного телосложения, он всегда был замкнут, сдержан и свои физические недостатки стремился компенсировать предельной точностью и аккуратностью во всем, что он делал. Ни один волосок на его мальчишеской голове не выбивался из порядка, и даже седые прядки на темных висках выглядели скорее признаком элегантности, чем возраста. Завтракал он всегда в застегнутом на все пуговицы пиджаке.

— Послушай, разве нельзя отложить этот разговор? Ты же знаешь, с минуты на минуту меня могут вызвать во дворец…

— Опять твой проклятый дворец! Это твой дом, твоя жизнь, твоя любовница. Все твои мысли только об этой смехотворной работе и о твоем жалком короле.

— Фиона, это не тема для разговора! Оставь его в покое.

Рыжеватые усы возмущенно вздернулись.

— В покое? Ты ведь служишь ему, а не мне. Его нужды важнее моих. Разрушению нашего брака он способствовал лучше всякой любовницы, поэтому не жди, что я буду кланяться ему и вилять перед ним хвостом, как остальные.

Он бросил озабоченный взгляд на свои часы:

— Послушай, нельзя ли перенести этот разговор на вечер? Думаю, сегодня я смогу вернуться пораньше.

Не глядя на него, она промокала кофейное пятно своей салфеткой.

— Нет, Дэвид, сегодня вечером я буду с кем-нибудь другим.

— А есть этот кто-нибудь другой? — В горле у него возник комок, он явно не допускал такой возможности. — И давно?

Она оторвалась от беспорядка на столе, решительно подняла глаза, теперь не избегая его взгляда. Разговор назревал давно, больше она не хотела уклоняться от него.

— Кто-то другой, Дэвид, появился через два года после нашей свадьбы. Череда кого-то других. Ты никогда не удовлетворял меня — я не виню тебя в этом, ведь это как лотерея. О чем я горько жалею, так это о том, что ты никогда и не пытался ничего изменить. Я не была важна для тебя, во всяком случае, как женщина. Я не была для тебя чем-то большим, чем горничная, прачка, круглосуточная прислуга, предмет, который возят с приема на прием. Некто, придающий тебе респектабельность при дворе. Даже дети были только для показухи.

— Это неправда.

Но в его протесте не было настоящей страсти, во всяком случае, в нем ее было не больше, чем в их браке. Она всегда знала, что сексуально они несовместимы; он слишком охотно вкладывал все свои физические силы в работу, и сначала она находила утешение в общественном весе, который давала им его служба во дворце. Но этого хватило ненадолго. Сназать по правде, она не уверена, кто отец ее второго ребенка, а он, если у него и были сомнения на этот счет, никак не проявлял их. Он „выполнил свой долг", как он однажды это сформулировал, и на том счел свою миссию законченной. Даже теперь, когда она открыто называла его рогоносцем, это, похоже, не трогало его. Было, конечно, что-то вроде оскорбленного самолюбия, но не входило ли оно в его хваленый кодекс чести, оставляя его внутри пустым и равнодушным? Не был ли их брак крысиным лабиринтом, в котором каждый вел свою жизнь, лишь изредка встречаясь, чтобы снова разойтись? И вот теперь она добралась до выхода.

— Фиона, разве мы не можем…

— Нет, Дэвид, не можем.

Настойчиво, неумолимо зазвонил телефон, призывая его к выполнению долга, к делу, которому он посвятил всю свою жизнь и ради которого его просили теперь пожертвовать семьей. Он хотел сказать ей, что в их браке были прекрасные моменты, но смог припомнить только те, которые можно было назвать скорее хорошими, а не прекрасными, да и то были они очень, очень давно. Она действительно всегда стояла у него на втором месте. Он никогда не отдавал себе в этом отчет, но сейчас, в момент истины, он не мог отрицать этого. Он смотрел на Фиону глазами, на которые навертывались слезы и которые выражали сожаление и просьбу о прощении, но не злобу. В них был страх. Брак для него был огромным плавучим якорем в бурном море страстей, он не давал шквальным ветрам унести его на рифы безрассудства и несдержанности. Супружество действовало так безотказно именно потому, что было формой без содержания, как бесконечное распева-ние псалмов, к которому его вынуждали все злосчастные годы учебы в Эмплфорсе. Брак был бременем, но бременем для него неизбежным, своего, рода отвлечением, переменой. Самоотрицанием, но, и самозащитой. И вот теперь якорную цепь рубили.

Фиона неподвижно сидела за столом, заваленным хлебом, яичной скорлупой и дорогим фарфором, вещами и остатками пищи, словно олицетворяющими итог их совместной жизни. Телефон все еще звал его. Не говоря больше ни слова, он встал и направился к нем.

— Входи, Тим, и закрой за собой дверь.

Урхарт сидел в зале заседаний кабинета министров один, расположившись в кресле с подлокотниками, единственном из всех, что стояли вокруг стола в форме гроба. Перед ним была простая кожаная папка и телефон, а так стол был пуст.

— Не слишком много роскоши, да? Но мне это начинает нравиться, — хихикнул Урхарт.

Тим Стэмпер удивленно огляделся: кроме них в комнате никого не было. Он был — еще полчаса назад, когда Урхарт сменил роль „главного хлыста" на роль премьер-министра, — его верным заместителем. Функции „главного хлыста" загадочны, а его заместителя и вовсе непостижимы, но вместе они образуют неодолимую силу, на которой покоится дисциплина парламентской фракции партии, осуществляемая посредством составленной в разумных пропорциях смеси корпоративного духа, выкручивания рук и откровенного хватания за горло. Стэмпер идеально подходил для этой работы: худое узкое лицо, выступающий нос и исключительно живые темные глаза, придававшие ему вид хорька и словно предназначенные для высматривания в дальних уголках душ коллег по партии их частных и политических грешков. Эта работа была впрямую связана с уязвимостью — с охраной своей и одновременно с игрой на чужой. Моложе Урхарта на пятнадцать лет, он давно был его протеже. Когда-то он работал агентом по продаже недвижимости в Эссексе и был полной противоположностью Урхарту. Утонченный, элегантный, академичный Урхарт и Стэмпер, у которого не было ни одного из этих качеств и который был одет в готовый костюм из универмага. Но объединяло их то, что было нуда важнее: амбиции и высокомерие, у одного рассудочные, у другого — инстинктивные, а также понимание механизмов власти. Их сотрудничество доказало свою ошеломляющую эффективность в прокладывании дороги Урхарту к креслу премьер-министра. Теперь была очередь Стэмпера, таков был их негласный договор. И вот он пришел за тем, что ему причиталось.

— Премьер-министр, — Стэмпер изобразил театрально-почтительный поклон. — Премьер-министр, — повторил он уже с другой интонацией, словно уговаривая клиента купить земельный участок. За его бесцеремонными, почти солдатскими манерами угадывалась железная хватка, и двое коллег рассмеялись шутливо и заговорщически, как два взломщика после удачной ночи. Стэмпер предусмотрительно перестал смеяться первым: негоже передразнивать премьер-министра. В последние месяцы у них было много общих дел, но Стэмпер ни секунды не сомневался, что премьер пожелает отстраниться от своих коллег, даже от друзей-заговорщиков. Похоже, он прав: Урхарт недолго смеялся.

— Тим, я хотел поговорить с тобой с глазу на глаз.

— Что, скорее всего, означает, что меня ждет вздрючка? В чем я провинился?

Его тон был самым непринужденным, но Урхарт отметил осторожную складку в уголке его рта и обнаружил, что получает удовольствие, сознавая себя хозяином положения и видя дискомфорт коллеги.

— Садись, Тим. Напротив.

Стэмпер опустился в кресло и через стол посмотрел на старого друга. То, что он увидел, только подтвердило, что их отношениям суждено сильно измениться. Урхарт сидел под огромным портретом Роберта Уолпола, первого и, по мнению некоторых, величайшего премьер-министра Нового времени, который вот уже два века слушал в этой комнате речи могучих и лживых, жалких и малодушных. Урхарт был его наследником, вознесенным его пэрами, помазанным его монархом и теперь занявшим его место. По этому телефону он мог предавать государственных мужей в руки их судьбы или объявлять в стране состояние войны. И эту власть он уже не делил ни с одним человеком в мире. Действительно, теперь он был не просто человеком, а субъектом истории, и только время могло показать, достоин он в ней целой главы или только сноски.

Урхарт понял, о чем думает его помощник.

— Все по-иному, да, Тим? И прежними мы уже не будем. Я не понимал этого, ни когда был во дворце, ни когда меня встречали репортеры, ни даже когда я вошел сюда. Все, как в грандиозной пьесе, где мне отведена одна из ролей. Но, когда я переступал порог, сотрудники этой резиденции, от высших чинов до уборщиц и телефонисток, человек двести, собрались в холле и приветствовали меня с таким энтузиазмом, что я подумал, вот-вот из толпы полетят цветы. Буря аплодисментов, — он вздохнул, — и у меня уже начала кружиться голова, но потом я подумал, что не больше часа назад такую же сцену они устроили моему предшественнику, отбывавшему в небытие. Думаю, эти ребята не меньше хлопали бы и на собственных похоронах.

Он облизал свои тонкие губы, как обычно делал в минуты раздумий.

— Потом меня привели сюда, в зал заседаний, и оставили одного. Было абсолютно тихо, словно я попал в машину времени. Все убрано и аккуратно расставлено по местам, кроме этого кресла, — оно было отодвинуто назад. Для меня! И только когда я дотронулся до него, провел рукой по его спинке, когда понял, что никто не посмеет кричать на меня, когда я в него сяду, до меня наконец дошло. Это не просто другое кресло и другая работа, это единственное в своем роде место. Ты знаешь, я не робкого десятка, но, черт меня побери, если на минуту у меня не перехватило дух.

Наступило довольно долгое молчание, потом он шлепнул ладонью по столу:

— Не волнуйся, я уже пришел в себя.

Урхарт снова заговорщически рассмеялся, но Стэмпер выдавил из себя лишь натянутую улыбку: он ждал, когда поток воспоминаний иссякнет и приговор ему будет произнесен.

— Но к делу, Тим. Работы у нас много, и я хочу, чтобы ты, как и прежде, был со мной рядом.

Улыбка Стэмпера сделалась более естественной.

— Ты будешь моим председателем партии. Улыбка быстро сползла. Стэмпер не мог скрыть

своего замешательства и разочарования.

— Не беспокойся, мы найдем тебе какую-нибудь министерскую синекуру, чтобы ты мог сидеть за этим столом, — канцлера Ланкастерского герцогства или еще какую-нибудь муру вроде этой. Но сейчас я хочу, чтобы ты крепко держал в руках партийные вожжи.

Челюсть Стэмпера яростно заработала, пытаясь разжевать его аргументы:

— Но с последних выборов не прошло и полгода, а до следующих еще далеко — три, может быть, четыре года. Собирать газетные вырезки и мирить местных функционеров — вряд ли это лучшее применение моим способностям, Френсис. Ты должен это знать после всего, через что мы вместе прошли. — Это был призыв к их старой дружбе.

— Посуди сам, Тим. В парламенте у нас большинство всего в двадцать два голоса, а партию все еще раздирают противоречия после выборов лидера. Стоит нам получить неблагоприятные результаты опросов общественного мнения, и через три или четыре года от нашего большинства ничего не останется. На каждых промежуточных выборах от нас будут лететь клочья, и, если мы потеряем дюжину мест в парламенте, на нашем правительстве можно будет ставить крест. Если, конечно, ты не обеспечишь мне отсутствие промежуточных выборов, не найдешь какой-нибудь волшебной мази, которая не даст нашим досточтимым коллегам быть пойманными в борделе или схваченными за руку при растрате церковной кассы. Сгодится им и средство от старческого маразма.

— Это тоже не выглядит многообещающе для председателя партии.

— Тим, следующие два года будут для нас сплошным кошмаром, скорее всего мы не соберем достаточного большинства, чтобы проскочить через спад. Если для председателя партии это будет мучительно, то для премьер-министра станет вообще концом света.

Стэмпер молчал, по-прежнему сомневаясь и не зная, что сказать. Все его радостные предчувствия и розовые мечты разом развеялись.

— Дни нашего правления очень жестко сочтены, — продолжил Урхарт. — У нас будет небольшой подъем популярности во время моего медового месяца, когда сомнения будут решаться в нашу пользу. Но это продлится только до марта.

— Как всегда, ты точно все рассчитал.

— Рассчитал. В марте надо представлять бюджет — это будет скандал. Во время избирательной кампании мы всем надавали обещаний, и расплата по ним не за горами. Мы заняли у одного, чтобы расплатиться с другим, а теперь хотим пошарить в карманах у обоих. А им это не очень понравится. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Но это еще не все. Бруней подложил нам свинью.

— Что?

— Султан этого крохотного нефтяного княжества большой англофил и собрал у себя порядочную кучу фунтов стерлингов. Он верный друг королевства, но, к сожалению, у него есть и свои проблемы, хотя он в курсе того, в какой трясине мы сейчас сидим. Султан намерен выбросить на рынок часть своих фунтов, по крайней мере три миллиарда, которые разбегутся по биржам, как беспризорные дети. Результатом будет падение курса фунта, которое продлит спад, по крайней мере, еще на год. По старой дружбе он согласен сделать это только с нашего разрешения и в указанное нами время. Но до объявления следующего бюджета.

У Стэмпера пересохло в горле, и он сделал судорожный глоток.

Урхарт снова рассмеялся, на этот раз с горечью:

— Но и это еще не все, Тим! Из офиса генерального прокурора нам доверительно сообщили, что слушания по делу сэра Джаспера Харрода начнутся в суде сразу после Пасхи. Это двадцать четвертое марта, можешь не заглядывать в календарь. Тебе известно про сэра Джаспера?

— Думаю, только то, что известно всем. Мультимиллионер, сколотивший состояние собственными руками, председатель крупнейшей в стране компании по прокату компьютеров. Тесно связан с правительственными учреждениями и местными властями. Обвинялся в даче больших взяток ради получения контрактов. Помнится, щедрый меценат, за что и получил рыцарское звание.

— Свое рыцарское звание, Тим, он получил как один из главных жертвователей в кассу нашей партии. Верных и многолетних.

— Так в чем же дело?

— Он откликался на наши просьбы всякий раз, когда мы были в нужде, и теперь ожидает, что мы отплатим ему тем же. Потянем за нужные ниточки, ведущие в прокуратуру. Мы, разумеется, сделать этого не можем, чего он не хочет понимать.

— Я знаю, что, кроме того…

— Он говорит, что, если дело дойдет до суда, он назовет цифры своих пожертвований партии.

— И что же?

— Которые делались наличными и доставлялись в чемоданах.

— Боже, какое дерьмо!

— Столько дерьма, что всех нас ждет острый геморрой. Он давал деньги не только штаб-квартире партии, но и на предвыборную нампанию почти всех членов кабинета.

— Вот именно. И все эти деньги не указаны в отчетах о расходах на предвыборную кампанию.

— В моем случае, — он поднял бровь, — все тщательно регистрировалось, и мне не страшно публичное расследование, но мне рассназали, что наш министр торговли, который сегодня во второй половине дня займет свое место за этим столом, употребил деньги на то, чтобы откупиться от скандальной любовницы, которая грозила предать гласности кое-какие компрометирующие письма. Он расплатился с ней векселем, который был погашен и в настоящее время находится у Харрода.

Стэмпер откинулся на спинку кресла, балансируя на его задних ножках и словно пытаясь оттолкнуть от себя эти неприятности.

— Боже, Френсис, это дерьмо вот-вот выльется нам на голову, и ты хочешь, чтобы я стал председателем партии? Если тебе нет до этого дела, то мне, может быть, лучше попросить политического убежища в Ливии. Ты говоришь, к Пасхе? Да нас от этого дерьма не спасет даже вознесение на небо!

Он вяло и безнадежно махнул рукой. Но Урхарт напряженно наклонился вперед, вся его фигура выражала сосредоточенность и решимость.

— Совершенно верно, к Пасхе. Это значит, что мы должны опередить их, Тим. Пользуясь медовым месяцем, разгромить оппозицию, опередить начало спада и обеспечить такое большинство, которое продержится до тех пор, пока все эти неприятности не останутся далеко позади.

— Ты говоришь о выборах? — Голос Стэмпера прозвучал еле слышно.

— В середине марта. У нас ровно четырнадцать недель и только десять недель до того момента, когда я должен буду объявить о них. Я хочу, чтобы на это время в качестве председателя партии ты крепко держал руль избирательной машины в своих руках. Нужно составить планы, найти деньги, утихомирить противников. И все это сделать так, чтобы они ничего не заподозрили.

Кресло Стэмпера шлепнулось на передние ножки, словно знаменуя его пробуждение ото сна.

— Чертов председатель партии.

— Не волнуйся, это только на четырнадцать недель. Если все пройдет гладко, ты выберешь любое министерство, которое тебе понравится. А если нет, всем нам придется подыскивать себе другую работу.

— Это просто ужасно!

Окидывая взглядом комнату, Элизабет Урхарт презрительно повела носом. Прошло уже несколько дней, как Коллинриджи увезли свои последние вещи из небольшой квартиры на верхнем этаже дома 10 по Даунинг-стрит, предназначенной под личные покои премьер-министра, и гостиная теперь имела вид номера трехзвездочной гостиницы. Ее начисто лишили индивидуальности, которую увезли в упакованных чемоданах, а то, что осталось, было в полном порядке, но в эстетическом отношении напоминало зал ожидания железнодорожного вокзала.

— Просто возмутительно. Я не стану этого терпеть, — повторила она, разглядывая выцветшие обои, на которых готова была увидеть изображения стаи летящих уток. Она на секунду отвлеклась, проходя мимо большого настенного зернала и унрадкои бросив взгляд на свои волосы. Неделю назад, перед окончательным голосованием на выборах лидера партии, парикмахерша окрасила их в интенсивно-рыжий цвет. Торжественный оттенок, как уверила ее стилистка, но теперь было видно, что это самая обычная хна, и всякий раз, нажимая кнопку цветовой насыщенности на пульте дистанционного управления телевизора, она гадала, сменить ли телевизор или парикмахерский салон.

— Что за странные люди, — пробормотала ока, стряхивая воображаемую пылинку со своего костюма от Шанель. Новая секретарша ее мужа, сотрудница палаты общин, сопровождавшая ее в этом походе, уткнулась носом в свою записную книжку. Она подумала, что Коллинриджи нравились ей, пожалуй, больше. Еще более определенного мнения была она об Элизабет Урхарт, которая, с ее холодными глазами, была похожа на хищника и чья постоянная диета, имевшая целью избавить ее от слоя жира под дорогими платьями, поддерживала в ней состояние вечной раздражительности, по крайней мере, по отношению к другим женщинам и в особенности к более молодым.

— Узнайте, как можно избавиться от всего этого, и проследите, чтобы расходы были записаны на казенный счет, — бросила миссис Урхарт, устремляясь в заднюю часть квартиры. Шагая, она возмущенно теребила пальцами кожу на своем подбородке. Заглянув в дверь налево, она не удержалась от недовольного возгласа: там оказалась крохотная кухонька с черно-красными плитками линолеума на полу, с раковиной из нержавеющей стали и без микроволновой печи! Ее разочарование стало полным, когда она увидела столовую, формой и размерами похожую на гроб, окна ее выходили на неприглядные чердаки и крыши. Она вернулась в гостиную, плюхнулась в одно из кресел, на чьей обивке красовались розы размером со ступню слона, и разочарованно покачала головой. Из прихожей постучали.

— Войдите, — рассеянно произнесла она, припомнив, что на входной двери даже не было замка, по соображениям безопасности, как ей сказали, но она подозревала, что ради удобства рассыльных, которые то и дело приходили с бумагами и депешами.

— Не дом, а проходной двор, — пробормотала она, театрально опустив лицо в свои ладони.

Но, когда она подняла его, чтобы посмотреть, кто пришел, лицо сразу прояснилось. Гостю было под сорок, и его прическа была от хорошего парикмахера.

— Миссис Урхарт, я Роберт Инстол, инспектор особого отдела, — у него был заметный лондонский простонародный акцент, — я занимался охраной вашего мужа во время выборов лидера, и теперь меня назначили ответственным за безопасность здесь, на Даунинг-стрит.

Его улыбка и природное обаяние понравились Элизабет Урхарт.

— Я уверена, что мы попали в надежные руки, инспектор.

— Мы делаем все, что в наших силах. Но для вас после переезда сюда жизнь немного изменится, — продолжил он. — Есть несколько вещей, которые я должен объяснить, если у вас найдется время.

— Проходите, набросьте что-нибудь на эти кошмарные кресла, инспектор, и расскажите мне про все это…

В ответ на приветствия толпы Лэндлесс помахал рукой. Зрители не имели ни малейшего представления, кто сидит за темными стеклами лимузина, но сегодня был исторический день, и они хотели участвовать в нем. Тяжелые металлические ворота, перегораживающие въезд на Даунинг-стрит, почтительно отворились, и дежурный полицейский четко взял под нозырек. Лэндлесс был в отличном настроении, но оно улучшилось, когда он увидел, что тротуар напротив подъезда, бывшего целью его поездки, запружен репортерами и фотографами.

— Он предложит тебе работу, Бен? — проскандировал хор репортеров, когда он показался из машины.

— Работа у меня уже есть! — рявкнул он, демонстрируя известную всем победительную улыбну и наслаждаясь каждой минутой этой сцены. Он застегнул на все пуговицы распахнувшиеся борта своего пиджака.

— Тогда, может быть, титул пэра? Кресло в палате лордов?

— Барон Бен из Бетнал Грин? — Его мясистое лицо скорчило презрительную гримасу. — Это, скорее, оперетта, чем почет.

В ответ одобрительно засмеялись, Лэндлесс проследовал через лакированную черную дверь в прихожую, но тут ему пришлось посторониться, чтобы его не сбил с ног рассыльный с огромным букетом цветов. Корзинами с цветами и упакованными букетами был уставлен весь холл, но каждую минуту приносили все новые. Хотя и на время, но лондонские цветочные магазины могли забыть о спаде. Лэндлесса повели по густому красному ковру, устилавшему путь от входной двери до зала заседаний кабинета министров на другой стороне узкого здания, и он поймал себя на мысли, что невольно ускоряет шаг. Можно не торопиться, растягивая удовольствие. Он не мог припомнить, когда так хорошо было ему в последний раз. Заботливый и аккуратный служащий в цивильном проводил его до дверей зала заседаний кабинета министров и тихо притворил за ним дверь.

— Добро пожаловать, Бен, входи.

Урхарт сделал приветливый жест рукой, но не встал из кресла. Жест указывал на место по другую сторону стола.

— Великий день, Френсис, великий для всех нас. Лэндлесс кивнул Стэмперу, который, опершись о батарею, словно преторианский гвардеец, сторожил премьера. Лэндлесс почувствовал, что присутствие третьего стесняет его. Все предыдущие разговоры с Урхартом происходили с глазу на глаз. Им не нужна была аудитория, когда они строили планы, как опорочить и одолеть избранного главу правительства. В предыдущих переговорах Урхарт всегда был просителем, а Лэндлесс — хозяином, но теперь, глядя через стол, он не мог не почувствовать, что роли переменились. Ощутив внезапную неловкость, он протянул руку, предлагая Урхарту рукопожатие, но это был неудачный жест. Урхарту пришлось отложить в сторону ручку, отодвинуть кресло и вытянуть свою руку, но только чтобы обнаружить, что стол слишком широк и они могут лишь коснуться друг друга кончиками пальцев.

— Славно сработано, Френсис, — смущенно пробормотал Лэндлесс и сел на свое место, — для меня много значит, что, став премьер-министром, ты пригласил меня сюда в первое же утро, и особенно то, как ты это сделал. Я думал, мне придется пробираться задними дворами мимо мусорных ящиков, а тут эти репортеры и телевидение. Должен сказать, я чувствовал себя прекрасно. Ценю публичные знаки внимания, Френсис.

Урхарт широко развел руками, что должно было означать отсутствие подходящих слов. Стэмпер вскочил со своего места.

— Премьер-министр, — подчеркнуто начал он, это должно было звучать косвенной отповедью панибратству газетного магната, но на Лэндлесса не произвело никакого впечатления, — прошу прощения, но новый канцлер казначейства будет здесь через пять минут.

— Прости меня, Бен. Я начинаю убеждаться, что премьер-министр вовсе не хозяин, а раб. Особенно в том, что касается времени. Займемся делом, если ты не возражаешь.

— Именно это я и имею в виду. — Лэндлесс пододвинулся ближе к столу в ожидании.

— Ты контролируешь группу „Телеграф" и подал заявку на приобретение „Юнайтед ньюспейперс". Правительству надлежит решить, будет ли это приобретение в интересах общества. — Урхарт смотрел в свой блокнот, словно судья, зачитывающий в суде приговор. Лэндлесс никак не прореагировал на это проявление формализма, так контрастировавшее с атмосферой их прежних бесед на эту тему.

Урхарт снова развел руками, словно не находя слов.

— Прости, Бен. Ты не сможешь получить это. Трое мужчин застыли в немой сцене, а только что произнесенные слова носились по комнате, словно хищные птицы, пока наконец не сели.

— Черт побери, что ты хочешь сказать этим сраным „не сможешь получить"? — Выговор был чисто уличным, внешний лоск, если и был прежде, весь сошел.

— Правительство не считает, что это будет в интересах нации.

— Это чушь, Френсис, ведь мы же договорились.

— Во время избирательной кампании премьер-министр предусмотрительно воздерживался от заявлений, которые могли бы связать его обязательствами, касающимися этой заявки, — вставил Стэмпер.

Лэндлесс проигнорировал его, устремив глаза на Урхарта.

— Мы заключили сделку. Ты знаешь это. Я знаю это.

— Как я сказал, Бен, премьер-министры не всегда вольны делать, что хотят. Доводы против этой продажи неотразимы. В твоих руках уже больше тридцати процентов национальной прессы, и с „Юнайтед ньюспейперс" это будет близко к сорока.

— Мои тридцать процентов поддерживали каждый твой шаг, и мои сорок тоже будут. Так было договорено.

— Но остаются еще шестьдесят, которые ничего не забудут и ничего не простят. Видишь ли, Бен, арифметика здесь посложнее. Это не в национальных интересах. Это не годится для нового правительства, которое верит в конкуренцию и стоит на страже интересов потребителя, а не больших корпораций.

— Чушь собачья! Мы же договорились! — Его огромный кулак грохнул по пустому столу.

— Бен, это невозможно, ты должен понять. Я не могу первым своим шагом на посту премьер-министра позволить тебе заграбастать всю британскую газетную индустрию. Это плохой бизнес. Это плохая политина. Откровенно говоря, за этим последуют кошмарные шапки на первых страницах.

— А облапошить меня — это будут хорошие шапки, да?

Словно разъяренный бык, Лэндлесс наклонил вперед голову. Его губы тряслись от гнева.

— Так вот почему ты, ублюдок, провел меня через парадную дверь! Они видели, как я вхожу, и они увидят, как я выйду. Ногами вперед. Ты устроил публичную экзекуцию перед камерами со всего света. Жирный капиталист в качестве ягненка на заклание. Я предупреждаю тебя, Френки: я буду драться. Против каждого твоего шага и всеми имеющимися у меня средствами.

— А остальные семьдесят процентов газет плюс телевидение и радио будут аплодировать защищающему общественные интересы премьер-министру, — равнодушно вставил Стэмпер, разглядывая свои ногти, — который не останавливается перед тем, чтобы отказать своим ближайшим друзьям, когда того требуют интересы нации. Отличный материал.

В Лэндлесса стреляли с двух сторон, из двух стволов. Его багровое лицо еще больше потемнело, тело тряслось от бессильной злобы. У него не было слов, чтобы убеждать или спорить, он не мог ни торговаться, ни угрожать. Он мог только грохнуть по столу огромным кулачищем и уже поднял руку.

— Ты, несчастная вонючая гов…

Дверь внезапно распахнулась, и на полном ходу в зал влетела Элизабет Урхарт.

— Френсис, это невозможно, это совершенно невозможно. Квартира кошмарна, мебель отвратительна, а мне говорят, что в бюджете нет денег…

Она умолкла, заметив дрожавший в шести дюймах над столом кулан Лэндлесса.

— Ты видишь, Бен, премьер-министр не хозяин даже в собственном доме.

— Избавь меня от проповедей.

— Бен, обдумай все хорошенько. Посмотри на это со стороны. Будут еще и другие сделки, у тебя появятся желания, в осуществлении которых я смогу помочь. Полезно иметь друга на Даунинг-стрит.

— Так я думал, когда поддерживал тебя. Я ошибся.

Лэндлесс взял себя в руки, пальцы у него больше не дрожали, взгляд был спокоен и устремлен на Урхарта, и только перекатывающиеся на скулах желваки выдавали его состояние.

— Простите, если я помешала, — неловко сказала Элизабет.

— Мне кажется, мистер Лэндлесс уже собрался уходить, — вставил Стэмпер со своего поста у радиатора.

— Простите, — повторила Элизабет.

— Не беспокойтесь, — отозвался Лэндлесс, все еще глядя на ее мужа. — Мне пора. Я только что узнал, что мне нужно на похороны..

— Бен, серьезно, если я могу что-нибудь сделать…

Лэндлесс не ответил. Он встал, тщательно застегнул свой пиджак, поправил галстук и расправил широкие плечи, прежде чем выйти к объективам.

— Дэвид, я не хочу даже слышать об этом. Майкрофт был в смятении, его одолевали смутные сомнения, страхи, которые он не мог, не осмеливался выразить словами, но о которых хотел поговорить с королем ради блага их обоих. А удалось ему только выкрикнуть несколько слов ртом, полным хлорированной воды: они были в плавательном бассейне дворца. Единственным отступлением от распорядка дня, которое позволил себе король, был переход с нроля на брасс, что дало Майкрофту возможность не так сильно отставать от него. Железный распорядок дня позволял королю поддерживать себя в прекрасной физической форме, он же заставлял всех, кто служил ему, тоже подтягиваться.

Король был ярым сторонником формальностей брака — это профессиональное, как часто шутил он, — и Маинрофт чувствовал себя обязанным сообщить ему о своем решении.

— Это к лучшему, сир, — настаивал он. — Я не могу втягивать вас в свои семейные проблемы. Мне нужно время, чтобы собраться с мыслями. Для всех нас будет лучше, если я подам в отставку.

— Я не согласен. — Король выплюнул воду изо рта, решив нанонец закончить этот разговор на суше и направляясь к мраморной стенне бассейна. — Мы дружим с университета, и я не собираюсь перечеркивать тридцать лет нашей дружбы только потому, что какой-нибудь репортер скандальной хронини может узнать о твоих личных проблемах.

Добравшись до ступенек, он последний раз окунулся с головой.

— Ты часть этой лавочки, так будет и дальше. Майкрофт по-собачьи потряс головой, пытаясь восстановить зрение. Дело, конечно, было не только в семейных обстоятельствах, были и другие проблемы, и из-за них он чувствовал себя озабоченным и несчастным. Если он не может быть честным до конца с самим собой, то как он может рассчитывать на понимание короля? Но следовало все же попытаться.

— Все как-то сразу переменилось — мой дом, улицы, мои друзья. Я теперь даже на себя смотрю иначе. Все эти годы семья для меня была словно очками, через которые я смотрел на мир, и теперь, когда их не стало, я вижу все по-другому, и это пугает.

— Поверь, я сочувствую тебе, в конце концов, это затрагивает и меня, я ведь крестный твоей старшей. — Король взял полотенце. — Но женщины, черт их побери, делают все по-своему, и я не могу похвастать, что понимаю их. Но одно я твердо знаю, Дэвид: ты не должен решать свои проблемы в одиночку, лишая себя не только семьи, но и того, что у тебя есть здесь.

Он положил руку на мокрое плечо Майнрофта. Это была минута подлинной близости, и в его голосе звучало искреннее участие:

— Ты ведь понимаешь меня, Дэвид, ты всегда меня понимал. Меня знают во всем мире, но так мало людей меня понимают. А ты меня понимаешь. Ты мне нужен, и я не позволю тебе уйти в отставку.

Майкрофт смотрел на угловатое лицо своего друга. Худоба, особенно полысение делали короля старше его лет и более изможденным. Внутри него горел огонь, словно пожиравший его. Наверное, это заботы так старили короля.

Заботиться слишком много — возможно ли? Фиона столкнула Майкрофта в омут, и теперь он барахтался на глубоком месте, не в силах достать дна. Ему вдруг пришло в голову, что он никогда не доставал до дна, ни разу в жизни. Раньше это не заботило его, но тут вдруг повергло в панику и вызвало желание плыть, пока он не утонул. Его эмоциональная жизнь всегда была бесформенной, лишенной сути и корней. Единственной твердой опорой для него был королевский дворец, и сейчас он мог рассчитывать только на него. Человек, который в колледже бросился однажды в ледяную воду пруда в одежде и вылез, отплевываясь от водорослей и держа в руках брошенную туда крышку унитаза, теперь говорил ему, как сдержанные люди говорят только раз в жизни, что ему не все равно. И вдруг оказалось, что это важно, очень важно.

— Спасибо, сир.

— Я не знаю ни одной пары, будь то королевская или самая обычная, которая не прошла бы через такую полосу. Легко впасть в заблуждение, что такое происходит только с тобой, и забыть, что практически каждый твой знакомый прошел через эти ворота.

Майкрофт припомнил, сколько раз за время их брака он и Фиона спали порознь, и попытался представить, о чем она думала в каждую из этих ночей. Это была целая вереница ворот. Тогда он об этом не думал, это его не заботило. А что же его заботило?

— Ты нужен мне, Дэвид. Там, где я сейчас, я хотел оказаться всю жизнь. Разве ты не помнишь бесконечные вечера в университетском общежитии, когда за бутылкой дешевого портвейна мы обсуждали, что сделали бы, если бы у нас была такая возможность? Мы, Дэвид, ты и я. И теперь, когда эта возможность появилась, мы не можем упустить ее.

Он подождал, пока лакей в ливрее ставил на столик возле бассейна поднос с двумя чашками цветочного чая.

— Если с Фионой действительно кончено, постарайся забыть о ней. Смотри вперед и будь со мной. Я не могу начать новый важный период моей жизни с потери одного из самых старых и верных друзей. У нас много дел, у нас обоих. — Он стал энергично растираться полотенцем, как будто решил начать их именно сейчас. — И не решай пока ничего, подожди пару месяцев. Если увидишь, что тебе нужно отдохнуть, я улажу это. Но, пожалуйста, доверься мне и не уходи. Я обещаю, все будет хорошо.

Майкрофт не переставал колебаться. Ему хотелось сбежать, но он не знал, куда и к кому он попадет, если сбежит. После стольких лет он был свободен и не знал, справится ли с этой свободой. Он стоял, вода капала у него с носа и текла по усам. Его сомнения против уверенности государя. Он искал и не мог найти в себе точки опоры. Осталось только чувство долга.

— Так что ты чувствуешь, старый друг?

— Жуткий холод, сир. — Он выдавил из себя жалкую улыбку. — Давайте пойдем под душ.

— Не стой на месте, Френсис. И улыбайся. Не забывай, это торжество.

Урхарт принял инструкции жены к исполнению и начал медленно пробираться через густую толпу. Такие мероприятия он ненавидел. Считалось, что прием устроен, чтобы поблагодарить тех, кто помог ему попасть на Даунинг-стрит, но вмешалась Элизабет и превратила его в один из своих вечеров, которые она устраивала, чтобы потереться среди тех, кто фигурирует на страницах светской хроники. „Немного блеска нравится избирателям" — так она сформулировала свою цель. Подобно любому уважающему себя Колхауну она хотела иметь свой двор, поэтому вместо скромного собрания коллег Урхарт попал в балаган с актрисами, оперными дивами, издателями, бизнесменами и специально подобранными общественными деятелями. Урхарт знал, что его запаса пустой болтовни надолго не хватит.

Выйдя из темноты декабрьской ночи, гости обнаруживали у подъезда дома огромную елку, поставленную по распоряжению Элизабет, которая считала, что так телезрители могут подумать, что здесь живет простая британская семья, встречающая Рождество. Переступая порог дома 10, приглашенные не знали, что их уже проверили на наличие оружия и взрывчатки. Они отдавали свои плащи и пальто в обмен на улыбку и жетончик и терпеливо вставали в очередь, ведущую наверх, в Зеленый зал, где Урхарт принимал гостей. Медленно двигаясь с этой очередью по ступеням, мимо висящих на стенах портретов предыдущих премьеров, они старались не пялить глаза на других гостей и не смотреть по сторонам, что означало бы, что вы не побывали здесь уже сотню раз прежде. Большинство присутствующих не имели никакого отношения к политике, некоторые даже не были сторонниками нынешнего правительства, но энтузиазм, с которым их приветствовала Элизабет Урхарт, производил впечатление на всех. Атмосфера увлекала, превращала всех в почетных участников некоей команды. Если власть — это заговор, то они тоже желали приблизиться к нему.

В течение десяти минут Урхарт старался развлекать гостей. Его взгляд, не останавливаясь ни на минуту, переключался с одного объекта на другой. Урхарт либо атаковал, либо держал оборону, выслушивая жалобы бизнесменов и скороспелые советы доброхотов от политики. В конце концов он добрался до Тима Стэмпера и, благодарно вцепившись в его рукав, отвел в уголок.

— Ты что-то задумал, Френсис?

— Нет, я просто подумал, насколько же счастлив сейчас Генри, что избавился от всего этого. Чего ради мы все терпим?

— Стремление к власти шьют из крепкого сукна.

— Когда ты цитируешь Шекспира, ради Бога, не перевирай его. И потом, я предпочел бы, чтобы для этого случая ты выбрал какую-нибудь другую пьесу, не „Юлия Цезаря". Если помнишь, его там вскоре зарезали.

— Справедливый упрек. В будущем в твоем присутствии буду цитировать только „Макбета".

Урхарт ответил кривой улыбкой, оценив мрачный юмор. Он с радостью провел бы остаток сегодняшнего вечера в пикировках со Стэмпером и в обсуждении предстоящих выборов. Прошла всего неделя, опросы общественного мнения показали рост их популярности на три пункта, словно избиратели откликнулись на появление новых лиц, на свежие ветры, повеявшие в Уайтхолле, и на удаление из правительства нескольких непопулярных деятелей.

— Им понравились простыни новобрачных, — откомментировал это Стэмпер, — свежие, накрахмаленные и достаточно окровавленные, чтобы было видно, что свое дело ты знаешь.

Ох уж этот Стэмпер, у него одно на уме.

Через гул набитого людьми зала до них донесся смех Элизабет Урхарт. Она была занята беседой с итальянским тенором, одним из лучших и уж точно самым модным оперным певцом из всех, посетивших Лондон за последние годы. Пустив в ход лесть и женские чары, она убеждала его спеть позже на приеме. Элизабет приближалась к своим пятидесяти, но она хорошо сохранилась, умела подать себя, и итальянец сдался. Она поспешила прочь, чтобы узнать, есть ли на Даунинг-стрит рояль.

— А, Дики! — Урхарт приветливо протянул руку невысокому мужчине с непропорционально большой головой и серьезными глазами, который целеустремленно пробивался к нему через толпу. Дики был новым министром по проблемам окружающей среды, самым молодым из министров нового кабинета, любителем-марафонцем, энтузиастом и выдумщиком, и на него произвело глубокое впечатление решение Урхарта сделать его эмблемой природоохранных устремлений нового правительства. Его назначение встретило одобрение всех общественных кругов, кроме самых воинственных лоббистов, но в данный момент он выглядел не очень-то счастливым. На его лбу блестели капельки пота, что-то явно тревожило его.

— Мне нужно сказать вам пару слов, Дики, сказал Урхарт, прежде чем его собеседник успел открыть рот. — Что с этой площадкой на Виктория-стрит? Вы уже разобрались с ней? Собираетесь заасфальтировать ее или что-нибудь другое?

— Бог с вами, премьер-министр, конечно, нет. Я тщательно изучил все предложения и считаю, что правильнее будет отклонить все экстравагантное и остановиться на чем-нибудь традиционном. Никаких коробок из стекла и стали, набитых кондиционерами.

— А это обеспечит необходимые современные удобства для работы? — вмешался Стэмпер.

— Это создаст гармонию с остальными зданиями Вестминстера, — слегка смутившись, ответил Дики.

— Это не совсем одно и то же, — заметил председатель партии.

— Мы восстановим против себя те организации, которые занимаются охраной старины, если попытаемся превратить Вестминстер в Чикаго, — извиняющимся тоном сказал Дики.

— Понимаю, планирование под давлением лоббистов, — цинично усмехнулся Стэмпер.

Министр по проблемам окружающей среды, казалось, растерялся перед неожиданным натиском, но Урхарт поспешил ему на помощь.

— Не обращайте внимания на Стэмпера, Дики. Он только неделю на своей должности, но уже не может спокойно слышать о лоббистах.

Эти собеседники устраивали Урхарта гораздо больше, чем представительницы двух женских благотворительных организаций, ожидавшие своей очереди за спиной Дики. Загораживаясь от них, Урхарт притянул Дики ближе к себе.

— А что у вас еще?

— Этот загадочный вирус, от которого гибли тюлени на побережье Северного моря. Ученые считали, что он исчез, но мне только что представили отчет, из которого следует, что останки тюленей выбрасывает на берег по всему побережью Норфолка. Вирус вернулся. И утру там будут эти шакалы-газетчики, и снимки умирающих тюленей появятся на первых полосах всех газет.

Урхарт скорчил гримасу. „Шакалы-газетчики"! Этого термина он не слышал уже много лет. Дики был человеном исключительно серьезным и начисто лишенным чувства юмора — идеальное сочетание для должности, на которой постоянно приходится общаться с защитниками окружающей среды. Они способны месяцами изводить друг друга своей непробиваемой серьезностью. Лишь бы он сумел заткнуть им рот до марта…

— Вот что вы сделаете, Дики. Я хочу, чтобы утром, когда они доберутся до пляжа, вы уже были там и продемонстрировали озабоченность правительства. Чтобы вы всегда были готовы отвечать на вопросы… этих шакалов. — Уголком глаза он видел, что Стэмпер давится от смеха. — Я хочу видеть ваше лицо в завтрашних вечерних выпусках газет. Вместе со всеми этими дохлыми тюленями.

Стэмпер закрыл лицо платком, но Дики вполне серьезно кивал головой.

— Даете ли вы мне разрешение назначить правительственное расследование, если я увижу в этом необходимость?

— Даю. Даю, дорогой Дики. И обещайте им все, что хотите. Кроме денег, разумеется.

— Чтобы быть там к рассвету, мне лучше отправиться немедленно. Вы извините меня, премьер-министр?

Министр по проблемам окружающей среды с важным видом устремился к выходу, а Стэмпер наконец дал себе волю. Его плечи тряслись от хохота.

— Нечего смеяться, — укоризненно сказал Урхарт, изогнув бровь дугой. — Тюлени — очень серьезное дело. Видишь ли, они поедают всех этих лососей.

Они расхохотались, а представительницы женских организаций, перестроившись, решили перейти в атаку. Бросив украдкой взгляд на их полные бюсты, Урхарт повернулся к ним спиной и оказался лицом к лицу с молодой, привлекательной и очень элегантной женщиной, с вызовом смотревшей на него своими большими глазами. Она казалась вполне приемлемой альтернативой пожилым матронам. Он протянул ей руку:

— Добрый вечер, я Френсис Урхарт.

— Салли Куайн. — Она была спокойна, спокойнее большинства гостей.

— Я рад, что вы смогли прийти. А ваш муж?..

— Искренне надеюсь, что над ним не меньше тонны бетона.

Теперь он смог разобрать легкий носовой акцент и деликатным, но восхищенным взглядом скользнул по ее длинному жакету в стиле Регентства. Он был красный, с большими манжетами, и единственным его украшением были маленькие, но с узором металлические пуговицы, которые создавали эффект и привлекательности, и компетентности. Черные с отливом волосы торжественно блестели в свете канделябров.

— Приятно познакомиться с вами, миссис… Мисс Куайн. — Ему нравился красноречивый язык ее тела, независимая манера держаться, и он не мог не заметить напряженности ее рта, как будто ее что-то очень заботило. — Надеюсь, вам хорошо здесь.

— Сказать по правде, не очень. Меня раздражает, когда мужчины обращаются со мной фамильярно и пытаются завязать знакомство только потому, что мне не повезло родиться некрасивой женщиной.

Так вот что заботит ее!

— Понимаю. Который из мужчин?

— Премьер-министр, как деловая женщина я не преуспею в бизнесе, если начну ябедничать.

— Тогда я попробую угадать. Похоже, что он здесь без жены. Самоуверен. Скорее всего, политик, раз он чувствует себя здесь свободно. Наверное, какой-то обольститель, да?

— У этого подонка в запасе так мало лести, что он не потрудился даже сказать „пожалуйста". Кажется, меня он посчитал за полное ничтожество. Он ждал, что я без труда упаду ему в руки, что меня не нужно даже просить об этом. А я привыкла думать, что вы, англичане, джентльмены.

— Итак… Здесь без жены. Самоуверен. Политик. Дурно воспитан. — Урхарт обвел глазами зал, по-прежнему избегая встречаться взглядом с матронами, которые начинали терять терпение.

— Может быть, вон тот джентльмен в кричащем костюме в мелкую полоску и с жилеткой? — Он указал на толстого господина средних лет, вытиравшего лоб уже влажным платком: в зале становилось душно.

— Так вы его знаете? — Она рассмеялась удивленно и признательно.

— Я его должен знать. Это мой новый министр строительства.

— Похоже, вы хорошо знаете ваших людей, мистер Урхарт.

— В этом значительная часть моих обязанностей.

— В таком случае я надеюсь, что вы познали и ваших женщин, и не хуже, чем этого болвана министра строительства… Не в библейском, а в политическом смысле, — добавила она, словно вдогонку, улыбнувшись слегка озорной улыбкой.

— Я не очень понимаю вас.

— Женщин. Тех самых, которые составляют пятьдесят два процента всех избирателей. Этих странных созданий, которые достаточно хороши, чтобы укладывать их в вашу постель, но не настолько, чтобы допускать их в ваш клуб. Тех, которые ожидают от вашего правительства поддержки и исполнения его функций не больше, чем от лопнувшей резинки чулка.

Для англичанки такая резкость была бы равноценна невоспитанности, но так уж повелось, что американкам прощают намного больше. Они говорят, едят, одеваются по-другому, по слухам, даже иначе ведут себя в постели. Так, во всяком случае, говорили Урхарту, хотя собственного опыта в этом плане у него не было. Стоит, пожалуй, расспросить об этом министра строительства.

— Ну, наверняка дела обстоят не так плохо…

— Два месяца назад в вашей партии произошел раскол из-за выборов нового лидера. Ни один из кандидатов не был женщиной. И, как утверждают избирательницы, ни один из обсуждавшихся вопросов не был для них особенно важен. Особенно для молодых женщин. Для вас они словно слепые копии их мужей. Им это не нравится, и вы теряете их голоса. Это довольно массовое явление.

Урхарт осознал, что он перестает быть хозяином положения и что она манипулирует им гораздо искуснее, чем это получилось бы у общественных деятельниц, которые удалились, потеряв надежду добиться своего. Он попытался припомнить, когда в последний раз анализировал итоги опроса общественного мнения, и не смог. Его политические зубы прорезались в эпоху господства инстинктов и идей, а не социологов с их компьютерами, и до сих пор внутреннее чутье еще его не подводило. До сих пор. Но эта женщина заставила его почувствовать себя отставшим от жизни и потерявшим ощущение реальности.

Он увидел, что в дальнем углу огромной гостиной выкатывают рояль.

— Мисс Куайн, я очень хотел бы подробнее ознакомиться с вашими взглядами, но боюсь, что меня вот-вот призовут к исполнению иных моих обязанностей.

Его жена уже вела тенора за руку н роялю, и Урхарт знал, что в любую минуту он может понадобиться ей для того, чтобы представить артиста публике.

— Быть может, у вас найдется для меня время в другой раз? Похоже, что о женщинах я знаю гораздо меньше, чем мне это казалось.

— Похоже, что у членов правительства сегодня на меня большой спрос, — в тон ему отозвалась она. Ее жакет распахнулся, открыв для обозрения элегантного покроя, но простые предметы одежды, запечатанные большой пряжкой пояса. Это дало ему возможность впервые бросить взгляд на ее фигуру.

Она отметила про себя, что он и увидел, и оценил увиденное. — Надеюсь, что вы, по крайней мере, не забудете сказать „пожалуйста".

— Не беспокойтесь, не забуду, — улыбнулся он.

Его жена уже делала ему знаки рукой.

Декабрь. Вторая неделя

В этом году приметы праздника не очень бросались в глаза. Майкрофт, работы которому заметно убавилось после того, как журналисты поменяли свои компьютеры на толчею рождественских игрушечных базаров и забегаловок, бесцельно брел по мокрым улицам в поисках… В поисках чего, он и сам не знал. Чего-то, все равно чего, только бы избавиться от гробовой тишины дома. Распродажи начались рано, задолго до Рождества, но вместо покупателей у дверей магазинов толпились молодые люди с северным акцентом и грязными руками, просящие денег. А может быть, они были и раньше, но у него просто не хватало времени заметить их? Он сделал попытку пройтись по магазинам Кингз-роуд, но очень скоро выдохся. Он не представлял, какую игрушку хотели бы получить его дети и что вообще их интересует. В любом случае это Рождество они проводят со своей матерью. „Со своей матерью", а не „с Фионой". Как легко перешел он на язык брошенных мужей. Через стекло витрины он смотрел на соблазнительное женское белье и спрашивал себя, неужели его дочь носит такое же, когда его мысли прервала молоденькая девица, которой, несмотря на румяна и губную помаду, нельзя было дать больше шестнадцати. Несмотря на холодную и промозглую погоду, пуговицы ее пластикового дождевика были расстегнуты.

— Алле, солнышко, с Рождеством. Ничего не хочешь повесить на макушку своей елки? — Она задрала полы дождевика, обнажив порядочный кусок своего бледного тела. — Рождественская распродажа, всего тридцать фунтов.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, мысленно снимая остальную часть дождевика и обнаруживая под пластиком, искусственной кожей и косметикой женщину со всей ее жизненной энергией, влекущей упругостью молодости и даже белозубой улыбкой, которую можно было принять почти за искреннюю. Уже больше трех дней он ни с кем не говорил ни о чем, кроме дела, и знал, что ему отчаянно нужен собеседник. Даже перебранка с женой по поводу сорта зубной пасты лучше этого молчания и пустоты. Ему требовалось человеческое общение, возможность дотронуться до кого-то рукой, и после всего, что сделала Фиона, он не чувствовал бы себя виноватым. Вот шанс как-то расквитаться с ней, доказать себе, что он не просто жалкий рогоносец. Он еще раз посмотрел на девушку, но даже желание отомстить не преодолело в нем внезапного резкого отвращения. Мысли о ее наготе, ее сосках, о покрытых волосами частях тела, о шершавых подмышках, о самом ее запахе вызывали у него тошноту. Его охватила паника, смущение — а вдруг кто-нибудь видел все это? — но больше всего его удивила сила собственных чувств. Он понял, что она физически отвратительна ему, — может быть, просто потому, что она одного с Фионой пола? Он нашел в кармане пятифунтовую бумажку, протянул ей и отрывисто вы-нрикнул: „Уходи! Бога ради, уходи прочь!" И тут же еще больше испугался, подумав, что кто-то мог видеть, что он платит ей, и он повернулся и бросился бежать. Она побежала за ним, что-то крича, — от психа, который просто так бросается пятерками, можно ждать любого подвоха. Он пробежал ярдов семьдесят, пока не понял, что все еще ведет себя на улице по-идиотски, и не увидел перед собой дверь клуба. Он вошел внутрь, ощущая тяжесть в груди и в животе.

Проигнорировав сардоническую улыбку гардеробщика, принявшего у него пальто, он устремился прямо к бару, чтобы взять большую порцию виски. Прошло некоторое время, прежде чем он отдышался и огляделся вокруг, чтобы убедиться, что на него никто не смотрит. Заведение представляло собой переделанную пивную с черными стенами, множеством зеркал и фонарями, как в дискотеке. В одном его конце была приподнятая над полом танцевальная площадка, но ни иллюминация, ни музыкальный автомат не работали. Было еще рано, несколько посетителей в зале рассеянно смотрели на экраны многочисленных телевизоров, где показывали старый фильм с Марлоном Брандо. Звук был выключен, чтобы не заглушать рождественскую музыку, запущенную персоналом для своего удовольствия. На стенах висели снимки того же Брандо в мотоциклетной кожанке, а также снимки Пресли, Джека Николсона и нескольких более молодых киноактеров, которых Майкрофт не знал. Все это выглядело очень странно и совсем не напоминало джентльменские клубы Пэл Мэл, к которым он привык. Кресел не было. Заведение было поилкой, рассчитанной на то, чтобы посетители стояли или двигались, но вовсе не мурыжили весь вечер одну кружку пива.

— Вы вошли, пожалуй, несколько торопливо. — Прилично одетый мужчина лет тридцати с лишним, судя по акценту, бирмингемец, стоял возле него. — Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

Майкрофт пожал плечами. Он все еще не пришел в себя, и у него не хватило духу проявить твердость и отказаться от общества незнакомца с дружелюбным голосом. Его одежда была несколько причудлива, но вполне аккуратна: вареные джинсы тщательно выглажены, как и белая рубашка с аккуратно закатанными рукавами. Крепкие мускулы говорили о хорошей физической подготовке.

— Вы словно от чего-то убегали.

Виски разлилось теплом по телу, и Майкрофт почувствовал себя более непринужденно. Он рассмеялся:

— От женщины. Она хотела подцепить меня. Они оба рассмеялись, и Майкрофт заметил, что незнакомец внимательно разглядывает его. Он ничего не имел против: глаза незнакомца были дружелюбны, полны участия и заинтересованности. И интересны. Карие, с золотистым отливом.

— Обычно бывает наоборот, женщины бегают от меня, — продолжил он.

— Судя по вашим словам, вы порядочный бабник.

— Нет, я имел в виду не это… — Майкрофт закусил губу, внезапно почувствовав боль и унижение, оттого что на Рождество он оказался один. — От меня ушла жена. После двадцати трех лет брака.

— Простите, мне жаль.

— С какой стати? Вы не знаете ни ее, ни меня… — Вновь горечь переполнила его. — Извините, не очень-то вежливо с моей стороны…

— Не обращайте внимания. Можете даже накричать на меня, если вам от этого станет легче.

— Спасибо. Только что я был готов так и сделать. — Он протянул свою руку: — Дэвид.

— Кенни. Не забывайте, Дэвид, что на свете вы не один. Поверьте, в вашем положении тысячи людей. Они чувствуют себя одинокими на Рождество, и совершенно напрасно. Одна дверь закрылась, другая откроется. Считайте, что это начало нового куска вашей жизни.

— Один мой знакомый сказал мне примерно то же самое.

— Значит, это правда.

У него была широкая, непринужденная улыбка, полная жизни. Он пил экзотическое мексиканское пиво прямо из горлышка бутылки, на которое была нанизана долька лимона. Майкрофт бросил взгляд на свое виски и подумал, не попробовать ли ему что-нибудь новенькое, но потом решил, что он слишком стар, чтобы менять привычки. Он попытался припомнить, когда в последний раз пробовал что-то новое или знакомился с кем-нибудь не по долгу службы.

— Чем вы занимаетесь, Кенни ?

— Стюард. Ишачу на „Бритиш Эйруэйз". А вы?

— Государственный служащий.

— Звучит не очень-то весело. Моя профессия может показаться романтичной, но это совсем не тан. Ублажать кинозвезд из первого класса вовсе не весело. А вы часто летаете?

Майкрофт только открыл рот, чтобы ответить ему, как треньканье рождественской песенки сменилось тяжелым уханьем музыкального автомата. Клуб заполнялся людьми. Теперь Майкрофту приходилось наклоняться к Кенни, чтобы слышать, что он говорит, и чтобы он его слышал. Майкрофт различал свежий запах его одеколона, а Кенни кричал ему на ухо, что стоит, пожалуй, поискать место поспокойнее.

Майкрофта еще раз пронизала дрожь, и не из-за перспективы снова вернуться на холодную улицу, где его все еще может поджидать проститутка, или в свой пустой дом. Но и не из-за того, что непринужденная улыбка Кенни согрела его, и теперь он чувствовал себя лучше, чем всю прошедшую неделю. Его тревожил, как бы он ни хотел закрыть на это глаза, тот факт, что ему хотелось лучше узнать Кенни. Гораздо лучше.

Двое прогуливались по берегу озера. Один был одет в сюртук для верховой езды и в резиновые сапоги, а другой дрожал в кашемировом плаще и старался не поскользнуться на мокрой траве в своих кожаных туфлях ручной работы. Неподалеку небольшой трактор вспахивал обозначенный канатами порядочный кусок бархатного луга, а чуть дальше двое рабочих сажали в лунки молодые деревца, еще больше уродуя этим некогда прекрасную лужайку, и так уже обезображенную колеями колес. В результате все вокруг было заляпано темной зимней грязью, и даже энтузиазм короля не мог убедить Урхарта, что парки Букингемского дворца когда-либо вернутся к своему прежнему пристойному виду.

Прогулку предложил король. В начале первой еженедельной аудиенции король обнял Урхарта и сердечно поблагодарил его за решение судьбы участка в Вестминстерском аббатстве, обнародованное нынешним утром, — выступающие за сохранение старины группы с такой же энергией приветствовали его, с какой решение критиковали архитектурные светила. Однако, как заметил на заседании кабинета Урхарт, сколькими голосами располагают архитекторы? Король склонялся к мысли, что его вмешательство было полезным, может быть, даже решающим, и Урхарт предпочел не разочаровывать его. Премьер-министров вечно осыпают жалобами недовольных, и приятным разнообразием на этот раз было искреннее, спонтанное одобрение.

Энергия короля переливалась через край, и в свойственной ему спартанской манере, забывая о неудобствах других, он настоял на том, чтобы лично показать Урхарту уже начатые работы по переустройству дворцового парка.

— Столько акров голого, коротко подстриженного лужка, мистер Урхарт, и на нем ни одного гнезда с птенцами. Я хочу, чтобы все это превратилось в заповедник в самом сердце города, хочу воссоздать в Лондоне кусок первозданной природы, прежде чем мы похороним ее под слоем асфальта.

Урхарт старательно выбирал, куда поставить ногу среди свежевспаханной земли и кусков дерна, тщетно пытаясь не увязнуть в ней, но короля эта грязюка приводила в восторг:

— Именно здесь я хочу разбить сад диких цветов, я сам буду засевать его. Вы представить не можете, какое это удовольствие — самому принести корзину земли или своими руками пересадить дерево.

Урхарт вспомнил, что последним зарегистрированным случаем таких собственноручных лесопосадок был эпизод с дальним предком короля, Георгом III, который в припадке безумия вышел из кареты в Виндзорском парке и посвятил в рыцари дуб. Он же потерял американские колонии и в конце концов был заточен в темницу. Но напоминать этот исторический эпизод королю было бы невежливо. .

— Все очень просто, я хочу, чтобы в парке было больше диких животных. Для этого нужно правильно подобрать породы деревьев, в некоторых местах дать траве возможность расти до ее естественной высоты, чтобы она могла стать для них укрытием. Вот видите, здесь я развешиваю скворечники. — Он показал на рабочего с лестницей, укреплявшего деревянные ящики на высокой кирпичной стене, огораживающей парк.

Король шагал, опустив голову и сцепив пальцы, словно в молитве, что бывало с ним в минуты задумчивости.

— Знаете, это вполне доступно любому большому лондонскому парку. Это может полностью изменить животный мир нашего города, всех городов страны. В прошлом мы упустили столько возможностей. — Он повернулся к Урхарту. — Я хочу заразить вас этой идеей. Наши еженедельные встречи я хотел бы использовать для обсуждения того, что правительство может сделать в этом плане. И чем мог бы помочь ему я.

— Понимаю, — пробормотал Урхарт. От холода у него свело левую ногу. С озера поблизости взлетела пара уток. „Ружье бы сюда", — подумал он. — Разумеется, сир, это прекрасная идея. Но я бы не хотел дать министру по проблемам окружающей среды повод думать, что мы вторгаемся в пределы его полномочий.

— Согласен, вы абсолютно правы. Именно поэтому я сам побеседовал с министром по проблемам окружающей среды. У меня нет желания делать вам предложения, чреватые для вас затруднениями. Министр сказал, что он в восторге от этой идеи, и предложил регулярно информировать меня о ходе ее осуществления.

Скотина Дики! У него не только нет чувства юмора, но и вообще, похоже, ничего в голове нет.

— Сегодня это только грязное поле, — продолжал король, — но в будущем оно может стать новой дорогой, по которой пойдет все человечество. Вы видите ее?

Урхарт ее не видел. Он видел тольно кучи земли, наводившие на мысль о свежевырытых могилах. Вода просочилась через швы его туфель, и ему было отчаянно неуютно.

— Вы должны проявить осторожность, сир. Проблемы окружающей среды все больше становятся объектом политической борьбы, и важно, чтобы вы оставались над всем этим.

Король рассмеялся:

— Не бойтесь, премьер-министр! Если бы мне отводилась какая-нибудь роль в партийной борьбе, конституция наделила бы меня правом голоса. Нет, эти вещи не для меня, и в своих публичных высказываниях я буду строго придерживаться самых общих принципов. Моя роль в том, чтобы воодушевлять людей, чтобы напоминать им о светлых целях.

Раздражение Урхарта все росло. Носки уже давно промокли, но неприятно поежиться заставило его не это, а мысль о том, что если с самого верха будет заявлено, что есть цели более светлые, чем цели его правительства, то это неизбежно будет лить воду на мельницу оппозиции. Он промолчал, надеясь, что так приблизит конец разговора. Ему была нужна теплая ванна и порция виски, а вовсе не разговоры о том, как ему делать его работу.

— Я подумал, что мог бы затронуть эту тему в речи, которую мне предстоит произнести через десять дней на заседании благотворительных обществ…

— Тему окружающей среды? — В голосе Урхарта начали проступать нетерпение и раздражение, но король, похоже, не замечал этого.

— Нет-нет, мистер Урхарт. Моя речь должна объединить людей, напомнить им, как многого мы достигли и еще можем достигнуть всей нацией. Самые общие принципы и ничего частного.

Урхарт облегченно вздохнул — очередное воззвание к мамашам.

— Благотворительные общества добиваются таких впечатляющих успехов именно сейчас, когда так много сил, стремящихся расколоть нас, — продолжал король, — на богатых и бедных, на процветающий Юг и кельтские онраины, на пригороды и центры городов. И нет ничего плохого в том, чтобы побудить благополучных, тех, кто в кругу семьи наслаждается безопасностью собственного дома в это Рождество, подумать о тех, кому предстоит спать на улице. В будничной суете мы забываем о менее удачливых, и вам не кажется, что в это время года уместно вспомнить о них? Уместно напомнить всем нам, что мы должны стремиться быть единой нацией?

— И вы собираетесь сказать все это?

— Что-то в этом духе.

— Это невозможно!

Это была ошибка, неудачное слово, вырвавшееся у продрогшего и усталого человека. Ни в каком своде правил это не значилось, но все это знали, им жизненно важно поддерживать видимость согласия, обсуждать, но никогда не спорить, как бы велики ни были их разногласия, потому что в карточном домике, где одна карта опирается на другую, у каждой свое место. Ни короля не должны видеть несогласным с премьер-министром, ни премьер-министра — несогласным с королем. И все же такое случилось. Неосторожное слово перечеркнуло авторитет одного и создало угрозу им обоим.

Лицо короля мгновенно побагровело: он не привык, чтобы ему противоречили. Шрам на левой скуле, след давнего падения с лошади, вдруг сделался видимым и пурпурным, а в глазах появилось явственное раздражение. Урхарт спешно бросился искать пути отступления:

— Вы не можете говорить о единстве нации так, словно его нет. Это будет означать, что у нас две нации, два класса, что пропасть разделяет нас на верхи и низы. Этот термин подразумевает наличие несправедливости и нечестности. А это не так, сир!

— Вы преувеличиваете, премьер-министр. Просто я хочу привлечь внимание к принципу — тому же самому принципу, который ваше правительство только что провозгласило в моем рождественском обращении к Британскому содружеству. Север и Юг, первый мир и третий мир должны объединить свои усилия, чтобы помочь беднейшим, чтобы сплотить разные части мирового сообщества.

— Здесь иное дело.

— Но почему же?

— Потому что…

— Потому что они чернокожие? Живут в дальних уголках мира? Не голосуют на наших выборах, премьер-министр?

— Вы недооцениваете силу ваших слов. Дело не в прямом их значении, а в том, как они будут истолкованы другими, — Он безнадежно махнул рукой и попробовал вернуть к жизни свои окоченевшие конечности. — Ваши слова будут использованы для атаки на правительство в колеблющихся избирательных округах по всей стране.

— Усматривать критику правительства в нескольких самых общих рождественских сентенциях просто смехотворно. Рождество не только для тех, у кого есть счет в банке, В церковных проповедях по всей стране будет упоминаться добрый король Венцеслас, так что же, запретить эти проповеди как политически двусмысленные? Ну ладно, судьба кандидатов в спорных избирательных округах действительно может зависеть… Но ведь выборы только что состоялись, и нам не нужно в данный момент заботиться о следующих!

Урхарт понял, что пора давать задний ход. Он не мог раскрыть свои планы, касающиеся выборов, — служащие дворца известны своей болтливостью, — а продолжать спор с монархом у него не было никакого желания. Он предвидел опасности, поджидавшие его в этом споре.

— Простите меня, сир, это холод, вероятно, сделал меня чересчур чувствительным. Позвольте мне только сказать, что потенциальные опасности ждут нас в любой теме, столь же сложной и вызывающей столько же эмоций, как эта. Не мог бы я попросить вас показать нам набросок вашей речи, чтобы мы могли сверить для вас все детали? Чтобы устранить неточности в цифрах или выражения, которые могут быть истолкованы неправильно? Мне кажется, это самая обычная процедура.

— Проверять мою речь? Это цензура, мистер Урхарт?

— Боже, ни в коем случае. Я уверен, что наши советы вы найдете вполне полезными и наше отношение самым благожелательным.

Улыбка политика была извиняющейся, в ней была попытка разрядить атмосферу, но он знал, что одной лестью тут не обойтись. Король был человеком строгих принципов, на формулирование которых он потратил многие годы, и он вряд ли допустит, чтобы с помощью улыбок или обещаний его заставили о них забыть.

— Если позволите, я сформулирую это иначе, — продолжил Урхарт, ногу снова свело. — Очень скоро, буквально через несколько недель, в палате общин будет голосование по бюджету государственных учреждений. Как вы знаете, в последние годы количество выделяемых на содержание королевской семьи денег вызывает все большие споры. Ни вам, ни мне не пошло бы на пользу, если бы вы оказались вовлеченным в политические склоки именно в тот момент, когда парламент желает пересмотреть бюджет в духе более жесткого практицизма.

— Вы пытаетесь купить мое молчание? — отрывисто бросил король. Терпение не было сильной чертой ни одного из собеседников, и сейчас они подстегивали раздражение друг друга.

— Если вы желаете спора по вопросам семантики, то я не могу не указать вам, что вся идея конституционной монархии и бюджета государственных учреждений заключается именно в этом: мы покупаем ваше молчание и ваше активное сотрудничество. Это часть контракта. Но в действительности… — раздражение премьер-министра было совершенно неприкрытым, — все, что я вам предлагаю, это разумное средство для нас обоих избежать потенциальных неприятностей. Вы понимаете, что в этом есть резон.

Король отвернулся и стал смотреть поверх обезображенного луга. Пальцами сцепленных за спиной рук он раздраженно теребил перстень на левом мизинце.

— Что с нами творится, мистер Урхарт? Несколько минут назад мы беседовали о прекрасном будущем, и вот сцепились из-за денег и смысла слов. — Он оглянулся на Урхарта, и тот увидел боль в его глазах. — Я человек сильных страстей, иногда они не дают мне делать то, что я считаю разумным.

Как понимал Урхарт, эти слова были почти извинением.

— Разумеется, я представлю вам текст речи, нак все монархи всегда представляли правительству тексты своих выступлений. И, разумеется, я приму все поправки, которые вы сочтете необходимым сделать. Думаю, тут у меня нет выбора. Я только попросил бы позволить мне сыграть некоторую роль, пусть незаметную и скромную, в реализации тех идей, которыми я так дорожу. В рамках установленных традиций, надеюсь, моя просьба не является чрезмерной.

— Сир, я искренне надеюсь, что спустя годы вы и я, монарх и премьер-министр, будем со смехом вспоминать наши нынешние разногласия.

— Вот речь истинного политика.

Урхарт не знал, означали ли эти слова похвалу или упрек.

— И у нас есть свои принципы.

— Есть они и у меня. Вы можете заставить меня молчать, премьер-министр, это в вашей власти. Но вы никогда не заставите меня отречься от моих, принципов.

— Каждый, даже монарх, имеет право на принципы.

— Похоже на интересную новую концепцию государственного устройства. Как-нибудь непременно обсужу ее с вами. — Король слабо улыбнулся.

Аудиенция была окончена.

Урхарт забрался на заднее сиденье своего бронированного „ягуара", тщетно пытаясь отскрести грязь с туфель. Он припомнил, что Георг III, закончив с дубом, произвел в генералы своего коня. Перед его мысленным взором предстали впряженные в плуг коняги на селе и заваленные конским навозом городские улицы — по воле короля. Его ноги онемели от холода, сам он наверняна простудился, его министр по проблемам окружающей среды — непроходимый кретин, а до выборов, которые он хочет назначить, осталось всего-то девять недель. Рисковать он уже не мог, для маневров не оставалось времени. Не могло быть и речи о дебатах на тему двух наций, в них правительство неизбежно окажется мальчиком для битья. Они просто невозможны, все равно что подписать себе смертный приговор. Короля следовало во что бы то ни стало остановить.

Такси опоздало к ее дому на семь минут, и она пришла в бешенство. На этой неделе это было уже третье опоздание, и она решила, что с нее хватит. Салли Куайн не хотела, чтобы ее принимали за одну из тех женщин, которые вечно опаздывают на встречи, а вместо извинений задирают юбку и хихикают. Нет, она не отказывалась демонстрировать свои ноги, но только не в качестве извинений. Обычно она приезжала за пять минут до срока, чтобы быть готовой и войти в курс обстановки. Ранняя пташка всегда знает повестку дня. Завтра она откажется от услуг этого транспортного агентства.

Салли с силой захлопнула дверь своего дома. Это был дом с террасой в фешенебельном районе Айлингтона, с небольшими комнатами и разумными накладными расходами — все, что она смогла выжать из обломков своего бостонского прошлого. Но, с точки зрения ее банка, он был хорошим залогом для кредитов на развитие ее бизнеса, что сейчас было для нее важнее, чем предназначенные для развлечений роскошные хоромы, которые содержали большинство ее конкурентов. В доме было две спальни, одна из них детская. Свой ремонт дома она начала именно с нее: мишки на обоях будили в ней нестерпимые воспоминания. Сейчас эта комната была заставлена безликими картотеками и стеллажами, наполненными толстыми пачками компьютерных распечаток, а не баночками с детским тальком и тюбиками вазелина. Она не часто вспоминала своего ребенка, это была для нее непозволительная роскошь. В его смерти не было ее вины, не было ничьей вины, но ее это не спасало. Тогда она сидела и смотрела, как крошечная ручонка хваталась за ее мизинец, единственную часть тела, за которую она могла ухватиться. Его глаза были закрыты, и маленькое тельце отчаянно боролось за каждый новый вдох, все опутанное какими-то посторонними трубками и медицинскими стекляшками. А она все сидела и смотрела, как эта борьба постепенно стихает, как силы и дух навсегда покидают маленький живой комочек. Она не виновата, говорили ей все. То есть все, кроме этой сволочи, ее мужа.

— Так говорите, на Даунинг-стрит? — спросил таксист, проигнорировав ее колкое замечание насчет опоздания. — А вы что, там работаете?

Было похоже, что он с облегчением узнал, что она — такой же рядовой налогоплательщик, как и он. Последовал нудный монолог из жалоб на их общих правителей и наблюдений над ними. Он не то что был против правительства, нет, оно стояло где-то в стороне от него, поскольку весь свой заработок он получал наличными и, следовательно, почти не платил налогов.

— Посмотри, дорогуша, какие мрачные улицы. До Рождества всего неделя, а им и не пахнет. Магазины полупустые, такси никому не нужно, а если и нужно, то чаевых ни от кого не дождешься. Не знаю, что скажут твои ребята с Даунинг-стрит, но я бы сказал им, что лихие времена для меня вот-вот начнутся. Старику Френсису Урхарту лучше засучить рукава, не то он протянет не дольше, чем этот… как его? А, Коллинридж.

Меньше месяца в отставке, и его имя вспоминают уже с трудом.

Она не слушала его болтовню. Под моросящим дождем они пробирались по темным улицам Ковент-Гардена, мимо восстановленного памятника Семи циферблатов, который некогда был в самом центре трущоб диккенсовского Лондона с их грабителями и тифозными больными, а теперь отмечал собой центр района лондонских театров, Театр, мимо которого они проезжали, был темен и пуст, представлений не было, и это в самый разгар театрального сезона. Маленькая лодка, соломинка на ветру, подумала она, припомнив предупреждение Лэндлесса. А может быть, даже целая охапка сена.

Таксист высадил ее у начала Даунинг-стрит, и она не стала давать чаевых, несмотря на его весьма прозрачные намеки. Полисмен у железной калитки спросил что-то по своей рации, спрятанной от дождя под капюшоном, получил ответ в виде тресков и пропустил ее за ворота. В сотне ярдов по улице виднелась черная дверь, которая отворилась еще до того, кан она ступила на порог. В пустом, если не считать пару полицейских, холле она расписалась в книге для посетителей. Не было и следа суеты и бурной деятельности, которые она ожидала увидеть, не было и толпы, как в тот вечер, когда она познакомилась с Урхартом. Было похоже на то, что Рождество здесь уже началось.

Следующие три минуты ее передавали из рук в руки, и каждый следующий служащий казался более важным, чем предыдущий. Ее провели по лестнице, через несколько коридоров, мимо заполненных фарфором шкафов, пока наконец не ввели в небольшой кабинет, дверь ноторого закрылась за ней. Они оказались вдвоем.

— Мисс Куайн, спасибо, что вы пришли. Френсис Урхарт погасил сигарету и протянул руку, приглашая ее на удобные кожаные кресла в углу своего кабинета. Комната была темной, уставленной книжными полками и очень мужской по духу. Верхнего света не было, горела настольная лампа и два настенных светильника. Атмосфера этого кабинета напомнила ей вневременной, туманный джентльменский клуб на Пэл-Мэл, где она была в дамский день. Он предложил ей выпить, а она внимательно разглядывала его. Красивые виски, усталые, но острые глаза, казалось, не знающие покоя. Он был на тридцать лет старше ее. Зачем он позвал ее сюда? Какого рода анализ его интересует? Пока он наливал висни в два стакана, она обратила внимание на его идеальной формы мягкие руки с тонкими пальцами и ухоженными ногтями. Как это не похоже на ее бывшего мужа! Она не могла представить себе эти руки сжатыми в кулак и бьющими ее по лицу или по животу. Последовавшие за этим преждевременные роды и поставили точку на безумии их супружеской жизни. Пусть будут прокляты все мужики!

Ее мысли были все еще в прошлом, когда она взяла предложенный хрустальный стакан и отпила виски. Тут же она выплюнула его.

— У вас нет льда и содовой?

— Это чистый солод, — запротестовал Урхарт.

— А я чистая девочка, и моя мама всегда говорила мне, что я не должна пить это неразбавленным.

Его, казалось, позабавил ее острый язык.

— Разумеется. Позвольте, однако, мне настоять, хотя бы самую малость. Это совсем особое виски, его гнали в моих родных местах, в Пертшире, и вода напрочь испортит его. Попробуйте сделать еще пару глотков, чтобы привыкнуть, и, если это вам не удастся, в вашем распоряжении вся содовая и весь лед, который я найду в этом доме.

Она сделала еще глоток, и на этот раз крепость была чуточку меньше. Она кивнула:

— Кое-что новое сегодня вечером я узнала.

— Одним из многих преимуществ возраста является то, что ты узнаешь кучу вещей о мужчинах и о виски. О женщинах, однако, я знаю, не слишком много. Если верить вам.

— Я принесла вам кое-какие цифры… — Она потянулась за своей сумочкой.

— Прежде чем мы посмотрим их, я хотел бы задать вам другой вопрос. — С задумчивым выражением он откинулся в кресле, держа свой стакан двумя руками. Больше всего премьер-министр напоминал сейчас университетского преподавателя, собирающегося задать вопрос студенту.

— Скажите, насколько вы уважаете королевскую семью?

Ее нос сморщился, словно обнюхивая неожиданный вопрос.

— С профессиональной точки зрения я совершенно равнодушна к ней. Мне платят за анализ чего-либо, а не за уважение. А с личной… — Она пожала плечами. — Я американка, я из страны Пола Ревере. Было время, когда у нас стреляли в слуг короля всякий раз, когда видели их. Теперь это происходит только на сцене и на экране. Я разочаровала вас?

Он оставил ее вопрос без ответа.

— Королю не терпится произнести речь о единстве нации, о том, чтобы преодолеть все виды раскола в стране. Как вы думаете, это популярная тема?

— Разумеется. Именно таких чувств и ждут от лидеров нации.

— И, следовательно, эта речь найдет отклик?

— Это зависит от обстоятельств. Если вы баллотируетесь на пост архиепископа Кентерберийского, это вам поможет. Моральный дух нации и все такое. — Она выдержала паузу, ожидая подтверждения того, что она двинулась в правильном направлении. Но все, что она увидела на лице устроившегося в своем кресле профессора, была изогнутая дугой бровь, и ей пришлось плыть дальше, полагаясь только на свои инстинкты.

— Но с политикой иное дело. От политиков ждут таких вещей, но они скорее играют роль тихой музыки в лифте. Для избирателей важна не сама музыка, а то, движется ли лифт вверх или вниз, говоря точнее, воспринимают ли они лифт движущимся вверх или вниз.

— Расскажите мне о восприятии. — Он изучал ее с более чем академическим интересом. То, что он слышал, нравилось ему, как и то, что он видел. Когда она говорила, особенно когда оживилась, кончик ее носа дергался вверх и вниз, словно дирижируя оркестром ее мыслей. Он находил это зрелище завораживающим, почти гипнотическим.

— Если вы выросли на улице, где все ходили босиком, и если у вас теперь сундук обуви, но ваша семья одна на улице не имеет машины и не проводит отпуск на континенте, то вам кажется, что вы стали беднее. На свое босоногое детство вы смотрите, как на доброе старое время, когда ходить в школу без ботинок было сплошным удовольствием, но вот необходимость добираться до работы городским транспортом, когда остальные ездят на своих машинах, доставляет вам настоящие мучения.

— И вы вините в этом правительство.

— Разумеется. Но для политики важно, сколько еще жителей этой улицы думают так же. Когда они закроют за собой дверь своего дома или дверцу кабинки для голосования, их мысли о соседях по улице играют куда меньшую роль, чем их мысли о том, последней ли модели их машина. Моралью не накормишь семью и не заправишь бензобак.

— Я никогда и не пытался, — задумчиво сказал он. — А как насчет остальных линий раскола? Кельтские окраины и преуспевающий Юг? Домовладельцы и бездомные?

— Грубо говоря, в Шотландии вас поддерживает не больше двадцати процентов избирателей, так что особенно терять вам там уже и нечего. Что касается бездомных, то трудно зарегистрироваться избирателем, имея домашний адрес вроде: ящик 3, ряд Д, картонный городок. По логике вещей, на них следует обращать внимание в последнюю очередь.

— Некоторые сказали бы, что это немного цинично.

— Если вам нужно моральное суждение, обратитесь к священнику. Я не сужу, я анализирую. Расколы есть в любом обществе. Вы не можете дать все всем, не стоит и пытаться. — Нос агрессивно вздернулся. — Важно что-то значить для большинства, важно заставить их поверить, что они, по крайней мере, по правильную сторону пропасти.

— Итак, в настоящий момент и в течение ближайших недель по какую сторону пропасти воспринимает себя большинство?

Она помолчала, припоминая свои разговоры с Лэндлессом и с таксистом, вспоминая закрытый театр.

— Вы немного лидируете в опросах, но равновесие очень хрупкое. Люди вас еще не знают. В результате парламентских дебатов чаша весов может качнуться в любую сторону.

Он смотрел прямо на нее из-под оправы своих очков.

— Забудьте о дебатах. Поговорим лучше об открытой войне. Могут ли ваши опросы предсказать, кто победит в этой войне?

Она пододвинулась вперед в своем кресле, словно большая близость к нему создала бы более доверительную обстановку.

— Опросы общественного мнения — словно затуманенный хрустальный шар гадалки. Они могут помочь заглянуть в будущее, но ответы зависят от того, какие вопросы вы задаете. И от того, насколько вы хорошая цыганка.

В его глазах мелькнуло одобрение.

— Я не могу сказать вам, кто победит в такой войне. Но я могла бы помочь вести ее. Опросы общественного мнения — это оружие, и иногда очень мощное оружие. В нужное время задайте нужный вопрос, получите нужный ответ, допустите утечку информации в прессу… При правильном планировании кампании ваш противник будет объявлен убитым еще до того, кан он поймет, что война началась.

— Скажи мне, о цыганка, почему я ни разу не слышал ничего подобного от других организаторов общественных опросов?

— Во-первых, потому что в большинстве они интересуются тем, что люди думают в данный момент времени. Мы же говорим о перемещении общественного мнения из его нынешнего состояния в желательное для вас его состояние в будущем. Это то, что называют политическим лидерством, и это редкое качество.

Он понимал, что ему льстят, и ему нравилось это.

— А вторая причина?

Она отпила из стакана, поменяла местами свои скрещенные ноги и сняла очки, тряхнув при этом черными волосами.

— Потому что я лучше остальных.

В ответ он улыбнулся. Ему нравилось иметь с ней дело и как с профессионалом, и как с женщиной. На Даунинг-стрит иногда бывает чертовски одиноко. У него был кабинет предположительно знающих свое дело министров, в обязанности которых входило принимать ббльшую часть решений, оставляя ему только обязанность дергать за ниточки да выносить ночной горшок, когда остальные что-нибудь напортачат. Лишь очень немногие правительственные бумаги поступали к нему без его распоряжения. От окружающего мира его отгораживал вышколенный персонал, отряд охраны, пуленепробиваемые окна и огромные железные ворота. Элизабет по вечерам вечно была на своих чертовых уроках… Ему был нужен кто-то, с кем ои мог бы откровенно поговорить, кто помог бы ему собраться с мыслями, привести их в порядок, кто был бы уверен в себе, кто не был бы обязан ему местом и кто имел бы смазливую мордашку. Да, и кто считал бы себя самой лучшей.

— Ну что ж, я полагаю, что так оно и есть. На мгновение их взгляды встретились.

— Так вы полагаете, что будет война, Френсис? По поводу единства нации? С оппозицией?

Он сидел, откинувшись на спинку своего кресла и глядя куда-то вперед, словно стараясь разглядеть что-то в будущем. Не было больше ни энергичного обмена академическими идеями, ни интеллектуальной мастурбации циничных стариков за обеденным столом для старейшин университета. До его ноздрей доносилось зловоние реальной жизни. Когда он заговорил, его слова были неторопливыми и тщательно взвешенными.

— Не только с оппозицией. Возможно, даже с королем, если я позволю ему произнести его речь.

— Война с королем?..

— Нет-нет… Не война, я не хочу никакой конфронтации с дворцом, это действительно так. Помимо королевской семьи и сумасшедших роялистов по всей стране, у меня есть с кем сражаться. Однако… — он помолчал, — если предположить… если дело дойдет до этого… Мне позарез понадобятся услуги цыганки, Салли.

Ее губы сморщились, а слова прозвучали не менее взвешенно, чем его:

— Если вы это хотите услышать, то запомните: вам стоит только сказать „пожалуйста".

Вращательные движения кончика ее носа сделались почти как у зверя и, по мнению Урхарта, чрезвычайно чувственными. Некоторое время они глядели друг на друга молча, не говоря ни слова, чтобы не нарушить магию недосказанности, которую они оба ощущали. Прежде ему довелось только однажды — нет, дважды — сочетать преподавание и секс. Будь он пойман за этим занятием, его выгнали бы с позором, но риск искупался тем, что это был лучший секс в его жизни, который поднял его не только над юными телами его студентов, но и над банальностью и мелкими страстишками университетского быта. Он был другим, он был лучше, и никогда это не было ему так ясно, как на огромной кровати в его комнате университетского общежития, выходящей окнами в парк.

Кроме того, секс помог ему подняться над памятью о его брате Алистере, значительно старше его, погибшем на Второй мировой войне, защищая какой-то жалкий клочок французской земли. Со времени его смерти Урхарт жил, словно в его тени. Он был обязан выполнять не тольно свой долг, но, по мнению погруженной в скорбь матери, и долг ее утраченного первенца, которого время и память наделили почти сказочными талантами. Когда Френсис сдал экзамены, его мать напомнила, что Алистер был первым учеником школы. Когда Френсис сделался одним из самых молодых преподавателей университета, в глазах матери это был уже пройденный Али-стером этап. В поисках тепла и ласки маленьким мальчиком он карабкался на материнскую кровать, но все, что он находил там, были молчаливые слезы у нее на щеках. От детства у него осталось ощущение отверженности, ощущение своей неполноценности. В последующей жизни он никогда не мог изгнать из своей памяти полный сожаления и непонимания взгляд его матери, преследующий его в любой спальне, в которую он попадал. Юношей он ни разу не затащил девушку в свою кровать, и это лишний раз доказывало ему, что он вечно не первый и не лучший. Были, конечно, девочки, но никогда не в постели: на полу, в палатке, стоя у стены заброшенного сельского домика. И, наконец, на той кровати, во время его преподавательской карьеры.

— Благодарю вас, — сказал он мягко, нарушая молчание и прерывая поток своих воспоминаний. Взболтав виски в стакане, он одним глотком допил его.

— А теперь я должен заняться текстом его речи. — Он взял с кофейного столика пачку листов и помахал ею перед ней. — Зарублю его на зачете, или как вы это назовете.

— Правка речей не совсем мой конек, Френсис.

— Зато это мой конен. И я отнесусь к нему с величайшим почтением. Как хирург. Он останется тонким и возвышенным, полным высоких чувств и звенящих фраз. Только он будет кастрирован, когда я верну его норолю…

Декабрь. Третья неделя

Констебль-детектив поерзал на своем сиденье, пытаясь восстановить кровообращение в онемевших ступнях. Уже четыре часа он сидел в машине под моросящим дождем и не мог выйти размять ноги. От сигарет во рту было мерзко. Надо бросать курить. Еще раз. Завтра, пропел он, как делал всегда. Маньяна. Он достал следующий термос кофе и налил чашку себе и сидевшему рядом водителю.

Они сидели, глядя на небольшое здание с экзотическим названием „Конюшни Адама и Евы". Оно стояло совсем рядом с одной из самых оживленных торговых улиц Лондона, но городской шум сюда не долетал. Здесь было тихо, уединенно и для стороннего наблюдателя скучно.

— Господи, да она по-итальянски чешет, небось, лучше, чем мы с тобой по-английски, — рассеянно пробормотал шофер. Все пять поездок сюда за последние две недели вызывали у них одинаковые чувства, и констебль-детектив Особого отдела с шофером обнаружили, что их разговоры все время повторяются.

Констебль-детектив в ответ громко выпустил газы из кишечнина. Этот кофе достал его, отчаянно хотелось помочиться. Когда его готовили, то, разумеется, инструктировали о том, как незаметно помочиться, не отходя далеко от машины и от рации: нужно было сделать вид, что чинишь задний бампер, — но под этим дождем он вымок бы. К тому же в прошлый раз этот засранец водитель в самый интересный момент вдруг отъехал, и он оказался посреди улицы на коленях и с расстегнутой ширинкой. Шутник хренов.

Он так радовался, когда ему предложили работу офицера охраны на Даунинг-стрит. Они не сказали ему, что охранять придется Элизабет Урхарт с ее бесконечными поездками за покупками, развлечениями, светскими визитами. И этими уроками итальянского. Он закурил еще одну сигарету и приоткрыл стекло, чтобы впустить в машину свежий воздух. От хлынувшего холода он закашлялся.

— Нет, — отозвался он, — я так понимаю, что нам сидеть здесь еще много недель. Держу пари, что учитель у нее дотошный и не спешит.

Они сидели, глядя на здание конюшни со стенами, увитыми плющом, но уже без листьев. В небольшом проеме стоял мусорный ящик, а в окне виднелась вся в лампочках и игрушках рождественская елка, которая у Харродса стоит сорок четыре фунта девяносто пять пенсов. Внутри, за задернутыми занавесями, на кровати лежала обнаженная и вспотевшая Элизабет Урхарт, которой дотошный и методичный итальянский тенор давал очередной урок.

Было еще темно, когда Майкрофт проснулся, разбуженный звоном молочных бутылок на крыльце. Новый день начинался, неумолимо возвращая его к какому-то подобию реальности. Усталый раб, он не спешил на зов. Кенни еще спал с одним из его бесчисленных плюшевых мишек на подушке. Остальные, жертвы долгой ночи любви, валялись в беспорядке на полу среди бумажных полотенец. Каждая клеточка тела Майкрофта болела и все же просила продолжения. И каким-то образом он знал, что получит его, прежде чем вернется в реальный мир, ждущий его за дверью квартиры Кенни. Последние несколько дней были для него словно открытием новой жизни: он узнал Кенни, дал ему узнать себя, он потерялся в тайнах и ритуалах мира, с которым едва был знаком. Он сталкивался, разумеется, с ним в Итоне и в университете в те пахнувшие гашишем и вседозволенностью шестидесятые, но оказалось, что он слишком занят собой и слишком плохо знает, чего хочет, чтобы знакомство с этим миром состоялось. Он ни разу не влюбился, ему не представилось случая, а его увлечения были слишком краткими и гедонистическими. Позже он мог бы познать себя лучше, но как раз тогда пришел вызов из дворца, а его новые обязанности не оставляли ему времени и сил для к тому же еще и противозаконных тогда сексуальных экспериментов. Результатом было то, что больше двадцати лет он притворялся. Он притворялся, что на других мужчин смотрит только как на коллег. Он притворялся, что счастлив с Фионой. Он притворялся, что он не тот, кем, как он знал, на самом деле был. Это была необходимая жертва, но теперь, впервые в своей жизни, он становился до конца честным с самим собой, он становился самим собой. Его ноги наконец коснулись дна. Он был на самом дне и не знал, по воле Фионы или по собственной воле он здесь оказался, да это было и не важно. Он был здесь. Он знал, что может захлебнуться, но это было лучше, чем захлебнуться в лицемерии и условностях.

Он хотел бы, чтобы Фиона увидела его сейчас, и надеялся, что это причинило бы ей боль, даже вызвало бы отвращение. Это был плевок на всю их совместную жизнь, на все, что ей было дорого. А может быть, ей было бы все равно. За последние несколько дней он испытал больше страстей, чем за все время их брака. Возможно, этих страстей ему хватит на всю остальную жизнь, хотя он надеялся, что они будут еще. Еще много страстей.

Но мир действительности ждал его снаружи, и он знал, что скоро в него вернется, оставит этого милашку Кенни, возможно, навсегда. У него не было иллюзий относительно его нового возлюбленного, у которого, как он сам хвастался, партнеры были почти в каждом аэропорту. Теперь, когда порция адреналина в его крови истощилась, Майкрофт засомневался, хватит ли у него физических сил и дальше удерживать подле себя мужчину на двадцать лет моложе его, с бархатной кожей и языком, который был одновременно и неутомимым, и не знающим никаких запретов. Но испытать все это стоило. Испытать до того, как он вернется в реальный мир…

Мог ли неисправимый бортпроводник с манерами и привычками дворняжки с улиц Калькутты существовать рядом с обязанностями и обязательствами его другого мира? Он был бы счастлив, если бы это было возможно, но он знал, что ему этого не позволят. Не позволят, если узнают об этом, если увидят его среди этих плюшевых мишек, среди разбросанного всюду нижнего белья и испачканных бумажных полотенец. Они скажут, что он предал короля. Но, если он сбежит отсюда прямо сейчас, разве он не предаст себя, и разве это не гораздо хуже?

Он чувствовал свое смятение, но был счастливым и радостно возбужденным, как никогда. Это продлится, пока он останется под этим одеялом, пока не осмелится выйти за эту дверь. Кенни зашевелился, обнажился его густой загар от обросшего щетиной подбородка до линии трусов, ниже которой сверкали белизной ягодицы. Черт побери, пусть Кенни сам все решает. Он наклонился, провел губами по шее Кенни как раз там, где начинался позвоночник, и стал одеваться.

Ожидая, Бенджамин Лэндлесс разглядывал потолок цилиндрической формы, освещенный шестью огромными люстрами и украшенный гипсовыми херувимами в итальянском стиле, — их надутые щечки терялись среди многочисленных облаков, позолоченных звезд и разных гипсовых загогулин. На рождественской службе он не был лет тридцать, а в церкви Святого Мартина-в-полях вообще никогда, но жизнь полна новых впечатлений, как он всегда говорил. Или, по крайней мере, новых жертв.

У нее была репутация человека, опаздывающего повсюду, но не к столу, и сегодняшний вечер не был исключением. Ехать было не больше трех миль, ее полицейский эскорт на мотоциклах был ненамного короче: от Кенсингтонского дворца до аккуратной ганноверской церкви на Трафальгар-сквер, но она наверняка придумает какое-нибудь дурацкое оправдание вроде уличного затора, а то и вообще, как принцесса крови, обойдется без извинений.

Лэндлесс не был близко знаком с ее королевским высочеством принцессой Шарлоттой. Они встречались только дважды на официальных приемах, и он хотел познакомиться с ней поближе. Он не принадлежал к числу тех мужчин, которые мирятся с опозданиями или извинениями, особенно от безбородого и полунищего представителя не очень родовитой аристократии, получающего от него двадцать тысяч в год за „консультации", — под ними подразумевалась организация ленчей или вечеринок с интересовавшими Лэндлесса лицами. На этот раз, однако, даже Лэндлессу пришлось смириться: расписание принцессы, в котором фигурировали рождественские мероприятия и визит на горнолыжный курорт в Австрию, было таким плотным, что даже ценой щедрого взноса в возглавляемый ею детский благотворительный фонд он вряд ли мог рассчитывать на что-нибудь большее, чем общая ложа на рождественском богослужении. Пожертвования осуществлялись частным фондом, основанным его бухгалтерией с целью смягчения налогов, и он обнаружил, что при правильном выборе объектов пожертвований взамен он получает доступ и приглашения к нужным людям, если не хорошее отношение с их стороны. А за это стоило платить, особенно оборванцу из Бетнал Грин.

Наконец она прибыла; органист начал генделевскую „Мессу", а священник, хористы и служители пошли по проходу. Когда они разошлись по своим местам, в королевской ложе над их головами Лэндлесс почтительно кивнул в ответ на улыбку принцессы из-под широкополой шляпы, и служба началась. Их скамья была в укромном месте, на уровне галереи и за фигурной резьбы решеткой восемнадцатого века, позволявшей им видеть хор, но скрывавшей их от большей части прихожан, — в данном случае это были приехавшие на Рождество туристы и заглянувшие, чтобы погреться, прохожие. Когда хор грянул свою интерпретацию „О приди, о приди, Эммануил", она наклонилась к нему и прошептала:

— Умираю, хочу попикать. Я сюда прямо с ленча.

Лэндлессу не надо было смотреть на часы, чтобы сказать, что сейчас больше половины шестого. Ничего себе ленч. От нее попахивало спиртным. Принцесса была известна простотой манер: она позволяла собеседникам сохранять непринужденность, как утверждали ее сторонники, или демонстрировала природную грубость и врожденное отсутствие стиля, как злословили более многочисленные ее хулители. В королевскую семью она попала из семьи малоизвестной, насчитывавшей больше клерков, чем аристократов, о чем бульварная пресса не уставала напоминать своим читателям. И все же она справлялась со своими обязанностями, предоставляя свое имя бесчисленным благотворительным организациям, открывая новые отделения больниц, разрезая ленточки, давая пищу авторам светской хроники и подарив нации дочь и двух сыновей, старший из которых унаследует трон, если дюжина его более старших династических родичей вдруг скопытятся. „За бедами последует катастрофа" — так безжалостно прокомментировала „Дейли мейл" сообщение о том, что слышали, как принцесса высказала мнение, что из ее сына получился бы прекрасный монарх.

Она лукаво посмотрела на Лэндлесса. В уголках ее серо-зеленых глаз и ниже были маленькие тонкие морщинки, которые становились более заметными, когда она хмурилась, нижняя часть шеи начинала терять упругость, как это происходит с женщинами ее возраста, но она все еще сохраняла большую своей красоты и привлекательности, из-за которых принц столько лет назад женился на ней, оставив без внимания советы самых близних своих друзей.

— Надеюсь, вы здесь не для того, чтобы написать про меня какую-нибудь гнусную чушь? — прямо спросила она.

— На скандальных новостях о королевсной семье и без меня кормится орава журналистов.

В знак согласия она кивнула, поля ее шляпы дернулись вверх и вниз перед лицом.

— Профессиональный риск, тут ничего не поделаешь. Нельзя же в наше время запереть на ключ целую семью, даже королевскую. Как и все остальные, мы имеем право участвовать в общественной жизни.

Это был ее любимый конек, тема ее бесконечных жалоб и оправданий: дайте нам быть обыкновенной семьей. Однако в своих попытках быть обыкновенной она не довольствовалась фотографиями с чумазыми сиротами: ради одобрительных отзывов она приглашала на королевские приемы самых скандальных женщин-репортеров с Флит-стрит. Ее видели в самых фешенебельных лондонских ресторанах, причем она неизменно заботилась о том, чтобы ей отводили больше места в газетных отчетах, чем любому другому члену королевской семьи, включая и ее мужа. С каждым годом ее желание не исчезать с газетных страниц становилось все более назойливым. Она и сама признавала, что стремление не быть оттертыми на обочину общественной жизни, стремление участвовать в ней стало характерной чертой современной монархии. Этот тезис она позаимствовала у короля еще до того, нак он взошел на трон, но толком так и не поняла его. Он хотел найти для наследника конкретную, но укладывающуюся в рамки государственного устройства роль, а она искала способ самовыражения, который позволил бы ей занять свое место в семье, в значительной мере уже распавшейся.

Прежде чем продолжить разговор, они старательно склонили головы в ответ на слова из Исайи: „Отрок рожден для нас, сын подарен нам, чтобы нести знак власти на своем плече, и наречен он будет…"

— Вот как раз о «желтой» прессе я и хотел с вами поговорить.

Она наклонилась к нему, а он сделал безуспешную попытку отодвинуться от нее, но отступать на узкой скамейке ему было некуда.

— Ходят слухи, которые, боюсь, причинят вам много вреда.

— Это не о том, что в моем мусорном ящике опять нашли бутылки из-под спиртного?

— Слухи о том, что вы получаете из домов моделей платья стоимостью в тысячи фунтов и забываете заплатить за них.

— Это старые басни! Их мусолят уже много лет. Видите ли, я даю этим модельерам самую лучшую рекламу, которую они только могут получить. Иначе почему они не перестают посылать мне свои модели? Я обеспечиваю им столько бесплатной рекламы, что впору мне предъявить счет им.

„И принесли они дары бесценные к Твоей колыбели, простой и скромной", — грянул хор.

— Но это еще не все, мэм. Речь идет о том, что эти… подаренные, скажем так, платья вы продаете потом за наличные своим подругам.

Прежде чем она с раздражением ответила, прошла минута молчания, полного признания своей вины.

— Откуда им это знать? Полная чушь! Они не найдут никаких свидетелей. Кто, скажите, кто получил эти проклятые платья?

— Аманда Брейтуэйт. Ваша бывшая соседка Серена Чизлхерст. Леди Ольга Уинем-Фернесс. Член парламента миссис Памела Орнингтон. Пока четыре. Последняя из этих дам получила дорогое вечернее платье от Олдфилда и костюм от Ива Сен-Лорана с аксессуарами. Вы получили тысячу фунтов, согласно сообщению.

— Эти обвинения совершенно бездоказательны, — сдавленно прошептала принцесса. — Эти девочки никогда не…

— А им и не нужно этого делать. Платья куплены для того, чтобы носить их, чтобы показываться в них в свете. Доказательства содержатся на вполне легально сделанных за последние несколько месяцев снимках вас и этих леди на публичных приемах.

Он помолчал.

— Кроме того, имеется корешок чека. Некоторое время она искала слова в тишине, нарушаемой только рыданиями хора по поводу зимней стужи и морозных ветров.

— Да, дело плохо. Шум поднимется отчаянный. — Голос теперь звучал сдавленно, от ее самоуверенности не осталось и следа. Некоторое время она усердно изучала свои перчатки, рассеянно разглаживая на них складки.

— Ежедневно меня ждут в пяти разных местах, и я не могу ходить туда в одном платье. Я из кожи вон лезу ради других, ради того, чтобы внести в их жизнь чуточку королевского волшебства. Каждый год с моей помощью собираются миллионы, буквально миллионы фунтов пожертвований. Для других. И считается, что я должна обходиться при этом той суммой, которую получаю по бюджету государственных учреждений. Но это невозможно. — Голос ее переходил в шепот по мере того, как неумолимый смысл сказанного Лэндлессом доходил до нее.

— Черт бы побрал все это, — вздохнула она.

— Не принимайте это близко к сердцу, мэм. Думаю, я смогу приобрести эти снимки и сделать так, чтобы они никогда не увидели света.

Она подняла от перчаток глаза, в которых было облегчение и благодарность. Она ни на секунду не заподозрила, что эти фотографии были уже у Лэндлесса, что сделаны они по его особому распоряжению благодаря наводке обиженной испанской компаньонки одной из упомянутых дам, которая подслушала телефонный разговор и выкрала злополучный корешок чека.

— Но дело даже не столько в этом, — продолжил Лэндлесс. — Нам надо найти способ, как добиться, чтобы избавить вас от такого рода неприятностей. Я знаю, что вы являетесь объектом постоянного давления прессы, и в этом я на вашей стороне. Я британец, родился и вырос здесь, и я горжусь этим. У меня нет ни капли сочувствия к этим иностранцам, которые скупили половину нашей прессы, хотя не понимают эту страну и ничуть не дорожат тем, что сделало ее великой.

Его грудь расправилась, словно готовясь принять на себя медаль за эти подвиги, а викарий перешел к теме помощи бездомным, щедро уснащая ее образами бездушных домовладельцев и цифрами из ежегодного отчета благотворительного общества, помогающего бездомным.

— Я мог бы предложить вам консультировать одну из моих компаний. Строго конфиденциально, это останется между вами и мной. Вы будете получать за это приличное вознаграждение, а взамен уделите мне несколько дней вашего времени: поприсутствуете на открытии одного или двух моих новых офисов, встретитесь на ленче с кем-нибудь из моих важных иностранных партнеров. Иногда, может быть, дадите прием во дворце. Было бы прекрасно дать такой прием на королевской яхте, если это возможно. Но решать это вам.

— Сколько?

— Ну, скажем, дюжину раз в год.

— Я не об этом. Сколько денег?

— Сто тысяч. Плюс гарантия благожелательного отношения и эксклюзивных интервью в моих газетах.

— А что в этом для вас?

— Шанс узнать вас лучше. Познакомиться с королем. Получить огромную парламентскую поддержку для меня и моего бизнеса. Получить своего рода покровительство двора, которое увеличит тираж. Перечислять дальше?

— Нет, мистер Лэндлесс. Я не особенно дорожу своей работой, лично мне она не дает особенного счастья, но, когда я что-то делаю, я люблю делать это хорошо. Если не вдаваться в детали, то мне нужно больше денег, чем это предусмотрено бюджетом. В таких обстоятельствах я с радостью принимаю ваше предложение, если оно останется полностью частным делом и не потребует от меня ничего, что уронило бы достоинство королевской семьи. Я благодарна вам.

За этим было, конечно, кое-что еще. Знай она Лэндлесса лучше, она отдавала бы себе отчет в том, что за словами у него всегда стояло кое-что еще. Связи во дворце были важны для него, они заполняли пробел, образовавшийся после ссоры с Урхартом. Это было средство влиять на тех, кто еще верил в монархию. Но это была и очень перспективная связь. Он знал, что принцесса обычно неосторожна, иногда неразумна, часто несдержанна и вероломна. Она страстно желала быть в центре королевской семьи, и, когда эта страсть выйдет из берегов — а он не сомневался, что в конце концов это случится, — его вооруженные текстами эксклюзивных интервью газеты будут впереди волчьей стаи, которая разорвет ее в клочья.

Атмосфера в комнате была почти благоговейной. Это было место для размышлений, для бегства от внешнего мира с его назойливыми телефонами и постоянными отвлечениями, рай для бизнесмена, которому после тяжелого ленча необходимо собраться с мыслями. Так, по крайней мере, они говорили своим секретаршам, если те, разумеется, не ждали их в одной из незатейливых спален наверху. Турецкие бани Королевского клуба автомобилистов на Пэл-Мэл— одно из тех лондонских заведений, которые никогда не рекламируют свои услуги. И вовсе не по причине хваленой английской скромности, а просто потому, что молва о хорошем заведении быстро бежит и так, зато „не тех" людей сюда попадает меньше. Невозможно сформулировать словами, накие люди „не те", но опыт многих поколений джентльменских клубов позволяет распознавать их сразу, как только они переступают порог, и помогает тут же выпроваживать наружу. Среди „не тех" обычно не бывает политиков и издателей газет.

Политик Тим Стэмпер и издатель Брайан Бринфорд-Джонс сидели в углу парной. По случаю утра здесь было еще пустынно. Во всяком случае, в пределах пяти футов видимости, которую допускала плотная атмосфера, они оставались одни. Подобно лондонскому туману, пар делал едва различимыми настенные светильники и глушил все звуки. Их не могли ни увидеть, ни подслушать. Идеальное место для того, чтобы делиться секретами. Двое мужчин сидели рядом на деревянной скамье, наклонившись вперед и обливаясь пбтом, который капал у них с носа и струился по телу. Стэмпер был опоясан маленьким темно-красным полотенцем, а Би-Би-Джей, как он предпочитал, чтобы его называли, совершенно гол. В отличие от тощего Стэмпера он был тучен, огромное брюхо практически полностью прикрывало его срамные места. Для своего пятого десятка он был беспокойным экстравертом, чрезмерно озабоченным чужими мнениями. Климактерический период был у него позади, и теперь он огибал тот угол, за которым человек из матерелости попадает в физическую дряхлость. Сейчас он был очень раздражен. Стэмпер только что рассказал ему о списке новогодних награждений, подготовленном к оповещению, и его в этом списке не было. Мало того, самый ярый его соперник по национальному клубу издателей получал рыцарское звание, присоединяясь к двум другим рыцарям Флит-стрит.

— Я не считаю, разумеется, что заслужил это, — объяснял он, — но, когда все твои конкуренты получили награды, люди начинают показывать на тебя пальцем и видеть в тебе недоумка. Я не знаю, что еще я должен был сделать, чтобы заслужить уважение правительства. В конце концов, именно я превратил „Таймс" в самого мощного сторонника правительства среди солидных газет. Вы не собрали бы костей на последних выборах, выступи я против вас, как это сделали некоторые.

— Я искренне сочувствую тебе, — ответил председатель партии, просматривая „Индепендент". На его лице искренности было гораздо меньше, чем в его соболезновании, — но ты знаешь, такие вещи не всегда в нашей власти.

— Чушь собачья.

— Понимаешь, мы не можем связывать себе руки…

— День, когда у правительства руки окажутся развязанными и в отношении друзей, и в отношении врагов, будет днем, когда оно лишится друзей.

— Все рекомендации проходят через Комитет контроля. Там, ты знаешь, всякие утряски и поправки, чтобы все это выглядело прилично. Мы не можем влиять на их обсуждения. Они часто голосуют против…

— Не надо опять про эту историю, Тим. — Бринфорд-Джонс чувствовал возрастающее возмущение, оттого что все его честолюбивые доводы Стэмпер отметал, даже не отрывая глаз от газеты. — Сколько раз можно объяснять? Это было много лет назад. Мелкое хулиганство. Я признал себя виновным, только чтобы замять это дело. Если бы я стал доказывать свою правоту, дело попало бы в суд, и моя репутация пострадала бы еще больше.

Стэмпер медленно поднял глаза от газеты.

— Признаться, когда тебя обвиняют в демонстрации интимных частей женщине в общественном месте, Брайан, — это не лучший способ снискать себе симпатии Комитета контроля.

— Бога ради, это было не общественное место. Я стоял у окна моей ванной. Я не знал, что меня видно с улицы. Эта женщина лгала, когда утверждала, что я делал неприличные жесты. Все это дело было подстроено, Тим.

— Но ты признал себя виновным.

— Так посоветовали мне адвокаты. Свидетелей не было, только ее слова против моих. Я мог судиться с ней годами и в конце концов проиграть дело, и вот тогда бы на меня повесили всех собак. А так дело обошлось несколькими строчками в местной газетенке. Господи, да об этих нескольких строчках старая шлюха, наверное, только и мечтала. Возможно, я просто должен был подарить их ей.

Стэмпер был занят сражением с непослушными страницами „Индепендент", которые размякли во влажном воздухе, и видимое отсутствие интереса с его стороны все более бесило Бринфорд-Джонса.

— Из меня сделали козла отпущения! Я расплачиваюсь за ложь какой-то сумасшедшей старухи почти пятнадцать лет спустя. Я из кожи вон лез, чтобы покончить со всем этим, чтобы все осталось в прошлом. Но похоже, что я не могу рассчитывать даже на помощь моих друзей. Может быть, мне пора проснуться и понять, что они мне вовсе никакие не друзья. Они не те, за кого я их принимал.

Горечь и скрытая угроза прекратить поддержку партии его газетой были совершенно недвусмысленны, но Стэмпер не ответил на них немедленно, а сначала предпринял еще одну попытку сложить газету, не увенчавшуюся успехом: размокшая в клубах пара, она начала рваться, и Стэмперу в конце концов пришлось просто отбросить листы в сторону.

— Это вопрос не просто дружбы, Брайан. Чтобы пренебречь возражениями Комитета контроля и подставить себя под его нритику, нужно быть очень хорошим другом. Сказать по правде, Генри Коллинридж таким другом для тебя никогда не был. Он не стал бы подставлять вместо твоей свою шею. — Стэмпер помолчал, — Но Френсис Урхарт — пес совсем другой породы. Он больше похож на терьера. И сейчас, когда спад на носу, он особенно крепко верит в дружбу.

Они оба помолчали, увидев сквозь туман, что дверь парилки открылась и на пороге появилась расплывчатая фигура. Однако для новичка атмосфера оказалась, видимо, слишком плотной: вздохнув пару раз, он закашлялся и исчез.

— Продолжай.

— Не будем ходить вокруг да около, Брайан. У тебя нет ни малейшего шанса получить свою цацку без того, чтобы премьер-министр захотел драться за тебя зубами, А премьер не станет делать это, если не будет рассчитывать на твою благодарность. — Он вытер ладонью пот со лба. — На твою полную и безусловную поддержку и сотрудничество на всем пути до следующих выборов. В обмен на специальные брифинги, эксклюзивные интервью и первоочередной допуск к самым горячим темам. И в конце всего этого — рыцарское звание. Это шанс начать все с чистого листа, Брайан, и поставить крест на прошлом. Против рыцарей никто не вякает.

Бринфорд-Джонс сидел на лавке, локти его покоились на коленях, а складки живота — одна на другой, и взгляд был устремлен куда-то вперед. На его мокром лице медленно появилась улыбка, словно луч света осветил этот призрачный мир впалых грудей и провисших мошонок.

— Знаешь, что я думаю, Тим?

— Что?

— Что ты, возможно, только что возродил мою веру.

Букингемсиий дворец,

16 декабря

Дорогой сын!

Ты сноро вернешься н нам на Рождество, но я решил, что мне нужно поделиться с тобой моими мыслями сейчас. Так мало людей, которым можно доверять.

Я, как и ты в будущем, обречен на бессилие. От нас ждут, что мы будем примером. Но чего? По-видимому, раболепия. Временами я впадаю от этого в отчаяние.

В твой последний приезд из Итона мы обсуждали речь, в которой я хочу привлечь внимание нации но все возрастающему расколу в стране. Однако политики так „отредактировали" некоторые из моих мыслей, что я больше не могу считать их своими. Они пытаются сделать из меня евнуха и заставляют меня отречься от моего человеческого достоинства.

В том ли роль короля, чтобы с зажатым ртом править нацией, которую ведут и раздроблению и расколу? Мне кажется, что, кроме правила осторожности, должно быть нескольно простых правил. Мой гнев на правительство по поводу того, как обошлись с моей речью, не должен стать достоянием гласности. Но я не могу оставаться монархом, не сохраняя уважение н себе как к человеку, — кан и ты в свое время не сможешь.

Если у нас нет возможности защищать те вещи, в которые мы страстно верим, то, по крайней мере, мы можем избегать участия в тайных сговорах по поводу тех действий, которым мы противимся и которые считаем опасными и неприемлемыми. Никогда не позволяй им говорить твоими устами. Я просто выкинул большие куски отредактированного правительством текста.

Моя доля, как и твоя в будущем, — тяжкое бремя. Считается, что мы — символы, олицетворяющие собой добродетели нации. А делать это становится все труднее в современном мире, ставящем нас перед столькими искушениями, но дающем нам так мало занятий. Однако, если наша роль хоть что-нибудь значит, она, по меньшей мере, должна не вступать в противоречие с нашей совестью. Я сегодня же подписал бы билль о провозглашении республики, если бы его принесли мне одобренным лордами и палатой общий, но я не хочу произносить написанную политиками чушь и выдавать ее за свою.

Все, что я делаю, каждый просчет, который я допускаю, каждая крупица уважения, которую я завоевываю, — все со временем достанется тебе. Мне не всегда удавалось быть таким отцом, каким я хотел бы быть. Формальности и условности слишком часто вставали между королем и его сыном, — между мной и тобой, как до этого они вставали между мной и моим отцом. Но я никогда не предам тебя и твое наследство, в этом ты можешь положиться на мое слово. Ведь в прошлом наших предков выволакивали на лобное место и отрубали им голову! Но, умирая, они, по крайней мере, сохраняли свою совесть незапятнанной,

В настоящий момент мир видится мне в черном цвете. Я жду твоего приезда на рождественские каникулы, который будет для меня лучом света.

С самыми добрыми пожеланиями тебе, мой сын.

Отец

Весь вечер Майкрофт безутешно бродил по своему холодному, пустому дому, ища себе отвлечения. Это был день неудач. Кенни срочно вызвали на десятидневный туристический рейс на Дальний Восток, и все рождественские каникулы в Лондоне его не будет. Майкрофт был у короля, когда позвонил Кенни , и все, что передала ему секретарша, было пожеланием счастливого Рождества. Глядя на стены, Майкрофт представлял себе Кенни беззаботно прыгающим по залитому солнцем пляжу, смеющимся, радующимся и доставляющим радость другим.

С королем тоже все было плохо, его привел в ярость вариант речи, присланный правительством. В этом Майкрофт частично винил и себя. Разве в его обязанности не входило доводить до других точку зрения короля? Он чувствовал себя так, словно предал своего патрона. Это был уже второй такой приступ с тех пор, как он оказался вдали от Кенни и вне действия его чар.

Дом был аккуратно прибран и безлик, в нем не было не только следов оставленного Фионой беспорядка, но даже грязной посуды в раковине. Весь вечер он ходил по нему, не в силах остановиться, ощущая себя все более одиноким, выпивая слишком много в тщетной попытке забыться и чувствуя, что снова идет ко дну. Мысль о Кенни вызывала у него только жгучую ревность. А когда он пытался отвлечь себя заботами другой своей жизни, на ум ему приходили тольно сила страсти короля и его горечь по отношению к премьер-министру. „Если бы я не был так откровенен с ним, то он, наверное, повел бы себя иначе. Я сам виноват", — так сказал король. Но Майкрофт винил только себя.

Он сел за свой рабочий стол. Перед ним лежал изуродованный текст речи короля, еще не убранная фотография Фионы в серебряной рамке и его дневник с обведенной кружном датой возвращения Кенни. От стакана вина на коже стола остался мокрый след. Господи, как ему нужно сейчас поговорить хоть с кем-нибудь, чтобы вспомнить, что есть еще и мир вокруг, чтобы разорвать окружившую его тишину и отвлечь от мыслей о вине и предательстве. Он был выбит из колеи и уязвим, и спиртное тут помочь не могло. Он так себя и чувствовал, когда зазвонил телефон.

— Привет, Тревор, — сказал он репортеру светской хроники „Телеграф". — Я ждал, что кто-нибудь позвонит. Чем могу быть полезен? Боже, что-что ты слышал?..

— Будь я проклят! Чтоб меня черти жарили на том свете! — Редактор „Сан", жилистый коротышка из долин Йоркшира, начал день с тихой ругани, читая передовицу сегодняшнего первого выпуска „Телеграф". По мере чтения ругань усложнялась, пока нетерпение не достигло предела и не перелилось через край:

— Салли, достаньте мне этого ублюдка Кровосмесителя хоть из-под земли!

— Он в больнице, ему только что вырезали аппендикс, — донесся из-за двери женский голос.

— Мне плевать, хоть бы он был уже в гробу. Найдите его и соедините меня с ним.

Родрик Мазерап[3], известный в газетном мире под прозвищем Кровосмеситель, был собственным корреспондентом „Сан" при дворе, то есть человеком, которому платили за то, что он был в курсе всех событий за величественными фасадами королевских резиденций. В курсе даже тогда, когда лежал плашмя на больничной койке.

— Кровосмеситель? Какого черта мы ничего не знаем об этой истории?

— Какой истории? — спросил слабый голос из трубни.

— Я плачу тебе деньги вагонами на всех дворцовых слуг, шоферов и соглядатаев для того, чтобы знать, что там происходит. А ты скрылся и прошляпил эту историю.

— Какую историю? — На этот раз голос был еще тише.

Редактор зачитал основные тезисы: правительство выкинуло из речи короля целые куски, заменив их на бодрые оценки состояния экономики, и король отказался зачитывать речь. В заключение говорилось, что из-за недавнего обращения короля к Национальному обществу благотворительных фондов за нулисами произошло настоящее сражение.

— Так вот, мне нужна статья, Кровосмеситель. Кто поимел кого. И нужна она мне через сорок минут, к следующему выпуску газеты. Заголовок я уже набрасываю.

— Но я даже не видел этой статьи, — запротестовал репортер.

— Факс под рукой у тебя есть?

— Но я же в больнице.

— Я пришлю статью с рассыльным. Тем временем ты садись за телефон и без горяченького не показывайся мне на глаза.

Примерно такие же разговоры состоялись между редакторами и ошарашенными репортерами светской хроники по всему Лондону. В воздухе пахло спадом, доходы от рекламы начали падать, а это заставляет владельцев газет нервничать и охотнее приносить в жертву своих редакторов, чем расставаться с цифрами прибыли в строке. Флит-стрит позарез нужна была сенсация, которая подняла бы тираж и которую можно было бы обсасывать и обсасывать.

Давным-давно, в незапамятные времена, в войне между англичанами и французами был такой случай. Дело было в Канаде, но это могло произойти в любой точке земного шара, где хищные империалистические нации сталкивались нос к носу. А может быть, этого и не было вовсе. Согласно рапортам, два отряда, английский и французский, с разных сторон поднимались на один и тот же холм и неожиданно оказались друг перед другом. Плотные ряды пехотинцев стояли лицом к лицу, готовясь к битве, спешно заряжая свои мушкеты, чтобы пролить вражескую кровь.

Однако командиры отрядов оказались джентльменами. Английский офицер, увидев своего французского коллегу в нескольких шагах от себя, быстренько припомнил правила хорошего тона, снял шляпу и с низким поклоном пригласил француза стрелять первым.

Француз не мог уступить своему английскому противнику в галантности и с еще более низким поклоном ответил:

— Нет, сэр, я настаиваю. Только после вас.

В ответ на что англичане открыли огонь и уложили всех французов.

Ответы премьер-министра на вопросы депутатов в палате общин очень напоминали эту легендарную стычку в Канаде. Ко всем членам парламента можно обращаться только как к „достопочтенным", а те из них, кто носит штаны, „джентльмены" даже для своих заклятых врагов. Они сидят друг против друга плотными рядами на расстоянии в две длины меча, и, хотя видимая цель вопросов состоит в получении информации, в действительности требуется уложить на пол зала заседаний как можно больше окровавленных трупов оппонентов. Но здесь два существенных отличия от стычки на канадском холме: преимущество обычно остается за тем, кто стреляет последним, а им является премьер с его заключительным словом. Кроме того, депутаты с обеих сторон зала отлично знают, что джентльменству здесь места нет.

Новость о споре по поводу королевской речи появилась в газетах в последний — полный — день работы парламента перед рождественским перерывом. Рождественским благодушием и не пахло, когда оппозиция Его Величества учуяла первую хорошую возможность испытать нового премьер-министра на прочность. В четверть четвертого, время, назначенное премьер-министром для ответов на вопросы, зал заседаний палаты общин был набит до отказа. На скамьях оппозиции белели номера утренних газет с заголовками на всю страницу. Предыдущей ночью редакторы попотели, чтобы обставить друг друга, и заголовки вроде „Скандал в королевском дворце" постепенно сменились на „Премьер говорит, что черновик короля ни к черту не годится", а то и просто на „Король картонных трущоб". Все было густо приправлено сенсационными намеками и досужими домыслами.

Среди полного ожиданий перешептывания на обеих половинах зала поднялся, чтобы задать вопрос, лидер оппозиции Гордон Маккиллин. Как и Урхарт, он родился к северу от англо-шотландской границы, но на этом их сходство и кончалось. Он был гораздо моложе, гораздо тоньше в поясе, его политика была более идеологизирована, а шотландский акцент более заметен. Обаянием он не славился, но его ум был умом адвоката, что делало его речь всегда точной. Сегодняшнее утро он провел со своими помощниками, изыскивая способ обойти правила палаты, запрещавшие всякое спорное упоминание членов королевской семьи. Как коснуться королевской речи, не касаясь самого короля?

Улыбнувшись, он оперся на полированную поверхность барьера, за которым в шести футах находились его противники.

— Не соблаговолит ли премьер-министр сказать нам, согласен ли он… — театральным жестом он заглянул в свои заметки, — с тем, что из нашего общества сейчас выброшено больше людей, чем когда-либо прежде, и что чувство увеличивающегося раскола вызывает все более мрачные опасения? — Это была прямая цитата из выброшенной части речи короля. — Поскольку вопрос настолько прост, что даже премьер-министр в состоянии его понять, то простого „да" или „нет" в качестве ответа будет достаточно.

Куда уж проще. Так просто, что от ответа не увильнуть.

Он сел под хор одобрительных восклицаний своих однопартийцев, размахивающих газетами на задних скамьях. Когда для ответа поднялся Урхарт, на его губах тоже играла легкая улыбка, но некоторым показалось, что уши у него заметно покраснели. Никаких уверток. Единственным разумным образом действий для него был отказ от ответа, чтобы предотвратить шквал вопросов о позиции короля. Урхарта вовсе не радовала перспектива публичного бегства, но что еще оставалось делать?

— Как известно достопочтенному джентльмену, не в обычаях этой палаты обсуждать дела, касающиеся монарха, и я не собираюсь превращать в привычку комментарии по поводу утечки информации.

Он сел под сердитый гул со скамей напротив него. Радуются, ублюдки. Лидер оппозиции снова поднялся со своего места, на его лице сияла еще более широкая улыбка.

— Премьер-министр, видимо, ответил не на тот вопрос, который я задал. Я не помню, чтобы упомянул Его Величество. Это будет касаться только премьер-министра и дворца, если премьер-министр решит подвергать цензуре и резать ножницами тексты речей Его Величества. Мне и в голову не пришло бы заводить об этом речь в данном месте. — Со скамей оппозиции на Урхарта обрушился шквал насмешливых восклицаний. Мадам спикер неодобрительно покачала головой в длинном старомодном парике в знак осуждения такого явного нарушения правил палаты, но решила не вмешиваться. — Поэтому не соблаговолит ли премьер-министр вернуться к тому вопросу, который был мною в действительности задан, вместо того чтобы отвечать наг тот, который он хотел бы получить. Итак, нельзя ли получить прямой ответ на прямой вопрос?

Депутаты оппозиции пальцами показывали на Урхарта, пытаясь вывести его из себя. „Трусливый заяц!" —кричал один. „Он боится посмотреть в лицо правде! « — кричал другой. Третий строил гримасы и скандировал: „С Рождеством, Френсис!» Урхарт посмотрел на спикера в надежде, что она прекратит это безобразие, а заодно и обсуждение самой темы, но та внезапно обнаружила что-то чрезвычайно интересное в своем экземпляре кодекса правил палаты общин. Урхарту было неоткуда ждать помощи.

— Цель вопроса ясна. Мой ответ остается тем же.

Когда лидер оппозиции поднялся с места в третий раз, в зале творилось что-то невообразимое. Несколько долгих мгновений он стоял, опершись руками о барьер, смакуя возбуждение своей аудитории, дожидаясь, когда шум стихнет, и наслаждаясь видом Урхарта, попавшего на его крючок.

— Я совершенно не в курсе того, что произошло между премьер-министром и дворцом. Я знаю только то, что пишут в газетах, — он помахал номером „Сан" с явным расчетом на телесъемку, — и я давно перестал верить тому, что там пишут. Но дело в другом. Озабоченность увеличивающимся расколом нашего общества разделяют миллионы простых граждан независимо от того, прислушиваются к ним менее, скажем тан, простые граждане или нет. Однако если у премьер-министра возникли трудности с ответом на этот вопрос, я могу поставить его иначе. Согласен ли он, — Маккиллин заглянул в номер „Телеграф", который теперь держал в руке, — с тем утверждением, что мы не должны спокойно смотреть на то, как десятки тысяч наших сограждан ночуют на улицах безо всякой в том вины с их стороны? Согласен ли он с тем, что в истинно Соединенном королевстве мысли и чувства безработных арендаторов Горной Шотландии так же важны, как и мысли и чувства владельцев домов из пригородов на юге? Разделяет ли он мнение о том, что достойно скорее сожаления, чем удовлетворения то, что на наших улицах сегодня все больше людей в „роллс-ройсах", тогда как калеки на колясках брошены в своих трущобах и не могут даже сесть в автобус пятьдесят седьмого маршрута?

Все понимали, что это были куски, выброшенные из речи короля.

— И, если ему не нравятся эти вопросы, пожалуйста, у меня есть много других.

Теперь они ловили Урхарта на наживку. Им были нужны не ответы, а кровь, и по парламентским меркам они добились своего. Однако Урхарт знал, что стоит ему ответить на любой касающийся короля вопрос, и он утратит всякий контроль над происходящим, станет беззащитной жертвой нападок.

— Меня не сбить с толку. Особенно стае шакалов.

Со скамей правящей партии, где во время предыдущего обмена репликами стояла полная тишина, послышались одобрительные возгласы. Брань не была здесь непривычным делом, и оскорбления уже полетели через зал. Каждый старался перекричать гвалт.

— Прежде чем лицемерно провозглашать свою заботу о бедственном положении бездомных и безработных, не лучше ли достопочтенному джентльмену встретиться с финансирующими его профсоюзными боссами и посоветовать им перестать выдвигать подстегивающие инфляцию требования о повышении выплат, иоторые приводят только к тому, что порядочные граждане теряют свою работу и свое жилище? — Рев в зале стал почти оглушительным. — О проблемах других он толкует с лопатой могильщика в руках!

Это был ход знатока своего дела. Оскорбление заставило всех забыть про заданные вопросы, и волна протестующих рук и гневных выкриков прокатилась по залу, подобно прибою, разбившись о стену противной стороны. Лидер оппозиции снова вскочил со своего места, но мадам спикер, решив, очевидно, что дискуссия зашла слишком далеко и что пора прийти на помощь Урхарту, предоставила слово Тони Марплсу, служащему тюремной охраны, который на последних выборах получил право представлять интересы заключенных Дагенхема. Тони считал себя защитником „простых парней" и не скрывал своих притязаний на министерское кресло. Оно, разумеется, ему не светило не только из-за того, что срок его пребывания в парламенте, скорее всего, не будет достаточно длительным для этого, или потому, что он был гомосексуалистом, но и по той причине, что отвергнутый им партнер успел учинить форменный разгром в его вестминстерской депутатской квартире до того, как прибыла полиция и увела его. Отвергнутые любовники утопили немало более достойных людей, и ни один премьер-министр не предоставил бы ему ни малейшего шанса последовать за потерпевшими по этой дорожке, сколь бы хорошо проторена она ни была. Однако сейчас в глазах мадам спикер амбиции Тони Марплса делали его подходящим кандидатом на роль миротворца палаты.

— Согласится ли со мной премьер-министр в том, — с сильным акцентом кокни начал Марплс, заранее не подготовивший своего вопроса, но считавший, что он в состоянии выручить попавшего в осаду премьера, — что в стране нет партии, больше нашей уважающей ее институты и, в частности, с ббльшим уважением, любовью и благоговением относящейся к нашей прекрасной королевской семье? И на секунду замялся. Начав говорить, он внезапно обнаружил, что не знает, чем кончить. Тогда он закашлялся, и его молчание затянулось. Так в доспехах средневекового рыцаря иногда обнаруживалось незащищенное место. Оппозиция немедленно воспользовалась этим: в зал полетели отвлекающие реплики, сбивающие его с толку, и его мозги, побуксовав, окончательно встали. Челюсть Тони Марплса опустилась, а глаза широко раскрылись, как у человека, только что проснувшегося и с ужасом обнаружившего, что он не во сне, а наяву стоит голым в публичном месте.

— И нашей прекрасной королевской семье, — продолжал повторять он все более и более тихо.

Остряку из оппозиции осталось нанести последний, добивающий удар: по залу пронесся театральный шепот, слышный, однако, в самых дальних его углах:

— Особенно к ее женской половине!

Даже не все соратники Марплса смогли удержаться от улыбки. Марплс увидел, что сидящий напротив член оппозиции шлет ему воздушный поцелуй, и последние остатки уверенности в себе покинули его. Он бесславно сел на свое место, а оппозиция погрузилась в состояние полной эйфории. .

Урхарт в отчаянии закрыл глаза. Он надеялся остановить поток крови, но теперь для этого ему понадобилась бы плотина. И первой в ее створ он сунул бы шею Марплса.

По своему обыкновению король стоял у окна гостиной. Он рассеянно поглаживал перстень на своей левой руке и не сделал шага навстречу Урхарту. На этот раз премьер-министра продержали в приемной не настолько долго, чтобы это выглядело невежливо, но заметно дольше обычного, а теперь ему пришлось пересечь всю комнату, чтобы король протянул ему руку. И снова Урхарта поразила вялость королевского рукопожатия, такая неожиданная для человека, который гордился своей физической формой. Признак внутренней слабости? Или профессиональная травма? По молчаливому знаку короля они сели в кресла у камина.

— Ваше Величество, мы должны положить конец этому неприятному инциденту.

— Согласен с вами, премьер-министр. Непринужденность их прежних встреч сменила теперь почти театральная пунктуальность, словно два шахматных игрока по очереди передвигали свои фигуры. Они сидели, разведя ступни и сведя вместе колени в ожидании, что другой начнет. В конце концов первый ход пришлось сделать Урхарту:

— Я вынужден просить, чтобы это больше никогда не повторялось. Такая существенная утечка документов из дворца делает мою задачу невыполнимой. И если в ней виновен служащий, то он должен быть примерно наказан в назидание остальным…

— Умерьте вашу наглость!

— Простите?..

— Вы что, пришли сюда затем, чтобы поставить под сомнение мою честность, чтобы заявить, что я или один из моих служащих допустил утечку этих проклятых бумаг?

— Вы же ни на сенунду не заподозрите, что это я допустил их утечку, учитывая тот вред, который они…

— Это, Мистер Урхарт, политика, и это ваша игра, а не моя. Даунинг-стрит славится своими утечками информации, когда это выгодно. Я в такие игры не играю!

Голова короля наклонилась вперед, залысины от возмущения понраснели, а переносица его длинного и кривого носа выступила вперед, словно у готовящегося к нападению быка. Вялое рукопожатие оказалось обманчивым. Урхарт не мог не признать искренности гнева этого человека и понял, что оценил ситуацию неправильно. Он вспыхнул и глубоко вздохнул.

— Я… я прошу прощения, сир. Могу заверить вас, что не имею никакого отношения к утечке этих документов. И я подумал, что, возможно, это сотрудник дворца… Вижу, что я ошибался.

Суставы его судорожно сжатых пальцев хрустнули от напряжения, а король несколько раз фыркнул носом, энергично ударяя ладонью по своей коленке, словно желая дать выход своему гневу и вновь обрести контроль над собой. Несколько мгновений они оба молчали, собираясь с мыслями.

— Премьер-министр, я вполне четко знаю свои государственные обязанности и ограничения, налагаемые на меня моим положением. Я специально глубоко изучал их. Открытая война с моим премьер-министром не принадлежит к числу моих прерогатив и не является моим желанием. Такой ход дела не только нанес бы ущерб нам обоим, но был бы для нас губителен.

— Правительству ущерб уже нанесен. Я не сомневаюсь, что после сегодняшних дебатов в парламенте завтрашние газеты будут полны одобрений того, что они считают вашими взглядами, и нападок на бездушное и неповоротливое правительство. Они обвинят правительство в цензуре.

Король невесело улыбнулся в ответ на это признание Урхартом непопулярности его действий.

— Такое освещение положения вредит нам обоим, сир. Оно вбивает клин между нами и выставляет напоказ те части государственного устройства, которым лучше оставаться в тени. Было бы серьезной ошибкой допустить это.

— Ошибкой с чьей стороны?

— Со стороны нас обоих. Мы должны сделать все возможное, чтобы избежать этого.

Слова Урхарта повисли в воздухе. Он хотел увидеть реакцию собеседника на них, но видел он только легкую воспаленность вокруг его глаз.

— Мы не должны позволить газетам разрушить наши отношения.

— Прекрасно, и что же, по вашему мнению, я могу для этого сделать? Как вы знаете, не я затеял эту публичную ссору.

Урхарт снова глубоко вздохнул, чтобы снять судорожный спазм во рту.

— Я знаю, сир, знаю, что не вы начали ее. Но вы можете ее остановить.

— Я? Каким образом?

— Вы можете остановить ее или, по крайней мере, свести к минимуму ущерб от нее, даже не выходя из дворца. Для этого ваш пресс-секретарь должен сегодня обзвонить редакторов газет и сказать, что между нами нет разногласий.

В ответ на предложение король кивнул головой:

— Подкрепить иллюзию, что король и его правительство едины, так?

— Именно так. И еще он должен сказать, что обнародованные бумаги искажают реальность, что черновик не отражает ваших взглядов. Возможно, намекнуть, что он написан кем-то из ваших советников.

— Опровергнуть мои же слова?

— Отрицать, что между нами есть разногласия. Позвольте мне внести ясность в этот вопрос.

Вы хотите, чтобы я отказался от моих убеждений. Король помолчал. — Вы хотите, чтобы я солгал.

— Это только попытка сгладить разногласия, попытка свести к минимуму ущерб…

— Ущерб, причиненный не мной. Я никогда публично не обсуждал вашу позицию и не собираюсь делать этого впредь. Мои взгляды являются моим частным делом.

— Они перестают быть вашим частным делом, когда появляются на первых страницах газет!

Урхарт не мог сдержать раздражения, считая этот довод решающим.

— Это ваши проблемы, а не мои. Свои мысли я обсуждал только в узком семейном кругу, за обеденным столом. В отсутствие дворцовой прислуги. В отсутствие журналистов. И уж, конечно, в отсутствие политиков.

— Так вы все же обсуждали их.

— Частным образом. Мне только это и остается, если мои советы правительству не требуются.

— Есть советы такого рода, без которых правительство может обойтись. В конце концов, нас выбирали для того, чтобы мы управляли этой страной.

— Мистер Урхарт! — Голубые глаза короля горели возмущением, а побелевшие пальцы впились в подлокотники кресла. — Позвольте мне напомнить, что премьер-министром вас не выбирали, во всяком случае, не выбирал народ. У вас нет на это мандата. До следующих выборов вы не более чем исполняющий обязанности. Я, между тем, законный монарх согласно традициям и всем этим чертовым сводам законов, написанным для того, чтобы вы их иногда читали, и они дают мне право предлагать вам свои советы.

— В частном порядке.

— И у меня нет установленной законом обязанности публично лгать ради спасения правительства.

— Вы должны помочь мне с редакторами.

— С какой стати?

— Потому что… — Потому что, если он этого не сделает, Урхарта на первых же промежуточных выборах ждет полный разгром. — Потому что вы не должны быть замечены в политических разногласиях с правительством.

— Я не отрекусь от моих убеждений. Это оскорбительно для меня не только как для монарха, но и как для человека. И у вас нет никакого права на этом настаивать!

— В качестве монарха вы не имеете права на собственные убеждения, во всяком случае, в том, что касается политики.

— Вы отрицаете за мной право быть человеком? Отцом? Как я могу смотреть в глаза своим детям…

— В таких делах вы не человек, вы орудие государства…

— Резиновый штамп для ваших прихотей? Никогда!

— …которое должно содействовать законно избранному правительству во всех имеющих значение для общества вопросах.

— В таком случае ступайте, мистер Урхарт, и пусть народ вас изберет. Скажите ему, что вам плевать на его будущее. Скажите, что с удовольствием смотрите на то, как шотландцы в нужде и отчаянии бегут из родных мест. Скажите, что вы не находите неприличным, что для тысяч англичан нет другого понятия дома, кроме картонной коробки в каком-нибудь отвратительном подземном переходе. Что в огромные зоны наших городов боятся заходить не только работники общественных служб, но и полицейские. Скажите ему, что вам наплевать на все, кроме возможности набивать карманы для тех, кто вас поддерживает. Скажите ему все это и, если он вас выберет, тогда и приходите сюда командовать мной. Но до тех пор не рассчитывайте, что я стану лгать ради вас!

Король встал, движимый скорее силой своего неуправляемого гнева, чем осознанным желанием закончить аудиенцию. Урхарт понимал, что продолжать разговор нет никакого смысла. Король несгибаем и не пойдет ни на какие уступки, по крайней мере до тех пор, пока Урхарт на выборах не завоюет себе право быть премьер-министром. Медленно шагая к выходу из комнаты, Урхарт понимал, что непримиримость короля перечеркнула последние шансы на досрочные выборы и на победу в них.

В личных покоях Кенсингтонского дворца зазвонил телефон. Был девятый час вечера, и Лэндлесс не особенно надеялся застать принцессу дома. Ее муж был в отъезде, на открытии газового терминала в Биркенхеде, и Лэндлесс подумал, что она либо поехала с ним, либо где-нибудь в городе празднует свободу. Но она сняла трубку сама.

— Добрый вечер, Ваше Королевское Высочество. Я в восторге, что застал вас дома.

— Бенджамин, какой приятный сюрприз. — Ее голос звучал сдержанно, слегка отстраненно, словно она боялась, что-то выдать. — Я прихожу в себя после дня, проведенного с двумя тысячами членов Женского общества. Вы можете себе представить, каково пожать все эти руки и выслушать все эти искренние слова. Сейчас у меня середина сеанса массажа.

— Тогда я прошу извинить за беспокойство, но у меня для вас хорошие новости.

Всю вторую половину дня он спрашивал себя, как она прореагирует на фурор, связанный с королевской речью, которую она передала ему в качестве ее первого вклада в их сотрудничество. Она хотела продемонстрировать ему честность и глубину частных мыслей короля и ни секунды не думала, что речь будет опубликована и разразится настоящая буря. Возможно, будет даже назначено расследование. Не испугалась ли она?

— Я только хотел поставить вас в известность, что завтра все газеты будут восхвалять короля. Это замечательно, это очень пойдет ему на пользу. И все благодаря тому, что мы правильно взялись за дело. Вы сделали это замечательно.

Она вытянулась на массажном столе, стараясь достать бокал шампанского.

— У нас неплохая команда, а, Бенджамин?

— Да, мэм, отличная команда.

Она все еще чуралась его или он преодолел ее опасения?

— Я обдумал все и сделал кое-какие перерасчеты. Знаете, теперь, когда я познакомился с вами и увидел, насколько эффективно вы действуете, я считаю, что ваша помощь значит больше того, на что я первоначально рассчитывал. Еще пятьдесят тысяч. А, как это звучит?

— Это вы серьезно, Бенджамин? Звучит клево.

Лэндлесс вздрогнул, услышав жаргонное словечко, результат постоянной диеты из колонок светской хроники, журналов мод и комиксов для взрослых. Сам он оставил школу в пятнадцать лет. и с тех пор пробивал себе дорогу, на которой грубые манеры, грубый язык и грубый акцент служили ему подмогой. Они питали его чувство самоуважения, но он не желал этого трем своим дочерям, для которых были открыты двери любых учебных заведений. И, слушая принцессу, не мог ни понять, ни простить тех, кто с рождения имеет все преимущества и не пользуется ими. Все же он знал, что нашел свою женщину. Лэндлесс дружески хихикнул в трубку.

Положив трубку, она отпила еще глоток шампанского, спрашивая себя, не слишком ли глубоко она увязла. Она давно усвоила, что для членов королевской семьи не бывает бесплатных завтраков, не говоря уж о пятидесяти тысячах фунтов.

— Вы напряглись, мэм.

Она повернулась, осматривая свои вновь обретшие упругость груди. Полотенце соскользнуло с нее.

— Хватит с мышцами плечей, Брент. Займемся внутренними женскими органами.

Лейтенант Брентвуд Олбери-Хант, гвардеец ростом шесть футов и три дюйма, прикомандированный ко дворцу в качестве личного конюшего принцессы, отдал честь и встал по стойке „смирно". Его полотенце тоже сползло на пол, и она подвергла его шутливому критическому осмотру. Он знал, что переведен сюда по запросу к командиру его полка и что ночная вахта под ее надзором будет нелегкой.

Декабрь. Рождественская неделя

— Это невозможно, Френсис.

«Я назначаю министров не для того, чтобы они говорили мне, будто что-то невозможно», — с раздражением подумал Урхарт. Но канцлер казначейства настаивал, и Урхарт знал, что он прав.

Они сгрудились кучкой в углу комнаты для приемов партийной штаб-квартиры, где влиятельные лица партии собрались, чтобы сэкономить деньги и время, отметив одновременно Рождество и проводы на покой функционеров-ветеранов. Зарплаты работников аппарата обычно были жалкими, условия труда — кошмарными, и при этом предполагалось, что они не станут демонстрировать ни независимого ума, ни независимых манер. В ответ трудяги рассчитывали на признание их заслуг по прошествии изрядного количества лет либо в форме приглашения на прием в Букингемский дворец и скромного места в ежегодном наградном списке, либо прощального приема, на котором обычно недоступные министры собирались вместе, чтобы выпить сладкого немецкого вина, потыкать вилкой в сосиску и поздравить уходящих на пенсию служащих, о существовании которых они часто и не подозревали. Однако Урхарт с удовольствием выполнял эти свои обязанности по отношению к пожилой, но еще энергичной секретарше миссис Стэгг. Больше в партии никто, кажется, не был достаточно стар, чтобы помнить, как она появилась в их штаб-квартире. Приготовленный ею чай был отвратительным пойлом, ее кофе не отличался от чая, зато ее чувство юмора было глотком свежего воздуха среди помпезности, обычной среди политиков, и одного ее шумного появления в комнате часто бывало достаточно, чтобы предотвратить какое-нибудь неприятное столкновение. Урхарт влюбился в нее, когда больше тридцати лет назад свежеиспеченным членом парламента зачарованно наблюдал, как она, обнаружив на пиджаке холостяка Тэда Хита оторванную пуговицу, заставила лидера партии раздеться до рубашки и тут же пришила ему новую. Урхарт знал, что это была уже третья ее попытка уйти на пенсию, но теперь, в семьдесят два года, эта попытка скорее всего была последней. Ради нее Урхарт решил отложить свои дела в сторону, что ему, впрочем, не совсем удалось.

— Это просто невозможно, — повторил канцлер казначейства, — в магазинах Рождества почти не чувствуется, а спад начался раньше, чем мы ожидали. Мы можем припудрить статистику, месяц, или два поводить всех за нос, но нам никого не обмануть, когда на Пасху выпускники школ заполнят бюро по трудоустройству. Большинство прямо со школьной скамьи встанут в очередь за пособием по безработице, и мы ни фига с этим не поделаем.

Четверо мужчин стояли в кружок, головой друг к другу, словно охраняя жуткие секреты. Урхарт спросил министра финансов, есть ли реальные шансы оттянуть наступление спада на пару месяцев, чтобы выиграть время. Но канцлер казначейства только подтвердил то, что Урхарт и сам знал.

Следующим заговорил, и очень кратко, Стэмпер. Пережевывать плохие новости никому не хочется.

— На четыре пункта, Френсис.

— Вверх?

— Вниз. Эта история с королем подкосила нашу популярность. На целых четыре пункта, и не в ту сторону.

Урхарт облизал языком свои тонкие губы. — А что у тебя, Альджи? Какое ведро помоев ты приготовил?

Урхарт обратился к казначею партии, и всем пришлось сгрудиться еще теснее, потому что казначей был ростом не выше пяти футов и расслышать его в гудящем зале было непросто. В отличие от министра финансов и Стэмпера он не знал о планах досрочных выборов, но и дураком не был. Когда казначея спрашивают, может ли живущая в долг партия спешно собрать десять миллионов фунтов, то он понимает, что неприятности не за горами. Он задрал голову, чтобы видеть остальных, и его лицо, лицо хорошо перекусившего человека, покраснело от напряжения.

— Ничего не выйдет. Так скоро после выборов, сразу же после Рождества и с этим спадом на носу… Мне не собрать десять миллионов за год, не то что за этот месяц. И надо смотреть правде в глаза: с какой стати им ссуживать такие деньги партии, которая имеет в парламенте микроскопическое и все время тающее большинство?

— Это ты о чем? — спросил Урхарт.

— Прости, Френсис, — объяснил Стэмпер, — записка, должно быть, у тебя на столе. Сегодня утром умер Фредди Бенкрофт.

С секунду Урхарт поразмышлял над новостью о кончине одного из своих заднескамеечников, депутата из центральных графств. Новость не ошеломляла: Бенкрофт был политическим трупом уже много лет, и на этот раз он помер окончательно.

— Какая жалость, а каким большинством он прошел?

Урхарту пришлось потрудиться, чтобы вставить какой-нибудь знак препинания или паузу между двумя этими мыслями. Однако собеседникам не надо было объяснять, что его беспокоит: мрачные газетные заголовки кампании по довыборам обычно создают в обществе новые настроения, и чаще всего не в пользу правящей партии, кандидату от которой приходится играть роль агнца на заклание.

— Еле-еле.

— Ах, черт!

— Мы проиграем там. И чем позже, тем крупнее.

— Первые довыборы при моем премьерстве. Не очень-то хорошая реклама. Я надеялся попасть на триумфальную колесницу, а не под ее колеса.

Их беседа была прервана появлением юнца с болезненного цвета лицом, в мятом костюме и неглаженном галстуке, решение которого встрять в явно доверительный разговор было продиктовано большим количеством рейнского, а также пари, заключенным с одной шустрой секретаршей, ставкой в котором был допуск в ее постель.

— Простите, я — новый сотрудник справочного отдела комитета партии. Не мог бы я получить ваши автографы?

Остальные молчали, ожидая, что Урхарт отчитает сопляка за наглость и уволит за неуважение к старшим, но он улыбнулся, словно приветствуя это вмешательство в их разговор:

— Вот видишь, Тим, кому-то я все-таки нужен! Он раписался на листке.

— О чем вы мечтаете, молодой человек?

— Я хочу стать министром финансов, мистер Урхарт.

— Это место занято! — запротестовал министр финансов.

— И все же… — предостерег премьер-министр.

— Попытайте счастья с Брунеем, — уже более серьезно посоветовал Стэмпер.

Были и еще шутки, пока листон бумаги обходил их по кругу, но когда веселье стихло и молодой человек удалился в сторону густо покрасневшей секретарши, Урхарт обнаружил, что на него смотрят смертельно серьезные, бескомпромиссные глаза Стэмпера. В отличие от остальных они оба понимали, насколько важны досрочные выборы. Если новости о спаде и дефиците бюджета можно было сравнить с затягиванием петли на шее. то известие о довыборах прозвучало как последний скрип задвижки, удерживающей закрытым люк под ногами. Или они найдут выход, или…

— Ну что, со счастливым Рождеством, Тим?

От слов Стэмпера повеяло холодом арктической ночи:

— Только не в этом году, Френсис. Только не теперь, не после этой истории с королем. Теперь это просто невозможно.

Часть вторая

Новый Год

Букингемский дворец

31 декабря

Дорогой сын!

Сегодня исполняется ровно год, кан я на троне, и меня одолевают дурные предчувствия.

Сегодня мне приснился сон: я в комнате, совершенно белой, и все слегка размыто, как это бывает в снах. Я думаю, это была больница. Я стою возле ванны, белой, как и все остальное, в которой две няньки купают моего отца, старого и изможденного, каким он был перед смертью. Они обращаются с ним нежно и осторожно, поддерживая его на плаву в теплой воде, он спокоен и счастлив, и я тоже. Я ощущаю спокойствие и ясность, которых не знал многие месяцы.

Потом появилась еще одна нянька. В рунах у нее сверток. Ребенок. Ты! Ты завернут в белую шаль. Но, как только я протягиваю руки, чтобы взять тебя у няньки, две другие, которые купали моего отца, исчезают. Я тянусь за тобой, но мой отец, оставшись без поддержки, вдруг погружается в воду, и она накрывает его лицо, его закрытые глаза. Я протягиваю к нему одну руку, но начинаешь падать ты. Чтобы помочь ему, спасти его, я должен позволить тебе упасть. Я не могу спасти вас обоих. У меня больше нет ни секунды на колебания, отец тонет, а ты падаешь из моих рук… Потом я проснулся.

Все это совершенно ясно для меня. Назначение королевской семьи в том, чтобы олицетворять собой непрерывную связь между прошлым и будущим; я не думаю, что это и дальше возможно. Король может связать себя с прошлым, с традициями, с тем, что отмирает. Или выбрать будущее с его неопределенностями, его опасностями и его надеждами. Нам нужно выбирать.

Я на перепутье и как человек, и как монарх. Я знаю, что в народе меня любят, но это не делает меня счастливым. Если эта популярность частично связана с непопулярностью премьер-министра, то ни для кого из нас это не сулит ничего хорошего. Мистер Урхарт — человек огромной силы воли и, я считаю, почти без угрызений совести. Он заявляет о своих исключительных правах на будущее — возможно, так и должен поступать любой премьер-министр, — но при этом демонстрирует полное отсутствие предусмотрительности. И тем не менее, если я откажусь от участия в строительстве этого будущего или как человек, или как монарх, это будет означать, что у меня нет ни мужества, ни души, ничего.

Я не стану искать противоборства, потому что в конце концов проиграю. Но я не буду молчаливым свидетелем действий беспринципного и неразумного правительства. Следи внимательно за тем, как развивается это великое противостояние. И учись, потому что твой час еще придет.

Преданный тебе

Отец

Для встречи Нового года намечался бал-маскарад, но Стэмпер пренебрег правилами. Впервые за политическую карьеру люди стали узнавать его, делать все эти льстивые телодвижения, означавшие, что он стал важной персоной, и винить только себя, если разговор с ним оказался скучным. Будь он проклят, если напялит на себя какой-нибудь нелепый головной убор только ради того, чтобы доставить удовольствие хозяйке. Леди Сьюзан Кассар, Декки, была женой директора Би-би-си. Если он весь год потел над тем, как из все более и более скудного бюджета корпорации выкроить средства на свои нужды, то она весь год строила планы, как одним махом ухлопать половину его жалованья на свой знаменитый и монументальный новогодний бал. Экстравагантность ее гостеприимства соответствовала списку гостей, который составлялся целый год с помощью компьютера, чтобы не пропустить ни одной из знаменитостей. Злые языки поговаривали, что быть просто супершпионом или грабителем банков недостаточно, чтобы попасть в этот список, — нужно быть пойманным с поличным и разоблаченным, желательно, той же Би-би-си. Стэмпер попал в него только по второму заходу. Декки — прозвище шло от декольте, которым она по праву славилась в возрасте от тринадцати лет до первого из трех замужеств, — признала это приглашение ошибкой сразу, как тольно увидела Стэмпера, пришедшего просто в смокинге. Маскарады были ее страстью: маска скрывала ее глаза и давала возможность без помех подыскивать себе очередную жертву, в то время как внимание гостей было приковано к ее бюсту. Она презирала нарушителей правил, особенно тех из них, кто пользуется бриллиантином. Нарочно и как можно более громко она приветствовала Стэмпера, как звезду телевизионной мыльной оперы, который недавно вышел из наркологической клиники, а про себя поклялась не приглашать его на следующий год, если только к тому времени он не станет министром внутренних дел. Вскоре она отправилась на поиски более готовой к сотрудничеству жертвы, агрессивно размахивая маской, чтобы проложить себе дорогу в толпе гостей.

До полуночи оставалось совсем немного, когда Стэмпер увидел тучную фигуру Брайана Бринфорд-Джонса, выглядывавшую из складок костюма веселого кавалера.

— Тим! Чертовски рад видеть тебя!

— Привет, Би-Би-Джей. Не знал, что ты здесь.

— Слушай, об этом надо написать в газете. Председатель партии в маске человеческого существа.

— Да, и, пожалуйста, на первой странице.

— Но только в случае, если ты не допустишь утечки информации, старина. Ой, прости, я забыл. В правительственных кругах этот термин сейчас не в моде.

Окружающие с удовольствием прислушивались к этим шуточкам, но у Стэмпера было ощущение, что он играет тут не первую скрипку. Он пришел сюда не с целью позубоскалить. Стэмпер оттащил редактора в сторонку.

— Кстати, об утечках информации, дружок. Скажи, какая сволочь раздобыла текст речи короля? Мне это уже давно интересно.

— И дальше будет интересно. Видишь ли, я не вправе раскрывать журналистскую тайну. — Бринфорд-Джонс деланно хихикнул, но его улыбка была несколько нервной.

— Ну да, конечно. Но наше неформальное расследование результатов не дало, а с этим Рождеством все наверняка заглохнет. Так между друзьями, кто это был? Ты не забыл, мы ведь очень близкие друзья?

— И не проси! Ты же понимаешь, что это профессиональная тайна.

— А я как раз очень хорошо умею хранить профессиональные тайны, ты ведь не забыл?

Редактор выглядел озадаченным.

— Послушай, Тим, я помогал тебе всеми доступными мне способами, ты это знаешь. Но источник информации… Это бриллианты короны, вопрос журналистской честности и все такое.

Темные глаза Стэмпера вспыхнули. Их зрачки были неестественно узкими, и это создавало впечатление, что они буравят Бринфорд-Джонса.

— Давай начистоту, Би-Би-Джей…

Голос по радио объявил, что сейчас будет транслироваться бой Биг Бена, и в ожидании его гул в зале стих. Стэмпер понизил голос до шепота, но не настолько, чтобы Бринфорд-Джонс был уверен, что никто из окружающих ничего не услышит.

— Честность бывает разных размеров и формы, но только не твоих размеров и не в открытом окне ванной, так что не вешай мне лапшу на уши.

Шестерни гигантских часов пришли в движение, и в зале наступила полная тишина. Редактор беспокойно задергался.

— Сказать по правде, точно я не знаю. Первым его получил „Телеграф". Мы только подхватили новость в следующих выпусках.

— Однако…

Глаза Бринфорд-Джонса забегали по залу, ни на чем не останавливаясь. Начавшийся перезвон дал ему некоторую защиту. Эта сволочь своей волчьей хватки не расцепит.

— Однако статью написал их собственный корреспондент при дворе, у которого там хорошие связи. Когда мы сунулись на Даунинг-стрит и в другие правительственные учреждения, мы услышали там только злобное шипение и обескураженное кудахтанье.

— А что из дворца?

— Ничего. Ни опровержений, ни возмущения. Но и никаких подтверждений. Я лично говорил с пресс-секретарем короля Майкрофтом. Он обещал проверить и позвонить мне, если что-нибудь обнаружит, но так и не позвонил. А он понимал, что без достаточно авторитетного опровержения нам придется печатать.

— Итак…

— Это шло из дворца. Сам король или один из его приближенных. Больше некому. Они могли предотвратить это, но не стали.

Он вытер пот со лба платком, который спрятал под кружевные манжеты своего карнавального костюма.

— Клянусь, Тим, наверняка я не знаю.

Ударили колокола Биг Бена, и эхом им возобновился гул пиршества. Стэмпер наклонился к собеседнику, вынужденный кричать ему в ухо:

— Значит, кроме слухов, ты мне и ничего не сказал, и твоя честность осталась при тебе. Видишь, как все просто, старина?

Стэмпер сжал руку редактора с силой, которую трудно было заподозрить в его худеньком, тщедушном теле.

— Мир в мире и благоволение в человецех, да, Тим?

— Не будь нретином.

В баре, от которого до зала леди Сьюзан было не больше двух миль, Майнрофт тоже встречал Новый год. Один в это время года, Кенни далеко, пустой, холодный дом, но Майкрофта не раздирали сожаления по поводу своей участи. Наоборот, он чувствовал себя лучше, свободнее, возвышеннее, чем когда-либо раньше. Это было непривычное для него состояние, но нет ничего более тяжкого, чем, занимаясь сексом, притворяться, что это любовь. Правда была в том, что любви у них с Фионой не было, и он вдруг понял, что все годы семейной жизни испытывал эту тяжесть. А вот с Кенни, как с удивлением обнаружил Майкрофт, его поражали некоторые вещи, которые его просили делать, но ничего дурного он в них не ощущал. Всю вторую половину дня он бродил по квартире Кенни , читал его открытки, слушал его записи, даже надел его шлепанцы и один из его любимых свитеров, стараясь прикоснуться к вещам, которых касался он. Майкрофт никогда не был безумно влюблен прежде, и он был слишком стар для того, чтобы безумно влюбиться сейчас, но к Кенни он испытывал чувство, ноторого у него не было ни к одному человеку. Он не знал, можно ли это назвать любовью, но какая разница. Во всяком случае, если не любовь, то была огромная благодарность Кенни за участие, за понимание, за то, что он поправил его жизнь. Поправил! Майкрофт улыбнулся слову, словно удачной шутке.

Желание иметь хоть кусочек того, что принадлежало Кенни , и привело его в канун Нового года в место, где они впервые встретились. На этот раз клуб был набит битком, полыхали огни, и диск-жокей с крашеными пурпурными усами вел дискотеку. Майкрофт тихо сел в углу и наслаждался зрелищем. Трое юношей атлетического сложения давали представление с воздушными шариками, по ходу которого они сбросили с себя большую часть одежды, но это было „еще не все", как подчеркнуто пообещал диск-жокей. Майкрофт беспокоился, что кто-нибудь станет приставать к нему, попытается закадрить — эти гомики такие прилипалы, как пошутил однажды Кенни . Он не знал, справится ли с этой ситуацией, но никто на него так и не покусился. Ему было хорошо наедине с бутылкой мексиканского пива, на горлышко которой была надета долька лимона. В любом случае, говорил себе Майкрофт, он на добрый десяток лет старше любого в этом баре. Дедулька заслужил, чтобы его оставили в покое.

Время шло, шума становилось все больше, а публика делалась все более возбужденной. Мужчины выстроились в очередь за фотоснимком в обнимку с. одним из артистов, гомосексуалистом, переодетым женщиной, номер которого был анонсирован после полуночи. В дальнем углу зала мужчины исчезали с танцевальной площадки, чтобы через какое-то время появиться снова, вспотевшими, а часто и в помятой одежде. Майкрофт подумал, что он не хотел бы знать всего, что происходило здесь под пульсирующими огнями дискотеки, что он предпочел бы остаться в неведении. Были двери, войти в которые он еще не мог.

Приближалась полночь. Толпа густела. Все толклись, танцевали, украдкой целовались, ждали. Радио было включено. Раздался перезвон Биг Бена. Кто-то не выдержал волнения, слезы попали даже на его майку, но это были слезы счастья. Атмосфера была полна дружелюбия и эмоционального подъема, пары взялись за руки. Майкрофт подумал о руках Кенни. Когда ударили куранты, зал разразился приветствиями, в воздух поднялись шарики, полетели бумажные ленты, зазвучала „Забыть ли старую любовь", и начались шумные объятия. Майкрофт довольно улыбнулся. Объятия очень быстро стали менее страстными и более свободными; похоже, все в зале целовались, играя в „музыкальные губы". Один или двое попытались вовлечь в эту игру и Майкрофта, но он с улыбкой шутливо отмахнулся. Внезапно из-за его спины возник, положил ему руку на плечо и для поцелуя наклонился представительный мужчина. Другой рукой он обнимал нездорового вида юнца со следами торопливого бритья на лице.

— По-моему, мы знакомы.

Майкрофт обмер. Кто здесь может знать его?

— Не волнуйся, старина, не надо пугаться. Меня зовут Марплс, Тони Марплс. Леди Кларисса — моя хорошая знакомая. Мы встречались на приеме этим летом. Ты, очевидно, не узнал меня в этом костюме.

Майкрофт начинал припоминать. Это лицо. Эти участки щетины на щеках, явно пропущенные при бритье. Толстые губы и кривые передние зубы. Капельки пота на сальном подбородке. И тут он вспомнил.

— Вы…

— Депутат парламента от Дагенхема. А ты Майкрофт, преес-секретарь короля. Не знал, что ты одна из здешних девочек.

Прыщавому юнцу на вид было едва шестнадцать. Смотреть на его нечищеные зубы было неприятно. Майкрофт почувствовал, что к горлу подступает тошнота.

— Да ты не дрейфь, милашка. Я не репортер скандальных новостей, и, если ты хочешь, чтобы все было шито-крыто, я буду нем как могила. Все девочки стоят друг за дружку, ведь так? С Новым Годом!

Где-то в глубине глотки Марплса родилось бульканье, которое потом превратилось в короткий смешок. Он наклонился, чтобы поцеловать Майкрофта. Две толстые влажные губы потянулись к нему, и Майкрофт почувствовал, что его вот-вот вырвет. В отчаянном порыве он оттолкнул от себя депутата и бросился к дверям.

Снаружи шел дождь, а он оставил свое кашемировое пальто на вешалке. Ему было холодно, и,очень скоро он промок, но это было не важно. Стараясь избавиться от вкуса желчи во рту и наполнить легкие свежим воздухом, он решил, что пальто волнует его меньше всего. Лучше умереть от воспаления легких, чем вернуться за пальто туда, где есть типы вроде Марплса.

Она внимательно изучала его лицо, которое утратило свою живость и энергию. Провислые веки делали его старее, высокий лоб прорезали морщины, губы стали сухими и дряблыми, челюсть опустилась. В воздухе висел сигаретный дым.

— Вы въезжаете в этот дом с верой в то, что переделаете мир. А он смыкается вокруг вас так тесно, что вам кажется, что выхода уже нет. Он напоминает вам, что вы смертны.

Он не был больше премьер-министром, фигурой, возвышающейся над остальными. Она видела перед собой простого смертного, обремененного заботами, как и любой другой смертный.

— Миссис Урхарт здесь?

— Нет, — ответил он и подумал, что его ответ может быть неверно истолкован. Он посмотрел на нее поверх своего стакана с виски. — Нет, Салли, дело не в этом. И никогда не бывает только в этом.

— Тогда в чем?

Он медленно пожал плечами, словно его мышцы отягощала невидимая ноша.

— Обычно меня не мучают сомнения. Но бывает, что все задуманное рушится, что все словно песок утекает сквозь пальцы и, чем яростнее хватаешь его руками, тем более текучим он становится. — Он закурил еще одну сигарету и жадно затянулся. — Вот такими были последние недели.

Он долгим взглядом молча посмотрел на нее сквозь сизое облако, похожее на дым ладана в храме. Они сидели в его кабинете в двух ножаных креслах, было начало одиннадцатого, и комната была погружена в полумрак целиком за исключением создаваемого двумя лампами светового пятна, которое словно обнимало их, образуя замкнутый мирок, изолированный от застывшей за дверьми тьмы. Она подумала, что пару стаканчиков виски он уже выпил. . — Спасибо за отвлечение.

— Отвлечение от чего?

— От того, что вы всегда деловая женщина!

— Или цыганка. Что вас беспокоит, Френсис? Он смотрел на нее своими покрасневшими от усталости глазами и спрашивал, насколько может доверять ей, какие мысли скрываются за этой внешней скромностью. И видел не море женской сентиментальности, а упругость и жесткость. Она умело, очень умело прятала свой внутренний мир. В этом они были похожи. Он еще раз глубоко затянулся. В конце концов, что ему терять?

— Я собирался назначить выборы на март, но теперь передумал. Я не могу этого сделать. Скорее всего, это кончится катастрофой. И Боже, храни короля.

Он не пытался скрыть ни свою горечь, ни свою душевную муку. Он ожидал, что она будет озадачена, удивлена известием о его планах, но она, казалось, проявила не больше эмоций, чем при изучении нового рецепта.

— Король не поддержит идею досрочных выборов, Френсис.

— Да, но в его тени крадется оппозиция, и это, похоже, надолго. Как там с нашей популярностью… на восемь пунктов меньше, чем у оппозиции? И все из-за наивного человека, чьи функции — участие в церемониях.

— И вы не можете договориться с оппозицией, не договорившись с королем? Он кивнул.

— Тогда в чем дело? Вы собирались атаковать его еще до Рождества.

В его глазах мелькнуло сожаление.

— Я пытался заставить его замолчать, не убивая его. И у меня ничего не вышло. Вы помните? Речь шла о простом, глупом выступлении. А теперь его слова стали дубинами в парламентских баталиях, и я не могу отбить их, не ударив по королю.

— Вам незачем убивать его, достаточно только убить его популярность. Популярность общественного деятеля измеряется его рейтингом, а рейтингом можно манипулировать. Временно, во всяком случае. Разве это не способ?

Глядя в упор на ее тело, он сделал еще глоток виски.

— О, цыганка, в твоей груди огонь. Но я однажды уже атаковал его и потерпел поражение. Я не могу позволить себе роскошь потерпеть второе поражение.

— Если правда то, что вы говорите о выборах, то вы не можете позволить себе роскошь не атаковать его. Он ведь просто человек, — настаивала она.

— Вы не понимаете. В монархии с наследованием престола этот человек является ключевой фигурой. Вы, американцы, — сплошь Джорджи Вашингтоны. — Его слова прозвучали снисходительно, а взгляд был где-то в стакане.

Она словно не заметила сарказма:

— Вы имеете в виду того Джорджа Вашингтона, который постарел, стал влиятельным и богатым — и умер в своей кровати?

— Монарх подобен могучему дубу, под сенью которого находим убежище все мы…

— Мальчиком Джордж Вашингтон был лесорубом.

— Нападение на короля превратит избирателей в, жаждущую крови толпу. Трупы — и мой труп — будут болтаться на самом высоком суку.

— Если сук не обрубить.

Это было как словесная дуэль на отточенных клинках их интеллектов; выпад — парирование, парирование — выпад, все движения доведены до автоматизма. Но теперь Урхарт в раздумье замолк. Его взгляд перемещался по ней, и она чувствовала исходящее от него напряжение, как будто спирт начинал растворять внутренние запоры. Его взгляд скользил от ее лодыжек до колен, остановился в восхищении на бедрах, потом переместился на груди и остался на них, слой за слоем снимая с них одежду.. Она чувствовала, что его размягченность уже сменилась новой внутренней жесткостью. Из дичи он превращался в охотника. Энергия свежих идей начала растекаться по его жилам и расправлять морщинки уныния вокруг глаз. К нему возвращались смелость и уверенность в себе. В их маленьком мирке двух кресел он начал подниматься над своими заботами и вновь обретать контроль над собой. Словно снова был в той кровати. Когда наконец его мысли и взгляд пропутешествовали по всему ее телу и их глаза встретились, она улыбалась слегка насмешливо и укоряюще, но не обескураживающе. Ее тело было словно промассировано его воображением и отозвалось. Его лицо просветлело.

— Сражаться с монархом было бы…

— Неконституционно? — Она его подзадоривала.

— Плохой политикой. Как я на собственной шкуре уже выяснил. Выступление короля создало ему высокий авторитет, и я не могу позволить себе еще раз вступить с ним в публичную дискуссию… — Он выгнул дугой бровь. Никогда прежде она не видела, чтобы бровь была так выразительна. — Но, возможно, вы правы. Когда вы терпите поражение на высоком уровне, всегда остается еще низкий.

Он снова был оживлен, возбужден, она ощущала его энергию и воскресшую надежду.

— Наследственная монархия — это институт, который противоречит всякой логике. Это опиум, который время от времени мы впрыскиваем народу, чтобы вселить в него уверенность, чтобы наполнить его гордостью и самоуважением, чтобы купить его лояльность и побудить не задавать слишком много вопросов.

— А может быть, кроме традиции, тут ничего нет?

— Когда о пользе наследственной монархии начинают задавать вопросы, это означает, что смысла сохранять ее уже нет. Вся эта замкнутость и изолированность, все дворцы и королевские привилегии — все это не соответствует современному миру. Или эти дебаты о лишенных привилегий. Разумеется, исключено, чтобы меня видели во главе этой атаки. Но если бы такая атака была предпринята…

— Король мертв, да здравствует премьер-министр!

— Нет, это вы уж чересчур. Вы говорите о революции. Когда вы начинаете рубить самое большое в лесу дерево, вам не дано знать, сколько других деревьев упадет вместе с ним.

— Возможно, рубить его и не нужно, — продолжила она, подхватывая его мысль, — может быть, просто обкорнать до нужных размеров, чтобы оппозиция не могла прятаться в его тени.

— И чтобы меня не на чем было повесить.

— И чтобы он не вякал слишком много. — Она усмехнулась.

— Можно сказать и так, — одобрительно кивнул он.

— Рубить не столько его голову… сколько его конечности?

— Это вы так можете сказать, Салли. Но я как премьер-министр комментировать это не стану.

Он развел руками, и они оба рассмеялись. Ей показалось, что она услышала звук осторожно натачиваемого топора.

— Вы имеете в виду конкретно какие-нибудь конечности?

— У нашей любимой королевской семьи так много ветвей. До некоторых из них дотянуться легче, чем до остальных.

— Король и его близкие встревожены, озабочены, обороняются. Яркий луч общественного мнения нащупывает самые темные закоулки дворца. Свет сбивает короля с ног, его слова, его намерения поставлены под сомнение. И все это подкреплено парочкой опросов. Нужные вопросы, ведь так?

Внезапно его лицо окаменело. Он наклонился вперед и положил руку выше ее коленки. Гораздо выше, чем было необходимо. Его пальцы напряглись, и она почувствовала запах виски из его рта.

— Но, черт возьми, это будет опасно. Мы покушаемся на сотни лет истории. Результатом закулисной драчки из-за речи короля было мое унижение. Если дело дойдет до публичного сражения между мной и королем, дороги назад не будет. Если я проиграю, для меня это будет конец. И для всех, кто со мной.

— Но если в марте не будет выборов, то вам так или иначе конец.

Она положила свою ладонь на его руку и стала согревать, и пальцами осторожно поглаживать ее, снимая напряжение и поощряя близость.

— А вы готовы пойти на такой риск? Ради меня?

—Вам нужно только сказать „пожалуйста", Френсис. Я уже сказала вам: все, что вы захотите. Все. Надо только сназать „пожалуйста".

Она перевернула его кисть ладонью вверх и стала гладить ее кончиками своих пальцев. Ее нос дрожал.

— А вы ведь знаете, как сказать „пожалуйста", не правда ли?

Он положил свою вторую руку, чтобы умерить возбуждение, рождаемое ее пальцами. Если они собирались объединиться против короля, их отношения не могли быть чисто профессиональными. Слишком многое было поставлено на карту. Он знал, что ему придется сделать ее вовлеченность более глубокой и более личной, придется крепче привязать ее к себе.

— Прямо за дверью сотрудники резиденции. А замков здесь нет…

Она сняла очки и тряхнула волосами. В свете ламп они блеснули вороненым отливом.

— Жизнь полна риска, Френсис. Мне риск по вкусу.

— Он делает жизнь краше?

— Некоторые ее стороны. А на какой риск готов пойти ты, Френсис?

— В отношении короля? Чем меньше, тем лучше. А в отношении тебя…

Она была уже в его объятиях.

Оперу Урхарт никогда не любил, но премьер-министру чаще всего приходится заниматься именно нелюбимыми делами: подниматься на эшафот дважды в неделю для ответов на вопросы парламентариев, дружески пожимать руки и улыбаться черным образинам президентов, доведших свои страны до нищеты и диктатуры. Тех самых президентов, которых во времена юности Урхарта весь мир считал бандитами и.убийцами. Приходится с душевной дрожью прислушиваться ко входной двери так называемых частных апартаментов резиденции на Даунинг-стрит, которая не закрывалась, пропуская через себя бесконечную вереницу курьеров с красными портфелями и официальными папками. Став премьер-министром, Урхарт обнаружил, что у него не оказалось места, куда он мог бы спрятаться.

Элизабет настаивала на том, что они должны быть на премьере новой оперы, и была так настойчива, что он был вынужден уступить, хотя и гроша ломаного не дал бы ни за Яначека, ни за хор из сорока человен, которые пели, как казалось, по сорока разным партитурам. Элизабет сидела как завороженная, устремив свой взор на тенора, который изо всех сил старался вернуть к жизни свою возлюбленную. Совсем как лидер либеральной партии, подумал Урхарт.

Стэмпер тоже убеждал его пойти на премьеру и даже забронировал отдельную ложу. Каждый, кто в состоянии выложить три сотни фунтов за кресло, сказал он, достоин внимания. Он позаботился и о том, чтобы о присутствии Урхарта на премьере администрация театра поставила в известность тех, кто фигурирует в списке спонсоров театра. Каждый из спонсоров в течение недели получил приглашение на прием на Даунинг-стрит, составленное в туманных выражениях письмо на тему о поддержке искусств в будущем и телефонный звонок с предложением о пожертвовании.

И вот Альфредо Монделли, человек с лицом в форме электрической лампочки, совершенно лысой круглой головой и настолько выпученными глазами, что закрадывалась мысль о слишком туго завязанном галстуке, сидел в ложе премьер-министра. Итальянский бизнесмен и его жена занимали места рядом со Стэмпером и Урхартом, и, судя по доносившимся с его кресла звукам, он тоже изнывал от скуки. Несколько бесконечных минут Урхарт пытался отвлечься от музыки, разглядывая позолоченных дамочек, которые преследовали гипсовых херувимов на своде потолка. Скрип кресла Монделли становился все более настойчивым. Когда наконец наступил антракт, это было долгожданным облегчением для всех. Преисполненная впечатлений Элизабет и синьора Монделли отправились пудриться в туалет, оставив троих мужчин искать утешения в бутылке марочного шампанского.

— Обидно портить такое удовольствие делами, не так ли, синьор Монделли?

Энергичным почесыванием итальянец пытался вернуть жизнь своим затекшим ягодицам и пояснице.

— Когда Господь раздавал свои дары, господин премьер-министр, и дошла очередь до меня, музыкальные способности у него уже кончились.

Его английский был вполне приличным, но слова он произносил медленно и с акцентом, характерным для забегаловок Сохо.

— В таком случае давайте воспользуемся антрактом, прежде чем вкусить следующую порцию культуры. Итак, к делу. Чем я могу быть полезен вам?

Итальянец благодарно кивнул.

— Я надеюсь, что мистер Стэмпер уже сказал, что я имею честь быть одним из ведущих производителей экологически чистых продуктов в моей стране. Половина Европы знает меня как „мистера Зеленого". На моих предприятиях десятки тысяч рабочих, и целые сообщества зависят от моего бизнеса. Моим именем назван большой исследовательский институт в Болонье…

— Это рекомендует вас с самой лучшей стороны. — Урхарт легко узнал свойственную романским народам склонность к преувеличениям. Монделли возглавлял хотя и большую по итальянским масштабам, но далеко уступавшую мультинациональным гигантам компанию.

— Но теперь это все под угрозой, ваше превосходительство. Под угрозой со стороны бюрократов, которые ничего не смыслят ни в бизнесе, ни в жизни. Они угрожают всему, что я создал. — Шампанское плескалось через край его бокала и проливалось, по мере того как его голос наполнялся страстью. — Эти глупые бамбини из Европейского сообщества и их дурацкие правила. Вам известно, что в ближайшие два года они собираются изменить все законодательство, касающееся химических отходов.

— А почему это беспокоит вас?

— Мистер Укат… — Фамилия премьера прозвучала, как отрыжка. — Всю свою жизнь я посвятил тому, чтобы удалить эти химикалии из моей продукции. То, во что вы заворачиваете пищу, чем вы моетесь, во что вы одеваетесь, бумага, на которой вы пишете, — из всего я извлекаю эти вредные химикалии, — он щелкнул своими толстыми пальцами и состроил гримасу, — для того чтобы сделать их экологически безопасными. Но куда же мне деваться с ними теперь? У правительств есть атомные электростанции, и вы закапываете все радиоактивные отходы, но то, что можно правительству, бизнесмену хотят запретить. Нам не будет позволено ни закапывать побочные продукты, ни просто сжигать их, ни топить в океане. Эти бастарди из Брюсселя хотят даже запретить мне вывозить их для захоронения в пустынях третьего мира, хотя население этих стран голодает и отчаянно нуждается в доходах. Африканцы будут голодать, итальянцы будут голодать, моя семья будет голодать. Это какой-то сумасшедший дом! — Одним глотком он осушил бокал.

— Простите, синьор Монделли, но не в таком ли положении и все ваши конкуренты?

— Мои конкуренты — в основном немцы. У них достаточно дойчмарок для огромных капиталовложений в такие способы уничтожения отходов, которые устраивают бюрократов. У меня их нет. Это немецкий заговор для устранения конкурентов.

— Но почему вы пришли ко мне? Почему не к сйоему собственному правительству?

— Ах, мистер Укат, вы не знаете итальянских политиков! Мое правительство не станет помогать мне, потому что у него сделка с немцами по поводу винных морей. Итальянским фермерам позволено продолжать субсидируемое государством производство никому не нужных вин в обмен на новые правила уничтожения химических отходов. Производителей вина в Италии триста тысяч, а Монделли только один. Вы политик, и вы знаете, как работают такие числа.

Монделли умолчал о том, что сам значительно навредил себе тем, что сбежал с молоденькой актрисой телевидения из Неаполя, будучи женатым на сестре итальянского министра финансов. В Риме к нему теперь относились не лучше, чем к бесчинствующим английским футбольным болельщикам.

— Это вопрос европейского масштаба, мистер Укат. Чиновники действуют от имени Европы. У них мания величия. А вот вы и все британцы известны как самые последовательные и самые мощные противники засилья брюссельских бюрократов. Поэтому я и обращаюсь к вам за участием и помощью. Не дайте этому проекту стать законом. Комиссар по вопросам охраны окружающей среды в Брюсселе — англичанин. И он ваш друг, правда?

— Можно сказать и так…

— Исключительно приятный человек — немного слабовольный, возможно. Слишком легко поддается уговорам своих подчиненных. Но очень приятный.

— Ну что ж, и с этим можно согласиться…

— Как я понимаю, он хотел бы продлить срок своих полномочий, когда тот истечет. И он прислушается к вашему мнению.

Все это было святой правдой, конечно.

— Вы можете утверждать это, синьор Монделли, но я не могу это комментировать.

— Премьер-министр, я не могу описать, как был бы благодарен.

Это было не совсем так. Из беседы со своим председателем партии Урхарт знал, что Монделли абсолютно точно описал, насколько благодарным он хотел бы быть. Он предлагал внести в фонд партии сто тысяч фунтов. „В знак благодарности великому интернационалисту", как он сформулировал это. Стэмпер считал, что он очень удачно организовал такую выгодную для партии сделку, но Урхарту пришлось разочаровать его:

— Боюсь, что я не смогу помочь вам, синьор Монделли.

— Ох уж этот ваш британский юмор. — По голосу Монделли нельзя было сказать, что он является ценителем британского юмора.

Выражение лица Урхарта могло означать, что экологически чистых огурчиков в детстве ему не досталось.

— Ваши личные проблемы действительно должны быть предметом забот итальянского правительства. Вы должны понять это.

— Я буду разорен,..

— Мне очень жаль.

— Но я думал… — Итальянец бросил отчаянный взгляд на Стэмпера, но тот тольно пожал плечами. — Я думал, что вы могли бы помочь мне.

— Я не могу помочь вам, синьор Монделли, во всяком случае, как итальянскому гражданину. И во всяком случае, прямо.

Пальцы Монделли вцепились в черный галстук, а его испуганные глаза были готовы, казалось, выпрыгнуть из орбит.

— Однако в нынешних серьезных обстоятельствах я готов кое в чем солидаризироваться с вами. Британское правительство тоже не испытывает восторга по поводу новых брюссельских предложений. По своим собственным соображениям, как вы понимаете. И, если бы все зависело только от меня, я наложил бы на весь этот проект вето.

Музыканты начали собираться в оркестровой яме, и в зале стал нарастать шумок ожидания.

— К несчастью, — продолжал Урхарт, — этот вопрос является лишь одним из многих, по которым нам приходится вести переговоры с нашими европейскими партнерами и с комиссарами Сообщества, даже британскими. В таких делах невозможно обойтись без взаимных уступок. А нас, к тому же, отвлекают наши внутренние проблемы. Похоже, что впереди нелегкие времена, и они потребуют от нас больших усилий.

— Речь идет о судьбе всего моего бизнеса, господин премьер-министр. Ко дну пойдут либо новые правила, либо я.

— Это действительно так серьезно?

— Да!

— Ну что ж, тогда было бы счастливым случаем, если бы интересы моего правительства совпали с вашими.

— Я был бы так признателен…

— Если бы я был на вашем месте, синьор Монделли, если бы мне грозило разорение… — он принюхался к воздуху, словно почуявший добычу волк, и помолчал, — я был бы, думаю, признательнее в десять раз.

Урхарт издал небрежный смешок, который должен был свидетельствовать о легкомысленном характере последнего замечания, но итальянец все понял. Урхарт подвел его к самому нраю зияющей пропасти и позволил заглянуть в нее, а теперь предлагал спасательный канат. Несколько мгновений Монделли прикидывал и, когда снова заговорил, в его голосе уже не было паники. Теперь они говорили не о спасательном канате, а о деле. Упомянутая сумма составляла около двух процентов его годового дохода — много, но терпимо. А его бухгалтеры могли отыскать способы записать ее в не облагаемые налогом иностранные капиталовложения. Он медленно кивнул головой.

— Как вы правильно сказали, синьор Укат, я действительно должен быть благодарен больше. В десять раз.

Урхарт, казалось, не слышал этих слов, его мысли текли независимо от мыслей итальянца:

— Понимаете, нам пора сделать еще одну попытку поставить Брюссель на место, и этот случай представляется мне подходящим. Есть несколько британских компаний, которые пострадали бы…

— Я хотел бы принять участие в кампании вашей партии.

— В самом деле? Поговорите со Стэмпером, это по его части, Я не имею отношения к этому.

— Я уже сказал мистеру Стэмперу, что считаю вас великим интернационалистом.

— Это очень любезно с вашей стороны. И это был действительно прекрасный вечер.

— Да. Но я не слишком большой любитель оперы, премьер-министр. — Он снова помассировал поясницу. — Надеюсь, вы простите, если я не останусь на вторую половину?

— Но Стэмпер заплатил за билеты…

— Он заплатил за билеты, но я, мне кажется, заплатил за свою свободу.

Узел галстука свободно болтался у него на груди.

— В таком случае спокойной вам ночи, синьор Монделли. Было приятно познакомиться с вами.

Когда массивная фигура итальянского мецената исчезла в дверях ложи, Стэмпер выразил свое восхищение. Появилась Элизабет Урхарт, распространяя аромат духов и бормоча что-то о приеме для труппы по окончании спектакля. Урхарт вряд ли слышал хоть слово, он думал о том, что начало фонду борьбы положено и что ветер снова задул в его паруса. Но, даже смакуя наполнившее его удовлетворение, он не мог забыть, что в политике попутные ветры редко дуют долго. Он должен следить за тем, чтобы такой ветер не превратился в губительный шторм. Губительный, возможно, и для него. Но если он будет достаточно сильным и достаточно долгим, то, возможно, его замысел удастся. В марте. Когда цимбалы возвестили начало второго акта, он сидел в своем кресле и смотрел в потолок. Попка херувима напоминала ему студентку в той его кровати. Ее имя он вспомнить не мог.

Лидер оппозиции был сыном арендаторов с одного из островов у западного побережья Шотландии. Мужчина он был серьезный, не славился чувством юмора — торфяники Западных островов слишком суровая местность, чтобы развивать вольномыслие, — но даже его соперники не могли отказать ему в самоотверженности и трудолюбии. В частном порядке министры правительства признавали его превосходным лидером оппозиции, на публике же делали все, чтобы он и дальше занимался этой работой. Временами казалось, что неизбежное давление на него исходило больше из рядов его собственной партии, чем от политических противников. В последние дни в нескольких газетах появились статьи с намеками о том, что после прошлогоднего поражения на выборах, пусть и с небольшим перевесом в пользу противника, и появления на Даунинг-стрит новых лиц в его партии началось брожение и положение лидера стало шатким. Статьи были туманными и расплывчатыми, содержали больше ссылок одна на другую и догадок, чем конкретных фактов, но „Таймс", похоже, особенно активно занялась этой темой и процитировала высказывание одного „высокопоставленного функционера партии" о том, что „пост лидера партии — не богадельня для неудачников". Это был скорее ропот, чем бунт, опросы общественного мнения все еще показывали лидерство оппозиции в популярности на четыре пункта, но у политических партий всегда бывают трудности с личными амбициями соперничающих соратников. Как сказано было в одной из редакционных статей, не бывает дыма без того, чтобы кто-то не зажег сразу несколько спичек. Поэтому-то Гордон Маккиллин так охотно и согласился рассеять все слухи в популярной телепрограмме, посвященной текущей политике, где политик встречался с тремя ведущими журналистами.

Почти вся сорокаминутная передача получилась скучной, иногда просто глуповатой — полным провалом, с точки зрения режиссера, о профессионализме которого судят по мере пролития чьей-либо крови перед объективами телекамер. Маккиллин умело и терпеливо парировал все выпады оппонентов: ни один из недоброжелателей-соратников не был назван по имени, а вся проблема была сведена не к борьбе за лидерство, а к надвигающемуся спаду, угрожающему миллионам потерей работы. А об этом голова должна болеть в первую очередь у премьер-министра, а не у него. Вся эта ерунда о его трудностях высосана из пальца прессой, заявил он, осуждающе глядя на Брайана Брин форд-Джонса, газета которого выступила первой с самой сенсационной статьей. „Вы в состоянии назвать хоть одно имя недовольного, о ноторых упоминалось в статье?" — с вызовом спросил политик. Редактор, не привыкший к рукопашным схваткам, поспешил уступить другому свою очередь перед микрофоном.

До конца передачи оставалось чуть больше двух минут, и режиссер совсем отчаялся: дискуссия увязла в топкой сфере воззрений оппозиции на проблемы охраны окружающей среды. Очередь снова дошла до Бринфорд-Джонса. Маккиллин добродушно улыбнулся, как улыбается крестьянин на ярмарке, глядя на призового хряка. Ему дискуссия нравилась.

— Мистер Маккиллин, ввиду ограниченности времени позвольте мне задать вам более личный вопрос. — В руке у Бринфорд-Джонса была какая-то брошюрка. — Вы являетесь старостой „свободной церкви" Шотландии, не так ли?

Политик глубокомысленно кивнул.

— Только что эта церковь опубликовала воззвание — я держу его в руках, — озаглавленное „К двадцать первому веку: моральное наставление для юношества". Оно касается широкого круга проблем и содержит, на мой взгляд, некоторые прекрасные предписания. Но здесь есть раздел, который заинтриговал меня. На странице… четырнадцать речь идет о гомосексуализме, который характеризуется как „пагубный грех". Считаете ли вы, мистер Манкиллин, гомосексуализм пагубным грехом?

Политик сглотнул слюну.

— Я не уверен, что сейчас самый подходящий момент для того, чтобы начинать дискуссию на такую сложную тему. В конце концов, наша передача не религиозная, а политическая…

— Вопрос, тем не менее, имеет прямое отношение к обсуждаемой теме, — прервал его Бринфорд-Джонс. — И, к тому же, он простой. Считаете ли вы грехом гомосексуализм?

На щеке политика блеснула капелька пота, замеченная только профессиональным глазом режиссера, отчего душа у него взыграла.

— Мне трудно представить себе, как на такой общий вопрос можно ответить в передаче, подобной вашей…

— В таком случае позвольте помочь вам. Представьте себе, что ваши мечты сбылись и вы стали премьер-министром. Вы сидите у барьера, а я, лидер оппозиции, задаю вам прямой вопрос: считаете ли вы гомосексуализм злом, грехом? Мне кажется, что дальше в парламенте принято говорить: „Поскольку вопрос настолько прост, что даже вы в состоянии понять его, простого „да" или „нет" будет достаточно".

Все присутствующие и миллионы телезрителей узнали эту фразу, собственную фразу Маккиллина, которую он так часто произносил, насмехаясь над Урхартом. Теперь он повис на собственном крючке. Капельки пота начали стекать вниз ручейками.

— Если хотите, я могу перефразировать его для вас, — ободряющим голосом продолжал редактор. — Считаете ли вы неверными моральные наставления вашей церкви?

Маккиллин отчаянно искал слова. Как ему объяснить в обстановке вроде этой, что именно наставления его церкви с юных лет поддерживали в нем желание помогать другим и строить собственную жизнь, давая ему ясные убеждения, на которых были основаны его политические взгляды и которые вели его через все помойные ямы морали Вестминстера, что в качестве старосты он должен принимать учение своей церкви с открытым сердцем, без вопросов и компромиссов? Он понимал грехи и слабости других и мог принять их, но его вера не позволяла ему отречься от них.

— Да, я староста своей церкви, мистер Бринфорд-Джонс. Разумеется, как простой человек я принимаю учение моей церкви. Но для политика все сложнее…

— Позвольте мне выразиться ясно, предельно ясно. Согласны ли вы с заявлением вашей церкви по данному вопросу?

— Как гражданин я должен быть согласен, но позвольте мне.,.

Было слишком поздно. Финальные титры были запущены, и в студии зазвучала музыкальная заставка. Сквозь нее миллионам зрителей удалось разобрать последнюю реплику Бринфорд-Джонса:

— Спасибо, мистер Маккиллин. Боюсь, что наше время вышло. Это были замечательные сорок минут. — Он улыбнулся: — Мы так благодарны вам.

Кенни и Майкрофт смотрели передачу вечерних новостей молча. В ней были куски интервью с Маккиллином и бурные отклики на него. В канцелярии лидера оппозиции сказали, что готовится разъясняющее заявление, но такое заявление уже явно опоздало. Высказывались лидеры соперничающих церквей. Борцы за права гомосексуалистов перешли в наступление, пресс-секретарь парламентской оппозиции храбро заявил, что по данному вопросу позиция лидера, к глубокому сожалению, полностью и непростительно ошибочна. Его спросили: „Существует ли кризис руководства?" „С настоящего момента — да", был его ответ.

Газетам больше не было нужды держать в секрете свои источники информации, и они наперебой старались заклеймить обскурантизм, средневековую мораль и лицемерие. Даже согласные с Маккиллином не могли помочь ему: когда отыскали уже полузабытого организатора кампании против гомосенсуалистов, он в агрессивных выражениях потребовал, чтобы Маккиллин изгнал из своей партии всех депутатов-гомосексуалистов, иначе он будет заклеймен как лицемер.

Кенни выключил телевизор. Майкрофт некоторое время молча сидел среди разбросанных перед телевизором пакетов с орешками. Кенни спокойно налил две чашки горячего кофе и добавил в них бренди из миниатюрных бутылочек, привезенных из какой-то поездки. Ему случалось видеть такое раньше — ярость, тревогу, обвинения, подозрения. Он видел и огорчение Майкрофта. Его пожилой партнер прежде такого не видел, во всяком случае, под таким углом зрения.

— Господи, я не знаю, что и думать, — пробормотал наконец Майкрофт, кусая губы. Он все еще смотрел на пустой экран, не решаясь взглянуть на Кенни .

— Весь этот шум, все эти вопли о правах… Я не могу забыть, как этот противный Марплс таскал за собой того паренька. Разве у мальчишки нет своих прав?

— Стригут всех голубых под одну гребенку, да?

— Иногда я спрашиваю себя, что же я делаю? Чем все это кончится для моей работы, для меня. Знаешь, я все еще не могу определиться, пристать к какому-нибудь берегу, особенно когда я вижу людей вроде Марплса или этих крикунов на экране.

— Я гомосексуалист, Дэвид. Извращенец. Гомик. Голубой. Назови меня как хочешь, и это буду я. Ты хочешь сказать, что ты не хочешь быть таким, как я?

— Я… я не слишком разбираюсь в этом. Всю свою жизнь я соглашался с общепринятым, с тем, что такие вещи… Послушай, Кенни , половина моего существа согласна с Маккиллином. Быть голубым грешно! И все же, и все же…

Он поднял свои озабоченные глаза и посмотрел прямо в лицо Кенни .

— Я никогда не думал раньше, что могу быть так счастлив, как в последние недели.

— Это гомосексуализм, Дэвид.

— Тогда, наверное, я и есть гомосексуалист, Кенни . Гомосексуалист. Потому что я знаю, что люблю тебя.

— Тогда забудь всю эту чушь! — Кенни сердито махнул рукой в сторону экрана. — Пусть весь остальной мир исходит криком, мы не станем присоединяться к ним в их проклятьях. Любовь — это нечто свое, личное, чем не трясут на каждом углу.

Он серьезно посмотрел на Майкрофта.

— Я не хочу потерять тебя, Дэвид. И не считай меня грешником.

— Если Манкиллин прав, мы никогда не попадем в рай.

— Если рай полон таких же жалких типов, которые не могут решить, кто они и что чувствуют, то я не хочу быть с ними в одной компании. Поэтому мы с тобой должны держаться за то, что у нас есть, и быть этим счастливы.

— Как долго, Кенни ?

— Пока у нас это есть, дорогой.

— Пока нас не трогают, ты хочешь сказать?

— Некоторые подходят к краю пропасти, смотрят вниз и в страхе убегают. Они не знают, что можно летать, парить, быть свободным. Всю жизнь они ползают среди камней, так и не находя в себе мужества. Не трать свою жизнь на ползание, Дэвид.

Майкрофт вяло улыбнулся:

— Никогда не думал, что ты поэт.

— А я не думал, что ты можешь быть так дорог мне.

Майкрофт медленно поднял в приветствии свою чашку кофе:

— Тост, Кенни. За прыжок в пропасть!

Ствол винтовки медленно и с особой тщательностью поднялся и нацелился в находящуюся ровно в двадцати пяти ярдах мишень, портрет Гордона Маккиллина на одном из его старых предвыборных плакатов. Палец медленно и ровно нажал на курок, и с резкой отдачей винтовка послала в цель свою пулю калибра 0,22. Точно во рту лидера оппозиции появилось аккуратное отверстие, а потом плохо проклеенная бумага рассыпалась на куски и клочьями слетела на пол.

— Да, предвыборные плакаты уже не того качества, что раньше.

— И лидеры оппозиции тоже.

Урхарт и Стэмпер радовались своим шуткам. Прямо под столовой палаты лордов в низком подвале с дощатыми стенами, напичканном трубами, электропроводкой и другими архитектурными потрохами Вестминстерского дворца, двое мужчин лежали рядом в узком тире, где парламентарии могли отводить душу на бумажных мишенях, а не друг на друге. Именно здесь Черчилль оттачивал свое стрелковое искусство, готовясь к ожидавшемуся немецкому вторжению, которое он пообещал отразить лично, вплоть до стрелковой позиции за мешками с песком на чердаке своей резиденции на Даунинг-стрит. Именно здесь Урхарт искал варианты ответов на вопросы депутатов — вдалеке от строгого взгляда мадам спикера.

— Тебе изрядно повезло с этой церковной брошюркой, — несколько ворчливо признал Стэмпер, поправляя кожаный ремень тяжелой винтовки с оптическим прицелом. В меткости стрельбы он заметно уступал Урхарту и никак не мог сравняться с ним по очкам.

— Колхауны — довольно своеобразный род, его члены время от времени навещают Элизабет и дарят ей всякие странные вещи. Один из них решил, чудак, что меня заинтересует моральный уровень юношества. Это не удача, Тим, это результат правильного воспитания.

Бывший агент по продаже недвижимости бросил на него сердитый взгляд.

— Будешь стрелять еще? — спросил он, посылая очередной патрон в магазин.

— Нет, Тим, мне нужна настоящая война. — Урхарт еще раз поднял винтовку к своему тренированному плечу и заглянул в оптический прицел. — Я решил. Мы снова на ее пороге.

— Еще одна из твоих университетских шуточен. Урхарт расстрелял еще один бумажный портрет и только потом повернулся к Стэмперу. Его улыбка исчезла.

— У Маккиллина неприятности. Он шагнул, но сломал ногу. Такая жалость.

— Но мы не готовы, Френсис. Это слишком скоро, — неуверенно возразил Стэмпер.

— Оппозиция готова еще меньше. Партии перед выборами — все равно что туристы перед львом-людоедом. Вам не нужно бегать быстрее льва — это невозможно. Все, что вам нужно, это бегать быстрее ваших товарищей.

— В это время года страна будет завалена толстым слоем снега.

— Отлично! У нас больше машин с приводом на четыре колеса, чем у них.

— Но мы все еще отстаем от них в популярности на четыре пункта, — запротестовал председатель партии.

— Тем меньше оснований терять время зря. Шесть недель, Тим. Давай возьмем их за глотку. Каждую неделю — выступление по программным вопросам. Заграничный вояж на высоком уровне, новый премьер-министр берет штурмом Москву или Вашингтон. Мы поднимаем бучу в Европе, требуя вернуть часть денег из внесенных нами в Европейское сообщество. Я обедаю с каждым из дружественно настроенных к нам редакторов с Флит-стрит за его счет, а ты обхаживаешь политических обозревателей. Хватаем за яйца нескольких уголовников. Запускаем в ход предвыборную машину. Маккиллин в нокдауне, и мы должны вытряхнуть из него душу, пока он не пришел в себя. Пленных не брать, Тим. По крайней мере, в течение ближайших шести недель.

— Будем надеяться, что Его Величество на этот раз не откажется сотрудничать с нами. — В голосе Стэмпера прозвучало сомнение.

— Ты прав. Я считаю, что нам надо установить с дворцом новые отношения. Построить новые мосты. Припасть ухом к земле и выяснять, что стоит за наждым слухом. Что творится по закоулкам.

Стэмпер поднял ухо, точно прислушиваясь к пробирающемуся через чащу зверю.

— И нам нужны пехотинцы, Тим. Верные, надежные. Не слишком шустрые. Люди, которые в случае нужды смогут промаршировать по этим мостам.

— Все это звучит как описание военных действий.

— Нам нужно победить, мой мальчик. Иначе они развесят нас в качестве мишеней. Я говорю, конечно, не только о бумажных портретах.

Январь. Вторая неделя

Гравий стучал по днищу машины на длинной дорожне, ведущей от ворот усадьбы к парадному входу старинного особняка. У входа машина пристроилась к ряду других. Его сверкающий темно-синий „роллс-ройс" выглядел чужаком среди побитых „лендроверов" и забрызганных грязью дачных фургонов, и Лэндлессу много не нужно было, чтобы понять, что чужаком здесь будет и он сам. Впрочем, он к этому привык. Особняк был родовым имением Мики, виконта Квиллингтона, отсюда открывалась величественная панорама холмистых равнин Оксфордшира, хотя серый январский день — не самое лучшее время для того, чтобы любоваться этим пейзажем. По стенам здания можно было проследить историю возвышения древнего аристократического рода: в основном были Вильгельм и Мария, в ближайшем к небольшой часовне крыле — Виктория с намеком на Тюдоров. Двадцатый век не оставил почти никаких следов.

Уличная сырость, казалось, преследовала его и в небольшом холле, обшитом неоструганными досками, где грелись свернувшиеся калачиком гончие, стояли вымазанные деревенской грязью высокие охотничьи сапоги, висели анораки и прочие детали одежды охотника. Все это мечтало высохнуть. Половые доски были плохо оструганы, нигде и намека не было на центральное отопление. Другие такие особняки были спасены от окончательного разрушения процветающими японскими компаниями по эксплуатации отелей или консорциумами, обслуживающими любителей гольфа, но только не этот, во всяком случае, пока. Лэндлесс подумал, что он поступил благоразумно, отказавшись от предложения переночевать.

Квиллингтоны вели свой род от предков, сопровождавших Кромвеля в Ирландию, получивших за свои кровавые услуги поместья и во время Реставрации вернувшихся в Англию, чтобы сколотить себе еще одно состояние. Это было славное прошлое, о котором нынешнее поколение Квиллингтонов, разоренное временем, злосчастной судьбой и несправедливыми налогами, вспоминало с придыханием. Имения постепенно перешли в чужие руки, связи с Ирландией в конце концов прекратились, многие картины были распроданы, лучшая мебель и столовое серебро пошли с молотка, а огромный штат прислуги — распущен. Это была старая аристократия, и она нищала все больше и больше.

Знакомство с другими гостями оказалось для Лэндлесса настоящей пыткой. Все они дружили друг с другом, иногда с младенческих лет, и были спаяны в своего рода детскую компанию, в которую оборвышам из Бетнал Грин доступа не было. Его костюм не мог помочь ему в этом. „Деревенская вечеринка" — так сказали ему. Он приехал в клетчатом костюме с жилетом и в коричневых туфлях, а они все оказались в джинсах. Даже когда принцесса Шарлотта тепло приветствовала его, он не перестал чувствовать себя не в своей тарелке.

Вся рассчитанная на уин-энд встреча устраивалась ради принцессы. Устраивал встречу ее младший брат, Дэвид Квиллингтон, и она давала принцессе возможность отдохнуть среди друзей от Лондона с его официальными приемами и назойливыми журналистами. Почти все здесь были отпрысками старинных родов, некоторые из них были старше Виндзоров, и для всех здесь она была просто Бини, подружка по детским забавам в плавательном бассейне или на. костюмированном детском утреннике, устроенном няньками со строгими лицами. Она всегда настаивала, чтобы на таких встречах ее спальня была отдельно от спален остальных гостей, и Дэвид договаривался обо всем, спроваживая шофера и двух детективов из отдела охраны королевской семьи куда-нибудь в дальние комнаты. Принцессе отводилась „китайская" комната, которая была не отдельным номером, а скорее небольшим залом на втором этаже восточного крыла. Дэвид занимал единственную другую спальню на этом этаже, и покою принцессы ничто не грозило.

Дом являл собой довольно печальное зрелище: обветшалые провода, осыпавшаяся штукатурка, сырые углы, одно крыло наглухо забито. И все же у него было свое лицо, дух истории витал в его стенах, а столовая была просто великолепна. Длиной пятьдесят футов, облицованная дубовыми панелями, она освещалась двумя люстрами в форме листа папоротника, огни которых отражались в полированной поверхности стола, сделанного из рангоута старого военного корабля пленными наполеоновскими матросами. Серебро с монограммой было старинным, хрусталь — из сервиза, и время, казалось, остановилось в этом зале. Аристонраты, даже обнищавшие, знают толк в еде. Во главе стола сидел Квиллингтон, слева от него принцесса, справа — Лэндлесс, остальные гости вдоль стола вежливо слушали рассказы издателя о жизни Сити, как их предки могли слушать рассказы о далеких островах южных морей.

После ужина гости со своим портвейном и коньяком перебрались в старую библиотеку с высоким потолком, зимним холодом, сквозившим из дальних углов, бесконечными рядами полок с книгами в кожаных переплетах и потемневшими от времени картинами на единственной свободной от книг стене. Лэндлесс различил на ней светлые пятна на месте когда-то висевших нартин, очевидно, проданных; остальные были развешены чуть реже. Мебель была такая же старинная, как и в остальных комнатах. Один из двух огромных диванов был придвинут к ревущему пламени камина и накрыт автомобильными чехлами, чтобы скрыть причиненные временем прорехи, второй, с ободранной собачьими лапами зеленой тканью, стоял голый, из-под одной из его подушек клоками торчал конский волос набивни. В тесных пределах библиотеки общение гостей стало почти родственным, а разговоры — более спокойными и непринужденными.

— Просто позор, — пробормотал Квиллингтон, пиная горящее полено каблуком своего сапога. В ответ камин выплюнул в широкий дымоход сноп искр. Он был высок, поджар и одет в узкие джинсы, высокие сапоги и просторный сюртук из шкуры кенгуру, так что выглядел, несмотря на свои пятьдесят лет, энсцентрично, если не несколько смешно. В условиях надвигающейся бедности эксцентричность была подходящим прикрытием.

— Проклятые защитнини животных, они слетелись как мухи на навоз. Лезут в мои владении, и полиция отказывается арестовать их, даже выставить прочь. Ей требуется, чтобы они на кого-нибудь напали. Эта страна превращается в черт знает что, если ты не можешь прекратить безобразие на собственной земле. Тоже мне, дом-крепость!

Охота была с самого начала неудачной. Борцы за права животных развернули свои плакаты и начали рассыпать по земле перец и семена аниса, пугая лошадей, сбивая со следа собак и доводя до бешенства охотников. Утро выдалось сырое, с моросящим дождем, собаки никак не могли взять след, вязли в густой деревенской грязи и не нашли ничего, кроме полуразложившейся дохлой кошки.

— И вы не могли выбросить их со своей земли? — спросил Лэндлесс.

— И мечтать не могу. Проникновение в чужие владения — не уголовное преступление, полиция знает это назубок. Вы можете вежливо попросить их следовать дальше, а они вас пошлют подальше. Троньте их пальцем, и вы окажетесь под судом по обвинению в применении насилия. Для защиты вашей собственности, черт бы их побрал!

— А я проучила одного из бандитов, — весело вставила принцесса. — Я увидела, что он заходит сзади моей лошади, и осадила ее назад. Ублюдок до смерти перепугался, когда увидел, что лошадь пятится прямо на него. Он отпрыгнул, поскользнулся и упал прямо в свежую конскую лепешну!

— Браво, Бини. Надеюсь, он наделал в штаны, — заметил Дэвид Квиллингтон. — А вы охотитесь, мистер Лэндлесс?

— Только в Сити.

— Тогда вам обязательно надо когда-нибудь попробовать. Вы увидите сельскую местность с ее лучшей стороны. Вам понравится.

Лэндлесс подумал, что вряд ли. Как раз ногда он приехал, возвращались отставшие охотники, выпачканные и промокшие, с красными чумазыми лицами. Представив себе разорванную на куски лисицу, ее разбросанные по земле и растоптанные консними копытами кишки, он подумал, что без такого удовольствия вполне может обойтись. Известно, что рожденные и выросшие среди каменных коробок дети, которых с малолетства окружали только разбитые уличные фонари и допотопные автомобили, питают наивную симпатию к сельской местности и ко всему, что в ней обитает. Зеленую Англию и пасторальные пейзажи в первый раз он увидел тольно тринадцатилетним школьником, когда его класс вывезли за город на экскурсию, и, сказать по правде, к лисице относился с безусловным обожанием и восхищением.

— Лисица — подлая тварь, — продолжал младший Квиллингтон, — она ворует цыплят, уток, нападает на новорожденных ягнят и даже на больных телят. Она роется в городских свалках и разносит заразу. Обвинять землевладельцев легко, но я уверяю вас, что без их усилий по охране сельской местности, по ее очистке от паразитов вроде лис, по восстановлению оград и изгородей, по охране лесов, в которых могут жить лисицы и укрываться фазаны, — и все это за их счет, — у этих демонстрантов было бы гораздо меньше природы, о защите которой можно нричать.

Лэндлесс обратил внимание на то, что сидевший на диване рядом с принцессой младший Квиллингтон был сдержан и в речах, и в питье, чего нельзя было сказать о его брате, который со стаканом в руке прислонился к камину работы Эдама.

— Под угрозой все, понимаете, все. Они топчут вашу землю, кричат, визжат, как дервиши, размахивают своими дурацкими плакатами и дуют в идиотские дудки, стараясь выгнать собак на оживленное шоссе и на железнодорожные рельсы. Даже когда дело доходит до ареста, какой-нибудь дурацкий магистрат проявляет к ним жалость. А меня считают паразитом только потому, что у меня есть земля, что моя семья веками обрабатывала ее, что она всю себя отдавала местной общине, что интересы этой общины она защищает в палате лордов, только потому, что я вложил в нее все свои силы и деньги и теперь у меня нет ничего, кроме счетов и писем из банка!

— Ни у кого теперь нет чувства меры, — согласилась принцесса. — Возьмите мою семью. Раньше она всегда пользовалась уважением, а теперь репортеров больше интересует то, что происходит в спальнях, а не в залах заседаний.

Лэндлесс обратил внимание на обмен взглядами между принцессой и младшим Квиллингтоном. Это был уже не первый обмен взглядами между ними. Вечер они начали, сидя на разных концах дивана, но их, похоже, тянуло друг к другу, словно магнитом.

— Совершенно верно, Бини. Они знают, что мы не можем защищать себя, и нападают совершенно безжалостно, — продолжил Мини со своего места у камина. — Ради того малого, что мы имеем, мы все потрудились в поте лица. Сейчас они прицепились к травле лисиц. Они нападают на землевладельцев, всячески принижают принцип наследования и следующим их шагом будет сраная республика. Нам пора объединиться и перестать всякий раз подставлять другую щеку.

Шарлотта допила свой стакан и протянула его младшему Квиллингтону, чтобы он вновь наполнил его.

— Но, Мини, я не могу это сделать, и никто из моего круга не может. Считается, что королевская семья — это клуб молчальников. — Она повернулась к Лэндлессу. — А что вы об этом думаете, Бенджамин?

— Я бизнесмен, а не политик, — скромно запротестовал было он, но потом передумал. Она предлагала ему шанс прорваться в замкнутый круг их интересов, и отвергать этот шанс не было никакого смысла. — Ну что ж, вот вам лекция из учебнина политики. Если министр желает высказаться, но находит, что неуместно делать это самому, он подыскивает ного-то, кто делает это за него. Соратника по парламентской фракции, видного бизнесмена, иногда даже газетного редактора. У вас есть друзья, и друзья влиятельные. Взять хотя бы присутствующего здесь лорда Квиллингтона, у которого место и голос в палате лордов.

— Мы жалкие рабы, подневольные гребцы на правительственной галере, вот кем нас все считают, — фыркнул Квиллингтон.

— А вы ими и будете, если не возвысите голос в свою защиту, — предупредил Лэндлесс.

— Все это похоже на заговор, — отозвался от стола с выпивкой брат Квиллингтона, — заговор против правительства.

— Ну и что? Терять вам нечего. Это лучше чем молча сносить оскорбления. Помните, что они пытались сделать с речью короля? Ваша очередь следующая.

— У меня давно чешутся руки на этого Урхарта, — пробормотал Квиллингтон в свой бокал.

— Пресса наверняка не скажет об этом ни слова, — прокомментировал его брат, передавая полный стакан принцессе. Их руки на автомобильном чехле были теперь совсем рядом.

— Кое-какая пресса скажет, — возразил Лэндлесс.

— Бенджамин, вы просто прелесть, — примирительно сказала Шарлотта, — но всех остальных больше интересует моя фотография с задранной ветром юбной, которая дает им возможность обсудить, где я покупала свои трусики.

Принцесса лукавит, подумал Лэндлесс. Прессу главным образом интересует, где она снимает, а не где покупает свои трусики.

— Журналистам нельзя оказывать слишком много почестей, — продолжал Мики, — особенно награждать их титулом лорда. Это туманит им мозги, и они начинают воображать о себе черт знает что.

Лэндлесс не чувствовал себя оскорбленным, наоборот, он видел, что они начинают медленно впускать его в свою среду, забывая о том, что он рожден в ином мире.

— Знаете, вы, возможно, правы, — продолжал Квиллингтон. — Единственное право, которое они нам оставили, — это поднимать шум в палате лордов, и теперь пришло время как следует им воспользоваться. А для тебя, Бини, и для королевской семьи пожалование титула лорда и принцип наследования — первая линия обороны.

— Если у вас есть что сказать, то я берусь довести это до сведения общественности, — предложил Лэндлесс. — Кан я это сделал в случае с рождественской речью короля.

— Мне кажется, Бини, что мы набрели на чертовски удачную идею, — сказал Квиллингтон. Он уже начинал чувствовать эту идею своей собственной. — Все, что ты хочешь сказать, я скажу за тебя. Если нороль не может сам обратиться н публике, за него могу сделать это я. Я могу обратиться к народу прямо из стен палаты лордов. Мы не должны позволить затыкать нам рот.

Он кивнул головой, одобряя то, что сказал.

— Жаль, что вы не остаетесь на ночь, Лэндлесс, — продолжил он. — Я хотел бы испытать на вас много других идей.

Разговор был окончен.

— Может быть, нак-нибудь в другой раз, а? Лэндлесс понял намек и взглянул на свои часы.

— Мне пора, — сказал он и поднялся, чтобы попрощаться с каждым из присутствующих.

Он с радостью вдохнул свежий воздух. Это было не его место и не его люди. Какими бы вежливыми они ни были и каким бы удачливым в своем деле ни был он, ему никогда не принадлежать к их кругу. Этого они не допустят. Он может купить себе место за обеденным столом, но купить доступ в клуб ему не позволят. Но он и не возражал. Это мир вчерашнего, а не завтрашнего дня. А на лошади, наверное, он выглядел бы вообще смехотворно. Оглянувшись назад на пороге, он увидел стоящего у камина хозяина, которому мерещились грядущие баталии в стенах палаты лордов. Смог он увидеть и принцессу с младшим Квиллингтоном, в предвкушении ухода чужака уже взявшихся на диване за руки. Если подождать, здесь родится немало историй для сенсационных статей. И подождать стоило.

В поисках адресата курьер палаты общин заглянул в мужской туалет. У него было срочное письмо для Тома Уортингтона, лейбористского депутата от тех, кого до закрытия шахт можно было назвать шахтерами Дербишира. Депутат гордился своим пролетарским происхождением, несмотря на то что уже больше двадцати лет не пачкал руки ничем, кроме чернил и кетчупа. Туалет нес на себе неистребимую печать викторианских времен — тонкой работы плитку и фарфоровые детали. Диссонировала тольно электрическая сушилка, под теплый воздух которой подставил руки Джереми Нолторп, пожилой и известный своим самодовольством член палаты общин от самодовольных графств центральной Англии.

— Вы, случайно, не видели мистера Уортингтона, сэр? — спросил курьер.

— Я тебе не Цезарь, дружон, и не могу делать два дела сразу, — небрежно бросил в ответ Колторп. — Поищи в одном из баров. Скорее всего, он где-нибудь на полу, под стойкой.

Курьер удалился, а Колторп подошел к умывальнику, где мыл руки единственный посетитель этого места Тим Стэмпер.

— Привет, Тимоти. Ну, и как тебе нравится руководить партией? Если хочешь знать мое мнение, у тебя отлично получается.

Стэмпер повернулся от умывальника и в знак признательности кивнул головой, но теплоты в этом его жесте не было. Колторп славился высокомерием и своими претензиями на роль местного лидера. Женился он на деньгах, но это лишь усиливало его пренебрежительность по отношению к бывшим агентам по продаже недвижимости. Идея бесклассового общества не могла рассчитывать на поддержку Колторпа, который всю свою жизнь только и делал, что убегал от нее.

— Я рад возможности спокойно поговорить с тобой, старина, — сказал Колторп с притворной улыбкой, краем глаза заглядывая в зеркало, чтобы еще раз убедиться, что в гулкой комнате они со Стэмпером были одни.

— Конфиденциально, как мужчина с мужчиной, — добавил он, пытаясь исподтишка заглянуть под дверцы набинон.

— Что у тебя на уме, Джереми? — спросил Стэмпер, припоминая, что за все годы пребывания в парламенте Колторп никогда не попадался ему на глаза чаще раза в день, да и то мимоходом.

— Моя леди. Стареет потихоньку, на следующий год ей будет семьдесят. И со здоровьем не ахти как. Она у меня бравая старушка, но помогать мне с моими избирателями ей все труднее: округ у меня порядочный, сорок три деревни, и объехать его не так легко, можешь мне поверить.

Он подошел к соседнему умывальнику и начал во второй раз мыть руки, пытаясь говорить доверительно, но явно не преуспевая в этом:

— Мне бы снять с нее хоть часть нагрузки, чтобы мы могли больше времени проводить вместе.

Он помолчал, обильно намыливая руки, словно это должно было подтвердить и его личную чистоплотность, и его глубокую заботу о жене. Ни то, ни другое не произвело ни малейшего впечатления на Стэмпера, который в качестве заместителя „главного хлыста" в свое время ознакомился с личным делом Колторпа, где упоминалось о его регулярных платежах некоей матери-одиночке, владелице бара в местном пабе.

— Сказать по правде, я подумываю о том, чтобы не баллотироваться на следующих выборах. Ради нее, разумеется. Но было бы чертовски жаль, если бы пропал даром весь накопленный за эти годы опыт. Вот бы найти.,, какой-нибудь способ, чтобы я мог и дальше приносить пользу, ну, ты понимаешь. Работать и дальше на пользу стране. И партии, само собой.

— Так чего же ты все-таки хочешь, Джереми? — спросил Стэмпер, уже отлично зная, куда клонит Колторп.

— Я готов к любым предложениям, но титул лорда был бы самым замечательным вариантом. Не для меня, разумеется, а для моей девочки. После всех этих лет это так много значило бы для нее. Особенно если… ну, ты понимаешь, ей, возможно, не так уж долго осталось бы и радоваться этому.

Играя в непринужденную, случайную беседу, Колторп продолжал плескать водой и брюки у него впереди стали совершенно мокрыми. Он понял, что выглядит идиотом, с силой закрутил оба крана и повернулся к Стэмперу. Манжеты у него тоже были мокрыми.

— Я могу рассчитывать на твою поддержку, Тим, поддержку партийной машины?

Отвернувшись от него, Стэмпер направился к электричесной сушилне. Ее громкое гудение вынудило Колторпа последовать за ним через всю комнату, а их обоих — повысить голос.

— До следующих выборов уходит в отставку довольно много депутатов, Джереми. Боюсь, многие из них захотят получить место в палате лордов.

— Я не стал бы просить это ради себя, исключительно ради жены. Я никогда не чурался трудной работы, не отлынивая, как некоторые другие.

— Последнее слово, разумеется, за Френсисом. Он перед нелегким выбором: ному отдать предпочтение.

— Я голосовал за Френсиса, — это была ложь, — и я буду верен ему.

— Действительно будешь? — бросил Стэмпер через плечо. — Верность он ценит выше всего.

— Клянусь. Все, что вы оба захотите. Можете на меня положиться.

Сушилка внезапно прекратила свое злобное верещание, и вдруг наступила благоговейная, почти как в церкви, тишина. Стэмпер повернулся к Колторпу и в упор, с расстояния в несколько дюймов, посмотрел ему в глаза.

— Мы действительно можем положиться на тебя, на твою верность, Джереми?

Колторп кивнул.

— Даже если речь зайдет о короле?

— О короле? — поперхнулся Колторп.

— Да, Джереми, о короле. Ты сам видел, как он раскачивает лодку, а Френсис боится, что этим дело не кончится. Дворец нуждается в напоминании, и очень твердом, о том, в чьих руках бразды правления.

— Но я не уверен…

— Верность, Джереми. Вот что отличает тех, кто получает от правительства желаемое, от тех, кто его не получает. Оно неприятно, это связанное с дворцом дело, но кто-то должен встать и защитить важные государственные принципы, которым грозит опасность. Сам понимаешь, Френсис этого сделать не может, во всяком случае, пока он формально не выбран премьер-министром. Это создало бы конституционный кризис, которого он ни в коем случае не желает. Избежать его можно только в одном случае: если найдется кто-то, кто не является министром, но обладает влиянием и авторитетом, — как ты, Джереми, — и кто напомнит дворцу и общественности, что поставлено на карту. Это самое малое из того, что Френсис мог бы ожидать от своего верного сторонника.

— Да, но… попасть в палату лордов ценой нападения на короля?

— Не нападения, а напоминания о высоких государственных принципах.

— Но ведь именно король назначает новых пэров…

— Исключительно по рекомендации премьер-министра. И король не может отклонить эту рекомендацию.

— Совсем как в „Алисе в стране чудес"…

— Как и многое из того, что говорят из дворца.

— Мне надо немного подумать.

— Подумать о своей верности? — Голос Стэмпера стал резким и обвиняющим. Его губы презрительно скривились, а в глазах появился отблесн адского огня. Не говоря больше ни слова, председатель партии повернулся на наблуках и направился прямо к выходу. Его рука уже лежала на отполированной латунной ручке двери, когда Колторп понял, что мечтаниям конец, если разговор будет прерван вот этой дверью.

— Я сделаю это! — взвизгнул он. — Я знаю свой долг, Тим. Я сделаю это.

От напряжения и смущения он тяжело дышал. Пытаясь взять себя в руки, вытер ладони о свои брюки.

— Ты можешь положиться на меня, старина.

Не сводя с него глаз, Стэмпер изобразил губами самую холодную из своих улыбок. Потом закрыл за собой дверь.

Ленч начался превосходно. И Мики Квиллингтон, и его двоюродный брат, лорд Чесхолм Кинсэйл, знали толк в кларетах, а в винном погребе палаты лордов было что выбирать. Они остановились на „Леовиль-Бартоне", но не могли решить, будет ли это урожай 83-го или 85-го года, поэтому, заказав по бутылке и того, и другого, спокойно предались уютной послеобеденной атмосфере парламентской столовой с ее элегантными панелями красного дерева и внимательными официантами. Чесхолм был на добрых два десятка лет старше и значительно богаче Квиллингтона, и бедствующий молодой пэр хотел воспользоваться этим ленчем, чтобы воззвать к семейной солидарности, которая должна была выразиться в аренде его родственником нескольких сот акров оксфордширских земель Квиллингтона на весьма щедрых условиях. К сожалению, выбранная тактика оказалась ошибочной: кларет оказал на старшего пэра столь сильное действие, что тот уже не мог ни на чем сосредоточиться и только без конца выкрикивал, что в Оксфордшире он никогда не жил. Счет, хотя и учитывавший значительную скидку, отражал и выдающееся качество вина, и Квиллингтон чувствовал себя выбитым из седла. Вся надежда была теперь на то, что к чаю старый греховодник прочухается.

На заседание палаты лордов они явились для того, чтобы выступить с возражениями против законопроекта, предусматривавшего полное запрещение охоты на лисиц, и к тому времени, когда они заняли свои места на темно-красной марокканской скамье в Готическом зале, дебаты продвинулись уже довольно далеко. Чтобы заснуть, Чесхолму понадобилось всего нескольно минут, а ссутулившийся Квиллингтон сидел, почти упираясь подбородком в свои колени, и со все нарастающим раздражением слушал выступление бывшего преподавателя политехнического института, ноторому пожизненное звание лорда было пожаловано недавно за усердие в изучении профсоюзных проблем, базировавшееся на его твердой вере в коррумпированность и обреченность тех, кто наследное владение землей считает своим божественным правом. Дебаты в палате лордов проходят в куда менее помпезном и язвительном духе, чем в нижней палате, благодаря аристократической и почти семейной атмосфере, но отсутствие прямого хамства не мешает пэрам излагать свою точку зрения энергично и доходчиво. Из зала заседаний, битком набитого, в противоположность обычному, наследственными пэрами и родовитыми заднескамеечниками из далеких сельских округов, несся рев задетой гордости, подобный реву загнанного в угол кабана. Такое проявление чувств было необычно для верхней палаты, но необычна была и такая концентрация наследных пэров на мероприятии, не являющемся ни государственными похоронами, ни королевской свадьбой. Пусть это собрание лордов не было ни рядовым, ни самым лучшим, но зато их превосходительства лорды предстали здесь во всей своей красе.

Квиллингтон прочистил свою глотку — дебаты грозили испортить приятное ощущение, оставленное кларетом. Пэр-политехник перенес свои нападни с самой охоты на лис на тех, кто ею занимается, и Квиллингтон почувствовал себя глубоко оскорбленным. Он не принадлежал к числу тех, кто грубо попирает чужие права; он не согнал ни одного арендатора со своей земли, а когда во время охоты неумышленно наносил ущерб, он всегда его возмещал. Черт побери этого лгуна! Квиллингтоны всегда охраняли природу. Это стоило им их состояния и здоровья отца, после смерти которого матери не осталось ничего, кроме долгих лет горького вдовства. И вот приходит олух, который всю свою жизнь только и делал, что за поправленную на инфляцию зарплату читал по бумажке лекции в прокуренной аудитории, и объявляет его паразитом. Это уж слишком, ей-Богу, слишком. Такие речи, такие оскорбления не звучали уже лет пятьдесят, со времен классовых баталий.

— Нам пора поставить их на место, ты не думаешь, Чейзи?

И, прежде чем осознал это, Квиллингтон был уже на ногах.

— Формально эти дебаты посвящены охоте на лис, но это только предлог. За этим кроется коварная атака на традиции и ценности, которые объединяют не только наши сельские районы, не только вот эту палату парламента, но и все наше общество. В стране нашлись злоумышленники, некоторые из них, возможно, даже оказались среди нас, — он нарочно избегал смотреть на предыдущего оратора, чтобы всем было понятно, о ком он говорит, — и именем демократии они пытаются навязать свои воинственные и узко-эгоистичесние взгляды остальным, тому молчаливому большинству, которое и составляет истинный и славный костяк Британии.

Он облизал губы, щеки у него горели. Смесь кларета и искренних эмоций избавила его от обычной робости, которую он испытывал на публике и которая не раз удерживала его от выступления на открытии ежегодного сельсного праздника.

— Им нужна революция, никак не меньше. Они отказались бы от наших традиций, упразднили бы эту палату, попрали бы наши права. — Квиллингтон указал пальцем на одиноко возвышавшийся под балдахином в другом конце зала пустой трон. — Они пытаются даже заставить молчать и всячески принижают нашу королевскую семью.

Несколько „их превосходительств лордов" разом подняли бровь. Правила дискуссии, касающиеся упоминания королевской семьи, очень строги, особенно если темой дискуссии является охота как разновидность спорта.

— Держитесь сути, милорд, — прорычал один из них.

— Но в этом, благородные лорды, и заключается суть, — возразил Квиллингтон. — Мы здесь не для того, чтобы послушно проштамповывать все, что приходит к нам из нижней палаты. Мы здесь для того, чтобы дать совет, помочь, предупредить. И мы делаем это, как делает это и монарх, потому что нашими устами говорят истинные долговременные интересы этой страны. Мы представляем здесь ценности, которые на протяжении столетий делали нашу нацию великой и которые продолжают вести ее и в следующее столетие. Мы здесь не для того, чтобы бездумно следовать за каждой новой модой или причудой. Нам не грозит связанная с выборами коррупция, нам не нужно притворяться, что у нас есть все для всех, нам не нужно давать заведомо невыполнимые обещания. Мы здесь для того, чтобы олицетворять неизменное и постоянное в обществе.

С переполненных скамей вокруг себя Квиллингтон мог слышать одобрительные возгласы „Слушайте, слушайте!" Величественный в своем парике и горностаевой мантии лорд-канцлер барабанил пальцами, сидя в своем кресле на войлочной подушке. Речь Квиллингтона он находил весьма необычной, по сути это было лишь блестящее представление.

— На первый взгляд может показаться, что между бесчинствами противников охоты на лисиц и нападками на Букингемский дворец связи нет, но то, что недавно мы стали свидетелями и того, и другого, должно укрепить наши убеждения, должно побудить нас не прятаться в кустах, подобно перепуганному зверю.

Длинные худые руни Квиллингтона в театральном жесте простерлись над слушателями, словно протянутые за их симпатиями. Беспокоился он зря: в знак согласия пэры кивали головами и барабанили ладонями по своим коленям.

— И эта палата, и королевсная семья существуют для того, чтобы защищать эти вечные аспекты национальных интересов от эгоистических посягательств другой палаты. Этой палате нет нужды ходить на понлон к мускулам и деньгам финансового мира!

Пэр-политехник сидел выпрямившись, готовый в любую минуту вскочить с места и прервать Квиллингтона. Он был уверен, что тот вот-вот переступит грань дозволенного.

— У нас нет искушения подкупать публику на ее же собственные деньги, мы здесь для того, чтобы защищать ее от близорукости и лицемерия. И в мгновение ока эта наша ноша удесятерилась, когда мы получили новый кабинет министров и нового премьера, которого народ никогда не выбирал. Пусть он обещает стране, если у него хватает на это смелости, кастрировать монарха и упразднить палату лордов, но пока он не получил на это полномочия на всенародных выборах, мы не позволим ему спокойно делать то, что делать открыто он пока не решался.

Пэр-политехик посчитал, что этого достаточно. Он не был уверен, какое из правил нарушил Квиллингтон, но эмоции в палате вскипели, выкрики в поддержку Квиллингтона неслись со всех сторон, и лорд-политехник внезапно почувствовал, что стены палаты сомкнулись над ним, словно стены камеры предварительного заключения.

— К порядку! Благородный лорд дожен ограничить себя! — выкрикнул он.

— Почему?

— Нет, пусть говорит!

— Дайте ему закончить!

Со всех сторон Квиллингтону выражали поддержку и давали советы, а пэр-политехник стоя что-то кричал и грозил пальцем, но его никто не слушал. Квиллингтон победил, и он знал это.

— Я кончаю, милорды. Я прошу вас не забывать ни о вашем долге, ни о ваших обязанностях по отношению к королю, ни о жертвах, которые вы и ваши предшественники принесли, чтобы эта нация стала великой. Воспользуйтесь этим злосчастным законопроектом для того, чтобы напомнить другим, что вы не забыли о своем долге. Пусть лев прорычит еще раз!

Он кончил, и лорды в знак одобрения принялись громко стучать своими папками о кожаные спинки передних скамей.

Разбуженный хлопаньем папки возле своего уха, лорд Чесхолм громко спросил:

— Что? Что такое? Я что-нибудь пропустил, Мики?

— Прошу слова по повестке дня, мадам спикер.

— Вам предоставляется слово по повестке дня, мистер Джереми Колторп.

Резкий голос мадам спикера прорезал гул зала заседаний палаты общин, в котором депутаты толклись, готовясь к голосованию по предложенным оппозицией дебатам, касающимся жилищного вопроса. Они тянулись три долгих часа. Обычно мадам спикер неохотно давала слово по повестке дня во время подготовки к голосованию: старинные правила палаты делали затруднительными тание прерывания хода процедуры уже тем, что требовали от членов парламента быть в шляпах, — чтобы их можно было различать, как гласил сборник правил, или чтобы выделить их среди праздношатающихся, как подсказывал здравый смысл. Но Колторп был депутатом с многолетним стажем и не пользовался репутацией возмутителя спокойствия. К тому же он с вызывающим видом стоял в складной опереточной шляпе, ноторые специально для этой цели имелись в палате общин, и выглядел в ней довольно глупо. Для депутатов выступления по повестке дня — чаще всего своего рода цирковой номер, и гул в зале постепенно стихал, по мере того как они готовились выслушать, что же взволновало пожилого члена парламента.

— Мадам спикер, редко бывает, чтобы возникал вопрос более важный и более срочный, чем тот, который возник только что. Его важность для этой палаты настолько велика, что вы, возможно, для ответа на него пожелаете вызвать сюда соответствующего министра.

Оно было не просто важно. Когда в столовых и барах палаты общин распространилась новость о выступлении Квиллингтона, Колторп все еще клял себя за неудачное поведение в разговоре со Стэмпером. Ему не часто приходилось унижаться перед агентами по продаже недвижимости, говорил он себе, понимая, что выглядел при этом не самым лучшим образом. И пересказ слов пэра прозвучал для него подобно скрипу уключин спасательной шлюпки для тонущего. Он бросился на поиски Стэмпера, больше всего опасаясь, что кто-нибудь найдет его раньше. Спустя сорок минут он снова был в зале заседаний. Теперь он выступал.

— Чуть раньше сегодня в другой палате благородный лорд обвинил эту палату в политической коррупции, в стремлении лишить и их превосходительств лордов, и Его Величество короля их законных прав, в противозаконном принуждении Его Величества к молчанию. Этот вызов данной палате и ведомству премьер-министра настолько возму…

— Подождите минуту! — с явным ланкаширским акцентом перебила Колторпа мадам спикер. — Об этом я ничего не слышала. Это явное нарушение правил. Вы отлично знаете, что нельзя обсуждать в этой палате личные вопросы, касающиеся короля.

— Это не личный вопрос, а государственный вопрос исключительной важности, мадам спикер. Права этой палаты возведены в традицию и утверждались на протяжении столетий. Когда им бросают вызов, они должны быть защищены.

— Тем не менее я желаю видеть сказанное до того, как разрешу обсуждать дальше эту тему.

Спинер жестом приказала Колторпу сесть, но его уже нельзя было остановить.

— Мы мешкаем и колеблемся в опасности, мадам спикер. Это лишь еще один пример воинственных, агрессивных устремлений современной монархии…

— Довольно! — Теперь спикер стояла и поверх полукруглых стекол своих очков грозно смотрела на Колторпа, призывая его к покорности.

— Но, мадам спикер, мы должны иметь право отбивать нацеленные на нас атаки, отнуда бы они ни исходили. Дебаты в другой палате, предлогом для которых послужил запрет на охоту на лисиц, превратились в прямые нападки на данную палату. В настоящий момент, мадам спикер, я не хотел бы подвергать сомнению честность намерений кого бы то ни было, осуществляющего такие нападки…

Эта мысль так понравилась спикеру, что она заколебалась в своей решимости лишить Колторпа слова.

— Вполне возможно, я полагаю, — продолжал Колторп, — страстно желать благосостояния народу со спины лошади во время охоты на лис.

С ближайших скамей раздался одобрительный смех.

— Возможно, что можно даже проникнуться страданиями бездомных, находясь среди роскоши дворца, точнее, нескольких дворцов. Не стану отрицать, что проблемы прикованных к инвалидным коляскам можно понять, путешествуя по стране в лимузине с шофером или в личном поезде из сорока вагонов…

— Неужели сорока? — раздался чей-то голос. — На черта ему сорок вагонов?

Мадам спикер снова поднялась с места и привстала на цыпочки, пытаясь придать себе больше авторитета и солидности. Она сердито смотрела в его сторону, но Колторп, тоже повысивший голос, уже не обращал на нее никакого внимания.

— Возможно, что живущим целиком за счет налогоплательщиков и самим не платящим налогов в зависти и эгоизме можно обвинять тех, кто эти налоги платит. Все это возможно. Но не больше ли, мадам спикер, все это похоже на еще одну тачку органического удобрения, которое разбрасывают сейчас по дворцовому парку?

Крики спикера „К порядку! К порядку!" потонули в реанции зала.

— Если досточтимый джентльмен сейчас же не сядет на свое место, я буду вынуждена произнести его имя, — прокричала она, угрожая Колторпу процедурой, которая лишила бы его возможности посещать заседания парламента до конца этой недели. Но было уже поздно. Глядя на галерею прессы, Колторп мог видеть, что журналисты лихорадочно строчат в своих блокнотах. Когда он будет выходить из зала, его подхватит целая орава репортеров. Своей цели он уже достиг, завтра его имя будет во всех утренних газетах.

— К порядку! К поря-а-адку! — кричала спикер.

Поклонившись исполненным, как он надеялся, глубокого достоинства поклоном, во время которого опереточная шляпа свалилась с его головы и покатилась по полу, Колторп сел на свое место.

Когда раздался звонон, Лэндлессу подравнивали прическу, и он не возражал, чтобы его беспокоили в такие моменты. Посещавший бизнесмена раз в две недели в офисе парикмахер был, как выразилась его секретарша, „деликатен", но Лэндлесс сохранял спокойствие. Квентин был единственным известным ему парикмахером, которому без кремов удавалось держать в повиновении его волосы, более напоминавшие проволоку, и, кроме того, репутация Лэндлесса у женщин была достаточно прочной, чтобы не пострадать в результате контактов с влюбленным гомосексуалистом. А правда заключалась в том, что парикмахер был безбожным сплетником, с огромным запасом пикантных историй о знаменитых клиентах, ноторые почему-то путали его с отцом-исповедником и щедро делились с ним подробностями своей половой жизни. Лэндлесс не переставал удивляться тому, в чем люди способны признаться или что нафантазировать под действием шампуня и искусного массажа головы. Свой рот он держал закрытым и только слушал. Телефонная трель оторвала его от захватывающего дух описания того, какие иные, кроме головы, части своего тела брил известный на всю страну романтический герой популярного „мыльного" сериала и какой рисунок образовывали оставшиеся невыбритыми места.

Звонил главный редактор и хотел, перестраховщик, руководящих указаний. На этот раз Лэндлесс ничего не имел против. В конце концов, это его тема.

— А как остальные собираются подать это?

— Толком никто не решил. Уж слишком необычная история.

Фигурировали король, премьер-министр, лорды и члены палаты общин, только архиепископа не хватало, но „Сан" или „Миррор" обязательно притянут и его за уши. Все бы хорошо, но уж больно незначительными персонажами затеян весь этот шум: о Колторпе мало кто слышал, а о Квиллингтоне — вообще никто. Тема болезненная, может быть, дать статьей на парламентской странице?

— Какие-нибудь намеки с Даунинг-стрит есть?

— Они осторожничают. Настаивают, что не имеют к этому никакого отношения. Говорят, что тема серьезная и заслуживает внимания, но считают, что Квиллингтон — дурак, а Колторп хватил через край. Явно не хотят повторения рождественской истории.

— Но и не просят, чтобы мы замяли ее?

— Нет.

— Колторп попытался сместить акцент с разделенной нации на деньги. Это умно, слишком умно для него. Они запустили пробный шар. Выпустили Колторпа, чтобы посмотреть, клюнет ли на это публина.

— Так как же нам быть?

Лэндлессом руководило не столько данное Квиллингтону обещание, сколько инстинкт, — инстинкт человека, с детских лет участвовавшего в уличных драках, человека, привыкшего отличать спасительную тень от тени, где прячется враг. Он доверял своим инстинктам, а они говорил ему, что где-то там прячется фигура Френсиса Урхарта. Стоит ему посветить вокруг, и кто знает, кого выхватит из тьмы луч фонаря. В любом случае, в королевскую семью он уже вложил кучу денег, которые не дадут дивидендов, пока она не станет новостью. Плохой, хорошей, никакой — не важно, лишь бы новостью.

— Дай шапкой. На всю первую страницу.

— Вы думаете, это настолько важно?

— Мы сделаем это важным.

На том конце провода слышалось возбужденное сопение: редактор пытался уловить ход мыслей владельца.

— „Пэры атакуют Урхарта"? — предложил он несколько заголовков. — „Премьер не избирался и не имеет шансов быть избранным, говорят сторонники короля"?

— Да нет, ты, кретин! Полтора месяца назад мы трубили на весь мир, какой он тонкий и благородный человек. Одним махом переделать его из Роджера Рэббита[4] в Распутина — наши читатели подавятся. Подай это уравновешенно, беспристрастно, солидно. Но обязательно сенсации.

— Вы хотите подловить остальных, основываясь только на одних этих сведениях. — Это был не вопрос, а предположение: новость шла на первую страницу, когда никто из конкурентов этого не делал.

— Нет, не тольно на этих, — задумчиво ответил Лэндлесс, — и не забудь рассказать об этом в редакции.

— Но это значит, что через час об этом будет знать вся Флит-стрит. — Они оба знали, что в редакции были сотрудники, которые подрабатывали, давая знать соперникам, когда что-нибудь происходило, получая вознаграждение за слухи, передаваемые в обратном направлении. — Все бросятся по следу. Решат, что мы что-то раскопали, о чем они не знают. Никто не хочет быть застигнутым врасплох, и это будет на первой странице у всех?..

— Вот именно. Новость будет с продолжением, потому что мы будем раскручивать эту историю. Непредвзято, честно, в интересах нации. Пока не придет момент отойти в сторонку, но к тому времени мы зададим мистеру Урхарту такого жару, что расхлебывать он будет месяцы. Вот тут-то и окажется, что он не только не избран, но и не имеет шансов быть избранным.

Он бросил трубку на аппарат и повернулся к Квентину, который стоял, прислонясь к стене в дальнем конце отделанной мрамором огромной ванной комнаты, и внимательно изучал аэрозольный баллончик.

— Квентин, ты помнишь короля Эдуарда Второго? — Вы имеете в виду того, которого застали с окровавленной кочергой в руках? — Он презрительно скривил губы, подтверждая, что ему известна эта легенда о подлом убийстве.

— Если я когда-нибудь узнаю, что хоть одно слово моего разговора было повторено за этими стенами, ты будешь Эдуардом Первым. И я лично позабочусь о кочерге. Ты меня понял?

Квентин постарался, очень постарался убедить себя, что газетчик шутит. Он бодро улыбнулся, но в ответ получил только пристальный взгляд, который не оставлял места для сомнений. Квентин вспомнил, что Лэндлесс никогда не шутил. Не произнеся больше ни единого слова, Квентин вернулся к стрижке.

Первый выпуск она купила на улице. На лестнице она столкнулась с курьером.

— Рад видеть вас снова, мисс.

Ухо Салли резануло это „снова". Ей только показалось или это ее вина говорила в ней? Нет, не вина. Она уже давно решила не подчинять свою жизнь правилам, которые другими так легко отвергаются. Она никому ничего не должна, и она не будет единственной нищей святой среди окружающих.

Он разложил газеты рядом на полу и долго в задумчивости разглядывал их.

— Началось, Салли, — сказал он наконец. Она отметила нотку опасения в его голосе. — Скоро мы будем за точной возврата,

— На пути к победе.

— Или на пути к тартарары.

— Перестань, Френсис, это то, чего ты хотел. Люди начинают задавать вопросы.

— Не пойми меня неправильно, я не падаю духом, я только слегка осторожен. В конце концов, я англичанин, и это мой король. И, похоже, не только мы задаем вопросы. Кто этот Квиллингтон, этот неизвестный пэр с манией мессианства?

— А ты его не знаешь? Это брат человека, который, как говорят, настолько близок к принцессе Шарлотте, что может подхватить ее грипп. Регулярно фигурирует в колонках светских сплетен.

— Ты читаешь светские сплетни? — Он был неприятно удивлен: Элизабет имела привычку читать их за утренним столом. Он внимательно посмотрел на Салли, спрашивая себя, доведется ли ему когда-нибудь завтракать с ней.

— Многие из моих клиентов живут ими. Притворяются расстроенными, когда фигурируют в них, и просто убиты, когда их там нет.

— Значит, Квиллингтон — из королевской рати, не так ли? А королевская рать уже приняла вызов и готовится к битве.

Он все еще стоял над газетами.

— Кстати, о клиентах, Френсис. Ты хотел познакомить меня с новыми лицами, но, кроме случайного курьера и горничной, я ни с кем не познакомилась. Похоже, все наше время мы проводим наедине.

— На самом деле наедине мы никогда не бывали. Здесь это невозможно.

Она подошла и нему сзади и обняла его, уткнув лицо в хрустящий свежий хлопок его рубашки. Она слышала его запах, запах мужчины с его мускусным оттенком, смешанный с запахом крахмала и чуть-чуть — одеколона, и почувствовала нарастающее тепло его тела. Она знала, что опасность доставляет ему наслаждение, дает ощущение, что он завоевывает не только ее, но с ней и весь мир. Тот факт, что в любой момент в комнату мог войти курьер или сотруднин резиденции, только обострял его уверенность в себе. С ней он непобедим. Настанет момент, ногда он будет чувствовать себя так все время, когда отбросит настороженность и перестанет признавать любые правила, нроме своих, однако, достигнув вершины своей мощи, начнет сползать вниз, к поражению. Так случается со всеми. Они начинают убеждать себя, что новый вызов — уже не новый, а просто продолжение старой, уже выигранной битвы. Разум начинает замыкаться в себе, они теряют чувство реальности и гибкость, будучи не в состоянии приспособиться к возникающим опасностям. Их зрение перестает отражать мир, оно рисует только повторяющиеся картины. Не у Урхарта, пока нет, но иногда и у него. Она ничего не имела против того, что ее используют, пока она тоже могла использовать его и пока отдавала себе отчет в том, что это, как и все на свете, не может длиться вечно. Обняв его грудь, она просунула пальцы между пуговицами его рубашки. На премьеров всегда оказывают давление, сначала их собственное тщеславие и чувство неколебимости, потом избиратели, их коллеги и политические соратники. Никогда не давит только король, уже давно.

— Не волнуйся о своих клиентах, Салли. Я устрою это.

— Спасибо, Френсис.

Она поцеловала его шею, продолжая играть пальцами на его пуговицах, словно на клавишах рояля.

— Ты отлично знаешь свое дело, — выдохнул он.

— Миссис Урхарт нет дома?

— Она у сестры. В Файфе.

— Это, наверное, далеко.

— Далеко.

— Понимаю.

Она оставила в поное пуговицы. Он все еще стоял над газетами, глядя на дверь, как Гораций на мосту, готовый встретить любого непрошенного гостя, чувствуя себя всемогущим. Она знала, что, когда он вот так, с ней, ничто другое не имеет для него значения. Какая-то его часть даже хотела, чтобы дверь вдруг распахнулась и вся Даунинг-стрит увидела его с этой молодой, привлекательной женщиной и поняла, что он — настоящий мужчина. Возможно, он не отдавал себе отчета в том, что к нему уже перестали бегать с депешами и правительственными бумагами, когда она была у него, и всегда находили предлог для того, чтобы сперва позвонить по телефону или просто вообще не беспокоить его. Они знали, разумеется, они знали. А он… возможно, он уже терял ощущение реальности.

— Френсис, — прошептала она ему в ухо, — я знаю, что уже поздно. Там будет темно, но… Ты давно обещал показать мне зал заседаний кабинета министров, твое особое кресло.

Он был не в силах ответить. Ее пальцы лишали его дара речи.

— Френсис, пожалуйста…

У него снова была бессонница. И он знал, что начинает видеть все в искаженных пропорциях. Вот мелочь, вроде его кружки для зубной щетки. Слуга заменил ее, нак всегда полагая, что слугам лучше знать, что для него лучше. Была неприятная, озлобленная перебранка, и теперь ему было стыдно за себя. Он получил свою кружку обратно, но при этом утратил спокойствие и достоинство. И все же осознание того, что происходит с ним, почему-то делало все еще хуже.

Из зеркала в ванной на него смотрело осунувшееся, постаревшее лицо с морщинами вокруг угасших глаз, напоминавших „черную метку", предупреждение о смерти. Рассматривая свое лицо, он сравнил его с лицом отца, страстным, необузданным, упрямым, и вздрогнул. Он состарился, даже не успев как следует начать жить, потратив свою жизнь на ожидание смерти родителей, как теперь дети ждут его смерти. Если бы он умер сегодня, были бы грандиозные государственные похороны, на которых скорбели бы миллионы людей. Но чем бы он запомнился им? Не номинальный глава государства, а он сам, человек?

В детстве кое-какую компенсацию он получил. Он помнил, что больше всего любил проходить взад и вперед перед дворцовым караулом, который всякий раз приветствовал его приятным щелканьем каблуков и взятием ружей наизготовку. Обычно эта игра продолжалась до тех пор, пока ни у него, ни у солдат не оставалось больше сил. Но его детство никогда не было нормальным: всегда один, он не мог повозиться с товарищами, как другие дети, а теперь вот его хотели лишить и зрелого возраста. Он смотрел телевизор, но не понимал и половины рекламных объявлений. Это был поток сообщений о каких-то кредитах под залог, о стратегии размещения сбережений, о банкоматах, новых средствах для стирки и о распылителях, загоняющих краску в самые дальние углы, куда не достанет кисть. Эти новости приходили, словно с другой планеты. У него был самый мягкий сорт туалетной бумаги, но он не имел ни малейшего понятия, где можно его купить. Ему не нужно было даже свинчивать утром колпачок с тюбика своей зубной пасты или менять лезвие бритвы — все это делали за него, все. Его жизнь была такой нереальной, такой далекой от действительности, как будто от невзгод его отгораживала позолоченная клетка. Даже девушки, которых подыскали ему, идя навстречу его природным потребностям, звали его „сир" не только при первой встрече или на публике, но и когда они были наедине, в постели, когда между ними не было ничего, нроме пота энтузиазма, и когда они показывали ему, как остальной мир проводит свободное время.

Он старался изо всех сил, делая все, чего от него ждали, и даже больше. Он выучил валлийский, пешком прошел Шотландское нагорье, командовал собственной яхтой, водил вертолеты, с парашютом прыгая с пяти тысяч футов, председательствовал в благотворительных комитетах, открывал отделения больниц и срывал покрывала с мемориальных досок, смеялся в ответ на обидные высказывания и достойные сожаления пародии, игнорировал прямые оскорбления, кусал губы, выслушивая злобную клевету о своей семье, подставлял другую щеку и ползал на животе по грязи и мусору тренировочного военного полигона точно так, как сейчас от него ждали ползания по грязи и нечистотам Флит-стрит. Он сделал все, о чем его просили, но им этого мало. Чем больше он старается, тем более жестокими становятся их жесты и выкрики. И его работа, и его обязанности вышли за пределы человеческих сил.

Он посмотрел на свой лысеющий костлявый череп, так похожий на отцовский, и на мешки под глазами. Он уже видел утренние газеты, отчеты о дебатах, домыслы и инсинуации, безапелляционные высказывания ведущих обозревателей, которые писали о нем либо так, словно близко знали его и могли заглянуть ему в душу, либо так, словно он не существовал как человек. Для них он был предметом, вещью, которую можно предъявить в обоснование законности их положения, с помощью которой можно резать ленточки на их церемониях и которая помогает поддерживать большие тиражи газет.

Голубые глаза от усталости и сомнений налились кровью. Каким-то образом нужно найти в себе мужество, поискать выход до того, как они сломят его окончательно. Какой выход? Против воли рука его начала медленно дрожать, мысли смешались, и кружка для зубной щетки вся затряслась. Побелевшие от напряжения монрые пальцы сжали фарфор, пытаясь сохранить контроль, но кружка, словно одержимая, выскользнула из руки, ударилась о край ванны и грохнулась о выложенный плитной пол. Он следил за ней как зачарованный, словно перед ним разыгрывался фантастический трагичесний балет. Кружка сделала несколько мелких прыжков, поворачиваясь ручкой так и этак, нак будто насмехаясь над ним и маша ему рукой, пока наконец не перевернулась и не разлетелась на сотню мелких и острых кусочков.

Вот и его любимой кружки нет. И в этом виноваты тоже они.

Январь. Третья неделя

— Разве нельзя было пойти на финал кубка, Тим? Ты же знаешь, как я ненавижу футбол. — Урхарту уже приходилось повышать голос, чтобы перекричать гул стадиона, а матч еще даже не начался.

— Финал только в мае, и у нас нет времени.

Острый взгляд Стэмпера шарил по сторонам. Нытье босса не могло испортить ему удовольствия, а страстным болельщиком он стал еще с тех пор, когда ростом был не больше мяча. В любом случае это был пункт программы — рубаха-парень премьер среди народа и переживает вместе с ним. Возможно, прессу это удивит и озадачит, но только до марта, как полагал Стэмпер. Случай был идеальный: переполненный стадион и квалификационный матч против старых соперников, немцев. Воспоминания о победоносных войнах и поражениях в кубковых матчах раззадорили и переполненные трибуны, и избирателей, прикованных к своим телевизорам. Как Стэмпер не раз напоминал упирающемуся Урхарту, у футбольных болельщиков денег, возможно, не столько, сколько у любителей оперы, но голосов у них куда больше, и нужно, чтобы Урхарта видели рядом с ними. Это поможет им отстоять честь нации.

Рев стадиона усилился, когда по нему прокатилась „мексиканская волна": болельщики вскакивали со своих мест, будто припоминая славные стычки своих отцов и дедов с фрицами на Сомме, под Верденом, при Вими Ридж и в бесчисленных других местах. Ложа для очень важных персон была замусорена полупустыми бутылками, толстыми футбольными начальниками и журналами с последними новостями о порочных связях и даже еще более грязными сплетнями из спален. Ни одна из этих вещей премьера не интересовала, и он, сгорбившись, сидел с отрешенным видом, спрятавшись в полы своего пальто, а Стэмпер с заднего ряда через плечо Урхарта заглядывал на энран карманного телевизора размером не больше трех дюймов, по которому премьер смотрел вечерние новости.

— Если хотите знать мое мнение, то для бикини она уже слишком стара, — пошутил Стэмпер.

На жидкокристаллическом экране был сделанный телеобъективом „пиратский" красочный снимок, где в легком дрожании знойного воздуха вполне узнаваемая принцесса Шарлотта резвилась на уединенном пляже. Тропические краски были потрясающи.

— Ты несправедлив к нашей королевской семье, Тим. Она не делает ничего предосудительного. В нонце концов, это не преступление, когда принцессу можно увидеть на пляже с загорелым спутником, даже если он гораздо моложе и стройнее нее. Точно так же не важно, что только неделю назад она каталась на лыжах на швейцарском курорте. Ты просто не представляешь себе, как тяжко трудится королевская семья. И мне не по душе такое свойство британского характера, как зависть. Из того, что мы сидим здесь на январской стуже, рискуя отморозить себе яйца, не следует, что мы можем осуждать тех, кому повезло больше нашего.

— Боюсь, не все разделяют твой благородные принципы.

Урхарт поплотнее обернул свои колени чехлом с автомобильного сиденья и подкрепился из термоса горячим нофе, изрядно сдобренным виски. Верхом на Салли он еще мог бы попытаться представить себя молодым человеком, но не на этом морозе, ногда изо рта шел пар.

— Кажется, ты прав, Тим. Все больше сенсационных историй о том, сколько раз в прошлом году она побывала на курортах, сколько ночей провела в разных концах страны не с принцем, когда она в последний раз видела своих детей. Бульварная пресса в невинном снимке на пляже может усмотреть все, что угодно.

— Ладно, Френсис, к чему ты клонишь? Урхарт повернулся на своем сиденье н Стэмперу, чтобы тот мог лучше слышать его в гуле стадиона, и отпил еще глоток нофе.

— Вот я о чем подумал. Срок соглашения о средствах на содержание королевской семьи скоро истекает, и мы уже начали переговоры с ними о соглашении на следующие десять лет. Дворец предъявил довольно длинный список расходов, обосновав его инфляционными ожиданиями, которые многие назвали бы завышенными. Разумеется, это только запрос, возможен торг, но мы не обойдемся с ними слишком круто. Хотя в наше время, ногда всем приходится затягивать пояса, было бы легко нажать и на них, мотивируя это тем, что они должны нести бремя наравне со всеми нами. — Он выгнул бровь дугой и улыбнулся. — Но это было 6ы близоруко, ты не думаешь?

— Поясни, Френсис. Твои мысли ускакали так далеко от моих, что, боюсь, я не совсем тебя понял.

— Будем считать это комплиментом. Слушай и учись, Тимоти.

Урхарт упивался разговором. Стэмпер умен, очень умен, но у него нет захватывающей дух политической перспективы, открывающейся из окон дома номер десять. Кроме того, у него нет Салли.

— В газетах я все время читаю, что мы движемся к… к конституционному, скажем так, противостоянию короля и премьер-министра, в котором король, похоже, пользуется значительной, если не сказать слепой, поддержкой населения. Если я урежу его расходы, меня обвинят просто в детском поведении. Напротив, если я захочу быть щедрым, то этим докажу свою широту ума и ответственность.

— Как всегда, — хихикнул председатель партии.

— К сожалению, пресса и публика имеют довольно упрощенное представление о государственном финансировании королевской семьи как о зарплате короля и его родственников: они считают это платой за выполненную работу. И я боюсь, что пресса не будет так благодушна по отношению к семье, которая отметит огромное повышение доходов поездками на лыжные курорты и залитые солнцем пляжи в то время, когда остальные дрожат от холода. Даже ответственные редакторы вроде нашего друга Бринфорд-Джонса скорее всего переменят свою точку зрения.

— Уж за этим я прослежу! — выкрикнул Стэмпер, стараясь перекричать диктора, объявлявшего составы команд.

— Если окажется, что королевская семья злоупотребляет щедростью правительства, то это создаст больше проблем королю, чем премьер-министру. Я тут мало чем смогу помочь. И я надеюсь, что удар не окажется для короля слишком тяжким.

Центр поля купался в море света, команды выстроились, судья стоял наготове, фотографы делали официальные снимки, стадион орал шестьюдесятью тысячами болельщицких глоток. И вдруг хор хриплых выкриков стих до полного молчания.

— Боже, храни короля, Тим!

Когда Урхарт встал вместе со Стэмпером при звуках национального гиман, он почувствовал, что ему стало теплее. Ему показалось, что за нестройным пением толпы слышится треск падающих веток.

На письменном столе короля творилось черт знает что. Ближе к переднему краю стопками лежали книги и стенограммы парламентских заседаний со свешивающимися из них бумажными ленточками закладок, отмечающими места будущих ссылок. Телефон был похоронен под грудой компьютерных распечаток отчетов Ланкастерского герцогства, а поверх всего этого покоилась пустая тарелка, на которой ранее ему принесли завтрак — единственный кусок черного хлеба с куском копченой лососины. Только фотография детей в простой серебряной рамне была вне этого беспорядка и стояла отдельно, как пустынный остров посреди бурного моря. Он хмурился, как обычно во время чтения бумаг, касающихся расходов на содержание королевской семьи.

— Это немного странно, ты не считаешь, Дэвид?

— Это просто поразительно. Мы получили боевые трофеи, даже не узнав, что война началась. Я ожидал не этого.

— А это не может быть жест доброй воли? И так уж слишком много разговоров о войне между дворцом и Даунинг-стрит. Возможно, что это шанс установить новые отношеняи. А, Дэвид? — Голос короля звучал устало, и в нем не чувствовалось убежденности.

— Возможно, — ответил Майкрофт.

— В любом случае, это щедро.

— Гораздо щедрее, чем я мог ожидать.

Он бросил виноватый взгляд на заваленный бумагами стол. Он не был циником, он привык считать себя строителем, который в людях отыскивает лучшее. Майкрофт всегда считал, что это одна из самых досадных его черт. Король с этим не соглашался.

— Это дает нам возможность проявить ответное велинодушие.

Король встал со своего стула, подошел к окну и посмотрел на парк, медленно поворачивая на пальце перстень с печатью. В парке начинали вырисовываться отчетливые новые формы, и он с удовольствием мысленно заполнял нынешние пробелы и рисовал себе новые красивые перспективы.

— Знаешь, Дэвид, я всегда считал ненормальным и даже безнравственным, что наш личный доход от герцогства Ланкастер и других владений не облагается налогом. Я — самый богатый человек в стране, и все же я не плачу ни подоходного налога, ни налога с имущества, ни налога на наследство — ничего. Но этого мало — от государства я получаю еще несколько миллионов, и сейчас эта сумма должна заметно возрасти. — Он повернулся и хлопнул в ладоши. — Мне пора присоединиться к остальным. В обмен на новое соглашение о содержании королевской семьи мы должны согласиться платить налог с остальных наших доходов.

— Вы имеете в виду символическую сумму?

— Нет, никаких жестов. Полный налог на все.

— Но в этом нет необходимости, — запротестовал Майнрофт. — На вас никто не оказывает давления, об этом нет никаких споров. А однажды согласившись на это, вы никогда потом не сможете взять свои слова обратно. Вы налагаете обязательства на своих детей и внуков независимо от того, какие потом будут правительства и какие налоги.

— У меня нет мысли брать свои слова обратно! — Его голос был резок, а щеки покраснели. — Я делаю это потому, что считаю правильным. Я тщательно изучил отчет Ланнастерсного герцогства. Господи, да этих доходов хватит на содержание полудюжины королевсних семей!

— Хорошо, сир, если вы настаиваете. — Майкрофт чувствовал, что им недовольны. Его дело было советовать и предостерегать, и он не обращал внимания на недовольство. Однако даже после долгих лет дружбы ему было не по себе во время вспышек нетерпения короля; для себя он объяснял их спешкой после ожидания, длившегося всю жизнь. Однако за немногие месяцы после восшествия на престол эти вспышки становились все более частыми.

— А как остальные члены семьи? Вы думаете, они тоже начнут добровольно платить налоги?

— Да, думаю. Было бы нелепостью, если бы король платил налоги, а младшие члены семьи — нет. Народ не понял бы этого. Я не понял бы этого. Особенно после отзывов в прессе, которых они недавно ухитрились удостоиться. Я знаю, что прессе палец в рот не клади, но не понимаю, почему мы должны подставляться сами? Временами не мешает иметь чуть больше здравого смысла и гораздо больше одежды на себе.

Его критика в адрес отдельных членов королевской семьи ограничилась этими выражениями, однако на кухнях и в прачечных дворца не было секретом, насколько взбешен он был и бестактностью принцессы Шарлотты, и невоздержанностью прессы.

— Если вы собираетесь… побудить их отказаться от заметной части их доходов, то это обращение должно исходить непосредственно от вас. Вы не можете рассчитывать, что они правильно воспримут эту идею в моем изложении или в изложении кого-нибудь еще из ваших помощников. — В голосе Майкрофта было беспокойство. Ранее его уже посылали к членам королевской семьи с аналогичными поручениями, и он обнаружил, что чем ниже был статус члена семьи, тем враждебнее его встречали.

Король улыбнулся печальной улыбкой, исказившей его лицо:

— Твои опасения не лишены оснований. Боюсь, любой посланец с такой новостью вернется с тюрбаном, пришпиленным к голове гвоздями. Не волнуйся, Дэвид, это я возьму на себя. Извести их, если считаешь нужным, о новом соглашении о содержании королевской семьи. Потом подготовь мне коротенькую записку с изложением аргументов и договорись с ними об их визите ко мне. Лучше по одному, а не кучей. Я не хочу еще одного семейного сборища за обеденным столом, во всяком случае, на этот раз.

— Кое-кто сейчас за границей. Это может растянуться на несколько дней.

— Это растянулось уже на несколько поколений, Дэвид. — Король вздохнул. — Я не думаю, что несколько лишних дней что-нибудь изменят…

Рейс «Бритиш Эйруэйз» 747-400 из Кингстона опаздывал в Хитроу на десять минут. Экипажу не удалось наверстать время, потерянное в Кингстоне из-за забастовки служащих паспортного контроля, которые пикетировали терминал и взлетную полосу тропического аэропорта. В результате лайнер не попал в отведенное ему „окно" и был бы вынужден кружить еще минут десять—двадцать, пока диспетчеры не сумели бы воткнуть его в очередь на посадку, будь это обычный рейс. Но этот рейс не был обычным, и капитан немедленно получил разрешение на посадку, хотя дюжине прибывших вовремя других самолетов было приказано ждать. Принцесса не могла дождаться момента, когда колеса авиалайнера коснутся земли.

„Боинг" подрулил н терминалу в одном из самых спокойных уголков аэропорта. Обычно кавалькаду машин принцессы и ее свиты выпускали с поля прямо через служебные ворота. В Кенсингтонском дворце она оказывалась раньше, чем ее спутники по рейсу успевали добраться до головы очереди на такси в аэропорту Хитроу. Сегодня, однако, принцессу не мчали сразу домой. Сначала ей предстояло получить ключи от ее новой машины.

Для всех производителей росношных машин последние несколько месяцев были сплошным кошмаром, а перспективы были еще хуже. Продажа машин шла туго, а на распродажах приходилось делать огромные скидки. Поэтому идею британского филиала „Мазерати" подарить принцессе последнюю и самую спортивную модель в расчете на широкую и шумную рекламу следовало признать удачной. Принцесса восприняла ее с энтузиазмом. Пока „Боинг" подруливал к терминалу, директор филиала „Мазерати" нетерпеливо прохаживался по площадке, нервно покручивая экстравагантный розовый брелок с ключами и беспокойно поглядывая на облака. Он предпочел бы менее мрачную погоду: то и дело моросящий дождь заставлял заново протирать до блесна машину. Но были и свои преимущества. Шум в прессе вокруг принцессы в последние дни заметно увеличил толпу репортеров, собравшихся сейчас вокруг автомобиля. Дивиденды от его капиталовложений в принцессу обещали вырасти.

Она впорхнула на мокрый асфальт площадки, сверкая белозубой улыбкой и ровным загаром. Процедуру рассчитали не более чем на десять минут: несколько приветственных слов беспокойного человечка в блестящем кашемировом костюме, размахивающего ключами, несколько благодарственных слов, короткое позирование перед камерами, демонстрирующее стать принцессы на фоне неистово алого „мазерати", и пара минут кружения по площадке, в течение которых принцесса имела возможность разобраться с передачами, а операторы — снять несколько футов пленки для рекламного ролика. Все легко и непринужденно, честный обмен ее времени на рычащую итальянскую зверюгу с четырех с половиной литровым двигателем, с турбонаддувом и ценой 95000 фунтов стерлингов.

Пресса лелеяла, разумеется, совсем иные мечты: расспросить принцессу о ее отдыхе, о месте пребывания ее мужа, о ее компаньоне по отдыху.

— Принцесса ответит только на вопросы, относящиеся к машине, джентльмены, — объявил ее помощник.

Почему не „ягуар"? — Потому что он принадлежит американцам. Сколько машин у нее было до этой? — Ни одной, такой мощной. Какова масимальная скорость? — Когда я за рулем, семьдесят. Не ее ли недавно сфотографировал полицейсний автомат на автостраде М1, зарегистрировав скорость больше ста миль в час? — Милая улыбка и жест, приглашающий задать следующий вопрос. Не могла бы она нагнуться над капотом пониже, чтобы снимать было удобнее? — Ребята, вы, должно быть, шутники.

Следующая порция дождя уже начиналась, и пора было переходить к нескольким прощальным кругам по площадке. Она села в машину настолько грациозно, насколько позволял приземистый корпус автомобиля, и опустила стенло для последней улыбки онружившей ее стае шакалов..

— Не унизительно ли для принцессы рекламировать иностранные машины? — прямо спросил резкий голос.

Ну вот, опять. Ничего другого от них не дождешься. Под слоем загара ее щеки понраснели.

— Всю свою жизнь я что-нибудь „рекламирую", как вы изволили выразиться. Я рекламирую британский экспорт всюду, куда езжу. Я рекламирую безумно дорогие билеты на благотворительные ужины в пользу голодающих африканцев. Я рекламирую лотереи, доход от которых идет на строительство домов для пенсионеров. Я все время что-нибудь рекламирую.

— Но тут речь идет о роскошной спортивной машине иностранной фирмы, — не успокаивался голос.

— Роскошь — это то, что хотите вы. Если бы я предстала перед вами в платье из вторых рун и в машине из третьих, то вы же первыми подняли бы крик. Как и любому другому, мне приходится зарабатывать себе на жизнь. — Ее улыбка пропала.

— А как же государственное содержание королевской семьи?

— Если бы вы знали, как трудно делать все, чего ждут от принцессы, на деньги, которые она получает, вы бы не задавали таких дурацких вопросов!

Этого достаточно. Они раздражали ее, она начинала выходить из себя, и пора было ехать. Она нетерпеливо бросила сцепление, и машина, как кенгуру, скакнула в сторону перепуганных репортеров, которые поспешили убраться с дороги. Так им, ублюдкам, и надо. Мощный восьмицилиндровый У-образный двигатель вдруг заглох, к немалому смущению человечка в кашемировом костюме и к радости торопливо снимавших все это операторов. Она снова завела мотор, выбрала нужную передачу и наконец укатила. Черт бы побрал их бесцеремонность. Во дворце после недельного отсутствия ее ждет стопка конвертов с бесконечными приглашениями, просьбами о помощи, письмами от благотворительных обществ и от неимущих. Она им еще покажет. Она ответит на все приглашения и примет столько, сколько сможет, она будет ходить на обеды и собирать деньги для бедных, она будет улыбаться старым и молодым, больным и неуверенным в себе, она будет вселять надежду в тех, кому просто не повезло. Она будет игнорировать уколы и продолжать трудиться, как она делала всегда, вгрызаясь в эту стопку конвертов. Она только не знала, что поверх этой стопки ей положили краткое извещение о новом соглашении по финансированию норолевской семьи. Как не знала и того, что уже набирались утренние выпуски газет с нападнами на принцессу, сетующую на бедность, сидя в новеньком иностранном спортивном автомобиле. Нищета в „мазерати".

Красные огни задних фар машины принцессы растаяли на экране, и Урхарт нажал выключатель телевизора. Его взгляд еще долго не отрывался от пустого экрана, а полураспущенный галстук болтался на шее.

— Я не слишком молода для тебя, Френсис? Или ты предпочитаешь стареющих нимфоманок молоденьким аккуратным девочкам вроде меня, а?

Он печально посмотрел на нее.

— Увы, не могу комментировать.

Она шутливо ткнула его в ребра, но он рассеянно отстранил ее:

— Перестань, или я отменю твой пропуск. Угроза на нее не подействовала, и она удвоила свои старания.

— Салли, перестань, нам надо поговорить.

— Господи, только не эти серьезные, многозначительные отношения. И это сейчас, когда я только начала входить во вкус.

Она села на диван напротив него и одернула свое платье. Нижнее белье она положила в сумочку, чтобы разобраться с ним позже.

— Завтра вокруг этих кадров поднимется буря. Заголовки будут свирепые. Увы, но на завтра я наметил и обнародование нового соглашения о расходах на содержание королевской семьи. Оно будет не очень гармонировать с этими картинками, но… — он изобразил широкую театральную улыбку, вроде той, с которой Макбет приглашает гостей на ужин, — поделать уже ничего нельзя. И что я нахожу самым прискорбным, так это то, что внимание будет приковано не только к нашей незадачливой и безмозглой принцессе, но и ко всей королевской семье. Но тут мне нужна твоя помощь, о, цыганка. Пожалуйста.

— Я чужестранка в твоей стране, о, султан, и огонь моего костра еле горит, — передразнила она его с густым акцентом южных штатов.

— Но у тебя в руках волшебство. А волшебство может сделать семью королевской, а может и простой.

— И насколько простой?

— Когда речь идет о королевской? Простой, как альфонс с пляжа. Но не самого короля, конечно. Это не война на уничтожение. Только показать, что он вне критики. Показать степень разочарования в нем. Это возможно?

Она кивнула.

— Все зависит от вопросов, от того, как сформулировать их.

— Так как бы ты их сформулировала?

— Можно мне сначала в ванную?

Теперь ее платье было безупречно разглажено, но где-то под ним было не все в порядке.

— Сначала ответь мне, Салли. Это важно.

— Свинья. Ладно, черт с тобой. Ты начинаешь с чего-нибудь вроде: „Видели ли вы в последние дни на энране какие-нибудь сюжеты о королевской семье, и если видели, то какие?" Просто для того, чтобы заставить их думать о снимках, не называя, разумеется, их прямо. Это было бы непрофессионально! Если они такие олухи, что ничего не слышали о королевской семье, их можно смело выкидывать из статистики, как кретинов и динозавров. Потом что-нибудь вроде: „Считаете ли вы важным, чтобы в своей частной жизни члены королевской семьи подавали обществу хороший пример?" Разумеется, люди скажут „да", так что ты можешь продолжать: „Считаете ли вы, что в последние годы пример, подаваемый обществу членами королевской семьи, стал лучше или хуже?" Готова спорить на свой доход в следующем месяце, что восемь из десяти скажут „хуже", „много хуже" или что-нибудь совсем непечатное.

— Итак, бикини принцессы может оказаться не менее страшным оружием, чем праща Давида.

— Не менее, хотя ткани туда пошло не больше, — добавила она раздраженно.

— Продолжай лекцию.

— Потом, может быть, так; „Думаете ли вы, что королевская семья заслуживает недавнего повышения расходов на ее содержание, или вы считаете, что в данной экономической обстановке она должна подать пример самоограничения?" Какие-нибудь слова вроде этих.

— А может быть, даже: „Считаете ли вы, что число членов королевской семьи, находящихся на содержании налогоплательщиков, должно оставаться тем же, увеличиваться или уменьшаться?"

— Ты делаешь успехи, Френсис. А если непосредственно перед этим вопросом спросить, считают ли они, что принцесса Шарлотта и еще парочка неизвестных или пользующихся дурной славой членов королевской семьи хорошо отрабатывают затраченные на них деньги, то анкетируемые разозлятся еще больше и их ответы будут еще более резкими.

Его глаза блестели.

— И только после этого идет вопрос-гвоздь. „Больше или меньше популярна королевская семья, или делает ли она больше или меньше общественно полезной работы, чем пять лет назад?" Когда люди не дают себе труда как следует задуматься, они склонны считать себя ярыми сторонниками монархии. Поэтому тебе нужно добраться до их более глубоких чувств, до мыслей, которые они прячут, до вещей, о существовании которых они сами не всегда подозревают. Поставь этот вопрос первым, и ты, скорее всего, узнаешь, что популярность королевской семьи лишь чуточку меньше, чем прежде. Но если задать его после того, как им была предоставлена возможность поразмышлять о песке, сексе и расходах на содержание королевской семьи, то твои лояльные и законопослушные граждане превращаются в разъяренную толпу, готовую повесить свою любимую принцессу Шарлотту на ее бикини. Довольно?

— Более чем.

— Тогда, если ты не возражаешь, я ненадолго исчезну, чтобы почистить перышки.

Ее рука была на ручке двери, когда она вдруг обернулась:

— Тебе король не нравится, да? Я хочу сказать, как мужчине мужчина?

— Да. — Ответ был сухим, прямым и не очень уверенным. Он только разжег ее любопытство.

— Почему, скажи мне?

Она стучалась в дверь, которую он сам предпочел бы не открывать, но ей было нужно расширить базу их отношений, чтобы они не превратились в нудную рутину. Она считала, что они должны быть чем-то большим, чем простое совращение друг друга, иногда даже противостоянием. И уж, во всяком случае, это ей было интересно.

— За ханжество и наивность, — тихо ответил он. — Это патетический идеалист, который путается под ногами.

— Но ведь есть еще что-то, не правда ли?

— Что ты имеешь в виду? — спросил он с нескрываемым раздражением.

— Френсис, ты на полдороге к мятежу. Не станешь же ты говорить, что затеял это только из-за того, что король — ханжа.

— Он пытается вмешиваться в мои дела.

— Любой редактор с Флит-стрит пытается вмешаться в твои дела, но ты приглашаешь его на ленч, и вовсе не затем, чтобы линчевать.

— И почему ты так настаиваешь? Чего стоит одно его сюсюканье, насчет его детей и насчет будущего! — На его лице появилась боль, голос стал резким, а от обычного владения собой не осталось и следа. — Он постоянно читает мне ленции о том, как страстно он желает создать для своих детей лучший мир. О том, что мы не должны строить новые газопроводы и атомные электростанции, предварительно не подумав о его детях. О том, что свой первый долг в качестве будущего короля и монарха он всегда видел в том, чтобы произвести на свет наследников престола — его детей!

Мешки под глазами Урхарта потемнели, губы заблестели слюной, а сам он все больше распалялся.

— Этот человек свихнулся на своих детях. Он говорит о них всякий раз, когда я встречаюсь с ним. О них он ворчит, беспокоится, хнычет. Как будто дети это какое-то чудо, которое может сотворить только он. Разве желание повторить свой образ — не самое пошлое, низкое и эгоистичное из всех желаний?

Она не согласилась.

— Нет, я так не думаю, — мягко сказала она. Ее вдруг испугал огонь в глазах, которые смотрели прямо на нее, но в то же время как будто видели за ней что-то, причиняющее мучительную боль. — Нет, это не так. Это не эгоизм.

— Это чистый эгоизм, любовь к самому себе, уверяю тебя. Патетическая попытка заграбастать себе бессмертие.

— Это называется любовью, Френсис.

— Любовь! Твой ребенок был рожден от любви? Хорошенькая любовь, от которой ты оказываешься в больнице со сломанными ребрами, а твой ребенок — на кладбище!

Она изо всей силы закатила ему пощечину и сразу поняла, какая это была ошибка. ЕЙ следовало увидеть сигнал опасности в жилах, забившихся у него на висках. Ей следовало помнить, что у него не было детей, ниногда не было детей. Ей следовало проявить жалость. Это понимание пришло и ней с криком боли, когда в ответ он ударил ее ладонью по лицу.

Он немедленно отпрянул назад в отчаянии от того, что только что сделал. Он рухнул в кресло, и силы и ненависть вытекали из него, словно последние песчинки в песочных часах.

— Боже, Салли, прости меня. Мне так жаль. Она, напротив, сохранила полное спокойствие. Ее практика была богаче.

— Мне тоже, Френсис.

Он тяжело дышал; худоба, которая часто придавала ему энергичный и моложавый вид, теперь превратила его в съежившегося старого мужчину. Он сам сломал свои защитные стены.

— У меня нет детей, — сказал он, хватая ртом воздух, — и никогда не будет. Всю свою жизнь я пытался убедить себя, что это не имеет значения, но всякий раз, когда я вижу этого человека и слушаю его насмешки, я чувствую себя так, словно стою перед ним голым. Меня унижает одно его присутствие.

— Ты думаешь, что он делает это нарочно?

— Конечно, нарочно! Свои разговоры о любви он использует как орудие войны. Неужели ты настолько слепа, что не видишь этого?

Его гнев уступил место раскаянию:

— О, Салли, поверь, мне очень стыдно. Я еще никогда не бил женщину.

— Это случается, Френсис.

Она еще раз долгим взглядом посмотрела на человека, которого, как считала, знала, а потом тихо закрыла за собой дверь.

Гул ожидания усилился, когда Урхарт с красной кожаной папкой под мышкой вошел в зал заседаний палаты общин через дверь за креслом спикера. Словно утята, служащие секретариата гуськом проследовали в отгороженное для них место в задней части зала. Их обязанности заключались в том, чтобы снабжать его нужными сведениями тотчас же, как только нужда в них возникнет. Но не на этот раз. Он очень тщательно подготовился к выступлению и знал, чего хочет.

— Мадам спикер, с вашего разрешения, я хотел бы сделать заявление…

Урхарт медленно обвел взглядом битком набитые скамьи. Напротив него сидел Макниллин, еще раз перечитывавший бумагу из канцелярии Урхарта, полученную им за час до этого. С его стороны возражений не будет. Такие вопросы споров обычно не вызывали, во всяком случае, поддержка монарха лидером оппозиции росла по мере того, как личные разногласия Урхарта с королем становились достоянием прессы. Враг моего врага. Сидящий в дальнем конце зала с кучкой своих неунывающих соратников лидер небольшой либеральной партии вряд ли будет столь же миролюбив. У него семнадцать депутатов и амбиции, превосходящие амбиции всех остальных лидеров, вместе взятых. Когда-то заднескамеечник, он сделал себе имя, внеся законопроект об ограничении числа находящихся на содержании государства членов королевской семьи только пятью и поспособствовав отклонению законопроекта о равенстве прав наследования, согласно которому престол мог бы передаваться не только старшему сыну, но и старшему ребенку любого пола. Это дало ему десять минут в парламентских дебатах до отклонения билля, но зато потом несколько часов самого „горячего" телевизионного времени и многие футы комментариев в газетах. Ему было за что держаться, и он, конечно, постарается соблюсти приличия, но, как подумал Урхарт, обводя взглядом зал, приличия не очеиь-то приживаются в политике.

Его глаза остановились на „бредфордском зверюге". В своей обычной бесформенной спортивной куртке, колоритный и эксцентричный депутат от центрального Бредфорда в предвнушении схватки уже наклонился вперед. Прямые волосы падали ему на глаза, кулаки были судорожно сжаты, он приготовился вскочить с места при первой возможности. По натуре этот депутат от оппозиции был уличным драчуном, в любом обсуждаемом вопросе он видел повод для нлассовой борьбы против капитализма, которую вел с изрядной страстью, питаемой его личными утратами: подрабатывая студентом на заводе, в результате производственной травмы он потерял два пальца левой руки. Пламенный республиканец, он вспыхивал всякий раз, когда на обсуждение ставился вопрос, затрагивающий наследственные права. Предсказать его поведение не стоило большого труда, и Урхарт уже позаботился о том, чтобы один из членов его собственной фракции, жалованный дворянин от богатых „зеленых" пригородов, известный своим буколическим телосложением и отнюдь не буколическим нравом, оказался напротив „бредфордского зверюги". Дворянину было поручено „присмотреть" за „зверюгой" во время чтения заявления. Методы „присмотра" были оставлены на усмотрение дворянина, известного своей душевной ранимостью. Он только что поправился после небольшого инфаркта и теперь снова рвался в драку, как он сам выразился. Он уже пожирал глазами досточтимого депутата от центрального Бредфорда, сидевшего в шести футах напротив него.

— Я хотел бы сделать заявление по поводу финансовой поддержки Его Величества короля в течение ближайших десяти лет, — продолжал Урхарт. Сделав паузу, он остановил взгляд на „зверюге" и снисходительно улыбнулся. „Зверюга" издал вполне различимый рык, отчего улыбна премьер-министра стала только шире, особенно после того, как „зверюга" уже заметался в своей клетке.

— Предполагаемое соглашение предусматривает выделение на эти цели значительных средств и является, как я надеюсь, весьма щедрым, однако следует принять во внимание и инфляцию в течение всех этих десяти лет. В случае, если инфляция окажется меньше ожидаемой, разница будет направлена на…

— А сколько получит принцесса? — выкрикнул „зверюга".

Урхарт проигнорировал его реплику.

— Нет, вы все-таки ответьте мне, сколько получит принцесса за траханье на карибских курортах в следующем году?

— К порядку! И порядку! — громко потребовала мадам спикер.

— Я только спросил…

— Заткнись, ты, недоумок, — рявкнул дворянин, и эти слова услышали в зале все, кроме официальных стенографов, ведущих записи заседаний.

— Продолжайте, премьер-министр. Атмосфера уже была накалена, но температура поднялась еще выше, когда Урхарт добрался до конца своего небольшого заявления. Ему пришлось перекрывать все нарастающий шум: дворянин продолжал свою частную потасовку через пространство, разделяющее стороны. „Зверюга" бормотал свои оскорбления во время короткого и в целом одобрительного выступления лидера оппозиции, который после вялой попытки поставить под сомнение мотивы действий Урхарта рассыпался в комплиментах усилиям короля сохранить окружающую среду и социальный мир.

— Расскажи это своему несчастному, — бушевал дворянин, показывая пальцем на „зверюгу", которому недавно пришлось опровергать слухи о неверности жены. В ответ последовал грубый жест, в котором приняли участие два ампутированных пальца.

Когда очередь дошла до лидера либералов, его выступление не прозвучало столь же одобрительно.

— Не согласится ли премьер-министр, хотя мы полностью поддерживаем важную работу королевской семьи, что состояние ее финансовых дел оставляет желать много лучшего? Проект соглашения отражает только часть расходов казны на содержание королевской семьи, без учета расходов на личные самолеты королевской семьи, на королевскую яхту, на королевсний поезд…

— На королевскую голубятню! — вставил „зверюга".

— …которые разнесены по бюджетам различных государственных ведомств. Не было бы лучше, откровеннее и честнее собрать все эти расходы в одну статью, чтобы мы знали истинные цифры?

— Позор! Что вы прячете?

— Я отвергаю обвинения досточтимого джентльмена в том, что не был достаточно честен и откровенен… — начал Урхарт.

— Так снольно же всего?

— Из этих цифр не делается никакого секрета, Королевская семья прекрасно отрабатывает эти деньги…

— Так какие же это деньги?

На снамьях оппозиции к выкрикам „зверюги" присоединились еще несколько депутатов, которые, видимо, почувствовали слабость позиции премьер-министра и не смогли устоять перед искушением воспользоваться ею.

— Цифры сильно меняются от года к году, потому что речь идет о весьма специфических статьях расходов…

— Например?

— …таких, как ремонт и модернизация королевских поездов. Королевские дворцы также требуют интенсивного ухода, который в неноторые годы может становиться весьма дорогостоящим. А из огромных ведомственных бюджетов выделить точные цифры расходов часто очень трудно.

Урхарта явно донимали перебивающие его реплики. Все видели, что он начинает поддаваться напору и явно избегает деталей. Его оппоненты почувствовали азарт. Чем больше он уклонялся от прямых ответов на вопросы, тем громче становились призывы „выложить все", к которым присоединился даже лидер либералов.

— Уважаемое собрание должно понять, что мое сегодняшнее заявление относится только к соглашению о расходах на содержание королевской семьи. Традиция запрещает мне касаться других статей бюджета, к тому же с моей стороны было бы крайне неуместным говорить о таких вещах без предварительной консультации с Его Величеством. Нам следует охранять достоинство короны и с уважением и почтением относиться к королевской семье, являющейся ее носителем.

Во время паузы, которую Урхарт сделал, чтобы придать вес только что произнесенным словам, шум вокруг него резко усилился. Урхарт нахмурил брови.

— Только вчера со скамей оппозиции меня обвиняли в презрительном отношении к Его Величеству, а что же происходит сегодня? — Эти слова разозлили его оппонентов, и под своды зала полетели все менее парламентские выражения. — Это буйствующая чернь, мадам спикер.

Урхарт простер обвиняющий перст в сторону скамей оппозиции.

— Им не нужна информация, им нужен скандал!

Было очевидно, что он потерял веяное самообладание перед лицом непрекращающихся нападок, и мадам спикер знала, что это конец всякого разумного диалога. Она уже была готова пренратить дискуссию по данной теме и объявить следующую, ногда с места, где сидел дворянин, раздался вопль. Дворянин был на ногах.

— Можно слово по порядку ведения, мадам спикер?

— Пожалуйста, никаких выступлений по порядку ведения. Мы и так уже потеряли много времени…

— Но этот несчастный только что послал меня и пожелал получить еще один инфаркт!

Сразу несколько обвиняющих перстов указали на „зверюгу", и столпотворение стало всеобщим.

— В самом деле? — сердито спросила спинер.

— Как всегда, он ничего не понял, — с невинным видом стал оправдываться „зверюга". — Я сказал, что его хватит еще один инфаркт, когда он узнает, во что обходится нам эта чертова монархия. Это миллионы и миллионы…

Остальные его слова потонули в буре возмущенных выкриков со всех сторон.

Урхарт взял свою папку и направился к выходу, бросив взгляд на гудящий как потревоженный улей зал. Нет никакого сомнения, из него клещами постараются вытянуть цифру полных расходов на содержание королевской семьи и ему, возможно, придется уступить давлению. В любом случае заинтригованные сегодняшним скандалом редакторы Флит-стрит разошлют своих репортеров с заданием откопать истину. Будут высказаны обоснованные догадки, и не составит большого труда назвать цифры, не очень сильно отличающиеся от точных. Какая жалость, подумал он, что именно в прошлом году обслуживающее королевскую семью авиационное подразделение сменило оба своих устаревших лайнера на новые, совсем не дешевые. Еще печальнее, что на него пришлась и перестройка королевской яхты „Британия". Цифра, ноторая попадет в руки даже самого ленивого из журналистов, будет заметно больше полутора сотен миллионов фунтов, а мимо такого куска, красного мяса не пройдет спокойно даже самый лояльный из редакторов. Никто, однако, не сможет обвинить Урхарта в нечестном или нетактичном отношении к королю. Во веяном случае, лично Урхарта. Разве он не все сделал, чтобы защитить короля, даже под таким сильным давлением? А с завтрашнего дня под нажимом газетных заголовков окажется сам король. Тогда и придет время для опроса Салли.

А за сегодняшний день сделано немало даже для премьер-министра, сказал он себе.

— Господин премьер-министр, на пару слов с вами хочет увидеться мистер Стэмпер.

— В качестве личного советника, председателя партии, главного мойщика пустых бутылок или почетного президента своего футбольного клуба?

Урхарт снял ноги с зеленой кожи дивана в своем кабинете в палате общин, на котором он в ожидании вечернего заседания просматривал правительственные бумаги. Он не мог припомнить, о чем должны были быть следующие дебаты. Об усилении наказаний для преступников или об уменьшении взносов в ООН? Впрочем, не важно, все равно бульварная пресса получит свою порцию сенсаций, а оппозиция снова предстанет в самом худшем свете.

— Мистер Стэмпер не уточнил, — ответил лишенный юмора секретарь, не высовывая из-за двери своих плечей и.ограничиваясь одной головой.

— Катите сюда его инвалидную коляску! — скомандовал премьер-министр.

Стэмпер вошел и тут же молча направился к бару, где налил себе изрядную порцию виски.

— Похоже, у тебя плохие новости, Тим.

— Точно. Хуже были очень давно.

— Уж не откинула ли копыта еще одна думающая только о себе свинья с задних скамей?

— Хуже, Френсис, гораздо хуже. Последний опрос показал, что мы на три пункта впереди оппозиции. Но, что еще тревожнее, некоторым ты нравишься, и у тебя на десять пунктов больше, чем у Маккиллина. Твоему тщеславию теперь не будет удержу. И похоже, что твой идиотский план досрочных выборов начинает-таки срабатывать!

— Слава тебе, Господи.

— Но есть кое-что более поразительное, Френсис, — продолжал Стэмпер уже более серьезно. Он без спросу налил еще стакан и протянул его Урхарту. — Только что я перекинулся парой слов с министром внутренних дел. Кое-какие общие правила высокой политики. Похоже, что этого засранца Марплса поймали-таки наконец со спущенными штанишками прошлой ночью на набережной в Патни.

— Это в январе-то? — с недоверием спросил Урхарт.

— С поличным. Он был с четырнадцатилетним сопляком. Видимо, решил ударить по младенцам.

Стэмпер удобно расположился за рабочим столом Урхарта, положив ноги на записную книжку премьера. Он нарочно дразнит его и испытывает свою судьбу, подумал Урхарт. Должно быть, его новость действительно того стоит.

— Однако ему повезло. Полиция пригрозила предъявить ему обвинение, он раскололся и выложил им все в надежде, что с ним обойдутся мягко. Назвал кучу имен и адресов, пересказал гору сплетен и намекнул, где им искать, если они хотят нанрыть организованную проституцию.

— Кастрировать таких мало…

— И среди прочих имен выплыло одно очень интересное. Дэвид Майкрофт.

Урхарт отпил большой глоток из стакана.

— И вот ни с того ни с сего наши орлы в голубых мундирах заделались паиньками и просят неформального совета. Если Марплс пойдет под суд, он потянет за собой Майкрофта, и вот тут-то бездна и разверзнется. Министру внутренних дел кивнули и намекнули, что судебное преследование досточтимого депутата палаты общин от Дагенхема не в интересах общества. Так что от довыборов мы избавлены. Урхарт опустил ноги с дивана.

— А что у них на Майкрофта?

— Не густо. Просто его имя и тот факт, что Марплс встретил его в канун Нового года в каком-то клубе гомосенсуалистов. Кто знает, куда может привести эта ниточка? Они даже не допросили его.

— Возможно, им стоило это сделать.

— Они не могли этого сделать, Френсис. Если бы они принялись за Майнрофта, им пришлось бы заняться и Марплсом, а потом и всеми нами. Если объявить посещение клуба гомосенсуалистов преступлением, придется пересажать половину палаты лордов.

— Послушай меня, Тим. Они могут жарить Марплса хоть на ржавом шампуре, мне на это плевать. Но ему не должно быть предъявлено обвинение в течение нескольких недель, по меньшей мере, до выборов, после которых это дело не будет стоить и ломаного гроша. Однако, если они смогут надавить на Майкрофта сейчас, это будет для нас очень полезной страховкой. Как ты не понимаешь? На доске фигуры. Сегодня ты берешь слабую фигуру, чтобы потом, когда это уже не будет играть роли, отдать сильную. Кажется, это называется жертвой ферзя.

— Думаю, мне надо выпить еще. Задачки вроде этой, да еще так близко к королю… Если все это выплывет наружу…

— Давно Майкрофт служит у короля?

— Они знакомы еще с тех пор, когда оба были прыщавыми юнцами. Один из самых старых его помощников. И самых близких друзей.

— Звучит убийственно серьезно. Быль бы ужасно, если бы король знал об этом.

— И покрывал его, несмотря на ответственность работы, которую тот делает. Ему известна, наверное, половина государственных секретов.

— Но еще хуже, если Его Величество ничего не знает. Тридцать лет его дурил, обманывал, водил за нос один из его самых близких друзей, человек, которому он доверился полностью.

— Беспринципный человек или глупец. Монарх, который не может исполнять свои обязанности или который не хочет. И что пресса сделает из всего этого, если узнает?

— Жуткая новость, Тим, просто жуткая.

— Хуже я отродясь не слышал.

Наступило долгое молчание. А потом сенретарь премьер-министра услышал из-за двери набинета своего босса долгий, почти нескончаемый взрыв гомеричесного хохота.

— Черт их побери! Черт их всех побери, Дэвид! Как можно быть такими кретинами? — Король швырял в воздух одну газету за другой, а Майкрофт наблюдал, как они, попорхав, ложились на пол. — Я не хотел увеличения расходов на мое содержание, а теперь меня упрекают в жадности. И нак могло случиться, что всего через несколько дней после того, как премьер-министру стало известно о моем желании, чтобы королевская семья платила полный налог со всех своих доходов, это подается как идея премьер-министра?

— Анонимное сообщение канцелярии премьер-министра… — еле слышно пробормотал Майкрофт.

— Ну, разумеется! — рявкнул король, словно на непонятливого ученика. — Они даже высказывают предположение, что я согласился на введение этого налога под давлением, что к этому меня вынудила враждебная реакция прессы. Нет, этот Урхарт — просто чудовище! Он не может не переиначить все в свою пользу. Даже если он случайно наткнется на правду, то встанет и пойдет дальше как ни в чем не бывало. Это абсурд!

Номер „Таймc" отлетел в самый дальний конец комнаты и лег там маленьким сугробиком.

— Хоть один из них поинтересовался фактами? Майкрофт неловко кашлянул.

— „Телеграф". Их статья написана честно. Король выхватил эту газету из кучи и просмотрел ее страницы.

— Урхарт пытается унизить меня, Дэвид. Порезать на кусочки, даже не давая мне шанса объясниться.

Сегодняшней ночью ему приснился сон: со страниц всех газет на него смотрели широко открытые в ожидании глаза чумазого мальчишки с крошками на подбородке. Этот сон напугал его.

— Я не позволю им тащить меня, нак ягненка на заклание, Дэвид. Не могу допустить этого: я должен найти способ изложить свою точку зрения, сказать то, что я думаю, без того, чтобы Урхарт мешал мне. Я дам интервью.

— Но короли не дают интервью газетам, — слабо запротестовал Майкрофт.

— Да, прежде не давали. Но сейчас век новой, открытой монархии. Я дам это интервью, Дэвид. „Телеграфу", я думаю. Эксклюзивное.

Майкрофт хотел возразить, что интервью — неудачная идея, а эксклюзивное интервью — неудачная вдвойне, потому что остальные газеты чувствуют себя обойденными и обрушиваются на счастливчика. Но сил спорить у него не было. Весь этот день он не мог сосредоточиться. Весь день с самого раннего утра, когда в его дверь постучали и на пороге он увидел окружного следователя и инспектора отдела полиции по борьбе с проституцией и игорным бизнесом.

Январь. Четвертая неделя

Свою машину Лэндлесс повел сам, сказав подчиненным, что некоторое время он будет вне досягаемости. Его секретарша ненавидела тайны и все эти отлучки объясняла по-своему: опять шеф намылился с какой-нибудь молоденькой девахой, у которой круглая попка и не такой круглый счет в банке. Она хорошо знала его. Лет пятнадцать назад, когда в природе не было еще таких вещей, как замужество, положение и морщинки и она была молоденькой, то сама не прочь была покрутить перед ним хвостом. Ее понимание мужской природы помогло ей стать отличным помощником с умопомрачительным окладом, но не избавило от ревности. А сегодня он ничего не сказал никому, даже ей. Он хотел, чтобы до возвращения о его поездке не знал никто в целом мире.

Столик дежурного был крошечным, сама приемная — скучной. На стенах висело несколько посредственных полотен начала викторианской эпохи: лошади и сцены охоты в духе Стаббса и Бена Маршалла. Одно из них могло быть подлинником Джона Херринга, но Лэндлесс в этом не был уверен, хотя в последнее время он набил руку на таких вещах, купив немало подлинников. Почти сразу же к нему подошел молодой лакей в длинной ливрее с фалдами, в парике и чулках, и пригласил в небольшой, но сверкавший чистотой лифт, отделанный панелями красного дерева, блеск которых соперничал с блеском обуви служащих дворца. Лэндлесс пожалел, что его мать уже не сможет увидеть всего этого: ей бы здесь понравилось. Она родилась в день смерти королевы Александры и всегда верила, что это как-то сказалось на ее судьбе. Она постоянно намекала на таинственную „особую связь" и позже стала посещать спиритические сеансы. Незадолго до того, как его дорогая мамочка сама отбыла в мир иной, она три часа провела в толпе, жаждавшей увидеть принцессу Диану в день ее свадьбы. Ей удалось увидеть только заднюю часть кареты, да и то в течение считанных секунд, но она размахивала своим флажном, кричала приветствия и плакала, а домой вернулась с чувством выполненного долга. Для нее все это было предметом патриотической гордости, чем-то вроде сувенирной банки печенья. Попади она сейчас сюда, она просто упикалась бы. .

— Это ваш первый визит? — спросил лакей, Лэндлесс кивнул. Ему позвонила принцесса Шарлотта и сообщила об эксклюзивном интервью для „Телеграфа", причем подразумевалось, что устроила это интервью она сама. Сможет ли он прислать кого-нибудь надежного? Даст ли он дворцу возможность просмотреть готовую статью, прежде чем ее печатать? Смогут ли они в ближайшее время снова пообедать вместе? Его провели по широному коридору с окнами, выходящими на внутренний двор. Здесь живопись была лучше, портреты давно забытых особ королевской крови работы мастеров, чьи имена гораздо лучше сохранило время.

— При первом обращении назовите его „Ваше Величество". Потом можете обращаться к нему просто „сир", — пробормотал лакей, приближаясь н солидной, без претензий, двери.

Когда дверь неторопливо отворилась, Лэндлесс вспомнил еще один вопрос Шарлотты: считает ли он эту затею удачной? У него были сомнения, и очень серьезные сомнения, в том, что для короля она обернется удачей, но для его газеты это была просто находка.

— Салли? Прости за ранний звонок. От тебя не было никаких вестей день или два. У тебя все в порядке?

На самом деле вестей не было неделю, и, хотя Урхарт послал ей цветы и направил к ней двух важных потенциальных клиентов, для звонка он никак не мог выкроить время. У них была стычка, но сейчас она, должно быть, пережила ее. Она должна была пережить ее, если хочет сохранить душевное равновесие. Как бы то ни было, у нынешнего звонка неотложная причина.

— Как дела с опросом? Он уже готов? — По ее голосу он пытался угадать настроение. Тон был немного холодный и скованный, словно она еще не совсем проснулась. Что делать, дело есть дело.

— Тут кое-что выплыло. Говорят, что Его совестливое Величество дал эксклюзивное интервью „Телеграф", и через пару дней оно будет в газете. У меня нет ни малейшего представления, что там. Лэндлесс сидит на нем, кан клуша на яйцах, но я не могу отделаться от ощущения, что в интересах общества следует соблюсти баланс. Ты так не считаешь? Возможно, хорошо бы упредить эту публикацию общественным опросом, отражающим растущее в обществе разочарование норолевской семьей? — Он посмотрел в онно на парк Сент-Джеймс, где возле пеликаньего пруда в серой утренней дымке две дамы пытались растащить своих сцепившихся собак. — Я полагаю, что некоторые газеты, вроде „Тайме", могут даже намекнуть, что интервью короля является поспешной и отчаянной попыткой отреагировать на результаты такого опроса.

Он вздрогнул, когда одна из дам, выдернув своего миниатюрного любимца из пасти большой черной дворняги, изо всех сил лягнула ее каблуком в пах. Теперь собаки расцепились, но зато сцепились их хозяйки.

— И было бы просто отлично, если бы такой опрос был готов к публикации, скажем… сегодня после обеда?

Салли перевернулась на другой бок, чтобы положить трубку на аппарат, и потянулась, окончательно расставаясь со сном. Несколько мгновений она лежала, глядя в потолок, давая мозгу время разослать телу свои команды. Ее нос, подобно перископу, торчал из-под простыни, словно обнюхивая тольно что полученную новость. Потом она села в кровати, бодрая и готовая к действию, и повернулась к тому, что лежало рядом с ней.

— Мне надо идти, милый. Проснулось зло и принялось за дело.

„Гардиан", первая страница, 27 января

НОВЫЙ ШКВАЛ ОБРУШИВАЕТСЯ НА КОРОЛЯ.

„ХРИСТИАНИН ЛИ ОН?"

Новый шквал противоречий обрушился на королевскую семью вчера вечером, когда епископ Дерхемский с кафедры своего собора подверг сомнению религиозные взгляды короля. Процитировав опубликованное ранее на этой неделе и вызвавшее сильную критику газетное интервью короля, в котором тот продемонстрировал глубокий интерес к восточным религиям и не отрицал возможности физического воскрешения, епископ-фундаменталист осудил его как „заигрывание с мистицизмом в угоду моде".

„Король является защитником веры и помазанным главой нашей англиканской цернви. Но христианин ли он?"

Букингемский дворец заявил вчера, что король просто пытался подчеркнуть, что он, будучи монархом державы с большим количеством расовых и религиозных меньшинств, считает своим долгом не придерживаться слишком узких и ограниченных взглядов на свою религиозную роль. Однако нападки епископа, похоже, подольют нового масла в огонь противоречий после недавнего драматического опроса общественного мнения, показавшего резкое падение популярности некоторых членов королевской семьи, например, принцессы Шарлотты, и растущие требования ограничить число находящихся на содержании государства членов королевской семьи.

Сторонники короля вчера вечером устроили марш в его поддержку „Мы не должны поддаться соблазну устроить конституционный супермаркет, на котором можно выбрать самую дешевую форму правления", — сказал виконт Квиллингтон.

Критики короля, напротив, не замедлили указать, что, несмотря на свою личную популярность, король явно не справляется с ролью лидера во многих областях. „Король должен отвечать самым высоким стандартам общественной морали, — сказал один из заслуженных заднескамеечнинов правящей партии, — но его лидерство в его собственной семье оставляет желать много лучшего. Ее члены подводят и его, и нас. Им платят слишком много денег, у них слишком густой загар, они слишком мало работают, и они слишком многочисленны".

„Королевский дуб сотрясается, — сказал другой , критик. — Не будет большой беды, если один или два члена королевской семьи свалятся с его ветвей…"

Сведения об этом начали поступать вскоре после четырех пополудни, а когда они подтвердились, короткий зимний день уже угас, и весь Лондон погрузился во мрак. Это был злосчастный день — теплый фронт прошел через столицу и принес за собой потоп нескончаемого дождя, который не прекратился и ночью. В такой день лучше сидеть дома.

Но пребывание дома и стало ошибкой, и притом роковой, для трех женщин и их детей, которые звали своим дом 14 по Квинсгейт Креснт, многоквартирный дом посреди района Ноттинг Хилл, в самом сердце старого района трущоб, где в шестидесятые годы селились бродяги и иммигранты под строгим оком рэкетиров. Тогда это называлось „рахманизмом" — по имени самого знаменитого из домовладельцев-рэкетиров. Теперь, спустя годы, это зовут „полупансионом". Местные власти селят сюда матерей-одиночек и неблагополучные семьи; так им проще свалить с себя заботу об этих несчастных. Обстановка дома 14 не претерпела существенных изменений за тридцать лет, прошедших с тех пор, как здесь был бордель. Однокомнатные номера, общие туалеты, недостаточное отопление, сгнившие рамы и атмосфера безысходности. Во время дождя обитатели дома с тоской наблюдали, как сочится вода сквозь щели в рамах, как мокнут стены и как от них отстают обои.

Бесхозность порождает равнодушие, и никому из жильцов не пришло в голову поднять тревогу по поводу запаха газа, стоявшего в доме уже несколько дней. Это дело хозяев, которые появляются здесь, когда захотят. Жильцов это не касается, так они, по крайней мере, думали.

С наступлением сумерек автомат щелкнул своими реле и включил свет на лестнице. Это были всего лишь шестидесятиваттные лампочки, по одной на лестничную площадку, но небольшого искрения в цоколе одной из них оказалось достаточно, чтобы вызвать взрыв газа, обрушившего все пятиэтажное здание и значительную часть соседнего, В соседнем доме, к счастью, никого не оказалось, он пустовал, но в доме 14 проживали пять семей, женщины с детьми, в том числе и грудными. Из-под его обломков живыми вытащили только восьмерых. Восьмерых из двадцати одного. Когда король прибыл на место катастрофы, он увидел огромную кучу кирпичей, разбитых дверных проемов и исковерканных остатков мебели, по которой в резком свете прожекторов карабнались пожарные. Подозревали, что под ней погребены еще несколько человек, о которых не было сведений. Над головами спасателей зловеще раскачивалась повисшая на конце балки двуспальная кровать, и ее простыни хлопали на порывистом ветру. Ради безопасности пожарных ее следовало сбросить оттуда, но автокран где-то застрял из-за дождя и уличных пробок, а ждать было некогда,

— Король попросил отвезти его на место аварии сразу же, как узнал о ней.

Я не собираюсь ни давать указания, ни путаться под ногами. Но слово, сказанное в минуту тяжелой утраты, весомее тысячи запоздалых эпитафий.

Запрос попал в диспетчерскую Снотланд-Ярда в тот момент, когда сотрудники делали доклад министру внутренних дел, и он немедленно сообщил новость на Даунинг-стрит. Когда король прибыл на место, он увидел, что, сам того не зная, стал участником гонки и эту гонку проиграл. Урхарт уже утешал раненых, выражал сочувствие расстроенным, давал интервью, позировал перед телекамерами, словом, был на виду. В результате монарх выглядел игроком, вызванным на поле со скамьи запасных. Игрок вроде бы и способный, но игра уже сделана. Но это не футбольный матч, во всяком случае, не должен быть, старался убедить себя король.

В течение некоторого времени монарху и премьер-министру удавалось избегать друг друга: один тихо разыскивал и расспрашивал пострадавших, другой сосредоточился на поисках сухого места, откуда можно было бы давать интервью. Но оба знали, что встреча неизбежна. Если они откажутся от нее, то сенсации не миновать и трагедия превратится в фарс. Подобно часовому, король стоял на вершине груды обломков, окруженный быстро расширяющимся озером жидкой грязи, которое Урхарту пришлось форсировать, чтобы добраться до него.

— Ваше Величество.

— Мистер Урхарт.

Теплоты в их приветствиях было не больше, чем при столкновении двух айсбергов. Ни один из них не смотрел на другого, оба предпочитали обозревать окрестности.

— Не говорите ни слова, сир. Уже и так слишком много горя, слишком много противоречий. Смотрите, но ничего не говорите. Я вынужден настаивать на этом.

— Никакого даже самого беглого выражения сочувствия? Даже под вашу диктовку?

— Даже кивка головой, даже скорбного выражения лица или нарочито опущенных глаз. Даже согласованных фраз, потому что вам, похоже, доставляет удовольствие затягивать узлы, которые пытаемся распутать мы.

Выразительным жестом король словно отмел обвинение.

Но премьер-министр медленно продолжил, тщательно выбирая слова:

— Я вынужден настаивать на этом.1 — Итак, молчание?

— Полное. И на довольно продолжительное время.

Король впервые перевел свой взгляд с развалин на лицо премьера — на нем было выражение холодной снисходительности. Руки премьер засунул глубоно в карманы плаща.

— Я не собираюсь этого делать.

Урхарт усилием воли удержался от того, чтобы принять вызов, потеряв над собой контроль. Он не собирался давать королю ни малейшего повода для удовлетворения.

— Как вы видели, ваши взгляды не встречают понимания.

— И не позволю манипулировать собой. Урхарт проигнорировал обвинение.

— Молчать, вы говорите, — продолжал король, повернув лицо навстречу ветру и дождю, так что его нос выступал вперед, словно бушприт накого-то большого парусника. — Хотел бы я знать, мистер Урхарт, что стали бы делать вы, если бы какой-нибудь идиот еписноп сделал вас мишенью таких смехотворных обвинений. Заткнулись бы? Или стали бы сопротивляться? Вам не кажется, что важнее всего высказаться, дать тем, кто желает слушать, возможность услышать и понять?

— Но я не нороль.

— Да. И счастью для нас обоих, и я должен благодарить за это судьбу.

Урхарт пропустил оскорбление мимо ушей. В ослепительно ярком свете прожекторов из-под обломков торчала детская ручонка. После кратких секунд замешательства и надежды страшная догадна умерла среди грязи: это была только кукла.

— Я хочу быть уверенным, сир, что я вами услышан и понят. — Грохот падающих где-то рядом обломков не отвлек их от разговора. — В дальнейшем любое ваше публичное выступление будет считаться моим правительством намеренной провокацией, объявлением войны. А за последние двести лет ни одному монарху не удалось напасть на премьер-министра и победить.

— Интересное замечание. Я забыл, что вы ученый.

— Политика — наука о достижении и применении власти. Это жестокое, практически безжалостное, занятие. Это не для королей.

Дождевая вода стекала по их лицам, попадала эа воротнин. Оба они вымокли и замерзли. Оба были немолоды, обоим следовало бы поискать сухое место, но ни один из них не хотел двинуться первым. Наблюдатель этой сцены из-за стука отбойных молотков и громких выкриков пожарных не разобрал бы ни слова из их разговора, он видел бы только двух людей, стоящих лицом друг к другу, правителей и соперников, их силуэты в резном свете прожекторов на сером фоне дождя. Он бы не уловил ни наглости в лице Урхарта, ни вневременного царственного протеста, окрасившего румянцем щеки его собеседника. Возможно, внимательный наблюдатель и заметил бы возмущенное движение плеч короля, но отнес бы его к печальному событию, приведшему его сюда.

— Вы забыли о морали, премьер-министр.

— Мораль, сир, это язык равнодушных и неспособных н страстям, это месть бессильных, это оправдание тех, кто попытался и потерпел поражение, или тех, у кого вообще не хватило храбрости попытаться.

Теперь была очередь Урхарта провоцировать собеседника. Воцарилось долгое молчание.

— Хочу вас поздравить, премьер-министр. Вам удалось охарактеризовать себя с исчерпывающей ясностью.

— Я не хотел оставить у вас ни малейших сомнений.

— Вы и не оставили.

— В таком случае, мы договорились, не так ли? Больше ни единого слова?

Когда король наконец заговорил, его голос был так тих, что Урхарту приходилось напрягаться, чтобы разобрать его.

— Можете быть уверены, что я буду следить за своими словами с той же тщательностью, с какой нацеливаете свои слова вы. То, что вы сказали сегодня, я не забуду никогда.

Разговор был прерван предупреждающими крикнами: пожарные покинули гору обломков. Деревянная балка вздрогнула, наклонилась и наконец обрушилась, отправив кровать в медленный, грациозный полет, в конце которого ее ожидало превращение еще в одну бесформенную нучу обломков посреди развалин. Только одна подушка осталась-таки качаться на ветру, повиснув на заостренном крюке того, что еще сегодня утром было детской кроваткой, — ее пластмассовое постукивание было слышно сквозь шум ветра. Не говоря больше ни слова, Урхарт отправился в обратное путешествие через лужу.

Майкрофт присоединился к норолю на заднем сиденье его машины; им предстояло вернуться во дворец. Почти всю дорогу король молчал, закрыв глаза и глубоко погрузившись в свои мысли и переживания, — под впечатлением увиденного, как решил Майкрофт. Заговорил он тихо, почти шепотом, словно были они в церкви или в камере осужденного на смерть.

— Больше никаких слов, Дэвид. Мне приказано или молчать, или принять последствия отказа молчать.

Глаза короля все еще были закрыты.

— Больше не давать интервью?

— Никаних, если я не хочу открытой войны.

Это слово еще долго звучало между ними в молчании, длившемся несколько мгновений, переросших затем в долгие минуты. Майнрофт подумал, что сейчас у него есть возможность сназать о своем.

— Сейчас, наверное, неподходящий момент… он никогда не будет подходящим, но я хотел бы попросить несколько дней отпусиа, чтобы уехать. Вы не будете в ближайшее время выступать публично, а мне нужно уладить некоторые мои личные проблемы.

Голова короля все еще была откинута назад, глаза закрыты, а слова прозвучали отрешенно и бесстрастно:

— Прости, Дэвид. Боюсь, я совсем забыл про тебя, погрузившись в свои заботы. — Он вздохнул. — При всей этой суматохе мне следовало все же поинтересоваться твоими делами. Рождество без Фионы было, должно быть, кошмарным. Разумеется. Разумеется, тебе нужно передохнуть. Но есть одно маленькое дело, в котором мне понадобится твоя помощь, если, разумеется, ты сможешь оказать ее мне. Я хочу совершить небольшую поездку.

— Куда?

— На три дня, Дэвид. Только на три дня и недалеко. Мне пришли в голову Брикстон, Хэндворт и, возможно, Мосс Сайд и Горболс. Проехать по провинции. В один день пообедать в столовой для бездомных, в другой — позавтракать на пункте раздачи пищи Армии Спасения. Выпить чаю с живущей на пособие семьей и посидеть с ними у камина с единственным поленом. Познакомиться с ночующими на улице подростками. Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Это невозможно!

Его голова все еще была откинута назад, глаза закрыты, а голос такой же ровный и бесстрастный.

— Это необходимо. И я хочу, чтобы повсюду меня сопровождали объективы фото— и телекамер. Возможно, я проведу на диете пенсионера три дня, но я потребую, чтобы сопровождающие меня репортеры делали то же.

— При этом заголовки в газетах будут крупнее, чем после любой речи.

— Я не пророню ни слова. — Он засмеялся, словно ледяной юмор был единственным способом подавить пожиравшую его изнутри тревогу. Этот смех был таким искренним, что он сам немного испугался.

— А вам и не нужно будет говорить. Эти кадры станут главными в каждом выпуске новостей.

— Вот если бы любое начинание короля получало такой отклик… — Его голос был почти озорным.

— Но вы понимаете, что это и будет объявлением войны правительству? Урхарт этого так не оставит…

Упоминание имени премьера подействовало на короля, как удар хлыстом. Он выпрямился, покрасневшие глаза открылись и вспыхнули ярким огнем, челюсть напряглась, словно через его тело пропустили электрический ток. В груди что-то обожгло.

— Сначала этого так не оставим мы! Урхарту не остановить меня. Он может запрещать мои речи, может запугивать меня и угрожать мне, но это королевство мое, и я имею полное право ездить по нему куда хочу и когда хочу!

— И когда вы решили начать гражданскую войну? Печальная усмешка снова появилась на лице короля.

— Я думаю… я думаю, на следующей неделе.

— Вот теперь я вижу, что это несерьезно. На ее подготовну нужны месяцы.

— Куда и когда я хочу, Дэвид. И не нужно никакой подготовки. Я не хочу встречаться с кем-то конкретно. У меня нет никаких предварительных пожеланий. В любом случае, если я дам им время на подготовку, то мне покажут лишь продезинфицированный вариант Британии, выскобленный и вымытый добела к моему приезду. Нет, Дэвид. Никакой подготовки, никаких уведомлений. Мне осточертело играть короля, пора сыграть человека. Надо проверить, выдержу ли я в течение трех дней то, что другим приходится терпеть всю жизнь. Надо посмотреть, смогу ли я избавиться от своих бархатных пут и посмотреть в глаза своим подданным.

— А безопасность? Как быть с безопасностью? — с отчаянием в голосе спросил Майкрофт.

— Лучший способ обеспечить безопасность — появиться неожиданно, когда тебя никто не ждет. Если я сам сяду за руль своей машины, я буду в полной безопасности.

— Вы должны полностью отдавать себе отчет в том, что вы делаете. Такая поездка, да еще в сопровождении репортеров, будет означать открытое объявление войны, и пути для отступления и компромиссов будут закрыты. Это прямой публичный вызов премьер-министру.

— Нет, Дэвид, я вижу это не так. Урхарт представляет угрозу обществу, это, безусловно, так, но для меня в этом есть еще одна сторона. Мне нужно найти себя, ответить на глубокие побуждения моей души, убедиться, что я не в состоянии справиться с задачей быть не только королем, но и человеком. Я не могу убежать от своей природы, Дэвид, от того, во что я верю. Это не только вызов Урхарту. Это, скорее, вызов себе самому. Это ты можешь понять?

Слова короля тяжким грузом ложились на плечи Майкрофта, и они опустились, словно придавленные этой тяжестью. Он почувствовал себя смертельно уставшим от гонки собственной жизни, у него не осталось запаса жизненных сил. Сидевший рядом с ним человен был не просто король, он был чем-то большим, он был человеком, отстаивавшим свое право быть самим собой. Майкрофт прекрасно понимал его чувства и восхищался его мужеством.

Он кивнул.

— Конечно, понимаю, — ответил он тихо.

— Элизабет, тосты опять сгорели!

Урхарт брезгливо смотрел на остатки своего завтрака, рассыпавшегося на кусочни при первом же прикосновении ножа и оказавшегося у него на коленях. Его жена все еще была в халате; вчера она снова вернулась домой поздно — „я все стараюсь довести до сознания всех, дорогой, какой ты у меня замечательный", — и еще не совсем проснулась.

— В этой смехотворно маленькой кухне я просто не могу сосредоточиться, Френсис, не говоря уже о том, чтобы поджарить тебе тосты. Дай мне настоящую кухню, и ты получишь настоящие тосты.

Опять эта кухня. Он совсем забыл про нее, занятый другими делами. Сейчас у него на уме совсем другое.

— Френсис, что-нибудь не так? — Она слишком давно знала его, чтобы не уловить признаков тревоги.

Он жестом показал на газеты, сообщавшие о планах королевской поездни:

— Он не поддался на мой блеф, Элизабет.

— Это грозит неприятностями?

— Хуже не придумаешь. И это тогда, когда все пошло на лад. Опросы опять в нашу пользу, выборы вот-вот пора назначать. Это испортит нам все. — Он смахнул крошки со своих коленей. — Я не смогу высунуть носа за дверь в стране, где все только и делают, что говорят о нищете и о замерзающих пенсионерах. Мы съедем с Даунинг-стрит еще до того, кан ты успеешь выбрать новые обои или опорожнить тостер.

— Съедем с Даунинг-стрит? — В ее голосе зазвучала тревога. — Это может прозвучать грубо, но разве мы не въехали сюда только что?

Он в упор посмотрел на нее.

— Ты будешь скучать о ней? Ты меня удивляешь, Элизабет. Ты так редно бываешь дома.

Обычно она возвращалась за полночь, и, глядя сейчас на нее, он понял почему. По утрам она вечно была не в своей тарелке.

— А ты не можешь дать ему бой?

— Потом — да. И победить его. Но у меня нет времени, Элизабет, осталось всего две недели. Самое смешное в том, что король даже не понимает, что он сделал.

— Ты не должен сдаваться, Френсис. И ради меня, и ради себя. — Она принялась за свой тост с явным намерением показать, что это только у мужчин все валится из рук, но ей повезло не больше, чем ему, и она разозлилась. — Не забывай, что я делила с тобой все жертвы и весь твой тяжкий труд. И у меня тоже есть своя жизнь. Мне нравится быть женой премьер-министра. Когда-нибудь я стану вдовой бывшего премьер-министра. Тогда мне понадобится поддержка, какой-то, хоть небольшой, вес в обществе, ведь я останусь совсем одна.

Это прозвучало эгоистично и жестоко. Она опять не смогла удержаться от того, чтобы не пустить в ход свое самое мощное оружие — его вину.

— Все было бы иначе, будь у нас дети, которые могли бы содержать меня.

Он неподвижным взглядом смотрел на останки своего завтрака. Вот во что это вылилось. В жлобствование над его гробом.

— Сразись с ним, Френсис.

— Я и собираюсь, но его нельзя недооценивать. Если я отрублю ему ногу, он приковыляет обратно на другой.

— Тогда добей его.

— Хочешь сказать, как Джордж Вашингтон?

— Хочу сказать, как этот мясник Кромвель. Либо мы, либо он, Френсис.

— Видит Бог, я не хотел этого, Элизабет, действительно не хотел. Это значит не просто уничтожить одного человека, но поставить крест на нескольких столетиях истории. Всему есть свои пределы.

— Обдумай это хорошенько, Френсис. Это возможно?

— Это явно не то же самое, что лить крокодиловы слезы над бедствиями обездоленных.

— Правительства не решают проблем за людей, они просто стараются упорядочить их к общей выгоде. Ты не можешь упорядочить их к своей выгоде?

— За две-три недели? — Он пристально посмотрел в ее глаза. Она не шутила. Совсем не шутила. — Именно над этим я сушил себе мозги всю ночь. — Он осторожно нивнул головой. — Возможно, что это осуществимо. Если повезет. И если прибегнуть к колдовству. Вчинить ему иск: народ против короля. Но это будет не просто референдум, это будет революция. И, если мы победим, королевской семье никогда не оправиться.

— Не жди от меня жалости, я из Колхаунов.

— Но Кромвель ли я?

— Ты станешь им.

Он вдруг вспомнил, что истлевшие останки Кромвеля были выкопаны из могилы и вздернуты на виселицу. Он смотрел на останки тоста и думал, что Элизабет, скорее всего, к сожалению, права.

Часть третья

Февраль. Первая неделя

Телефонный звонок нарушил тишину квартиры. Было уже поздно, далеко за десять, и Кенни уже лег, оставив Майкрофта вносить последние поправки в расписание поездки короля. Трубку с параллельного аппарата снял Кенни , и Маикрофт подумал, не ему ли звонят, чтобы заполнить последние ваиансии в списке сопровождающих, но ведь не ночью же это делать?

Кенни появился из двери спальни, сонно протирая руками глаза:

— Это тебя.

— Меня? Но кто бы это мог быть?

— Не знаю. — Кенни наполовину спал. Маикрофт нерешительно снял трубку:

— Алло?

— Дэвид Майнрофт? — спросил голос.

— Кто это говорит?

— Дэвид, я Кен Рочестер из „Миррор". Простите, что я беспокою вас так поздно. Я не очень помешал вам, Дэвид?

Раньше Маикрофт никогда не слыхал об этом человеке. Его гундосое произношение было неприятным, его бесцеремонность — оскорбительной и вызывающей чувство протеста, а его намерения рождали подозрения в неискренности. Маикрофт ничего не ответил.

— У меня неотложное дело, мой редактор снимет с меня голову, если я не смогу завтра отправиться с королем в поездку в качестве аккредитованного при нем корреспондента. Я обычно пишу по особым редакционным заданиям. А вы переехали, да, Дэвид? Это не ваш старый телефонный номер.

— Как вы достали этот номер? — спросил Майкрофт, выдавливая каждое слово из своих вдруг одеревеневших губ.

— Я говорю с Дэвидом Майкрофтом, да? Я был бы полным идиотом, если бы стал говорить об этом с кем-то другим. Вы — Дэвид?

— Как вы достали этот номер? — повторил он снова голосом, неестественным из-за спазмы, сжавшей его горло. Он давал этот номер только в диспетчерскую и только для срочного вызова.

— О, мы обычно получаем то, что хотим получить, Дэвид. Так я присоединюсь завтра к остальным крокодилам, вы отдадите необходимые распоряжения? Мой редактор снял бы с меня скальп, если бы мне не удалось убедить вас. К телефону подошел ваш сын? Простите, глупый вопрос, ведь ваш сын учится в университете и живет в университетском общежитии, да, Дэвид?

Теперь горло Маикрофта пересохло и было неспособно пропустить через себя ни единого слова.

— Или это был один из ваших коллег, один из дворцовых небожителей. Мне показалось, что я поднял его с постели. Простите, что я побеспокоил вас обоих в такое позднее время, но вы ведь знаете редакторов. Мои извинения вашей жене…

Репортер продолжал свою серию вопросов и двусмысленных намеков, но Майкрофт отнял трубку от уха и медленно положил ее на место. Итак, им известно, где он. И они узнают, с кем он и почему. После визита инспектора из отдела по борьбе с проституцией он знал, что раньше или позже это случится. Он молился, чтобы это случилось как можно позже. Но он знал прессу. Они не остановятся на нем, они доберутся и до Кенни , они докопаются и до работы Майкрофта, и до его семьи, и до его частной жизни, и до его друзей, и до всех, кого он когда-либо знал. Они перероют все мусорные ящини в поисках ошибок, которые он когда-либо сделал. А кто не делал ошибок? Они будут безжалостны, неутомимы, бескомпромиссны, неумолимы. Майкрофт не был уверен, что он сможет выдержать такое давление, но еще меньше он был уверен в том, что имеет право просить Кенни выдержать его. Он подошел к окну и бросил взгляд на темную улицу, ища на ней тень или какой-нибудь признак слежки. Никого не было, по крайней мере, он никого не увидел, но это не продлится долго, скорее всего, только до завтрашнего дня.

Кенни снова спал, спал сном праведника, и его тело разметалось под простыней, как это бывает только в юности. Все, чего они хотели, — это чтобы их оставили в покое, но теперь их разлука была уже только вопросом времени. Он лег рядом с Кенни , пытаясь согреться его теплом, и вздрогнул, представив себе разоблачение. Реальный мир больше не был за дверьми квартиры Кенни — он рвался внутрь.

Вернувшись поздно вечером с дипломатического приема, Урхарт увидел, что Салли ждет его, непринужденно беседуя с двумя сотрудниками отдела охраны в их „офисе", комнатушке размером с туалет, расположенной у входной двери. Она сидела на краю их столика, спустив вниз свои длинные элегантные ноги, а они на своих стульях с неснрываемым восторгом пожирали ее глазами.

— Прошу прощения, что отрываю вас от работы, джентльмены, — раздраженно пробормотал он, понимая, что ревнует, но почувствовал себя лучше, когда детективы в явном смущении вскочили с места, причем один из них в спешке разлил кофе.

— Добрый вечер, премьер-министр. — Ее улыбка была искренней и широкой, в ней не было ничего от их предыдущей размолвки.

— А, мисс Куайн, я совсем забыл. Так что у нас с результатами опроса? — Он попытался придать себе рассеянный вид.

— Кого ты пытаешься обмануть? — сквозь зубы процедила она, когда они выходили из комнаты. Он вопросительно изогнул бровь.

— Если бы они подумали, что ты в состоянии забыть о вечерней встрече с женщиной, у которой фигура вроде моей, они немедленно вызвали бы к тебе врача.

— Им платят не за то, чтобы они думали, а за то, чтобы они выполнялимои распоряжения. — Он говорил раздраженно, вкладывая особый вес в каждое свое слово, и Салли встревожилась. Она решила сменить тему разговора.

— Вернемся к результатам опроса — ты на шесть пунктов впереди, но поздравлять себя еще рано. Я должна предупредить: поездка короля скоро сведет это преимущество к нулю. Похоже, это будет своего рода цирк: рукопожатия и сочувственные разговоры, но твоя команда в этой игре не очень сильна.

— Боюсь, что на этой неделе Его Величество ждут новые огорчения.

— То есть?

— Его пресс-секретарь и близкий друг Майкрофт — гомосексуалист. Живет со стюардом авиакомпании.

— Ну и что? Это не преступление.

— Да, но, к сожалению, эта история только что просочилась в прессу, а уж она постарается, чтобы он предпочел стать обычным уголовником. Здесь не только обман собственной семьи — его несчастная жена, по-видимому, вынуждена была после двадцатилетнего брака покинуть дом мужа, оказавшегося таким мерзавцем. Здесь есть еще и аспект безопасности государства. Человек, которому доступна чрезвычайно важная информация, который посвящен в государственные секреты, который находится в самом сердце нашей королевской семьи, регулярно лгал во время проверок, имеющих целью установить пригодность сотрудников к исполнению возложенных на них обязанностей. Он открылся для шантажа и давления. — Урхарт нажал на кнопку личного лифта. — И потом, что серьезнее всего, он обманывал короля. Друг короля с детства, он предал его. Если, разумеется, отказаться от жестокого предположения, что король все знал и покрывал своего старого друга. Просто ужас.

— Ты хочешь сказать, что король тоже…

— Я ничего не хочу сказать. Это занятие для прессы, — ответил он, — которая, можно предсказать с уверенностью, к концу недели вцепится в это дело зубами.

Дверь лифта гостеприимно отворилась.

— Тогда зачем ждать, Френсис? Почему не ударить сейчас, пока король не пришел в себя и не справился со всеми этими неприятностями?

— Потому что Майкрофт — тольно кучка дерьма. А короля предстоит столкнуть не с кучи дерьма, а с горы, и к концу своей поездки он доберется до самой вершины, Я могу подождать.

Они вошли в тесный непритязательный лифт, втиснутый в лестничный нолодец во время одного из предыдущих ремонтов здания в этом веке. Теснота его металлической коробки вынудила их прижаться друг н другу, и, когда дверь лифта закрылась, она могла видеть, как его глаза зажглись уверенностью и даже дерзостью, словно у льва в его логове. Она могла быть либо его добычей, либо его львицей; ей оставалось либо не отставать от него, либо быть пожранной.

— Есть дела, с которыми ты не можешь ждать, Френсис.

Шагать с ним след в след, держаться рядом с ним, даже когда он крадется к своей собственной горной вершине. Она протянула руку мимо него к панели с кнопками и на ощупь нашла ту, которая остановила лифт между этажами. Ее блузка была уже расстегнута и его пальцы массировали упругую плоть ее грудей. Она вздрогнула: он делал ей больно, его пальцы становились все более настойчивыми, а стремление доминировать — все более явным. Он все еще был в пальто. Ей приходилось позволять ему это, поощрять его, быть снисходительной. Он менялся у нее на глазах, избавляясь от скованности, а, возможно, и теряя контроль над собой. Неудобно зажавшись в угол лифта, упираясь ногами в его стены и чувствуя холод металла на своих ягодицах, она знала, что ей придется идти с ним, куда она сможет и куда он захочет: второй такой возможности не будет. Такой шанс выпадает раз в жизни, и ей надо хвататься за него, скажет он „пожалуйста" или нет.

Было четыре часа утра и совсем еще темно, когда Майкрофт на цыпочках выбрался из спальни и начал одеваться, стараясь не шуметь. Кенни все еще спал, по-детски разметавшись в перепутанных простынях и обнимая рукой игрушечного мишку. Движимый глубоким, естественным желанием защитить молодого человека, Майкрофт почувствовал себя скорее отцом, чем любовником. Ему оставалось надеяться, что то, что он делал, было правильно.

Одевшись, он сел за стол и включил настольную лампу, чтобы написать записку. Несколько попыток кончались одним и тем же: он рвал записку на мелкие кусочки, пополняя ими растущую горку обрывков. Как объяснить, что он разрывается между чувством любви и долга по отношению к двум мужчинам, королю и Кенни, которым из-за него грозит опасность? Что он бежит сейчас, потому что всю свою жизнь он убегал и потому что другого ответа не знает. Что ничего не изменится и после поездки короля, она только отодвигает катастрофу на три дня.

Горка разорванной бумаги все росла и в конце концов он написал: „Поверь, я люблю тебя. Прости". Это звучало слишном выспренно и слишком кратко.

Он спрятал клочки бумаги в свой портфель, осторожно щелкнув его замками, и надел пальто. Потом выглянул в окно на улицу, где было так же пустынно и холодно, как у негра на душе. Насколько мог осторожно, он прокрался в спальню, чтобы положить записку на столик, где ее сможет увидеть Кенни. Прислоняя ее к вазе с цветами, он увидел, что Кенни сидит в кровати, полусонными глазами таращится на портфель, на пальто и на записку и начинает понимать происходящее.

— Почему, Дэвид, почему? — прошептал он. Он не стал кричать, не ударился в слезы, в его жизни и с его профессией уже было столько уходов, но в каждом его слове было обвинение.

Ответа у Майкрофта не было. У него не было ничего, кроме чувства безысходного отчаяния, от которого он хотел избавить всех, кого любил. Он бросился бежать — прочь от Кенни, одиноко сидящего на своем троне из простыней и прижимающего к груди любимого мишку, прочь из квартиры, мимо пустых молочных бутылок, в реальный мир, в темноту. Его шаги гулко звучали в тишине пустынной улицы, и впервые в своей взрослой жизни Майкрофт почувствовал на щеках слезы.

А потом в этот день слезы были везде. Висели в сыром воздухе зимней ночи, стекали по замшелым стенам домов в переполненные цементные канавки водостоков, блестели в глазах бездомного старика, вглядывавшегося в лицо своего короля. Старик давно перестал обращать внимание на многодневный чернозем у себя под ногтями и на въевшийся в него запах старой мочи. Его король услышал с нескольких ярдов и тем не менее опустился на колено возле жилища старика со всем его снарбом — саквояжем, перемотанным бечевной, рваным и грязным спальным мешком и набитой газетами большой картонной коробкой; все это старик каждый вечер рисковал не найти на своем месте, вернувшись к ночлегу.

— Как удается выжить в таких условиях? — спросил король у стоявшего рядом представителя благотворительной организации.

— Спросите его об этом сами, — предложил представитель, которому за годы работы осточертели сильные мира сего, которые приходят посмотреть на несчастных, прилюдно выразить им свое сочувствие и которые все до одного видят в этих несчастных не людей, а какие-то бездушные предметы. Посочувствовав, они все до одного уходят, чтобы больше никогда не появиться.

Король вспыхнул. У него хватило душевной чуткости, чтобы, по крайней мере, осознать свою бестактность. Он стоял, опустившись на одно нолено и не обращая внимания на слякоть и мусор, слушая и стараясь понять. А на отдалении, в другом конце подземного перехода, сдерживаемая Майнрофтом стайка журналистов запечатлевала на пленку образ опечаленного, скорбящего человека, преклонившего колени в грязи, чтобы выслушать скорбную повесть бродяги.

Позже сопровождавшие короля репортеры говорили, что еще не было пресс-секретаря, более неутомимо и изобретательно старавшегося помочь в их работе. Не мешая королю и не вмешиваясь слишном грубо в душещипательные сцены нищеты и обездоленности, они в избытке получали то, что хотели. Майкрофт выслушивал, проявлял понимание, уговаривал, находил выход, подбадривал, советовал и помогал. В одном месте он вмешался, на минуту задержав короля, пока съемочная бригада искала лучшую точку съемки и меняла пленку, в другом шепнул королю, и тот повторил сцену с убаюкивающей ребенка матерью на фоне поднимающегося из водостоков пара, эффектно подсвеченного уличными фонарями. Он спорил с полицией и увещевал представителей местной власти, которым хотелось попасть в один надр с норолем. Это не была вереница официальных лиц, которая перебирается в другое место, ногда сделаны нужные снимки, это был человек, открывающий для себя свое королевство наедине с несколькими бездомными и со своей совестью. Так объяснял всем Майкрофт, и ему верили. В эти три дня король спал только урывками, а Майкрофт не спал вовсе. Однако, в то время как у короля от дня к ночи и от ночи к морозному дню щеки все больше вваливались, а глаза западали и наполнялись жалостью, в глазах Майкрофта разгорался огонь победителя, который в каждой сцене нищеты видит награду своим усилиям, а в наждом щелчке затвора слышит победные фанфары.

Склонившись к картонной коробке бездомного, чтобы выслушать его рассказ, король понимал, что его костюм будет безнадежно испорчен вездесущей здесь жидкой грязью, но это его не волновало. Он только опустился на колено в эту грязь, а старик жил в ней. Король заставлял себя стоять в этой грязи, не обращая внимания на вонь и пронизывающий ветер, кивать и ободряюще улыбаться старику, который рассказывал, булькая легкими, историю об университетском дипломе, неверной жене, разрушенной карьере и потерянной вере в себя, историю необратимого выпадения из общества. Историю, не исключавшую даже некоторого уважения к тому, с кем она приключилась. Историю, в которой некого было винить и не на кого жаловаться, разве что на холод. Какое-то время старик жил в канализационном коллекторе, там было суше и теплее и там не донимали полицейские, но служба водоснабжения обнаружила его и повесила замок на вход. Это не заняло у них много времени. Они выбросили его из канализационного коллектора…

Бездомный протянул свою руку, обнажив повязку, через которую просочился наружу и затвердел какой-то гной. Повязка была такой грязной, что король почувствовал, как по его спине поползли мурашки. Старик пододвинулся ближе, протягивая королю руку с бесформенными дрожащими пальцами и черными от грязи обломанными ногтями, больше напоминавшими когти. Даже в канализационном коллекторе такая рука показалась бы грязной. Король сжал ее в крепком и очень долгом рукопожатии.

Когда он наконец поднялся, на колене его брюк расплылось вонючее пятно, а глаза были полны слез. От резкого ветра, очевидно, потому что рот у него был твердым и сердитым, хотя пресса, возможно, назовет эти слезы слезами сострадания. „Совестливый король" — так будут кричать газетные заголовки. Медленно переставляя ноги, король шагнул из сырого подземного перехода на первые страницы всех газет страны.

Гордон Маккиллин весь день провел с советниками. Вначале речь шла о том, чтобы созвать большую пресс-конференцию и подробно обсудить тему, так, чтобы ни один вопрос ни одного журналиста не остался без ответа, однако лидера оппозиции одолели сомнения. Если он хотел теснее связать свое имя с поездкой короля, то не следовало ли подумать и о единстве стиля? Формальная пресс-конференция могла показаться слишком тяжеловесной, слишком нарочитой, как если бы он старался поэксплуатировать короля в узкопартийных целях. Его сомнения привели к тому, что планы были изменены. Сначала будут оповещены журналисты. Как бы случайно они застанут Маккиллина на пороге его дома, сразу после завтрака. Трогательная семейная сцена — уходя на работу, муж прощается с женой — будет гармонировать с неформальной поездкой короля. А что рядом оказались репортеры с камерами, так это чистая случайность…

Суматоха у входной двери дома на Чепл-стрит достигла предела, и потребовалось несколько минут, прежде чем помощник Манкиллина по связям с прессой дал сигнал расставленным по местам многочисленным фотографам и телеоператорам. Все должно быть пристойно: утренняя программа телевидения шла в прямой эфир.

— Доброе утро, дамы и господа, — начал Маккиллин, — я рад видеть вас всех. — Жена в это время робко прижалась к двери. — Как я понимаю, это все из-за предстоящего оглашения программы партии по вопросам транспорта?

— Которая предусматривает отмену королевских поездов? — вовремя последовала реплика.

— Вряд ли.

— Мистер Маккиллин, считаете ли вы, что король поступил правильно, предприняв свою сенсационную поездку? — Спрашивающий был молодым, светловолосым, агрессивным и тянул вперед свой микрофон, словно это был разящий меч. Что, впрочем, так и было.

— Король является столь высокой фигурой, что все, связанное с ним, сенсационно. В этом отношении у него нет выбора. Разумеется, он имеет полное право видеть своими глазами, как живут его обездоленные подданные. Я восхищаюсь тем, что он делает, и аплодирую ему.

— Однако на Даунинг-стрит, как говорят, очень расстроены и считают, что такие дела должны оставаться в компетенции политиков, — встрял в разговор еще один голос.

— А когда, скажите на милость, мистер Урхарт сам в последний раз посещал такие места? Может быть, мистеру Урхарту просто не хватает храбрости, — рокочущие „р" шотландского акцента звучали, словно дробь барабана, зовущего полки в бой, — чтобы посмотреть в глаза жертвам своей политики, но у других нет причин бегать от этой проблемы.

— И поездка короля устраивает вас во всех отношениях?

Маккиллин выдержал паузу. Заставить этих шакалов подождать, погадать, поплутать в догадках. Его подбородок задиристо поднялся вверх, придавая ему более авторитетный вид. Тысячи репетиций перед зеркалом убедили его, что щеки при этом выглядят менее упитанными.

— Я полностью солидаризируюсь с тем, что сделал король. Я всегда был твердым сторонником королевской семьи и считаю, что мы должны благодарить судьбу за то, что имеем такого заботливого и такого неравнодушного короля.

— Значит, вы поддерживаете его на сто процентов? — Голос был неторопливый, выразительный, очень строгий.

— На все сто.

— Поставите ли вы этот вопрос на обсуждение в палате общин?

— О нет, я не могу этого сделать. Правила палаты общин вполне недвусмысленно запрещают всякое спорное обсуждение монарха, но, даже если бы они не запрещали, я не стал бы этого делать, будучи убежден, что королевская семья не должна использоваться политиками в узкопартийных целях. Поэтому я не собираюсь ни поднимать этот вопрос, ни устраивать по нему пресс-конференцию. Я не готов пойти дальше того, чтобы просто высказать свое мнение: король имеет полное право делать то, что он делает сейчас, и я согласен с его позицией по отношению к неимущим, которые составляют большую часть населения современной Великобритании…

Помощник по связям с прессой уже махал ему одной рукой, другой выразительно хватал себя за глотну. Пора было закругляться.

Сказано достаточно, чтобы попасть на первые страницы газет, но недостаточно для того, чтобы быть обвиненным в спекуляции на животрепещущей теме. Манкиллин был занят поисками жеста, оправдывающего его исчезновение с экранов, когда с проезжей части улицы донеслись резкие автомобильные гудки. Он обернулся и увидел проезжащий мимо зеленый „рэндж ровер". А, этот придурок! Чуть дальше по Чепл-стрит жил депутат от лейбористской партии, который обожал срывать интервью у дверей дома лидера оппозиции. И чем больше Маккиллин протестовал против нарушения правил игры, тем настырнее и шумливее становился депутат-либерал. Маккиллин понимал, что для редактора телепередачи интереса он уже не представляет и что у него лишь одна или две секунды эфирного времени. Он улыбнулся широкой добродушной улыбкой и сделал выразительный жест в сторону удаляющегося „рэндж ровера". Восемь миллионов телезрителей увидели, что этому политику палец в рот не клади, а для всего остального мира эта сцена выглядела, кан грациозный и живой ответ на приветствие кого-то из горячих понлонников. Ну что ж, так этому недоумку и надо. Маккиллин никому не даст испортить так превосходно начатый день.

Когда режиссер снова отдал эфир студии, Элизабет Урхарт перевела глаза с экрана на своего мужа. Он вертел в руках кусок почерневшего тоста и улыбался.

Автобус, доставивший команду журналистов в аэропорт на окраине Глазго, тряхнуло на крутом повороте. Майнрофт, стоявший в проходе, крепче схватился за поручень. Он мог воочию видеть результаты своих трудов. Журналисты устали, но были довольны: их работа не сходила с первых страниц газет полных три дня, а полученных материалов хватит, по крайней мере, на месяц. В знак признания его заслуг они устроили Майкрофту овацию. Он видел одни приветливые лица, пока не добрался глазами до задних скамей автобуса. Там, как набычившиеся школьники, сидели Кен Рочестер со своим фотографом и еще одна парочка из соперничающей газеты, присоединившаяся к поездне в последнюю минуту. Они не были аккредитованы при дворце, а принадлежали к той части журналистской братии, которая именует себя очеркистами. Внимание, которое они уделяли ему, и нацеленные на него намеры, когда они должны были следить за королем, не оставляли у Майкрофта никаких сомнений в том, кто будет героем их будущих очерков. Слух, конечно, уже пронесся, и стая кружила вокруг него, подогревая друг в друге хищный азарт. У него меньше времени, чем он думал.

Его мысли обратились к словам короля, которые вдохновляли и его, и других последние несколько дней, словам о необходимости найти самого себя, отозваться на собственные внутренние побуждения, проверить, что ты способен не только делать свое дело, но и быть человеком. Хватит спасаться бегством. Он подумал о Кенни. Они не оставят его в покое, эти рочестеры не из таких. Даже если Майнрофт больше никогда не увидит Кенни, они будут терзать его, превращая в полено своего погребального костра. Они растопчут Кенни, для того чтобы добраться до Майкрофта, добраться до короля. Майнрофт не чувствовал гнева, в нем не было смысла. Так работает эта система. Да здравствует свободная пресса, и к черту слабых! Болезненное оцепенение не покидало его тела, и он с отрешенностью профессионала смотрел на себя, как на другого человека. В конце концов, он и был профессионалом.

На заднем сиденье Рочестер что-то шепнул на ухо своему фотографу, и тот сделал еще серию снимков Майкрофта посреди группы журналистов, похожего на трагика перед публикой, играющего обреченного на смерть героя. В этот уик-энд, подумал Майкрофт. Вот и все оставшееся у него время. Жаль, что лавры на всей истории заработает такое дерьмо, как этот Рочестер, а не те журналисты, с которыми он сотрудничал долгие годы и которых стал уважать. Аппарат все щелкал, и Майнрофт чувствовал, что спокойствие покидает его, уступая место острой неприязни к Рочестеру с его искривленным ртом и неприятным выговором. Он начал дрожать и изо всех сил попытался взять себя в руки. Не теряй контроль над собой, кричал он себе, иначе рочестеры возьмут верх и разорвут тебя на куски. Будь же, черт тебя побери, профессионалом, поверни все по-своему!

Их автобус теперь со стоянки направлялся к толчее у входа в здание аэропорта. В своем видоискателе фотограф Рочестера увидел, как Майнрофт тронул за плечо водителя и что-то сказал ему, после чего автобус свернул в сторону, к тихому уголку автостоянки вдали от входа в аэровокзал. Когда автобус остановился, Майнрофт выдавил из себя натужную улыбку и обратился к окружающим его журналистам. Он был в самой их середине.

— Прежде чем вы закончите эту поездку, хочу рассказать вам кое-что, чего вы еще не знаете. Это может удивить вас. Это может удивить даже короля…

Урхарт сидел на передней, правительственной, скамье, только частично прикрытый барьером, обозревая простирающуюся перед ним армию машущих рук и орущих глоток. Джордж Вашингтон? Он чувствовал себя скорее генералом Кастером. Сдержанность оппозиции, продемонстрированная ею у входной двери дома Манкиллина, словно испарилась, когда псы задних снамеек учуяли запах крови. Его работа требует крепких нервов, чтобы выстоять под градом камней, стрел и самых злобных насмешек, какие только может выдумать парламентский противник. Она предполагает безграничную веру в себя, исключает даже каплю сомнения и неуверенности, которыми может воспользоваться враг, требует полной, абсолютной, бескомпромиссной веры в свое дело. Перед ним была беснующаяся чернь, чуждая не только высоким принципам, но и простому здравому смыслу: он не удивился бы, если в своем новообретенном роялистском азарте они запели бы „Боже, храни нороля", государственный гимн, именно сейчас и именно в том единственном месте, куда королю вход запрещен. Взгляд Урхарта остановился на „зверюге", и он мрачно улыбнулся. В нонце концов, „зверюга" — верный своим убеждениям человек. Когда остальные вокруг него надрывают глотки, размахивают руками и загоняют себя на вершину фальшивых страстей, „зверюга" сидит с прямо таки растерянным видом. Для него причина важнее результата, и он не отбросит ее при первой возможности унизить противника. Несчастный идиот.

Что за жалкие, ничтожные образчики человеческой породы. Они называют себя политиками, лидерами, но ни один из них не понимает смысла власти. Он покажет им. И своей матери. Докажет ей, что он лучше Алистера, всегда был лучше и всегда будет лучше их всех. Без всяних сомнений.

Когда давали слово первому из заднескамеечников, Урхарт знал, наким будет его ответ вне зависимости от вопроса. Его легко предсказать — вопрос будет о короле. Мадам спикер станет возражать, но он все равно ответит на него. Он сделает упор на принципе невмешательства монарха в политину. Осудит их плохо замаскированные попытки вовлечь его в партизанскую войну. Наменнет, что назвать проблему может любой идиот, но только ответственный человек ищет решения. Он поощрит их беснование, даже если оно превратит сегодняшний день в день унижения премьер-министра. Он даст им возможность накрепко связать себя с королем, чтобы эти узы стали нерушимыми. Тогда, и только тогда, придет время столкнуть Его Величество с вершины горы.

— Пронлятье! Проклятье! Проклятье!!! — Стэмпер дал волю своей ярости, на время заглушив телевизионный комментарий.

Сегодня Салли и Урхарт были не одни. В одном из огромных кожаных кресел кабинета премьера Стэмпер возбужденно пожирал репортаж и свои ногти. Впервые со времени их знакомства она делила его общество с кем-то еще. Возможно, Урхарт хотел, чтобы об их отношениях узнали другие, возможно, она стала символом его статуса, еще одним подтверждением его мужских достоинств и выражением его внутреннего мира. А возможно, что ему просто нужна была аудитория, нужны свидетели его триумфа. Если это, то последние телевизионные кадры скорее роняли его в их глазах.

— Ошеломляющий финал поездки короля: сегодня вечером пресс-секретарь короля, Дэвид Майнрофт, заявил о своей отставке, — нараспев произнес диктор.

„Я — гомосексуалист". Кадры с Майкрофтом были не особенно четкими, свет из окон автобуса попадал в объектив, но разобрать можно было все. Окруженный сидящими коллегами, он излагал им новость так, кан делал это уже много лет. Спортсмен, играющий на публику. Ни бегающих глаз, ни вспотевшего лба, никакого сходства с загнанным в угол зверем. Этот человек полностью владел собой.

— Я надеялся, что моя частная жизнь и дальше будет оставаться таковой и не будет мешать исполнению моих обязанностей по отношению к королю, но теперь у меня нет такой уверенности и я подаю в отставку.

— А какова была реакция короля? — В голосе репортера звучал вызов.

— Не знаю, я ему еще не сказал. Когда в последний раз я просил об отставке, он мне отказал. Как вы все знаете, он понимающий и сострадающий человек. Однако долг монарха важнее судьбы любого отдельного человека, тем более пресс-секретаря, и я беру на себя смелость избавить его от какой бы то ни было ответственности и самому объявить о своей отставне публично, перед вами. Я надеюсь, однако, что Его Величество поймет мотивы, которыми я руководствовался.

— Но каким образом гомосексуализм может помешать вашей работе?

Майкрофт изобразил кислую гримасу удивления.

— Это вы меня об этом спрашиваете? — И рассмеялся, словно в ответ на умеренно удачную шутну. Никакой враждебности, никаной обреченности и испуга. Черт побери, он отличный актер.

— Принято считать, что пресс-секретарь должен быть каналом для новостей, а не их мишенью. Спекуляции относительно моей частной жизни сделали бы исполнение моих профессиональных обязанностей невозможными.

— А почему вы скрывали это все годы? — Это был голос Рочестера с заднего сиденья автобуса.

— Скрывал? Я ничего не скрывал. После долгих лет мой брак недавно распался. Я всегда был верен своей жене и глубоко благодарен ей за счастливые годы, которые мы прожили вместе. Однако этот разрыв принес мне новое понимание себя и предоставил, вероятно, последнюю возможность стать тем человеком, которым я всегда хотел быть. И я сделал выбор. Сожалений у меня нет.

С полной искренностью и убежденностью он перешел в атаку. Ну что ж, большинство присутствующих были его старыми коллегами, друзьями, и ничто не нарушало атмосферу сочувствия и доброжелательности. Майкрофт правильно выбрал для своего признания и момент, и аудиторию.

Урхарт выключил телевизор, когда диктор продолжил свой рассназ о помощнике короля, охарактеризовав его, как „весьма уважаемого и симпатичного" человека и подкрепив сказанное кадрами только что закончившейся поездки короля.

— Эгоист проклятый, — пробормотал Стэмпер.

— А мне показалось, что вы хотели его отставки, — з