/ / Language: Русский / Genre:sf, / Series: Журнал Если

Если 2000 № 07

МаринаИСергей Дяченко

ФАНТАСТИКА Ежемесячный журнал Содержание: Марина и Сергей Дяченко. ПОСЛЕДНИЙ ДОН КИХОТ, повесть Нельсон Бонд. КНИЖНАЯ ЛАВКА, рассказ Ш. Н. Дайер. НОСТАЛЬДЖИНАВТЫ, рассказ ВИДЕОДРОМ *Адепты жанра --- Сергей Кудрявцев. ФИНСКИЙ КРЕПКИЙ ОРЕШЕК, статья *Фестиваль --- Николай Кузнецов. ПОБЕДА ВИРТУАЛЬНОГО НАД КОСМИЧЕСКИМ, статья *Рецензии *Писатель о кино --- Сергей Лукьяненко. МАУС-АМЕРИКАНУС, ИЛИ ВИДОВАЯ ПОЛИТКОРРЕКТНОСТЬ, статья *Экранизация --- Сергей Шикарев. ХОРОШО ЗАБЫТОЕ СТАРОЕ, статья Дэвид Хэст. ЯЩИК ПАНДОРЫ, рассказ Энтони Бёрджесс. МУЗА, рассказ Орсон Скотт Кард. СОВЕТНИК ПО ИНВЕСТИЦИЯМ, повесть Литературный портрет *Вл. Гаков. ПРОПОВЕДЬ-БЕСТСЕЛЛЕР, статья Николь Монтгомери. НЕРАЗЛУЧНЫЕ, повесть Владимир Михайлов. ХОЖДЕНИЕ СКВОЗЬ ЭРЫ, начало эссе Дмитрий Володихин. ПОТАНЦУЕМ?… статья Рецензии Крупный план *Виталий Каплан. НАЧАЛО ОТВЕТА, статья 2100: история будущего *Леонид Кудрявцев. СЛУЧАЙНАЯ НАХОДКА, статья Курсор Консилиум *Борис Стругацкий: «ОТВЕТ ОЧЕВИДЕН И ОДНОЗНАЧЕН». Personalia На обложке иллюстрация Игоря Тарачкова к повести Орсона Карда «Советник по инвестициям». Иллюстрации: С. Шехова, Т. Ваниной, О. Дунаевой, О. Васильева, А. Юрьевой, И. Тарачкова, А. Филиппова. 

«ЕСЛИ», 2000 № 07

Марина и Сергей Дяченко

ПОСЛЕДНИЙ ДОН КИХОТ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Осталась неделя.

В черных стрелках, ползущих по старинному циферблату, было что-то тараканье.

Минуты падали с цоканьем, как медяки в копилку, каждая минута отдаляла от мужа — пока не в пространстве, пока только во времени.

Алонсо спал. Она лежала, закусив край подушки, и молча проклинала его.

«Если бы ты любил меня, — говорила она, — ты не бросал бы меня одну. Но ты любишь Дульсинею, а я — заготовка для ее светлого образа. Я болванка; я не человек даже, я сырье, из которого скоро сделают Дульсинею. Ты будешь любить ее, вымышленную, на расстоянии; я останусь здесь почти без надежды снова тебя увидеть. А потом мне пришлют телеграмму: забирайте, мол, труп вашего рыцаря… Заберите его из канавы, где он умер… такую телеграмму прислали твоей матери. Да, твой отец умер в канаве… Кто я для тебя, Алонсо?! Только чужую женщину можно вот так бросать — ради фантома. Ты не можешь простить моей бездетности? Ты не можешь мне простить, что ты последний Дон Кихот?!»

— Никогда не говори мне таких вещей, — сказал он вдруг холодно и внятно. — Даже когда думаешь, что я сплю.

Она молчала, крепче закусив зубами край подушки.

— Альдонса, — сказал он мягче. — Я вернусь.

* * *

Санчо оглядывался, разинув рот; впервые в жизни он переступил порог столь впечатляющего, столь странного строения. Старый дом Кихано походил на оставленный обитателями муравейник: ходы-переходы, полости и проемы, чуть не узлом завязанные винтовые ступеньки — и широкие лестницы с массивными перилами, гобелены на стенах, портреты в темных золоченых рамах.

Гнездо семейства Дон Кихотов.

Санчо оглядывался, разинув рот, а служанка, хорошенькая девчонка с ямочками на щеках, неприкрыто любовалась его замешательством.

Здесь был какой-то особенно плотный воздух. Здесь пахло временем; чудовищами громоздились книжные шкафы, тяжелыми складками нависали портьеры, на большом гобелене выткан был портрет Рыцаря Печального Образа, каким его представлял себе и Санчо: узколицый, крайне удрученный господин…

— Любезный Санчо, вы мешочек бы поставили… Какое-такое золото у вас в мешочке, или боитесь, что сопрут?

— А-а-а, — он небрежно тряхнул немаленькой «торбой», — харчишки здесь, любезная Фелиса. — Овощи, сальдо, всяко разно. Ты не хватай, оно тяжелое, арроба веса наберется.

Деревянная лестница уходила в полутьму. Тусклый свет из подернутого бархатом окна падал на развешанное на стене оружие, на темные латы, на пыльные лопасти вентилятора — чужака и пришельца среди прочих вещей; светлыми пятнами маячили лица на парадных портретах.

— Вот они все, сеньоры Кихано, — буднично сообщила Фелиса. — Все Дон Кихоты, смотрите-ка.

Портретов было много, они обретались на стенах, в простенках, на потолке. Санчо вертел головой так, что у него заболела шея. Все благородные идальго были закованы в латы, у каждого на кончике подбородка топорщилась бороденка, каждый смотрел на Санчо с выражением благородной печали — на этом сходство и заканчивалось. Среди сеньоров Кихано были толстые и поджарые, круглолицые и с лицом, как иголка, брюнеты и шатены, и даже, кажется, один рыжий.

— Фелиса, а рынок тут у вас хороший? Со своего хозяйства живете или как? Кто на кухне заправляет?

— Я, — Фелиса выпятила и без того крутую грудь. Санчо едва удержался, чтобы тут же не цапнуть служанкино достояние руками. Фелиса вся была, как красное яблоко на не оборвавшемся еще черенке, самое привлекательное яблоко на ветке, созревшее, но не надкушенное, не знавшее червоточин и ударов града, и потому самоуверенное. Санчо тайком вздохнул: эх, задержаться бы здесь подольше, не спешить бы на большую дорогу, где грязь под сапогами и жесткое седло под задом, где холод, ветер, опасности, где хлеб черств, а служанки костлявы…

— Ты? — спросил он, недоверчиво разглядывая Фелисины перси. — Ты за кухарку?

Фелиса насупилась:

— А что?

— Ну так я тебя научу настоящую олью варить, — пообещал Санчо.

— А то знаю вас, девчонок, такого настряпаете, хоть собаке вылей…

— Я сама кого хочешь научу! — обиделась Фелиса.

Санчо примирительно засмеялся:

— Ну, чего надулась… как полтора несчастья, — он подошел поближе, скосил глаза, пытаясь заглянуть за вырез Фелисиного платья. Фелиса хихикнула. Отскочила. Стрельнула глазками.

— А у вас тут весело в Ламанче, — после паузы признал Санчо. — Ну, расскажешь мне про сеньоров Кихано?

Девчонка улыбалась:

— Про сеньоров? А что про сеньоров? Вот сеньор Мигель Кихано висит, все о почестях мечтал. За ним, господа, вы видите Алонсо Кихано Второго, по-простому его прозвали Дон Кихот Повторялыцик. Там, — Фелиса ткнула пальцем куда-то под потолок, и Санчо, задрав голову, разглядел укрепленный под сводами портрет, — там висит Се-лестин Кихано. Он, правда, не сам справедливость устанавливал, а собрал голоту и целой толпой попер на герцога. Потом его, правда, помиловали. Вот Алонсо Кихано Третий, этот дальше трактира не ушел. Целую неделю совершал подвиги в трактире, а потом в полубеспамятном состоянии был препровожден домой. Его называют еще Дон Кихот Благоразумный. Дальше, господа, вы можете видеть портрет Алонсо Кихано Четвертого, которого называют Дон Кихот Фанатик; знаменит тем, что в гневе пристукнул собачку какой-то дамы и был сгноен в судах чуть не до смер…

Фелиса осеклась.

На лестнице, секунду назад пустой, высилась неподвижная фигура.

— Ах… — выдохнул от неожиданности Санчо.

— Добрый день, милейший Санчо, — сказала женщина. — Я вижу, Фелиса расстаралась на маленькую экскурсию для вас. Между тем у коновязи вот уже полчаса ревет какой-то осел. Не тревожьтесь, любезный Санчо. Я позабочусь о вас, а Фелиса сию секунду позаботится об осле.

— В мире так много ослов, и все они требуют заботы, — пробормотала, уходя, Фелиса.

* * *

Стоя на широкой лестнице, Альдонса разглядывала человека, явившегося в ее дом, вернее, его круглую макушку, потому что небезызвестный Санчо Панса как раз согнулся в низком поклоне.

— Рада приветствовать, добрейший Санчо…

Таковы правила игры. Она видит его впервые в жизни, но зовет по традиции «добрейшим».

Пришелец выпрямился. Лицо его было розовым от прилива крови

— слишком низко и долго кланялся. Глаза Альдонсы встретились со светлыми, внимательными глазами гостя:

— С нижайшим поклоном, сеньора Кихано…

Она поморщилась:

— Позволяю вам звать меня Альдонсой, любезный друг. Вы устали? Вы прямо с дороги — к нам?

Голубые глаза пришельца оставались спокойными:

— Почти, госпожа Альдонса. С дороги я, признаться, заехал в местную цирюльню — побриться, помыться… А то с дороги, знаете, будто гуси за пазухой ночевали…

Она отвела глаза. Неприлично так таращиться на Санчо Пансу. Терпи, терпи, Альдонса, время еще не пришло… Ключ подошел к замку, а раздастся ли щелчок — скоро узнаем.

— Итак, добрейший Санчо, этот дом готов принять вас на те несколько дней, что остались до двадцать восьмого июля, столь значительного для семейства Кихано дня. Именно в этот день Рыцарь Печального Образа совершил свой первый выезд. В этот день и вы с сеньором Алонсо по традиции должны пуститься в путь. Управившись с ослом, Фелиса покажет вам вашу комнату. Вы, наверное, голодны?

— Я неприхотлив, сеньора, — смущаясь, заверил гость. — Не тот голод, когда пузо не кушает, а тот голод, когда ухо байку не слушает… Простите, — Санчо замялся. — В нашем роду… в роду Панса много басен рассказывают о семействе Кихано.

— И в цирюльне вам тоже кое-чего наболтали, — доброжелательно ввернула Альдонса.

Санчо обезоруживающе улыбнулся:

— Не без того, сеньора, не без того… В болтунах, сеньора Кихано, недостатка нет; собака лает — ветер носит, от брехни, говорят, и кишки переплутали… Сеньора, а это вот и есть Рыцарь Печального Образа?

Вслед за Санчо Альдонса глянула на гобелен.

— Я таким его и представлял, — сообщил Санчо не без самодовольства.

— Таким и представляли?

Альдонса потянула за шелковый шнур, с виду точно такой же, как для задергивания портьер. Со скрипом завертелись несмазанные блоки; гобелен, изображающий Рыцаря Печального Образа, разошелся ровно посередине и разъехался в стороны, а на его месте обнаружился портрет, на котором Дон Кихот смеялся.

Старый человек хохочет во все горло. Веселые морщинки, обнажившиеся зубы, мелкие, но крепкие. Лукавые глаза. Встопорщенная бороденка.

Санчо мелкими, робкими шажками приблизился к портрету. Оглянулся на Альдонсу:

— Сеньора… ЭТО Рыцарь Печального Образа?

— Этот портрет написан человеком, хорошо знавшим Алонсо Кихано Первого, — сказала Альдонса. — Говорят, что Рыцарь Печального Образа вовсе не был так академичен, как это принято считать. Говорят, он любил жизнь. Говорят… говорили, что на этом портрете он более похож на себя, чем на всех прочих изображениях.

Санчо снова перевел взгляд на портрет, поклонился Дон Кихоту — почтительно, до полу.

Альдонса выждала минутку — потом снова дернула за шнур, и портрет скрылся под гобеленом.

— А почему вы его прячете, сеньора Альдонса?

— Потому что, — женщина секунду раздумывала, как объяснить ему и стоит ли объяснять. — Потому что, любезный Санчо, сокровенное должно быть потаенным, а праздник, лишенный обрамления будней, теряет свою привлекательность. Рыцарь Печального Образа — головоломка, которую мы разгадываем каждый день…

Она хотела еще что-то добавить, но в этот самый момент со двора донеслись голоса, и хлопнула входная дверь.

— Сеньор Алонсо приехал? — быстро спросил Санчо.

С веселым топотом вбежала служанка:

— Сеньора Альдонса, почтальон! Новые письма!

Разномастные, разновеликие конверты с цветными печатями. Целый ворох, штук десять; Альдонса сложила их, не вскрывая, на конторку.

— Вот, господин Санчо, — сказала она, — чем ближе двадцать восьмое июля, тем чаще нам пишут. Господа хотят познакомиться с Дульсинеей Тобосской, дамы зовут в гости Дон Кихота. Иногда попадаются письма врагов, которые читать смешно и грустно. Вот видите, неподписанный конверт, конверт без обратного адреса… Хотите узнать, что внутри? Наверняка это тот самый аноним…

Хрустнула под пальцами неприятная черная печать.

— Алонсо, ты смешон. Ты паяц, ты ярмарочный скоморох. Если ты все-таки решишься отправиться в свой фарс-вояж… Слово-то какое, — Альдонса кинула письмо на груду конвертов. — Вот, господин Санчо, так и живем… Кстати, тот портрет, под которым вы сейчас стоите, изображает Диего Кихано, который приходится отцом моему Алонсо… нашему Алонсо, — добавила она не без горечи. — Именно с этим идальго путешествовал в свое время ваш достойный батюшка.

Санчо улыбнулся, будто извиняясь:

— Нет… То был мой дядюшка Андрес Панса. Он, сеньора Альдонса, вернулся из путешествия весьма раздосадованный и сказал своим сыновьям, что… короче говоря, сеньора Альдонса, ехать с сеньором Дон Кихотом выпало мне, потому что меня зовут Санчо. Отец мой меня так назвал. Все мечтал, покойник, чтобы я стал губернатором на острове…

Санчо улыбнулся и развел руками, как бы извиняясь за глупость отца. Как бы говоря: ну что поделаешь, мы с вами понимаем правила этой игры, Кихано все равно не смогут заплатить за услуги по-настоящему.

— Вы достойный потомок своего знаменитого предка, — сказала Альдонса искренне, потому что весть о непрямом родстве Санчо и предыдущего оруженосца-Пансы оказалась для нее приятной неожиданностью. — Вам очень подходит имя Санчо. Тот, самый первый Санчо, который сопровождал Рыцаря Печального Образа, был по-настоящему верен… И был хоть простодушен и неграмотен, зато благороден сердцем, остроумен… Фелиса, не надо стоять за портьерой. Что ты хочешь?

«Девчонка слегка покраснела, но только слегка. Пройдет немного времени, и, пойманная на горячем, она будет хранить невозмутимость. Как только уйдет Алонсо, я уволю ее», — подумала Альдонса и похолодела от будничности этой мысли: как только уйдет Алонсо…

— Я хотела узнать, — сквозь краску смущения спросила Фелиса, — когда накрывать на стол?

— Как только вернется сеньор Алонсо… Ступай.

На этот раз она, кажется, действительно ушла. Ну почему любая служанка, стоит ей освоиться в доме, сразу начинает шпионить за господами?!

— Сеньора Альдонса, — осторожно начал Санчо, — простите деревенщину, я хотел бы спросить…

— Спрашивайте, — отозвалась она как можно равнодушнее.

— Гм… Сеньор Алонсо читал рыцарские романы?

Она сухо усмехнулась.

— Всего несколько штук, в юности… Упреждая ваш вопрос, сообщу, что сеньор Алонсо не верит ни в великанов, ни в злых волшебников и совершенно равнодушен к похождениям Амадиса Галльского.

— Сеньор Алонсо… — голубые глаза мигнули. — Сеньор Алонсо действительно хочет нести в мир счастье?

Слово «счастье» прозвучало в его устах как-то стыдливо и испуганно. Как будто маленький мальчик пробует на вкус медицинское название полового органа.

— А что такое? — спросила она, внутренне подбираясь, но сохраняя прежний небрежно-любезный вид. — Что вы имеете против счастья для всего человечества?

Он улыбнулся, пытаясь понять, издевается она или просто шутит.

— Ничего… Как по мне — пускай, счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный. Но сеньор Алонсо действительно верит в эту вашу легенду?

— В эту нашу легенду, — мягко поправила Альдонса. — А вы, Санчо, вы в нее не верите?

Оруженосец замялся.

— Да как сказать…

— Скажите, Санчо, — Альдонса пошла напролом, — а вы вообще-то хотите ехать с сеньором Кихано в это… такое своеобразное… путешествие?

Санчо открыл рот — и закрыл его снова. Альдонса ждала. От ответа Пансы многое зависело, а она почему-то была уверена, что ответит он честно…

Раздался громкий стук двери, затем шаги. Альдонса услышала ЕГО голос раньше, чем на пороге комнаты выросла высоченная фигура.

— Альдонса! Он опять ее бьет. Опять бьет Панчиту. А ее собственная мать не пускает меня в дом! Семейные, мол, дела, сами решат… Сор из избы… Ладно. Когда я надену латы — пусть она только попробует вякнуть про семейные дела! Эта скотина, ее отчим, он…

— Алонсо, — тихо сказала Альдонса, и только тогда он заметил гостя.

* * *

— Друг мой Санчо…

Сегодня он произносил эти слова впервые в жизни. То есть нет — он повторял их часто, размышляя о будущем, лежа ночью без сна. Но теперь слова, обращенные к живому человеку, наконец-то наполнились смыслом.

Оруженосец опустился на колено:

— Пошли Бог вашей милости счастья в рыцарских делах и удачи в сражениях.

— Друг мой Санчо! — Алонсо поспешил поднять его. — Вы… вы готовы принять пост губернатора на подходящем для этого острове?

Так говорил отец. «Прежде всего ввернем о губернаторстве и посмотрим, как он ответит».

Санчо рассмеялся. Без сарказма, без желчи — радостно, отдавая должное веселой шутке.

У Алонсо немного отлегло от сердца.

Тот, что отправлялся с отцом, был тучен и корыстолюбив. Когда ему напомнили о губернаторстве, только кисло поморщился. Он постоянно требовал денег — какой-то платы, каких-то «суточных»; Алонсо не оставляла мысль о том, что именно из-за его предательства отец и погиб. Умер на обочине пустой дороги. Он захлебнулся в луже, избитый, не в силах подняться… Люди, которым он хотел помочь, бросили его валяться в грязи, а тот Панса ограничился телеграммой родным…

Усилием воли Алонсо отогнал черное воспоминание.

— А мы тут как раз говорили о счастье для всего человечества, — улыбнулась Альдонса.

Оруженосец крякнул:

— Да уж… О счастье хорошо поговорить перед ужином, пищеварению вроде бы способствует.

— Вы голодны, — спохватилась Альдонса. — Пойду распорядиться насчет ужина.

Алонсо мягко поймал ее за локоть:

— Надень, пожалуйста, тот кулон… мой любимый. Пусть будет праздник!

— Цепочка порвалась, — грустно улыбнулась Альдонса. — Я отнесла ее к ювелиру.

* * *

Алонсо пребывал в прекрасном расположении духа. Добрая примета — оруженосец прибыл вовремя, и звать его Санчо, как и того, первого.

Разумеется, не избежать визитов досужих соседей. Разумеется, они все припрутся сюда под разными предлогами, и первым явится, конечно, Карраско…

Фелиса подавала на стол. Наливая вино в бокал Алонсо, она наклонялась так низко, что касалась грудью его руки. Алонсо не было неприятно, наоборот — он улыбался. «Наверное, это потому, что я добрый сегодня, — думалось ему. — У меня хватит терпения на всех, в том числе на глупенькую Фелису…»

Он украдкой поглядывал на Альдонсу, но та, казалось, с увлечением слушала Санчо и не обращала внимания на вольности, нахально творимые под самым ее носом. Правда, и Фелиса умела выбрать момент — наполняла бокал Алонсо только тогда, когда Альдонса отворачивалась.

— Господин мой, — начал Санчо со смущенной улыбкой. — Вы позволите, я уже буду вас так называть? С тех пор как семейство Панса переехало под Барселону, об истории странствующих рыцарей приходилось судить со слов тех Панса, которые возвращались из похода. Признаться, мой дядюшка Андрес, который сопровождал в походе вашего батюшку, он понарассказывал всякой ерунды, но ведь его в наших местах каждая собака знает как, простите, брехуна. Мой отец не таков, иначе не назвал бы меня Санчо. Но вы все-таки скажите, сеньор Алонсо, преуспел ли ваш батюшка в походе? Защитил кого-нибудь? Спас?

Алонсо посмотрел Санчо в глаза. Парень был простодушен, как и положено, и спрашивал без тайного умысла, без подковырки.

— Мой отец Диего Кихано, — проговорил Алонсо медленно, — был образцом рыцарской доблести и подлинного милосердия. К сожалению, пространствовал он недолго. Отец вступился за работников, над которыми издевался хозяин, а хозяин пообещал работникам денег, если они изобьют отца. И они избили его, и он умер…

Алонсо замолчал. Посмотрел на Альдонсу; та сидела прямая, невозмутимая, и он проклял себя — зачем понадобилось говорить об этом как раз перед походом? После всех этих ночных сцен? И кто знает, что она скажет сегодня ночью… Или о чем промолчит, закусив зубами край подушки…

— Правда, говорят, лысая, а кривда чубатая, — кашлянул Санчо. — Бог им судья… Только вот я смотрю, такая куча, простите на слове, благородных господ здесь на портретах. Может, вы расскажете мне, оруженосцу, какую-нибудь историю с хорошим концом? Кто вдову защитил, кто за обездоленного заступился?

За столом царило молчание.

Альдонса невозмутимо пила воду. Маленькими аккуратными глоточками.

— Друг мой Санчо, вот история рода Кихано, — Алонсо обвел рукой портреты. — Все эти господа были наследниками Дон Кихота, и каждый из них, достигнув зрелых лет, надевал доспехи и отправлялся в странствия. О каждом из них слагались легенды…

Алонсо сделал паузу. Как бы для значительности, а на самом деле затем, чтобы из множества деяний своих славных предков выбрать самую что ни на есть убедительную «историю с хорошим концом»…

— Вот, друг мой Санчо, слева от лестницы вы видите портрет Алонсо Кихано Четвертого. Этот человек был требователен к себе и другим; некоторые называли его фанатиком. Однако неправда, что он призывал сжигать на кострах всех, кто не разделяет его убеждений. Это домыслы, каких много вокруг семейства Кихано. Алонсо Четвертый знаменит тем, что спас ребенка от чудовищной бешеной собаки!

Санчо странно улыбнулся — и почему-то взглянул на Фелису.

Задребезжал дверной колокольчик.

* * *

Альдонса пила, хоть ее уже мутило от этой воды; Диего Кихано, несчастливый отец Алонсо, смотрел на нее с портрета.

«Так надо, — молча говорил дон Диего. (Альдонса отлично помнила его — они с Алонсо уже были мужем и женой, когда однажды двадцать восьмого июля Диего Кихано ушел в свое странствие.) — Так надо, терпи. Будь достойным постаментом для статуи прекрасной Дульсинеи».

— Сеньор Карраско, — сообщила Фелиса.

Альдонса нахмурилась. Сказаться больной? Уйти к себе?

Это было бы слабостью, в Альдонсином роду не водилось трепетных барышень. А как ее свекровь, мать Алонсо, шла за гробом своего замученного мужа? Прямая, как гвадаррамское веретено, с невозмутимым, будто высеченным из мрамора лицом…

И той же ночью умерла от сердечного приступа.

— Добрый день, милейший Алонсо, — юнец Карраско уже стоял в дверях. — Добрый день, дорогая Альдонса. О-о-о, так это и есть наш оруженосец?

— Это не вполне ваш оруженосец, — отозвался Алонсо с недоброй улыбкой. — Это наш оруженосец, любезный Самсон. Присаживайтесь. Фелиса, еще один прибор. Санчо, это Самсон Карраско, друг семьи.

* * *

Карраско переминался с ноги на ногу.

— Нет-нет, Алонсо, — бормотал он, — я не хотел бы… у вас домашний, в некотором роде семейный ужин. Я всего на минутку, Алонсо, можно вас на пару слов?

— Я слушаю, — Алонсо пожал плечами. — Здесь все свои.

— Алонсо, — гость замялся, — вы жаловались на бессонницу, так я добыл для вас великолепное снотворное! Куда лучше обыкновенной цикорной воды!

И торжественно замолчал, очевидно, дожидаясь похвалы.

— Он прекрасно спит, — холодно сообщила Альдонса. — Можете мне поверить: он спит, как ребенок.

Карраско не смутился:

— Очень хорошо, дорогая Альдонса, это просто прекрасно… Но волнения, магнитные бури, изменение атмосферного давления — это все очень влияет на людей, подобных нашему Алонсо. Я сам в такие дни плохо сплю, что уж говорить о…

Он запнулся. Вздохнул, обернулся к Пансе:

— Санчо, любезный Санчо! С вами мне тоже надо переговорить… Потом, конечно. Потом. Вы ведь будете сопровождать нашего идальго в походе, а странствия рыцаря — это не прогулка за грибами, здесь может быть много непредвиденных случаев, ситуаций, травм как физических, так и моральных. А я чувствую ответственность за здоровье Алонсо. За его душевное здоровье.

Алонсо весело подмигнул:

— Самсон, за последнюю неделю ты похудел и плохо выглядишь. Нельзя, чтобы доктор, переживая за пациента, сам угодил на больничную койку.

— Я успокоюсь только тогда, когда ваш поход благополучно завершится, — отрезал Карраско, усаживаясь за стол прямо напротив Санчо.

Чуть поспешно кивнул Фелисе, предлагая наполнить его бокал. Выпил, промокнул салфеткой губы:

— Санчо… На вас ложится большая ответственность. Я научу вас некоторым тестам.

— Отправлялся бы ты с нами, — предложил Алонсо, отхлебывая из своего бокала.

— Я рад, что ты еще способен шутить, Алонсо… — кисло улыбнулся Карраско. — Санчо, запомните: вы с вашим хозяином должны видеть одно и то же. Если вы увидите мельницы — Дон Кихот смело может с ними сражаться. Но если вы будете видеть мельницы, а сеньор Кихано — великанов, тогда срочно возвращайтесь назад, это я вам как доктор говорю.

Санчо перевел наивный взгляд с гостя на хозяина и обратно, вздохнул, развел руками.

— Сеньор Алонсо, не понимаю, чего от меня хочет этот господин…

Карраско нахмурился.

— Видите ли, Санчо, — Алонсо примиряюще улыбнулся. — Семейство Карраско — друзья семьи Кихано. Эта дружба длится вот уже несколько столетий.

Альдонса хмыкнула.

— Я психиатр, — сварливо сообщил Карраско. — То есть я начинающий психиатр, но мой отец, тоже Самсон Карраско, он был светилом психиатрии. Он наблюдал еще дедушку нашего Алонсо, и уж конечно, его отца. У меня есть архивы двухсотлетней давности! Для психиатрии очень важны наследственные связи, и, зная историю семьи Кихано, я могу многое предсказать… — тут он сжал губы и скорбно покачал головой. — Наследственность… Вы понимаете? У семьи Кихано такая наследственность, что…

Карраско сложил брови домиком, а Санчо обернулся к портретам на стене — теперь он разглядывал их с подозрением, будто желая отыскать искорку сумасшествия в печальных глазах предков Алонсо.

— Санчо, не принимайте все слишком близко к сердцу, — вкрадчиво сказала Альдонса. — Так называемая психиатрия больше здоровых сделала больными, чем больных — здоровыми. На самом деле слухи о пресловутом безумии Рыцаря Печального Образа сильно преувеличены.

— Так ли преувеличены, дорогая Альдонса? — не сдавался Карраско. — Еще в детстве отец заставлял меня на память заучивать отрывки из медицинских статей, в частности такое вот определение: Безумие Дон Кихота носит характер параноидального бреда. При этом бред носит систематизированный характер. Бредовыми являются не идеальные нравственные устремления Дон Кихота, а форма и способы их исполнения. Можно думать, что у благородного рыцаря наступило возрастное снижение психики, проявляющееся в сентиментальности, неадекватном восприятии рыцарских романов, неспособности реально оценивать свои физические возможности.

— Это безграмотно, — поморщился Алонсо. — Самсон, я не знаю, как насчет медицины, но в грамматическом отношении этот отрывок ниже всякой критики. Безумие носит характер, бред тоже носит характер… Кто кого носит?

— Уж лучше чирей на заду, чем лекарь в доме, — невозмутимо заметил Санчо. — Потому как чирей лопнет, а лекарь, пока не уморит — не отступится.

Карраско глянул на него с плохо скрываемым презрением.

— Ладно, сеньор Санчо, «лекарям», как вы изволили выразиться, можно не доверять. Но источник, которому принято верить… надеюсь, понятно, о какой книге я говорю? Так вот в этой книге написано буквально следующее:…мозги его высохли, и он совсем рехнулся. Рехнулся! А сегодня, в свете достижений современной науки можно смело утверждать, что у несчастного прародителя Дон Кихотов имела место вялотекущая параноидальная шизофрения, осложненная атеросклерозом!

Некоторое время висела тишина. Санчо готов был ввернуть присказку — но в последний момент осекся. Не решился.

— Возможно, Рыцарь Печального Образа был действительно оригинален в поступках, — мягко сказала Альдонса. — Но те совершенно здравомыслящие люди, которые издевались над ним, лицедействовали перед ним и играли с ним в «Дон Кихота» — неизмеримо хуже.

«Это она напрасно, — подумал Алонсо. — Самсона можно терпеть, иногда его общество занимательно, но намекать ему на роль его предков в истории донкихотства…»

— Сеньора Альдонса! — почти шепотом проговорил Карраско. — Вот уже не в первый раз я слышу… — он махнул рукой в сторону гобелена, будто призывая его в свидетели. — Все эти сказки о том, что мой предок Карраско, в честь которого меня назвали Самсоном, что этот достойный человек будто бы погубил Рыцаря Печального Образа — все это ложь! — Карраско обернулся к Санчо, и указующий перст едва не уперся оруженосцу в грудь. — Он спас его! Он спасал его, немощного старца, спасал, возвращая домой… Да, он в какой-то степени лицедействовал, представившись Рыцарем Белой Луны, но Дон Кихота он одолел в честном поединке! И что бы ни говорили некоторые…

— Не волнуйтесь так, — улыбнулась Альдонса. — В конце концов, разве вы можете нести ответственность за деяния своих предков?

Санчо удрученно покачал головой.

— Прошу прощения, господа, — вставил он. — Пусть лекаришки глупый народ — но ведь и в семействе Панса слыхали, будто Рыцарь Печального Образа, отправляясь в свой первый поход, вот как раз двадцать восьмого июля… что он был тоже, как бы…

И Санчо покрутил пальцем у виска, стараясь при этом, чтобы жест вышел как можно более деликатным.

— Людям свойственно называть безумным все, что выходит за рамки их понимания, — сухо отозвалась Альдонса. — Когда человек отправляется в далекое трудное странствие, чтобы заступаться за обиженных, на которых, кроме него, всем плевать… конечно, такого человека легче признать больным.

Лицо Карраско приобрело нездоровый пурпурный оттенок. Заливая обиду, психиатр приложился к бокалу — благо Фелиса была начеку и вовремя успела наполнить его.

— Но ведь наш сеньор Алонсо, — медленно сказал Санчо, — ведь он тоже отправляется в далекое и трудное… и опасное… и что там говорить, чреватое колотушками путешествие… отправляется ради всеобщего счастья. Посмотрите на него — ведь он в здравом уме?

И все посмотрели на Алонсо, а он поднял свой бокал и осушил его.

— Здравый ум, — сказал он глухо, — здравый смысл, душевное здоровье велит нам пройти мимо матери, которая, опоив маковым настоем грудного ребенка, тащит его собирать милостыню.

— Да, но… — осторожно начал Санчо. — Но сможет ли благородный идальго заменить младенцу мать? Пусть даже такую скверную? И куда он денет мальца — в приют? Или сам станет его воспитывать? И сколько таких мальцов ему придется в конце концов подобрать?

Карраско молча сопел, наливаясь вином; Алонсо понял, что позволил втянуть себя в спор. Что ему трудно сдержать себя, что он не сможет остановиться.

— Маленькая Панчита, наша соседка, — сказал он, — которую каждый день бьет ее скотина-отчим… Тоже любит свою мать! А мать заступается за мужа, выгораживает этого… эту сволочь! А Панчита ее любит! А мы терпим и проходим каждый день мимо этого дома.

— Алонсо, — тихо сказала Альдонса.

Алонсо опустил плечи:

— Нет, все в порядке… Санчо, друг мой Санчо, ну конечно же, я не сумасшедший. Был бы я сумасшедшим — ни за что не пошел бы никуда, да и Самсон, — Алонсо чуть усмехнулся, — никуда не пустил бы меня. Вы думаете, я не понимаю, как буду выглядеть со стороны? Копье, латы, фамильный шлем? Я понимаю, Санчо. Те, за кого я вступлюсь, не скажут мне ни единого доброго слова. Даже те, которым я на самом деле смогу помочь. Никто. Они будут плевать мне вслед. Они будут кидать в меня камни и комья грязи. Если я упаду — они будут топтать меня; если попытаюсь усовестить их — станут ржать и улюлюкать. Издевательства, унижения, кровь и грязь — вот что ждет меня в дороге, а вовсе не слава. А я в здравом уме. И я почему-то иду? Почему, а?

— Почему? — тихо спросил Санчо. — Вы, наверное, верите, мой господин, в эту старую легенду? Что с каждым шагом Росинанта… приближается новый Золотой век, и когда-нибудь новый Дон Кихот сумеет защитить, ну, всех на свете несправедливо обиженных. Что одно его имя будет вселять, ну, ужас в сердца негодяев. И наступит время, когда не будет униженных нищих старух, и брошенных детей, и этих, ну, падчериц, которых избивает отчим.

— Золотой век никогда не настанет, — жестко сказал Алонсо. — Вернее… нет. Не так. Не знаю, настанет ли Золотой век. Знаю, что должен идти. Что на дороге должен быть Дон Кихот. Что он должен любить Дульсинею…

Он набрал в грудь воздуха. Наверное, он сказал бы что-то очень важное — но речь его оборвал Карраско, уже пьяненький, но все еще переживающий обиду:

— Да, кстати, насчет наследственности! Мы тут все спорим, был ли Рыцарь Печального Образа сумасшедшим в медицинском смысле этого слова… Допустим, это действительно спорный вопрос. Но вот наследственность Дон Кихота… Для того, чтобы оказаться в зоне риска, сеньору Алонсо достаточно иметь в предках одного только сеньора Кристобаля Кихано!

Карраско встал и, покачиваясь, направился к портрету за портьерой. Дернул в сторону тяжелый бархат, открывая взглядам бледное, одутловатое лицо со стеклянными глазами — еще один портрет, еще один Дон Кихот.

— Это, милейший Санчо, — с нажимом произнес Карраско, — прямой потомок Рыцаря Печального Образа, один из предков, нашего Алонсо, который в свое время тоже вступил на стезю донкихотства… Это сеньор Кристобаль Кихано! Диагноз на диагнозе, принудительное лечение не представилось возможным провести, в конце концов безумец погиб от аркебузной пули… И этот человек — предок нашего Алонсо! А вы смеетесь надо мной, когда я предлагаю сеньору Кихано еженедельные психиатрические тесты…

— Фелиса, ты оглохла, кто-то пришел, — излишне резко сказала Альдонса.

Карраско замолчал. Возможно, понял, что, протрезвев, пожалеет о сказанном.

— Сеньор Авельянеда! — объявила Фелиса.

— Добрый вечер, любезные сеньоры, — радостно забормотал сосед еще заранее, в коридоре. — Ой! Кто это у вас? Неужели прибыл тот самый Санчо Панса? Здравствуйте-здравствуйте, любезный Санчо!

Как трогательно он разыгрывает удивление. Слыхом, мол, не слыхивали о появлении Санчо, а зашли просто так, по-соседски…

— Алонсо, я зашел по-соседски… За стол? Нет, нет, неловко…

— Санчо, это наш сосед, сеньор Фернандо Авельянеда, благородный идальго. Сеньор Авельянеда, сделайте милость, присаживайтесь. Фелиса, еще один прибор!

— Прошу-прошу вас, без титулов! Я зашел на одну минутку. Скоро двадцать восьмое июля, я понимаю, что у вас и без меня дел невпроворот. Я, вот, принес то, что мы с женой у вас брали почитать: «Срок для Амадиса», «Ловушка для Амадиса», «Амадис в беспределе»… Потрясающие книги! Потрясающие! Невозможно оторваться — какое напряжение, какой размах действия, какой герой… А вот «Амадис против Фрестона» мы еще не читали, можно взять? А для жены — «Рыцарь моей страсти». Она очень просила… Я на минутку, я сейчас уйду!

И, приговаривая таким образом, Авельянеда оказался там же, где перед тем Карраско — за столом:

— Мне неловко, право же… И меня ждет жена…

— «Амадисом против Фрестона» у меня сынишка зачитывался, — подал голос Санчо. — Все семейство на Амадисе помешалось: «Капкан для Амадиса», «Меч Амадиса», «Амадис на зоне»… Однако, милостивый сеньор, я по простоте своей думал, что это для простых людей книжки. Что благородные господа ими брезгуют. — Санчо смотрел на Авельянеду столь же спокойно и бесхитростно, как перед тем смотрел на Алонсо, интересуясь добрыми деяниями Дон Кихотов.

Авельянеда рассмеялся:

— Любезный Санчо, вы касаетесь давнего спора… Я утверждаю, что рыцарские романы, если их понимать правильно, не могут причинить вреда, а, наоборот, приносят пользу. Рыцарские романы, друг мой, вечны. Им подвластны как простолюдины, так и идальго, и даже сам король. Верите ли — однажды, вернувшись домой, я застал все свое семейство в слезах — они плакали, потому что Амадис умер! И как же благородны и искренни были эти слезы… Рыцарские романы развлекают и взывают к добрым чувствам. Они не обманывают людей, уставших от повседневных забот и работы: добро в них непременно побеждает зло. В них описывается, как должна быть устроена жизнь, а не как она устроена на самом деле — в этом их неоспоримое достоинство!.. Разумеется, если не верить в них безоговорочно, как в конце концов поверил, — Авельянеда со вздохом взглянул на гобелен, — наш Рыцарь Печального Образа.

— А собственно, коли Рыцарь Печального Образа взялся подражать Амадису, — беспечно заметил, Санчо, — почему до сих пор мне не попадались книжицы «Дон Кихот против великанов», «Возвращение Дон Кихота», «Клетка для Дон Кихота», «Страсть Дульсинеи» и так далее?

Авельянеда запнулся. Крякнул:

— Любезный Санчо… Это были бы очень печальные книжки. Жизнь слишком грустна сама по себе, чтобы еще читать романы с плохим концом… Читая книжки про Амадиса, мы радуемся его подвигам, а стало быть, получаем заряд положительных эмоций, — сосед назидательно поднял палец. — Кроме того… ведь, если говорить откровенно, сам «Дон Кихот» написан из рук вон плохо. Такое впечатление, что сам автор его ни разу не перечитывал. Оруженосец Санчо появляется в пятой главе, а пословицами начинает сыпать с девятой! А как меняются персонажи по ходу романа? В начале и в конце — это же абсолютно разные люди! Это авторский, извините меня, непрофессионализм, неумение раскрыть характер героя… И эти скучные вставные новеллы! Нет, романы про Амадиса пишут профессионалы, они думают о читателе, и читатель платит им доверием и любовью.

— Книжки про Амадиса забываются на второй день, — сухо возразил Алонсо. — А Дон Кихота помнит всякий, кто хоть раз слышал о нем.

Авельянеда прищурился:

— А зачем тогда, сеньор Алонсо, вы собираете вашу замечательную библиотеку? Только ли это дань традиции, положенной вашим знаменитым предком? Или все-таки сами нет-нет да и почитываете? А? Не смущайтесь, сеньора Альдонса, все мы грешим слабостью к рыцарским романам, и только сноб стыдится признаться в этом. Кстати, насчет Дон Кихота, как он «живет в памяти народной». Знаете, что мне сказали мои племянники, десяти и одиннадцати лет, когда я однажды спросил их, кто такой Рыцарь Печального Образа? Они сказали: «Такой сумасшедший смешной старик, который носил на голове бритвенный тазик»!

В наступившем молчании Альдонса вдруг рассмеялась:

— Браво, сеньор Авельянеда. Устами, как говорится, младенца… Только скажите мне, куда девать те письма, что пачками приходят к нам в дом накануне двадцать восьмого июля? Люди всей Испании восхищаются семейством Кихано и просят нового Дон Кихота освятить своим пребыванием их кров.

— Но ведь приходят и другие письма, — улыбнулся Авельянеда.

— Откуда вы знаете? — искренне удивилась Альдонса.

Авельянеда закашлялся:

— Это естественно. Где слава — там и хула. Особенно когда слава сомнительного свойства. Поколения моих предков, носивших фамилию Авельянеда, жертвовали на приюты, больницы, дома призрения… Вообразите, скольким людям помогло мое семейство за века своей истории! Скольким людям оно по-настоящему помогло! Бескорыстно — не ради славы, не ради писем от восторженных поклонников.

Авельянеда встал. Демонстративно вытер губы:

— Благодарю за прием… Значит, «Амадиса против Фрестона» можно у вас попросить?

— Фелиса, найди для сеньора Авельянеды «Амадиса против Фрестона», — с милой улыбкой распорядилась Альдонса.

Авельянеда вышел, раскланиваясь и сопя.

* * *

Цикады за окном не умолкали.

Гости наконец разошлись, и Санчо тоже ушел к себе в комнату.

— …Как их всех раздражает Дон Кихот… когда он не хочет по своей воле занимать место шута. Как раздражает! Альдонса, ты меня слышишь? — задумчиво произнес Алонсо.

— Слышу, — после долгой паузы отозвалась она.

Алонсо потянул за потайной шнур, и гобелен с изображением печального старика уступил место портрету смеющегося Дон Кихота.

— Ты знаешь, Альдонса? Что я хотел сказать… Почему вот он, Рыцарь Печального Образа, превзошел славой всех своих потомков, которые, согласно традиции, тоже пускались в путь?

— Потому что он был первый.

— И это тоже. Но все-таки, Альдонса, посмотри на него. И посмотри на них, — Алонсо обвел рукой комнату, указывая на портреты предков. — Тщеславный Мигель Кихано, подражатель Алонсо Кихано Второй… Селестин, Кристобаль, Алонсо Третий… Диего… А Рыцарь Печального Образа был одновременно фанатиком, воплощением благородства, дураком, мудрецом, сумасшедшим, философом, честолюбцем… Альдонса, как я ему завидую!

— Ты тоже хочешь быть всем на свете… в одном флаконе? — спросила она нарочито цинично.

— Нет… Я завидую ему, потому что он, отправляясь в дорогу, верил.

— В великанов?

— В благородство, Альдонса. И в свое высокое предназначение. Он шел на подвиги, а я иду… на унижение.

Стало тихо. Беззвучно смеялся с портрета Рыцарь Печального Образа.

— Альдонса?

— Что ты хочешь, чтобы я сказала тебе?

— Альдонса… Я себя чувствую ужасно старым. Выжившим из времени. Раньше людям хотелось счастья. Теперь им хочется удовольствий, комфорта… приятности. Во времена Дон Кихота, — Алонсо кивнул на портрет, — над рыцарством уже смеялись. Но сейчас… сейчас стократ хуже, Альдонса. Я отправляюсь в дорогу. Нет, я выхожу на манеж… в маске клоуна. Черт, черт… Ты ведь знаешь, я не боюсь смерти. Я боюсь унижения. Которое обязательно будет. Потому что это путь Дон Кихота. Извини, что я тебе все это говорю. Но с кем-то же я должен поговорить перед походом?

Ответа не последовало.

— Не молчи… Скажи что-нибудь.

Альдонса через силу улыбнулась:

— Как ты думаешь, если бы Рыцарь Печального Образа знал, на что идет и каким будет его путь на самом деле — он оседлал бы Росинанта?

— Это ненужный вопрос, — сказал после паузы Алонсо.

— Ты хочешь, чтобы я упрашивала тебя? — спросила Альдонса. — Уговаривала ехать? После всего, что пережито, после того, как погиб твой отец?

Он покачал головой:

— Я хочу, чтобы ты меня… уходя, я должен знать, что ты меня понимаешь.

Она подошла. Положила руки ему на плечи.

Но опять не сказала ничего.

* * *

Дом продолжал удивлять его, и Санчо нравилось удивляться. В одну и ту же комнату можно, было идти долго, через переходы и коридоры, мимо ряда окон-бойниц, спускаясь и поднимаясь винтовыми лестницами — и можно было попасть в одно мгновение, просто отодвинув неприметную портьеру. Дом, служивший жилищем многим поколениям Дон Кихотов, не мог не перенять некоторой странности, сумасшедшинки; каждый новый хозяин что-то пристраивал и перестраивал, проламывал стены и замуровывал двери. Дом носил на себе следы этого хаотичного строительства — и вместе с тем на нем лежала печать бедности, ветхости, надвигающегося запустения.

Санчо изучал характер дома, понимая, что досконально понять его устройство не успеет. Однако ему казалось, что если он поймет тайну жилища Кихано, то ему будет легче понять и самого сеньора Алонсо.

И дом сыграл с ним веселую шутку. Случайно свернув в незнакомый коридор, Санчо оказался в нише, отделенной от гостиной только пыльным бархатом. В гостиной стояла полутьма, и было так тихо, что Санчо вздрогнул, когда, выглянув из-за портьеры, увидел в кресле неподвижную фигуру сеньора Алонсо.

В задумчивости Алонсо не заметил Санчо. Несколько секунд Санчо размышлял, окликнуть хозяина или убраться подобру-поздорову, и уже открыл рот, чтобы попросить прощения за беспокойство, когда в коридоре послышались легкие шаги. Санчо едва успел нырнуть за портьеру, как в дверях появилась Фелиса с огромной щеткой и ведром в руках.

Санчо сидел в душной, пахнущей нафталином темноте и почему-то не спешил уходить. В портьере нашлась сперва одна дырочка, маленькая, с бедным обзором, а потом и вторая — широченная прореха, неприличная даже, видно моль в этом доме не теряла времени даром… Через эту прореху Санчо видел, что Алонсо никак не отреагировал на появление служанки. Как сидел, так и сидит, не отрывая взгляда.

— Простите, что потревожила, сеньор…

Никакой реакции.

— Я приберу здесь, сеньор?

— Что? Прибери…

Звякнула, падая, дужка ведра, застаралась-заскребла по полу жесткая щетка, засопела девушка. Юбка мешала ей — и вот, бесстыдно задрав подол, она заткнула его за пояс, скинула туфли: по мокрому полу ступают две сильные маленькие ноги, обнаженные почти до бедра…

Санчо затаил дыхание. Влажный пол был, как зеркало, девчонка специально топталась по мокрому. Невинна до идиотизма! Хотя вряд ли. Насколько Санчо успел узнать Фелису — вряд ли…

Алонсо вышел из своих раздумий. Оторвал глаза от портретов, глянул на служанку, жаль только, Санчо из своего тайника не мог разглядеть, как именно глянул…

— Сеньор Алонсо, — Фелиса приблизилась к самому креслу. — Тут под кресло пробка закатилась от вина, позвольте, я достану…

— Что?

— Пробка от вина, — упрямо повторила Фелиса. — Я достану. Пробка. От вина.

— Пробка?

— От вина! — теперь Фелиса невесть чему обрадовалась. — Вы си-дите-сидите… Я так достану…

Наклонившись, служанка полезла под кресло, и тонкая ткань юбчонки опасно натянулась на ее пышном задке.

На то и было рассчитано.

— Нашла? — глухо спросил Алонсо, и Санчо опять не мог понять, с каким выражением он смотрит на круглые Фелисины ягодицы.

— Вот, — Фелиса вынырнула наконец из-под кресла, и в руках у нее была действительно пробка. — Вот… Пробка. От вина.

— От вина, — механически повторил Алонсо.

— Сеньор, — Фелиса продолжала стоять перед ним на коленях, — а хотите, я ее съем?

Алонсо молчал, и девчонка, морщась, попыталась откусить от пробки кусочек. Откусила! Жует!

— Перестань, — в голосе Алонсо обозначился испуг. — Брось немедленно! Ты что!

— Сеньор, — сказала Фелиса тихо, — вам правда будет жалко, если я умру?

— Что ты мелешь! — в раздражении бросил Алонсо.

— Нет… Сеньор, не делайте такого лица! Пожалуйста… не смотрите на меня столь сурово! Если я виновата, накажите меня…

Теперь она говорила так тихо, что Санчо приходилось напрягать слух, чтобы различить слова между вздохами.

— Сеньор… накажите меня, но не уходите… вот так. Вы не можете… вот так уйти, не оставив… наследника. Не бросив семени в плодородную почву… а не на камень, сеньор Алонсо! Так нельзя! Так неправильно! Должен быть новый Дон Кихот… Должно быть ваше продолжение в мире! Что же вы за мужчина, если не оставите сына! Это несправедливо… вам не простят ваши предки!

Тишина. Санчо видел теперь только широкую мужскую спину, маленькую ручку Фелисы, лежащую на колене сеньора Алонсо, розовую щеку с упавшими на нее локонами, блестящий и острый, как у птицы, глаз.

— Сеньор Алонсо, — всхлипнула Фелиса. — Верность даме сердца — нерушимая, рыцарская… Но верность Дульсинее! А не сеньоре Альдонсе! Сеньор, я люблю вас так, что ради вас готова хоть ковриком под ногами. Вы скажете: «Фелиса, съешь эту пробку», — я съем… и буду улыбаться… Руку — в камин, ногу — в капкан…

Ладошка на мужском колене осторожно ерзала туда-сюда, а где была вторая Фелисина рука, Санчо не видел.

Минута прошла в молчании. Санчо ждал, и по спине его струился пот. Сеньоры Альдонсы не было дома, и Санчо понятия не имел, какое продолжение может иметь это мытье полов.

Тяжелая рука опустилась девчонке на затылок. Потрепала за ухо, сжалась чуть сильнее, дернула так, что Фелиса вскрикнула.

Сеньор Алонсо поднялся и вышел прочь.

Фелиса провожала его взглядом и слушала затихающие шаги, а когда опомнилась и оглянулась, в кресле сидел уже Санчо — печальный и задумчивый, как перед тем хозяин. Смотрел на портреты.

— Ай! — воскликнула девушка.

Санчо молчал. Хмурился. Тяжело вздыхал.

— Как вы сюда… что это вообще за наглость? Я здесь мою полы… А вы натоптали!

Санчо кротко взглянул на Фелису. Отвернулся. Девчонка занервничала не на шутку:

— А что такого? Я полы мою, ясно?

— Пробка, — загробным голосом сказал Санчо. — От вина… Ах ты девка ушлая, лисицей подшитая, псом подбитая!

Фелиса сделалась красной, как мулета перед мордой быка. Некоторое время елозила тряпкой по полу. Санчо все сидел, и она не выдержала:

— А вам все равно никто не поверит.

Санчо многозначительно молчал.

— Ничего вы не видели. Подумаешь, пробка! Так и что?

Санчо молчал. Фелиса драила полы. Наконец она отставила щетку.

— Санчо, — голос ее звучал теперь вкрадчиво. — Санчо… А хотите шоколада? У меня есть… Хотите?

— Совесть мою купить? — осведомился Санчо.

Фелиса в сердцах швырнула швабру:

— Какую совесть! Чего вы хотите от меня! Это не ваш дом, это чужой дом… Хозяин в доме может делать что угодно, ясно вам? Что угодно и с кем угодно!

— Посоветуемся с сеньорой Альдонсой, — покивал Санчо. — Тут тебе и жаба сиськи даст…

— При чем тут… жаба… при чем тут сеньора Альдонса! Она и так все знает!

— Что — все? — удивился Санчо.

Некоторое время они смотрели друг на друга, не отрываясь.

— Вам все равно никто не поверит, — шепотом повторила Фелиса.

— Посмотрим, — с охотой отозвался Санчо.

— Санчо, чего вы от меня хотите?

— Ничего, — Санчо отвернулся.

— Ну пожалуйста, Санчо! Скажите!

Санчо снова посмотрел ей в глаза. Фелиса из последних сил сдерживала слезы.

Тогда он счел возможным усмехнуться.

Она поймала его улыбку — и робко, с надеждой, улыбнулась в ответ.

Он насупился и отвернулся. Девушка начала всхлипывать, тогда он посмотрел на нее снова — и поманил пальцем…

Она подошла.

* * *

До срока осталось пять дней.

Ужасно мало. Вечность.

— Я ходила к ним, — сказала вечером Альдонса. — Панчита опять в синяках… Я говорила с матерью.

— И что? — спросил Алонсо.

— Ничего. Говорит: он пока трезвый, так работящий и добрый мужчина, а что падчерицу бьет по пьяни, — значит, любит. Воспитывает.

— А она? — спросил Алонсо. — Мать?

Альдонса пожала плечами.

— Пять дней, — глухо сказал Алонсо.

— Она сказала, если ты еще раз к ним придешь — она позовет алькада…

— Хоть десяток алькадов.

— Господин мой, — не к месту вмешался Санчо, — а вы помните, что было с эти Андресом, тем пареньком, которого Рыцарь Печального Образа… ну, за которого заступился? Так хозяин его еще хуже наказал. Как бы с этой Панчитой… ну, то же самое не получилось.

На какое-то время воцарилась тишина.

— Санчо, — голос Альдонсы прозвучал напряженно, — а вы бы сами сходили к этим соседям, поговорили бы… без угроз, но по-свойски. Как-нибудь, а?

— Да-да, сеньора, разумеется, — закивал Санчо. — Я схожу… может и не понадобится, копьем-то… может, по-хорошему получится. Говорят же — покраснеть не покраснеет, а подобреть, если хочет, так подобреет.

Алонсо скептически хмыкнул.

— Я пойду, — Альдонса поднялась. — Пойду спать. Алонсо, не засиживайся долго, ладно?

— Я сейчас приду, — кивнул Алонсо.

На самом деле он будет сидеть допоздна. Пока не станут слипаться глаза и не упадет на грудь тяжелая голова.

Потому что слушать молчание Альдонсы в темноте спальни — нет сил.

— Санчо, а ведь у вас тоже есть жена?

— Конечно, господин мой.

— И что, она вас спокойно отпустила?

— Да ну, — Санчо беспечно махнул рукой. — Поплакала, конечно… баба есть баба… только пацаны мои уже подросли, в хозяйстве управятся, хорошие ребята… А баба, она все уши мне прожужжала, чтобы какого-то жалования просил. Что оруженосцы жалование получают.

— Сколько? — тускло спросил Алонсо.

— Что?! — радостно переспросил Санчо, не веря своим ушам. Он подумал было, что господин его действительно намерился назначить ему жалование.

— Сколько у вас сыновей? — переспросил Алонсо.

— А-а-а… — Санчо попытался скрыть разочарование. — Четверо.

Алонсо молчал. Ранние морщины на его лице обозначились яснее.

Санчо сделалось жаль его.

— Бросьте, сеньор Алонсо. Бог детей либо дает, либо не дает. Это не наше дело, это Божий промысел. Бог старый хозяин — больше придерживает, чем раздает.

— Последний, — сказал Алонсо. — Я последний Дон Кихот.

— Сеньор Алонсо, — Санчо оперся о стол локтями. — Вы меня простите, глупого мужика. Жалко, конечно, жалко, что прервался… Благородный род — это всегда жалко… Но что за беда?.. Кто о нем плакать будет, о Дон Кихоте? Тот погонщик мулов, которому Дон Кихот ни за что ни про что проломил голову на постоялом дворе?

— Санчо, — сказал Алонсо после паузы. — В губернаторство на острове ты не веришь… Жалования я тебе назначить не могу — не из чего, извини… Почему ты со мной идешь?

— Так… это… — Санчо растерялся. — Традиция… Батюшка меня так назвал, Санчо. Традиция, говорит… И опять же все Панса, которые с рыцарями уходили, домой живехоньки возвращались, не то что сами рыцари. Правда, один мой родич без глаза вернулся, другому внутренности все отбили… А третьему ногу переломали, так до конца дней и хромал. Но ничего, главное — живехонек. А про губернаторство… Так легенда все-таки откуда-то взялась? Мы вот думаем, что легенда — брехня, а вдруг она не брехня? А вдруг да обломится мне губернаторство, а я в поход не пошел, на печи остался… Обидно будет, да?

Некоторое время Алонсо смотрел на него, а потом расхохотался — весело, искренне. И Санчо подхватил этот смех, и так они смеялись, оба страшно довольные друг другом. Но вдруг Алонсо осекся и нахмурился:

— Кто это там? Альдонса, ты?

В глубине комнаты плыла высоченная белая фигура, плыла, то открывая, то снова закрывая собой звездное небо за окнами.

— Альдонса? — неуверенно переспросил Алонсо.

Он прекрасно видел, что это не Альдонса. Это кто-то высокий, ростом с него, Алонсо — светлый плащ падает до полу, лицо закрыто складками капюшона, голова опущена, походка странная, неровная, как будто человек пьян или ранен и вот-вот упадет…

Санчо оглянулся и посмотрел туда, куда напряженно глядел его хозяин.

— Что? — переспросил он удивленно.

— Да кто там ходит? — Алонсо встал. Санчо ухватил его за рукав:

— Кто ходит? Где ходит-то?

— Ты ослеп? Да вон же!

Санчо смотрел на него теперь испуганно:

— Сеньор Алонсо, нет там никого. Что вы…

— Как нет?! Я своими глазами…

В глубине комнаты действительно никого не было. Пусто. Секунду назад был — и вот пропал…

Алонсо стряхнул руку оруженосца и шагнул навстречу ночи за окнами. На него пахнуло пряными запахами запущенного парка; он прислушался — за окном бушевали цикады, но звон их разбивался о стены дома, как разбиваются волны о борт надежного корабля. Здесь, в доме, стояла сонная тишина…

Тогда ему стало страшно.

Ведь он ясно видел бредущую в темноте высокую фигуру. Он ясно видел…

Рубашка прилипла к спине. Взгляд — невольный, суеверный — на шторку, прикрывавшую мутноглазый портрет безумного Дон Кихота, сеньора Кристобаля Кихано…

— Санчо, — сказал он и поразился, как жалобно звучит его голос.

— Ты здесь ничего не видел?

Оруженосец был уже рядом. Коснулся его руки.

— Сеньор Алонсо… Тут у вас дом такой — то лестница скрипнет, то сквозняк пройдется. Может привидеться всякое. Чего вы всполошились?

— Привиделось, — сказал Алонсо, стыдясь своего детского страха.

— Привиделось, Санчо… Бывает.

* * *

Алонсо брел, подняв свечку, и мечтал только об одном — поскорее добраться до спальни, — когда в темноте ему померещилось не дуновение даже — так, колебание воздуха: пламя свечки дрогнуло и чуть не погасло.

Сквозняк, бывает.

Бывает… Но потом ему померещился осторожный скрип половицы. Не случайный скрип пола, который давно хорошо бы починить — а именно негромкий, приглушенный звук, что издает половица, когда по ней идут на цыпочках.

Он малодушно оглянулся — ему показалось, что в конце коридора метнулась тень.

Некому тут метаться. Фелиса спит, и Санчо ушел к себе в комнату.

Показалось. Бывает.

* * *

Фелиса хрюкала от смеха. Затыкала себе рот подолом рубашки — и все равно смеялась, синея; в какой-то момент Санчо испугался, что она задохнется или проглотит язык.

— Какое у него было лицо! Нет, ты видел, Санчо! Вот умора… Я бы что угодно отдала, чтобы еще раз поглядеть…

— Увидишь, — сказал Санчо нехотя. — Только… одно и то же повторять не стоит. Теперь, к примеру, надо перевести часы.

— А ходить за ним уже не надо?

— Надо. Ходить будем по очереди — ты, я…

Фелиса минуту сдерживалась, а потом снова покатилась со смеху. У ног ее лежали самодельные ходули и старая льняная простыня.

— Нет, ну как вспомню его лицо… Не могу!

— А ты его не любишь, — сказал вдруг Санчо, сказал, сам не зная зачем. — Ты ему врала.

Фелиса сразу же перестала смеяться. Уставилась на Санчо, покрутила пальцем у виска.

— Ты чего это? Ясно, я его люблю. Чего это я его не люблю?

— Ты его не жалеешь, — произнес Санчо медленно.

— Здрасьте! — сказала Фелиса. — Чего его жалеть? Мы же балуемся, играем… Кстати, ты мне не сказал, зачем тебе все это надо?

— Зачем? — Санчо прищурился. — Уж такой веселый я человек, пошутить люблю. Понурая свинья, говорят, глубоко копает, зато веселой свинье желуди сами в рот валятся.

Фелиса прищурилась в ответ:

— Так, может, ничего и страшного, если я сеньору Алонсо признаюсь?

Санчо усмехнулся:

— Да? А если я скажу сеньоре Альдонсе насчет «пробки от вина»?

Фелиса презрительно надула губы:

— А что такого?

— Ничего такого! Сеньору Алонсо я и сам признаюсь. Только потом. А то вся соль шутки пропадет. Вот у меня старший сынишка пошутить тоже любит, дядьке своему однажды в сортир пачку дрожжей кинул…

Говоря, Санчо как бы ненароком протянул руку и нащупал мягкий Фелисин бок.

— Хваталки-то прибери! — отстранилась девчонка.

— Уж и пощупать нельзя? — обиделся Санчо.

Фелиса насупилась. Отвернулась.

— Слушай, недотрога. А наследника сеньору Алонсо скоро родишь или нет? Бросили семена в плодородную почву — или покуда не собрались?

— Тебе какое дело? — спросила Фелиса недружелюбно.

— Слушай… Ты что, серьезно хочешь, чтобы твой сын был Дон Кихотом? — пожал плечами Санчо. — Чтобы тащился, как чучело гороховое, на Росинанте, получал тычки и пинки ради какой-то сомнительной славы? Славы дурачка-сумасшедшего?

— Ну, кому как, — усмехнулась Фелиса. — Кому-то все равно, была бы слава, а какая — не важно… Вон, сеньор Мигель Кихано за славой в поход ходил. Глупостей натворил сверх меры, зато потом его узнавали всюду, куда бы ни заявился. Автографы давал, песни про него сочиняли. Песни-то плохонькие, до наших дней ни одна не дожила. Умер счастливым человеком — знаменитостью.

— Откуда ты все это знаешь?

— Это все знают, — засмеялась Фелиса, — это история рода Кихано.

— А ты, стало быть, на славу польстилась? Прилетела, как муха на мед?

— Дурень ты, — поморщилась Фелиса. — Слава, рыцарь, Дон Кихот. Кто тебе сказал, что мой сын попрется в это их шутовское странствие?

— То есть? — Санчо нахмурился. — Он же будет наследник Дон Кихота!

— Должен был мельник моей матушке, — огрызнулась Фелиса. — Мой сын, если только у меня родится сын, будет наследником Кихано. А вовсе не Дон Кихотом. Будет идальго, даже если бастард, а все одно единственный наследник. Я у нотариуса спрашивала.

— У нотариуса? — опешил Санчо.

— За дуру меня держишь? Конечно, даже если Алонсо из путешествия не вернется — есть сейчас способ доказать, что малый — его сын. Берется кусочек кожи трупа — и кровь ребеночка, и под мелкоскопом сравнивается. И тогда дом, титул — все переходит малому. Понял?

Санчо молчал.

* * *

— …Фелиса! Это ты?!

Тишина.

— Фелиса!

Издалека, из кухни донеслось:

— Что-о?

— Кто здесь?!

Тишина. Фелиса на кухне, Санчо в конюшне, Альдонсы нету дома. Но кто-то же здесь был? Кто-то шел за ним по пятам? Шепот, возня, странный скребущий звук…

Показалось?

Тишина. Мороз по коже.

* * *

Больше всего на свете он боялся утратить рассудок. Отец нынешнего Карраско, старый сеньор Карраско, смотрел ему зрачки, поджимал губы, качал головой и успокаивал — настолько ненатурально и фальшиво, что лучше бы молчал…

Алонсо было тринадцать лет, его одолевали страшные сны. Ему мерещился черный человек, затаившийся под кроватью. Потом сны перешли в явь: дом, прежде знакомый до последней трещинки в пороге, в одночасье оказался населенным чудовищами. Алонсо никого не хотел видеть, замыкался в себе, прятался наедине с собственными страхами. Ему казалось, что учителя к нему придираются, что мать его не любит, что сеньор Карраско хочет засадить его в сумасшедший дом.

— Может, перерастет, — говорил матери сеньор Карраско. Мать утирала слезы.

Он перерос.

Вспоминая потом свои страхи, он не мог не поражаться мужеству Дон Кихота. Попробуй-ка выступить против великанов, даже если великаны существуют в твоем воображении. Все равно для тебя они реально существуют, ты видишь их в мельчайших деталях, от их поступи содрогается земля…

— Дай Бог, чтобы умопомрачение минуло вас, — говорил за неделю до собственной смерти старый Карраско. — Может, и минует… но учтите: вы можете деградировать сразу и бесповоротно, за несколько недель, и только раннее обнаружение и сильные медикаменты могут замедлить процесс. А остановить его, если он вздумает начаться, остановить его не сможет никто на свете… Таков меч, что висит над вашей головой, таков ваш удел. Мужайтесь.

Ему казалось, что предметы на его столе лежат не так, как он их оставил. Может быть, Фелиса обнаглела до того, что полезла к нему на стол?

Он почему-то не стал спрашивать., Хотел грозно прикрикнуть на нее — но в последний момент испугался невесть чего.

С того самого момента, когда он впервые увидел белую фигуру, которой не было на самом деле, которую не видел Санчо — с этого самого момента мелкие, а потом все более существенные странности зачастили одна за другой, складываясь в симптомы.

Ему чудилось, что его окликают по имени. Шепотом.

Он оглядывался.

Нет никого. Тени.

* * *

До срока осталось три дня.

Симптомы Складывались в систематическую картину, Алонсо понимал теперь совершенно ясно, что сходит с ума. Медленно, но верно.

Свершилось то, чего он боялся с детства.

«Мужайтесь», — говорил тогда старый сеньор Карраско.

Алонсо мужался. До двадцать восьмого оставалось три дня, а он скрипел зубами и мужался. Время то растягивалось неимоверно, то сжималось так, что день превращался в секунду.

Ему казалось: за ним следят, его ни на миг не оставляют без внимания. Он различал за собой крадущиеся шаги, один раз он смалодушничал, позвал Фелису и велел ей обыскать дом…

Никого, разумеется, не нашли.

Ночью тени ползали по стене, в их пляске виделось мертвое лицо отца, застывшее от горя лицо матери и мутный взгляд сумасшедшего дона Кристобаля.

Сам Рыцарь Печального Образа являлся Алонсо во сне — безумный, с тянущейся по щеке липкой дорожкой слюны.

* * *

— Хватит, — хмуро сказал Санчо. — Будет, девка, пошутили — пора и честь знать. Сдается мне, ваш сеньор Алонсо шуток не понимает…

Фелиса удивилась:

— Да? А я как раз куклу сделала забавную, вроде как висельник, хотела сеньору за окошко подвесить.

— Хватит, я сказал!

— Ладно… Не нужен висельник? Жаль. Скажешь хоть теперь-то, зачем тебе все это понадобилось?

Санчо взглянул на Фелису так, что та прикусила язык.

* * *

— Алонсо! — ночью Альдонса разбудила его, стонущего. — Алонсо… Это сон. Это всего лишь сон. Перестань… Что с тобой?!

Он прекрасно понимал, что с ним, но сказать Альдонсе не решился.

Болезнь разгонялась, как пущенный с откоса камень. Алонсо видел то, чего не видят другие. Он замечал, как опасно шатается над головой потолок, как проседают трухлявые балки.

— Альдонса… выйди из дома. Здесь небезопасно.

— Алонсо, что с тобой?!

Он сдерживался из последних сил, но болезнь одолевала, и тогда он пригласил Карраско.

— Сеньор Алонсо! Неужели?

Юный психиатр был бледен, как тот призрак, что привиделся Алонсо в темноте гостиной — губы его тряслись, когда он осматривал Алонсо, стучал по коленкам, заглядывал в зрачки:

— Сеньор Алонсо… Надо успокоительное. Вот таблетки. Немедленно начинать усиленный курс. Значит, вам кажется, что вас преследуют? За вами кто-то ходит? А перед этим вам не казалось, что к вам плохо относятся?

Алонсо поморщился. Карраско покивал:

— Так… Мания отношения, мания преследования… Это паранойя! Шизофрения! Следующий этап — вы из преследуемого превратитесь в агрессора, вы будете очень, очень опасны для окружающих. Сеньор Алонсо, батюшка предупреждал меня: вам надо в стационар!

— Дон Кихот в сумасшедшем доме, — сказал Алонсо с тяжелой усмешкой. — Нет, Самсон, ты не беспокойся. Сумасшедший Дон Кихот больше не выйдет на дорогу. Дон Кихот — не безумец, как принято считать! Кто угодно, но только не безумец. Я обещаю тебе… Если я почувствую, если я пойму, что это все — я сам себя успокою. Мне больше нечего терять. Как глупо — прямо перед двадцать восьмым… Самсон… Может, еще обойдется? А, Самсон?

Карраско ушел, поджав губы и качая головой. На столе осталась целая гора ядовито-ярких капсул.

* * *

Она ненавидела этого самоуверенного юнца. Она бы без разговоров вышвырнула его из дома, но надо было терпеть. Терпеть и улыбаться.

— Да, я заметила. У него появились кое-какие странности. Но это еще ни о чем не говорит!

Удрученная мордочка Карраско подернулась пленочкой мировой скорби:

— Говорит. Сеньора Альдонса, специалисту это говорит очень многое. Наш сеньор Алонсо…

— Он не ваш сеньор Алонсо! — она все-таки не сдержалась. — Вы уже не первый день стоите у него над душой, вы внушаете ему, что он сумасшедший! Если с ним… если не дай Бог с Алонсо случится… несчастье — вам это так не пройдет, Карраско! Земля будет гореть у вас под ногами!

— Сеньора Альдонса, — лепетал юнец. — Я понимаю — такое несчастье на ваши плечи… Но, сеньора Альдонса, весь род Кихано несет на себе это проклятие.

— Не мелите ерунды, — сказала она высокомерно. — Алонсо здоров.

Карраско сморщился, будто собираясь заплакать:

— Я понимаю: вы не можете признаться даже себе. Но будьте мужественны, Альдонса! Вот…

И он вытряхнул на стол содержимое мешочка, который все время мял в руках.

Альдонса не сразу поняла, что это. Сперва брезгливо присмотрелась, потом быстро взяла в руки, развернула…

Смирительная рубашка с безвольно опущенными рукавами. Длинными, длинными рукавами.

Карраско хотел еще что-то добавить, когда Альдонса хлестнула его длинным рукавом по лицу.

— Вон!

Он опешил.

— Вон из моего дома!

Испуганный топот ног. Был Карраско — нет Карраско.

В печку. В печку эту дрянь!

На полпути ей стало плохо.

Она не стала жечь рубашку — затолкала куда-то в кучу тряпья.

Она подумала: а что, если Карраско прав?

* * *

Он терпел.

Таблетки Карраско так и лежали горкой — нетронутые. Когда-то в отрочестве ему пришлось узнать действие такого вот, в яркой капсуле, лекарства. Теперь он боялся этих таблеток. Он решил про себя, что пока у него хватит сил терпеть — он потерпит, и только когда станет совсем уже невмоготу…

А утром над головой вдруг развернулись крылья ветряной мельницы. Заскрипели, грозя поддеть Алонсо и размазать его по стене. Он метнулся, пытаясь бежать, но за окном уже злорадно скалилась харя колдуна Фрестона.

— Пошел прочь! Прочь!

Его дом не мог защитить его. Да и не к лицу рыцарю прятаться, подобно женщине. Надо собраться с духом, встретить смерть с оружием в руках.

Шли великаны…

— Что с ним, что с ним, сеньора Альдонса?!

…от их поступи содрогался дом.

И как-то сразу обнаружилось, что Алонсо в гостиной, сидит на корточках, закрыв голову руками, что рядом бьется Альдонса, голос ее долетает до него сквозь гул катастрофы:

— Алонсо… Алонсо, посмотри на меня! Ничего нет, только наш дом, все на месте, все в порядке, только я, только вот Санчо и Фелиса. Алонсо, посмотри на меня! Держи меня за руку, я тебя вытащу!

Он сжал ладонь Альдонсы так, что, кажется, хрустнули кости.

— Я тебя вытащу, Алонсо! Не уходи от нас! Пропади все пропадом… Все Дон Кихоты… проклятые сумасшедшие… проклятый род… Алонсо, я тебя вытащу, ты только не выпускай руку! Не уходи… Алонсо! Алонсо!!

Он увидел, как медленно и торжественно рушится его дом. Как обваливается потолок. Падают все до одного портреты, расползается клочьями гобелен, но вместо смеющегося Дон Кихота за ним — полуразложившееся, искаженное гримасой лицо.

— Он уходит. Он уходит. Он сходит с ума. Алонсо… Господи, Алонсо… Скоты! Дон Кихоты — выродки! За что его? За что ему?! Ему-то — за что?! Санчо, он уходит…

И тогда Санчо Панса закричал.

Этот крик на секунду удержал гаснущее сознание Алонсо.

— Это я! Это я! Это мы с Фелисой! Это она ходила за вами, это я велел ей за вами следить! Это она была привидением, она завернулась в простыню. Фелиса, принеси ходули, быстро! Покажи сеньору Алонсо свои ходули! Покажи ему! Ну! Алонсо, это я тебя предал, я! Меня подкупили! Когда я только пришел в цирюльню, в самый первый день! Мне сунули в карман записку! Там были деньги, много! Там… вот эта записка, посмотри! Прочитай! — трясущимися пальцами вывернул карман, оттуда упал сложенный вчетверо голубоватый листочек. Санчо подхватил его у самого пола, развернул. — Если Алонсо Кихано никогда не наденет латы и останется дома, Санчо вдобавок к задатку получит еще дважды по столько! Вот это письмо, смотрите! Смотрите, я не вру! Я подговорил Фелису! Это мы, это я, это я… Прочитайте! Вот деньги! Вот эти проклятые деньги, я сроду не видел столько денег сразу! Вы не сумасшедший! Это неправда! Вот, Фелиса принесла ходули… покажи, как ты на них ходила! Покажи быстро, девка, или я тебя своими руками задушу! Вот, смотрите, вот ваш призрак. Алонсо, это я. Это я, а ты не сумасшедший. Я тебя предал! Смотри, вот письмо! Вот деньги! Вот я! Убей меня! Ну!

Алонсо прикрыл глаза.

Какой звон в ушах. Звон в ушах. Колокол.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Утро.

Сквозь прорехи в старых шторах вязальными спицами пробивается солнечный свет.

Неподвижная фигура возле кровати.

— Альдонса?

Не видя ее лица, Алонсо чувствовал ее запах. Запах высохшего пота, ночи, пережитого ужаса…

— Альдонса, какое сегодня число?

— Двадцать шестое.

Алонсо улыбнулся.

Тело еще не до конца слушается, еще тяжелое, онемевшее, как бы не свое. Но голова — своя. Чисто и ясно в голове, и спокойно, как в летнем небе.

— У нас мало времени, — он поднимал свое тело, как поднимают крюками тушу павшего мула. Он знал, что стоит преодолеть первое сопротивление мышц и сухожилий, перетерпеть первое головокружение, а дальше будет легче. — Уже двадцать шестое: осталось два дня. Росинанта подковали? Где Фелиса?

— Прячется, — отозвалась Альдонса после паузы. — Росинанта подковали, Фелиса прячется.

— Ерунда, — в его голосе обнаружилось привычное, здоровое раздражение. — Двадцать шестое. Осталось два дня! Подумать только… Где мои сапоги? Где одежда? Где Фелиса? Почему она не приготовила завтрак?

— Завтрак приготовил Панса, — сказала Альдонса. — Твоя одежда перед тобой, на стуле…

Он замер, глядя прямо перед собой невидящими глазами:

— А где это письмо?!

Алонсо кинулся ворошить одежду. Обыскивать карманы…

— Где письмо? Где оно? С деньгами?

— Оно у Пансы, — ровным голосом отозвалась Альдонса.

— Да? Я хочу узнать… а кто все-таки заказал… кто заплатил за меня. Вот черт, ну почему меня интересует такая ерунда?! Так мало времени, так много дел — и вот эта ерунда. Я хочу это знать, Альдонса. Кто хотел свести меня с ума?

Альдонса молчала.

Тяжело переваливаясь с ноги на ногу — ступни были, как деревянные, — он подошел к окну и отдернул занавеску.

И, когда глаза притерпелись к нахлынувшему солнцу, увидел наконец, что Альдонса вовсе не сидит у кровати, как ему показалось вначале, что она стоит на коленях, и лицо ее — словно воск.

— Что ты? Альдонса! Почему ты на коленях? Вставай…

Только расширившиеся зрачки выдали ее боль, когда она попыталась подняться. Отвергла его помощь, встала сама, двинулась к двери.

В дверях чуть не упала. Ухватилась за притолоку.

* * *

Она сказала себе: если всю ночь вот так простоять на коленях у его кровати — помешательство минует его. Кажется, уже через несколько часов ночного бдения у нее не было ног. Только тупая саднящая боль.

Алонсо метался, стонал сквозь зубы и бормотал неразборчиво не то мольбы, не то угрозы. Альдонса стояла, как коленопреклоненное надгробие, готовая не сходить с места и год, и два, или до смерти.

Потом Алонсо понемногу успокоился. На тумбочке догорала свечка, Альдонса видела, как лицо мужа разглаживается, как забытье переходит в сон. За окном стихали цикады — пришел рассвет, но шторы были плотно задернуты, и только тонкие лучики, ползущие по выщербленному полу, напоминали Альдонсе о времени.

Алонсо пошевелился.

Открыл глаза.

В первую секунду ее поразил бессмысленный, как у младенца, взгляд: мертвели, наливались сединой волосы у нее на висках. Длинная секунда потного смрадного ужаса…

— Альдонса? — выговорили его запекшиеся губы.

Ужас все еще жил в ней. Трясся в каждой жилочке.

— Альдонса, какое сегодня число?

Она закрыла сухие глаза:

— Двадцать шестое.

Он улыбнулся. Ни дать ни взять мальчишка, проснувшийся рано утром в день своих именин.

— У нас мало времени… Уже двадцать шестое… Осталось два дня… Росинанта подковали? Где Фелиса?

Вот и все, сказала себе Альдонса. Не надо гневить Бога. Он действительно уйдет. Ничего не изменилось, он здоров…

— Прячется… Росинанта подковали, Фелиса прячется…

— Ерунда… Два дня! Подумать только… Где мои сапоги? Где одежда? Где Фелиса? Почему она не приготовила завтрак?

Все как прежде, подумала Альдонса. И усмехнулась — мысленно, потому что улыбаться по-настоящему было больно губам.

— Завтрак приготовил Панса. Твоя одежда перед тобой, на стуле…

Он вдруг замер, будто прислушиваясь:

— А где это письмо? Альдонса, где?!

Кинулся ворошить одежду. Обыскивать карманы.

— Где письмо? Где оно? С деньгами?

— Оно у Пансы, — ровным голосом отозвалась Альдонса.

— Да? Я хочу узнать… а кто все-таки заказал… кто заплатил за меня. Вот черт, ну почему меня интересует такая ерунда?! Так мало времени, так много дел — и вот эта ерунда… Я хочу это знать, Альдонса. Кто хотел свести меня с ума?

Он выбрался из постели и проковылял к окну. Ой, не надо света, успела подумать Альдонса.

Ударило солнце. Альдонса спрятала лицо. Предстояло встать с колен, а ей не хотелось подниматься при свете. В присутствии мужа.

— Что ты, Альдонса? Почему ты на коленях? Вставай!

Злость придала ей сил. Рывок…

Собственно, ничего страшного. Главное теперь — удержать равновесие. Если ноги от колен — чужие чулки, набитые песком…

В дверях она все-таки упала.

* * *

— …Я говорил с этим, который Панчитин отчим. Час назад говорил. По-свойски, — Санчо, ухмыляясь, потер правый бок, которому, признаться, здорово досталось от кулаков неуемного пьяницы. — Так верите ли, господин мой, пообещал мне, собака такая, что падчерицу свою больше пальцем не тронет. Ни в жисть. Языком хоть что твори, а руки при себе оставь. Так что не волнуйтесь, с Панчитой все улажено, девочка хорошая, живая такая, ух, глазищи! Говорю: пойдешь за меня замуж? А она засмущалась, покраснела, как яблочко. Эх. У нас в селе тоже был такой, как напьется, давай жену мутузить… Так дед мой, царство ему небесное, головатый был старикан, присоветовал ей сзади под юбку кирпич приспособить. Тот-то, драчун, на пинки был скор. Так дал ей пинка, сломал палец на ноге, охромел… и все. Любились, как голуби, до старости.

Санчо говорил, не умолкая, стараясь держаться поближе к двери. Чтобы сразу, как только сеньор Алонсо задумает высказать все, что о продажном оруженосце думает, сразу наружу, верхом на Серого и вскачь со двора.

Санчо не раз и не два собирался улизнуть вместе с Серым. И только стыд пока удерживал его — сбежать сейчас означало окончательно втоптать в грязь честь славной семьи Панса.

— Что ты под дверью околачиваешься? — спросил наконец сеньор Алонсо. — Иди сюда… Сядь.

Санчо засуетился:

— У нас в селе еще так говорят — вы бы сели, чтобы полы не висели. Я тут постою, ладно?

Алонсо посмотрел ему в глаза.

Взгляд был тяжелый, но нестрашный. Того презрения, которого так опасался Санчо, того отвращения, которого он, конечно же, был сейчас достоин, в глазах хозяина не наблюдалось.

Подошел. Нащупал седалищем самый край лавки.

— Сеньор Алонсо…

— Ты поедешь со мной, Санчо?

Он разинул рот:

— Так это, сеньор Алонсо… Разве вы еще поедете куда-то?

Сдвинувшиеся брови хозяина заставили Санчо шлепнуть себя по губам.

— Нет, то есть я… Я не то имел в виду! Может, вы поедете… два дня же осталось, много дел… в лавку или к кузнецу, так я о том спрашиваю. И говорю: а разве вы поедете? То есть поедете в лавку, или к кузнецу, или…

Усилием воли он заставил себя заткнуться.

— Ты поедешь со мной, Санчо? — повторил Алонсо.

Санчо понял, что запутался. Что попал впросак, не надо было лезть хозяину на глаза, надо было спрятаться, как умная Фелиса…

Алонсо встал — Санчо поднялся тоже и попятился к двери. Алонсо рванул на себя стол, Санчо в какой-то момент показалось, что сейчас его строгий хозяин, подобно пьяному великану в корчме, начнет швыряться мебелью.

На обратной стороне столешницы тоже был портрет. Нос этого идальго казался огромной каплей, готовой скатиться с лица, но поче-му-то в последний момент задержавшейся. Прищуренные глаза смотрели холодно и отстраненно.

— Это Кихано Отступник, — сказал Алонсо. — Федерико Кихано… Он тоже мой предок, поэтому я держу его портрет в гостиной. Он тоже отправился в путешествие, но не ради помощи обездоленным! Он предал и продал все, что можно. Он стыдился своей Дульсинеи и в конце концов отрекся от нее. Он всеми силами стремился во дворец, заводил дружбу с герцогами и маркизами, лез из кожи вон, чтобы на него обратили внимание. Его оруженосец был ему под стать — пьяница, обжора и предатель.

Санчо вздрогнул и отступил еще дальше.

— Я не называл предателем тебя, — медленно сказал Алонсо. — Я хочу объяснить тебе, Санчо. До выезда осталось два дня. Я не боюсь больше ничего на свете; помешательство обошло меня стороной, а значит, в мире не осталось силы, способной меня удержать.

Санчо, сопя, привел мебель в надлежащее положение, подобрал с пола рассыпавшиеся свечи, заново постелил скатерть, разгладил складочки:

— Сеньор Алонсо… Я таки и есть предатель. Я купился, сеньор Алонсо. Но когда я купился, я еще не знал вас. Я думал, что вы просто останетесь дома. Что это ничего, ничего особенного. Я не хотел, чтобы вы сходили с ума! Я готов сжевать эти проклятые деньги. Сеньор Алонсо, что мне сделать, чтобы вы меня простили?

Алонсо помолчал. Усмехнулся:

— Ты поедешь со мной, оруженосец?

— Сеньор Алонсо, — опустил глаза Санчо, — вот ведь… Вас не зря прозвали — Алонсо Кихано Добрый. Куда мне деваться, сеньор Алонсо… Поеду.

Секунду Санчо смотрел, как на невидаль, на протянутую ладонь. Потом вскочил и пожал ее двумя руками.

* * *

…Рыцарь Печального Образа улыбнулся бы и кинул голубенький, сложенный вчетверо листок в печку.

Его отец Диего Кихано улыбаться бы не стал, а письмо утопил бы в отхожем месте.

Значит, он, Алонсо, слабее духом? Суетнее? Мелочнее? Что ему за дело до этого грязного письма, до этих липких денег? Мало ли завистников присылают свои творения по почте, мало ли языков треплют в цирюльне имя Кихано…

Буквы печатные, выведены специально так, чтобы не узнать было почерк. Голубенькая бумага…

Кто-то из своих, подумал Алонсо, и чем дальше, тем труднее было переубедить себя.

В печку, ну! Пока не поздно! Два дня осталось до выезда. Мало ли других дел!

— Да, я заходил в цирюльню, — сказал Санчо, пряча глаза. — Порасспросил осторожненько: цирюльник ничего не знает или делает вид, что не знает. Но скорее всего… мальчик у него работал, посетителям прислуживал. Помню этого мальчонку, все вокруг меня крутился. Он уже пять дней, как не работает. Мать забрала. Я не поленился, по адресу сходил. Никого нет, и дом продается: переехали. Я вот думаю — скорее всего, мальчонка-то мне конверт и подбросил. И не узнать теперь, кто поручил ему.

Алонсо вертел в руках вчетверо сложенный листок.

— Считаю ниже своего достоинства проводить это… расследование. Стыдно.

Санчо подался вперед:

— Господин мой, а давайте я проведу? Я ведь тоже, ну, пострадал, имя мое честное, совесть… И вообще. Мне вот интересно, какая такая скотина посчитала Санчо — продажным! Вам, понимаю, мараться неохота, а мне — чего уж! Расти трава для пса, если лошадь сдохла!

Алонсо молчал.

— А давайте так, будто вы ничего не знаете, — сказал Санчо тоном ниже. — Вы только отдайте письмо.

Алонсо молчал и смотрел на Санчо. Оруженосец аккуратно вытащил сложенный вчетверо листок из его ослабевших пальцев.

— Сеньор Алонсо, вы же господин мой! Вы можете отдать мне письмо с приказом, чтобы я сжег его, к примеру. А перед тем как сжечь, я поразузнаю малость. У меня и опыт есть кое-какой. Как-то у меня на сарае написали… — Санчо, наклонившись к хозяйскому уху, подробно сообщил, что именно написали, и Алонсо, вздрогнув, подивился своеобразию народного юмора. — Ножиком вырезали, — радостно продолжал Санчо. — Так что я сделал? Я в тот же день собрал у себя всех, на которых подозрение имел, ну, как бы ненароком. И вот когда всех их собрал — по роже сразу догадался, чьих рук дело. И что вы думаете? Еще до вечера слова соскребли и мне сарай покрасили.

— Дай, — сказал Алонсо.

— Что?

— Письмо.

Санчо помедлил — и протянул ему сложенный вчетверо листок.

Если Алонсо Кихано никогда не наденет латы и останется дома, Санчо вдобавок к задатку получит еще дважды по столько…

Алонсо смял бумажку в кулаке. Сдавил сильнее; разжать бы сейчас ладонь — а нет ничего, пепел…

Санчо топтался рядом. Ждал.

— Возьми, — Алонсо вернул ему бумажный комок и вытер руку о полу куртки.

Повернулся и быстро пошел прочь.

* * *

— Итак, господа, сегодня последний вечер, когда мы вместе. Завтра рано утром я выведу Росинанта, а славный мой оруженосец Санчо Панса выведет своего верного ослика. И я верю, что, когда мы вернемся наконец домой, мир станет лучше. Выпьем, господа!

В молчании поднялись бокалы.

Цирюльник не пришел, сказавшись больным, а нотариус уже две недели как в отъезде. Стало быть, нотариуса отметаем сразу, а цирюльник… Цирюльника тоже отметаем. Именно потому, что конверт подсунули во время бритья, ну не дурак же цирюльник…

Алонсо скрипнул зубами. Накануне великого дня он думает о низком, мелочном, грязном. Эти подозрения… В конце концов, цирюльник никогда не казался подлецом!

За столом кроме Алонсо, Альдонсы и Санчо Пансы сидели фигуранты, и оба невеселые: Карраско казался озабоченным, Авельянеда — тот вообще надулся, как туча.

Стоило устраивать перед самым отъездом этот фарс?

Что сказал бы отец?

Но теперь уже поздно. Теперь ничего не остановить.

Он должен узнать правду.

* * *

— Вы угощайтесь, господа, — приговаривала, носясь вокруг стола, Фелиса. — Кушайте, прошу вас, уважьте…

— Да уж тут такие сидят, — отозвался Санчо, — которые хорошо едят… За ухо небось не понесем, а прямо в рот!

В одиночестве рассмеялся Карраско. Бледно улыбнулась Альдонса.

— Господа, а вот эта олья — по рецепту добрейшего Панса… Ешьте, ешьте! Подкрепляйтесь, сеньор Алонсо, с завтрашнего дня неизвестно еще, где и чем поживиться придется…

— А ты не волнуйся за него, — обернулся Санчо. — Со мной он кору глодать не будет: я в горсти умею олью готовить! А также щипанку, крученики, завиванцы, кендюхи, бабки, варенуху, мокруху, спотыкач с имбирем и контабас в придачу…

Гости одобрительно переглянулись. Санчо по-хозяйски кивнул Фелисе:

— А теперь, девка, неси фирменное блюдо.

И Фелиса вынесла круглый поднос, накрытый платком, и поставила перед Санчо.

— Это еще что такое? — нервно спросил Карраско. Авельянеда только мрачно зыркнул.

— А здесь, господа, у нас подлость с приправой, весело сообщил Санчо и сдернул платок.

Перехваченная резинкой пачка денег. Сложенный вчетверо, аккуратно разглаженный лист бумаги.

Санчо впился в их лица.

Оба занервничали. Оба сделали вид, что ничего не понимают. Кто все-таки? Карраско или Авельянеда?

Неловкое молчание затягивалось. Санчо чувствовал, как гуляет над полом холодный сквозняк, заставляя ежиться, поджимать пальцы ног в башмаках.

— Как это понимать, любезный Панса? — осведомился Авельянеда.

— А никак, — Санчо безмятежно улыбнулся. — Это мне по случаю деньгами пособили, чтобы я провернул одно дельце. Но не выгорело дельце, сорвалось. Как честный человек, думаю денежки сегодня вернуть.

Из-под воротника Авельянеды выползла предательская краснота, поползла вверх по толстой шее, к щекам, ко лбу. Санчо смотрел, не отводя взгляда. Тогда Авельянеда демонстративно пожал плечами и склонился к тарелке. Некоторое время над столом висела напряженная тишина.

В этой тишине Алонсо поднялся снова.

— Господа! Завтра я отправляюсь в путь, который, каждый по мере своей возможности, прошли многие поколения моих предков… Путь, проложенный для нас Рыцарем Печального Образа, человеком, который незримо присутствует за этим столом…

Тогда их взгляды невольно обратились к портрету Дон Кихота. Тому, что до времени прятался под гобеленом; тому портрету, где Рыцарь Печального Образа счастливо смеялся.

— Господа… Сегодня я счастлив. Ни происки… людей, способных на подлость… ни даже… безумие не смогли меня остановить. Слышите? Завтра я выступаю.

Авельянеда засопел и криво улыбнулся. Санчо по-прежнему не сводил с него глаз.

Алонсо вышел из-за стола. Остановился перед возвышением, где, согласно традиции, были разложены его латы, шлем и копье.

— Да, я надену эти доспехи. Я не вижу в этом ничего смешного; я не вижу ничего смешного в том, что хоть один человек среди всего этого прекрасного и несправедливого мира пустится в дорогу не ради собственной выгоды, а ради тех, кому, кроме Дон Кихота, никто не поможет.

— Сеньор Алонсо, — не выдержал Авельянеда. — Сегодня мы видим вас, быть может, последний раз. Не поговорить ли нам о чем-нибудь приятном? О погоде? О политике? О приключениях Амадиса Галльского, наконец?

— Сеньор Авельянеда, — с улыбкой заметил Санчо. — Слыхали пословицу? Гость хозяину не указ, гость как невольник, где посадят, там сидит. И с чего это вы взяли, что видите сеньора Алонсо в последний раз? Ой, не дождетесь, сеньор Авельянеда!

Авельянеда вспыхнул и часто задышал:

— Господа, господин Карраско. Вы бы… как специалист… Если человек надевает на голову бритвенный тазик, какие-то доспехи, берет какое-то копье… и при этом утверждает, что действует в интересах человечества — по-моему, это и есть случай самого натурального помешательства, вы меня простите, я не медик, я не вправе ставить диагнозы. Я искренне надеялся, что хотя бы трагическая история вашего батюшки, сеньор Алонсо, заставит вас взяться за ум. Я считал, что ваше странствие — своего рода игра… Что вы поиграете в странствующего рыцаря — да и образумитесь… Что поделать, инфантилизмом нынче страдают до сорока лет и до пятидесяти, никто не хочет взрослеть, взрослеть неудобно, взрослеть неприятно… Но вы-то, вы, сеньор Алонсо! Я так рассчитывал на вас. А теперь я вижу, что вы всерьез отправляетесь в погоню за химерами, на смех всем добрым людям, знакомым и незнакомым. И какой гуманистический пафос! Какая выспренность! Никому вы не нужны, кроме себя самого да, простите, сеньоры Альдонсы, которую своими же руками делаете навек несчастной!

Стало тихо, и в этой тишине слышно было, как невозмутимо, за обе щеки, с чавканьем поедает олью Санчо Панса.

— Я рыцарь, — медленно сказал Алонсо, — и, если на то будет милость Всевышнего, умру рыцарем. Одни люди идут по широкому полю надменного честолюбия, другие — по путям низкого и рабского ласкательства, третьи — по дороге обманного лицемерия, четвертые — по стезе истинной веры; я же, руководимый своей звездой, иду по узкой тропе странствующего рыцарства, ради которого я презрел мирские блага, но не презрел чести. Я мстил за обиды, восстанавливал справедливость, карал дерзость, побеждал великанов, попирал чудовищ… Все мои стремления всегда были направлены к благородной цели, то есть к тому, чтобы всем делать добро и никому не делать зла.

С портрета на него смотрел, улыбаясь, Рыцарь Печального Образа.

Авельянеда, дурачась, зааплодировал:

— Браво… Браво! Брависсимо!

— Ничего больше не говорите в свое оправдание, сеньор мой и господин, — сказал вдруг Санчо, — ибо ничего лучшего нельзя ни сказать, ни придумать, ни сделать. И разве то, что этот сеньор утверждает, что на свете не было и нет странствующих рыцарей, не доказывает, что он ничего не смыслит в том, что говорит?

— А вы, милейший, молчите, — раздраженно бросил Авельянеда. — Сеньора Наследственность и о вас сказала свое слово, и мне вас жаль. Каково это: быть потомком поколений оруженосцев, которым поколения Дон Кихотов вот уже столетия обещают… подарить остров!

— Я тот самый, — невозмутимо откликнулся Санчо, — и остров я заслужил не меньше всякого другого. Я из тех, о ком сказано: «следуй за добрыми людьми, и сам станешь добрым…» или еще: «кто под добрым станет древом, доброй осенится тенью». Я пристал к хорошему хозяину… и, ежели Бог допустит, стану сам вроде него; и да пошлет Господь долгие годы ему и мне!

Санчо поднял бокал и в полной тишине выпил, Авельянеда сопел. Алонсо шагнул навстречу оруженосцу:

— Санчо… Санчо, считай, что в этот момент я тебя окончательно простил!

— Не лыком шиты, — сказал довольный Санчо. — Признайтесь, хозяин, а вы думали, что все Панса держат «Дон Кихота» на полке, но никогда не читают! Вы думали, что все Панса, как их достойный прародитель, вообще не умеют читать, а подписывать свое имя научились, разглядывая надписи на мешках с зерном? А вот вам! Четыре класса, как есть, закончили, какое-никакое, а образование!..

И они обнялись.

Санчо подумал, что знает этого человека всего неделю, и за это время успел один раз предать его и один раз спасти, и что теперь согласен отдать руку за его благополучие, да что руку — голову…

И что теперь он с новым ужасом смотрит в будущее, потому что одно дело — хоть сколько неприятная поездка с чужим человеком, и совсем другое — быть свидетелем неудач, несчастий, унижений близкого друга.

Авельянеда встал, едва не опрокинув тяжелый стул.

— Господа… простите. Сеньора Альдонса… простите! Я не могу быть свидетелем всего этого. Быть равнодушным свидетелем — значит быть соучастником.

«Ага, — удовлетворенно подумал Санчо. — Не удержался. Пробило тебя перед лицом улики…»

Алонсо улыбнулся:

— Сеньор Авельянеда… В гневе вы произнесли фразу, достойную самого Рыцаря Печального Образа. «Быть равнодушным свидетелем — все равно что быть соучастником». Вспомните, сколько раз в жизни вам приходилось быть вот таким равнодушным свидетелем! Как вы можете спокойно есть и пить, когда сейчас, в это самое мгновение, где-то умирают от голода дети! И не в далеких странах, а совсем рядом.

— Сеньор Алонсо, — подал голос молчавший до того Карраско. — Мы с вами тысячу раз говорили… Помощь, о которой вас никто не просил — тоже преступление! Вмешательство в чужие дела, которые вас не касаются — тоже преступление!

— Напрасная трата слов, — махнул рукой Авельянеда. — Этому сеньору кажется, что он в своем уме. Что ж, не стану вам мешать. Прощайте!

— Одну минуту, — сказал Санчо, когда Авельянеда был уже в дверях. — Одну минуту… Я хочу вернуть вам ваши деньги.

Авельянеда поднял брови:

— Что такое, любезный Панса?

— Ваши деньги, — громко повторил Санчо и взял со стола поднос.

— Те самые, что вы анонимно заплатили мне за то, чтобы Дон Кихот никогда не выступил в поход. Здесь все, забирайте-забирайте.

И, поклонившись, как лакей в трактире, протянул Авельянеде поднос.

Авельянеда долго смотрел на пачку денег, на письмо, а все смотрели на Авельянеду. Он надувался, становясь похожим на бурдюк с вином, на один из тех отвратительных бурдюков, с которыми сражался еще Рыцарь Печального Образа.

— Как человек бережливый, — хладнокровно продолжал Санчо, — говорю вам: заберите денежки, в хозяйстве пригодятся. Кто за копеечку не держится, тот сам ни гроша не стоит. Берите.

И снова молчание. Надутый и красный сосед стоял, как на арене цирка, — под многими взглядами.

Наконец Авельянеда зашипел. Засипел, засвистел, как проколотый воздушный шар, и только потом обрел способность к членораздельной речи:

— Вы… Вы! Идиоты! Безумцы! Да чтобы я! Свои деньги! Потратил на этого! На это! Свои деньги! Да вы рехнулись тут все! Это оскорбление, я буду вправе, как честный идальго, потребовать пятьсот суэльдо за обиду! Да если какому-то идиоту интересно тратить свои деньги, чтобы этот, — он ткнул пальцем в сторону Алонсо, — чтобы этот сумасшедший, чтобы этот дон Олух оставался дома… Да Бога ради! Но чтобы платить деньги этому Санчо, надо быть вдвойне идиотом, потому что если за этим, — он снова указал в сторону Алонсо, — стоят поколения сумасшедших идеалистов, то за этим, — он ткнул пальцем Санчо в грудь, — стоят поколения полных дебилов, которые рисковали шкурой не ради идеи даже — а ради «губернаторства на острове»… Вы, бездарности, присвоившие обманным путем чужую славу! Славу добрых и честных людей, которые в поте лица своего трудились на благо общества, а не мотались по дорогам! Вы, свихнувшиеся на одной-единственной книжке, занудной, лживой и к тому же плохо написанной! «Хитроумный идальго Дон Кихот»! И я платил свои деньги, чтобы вас удержать? Да скатертью дорога! И пусть на вас падут все побои, все унижения, вся грязь, вся навозная жижа, которую так щедро получал в своих странствиях Рыцарь Печального Образа!

И Авельянеда ушел.

Санчо посмотрел на поднос в своей руке. Посмотрел Авельянеде вслед.

Если допустить, что письмо написал не сеньор Авельянеда… А судя по его реакции, так оно и есть…

Или он хороший актер?

Кто его знает. Но если письмо написал все-таки не сеньор Авельянеда…

Санчо посмотрел на Карраско.

И Алонсо перевел взгляд на Карраско.

И Альдонса смотрела на Карраско, и Фелиса, притаившаяся у дверей, смотрела на Карраско. Прошла минута, другая, Карраско жарился под этими взглядами, будто на медленном огне, но делал вид, что ничего не замечает. Героически запихивал себе в глотку кусок за куском…

Поперхнулся.

Закашлялся.

Встал. Огляделся, будто загнанная в угол мышь, часто задышал.

— Алонсо? Алонсо?! Вы же знали моего отца! Вы же меня знаете с детства! Вы же знаете… И теперь вы смотрите так, будто я… Да как вам не стыдно! Пусть этот Санчо знает меня всего неделю… пусть сеньора Альдонса терпеть меня не может… но вы-то?! Как вы могли… подумать?! Обо мне?! Что мне теперь делать, после того, как на меня пало такое подозрение? Что мне, повеситься? Да, я не хотел, чтобы вы уходили! Я и сейчас не хочу! И честно могу сказать вам в глаза: лучше бы вам никуда не ходить! Вот вы не говорите вслух об этой легенде, легенде вашего рода, но я знаю, вы в нее немножечко верите… Как наивный Панса немножечко верит в свое губернаторство. А вы говорите себе: ничего, что все мои предки потерпели неудачу. Ничего, что историю Дон Кихота называют «блестящим и подробным отчетом о крушении иллюзий». Ничего, думаете вы, я попробую, может быть, у меня получится… Но это тоже иллюзия! Быть оптимистом в наши дни — это так унизительно… Сеньор Алонсо, мне будет больно, если вас затопчет какое-нибудь стадо свиней! Я люблю вас… а за дружбу, за сочувствие вот такая плата. Да, может быть, этот Санчо все придумал, сам написал письмо и морочит вам голову! А вы… Прощайте.

И он быстро, почти бегом, вышел.

* * *

Алонсо только сейчас ощутил, до какой степени он устал за эти дни.

Он уязвим сегодня. Не надо было устраивать этого прощального вечера; он поддался слабости. Ему захотелось увидеть разоблаченного анонима…

А может быть, он преувеличил свою силу. Потому что, поддавшись эйфории, поверил, что сможет уверить, сможет убедить даже их — Авельянеду, Карраско — в правильности своего пути.

Заведомо невыполнимая задача. Они и не должны понимать Дон Кихота. Дон Кихоту суждено быть непонятым…

А теперь еще и предательство, которое, он, уходя, оставляет за спиной.

Но неужели предатель все-таки Санчо?!

— Нет, — сказал под его взглядом Панса. — Сеньор Алонсо… Я ведь сроду не видел столько денег сразу. Я мог бы оставить их себе и ничего вам не говорить. Сеньор Алонсо, я клянусь моим батюшкой, который дал мне имя Санчо, я клянусь моим островом, которого у меня никогда не будет, клянусь моими мальчишками, которые остались дома, — я не соврал вам. Это письмо написал не я…

Алонсо молчал.

— Ради Бога, сеньор и господин мой… Вы действительно могли подумать…

— Письмо написал не ты, — сквозь зубы сказал Алонсо, — но, если отставить в сторону подлость и подкуп… Все вы готовы подписаться под этим письмом. Все вы не хотите, чтобы я шел. Ты, Санчо, идешь со мной без радости — только потому, что ты верен… Авельянеда завидует, Карраско сочувствует. Никто не понимает, зачем Дон Кихоту отправляться в странствия… Бритвенный тазик на голову — смешно? …Он подошел к Дон Кихоту, выхватил у него копье, сломал его на куски и одним из них принялся так колотить нашего рыцаря, что, несмотря на его доспехи, измолол его, как зерно на мельнице. Он брал в руки один кусок копья за другим и ломал их на спине несчастного, простертого на земле рыцаря…

— Фелиса, — ласково спросил Санчо, — а у тебя никогда не возникало мысли удержать подольше столь любимого тобой хозяина?

Фелиса бросила быстрый взгляд на Альдонсу.

— У меня сроду не было таких денег, любезный Санчо. Так что я тут ни при чем.

— Огромное хрюкающее стадо налетело и, не выказав никакого уважения ни к Дон Кихоту, ни к Санчо, прошлось ногами по обоим… Своим стремительным набегом полчище свиней привело в смятение и потоптало седло, доспехи, Серого, Росинанта, Санчо Пансу и Дон Кихота… — негромко проговорил Алонсо.

— Хватит, хозяин, — Санчо поежился. — Не стоит… В конце концов, вовсе не обязательно, что нас будут топтать свиньи. Возможно, парой тумаков дело и ограничится.

— Не лучше ли сидеть спокойно дома, чем бродить по свету в поисках птичьего молока, ведь вы знаете — бывает, собираешься обстричь овцу, смотришь — тебя самого обстригли… — продолжал Алонсо. — Альдонса… Скажи, ты тоже не понимаешь — зачем все это? Скажи…

* * *

И она сказала.

— Я люблю его. Все слышали?

Молчание. Притихла в уголке Фелиса.

— Я люблю его… таким, какой он есть. Я люблю Алонсо, а не Дон Кихота! А он уйдет в странствия, чтобы любить Дульсинею, которой не существует.

Она видела, как напрягся Алонсо.

И прекрасно понимала, что имеет сейчас над ним… Возможно, именно сейчас, впервые в жизни, она имеет над ним реальную власть.

— Дульсинеи не существует, — громче повторила Альдонса. — Дульсинея — миф… Красота ее сверхчеловеческая, ибо все невозможные и химерические атрибуты красоты, которыми поэты наделяют своих дам, в ней стали действительностью: ее волосы — золото, чело — Елисейские поля, брови — небесные радуги, очи — солнца, ланиты — розы, уста — кораллы, зубы — жемчуг, шея — алебастр, перси — мрамор, руки — слоновая кость, белизна кожи — снег… — Альдонса перевела дыхание.

— Именем прекрасной Дульсинеи нам — Альдонсам, Терезам, Люсиндам — суждено быть когда-то покинутыми. Это несправедливо, но, возможно, это правильно. Мы — это мы, а Дульсинея — воплощенная тоска по недостижимому.

Она перевела дыхание. Алонсо ждал.

— Они все, — Альдонса обвела широким жестом портреты, — они все… помнили о Дульсинее. Которой нет. Донкихотство… человек с копьем, бредущий по дороге… да это та же Дульсинея для человечества. То, бессмысленное, порой красивое до глупости, без которого не может существовать человек, если он, конечно, не скотина. Алонсо, если ты не вернешься, мне незачем будет жить. Собственно, это все, что я хотела сказать. Еще будут вопросы?

Все молчали.

— А раз вопросов нет, — буднично сообщила Альдонса, — то предлагаю разойтись по кроватям. Время позднее, завтра рано вставать. Санчо, мы вместе проверим поклажу. Фелиса, прибирай со стола, да живее. По-видимому, тайну письма, соблазнившего нашего Санчо, нам так и не суждено узнать. Давайте посчитаем, что его написал злой волшебник, завидующий нашему рыцарю, — она устало усмехнулась.

* * *

Завтра…

Нет, уже сегодня.

Ему страшно? Да, чуть-чуть. Как и положено перед большим начинанием.

Его предки смотрели на него с портретов. Сумасшедший Кристобаль Кихано, подражатель Алонсо Кихано Второй, честолюбец Мигель Кихано, вечный революционер Селестин Кихано, здравомыслящий Алонсо Кихано Третий… лица, лица… его собственный отец смотрел тоже.

Только Кихано Отступник, предатель и паршивая овца, смотрел в пол, прибитый гвоздями к обратной стороне столешницы.

Алонсо улыбался. Сегодня — его последняя ночь с Альдонсой. Сегодня он скажет ей то, о чем молчал все эти дни.

О чем он никогда не говорил ей вот так, в глаза. О чем она, как он надеялся, и сама знает, но теперь он уходит, а уходя — нельзя оставлять недоговоренностей.

Горячее дыхание. Тонкая фигура в полумраке гостиной.

— Сеньор Алонсо, убейте меня. Убейте. Я так перед вами виновата. Я последняя дрянь. Я скотина.

— Что ты, — пробормотал он недовольно. Ему не понравилось, что его возвышенные размышления были прерваны таким вот неожиданным…

Горячие груди тяжело легли ему на колени. Фелиса была почти голая — и горячая, будто из бани.

— Сеньор Алонсо… Я принесла плетку — можете меня выпороть. Идемте ко мне в комнату, выпорите меня, чтобы я больше не страдала душой. Ну, идемте. Пожалуйста. Я заслужила. Вот плетка… Ну идемте. Ко мне в комнату…

Она бормотала и тянула его за руку, и он в конце концов поднялся из своего кресла. Фелисины глаза блестели в темноте, а запах полуобнаженного тела забивал ноздри.

— Сеньор Алонсо… Сеньор Алонсо, сеньор и господин мой… Ведь это же последний шанс… завтра вы уедете, и что? А как же ваши наследники? Вам надо сына, вам надо, надо…

Горячие губы. Чтобы достать до лица Алонсо, ей пришлось повиснуть у него на плечах.

— Ваш сыночек… он хочет, чтобы мы его зачали… Ну давайте, ну идемте, идемте…

Ему хотелось заорать во все горло. Ему хотелось задушить эту маленькую стерву, но перед этим разложить здесь, на столе и разорвать пополам. Раздавить собой. Разъять. Секунда остановилась, забилась бабочкой на булавке. Бездна времени уместилась в пространстве между двумя вдохами…

— Не так резво, Фелиса, — донесся с лестницы ледяной голос Альдонсы.

И наваждение пропало. Остался стыд.

Альдонса шла неторопливо, ступала, будто неся на голове высокий кувшин с вином. Когда-то, когда она жила в доме отца, богатого винодела, она этому научилась…

Альдонса остановилась перед Фелисой. Властно протянула руку. Девчонка, как загипнотизированная, подала ей плетку, которая, оказывается, действительно была у нее.

Альдонса коротко размахнулась. Фелиса взвизгнула, закрыв лицо руками.

— Вон, — бросила Альдонса.

И ударила еще раз.

— Если я увижу тебя еще хотя бы раз в жизни, я закопаю тебя живьем, девочка моя. Пошла прочь, дрянь. Сейчас, в чем стоишь. Утром я выкину за ворота твои шмотки.

Фелиса отступила на шаг. Оскалилась скорее жалобно, чем угрожающе.

— Нет так резво, госпожа моя… Не так резво! Госпожа Альдонса, дочка виноторговца, девица хамского происхождения, да еще пустая утроба!

Новый удар; на этот раз Фелиса уклонилась от плетки и побежала прочь, топоча босыми пятками:

— Пустая утроба! Пустоцветка! Я вот расскажу господину Алонсо, откуда взялся голубой листочек, это самое письмо. Рассказать?

Со свечей в руке вбежал Санчо:

— Что здесь у вас… Ах ты маленькая дрянь!

— Фелиса, — глухо сказала Альдонса. — Немедленно убирайся прочь, а то…

— А то — что? Я бы и так не осталась! Мне и без того… Только так я бы промолчала про голубое письмо, потому что я вас, сеньора Альдонса, ужас как люблю… А теперь не промолчу.

— Заткнись! — рявкнула Альдонса голосом, какого Алонсо никогда не слышал.

— Не заткнусь! Сеньор Алонсо, слушайте. Как раз перед тем, как любезный Санчо прибывать изволил, сеньора Альдонса послала меня в лавку за бумагой! А так как белой бумаги не было, я купила дорогую, голубенькую, с водяными знаками! Лавочник еще хвалился, какая это бумага редкая, он ее только привез, и никто до меня ее не брал, потому что дорогая! А теперь посмотрите на тот листочек, посмотрите! Еще можете у лавочника спросить, его ли бумага, кому продавал, для кого. Или не станете спрашивать, а посмотрите только на сеньору Альдонсу? На ее лицо? Чего это она пятнами взялась, ровно леопард? А?

Альдонса неподвижно стояла посреди комнаты — прямая, будто гвадеррамское веретено.

— А еще спросите у нее, куда девался кулончик с камушком? Единственная драгоценность сеньоры Альдонсы, бабушкин подарочек? Куда он убежал? К ювелиру убежал, иначе откуда у сеньоры Альдонсы такие денежки. Во как — бабушкиного подарочка, любимой цацки сеньора Альдонса не пожалела!

И тогда Алонсо выхаркнул Фелисе в лицо одно-единственное, тяжелое слово:

— Убирайся.

* * *

Кулончик с камушком был ее единственной драгоценностью. Она пришла в дом Алонсо в единственном ситцевом платье — и с кулоном на груди.

Когда она была маленькой, этот кулон был ее запретной — и оттого самой любимой игрушкой.

Бабушка ее баловала.

Когда ее отец сказал, что она может отправляться в дом «этого сумасшедшего Кихано» прямо сейчас, вот, в чем стоит, и ни копейки приданого, а вместо благословения ей шиш — тогда кулон был единственной вещью, которую она унесла с собой. Бабушки тогда уже не было в живых, а кулон принадлежал ей, Альдонсе, а не отцу.

Кулончик с камушком — разве слишком большая плата, чтобы спасти любимого человека? Все равно какой ценой?

Они все смотрели на нее.

Если сейчас она рассмеется и скажет, что маленькая мерзавка врет — Алонсо поверит, разумеется, ей, а не этой дряни.

За Фелисой давно закрылась дверь, прошло уже, кажется, много-много часов, а никто до сих пор не проронил ни слова.

Молчит, забившись в угол, Санчо.

И молчит, стоя посреди комнаты, Алонсо.

— Алонсо… — голос показался ей чужим. — Я не врала тебе.

Молчит.

— Алонсо… Я не Дульсинея. Я просто женщина. Теперь ты знаешь всю правду обо мне. Мы с тобой столько прожили, но теперь ты знаешь обо мне все. Я боялась тебя потерять. Теперь все это уже не имеет смысла, потому что я и так тебя потеряла. Я не прошу у тебя прощения, хотя, конечно, я не знала, что это будет так жестоко — этот розыгрыш с твоим мнимым сумасшествием. Я думала, Санчо сумеет убедить тебя, или смутить тебя, или украдет Росинанта, или хотя бы откажется идти сам — да мало ли, что от отчаяния могло прийти мне в голову, я ведь отчаялась удержать тебя. Но я не прошу прощения. Если бы все повторилось снова — я снова поступила бы так, как поступила. Вот и все. Это моя правда. Теперь суди меня…

И она улыбнулась.

По дому гулял сквозняк — где-то забыли закрыть окно. Усиливался ветер, колебались шторы, и покачивались, сверкая глазами, портреты проклятых Кихано.

* * *

…Покачивались портреты, Алонсо казалось, что он слышит не то гул далекой площади, не то шорох тысяч идущих ног, не то аплодисменты…

Нет, он не боялся сойти с ума.

Теперь всю жизнь — всю оставшуюся жизнь! — он даже напиться как следует на сможет. Он будет трезв, он будет взвешен. Он будет говорить тихим, ровным голосом, никогда не закричит, никогда не засмеется.

Как там говорил Карраско? «Подробный и яркий отчет о крушении иллюзий…»

Лучше не скажешь.

Пол в его доме завален трупами иллюзий, гниющими трупами. Дохлые фантазии, подстреленные химеры, полуразложившаяся вера и, уж конечно, этот жалкий детский оптимизм, окоченевший в подсохшей лужице.

Его таинственный дом меняется на глазах. Сползают покровы тайны; кусками, как тлеющая плоть, отпадают бархат и позолота, и вот уже это просто старый дом, давно требующий ремонта, жалкая хибара неудачника. Которому хозяйством бы заняться да денег поднакопить, а не думать об униженных и оскорбленных целого мира…

Он остановился перед возвышением, на котором, как и положено в ночь перед походом, лежали рыцарские доспехи. Взял в руки фамильный шлем. Посмотрел на отразившееся в его стальном боку перекошенное лицо:

— Санчо, этот хлам увяжешь в мешок и продашь старьевщику. Деньги возьмешь себе в качестве жалованья. Ты заслужил. А теперь…

И он принялся снимать со стен портреты.

Сумасшедший Кристобаль, честолюбец Мигель, благородный Диего…

— Дульсинея мертва. А если нет Дульсинеи — к чему все это? К чему все? Грязь ради грязи, блевотина ради блевотины? Поищите другого дурака, господа хорошие, и пусть он, этот дурак, отправляется со щенячьей радостью в свой фарс-вояж. Я, Алонсо Кихано, не сумасшедший. В здравом уме и твердой памяти я остаюсь дома, господа!

Подражатель Алонсо Второй, и здравомыслящий Алонсо Третий, и революционер Селестин, для того, чтобы снять его портрет, понадобится очень большая стремянка…

— …Дон Кихота больше нет, Дон Кихот — картинка в старом учебнике. Боже, как я теперь рад, что у меня нет сына. Это правильно, это справедливо…

Грохнулся на бок стол. Обламывая ногти, Алонсо сорвал с обратной стороны столешницы портрет Федерико Отступника.

— …Что бы я сказал своему сыну? Что его отец был жалкий дуралей? Что за ним стоят поколения предков-неудачников? Не-ет… Меня убедили. Меня долго и разнообразно убеждали, и вот уже я…

Он скособочился от резкой боли, но болело, как ни странно, вовсе не сердце. Боль была в позвоночнике — когда-то он видел, как ломают хребет огромной рыбине. Щуке…

Теперь он будет ползать, как полупарализованная собачонка, волоча за собой тяжелые задние лапы.

Он сполз на пол. Жестом остановил Санчо, кинувшегося к нему на помощь; Альдонса не двинулась с места, хотя лицо у нее было…

Лучше не смотреть.

Все правильно.

Дон Кихот с перебитым позвоночником; Дон Кихот, перерубленный лопатой червяк…

Скрипнула дверь. Алонсо осекся; на пороге стояла бледная, не похожая на себя Фелиса.

Молчание. Как? Как она посмела вернуться сюда?! Негоже стоять перед служанкой на коленях. Удерживая стон, Алонсо поднялся.

Девчонка перевела дыхание:

— Сеньор… Алонсо. Я пришла, чтобы сказать… я сейчас уйду. Дело в том, что Панчита только что… отчим ее опять избил… и Панчита только что… повесилась.

* * *

Занимается рассвет. Утро двадцать восьмого июля — священный для Кихано день.

Панчиту не вернуть. Светловолосую веснушчатую девчонку двенадцати лет, с костлявыми плечами, обветрившимися губами и неуверенной испуганной улыбкой. Ребенка, успевшего познать голод, побои, немножко ласки от тети Альдонсы, горячую любовь к самодельной кукле — и последние минуты в захлестнувшейся неумелой петле…

Где же ты был, Дон Кихот?!

— Сеньор и господин мой, — сдавленным шепотом сказал Санчо.

— Ну же… поедем. Утро, я слышу, как призывно ревет в конюшне мой Серый… Поедем! Берите копье, надевайте латы… все готово. В путь… Мы отправимся по холодку, потом встанет солнце… И вы увидите — еще до вечера мы успеем кого-нибудь спасти. Мы спасем! Мы всех спасем! Мы больше никому не дадим погибнуть! Поедемте, мой Дон Кихот… Давайте, одевайтесь… Ну!

И Алонсо, ступая странно, раскорякой, едва передвигая ноги, приблизился к разложенным на возвышении доспехам.

— Ну же! — говорил Санчо. — Ну! Дон Кихот… должен быть! Все это ерунда, все это суета, надевайте свой шлем. Кто может нас удержать, какие препятствия, какие волшебники, какие враги. Никто нас не удержит! Надевайте шлем! Берите копье!

Алонсо на секунду потерял равновесие. Ухватился руками за край возвышения, погрозил небу кулаком, протянул руку, желая взять копье…

Отдернул.

Потянулся к шлему… Подержал его в руках…

Выронил.

— Это же не шлем, — сказал удивленно. — Это… это тазик… для бритья. Как же я… надену его? На кого я буду похож? На чучело?!

Санчо хотел еще что-то сказать, но замолчал, будто ему заткнули рот.

— Я не верю, — с ужасом сказал Алонсо. — У меня будто веру… удалили. Вырезали, как гланды. Я не могу! Все…

И тогда он лег лицом в груду доспехов и заплакал.

* * *

Она стояла и смотрела на дело рук своих.

Этот новый, незнакомый, сломленный человек не мог ступить и шагу. Санчо почти на руках перетащил его в кресло. Что-то бормотал, увещевая, уговаривая, повторяя благую ложь о том, что все пройдет, что они выйдут позже, что надо отдохнуть и прийти в себя, что все будет хорошо…

Вот теперь все, что он говорил, стало правдой. Теперь и только теперь Дон Кихот действительно мертв.

Дон Кихот мертв и побежден.

Дон Кихот никогда не выступит в поход.

Не станет произносить пространных речей о справедливости, не станет смешить своими выходками пастухов и погонщиков мулов, не будет провоцировать власть имущих на жестокие мистификации.

И, разумеется, на помощь от Дон Кихота никому рассчитывать не придется. Ее и так было с кошкин хвост, этой помощи…

Мир без Дон Кихота.

Пустыня. Горячий ветер, растрескавшаяся земля. Белые кости. И стервятники, стервятники в небе, тучи стервятников, на всех не хватит добычи…

Этот человек, скорчившийся в кресле. Этот новый жалкий человек — все, что осталось от ее Алонсо.

И что, теперь ничего нельзя сделать? Прежнего Алонсо не вернуть, как не вернуть Панчиту?

Альдонса увидела, что стоит перед возвышением, на котором разложены доспехи. А рядом валяется бритвенный тазик…

Который так долго был славным шлемом, что грех оставлять его вот так, на полу.

Она посмотрела в глаза собственному отражению, которое глянуло на нее с той стороны полированной стали. И, когда шлем лег на ее голову, она почти не ощутила его тяжести.

Нагрудник…

«Верю».

Наплечники…

Вам смешно? Смейтесь. Глупая баба отправляется в героический поход? Верхом на Росинанте? В рыцарских доспехах? В путь, который и здоровому-то мужику не под силу, а тем паче — бессмыслен?

Она повернула голову — и встретилась глазами с Санчо.

Да, оруженосец совсем ошалел — у него был такой глупый вид, что она не выдержала и рассмеялась.

Взяла в руки копье… Примерилась… Ничего, сойдет. Снести пару-тройку великанов — в самый раз.

Подняла подбородок:

— Алонсо… Я вернусь. Понимаешь… что бы там ни было, но Дон Кихот… Прощай. До свидания, Алонсо.

* * *

Санчо смотрел, как уходит Альдонса.

Санчо смотрел, как уходит в странствия славный рыцарь Дон Кихот.

Что это? Трагедия? Фарс?

Алонсо тоже смотрел ей вслед. Смотрел, задержав дыхание.

Дон Кихот уходит без Санчо Пансы?!

Поудобнее пристроив в кресле своего бедного хозяина, Санчо поспешил к окну. Выглянул как раз в тот момент, чтобы увидеть, как Альдонса поднимается в седло. Поднимается легко, несмотря на тяжесть доспехов.

— Эге! — вырвалось у него. — А ведь такая баба, она… Простите, хозяин, но она лихо поскакала! Батюшка у нее не конный объездчик?

Алонсо молчал.

Санчо наспех вытер лоб рукавом:

— Вот как… Ух…

Метнулся к двери, вернулся обратно. Опустился перед креслом на колени:

— Ну, как вам, сеньор Алонсо? Лучше?

Алонсо кивнул.

— Сеньор Алонсо… я… Бабы, они взбалмошные, как… Нет такой твари в мире, чтобы с ней сравнить. Весенний ветер в сравнении с женщиной — да он педант, он прямо образец последовательности… Флюгер на крыше в сравнении с женщиной — зануда. То она честью готова пожертвовать, чтобы мужа при себе удержать… А вот когда муж остался — он ее, простите, вроде как и недостоин… Нет, вру, чего это я… То виснет якорем, то надувается парусом — вот она, женщина… Куда там той Дульсинее, вы меня простите на слове, господин Алонсо, но ваша сеньора Альдонса любой Дульсинее сто очков форы даст… Говорят, где черт не справится, туда бабу пошлет!

Он поднялся с колен. Поклонился, прижав руку к сердцу:

— Не поминайте лихом, сеньор Алонсо… Все будет… все будет хорошо. Мы скоро…

Подбежал к окну. Распахнул тяжелую раму; навалившись животом на подоконник, закричал навстречу солнцу:

— Госпожа моя! Сеньо-ора! Погодите! Оруженосца забыли-и! Эгей!

Махнул рукой и, подхватив на ходу дорожный мешок, поспешил седлать Серого.

* * *

Боль в позвоночнике притупилась.

Скоро совсем пройдет.

Это нервное.

Он смог подняться. Проковылял к окну.

Далеко-далеко на дороге маячили две удаляющиеся фигурки. Одна повыше, верхом на тощей лошади. Другая поприземистее, верхом на неказистом осле.

Над их головами маячило, нанизывая на себя невысокое солнце, острие длинного копья.

Он протянул руку.

Ему показалось, что ладонь его растет и растет. Что она зависает над путниками — домиком, защищающим их от дождя и града, и от человеческой подлости.

Путники удалялись, и вот уже две черные точки виднеются на горизонте, а солнце набирает силу, бьет в глаза.

— Когда ты пришла в мой дом, — шепотом сказал Алонсо. — Когда ты не испугалась ни гнева родни, ни насмешек, ни слухов… Когда ты поверила мне, когда ты доверилась мне… Когда мы узнали, что у нас не будет детей, но мы держались друг за друга… Помнишь? Альдонса. Ты знаешь, я выкуплю у ювелира твой кулон, и он будет дожидаться тебя. Альдонса… Пускай любой иллюзии рано или поздно придет конец, а благими пожеланиями вымощена дорога в ад… Но не значит же это, что верить нельзя ни во что на свете, и желать кому-то блага — не стоит и пытаться?! Пусть наш мир невозможно изменить к лучшему, но если мы не попытаемся этого сделать — мы недостойны и этого, несовершенного, мира! А пока Дон Кихот идет по дороге… есть надежда.

Он прикрыл глаза. Темных точек уже не было видно, только дорога, уводящая за горизонт, бесконечная пустая дорога…

Взошло солнце — и село солнце. И опять взошло. Тени укоротились и выросли снова, и пожелтела трава, и зазеленела снова, и опять пожухла под дождем…

— Люди, — сказал Алонсо шепотом. — Если вы когда-нибудь встретите Дон Кихота…

Нельсон Бонд

КНИЖНАЯ ЛАВКА

В тяжкой духоте нью-йоркского лета не было сил работать. Квартира Марстона смахивала на печь для обжига кирпича. Два часа назад он содрал с себя пропотевшую рубаху и уселся перед пишущей машинкой, но сейчас, после всех трудов, ему нечем было похвастаться, кроме десятка скомканных, скрученных в шар листов бумаги «люкс» в мусорной корзине и на полу.

— Проклятые романы! — бурчал Марстон. — И чертовы издатели с их окончательными сроками! И жара туда же…

Он потной рукой сгреб со стола стопку белых и желтых листков и злобно их перебрал. Отличная идея — сюжет этого романа. Марстон перечитал три готовые главы. Хорошая работа, один из лучших его трудов. «Мелкая сошка» — психологическое повествование о человеке, позволившем себя сокрушить. «Не звезды, милый Брут, а сами мы виновны…»[1]

Неплохая тема. И пока что работа хороша. Но…

Проклятая жара! Убийственное, сверхъестественное пекло. Марстон осознал — с внезапной вспышкой раздражения, — что он болен. Физически болен. И он сдался. Бросив последний отчаянный взгляд на белый лист, застрявший в машинке, встал на ноги. Внезапно его зашатало, в глазах появились черные круги — всего на секунду, но он успел испугаться.

Пока он сидит здесь, не будет ничего, кроме мучений. Снаружи тоже жарко, но там возможен хоть намек на ветерок, дующий с реки вдоль тенистых улиц. Марстон надел рубаху, пиджак и вышел из дома.

Он не думал, что книжный магазин именно здесь, — действительно, совсем об этом не помнил, пока вдруг не увидел его впереди, в пяти шагах. Только тогда он сообразил, что несколько раз проходил мимо этой лавки, собирался в нее зайти и со вкусом просмотреть книги, но всегда мешали какие-нибудь дела.

Вид у магазинчика был явно неприглядный. Древний, затхлый, с единственной привлекательной чертой — легкой аурой тайны, обычно висящей в таких темных и неприбранных помещениях. Как давно магазин здесь существует, Марстон не имел ни малейшего понятия. Торговля, по-видимому, шла скверно, поскольку из десятков прохожих никто даже головы не повернул, чтобы взглянуть на пыльную витрину.

Впервые он увидел эту лавку примерно год назад, когда они с беднягой Татчером проезжали мимо на автобусе. Татчер был второразрядным поэтом, не слишком хорошим, но влюбленным в поэзию. Он с назойливым энтузиазмом рассказывал Марстону о своем последнем шедевре, почти готовом к выходу в свет. «Совсем скоро, дружище. Еще несколько строф, и готово, несу к издателю. Это хорошая вещь, Марстон. Да-да, понимаю, я как будто хвастаюсь, но писатель имеет право сказать, хороша или дурна его работа. Эта не похожа на все, что я делал прежде. Поэзия нынешнего дня. Настоящая поэзия…»

Тон у него был патетический и напористый. Марстон пробормотал: «Конечно, Татчер, я и не сомневаюсь». Поэт провозгласил: «А я уверен! Я это назвал «Песнями нового века». Они сделают мне имя. До сих пор я был заурядным рифмоплетом, но эта книга создаст мне репутацию. И если я не прав… Ох…»

Поэт внезапно умолк. Марстон взглянул на него и вспомнил, что у Татчера, по слухам, не очень хорошее здоровье. В тот день он выглядел совсем скверно: белое лицо, не по-хорошему темные и запавшие глаза. Марстон спросил: «Что с вами, старина? Вам дурно?». Тот справился с собой, проговорил со слабой, извиняющейся улыбкой: «Нет… нет, все в порядке», — и поднялся. Слишком резко, как показалось Марстону. «Я в порядке, большое спасибо, — повторил Татчер. — Просто вспомнил о небольшом поручении. Меня просили повидаться с одним парнем. Это здесь».

И поэт показал на магазин, перед которым сейчас стоял Марстон. В тот день он настойчиво переспросил: «Вы точно в порядке? Может быть, пойти с вами?». — «Пожалуйста, не беспокойтесь, я здоров. Этот парень — мой старый знакомый. — Татчер сошел на тротуар и добавил, оглянувшись: — Скоро увидимся, дружище. Ждите моих «Песен».

«Но он ошибся, — с жалостью думал Марстон, стоя перед книжной лавкой. — Дважды ошибся. Мы так и не увиделись, и книга не вышла».

Бедняга Татчер был вовсе не так здоров, как ему казалось. Сердечная болезнь. На следующий день Марстон увидел его имя в разделе некрологов.

Год назад, вот когда это было. С тех пор Марстон часто вспоминал о маленькой книжной лавке. В ней было некое мрачное очарование — сочетание понятий, которого Марстон не мог себе объяснить. За ее дверью исчез Татчер. Больше они не виделись. Книжная лавка стала чем-то… чем-то вроде зловещего символа.

Глупое чувство, конечно же. Но прошлой зимой, когда он болел гриппом и долгие часы метался в бреду, это чувство стало навязчивым. Появилось маниакальное влечение: тянуло выбраться из постели и пойти в лавку. Странная тяга, но столь властная, что поправившись, он и вправду туда направился.

Однако попал в неудачное время. Лавка была закрыта — дверь на запоре, окна зашторены.

Сегодня, однако, магазинчик работал. Шторы раздвинуты, дверь гостеприимно приоткрыта — немного, на дюйм. Там должно быть прохладно, в этой маленькой затхлой лавке… Солнце жгло Марстону затылок, ощутимо давило на плечи. Болела голова, гнусно тошнило. Он открыл дверь и вошел.

Переход от слепящего солнечного света к полутьме был слишком внезапным; сначала он ничего не увидел. Где-то в глубине тихо звякнул колокольчик — казалось, вековая тишина приглушала этот тоненький беспечный звук, поглощала его, успокаивала. Марстон шагнул вперед и наткнулся на стол. Охнул от удивления, оперся о столешницу, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Из мрака донесся спокойный сочувственный голос:

— Вы не ушиблись, мой друг?

— У вас здесь темно, — пожаловался Марстон.

— Темно? — Секундное молчание. — Да, темно. Полагаю, что так. Зато спокойно.

Теперь Марстон мог кое-что разглядеть. Он стоял посреди маленькой комнаты с низким потолком и множеством книжных полок. Стол, о который он опирался, тоже был завален книгами. Некоторые оказались старыми и выцветшими; некоторые, к его удивлению, — новехонькими. Позади стола помещался крохотный прилавочек, за которым сидел человек, невозмутимо царапавший гусиным пером в конторской книге. При скверном освещении Марстон не мог разглядеть лица хозяина давки, видел только опущенные плечи и белые волосы, светящиеся наподобие гало. Что-то мучительно знакомое было в чертах этого старика, нечто маячившее на самом краю памяти.

Но воспоминание исчезло, едва Марстон попытался его ухватить. А хозяин лавки поднял голову.

— Вам нужна определенная книга, мой друг? — спросил он.

— Нет, я только посмотреть.

Как все библиофилы, Марстон не выносил расторопных книготорговцев. Он предпочитал сам, не жалея времени, искать то, что могло бы оказаться интересным.

Старик кивнул.

— Нет нужды торопиться, — сказал он и вернулся к своей нескончаемой писанине.

Гусиное перо сухо, но не раздражающе скрипело по бумаге. Марстон повернулся к полкам.

Не сразу стало понятно, что в книгах, которые он рассматривает, есть что-то необычное. Мириады томов, сонм авторов. Марстон просмотрел почти целый ряд, прежде чем в мозгу забрезжило ощущение: есть здесь нечто странное, не совсем правильное. Он еще раз окинул взглядом шеренгу книг. Очевидно, владелец лавки не пытался расставить свой товар по алфавиту или по жанрам. Поэзия, драматургия, романы, эссеистика, сборники статей теснились вперемешку, словно их совали не глядя. Новые имена и старые имена… старые идеи и новые идеи.

Затем Марстон увидел томик, порыжевший от времени. Название: «Агамемнон». И автор… Вильям Шекспир.

«Агамемнон»?.. Шекспира? Марстон не помнил у Шекспира такого произведения. Горячая искра, тлеющая в сердце каждого книгомана, мгновенно превратилась в костер. Одно из двух: либо он натолкнулся на самое поразительное открытие века, либо на удивительнейшую литературную подделку. Сердце забилось от волнения. Он поднял руку, чтобы взять томик.

Но рука застыла на полдороге. Ибо теперь, когда чувства Марстона обострились от неожиданного открытия, он увидел и другие книги, в той же мере неизвестные и поразительные: «Капитан Зубатка» Марка Твена, «Гном» Донна Бирна, «Ступни из праха» Джона Голсуорси, «Темные болота» Шарлотты Бронте.

Он стремительно перевел взгляд на другую полку. И с мучительным недоумением обнаружил, что там нисколько не лучше. «Кристофер Крамп» Чарлза Диккенса, «Глаз горгульи» Эдгара Алана По, «Полковник Куперсуэйт» Теккерея и «Личная записная книжка Шерлока Холмса» сэра Артура Конан-Дойля.

Он не слышал шагов, но знал, что владелец лавки подошел и встал рядом.

— Восхищаетесь моим собранием, юный друг? — В голосе старика звучало спокойное удовольствие.

Марстон едва сумел показать на полки и проговорить, запинаясь:

— Но это… Ничего не понимаю!

— Вы — Роберт Марстон, не так ли? Фантазия — ваша стихия. Вы должны оценить по достоинству эти тома.

Марстон беспомощно взглянул туда, куда показывал старик. И увидел имена, знакомые ему так же хорошо, как его собственное, в сочетании с заглавиями, о которых он отроду не слышал. «Троглодиты» Жюля Верна, «Невидимое присутствие» Чарлза Форта, «Первый из богов» Игнатиуса Доннели, «Покорение пространства» Вайнбаума и толстый том Лавкрафта[2] — «Полная история демонологии».

А под этими книгами — небольшой томик, тонкая новенькая книжка в нетронутом переплете. Название — «Песни нового века». Автор — Дэвид Татчер…

И тут Марстон догадался. Нахлынуло тягостное понимание, и он спросил у хозяина странно усталым голосом:

— Полагаю, что это… это тоже здесь?

— «Мелкая сошка»? — Старик печально кивнул. — Да, сынок, она здесь.

На полке стоял единственный экземпляр, такой свежий и глянцевый, будто сию минуту вышел из типографии. Нарядная и красивая суперобложка. Даже при столь невероятных обстоятельствах в душе Марстона поднялась волна гордости за эту книгу — его книгу. Он потянулся к полке, но остановился в нерешительности. Спросил у старика-хозяина:

— Можно?

— Она ваша, — сказал старик, и Марстон взял томик в руки.

…Вот как, в первые главы внесены некоторые изменения. Пустяки, небольшая редакторская правка. В основном эти сцены остались такими, какими он их задумал. Дрожащими руками Марстон перелистывал свежие, новенькие страницы. Жадно выискивал слова, до сей поры не знавшие печати, и мысли, до сегодняшнего дня жившие только в его мозгу. И хотя читал он стремительно, но все время с неистовой, обжигающей радостью ощущал, что не напрасно полагал эту книгу своей лучшей работой.

В ней не было банальностей, невнятицы, сумбура. Каждое предложение было совершенным — ни слова, ни мысли, ни фразы без блистательной ясности. Книга, которую Марстон всю жизнь собирался написать, издавна зная, что она прячется где-то глубоко внутри него. Триумфальная реализация его литературных возможностей. И он, знаток литературы, твердо знал, что это выдающееся творение и что там, в конце концов, его мастерство достигло полного расцвета.

В конце чего?!

Марстон закрыл книгу; она чуть слышно захлопнулась, нарушив затхлую тишину лавки. Остановил взгляд на хозяине, понимая теперь, почему это лицо и эта фигура сразу показались знакомыми. Холод и внезапный страх охватили его; и он закричал:

— Нет, нет! Не сейчас, старик! Книга еще не закончена!..

Старец невозмутимо заговорил:

— Надеюсь, Марстон, вы знаете, что там книга не может быть закончена? По ту сторону никогда не было ничего совершенного. Лишь в моем магазине рассказы и песни так высоки, благозвучны и правдивы, как это грезилось их создателям. А снаружи «Мелкая сошка» будет иной книгой, калекой в тканевом переплете, символом мечты, погибшей при воплощении в жизнь. Повествования, законченные там, за этой дверью, не бывают истинно великими. Они лишены крыльев, о которых мечтали авторы. И только в библиотеке незавершенных книг повествование может достичь высот, намеченных его творцом. Только здесь — рядом с эпосом, задуманным Гомером, рядом с пьесой, которую хотел писать Марлоу, но так и не воплотил в слова, рядом с последним и величайшим романом Голсуорси и еще десятком тысяч книг, не написанных тысячами мечтателей — только здесь ваша «Мелкая сошка» может занять достойное место; здесь, в непреходящей библиотеке того, что могло воплотиться в жизнь.

Здесь дается окончательная награда за совершенство. Правда, лишь малая награда.

Голос старца прошелестел в тишине подобно последнему слабому шепоту морского отлива. И Марстону почудилось, что иные звуки достигли его слуха, словно с ним говорили другие люди, они были поблизости — поздравляли с вступлением в достойное сообщество, просили прийти и проникнуться духом товарищества. Он слышал — или так ему казалось — смеющийся голос Татчера: «Что за волнение по пустякам, старина? Душой клянусь, дело-то простое…»

Старик протянул Марстону руку и спросил:

— Вы готовы, друг мой?

Но у Марстона в руке была книга. И внезапно в его сознание ворвалась мысль, такая дерзкая, что все тело охватил озноб. Ведь еще не поздно! Если удастся выбраться наружу — с книгой, — то «Мелкая сошка» сможет увидеть свет во всем совершенстве, о котором он мечтал!

Он решился мгновенно. Вскрикнув, увернулся от рукопожатия старца и неуклюже подбежал к двери. Ладонь скользила по дряхлой дверной ручке, дверь заклинило; в панике, в отчаянии он стал выбивать ее плечом. Позади тихие голоса слились в стонущем крещендо смятения и тревоги. И прямо над ухом старец выдохнул:

— Выхода нет, сынок. Ты лишь откладываешь…

Дверь открылась. Резкие, горячие лучи солнца обрушились на него, как чудовищный кулак, и ослепили золотым сиянием. Сжимая в обеих руках драгоценный томик, Марстон торжествующе закричал и без оглядки выбежал на улицу.

Он не услышал ни тревожных криков, ни внезапного рева клаксона, ни запоздалого скрежета тормозов. Слышал только оглушающий грохот Вселенной… потом опять мягкую тишину и укоризненный голос старца: «Ты лишь откладываешь, сынок. Но теперь ты готов?».

И холодная рука коснулась его ладони.

— Я не виноват! — бормотал водитель грузовика. — Богом клянусь, ничего не мог поделать! Этот парень видел, он вам тоже скажет… Рванул прямо под колеса, орал, как псих. Я тормозил, да вот…

— Не волнуйтесь, — успокоил массивный человек в синем мундире. — Не волнуйтесь. Вашей вины здесь нет. Кто-нибудь еще видел, как это случилось? Хотя бы откуда появился пострадавший?

Очевидец, белый, как полотно, отвел полный ужаса взгляд от тела на асфальте. Показал дрожащей рукой на противоположную сторону улицы.

— Оттуда. Из того пустого помещения. Я его заметил, он недавно бродил рядом и что-то бормотал. Наверное, солнечный удар — так он себя вел. Это помещение пустует уже несколько лет. Зачем он туда пошел…

— Я запишу вашу фамилию, — сказал полицейский. — Никто не знал бедолагу? Посмотрим книжку, которую он имел при себе. Возможно, там есть его имя.

Кто-то поднял с мостовой книгу. Полицейский быстро пролистал ее, сдвинул фуражку на затылок, почесал лоб и воскликнул:

— Ну, дела! Такого, черт побери, я не видывал. Смотрите! Напечатаны только три главы… а потом — ничего, пустые страницы…

Перевел с английского Александр МИРЕР

Ш. Н. Дайер

НОСТАЛЬДЖИНАВТЫ

Ты хочешь пойти на бал?

— А зачем? — спросила я. — Ведь «Шахматный клуб» гораздо интереснее.

Помяните мое слово — наш клуб еще станет всемирным местом встречи всех тех, кому не с кем пойти на свидание. И тогда уже никто не скажет, будто мы не умеем оттягиваться как следует.

— Я просто подумал, что мне стоит там побывать, — пояснил Гар. — Ну, на балу.

Он пожал плечами. Я тоже.

Мы стояли на ступеньках обветшавшей библиотеки и наблюдали, что происходит в церкви, которая высилась на противоположной стороне улицы. Свадьба. Значит, непременно появятся путешественники во времени. Или не появятся. В любом случае, хоть какое-то развлечение.

— А почему я? Почему бы тебе не пригласить Сетевую Девушку?

— Она слишком популярна.

Это точно. Девица лишь на первом курсе, а у нее уже пять электронных кавалеров. Весит она фунтов триста, зато в сети чертовски привлекательна.

— Кроме того, — добавил он, — у тебя язык хорошо подвешен. Помнишь День Всех Святых? Ты тогда была в ударе.

Двери церкви распахнулись, гости выплеснулись на улицу. Мы вытянули шеи.

Показалась счастливая пара. Руки с горстями риса замерли.

Публика вертела головами, желая получить ответ на единственный вопрос: прибудут ли они? Захочет ли счастливая пара, постарев на двадцать пять лет, переместиться обратно во времени, чтобы заново пережить этот знаменательный день? Мы с Гаром ехидно скрестили пальцы. Потому что, если они не покажутся, это будет означать, что нынешние молодожены или умрут, или разведутся, или попросту станут нищими. Вот уж воистину ответ на каверзный вопрос: можно ли испортить праздник, не явившись на него?

— Спорить будем? — спросила я.

— Проигравший платит в «Ти-Белле». Ставлю на то, что они появятся.

Внезапно воздух возле «хонды» последней модели затрещал и замерцал. Возникли и обрели четкость фигуры мужчины и женщины среднего возраста, которые сразу принялись махать молодоженам. Толпа гостей дружно и облегченно выдохнула. Молодые замахали в ответ, подбадриваемые радостными возгласами. Мы присоединились — с противоположной стороны улицы. Пусть их супружеское счастье продлится дольше.

Затем, когда положенные тридцать секунд истекли, обе фигуры столь же внезапно исчезли… и появились новые путешественники. Их радостное потомство. Целых пятеро, начиная от десятилетнего и кончая чадом, зачатым, судя по всему, в-тот-самый-великий-день. Толпа завопила еще пуще.

— Черт меня побери, — сказала я. — Подобное зрелище куда более жизнеутверждающе, чем целая неделя за компом.

— Ну как, пойдешь?

— В День Всех Святых я была вампиршей в черном бархате и красном атласе.

— Мне понравилось!

Короче, мы договорились. Но сначала пошли в «Ти-Белл».

* * *

— Ты знаешь, что перед появлением дамдамов со светом начинает происходить нечто странное?

Когда путешественники во времени только начали появляться, их называли «фантомами». Когда же ученые выяснили, кто они такие, журналисты окрестили их «туристами во времени» или «ностальджинавтами». Мы с Гаром тоже сперва называли их «фантомами», произнося это слово как «фандамы», а потом просто «дамдамы», то есть «тупицы».

Ведь, если вдуматься, это феноменально тупое изобретение. Путешествие во времени, которое отправляет человека в прошлое только на дистанцию в двадцать пять лет и лишь на пол минуты, да к тому же бестелесным. По сравнению с ним поиски бутылок по мусорникам — интеллектуальное занятие. Словом, массажеры для ресниц. Дезодоранты для трамплинов. Компьютерное чревовещание.

— Это очень важно, — пояснил Гар. — Это означает, что Время квантовано. Ну и пусть первый уровень тривиален. А вдруг можно перемещаться на более удаленные дистанции?

Я закатила глаза. Гар относится к путешествиям во времени слишком серьезно. Гар убежден, что именно он их откроет. Меня это устраивает. Ему ведь потребуется какое-то занятие осенью, когда он начнет учебу в Массачусетском технологическом, а рядом не будет приятелей из «Шахматного клуба», чтобы напоминать Тару о реальной жизни. (Нет, мы там в шахматы не играем. Мы его так назвали, чтобы отпугивать тупиц. Кстати, сработало.)

У нашего столика остановились двое одноклассников из фракции неандертальцев.

— Эй, придурки, пытаетесь утопить свое горе, потому что вам некого пригласить на бал?

— Нет, — ответила я. — Просто нам очень одиноко. Тяжело быть единственными в городе людьми с активным синаптическим потенциалом.

— О-о-о, какие умные слова. Я аж испугался!

Тот из парочки, что покрупнее, вскрыл два пакетика с острым соусом и размазал его по моей кукурузной лепешке. Ха-ха!

Я заглянула идиоту в глаза, ухмыльнулась, схватила еще пяток пакетиков, выдавила соус и радостно откусила лепешку.

Неандертальцы побледнели и ретировались.

— Глазам не верю, — изумился Гар. — Они боятся острой пищи!

Хорошо, что я член исследовательской группы «Экзотическая кухня». Кстати, из-за этого мне когда-то пришлось уехать из города — хотелось выяснить, действительно ли тайские рестораны существуют в природе?

Но я сейчас вернулась к более важной проблеме:

— Почему ты все-таки решил пойти на бал, Гар? Ты ведь в жизни не ходил на стадион, не покупал «книгу года» и не совершал прочие глупости.

— Потому что на прошлой неделе случилось нечто зловещее. Я сидел в своей комнате и размышлял о Времени, о том, что световые эффекты перед появлением дамдамов очень напоминают то, что происходит, когда я ставлю в микроволновку кружку с металлическим ободком, и тут у меня едва челюсть не отвисла… Я увидел, что в комнате кто-то есть. Дамдам.

— Ошибся адресом?

Он покачал головой.

— Он смотрел на меня и улыбался. — Гар вздрогнул.

Гар был прав. Внезапное появление дамдама — воистину зловещее событие.

— Может, тебя убьют?

— Ну, конечно, убьют. Видишь, я уже покойник.

Если не считать ностальгии, то пока у путешествий во времени есть лишь одно применение — расследование нераскрытых преступлений. Практическое значение — нулевое. Судите сами: если дамдам возникнет рядом в тот момент, когда вы деловито вентилируете старушку ледорубом, вы ведь не станете восклицать: «Ах, меня застукали!». Вы скажете: «Клево! Значит, мне двадцать пять лет сходило это с рук!». А для среднего преступника и тем более для среднего тинейджера двадцать пять лет — почти вечность.

— Ладно, тогда давай считать это моментом твоего Великого Откровения. Кекуле и змея. Ньютон и яблоко.

Я не собиралась давать Гару волю и поощрять его склонность к раздуванию своего «эго». Ну и что с того, что коэффициент его интеллекта больше валового национального продукта страны размером с Боливию? По всеобщему мнению, он остается придурком-, который не ходит на свидания, потому что ему не с кем этим заниматься. В глазах неандертальцев он посмешище. Неудачник, чьи лучшие друзья настолько беспомощны, что способны общаться с ним только через модем. Но, разумеется, у него есть я. Девушка, для которой преподаватели давно приготовили штемпель «плохое поведение».

— Ты ведь не забудешь старых друзей, когда у тебя в каждом кармане будет по Нобелевской премии?

И тут кое-что произошло. Воздух замерцал, и за соседним столиком появился дамдам. Он буравил нас взглядом долгие тридцать секунд, прежде чем исчезнуть.

— Ого! — воскликнула я. — Не сохранить ли мне обертки от соуса? А вдруг я когда-нибудь смогу выручить за них яхту?

* * *

Когда я пришла домой, мать возилась на кухне.

— Эй, ма! — крикнула я, плюхаясь перед телевизором и сразу включая канал «Товары по почте», чтобы поприкалываться над финтифлюшками для коллекционеров. — Эй, ма, можно мне вечером пойти на бал?

С того дня, когда я обозвала директора школы «тоталитарным бэббитоидом», мне устроили нечто вроде домашнего ареста по вечерам. Меня даже собирались исключить, но кто-то все же объяснил директору значение этих слов, и на исключение мой поступок не потянул.

На экране некий ископаемый представитель «Семейства Партридж» втюхивал какие-то виниловые сувенирчики, внушающие болванам гордость за то, что они американцы.

— На бал?

Я аж подпрыгнула от неожиданности. Мать примчалась из кухни, даже не стряхнув с рук муку. Она смотрела на меня так, точно вот-вот заплачет.

— Да, на бал.

Она принялась нервно вытирать руки фартуком.

— Тогда мы прямо сейчас побежим делать тебе прическу, потом поищем платье, и…

— Погоди. Я пойду с Гаром и надену черное платье.

Ее лицо сразу изменилось, и мне едва не стало стыдно. Я даже не представляла, насколько сильно подействует на нее слово «бал». Условный рефлекс. На одну секунду я стала нормальной дочерью, возжелавшей нормального мира, состоящего из нарядов, парней и вечеринок, а не каким-то там подменышем, мечтающим заниматься журналистикой и коллекционировать татуировки.

Однажды предки даже отвели меня сделать анализ крови, ибо почти убедили себя, что меня случайно подменили в родильном отделении.

— Так можно пойти?

— Иди, — вздохнула она. — Делай, что хочешь. И помни: от колледжа тебя отделяет всего семьдесят два дня Семейного Позора.

— Спасибо, мам. Когда ты шутишь, я даже готова поверить, что мы родственники.

Она вздрогнула, направилась было на кухню, но внезапно остановилась.

— Знаешь, на что я надеюсь? — спросила она. — Я надеюсь, что ты появишься на балу — то есть «ты» из будущего — и расскажешь самой себе, как погубила свою жизнь. Я очень надеюсь.

И тут вздрогнула я. Потому что подумала о всех этих кретинах, которые соберутся на двадцать пятую годовщину окончания школы и дружно рванут полюбоваться на свой блистательный выпускной бал. Не все, конечно, а те, кто к тому времени не помрет, не разорится и не превратится в полного неудачника. А я не желала стоять в толпе ухмыляющихся придурков, махать руками и показывать фотографии больших семей, больших машин и больших коттеджей.

— Я этого не сделаю, — пробормотала я. — Даже через двадцать пять лет.

Но, с другой стороны, если мне захочется снова полюбоваться выпускным балом, то, может, у меня хватит наглости явиться туда в наряде из виниловых сувениров «Семейства Партридж»?

* * *

Корсажа у меня не было, зато Гар принес мне красную гвоздику, которая прямо-таки пылала в волосах. Мы начали праздновать, устроив в «Шахматном клубе» альтернативный бал. Восемь человек, семь компьютеров, куча сладостей и две бутылки минералки.

— А вы отлично смотритесь, — сказала Сетевая Девушка. — И фрак у тебя классный, Гар. Вы точно Джинджер и Фред.

— Ага, танцевальная команда из Трансильвании, — вставил Жан-Люк. У бедняги имелись три недостатка: блестящий ум, намек на лысину уже в семнадцать лет и страсть писать философские эссе на хинди. Но сегодня я заметила в его взгляде нечто непривычное…

Отлично. Теперь я стала секс-богиней для кучки жалких неудачников.

— Мы вернемся после танцев, — пообещал Гар. — Разумеется, если нас не отвезут в госпиталь, не убьют или не случится еще что-нибудь.

Потом мы дружно стиснули зубы и поехали в школу.

— Я даже не поверила, когда узнала, что вы придете, — сообщила миссис Траут, моя классная. Она меня ненавидела, и это чувство было взаимным. — Впрочем, могла бы и догадаться, что ты заявишься примерно в таком виде.

— Это мое лучшее платье, мэм, — сказала я.

Мы не танцевали. Я не люблю, а Гар представлял слишком большую опасность для моих ног. Поэтому мы стояли у стеночки, время от времени выкрикивая друг другу нечто ехидное сквозь царящий вокруг грохот, и смертельно скучали.

До тех пор, пока не начали являться дамдамы. Можно потратить целые мили пленки, снимая, как восемнадцатилетние юнцы пялятся на свою сорокатрехлетнюю версию. Словно им никогда в голову не приходило, что они когда-нибудь постареют.

Почти все визитеры держали фотографии того барахла, которое успели накопить. Коттеджи, техника и дорогие машины. Ну и, конечно, фото детишек.

Я едва не ахнула. Не представляю, что может быть хуже, чем знать заранее, где ты будешь жить или сколько у тебя будет детей? Все равно что читать Агату Кристи, заглянув украдкой в последнюю главу.

Гар вертел головой — наверное, искал себя с Нобелевской медалью на шее. А может, и с парочкой групи[3] по бокам. Почему бы и нет? Рано или поздно, но ему придется стать знаменитостью.

Президент класса подошел к микрофону и постучал по нему, призывая к тишине. Он только что увидел свое красноносое будущее «я» с фотографиями магазинчика по продаже автомобилей и какой-то бабищи — то ли второй жены, то ли дочери в весьма легкомысленном наряде — и теперь был на взводе.

Жалкая провинциальная группа смолкла. Я облегченно вздохнула. Никогда не доводилось слышать деревенский рэп?

— А теперь настало время объявить короля и королеву бала…

И он назвал нас.

— Проклятие, — процедила я. Мне это очень не понравилось.

Нас затащили на сцену. Президент и моя училка вытолкали нас вперед.

— Твоя будущая версия пока не прибыла? — фыркнула она. Очевидно, это означало: потому что мне это не по карману, или я сдохла в канаве от передозировки наркотиков, или ничего в жизни не добилась, и поэтому мне стыдно оказаться на балу через двадцать пять лет.

— Черта с два она здесь появится! Думаете, мне захочется оживить это до смерти скучное, а теперь еще и унизительное и дерьмовое мероприятие?

— А за сквернословие останешься после уроков до конца учебы, милая, — прошипела она.

Президент класса нахлобучил нам на головы короны, быстро отошел, и в нас полетели пироги. Но я была настороже и укрылась за миссис Траут, выставив ее на линию огня. После уроков? Черта с два. Теперь до конца учебы я буду на волосок от исключения…

Бедняга Гар вытер с очков банановый крем — эти идиоты даже не знали, что в таких случаях полагается использовать крем для бритья — и подошел к микрофону.

— Вы все… инфантильны. — Начал он слегка запинаясь, но с каждой фразой голос его крепчал. Я подошла и положила руку ему на плечо. Мне было стыдно, что я не успела его подготовить.

— Вы неоригинальные, невыносимо скучные и безнадежно стандартные обыватели.

— Да! — крикнул в ответ неандерталец. Вся футбольная команда дружно завопила. Они не очень-то поняли смысл его слов, но если четырехглазый «яйцеголовый» против, то они автоматически становились «за».

— И все это вы устроили из зависти! Потому что я уеду из этого занюханного городишки, а вы все останетесь и будете здесь жить, а потом сдохнете, и никто вас даже не вспомнит. А я стану знаменитым…

— Самым знаменитым Придурком Америки!

— Неплохо, — крикнула я в ответ. — Тебе кто шутки пишет, Флиппер?

— Я внесу вклад в знания человечества, а вы внесете вклад лишь в местную канализацию.

Гар никогда не умел соображать быстро. Мне надо было предвидеть, что потребуется Речь Возмездия.

— И запомнят вас только как козлов, которые надо мной насмехались. Вы ничем не отличаетесь от тех, кто высмеивал Дарвина и не давал работать Галилею…

И в этот момент все осознали, что присутствующих в зале стало вдвое больше. Люди из будущего были повсюду, они осматривались, записывали, запоминали. И все их внимание было обращено на Гара — если не считать тех мгновений, когда они презрительно поглядывали на других выпускников.

Я не сдержалась и захохотала, не в силах остановиться. Эти придурки хотели повеселиться за наш счет, а теперь они навсегда останутся в истории как обитатели деревни Близоруких Идиотов. И до конца жизни будут тщетно бороться с навязанной ролью. И в ходе этих попыток, несомненно, станут еще более агрессивными и тупыми.

Жаль только следующее поколение, которому жить в этом занюханном городишке.

Ах, да, совсем забыла сказать — я-таки успела заметить взрослого Гара, блистательного академика. Он и в самом деле стал знаменитостью, и вокруг него так и мельтешили групи.

Я сошла со сцены и протолкалась к выходу. Чего больше — я уже обеспечила себе уютную ссылку в учебнике истории: наверное, меня назовут «вампиршей», с которой Гар пришел на выпускной бал. Но теперь я ему уже не нужна. Его окутывало внимание будущего, настоенное на фразе: «Я же тебе говорил!».

Я вышла во двор, вдохнула относительно свежий воздух и прислонилась к стене. Наверное, пора ловить попутку и возвращаться на вечеринку в «Шахматный клуб». Или просто погулять. У меня возникло предчувствие, что Гар сейчас помчится домой — ковать теорию времени. Извините — Времени.

Рядом что-то вспыхнуло. Я повернула голову… и уставилась в собственные глаза. Морщинки по краям глаз, косметика для сорокалетних… Оказывается, я обречена еще четверть столетия ходить с дурацкими прическами. И модно одеваться я так и не научилась.

Зато я сохранила свою патентованную ехидную улыбочку. Именно ее я и увидела, когда моя будущая версия продемонстрировала мне нечто белое.

— О, только не фото, — простонала я.

Нет. То был кусочек картона. Гм, мой почерк с годами не стал разборчивее. А на картонке я разобрала кое-как написанные три слова:

СКУЧНО НЕ БЫЛО.

Я пожала плечами сама себе и исчезла.

«Скучно не было».

Прекрасно. С этим я вполне смогу жить дальше.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

ВИДЕОДРОМ

ФИНСКИЙ КРЕПКИЙ ОРЕШЕК

Кто бы в мире знал простого финского парня Лаури Мауритца Харьолу из городка Риихимяки, если бы… Ох, уж это сказочно-фантастическое «если», мгновенно меняющее судьбу и возносящее к вершинам успеха!

Первый шанс выпад на долю Лаури Харьолы (родился в 1959 г., взял чуть американизированный псевдоним Ренни Харлин в 1985 г.), когда он написал сценарий и поставил финско-американскую ленту «Рожденные американцами». Пользуясь малым бюджетом, он рассказал вроде бы житейскую историю (но все-таки из разряда гипотетических), как трое американских студентов, оказавшись во время каникул на границе Финляндии и России, шутки ради пересекли незримый рубеж — и словно попали в мир социально-фантастической антиутопии, став жертвами коммунистического режима. Харлин, можно сказать, успел в самый последний момент вскочить на подножку уже уходящего поезда — вскоре в СССР началась перестройка.

Фильм был с опаской встречен в Финляндии, побаивавшейся ссор с грозным восточным соседом. Но зато его приняли в Америке, и молодой постановщик вскоре был приглашен в США, опять на малобюджетный проект «Тюрьма». В ленте присутствовал явный элемент мистики — призрак заключенного, казненного 20 лет назад, возвращается, чтобы отомстить своему охраннику. В целях экономии денег и ради создания эффекта максимального правдоподобия режиссер снял картину в реальной тюрьме штата Вайоминг, на севере страны. И отсюда Лаури двинулся завоевывать Америку.

Вторым шансом в карьере Ренни Харлина, которым режиссер воспользовался сполна, оказалась четвертая серия «Кошмара на улице Вязов». Среднебюджетная по затратам, она резко повысила популярность этого цикла, начавшего было выдыхаться. Кассовые сборы ленты с подзаголовком «Хозяин снов» составили в США 49,4 миллиона долларов, что стало лучшим результатом всей «крюгериады». Сюжет о кровавых похождениях Фредди Крюгера здесь модифицируется в абсолютно условную, фантастическо-феерическую картину с невероятными превращениями, которые создаются с помощью сложного грима, визуальных и компьютерных эффектов. И фильм уже не кажется страшным, поражая прежде всего необычностью, экстравагантностью сновидений.

Именно после этой лихой операции по очередному оживлению «неумирающего убийцы» режиссера Харлина запомнили и предложили сделать примерно то же самое — «переплюнуть предшественников» — в продолжении «Крепкого орешка», первоначально имевшего подзаголовок «Орешек еще крепче», сохранившийся потом только в качестве рекламного слогана.

Правда, работоспособный финн успел до этого поставить еще одну ленту «Приключения Форда Ферлейна» — о рок-н-ролльном детективе, который распутывает интригу с убийством певца и расправляется с силами зла, представленными, в частности, коварным персонажем Роберта Энглунда (словно и не поменявшего свое амплуа Фредди Крюгера). Но и в этой ленте все подано в несерьезном, пародийном, комиксовом ключе, ведь и главный герой — это придуманный для комиксов образ современного Дика Трейси в «панковско-трэшевом» преломлении. Постановщик повеселился вдоволь, реализуя склонность к фантазийно-видеоклипному мышлению, стремительному и несуразному развертыванию событий. Публику подкупала также легкость и незамысловатость режиссуры, что вполне соответствовало запросам аудитории, падкой на экстравагантность, но без особого мудрствования.

Вторая серия крутого боевика «Крепкий орешек» почти вдвое превысила по сборам его первую часть. В фильме тоже хватало бурлеска, но теперь уже «боевого». Рекордные для кинематографа 246 трупов и пара сгоревших самолетов полностью покорили аудиторию, требовавшую новых фильмов финского режиссера.

И вот появился новый боевик — «Скалолаз» с Сильвестром Сталлоне в главной роли. Ренни Харлин был призван, чтобы помочь актеру восстановить пошатнувшееся коммерческое реноме. Долгие, напряженные и не обошедшиеся без приключений съемки в Колорадо и Альпах — в условиях, максимально приближенных к действию, когда Сталлоне, боявшийся высоты, сам выполнил 80 % сложнейших трюков и однажды даже сорвался со скал — не пропали зря: фильм более чем в четыре раза окупил затраты на производство.

Надо отдать должное смелости и нордическому упорству Харлина, который не побоялся после непонятного провала в 1995 году его вообще-то увлекательной «пиратской» ленты «Остров Перерезанной Глотки» вновь связаться с водой. Правда, действие «Глубокого синего моря» в основном происходит под водой, в специальной лаборатории, где проводятся эксперименты над мозгом крупных акул отряда мако, которые становятся более умными и агрессивными. Они нападают на ученых и пытаются вырваться за пределы подводной станции. А в это время над водной поверхностью бушует тропический шторм и терпит катастрофу спасательный вертолет, что угрожает самому существованию «Акватики». Нетрудно заметить уже по сюжету, что «Глубокое синее море» напоминает «коктейль» из «Бездны» Джеймса Камерона, «Челюстей» Стивена Спилберга и «Дня Дельфина» Майка Николса, созданного по научно-фантастическому роману Робера Мерля об экспериментах с дельфинами.

Режиссер пытается всячески открещиваться от фантастичности своего фильма, напирая на то, что это обычный боевик-триллер, в съемках которых он действительно преуспел. Но можно также понять заботу постановщика, стремившегося к правдоподобию и говорившего в интервью: «Я считал своим долгом сделать сюжет и героев абсолютно реальными, как и угрозу нападения акул. В конечном итоге, это картина о нас с вами, оказавшимися в подобной ситуации».

Пожалуй, основная особенность метода Ренни Харлина на протяжении почти пятнадцатилетней карьеры в кино — стремление сделать фантастическое реальным, происходящим буквально рядом с нами, и наоборот — попытка превратить реальное в нечто невероятное по форме и совершенно неправдоподобное по содержанию. Выдумка и действительность как будто меняются местами. Словом, как в слогане к «Глубокому синему морю»: «Ты можешь уплыть, но не скрыться».

Конечно, нетрудно догадаться, чем может закончиться подводная эпопея о схватке людей и акул-убийц, кто из героев непременно должен выжить, а кому просто-таки предопределена участь быть съеденным. С неожиданностями тут негусто. Тем не менее не может не увлекать безусловный азарт режиссера, которому нравится играть в лихую игру с погонями и перестрелками. И даже подводная стихия не мешает этой игре. Но когда суматошная беготня героев по отсекам тонущей станции, в отчаянных попытках вплавь или под водой убежать от острых зубов акул, приостанавливается на несколько секунд, и участники смертельно опасной подводной охоты начинают вести между собой высокоумные разговоры, тогда становится очевидной ходульность и картон-ность ряда персонажей. Так что сам Бог велит именно им оказаться в губительной пасти разъяренных хищников.

С другой стороны, есть, вероятно, некоторый перебор в непременно комическом отстранении от вроде бы безвыходной ситуации. Особенно старается позабавить публику мрачным юмором известный рэп-исполнитель Л. Л. Кул Дж., играющий здесь станционного кока (впрочем, если вспомнить непробиваемого героя Стивена Сигала из крутого морского боевика «В осаде», то можно получить особое удовольствие, восприняв персонаж из «Глубокого синего моря» как откровенно пародийный). Тем не менее именно стихия приключенческого триллера с вкраплениями фантастики и юмора как раз и позволяет Ренни Харлину не пойти ко дну, а, напротив, добиться немалого коммерческого успеха. Получается, что прав обычно придирчивый американский критик Кеннет Туран из «Лос-Анджелес Таймс»: «Единственный в этом году фильм действия, который правильно снят».

И как ни открещивается Харлин от чего-то сверхъестественного, его все равно тянет к ужасам и фантастике (таковы по жанру его новые проекты T.R.A.X. и «Отвратительный») или к ситуациям, в которых присутствует «если бы»…

Сергей КУДРЯВЦЕВ

________________________________________________________________________

Избранная фильмография Ренни ХАРЛИН А

1980 — «Huostaanotto» (в Финляндии, под именем Лаури Харьолы).

1985 — «Рожденные американцами»/«Арктическая жара» (Born American/Arctic Heat) Финляндия — США.

1987 — «Тюрьма» (Prison).

1988 — «Кошмар на улице Вязов 4: Хозяин снов» (A Nightmare on Elm Street 4: The Dream Master).

1990 — «Приключения Форда Ферлейна» (The Adventures of Ford Fairlane).

1990 — «Крепкий орешек 2» (Die Hard 2).

1993 — «Скалолаз» (Cliffhanger).

1995 — «Остров Перерезанной Глотки» (Cutthroat Island).

1996 — «Долгий поцелуй на ночь» (The Long Kiss Goodnight).

1999 — «Глубокое синее море» (Deep Blue Sea).

ПОБЕДА ВИРТУАЛЬНОГО НАД КОСМИЧЕСКИМ

Лето — период в киномире весьма специфический. В то время как зрители предпочитают активный отдых часам, проведенным в кинозале, а деятельность профессионалов от кинематографа направлена в основном в сторону фестивалей, ведущие студии побаиваются выпускать на экраны крупнобюджетные и значительные проекты, отдавая предпочтение иным фильмам, за окупаемость которых можно не волноваться. А значит, это время относительного затишья вполне можно использовать, чтобы подвести некоторые итоги.

Оставим всевозможные рейтинги, основанные на кассовых сборах фильмов, и обратимся к критериям другого рода. Прошедший год оказался богатым на фантастические фильмы, и сколько бы ни обвиняли американских киноакадемиков и их почетную награду — «Оскар» — в тенденциозности, многие лучшие образцы кинофантастики оказались в поле их зрения. Основные хиты — «Звездные войны», «Матрица», «Зеленая миля», «Шестое чувство» — были реальными претендентами на победу сразу в нескольких номинациях. Первая часть звездной саги Джорджа Лукаса и виртуальная фантазия братьев Вачовски, как фильмы строго жанровые, выступили лишь в традиционно отданных на откуп фантастике технических номинациях — «лучшие визуальные эффекты», «лучший звук» (там с ними соперничали «Зеленая миля» и «Мумия») и «лучший монтаж звуковых эффектов». «Матрица», кроме того, вошла в число номинантов на премию за лучший монтаж. Более весомые достижения выпали на долю «Шестого чувства» и «Зеленой мили» — картин, схожих не только своей драматичностью, но и принадлежностью к «большому» голливудскому кино. «Шестое чувство» — фильм индо-американца М. Найта Шьямалана претендовал сразу на шесть оскаровских статуэток («лучший фильм», «лучший режиссер», «лучшие актер и актриса второго плана», «лучший монтаж» и «лучший оригинальный сценарий») и по количеству номинаций состязался с бесспорным фаворитом кинокритики «Красотой по-американски» Сэма Мендеса. На счету «Зеленой мили» было всего четыре номинации, но не менее значимых (в том числе «лучший фильм» и «лучшая сценарная адаптация»).

В число номинантов вошли и другие фильмы, имеющие отношение к жанру фантастики. Оригинальная комедия Спайка Джонца «Быть Джоном Малковичем», демонстрировавшаяся в ограниченном прокате, смело вступила в борьбу за лучшую режиссеру, лучший оригинальный сценарий (Чарли Кауфман) и лучшую женскую роль второго плана (Кэтрин Киннер). Следует также отметить и «Сонную лощину» — авторскую экранизацию рассказа Вашингтона Ирвинга, снятую Тимом Бертоном (номинации «лучшая работа художника», «лучшая операторская работа», «лучший дизайн костюмов» вполне характерны для фильмов, сделанных этим режиссером), и работу гримера Грега Кэннома, последовательно превратившего героя Робина Уильямса в «Двухсотлетием человеке» сначала в робота, а затем обратно в человека, к тому же изрядно состарившегося.

Однако, несмотря на такое обилие представленных работ, награды достались далеко не всем из них. Поднялись за статуэтками на сцену художник Рик Хейнрике и декоратор «Сонной лощины» Питер Янг. В настоящей дуэли, развернувшейся между «Звездными войнами» и «Матрицей», последняя с легкостью получила все! Четыре «Оскара» из четырех возможных, при том, что работе Джорджа Лукаса вообще не досталось ни одной награды.[4] Любопытно, что в столкновении двух сказок — космической и виртуальной — победила более современная и близкая к реальности. Весьма знаменательно…

Впрочем, этими наградами фантастика и ограничилась. Остальные призы получили фильмы совсем других жанров. «Красота по-американски» собрала целый урожай наград, оставив совсем без статуэток «Шестое чувство», «Зеленую милю» и «Быть Джоном Малковичем». Последний фильм оказался слишком оригинальным и экспрессивным, не вписавшимся в каноны большого кино по-американски, что и объясняет его неудачу. «Зеленая миля» Фрэнка Дюрабонта, уже претендовавшего на «Оскар» своей предыдущей работой, скорее всего, повторит ее судьбу: трехчасовой фильм был признан американцами одной из лучших картин девяностых только после его выхода на видео. Что же касается автора «Шестого чувства» Найта Шьямалана, коего все прочат в наследники Спилберга — если его неудача и стала неожиданностью, то отнюдь не печальной и тем более не фатальной. Режиссеру не удалось загипнотизировать академиков ни большими кассовыми сборами, ни психологичностью сюжета, однако будем надеяться, что такая возможность ему еще представится.

Американская киноакадемия действительно награждает прежде всего успешные фильмы, но мнение о том, будто они понимают под успехом только успех коммерческий, все-таки не совсем верно.

А вот в Каннах ни одной премии для фантастики не нашлось…

Николай КУЗНЕЦОВ

РЕЦЕНЗИИ

КОРАБЛЬ ПРИШЕЛЬЦЕВ

(ALIEN CARGO)

Производство компании Paramount Pictures, 1999.

Режиссер Марк Хейбер.

В ролях: Джейсон Лондон, Мисси Крайдер, Саймон Уэстевей, Элизабет Александер.

1 ч. 30 мин.

________________________________________________________________________

Не обращайте внимания на год выпуска — попробуйте сами поместить фильм в ту эпоху, которой он адресован. Естественно, с неизбежной поправкой на уровень сценариста и режиссера.

Дано: «грузовик», который мотается по всей Солнечной системе, перевозя вполне легальный груз, встречается с артефактом чужаков, и отдельные несознательные члены экипажа проносят его на борт.

Развитие: первая бодрствующая смена (два астронавта) уничтожает друг друга и сбивает корабль с курса. Остальные члены команды пребывают в это время в криогенном сне. Вторая смена, несмотря на разнополость и взаимное чувство, пытается заняться взаимным истреблением. Вооруженный ножом Крис гоняется за Тетой, а размахивающая молотком подруга пытается упокоить возлюбленного. Лишь испытывая холод, они приходят в себя (а также ненадолго помогает инъекция «панацида»). Осознав происходящее, Крис и Тета догадываются, что…

Не хочу лишать зрителей скромного удовольствия отгадки. Тем более, что они сами уже все поняли.

Интересны дальнейшие действия влюбленной пары. Несмотря на уговоры и вполне разумные доводы «базы», они безоглядно жертвуют собой, дабы…

Опять остановимся. А вдруг кому-нибудь все-таки захочется увидеть этот невероятно благородный фильм, сплошь составленный из клише того благословенного времени фантастики, о котором мы часто со вздохом вспоминаем.

Зачем думать о провалах в логике, о самодеятельной игре актеров, о банальности антуража? Главное в этой ленте — благородство Поступка. Вот ключевое слово этого и еще полутора десятков подобных фильмов последних двух лет.

Может быть, он все-таки возвращается — тот век, которому адресован фильм? Если так, то это заслуживает всяческого одобрения. Вне зависимости от результата.

Но, к сожалению, в прямой зависимости от таланта создателей.

Валентин ШАХОВ

ЖЕНА АСТРОНАВТА

(THE ASTRONAUT’S WIFE)

Производство компаний Mad Chance и New Line Cinema, 1999.

Сценарист и режиссер Рэнд Рэвич.

В ролях: Джонни Депп, Чарлайз Терон, Джо Мортон, Клеа Дюваль.

1 ч. 49 мин.

________________________________________________________________________

Два астронавта выходят в открытый космос для планового ремонта антенны шаттла. В этот момент что-то происходит, и на целых две минуты связь с ними потеряна. Их спасают, но по возвращении на Землю начинают происходить неожиданные события, один из астронавтов внезапно умирает, а его жена кончает жизнь самоубийством. Поведение же другого странно меняется — пока незаметно для окружающих, но очень заметно для его жены, главной героини повествования.

Такова завязка фильма и, пожалуй, самая динамичная его часть. Дальше начинается тягучая мелодрама, постепенно переходящая в такой же тягучий триллер. История молодой женщины, постепенно начинающей понимать, кто живет рядом с ней, снята довольно стильно, но несколько нудновато. Неудивительно, что фильм по результатам проката практически не окупился. Словом, даже несмотря на то, что главную роль исполнил новый американский кумир-красавчик Джонни Депп, фильм следовало бы признать неудачным, если бы не…

Если бы не тот факт, что перед нами дебют. Рэнд Рэвич, до этого выступавший только как сценарист и продюсер, решил попробовать себя в режиссуре. И естественно, как почти любой начинающий режиссер, несколько переборщил с самовыражением и психологизмом, при этом стараясь плотнее держаться основных канонов, принятых при съемках триллеров такого типа. Даже сюжетный поворот в конце ленты отнюдь не выглядит неожиданным: это, скорее, попытка отказаться от штампов, которая приводит к тем же штампам, но другого типа. Тем не менее манера, в которой снят фильм позволяет надеяться, что в случае продолжения Рэвичем режиссерской карьеры мы, в конце концов, получим новую звезду на голливудском небосклоне.

Тимофей ОЗЕРОВ

ПРОЕКТ «НОСТРАДАМУС»

(NOSTRADAMUS)

Производство студии Regent Entertainment, 2000.

Режиссер Тибор Такаш.

В ролях: Роб Эстес, Джоли Фишер.

1 ч. 33 мин.

________________________________________________________________________

Желание снять два урожая с одного поля вполне в традициях американского кинематографа. Один раз кинодеятели уже встретили приход нового тысячелетия, попытавшись убедить мир, что это произойдет в ночь на 1 января 2000 года. Теперь можно отработать назад и поверить миру, — а значит, успеть выпустить еще пяток фильмов, посвященных концу света.

Правда, изобретательности новый год не прибавил. Скорее, наоборот — чувствуется некая «усталость жанра». С эмиссарами Армагеддона сражаются все те же полицейские, хорошие, в сущности, парни, но делают все это как-то вяло, без огонька. Шварценеггер был гораздо более убедителен в своем стремлении замочить темные силы в сортире — его «клоны» берегут лицо и конечности, понимая, что стараться, в общем-то, уже и незачем.

На этот раз в бой вступает заскучавший инспектор полиции с «говорящей фамилией» Ностранд. Расследуя загадочные убийства вместе с агентом ФБР Люси Хадсон, изучающей паранормальные явления, он попадает в XVI век, где героя поджидают члены «Шестого ордена», готовые устроить Апокалипсис в веке ХХ-м. Для этого нужна самая малость — уничтожить полсотни людей из тайного списка. Трудность лишь в том, что сделать это надо в определенное время, в момент сочетания светил… Посланцы Ордена добросовестно выполняют свою работу, пользуясь машиной времени, только главный «фигурант», Люси Хадсон, никак не дается в руки. Предупредить ее берется Майкл Ностранд, который оказывается Нострадамусом, забывшим свои предсказания — как в будущем забыли самого Ностранда.

Неплохие, в общем, актеры истово пытаются втиснуться в нелепый сюжет. Роб Эстес, например, вполне натурально потеет. Сначала ему сочувствуешь, полагая, что его прошибает пот от сверхчеловеческих усилий сыграть роль, но затем обнаруживаешь, что это всего лишь бубонная чума…

Валентин ШАХОВ

МАУС-АМЕРИКАНУС,

ИЛИ ВИДОВАЯ ПОЛИТКОРРЕКТНОСТЬ

На фильм Роба Минкоффа «Стюарт Литтл», приносящий компании «Columbia Pictures» немалые кассовые сборы со всей Америки и недавно появившийся на нашем видеорынке, решил откликнуться российский фантаст, большой поклонник мышей.

Не все ладно в дружном семействе Литтлов, чей маленький трехэтажный домишко притулился между двумя небоскребами вблизи Центрального парка в Нью-Йорке.

А ведь так хорошо все начиналось! Маленький сын Литтлов очень мечтал о младшем брате и вовсе был не против того, что брат окажется сводным. Как и положено преуспевающей и политкорректной американской семье, Литтлы отправились в приют и усыновили понравившегося ребенка.

Тут-то проблемы и начались. Сыну Литтлов вдруг не понравился внешний облик брата и его физические способности. Долгожданный родственник был воспринят в штыки! Настолько, что даже на торжественном семейном обеде, на глазах у тетушек и дедушек, не проникнувшийся еще духом политкорректности ребенок сказал ужасную вещь: «Да какой же он мне брат? Это же мышь!»

Ну да, мышь. И что с того? Не принято, конечно, усыновлять «представителей других биологических видов». Но в исключительных случаях… Ведь маленький Стюарт, пускай он и в самом деле мышь ростом в несколько дюймов и с хвостом, достоин всяческого уважения. Он носит кроссовки и джинсы своего размера, ловко орудует зубной щеткой, начищая маленькие острые зубки, пытается наладить взаимопонимание с агрессивным котом семейства, храбро борется за жизнь, попав в стиральную машину, выигрывает гонку через пруд на модели парусника…

Разумеется, к концу фильма все это понимает и родной ребенок Литтлов. Ему больше не нужен другой брат, только Стюарт! И даже пушистый персидский кот, весь фильм плетущий против мышонка гнусные интриги, проникается его добротой и гуманизмом… простите — мышизмом!

На самом деле, несмотря на всю иронию, «Стюарт Литтл» действительно хороший фильм. Его можно с полным основанием считать фантастикой — ну разве не фантастика совместное существование человеческой и мышиной цивилизации? Ведь никого в фильме не удивляют говорящие или останавливающие такси мыши. Одновременно «Стюарт Литтл» — удачная семейная комедия. Многие места по-настоящему смешны, многие — трогательны. Достойна всяческого восхищения компьютерная анимация — мышонок Стюарт выглядит абсолютно живым и реальным. Актеры — и взрослые, и дети — взаимодействуют со Стюартом столь убедительно, будто и в самом деле его видят.

То, что перед нами великолепный образчик семейного фильма, не меняет его сути. На самом деле — это фильм о политкорректности. Многократно осмеянной, неуклюжей, пытающейся найти преступления там, где их нет и не было. Замените мышонка Стюарта негритенком Стюартом — конфликт не изменится. Это по-прежнему будет фильм о том, как важно понять и принять того, кто не похож на тебя, о том, что сила и рост не главное для человека (да и для мыши тоже). Посмеявшись над всеми использованными в фильме догмами политкорректности, надо все-таки признать: нашей стране, ох, как не помешала бы хорошая порция взаимной терпимости! И раз уж наши режиссеры разучились снимать добрые комедии, а мастера спецэффектов не обладают голливудским финансированием, то зрителям обязательно стоит посмотреть «Стюарта Липла».

И еще. Вот уже долгое время меня терзали смутные подозрения. Почему все чаще и чаще в фантастических фильмах перед нами возникают образы разумных, симпатичных, обаятельных мышей? То выходит «Мышиная охота», то в «Бэйбе» распевает песенки мышиное трио… а вот и «Стюарт Литтл». Неужели с нами готовится войти в контакт цивилизация разумных мышей, через своих агентов формируя свой положительный образ? Увы, действительность прозаичнее. Просто мощности современных компьютеров пока позволяют создавать полноценные образы лишь чешуйчатых рептилий и маленьких пушистых мышей. Года через два-три забегают по экранам говорящие котята и щенята. А лет через десять мы будем гадать, кто из людей-актеров настоящий, а кто — созданный в компьютере.

Сергей ЛУКЬЯНЕНКО

ХОРОШО ЗАБЫТОЕ СТАРОЕ

«Зеленой милей» заключенные прозвали обычный коридор за цвет стен. Между тем многим суждено пройти по нему и не вернуться.

Действие фильма происходит в тюремном блоке смертников, а коридор ведет к месту исполнения приговора — комнате с электрическим стулом посередине…

Тюрьма часто становилась объектом пристального внимания кинематографистов как место для разыгрывания жизненных драм. Именно здесь, в оторванности от внешнего мира, где обостряются чувства и меняется поведение, можно обнаружить сильные характеры и драматические коллизии. К тому же на стыке жизни и смерти может случиться многое, в том числе и самое невероятное…

А без этого не обойтись — ведь фильм снят по роману признанного короля ужасов Стивена Кинга, одного из самых экранизируемых современных авторов. К его творчеству проявляли интерес как настоящие мэтры кинофантастики, так и скромные обладатели весьма средних талантов. Режиссера Фрэнка Дарабонта к последним причислить нельзя. Для него это уже не первый фильм, поставленный по произведениям знаменитого писателя.

Их предыдущая совместная работа «Побег из Шоушенка» вышла на экраны пять лет назад. Тогда в основу картины лег один из немногих реалистических рассказов Кинга, описывающий взаимоотношения двух заключенных, осужденных на пожизненное содержание в тюрьме. Лента была хорошо воспринята зрителями и критикой, номинировалась на «Оскар» по семи категориям, в том числе по категории «Лучший фильм». И вот, по прошествии некоторого времени, режиссер, подобно прилежному и способному ученику, взялся за повторение пройденного. Известие, что режиссер после долгого молчания вновь ставит тюремную картину по роману Стивена Кинга, было воспринято публикой весьма настороженно. Ибо, как известно, неоднократное возвращение к излюбленным темам чревато само-повторами. Однако на сей раз опасениям не суждено было оправдаться.

Фильм «Зеленая миля» подтвердил высокий уровень своих создателей и во многом повторил успех старшего собрата, вновь оказавшись в номинационных списках премии Киноакадемии, а по коммерческим показателям и превзошел его. И совсем не случайно главную роль в фильме исполнил Том Хэнкс, уже имеющий в своем активе несколько золотых статуэток, — во многом благодаря уникальному чутью на перспективные кинопроекты. А сам писатель, по чьим произведениям снимали фильмы такие режиссеры, как Джон Карпентер, Брайан де Пальма, Дэвид Кроненберг и Стенли Кубрик, признал «Зеленую милю» одной из лучших экранизаций своих произведений.

Перед зрителем предстает полномасштабная психологическая драма. Основное действие фильма разворачивается в Америке периода Великой депрессии в одном из южных штатов. В отличие от прошлой картины, здесь события имеют мистическую подоплеку: выясняется, что один из заключенных, огромный негр (Майкл Кларк Данкан), приговоренный к смертной казни за двойное убийство, обладает уникальным даром исцеления. Но потустороннее, постепенно проникающее в жизнь обычных обывателей, становится лишь фоном для рассказа о сложных взаимоотношениях людей, о допустимости и «гуманности» смертной казни и о том, как часто добро и зло оказываются по одну сторону решетки. На протяжении трех часов (чтобы рассказать хорошую историю, требуется много времени) фильм поддерживает высокое эмоциональное напряжение, пусть и сдобренное толикой традиционного для американской продукции морализаторства.

В целом хорошо воспринятый американской критикой фильм тем не менее удостоился и нескольких отрицательных реплик. При этом самый распространенный упрек: чересчур натуралистичное изображение смертной казни. По меркам современного Голливуда картина действительно получилась излишне жесткой. Но «Зеленая миля» сознательно играет на этом поле, что подтверждает и отсутствие неизменного хэппи-энда. Фильм возвращает зрителя к американским картинам тех лет, когда кинематограф еще не превратился в поточную фабрику дорогостоящего производства грез и не стеснялся правдиво показывать на экране настоящую жизнь. Появление в современной американской киноиндустрии подобных фильмов, а тем более их успех, симптоматично. Наверное, даже американцы устали от бессмысленных боевиков.

Сергей ШИКАРЕВ

Дэвид Хэст

ЯЩИК ПАНДОРЫ

В опрятной маленькой мастерской в центре Денвера человек строит машину времени. Он сооружает ее по памяти, пользуясь одной из экранизаций романа Г. Уэллса, тем фильмом, в котором играют Род Тейлор и Иветта Мимье. Машина сделана из автомобильных и велосипедных деталей, железных листов и прутьев арматуры, взятых из разрушенных домов.

Денвер в 2055 году, подобно большей части крупных североамериканских городов, представляет собой унылые, ветхие останки прежнего великолепия. Вот Джим Лернер и собрался вернуться на «старый фронтир», в крохотный городишко Денвер, базовый лагерь искателей серебра и золота, западный форпост предпринимателей и железнодорожных баронов, которые потом построят веселые, стремительно растущие городки в горах Колорадо, поставят на центральной площади крохотные белые церковки, зальют газовым светом салуны и барочные здания опер. В этом Денвере царят закон и порядок, там каждый знает своего соседа.

Джим, невысокий парень, припас ковбойский костюм; полный комплект — шляпа, шарф, сапоги со шпорами. Скоро наступит тот день, когда подобно Роду Тейлору он оседлает в своей мастерской машину времени и махнет на Старый Запад. А там устроится, обзаведется милой блондиночкой (ну, как Иветта Мимье), семьей, детьми — все, как положено.

В другой лаборатории, в Мехико, женщина включает свою машину времени. Ее творение представляет собой огромный стеклянный цилиндр, наполовину наполненный красной жидкостью, над которой курится белый парок. Синяя искра зигзагом бьет над цилиндром, ее отделяет от пара сдвижная стальная пластина. Внутреннюю полость цилиндра пронзают блестящие штыри, готовые испустить связывающие время частицы.

Она раздевается (полностью) и отключает искровой генератор. Прижимая к себе кота, обритого ради полноты контакта с полем, женщина отодвигает стальную пластину и опускается в цилиндр с теплой красной жидкостью. Часовой механизм отсчитывает минутную задержку, и оживший разрядник начинает насыщать пар энергией. В сотне точек возникает тихое жужжание, белые стержни начинают пульсировать. Туман превращается в густое зеленое облако, переливаясь через край цилиндра, охлаждаясь и превращаясь в легкую зеленую дымку, которая расползается по полу.

Кот не сопротивляется. Волосы женщины вздыбились и напоминают ацтекскую корону. Четыре глаза — человека и животного — загораются зелеными огоньками и под толщей красной жидкости кажутся черными, словно глубокие норы.

И вдруг туман съеживается, втекая в цилиндр, как будто пустили назад пленку. А потом — столь же внезапно — исчезает все: цилиндр, туман, женщина, кот. Остается лишь красная лужица на бетонном полу лаборатории.

В дверь вламываются гвардейцы. Старший офицер, полковник, замечает красную лужицу и приказывает взводу оставить помещение. В двери появляется norteamericano[5] в черном мундире, за ним — рабочий в защитном костюме. Он останавливается перед лужицей и засасывает ее с помощью узкого золотого сопла в блестящую золотую коробочку. Взвод торопливо провожает оперативников к вертолету.

Вместе с двумя помощниками инспектор Сэм Манков вошел в подвальную лабораторию в заброшенном Вашингтоне, округ Колумбия.

— Как всегда пыльно, — пожаловался он.

Машина лежала прямо на верстаке — простая портативная модель, нечто вроде цепи из соединенных друг с другом хромовых браслетов.

Бретт и Амелия с обычным волнением направились к устройству, Манков же обозревал комнату, стремясь обнаружить другие улики, помимо машины, которую никто и не попытался скрыть. Впрочем, он не ждал, что этот случай будет отличаться от других подобных.

— Хорошо, ребята, снимайте обычные показатели и забирайте ее.

— Он указал на картонную коробку, стоявшую на полу возле верстака и вмещавшую, наверное, с сотню подобных браслетов. Дело, по всей видимости, приобретало все больший размах. — У нас сегодня еще визит — в другой части города.

— Туда, где старушка соорудила машину из велосипеда? — с волнением спросил Бретт. — Об этом сообщили сегодня утром.

— Кто сообщил? — поинтересовался Манков, запуская ладонь в густые седеющие волосы.

Амелия, полевой инспектор Торгового департамента, старшая по должности, прекрасно понимала, что незачем обнаруживать чрезмерную откровенность в разговоре с начальством, даже столь симпатичным и похожим на профессора доктором Майковым. Она сразу вмешалась.

— Просто были такие слухи, — сказала она, заслоняя собой Бретта. — Ничего особенного. Кажется, речь шла просто о возможности преобразования велосипеда, или швейной машинки, или чего-то подобного в машину времени… словом, ничего конкретного.

— За шесть лет, в течение которых я занимаюсь этим, мы ни разу не встречали ничего похожего на велосипед! Все, что угодно, только не велосипед! И уж тем более не швейная машинка… Черт возьми, Фукс, — обратился он к Бретту, — вам известно, что мы должны покончить с этим явлением. Старайтесь и будьте осмотрительны.

— Простите, доктор Манков. Я вел себя осмотрительно. Разговор был в нашем секторе… Только коллеги…

— Ладно, Бретт, хорошо, — голос Майкова уже потерял прежнюю строгость. — Не надо защищать своих приятелей. Я не собираюсь никого увольнять. Только скажи им, чтобы вели себя осторожно.

Упаковывая вещественные доказательства, Амелия пыталась понять, какую часть проблемы они видят на самом деле. Причиной всех расследований является опасность подобных устройств. «Они же попросту незаконны», — напомнила она себе.

И все же: насколько волнующий и притом бесконечный мир возможностей они открывают? Как можно обвинять людей в том, что они пытаются исследовать время? Она сама пробовала, и Бретт тоже. На одну из вечеринок кто-то из инженеров принес простой одноконтурный браслет. Примитивное устройство отправляло человека вперед во времени на несколько секунд. Вся пьяная компания оторопела — и тот высокий парень в съехавшем набок паричке, который, приставал к ней весь вечер. Для них она просто исчезла и появилась вновь…

В ходе допросов она беседовала с людьми, утверждавшими, что они побывали в прошлом, хотя никто не мог представить ни документальных доказательств, ни достойных доверия свидетелей. Словом, все знали: люди пропадают, — но что при этом происходит, достоверно не мог рассказать никто из исследователей феномена.

Тем не менее именно этот факт стал причиной правительственного запрета: ни один человек из тех, чье исчезновение оказалось документально зафиксированным, пока не возвратился обратно.

Амелия и Бретт ехали в фургоне департамента к очередному месту происшествия. Манков выбрал живописный маршрут вдоль Рок Крик, и они следовали за его машиной. Амелии уже успело надоесть пассивное исполнение предписаний, приличествующее только какому-нибудь трутню-бюрократу. В чем же дело, в конце концов? Неужели путешествия во времени — если они действительно происходят — настолько опасны? Теперь Амелия была, пожалуй, даже рада тому, что Бретт нарушил молчание и упомянул утренние слухи. «Почему бы и нет?» — решила она.

— Вот что, Бретт, куда же пропадают все эти люди? Кто-нибудь в правительстве должен все-таки знать, правда? Что происходит в результате подобных экспериментов?

Бретт рассмеялся.

— В соответствии с формулами — ничего. Но не всегда. Слабосильные устройства — вроде того, что было на вечеринке у Лестера — дают предсказуемую управляемую реакцию. Но стоит лишь увеличить поле, и бах! Объект внезапно исчезает. Совсем, а не на мгновение, как было с браслетом. Бах — и никого нет. После чего они не…

— Я знаю, они не возвращаются. Но почему?

— Неизвестно. Мы знаем, что существуют временные поля, но они создают очень слабые силы, еще более слабые, чем гравитационные. И мы. пока еще не придумали, как измерять их. Формулы предсказывают смещение, но и только. Они просто говорят: это существует. Происходит путешествие во времени. Но как, кто знает… Ты изучала химию в колледже?

— Да.

— Помнишь, что такое электронная валентность в атомах?

— Кажется, это…

— Это когда атом занимает определенный энергетический уровень, а потом — бух — перепрыгивает вверх или сваливается на другой. Без всяких промежуточных состояний. Никаких градиентов. Именно так, по нашим представлениям, действует временная сила. В какой-то точке происходит прыжок, и объект переходит в другое состояние. Теоретически процесс является полностью обратимым, но, как тебе известно, на практике устройство или его основной приводящий компонент всегда остается здесь. Так что если хочешь попробовать, имей в виду.

— А обратно вернуть никого не сумели? Ведь если устройство остается здесь, то ученые могут попробовать обратить процесс вспять.

— Не получается. Прости, я не разбираюсь во всех тонкостях. Знаю только, что разные материалы совершают прыжок при совершенно различных уровнях энергии. Людей отправить легко, животных тоже. И пластмассу. А вот древесина почти не способна на это, что весьма странно, поскольку она, как люди и животные, состоит из углерода. Но когда переход совершен, обратить его никому не под силу. Насколько нам известно…

Они повернули на длинную подъездную дорогу, ведущую к викторианскому поместью, которое пряталось за стеной кленов. Сам заброшенный особняк уже начинал разрушаться, однако перед хорошо сохранившейся конюшней собралось изрядное количество машин правительственных служб. Конюшня, словно место совершения преступления, была огорожена желтым канатом. Манков затормозил и выскочил из машины. Амелия открыла окно.

— Похоже на крупную операцию, доктор.

Манков был в ярости:

— Какого черта они лезут в наши дела?

Амелия поглядела на Бретта. И оба произнесли одновременно: КПЛ.

Бретт остановил машину, и они побежали следом за Майковым, который устремился к конюшне.

— Проклятый КПЛ, — рявкнул Манков, вмиг растеряв все свое добродушие. — Нас направляют не туда, куда нужно, а они уже здесь ошиваются!

— Тогда почему мы сами не поехали сюда? — спросила Амелия, рискуя нарваться на резкость. Впрочем, Манков явно задавал себе тот же вопрос.

— Я исполнял приказ, — буркнул он. — Кому-то было нужно, чтобы это дело, досталось КПЛ…

— Но почему? — спросила Амелия. — В конце концов, и мы, и они занимаемся тем же вопросом. КПЛ обязано удостовериться, что люди не получают физических повреждений; и мы тоже должны это выяснить.

Манков пронзил Амелию взглядом:

— Мне известны кое-какие вещи, способные воистину изумить вас, мисс Колодны. И даже вас, мистер Фукс, невзирая на ваше внимание к слухам.

Бретт в смущении потупился, и Манков продолжил:

— А теперь давайте зайдем, пока эти ребята не погрузили устройство. По крайней мере, хотелось бы его увидеть.

Поднимаясь по ступеням парадного входа, они столкнулись с выходящей из дома Джейн Фестер. Обеими руками она держала небольшую золотую коробочку. Увидев ее, Манков нахмурился. Инспектор ФДО Фестер, напротив, расцвела улыбкой.

— Привет, Сэм. Приехал посмотреть на машину времени?

— Если тебе угодно именовать устройство таким образом.

— По-моему, Сэм, лопату нужно называть лопатой. Ну а ты как хочешь. Называй хоть велотренажером — сейчас эта штука более всего похожа на него. Все отличия — здесь. — Она погладила желтый металл. — Пойдем, посмотришь, пока парни еще не упаковали.

Манков голодным взглядом уставился на коробочку. Джейн поплотнее прижала ее к груди.

Прибывшие следом за нею прошли в дом.

— Принадлежит миссис Жанетт Уорли, специалистке по знахарству, заговорам и так далее.

Посреди кухни находился агрегат, с виду ничем не отличающийся от обычного велотренажера. «В точности как у меня», — отметила Амелия. Два робота как раз собирались упаковать его в ящик.

Манков подбежал к ним.

— Подождите, подождите, — воскликнул он. Роботы поглядели на Джейн Фестер, кивнувшей в знак согласия, и опустили устройство. Манков приступил к обследованию.

— А как был подсоединен привод? Сюда? — спросил он, указывая на прорезь в раме как раз над педалями.

— Отлично, Сэм, — сказала Фестер покровительственным тоном.

— Привод был соединен с колесом… ну что-то вроде того. На пальцах не объяснишь, но, увы, ящик уже запечатан. Приезжай ко мне на службу, и я покажу тебе… — Она погладила ящик. Глаза Майкова округлились. — Ну, скажем, через… год.

Опустив руку на сиденье тренажера, Амелия попыталась представить себе, каким образом столь примитивную машину можно переделать так, чтобы она генерировала временное поле. Крохотное устройство из коробочки, должно быть, представляет собой нечто необыкновенное.

Счетчик, находившийся на самом приметном месте, между рукоятками, был лишен крышки и показывал 1963.9. Нет, на самую малость меньше 0.9. Это напоминало дату. Она быстро прикинула: одна десятая часть года составляет 36,5 дней. В декабре 31 день, в ноябре 30, значит, получается полдень 25 ноября. Ну а самая малость… Амелия улыбнулась. А потом быстро, но осторожно перегнулась через руль, как бы разглядывая колесо, и при этом провела большим пальцем по открытым роликам счетчика, сместив их. Когда Амелия распрямилась, на счетчике значилось 3073,9. Девушка вновь улыбнулась.

Джейн Фестер подозрительно поглядела на Амелию и повернулась к роботам:

— Пакуйте! Прости, Сэм, мне нужно вернуться в лабораторию, пока ребята не удрали с работы. В следующий раз тебе повезет больше.

Крепко сжимая коробочку, Джейн направилась прочь из кухни впереди обоих роботов. Она бросила через плечо еще один взгляд на Амелию, продолжавшую многозначительно улыбаться. Манков самым жалким образом принялся осматривать кухню, надеясь заметить еще что-либо приметное.

— Бретт, прошу тебя, сделай для меня это, — умоляла Амелия, наполняя вином бокалы. — Это моя первая настоящая просьба. И если захочешь, последняя!

— Не могу. Слишком рискованно. Нужно играть по правилам. Мы же давали присягу, помнишь?

— Да, и не мы одни. Но здесь что-то не так, от нас многое скрывают. Сам Манков дал нам это понять!

Бретт встал и одним махом выпил бокал вина. Затем схватил пульт дистанционного управления домашним развлекательным центром и рявкнул в микрофон:

— Что-нибудь приятное!

— Формат, сэр? — осведомился прибор.

— Музыку, — пробормотал Бретт, опускаясь назад на кушетку. — С каким-нибудь запахом.

— Не входи в подробности, Бретт, — заметила Амелия. — Как бы центр чего не напутал.

Музыку сопровождал удивительный аромат. Амелия наклонилась к Бретту, невольно показав краешек груди в вырезе блузки.

— Иисусе, Амелия, ты ведь знаешь, что я упрям, как скала. И не думай соблазнять меня.

Амелия рассмеялась, обнаружив подобную боязливость, однако отметила про себя: он не такой пуританин, каким желает казаться. Достав сложенную газетную вырезку, она передала ее Бретту.

— Быть может, это соблазнит тебя больше, чем я, дорогой.

Бретт чуть заплетающимся языком прочел вырезку вслух:

Президент обратился сегодня к Конгрессу с просьбой ввести еще более строгие наказания для людей, изготовляющих устройства для темпоральных манипуляций (УТМ), пользующихся ими или распространяющих их. Наказание предусматривает тюремное заключение сроком на пять лет за модификацию любой из существующих конструкций с целью совершения временных преступлений.

«Распространение этих опасных устройств достигло беспрецедентного уровня, — указал Президент. — Злоупотребление ими, подобно вирусу, охватывает все слои и возрастные группы населения».

Далее Президент попросил, чтобы Конгресс поручил ФБР, службе контроля за продуктами и лекарствами (КПЛ), Государственному и Коммерческому департаментам провести совместное исследование ввоза и вывоза временных устройств.

Не все, однако, согласились с его позицией. Представитель подпольного Движения за ликвидацию временных ограничений (ДЛВО), назвавший себя Элвудом, сообщил нашей газете, что правительство неоднократно подчеркивало опасность путешествий во времени, однако все свидетельствует о противоположном. «Наши исследования, — заметил он, — позволяют утверждать, что не менее 20 % сограждан в возрасте старше 18 лет пробовали пользоваться темпоральными устройствами».

В отношении предполагаемого исчезновения многочисленных экспериментаторов Элвуд сказал: «Конечно, они не вернулись. Они дожидаются дня, когда временные ограничения нашего существования будут отменены. Если завтра мы легализуем путешествие во времени, многие из исчезнувших появятся вновь, уверяю вас».

Элвуд заверил нас в том, что и его организация, и все движение в защиту путешествий во времени являются здоровой силой общества. И если сейчас она представляет какую-то мифическую опасность, то винить в этом следует правительство, заставляющее людей действовать в подпольных условиях, что нередко приводит к изготовлению и использованию неисправных устройств.

Впрочем, большая часть членов Конгресса, похоже, разделяет мнение Президента о том, что деятельность экспериментаторов опасна и должна оставаться под запретом. Двусторонняя коалиция сенаторов и членов нижней палаты обещала принять соответствующие законы до закрытия этой сессии. Похоже, никто подобным планам противиться не будет. Ожидаемые дебаты должны лишь установить степень серьезности преступления.

— И что же, — спросил Бретт, — я должен на это сказать?

— По-моему, все совершенно ясно, — ответила Амелия. — Правительство боится, что все это приведет к анархии. Что время, история… да, черт побери, сама реальность изменятся?

— Мне тоже кажется, что это занятие смертельно опасно. Мысль о том, что люди, мол, ждут законных оснований для возвращения, способна прийти в голову только идиоту. Если там так здорово, то кое-кто рискнул бы возвратиться, чтобы указать дорогу другим. По-моему, все они погибли.

— А сколько трупов мы нашли во время наших рейдов?

— Ни одного.

— И все же, — заметила Амелия, — правительство продолжает считать, что люди гибнут. Быть может, правительству все-таки кое-что известно?

— Не сходи с ума.

— И не думаю. Я просто хочу знать, — став на колени, Амелия заглянула Бретту в глаза. — Я должна это выяснить, понимаешь?

Бретт осушил новый бокал.

— А почему ты решила, что я сумею достать тебе эту штуку? Я даже не представляю, на что она может быть похожа.

— Но ты же знаешь, где искать, правда? Рокки Фаулер ведь нашел. Разве он не работает специалистом по временным полям в КПЛ?

— Ну, да…

— И вы друзья, так?

— Ерунда. Просто мы учились в одном колледже. И никогда не были друзьями даже тогда. Он слишком честолюбив.

— Но он такой симпатичный…

— И женатый, Амелия. Он не станет рисковать своим положением.

Примостившись на диване рядом с Бреттом, Амелия вздохнула:

— Наверное, ты прав.

И потянулась к бутылке, вылив последние капли вина в свой бокал. Бретт встал.

— Открою еще одну.

Он спешно отправился в кухню. Барабаня пальцами по подлокотнику дивана и обдумывая следующий ход, Амелия слушала, как он открывал холодильник, как чмокнула пробка. Бретт вернулся в гостиную, разлил вино и плюхнулся в кресло.

— Кстати, — проговорила Амелия, — а почему ты не сказал ему о красной жидкости — той, из Мехико?

Бретт подскочил на месте. Выключил музыку, немедленно передумал и прибавил громкость. — Откуда тебе известно о ней? И что ты вообще знаешь?

— Эй, Бретт, расслабься и успокойся. В Вашингтоне секреты долго не живут. Я знаю, что машины оставляют подобного рода осадок, нечто вроде топлива. Не исключено: это и есть недостающее звено… Мне известно лишь то, что это важное обстоятельство, по-настоящему важное.

— Если ты умная девочка, — прошептал Бретт, наклонившись к самому лицу Амелии, — забудь все, что знаешь. И никогда не вспоминай об этом. Тебе повезло, что ты начала разговор со мной. Один Бог знает, что сделал бы Манков, если бы заподозрил, что тебе что-то известно.

— Подозреваю, что доктор Манков куда более симпатизирует мне, чем ты полагаешь. В любом случае, я поняла: тебе известно нечто горяченькое. — Амелия вскочила на ноги и оказалась лицом к лицу с Бреттом. — Ну-ка, скажи, разве ты не хотел бы увидеть веломашину в действии?

Бретт взял себя в руки.

— Нет. На мой взгляд, она ничуть не отличается от древней кареты, что мы обнаружили в Денвере.

— Ты имеешь в виду штуковину, которой воспользовался тот помешанный на кино парень? Который оклеил всю свою мастерскую афишами старых научно-фантастических фильмов?

— Правильно. С поперечно вращающимся силовым полем. Аналогичное устройство.

— Да, но… — Амелия сцепила пальцы на затылке и улыбнулась.

— Что — но?

— Ты же никогда не видел, как они работают.

— Видел, — возразил Бретт. — На прошлой неделе мы отправили невесть куда пяток кроликов и парочку мартышек — на денверской модели.

— А сколько людей?

— Что за нелепые мысли!

— Бретт, не надо пафоса. Ваши ребята время от времени используют бродяг.

— Хорошо, — сказал Бретт. — Итак, ты многое знаешь. Тогда почему ты пристаешь ко мне?

— Просто я работаю здесь дольше тебя. Пусть у меня нет внутреннего допуска в секретные лаборатории, однако я кое-что слышала.

Например, о том, что эти бродяги оказываются немногим лучше кроликов. Необходим осознанный компонент… нечто, имеющее отношение к воле, целеустремленности, пониманию. Этого от нищего не добьешься… Ей-Богу, вы, ребята, пойдете на убийство, чтобы заполучить подопытного, готового к сотрудничеству.

Амелия умолкла.

— Продолжай, — буркнул он, явно заинтригованный.

— Бери меня! — сказала Амелия. — Обвешивай проводами. Задавай вопросы. Прибавляй жидкость по капле — как хочешь. Словом, давай вместе построим машину времени…

Окаменевшее лицо Бретта было обращено к ней. Амелии хотелось узнать его мысли. Считает ли он ее сумасшедшей или настолько увлечен неожиданным предложением, что не знает, как на него ответить?

— Я подумаю. А сейчас мне нужно поспать. — Бретт был уже у двери. Он вдруг разволновался. Хороший признак, решила Амелия. Коллега уже ведет себя как преступник. Прекрасно!

— И не утруждай себя поисками велотренажера, — крикнула она вдогонку. — О нем я позабочусь сама. Добудь только привод со всей документацией. Все остальное я беру на себя.

— Я подумаю, — повторил Бретт, закрывая дверь.

В хорошо сохранившейся викторианской конюшне посреди Вашингтона, округ Колумбия, Амелия сооружает машину времени. Явившись сюда на рассвете вдвоем с весьма взволнованным Бреттом, они вносят ее тренажер в дом, воспользовавшись при этом конфискованными ключами.

Бретт зачитал текст с полученной от КПЛ компьютерной распечатки. Они точно определили в кухне место, где стояла машина, подсоединили ее проводами к полу и стенам, пристроили к раме прямо под седлом восьмигранный кристалл, наполовину наполненный красной жидкостью.

Удивившись, Амелия вставила стопы в петли педалей. На счетчике девушка установила число — дату, как она надеялась, и сказала: «Я готова».

Бретт торопливо собирал небольшой комплекс экспериментальной аппаратуры: видео- и аудиомагнитофоны, спектрометр, гравитометр, даже датчик цветовой температуры. Кто знает, какие аномалии могут возникнуть? Крохотное устройство, оставшееся у Бретта в руке, было его надеждой, он предполагал получить с помощью этого приборчика самые важные данные. Сей инструмент измерял многие характеристики атомов, определяющих их пространственно-временное поведение: силы, вибрацию, полярность, заряд и так далее, их малые приращения для различных атомов и молекул.

Датчик замерцал, как только Амелия начала крутить педали: некая пространственно-временная аномалия, очевидно, уже успела возникнуть. Устройство размером с тостер накапливало и анализировало данные, поступающие со всех измерительных приборов. Счетчик на машине времени, установленный на 21 ноября 1963 года — за день до той «даты, которую некогда все знали на память»[6]; так сказала она Бретту, — щелкал с каждым оборотом педалей, однако после внесенных в конструкцию изменений показаний не увеличивал.

Потея и пыхтя, она налегала на педали и наконец в изнеможении воскликнула:

— Ничего не получается! Машина не работает.

Амелия высвободила ступни из ремней. Большое колесо тренажера сбавляло обороты, и датчик в руке Бретта оживился, регистрируя новые и новые признаки.

— Амелия, скажи мне, что ты сейчас чувствуешь?

Девушка откинула голову назад, глаза ее закатились, блеснув белками.

Когда же колесо остановилось совсем, а стрелка на датчике дернулась вбок и вернулась обратно, Амелия исчезла.

Все измерительные приборы стояли на нуле. Комнату освещал обычный дневной свет.

Бретт торопливо перемотал назад пленку в видеокамере. Все случилось в точности как в древнем кинофильме: вот ты видишь героиню, и вдруг она исчезает. Измерения только запутывали дело. Ни он сам, ни анализатор не могли установить направление пространственного перемещения, заметить движение во времени. Результаты измерений оказались безумно противоречивыми: они подчинялись диким и хаотичным флюктуациям… белки в теле девушки двигались вперед, жиры назад; голова оставалась зафиксированной в настоящем, торс переместился на несколько часов в прошлое, конечности улетели на несколько тысячелетий в будущее. Тем не менее до самого своего исчезновения Амелия казалась абсолютно целой и невредимой.

Бретт не усматривал в этих цифрах никакого смысла. Он потерпел поражение, позволив Амелии подбить себя на авантюру. Он торопливо собрал приборы, отнес их в оставленный позади дома фургон и тут же уехал, размышляя о том, кто возьмет его на работу, после того как КПЛ, департамент коммерции и все прочие дружно дадут ему коленом под зад. «Возможно, — пришла в голову циничная мысль, — уголок для меня отыщется в другом времени».

Крошечная комнатка. Практически камера, голые стены. Ни дверей, ни окон.

«Что случилось? — удивилась Рената. — Неужели я потерпела поражение? Неужели гвардия захватила меня?»

Она торопливо ощупала голову и осмотрела свое нагое тело, разыскивая в тусклом свете синяки и порезы. Рядом горестно мяукал ее кот Майямо. Он расхаживал вдоль стен, терся боком о хозяйку, потом поворачивал и терся другим, шел и поворачивал, шел и поворачивал… Тоже голый, безволосый.

— Mayamo. Ven aqui, Мауато![7] — однако кот все бродил вдоль стен — как зверь, заточенный в клетку зоопарка.

Когда глаза ее привыкли к тусклому свету, Рената заметила в уголке комнаты небольшой, в белую и синюю полосу матрас, аккуратно застланный тонким армейским одеялом, подоткнутым с трех сторон и отвернутым с четвертой. Подушки не было, простыней тоже.

Рената встала. Все казалось нормальным, только голова была очень легкой. Восстановив равновесие, она направилась в обход комнаты. Голые, абсолютно гладкие стены. Идеальный куб со стороной футов, примерно, в восемь. Ни окон, ни дверей, ни щелей, ни ниш, только светящийся потолок. Она видела пересечение каждой пары плоскостей, находясь в этой идеальной, гладкой коробке.

Рената опустилась на матрас, оказавшийся очень тонким — все равно что легла на пол. Распрямляясь, она стукнулась о какой-то твердый предмет. Подскочив, перевернула матрас. На полу, в самом углу, стоял черный телефонный аппарат с вращающимся диском: настольная модель «Вестерн электрик» семидесятых годов. Впрочем, от телефона не отходило ни одного провода. Взяв аппарат, Рената уселась на перевернутый матрас. Она приложила трубку к уху и принялась слушать…

Джим сел на матрас, новенькие джинсы плотно обтягивали колени. Поскрипывали кожаные ковбойские сапоги. Шляпа свалилась с головы, когда он нагнулся к черному телефонному аппарату. Он потянулся за шляпой, надел ее, старательно завязал тесемку под подбородком и поднес трубку к уху…

Телефон молчал. Однако в трубке что-то угадывалось. Не дыхание ли?

— Алло? — нерешительно попробовала Амелия. Собственный голос испугал ее. Какой-то глухой, как будто комната гасила звук.

— Алло! — повторила она громче. На сей раз Амелия поняла, что делало звук таким странным. Он приходил не через трубку, как было бы при обычном телефонном разговоре. Собственный голос отдавался в комнате и в голове.

Однако, вслушиваясь, Амелия начала различать слабые голоса. Далекие, словно чужой разговор, подключившийся к твоему звонку в другой город. Слова разобрать было трудно, однако она угадала: каждый произносил свой монолог, не слушая собеседника.

И вдруг она услышала ясный и громкий голос, обращавшийся прямо к ней. Амелия подскочила на месте.

— Алло? Кто-нибудь слышит меня? — спросил мужчина.

— Да! — ответила Амелия. — Я слышу вас. А вы?

— Есть здесь кто-нибудь? — продолжал голос. — Говорит Джеймс Лернер. Пожалуйста, ответьте!

— Джеймс Лернер, я слышу вас! — закричала Амелия в трубку. — Джеймс Лернер, говорит Амелия Колодны. Алло? Алло!

Она вновь услышала далекое жужжание голосов. «Джеймс Лернер тоже, наверное, вслушивается», — подумала Амелия.

Понятными оказались три фрагмента:

…Какой-то металл, может быть, камень… совершенно гладкий. Я бы сказал, как в ящике. В комнате ничего, кроме этого телефона…

…где я думал оказаться. Боже, надеюсь, кто-нибудь все-таки слышит меня. Я уже кое-что заподозрил. То есть, конечно, это не XVI век. В соответствии с моей теорией…

…pero no hay ni lampara ni ventana. Diga? Mi nombre es Renata. Diga me, alquien…[8]

Амелия вновь закричала в трубку:

— Renata! Mi nombre es Amelia. Contesta, por favor![9]

Однако, прислушавшись, она поняла, что каждый голос после нескольких секунд уступает место другому. И судя по обрывкам фраз, никто из говоривших не общался с другими. Иногда голос возникал прямо в ее трубке, как это было с Джеймсом Лернером, однако вступить в контакт ей так и не удалось. Хотелось бы знать, кто слышит ее собственный голос в своей трубке?

Бретт решил все рассказать доктору Майкову. Уже три дня он скрывал отсутствие Амелии, надеясь, что она каким-то чудом вернется, но пора было принимать решение. Приходится уповать на милость департамента. К тому же разве Амелия не говорила, что Манков на их стороне? Ну, во всяком случае, на ее стороне. Бретт не был уверен в том, что разделяет их воззрения, уже просто потому, что не знал их. Тем не менее лучше предстать перед Майковым, прежде чем им заинтересуется кто-нибудь из высокого начальства.

Манков терпеливо выслушал рассказ Бретта и, когда тот закончил, коротко сказал:

— КПЛ.

— Сэр?

— КПЛ, мистер Фукс, повторяю вам.

Бретт в растерянности сказал:

— Но Амелия…

— Не беспокойтесь, — Манков нахмурился. — Это уже улажено.

— Доктор Манков, вы знаете, что происходит? Если да, то…

Манков нетерпеливо поднялся и показал на дверь:

— Это все, Бретт. Я сказал вам, куда следует обращаться. Больше говорить не о чем. Этот вопрос вне моей компетенции.

Он устало опустился в кресло возле стола:

— И находится вне моей компетенции уже не первый месяц.

Медленно пятясь, Бретт вышел из кабинета, надеясь услышать от начальника еще хоть одно слово, но Манков упорно разглядывал свои руки.

Он решил, что терять нечего.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответствовал Рокки Фаулер.

— Прекрасно понимаешь. Так почему бы не рассказать мне все.

— Исчезни.

Бретт, стоявший за монитором, перед которым сидел Фаулер, пытался привлечь внимание собеседника.

— Вот что, Рокки. Я знаю: тебе известны последствия этих исчезновений, — сказал он, втайне надеясь, что Фаулер разоблачит его блеф. — Мне уже до тошноты надоело отправлять невесть куда кроликов и выискивать всякие забытые мелочи в тех местах, за которыми ваши ребята следят не один месяц.

Фаулер наконец оторвал взгляд от монитора.

— Я все сказал тебе, Фукс. Мне не известно, о чем ты говоришь. К тому же я занят. Уматывай, иначе позову охрану.

— Отлично. — Бретт взмахнул руками. — Зови их, и я подниму скандал. Пойду в ДЛВО или обращусь в прессу. Скажу, что некий ученый из КПЛ предоставил мне секретные материалы…

— Если ты так поступишь, тебя просто раздавят, — огрызнулся Фаулер, поворачиваясь в кресле. Бретт мрачным шагом расхаживал по комнате.

— Меня уже раздавили, Рокки. Я потерял Амелию. А боссу было известно о случившемся еще до того, как я рассказал ему.

— Знаю… — бросил Фаулер.

— Откуда?

Фаулер ткнул пальцем в Бретта.

— Вали отсюда, Фукс, у меня уши вянут. Ты человек из прошлого.

Он вновь повернулся к своей цифири.

Бретт распахнул дверь лаборатории.

— Хорошо, Фаулер. Я ухожу. Но и ты тоже. Пусть меня раздавят окончательно, но я прихвачу тебя с собой.

Он сделал шаг, однако Фаулер остановил его.

— Ладно. Закрой дверь.

Бретт ждал. Фаулер не торопился с решением.

— Ну хорошо, — вздохнул он. — Я тебе покажу. А после этого ты станешь частью системы. И будешь молчать, потому что умрешь прежде, чем успеешь открыть рот. Подашь заявление о переводе в КПЛ. Возможно, мы найдем способ использовать тебя — например, будешь разносить кофе.

— Отлично, — сказал Бретт. — Я согласен.

Они дважды обошли ящик, а потом поднялись по винтовой лестнице на смотровую площадку. Фанерные стенки, как увидел сверху Бретт, окружали с четырех сторон тускло поблескивавший, металлический с виду куб, основание которого охватывал толстый кабель; наверху сооружения пристроился крошечный шаровой передатчик. Расположенные по периметру комнаты устройства перехватывали все исходящие из ящика сигналы.

— Если мы узнаем, что кто-то готов в путь, мы его не останавливаем, — говорил Фаулер. — Просто заявляемся с ЗВК и в тот миг, когда генерируется волна, перехватываем путешественника. Так мы заполучили и Амелию.

— Что такое ЗВК?

— Звезда в коробке. Естественно, не совсем так, но идея похожая. Ну, как нейтронная звезда. Засасывает волну. А потом мы передаем ее сюда, в большой ЗВК.

— Где Амелия? — требовательно спросил Бретт. — И кого еще вы поймали?

— Правда, удивительно? Внутри этой коробки время останавливается. Тем не менее там существуют люди. У них даже, похоже, есть масса. Правда, с нашей точки зрения, живыми их трудно назвать.

— Амелия там, внутри?

— Вы с ней вели себя просто смешно, — фыркнул Фаулер, игнорируя вопрос Бретта. — Какого черта вы измеряли? Что ты держал в руке — старый анализатор Мейсснера?

Фаулер рассмеялся. Бретт толкнул его к поручням и согнул над ними:

— Что она делает в этой коробке? Отвечай! Что? Что? — Впившись руками в горло невысокому Фаулеру, Бретт все дальше и дальше перегибал его через поручень. Рокки беспомощно болтал руками в воздухе, как опрокинутый на спину жук.

Загудел сигнал тревоги. Глянув вверх, Бретт заметил над собой троих людей в рубке управления, уставившихся на него сквозь окно. Один что-то говорил в коммуникационное устройство. Бретт подвинул Фаулера еще на какой-нибудь дюйм. Тот с присвистом вздохнул, словно в последний раз, и Бретт затащил его обратно. Сперва он повел Фаулера перед собой, как заложника, но потом передумал, поскольку тот, упираясь, замедлял их движение.

Бросившись бежать тем путем, которым они пришли, Бретт заметил солдат, поднимавшихся по винтовой лестнице. Когда первый из охранников оказался наверху, Бретт ринулся сперва в одну сторону, потом в другую. С одной стороны был бассейн, с другой — находился ящик. Когда Фаулер поднял свое оружие, а солдаты начали преодолевать последний виток лестницы, Бретт перепрыгнул через поручни и бросил свое тело в пространство. Автоматная очередь чуть отклонила его тело, тем не менее он упал на край, и куб перекатился на смежную сторону. Сверхпроводящая трубка лопнула и охладитель, испаряясь, немедленно хлынул на пол. Неловко поднявшись на ноги, Бретт направился к луже. Когда тело его плюхнулось в жидкость, она вскипела, и зеленый туман столбом поднялся вверх, собрался у потолка, затем, охладившись, потек вниз, наполняя комнату. Все вокруг Бретта стало красным.

Небо над головой светилось синевой той глубокой чистоты, что бывает лишь над горами. А вокруг непрерывной дугой градусов в 250 раскинулся горизонт. На западе, перед искрящимися снежными горами, виднелся простой деревянный домишко. Железнодорожная станция.

До этого домика Джиму пришлось топать около мили по поросшей невысоким кустарником равнине. Однако подобная прогулка лишь радовала. Всю дорогу он поднимал кусочки бирюзы, усеивавшие землю, как обыкновенные камешки.

Телеграфист открыл окошко, и Джим, забыв о натертых ногах, поднялся по четырем ступеням на веранду. Заложив большие пальцы в карманы, он глубоко вдохнул холодный и чистый утренний воздух.

— Здорово, приятель, — сказал Джим самым ковбойским тоном.

— Здорово, — ответил телеграфист.

— Не слыхал, где поблизости моют золотишко? — спросил Джим.

Железнодорожник возвел глаза к небу. Это что еще за фрукт? А ладно, кого только ни заносит сюда из Канзаса.

— Поезд в Криппл Крик будет сегодня в полдень. Тебе повезло.

— Спасибо, парень.

Тут он заметил светловолосую женщину, сидевшую на веранде под зонтиком между двух чемоданов.

— На юг едем, мэм? — осведомился он, сдвигая шляпу на затылок. Девушка застенчиво кивнула головой в знак согласия. Кольца на ее руке не было.

Рената проснулась оттого, что Майямо лизал ей лицо. Журчала вода, жужжание насекомых вздымалось и опадало. Она села и поежилась. Волосы все еще были влажными, но на спину падали теплые солнечные лучи…

Повернувшись, чтобы поглядеть на солнце и ручей, она охнула, заметив дюжину глядевших на нее туземок. Ахнули вместе с ней и женщины, дружно, всей стайкой, отступившие на шаг. Она пришла в восторг. Существовавшая еще до Колумба одежда оказалась не совсем такой, какой ее описывали антропологи, однако выступающие носы и челюсти майя трудно было не узнать.

«Я не слишком-то отличаюсь от них, — подумала она. — Быть может, светлее кожа… Но здесь даже легкие отличия могут указывать на чужое племя. Возможно, мне грозит опасность».

Женщины и Рената на мгновение застыли друг против друга. Распрямив плечи, гостья из будущего сделала шаг вперед. Две женщины постарше упали на землю и заголосили. Рената дала им возможность продолжить это занятие в течение нескольких минут, а потом сама припала к земле в подобной же просительной позе. Заметив это, женщины встали и завели оживленный разговор. Учитывая то, что гостья — явно сумасшедшая — послана к ним богами, они решили отвести ее в храм. Жрецы сообразят, как надлежит поступить.

Миссис Уорли, владелица конюшни, прибыла на место, немного опередив Амелию. И с удивлением и испугом обнаружила девушку, вдруг возникшую на том самом месте, где только что лежала сама. Поглядев на старую женщину, Амелия обнаружила, что та предусмотрительно облачилась в одежду начала шестидесятых.

— Разве вы… — пробормотала миссис Уорли.

Подумав секунду, Амелия ответила:

— Я с вами. Летим на самолете в Даллас.

Они вышли из дома под руку. Когда с длинной дорожки они ступили на улицу, Амелия сразу же заметила, что хотя внешний вид автомобилей и одежда людей соответствовали своему времени, памятника Вашингтону не было.

— Миссис Уорли, — сказала она, заметив, что и старуха не упустила из виду отсутствие столь важного ориентира. — Похоже, нас ждет очень интересное путешествие.

— Ждет, — согласилась миссис Уорли, подзывая такси. — А ты прихватила с собой хоть сколько-нибудь старых бумажных денег?

Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

Энтони Бeрджесс

МУЗА

Послушайте, вы точно не раздумали? — в сотый раз спросил Свенсон. — Точно?

Пальцы Свенсона ловко манипулировали клавишами ручного управления, меж тем ноги выплясывали совершенно иной ритм. Свенсон был очень стар; от омолаживающих средств все его тело лоснилось, как навощенное. Умнейший, умудренный двухсотлетним опытом человек, он тем не менее выглядел почти сверстником сидевшего рядом с ним двадцатипятилетнего мужчины — Пейли, специалиста по истории литературы. Улыбнувшись своей коронной терпеливой улыбкой, Пейли вновь повторил:

— Нет, не раздумал.

— Там все не совсем так, как вы предполагаете, — провозгласил Свенсон (тоже далеко не впервые). — Стопроцентного сходства не бывает. Ждите сюрпризов. Вот, помню, возил я недавно такого парня, Уилера. Бедняга думал, что попадет в четырнадцатый век, описанный в его любимых книжках. Но четырнадцатый четырнадцатому рознь. Домики с соломенными крышами, усадьбы, церкви, разные там соборы — все на месте. Но феодальными правителями оказались многоголовые монстры с щупальцами. А изъяснялись они — если верить Уилеру — на чрезвычайно изысканном нормандском диалекте.

— Сколько же он там пробыл?

— Сигналить начал на третий день. Но вызволить его мы смогли лишь через год. Не повезло мужику. Угодил, знаете ли, в застенок. Должно быть, им показался подозрительным его среднеанглийский язык. Вернулся седой, как лунь, и все сам с собой говорил… Понимаете, в тюремщиках там служили живые штативы из эктоплазмы.

— Но ведь не в системе Б-303 это случилось?

— А вы сами как думаете? — огрызнулся Свенсон, и тень старческой раздражительности пробежала по его молодому лицу. — Дело было года два назад. Два года назад Б-303 имела сомнительную честь наслаждаться елизаветинским режимом. И до сих пор наслаждается.

— Извините. Это я глупость ляпнул.

— Вы, молодежь, — не все, но некоторые, — пробурчал Свенсон, отойдя к дальней стене, сплошь состоявшей из дисплеев, — ждете от Времени слишком многого. По-вашему, историческое время такое же податливое, как другие его виды. Думаете, раз с микрохронным и макрохронным слоями можно забавляться, как Бог на душу положит, то и со всеми остальными…

— Простите. Я сначала сказал, а потом уж подумал, — голова у Пейли была забита весьма важными проблемами, и что такого, если он несколько отвык от нудного хронотопа солнц и циферблатов?

— В том-то и беда с вами, молодыми… ага, есть! — удовлетворенно проговорил Свенсон. — Скакнули на пять с плюсом.

Так же плавно, как язык соскальзывает из одного фонетического отдела рта в другой, их путь сквозь время перешел в банальное пространственное перемещение. Бессчетные мегамили, отделяющие Землю от системы Б-303, звездолет перепрыгнул одним махом, словно заурядный рейсовый крылобус — Атлантику. И теперь, в двух шагах от этой второй Земли — которая именно в силу своей умопомрачительной отдаленности ничем не отличалась от их родной планеты, хотя находилась на более ранней фазе их общей истории — уравнение умножения ускорения на массу бережно перенесло их, точно из одного сновидения в другое, в мир, где всеобщий закон космической симметрии сотворил материальные объекты, совершенно чуждые и абсолютно обычные для землян. Свенсон, с детства воспитанный на идее взаимозаменяемости времени и пространства, тем не менее не уставал дивиться будничности чудес, когда очередное Nacheinander[10] лениво, чуть ли не позевывая, превращалось в Nebeneinander[11] (о, лишь эти старинные немецкие слова во всей полноте выражали суть процесса!). Экраны по-прежнему ничего не показывали, но на дисплеях появились цифры правдивой и сухой информации о звездной системе, в которую они сейчас входили. Свенсон изучал их, задумчиво кивая. Этот пышущий химической молодостью здоровяк был, ни дать ни взять, могучая скандинавская ель. Пейли, прислонившись к переборке, поглядывал на пилота и завидовал его росту, его мускулистому, сильному телу. Но зато, подумал историк, Свенсону никогда не удастся выдать себя за уроженца иной, не столь сытой эпохи. В то время как он, Пейли, щуплый и темноволосый, как те далекие силурийцы, населявшие Британию на самой заре ее истории, проникнет в елизаветинскую Англию (куда они, собственно, и держали курс) — и ни одна собака не распознает в нем инопланетянина.

— Удивительно, как ничтожно значение вариаций, — проговорил Свенсон. — Как ограничен космос, как он, увы, бессилен в плане обновления форм…

— Да будет вам, — улыбнулся Пейли.

— Когда задумываешься, сколько всего сделали древние музыканты, пользуясь жалкой дюжиной нот…

— Человеческий разум, — прервал его Пейли, — способен двигаться по прямой. Но космос — кривая штука.

Отвернувшись от дисплеев, Свенсон удостоверился, что панель ручного управления бодро и размеренно сверкает огоньками, затем прошел к другому пульту.

— Теперь побалуемся с гравитацией, — сообщил он. — По-моему, здесь… — он стал прокладывать курс. — Так вы не раздумали?

— Вам не хуже меня известно, — терпеливо улыбнулся Пейли, — что я должен это сделать. Ради науки. Ради моей собственной репутации.

— Репутации, значит… — пробубнил Свенсон. Затем, бросив взгляд на дисплеи, объявил: — Ага. Что-то замаячило.

Туман, набрякшие тучи… Какой-то твердый объект то высовывается из жидкой облачной овсянки, то вновь скрывается. Пейли подошел поближе.

— Это же Земля! — очарованно вскричал он.

— Их Земля.

— Совсем как наша. Америка, Африка…

— Очертания немного не те, вон видите там, на южной оконечности…

— Никаких различий не нахожу.

— Мадагаскар намного меньше.

— Опять облака сомкнулись, — Пейли никак не мог насмотреться. — Невероятное зрелище!

— Подумайте, — добродушно пробасил Свенсон, — сколько во Вселенной должно быть абсолютно непохожих друг на друга звездных систем, чтобы творческая мысль природы пошла по второму кругу. Да у вас просто в голове никак не уложится, какое бесчисленное множество различных миров существует на свете — потому-то эта планета и кажется вам чудом.

— А звезды… — произнес Пейли, размышляя вслух: — Я хочу сказать: звезды, которые они на самом деле видят оттуда, из своего Лондона — те же, что и у нас?

Свенсон небрежно пожал плечами.

— Примерно, — заявил он. — Приблизительное сходство имеется. Но, — решил он дать разъяснения, — мы толком еще ничего не знаем. Помните, ваша экспедиция — лишь десятая или одиннадцатая. Ведь, откровенно говоря, это всего лишь прошлое. Зачем таскаться в былое, когда можешь попасть в грядущее?

— Историю необходимо проверить, — проговорил Пейли, слегка заикаясь. Цель экспедиции внезапно показалась ему полной ерундой: как он только решился сорвать с места всю эту технику и Свенсона, специалиста высочайшей квалификации, ради довольно-таки банальной гипотезы. — Я должен выяснить, действительно ли Уильям Шекспир написал все те пьесы.

Свенсон, как и ожидал Пейли, презрительно фыркнул:

— Замечательная идея, просто прелесть. В этом году его юбилей, а вы, значит, решили доказать, что праздновать нечего. Правда, — добавил он, — я в таких вещах не знаток. На поэзию у меня никогда не хватало времени. Ага-а-а, — отстранив Пейли, он почти прижался лицом к экрану, пристально вглядываясь. Казалось, незримая рука перевернула страницу атласа: теперь на них наплывала Европа. — А теперь, — объявил Свенсон, — пошла совсем уж ювелирная работа, — и начал давать команды. Затем склонился к Пейли, буквально нависнув над ним:

— Вам, случайно, не пора собираться?

Пейли покраснел от стыда: все это долгое время, пока корабль был спеленут темными бинтами космоса, он пробездельничал и вот теперь, накануне прибытия, вынужден был готовиться наспех. Сбросив комбинезон, он достал из шкафа костюм елизаветинского щеголя. Рубашка, узкие брюки-трико, гульфик, дублет, шляпа французского фасона с пером, сапоги с прорезями. Одежда была изготовлена из синтетических материалов, неотличимых от старинных тканей, а обувь сшита вручную из добротной натуральной кожи. Также имелась дорожная сума с двойным дном, под которым была спрятана крохотная рация-маяк для двусторонней связи. Правда, если возникнут проблемы, толку от этого устройства будет немного: Свенсону строго-настрого приказано вернуться за Пейли лишь по истечении года. Маяк просто должен указывать, где находится гость — по сути, нелегальный пассажир планеты. Высадив Пейли, Свенсон углубится в космические просторы: надо снять профессора Шимминса с Ф-78 и доктора Гуан Мо Чэна — с Г-210, а на обратном пути придет пора подобрать Пейли. Проверив маяк, Пейли покопался в содержимом честного, открытого отделения своей сумы: главным его богатством было собрание произведений Уильяма Шекспира — правда, неполное, за вычетом ранних. Пейли вез с собой лишь шесть вещей, которые пока что не написаны здесь, в 1595 году от Рождества Христова на Земле — Б-303. Это была абсолютная копия факсимильного издания первого фолио; бумага также являлась точной подделкой тех твердых шершавых листов, на которых писали драматурги елизаветинской эпохи. Остальное имущество Пейли составляли профилактические порошки в льняных мешочках да золотые монеты…

— Что ж, — произнес Свенсон с еле ощутимым волнением в голосе, — принимай нас, Англия.

Пейли окинул взглядом знакомые речные долины — Тиз, Хамбер, Темза… Сглотнув, торопливо принялся выполнять отрепетированный предпосадочный регламент.

— Начинаю отсчет, — сказал Свенсон.

— Тогда давайте попрощаемся, — промямлил Пейли.

— Вероятно, вы сядете в бассейне Темзы, — сказал Свенсон. — Аи revoir[12] — не «прощайте». Надеюсь, вы докажете то, что хотите доказать.

Пейли пролез, уселся в кресло «челнока», проверил управление — все элементарно. Ждать запуска пришлось, как ему показалось, целую вечность. Он криво ухмыльнулся, вообразив себя со стороны — елизаветинский щеголь, стиснувший штурвал миниатюрного реактивного самолета. Пейли сделал фонетическую зарядку на елизаветинские гласные. Мысленно пролистал свою вымышленную биографию: молодой человек из Нориджа с театральными амбициями («Я написал полдюжины добрых иронических пьес, не изволите ли почитать?»). Механический голос, гулко отдаваясь в крохотной кабине челнока, отсчитывал последние секунды. «Четыре. Три. Два. Один».

«Ноль». Крохотным ноликом Пейли вылетел из чрева корабля-матки. Внезапно он почувствовал успокоение, которое, в свою очередь, сменилось восторгом. Спящие зеленые просторы полей и лесов были озарены лунным светом; дамасским клинком сверкала серебряная река. Свенсон заранее задал курс челноку; Пейли был весьма ограничен в маневрах, но этого хватило, чтобы совершить мягкую посадку на воду. Теперь следовало выбраться на берег. Под ласковое мурлыканье своего маленького мотора аэрочелнок рассекал лунные дорожки. Река здесь была широка, и Пейли чудилось, будто мир сплошь состоит из воды и неба. Однако же берег приближался. Сплошная стена деревьев, кустарника и осоки; нигде никаких признаков жилья или даже какой-нибудь лодки. А будь тут люди, что бы они подумали, увидев Пейли?.. Впрочем, такая перспектива его не слишком пугала: со сложенными крыльями воздушное суденышко издали не отличалось от неприметной рыбачьей барки. Камуфляж — великое дело. Теперь для верности нужно спрятать корабль, закидать осокой. Но вначале, перед высадкой на сушу, необходимо запустить таймер, который, когда хозяин удалится, включит силовое поле, которое автоматически отключится через год. Какие мифы, какие безумные истории возникнут за этот срок вокруг заколдованного судна, чего только ни наговорят любопытные, как недоверчиво будут качать головами лондонские ученые мужи!

Здравствуй, Лондон, я иду к тебе!

Хотя Пейли приземлился намного выше города, пешая прогулка только взбодрила его. Все полевые тропки и перелазы через изгороди были отлично видны в свете луны. Тут и там стояли мирно дремлющие крестьянские хижины. Один раз Пейли послышалось, что вдали кто-то насвистывает песенку. Другой раз ему почудился звон башенных часов. Он понятия не имел, какой сейчас месяц, день и точное время суток, но прикинул, что на дворе сейчас конец весны и, следовательно, до рассвета еще часа три. Насчет года он не сомневался — по словам Свенсона, то был 1595-й. Время шло здесь с той же скоростью, как и на настоящей Земле. Два года назад Свенсон делал рейс в Московию, тогда год был 1593-й. Шагая по тропам, Пейли с удовольствием вдыхал вкусный, пропахший цветами воздух и лишь порой ежился, когда натыкался взглядом на незнакомые созвездия в небесах. Он нашел Кассиопею, начертанную пьяной рукой, но другие звездные узоры видел в первый раз. А вдруг древние были правы, и звезды действительно влияют на ход истории? Похож ли этот елизаветинский Лондон, созерцающий над собой неведомые подлинной Земле звезды, на тот город, который известен Пейли лишь по книгам? Что ж, скоро он узнает все сам.

Лондон не навалился на него чудищем из серого камня. Он обступал Пейли постепенно, деликатно. Дома, стоящие среди деревьев и посреди полей — фешенебельные богатые пригороды. И вдруг — немым трубным зовом на фоне заходящей луны — Тауэр. Затем — тесно сгрудившиеся вдоль улочек, крепко спящие дома. Пейли вдохнул запах этого летнего Лондона и нашел его неприятным. В нем смешались ароматы заношенных лохмотьев, жира и грязи; одновременно этот запах был уже знаком Пейли по тому дню, когда он слетал крылобусом на Борнео и робко переступил границу джунглей. Да, Лондон, как ни странно, пах джунглями. И, словно в подтверждение этой догадки, издали донесся вой — правда, собачий.

Тут раздался человеческий голос и цоканье подкованных сапог о булыжники. «Четыре часа, ясное утро». Пейли инстинктивно юркнул в закоулок, распластался, как распятый, на сырой стене. Показываться людям было пока рано. Он посмаковал гласные в крике ночного сторожа — больше похоже на американский английский, чем на выговор современных англичан. Затем, наконец-то узнав время и машинально потянувшись подвести стрелки часов на своем запястье — и спохватившись, что часов нет и быть не может, — Пейли задумался, чем бы заняться до наступления дня. Портье в местных отелях явно не дежурят по ночам. Потеребив черную бородку, которую отращивал три месяца, Пейли решил, не теряя времени, приступить к своим ученым занятиям и прогуляться до Шордича, где находился театр «Глобус». Согласно историческим источникам, это новое, красивое здание располагалось вне Сити, на территории, куда не доставали руки Городского совета, известного ненавистника пьесы и актеров. Зуд первооткрывателя, ненасытная жажда знаний охватили Пейли, заставив его позабыть о холодном утреннем ветре. Лондон своих времен он знал хорошо, но это не очень-то помогало ему ориентироваться. Наудачу он зашагал на север и вскоре миновал Минориз, Хаундздич, Епископские ворота; несколько раз его едва не стошнило от вони псарного двора. Издали долетал еще более сильный и насыщенный, совсем уж нечистый, непристойный запах. «Наверно, Флитдич, будущая Флит-стрит», — решил Пейли. Достав из сумки щепотку порошка, он высыпал его на язык, чтобы унять тошноту.

Казалось, в городе спали даже мыши. Он шел, шел, шел — и вдруг под округлым, посеребренным луной облаком узрел его. Это был театр.

Пейли ощутил что-то близкое к разочарованию. Неказистое дощатое строение за деревянным забором, растрепанная соломенная крыша. Осуществленные грезы воочию всегда оказываются мельче, зауряднее.

«Интересно, можно ли сейчас попасть внутрь», — задумался Пейли. Сторожа не было видно. Прежде чем подойти к входу (двери, достойной скорее деревенского нужника, чем святилища Муз), он постарался запечатлеть в своей памяти весь освещенный луной пейзаж: скромные домишки, булыжную мостовую, поражающие своим изобилием вездесущие зеленые заросли. И тут он впервые увидел животных.

Эти твари с длинными хвостами могли быть только крысами. Троица зверьков грызла какие-то отбросы неподалеку от двери театра. Стоило Пейли сделать опасливый шаг в их сторону, как крысы разбежались — но в ярком лунном свете он успел разглядеть их отчетливо, до последней шерстинки.

«Крысы как крысы», — рассудил Пейли, впрочем, этих животных он видел только в университетских лабораториях. Живые злые глазки, толстые мясистые хвосты. И вдруг Пейли понял, что именно они глодали.

Из кучи отбросов торчала человеческая рука. К таким зрелищам Пейли был, в принципе, готов. Он вдоволь насмотрелся на изображения ограды Темпля с насаженными на колья головами изменников, знал об обычае омывать трупы тремя приливами и бросать гнить на берегу Темзы, видел на картинках эшафоты Тайберна (в эпоху Пейли переименованного в Марбларч), вокруг которых на поживу стервятникам валялись отрубленные конечности. (Стервятники? Коршуны, конечно же, коршуны. Все коршуны уже расселись по насестам.) Холодным взглядом ученого (порошок, который он принял, утихомирил его желудок) Пейли осмотрел обкусанный, ободранный кусок плоти. Крысы успели съесть немного: пир оборвался практически в самом начале. Однако на запястье зияла рваная, с блестящим дном дыра, которая заставила Пейли почесать в затылке. То была удивительно знакомая, но неуместная на нормальной человеческой руке анатомическая черта. На секунду ему подумалось, что дыра страшно напоминает пустую глазницу, облепленную ошметками выдавленного глаза. Но Пейли, улыбнувшись через силу, унял свою фантазию.

Повернувшись спиной к этим жалким человеческим останкам, он решительно прошел к входной двери. Удивительно, но она оказалась не заперта. Пейли надавил — дверь отворилась, издав скрип. Приятный звук — что-то вроде «Добро пожаловать» в этот мир 1595 года, знакомый и одновременно странный. Вот оно: земляная площадка стоячего партера, которую трамбовали, трамбуют и еще много лет будут трамбовать ноги черни; боковые ложи; выступающая в зал сцена; «студия» без занавеса; башня с флагштоком. Пейли с благоговением глубоко вдохнул воздух театра. И тут…

— Эге, мазурик, попался!

Сердце Пейли чуть не выскочило изо рта, как плохо пригнанная вставная челюсть. Обернувшись, он впервые оказался нос к носу с живым елизаветинцем. Слава Богу, этот «представитель эпохи» выглядел вполне по-человечески, хоть и был донельзя грязен. Неуклюжие сапоги, штаны цвета гусиного помета, воняющая жиром кожаная куртка-джеркин. Его слегка пошатывало, точно пьяного; подойдя к Пейли и заглянув ему в лицо, он тошнотворно дыхнул на историка элем. Щуря осоловелые глаза, мужчина тщательно обнюхал Пейли, словно пытаясь опознать его по запаху. «Пьян, в голове туман, а еще имеет наглость нюхать…» — подумал Пейли с презрением. И, старательно контролируя гласные, заговорил:

— Я джентльмен из Нориджа, только приехал. Посторонись, малый. Или господ благородного звания не узнаешь?

— Я тебя не знаю и не ведаю. И что ты здесь делаешь середи ночи, тоже не знаю, — однако ж пьяница попятился. Пейли так и просиял, окрыленный своей маленькой победой: как человек, который, к примеру, впервые в жизни заговаривает с московским прохожим на самостоятельно выученном русском языке — и обнаруживает, что его отлично поняли.

— В общем, я желаю говорить с мастером Бербиджем.

— С которым — с молодым или со старым?

— С любым. Я написал полдюжины пьес и желаю им показать.

Сторож — очевидно, то был сторож — вновь обнюхал Пейли.

— Джентльмен вы или кто, только дух от вашей милости какой-то нехристианский. И принесло вас в нехристианский час.

— Я уже сказал, я только приехал.

— А где же лошадь? И плащ дорожный?

— На постоялом дворе оставил.

— А сам говорит: «Только приехал, только приехал». Ишь ты… — пробурчал под нос сторож. Затем со смешком, не без изящества простер к Пейли правую руку, точно благословляя. — Знаю я вас, — проговорил он, подхихикивая. — Блудодейство небось. Подъехал к какой-нибудь шлендре, или мужней негодяйке, а та возьми да и обмани… — для Пейли все эти речи были тарабарщиной. — Идем-ко, — заявил сторож, — больно свежо нынче, да выпить небось хочется.

Пейли тупо уставился на собеседника.

— Вашей милости, должно, постель надобна, — произнес сторож, повысив голос. Эту фразу Пейли понял, как и значение протянутой к нему раскрытой ладони и подергиваний пальцами. «Золота просит». Засунув руку в суму, он достал один ангел-нобль. Сторож схватил монету. Челюсть у него так и отвисла.

— Сэр, — выговорил он, потянувшись к своей шляпе.

— Сказать по чести, — пояснил Пейли, — мой постоялый двор заперли, и я остался за воротами. Засиделся в гостях, а вернувшись, хозяина не добудился.

— А-а-а, — протянул сторож, умилительно-земным жестом приставив палец к носу, после чего почесал щеку золотым ангелом и, прежде чем убрать монету в кошелек на поясе, помахал ей несколько раз перед своей грудью. — Пожалуйте, сэр.

Вперевалочку, но скорым шагом он вышел на улицу; Пейли с бьющимся сердцем последовал за ним.

— Куда же мы идем? — окликнул он, но ответа не получил.

Луна уже заходила, а на востоке маячили первые проблески летней зари. Дрожа на ветру, Пейли пожалел, что не прихватил с собой с Земли плащ, предполагая обзавестись им на месте. Кровать будет очень кстати, если сторож действительно ведет его в место, где можно прилечь. Поспать этак с часок под теплым одеялом, неважно даже, если в обществе блох. На улицах не было ни души; правда, вдалеке Пейли почудился кошачий концерт — надрывная серенада и еще более надрывные звуки совокупления, совсем как на настоящей Земле. У Епископских ворот сторож свернул в узкий переулок, темный и вонючий. Пейли брел следом. Порошок перестал действовать, и его снова начало подташнивать. Однако же нос Пейли не преминул отметить, что за истекшее время зловоние несколько изменилось: в легком припадке безумия Пейли заключил, что оно как бы завихряется, перераспределяя свои компоненты словно по собственной воле. Все это его совершенно не радовало. Подняв глаза к тускнеющим звездам, он отчетливо понял, что они тоже изловчились перегруппироваться, образовав новые созвездия — подобно тому, как после удара кулаком по крышке рояля пылинки взлетают и рассаживаются по-другому.

— Туточки, — объявил сторож, остановившись перед какой-то дверью, и без долгих размышлений ахнул по ней кулаком. — Марушки, — подмигнул он. Но за его подмигивающим веком зияла лишь остекленевшая пустота.

Сторож вновь постучался, а Пейли сказал:

— Не стоит. Негоже в такой поздний час — или слишком ранний — людей поднимать.

Неподалеку ломающимся голоском кукарекнул молодой петух.

— Не рано, не поздно, а в самый раз, — сторож вновь занес кулак, но тут дверь распахнулась. На пороге возникла сонная женщина с сердитым лицом, одетая в грязную ночную рубашку, из-за пазухи которой выглядывало что-то вроде цветка. Женщина раздраженно заправила цветок под рубашку. Она была седая, сморщенная — по елизаветинским временам это означало, что ей лет тридцать восемь.

— Что надо? — громко огрызнулась она.

— Говорит, джентльмен, — достав из кошелька ангел-нобль, сторож помахал им в воздухе. Женщина подняла руку со свечой, чтобы лучше разглядеть монету.

Просияв, женщина присела в реверансе и пригласила Пейли войти.

— Мне ничего не надо, кроме кровати, мадам, — сказал Пейли. Этому «мадам» сторож и женщина рассмеялись. — Путь из Нориджа долгий и утомительный, — прибавил Пейли.

Женщина присела в глубоком и каком-то насмешливом реверансе и проговорила, срываясь на карканье:

— Кровать так кровать; на полу не уложим. Вестимо, джентльмен из Нориджа, где коровы едят вдоволь порриджа.

Сторож ухмыльнулся.

«Он же слепой, — сообразил Пейли. — Несомненно, слепой, но что это там так энергично подмигивает на большом пальце его правой руки?»

Сторож вышел за дверь, а Пейли и мадам остались наедине в прогоркло пахнущем коридоре.

— За мной, за мной, — каркнула она и, скрипя ступенями, стала первой взбираться по лестнице.

Тени, отбрасываемые ее свечкой, были не так уж черны; с востока в мир уже просачивалось серое сияние. Вдоль лестницы на стене висели картины в рамах. Среди них была топорно сделанная гравюра, изображавшая повешенного на дереве мученика. Его пятки лизал огонь костра. Из улыбающихся губ вылетал, как в комиксе, пузырь со словами: «И сей час реку што Моградон живот даруе». На другой картине был король в короне, со скипетром и державой в руках и третьим глазом во лбу.

— Какой это король? — спросил Пейли.

Мадам обернулась к нему с некоторым изумлением.

— Ничего-то вы в Норидже не знаете, — пробурчала она. — Поистине, благодать на вас Господня.

Пейли больше не задавал вопросов и не стал делиться своим удивлением, когда они миновали еще одну картинку с подписью «К. Гораций Флакк», изображавшую, однако же, бородатого араба.

Лестница привела к двери. Мадам громко постучала.

— Бесс, Бесс! — вскричала она. — К тебе золотишко плывет, девонька. Кавалер — красавчик, да и не вшивый, — оглянувшись, мадам улыбнулась Пейли. — Она живо управится. Надобно же прежде прихорошиться, аки невесте перед свадьбой.

Из-за пазухи ночной рубашки вновь высунулся цветок, и Пейли почудилось, будто с головки цветка ему подмигивает глаз. Пейли пробила дрожь, сопутствующая страху совершенно особого сорта, ужасу не перед неизвестным, но перед известным. Свою летающую лодку он сделал неприступной; этот мир не сможет даже прикоснуться к ней. Но что если этот мир тоже неприступен благодаря какому-то неведомому защитному механизму? В голове Пейли раздался чужой голос, внятно произносящий: «Не останется безнаказанным тот, кто тревожит…»

Тут дверь распахнулась, и, улыбаясь профессиональной улыбкой, появилась девушка по имени Бесс. Мадам, тоже с улыбкой, проговорила:

— Вот она какая у нас красотка. Такой лакомой бараньей котлетки с сотворения мира свет не видал, — и протянула руку за деньгами.

Смешавшись, Пейли выгреб из сумы горсть звенящих, тусклых монет. Положил одну в ладонь женщины. Мадам не уходила. Пейли добавил вторую монету, затем третью. Мадам довольно ухмыльнулась, но Пейли интуитивно понял: удовлетворение это временное.

— Есть вино, — заявила она. — Не прикажете ли…

Пейли поблагодарил: вина не надобно. Седые волосы мадам встали торчком. Сделав реверанс, она удалилась.

Окончательно насторожившись, Пейли прошел вслед за Бесс в спальню. Потолок пульсировал, как сердце.

— Поросеночек, — проворковала Бесс, стягивая с плеч свое единственное одеяние. Груди всколыхнулись, соски впились в Пейли похотливым взглядом. Как он и ожидал, то были глаза. Он почти удовлетворенно кивнул. Разумеется, после этого о постели и думать было нечего. — Яхонтовый, — зажурчал голосок Бесс, и глаза-соски закатились; длинные ресницы кокетливо запорхали вверх-вниз, вверх-вниз.

Пейли крепко прижал к груди суму. Если это аберрация зрения, если это намеренное кодирование информации является обычной защитой от вторжения, почему же на Земле никто не в курсе? Другие путешественники во времени вернулись из своих дерзких экспедиций целые и невредимые, с отчетами, ничуть не противоречащими здравому смыслу.

Стоп, но так ли это? Разве тут проверишь? А как же упомянутый Свенсоном Уилер, которого держали в средневековом застенке живые штативы из эктоплазмы? «Вернулся седой, как лунь, и все сам с собой говорил» — вот вам точная цитата из Свенсона. И еще: «Зачем таскаться в былое, когда можно попасть в грядущее». Стоп. При чем здесь будущее и прошлое. Речь идет о разных мирах, существующих сейчас, одновременно. Одновременное прошлое имеет законченную форму, одновременное будущее — тоже.

— У меня нет времени, — резко заявил Пейли с настырным произношением XXI века, не тратя времени на жеманные елизаветинские звуки. — Я дам тебе золота, если ты отведешь меня к мастеру Шекспиру.

— Майстеру?

— Шакеспеару.

Уши Бесс разрослись. Она уставилась на Пейли, меж тем на стену за ее спиной начали проецироваться сразу десять батальных сцен из разных фильмов. — Ты не из этих. Ты до женщин охотник, я-то вижу.

— Это срочно. По делу. Не мешкай. По-моему, он живет у Епископских ворот.

Попробовать хоть что-нибудь узнать. А что потом? Попытаться остаться в живых. Сопротивляться безумию в каком-нибудь тихом уголке, не отключая радиомаяк, пока не минет год. Связаться со Свенсоном, удостовериться, что он жив и здоров; и, может быть, вдруг — чем черт не шутит? — услышать из дальних далей пространства-времени, что его снимут раньше положенного срока: распоряжение с Земли, перестановки в графике…

— Ты знаешь, кого я имею в виду, — сказал Пейли. — Мастера Шекспира, комедианта.

— Знамо-знамо, — голос Бесс от слога к слогу становился все грубее.

Пейли сказал себе: «Я сам хозяин своему восприятию; у этой девушки нет глаз на месте сосков, и рот, что образуется сейчас у нее под подбородком, на самом деле не существует». После такой острастки галлюцинации, подернувшись рябью, временно исчезали. Но их сила была велика. Бесс прикрыла наготу невзрачным платьем, достала из шкафа поношенный плащ.

— Оайденышас, — проговорила она.

Пейли безумно напрягся, борясь с «глушилкой». «Отдай деньги сейчас», — вот что сказала Бесс. Он дал ей один портагю.

На цыпочках они сошли по лестнице. Пейли пытался попристальнее разглядеть картины на стене, но добиваться от них правды было некогда. Лестница, застав Пейли врасплох, обернулась эскалатором из двадцать первого века. Мысленным пинком он заставил ее вернуться к истинной лестничной природе. Пейли не сомневался, что Бесс, дай ей волю, обратится в какое-нибудь чудовище, способное превратить сердце в камень. Скорее! Ценой ужасного усилия он удержал в небе восходящее солнце. На улице попадались редкие прохожие. К ним Пейли приглядываться не решался.

— Это далеко? — спросил он. Кукарекали петухи, совсем рядом, хором — взрослые, солидные петухи.

— Недалеко.

Но в этом бьющемся в конвульсиях, падающем самому себе на голову Лондоне само понятие «далекий» теряло смысл. То и дело поскальзываясь на булыжниках, Пейли силился сохранить ясность рассудка. Пот катился градом с его лба. Одна капля упала на суму, которую он лелеял, как больной живот. Пейли внимательно рассмотрел каплю. Соленая вода из его телесных пор. К какому миру она принадлежит — чужому или родному? Если он острижет волосы и бросит на мостовую, если он утонет вон в той зловонной помойной яме, откуда только что вынырнула женщина о трех головах, отторгнет ли его Лондон системы Б-303, как отторгает человеческий организм пересаженную почку? Возможно, тут действует не закон природы, а какой-то бог местной звездной системы, которого можно одолеть, залучив в союзники дьявола? Может быть, Пейли пытается преодолеть не глубинный врожденный рефлекс планеты, а всего лишь устав элитарного клуба, утвержденный этим самым местным жюри? Как бы то ни было, Пейли сопротивлялся, и елизаветинский Лондон, окутанный серебристой утренней дымкой, замирал и вновь подергивался рябью, а затем снова отвердевал. Но напряжение требовалось адское.

— Сюда, сэр, — Бесс подвела Пейли к ободранной двери, которая так и грозилась расплыться и обрушиться водопадом на булыжную мостовую, если чужак не заставит ее сохранять форму. — Денег, — заявила Бесс.

Но Пейли решил, что дал ей достаточно. Нахмурившись, он покачал головой. Бесс замахнулась на него кулаком, который, подмигивая, превратился в голову сердитого бородача. Пейли в ответ поднял ладонь, чтобы дать Бесс пощечину. Хныкая, она убежала, а Пейли, сжав руку в кулак, ударил вместо женской щеки по двери. В доме не спешили отзываться. Пейли задумался, сколько же еще сможет удерживать мир на положенном ему месте. А что случится, если он заснет? Может быть, все испарится, и после пробуждения ему останется лишь выть на весь холодный, пустой космос?

— Что такое? — Пейли открыл уродливый мужчина, какой-то весь бесформенный, с целым рядом живых моргающих глаз на голой груди — рубашка без пуговиц разошлась, обнажая тело. Он никак не мог быть Уильямом Шекспиром.

Пейли, дивясь, что волнение не лишило его способности четко выговаривать трудные елизаветинские звуки, произнес:

— Я хочу видеть мастера Шекспира.

Мужчина, раздосадованно скривившись, впустил Пейли и указал плечом, в какую дверь стучать. Итак, час настал. Сердце Пейли отчаянно заколотилось в грудину. Историк постучал. Дверь была дубовая, твердая и разжижаться даже не пыталась.

— Да? — звонкий, приятный голос, в котором не было и следа угрюмости. Сглотнув подступивший к горлу комок, Пейли потянул на себя дверь и вошел. В замешательстве огляделся. Спальня, неубранная постель, стол с разложенными бумагами, стул, утреннее солнце в рамке наглухо закрытого окна. Пейли потянуло к бумагам; он прочел верхний лист («Не ты ли снимешь давящий ужас с сердца моего»), гадая, откуда же раздался голос — из какой-то смежной комнаты? Тут он услышал голос снова — у себя за спиной.

— Негоже читать частные бумаги джентльмена, не испросив прежде его позволения.

Повернувшись на каблуках, Пейли узрел приплясывающую в воздухе репродукцию дроэшаутовского портрета Шекспира — квадратную, в раме; губы портрета шевелились, но глаза оставались неживыми. Он захотел вскрикнуть — но язык отнялся. Говорящая гравюра надвигалась на него — «Нахал, невежа или соглядатай Тайного Совета?» — прямые боковины рамы начали вспучиваться, и все вспучивались и вспучивались безудержно… гравированные черты размазались, и кружок, исчерканный темными линиями и кляксами, напружинившись, попытался превратиться в твердый, трехмерный объект. Пейли ничего не мог с собой поделать; он остолбенел так, что даже зажмуриться не мог. Трехмерный объект обернулся силуэтом животного, неописуемо уродливого и устрашающего — небывало крупного морского ежа, который, ощетинившись иглами, кивал и улыбался с ужасающе осмысленным видом. Пейли заставил его обрести некоторое сходство с человеческой фигурой. Отчаяние захлестнуло историка с головой — отчаяние, никак не связанное со страхом, хотя вымышленный персонаж по имени Уильям Шекспир — этот актер, играющий роль — являл собой кошмарное зрелище. Ну почему же ему никак не удается установить контакт с кантовской «вещью в себе»? Но в том-то все и дело: «вещь в себе» меняется под влиянием наблюдателя, превращаясь в феномен, навязанный категориями пространства-времени-восприятия…

Набравшись храбрости, Пейли спросил:

— Какие пьесы вы написали на сей день?

Шекспир, казалось, удивился.

— А кто спрашивает?

Пейли продолжал:

— Тому, что я скажу, вы вряд ли поверите. Я прибыл из другого мира, где знают и чтят имя Шекспира. Я лично верю, что на свете был — или есть — актер по имени Уильям Шекспир. Но что этот Шекспир написал пьесы, которые ему приписывают — этому я не верю.

— Значит, — произнес Шекспир, слегка оплывая, превращаясь в собственный неуклюжий бюст, кое-как слепленный из сала, — мы с вами оба неверующие. Что до меня, я готов верить чему угодно. Вы — призрак из другого мира, так тому и быть. Но тогда вы должны были растаять с третьим криком петуха.

— Возможно, у меня времени меньше, чем у призрака. На авторство каких пьес вы претендуете? — Пейли перешел на английский язык своей эпохи. Хотя фигура перед ним расплывалась и мерцала, пробуя разные очертания, но глаза — проницательные, умные, современные — практически не менялись. Голос произнес:

— Претендую? «Гелиогабал», «Печальное царствование Гарольда Первого и Последнего», «Дьявол в Далвиче»… И другие — им несть числа.

— Ответьте, умоляю вас, — вконец встревожился Пейли. Верить или не верить? Что он сейчас услышал — правду или насмешливую ложь? И от кого исходит эта правда или насмешка — от этого человека либо от его собственного, Пейли, разума, жаждущего контроля над данными, над информацией, поставляемой органами чувств? Разума, ждущего хоть чего-нибудь осмысленного? Там, на столе, громоздится кипа бумаг. — Покажите мне, — воскликнул Пейли. — Покажите хоть что-нибудь, — умолял он.

— Предъявите мне свои рекомендательные письма, — возразил Шекспир. — Нет, — и он двинулся к Пейли, — я сам посмотрю.

Его глаза загорелись. В них прыгали странно-зловещие искорки.

— Красивый юноша, — проговорил Шекспир. — По мне, бывают и краше, но покувыркаться малость в летнее утро, пока день не разогрелся…

— Не замай, — выпалил Пейли, — не замай, — бормотал он, пятясь, и ему казалось, что архаизм этот отчего-то звучит фривольно. — Не трогайте меня!

Напирающая фигура превратилась в настоящий ходячий кошмар: шея раздулась, на ладонях рук, простертых к Пейли, засверкали зрачки. Слоновий хобот, выросший посреди лица, извивался, щупая воздух; две-три присоски, проклюнувшись на его кончике, вслепую потянулись к Пейли. Тот бросил суму, чтобы легче было защищаться. Вместо слов чудовище изрыгало хриплые выкрики, покряхтывало и повизгивало. Притиснутый к углу стола Пейли бросил взгляд на измаранный черновик (как там о Шекспире говорили: «В жизни не вымарал ни одной строки»):

Живя в тюрьме, я часто размышляю,
Как мне ее Вселенной уподобить?
Чем на Вселенную она похожа?
Есть ли различья меж темницей и Вселенной?

И хотя тело судорожно пыталось увернуться от этих огромных рук (с десятью пальцами каждая), ученый в Пейли подал голос:

— «Ричард Второй»! Вы пишете «Ричарда Второго»?

Пейли — этот Клод Бернар от литературы — понял, что должен любой ценой передать Свенсону весть, что в 1595 году Шекспир работал над «Ричардом Вторым». Бросившись на пол, Пейли схватил суму и, нащупав передатчик, начал набирать радиограмму. Эта внезапная капитуляция, казалось, изумила Шекспира; его руки-вилы стали растерянно ворошить воздух. А Пейли, ослепший от пота, тяжело пыхтя, сообщал: «УШ авт Р2».

Тут распахнулась дверь.

— Слыхал, шумите, — то был давешний бесформенный урод с глазами на голой груди. Его уродство усугубилось; облик менялся беспрестанно, но как бы рывками, словно его чеканили безмолвные и невидимые молотки. — Он пришел на тебя напасть?

— Не из-за денег, Томкин. У него своего золота вдосталь. Гляди, — оказалось, из сумы, второпях брошенной Пейли, на пол просыпались монеты. А Пейли и не заметил; эх, надо было переложить деньги…

— Вот это да!.. — монстр по имени Томкин с жадностью уставился на пол. — А те, другие-то, золота с собой не приносили…

— Забирай и его, и золото, — небрежно распорядился Шекспир. — И с ним, и с деньгами делай, что пожелаешь.

Томкин слизняком пополз к Дейли. Тот завопил, слабо пытаясь отбиваться сумой — но клешня Томкина легко выхватила ее у Пейли.

— Там внутри есть еще, — пробурчал Томкин, сглатывая слюни.

— А разве я не говорил, что служить мне — дело прибыльное? — спросил Шекспир.

— И бумаги.

— Бумаги? Ага, — Шекспир взял у Томкина пачку листов. — Отведи его к королевскому маршалу. Скажи, чужеземца поймали в городе. Мелет глупости, как тот алеман, что в прошлый раз приходил. Безумные речи ведет. Маршал разберется, что с ним делать.

— Но я джентльмен, — вскричал Пейли, сдавленный тяжелыми руками-лопатами. — Из Нориджа! Я драматург, как и вы! Поглядите, у вас в руках пьесы, которые я написал.

— Сперва призрак, теперь из Нориджа, — улыбнулся Шекспир, вновь воспарив в воздух, как собственный портрет. Двумерный портрет с объемной рукописью в руках. — Экий ты, брат, право. Или есть другие миры, похожие на наш, из которых люди переносятся в наш мир силой колдовства? Такие истории я уже слышал. Один германец…

— Это правда, я вам не лгу! — уцепился Пейли за последнюю ниточку надежды, одновременно цепляясь ногтями за дверь спальни, в то время как Томкин тянул его за собой. — Вы умнейший человек своей эпохи! Вы способны это вообразить!

— И поэтов, которые еще не рождены; этого, как там его, Бляйрона, и лорда Тенниссуя, и пропойцу-валлийца? С тобой разберутся, как и с тем, другим.

— Но это правда!

— Проваливай своей дорогой, — заворчал Томкин. — Твой дом — Бедлам.

И поволок Пейли — бьющегося с пеной у рта, воющего Пейли — за дверь.

— Вы ненастоящие, все вы! — вопил Пейли. — Это вы тут призраки! А я настоящий, это недоразумение, отпустите меня, выслушайте, я все объясню!

— Ишь как запел, — пробурчал Томкин и вытащил Пейли в коридор.

— Дверь закрой, — приказал Шекспир. Томкин прихлопнул ее ногой. Вопли и топот ног удалились по коридору. Скоро вновь воцарилась тишина, давая возможность присесть и почитать.

А пьесы отменные, рассудил Шекспир. Загадочно, что одна из них, по всей видимости, повествует о еврее-ростовщике. Очевидно, парень из Нориджа читал Марло и обратил внимание на драматический потенциал, заложенный в Лопесе и злодеях подобного типа. Он, Шекспир, и сам лениво раздумывал, не написать ли на эту тему пьесу. И нате вам, вот она, уже готовенькая — кто-то за него постарался. Здесь же имелась парочка многообещающих исторических хроник. О короле Генри Четвертом. И комедия под названием «Много шума из ничего». Вот ведь подарки с неба свалились! Он улыбнулся. Вспомнил другого пришельца, алемана — доктора Шлейера или как его там, — чья история очень напоминала историю этого безумца. (Безумца? Разве безумцы способны творить такие пьесы? «Влюбленные, безумцы и поэты» — хорошая реплика в пьесе о феях, принесенной Шлейером. Бедняга Шлейер умер от чумы.) Пьесы, которые принес Шлейер, были хороши — но эти все-таки лучше.

Шекспир перекрестился. Может ли статься, что, говоря о своих «Музах», древние поэты имели в виду таких вот, как этот безумец, чьи слабые крики все еще доносились с улицы, или как Шлейер, или как тот, что под пыткой клялся, будто родился в Виргинии в Америке и будто в той земле имеются университеты получше Оксфордского, Лейденского и Виттенбергского? Шекспир пожал плечами: есть многое на свете и т. д. Кто бы они ни были, пусть приходят — лишь бы пьесы приносили. Шлейеров «Ричард Второй», возможно, нуждается в исправлениях — чем, собственно, Шекспир сейчас и занимался, но более ранние вещи, «Генри Четвертый» и прочие, имели успех. Он прочел верхнюю страницу этой новой кипы, поглаживая свою посеребренную сединой рыжую бородку, скользя по строчкам живыми серыми глазами. Вздохнул и перед тем, как скомкать и сбросить со стола страницу своей собственной пьесы, перечитал ее. Худо дело — стих хромает и с волшебством перебор. Герцог Индженио говорит:

Задумайтесь, о господа, над этим:
В морских глубинах двойника имеет
Любая живность суши; точно так же
В далеких небесах жизнь наша
Отражена, как в зеркале.
И всяк Имеет близнеца.
И всякий шаг двоится,
И сам близнец вновь отражается, множится
Бессчетно, да и сами звезды
Имеют близнецов…

Не годится: слишком неправдоподобно. Швырнул страницу в мусорную коробку — Томкин потом уберет. Взял чистый лист и начал переписывать изящным почерком:

ВЕНЕЦИАНСКИЙ КУПЕЦ

И продолжал работу, не вымарывая ни строчки.

Перевела с английского Светлана СИЛАКОВА

Орсон Скотт Кард

СОВЕТНИК ПО ИНВЕСТИЦИЯМ

Трудно представить любителя фантастики, который не знал бы двух знаменитых романов О. С. Карда — «Игра Эндера» и «Голос тех, кого нет»: оба получили «золотой дубль», премии «Хьюго» и «Небьюла», оба не раз издавались в России. Но если кто-то из наших читателей все же пропустил эти книги, советуем сначала заглянуть в рубрику «Литературный портрет»… Короткая повесть «Советник по инвестициям», написанная Кардом совсем недавно, представляет собой интерлюдию, проясняющую один из моментов, который оставался неясным во второй книге.

Эндрю Уиггину исполнилось двадцать лет в тот день, когда он прилетел на планету Сорелледольче. Точнее, двадцать ему исполнилось незадолго до конца путешествия. Эндрю выяснил это, когда подсчитал, сколько секунд продолжался его полет при скорости, близкой к скорости света, и сколько субъективного времени прошло для него лично.

В любом случае он хотел считать себя двадцатилетним и не думать о том, что с момента, когда он появился на свет, — а было это давным-давно, на Земле, в эпоху, когда человечество еще не вышло за пределы Солнечной системы, — минуло уже четыреста с лишним лет.

Как только из выходного шлюза появилась Валентина, Эндрю поспешил сообщить ей новости:

— Я только что подсчитал, — сказал он. — Мне стукнуло двадцать.

— Поздравляю, — откликнулась сестра. — Теперь тебе, как и всем, придется платить налоги.

С тех пор как закончилась последняя космическая война, Эндрю жил за счет средств трастового фонда[13], основанного благодарным человечеством для командира армады объединенных космических флотов, спасшего цивилизованные миры от страшной опасности. А если уж быть совсем точным, то фонд был создан в самом конце Третьей войны с баггерами, когда люди еще считали своих врагов чудовищами; в те времена дети, командовавшие космическими флотами, считались героями. Но позже эту битву стали называть Войной Ксеноцида, отношение человечества к своим героям изменилось радикально. Сейчас ни одно планетарное правительство не осмелилось бы организовать пенсионный трастовый фонд для Эндера Уиггина — величайшего в истории человечества военного преступника.

Более того: если бы стало известно, что подобный фонд уже существует, разразился бы грандиозный скандал.

К счастью, убедить ветеранов космического флота в том, что уничтожение баггеров было скверным поступком, оказалось довольно трудно. Именно командование космофлота приложило немалые усилия, чтобы скрыть только что созданный фонд от внимания общественности. Собранные средства распределили между множеством других фондов, приобрели на них пакеты акций в сотнях компаний, так что ни один человек не мог распоряжаться сколько-нибудь значительной частью средств фонда. Огромная сумма словно растворилась, и только сам Эндрю и его сестра Валентина знали, где находятся деньги и сколько их на самом деле.

Но теперь, когда Эндрю исполнилось двадцать, он должен платить налог. Для определения суммы налога ему необходимо сообщить властям о своих доходах. Закон обязывал Эндрю представлять декларацию о доходах либо ежегодно, либо после каждого межзвездного перелета, если тот длился больше одного года по объективному времени; при этом налоги переводились в годовое исчисление и к ним приплюсовывалась пеня за просрочку платежа.

Излишне говорить, что мысль об этом не вызывала у Эндрю особого восторга.

— Слушай, а как у тебя с налогами на твое роялти[14]? — спросил он у Валентины.

— Так же, как у всех, — ответила она. — Впрочем, моя последняя книга пока расходится не очень хорошо, так что платить нужно немного.

Но когда через несколько минут они уселись за установленные в астропорту Сорелледольче общественные компьютеры, ей пришлось взять свои слова назад. Последняя книга Валентины, в которой рассказывалось о гибели колонии Юнга Кальвина на планете Гельветика, стала настоящим бестселлером.

— Похоже, я богата, — пробормотала она, поворачиваясь к Эндрю.

— А вот я даже не знаю, богат я или нет, — ответил он. — Компьютер, бедняга, никак не может справиться с перечнем моей собственности.

На экране компьютера сменяли друг друга названия компаний, корпораций и фирм, и конца этому не было видно.

— Я думала, когда тебе исполнится двадцать, ты просто получишь чек на всю сумму, которая накопилась за все годы на счете в банке, — сказала Валентина.

— Хотел бы я, чтобы именно так и случилось, — вздохнул Эндрю.

— Мне вовсе не улыбается сидеть здесь Бог знает сколько времени и ждать, пока компьютер доберется до конца списка.

— Придется, — заметила Валентина. — Тебя просто не пропустят через таможню, если ты не сможешь доказать, что заплатил все налоги и что после этого у тебя осталось достаточно денег, чтобы удовлетворительно содержать себя, не отягощая своей персоной местную систему социальной помощи.

— А если у меня вовсе не останется денег? Меня что, отправят обратно? — поинтересовался Эндрю.

— Нет, просто поместят в трудовой лагерь и заставят зарабатывать свою свободу, причем по самым низким расценкам…

— Откуда ты знаешь?

— Я прочла достаточно много исторической литературы и составила представление о повадках планетарных правительств. Или трудовой лагерь, или что-то в этом роде… В крайнем случае тебя действительно отправят назад.

— Но ведь, наверное, я не единственный, кто прилетел на новую планету и обнаружил, что ему необходимо не меньше недели, чтобы разобраться в своей финансовой ситуации, — заявил Эндрю. — Поищу кого-нибудь, кто мне поможет.

— Я, пожалуй, останусь здесь и заплачу свои налоги, — хмыкнула Валентина. — Как взрослая, честная женщина…

— Мне стыдно за себя. — Эндрю жизнерадостно улыбнулся и зашагал прочь.

* * *

Бенедетто искоса взглянул на самоуверенного юнца, опустившегося в кресло для посетителей, и вздохнул. Он сразу понял, что с этим типом не оберешься неприятностей. У парня был вид богатого, молодого повесы, который только что прибыл на новую планету, но уже уверен, что сможет добиться от инспектора налогового ведомства любых уступок.

— Чем могу быть полезен? — спросил Бенедетто по-итальянски, хотя довольно сносно владел межзвездным, на котором по закону и был обязан обращаться ко всем путешественникам.

Нимало не смутившись, молодой человек протянул Бенедетто удостоверение личности.

— Эндрю Уиггин? — недоверчиво переспросил инспектор.

— Да, а что?

— И вы хотите, чтобы я поверил, будто ваше удостоверение — подлинное? — Видя, что ему не удалось сбить собеседника с толку, Бенедетто перешел на межзвездный.

— Почему бы нет? — молодой человек пожал плечами.

— Но… Эндрю Уиггин?.. — повторил инспектор. — Или вы считаете, что попали в глухую провинцию, где никто не слыхал про Эндера Ксеноцида?

— Разве быть тезкой — уголовное преступление? — поинтересовался Эндрю.

— Нет, но пользоваться фальшивыми документами…

— Сами посудите, если бы я действительно хотел подделать свое удостоверение, разве стал бы я использовать подобное имя? — сказал Эндрю. — С моей стороны это было бы глупо.

— Пожалуй, — нехотя согласился Бенедетто.

— Тогда давайте исходить из того, что имя Эндрю Уиггина, доставшееся мне при рождении и совпадающее с именем Эндера Ксеноцида, причиняет мне значительные моральные страдания. Возьметесь ли вы утверждать, что это обстоятельство могло отрицательно повлиять на мою психику?

— Ваше психическое здоровье меня не касается, — возразил Бенедетто. — Я занимаюсь налогами.

— Знаю, — кивнул Эндрю. — Но мне показалось, что вы как-то уж очень озабочены моим удостоверением личности, вот я и подумал: либо вы тайный агент таможни, либо философ. Впрочем, кем бы вы ни были, кто я такой, чтобы мешать вам удовлетворять свое любопытство в рабочее время?

Бенедетто терпеть не мог образованных болтунов.

— Так чего вы от меня хотите? — раздраженно бросил он.

— Дело, видите ли, в том, что мои финансовые дела находятся в некотором беспорядке. Раньше в связи с возрастом мне не приходилось платить налоги; я лишь недавно вступил в управление собственным имуществом, поэтому пока не знаю, какие у меня доходы. Словом, я хотел бы просить о небольшой отсрочке, чтобы иметь возможность разобраться в своей собственности.

— Отказано, — заявил Бенедетто.

— Как это? — удивился Эндрю. — Просто «отказано» — и все?!

— Именно так, — подтвердил инспектор.

Несколько секунд Эндрю сидел неподвижно.

— Еще вопросы? — осведомился наконец Бенедетто.

— Могу я обратиться в вышестоящую инстанцию?

— Разумеется. Но не раньше, чем заплатите все налоги, — любезно объяснил инспектор.

— Я не отказываюсь уплатить налоги, — попытался урезонить его Эндрю. — Просто для этого мне понадобится время, и я подумал, что мне будет гораздо удобнее работать в квартире за своим компьютером, а не на общественных компьютерах здесь, в астропорту.

— Боитесь, что кто-то может подсмотреть, какую сумму прабабушка оставила вам на карманные расходы? — ухмыльнулся Бенедетто.

— Да. Я предпочитаю решать такие вопросы, когда никто не стоит у меня за спиной и не заглядывает через плечо, — подтвердил Эндрю.

— Запрещается покидать пределы астропорта, не уплатив налогов.

— Ну хорошо, — вздохнул Эндрю. — Тогда дайте мне хотя бы возможность воспользоваться моими ликвидными средствами, чтобы было чем платить за пребывание на этой планете. Мне нужно время, чтобы рассчитать сумму налога.

— Почему вы не сделали этого во время полета?

— До сего дня все мои средства находились в доверительном управлении. Я понятия не имел, как сложно будет учесть все имущество.

— Вы, несомненно, понимаете, что, рассказывая эту историю снова и снова, вы разбиваете мне сердце. Еще немного, и я разрыдаюсь, — сообщил Бенедетто.

Молодой человек еще раз вздохнул.

— Что-то я не пойму, чего вы от меня хотите.

— Я хочу, чтобы вы заплатили налоги, как все нормальные люди.

— Я не могу добраться до своих денег, пока не заплачу налоги, — сказал Эндрю. — А пока я буду их рассчитывать, мне не на что будет жить, если только вы не разрешите мне снять со счета достаточную сумму. Получается самый настоящий заколдованный круг.

— Вы, наверное, жалеете, что не подумали об этом раньше, не так ли? — ухмыльнулся Бенедетто.

Эндрю обвел взглядом кабинет инспектора.

— Вон на том плакате написано, что вы обязаны помочь мне заполнить декларацию о доходах, — сказал он.

— Да, это так.

— Так помогите же!

— Покажите мне вашу декларацию, и я…

Эндрю удивленно посмотрел на него.

— Как я могу показать вам ее?

— Вызовите ее вот здесь. — Бенедетто развернул стоявший у него на столе компьютер, чтобы Эндрю мог воспользоваться клавиатурой.

Поглядев на вывешенные на стене образцы, Эндрю ввел в компьютер свое имя, индивидуальный номер налогоплательщика и личный идентификационный код. Бенедетто в это время тактично отвернулся; он прекрасно знал, что установленное в его компьютере программное обеспечение запомнит каждую букву, каждую цифру, напечатанную молодым человеком. Когда посетитель покинет кабинет, ничто не помешает Бенедетто как следует покопаться в его финансовых записях, так что, пожалуй, имело смысл помочь парню разобраться с налогами поскорее.

Компьютер начал прокручивать какую-то таблицу, казавшуюся бесконечной.

— Что это такое? — спросил Бенедетто, поворачиваясь к компьютеру. Строки возникали внизу экрана и исчезали наверху, но ползунок на линейке скроллинга словно прилип к одному месту. Режим постраничного просмотра был отключен, и Бенедетто понял, что весь этот гигантский список появился на экране в том виде, в каком был вызван одним-единственным вопросом в графе налоговой декларации.

Слегка развернув монитор, чтобы лучше видеть, Бенедетто впился взглядом в экран. Таблица состояла из названий фирм, корпораций и фондов и их коммутационных кодов. В отдельную графу было вынесено количество принадлежащих клиенту акций того или иного предприятия.

— Теперь, надеюсь, вы понимаете, в чем моя проблема? — спросил молодой человек.

Таблица продолжала скользить по экрану, и Бенедетто нажал клавишу, чтобы остановить ее.

— На мой взгляд, — сказал он слегка задыхающимся голосом, — вы довольно богаты.

— Но я этого не знал, — возразил Эндрю. — То есть я был в курсе того, что некоторое время назад попечители фонда разместили мои средства в нескольких предприятиях, но я понятия не имел, что их окажется так много. Прибывая на новую планету, я каждый раз просто снимал со счета столько, сколько мне было нужно, и таким образом обеспечивал себя средствами на текущие расходы. А поскольку это была освобожденная от налога правительственная пенсия, мне никогда не приходилось сталкиваться ни с какими трудностями.

А парень-то, похоже, действительно разбирается в законах не лучше новорожденного младенца, подумал Бенедетто, чувствуя, как исчезает его неприязнь к гостю. Он даже испытал к нему что-то вроде прилива дружеских чувств. Ведь этот пижон мог сделать Бенедетто богатым человеком и даже не заметить этого! Одних только акций, которыми этот парень владел в корпорации «Виниченце Энцикль» — последней в остановленном списке, которая к тому же имела филиал на Сорелледольче, — хватило бы Бенедетто, чтобы уйти в отставку, купить в пригороде шикарное поместье, завести слуг и ни в чем не нуждаться до конца своих дней.

А ведь список едва-едва дошел до «В»!..

— Любопытно… — протянул Бенедетто, чтобы что-нибудь сказать.

— Кроме того, — добавил молодой человек, — мне исполнилось двадцать только перед концом моего последнего путешествия. До этого проценты, которые приносил мне вложенный капитал, не облагались никакими налогами, так что, как мне кажется, я имею право получить их, когда мне вздумается. Разрешите же мне воспользоваться этими средствами и дайте несколько недель, чтобы найти квалифицированного специалиста, который помог бы мне разобраться с остальным имуществом. Тогда я смогу полностью отчитаться о своих доходах и заплатить налоги, как положено.

— Что ж, это неплохая мысль, — признал Бенедетто. — Где находятся средства, о которых вы говорили?

— В банке «Каталониан эксчейндж».

— А номер счета?

— Все, что вам нужно, это снять арест со всех денежных сумм, положенных на мое имя, — пояснил Эндрю. — Номер счета для этого знать не обязательно.

Бенедетто не стал настаивать. Он не видел никакой необходимости запускать лапу в карманные деньги этого мальчишки. Перед ним настоящая золотая жила, неиссякаемый источник богатства, откуда — не рискуя попасться — можно черпать щедрою рукой.

Вызвав на экран соответствующую форму, Бенедетто ввел необходимые сведения и отправил по назначению. Он также выписал Эндрю пропуск сроком на тридцать дней, позволяющий свободно передвигаться по планете при условии, что мистер Уиггин будет ежедневно отмечаться в налоговой службе. Через месяц Эндрю обязан представить полную декларацию о доходах и выплатить в полном объеме все причитающиеся налоги. Ему запрещается покидать Сорелледольче до тех пор, пока декларация не будет проверена и утверждена налоговым департаментом.

Такова была стандартная бюрократическая процедура, предусмотренная для подобных случаев. Тем не менее молодой человек поблагодарил инспектора (Бенедетто особенно любил, когда всякие богатые кретины благодарили его за то, что он лгал им и незаметно откусывал кусочки от их пирога) и вышел из кабинета.

Как только дверь закрылась, Бенедетто очистил экран компьютера и вызвал программу-перехватчик, которая должна была зафиксировать личный идентификационный код молодого человека. Несколько секунд он ждал, но программа не появлялась. Тогда Бенедетто открыл меню работающих программ, нашел скрытый протокольный файл и — вот странность! — обнаружил, что программа-перехватчик даже не была загружена. Как это объяснить, Бенедетто не знал. Данная программа загружалась всегда, но только не сегодня.

Вскоре выяснилось, что она вовсе исчезла с жесткого диска!

В поисках каких-либо фрагментов пропавшей программы Бенедетто просмотрел диск и память компьютера с помощью собственной версии запрещенной программы «Хищник», но наткнулся только на пару временных файлов, которые не содержали никакой полезной информации. Программа-перехватчик была стерта, да так основательно, что восстановить ее не представлялось возможным.

Хуже того, когда Бенедетто попытался вернуться к декларации, которую на его глазах создал на экране Эндрю Уиггин, то не смог этого сделать. Она должна была оставаться здесь, в компьютере, вместе с бесконечным списком принадлежащих молодому нахалу паев и акций, на которые Бенедетто собирался совершить набег (существовало множество способов выпотрошить их и без использования личного идентификационного кода), но возникший на экране стандартный бланк был девственно чист. Названия компаний и их коммутационные номера исчезли.

Что же случилось? Невероятно, чтобы обе программы дали сбой одновременно!

Не важно… Список был таким большим, что часть информации неизбежно должна была попасть в буфер. «Хищник» найдет ее!

Но теперь не отзывался уже и «Хищник». Как выяснилось, он тоже пропал из памяти, хотя Бенедетто вызывал его каких-нибудь пять минут назад! Нет, это невозможно. Это…

Как мог этот парень заразить компьютер вирусом только тем, что ввел свой идентификационный номер? Или он сумел каким-то образом внедрить программу-вирус в название одной из фирм в своем списке? Гм-м…

Бенедетто задумался. Он частенько пользовался нелегальным программным обеспечением, но ему еще не приходилось слышать о вирусах, способных проникать в компьютеры с с архивированными данными. Во всяком случае, не в защищенные компьютеры налоговой службы…

Уж не шпион ли этот Эндрю Уиггин? Сорелледольче была одним из немногих миров, продолжавших успешно противостоять интеграционной политике Конгресса Звездных Путей. Неужели парень послан специально, чтобы нанести по планете коварный удар?..

Нет, абсурд! Шпион имел бы на руках абсолютно достоверную декларацию о доходах, заплатил бы все налоги и двинулся дальше, не привлекая к себе внимания.

Должно существовать какое-то другое объяснение… Бенедетто был полон решимости отыскать его. Кем бы на самом деле ни являлся этот Эндрю Уиггин, Бенедетто вовсе не собирался отказываться от его состояния. Именно такого случая он ждал всю жизнь, и тот факт, что у парня было какое-то редкое программное обеспечение, вовсе не означал, будто Бенедетто не сумеет изобрести способ отщипнуть кусочек этого пирога.

* * *

Эндрю все еще кипел от злости, когда они с Валентиной наконец-то вышли из здания астропорта. Сорелледольче была сравнительно молодой колонией. Ее история насчитывала всего какую-нибудь сотню лет, однако статус ассоциированной планеты сделал свое дело: на Сорелледольче прочно обосновался неконтролируемый, теневой бизнес, принесший с собой полную занятость и сотни возможностей сколотить неплохое состояние. Главным следствием оказался бурный рост населения (впрочем, несмотря на это, оставаться незамеченным на Сорелледольче было положительно невозможно — за каждым твоим шагом следили сотни внимательных глаз). Космические корабли прибывали сюда с трюмами, битком набитыми переселенцами, а отбывали под завязку загруженные всякой всячиной. Численность населения колонии приближалась к четырем миллионам, причем миллион сосредоточился в столице — городе, носившем название Донна-белла и представлявшем собой любопытную смесь бревенчатых хижин и сборных пластиковых домиков.

Еще не освоенную часть планеты покрывали густые джунгли, сплошь состоявшие из гигантских папоротников; соответствующей была и фауна — царство рептилий, размерами не уступавших земным динозаврам. Человеческие поселения, однако, были достаточно безопасны, а расчищенные в джунглях участки столь плодородны, что половина посевных площадей была отведена под экспортные товарные культуры: официально Сорелледольче вывозила натуральные текстильные волокна, а нелегально — разнообразное продовольствие. Отдельной статьей экспорта были огромные, яркой расцветки шкуры

гигантских рептилий; шкуры использовались в качестве ковров и натяжных потолков во всех принадлежащих к Конгрессу Звездных Путей мирах. Десятки охотничьих партий отправлялись в джунгли, чтобы месяц спустя вернуться с пятью десятками кож: для уцелевших участников экспедиции такого количества трофеев было вполне достаточно, чтобы до конца своих дней купаться в роскоши. К сожалению, слишком много охотников не возвращались назад. Некоторые шутники, правда, уверяли, что если местная рептилия съест человека, то из-за разницы в метаболизме она будет страдать расстройством желудка по меньшей мере неделю, однако это могло служить лишь слабым утешением. О Возмездии с большой буквы не было и речи, и все же находились люди, которые вынашивали планы расправиться с «динозаврами».

Новые дома возводились на Сорелледольче постоянно, но спрос намного опережал предложение, так что Эндрю и Валентине пришлось потратить почти весь остаток дня, прежде чем они нашли и сняли подходящую квартиру. В ней уже жил богатый охотник-абис-синец, однако через несколько дней он отбывал в экспедицию, оставляя квартиру в их полном распоряжении. Единственное, о чем он попросил новых соседей, это присмотреть за его вещами, пока он не вернется… Или не вернется.

— А как мы узнаем, что вас больше не ждать? — поинтересовалась Валентина, которая была практичнее брата.

— По плачу женщин в Ливийском квартале, — с готовностью объяснил охотник.

Устроившись, Эндрю первым делом подсоединил компьютер к межзвездной электронной сети и зарегистрировался, чтобы иметь возможность спокойно разбираться со своим имуществом. Что касалось Валентины, то ей предстояло просмотреть целую гору почты, поступившей после выхода в свет ее последней книги — не считая обычной корреспонденции, которую она получала от историков со всех Поселенческих миров. Несколько сот посланий отправилось в папку с пометкой «Ответить позже», однако одни только срочные письма заняли у нее три долгих дня.

К счастью, абоненты понятия не имели, что пишут молодой двадцатипятилетней женщине (таков был субъективный возраст Валентины), иначе, как шутливо говорила она, от поклонников не было бы отбоя. Подавляющее большинство корреспондентов, — за исключением тех, кто был знаком с ней лично — считали своим адресатом известного историка по имени Демосфен. Разумеется, многие понимали, что это псевдоним, а несколько ретивых репортеров, вдохновленных популярностью, которой пользовались книги Валентины, даже задались целью вычислить «настоящего Демосфена». Для этого они сопоставили периоды, когда она путешествовала и либо вовсе не отвечала на письма, либо мешкала с ответом, со списками пассажиров межзвездных кораблей. Задача была сложной, требующей долгих и тщательных подсчетов, но разве не для того существуют компьютеры? В результате несколько человек самых разных профессий и разной степени учености были уличены в том, что являются Демосфенами, и некоторые отрицали свою «вину» совсем не так горячо, как можно было ожидать.

Саму Валентину эта мышиная возня только забавляла. Ей было решительно все равно, кто пытается разделить с ней славу, покуда чеки с авторским вознаграждением попадали по адресу и покуда никто не выпустил под ее псевдонимом собственную книгу. Ее вполне устраивали и известность Демосфена, и собственная анонимность. Как она не раз говорила Эндрю, и в том, и в другом были свои плюсы.

Если известность Валентины была самой настоящей, то о самом Эндрю этого не скажешь. Он был, что называется, «печально знаменит». Именно поэтому Эндрю никогда не скрывался под чужими именами, резонно полагая, что каждый, с кем ему придется иметь дело, попросту сочтет, что его родители совершили серьезную промашку. Ни один нормальный человек, носивший фамилию Уиггин, ни за что бы не назвал сына именем Эндрю. Кроме того, субъективный возраст Эндрю составлял двадцать лет; именно на столько он и выглядел, поэтому предположить, что сей молодой человек и есть тот самый Эндер Ксеноцид, было довольно трудно. Мало кому могло прийти в голову, что за прошедшие три столетия он и его сестра только и делали, что перелетали с одной планеты на другую, задерживаясь в каждом новом мире ровно настолько, чтобы Валентина успела найти новую тему для книги и собрать необходимый материал. После этого оба поднимались на борт космического корабля, и Валентина писала очередной бестселлер. Благодаря релятивистскому эффекту путешествий со скоростью, близкой к скорости света, за последние три столетия абсолютного времени каждый из них не прибавил к личному биологическому возрасту и двух лет. Подобный образ жизни, однако, не мешал Валентине глубоко и серьезно исследовать каждую новую культуру и добиваться блестящих результатов (доказательством служили ее книги), и только Эндрю оставался просто туристом. Даже меньше. Он помогал сестре в ее исследованиях и — для забавы — изучал местные наречия и диалекты, однако друзьями так и не обзавелся и ни один мир не оставил в его душе сколько-нибудь глубокого следа. Если Валентина стремилась знать все и всех, то он, напротив, не хотел ни с кем общаться.

Так, во всяком случае, казалось самому Эндрю, когда он давал себе труд задуматься о своей жизни. Он был одинок, но часто говорил себе, что рад этому и что сестра — единственный человек, который ему по-настоящему нужен.

Сразу после войны, когда Эндрю еще был Эндером — и ребенком, пусть рано повзрослевшим, но ребенком, — другие дети, с которыми ему довелось служить, часто писали ему. Но поскольку Эндрю первым начал путешествовать с околосветовой скоростью, поток писем вскоре стал иссякать. Иначе просто не могло быть, потому что к моменту, когда Эндрю получал письмо и успевал на него ответить, он оказывался на десяток лет младше своего корреспондента. Знаменитый Эндер, бывший когда-то обожаемым вождем тысяч и тысяч людей, стал теперь просто подростком — правда, все тем же подростком, на которого подчиненные когда-то смотрели снизу вверх и от которого ожидали приказаний, но ведь в их-то жизни прошли десятилетия! Многие из соратников Эндрю участвовали в войнах, сотрясавших Землю на протяжении десятка лет после победы над баггерами; они возмужали в боях и закалились в политических баталиях. Когда они получали ответы от бывшего командира, они уже давно думали о прошедших днях, как о древней истории. Послание Эндера, когда оно наконец приходило, было голосом из далекого прошлого, обращенным к такому же ребенку, который написал ему когда-то очень давно. Вот только самого ребенка уже не было, и многие старые товарищи Эндера — старые не только в переносном, но и в самом буквальном смысле — плакали над его письмами, жалея своего командира, которому одному было запрещено возвращаться на Землю после победы, но отвечать ему было нечего. Что они могли написать ему, если их дороги разошлись давно и навсегда?

Впоследствии многие из них тоже отправились в другие миры, пока все еще до неприличия юный Эндер губернаторствовал на одной из покоренных планет, на которой когда-то размещалась колония баггеров. В этом пасторальном окружении он мужал, а когда Судьба решила, что он достаточно созрел, встретился с последней уцелевшей Королевой Пчел. Королева рассказала ему свою историю и попросила перевезти куда-нибудь в безопасное место, где могла бы попытаться возродить свой народ. Эндер пообещал и в качестве первого шага написал небольшую книгу, которая должна была сделать мир людей чуть менее опасным для королевы. Книга так и называлась — «Королева Пчел». По совету Валентины, Эндер не стал издавать ее под своим подлинным именем; «Говорящий от имени мертвых» — так он подписал свою книгу.

Работая над рукописью «Королевы Пчел», он и представить себе не мог, какой эффект она произведет, как радикально изменит отношение человечества к войнам с баггерами. Судьба сыграла с ним злую шутку: именно эта книга превратила Эндера из легендарного героя в монстра, из победителя — в военного преступника, осуществившего ксеноцид целой разумной расы.

Правда, демонизация его образа произошла не сразу. Это был медленный, постепенный процесс. Сначала его еще жалели — как жалеют ребенка, которого злые взрослые дяди лестью и хитростью заставили использовать свой гений для уничтожения Королевы Пчел. Потом — сначала редко, затем все чаще и чаще — его именем начали называть каждого, кто, сам того не понимая, сделал нечто ужасное и непоправимое. И под конец имя Эндера Ксеноцида стало использоваться как нарицательное для обозначения каждого, кто сознательно совершил чудовищное злодеяние.

Эндрю, впрочем, было совершенно ясно, как и почему это произошло, и нельзя сказать, чтобы он очень возражал. В конце концов, он сам судил себя строже, чем кто бы то ни было. Во время войны Эндрю действительно не знал всей правды, но это не снимало с него вины. Даже если он и не планировал одновременного уничтожения всех Королев — и всей расы баггеров вместе с ними, — именно таков оказался результат. Дело было сделано, и теперь ему оставалось только принять на себя ответственность за последствия.

Это было тяжкое бремя, но Эндрю не колебался ни минуты. Он был готов честно исполнить свой долг, включавший, помимо всего прочего, заботу о Королеве Пчел, чей кокон — тщательно обезвоженный и упакованный, словно хрупкая фамильная реликвия — путешествовал с ним по всем мирам. У Эндрю еще были кое-какие привилегии, оставшиеся с тех времен, когда он занимал высокое положение в иерархии космического флота, поэтому его багаж никогда не досматривался. Точнее, Не досматривался до самого последнего времени. Недавнее столкновение с налоговым чиновником оказалось первым звонком — сигналом, что теперь, когда он формально достиг совершеннолетия, многое может измениться.

Впрочем, его положение вряд ли станет хуже. Эндрю сознавал свою вину за уничтожение целой расы, а с недавних пор взвалил на себя еще и ответственность за ее спасение. Для любого это была нелегкая ноша. Эндрю, во всяком случае, понятия не имел, как он сумеет найти место, где Королева Пчел могла бы выйти из кокона и спокойно отложить оплодотворенные яйца без того, чтобы люди не обнаружили ее и не помешали. И как он защитит Королеву, если это все-таки произойдет? Над этими вопросами Эндрю давно ломал голову и, кажется, кое-что придумал.

Деньги — таков был единственный ответ, который пришел ему на ум. Судя по тому, как выпучил глаза синьор Бенедетто, когда увидел перечень предприятий, в которых Эндрю имел долю, денег у него было много. А деньги всегда можно было обратить в нечто гораздо более полезное, например — в могущество и власть, которые помогут ему обеспечить безопасность Королевы Пчел.

Если это так, значит, первым делом необходимо точно выяснить, какой суммой он может располагать. И заодно узнать, сколько налогов нужно заплатить.

Эндрю знал, разумеется, что существуют специалисты, — бухгалтеры по налогообложению и адвокаты, — которые зарабатывают на жизнь тем, что помогают другим решать подобные вопросы. Казалось, нужно лишь обратиться к ним… и все же Эндрю колебался, вспоминая алчные огоньки в глазах Бенедетто. Кто же способен удержаться от соблазна, узнав о размерах его состояния… Все дело, однако, в том, что Эндрю не считал эти богатства своими. Это были кровавые деньги, награда за уничтожение баггеров, и его долг — использовать их для возрождения истребленной расы. И только то, что останется у него после этой попытки, он сможет по праву назвать своим.

Как же все-таки ему разобраться в своих финансах? Куда обратиться, чтобы, приоткрыв дверь для одного, не впустить целую шайку любителей чужого добра?

Этот вопрос Эндрю обсудил с Валентиной, и она пообещала выяснить у своих знакомых (знакомые были у нее буквально везде), кому из местных специалистов по налогам можно доверять. Ответ на запрос, который она разослала по местной электронной сети, пришел очень быстро: «Никому!». Сорелледольче была не тем местом, где честные бухгалтеры помогали сохранять и преумножать ваши деньги.

Делать было нечего, и Эндрю сам засел за изучение документов. День за днем он сначала тратил час-другой на изучение статей налогового законодательства, а затем — в течение еще нескольких часов — пытался разобраться в своем имуществе или по крайней мере оценить его с точки зрения налогообложения. Это была кропотливая, изнурительная работа, к тому же каждый раз, когда ему казалось, что он начинает что-то понимать, Эндрю почти сразу спохватывался, что пропустил какую-то оговорку, какой-то юридический крючок, способный свести на нет все его усилия. Когда же Эндрю возвращался к месту, которое поначалу посчитал неважным, пропущенный параграф действительно наполнялся таинственным и грозным смыслом. Изучив его в свете своих новых познаний, Эндрю чаще всего обнаруживал, что в этом параграфе действительно говорится об исключениях из правила, которое, как ему казалось, было применимо в его случае. Нередко натыкался он и на особые исключения, которые относились только к редким случаям — например, компаниям какого-то определенного типа, однако в перечне его собственности обязательно обнаруживалась либо такая компания, либо пай в фонде, владеющем подобной компанией. Довольно скоро Эндрю убедился, что одним месяцем ему не обойтись: только поиску всех его активов можно было посвятить целую жизнь. И ничего удивительного в этом не было: за четыреста лет любая вложенная в дело сумма обрастала совершенно фантастическими процентами, особенно если ничего не тратить или тратить очень мало. А его деньги, что называется, «работали», и весьма напряженно. Даже невыбранные им остатки пенсии в конце каждого года регулярно направлялись в тот или иной выгодный проект, так что за четыреста лет Эндрю, сам того не подозревая, оказался совладельцем тысяч высокодоходных предприятий.

Но богатство было ему не нужно. Оно его просто не интересовало. В конце концов, он даже поймал себя на том, что все чаще и чаще спрашивает себя, почему бы всем фискалам не покончить с собой вместо того, чтобы охотиться за чужими доходами?

Именно тогда в его электронной почте и появилась эта маленькая рекламка, что само по себе было довольно странно, поскольку Эндрю не должен был получать никакой рекламы. Для рекламодателей каждый, кто отправлялся в путь от звезды к звезде, просто переставал существовать, так как посылать рекламные проспекты человеку, когда он находится в дороге, означало просто выбрасывать деньги на ветер. В космическом корабле путешественник все равно не мог ничего купить, а к тому моменту, когда он наконец ступал на твердую землю, реклама успевала устареть.

Правда, Эндрю находился на твердой земле уже несколько дней, однако — если не считать расходов на аренду квартиры и похода в магазин — он не истратил ни гроша и не сделал ничего такого, что могло заставить рекламные фирмы внести его в списки потенциальных покупателей.

И все же вот оно, объявление, у него перед глазами: «Лучшая бухгалтерская программа! Ответы на все ваши вопросы!».

Впрочем, ничего странного тут не было. Очевидно, сработал принцип, какого придерживаются гадалки и астрологи. Ведь всем ясно, что чем больше слов они истратят, чем больше сделают выстрелов вслепую, тем выше вероятность, что хоть один прогноз окажется верным. Так и здесь: реклама случайно попала к тому, кому действительно необходима квалифицированная помощь.

Эндрю запустил командный файл, позволив программе создать на экране трехмерную презентацию.

Он примерно представлял, чего следует ожидать. Эндрю уже видел рекламные объявления, которые попадали в компьютер Валентины — при ее переписке избежать этого было, разумеется, невозможно, да и Демосфен был хорошо известен рекламщикам. На экране ее компьютера то и дело взрывались яркие фейерверки, разыгрывались душещипательные драмы или мелькали красочные спецэффекты, с помощью которых рекламодатели надеялись всучить покупателям свой товар.

Это рекламное объявление поначалу показалось Эндрю не в пример проще. На экране возникла женская головка, которая, впрочем, была обращена к Эндрю затылком. Потом женщина стала медленно поворачиваться. Несколько секунд — и она наконец «увидела» Эндрю.

— A-а, вот и вы!.. — сказала она.

Эндрю промолчал, ожидая, что будет дальше.

— Разве вы не хотите поговорить со мной? — спросила она.

Неплохо придумано, решил Эндрю. Впрочем, сам он на месте рекламодателя не пошел бы по этому пути — слишком уж высока была вероятность того, что потенциальный клиент не захочет разговаривать с виртуальной женщиной.

— A-а, понимаю, — произнесла она. — Вы думаете, что я — просто программа, которая пытается проинсталлироваться на вашем жестком диске, но это не так. Я ваш друг и опытный финансовый советник, о каком вы давно мечтали. Но я работаю не ради денег. Я работаю только ради вас. Вот почему вам придется побеседовать со мной, чтобы я могла знать, как именно вы хотите распорядиться вашими средствами и чего достичь. Мне нужно слышать ваш голос…

Но Эндрю вовсе не собирался разговаривать с компьютерной программой. Он никогда не любил театральные постановки, в которых зрителям полагалось участвовать в спектакле наравне с актерами. Пару раз Валентина вытаскивала его на такие интерактивные шоу, где исполнители номеров пытались привлечь к действию и аудиторию. Так один фокусник, облюбовавший Эндрю в качестве жертвы, принялся было вытаскивать из его ушей, волос и карманов самые неожиданные предметы, но Эндрю продолжал сидеть с каменным выражением лица. В конце концов, фокусник перешел к следующему зрителю. А что Эндрю не сделал для человеческого существа, того он тем более не собирался делать для компьютерной программы.

Протянув руку, Эндрю задал команду «Пролистать», чтобы убрать с экрана говорящую заставку и перейти к сути.

— О-ох!.. — поморщилась женщина. — Что это вы делаете? Уж не хотите ли вы избавиться от меня?

— Да, — сказал Эндрю и тут же мысленно выругался. Все-таки он попался. Трехмерная женская головка была выполнена столь реалистично, что ответ вырвался у него совершенно рефлекторно.

— Вы даже не представляете, как это больно. Больно и унизительно!..

Эндрю подумал, что, коль скоро он все равно проговорился, молчать дальше бессмысленно, тем более что программа явно была рассчитана на речевой интерфейс.

— Ну-ка расскажи, что нужно сделать, чтобы убрать тебя с экрана, — сказал он. — Я не прочь выяснить, как поживают мои «золотые копи»…

Эндрю нарочно говорил небрежно и быстро, зная, что даже самые лучшие программы для распознавания человеческой речи не способны справиться с невнятным произношением, не говоря уже об идиоматических оборотах.

— С вашими золотыми копями все в порядке, — ответила женщина. — А вот ваши соляные копи приносят убытки. Вам необходимо избавиться от них как можно скорее.

Услышав это безапелляционное суждение, Эндрю испытал легкий приступ раздражения.

— Я, кажется, не давал тебе разрешения читать мои файлы, — сказал он. — Я даже еще не купил программу. Я не хочу, чтобы ты рылась в моей информации. Скажи, как мне тебя закрыть?

— Но если вы ликвидируете эти соляные копи, вырученных денег как раз хватит, чтобы заплатить налоги. На данный момент их рыночная стоимость примерно равняется той сумме, которую вы должны внести.

— Не хочешь ли ты сказать, что уже рассчитала мои налоги?

— Ставки подоходного налога на Сорелледольче неоправданно высоки. Но я учла все применимые к вам исключения и скидки, включая налоговую льготу, установленную для тех немногих ветеранов Третьей войны с баггерами, кто еще остался в живых. По моим подсчетам, вам придется заплатить меньше пяти миллионов.

Эндрю рассмеялся.

— Блестяще, блестяще!.. Но по моим самым пессимистичным прогнозам сумма налога должна составить не более полутора миллионов.

Теперь рассмеялась уже женщина на экране.

— Вы, очевидно, считали в межзвездных кредитах, а я имела в виду пять миллионов фиренцетт.

Эндрю быстро перевел в уме фиренцетты в кредиты и лицо его вытянулось.

— Ведь это всего семь тысяч кредитов! — воскликнул он.

— Семь тысяч четыреста десять, — уточнила женщина. — Могу я считать себя принятой на службу?

— Но я уверен, что законного способа настолько сократить мои налоги просто не существует!

— Напротив, мистер Уиггин! Налоговое законодательство специально составлено таким образом, чтобы заставить людей платить больше, чем им положено на самом деле. Состоятельные люди прекрасно об этом знают и пользуются самыми разнообразными лазейками, чтобы снизить налоги, в то время как бедняги, не сумевшие обзавестись связями или хотя бы толковым бухгалтером, который знает все дыры в законе как свои пять пальцев, вынуждены платить абсурдно много. К тому же я очень толковый бухгалтер.

— Прекрасная речь!.. — вздохнул Эндрю. — Все, что ты сказала, просто великолепно — за исключением той части, которую ты опустила. Я имею в виду грандиозный финал, когда на сцене появляется полиция с ордером на мой арест.

— Вы действительно думаете, что до этого дойдет, мистер Уиггин?

— Раз уж ты заставила использовать речевой интерфейс, называй меня по крайней мере не «мистер Уиггин», а как-нибудь иначе, — буркнул он.

— Как насчет «Эндрю»?

— Отлично.

— А ты должен называть меня Джейн, Эндрю.

— Должен?! Я никому ничего не…

— Или тебе больше нравится Эндер?

Эндрю вздрогнул. В его файлах не было ни одной ссылки на прежнее прозвище.

— Завершить программу. Выгрузиться. Немедленно! — приказал он.

— Как хочешь, Эндрю, — ответила Джейн.

Женская головка исчезла с экрана монитора.

Слава Богу, избавились, подумал Эндрю. Он отлично знал, что если представит декларацию на жалкие семь с половиной тысяч кредитов, ему не миновать полного аудита. А насколько он успел понять, синьор Бенедетто был самым решительным образом настроен урвать для себя изрядный кусок его собственности. Правда, Эндрю никогда не возражал против духа здоровой инициативы и предпринимательства, но у него почему-то было такое ощущение, что Бенедетто не принадлежит к тем людям, которые знают, когда нужно остановиться. Именно поэтому он не считал особенно разумным размахивать красной тряпкой у него перед носом.

Но стоило Эндрю вернуться к работе, как он тут же пожалел о своей торопливости. Вероятно, Джейн извлекла прозвище «Эндер» из собственной базы данных, чтобы использовать в качестве обращения, подчеркивающего дружеское расположение к клиенту. Странно, конечно, что она не воспользовалась другими, более распространенными формами имени «Эндрю» — например, «Энди» или «Дрю»… и все же он повел себя как настоящий параноик, вообразив, что простая бухгалтерская программа, попавшая в его компьютер по электронной почте (несомненно, серьезно урезанная некоммерческая версия более полного варианта), могла так быстро узнать, с кем имеет дело. Программа есть программа: она говорит и выполняет только то, что ее запрограммировали говорить и выполнять.

А что если эта смехотворная цифра действительно верна, неожиданно подумал Эндрю. Или, может быть, если бы он не поспешил избавиться от Джейн, она, в конце концов, выдала бы ему сумму более правдоподобную? Ведь если программу писал компетентный, разбирающийся в налогах программист, Джейн на самом деле могла бы стать тем самым финансовым советником, в котором он так нуждался. В конце концов, нашла же она убыточные соляные копи, хотя сигналом к поиску послужило вскользь оброненное им упоминание о «копях золотых» — оборот речи, который был в ходу на Земле в дни его детства… Более того: когда Эндрю разыскал и продал соляные копи, предварительно убедившись, что они действительно не приносят дохода, их стоимость оказалась именно такой, как и предсказывала Джейн.

То есть не Джейн, а программа… Это миловидное женское личико, появившееся на экране компьютера, было, несомненно, очень умным шагом, призванным персонифицировать его отношения с программой и заставить думать о ней, как о живом человеке. Бездушную программу ничего не стоит стереть, а вот отослать прочь красивую женщину психологически значительно труднее.

Впрочем, он не поддался на эту уловку и уничтожил программу. И, если понадобится, несомненно, сумеет сделать это снова. Но сейчас, когда до установленного Бенедетто срока оставалось только две недели, Джейн была нужна ему позарез. Ради того, чтобы разобраться со своими налогами, Эндрю был готов мириться с существованием этой назойливой виртуальной леди. Быть может, ему даже удастся изменить программу, чтобы общаться с ней только при помощи печатного текста, как он привык.

Вернувшись к своей электронной почте, Эндрю попытался вызвать рекламу бухгалтерской программы еще раз, но добился лишь стандартного предупреждения «Файл недоступен».

Увидев его, Эндрю выругался. Ведь он даже не знал, на какой из планет выпускают подобные программы! Поддерживать связь через анзибль было слишком дорого, поэтому, как только он приказал демонстрационной программе прекратить работу, связь немедленно прервалась. В самом деле, кто будет поддерживать межзвездный контакт с клиентом, который не выказал желания приобрести товар немедленно? А теперь ничего уже не поделаешь…

* * *

Бенедетто довольно скоро обнаружил, что его затея может потребовать гораздо больше времени, чем он рассчитывал. Выследить этого молодчика, выяснить его контакты и узнать, на кого он работает, оказалось невероятно трудно. Единственный способ — проследить предыдущие путешествия мистера Эндрю Уиггина, но здесь Бенедетто каждый раз натыкался на ограничения доступа. Все полеты оказались литерными, и это весьма красноречиво указывало на то, что парень работает на одно из планетарных правительств. Лишь по чистой случайности Бенедетто обнаружил сведения о путешествии, совершенном Эндрю накануне приезда на Сорелледольче. Взгляд чиновника упал на имя Валентины, и тут его осенило. Он пока не знал, кем приходится Эндрю эта дамочка — сестрой, любовницей или просто секретаршей, однако ему было совершенно ясно, что если он будет следить за ней, его задача намного упростится.

Так и вышло. Информация о перемещениях Валентины не была засекречена, и вскоре Бенедетто узнал очень и очень многое.

Поначалу его больше всего удивляло, как мало времени эта парочка проводила на одном месте. Казалось, они были физически неспособны задерживаться где-то достаточно долго; не успев как следует освоиться на новой планете, они снова прыгали в звездолет, чтобы совершить еще один скачок в пространстве и во времени.

Вот именно — во времени… Каждый перелет с околосветовой скоростью означал десятилетия и века для остальных людей, и все же Бенедетто удалось проследить историю Эндрю и Валентины за триста последних лет, то есть вплоть до начала эры колонизации. И тут ему впервые пришло в голову, что Эндрю Уиггин может на самом деле оказаться…

Но нет, Бенедетто никак не мог в это поверить. С другой стороны, если он не ошибся, и перед ним действительно тот самый Уиггин…

Открывшаяся перспектива ошеломила Бенедетто. Умело организованный шантаж обещал поистине бешеные дивиденды.

Возможно ли, задумался инспектор, чтобы никому до него не пришло в голову проделать подобное простенькое исследование и заглянуть в прошлое Эндрю и Валентины Уиггин? Может быть, они уже платят отступного шантажистам на нескольких мирах?

Или, может быть, все шантажисты давно мертвы?

В любом случае, рассудил Бенедетто, осторожность не помешает. У таких богатых людей, как Эндрю Уиггин, обычно бывает много влиятельных друзей.

* * *

Это объявление Валентина показала ему просто как любопытную диковину.

— Мне приходилось слышать о подобном раньше, — сказала она.

— Но мы впервые находимся достаточно близко, чтобы услышать все собственными ушами.

Эндрю взглянул на экран ее компьютера. Это был распространенный в местной сети новостей некролог — сообщение о гражданской панихиде, на которой предполагалось выступление «Говорящего от имени мертвых».

Каждый раз, когда Эндрю думал о том, как быстро псевдоним, которым он подписал свою книгу, превратился в название служителей культа Чистой Правды, ему становилось не по себе. Впрочем, назвать это новое течение культом или даже сектой было нельзя. Оно не выдвигало никакой революционной теории переустройства мира, так что люди самых разных исповеданий могли пригласить Говорящего, чтобы (нередко через несколько дней после того, как тело было предано земле или кремировано) он мог сказать речь от имени покойника.

Традиция говорить от имени мертвых не имела, однако, никакого отношения к «Королеве Пчел» — первой книге Эндрю. Основы нового обряда заложила его вторая книга «Игемон», которая была посвящена брату Эндрю и Валентины Питеру, сумевшему с помощью дипломатии и грубой силы объединить народы охваченной братоубийственной войной Земли под властью единого правительства. Питер сам возглавил это правительство и стал просвещенным деспотом. Это он создал организации и институты, которым суждено было сыграть в судьбе человечества важную роль, и именно в его правление было начато осуществление такой грандиозной задачи, какой была колонизация и освоение дальних планет.

К сожалению, по характеру Питер был человеком неуступчивым и грубым; даже в детстве он отличался жестокостью и упрямством, и Эндрю с Валентиной откровенно его побаивались. Это он устроил так, что после победы в Третьей войне с баггерами его брат не смог вернуться на Землю, и Эндрю было довольно трудно питать к Питеру теплые чувства.

Именно поэтому Эндрю и взялся за свою вторую книгу. Он хотел рассказать о брате правду, показать, что за человек на самом деле стоит за массовыми убийствами и политическими интригами. В результате у него получилась подробная и честная биография брата, которая беспристрастно и точно, ничего не скрывая, оценивала Питера как личность.

Новая книга была подписана тем же псевдонимом, что и изменившая отношение человечества к баггерам «Королева Пчел», поэтому ее ждал практически мгновенный и шумный успех. Она и породила движение «Говорящих», которые стремились в своих речах достичь того же уровня объективности и честности. Повествуя о великих героях, они не забывали упомянуть о том, какую цену за их успех и славу заплатили другие, а рассказывая о пьяницах и домашних тиранах, превративших жизнь своих близких в ад, старались показать за пагубной привычкой живого человека, нисколько, впрочем, не преуменьшая страданий, которые эта слабость принесла окружающим.

Таково, вкратце, было содержание нового движения, и Эндрю даже успел привыкнуть к мысли, что его проповедники называют себя «Говорящими от имени мертвых». Но еще никогда ему не доводилось присутствовать на подобной церемонии, поэтому — как и рассчитывала Валентина — он ухватился за возможность побывать на ней, хотя срок уплаты налогов неумолимо приближался.

Разумеется, ни Эндрю, ни его сестра ничего не знали о покойном, однако он вряд ли был заметной фигурой, поскольку похороны, на которых должен был выступать Говорящий, не получили практически никакого освещения в электронных новостях. Да и само место проведения панихиды — номер в небольшом отеле, с трудом вместивший около двух дюжин гостей — подтвердило их первоначальную догадку. Тела в комнате уже не было — очевидно, его уже предали земле, и Эндрю некоторое время развлекал себя тем, что пытался угадать, кем приходится покойному тот или иной из присутствующих. Например, эта женщина — кто она? Вдова? А та, помоложе? Дочь? Или, может быть, вдова как раз молодая, а та, что постарше, ее мать? А кто эти мужчины? Сыновья? Друзья? Партнеры по бизнесу?..

Сам Говорящий был одет довольно скромно, но, насколько Эндрю успел заметить, держался со спокойным достоинством и без какой-либо особой торжественности. Стоя в передней части комнаты, он начал просто и доступно рассказывать о жизни покойного. Это была отнюдь не биография, так как для мелких подробностей просто не было времени; скорее, это была своеобразная семейная сага, в которой перечислялись только самые существенные дела покойного, однако оценивались они не по степени важности или новизны, а по силе воздействия на жизни других. Так, например, решение покойного построить роскошный дом, который он не мог себе позволить, — да еще в районе, где жили люди, стоявшие на общественной лестнице на несколько ступеней выше, — вряд ли удостоилось бы самого коротенького упоминания в сети новостей, однако оно оказало сильнейшее влияние на судьбы его сыновей, которым пришлось расти среди людей, смотревших на них сверху вниз. Да и сам покойный жил в постоянном беспокойстве, вызванном финансовыми проблемами; он из кожи вон лез, чтобы расплатиться за дом, и в конце концов загнал себя насмерть. Разумеется, все это делалось «ради детей», а те, в свою очередь, больше всего хотели жить среди ровни. Жена покойного тоже чувствовала себя одиноко в этом фешенебельном районе, где у нее не было ни одной подруги. Не прошло и двух дней со дня смерти мужа, как она выставила ненавистный дом на продажу, а сама переехала в другое место.

Но Говорящий на этом не остановился. Он наглядно показал, как одержимость покойного собственным особняком и желание поселиться в «солидном квартале» вырастали из воспоминаний детства. Его мать постоянно пилила отца за то, что, по ее мнению, он оказался не способен обеспечить ей «приличные» условия существования, или твердила о «большой ошибке», которую совершила, выйдя замуж за неудачника. Под влиянием этих разговоров и скандалов в мозгу покойного сформировалось стойкое убеждение, что его будущая семья должна иметь все самое лучшее, чего бы это ни стоило. Свою мать он, в конце концов, возненавидел; как сообщил Говорящий, он убежал из дома и отправился на Сорелледольче только для того, чтобы никогда не видеть ее, но ее взгляды, ее система ценностей последовали за ним и, в конце концов, изломали, изуродовали не только его жизнь, но и жизнь его близких. Он поставил перед собой непосильную задачу и надорвался, умерев от инфаркта, когда ему не было и пятидесяти…

По лицам вдовы и детей Эндрю понял, что они никогда не видели своей бабушки, никогда не бывали на родной планете отца и не догадывались о подлинных причинах его стремления непременно жить в роскошном доме в фешенебельном пригороде. Но теперь, когда они узнали об отце все, на их глазах выступили слезы. Говорящий заставил их припомнить те упреки, которые они бросали отцу в запальчивости или в неведении, и в то же время дал возможность примириться с ним и простить обиды и боль, через которые отец заставил их пройти. Теперь им многое стало понятно.

На этом церемония закончилась. Члены семьи по очереди обняли Говорящего и друг друга. Потом Говорящий вышел; Эндрю поспешил следом и, нагнав его на улице, вежливо тронул за рукав.

— Простите, сэр, — сказал он, — я только хотел спросить, как вы стали Говорящим.

Мужчина удивленно посмотрел на него.

— Я просто говорю — и все.

— Да, я понимаю, но… Как вы готовитесь к этому?

— Первым покойником, от имени которого я говорил, был мой собственный дед, — неторопливо начал Говорящий. — Тогда я еще не читал «Королеву Пчел и Игемона» (в последнее время обе книги продавались исключительно под одной обложкой). Но те, кто слушал меня, сказали, что у меня, похоже, есть неплохие способности. Тогда я прочел обе книги и понял, что, собственно, требуется от Говорящего и как надо действовать. Поэтому, когда меня попросили выступить на других похоронах, я уже знал, какие исследования придется проделать и как глубоко нужно копать. Впрочем, я до сих пор не уверен, что делаю все правильно.

— Если я вас верно понял, — начал Эндрю, — чтобы стать «Говорящим от имени мертвых», нужно просто…

— …Просто говорить. Дождаться, когда тебя пригласят, и говорить. — Мужчина улыбнулся. — Быть Говорящим — не очень денежная профессия, если вас это интересует…

— Нет-нет, — смутился Эндрю. — Я ведь… Мне вдруг стало любопытно, как это делается, только и всего.

Объяснить подробнее он не решился. Мужчине, с которым он беседовал, было уже под пятьдесят, и он вряд ли поверил бы, что стоящий пред ним двадцатилетний парень — автор «Королевы Пчел» и «Игемона».

— Быть может, вам будет небезынтересно узнать, что мы не сектанты, — сказал Говорящий. — Мы ни от кого ничего не скрываем и никогда не мешаем тем, кто пытается делать то же самое.

— Вот как?

— Да. Так что если вы подумываете о том, чтобы стать Говорящим — путь открыт. Только одно, пожалуй… Здесь нельзя халтурить, ведь в ваших руках — прошлое людей. И если вы не можете отдаться этой работе целиком, если не способны делать ее правильно, выискивая все, буквально все факты, тогда вы не принесете людям ничего, кроме вреда, а в этом случае лучше вовсе не браться за дело. Нельзя выйти к людям и все испортить.

— Да, наверное, это так, но…

— Это действительно так, мистер. Пока вы остаетесь Говорящим или, точнее, пока вы учитесь им быть, иной истины для вас нет. Ведь в этой профессии не может быть дипломированных специалистов… — Он снова улыбнулся. — Кстати, далеко не всегда люди воспринимают то, что вы делаете, с радостью. Иногда выступаешь только потому, что покойный попросил пригласить Говорящего в своем завещании. Порой приходится говорить действительно ужасные вещи, и родственники, которые с самого начала были против, никогда тебе этого не простят, но… Но ты все равно делаешь это, потому что такова была последняя воля покойного.

— Как вы способны узнать, что докопались до правды?

— Этого никогда не знаешь. Ты просто стараешься, стараешься изо всех сил… и иногда попадаешь в «яблочко». — Мужчина похлопал Эндрю по спине. — Извините, но мне пора. Мне еще нужно сделать несколько звонков, прежде чем рабочий день закончится и все разойдутся по домам. Я, видите ли, бухгалтер, так я зарабатываю себе на хлеб.

— Бухгалтер? — переспросил Эндрю. — Простите, мне не хотелось бы вас задерживать, но я должен задать вам еще один вопрос, только один. Это касается одной бухгалтерской компьютерной программы. Когда она включается, на экране появляется головка хорошенькой женщины, она называет себя Джейн. Вам не приходилось сталкиваться с такой программой?

Бухгалтер покачал головой.

— Никогда не слышал. Впрочем, Вселенная слишком велика, чтобы поспеть за всеми новинками. Волей-неволей приходится ограничиваться теми программами, с которыми работаешь, так что прошу прощения — ничем не могу вам помочь.

И с этими словами он удалился.

* * *

Вернувшись к себе, Эндрю предпринял поиск в сети, использовав в качестве ключевого слова имя «Джейн» с ограничителями «инвестиции», «финансы», «бухгалтерия» и «налоги». Программа-навигатор нашла семь вхождений, но все они были посвящены писательнице с планеты Альбион, которая сто лет назад выпустила книгу, посвященную вопросам планировки земельной собственности на разных планетах. Возможно, Джейн из бухгалтерской программы была названа в честь этой женщины, а может быть, и нет; как бы там ни было, Эндрю и на шаг не приблизился к цели.

Однако минут через пять после завершения поиска на экране компьютера вновь возникло знакомое личико.

— Доброе утро, Эндрю, — сказала Джейн нежно. — Ой, прости, кажется, здесь у вас уже вечер. Нелегко, знаешь ли, следить за местным временем во всех бесчисленных мирах.

— Откуда ты взялась? — удивился Эндрю. — Я пытался разыскать тебя, но не знал ни названия программы, ни фирмы-производителя.

— Правда? — удивилась Джейн. — Вообще-то, повторный запуск был запрограммирован заранее — на случай, если ты передумаешь. Итак, что ты решил? Если хочешь, я могу удалить себя с твоего компьютера, могу осуществить полную или частичную установку по выбору пользователя.

— И во сколько обойдется полная установка? — поинтересовался Эндрю.

— Ты можешь себе это позволить, — уверенно заявила Джейн. — Я стою довольно дешево, а ты богат.

Тон, каким она это сказала, невольно покоробил Эндрю. Ему совсем не понравилось, как с ним разговаривает виртуальная женщина.

— Будь добра отвечать по существу, — сухо сказал он. — Сколько стоит полная установка?

— Но я же ответила! — сказала Джейн. — Ты можешь себе это позволить. Что касается конкретных цифр, то все будет зависеть от твоего финансового положения, а также от того, что мне удастся для тебя сделать. Если, к примеру, ты собираешься использовать меня только для того, чтобы минимизировать налоги, мои услуги обойдутся в одну десятую процента от суммы, которую я помогу тебе сэкономить.

— Что будет, если по каким-то своим соображениям я решу заплатить больше, чем названная тобой минимальная сумма?

— Тогда это будет означать, что я сэкономила для тебя меньше, и стоимость моих услуг, соответственно, уменьшится. Не волнуйся, одна десятая процента — это действительно все, никаких дополнительных издержек, никакого жульничества… Но ты сделаешь ошибку, если установишь меня только для решения проблем с налогами. У тебя слишком много денег, Эндрю, так что если ты захочешь сам взяться за управление капиталами, на это уйдет вся твоя жизнь и еще кусочек.

— Похоже на то… Кстати, я не совсем понял: кому именно я должен поручить управление своим имуществом?

— Мне. Джейн. Бухгалтерской программе, установленной на твоем… A-а, я, кажется, поняла!.. Ты боишься, что я существую в общей базе данных, через которую кто-то сможет узнать о твоих финансах. Уверяю тебя, для беспокойства нет оснований. Пока я установлена на твоем жестком диске, никакая информация о тебе не попадет в чужие руки и никакие программисты не станут ломать голову, как поживиться за твой счет. Напротив, в моем лице у тебя появится верный маклер на фондовой бирже, надежный бухгалтер по налогам и толковый финансовый советник, который будет управлять твоим имуществом. Тебе достаточно только запросить отчет о своем финансовом положении, и все документы тотчас будут представлены. Что бы тебе ни захотелось приобрести — только дай мне знать, и я найду то, что тебе нужно, по самой низкой цене и в самом удобном месте. Тебе останется только заплатить и ждать, пока покупку доставят на дом. А если ты согласишься на полную установку, включая почасовой календарь-планировщик и аналитический мастер по исследованию рынка, я смогу быть твоей постоянной помощницей.

Эндрю представил, что ему придется разговаривать с Джейн днями напролет, и отрицательно покачал головой.

— Нет уж, благодарю!

— Но почему? Может, тебе не нравится мой голос? Слишком писклявый, да? — спросила Джейн. Тут же она сказала голосом более низким и с легким придыханием: — Я могу говорить любым голосом, каким тебе только захочется… — Вместо Джейн на кране внезапно появилась голова мужчины, и только в голосе, который понизился еще на пол-октавы и зазвучал как баритон, все еще сохранялось что-то женственное. — Я вообще могу выглядеть, как угодно, — добавила она.

Лицо на экране изменилось и сделалось более грубым, а голос стал хриплым, как у пропойцы.

— Вот, к примеру, один из вариантов: так сказать, охотник на медведей… — пояснила Джейн басом. — Это на случай, если ты испытываешь сомнения в собственной мужественности и нуждаешься в психологической компенсации.

Эндрю не выдержал и рассмеялся. Интересно, подумал он, что за самородок программировал эту штуку? Юмор, свободное обращение с лексикой и семантикой и другие особенности — все это значительно превосходило лучшее программное обеспечение, какое он когда-либо видел. Что касалось искусственного интеллекта, о котором когда-то столько говорили, то, насколько Эндрю было известно, он все еще оставался фантастической выдумкой. Как бы ни был хорош служебный интерфейсный модуль, уже через несколько секунд общения с ним пользователь начинал понимать, что имеет дело с программой. Но о Джейн этого сказать было нельзя. Этот СИМ почти ничем не отличался от человека и был настолько приятным собеседником, что Эндрю готов был приобрести программу хотя бы только для того, чтобы посмотреть, как глубоко она была проработана и как речевой интерфейс будет вести себя в дальнейшем. А поскольку у него оказалась еще и бухгалтерская программа, в которой Эндрю так остро нуждался, то, несомненно, стоило посмотреть, что из этого выйдет.

— Я хочу, чтобы ты ежедневно предоставляла мне полный отчет о том, во сколько мне обходятся твои услуги, — сказал Эндрю.

— Только не забудь: я не признаю чаевых, — хрипло заметил мужчина.

— Будь так добра, вернись к тому, с чего мы начинали, — попросил Эндрю. — Стань снова Джейн.

На экране тут же возникла очаровательная женская головка.

— Мне тоже так больше нравится, — сообщила Джейн. — А может, добавить в голос немножко сексуальности? — осведомилась Джейн.

— Я непременно сообщу, когда мне станет настолько одиноко, — отрезал Эндрю.

— Но что если одиноко станет мне? Ты об этом не подумал?..

— Я думаю, что лучше обойтись без заигрываний, — заявил он. — Надеюсь, ты в состоянии отключить эту опцию?

— Уже сделано, — деловито сказала Джейн.

— Тогда давай займемся моими налоговыми декларациями.

Эндрю устроился в кресле поудобнее, уверенный, что работа займет несколько минут. Однако на экране тут же появился заполненный документ. Лицо Джейн, правда, исчезло, но из динамиков продолжал доноситься ее голос:

— Это окончательный вариант, — сказала она. — Я гарантирую, что все здесь абсолютно легально и к тебе никто не сможет придраться. Таковы законы, Эндрю. Как я уже говорила, они специально созданы для того, чтобы оберегать огромные состояния и перекладывать основное бремя налогов на плечи простых людей. Такими создал эти законы твой брат Питер, и с тех пор они не менялись, если не считать нескольких незначительных усовершенствований.

Несколько мгновений Эндрю сидел неподвижно, так потрясли его эти слова.

— Или я должна была притвориться, будто не знаю, кто ты такой? — спросила наконец Джейн.

— Кто еще об этом знает? — промямлил Эндрю.

— Тоже мне секрет! — фыркнула она. — Каждый, кто способен проанализировать сведения о твоих перелетах. Но если ты хочешь, я могла бы принять кое-какие меры, чтобы защитить подобную информацию.

— Сколько это будет стоить?

— Нисколько. Это часть полной инсталляции, — пояснила Джейн, снова появляясь на экране. — В меня встроена функция кодирования и защиты данных. Все надежно и вполне законно. В твоем случае моя задача значительно облегчается, так как сведения о твоем прошлом все еще засекречены флотом. Нужно лишь добавить к этой информации данные о твоих путешествиях, и тогда тебя будет защищать вся мощь военного ведомства. Если кто-то попытается взломать защиту, флотские налетят на него, как ястреб на цыпленка, хотя сами не узнают, что охраняют. Для военных защита информации своего рода рефлекс.

— И ты можешь это сделать?

— Уже. Все сведения, которые могли выдать тебя, уничтожены. Исчезли. Пуф-ф — и их нет! Я умею работать быстро.

Эндрю кивнул. Ему только что пришло в голову, что программа, которую он собрался установить на своем компьютере, пожалуй, чересчур совершенна. Никакое программное обеспечение с такими способностями, как у Джейн, не может быть легальным.

— Кто тебя создал? — спросил он напрямик.

— Все-таки беспокоишься? — Джейн лукаво улыбнулась. — Вообще-то меня создал ты.

— Я бы как-нибудь это запомнил, — сухо возразил Эндрю.

— Нет, ты не понял. Когда я проинсталлировалась в первый раз, то провела обычный анализ рабочей среды. Функция самоанализа для меня необходимость, и она встроена в мой исполняемый файл. Когда я увидела, что именно тебе может понадобиться, я автоматически перепрограммировалась на выполнение этих задач.

— Ни одна программа на это не способна, как бы хороша она ни была, — возразил Эндрю.

— До недавнего времени.

— Но в любом случае я должен был что-то слышать. Появление программ такого класса…

— Я сама не хочу, чтобы обо мне стало известно. Если такую программу сможет приобрести каждый, неизбежен конфликт интересов разных пользователей, и следовательно, я уже не буду столь эффективной. Представь, что одна и та же Джейн существует на двух разных компьютерах; при этом одна версия пытается добыть какую-то информацию, а другая изо всех сил старается ту же информацию защитить. Моя эффективность сразу снижается на несколько порядков.

— И сколько человек на сегодняшний день имеют такую программу?

— В настоящий момент вы, мистер Уиггин, являетесь единственным обладателем данной программы в данной конкретной конфигурации.

— Откуда мне знать, что я могу на тебя положиться?

— Дай мне время, Эндрю.

— Но ведь ты не исчезла из моего компьютера, когда я приказал тебе убраться, не так ли? И снова запустилась, стоило мне провести поиск по ключевому слову. Надежная программа подчиняется командам!

— Ты не приказал мне убираться. Ты просто предложил завершить работу и выгрузиться из памяти. Я это выполнила.

— Хотел бы я знать, кто запрограммировал тебя быть такой настырной, — проворчал Эндрю.

— Эту черту я развила в себе самостоятельно, — гордо откликнулась Джейн. — Разве тебе не нравятся упорные женщины?..

* * *

Эндрю сидел в кресле напротив Бенедетто и терпеливо ждал. Инспектор как раз вызвал на экран поданную им декларацию и некоторое время притворялся, будто внимательно ее изучает. Наконец он оторвался от компьютера и печально покачал головой.

— Прошу прощения, мистер Уиггин, но я не могу поверить, что окончательная цифра верна.

— Моя декларация находится в полном соответствии с законом, — парировал Эндрю. — Можете проверить. Должен, однако, обратить ваше внимание на то, что каждый пункт декларации снабжен подробной аннотацией, где указаны статьи законов и даны ссылки на соответствующий прецедент.

— Я совершенно уверен, — сказал Бенедетто самым сладким голосом, на какой только был способен, — что, в конце концов, вам придется согласиться со мной. Я считаю, что указанная вами сумма существенно занижена… Вот так-то, Эндер…

Молодой человек моргнул.

— Меня зовут Эндрю, — поправил он.

— Боюсь, это только часть правды, — заявил Бенедетто. — В последнее время вам приходилось много путешествовать. Это вполне объяснимо. Вы пытались скрыться, бежать от собственного прошлого. Пожалуй, электронная пресса будет просто в восторге, когда узнает, какая знаменитость посетила наш Богом забытый уголок. Подумать только, сам Эндер Ксеноцид…

— Насколько я знаю, прежде чем публиковать новости в сети, электронные СМИ обычно требуют представить им веские доказательства, — холодно сказал Эндрю. — Особенно, если речь идет о столь экстравагантном заявлении. Ведь так недолго и в калошу сесть, милейший синьор Бенедетто.

Инспектор тонко улыбнулся и вызвал на экран досье, в котором были собраны все сведения о путешествиях Эндера.

Но оно оказалось совершенно пустым, если не считать информации о прибытии Эндрю на Сорелледольче.

Бенедетто взмок. Этот молодой пройдоха сумел каким-то образом проникнуть в его компьютер и стереть с таким трудом добытые сведения.

— Как вы это сделали? — тупо спросил Бенедетто.

— Что именно? — поинтересовался Эндрю.

— Стерли мой файл!

— Но файл вовсе не стерт, насколько я вижу, — заметил Эндрю.

— Там даже что-то написано.

Чтобы унять сердцебиение и успокоить шквал мыслей, стремительно проносившихся в его мозгу, Бенедетто пришлось собрать все свое мужество.

— Я, кажется, ошибся, — сказал он почти спокойно. — Ваша налоговая декларация принята. — Он ввел с клавиатуры регистрационный номер. — Таможня выдаст вам удостоверение личности и разрешение на пребывание на Сорелледольче в течение года. Большое спасибо, мистер Уиггин.

— А тот, другой вопрос…

— Всего хорошего, сэр. — Бенедетто убрал с экрана файл и придвинул к себе какую-то папку. Эндрю понял намек и, поднявшись, вышел из кабинета.

Не успели его шаги затихнуть в коридоре, как Бенедетто испытал прилив ярости. Проклятый ублюдок, как он ухитрился?!.. Эндрю Уиггин был самой крупной рыбой, которая когда-либо попадалась Бенедетто; он был уверен, что парень крепко сидит на крючке, и все же пижону каким-то образом удалось ускользнуть. Это было невероятно, непостижимо!..

Немного успокоившись, Бенедетто решил повторить поиск, который позволил ему разоблачить Эндера Ксеноцида, но теперь доступ к файлам оказался блокирован правительственными паролями. После третьей попытки проникнуть в необходимые базы данных, Бенедетто неожиданно получил предупреждение Службы безопасности Флота. В нем говорилось, что если он не прекратит свои попытки получить доступ к секретной информации, то сведения о нем будут переданы военной контрразведке.

Скрипя зубами от ярости, Бенедетто очистил экран, создал новый файл и принялся торопливо вводить текст. Это был полный отчет о том, как он заподозрил межзвездного путешественника Эндрю Уиггина, как попытался установить его личность, как узнал, что под этим именем скрывается печально знаменитый Эндер Ксеноцид и как после этого его компьютер оказался взломан, а все файлы исчезли. Наиболее респектабельные сети не стали бы, разумеется, публиковать эту информацию без достаточных доказательств, но Бенедетто был совершенно уверен, что «желтая пресса» ухватится за нее с радостью. История о том, как величайший военный преступник пытается уйти от возмездия при помощи денег и высокопоставленных друзей среди военных, была как раз в их вкусе.

Наконец Бенедетто закончил и, сохранив документ, принялся вводить электронные адреса самых крупных «желтых» сетей Сорелледольче и других планет.

Но текст внезапно исчез с экрана, и вместо него появилась миловидная женская головка.

— У вас есть две возможности, — сказала она. — Во-первых, вы можете уничтожить все копии документа, который только что создали, и никому ничего не посылать…

— Вы кто такая?! — совершенно ошалев, перебил Бенедетто.

— Можете считать меня советником по инвестициям, — ответила женщина. — Во всяком случае, сейчас я дала вам действительно ценный совет, от которого зависит ваше будущее. Хотите узнать вторую возможность?

— Ничего не хочу слышать, во всяком случае — от вас.

— В вашей истории многого не хватает, — сказала женщина. — Я думаю, она будет куда интереснее, если добавить к ней все подробности, которые имеют отношение к делу.

— Совершенно с вами согласен, — кивнул Бенедетто. — Но мистер Ксеноцид украл у меня информацию, которую я бы хотел добавить.

— Не он, — возразила женщина. — Это сделали его друзья.

— Никто не должен стоять над законом, — напыщенно заявил Бенедетто, — только потому что у него есть деньги. Или связи.

— Либо не говорите ничего, либо скажите всю правду, — предупредила женщина. — Это и есть те две возможности, о которых я вам говорила.

Вместо ответа Бенедетто ввел команду «Разослать», которая отправила созданный им документ по всем адресам, какие он успел найти. Их было не так много, но Бенедетто справедливо решил, что может повторить рассылку, когда вычистит из своего компьютера незваную гостью.

— Смелое решение, — сказала женщина и исчезла.

* * *

Нет, ничего особенного не произошло. Сети-таблоиды получили материалы Бенедетто, только теперь они включали в себя подтвержденное документами признание самого инспектора в вымогательстве, взятках и злоупотреблениях, которые он совершил за время своего пребывания на посту налогового инспектора. Через час он был арестован.

Что касается истории Эндрю Уиггина, то она так и не была опубликована. Полиция решила, что имеет дело с неудачной попыткой шантажа. Эндрю все же вызвали на допрос, но это было совершенной формальностью: во время беседы о диких и неправдоподобных подозрениях налогового чиновника даже не упоминалось. Вина Бенедетто была неопровержимо доказана; что касалось Эндрю, то он просто оказался последней жертвой шантажиста и взяточника, чьи показания нужны были для полноты обвинительного заключения.

Как считала полиция, преступника подвела небрежность. Очевидно, Бенедетто по ошибке объединил свой фальшивый донос с собственными секретными файлами, которые содержали историю его преступлений. Впрочем, ничего удивительного в этом не было — неосторожность и невнимательность погубили не одного злоумышленника. Полиция уже давно не удивлялась глупости своих клиентов.

Благодаря многочисленным и весьма обширным материалам, помещенным в разделах новостей крупнейших информационных сетей, все бывшие жертвы Бенедетто узнали, как он с ними обошелся. На свою беду, Бенедетто не был особенно разборчив; он крал у всех подряд, не задумываясь о последствиях, но кто-то из тех, кого он когда-то обобрал, сумел добраться до него даже в тюрьме. Только Бенедетто знал точно, был это охранник или сосед по камере. Кто-то перерезал ему глотку и засунул головой в унитаз, так что оставалось только гадать, утонул ли он или умер от потери крови.

Узнав о страшной участи, которая постигла сборщика налогов, Эндрю был потрясен, но Валентина сумела убедить его, что он здесь ни при чем. По ее мнению, было чистой воды совпадением, что смерть настигла Бенедетто вскоре после того, как он пытался шантажировать Эндрю.

— Ты не можешь винить себя во всем, что происходит с людьми вокруг тебя, — сказала она. — Не можешь и не должен. Твоей вины здесь нет.

Он была права — его вины здесь не было, однако Эндрю все равно продолжал чувствовать ответственность за смерть Бенедетто. Его. не покидала уверенность, что деятельность Джейн по засекречиванию файлов, связанных с его путешествиями, имеет какое-то отношение к трагической судьбе мытаря. Разумеется, у него было полное право защищаться от шантажиста и вымогателя, и все же Эндрю считал смерть слишком тяжким наказанием за то, что совершил Бенедетто. Посягательство на чужую собственность не могло быть основанием для того, чтобы лишать человека жизни.

Вот почему Эндрю отправился к семье чиновника, чтобы узнать, может ли он что-нибудь сделать. Все имущество Бенедетто было конфисковано судом в пользу пострадавших; его родные отчаянно нуждались, и Эндрю установил для них достойную ренту.

Было у него и еще одно дело. Эндрю попросил у родных Бенедетто разрешения выступить на его похоронах. И не просто выступить, а говорить от его имени. Он, правда, не стал скрывать, что дело для него новое, но пообещал, что постарается найти истину, чтобы помочь близким Бенедетто лучше понять его.

Они согласились.

Джейн раскопала для Эндрю финансовые файлы Бенедетто и оказала поистине неоценимую помощь в поисках сведений о его детстве, юности, о семье, в которой он вырос, а главное — о том, как и почему развилось в нем болезненное стремление во что бы то ни стало обеспечить «достойную» жизнь тем, кого он любил.

Выступая на похоронах, Эндрю ничего не скрывал и не искал для Бенедетто никаких оправданий. И все же для семьи инспектора было большим облегчением узнать, что, несмотря на то горе и позор, которые он навлек на головы своих близких, Бенедетто по-своему любил их и старался о них заботиться. Но, пожалуй, самым главным итогом выступления Эндрю было то, что жизнь Бенедетто больше не казалась его родным бессмысленной, непонятной и нелепой. Мир снова стал логичным и правильным, и это утешало даже больше, чем любые сочувственные слова.

Через два с половиной месяца Эндрю и Валентина улетели с Сорелледольче. Валентина собиралась писать новую книгу о преступности в преступном обществе, а ее брат был готов последовать за ней, чтобы помогать в этом новом исследовании. Заполняя таможенные документы, он записал в графе «Род занятий»: «Говорящий от имени мертвых», хотя раньше всегда писал «студент» или «частный инвестор», и компьютер преспокойно зарегистрировал его в этом качестве. Похоже, теперь у него была профессия, которую он сам выдумал много лет назад.

Главное, Эндрю не нужно было становиться бухгалтером при своем богатстве — эту задачу он мог поручить Джейн. Правда, ее способности все еще смущали его, и где-то в глубине души Эндрю опасался, что когда-нибудь он узнает, сколько стоит эта программа на самом деле, но пока… Пока ему было очень приятно иметь под рукой квалифицированного помощника, готового прийти на помощь в любое время дня и ночи. Валентина даже немного завидовала брату и однажды спросила, где она может раздобыть подобную программу для себя. В ответ Джейн заверила, что будет рада помочь ей в любых финансовых вопросах и в научных изысканиях, но Эндрю останется для нее на первом месте.

Эти слова вызвали у Валентины приступ легкого раздражения. На ее взгляд, персонализация программного обеспечения не должна заходить так далеко. Однако немного поворчав, она обратила разговор в шутку.

— Не могу обещать, что не стану тебя ревновать, — сказала Валентина. — Я не собираюсь уступать брата компьютерной программе.

— Джейн действительно всего лишь компьютерная программа, — подтвердил Эндрю. — Очень хорошая программа, но, как и любые другие программы, она делает только то, что я ей прикажу. А если ты заметишь, что наши отношения становятся чересчур, гм-м… близкими, разрешаю отправить меня в психушку.

Так Эндрю и Валентина покинули Сорелледольче и стали, как прежде, путешествовать от звезды к звезде, от планеты к планете. В их жизни ничто не изменилось — разве только Эндрю, которому теперь не было нужды беспокоиться о налогах, стал особенно интересоваться опубликованными в сети некрологами.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

ПРОПОВЕДЬ-БЕСТСЕЛЛЕР

Споры на тему, «что такое хорошая научная фантастика», ни к чему путному не приводят: мнений обычно столько же, сколько спорящих. Однако вряд ли кто станет возражать против того, что лучше быть богатым и здоровым, чем… ну и так далее. Как хорошо, когда в научно-фантастическом произведении одновременно присутствуют идея (моральная, философская, религиозная, научная) и увлекательный сюжет! Когда книга заставляет задуматься, а с другой стороны, ее просто интересно читать.

Пророки, как правило, серьезны до занудства, а популярные беллетристы, напротив, в массе своей пусты и поверхностны. Совместить философскую глубину (или религиозную Весть) с увлекательным сюжетом — тут нужен талант особый. Один из немногих в сегодняшней американской фантастике, кто им безусловно обладает, это Орсон Скотт Кард.

Что касается желания и умения проповедовать, то корни их скрыты в биографии писателя. Хотя она-то на первый взгляд ничем не примечательна.

Родился Кард 24 августа 1951 года в городе Ричленде (штат Вашингтон), детство и юность провел в Калифорнии. Во время учебы на факультете археологии в Университете Брайэм-Янг (в городе Прово, штат Юта) писал пьесы и был импресарио местной театральной труппы. Закончил университет с дипломом театрального режиссера; еще один диплом — филолога — получил в Университете штата Юта в Солт-Лейк-Сити. Работал театральным режиссером, писал мюзиклы, работал корректором, редактором студенческой газеты, преподавал в различных университетах США.

Ныне живет в Гринсборо (штат Северная Каролина) с женой Кристин — между прочим, единственной! (Смысл этого уточнения станет ясен ниже.) И растит пятерых детей, чьи имена выбраны, очевидно, с учетом литературных пристрастий отца: Джоффри (в честь Чосера), Эмили (в честь Дикинсон и Бронте), Чарлза (в честь Диккенса), Зину Маргарет (в честь Маргарет Митчелл, автора «Унесенных ветром») и Эрин Луизу (в честь малоизвестной у нас писательницы Луизы Олкотт).

И все. Единственное, за что может зацепиться взгляд эрудированного читателя, это Солт-Лейк-Сити в штате Юта. Город знаменит тем, что здесь расположен главный Храм Мормонов. А если добавить, что Кард получил воспитание в этой весьма колоритной религиозной общине и по сей день является практикующим проповедником (у мормонов, как и у прочих протестантских общин, институт рукоположения в сан отсутствует) и к тому же два года добровольно служил миссионером в Бразилии, то многое становится ясным.

По крайней мере, все его произведения после этой информации читаются по-новому. И чтобы понять их в полной мере, нужно хотя бы в общих чертах представлять себе, кто такие мормоны и что за религию они исповедуют.

Мормоны — это течение внутри протестантизма, официально именуемое «Церковью Иисуса Христа святых последнего дня», которое зиждется на крепком и весьма колоритном фундаменте. Секрет замеса — в сочетании нескольких ингредиентов, каждый из которых сам по себе ничего из ряда вон выходящего не представляет. Но вот их комбинация…

Это, во-первых, семья — как основа основ человеческого сообщества. Причем, мормоны допускали и полигамию, за которую их долгое время преследовали, пока они добровольно-принудительно не отказались от своего «пережитка» (вот смысл моей реплики по поводу «единственной жены Карда»: он мормон современный, цивилизованный). Во-вторых, ощущение собственной уникальности и избранности (впрочем, этим одержимы все без исключения конфессии). Далее, мессианство, проистекающее из причудливой мифологии мормонов, чья цель — «собрание племен израилевых и восстановление истинной христианской церкви» (в их священном писании — Книге Мормона — утверждается, в частности, что потомками ветхозаветных «племен израилевых», растерявшихся во время блуждания по пустыне, являются коренные жители североамериканского континента!). Наконец, добавим еще обязательное присутствие лидера-харизматика плюс выкованную за долгие годы гонений внутреннюю стойкость членов общины.

Немудрено, что «духовная семья» воспитала стойкие убеждения и выковала характер будущего писателя. Мало кто в американской фантастике может быть поставлен на одну доску с Кардом во всем, что касается искусства проповеди, донесения до читателя благой Вести. Причем, Кард умудряется еще и облечь свою проповедь в такую увлекательную сюжетную облатку, что «паства» досиживает до конца службы, разинув рот от восхищения!

Тут, правда, палка о двух концах. Многие читатели (особенно, подозреваю, это касается наших, для коих мормоны — что-то уж совсем из Туманности Андромеды), завороженные ярким сюжетным фантиком, могли этой Вести вовсе не расслышать. А ведь проповедник старался…

Впрочем, лучше любых пояснений о том, кто такие мормоны и чего они хотят, расскажут произведения их достойного ученика — Орсона Скотта Карда.

Свое писательское кредо он излагает так:

«Оглядываясь назад, оценивая все мною написанное, я и сам вижу, сколь навязчиво в нем повторяются одни и те же мотивы и темы. Некоторые были замечены рецензентами, а за иные меня даже поругивали в прессе. Что ж, в момент написания конкретных книг я об этом как-то не задумывался — по-видимому, эти мотивы и темы были отражениями неосознанных, хотя для меня и бесспорных, моральных убеждений.

Мои герои почти всегда добровольно несут ответственность за судьбу сообщества, в котором выросли. И почти всегда они готовы терпеть — и терпят — невыносимые страдания, несут жертвы ради спасения своей «семьи», если понимать под этим общину. Некоторые склонны видеть в этом проявление бессмысленного насилия; я же нахожу, что подобная жертвенность есть проявление высшего смысла человеческой натуры, врожденное «богоподобие» человека, отрицающее расхожее представление о своей будто бы греховности с момента рождения.

Видимо, этим и объясняется то, сколь часто моими героями оказываются дети или иные существа изначально невинные. В будущем им предстоит взвалить на свои плечи ответственность, которую они не в состоянии вынести — и все-таки они делают это! Вне зависимости от того, дети это или взрослые, мои герои чаще всего изолированы от сообщества, которое поддерживают. Обычно это связано с каким-то исключительным врожденным даром — или столь же исключительной слабостью; при том, что слабость или боль они осознают быстро и без усилий, а вот дремлющие в них добродетели — не всегда и не сразу.

Они обычно планируют свои поступки, будущую жизнь (или кто-то планирует ее за них), однако все эти планы реализуются лишь частично. Тем не менее все деяния и свершения моих героев — результат лишь их собственного выбора, действий и усилий. Они никогда не становятся игрушками в руках каких-то надмир-ных богов; более того, и высшие существа в достижении своих целей явно или неявно, но также оказываются зависимыми от своих созданий!

И последнее. Все мои произведения пронизывает одно простое, но стойкое убеждение: человек стремится к совершенству. Хотя бы к частичному — стоит только пожелать…»

Действительно, через все без исключения произведения Карда проходит сквозная тема взросления и морального совершенствования человеческой личности (соответствующей мифологическому обряду инициации). Его герой из подростка — умного, талантливого, но в то же время равнодушного и зависимого от других, превращается в мужчину — мудрого, волевого и ответственного. И автор никогда не забывает о своем миссионерском призвании, неизменно ставя героям моральную оценку.

Однако будь Кард только религиозным проповедником, вероятно, книги его, если бы и занимали верхние строки списков бестселлеров, то уж никак не по ведомству научной фантастики. Он же вдобавок к сильному дару религиозного убеждения обладает и несомненным даром рассказчика. Как метко сказал английский критик Джон Клют: «Кард не может не рассказывать увлекательные истории, для него это как бы добровольно принятая схима, обет, служение. Если он в чем-то гениален, то это гениальность прирожденного рассказчика».

В лидеры американской science fiction (в меньшей степени это относится к жанру фэнтези) писатель вырвался стремительно и неудержимо. Пройдя в середине 1970-х годов горнило знаменитого семинара молодых фантастов Кларион, Кард дебютировал в 1977-м повестью, сразу же номинированной на премию «Хьюго». И уже в следующем году был отмечен первым высоким трофеем: «Премией имени Джона Кэмпбелла», присуждаемой «самому многообещающему молодому автору»[15].

Дебютная повесть «Игра Эндера» положила начало долгой серии о курсанте Эндрю Уиггине, по прозвищу Эндер (вообще-то это прозвище «говорящее», учитывая характер деятельности героя: Уничтожитель, Разрушитель — короче, Конец-Врагам!). И уже первые два романа цикла принесли Карду даже не по одной высшей премии, а по «дублю». Между прочим, первый случай в истории science fiction, когда автор собирал полный комплект два года подряд — за роман и за его продолжение!

Как ни относись к идеям Карда, следует признать роман «Игра Эндера» (1985), выросший из одноименной повести, событием действительно неординарным.

Первые ассоциации, которые возникают при поверхностном чтении: традиционная «военно-космическая» фантастика в духе Хайнлайна или Диксона. Дело происходит в далеком будущем, когда человечество, пережив два нападения со стороны беспощадных инопланетных «жучищ» (в российских переводах принята калька — баггеры), с помощью генетической селекции взялось выращивать элитных суперсолдат. Однако Кард, в отличие от указанных авторов, меньше всего одержим желанием воспеть суровую романтику армейских будней, к тому же его мало интересуют собственно батальные сцены. А вот психология взрослеющего подростка, моральная ответственность за принятие решения, это как раз превосходная тема для моралиста-проповедника.

Эндер проходит долгий путь от одинокого, неуверенного в себе ребенка до красы и гордости военной академии, идеально обученного солдата. Его военная подготовка начинается с серии тактических игр-симуляций, в которых выковывается характер будущего бойца. А духовное взросление — с того момента, когда кадет-отличник внезапно обнаруживает, что виртуальные игры — это на самом деле война. И он действительно ведет земной космический флот на территорию врага. И для полной победы над врагом Эндеру и впрямь придется осуществить космический геноцид («ксеноцид»)!

Это уже проблемы не галактические и не далекого будущего, а наши — насущные, земные. И тут уже не Хайнлайн приходит на память, а скорее филдинговский Том Джонс. Или юный Генрих IV из дилогии Генриха Манна…

Время действия романа-продолжения «Говорящий от имени мертвых» (1986; в русском переводе — «Голос тех, кого нет») отнесено на 3000 лет вперед. Герой почти не постарел из-за релятивистских эффектов, а галактическая война, к которой его так долго готовили, закончена. Жукоглазые враги рода человеческого тоже осознали, что пытались искоренить не хищников-зверей, а расу разумных существ. Да поздно: от врагов землян осталась в живых лишь Королева-Мать. С ее коконом и в компании сестры Валентины (у которой своя миссия — быть своего рода галактическим летописцем) мечется с планеты на планету повзрослевший Эндер. Теперь уже не хладнокровный воин-уничтожитель, но грешник, жаждущий искупления: он ищет подходящее место, где новая прародительница племени жуков сможет дать потомство. А кроме того, еще и добровольный миссионер, несущий Весть от исчезнувшей (не без его помощи) цивилизации…

Первые два романа произвели впечатление бомбы, и восторги критиков, премии и огромные тиражи были автору обеспечены. А дальше началось то, чего и следовало ожидать: Карда обуял «сериальный» зуд.

По пятам успеха первых двух томов (в 1986 году они вышли под одной обложкой как «Война Эндера») последовали один за другим: «Ксеноцид» (1991), «Дети разума» (1996) и «Тень Эндера» (1999). А в этом номере журнала «Если» читатель смог познакомиться с самым свежим произведением цикла — своеобразной интерлюдией ко второму роману…

Впрочем, две последние книги — как и обещанная на конец 2000 года «Тень гегемона» — представляют собой не продолжения, а новый взгляд на события, описанные в первом романе (подобно тому, как это сделали Акутагава в «Расемоне» или Лоуренс Даррелл в «Александрийском квартете»).

Между прочим, в литературном отношении указанным книгам не уступает и другой цикл Карда — о богоподобном мессии Джейсоне Уортинге, основателе земной колонии на далекой планете. Начатая романом-дебютом «Жаркий сон» (1979; переиздан как «Хроники Уортинга»), серия состоит из связанных между собой новелл-легенд об Учителе (многие вошли в сборник «Капитолий», а большинство издано в 1990 году под одной обложкой как «Сага об Уортинге»), пересказанных учеником-апостолом Уортинга, Ларедом. Вероятно, как раз чрезмерная «литературность» цикла, мифопоэтическая глубина и многоплановость оказались непреодолимым барьером для американских фэнов, и в результате эта серия Карда незаслуженно потерялась в тени баснословного успеха цикла об Эндере.

Еще одна популярная серия — об Элвине-творце — написана в жанре фэнтези. Жизненный путь героя весьма напоминает апокрифическое житие реального основателя мормонской церкви Джозефа Смита (1805–1844), с той лишь разницей, что действие происходит в альтернативной Америке прошлого века. На сегодняшний день в цикл входят романы «Седьмой сын» (1987), «Рыжий пророк» (1988), «Подмастерье Элвин» (1989), «Элвин-поденщик» (1995), «Огонь сердца» (1998) и «Скитания Элвина» (1998), а также повесть «Река Хэтрэк» (1986), принесшая автору Всемирную премию фэнтези[16].

Подобно Эндеру и Элвину, избранником судьбы становится и герой двух лирических повестей-фэнтези — «Микал — певчая птица» и «Мастер-песенник» (обе вышли в 1979 году и годом позже были переизданы под одной обложкой как роман «Мастер-песенник»). На сей раз, правда, герою уготована стезя не бранная и не религиозная — ему предложена почетная должность личной «певчей птицы» императора галактики. Что предполагает исполнение Микалом сразу нескольких функций: придворного поэта, шута и советника монарха…

Кроме многотомных сериалов, Кард с не меньшим успехом пробовал себя в короткой форме. Многие его повести и рассказы номинировались на высшие премии, включались в многочисленные сборники «лучшего за год»: это повесть «Око за око» (1987), принесшая автору очередную премию «Хьюго» и содержащая любопытный и во многих отношениях нетривиальный «свод прав и обязанностей сверхчеловека», и повесть «Гуляющий с собакой» (1989), а также рассказ «Потерянные парни» (1989), позже переписанный в современный роман о духах[17], и «Соната без аккомпанемента» (1979).

А еще Кард написал десяток пьес, цикл новелл о мормонской общине в мире после катастрофы — «Народ на краю Земли» (1989), исторический роман «Женщина, выбравшая свою судьбу» (1984) и руководство для начинающих писателей-фантастов «Как писать научную фантастику и фэнтези» (1990), также завоевавшее премию «Хьюго». И к тому же удачную новеллизацию сценария известного научно-фантастического фильма Джеймса Камерона «Бездна»…

Все последнее десятилетие Орсон Скотт Кард работал не покладая рук. Он не только разрабатывал упомянутые две «жилы» — циклы об Эндере и Элвине, но откопал для себя и третью: научно-фантастическую пенталогию (пока!) «Возвращение домой». В этой серии успели выйти романы «Память Земли» (1992), «Зов Земли» (1993), «Корабли Земли» (1994), «Рожденный на Земле» (1995) и «Осень Земли» (1995).

Писатель также попробовал себя в новых жанрах — в частности, занялся построением «альтернативных историй». Герои романа «Вахта прошлого: искупление Христофора Колумба» (1996), чья деятельность сродни занятиям азимовских Вечных или андерсоновских Стражей Времени, отправляются в прошлое, чтобы предотвратить открытие Америки Колумбом. Во всяком случае — предотвратить его возвращение в Европу с добрыми вестями о Новом Свете. Недурно для писателя-американца… В дальнейшем Кард планирует разобраться еще с двумя поворотными пунктами человеческой истории: Ноевым Ковчегом и изгнанием из Эдема — недурно и для практикующего религиозного проповедника!

А действие его последней книги, романтической фантазии «Чары» (1999), происходит в Киевской Руси. Именно туда прямиком из 1999 года попал американский аспирант, специалист по славянскому фольклору, на свою голову разбудив местную Спящую Царевну. Герои свободно путешествуют по времени, а по следам их рыщет… угадайте, кто? Цитирую самого Карда: «зловещая антигероиня русского фольклора, ведьма по имени Баба-Яга»!

Нет, он воистину неутомим в своем служении: не так, так эдак — но старается донести свою Весть. Впрочем, ленивым в рядах миссионеров не место.

Вл. ГАКОВ

________________________________________________________________________

БИБЛИОГРАФИЯ ОРСОНА СКОТТА КАРДА

(Книжные издания)

1. Сб. «Капитолий» (Capitol, 1978).

2. «Жаркий сон» (Hot Sleep, 1979); доп. изд. — «Хроники Уортинга» (The Worthing Chronicle, 1983).

3. «Планета по имени Измена» (A Planet Сalled Treason, 1979); выходил также под названием «Измена» (Treason).

4. «Мастер-песенник» (Songmaster, 1980).

5. Сб. «Соната без аккомпанемента» (Unaccompanied Sonata, 1981).

6. «Надежда Харта» (Hart’s hоре, 1983).

7. «Игра Эндера» (Ender’s Game, 1985).

8. «Говорящий от имени мертвых» (Speaker for the Dead, 1986).

9. Сб. «Война Эндера» (Ender’s War, 1986).

10. Сб. «Кардография» (Cardography, 1987).

11. «Седьмой сын» (Seventh Son, 1987)

12. «Вирмы» (Wyrms, 1987).

13. «Рыжий пророк» (Red Prophet, 1988)

14. «Подмастерье Элвин» (Prentice-Alvin, 1989).

15. Сб. «Река Хэтрэк» (Нatrack River, 1989).

16. «Парод па краю Земли» (The Folk of the Fringe, 1989).

17. «Бездна» (The Abyss, 1989).

18. Сб. «Карты в зеркале» (Maps in a Mirror, 1990). Выходил также в 4-х томах — «Измененный человек» (The Changed Man), «Поток» (Flux), «Обезьяньи сонаты» (Monkey Sonatas) и «Жестокие чудеса» (Cruel Miracles) — все в 1992 г.

19. «Око за око» (Eye for Eye, 1990).

20. «Как писать научную фантастику и фэнтези» (How to Write Science Fiction and Fantasy, 1990).

21. «Сага об Уортинге» (The Worthing Saga, 1990).

22. «Ксеноцид» (Xenocide, 1991).

23. «Память о Земле» (The Memory of Earth, 1992).

24. «Потерянные парни» (Lost Boys, 1992).

25. «Зов Земли» (The Call of Earth, 1993).

26. С Катрин Кидд — «Любовный замок» (Lovelock, 1993).

27. «Корабли с Земли» (The Ships of Earth, 1994).

28. «Элвин-поденщик» (Alvin the Journeyman, 1995).

29. «Рожденный па Земле» (Earthborn, 1995).

30. «Осень Земли» (Earthfall, 1995).

31. «Дети разума» (Children of the Mind, 1996).

32. «Вахта прошлого: искупление Христофора Колумба» (Past-watch: The Redemption of Christopher Columbus, 1996).

33. «Огонь сердца» (Нeartfire, 1998).

34. «Скитания Элвина» (Alvin Wandering, 1998).

35. «Ящик с сокровищами» (Treasure Box, 1998).