/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Ключ от Королевства

Ключ от Королевства

Марина Дяченко

Случайная встреча на улице — и вот ты уже не просто ученица средней школы. Ты — маг дороги. У тебя есть волшебный посох. Ты знакома с великим королем Обероном. У тебя появляются надежные друзья и страшные враги. Впрочем, иногда ты можешь стать врагом самой себе. И начинаются долгие странствия, где можно узнать предел собственным Силам, поверить и разочароваться, победить и потерпеть поражение. Ты — маг дороги, и все дороги отныне твои. Новая книга Марины и Сергея Дяченко обращена в первую очередь к юному поколению. Но и для читателей любого возраста найдется здесь свой ключ от своего королевства.

Марина Дяченко, Сергей Дяченко

Ключ от Королевства

Глава 1

ОБЕРОН

Все началось в ноябре, темным дождливым вечером. Вернее, это был еще не совсем вечер — всего каких-нибудь пять часов! Летом в такое время еще можно загорать. А тут — темнотища, холод, и с неба сыплется не то морось, не то снежная крупа.

А у меня за плечами — тяжеленный школьный рюкзак, потому что сегодня было семь уроков и еще я взяла в библиотеке две книжки. И весит рюкзак килограммов десять, как у туриста. Разогнуться невозможно.

И я решила подъехать домой на троллейбусе.

Ждать пришлось долго. Проходили маршрутки, но все переполненные — люди в них стояли, скрючившись под низкой крышей. Собралась толпа, я уже стала жалеть, что не отправилась сразу пешком. И тут подошел троллейбус — набитый, как бочка с селедками.

В троллейбусе был скандал.

Я так и не узнала точно, что произошло. Там ехала цыганка с цыганчатами — может, они обидели эту тетку, или тетка сама на них взъелась, но когда открылась дверь, цыганчата посыпались, как из мешка, а тетка выскочила на тротуар и закричала не своим голосом:

— Заберите этих щенков! Чтобы они сдохли! Чтобы вы все повыздыхали!

У меня всегда мурашки по коже, когда кто-нибудь так кричит. Вот у нас биологичка тоже… Когда она начинает орать, мне хочется не то убежать и спрятаться, не то вообще исчезнуть и не жить на свете. Ненавижу биологию.

А эта тетка кричала стократ хуже биологички. И мне захотелось не спрятаться, а… Сама не знаю. Подойти и встряхнуть ее за воротник? Так я и до воротника не дотянусь, она здоровенная, а я — от горшка два вершка.

Вся толпа от этой тетки брызнула в разные стороны. А я наоборот. Я к ней подскочила, и…

Мне расхотелось ее трясти. Она же только пуще разозлится. Поэтому я просто посмотрела ей в глаза и сказала:

— Нельзя так злиться. Нельзя!

И провела рукой, как будто вытирая запотевшее стекло.

И вот тут меня мурашки пробрали от затылка до пяток и в голове что-то сжалось. Сама не знаю, как так вышло. Тетка перестала кричать: глаза у нее раньше были мутные от ненависти, а теперь стали нормальные. И она заморгала, будто проснулась. Будто с нее сдернули черное непрозрачное полотнище, и она увидела фонари вокруг, людей, меня…

Тогда я быстренько повернулась и, чтобы не видеть здесь никого и чтобы меня не видели, побежала по улице домой. Подумаешь — две остановки.

Сердце во мне колотилось как бешеное: я всегда, когда влезаю в какой-нибудь скандал, потом жалею. Ну что мне было нужно от этой тетки? Она же не на меня кричала?

С неба по-прежнему что-то сыпалось, и я постепенно начала остывать. Фонари отражались в мокром асфальте, получалось два ожерелья огней — одно в небе, другое под ногами. И я совсем было успокоилась, как вдруг заметила, что он за мной идет.

Сперва почувствовала — что-то не в порядке. Оглянулась раз — идет. Два — идет, не отстает.

Тогда я нарочно перешла улицу и заглянула в хозяйственный магазин. Долго ходила там вдоль прилавков, спрашивала, что сколько стоит, уже всем продавцам надоела. Прошло минут двадцать. Я выхожу…

Опа! А он стоит у ларька напротив и делает вид, что минеральную воду покупает.

Сначала я испугалась. А потом глубоко вдохнула и подумала: ну чего мне бояться? Еще не поздно, улица людная, народу кругом полно, вон менты на машине поехали. Что он мне сделает, старикашка?

Ему с виду было лет сорок. Плечистый, высокий, но не качок. Бородка аккуратная, коротко подстриженная. Пуховая куртка. Так посмотришь — вроде приличный человек. Ну чего он ко мне привязался?

К тому времени у меня плечи устали — сил нет. И живот потихоньку начал болеть от голода. Я за весь день только и съела, что бутерброд с сыром и «Чупа-чупс» в столовой.

И ноги озябли в сырых ботинках. Надо было идти домой, тем более что в шесть часов придет мама и, если меня не будет, закатит скандал.

С другой стороны, фонарь у нас во дворе третий день не горит. Подъезд может оказаться пустой. И лифт. Что, если этот дядька за мной в лифт полезет?

Может, подождать маму у гастронома на углу?

И тут меня зло взяло. Ну с какой это радости усталый, измученный, голодный человек, у которого еще уроки не сделаны, должен полчаса торчать под дождем потому только, что за ним увязался незнакомый хмырь?

Я развернулась и пошла ему навстречу. Думала, он отведет глаза и пройдет мимо — так нет же, смотрит прямо на меня!

— Чего надо, дядя? — спросила я довольно грубо. А как с ним еще прикажете разговаривать?

Думала, он сделает большие глаза, мол, что такое, с чего ты взяла, иду, мол, по своим делам… Но он даже притворяться не стал:

— Поговорить надо.

От такой наглости я опять немножко струхнула. А в следующую секунду он как схватит меня за локоть, как дернет куда-то — я еле на ногах устояла. А может, и шлепнулась бы, если бы он меня не держал.

А в это время мимо проскочил троллейбус на полной скорости, в лужу колесами — плюх! И то место, где я только что стояла, обдало грязной водой, будто из поливальной машины.

Этот дядька меня отпустил.

— Пойдем? — говорит.

Я поправила рюкзак — он уже к тому времени килограммов сто, наверное, весил. Ну что делать в такой ситуации?

И побрели мы рядышком. Вернее, я пошла, как ни в чем не бывало, домой, а он со мной — шаг в шаг. Не отстает. Молчит.

Я не выдержала.

— Ну говорите, — говорю.

— Что?

— Говорите. Начинайте.

— Да я не знаю, с чего начать…

Как-то очень по-честному он это сказал. Когда наша классная говорит: «Я даже не знаю, что тебе сказать», — это полемический прием, другими словами, вранье. Прекрасно она знает: такая, растакая, школьный пиджак не надела, на физкультуру без формы, с биологичкой опять поругалась…

А этот дядька и в самом деле не знал, что мне сказать. Зачем тогда увязался, спрашивается?

— Тогда зачем вы за мной… идете?

— Потому что очень важно, чтобы ты мне поверила.

— А чего это мне вам верить? Я вас в первый раз вижу!

И я на него покосилась — снизу вверх. Он, конечно, не похож на тех злодеев, которыми нас в школе пугают. С другой стороны, настоящий злодей и должен выглядеть приятно — чтобы не вызывать подозрений. Чтобы своим видом завораживать жертву.

— Ну, — заговорил он снова, — если я начну с того, что меня зовут Оберон… Ты мне, конечно, не поверишь.

— Оберон… Аргон, неон, криптон, ксенон, — пробормотала я себе под нос. У нас в кабинете физики таблица Менделеева висит, здоровенная, во всю стену. Я ее со скуки наизусть выучила. Из тамошних названий имена хорошие получаются. Командир космического корабля Барий Рубидиевич… достойно звучит.

— Скажи, пожалуйста… а что ты сделала на остановке?

У меня опять мурашки по спине побежали.

— Когда? На какой остановке?

— С женщиной, которая кричала.

— Я ничего не сделала. Я просто ей сказала, что так нельзя. И ушла. А вы видели, что ли?

— Я видел… Ты ей не просто сказала. Иначе бы она еще хуже разоралась бы. Ты не просто сказала — ты сделала. Осознанно? Или случайно?

— Случайно, — сказала я. — И ничего я не делала. Я ее пальцем не коснулась. Если вы видели, то вы и должны…

— Погоди. Ты ее коснулась не руками.

— А чем же?

И я начала смеяться. Не потому, что мне сделалось смешно, — боже упаси, у меня зуб на зуб не попадал. Просто надо же было показать этому человеку, что я его не боюсь и все его домыслы — ерунда на постном масле.

— Ты меня испугалась?

Опять он очень честно спросил. И честно удивился. А как же: в темноте увязывается за девчонкой здоровенный мужик, бородатый, почти старый. Называется Обероном. Задает дурацкие вопросы. И еще удивляется, что мне чуть-чуть не по себе.

— Не бойся, — сказал он. — Я же не затем, чтобы тебя ругать. Наоборот, я давно ищу кого-нибудь похожего на тебя. Который умеет то, что ты сделала сегодня на остановке.

— Да я ничего не умею! Это было случайно, понимаете? Мне просто… всегда плохо, когда кто-то орет, ссорится. Я хотела, чтобы она замолчала!

Я запнулась. Выходило так, что я оправдываюсь. А с какой стати?

Мы шли все медленнее и медленнее и наконец остановились перед витриной гастронома. Налево, во двор, второй подъезд, восьмой этаж; только я ни за что не пошла бы туда со странным дядькой на хвосте. Дураков нет.

— Ты бы хотела попасть в Королевство?

— В Англию, что ли?

— Почему в Англию?

— Потому что Великобритания — Соединенное Королевство.

— Нет. Не в Англию. В Королевство.

— Нет, спасибо. Лучше вы сами.

— Ладно. — Он не обиделся. — Я тебе дам одну вещь. Когда решишься — бросишь ее на землю. Я буду ждать.

И сунул мне теплый шарик в ладонь.

— Ну, до свидания…

Он уходил по улице, все дальше и дальше, а я смотрела ему вслед. Надо же убедиться, что он в самом деле ушел и не сможет за мной погнаться.

Огляделась — не следит ли кто-нибудь еще?

Нырнула во двор. Взлетела по лестнице в парадное. Бегом проскочила в лифт.

И там уже разжала ладонь.

На другой день у меня было особенное настроение с самого утра. Пускай не выспалась, пускай скандал случился ни свет ни заря: за столом Петька кидался кашей в Димку, а Димка бил ложкой Петьку по голове. Я отвесила подзатыльники обоим, чтобы не орали. Пришла мама и отвесила подзатыльник уже мне — потому что я, видите ли, взрослая и должна следить за порядком, а не драться. Я схватила бутерброд со стола и так, с бутербродом в одной руке и рюкзаком в другой, выскочила на лестничную площадку. Поставила рюкзак на перила, сунула руку в карман куртки…

Он был стеклянный и немного светился изнутри. Внутри шарика стекло колыхалось, как студень, и в этом студне плавал ключ — с виду медный, с зелеными пятнышками на бородке, он замирал, когда я прямо на него смотрела. А когда я отводила взгляд и косилась исподтишка — он начинал медленно поворачиваться и мерцать, как далекая звездочка.

Ключ от Королевства.

Я будто разделилась надвое: одна моя половина прекрасно понимала, что шарик — просто красивый сувенир, а вчерашний дядечка — в лучшем случае мирный сумасшедший.

Но у меня было особенное настроение с самого утра. Потому что вторая половина уже вовсю играла в Королевство. Где зубчатые скалы, замок на горе и лес вокруг. Потому что невозможно всерьез принимать этот ноябрь, этот дождь и вечную темень. Можно же верить во что-то красивое…

Я мечтала три урока подряд. На перемене между третьим и четвертым заявилась в столовую — и наскочила там на трех идиоток из десятого «Б».

— А кто это такой? — очень громко спросила Зайцева у Лозовой. — Почему эта девочка из второго класса пришла в столовую на взрослой перемене? Время малышей — между вторым и третьим уроком. Я права?

Лозовая заржала. Хворостенко захихикала, Эта Хворостенко живет в нашем подъезде и, когда встречает меня в лифте, смотрит в сторону — просто не замечает. А когда рядом Зайцева — проходу не дает, все ищет, к чему прикопаться. Это проверено.

— Девочка, девочка, в каком ты классе?

Зайцева знает, в каком я классе. Ей просто кажется очень смешным, что я маленького роста. Ей кажется это настолько забавным, что она всякий раз придумывает новенькую шутку — все на ту же нестареющую тему.

А я расту. Я почти каждый день отмечаю свой рост на дверном косяке. Я в самом деле становлюсь больше, просто мои одноклассники растут тоже, и у них получается быстрее…

— Девочка, а девочка, а может, ты карлик?

У меня в руке был стакан с яблочным соком. Р-раз — и Зайцева оказалась мокрой с головы до ног: и лицо, и пиджак, и волосы.

— Ах ты, гадина!

Я не успела отскочить. Мокрая Зайцева заехала мне кулаком по физиономии, так что в глазах на секунду стало светло-светло. Лозовая вцепилась в волосы — хорошо, что у меня короткие волосы, не так-то просто удержать…

Я запустила в Зайцеву стаканом. Стакан отлетел от ее живота и разбился на полу; полетели в разные стороны осколки.

Хворостенко заверещала.

Кто-то налетел и вцепился в меня сзади; я, не глядя, лягнула каблуком.

Оказалось, это биологичка.

— Если тебя обидели словесно — ну так и отвечай словесно! Что это за дикость — жидкостью в лицо?! Что это за хамство — драться? Ты посмотри на себя! От горшка два вершка, а агрессивная, как уголовник!

Завучиха возвышалась передо мной, будто айсберг — меньшая часть над столом, большая — невидимая, под столом на стуле. Завучихе легко и просто сказать мне, что я — от горшка два вершка. А если я скажу ей, что она — жирная корова…

Ой, что будет!

Или хуже все равно уже ничего не будет? И можно спокойно сказать, что думаешь?

В этот момент завучиха меня ненавидела. Не за яблочный сок, и не за разбитый стакан, и даже не за синяк на ноге биологички. Она готова была меня убить за все плохое, что было в ее жизни. Как вчерашняя тетка ненавидела цыганчат — не за то, что они грязные и попрошайки, а за то, что у тетки был тяжелый, серый день — один из многих, и так до самой смерти.

Глядя в поцарапанный линолеум, я снова вспомнила все, что было на остановке. Как я будто отодвинула черную пелену, тетка замолчала, захлопала глазами, лицо ее из остервенелого вдруг стало нормальным, даже добрым…

Может, и с завучихой так получится?

Я подняла глаза.

Нет, не получится. Я поскорее снова потупилась — в пол смотреть безопаснее.

— Ты знаешь, что с четырнадцати лет наступает уголовная ответственность?

Мне еще только тринадцать исполнилось. Вон у Зайцевой уголовная ответственность давно наступила — и что?

— Ступай домой — немедленно. Приведи мать — немедленно.

— Она на работе.

— Значит, ступай на работу… Или я сама к ней пойду!

Было еще светло. Еще даже уроки не закончились.

Зайцева, Лозовая и Хворостенко преспокойно сидели на какой-нибудь географии и перемигивались со своими мальчишками. Героини.

Мой рюкзак остался в учительской. И даже лучше: не надо таскать на спине такую тяжесть.

Я села на скамейку возле школьных ворот. Идти к маме на работу — полное безумие. Во-первых, у себя в конторе она всегда занята, ей даже звонить можно только в крайнем случае. Во-вторых…

Я даже не стала додумывать эту мысль до конца. А просто вытащила из кармана куртки стеклянный шарик с плавающим ключом.

Теперь он не казался волшебным. И все особенное настроение, которое было у меня с утра, испарилось. Ключ от Королевства… вот вам ключ от Королевства, в Королевстве город…

Идите вы все в баню со своими сказками!

Я со злостью размахнулась и забросила шарик в кусты.

Надо было пойти вчера с этим дядькой. Пусть бы он оказался маньяком, заманил меня в лес и убил. И сегодня завучиха, вместо того чтобы шипеть на меня, трагическим голосом объявила бы на школьном собрании о моей смерти. И целый месяц в школе только и было бы разговоров, что обо мне — какая я была, в сущности, неплохая девчонка…

Я рассмеялась. И опять не потому, что мне было смешно, — а потому, что это самая глупая малышовая мысль: пусть я умру, и они все попляшут. Детский сад, честное слово. Почему я должна умирать? Из-за Зайцевой?

Мне стало жалко шарик. Все-таки он был прикольный. Его можно подарить Петьке и Димке… Правда, они из-за него подерутся. Ладно, можно объявить между ними соревнование: кто будет лучше себя вести — тому дам шарик ненадолго поиграть.

Вот так примерно размышляя, я поднялась со скамейки, подошла к голым кустам и, наклонившись, стала высматривать на земле шарик.

Шарика не нашлось — в раздражении я очень далеко его зашвырнула. Но кусты были не особенно густые, поэтому я, присев на корточки, потихоньку в них залезла.

Шарика не было. Я посмотрела направо и налево; на земле, голой и гладкой, имелся фантик от конфеты и размокший окурок. Куда же, елки-палки, я его забросила?

И я продвинулась еще немного вперед. Кусты уже должны были закончиться — за ними газон, где летом водятся кузнечики. Может быть, шарик на газоне?

Я полезла вперед, как медведь сквозь чащу. Газона не было! Я обернулась — дорожка тоже скрылась за сплетенными ветками. Куда ни посмотришь — кусты, кусты, кусты…

Тогда я выпрямилась. Был, конечно, риск, что меня увидят из окна учительской, и тогда ко всем моим провинностям прибавится еще и «разорение зеленых насаждений»…

Я огляделась вокруг — и почти сразу тихо заорала.

Глава 2

АУДИЕНЦИЯ

— Вот, ваша милость, мальчишка забрался в королевский сад. Наша вина, недоглядели. Хотя, лопни мои глаза, как он пролез? Изгородь вроде цела…

«Ваша милость» был высокий старик, одетый в черное. Глядя на него, я поняла, что наша завучиха — милейшей души женщина и красавица к тому же.

Тот, что меня поймал, и сейчас еще держал мои руки заломленными за спину. В жизни никто со мной так не обращался — даже Зайцева.

— Пусти!

— Ишь ты, еще дергается. Так вам его оставить, ваша милость? Или уж по-простому, отодрать кнутом да отпустить?

Я задергалась сильнее, но мужичок так крутанул мне локти, что пришлось успокоиться.

— Не выйдет по-простому, — сказала «милость» скрипучим, как ржавые петли, голосом. — Мальчишка-то непростой, издали видать… А ну, говори, стервец, чего тебе в саду надо было?

— Меня пригласили! — О том, что я вообще-то девчонка, страшно было и заикаться. — Мне дали ключ!

— Ключ от сада?

— Ключ от Королевства!

— Вот как? — Крючковатый нос «милости» описал в воздухе сложную фигуру. — Кто?

(Неон? Криптон? Ксенон? Как его звали-то?!)

— Оберон. — Я обрадовалась, что помню его имя.

Хватка того, что держал меня за локти, чуть-чуть ослабла. Видно, Оберона тут знали.

— Врешь, — предположила крючконосая «милость». — Сторож, яблок-то он много натрусить успел?

— Не нужны мне ваши яблоки! Я к ним не прикаса… лся. Я из другого мира, у меня редкие способности, Оберон меня специально пригласил!

— Тронутый мальчонка, — с сочувствием сказал сторож и наконец-то выпустил меня. «Милость» молчала, уставив желтые круглые глаза.

Я посмотрела на свои руки. Остались красные вмятины от пальцев сторожа — наверное, будут синяки. Но все это ерунда по сравнению с кнутом, который мне скоро светит!

— Я говорю правду, — сказала я, стараясь не зареветь.

Вокруг было темно и гулко. Горели факелы, продетые в крепления на стенах. Высокий потолок был закопчен до черноты. Ну где же, где наша милая учительская? Где полки с классными журналами, где наглядные материалы на веревочных петельках?

Какого лешего мне понадобилось в этом проклятом «королевстве»?!

— Я говорю пра… хотите, спросите у Оберона… ну пожалуйста.

— И как, — спросила «милость» после долгого неприятного молчания, — как спросить о тебе, сопляк?

— Скажите, Лена Лапина…

«Милость», кажется, поперхнулась. И я поперхнулась тоже. Я вспомнила, что там, на ноябрьской дождливой улице, Оберон не спросил, как меня зовут! А вздумай спросить — я бы не сказала. Не говорю я своего имени незнакомцам.

— Как есть тронутый, ваша милость, — заступился за меня сторож. — Видно же — не в себе. Давайте, я его кнутом — так, для порядку только… И пусть себе идет…

— Отведи в каземат, — скучным голосом сказала «милость». — Дело непростое.

Я вообще-то люблю животных. И даже мышей и крыс. Но тут их было как-то слишком много, и они вели себя нагло.

Я с ногами залезла на деревянную скамейку, она шаталась и скрипела подо мной, грозя обрушиться. В темнице не было факела, только светилось маленькое окошко. Крысы сновали вдоль стен, и казалось, что пол шевелится. А в дальнем темном углу лежала куча тряпок, от нее вела цепь, как шнур от телевизора, только не к розетке, разумеется, а к большому кольцу в стене. Эта куча лежала так неподвижно, что уже через полчаса напряженного сидения то на корточках, то на коленях мне было совершенно ясно: это истлевший труп предыдущего узника.

Хорошенькие дела творятся в вашем Королевстве!

Хочу домой, мысленно взмолилась я. Хочу в кабинет директора — «на ковер». Хочу скандал с мамой. Пусть орут Петька и Димка, пусть отчим для виду уговаривает маму быть помягче, а на деле еще больше против меня настраивает. Даже если меня отдадут в школу для неисправимых малолетних преступников — хуже, чем в этом подземелье, наверняка не будет…

И когда я шепотом пообещала прилюдно попросить прощения у Зайцевой — заскрипела дверь. От этого скрипа у меня слиплись в комок внутренности и очень захотелось в туалет.

На грязный пол упала полоса света. Крысы неторопливо разошлись по норам — будто для приличия. Некоторые даже не спрятались совсем: там и тут было видно, как торчат из щелей острые усатые морды.

— Выходи, — сказали снаружи.

Кроме одетого в черное старика («его милости»), у входа в темницу обнаружились два стражника в коротких малиновых штанах, в полосатых не то кафтанах, не то камзолах. У них были такие суровые лица, что я совершенно уверилась: ведут меня либо на плаху, либо в камеру пыток.

— Можно в туалет?

— Что?

— Ваша милость, — от отчаяния я решила подлизаться, — можно мне в туалет?

Я не ждала, что мне ответят, но процессия («милость» впереди, я между двух стражников позади) замедлила ход.

— Отведи, — сказал старик усатому стражнику (второй был без усов, зато с бородкой клинышком)

Тот взял меня за плечо — правда, не больно, а так, «для порядку», — и повел по лабиринту коридоров.

Я потихоньку оглядывалась. Бежать тут было некуда — заплутаешь в два счета. Некоторые коридоры походили больше на щели, и стражнику приходилось протискиваться в них боком. Между прочим, мой малый рост и малый вес могли бы сослужить мне службу: на открытом месте кот всегда догонит мышь. А в лабиринте узких ходов — фиг вам!

Правда, стражник наверняка знает этот лабиринт как свои пять пальцев. В отличие от меня.

— Пришли. Смотри не провались.

Он подтолкнул меня к низкой двери и подсветил факелом.

Даже мне пришлось пригнуться — а такие, как он, должны были чуть ли не на четвереньках входить сюда.

Шумела вода. Глухо. Еле слышно. Далеко внизу. Я подождала, пока глаза привыкнут к полумраку…

И это называется туалет?!

Довольно просторная комната, и в центре ее — дыра. Я осторожно, очень осторожно, подошла, заглянула…

Внизу текла речка. Натуральная река — полноводная, как Днепр. А я находилась над ней на высоте, наверное, стоэтажного дома. И вниз уходили отвесные стены — вниз, вниз…

Мне сразу расхотелось пользоваться этим туалетом. Мне вообще всего расхотелось, кроме одного — немедленно заплакать.

— Эй! Ты долго там?

Я выбралась через низкую дверцу, прищурилась от света факела. Пусть уж ведут меня, куда знают. Пусть.

Зал, в который меня втолкнули, оказался величиной с наш стадион, а высотой, наверное, с десятиэтажку — если в ней поломать перегородки между этажами. И в этом зале наконец-то были окна; в окна светило солнце, это был нормальный человеческий свет, даже радостный какой-то — не осенний, не зимний. Лето или поздняя весна.

Посреди зала стоял трон и спинкой почти доставал до потолка. Тот стражник, что водил меня в туалет, наклонил мою голову к полу — небольно, но решительно.

— Благодарю за службу, — послышался голос непонятно откуда. — Теперь оставьте нас.

Затюкали железные каблуки по каменному полу. Чуть слышно хлопнула дверь. И стало тихо, а я все смотрела на свои ботинки — не решаясь поднять голову.

Кто-то прошел мне навстречу. Остановился рядышком:

— Лена?

Я сначала узнала его голос и только потом отважилась на него посмотреть.

…Ну почему, почему он мне сразу не сказал, что он король?!

Даже если не считать золотой короны на голове, мантии из горностая и всего прочего, во что он был одет. У него было такое королевское лицо…

— Здрасьте, — сказала я и заплакала.

— Ты, наверное, случайно вошла, — сказал Оберон. — Иначе бы я тебя встретил.

Он не обращал внимания на мои слезы — будто не замечал их. От этого мне легче было успокоиться.

— Я вообще никуда не входила. Я бросила шарик в кусты… А потом полезла искать…

— Ну, понятно. — Он положил мне руку на плечо. — Извини, что так вышло. У нас есть теперь две возможности: либо я тебя сразу же отправлю домой…

— Да! Да!

— …Либо все равно отправлю домой, только сперва мы с тобой посидим, поговорим, я тебе расскажу…

— Нет! Ничего мне не надо! Только домой!

Он, кажется, огорчился:

— Ты уверена? Я понимаю, ты устала, голодная, но здесь же есть вкусная еда, теплая вода, если ты хочешь помыть руки…

— Я хочу домой, и все.

— Не бойся. Ты в полной безопасности. Я обещал тебя вернуть — и я верну. Один шаг, и ты будешь дома, но все-таки подумай…

Не слушая его больше, я шагнула.

Это был самый длинный шаг в моей жизни.

Я сидела на скамейке у школьных ворот, и все мои проблемы никуда не делись. Рюкзак с книжками и тетрадками — в учительской, мама — на работе, синяк — под глазом и большой скандал — не за горами.

Глава 3

КОРОЛЕВСТВО ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ПУТЬ

Вы можете похвастаться, что у вас есть знакомый король?

А король в золотой короне? В мантии? С аккуратно подстриженной бородой?

А у меня был знакомый король. Был — но я добровольно отказалась от этого знакомства.

Надо ли говорить, как страшно я жалела?

Что мне стоило хотя бы выслушать его? Ведь что-то он хотел же мне предложить? Может, ему нужна была принцесса? Или кто там еще может понадобиться королю — в волшебном-то Королевстве?

«Очень важно, чтобы ты мне поверила». Так он говорил в первую нашу встречу. Я помнила тот разговор до мельчайшей подробности, до единого слова. И все пыталась понять: от чего же я так по-глупому отказалась?

С мамой мы не разговаривали почти месяц. Она хотела, чтобы я первая пришла мириться, чтобы попросила прощения. А за что? Конечно, в темнице, где крысы и чей-то скелет в углу, захочешь мириться даже с Зайцевой. А так… Ну должно же быть на свете хоть немножко справедливости!

Каждый день (ну, почти каждый, когда мне не мешали) я лазала в тех кустах напротив лавочки. Разумеется, шарика с ключом не нашла. Разумеется, кусты были самые обыкновенные — с одной стороны асфальтированная дорожка, с другой — газон. Ни королевского сада (а я его как следует даже не рассмотрела), ни замка (а какой он красивый!), ни намека на другую жизнь.

— Лапина, что ты там делаешь? Перестань ломать кусты немедленно!

Так я и жила, кусая локти, пока не выпал снег. А новый снег — это немножко новая жизнь: кажется, теперь все будет лучше и интереснее.

Уже приближался Новый год, а значит, каникулы. А значит, контрольные. Новая полоса препятствий: только с мамой помирились — и заново повод для ссоры. Вообще-то я круглой идиоткой в классе не считалась, задачи нормально решала и писала почти без ошибок, но вот водилась за мной особенность: как ни контрольная — так провал. Волнение тому виной, или невезение, или еще что-то, только учителя мне сами признавались: у тебя, говорят, в табеле оценки на порядок ниже, чем ты обычно заслуживаешь. Не умеешь ты писать контрольные. Учись, мол, сосредотачиваться, жизнь нас судит по экзаменам, и так далее.

И вот все витрины в гирляндах, елки то там, то здесь, Новый год на носу… А я иду домой на другой день после контрольной по алгебре.

С оценкой в дневнике.

Снег пошел… Мохнатый такой. Хлопьями. А у меня настроение — хоть садись в сугроб и засыпай до весны.

Заворачиваю я к себе во двор и вижу: на скамейке рядом с подъездом кто-то сидит. Ничего особенного: там вечно то старушка отдыхает, то парень девушку ждет. А тут сидит мужчина в пуховой куртке, в шапке, и давно сидит — снег уже сугробами на плечах.

Прохожу я мимо, к подъезду, гляжу под ноги, читаю следы на снегу… Полозья — кто-то тяжелые санки протащил… Рифленые ботинки… Коньки — это Катька, соседка, на коньках по снегу катается… дура… Иду — и на мужчину этого искоса, ради любопытства — зырк!

А это Оберон.

У меня ноги так к снегу и примерзли.

Обозналась, думаю. Вдруг это совсем другой человек, просто похожий?!

И сразу же понимаю: не переживу такого разочарования.

Но это он, точно он. Бородка аккуратно подстрижена. Глаза внимательные. И лицо королевское. Без короны, без мантии, но посмотри внимательно — и все поймешь.

Я стояла перед ним минуты три. Снежинки щеки касались — и таяли сразу, такая у меня была горячая физиономия.

Наконец он скамейку рядом с собой от снега отряхнул — голыми руками, без перчаток, без варежек.

— Здравствуй, Лена. Присядешь?

— Здравствуйте…

Я подошла, но садиться сразу не стала. Вот здорово мечтать о чуде, а когда оно приходит, все-таки страшно. Если честно — дыхание перехватывает.

— Здравствуйте, — сказала я громче (вдруг он первый раз не слышал?), — ваше величество…

— Садись.

И я села с ним рядышком.

Мы сидели на виду у всего дома. Если бы кто-то из соседей сейчас выглянул в окно, а потом спросил бы меня, с кем это я разговаривала… Я бы соврала, наверное, что это мой учитель. Или отец подружки.

Ни за что, никому я не сказала бы, что это король-волшебник.

А мне так хотелось! Так хотелось, чтобы они об этом знали!

— Ну, как у тебя дела? — спросил Оберон.

Я хотела сказать сразу: «Плохо». Учителя придираются, алгебра уродская, контрольную завалила. Заберите, мол, меня в Королевство…

А потом подумала: как я ему, королю, буду признаваться в собственной глупости, скулить о какой-то «паре»?!

— Хорошо дела. Спасибо. А как у вас?

— У нас похуже. — Оберон рассеянно стряхнул снег с плеча. — Мы отправляемся в путь… Это опасно.

Я растерялась:

— Вы куда-то уезжаете?

— Да. И далеко.

— Вы бросаете замок, сад… Вы бросаете свое Королевство?!

— Нет. Я веду Королевство — на новые земли… А замок и сад бросаю, да. Они живут своей жизнью. Они мне надоели.

Я поводила подошвами по снегу, будто шлифуя. Оберон говорил непонятно, и я, честно говоря, ждала совсем другого.

Я ждала, что он пригласит меня в замок. Лучше на бал. Или нет — лучше на турнир… Да все равно, лишь бы в Королевство. И пусть все ему кланяются, а он мне, вот так, запросто: заходи, мол, Лена…

И, будто услышав мои мысли, он вдруг сказал:

— Пойдем?

Хлопья завертелись у меня перед глазами. Я шлифовала и шлифовала снег под скамейкой, уже до асфальта протерла и все не могла понять: почему же мне так страшно? Ведь я хотела, мечтала, ждала… Дождалась — и трусливо хочу удрать. Нырнуть от него в подъезд. Чтобы все было снова скучно, плохо, трудно…

Обыкновенно.

— А меня мама ждет, — сказала я и покраснела еще больше. Потому что знала, что мама на работе и будет к шести. Пусть я пудрю мозги учителям, но как я посмела соврать королю Оберону?!

— То есть она будет ждать, — поправилась я. — Если меня не будет… к шести.

— У Королевства есть закон, — он смотрел мне прямо в глаза и говорил, как обычно, очень спокойно и по-честному, — если человек входит в него из вашего мира, он возвращается обратно в ту же точку. В тот же час. То же самое верно наоборот: я перешел в ваш мир, когда мой канцлер начал: «Путеше…» Я успел погулять по городу, подождать тебя здесь на скамейке. А когда вернусь — канцлер скажет «..ствие» и преспокойно продолжит свой доклад. Да что я рассказываю: ты ведь помнишь, как было в прошлый раз?

Я, конечно, помнила.

— А вы потом вернете меня обратно?

— Слово.

Если бы наши мальчишки умели вот так сказать: «Слово», и чтобы сразу, безо всяких клятв, стало ясно: этот не предаст!

Но это что же получается? У меня совсем-совсем не осталось оправданий для трусости? Мама не будет волноваться. В Королевстве я навечно не застряну. Экскурсия — туда и назад. Лучшее в мире развлечение…

Развлечение?

— Простите, ваше величество… А зачем я вам все-таки нужна?

Здесь не было зимы. Так что я сразу сбросила и куртку, и шапку, и шарф. И сняла бы ботинки, если бы не колготы под брюками. Ходить в колготах по траве — что может быть глупее?

Но и жарко не было. Воздух… В прошлый раз я его как следует не разнюхала. А в нем плыли одновременно запахи и леса, и моря, и дождя.

На этот раз Оберон вышел меня встречать, и слуги у ворот замка замерли в поклоне. Конечно, они кланялись королю. А так выходило, будто и мне немножко.

— Ты не запыхаешься, если по лестнице долго подниматься?

Я помотала головой. Не очень люблю лестницы — серые, унылые, с бесконечными одинаковыми пролетами. А по этой шла бы и шла до самого неба: она вилась внутри замка, то пряталась в башню, то снаружи лепилась к стене, и тогда захватывало дух, потому что лестница была без перил.

Чем выше мы поднимались, тем шире становился окружающий мир. С одной стороны горизонта высились зубчатые скалы; с другой — лес без конца и края, с третьей — город под красными крышами, с флюгерами и узкими улочками, и за городом снова лес. А с четвертой — море, на море цветные паруса и далекий остров на горизонте.

— Это Королевство, да? Все это — Королевство?!

От восторга я потеряла осторожность; Оберон взял меня за локоть и аккуратно отодвинул от края лестницы:

— Я все тебе расскажу. Сюда…

Вслед за ним я вошла в полукруглую арку. Он пригнулся в проеме, я — нет.

За нашими спинами задвинулась портьера.

Я огляделась.

Круглая комната. Письменный стол — не такой, конечно, как у нашей завучихи, а королевский, дубовый. Резной трон — точная копия того, что в тронном зале, только поменьше. И книги, книги, какие-то свитки, бумаги, у стен — мраморные плиты с непонятными символами. Гадкая маска на стене, сделанная из очень некрасивой кожи, полуистлевшей, полуобгоревшей. Я решила на нее не смотреть.

Стеклянные пирамидки и шарики на веревочках, солнце светит сразу в три окна, по деревянному потолку прыгают солнечные зайчики. А на полу песок. Толстенный слой, как на самом чистом пляже. Теплый — я рукой потрогала. Оберон прошел по песку к своему трону — осталась цепочка следов. И следы эти почти сразу стали изглаживаться, таять, как будто дует сильный ветер (а ветра в комнате не было), как будто проходят годы и годы, века…

Мне стало не по себе. Я где стояла, там и села прямо на песок. Даже куртку не подстелила.

— Тебе здесь нравится?

— Да, — сказала я. И на всякий случай вежливо добавила: — Ваше величество.

Он сидел передо мной за письменным столом — такой, каким я встретила его на скамейке во дворе. Куртка (расстегнутая), из кармана торчит свернутый клетчатый шарф. Ни короны. Ни мантии. А вокруг, за окнами — скалы, лес, паруса…

— Так вот. Это не Королевство.

Вот тебе и на.

Мне показалось, что он говорит ерунду. Очень обидную, вредную ерунду. Будь он учителем — я бы огрызнулась…

А так мне только и оставалось, что жалобно спросить:

— А что?

Он мельком просмотрел какие-то бумаги. Захлопнул огромную книгу — пыль поднялась столбом, закружилась в солнечном свете. Вздохнул. Вышел из-за стола, уселся, как и я, на песок.

— Королевство, Лена… Это я, да мой сын — принц, да шесть его невест. Комендант — ты с ним знакома, у него нос крючком. Канцлер. И еще примерно сотня людей — слуги, глашатаи, повара, конюхи, стража, придворные маги, егеря, музыканты. Вот это Королевство. Мы странствуем по свету, как цыганский табор или бродячий цирк. И однажды находим нетронутое место, где высокие горы с зубчатыми скалами, или дремучий лес, или и то и другое вместе. Где стоит на обрыве брошенный замок. Впрочем, замок мы можем выстроить и сами…

Он говорил и пересыпал песок из ладони в ладонь. Я тоже зачерпнула пригоршню — и чуть не вскрикнула от боли. Что-то кольнуло меня в мизинец. Я присмотрелась — из песка торчала пика. Маленькая. Пика солдатика; я откопала его. Он был тяжелый — наверное, оловянный.

— И вот мы поселяемся там, — продолжал Оберон, поглядывая на меня из-под опущенных век. — Мы основываем новое Королевство. В садах живут феи, в озере — русалки. В лесу — лешие или чего похуже. В скалах гнездятся драконы… Потому что мы изменяем тонкий мир. Сама земля вокруг нас становится Королевством. А это очень притягательно для людей… И понемногу они к нам сходятся отовсюду: крестьяне распахивают пашни, ремесленники ставят мастерские, купцы привозят товар, устраивают торги. Строятся дома, мосты, мельницы, кузницы, лесопильни. В горах закладываются шахты и рудники. Изобретаются новые способы обработки металлов, окраски тканей и удобрения полей. Появляются и крепнут экономика, финансы, внешняя и внутренняя политика, судопроизводство. На Королевстве нарастает броня — броня толстого мира, весомого, настоящего, очень важного и нужного для людей… И когда броня становится слишком толстой — Королевство теряет подвижность, теряет власть над тонким миром, гибнет… Тебе интересно?

— Да! — Я подпрыгнула. К тому времени в песке отыскались пять оловянных солдатиков и развалины маленького каменного дома. В нем могли бы жить люди ростом с мой ноготь на большом пальце. А может, и жили когда-то?

Оберон помолчал. Под его взглядом я перестала копаться в песке — не ребенок.

— Да, Лена, — сказал Оберон, когда я чинно сложила руки на коленях. — Я, может, многого от тебя хочу… Но мне нужна не маленькая девочка, а солдат. Помощник, от которого в один прекрасный день будет зависеть судьба Королевства. Боевой маг, которому многое позволено, но с которого потом сурово спросится. Вот кем я тебя вижу… А ты?

— А я слушаю, — сказала я честно и захлопала глазами.

Оберон усмехнулся:

— Так вот… Когда груз толстого мира, наросший на Королевстве, становится неподъемным, мы все бросаем и снова пускаемся в странствия. Через хаос. Через неоткрытые земли, населенные чудовищами. Через моря, через снега, мимо вулканов, по воздуху, под землей. Мы должны найти новое место для Королевства. А его с каждым разом все труднее найти.

— Но почему? — Я покосилась за окно. Море волновалось, валы пены отсюда, сверху, казались совсем маленькими, но я видела, как болтаются на волнах корабли. — Если здесь так хорошо… А дорога такая опасная… Почему вы не можете остаться?

Оберон провел рукой по волосам. В комнате задрожал воздух…

Пропала куртка, пропали вытертые джинсы, пропал клетчатый шарф. Он сидел передо мной в мантии, в камзоле и коротких полосатых штанах, в ботфортах выше колен. А на голове его блестела корона.

Это было странное зрелище — король, который сидит на песке по-турецки. Будто почувствовав эту странность, Оберон поднялся — не касаясь пола руками. Будто взлетел.

Я тоже встала. Я просто не могла перед ним сидеть!

— Потому что мы Королевство, — сказал он совсем другим, низким и суровым, властным голосом. — И заботимся не о своих удобствах, а обо всем мире. Ты думаешь, в этих скалах остался хоть один дракон? Ты думаешь, хоть одна русалка выбирается на берег лунной ночью? Мир завоеван людьми, отдан людям, и это правильно. Но правильно и другое: завтра в полдень, ни минутой позже, Королевство уйдет отсюда на поиски новой земли. Так решил король.

— А я ничего не говорю, — залепетала я, перепугавшись. — Только… А как же я? Я-то что должна делать?

Он снова уселся за стол. Улыбнулся. Сказал теперь уже обычным своим голосом:

— А ты ничего не должна, Лена. Дело обстоит вот каким образом: ты по натуре — маг. Ты можешь изменять то, что я называю тонким миром, а большинство людей даже не знает о его существовании… Сейчас у нас в Королевстве очень не хватает магов. В дороге они необходимы. Я один не смогу присматривать за всем караваном, вовремя замечать все опасности, помогать всем, кто нуждается в помощи… Есть еще Ланс, мой старший ученик, и Гарольд, мой младший ученик. Этого мало. Чем больше магов в караване — тем безопаснее путь, тем больше вероятность, что все доберутся до нового места живыми и невредимыми. Я предлагаю тебе поступить в Королевство на должность младшего мага дороги. Ты либо соглашаешься — и тогда завтра идешь вместе с нами. Либо не соглашаешься — один шаг, и ты дома. Но в этом случае я никогда уже больше за тобой не приду… Ты сразу скажешь или дать тебе время на размышление?

— Но, Оберон, — у меня вдруг затряслись коленки, — я же ничего не умею. И с чего вы взяли… Это из-за того случая на остановке, да? Так я с тех пор пыталась это снова сделать, но у меня не выходило. Если я даже маг, я… у меня не получится. Мне же только тринадцать лет! Может, потом, когда я вырасту…

Я говорила и говорила, а уши у меня горели все ярче и ярче. И мне хотелось провалиться в этот песок под ногами. Пусть бы Оберон никогда меня не встречал, пусть не приводил бы в Королевство, и тогда не случился бы со мной такой позор. Вот этот самый миг я буду вспоминать, конечно, до старости — какая я была трусиха и дура…

Оберон вытащил что-то из ящика стола и подбросил на ладони. Я избегала смотреть ему в глаза, но на руки посмотрела — он держал здоровенный кинжал с тонким лезвием.

И в следующую секунду, почти не замахиваясь, метнул кинжал в меня!

Острие нацелилось мне в левый глаз.

Как только я умудрилась не запачкать штаны? Честно говоря, еще чуть-чуть — и стать бы моему позору неотвратимым…

А так — я просто заорала как бешеная и оттолкнула этот проклятый кинжал… я так и не поняла — чем. Клинок на мгновение завис прямо перед лицом, а потом аккуратненько раскололся вдоль, на две половинки: правую и левую. И обе половинки кинжала беззвучно упали в песок к моим ногами.

У меня мурашки пробежались от затылка до пяток и в голове что-то стиснулось. Может, мозги мои куриные решили сжаться в кулак?

— А ты говоришь, не получается, — очень серьезно сказал Оберон. — Врожденные данные у тебя хорошие. Но если не развивать — так и пропадут годам к восемнадцати.

Я подумала: может, возненавидеть его на всю жизнь?

Зареветь?

Пусть немедленно домой возвращает?

Реветь я не стала. Только спросила с упреком:

— Вы же меня могли убить?

— Ерунда. — Он даже улыбнулся. — Смотри…

Вытащил из ящика еще один кинжал и, прежде чем я успела испугаться, метнул прямиком в гадкую маску. Миг — и кинжал вернулся к нему в руку. Я не успела понять, как это произошло, но только маска висела невредимая, все такая же отвратительная, как прежде.

— Это такой кинжал?

— Нет, это я так бросаю… И ты так сможешь. Когда научишься.

— Правда? А что еще могут маги?

— Усмирять чужой гнев. Слышать и видеть тайное. Чувствовать опасность. Строить воздушные замки. Летать. Убивать взглядом. Зависит от степени мастерства.

Я задумалась. И мне страшно захотелось научиться… нет, не убивать взглядом. Хотя в случае с Зайцевой было бы очень кстати. Захотелось летать — так захотелось, что подушечки пальцев зачесались и я даже стала, кажется, немножко легче.

— Оберон…

— Да?

— Если я соглашусь идти с вами, то вы потом вернете меня домой?

— Как только обоснуемся на новом месте. Один шаг — и ты дома. Только и всего.

— А если, — я запнулась, — если я передумаю… по дороге? И захочу вернуться?

— Не выйдет. Мы можем ходить между мирами только тогда, когда они существуют и устоялись. А странствующее Королевство — нестабильная структура. Так что лучше и не пытаться.

— А, — во рту у меня пересохло, — странствия… это… сколько?

Он пожал плечами. Мол, как считать. Мол, не слишком ли долго приходится тебя уговаривать?

Я представила себе: один шаг — и я дома. Там зима, снег идет. Можно взять санки, покататься с горы… Вернуться домой, получить по ушам за контрольную по алгебре… И за несделанные уроки… И за невытертую пыль… И вот так жить, жить и знать, что была в Королевстве и сама — сама! — от него отказалась.

А главное — знать, что Оберон меня презирает.

С другой стороны, я ведь потом вернусь в то же самое время. В ту же секунду. И успею покататься на санках, получить по ушам… И встретить Новый год…

— Оберон…

— Да?

— А вы умеете убивать взглядом?

— Да. А что?

— Ничего. — Я с трудом сглотнула. — А вы вообще суровый король?

— Ты хочешь знать, не казнят ли тебя на площади за какую-нибудь провинность? — Его глаза смеялись.

Я смутилась:

— Нет, я о таком не думала… Но в пути — там же опасности? Вы говорили — чудовища?!

— Да.

— Значит, там можно погибнуть?

Он опустил подбородок на сплетенные пальцы:

— Знаешь, Лена… Я не могу гарантировать полную сохранность твой жизни. Как жизни любого из моих подданных. Но я могу обещать, что буду сражаться за тебя, как за себя самого. Как за любого из нас. Вот так. Теперь решай.

Глава 4

У ЗЛА НЕТ ВЛАСТИ

— На вот, выбери себе. — Гарольд бросил передо мной на стол ворох одежды, в основном кожаной. Чистоты она была средней, и запах от нее был так себе. Я двумя пальцами взяла большую черную куртку с железными заклепками:

— А может, оставить мое? Брюки…

Гарольд окинул меня взглядом:

— Там, куда мы идем, такое не носят.

Ему было лет семнадцать, и он здорово походил на тех десятиклассников, что дружили с Лозовой и Зайцевой. Нахальный тип. И мне очень не понравилось, когда Оберон вызвал его к себе в кабинет, поставил меня перед ним и сказал: «Гарольд, это наш новый маг дороги. Поступает к тебе в обучение».

Я-то думала, что учить меня будет Оберон!

— Ну, выбирай. Штаны там, рубаху, сапоги. Или тебе платье с кринолином? — Он теперь уже явно издевался.

Пришлось мне все-таки разбираться в этой груде. Почти вся одежда была пошита на взрослых, и, пока я отыскала небольшие штаны и сносную куртку, выбора у меня не осталось.

— Слушай, Гарольд… А куда мы идем?

— Отучаемся говорить «Слушай, Гарольд». Учимся говорить: «Скажите, мастер».

Я подумала, что раньше у него в подчинении никого не было. Мне предстояло быть первой подопытной свинкой.

— Э-э-э… мастер. А Оберон говорил…

Он насупился всерьез:

— Еще раз скажешь «Оберон», и я тебе нос расквашу. Говори «его величество».

Я покрепче сжала зубы. Ладно-ладно. Еще неизвестно, кто кому первый расквасит нос.

Переодеваться пришлось здесь же, на складе, за штабелем потертых седел (по-моему, седла были не для лошадей. Слишком большие). Поверх своих колготок и футболки я натянула штаны, рубаху и слишком длинную, не по росту, куртку. Сунула ноги в сапоги: наши модницы, наверное, подрались бы за такие ботфорты… если бы они были хоть чуть-чуть новее.

Гарольд осмотрел меня (чучело чучелом, если честно) и остался доволен.

— Урок первый. — Он заложил руки за спину и отставил ногу, чтобы казаться солиднее. — Маг дороги должен уметь защищать себя от зла. Иначе как он сможет защитить других?

Он круто развернулся, из его руки вылетела железная стрелка и воткнулась в глазную прорезь тяжелого шлема, ржавевшего на стойке вместе с доспехом. В пустой голове у «рыцаря» полыхнуло, изо всех щелей доспеха повалил дым.

Я разинула рот. Наблюдая за мной краем глаза, Гарольд слепил прямо из воздуха дрожащий струйчатый шарик, подбросил к потолку. Шарик взорвался, на нас посыпались искры, по потолочным балкам размазалась черная клякса копоти.

Веснушчатый нос моего учителя поднялся к этой кляксе, будто указка.

— Маг дороги ничего не боится. Скажи: «У зла нет власти!»

— У зла нет власти, — послушно повторила я.

— Уже хорошо. Сейчас мы с тобой пойдем в город… и там потренируемся. Только смотри, от меня ни на шаг!

Зря он это сказал: я и так боялась отойти от него хоть на полшага. Один раз даже ухватила его за рукав — правда, тут же опомнилась и убрала руку. Еще подумает, что я трусиха!

Прежде мне казалось, что в Королевстве очень мало людей. А их здесь было столько, что могли затоптать в два счета. Мужчины почти все бородатые, длинноволосые, похожие не то на разбойников, не то на рок-музыкантов. А женщины разные — и высокие, и маленькие, побогаче одетые и победнее, то чистенькие и аккуратные, а то такие чучела в лохмотьях — с виду настоящие ведьмы. И все одновременно говорят: зовут кого-то, ссорятся, мирятся, зазывают в лавочки, смеются, поют…

А улицы? Разве это улицы? У нас в школе коридоры и то шире. А мостовая? Горбатая, щербатая, с выбоинами, деревянные башмаки по ней — цок-цок-цок! Кованые сапоги — бах-бах-бах! И тут же лошади… Я бы, например, запретила на лошадях ездить в таком тесном месте. Еще наступят кому-нибудь копытом на ногу.

А запахи!

То дымом потянет. То свежим хлебом. То вонища шибанет, хоть нос затыкай. Я попробовала дышать ртом, но тут же закашлялась: пыль оседала в глотке. И в этот самый момент вонищу сдуло ветром. Повеяло удивительным запахом с моря: он был такой… прекрасный и ужасный, как этот город.

Мне сделалось страшно и весело.

А толпа вокруг кружила. Я не успевала всего рассмотреть, потому что надо было следить за Гарольдом, чтобы не отстать. И потому перед глазами у меня замирали будто фотографии: деревянная лодочка в сточной канаве… Подкова на мостовой… Кузнец работает прямо на улице (а грохоту! Искры летят!), мальчишки играют под ногами толпы, и никто на них не наступает, вот что удивительно. Мы спускались ниже, ближе к морю, ближе к порту, и все свежее делался ветер и гуще — толпа. А потом Гарольд взял меня за локоть и втянул в переулок — сквозь низкую арку в глинобитной стене.

Здесь почти никого не было. Толстая женщина выплеснула помои из тазика в канаву, равнодушно посмотрела на нас, ушла. Брели по улице двое мужчин, в обнимку, пошатываясь, пьяные, что ли? Завернули за угол, скрылись из глаз…

Все окна деревянных домов были закрыты ставнями. Три собаки лежали у низкого порожка — а над порожком была вывеска: «Трактир „Четыре собаки“.

— А где четвертая собака?

Гарольд нахмурился:

— Что?

— Здесь написано…

Он посмотрел на вывеску, на собак, понял и нахмурился еще сильнее:

— Не отвлекайся по пустякам. Значит, так. Сейчас мы зайдем в трактир. Там собираются всякие… ну, нехорошие люди. Но нам они сегодня не нужны.

— Лично мне они вообще не нужны…

— Не болтай! В дальнем углу на тряпочке сидит нищий. Ты к нему подходишь, останавливаешься прямо перед ним, делаешь глубокий вдох и кладешь монету в его шляпу. — Гарольд протянул мне тусклый кругляшок. — Он начинает на тебя орать. А ты говоришь: «У зла нет власти». И делаешь вот так, — он провел рукой перед моим лицом, — сметаешь поток зла со своей дороги. Потом поворачиваешься и выходишь. Мы идем в замок, и я говорю Оберону, какой ты талантливый ученик. Ну?

Я переступила с ноги на ногу. Оказывается, слишком большие сапоги уже натерли мне пятки.

— Э-э-э… Скажите, мастер. А почему он будет на меня орать, если я ему дам монету? Он же для этого там сидит, для денег, в смысле?

Гарольд засопел:

— Он злой потому что! Деньги ему не нужны, его там и так кормят. И вообще, не задавала бы ты лишних вопросов. Идем.

Я не двинулась с места.

— Скажите, мастер… А если у меня не получится?

Гарольд рассердился всерьез. У него даже щеки втянулись.

— «Если у меня не получится» — еще раз услышу, излуплю как козу! Никаких «если»! Должно получиться. Вперед!

И мы вошли в трактир «Четыре собаки».

Вы знаете, как выглядит гнусный притон? Вот и я до этого времени не знала.

Во-первых, там воняло стократ хуже, чем на улице. Во-вторых, едкий дым заставлял глаза слезиться и моргать. В-третьих, за грязными столами там сидели такие страшные рожи, что, будь я стражником Королевства, просто перехватала бы всех подряд и посадила в темницу на веки вечные.

Они сидели и пили что-то из грязных кружек. Когда мы вошли, покосились на нас мутными своими глазищами — будто решая, мы вкусные или нет и как нас лучше готовить. Я задрожала; а рожи тем временем зырк-зырк — и равнодушно так отвернулись. Как будто нарочно давая нам понять, что мы им неинтересны; я вспомнила волка из сказки: «Я передумал! Я не буду есть этих худосочных поросят!» И я поняла, что они только делают вид, что им на нас наплевать, а вот когда мы поверим, перестанем ждать нападения — тут они ка-ак…

— Добрый день, Гарольд, мой мальчик…

Я еле удержалась, чтобы не взвизгнуть на весь трактир. Из-за стойки вышел человек с повязкой на полголовы. Как будто у него болели одновременно зубы, ухо, шея, затылок и нос. Или будто он был мумией, только не до конца обработанной.

— А это кто у нас? Будем есть, пить, безобразничать?

— Это новый маг дороги, — мрачно сказал Гарольд.

Человек-мумия меня оглядел. Правый его глаз был ничего себе, нормальный, зато левый смотрел сквозь прорезь в бинтах. Меня мороз продрал по коже.

— Это? — спросил человек-мумия. С таким видом, будто ему подсунули таракана и говорят, что вот, мол, собака ротвейлер.

— Приказ короля.

— А-а-а, — сказал человек-мумия совсем другим голосом. — Его величеству — поклон и привет… Заходите.

Гарольд взял меня за руку и потащил через весь трактир, мимо столов и сидящих за столами разбойников, мимо печки, возле которой возилась та самая толстая женщина, что выливала помои. Потащил в самый дальний угол. И я увидела, что там на самом деле сидит нищий — лысый, как картошка, грязный и, кажется, немножко горбатый.

— Ну, — Гарольд наклонился к моему уху. — У зла. Нет. Власти. Запомнила?

— Ага, — ответила я трясущимся голосом.

— Иди!

И он подтолкнул меня в спину.

Нищий сидел, скрестив тонкие ноги. Между его коленями лежала на полу соломенная шляпа с широкими полями. Я подошла, зажав монетку в кулаке. Нищий на меня не смотрел — он, кажется, спал сидя.

Не доходя до нищего трех или четырех шагов, я прицелилась. Уж по физкультуре-то у меня всегда отличные оценки — я и бегаю быстро, и в баскетбольную корзину попадаю с середины поля. Меня бы в школьную команду взяли, если бы не рост…

И вот я прицелилась — и бросила монету в корзину… то есть в шляпу. Монета ударилась о соломенную стенку и скатилась на дно. Есть!

Не успела я обрадоваться, как нищий разлепил веки и посмотрел на меня. И ноги мои прилипли к грязному полу.

— Чтобы вы все сдохли, — сказал нищий. И в его проклятии была такая сила, что я вдруг поняла: оно сбудется. Оно погубит не только меня, но и весь этот город, Гарольда, Оберона… Потом оно просочится в наш мир и погубит маму, Петьку и Димку, даже отчима, даже завучиху и весь наш класс…

А нищий, видя мой страх, ухмыльнулся беззубым ртом и заорал во весь голос:

— Чтобы вы все сдохли! Чтобы! Вы! Все!

— У зла нет власти, — забормотала я сквозь подступающие слезы. — У зла нет власти…

И провела рукой, как показывал Гарольд, но даже дым не разогнала.

Нищий выпрямился, горб его пропал, весь он стал выше и толще, рот разинулся черной дырой.

— Сдохли! Сдохли!

— У зла нет власти! — Я уже ревела. Потому что ясно же: «волшебные» слова — вранье, у зла есть власть, да еще какая!

— У зла нет власти, — сказал кто-то за моей спиной.

Нищий вдруг заткнулся на полуслове. Посмотрел поверх моей головы; потом съежился, как моченый помидор, который прокололи вилкой. И стало ясно: все, что он говорил, — всего лишь болтовня старого, злобного, выжившего из ума человека. У этого беззубого зла действительно нет власти ни над чем…

Нищий снова закрыл глаза и моментально заснул. Или притворился, что спит.

А у меня за спиной стоял Гарольд. Бледный-бледный. И губы у него тряслись.

И всю обратную дорогу, до самого замка, он не сказал мне ни слова.

— Ну скажи, что я сделала неправильно?

— Ты все сделала неправильно! Ты вообще ничего не сделала! Вместо того чтобы остановить зло, ты стала подкармливать его своим страхом. Я тебя об этом просил?

В большой и очень уютной комнате горел камин, пахло свежим деревом, дымком и сеном. Вдоль стен тянулись лавки с тюфяками, ложись себе — и отдыхай, слушай тишину за распахнутыми окнами, мечтай о полетах…

Как бы не так.

Я, скрючившись, сидела на лавке, а Гарольд, черный как туча, расхаживал из угла в угол. И это у него получалось так свирепо, что любой тигр в клетке позавидовал бы.

Мой страх улегся. Осталась только обида.

— А о чем ты меня просил? Подойти и сказать слова! Я подошла? Сказала? А что вышло не так — так ты меня не научил, как надо!

Он бросил на меня такой взгляд, что я отодвинулась назад на своей лавке. Еще драться полезет, чего доброго. Ну, пусть попробует, я его до крови укушу.

— Знаешь, — сказал он в сердцах, — если бы его величество… сам не сказал, что у тебя есть талант, — я бы…

И он замолчал.

— Что? — спросила я ехидно. — Не поверил бы? Королю бы не поверил, да?

Гарольд ничего не ответил. Еще раз прошелся из угла в угол.

— А знаешь, — сказал вдруг спокойно. — Давай спать. Завтра рано в поход… Если ты не передумаешь, конечно. А то ведь, пока не протрубит труба, можно попросить его величество вернуть тебя обратно… откуда взяли. Ты только скажи…

Он отошел в дальний угол и там улегся на соломенный тюфяк. Укрылся клетчатым шерстяным одеялом и вскоре засопел.

Глава 5

КОГДА ПРОТРУБИТ ТРУБА

Разумеется, я не заснула.

Пусть тюфяк был чистый и в меру мягкий, пусть огонек в камине так уютно потрескивал, пусть снаружи за окном потихоньку пели ночные птицы и светили огромные, ненатуральные, сказочные звезды. Пусть все было хорошо — но мне-то было плохо.

Во-первых, стыдно и страшно было вспоминать мое первое «магическое» задание и как я его провалила. Это вам не контрольная. Если бы Гарольд не вступился — прямо и не знаю, что со мной стало бы.

Во-вторых… меня страшно обидели слова Гарольда. Он не верил, что я маг. Он хотел, чтобы я струсила и сбежала в свой мир. Он прямо мечтал об этом. Тогда бы он сказал Оберону с притворной грустью: «К сожалению, ваше величество, она всего лишь девчонка, да еще и маленькая для своих лет. Я очень хотел научить ее магии. И я бы ее научил, конечно, если бы она не перепугалась…»

И когда я воображала Гарольда, который говорит все это Оберону и сокрушенно качает головой, мне хотелось грызть одеяло.

С другой стороны, мне очень хотелось домой. Прямо-таки до слез. Отсюда, из Королевства, все домашние беды казались маленькими и ненастоящими.

Гарольд сопел во сне. Как-то очень громко, ненатурально сопел. Я вдруг подумала: а так ли просто ему заснуть? Ведь если я провалила первое задание — то и он провалился как учитель. А Оберон ведь ему доверяет…

Будто в ответ на мои мысли Гарольд засопел громче и перевернулся с боку на бок. И захрапел так, чтобы всем было ясно: спит человек.

Камин догорал. Скоро в комнате стало совсем темно.

Открываю глаза — а в окна бьет солнце. На полу соломинки блестят, как золотые. В дальнем углу комнаты сидит Гарольд и натягивает сапоги.

— Подъем. Иди умывайся.

— Доброе утро, — сказала я вежливо.

В коридоре был рукомойник, я еще вчера запомнила, где он стоит. И только я задумалась, как половчее себе на руки слить из ковша — как появилась женщина в переднике, кругленькая, веснушчатая, приветливая. Мне показалось, что я ее где-то раньше видела.

— С добрым утречком, новый маг дороги! Давайте-ка пособлю… Отхожее место, — она понизила голос, — нашли уже?

Отхожее место я нашла еще ночью. Просто горшок в закоулке, и все.

— Умывайтесь, собирайтесь, скоро выступаем… — Она лила мне воду в ладони, вода была холодная, тугая, с меня сразу же слетели остатки сна. — Нате вот, — протянула чистое полотенце. — Тут вам одежку прислали из мастерской — по особому заказу… Гарольд! — крикнула она в комнату. — Его величество велел поторопиться!

— Сейчас, — глухо отозвался мой учитель. Женщина бесцеремонно сунула нос за дверь:

— И чтобы ты мне старую куртку не бросал здесь, а с собой взял. Она теплее новой, а в горах будет мороз.

— Ну чего ты, ма, у меня и так сумка лопается…

— Ты слышал, что я сказала?

— Ну, слышал…

— Давай-давай, уже трубачи к воротам поехали. Через час выступаем.

И она убежала куда-то, на ходу одарив меня улыбкой. Я поняла, на кого она похожа: тот же веснушчатый нос, длинные бесцветные ресницы, каштановые волосы. Только Гарольд был тощий и костлявый, а мать его — круглая, как мячик.

На лавке, где я спала, лежал объемистый мешочек. Одежда?

— Это кому? — Я была уверена, что вчерашние обноски так со мной и останутся на весь поход.

— Тебе, — ответил Гарольд, не глядя. — Мне, что ли?

Я протянула руку, осторожно раскрыла мешок…

Ух ты!

Полотняные рубашки, как раз моего размера, три штуки. Нитяные штаны — две штуки. Жилет с нашитыми на него стальными пластинками, но все равно не очень тяжелый. Кожаная куртка — скроенная точно по мерке, красивая и мягкая, на железных застежках, с отворотами на рукавах. Штаны — тоже из кожи тончайшей выделки. Теплый плащ — кажется, шерстяной, темно-синий, с гербом. Пояса, платки, еще какие-то замечательные мелочи и — внимание! — сапоги. Если бы Зайцева увидела меня в этих сапогах, да в школе…

Она бы умерла от зависти. Упала бы на пол и умерла на месте. Вот какие это были сапоги.

— Это все мне? Это мне? Это все-все мне?!

Гарольд смотрел на меня удивленно и немножко презрительно. Под этим взглядом я, как могла, умерила радость: все-таки я маг дороги, а не девчонка в универмаге.

— И вот еще. — Он вытащил со дна мешка странную штуку, похожую на вышитую серебром косынку. — Повязываешь на голову, чтобы узел был как раз над правым ухом. Это знак мага дороги.

Я взяла «косынку» в руки…

И радость моя исчезла, как не бывало. Разве я настоящий маг? Разве я имею на все это право — на такой плащ, куртку… на королевский герб с буквой О и драконом?

Гарольд заметил, что я скисла.

— Ну что? — спросил с фальшивым сочувствием. — Решила остаться с нами? Или сомневаешься?

Я подумала: могу же я надеть все это хоть раз? Хоть единственный разочек в жизни?

У ворот замка ко мне подвели коня. Батюшки-светы! Я ведь только мечтала научиться ездить верхом, а сама если и пробовала, то только на соседском сенбернаре!

Серый конь был такой высокий, что я могла. только чуть пригнувшись, пройти у него под брюхом. И, конечно, нечего были и мечтать залезть на него без посторонней помощи. Я представила, как мне к седлу привязывают складную лестницу…

Если бы на мне была в это время моя обычная одежда или вчерашние обноски — я бы сделала вид, что оказалась тут случайно. Но к тому времени на мне был полный наряд королевского мага, сапоги до колен, плащ с гербом, на голове — черный с серебром платок. И потому я не стала дожидаться помощи, а влезла сначала на створку ворот (она была фигурная, решетчатая, со стальными ветками и листьями), а уже оттуда перебралась в седло.

Мне показалось, что я сижу на слоне и что земля внизу далеко-далеко. Конь переступил ногами — я вцепилась в луку седла. Конь медленно двинулся вперед; я ничего не видела и не слышала, у меня была одна цель: не свалиться.

— Ноги засунь в стремена…

Гарольд, оказывается, ехал рядом. Сидел в седле пряменько и расслабленно, как принц.

— Ноги в стремена, говорю. Пятку вниз. Носок вверх и в сторону. Иначе ступни провалятся внутрь, лошадь испугается и понесет, а ты будешь волочиться сзади…

Я поняла, что все, хватит, время отсюда сматывать. Походили в красивой одежде, похвалились гербом, покатались верхом, возомнили себя королевским магом — пора и честь знать. Пока меня здесь не прикончили — домой!

Стремена оказались подогнанными под мой рост. Я кое-как последовала совету учителя — растопырила носки, опустила пятки. Мой конь медленно и плавно шел за лошадью Гарольда, и я смогла наконец-то оторвать глаза от земли и посмотреть вокруг.

А вокруг народу! Народу!

Стражники стояли цепью. Серьезные, усатые, с пиками наперевес. За этими пиками толпились горожане — бывшие обитатели Королевства, которые теперь оставались сами по себе.

— Ура! Ура! Слава!

Что-то пролетело по воздуху. Шлеп лошадь по шее! Цветы. Букетик фиалок. Он упал в пыль, и вслед за ним полетели розы, гвоздики, еще какие-то огромные и непонятные цветы, они пролетали у меня над головой, над головой Гарольда, падали под ноги лошадям…

А лошади и ухом не вели. Шли себе и шли. Торжественно выступали.

Откуда-то играла музыка, и она становилась все громче.

— Слава королю!

— Прощай, Королевство!

— Слава Оберону!

— Слава магам дороги!

Мои щеки становились все горячее и горячее. Я выпрямилась в седле, подражая Гарольду. Навернулись слезы — то ли от ветра, то ли оттого, что я понимала: это последние минуты моего триумфа. Больше никто никогда не назовет меня магом дороги и не бросит букет под копыта моей лошади…

Вслед за Гарольдом я выехала на площадь. Здесь уже выстроились караваном лошади и повозки, кареты и всадники: это и было странствующее Королевство, и оно показалось мне неожиданно маленьким.

Серый конь — вот умница! — безо всякого моего участия встал на положенное место, рядом с лошадью Гарольда. За нашими спинами стражники покрикивали на толпу, которая хотела все видеть и потому напирала и напирала.

— Гарольд… Гарольд…

Молчание.

— Скажите, мастер…

— Чего тебе?

— Что сейчас будет?

— Выйдет мэр. Скажет пару слов. Потом Оберон… его величество отдаст ему символические ключи от города. Протрубит труба… Кстати, ты не передумала?

Я промолчала.

Толпа заволновалась сильнее.

— Мэр!

— Где?

— Там! Смотрите!

— Слава господину мэру! Слава Королевству!

Из седла мне было все отлично видно: на укрытое ковром возвышение поднялся толстенький человек, эдакая бочка на ножках. Он был разодет в парчу и бархат, но шляпу держал в руках. Ветер тормошил редкие вьющиеся волосы вокруг розовой от волнения лысины.

И почти сразу толпа отпрянула от кордона сомкнутых копий. Я сама подскочила в седле.

Оберон взялся будто бы ниоткуда. Он возвышался надо всеми — над пешими, и над всадниками, и над мэром, взобравшимся на помост. Под королем был белый конь с очень длинной и гибкой шеей. Я присмотрелась и обмерла: морда королевского коня была похожа скорее на морду крокодила, зубы торчали вверх и вниз. Шелковая белая грива то открывала, то снова закрывала от меня это зубастое рыло…

И все равно этот крокодилоконь был красивый в каждом своем движении. Казалось, он парит над землей. А может, так оно и было?

Король сидел в седле, чуть отведя руку с большой белой палкой, на конце которой мерцал красно-зеленый шар. Наверное, это был волшебный посох. Я хотела спросить Гарольда, но тут горожане опомнились и завопили так, что даже коняга подо мной, уж на что спокойный, вздрогнул.

— Обер-рон!

— Слава королю!

— Слава!

В этом реве и гвалте потонули слова мэра — тот обращался к Оберону и кланялся, приложив руку к сердцу. А король сидел в седле и смотрел на него так же спокойно и внимательно, как смотрел еще недавно на меня…

Я покосилась на Гарольда. Он не сводил с Оберона глаз и был непривычно бледный, даже веснушки пропали. Я подумала: а ведь для Гарольда все это, как и для меня, в первый раз. В первый раз на его памяти Королевство бросает насиженное место и уходит в никуда, и неизвестно, что там, впереди, ждет.

Интересно, он взял с собой старую куртку, как велела ему мать?

Пока я об этом раздумывала, мэр закончил свою речь. Оберон коротко кивнул ему и обвел площадь глазами. И сказал одно слово — будто бы негромко, но голос его перекрыл гул толпы:

— Прощайте.

И протянул мэру большой ключ, вроде как из спектакля про Буратино. Люди вокруг заревели, завопили, в воздух полетели шапки, шляпы, свернутые платки…

А меня будто булавкой кольнули: значит, сейчас уже протрубит труба? И у меня не будет пути к отступлению?!

Я повернула голову. Гарольд смотрел прямо на меня:

— Ну что? Твой последний шанс вернуться. Давай.

Он изо всех сил старался говорить равнодушно, но на последнем слове голос его выдал. Мой учитель очень хотел, чтобы я ушла восвояси и унесла с собой его хлопоты.

Оберон на своем крокодилоконе медленно ехал вдоль каравана — от хвоста, где стояли хозяйственные повозки, к голове, где было его место. Иногда останавливался и перекидывался с кем-то парой слов.

Вот он все ближе к нам… все ближе… И времени на решение у меня все меньше… меньше…

Его конь был совсем близко, когда я увидела, что к бокам чудовища (и к коленям Оберона) прижаты перепончатые крылья, а из ноздрей немножко вылетает дым.

— Привет, Лена.

Я выпрямила спину, как могла.

— Добрый день, ваше величество, — и попыталась улыбнуться.

Оберон был серьезен:

— Ну что же, решай. Ты идешь с нами — или возвращаешься к себе?

— А вы знаете, у меня ничего же не получается…

(Что я делаю? Вся площадь на нас смотрит, каждая секунда на счету, сейчас протрубит труба…)

— Разве я нужна вам, ваше величество? Я маленькая…

Гарольд засопел, еле слышно постанывая.

— Конечно, ты нужна нам. — Оберон и бровью не повел. — Итак?

К полудню мы въехали в другой город, поменьше. Здесь тоже набежала толпа, и тоже стражники с копьями стояли вдоль дороги, и тоже кричали «Слава» и «Прощайте». Я к тому времени так устала, что готова была вывалиться из седла. Гарольд молчал всю дорогу. Он был неимоверно разочарован, прямо-таки убит.

Я уже ничего вокруг не замечала и смотрела вниз, на свои руки с уздечкой. Мой конь не нуждался в командах — он был значительно умнее меня и сам шел в строю, то ускоряя, то замедляя шаг. Я краем уха слушала приветственные крики, а сама думала: долго еще? Когда же привал? Когда это кончится?

Даже когда радостные вопли вокруг стали совсем уж оглушительными, я не сразу поняла, в чем дело. А потом вдруг оглянулась — рядом с моим конем, шаг в шаг, плыл белый крокодилоконь Оберона.

— Устала?

— Нет, — сказала я, пытаясь выпрямиться в седле. Спину ломило — сил нет.

— Хочешь, что-то покажу?

— Хочу, конечно…

— Перебирайся. — Он протянул руку.

Я не поняла даже, что он задумал, все получилось само собой. Только что сидела на своем послушном коньке — и вот уже в седле Оберона, на спине «белого крокодила». Прямо передо мной — длиннющая шея, развивается на ветру молочная грива, косит через плечо глаз — карий, умный, почти человеческий.

— Смотри. — Оберон сидел за моей спиной, я видела только его руки. — Видишь всех этих людей?

— Вижу…

— А теперь погляди сюда…

Он поднес к моему лицу ладонь. Я посмотрела в щелочку между его пальцами…

Никого не было! Пустая дорога, вдоль дороги — дома, ползет караван. Гарольда вижу, он смотрит в сторону… Всадника перед Гарольдом вижу… А там, смотрите-ка, мой знакомец, крючконосый комендант замка, «его милость». А где же люди вдоль обочин?

Оберон убрал руку, и я снова всех их увидела. Мальчишки на крышах и на деревьях. Малыши на плечах отцов. Женщины размахивают платками, шляпами, цветами…

Посмотрела еще раз сквозь пальцы Оберона — пусто. Караван идет по пустой дороге.

— Почему это так?

— Обычным взглядом ты видишь два мира сразу. Сочетание двух миров. А я тебе показываю только то, что видно «тонким взглядом». Это Королевство. И ты ему принадлежишь.

— А… можно еще раз?

Его рука была белой и теплой. На этот раз я увидела, что на дороге, кроме растянувшегося каравана, есть еще одна женщина — высокая, прямая, в длинном плаще. Стоит в отдалении. Не кричит, не машет руками. Просто смотрит.

— А это кто?

— Где?

Он быстро глянул в сторону женщины («обычным взглядом» я ее не видела, она пряталась за спинами толпы).

— А-а-а… это… она решила остаться.

— Разве так можно?

— У нее серьезная причина.

— Какая?

— Ну, Лена, это как-нибудь потом.

Секунда — и меня пересадили обратно на спину моего коняги. Крокодилоконь Оберона выгнул шею — и вот он уже далеко впереди, во главе каравана.

— Когда говоришь с королем, — Гарольд по-прежнему не глядел на меня, — не забывай, пожалуйста, добавлять «ваше величество». Если Обе… если его величество не делает тебе замечания, это не значит, что он твоей наглости не видит, поняла?

Так я стала частицей Королевства.

Это здорово.

Но, наверное, мне не раз еще придется об этом пожалеть.

Глава 6

ЦВЕТЫ И ЗМЕИ

Едва только закончились поля, едва только по обе стороны дороги потянулись луга и рощи, как в голове колонны сыграли «привал». Раньше я никогда не слышала такого сигнала (два трубных звука один за другим, высокий и низкий), но подозревала, что теперь он станет моим любимым.

Я сумела без посторонней помощи сползти с седла. Конек стоял смирно, глядел сочувственно — он мне все больше и больше нравился, мой серенький. Хорошо все-таки иметь в Королевстве еще какого-нибудь друга, кроме Оберона.

Засуетились люди, забегали, запылали костры, запахло вкусненьким. Оказалось, мне не надо ни хворост собирать, ни бутерброды нарезать, как на школьных пикниках. Мне одной из первых поднесли миску каши с мясом, да кружку бульона, да еще кружку не то морса, не то компота, ягодного и очень сладкого (я с него, собственно, обед и начала). Да, еще ломоть хлеба — ржаного, вкуснющего, с дымком. И когда я это все с удовольствием сжевала и выпила, ощущение непоправимой ошибки, которую я совершила, выбрав Королевство и не вернувшись домой, стало таять, таять, пока не растаяло совсем.

А когда потом обнаружилось, что мне не надо даже мыть посуду… Что в обозе едут слуги, которые для того и приставлены, чтобы нас, магов дороги, кормить, поить и обихаживать…

Вот здорово!

Я отошла в сторону, улеглась на травке и стала смотреть в небо. А небо было такое синее, как в нашем мире не бывает, и облака белые-белые, и ласточки.

Я подумала: вот я и в Королевстве. Король — мой друг и в обиду не даст. Разве что надо, в самом деле, приучиться звать его «ваше величество». А то дружба дружбой, а вежливость вежливостью.

А где, интересно, принц? Он ведь тоже где-то здесь, а я его еще ни разу не видела. А невесты принца? Оберон говорил, их несколько, шесть, что ли? Зачем так много? Надо будет спросить…

И я, наверное, ненадолго заснула. Потому что ночью очень мало спала — урывками. И вот я задремала, и снится мне, как я лечу без крыльев — все выше и выше, в этом синем небе, и ласточки вокруг водят хороводы…

— Ну, разлеглась! Учиться кто будет?

Я с перепугу так и села. Гарольд стоял рядом, решительный и мрачный.

— А ты меня будешь учить?

— Нет, смотреть я на тебя буду! Быстро вставай. У нас полчаса всего.

Нечего делать — пришлось мне подниматься с теплой травки и идти за учителем. Он привел меня на опушку рощицы, поставил среди поросших травой кочек и дал в руки палку с утолщением на конце.

— Это посох. Урок первый: маг дороги должен чувствовать опасность.

— Ты же в прошлый раз говорил, что урок первый…

— В прошлый раз не считается! И не перебивай. Итак: маг дороги должен чувствовать опасность. Под одной из этих кочек в норе — ядовитая змея. Определи, под какой.

— Змея?

— Да! И хватит переспрашивать!

— А как определить? Потыкать палкой?

Гарольд закатил глаза к небу, как покойник. Мне даже страшно стало.

— Ну что ты злишься? Ты же не объясняешь — как!

— Вот так! — Он изо всех сил сдерживал себя. — Берешь посох правой рукой. Пеленгуешь, то есть водишь туда-сюда, пока не чувствуешь… такое особое ощущение в ладони. Ну, будто ты посохом чувствуешь опасность.

— А как я могу посохом чувствовать…

— Можешь, если ты в самом деле маг! Действуй!

Я послушно взяла палку у него из рук. Поводила туда-сюда… Ничего не случилось. Гарольд стоял над душой, поедал меня глазами, и весь его вид говорил: чтобы тебя змея живьем проглотила. Бестолочь.

— Я что-то делаю неправильно?

— Ты все делаешь неправильно. Ты должна ловить посохом тонкие сигналы, понимаешь?

— Как антенной?

— Как посохом! Давай еще раз.

Я снова поводила палкой. Присмотрелась к кочкам: в двух из них темнели круглые дырки. Норы? А в третьей вроде бы ничего не было.

— Вот здесь змея. — Я наугад ткнула пальцем по направлению одной из дыр.

— Нет. Змея не там. И ты ничего не почувствовала. Ты даже не стараешься.

— Я стараюсь.

— Тогда ищи змею!

Моя палка ходила туда-сюда, как «дворник» на стекле машины.

— Змея там. — Я показала на другую кочку.

— Нет!

— Может быть, здесь вообще нет никаких змей?

— Есть! Здесь совсем рядом сидит очень ядовитая и страшная змея. Ее укус убивает в несколько минут… в страшных муках. Она прокусывает насквозь сапоги. И даже доспехи. Это жутко и опасно, понимаешь? Думай об опасности. О том, что может с тобой случиться через несколько секунд!

Он переборщил.

Он хотел, чтобы я посохом нашла «тонкий» сигнал об опасности, вместо этого я перепугалась так, что чуть не намочила новые штаны. Я отпрыгнула, хлестнула палкой по высокой траве…

Это в самом деле была очень страшная змея. Гораздо крупнее гадюки, черная с зелеными разводами. Удивительно, как подробно я успела ее разглядеть. Змея, разозленная моим ударом, прыгнула (да-да, клянусь! Прыгнула!) по посоху вверх и сжала челюсти на моем запястье.

Больно не было. Я тряхнула рукой — змея свалилась и уползла в траву. Моментально.

На руке остались две красные точки. И они очень быстро превратились в две синие точки.

— Ой, — сказала я.

Тут меня схватили за шиворот и поволокли. Я, конечно, споткнулась и упала; тогда меня подхватили на руки, забросили через плечо (это очень неудобно, висеть вниз головой) и потащили куда-то со страшной скоростью, только трава запрыгала. Свалился с головы черный с серебром платок. Замелькали сапоги Гарольда — раз-два-три…

Потом у меня ненадолго потемнело в глазах, а когда темнота разошлась, я увидела прямо перед собой огромный шелковый шатер, белый и с зелеными узорами. У входа в шатер стоял стражник.

— Пропусти! — сдавленно пискнул Гарольд.

Стражник отодвинулся, и Гарольд втащил меня в шатер на руках.

— …переход границы. Если бы это было зимой — я первый сказал бы, что не стоит и пытаться. Но сейчас весна, и довольно сухая…

Люди сидели на складных стульях, изучали карту, расстеленную на полу, и говорили, судя по их лицам, о чем-то серьезном. Гарольд, ни слова не говоря, сгрузил меня прямо на карту перед Обероном, который восседал здесь же и внимательно слушал собеседников.

— Это в долинах весна сухая, — сказал король, ни на секунду не прерывая разговора. — А за горами, между прочим, вполне себе льет, и я не уверен, что ледяной фонтан в этих условиях — лучшее место для перехода…

Он взял мою руку в свою, поддернул рукав (я увидела, на что стала похожа моя кисть, и тут только испугалась). Потянулся за посохом, приложил к следу укуса изумрудно-рубиновое навершие.

— …Давайте не принимать скороспелых решений. У нас еще неделя спокойного пути как минимум, а вас, канцлер, я попрошу очень подробно расписать все достоинства вашего предложения… и недостатки, разумеется, какими вы их видите.

Моя ладонь из синей и толстой на глазах становилась белой и щуплой, как раньше. Боли я по-прежнему не чувствовала.

— Вас, господа советники, я попрошу заняться разведчиками, меня смущает недостоверность новых сведений…

Он выпустил мою руку:

— Гарольд, я тобой недоволен.

Бедный Гарольд! Мне даже стало его жалко. Он выбрел из шатра, еле волоча ноги. Чтобы ободрить учителя, я догнала его и сказала как могла весело:

— А я не испугалась.

Он посмотрел на меня, и я отстала. Не нужно ему было мое ободрение. Ему нужно было, чтобы я провалилась сквозь землю, и чем скорее, тем лучше.

— Гарольд! — от одной из хозяйственных повозок его окликнула мать. — Что случилось?

— Ничего, ма. Все прекрасно.

В голосе его был такой траур, что мать забеспокоилась всерьез:

— Ты был у короля?

— Я занят, ма!

И, чтобы показать матери, что действительно не находит ни минутки свободной, Гарольд взял меня за шиворот и потащил туда, где бродили, пощипывая травку, наши кони.

Я молчала и не сопротивлялась. Видно же, что человек не в себе.

Он выпустил мой воротник. Я чуть не упала.

Он отошел в сторонку и сел на поваленный ствол ко мне спиной.

— Зачем ты била по траве посохом? — спросил бесцветным голосом.

— Потому что испугалась. Ты меня испугал.

— Я испугал, — повторил он с горькой иронией.

— Послушай, Гарольд… То есть, скажите, мастер… А Оберон… то есть его величество, он может любые раны вот так, не глядя, исцелять?

Он так долго молчал, что я уже думала — не ответит.

— Нет. Только те раны, что нанесены обыкновенными, немагическими… животными. Ну и людьми из «толстого» мира. А когда мы перейдем границу… Слушай, ты в самом деле такая тупая?

— От идиота слышу, — сказала я холодно.

И мы поругались навеки.

Заночевали на берегу реки, на холме, где поддувал ветерок и комары почти не кусались. Лошади паслись в темноте, тихонько пофыркивали. По всему лагерю горели костры. Люди бродили от огня к огню — бывало, что стражник подсаживался к поварам, а егерь — к музыкантам. Кто-то пел, и очень здорово пел, прямо за душу брало. Почти везде смеялись — путешественники еще не устали, у них было легко на сердце, они без сожаления бросили все, что было в прошлом, и с надеждой шли теперь в будущее…

Мне неохота было сидеть у костра рядом с насупленным Гарольдом, и я пошла прогуляться. Спустилась к реке; здесь было очень шумно от лягушачьего кваканья. Потрогала рукой воду — нет, купаться рано, еще холодная.

Хотя кто-то купался.

Плескался, нырял на самой середине реки. Покрякивал от удовольствия. Мужчина. Мне стало неудобно: ясно же, что он голый, а я будто бы подглядываю. И, чтобы не оказаться в неловком положении, я быстро пошла наверх, к лагерю.

Дорожка потерялась в темноте. Хорошо, что на мне были высокие сапоги: ни роса не страшна, ни крапива. Я спотыкалась о кочки, ругалась про себя и думала, что настоящий волшебник сейчас взлетел бы. Поднялся к луне, повисел над водой, раскинув руки… Нет, неужели я никогда не научусь летать?!

Я забралась в колючие кусты и долго искала способ из них выбраться. А когда нашла наконец дорожку, то…

— Ой!

— Извините.

Я на него почти налетела. Он был одет в темное, а я зазевалась.

— Это вы извините, — сказала я, вспомнив, что надо быть вежливой. — Просто я не вижу в темноте.

— Правда? А я думал, что вы маг дороги…

Ну вот. Хотел бы он нарочно мне досадить — горшего издевательства придумать трудно.

— Ну конечно, я маг дороги. Только не вижу в темноте. Чего тут странного?

— Ничего. — Он удивился. — Ну… вы идете наверх? Может, вас проводить?

— Не надо, — сказала я довольно грубо. — Просто идите, а я за вами.

Он шел быстро — ноги длинные. Я запыхалась. Когда мы поднялись на холм, стало светлее от разожженных повсюду костров. Я заметила, что волосы у моего случайного спутника мокрые.

— Это вы купались?

— Я.

— А разве не холодно?

— Холодно.

Я разглядела его лицо. Молодое. Довольно-таки симпатичное. У нас был такой учитель географии — он, правда, месяц всего проработал. Получше должность нашел. А жаль: мы его любили…

— А вы пойдите к костру и погрейтесь, — сказала я.

— А вы составите мне компанию?

Я растерялась:

— Зачем?

— Например, затем, что мне хочется послушать про мир, откуда вы родом. — Он улыбнулся.

— А вы знаете, что я из другого мира?

— Конечно.

Я не сразу сообразила, куда он меня ведет. А когда сообразила — было поздно.

Шесть девиц! Шесть разодетых в длинные платья, с накидками и шалями на плечах, завитые (в походных условиях!), с подкрашенными глазами. Одна похожа на Мальвину, только волосы не голубые, а золотистые. Еще одна рыжая, в веснушках. Одна немного напоминает Зайцеву, если ее облагородить. Еще трех я не рассмотрела, только заметила, что они красивые, гораздо красивее меня. И все сидят на складных стульчиках вокруг костра, разговаривают и хихикают.

— Ваши высочества, позвольте представить вам Лену, нашего нового мага дороги.

— Здрасьте, — пробормотала я себе под нос. Эти девицы еще и высочества, оказывается.

Невесты принца!

Оглянулась я на своего провожатого…

— Ну и где тебя носило? — спросил Гарольд. Маленький костерок, возле которого он коротал вечер, давно прогорел.

— Да так. Беседовала с принцем, — сказала я небрежно. — Рассказывала ему о нашем мире… Тебя же это не интересует?

Он не ответил. А я вытянулась на тюфячке, который специально для меня расстелили, посмотрела в звездное небо и размечталась.

…А принц симпатичный. И купается в холодной воде.

Конечно, эти его невесты… никто мне так и не объяснил, зачем их шесть штук. Они, конечно, принцессы и так далее. Но с другой стороны — я же маг дороги!

Ладно, пусть будущий маг.

Конечно, им всем лет по восемнадцать, а мне только тринадцать. Но зато когда они растолстеют и им стукнет двадцать пять, я как раз подрасту!

И я заснула под звездами. Снился мне бал в королевском дворце, принц и я сама — только не в кожаных штанах, а в длинном платье. И прямо во время нашего танца я начала взлетать, взлетать к потолку, тянуть его за собой…

— Вставай. Нечего разлеживаться. Да просыпайся же ты!

Только что рассвело. Мой тюфяк, и одеяло, и вообще все было мокрым от росы.

— Гарольд… Который час?

— Вставай, пожалуйста, Лена.

От такого обращения сон с меня слетел, как по команде.

Гарольд сидел надо мной и улыбался. Очень старательно и немножко неестественно. Улыбался, кивал, всем своим видом показывал, как рад меня видеть.

— Вставай, пожалуйста. У нас мало времени. Нам надо тебя выучить хоть чему-то прежде, чем мы перейдем границу.

— Ты уверен?

Мне стало не по себе. Болели руки и ноги, от сырости колотил озноб, а кроме того, этот новый вежливый Гарольд собирался меня учить. А я уже знала по собственному опыту, что ничем хорошим это кончиться не может.

— А что мы будем… э-э-э… делать?

— Я тебе все объясню. Пойдем.

Лагерь спал, только костры кашеваров уже горели вовсю. Гарольд отвел меня к обрыву. При свете нового дня я увидела место, где вчера встретилась с принцем: колючие кусты, в которых заблудилась, дорожку…

Над водой стелился туман.

— Я все понял, — бормотал Гарольд. — Я понял свои ошибки. Я учил тебя, как мальчишку, и не учел, что у девчонок другие, эти… особенности. Теперь все получится… Смотри сюда.

Гарольд указал вниз. Я присела на корточки. Среди травы рос одинокий цветок, похожий на тюльпан, но только очень большой и фиолетовый. У цветка явно были неприятности: он склонился головкой к земле. Не исключено, что вчера на него наступили.

— Урок первый, — волнуясь, начал Гарольд, и я не посмела перечить. — Маг дороги должен быть готов отдать часть своих сил тому, кто в этом нуждается. Кто ослабел и… это… деморализован. Что значит — пал духом. Вот вы, девочки, любите цветы… зверушек… Ты бы не могла помочь этому цветочку?

— А как? — спросила я еле слышно.

Гарольд улыбнулся шире:

— Очень просто. Протяни над ним ладонь, правую. И скажи: «Оживи». Если ты в самом деле захочешь, чтобы он снова раскрыл свои лепестки навстречу новому дню, чтобы пчелка прилетела… э-э-э… и все такое. Ты скажи вот так ласково: «Оживи», и он оживет.

Я протянула над цветком выпачканную землей ладонь:

— Оживи.

Как и следовало ожидать, цветок не шевельнулся.

— Оживи! — сказала я громче. — Оживи!

— Ничего, — сказал Гарольд, улыбаясь из последних сил. — Я же тебя не тороплю. У всех не выходит сразу. Нужно еще пробовать. Передай ему свои силы. Вот ты свежая, выспалась… А цветочек сдох совсем… Жалко цветочек… Давай.

— Оживи! — заорала я во всю глотку. — Оживи! Оживи!

Сидя на корточках, я так низко склонилась над цветком, что потеряла равновесие и упала вперед.

Хрясь!

Никогда уже пчелки не прилетят на этот цветочек. В поисках опоры я пополам переломила и без того вялый стебель.

— Гарольд, я…

Он уже уходил, не оглядываясь.

Глава 7

БУРЯ

В седло я взбиралась минут тридцать. Уехал Оберон, уехали стражники и принц с невестами, укатилась карета, вереницей потянулись всадники. Уже и обозные телеги тронулись в путь, проехали мимо нас и пристроились в хвост уходящему каравану. Луг, покрытый черными пятнами прогоревших костров, совсем опустел — а я все пыталась вскарабкаться на спину бедному животному, приспосабливая для этого камни, кусты и кочки, прыгая с разбега и на месте, цепляясь за седло и гриву.

Гордость не позволяла мне позвать на помощь Гарольда. А бросить меня ему не позволял долг. Потому он следил за моими попытками, жуя травинку и время от времени похлопывая по шее свою нервную рыжую кобылу.

Я выбилась из сил и замучила животное. Гарольд ждал. Время шло; неизвестно, что было бы дальше (или нет, известно: я бы скорее сдохла на месте, чем попросила учителя подсадить меня). Но тут в траве нашелся березовый чурбачок — наверное, на нем сидели у костра, а потом забыли или бросили. Подставив чурбачок под ногу, мне удалось сначала лечь на седло животом, потом усесться лицом к хвосту и только потом — наконец! — занять подобающее всаднику положение.

Гарольд, увидев меня в седле, ничего не сказал — только вспорхнул на спину своей Рыжей, будто птичка на веточку. И, не оглядываясь, тронул кобылу с места.

Мой конек без напоминания пристроился Рыжей в хвост.

Гарольд поторопил кобылу пятками — он, конечно, хотел догнать караван. И мой конь перешел на рысь.

Я изо всех сил вцепилась в него руками и ногами. Лошадиная спина прыгала — это было страшно…

Но это было и весело.

Мышцы болели уже не так сильно. Даже то место, на котором сидят, скоро притерпелось к жестким хлопкам седла. Или я научилась наконец-то пружинить ногами?

Мой серенький бежал весело — ему было легко. Сколько там во мне килограммов? Неслась назад трава, летели кусты, вставало солнце — все выше, выше… И все светлее и светлее, все ярче и ярче становилось вокруг.

Мой серенький обогнал кобылу Гарольда. Я бы с удовольствием обернулась и показала учителю язык, но побоялась, что не удержусь. Ветер бил в лицо. Мне захотелось петь, и я запела ту песню, которой когда-то учил меня дед:

Наверх вы, товарищи, все по местам,
Последний парад наступа-ает!
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не жела…

Серый перешел в галоп. Я быстренько сжала зубы, чтобы не откусить язык. Меня подбрасывало и шмякало о седло, снова подбрасывало и шмякало, а я вцепилась в переднюю луку, растопырила ступни пятками вниз, носками наружу и от ужаса закрыла глаза.

Серому, видно, понравилось, как я пою. Потому что когда песня оборвалась — он почти сразу сбавил скорость, перешел опять на рысь и потом на шаг. И вовремя: я готова была свалиться, как груша.

Подскакал Гарольд, злой, как оса:

— Сдурела?

— А что, нельзя?

Он пробормотал что-то под нос и поехал вперед.

— Скажите, мастер, а у нас сегодня будет первый урок?

Дело было во время дневного привала, я уже высмотрела себе очень удобный камень для взбирания на лошадь и потому чувствовала себя уверенно. А Гарольд, услышав мой вопрос, покраснел как свекла и уткнулся в свою миску, делая вид, что оглох.

Я давно заметила: в школе дразнят обычно тех, кто очень обижается на дразнилки. Когда Зайцева доводит меня — я на стенку лезу от обиды. И тут же, на следующей перемене, могу сама мучить Батона. Он противный, честно говоря, он давит жуков просто для удовольствия, бьет собак ногами, и еще он ябеда. Его полезно дразнить: он, может быть, перевоспитается. И приятно, когда он ревет от обиды, — такой ведь гад.

При мысли о Батоне что-то в моей душе царапнулось. Как-то расхотелось дальше об этом думать. Ну, задразнили ябеду до слез — и задразнили…

Я обхватила руками колени. Гарольд давно доел свою кашу, его миска была пуста, но он зачем-то водил по дну ложкой — как будто ему нравился противный звук, который при этом получался.

А может, во мне и нет никаких магических способностей?

Я расколола летящий нож Оберона на две части — взглядом. Вернее, это он мне так объяснил. А может, сам Оберон его и располовинил? Чтобы я поверила в себя?

Как-то странно — разве может король врать? Возмутительно даже так думать. И потом, зачем ему это?

Гарольд отставил миску в сторону. Он был жалкий, красный, растрепанный, он казался младше своих лет. Это от обиды: на обиженных, говорят, воду возят.

А если во мне нет магических способностей, что будет? На площади голову не отрубят — Оберон обещал. А вот отправить в обоз к поварам, чистить картошку, мыть посуду — это запросто.

И это не так уж плохо, кстати. Дома я только и делаю, что чищу картошку и мою посуду. Все наши разговоры с мамой с этого начинаются: Лена, ты почистила? Убрала?

Но все-таки обидно. Неудобно перед принцем. Одно дело — маг дороги, другое дело — какая-то девчонка на побегушках.

— Скажите, мастер, — начала я очень вежливо и даже льстиво.

— Да?

Я продолжала, преданно глядя ему в глаза:

— А если в день проводить по три первых урока, в неделю это сколько будет? Трижды семь — двадцать один первый урок. А в месяц?

Он покраснел еще больше:

— Заткнись.

— Можно подумать, мастер, вы не умеете считать. А я же знаю, что умеете. Это скромность в вас говорит. А если постараться, то запросто можете двадцать один умножить на четыре…

Он завелся. Лицо пошло пятнами. Кулаки стиснулись — и бессильно разжались снова. Как говорила наша завучиха, «если тебя обидели словесно, ну так и отвечай словесно!».

— …Двадцать на четыре — восемьдесят, да плюс четыре, — продолжала я очень серьезно, будто раздумывая, — да плюс еще девять — это тот «хвостик», три дня… Вот и выходит в месяц девяносто три первых урока. Неплохо для нача…

Ноги мои забились в воздухе. Гарольд поднял меня за шиворот — воротник впился в шею.

— Идиот! Пусти!

У него было взрослое, очень злое лицо. А глаза — те вообще старческие, сумасшедшие. Он ненавидел меня в этот момент — сильнее, чем завучиха. Даже, может быть, сильнее, чем тот ненормальный нищий в харчевне «Четыре собаки». Ему хотелось бить меня головой о землю, бить и бить, пока я не умру.

За то, что я опозорила его перед Обероном. За то, что я тупица, деревяшка, безмозглая балда и он ничему не сможет меня научить никогда-никогда. А Оберон велел меня научить. А Гарольд не может, потому что я тупее поварешки. А Оберон велел. А Гарольд не может, потому что я пустоголовее овцы. А Оберон велел! И это замкнутый круг, из него нет выхода…

Я испугалась: ведь он маг, хоть и младший. И я не знаю точно, умеет ли он убивать взглядом; если умеет — мне точно конец.

И, ни о чем не думая, а только желая спастись, я провела рукой перед его лицом и прошептала:

— У зла нет власти…

Получилось, будто я стерла пыль со стекла. На самом деле, конечно, никакого стекла между нами не было — но лицо Гарольда вдруг изменилось, просветлело. Он перестал буравить меня глазами и заморгал, как от яркого света. И почти сразу меня выпустил.

Я быстренько отползла в сторону. Оглянулась: видел ли кто? Придут ли ко мне, в случае чего, на помощь?

Гарольд стоял и смотрел на меня — как будто впервые видел. Смотрел, смотрел…

— У тебя есть магические способности, — сказал одними губами.

Повернулся и куда-то ушел.

Часов в пять вечера (время я определяла наугад), когда солнце было еще высоко, труба в голове колонны сыграла сигнал, которого я раньше не слышала. Оказывается, он означал надвигающуюся бурю.

Началась суета.

Посреди чиста поля составили телеги и кареты — кольцом. В центр собрали людей и лошадей, соорудили навесы. Я видела, как Оберон на своем крокодилоконе объезжает лагерь, и навершие его белого посоха смотрит то в землю, то в низкое, быстро темнеющее небо.

Мимо нас с Гарольдом прошел принц. Улыбнулся мне:

— Лена, если вечером вам станет скучно и вы захотите поболтать… Мы с высочествами будем в большом шатре. Заходите по-простому.

Я кивнула, не глядя на Гарольда.

Стемнело слишком рано. Налетел ветер. Тучи ползли такие свинцовые, такие жуткие в них закручивались смерчи, что страшно было смотреть.

— Если ты идешь в большой шатер, — сказал Гарольд, — то лучше сейчас. А то потом смоет.

— А если не иду?

Гарольд помолчал.

— Тогда залезем под телегу. Моя мать нам поужинать даст.

Он все еще смотрел в сторону. С обеда — с того самого момента, как обнаружились мои магические способности, — он не решался посмотреть мне в глаза.

— Ну, полезли, — сказала я неуверенно.

На земле под телегой было не очень чисто, зато душисто и мягко от рассыпанного сена. Справа и слева свисали опущенные борта, почти не пропускали ветер. Я так устала за этот день, что просто растянуться на куче соломы казалось королевским, неслыханным удовольствием.

Сверкнула молния. Даже под телегой на какое-то мгновение сделалось светло.

— Гарольд… А что Оберо… его величество делал? Зачем этот круг?

— Защита лагеря. Дождик промочит, но ни молния, ни смерч, ни смырк не пробьются.

— А что такое смырк?

— Ты не знаешь, что это такое?

Он не издевался. Он в самом деле удивился, как можно не знать таких простых вещей.

— У нас их нет, — сказала я осторожно. На самом деле я не была уверена. Я ведь не все на свете знаю. Может быть, у нас где-то есть и смырки.

— Ну… это такая тварь, зарождается в грозовом фронте… Ты знаешь, что такое грозовой фронт?

— По географии учили.

— Ну… вот. На самом деле смырк — это как огромная тонкая рука, на ней сто пальцев или больше, они все перепутаны. Падает с молнией и хватает человека в горсть.

— И что? — спросила я напряженно.

— И все. Представь, что ты на сильном ветре держишь пепел в горсти… Его уносит. Вот так же и с человеком.

Снова ударила молния.

— Опа, — сказала я потрясенно.

— Да не бойся… Здесь их мало. Считай, почти и нет. А вот когда мы перейдем границу…

Мы помолчали. Снаружи пошел дождь. Телега поскрипывала, сверху сыпался песок — там кто-то сидел под навесом, негромко переговаривался. Потом женский голос стал громче:

— Гарольд! Вы с Леной кашу будете, которая с обеда осталась?

— И вино, — мрачно сказал Гарольд. — Горячее.

— А я не пью вина, — пробормотала я тихонько.

— Ну, глотнешь один раз. Чтобы согреться.

— А мне не холодно…

Я сказала это и сразу же начала дрожать.

— Я сейчас подогрею, — сказал Гарольд. Он вытащил нож, проковырял в земле дырку, воткнул туда нож кверху лезвием. Лезвие сперва засветилось белым, потом на глазах начало краснеть. От него шел неяркий свет — и тепло, как от электрического обогревателя.

— Здорово. Научишь?

У него сделалось такое лицо, что моментально пожалела о своем вопросе.

Приподнялся борт телеги. Я увидела небо, серо-черное, и тонкую радужную пленку, вроде как мыльный пузырь, между нами и этим небом.

— Что это?

— Каша, — сказала милая женщина, мать Гарольда, подсовывая нам деревянный поднос с едой. — И вино. И хлебушек. Ешьте.

Борт снова опустился.

— Что это было? Такое… разноцветное?

— Да Оберонова защита, — сказал Гарольд равнодушно. — Он поставил видимую, чтобы лошади не боялись. Ну и для тебя, наверное…

— Для меня?

— Ты же его любимица, — заявил Гарольд неожиданно зло. Взял с подноса кружку с вином, отвернулся.

— И зачем я в большой шатер не пошла? — спросила я сама себя — вслух.

— Так иди. Там принц с высочествами. Иди.

Мне захотелось надеть ему на голову тарелку с кашей. Его жалеешь, понимаешь, к нему проявляешь чуткость, а он…

— Ну что ты все сначала? Как будто я виновата.

Он молчал и сопел.

— Хочешь, я пойду к Оберону и скажу, что ты прекрасный учитель, просто я тупая ученица? И не могу поэтому учиться?

Снаружи грохнул гром и страшно взвыл ветер.

Острие ножа перестало светиться. Под телегой сделалось темно.

— Ты вот что, — сказал Гарольд. — Ты… запомни. Мне Оберон велел тебя выучить. И значит, я или выучу тебя, или сдохну прямо на уроке. Причем если я сдохну — это будет означать, что я не справился… И не вздумай ничего говорить его величеству, иначе я тебя убью!

Глава 8

ХРУСТАЛЬНЫЙ ГРОТ

Под утро я так задубела под телегой, что даже зубами стучать не могла. Очень кстати оказались бы магические умения Гарольда. Но когда я поинтересовалась, как мне согреться, — он, такой же синий и продрогший, посоветовал:

— Побегай.

И я принялась нарезать круги по мокрой траве.

Вот удивительное дело: дома я после такой ночи слегла бы с воспалением легких. А тут ничего: поднялось солнышко, я согрелась и за весь день даже ни разу не чихнула. Вот это настоящее волшебство!

И еще: дома я бы ни за что не продержалась столько часов в седле. А тут едем и едем, и хоть ноги, конечно, побаливают (а место, откуда они растут, тем более), но особенных каких-то страданий на мою долю не выпало.

А дорога на третий день нашего пути вышла сказочная. Караван спускался в низины и поднимался на вершины холмов, и всякий раз перед нами открывались то черный лес с острыми верхушками, то озеро с изумрудной водой, то развалины города — дух захватывало. Мы с Гарольдом по-прежнему держались в середине колонны. Оберон ехал впереди. Приподнявшись в стременах, я могла видеть навершие его белого посоха.

Когда мы проезжали мимо развалин, из-под камня у самой дороги метнулось что-то зеленое, похожее на обрывок бархатной тряпки, взлетело на высоту трех человеческих ростов и пропало за остатками городской стены. Я от неожиданности натянула поводья так, что серый конек обиделся.

— Что это?

— Да не обращай внимания, — сказал Гарольд с ноткой раздражения. — Он просто летает.

— Кто? — Я выпрямилась в седле. Не люблю, когда меня считают трусихой.

— Хватавец.

— Кто-кто?!

— Ну, когда их много, несколько сотен, они налетают на путника со всех сторон, облепляют так, чтобы не было щелочки, и… в общем, до свидания. Но когда он один — ерунда. Просто летает.

— А ты почем знаешь, что он один? Что он не полетел звать на помощь своих знакомых и родственников?!

Гарольд улыбнулся — вот, мол, какие простые вещи приходится объяснять.

— Семьи хватавцев даже средненький маг отслеживает за три версты. Вот я могу. А если король повел сюда караван — как ты думаешь, можно доверять его величеству?

Я насупилась. Вышло так, что я не доверяю Оберону.

— Учить меня будем? — спросила я, чтобы стереть с лица Гарольда снисходительную улыбочку.

Вышло даже лучше, чем я ожидала. Он не просто перестал улыбаться — он перестал на меня глядеть. Отвернулся.

После полудня мы поднялись на очередной гребень, выше всех прочих, и я зажмурилась.

Перед нами было море. И выход к морю — неглубокое ущелье между двумя старыми, разрушившимися хребтами. Правый был каменный. Левый — я присмотрелась и ахнула — был натуральный хребет, как в зоологическом музее. Костяк чудовища размером с гору лежал здесь, поросший молодым ельником.

— Гарольд! Что это?

— Город тысячи харчевен, — похвалился мой спутник, на время забыв печаль. — Мы тут останемся дня на два… Ух и наедимся всяких вкусностей!

Я проследила за его взглядом и увидела в самом деле городок у моря, маленький и аккуратный, будто сложенный из песка.

— Да нет, не это! Вот эти кости, чьи они?

— А-а-а, — Гарольд пожал плечами, — ну, дракон упал и околел от старости. Последний, наверное, дракон в этих землях… Слушай, я есть хочу. А ты?

Скелет дракона лежал головой к морю. Его череп возвышался над городом, в пустых глазницах день и ночь горели огни — сигналы для заблудившихся в море судов. Ни за что на свете не согласилась бы здесь жить, под таким-то страшилищем!

А сам город был приветливый и маленький. И очень мокрый: он лежал, оказывается, в устье подземной реки, и потому отовсюду здесь били родники. Почти на каждом перекрестке булькал фонтан со статуей: каменная женщина с каменным тазиком в руках давала напиться коленопреклоненному человеку в лохмотьях (тоже каменных или слепленных из глины, это как уж скульптор постарался). Оказывается, это местная легенда. Раньше здесь было сухо. Какой-то дядька заблудился на берегу и не мог найти воды, чтобы напиться. Ему встретилась женщина с тазиком (откуда она там взялась?) и в ответ на его просьбу напоила его. С тех пор здесь и днем, и ночью журчит вода: открылись родники под каждым камнем. Потому здесь и построили город — город тысячи харчевен.

— Чем ближе к морю, тем перченее еда. В портовых харчевнях вообще жрать невозможно — проще горячие угли глотать. На улице Хлебников вкуснющие сыры, но зато нет мяса… Если любишь кислятину, то это к Молочным Братьям, мы туда не пойдем — фу, гадость. Пойдем на западную окраину, там целая площадь таких заведений, что ты пальцы проглотишь!

Мой учитель держался приветливо, но я-то понимала, что он притворяется. Я была для него вроде гири на ногах или, может быть, петли на шее. Гарольд делал вид, что ничего не происходит, — а сам тонул, погибал на моих глазах, потому что время, отведенное Обероном на мое учение, истекало.

А Гарольд, как маленький, не хотел даже говорить со мной об уроках! Как будто от того, что о проблеме забудешь, она сама собой исчезнет…

Караван вошел в город под приветственные крики здешних обитателей, которые брызгали на дорогих гостей водой. Так велел местный обычай, не очень вежливый, как по мне. Белый плащ Оберона, которого поливали особенно охотно, вымок до нитки, но его величество все равно улыбался. Что значит королевская выдержка!

Королевство разместилось на нескольких постоялых дворах. Люди торопились отдохнуть, помыться, выспаться. Что до Гарольда — он давно мечтал пройтись по городским харчевням, и желательно без меня.

Я ему не навязывалась, честное слово. Я готова была сидеть в той клетушке, что мне отвели под ночлег, и питаться дорожной кашей, которая, надо сказать, приелась. Гарольд ушел — якобы проведать наших лошадей; я легла животом на деревянный подоконник и выглянула наружу со второго этажа.

Фу! Пахло навозом. Я сморщилась и хотела было закрыть окно, но тут во дворе появился Оберон.

Уж не знаю, куда он девал своего крокодилоконя. Сапоги короля ступали по прелой соломе так же уверенно, как по белому мрамору. Слуги и конюхи низко кланялись. Я подумала: прилично окликать короля из окна? Или неприлично? И в тот момент, когда я задалась этим вопросом, Оберон поднял голову:

— Привет, Лена. Как дела?

Как будто мы снова встретились на скамейке возле моего дома!

— Нормально… ваше величество.

— Как учеба?

— Нормально… ваше величество.

— Та история со змеей тебя не очень огорчила?

— Нет… ваше величество.

— Ну, передавай Гарольду от меня привет…

И он ушел куда-то по своим королевским делам, а я осталась торчать в окне, совершенно не обращая внимания на запах навоза. Через минуту или две во двор вышел Гарольд, кислый, как угощения Молочных Братьев. Под мышкой у него была серая сучковатая палка, в которой я не без труда узнала магический посох.

— Ну ты идешь? Сколько можно ждать?

Я не заставила себя упрашивать. Страшно хотелось побродить по городу тысячи харчевен.

— Его величество передавал тебе привет, — сказала я, выскочив во двор и прыгая на одной ножке, чтобы повыше натянуть сапог.

Он покосился на меня, как волк на капусту:

— Знаю. Я его встретил.

И вот теперь мы шли с ним по улице, он рассказывал о секретах местной кухни и делал вид, что ничего не происходит.

— А почему ты с посохом? — как бы невзначай спросила я, разглядывая узловатую деревяшку.

— Его величество велел, — сухо отозвался Гарольд. — Приграничье… Так вот. Площадь пятиугольная, на одном углу пекарня, на другом коптильня, потом еще одна пекарня, потом кабачок одного моряка — если он еще не умер, конечно. А на пятом углу — «Пятый угол», ты увидишь, там подают птицу, запеченную…

— Гарольд, — сказала я, обрывая его безо всякой вежливости. — Когда ты думаешь учить меня волшебству?

Он так горько и укоризненно посмотрел, будто я посреди веселого пира напомнила о его неизлечимой болезни.

— Гарольд, — сказала я твердо. — У меня два младших брата. Я пыталась их учить читать. Это ужасно. Проще убить.

Он отвел глаза.

— А потом они пошли в школу, и ничего — читают, пишут… Значит, их все-таки можно было научить?

— Это не твоего ума дело, — сказал он хрипло. — Я обещал тебя выучить — и выучу. Будь спокойна.

— Когда?

— Завтра!

— Почему не сегодня?

— Слушай… что ты пристала? Давай спокойно поедим хотя бы… Мы в этом городе никогда уже не будем, понимаешь, никогда! Перейдем границу — и тю-тю, обратно дороги нет…

Я замолчала. Он был по-своему прав. Весь город прорезан был ручьями, через них вели горбатые мостики. Кое-где с каменных крыш струились водопады. Вертелись мельничные колеса — и мололи на мельницах не только муку. Один квартал насквозь пропах корицей, в другом я расчихалась от перца. Вода журчала так, что звенело в ушах. В круглых озерцах плавали утки, а кое-где, присмотревшись, можно было разглядеть спину огромной рыбины…

— Гарольд! Дружище!

Я подняла голову. Навстречу нам шагал по улице человек в одежде матроса; у него были такие широкие плечи и такие длинные руки, что, когда он открыл объятия, улица оказалась полностью перегороженной.

— Дядя Щук!

Гарольд по-настоящему обрадовался. Моряк обхватил его вместе с посохом, помял, потискал и отпустил. Я на всякий случай отошла в сторону: меня так тискать нельзя. Сломаюсь.

— Лена, — Гарольд почувствовал неловкость, — это старый приятель моего отца… дядя Щук. Дядя, это Лена — наш новый маг дороги, — последние слова Гарольд произнес совсем тихо, себе под нос.

— Искал тебя! — закричал дядя Щук на всю улицу (не то он был глуховат, не то морские штормы приучили его разговаривать во всю мощь легких). — Сказали, пошел в «Пять углов»! Гарольд, мальчик, да разве «Пять углов» дело? Пошли в «Хрусталь»! Угощаю!

Гарольд на секунду растерялся:

— Дядя, у меня, это, деньги есть, что же я буду… неудобно выходит…

— В последний раз видимся! — рявкнул дядя Щук так, что я отпрыгнула еще на полшага. — Сына моего друга — в «Хрусталь»! Будет о чем вспомнить!

— Но я же не один.

— Друга сына моего друга, нового мага дороги — угощаю!

Оказывается, дядя вовсе не был глухим. Только как бы ему объяснить, что «Лена» — имя девочки?

И стоит ли объяснять?

Этот «Хрусталь», честно говоря, стоил того, чтобы на него посмотреть. Я вошла — и разинула рот.

Хрустальный грот. Хрустальные колонны. Свечи в хрустальных шарах плавают в круглом озерце с хрустально-прозрачной водой. И потолок прозрачный! Видно — хоть и искаженное — небо, и дым поднимается вверх по прозрачному дымоходу… Одна стена тоже наполовину прозрачная, мутноватая, правда, как толстый лед, вся в трещинках и мелких цветных прожилках. За стеной горели огни — получалось очень красиво.

Людей было совсем немного — в одном углу трое горожан жевали, хлебали, негромко переговаривались. В другом ужинала супружеская пара с мальчиком. Перед пацаном на столе высилась цветная башенка с зубцами, флажками, с лепестками и листьями — десерт? Мороженое?

И я такое хочу!

Дядя Щук усадил нас с Гарольдом за столик под хрустальной гроздью винограда. Свет дробился в каждой виноградинке, переливался красным, зеленым, бирюзовым. Даже Гарольд, кажется, забыл о своих бедах и заулыбался, предвкушая отличнейший вечер.

— Видишь его? — Дядя Щук склонился ко мне, ткнул пальцем в Гарольда. — С отцом его сто морей прошел. Вот это был друг! На дне успокоился. Из наших был, из простых. А сын уродился в Королевство… И вот теперь — прощайся. Жили-были — все, уходят, а чего им не сидится? Сидели бы… Несет их нелегкая по таким местам, что не за столом будь сказано. Неймется. А почему?

— Дядя! — Гарольд нахмурился. Посох его, непрочно прислоненный к спинке стула, упал. Гарольд поставил его снова — посох заново грохнулся.

— Да пристрой его где-нибудь, — печально посоветовал дядя Щук. — Я понимаю. Король сказал — в поход, значит, в поход. Ну, коли в последний раз за человеческим столом сидите… Какого тебе, Гар? Сладкого?

— Да. — Гарольд пристроил свой посох в углу. — И ей, — кивнул на меня, — тоже.

— Так ты девчонка? — Дядя Щук если и удивился, то не очень. — Ох, времена пошли, у Оберона в магах дороги девчонка служит… Сейчас принесут.

Он встал и удалился за хрустальную стену. Стена была неровная: дядина тень плыла, делаясь то больше, то меньше, будто отражение в комнате кривых зеркал, и наконец встретилась с другой тенью. Послышался неразборчивый шепот: кажется, дядя заказывал для нас ужин.

— Здесь все дорогое, да?

— Ага. — Гарольд улыбался. — Сейчас вино принесут. Сладкое. Тебе тоже можно.

— А у тебя отец был моряком?

— Да.

— А чего ты не рассказывал?

— А тебе разве интересно?

Я замолчала, раздумывая: обидеться?

Две тени за хрустальной стеной разошлись. Дядя Щук вернулся, и почти сразу нам принесли поднос с тремя большими стаканами. Один дядя пододвинул Гарольду, другой поставил передо мной, третий взял себе.

— Ну, дети мои, — он вдруг подмигнул мне, как будто мы сто лет были знакомы, — легкой вам дороги через земли неоткрытые, через тьму, через мрак…

Мы чокнулись. Мне не понравился запах красного напитка. Какой-то слишком приторный, противный.

Я коснулась губами края стакана. Пусть дядя думает, что я пью. Не жаловаться же, что в самом их роскошном ресторане вино несъедобное.

Гарольд отпил половину от своего стакана. Блаженно улыбнулся. Я вспомнила, как мы на дне рождения Ритки пили шампанское — потом, правда, Лешка опрокинул Риткин аквариум с рыбами, но шампанское, по крайней мере, вкусное. И пахнет приятно. В отличие от этой бурды.

В зал вошли новые посетители, заняли стол напротив; а ведь мне будет скучно, подумала я. Как бывало скучно с гостями отчима — вроде бы все довольны, еды на столе полно (весь день готовили), и говорят, говорят, смеются, а скучно — хоть под стол лезь.

— Сейчас, — сказал дядя Щук. — Сейчас овощи принесут, потом горяченькое, потом сладенькое — для зрения полезно… Пойду-ка гляну, как они там.

И опять ушел за прозрачную стену. И опять я увидела, как его тень встретилась с другой тенью.

— Гарольд…

Он задумчиво допивал свое вино. И все улыбался. Рот его расползался шире, шире…

— Гарольд?

— А?

— Нет, ничего… Ты не пьяный?

— Маги не пьянеют.

— Да ну?

Он глядел в свой стакан, будто любовался пустеющим донцем. От нечего делать я обвела взглядом хрустальный зал.

Те, что были с ребенком, поднимались, чтобы уходить. Новые посетители, трое в одинаковых темных одеждах, о чем-то совещались, сдвинув головы. Один из них будто мельком глянул в нашу сторону…

Меня пот прошиб. Взгляд был не случайный. А тот, кто его бросил, коренастый мужчина с лицом таким бледным, что в свете хрусталя оно казалось синим, показался мне очень нехорошим человеком.

Может быть, он вообще вампир. Только у вампиров бывают такие одутловатые белые лица и темные, почти черные губы. А глаза, наоборот, светлые, желтоватые.

— Гарольд…

— У?

Мой учитель сидел перед пустым стаканом, упирался руками в стол и явно старался не упасть носом в столешницу. Глаза у него были бессмысленные, круглые, стеклянные.

Почему я не завопила от страха? Откуда я поняла, что надо вести себя тихо?

Быстро глянула за хрустальную стену. Дядя-тень совещался с неизвестной темной тенью. Прозвучали разборчивые слова в этом шепоте — или мне померещились?

— Как условлено. Получишь. Делайте, а меня оставьте. Привел — и все. Нет, ты погоди…

У Гарольда в глазах был страх. С ним явно творилось неладное, он не ждал такого подвоха от простого стакана вина.

— Твой дядя привел нас в ловушку, — прошептала я одними губами.

Он все-таки упал лицом в стол, и я подумала, что в стакане был яд, что все пропало. Как выбираться? Мимо синелицых, что сидят и зыркают? И как мне выбираться одной — бросать Гарольда?!

Он упал — но сразу же поднялся. На лице у него было напряжение штангиста, который вот-вот провалит очередную попытку.

— Ле…на… беги.

Я громко рассмеялась и потрепала его по плечу — чтобы синелицые, зыркавшие на нас по очереди, не поняли, что происходит.

— Куда я убегу? — спросила я, не переставая по-дурацки хихикать. — Думай, что делать… У тебя же есть посох…

Гарольд снова упал, лбом расколол пустой стакан, осколок врезался в бровь. Дядя и тот, с кем он беседовал за стенкой, разошлись; дядя Щук вышел в грот и двинулся к нашему столику. Лицо у него было напряженное, глаза так и шныряли. Он увидел лежащего Гарольда и осколки пустого стакана.

— А ты что же не пьешь, девочка?

Я поднялась, держа в правой руке свой стакан, полный до краев. Улыбнулась дяде Щуку…

Как все повторяется в жизни!

Я с размаху выплеснула вино в широкую матросскую рожу. И прежде, чем дядя протер глаза, успела схватить посох Гарольда, стоявший в углу.

Это я, Лена Лапина. Новый маг дороги. Ничегошеньки не умею, но дядя Щук об этом не знает!

Он и вправду не знал. Увидев посох, направленный ему в грудь, прекратил ругаться и отступил на два шага.

— Э-э-э… Ты… девочка… я-то при чем?

Развернулся и бросился за хрустальную стену, только башмаки загрохотали!

А синелицые за столиком напротив уже не сидели и не зыркали. Они стояли, плечом к плечу, и смотрели на меня оценивающе.

— Гарольд… Гарольд!

— Цве…ток, — пробормотал он, не поднимая головы. Я решила, что он бредит.

Так, что я могу этой палкой? Прежде чем ее вырвут у меня из рук? Могу разбить хрустальную виноградную гроздь над столиком… Могу сбить пару светильников, но толку-то?!

— Цветок, — стонал Гарольд, пытаясь подняться. В этом ненужном сейчас слове был для него какой-то важный смысл. Он пытался мне передать… Подсказать…

Цветок — это такая штука с лепестками. Иногда пахнет. Иногда его рвут, плетут веночки… Но что имеет в виду мой непутевый учитель?!

Синелицые двинулись на нас — медленно, осторожно, по-прежнему плечом к плечу, и тут я поняла.

«Очень просто. Протяни над ним ладонь… И скажи: „Оживи“. Если ты в самом деле захочешь, чтобы он снова раскрыл свои лепестки навстречу новому дню, чтобы пчелка прилетела… и все такое. Ты скажи вот так ласково: „Оживи“, и он оживет…»

Я перебросила посох в левую руку. Правую протянула над Гарольдом:

— Оживи!

Разумеется, ничего не случилось. Разве что синелицые задвигались быстрее.

— Оживи! Оживи ты! Ну, ОЖИВИ!

Мне как утюг приложили к ладони. На мгновение. На долечку секунды. Рука подпрыгнула сама собой, будто ее подбросили воздушным потоком.

И Гарольд вскочил. И схватил посох, который я и так чуть было не выронила. Синелицые были близко, я увидела, как блеснуло в хрустальном свете лезвие ножа..

Мой учитель грянул посохом о пол. Так Дед Мороз на школьных утренниках «включает» елку. Но ни одному Дед Морозу не добиться такого эффекта: из навершия посоха вырвался луч и ударил в хрустальный потолок. И пошли трещины, трещины, исчезла прозрачность, полетели осколки, кто-то завопил: «Спасайся!»

Я отлично помню хрустальную виноградную гроздь на каменном полу. Все «виноградинки» расколоты. На трещинах дробится гаснущий свет.

Глава 9

ПЕРВЫЙ БОЙ

По неопытности я «перелила» Гарольду почти все свои силы подчистую. Не потому, что такая щедрая, а потому что не умела еще отмеривать. Что там было в «Хрустале», как меня Гарольд вытащил из-под развалин — не помню.

А очнулась я оттого, что кто-то брызгал на меня водой. Открываю глаза — а это мой учитель, весь изрезанный и поцарапанный, плещет мне на лицо из сложенных лодочкой ладоней. Оказалось, мы сидим на краю обычного фонтана с обычной здешней статуей (каменная женщина поит каменного бродягу), а вокруг — ни души. То ли оттого, что вечер, то ли потому, что попрятались.

Первым делом я потрогала нос — не отрезало ли падающей хрустальной сосулькой? Нет, цел пока нос. И уши на месте. Значит, ничего страшного. Только сил нет, как после болезни. Даже хуже.

— Оберон меня убьет, — сказал Гарольд шепотом.

— За что?

— Да есть за что… Ну, пошли.

Легко сказать. Я на ноги подняться не могу — будто на катке в первый раз. Только встану — и шлеп назад.

— Залезай на спину.

Ну, на спине кататься — другое дело; я уселась на моего учителя верхом, ухватилась за плечи, и он пошел — потихоньку, опираясь на посох. Видно, всех моих сил было недостаточно, чтобы окончательно его, такого взрослого, оживить.

— Гарольд… Это был яд?

— Нет… Пыльца скныря. Отбирает силы.

— А что такое скнырь?

— Я потом расскажу…

Гарольд остановился, поднял посох и поводил им, как антенной, справа налево, слева направо. Оглянулся, «послушал» посохом, что там сзади.

— И как?

— Сзади опасно. Кто-то идет за нами. Впереди чисто, справа и слева — чисто…

— Гарольд, — я завозилась у него на спине, устраиваясь поудобнее, — ты не можешь быстрее идти?

— Могу. Сейчас.

И в самом деле пошел быстрее. И молчал, только носом сопел все громче и громче. А потом задышал ртом. Нам физкультурник вечно говорил: ртом дышите только в крайнем случае…

— Гарольд? А кто это такие вообще, чего им от нас надо?

Он промычал что-то на ходу — мол, не до разговоров мне. Помолчи.

Быстро темнело. Мы двигались сейчас от моря к горам; прямо перед нами светились в вышине два огненных глаза. Это горели костры-маяки в пустых глазницах древнего дракона.

— Гарольд…

Я хотела сказать, что мне страшно, но в последний момент удержалась.

— Слушай, может, кого-то позвать? Оберона?

— Сами справимся.

На очередном перекрестке он остановился и снова «запеленговал» посохом опасность: по кругу.

— Ну что?

— Сзади. И справа опасность. Впереди нет.

— А слева?

— Какая разница?

— Может, я сама пойду? — предложила я несмело.

Он тут же с облегчением сгрузил меня на мостовую. Я заковыляла, спотыкаясь и цепляясь за его локоть, а он и сам, кажется, едва держался на ногах.

Город будто вымер. Редко-редко светились огоньки в окнах. В темноте шипели фонтаны. Горбатые мостики оказались очень неудобными — слишком крутыми, слишком скользкими, а некоторые еще и без перил.

Когда я почувствовала, что вот-вот упаду, Гарольд остановился и еще раз повел посохом.

— Ну?

Он молчал. Я и сама чувствовала, что ночь вокруг нас сжимается враждебным кольцом.

— Меня надо убить, — сказал Гарольд похоронным голосом. — За то, что я такой болван.

— Нас окружили, да?

Гарольд ударил в мостовую посохом. Как тогда, в «Хрустале», из навершия вырвался луч и высоко в темном небе взорвался синими искрами. Это было похоже на фейерверк, только беззвучный и бесконечный: искры кружили, как стая голубей, меняли цвет с сине-фиолетового через желто-зеленый к темно-красному и обратно. Я разинула рот: сколько видела салютов, но такого — никогда!

По всему городу прошел будто ветер. Захлопали ставни. Засветились свечки. Кажется, Гарольд сделал что-то по-настоящему значительное — но при этом потратил последние силы. Засопел, навалился на посох, как древний старик: казалось, выдерни у него опору — упадет.

— Ленка…

— Что?

— Прости меня. Ты хороший товарищ…

Он говорил, будто прощался навеки. Честно говоря, в этот момент я сильно струсила.

— Эй-эй! Мы бежим — или как?

— Нам некуда бежать…

Я огляделась. Искры в небе гасли одна за другой. Справа был тупик — улица упиралась в каменную стену. Слева — кривенький переулок с далеким огнем в глубине. Улица уходила вперед, в полумраке там угадывался мостик, и что за мостиком — не было видно. А сзади приближались шаги, мерцали огни — будто люди несли свечи в руках или, к примеру, фонари.

— Сюда…

Волоча за собой едва живого Гарольда (откуда только силы взялись?), я кинулась в переулок. Поворот, еще один поворот — и снова тупик. На этот раз дорогу преградила стена, сложенная из серых гладких валунов. По стыкам, замазанным глиной, скатывались струйки воды — здесь пробивался ручей.

— Приехали…

Я оглянулась. За поворотом не было видно огней, но я точно знала, что они там. Наши преследователи, кем бы они ни были, уже свернули в переулок, и бежать теперь на самом деле некуда.

— Дай мне посох.

— Что?

— Учи меня, как драться посохом! Должно же быть какое-то заклинание. Молнией их поразить, ослепить хотя бы. Давай учи!

— Это высшая боевая магия!

— А я маг дороги! И я… я хочу вернуться домой!

Гарольд сидел на земле. В темноте я не видела его лица. Он сопел.

Уже можно было разобрать грохот башмаков и приглушенные голоса.

— Значит, так, — сказал Гарольд спокойно и немножко сварливо, как он обычно со мной говорил. — Урок первый. Поражаем врага боевым заклятием. Возьми посох двумя руками, навершие — вперед, на врага. В животе, на месте солнечного сплетения, почувствуй горячий клубок — это твое желание остаться в живых и вернуться домой. Усилием воли сожми клубок потуже, подними вверх, в грудь, через сердце и левую руку передай в посох, он усилит твою волю… И выбрасывай вперед, врагу в лицо!

В этот момент из-за поворота показались огни. Это были факелы — лоскуты огня на палочках. В их свете я увидела синие рожи, здорово изрезанные, исполосованные хрусталем. Блестели зубы. Блестели клинки. Один «вампир» держал перед собой какую-то штуку, кажется, арбалет…

Я ощутила, что у меня в животе действительно ворочается тугой горячий клубок!

Не знаю точно, где у меня сердце. Мышцы живота заболели; усилием воли я подняла клубок в горло, поперхнулась, снова уронила вниз, подняла на этот раз правильно — почувствовала, как затрясся посох в руках. Левая ладонь сделалась горячей, а правая — ледяной. И вот когда самый главный синелицый поднял свою стреляющую штуку — я плюнула ему в лицо огнем из посоха.

Бабах!

Перед глазами на мгновение сделалось белым-бело. Меня швырнуло к стене. Я стукнулась затылком, но посоха не выпустила. Свободной рукой протерла глаза: видят ли?

Враги в переулке исчезли. На земле валялись два факела, валялись и горели.

Вз-з! — просвистела стрела. Тюкнулась в камень за моей спиной.

— Ложись! — крикнул Гарольд. Я упала на землю рядом с ним. Перекатилась на правый локоть, выставила посох перед собой.

— Они вернутся, — сказал Гарольд.

— Пусть возвращаются! — хвастливо предложила я.

Ох, напрасно я хвалилась. Второй раз поразить врагов у меня не вышло — посох только плюнул синими искрами. Враги, правда, отшатнулись, но тут же снова перешли в наступление. Их было пятеро или шестеро. Они подобрались так близко, что я почувствовала их запах — отвратительно кислый, вонючий дух.

Неужели я никогда больше не увижу маму?!

Неужели не вернусь домой, не стану наряжать елку с Петькой и Димкой?

Посох выбросил сноп огня — конечно, не такой сильный, как в первый раз. Но и враги на этот раз были ближе. Обожженные, они завопили, заругались на непонятном языке и отступили за угол.

— Гарольд, ну чего они пристали? Что им от нас надо?!

Мой учитель не отвечал. Только вздыхал тяжело и с присвистом: как будто и дышать ему было трудно. Я прицелилась.

Теперь я знала, как выталкивать огонь из посоха. И знала, как много сил на это требуется. И чувствовала, как с каждым «выстрелом» меня становится все меньше и меньше. Я будто таяла, худела и слабела. Глаза слезились, плохо видели, приходилось полагаться на слух. Враги старались двигаться бесшумно, но битый камень под их подошвами скрипел со страшной силой.

Бабах!

Успели увернуться. Отскочили за угол.

Бабах!

Один, кажется, упал. Другой ругается. Значит, попала.

Уйдут они когда-нибудь?!

Бабах!

Я видела, как огненная струя вырывается из посоха. Как летит, освещая землю и даже низкие облака. Но вместо того, чтобы ударить во врага, мой огонь вдруг отразился, будто от зеркала, и ровной струей ушел вверх, в небо. А посох в руках затрясся, задергался, затрещал — и вдруг переломился пополам!

— Ай! Гарольд! Ай!

— Тихо, Лена, — донесся из переулка знакомый голос. — Свои.

И я увидела Оберона.

По рассказу моего учителя выходило, будто лучшее, что может сделать сейчас король, — отрубить ему, Гарольду, голову при большом стечении народу — или хоть при малом, лишь бы поскорее. Оберон слушал его так серьезно, что я испугалась: а вдруг сейчас возьмет да и отрубит?!

Гарольд брал на себя вину в том, что пошел, как дурачок, со старым знакомым в трактир, дал себя напоить вином с «пыльцой скныря», подверг меня смертельной опасности и вместо того, чтобы сразу же, едва вырвавшись из «Хрусталя», звать короля на помощь, — решил скрыть происшествие, понадеялся на собственные силы и опять-таки подверг меня смертельной опасности. Я поначалу пыталась вставить в его рассказ объяснения от себя — но Оберон один раз искоса на меня взглянул, и я замолчала.

Гарольд закончил свой рассказ. Оберон ни о чем не стал переспрашивать, только сказал, как ни в чем не бывало:

— Иди умойся.

И Гарольд, понурив голову, вышел. Он в самом деле выглядел ужасно: царапины затянулись, но лицо было сплошь вымазано кровищей, и волосы слиплись сосульками.

Оберон перевел взгляд на меня.

— Вы же не отрубите Гарольду голову? — выпалила я.

— Я похож на человека, который рубит головы верным людям и отличным бойцам?

Мне стало неудобно.

Мы сидели в королевском шатре, раскинутом посреди самой большой городской площади. Здесь было тепло и спокойно; снаружи мерно стучали шаги — расхаживала стража. Не верилось, что какой-нибудь час назад я лежала в грязи на пузе и прощалась с жизнью.

— Испугалась? — спросил Оберон.

— Да, — призналась я. — Очень.

— Понимаю. — Оберон кивнул, будто снимая с моей души груз. — Я в тебе не ошибся, Лена.

— Мы там один ресторанчик разнесли вдребезги, — сказала я извиняющимся тоном.

— Поужинать хоть успели?

— Нет, — призналась я и поняла, что до этой минуты есть мне совсем не хотелось.

Оберон сдернул салфетку с тарелки на низком столике. Без слов пододвинул ко мне. Ломтики мяса и ломтики теста остыли, но, когда я вонзила в них зубы, во рту моем образовался вкус праздника.

— К сожалению, — сказал Оберон, — сегодня ты испугалась не в последний раз. Это как штормовое предупреждение — путь на новое место будет очень трудным. Может быть, самым трудным за все время существования Королевства.

— А… кто эти люди? — спросила я, жуя. — Чего им надо было?

— Лишить нас, магов, дороги.

— Зачем?

— Чтобы Королевство, заблудившись в неоткрытых землях, никогда не нашло нового пристанища. Никогда не основало нового мира.

— Зачем?

Король по-особенному на меня посмотрел. Я перестала жевать.

— Ваше с Гарольдом приключение, — сказал Оберон, — не единственное происшествие сегодня. Было еще кое-что… Доешь и ступай-ка спать. Завтра утром — первый большой совет магов дороги.

Глава 10

СОВЕТ МАГОВ

Думала, не засну. Ага, как же. Как упала на хлипкую гостиничную кровать, так и продрыхла всю ночь без снов. Только под утро приснилась какая-то муть, и то потому только, что меня трясли за плечо:

— Лена… вставай.

— Ну ма-а… Ну еще пять минут… Ну я успе…

Я села рывком. Передо мной стоял Гарольд, немного бледный, но в целом живой и бодрый.

— Тьфу ты, — сказала я виновато. — Что… уже пора?

Старшего мага дороги, Ланса, я до сих пор видела только издали. Он мне казался сердитым и неразговорчивым дядькой. На правой руке у него не хватало среднего пальца, и это тоже немножко пугало. А больше всего пугали его глаза: он смотрел очень холодно и пристально. Будто не просто умел убивать взглядом, но любил это делать при каждом удобном случае.

Когда Гарольд привел меня к королевскому шатру, Ланс стоял у входа и внимательно разглядывал свой посох — желтовато-белый, костяной, украшенный резьбой сверху донизу.

— Доброе утро, Гарольд. Доброе утро, Лена.

Он поздоровался со мной, как с равной! Оберон позвал нас в шатер. И пока мы рассаживались кружком в раскладных креслах, мне приходилось изо всех сил сдерживать губы. Они так и расползались к ушам: меня позвали на совет магов! Наравне со взрослыми! Наравне с Гарольдом и даже этим суровым Лансом! Ура! Ура! Вот это жизнь!

Так получилось, что Оберон сидел прямо напротив меня. Он казался, как обычно, спокойным, но морщинки между его бровями пролегли чуть глубже, чем обычно.

Мы расселись. Несколько минут никто ничего не говорил, в шатре стояла тишина, и только снаружи доносилось фырканье лошадей, шелестение воды, далекие крики не то торговцев, не то зазывал каких-нибудь. Уж не знаю, о чем они там кричали.

Суровый Ланс все рассматривал свой посох, как будто впервые видел. Гарольд сидел, низко опустив голову, недовольный тем, что ее так и не отрубили. Оберон смотрел по очереди на каждого из нас, и под его взглядом я потихоньку перестала улыбаться.

— Итак, — сказал наконец Оберон, — вчера Королевство подверглось первой атаке. Ланс, будь добр, расскажи молодым людям, что случилось вчера с тобой и с высочествами.

Я навострила уши. С высочествами мы не виделись с того самого вечера, когда, сидя с принцем у костра, я рассказывала об обычных в нашем мире вещах — троллейбусах, самолетах, жевательной резинке… Три дня назад — как это было давно! Принц слушал внимательно, но его невесты, кажется, ревновали. Между ними и так шла скрытая война — ведь принц уделял каждой из них одну шестую часть свободного времени, а это до обидного мало, я понимаю…

Суровый Ланс крепко сжал губы, и без того будто склеенные. Положил посох на колени и, не глядя на нас с Гарольдом, начал свой рассказ.

Он, как старший маг дороги, отвечал за личную безопасность принца и его невест. Вчера трем девушкам (а именно Алисии, Эльвире и Ортензии) захотелось осмотреть город, в то время как остальные три (Филумена, Стелла и Розина) решили остаться в гостинице, принять ванну и отдохнуть.

Его высочество принц поначалу тоже решил остаться, но в последний момент передумал и присоединился к экскурсантам. Ланс пересчитал подопечных по головам (интересно, он заставлял их становиться парами и браться за руки?), после чего вея компания двинулась в пешую прогулку по городу, причем экскурсоводом вызвался быть хозяин той самой роскошной гостиницы, где поселились принцессы.

Поначалу все шло гладко. Принцессы умывались из фонтанов, восторгались живописными улочками и великолепным видом, который открывался с Черепа Дракона. Чтобы они не слишком утомились в пути, Ланс незаметно «подпитывал» их — ну и, разумеется, на всякий случай поглядывал по сторонам.

Первый раз он засек опасность, когда принц затащил девушек в оружейную лавку — его заинтересовал необычный меч на витрине, и он решил поболтать с хозяином о премудростях заточки. Ланс заподозрил оружейника, однако опасность исходила не от него: что-то странное творилось в городе ближе к порту, причем сразу в нескольких местах.

Тогда Ланс, который был опытнее Гарольда раз в двадцать, без лишних слов сообщил высочествам, что экскурсия окончена и они возвращаются в гостиницу. Девушки давно знали старшего мага дороги и потому хоть и оскорбились, но спорить не стали. Зато принц вдруг повел себя необъяснимо: он заявил, что ничего не боится, не верит страхам Ланса и продолжит прогулку в одиночестве.

Ланс соображал моментально. Уговаривать принца он не стал, применять силу — тоже; он велел экскурсоводу (то есть хозяину гостиницы) без промедления отвести барышень домой. А сам остался с принцем.

Причем так, что его высочество Ланса не видел.

Принц, никем из горожан не узнанный, побрел по улочкам наугад: казалось, он не знает, куда идти. Прогулка его ни капельки не радовала — похоже, его высочество настоял на ней только затем, чтобы показать свою независимость. Ланс крался за ним; опасность то обнаруживалась, то снова пропадала, но Лансу не нравилось, что всякий раз она возникает чуть ближе.

Потом его высочество встретил женщину. Это была красивая, богато одетая, молодая, но вовсе не юная дама, присевшая отдохнуть на камень возле большого фонтана.

Принц уселся рядом, на соседний камень.

— Вы устали? — спросила дама. — Вы тоже чужой в этом городе?

— Я чужой везде, — печально ответил принц.

— Хотите пить? — спросила дама.

Сняла с головы плоскую шляпку, по форме напоминающую тазик, и зачерпнула воды из фонтана. Ланса поразило, как точно она скопировала жест, запечатленный во всех статуях города: женщина дает напиться страннику из мелкой круглой посудины. И принц, рассмеявшись, принял игру: встал на колени и прикоснулся к воде губами…

Нервы Ланса были напряжены, но ничего не случилось. Принц поднялся, отряхнул штаны и пригласил даму вместе зайти в харчевню. Дама согласилась. Ланс, никем не замеченный, проследовал за ними, занял столик в темном углу и велел слуге принести себе стакан молодого вина.

Вино было отравлено пыльцой скныря. Ланс определил это, едва поднеся стакан ко рту. (В этом месте рассказа Гарольд, слушавший, вытянув шею, снова сгорбился и чуть не застонал: опытный Ланс легко избежал ловушки, в которую мой учитель угодил с потрохами.)

Едва учуяв отраву, Ланс отбросил всякую деликатность и прицельным ударом посоха вышиб стакан из рук его высочества. Дама, нимало не удивившись, исчезла из-за стола — и тут же возникла снова за спиной Ланса.

Случился бой, подробности которого Ланс описывал тщательно и даже занудно, но пользовался при этом такими словами, что я ничего не поняла:

— Чередуя появления, исчезновения и фантомную атаку, противник намеревался рассеять мое внимание. В такой ситуации показано веерное трассирование, но ввиду того, что его высочество находился в зоне поражения, я вынужден был переменить тактику и рискнуть…

Гарольд слушал так напряженно, что у него даже пот на лбу заблестел. Он тоже, кажется, не все понимал, но изо всех сил старался разобраться.

— Убедившись, что поле боя на время очищено, я подал установленный сигнал о помощи, взял принца, к тому времени обездвиженного, и с ним покинул поле боя. Время — восемь часов четыре минуты. Видимость — ограниченная. Его величество пришел ко мне на помощь через три с половиной минуты и осмотрел место схватки, но противник удалился, не оставив следов…

Я вдруг сообразила, что все это было почти одновременно с нашим бегством из «Хрусталя»! Интересно, что опытный Ланс не постеснялся позвать Оберона на помощь. В отличие от Гарольда, который тянул до последнего; я потихоньку покосилась на моего учителя. Гарольд сидел красный, насупленный и на мой взгляд не ответил.

— Собственно, это все, что я могу сообщить, ваше величество, — сказал Ланс и снова взялся за посох. Правая рука его, четырехпалая, ласково погладила костяное навершие.

— Спасибо, Ланс. — Оберон кивнул. — Итак, господа маги дороги…

Гарольд быстро поднял голову. А я и так смотрела на короля во все глаза.

— Итак, вы все уже поняли… а кто не понял, я объясню: Королевству объявлена война. Здесь, в границах «толстого» мира, наш враг действует подкупом, ядом, силой и хитростью. Когда мы пересечем грань, отделяющую привычный мир от неоткрытых земель, сила нашего врага возрастет стократно. Я, король, и вы, маги дороги, — мы вчетвером стоим между нашими людьми и лютой смертью. Мы, четверо, отделяем будущее Королевства от хаоса без будущего. Тебе ясно, Лена?

Я подпрыгнула в кресле. Почему именно я? Я что, тупая? Как мне может быть не ясно?

Ланс, который все разглядывал навершие посоха, кивнул, как ни в чем не бывало. Как будто речь шла о чистке зубов или там о сосисках. Гарольд, из красного сделавшийся бледным, сильнее сдвинул брови.

Оберон встал. Прошелся по шатру, откинул крышку длинного сундука, вытащил оттуда что-то завернутое в черную ткань. Развернул; это был посох полированного дерева, темный, с красноватым отливом.

— Возьми, пожалуйста, Гарольд, вместо того, что я сломал вчера у Лены в руках…

Гарольд вскочил, опустился перед королем на одно колено, принял посох со склоненной головой, встал, огляделся, будто не зная, куда девать себя и громоздкую вещь в руках. Сел на свое место, прижимая посох к груди.

Король неторопливо перебирал вещи в сундуке. Я поняла, что, если и мне сейчас не дадут посох — все равно какой, пусть старый, пусть некрасивый, — я умру от обиды, не вставая с этого кресла.

— Лена…

Я подскочила. Оберон смотрел на меня через плечо, будто раздумывая. Будто прикидывая, достойна ли я, от горшка два вершка, носить боевое оружие мага дороги.

— Ну-ка, встань.

Я поднялась, стараясь казаться выше. Ну что за унижение мой рост, вот и новые учителя всегда смотрят с недоверием, как будто я приперлась сюда из младшего класса безо всяких на то оснований…

Оберон внимательно смерил меня взглядом. А потом вытащил из сундука что-то длинное, завернутое в кожу.

Оно было почти с меня ростом!

— Лена, — сказал Оберон спокойно и буднично. — Благодари своего учителя — за несколько дней ты усвоила больше, чем я считал возможным. Поэтому я считаю, что ты достойна носить посох. Возьми.

И развернул кожу.

Батюшки-светы!

Я забыла, что надо опуститься на одно колено. Я вообще обо всем забыла. В руках у Оберона был его собственный посох! Белый, тонкий и длинный, с двуцветным навершием — наполовину изумрудным, наполовину рубиновым!

— Разве мне такое можно?!

Гарольд больно ткнул меня в спину костяшками пальцев. Оберон ждал, как ни в чем не бывало. Я быстро плюхнулась на одно колено, протянула перед собой трясущиеся ладони, и Оберон положил в них посох — неожиданно легкий. Только навершие тянуло к земле.

Я села на пятки, да так и осталась сидеть. Гарольд возмущенно зашипел за моей спиной, но Оберон сказал ему просто:

— Оставь ее в покое.

И меня в самом деле оставили в покое — минут на десять, а может, на пятнадцать. Что-то бормотал скучным голосом Ланс. Громко и быстро говорил Гарольд. Потом Оберон сказал: «Делайте», и они оба вышли; я с трудом поднялась на ноги, все еще держа посох перед собой. Мне тоже надо было уйти; мне теперь предстояло доказывать, что я достойна этой замечательной, восхитительной, волшебной штуки…

— Лена, присядь на секундочку.

Я быстро села на свое место. Я испугалась, что король будет меня за что-то ругать. Скоренько перебрала в голове: не соблюдаю этикет; не говорю «ваше величество»; болтаю глупости, да и в учебе, если честно, вовсе не так преуспела, как думает король. «Усвоила больше, чем я считал возможным»… Получается, я его обманываю, что ли?

Посох лежал у меня на коленях. Я стиснула его двумя руками:

— Ваше величество, я…

И запнулась. Опять по-дурацки получилось: по этикету мне надо сидеть и слушать, что скажет король, а не лезть со своими разговорами. От стыда я втянула голову в плечи, как перед этим Гарольд.

Оберон уселся напротив:

— Лена, во-первых, я знаю, что ты еще не самый лучший на свете маг. Если я сейчас попрошу тебя повторить то, что ты делала вчера в переулке, — ты не повторишь. Но главное не в этом: вчера в переулке ты сражалась с людьми, которые были много тебя сильнее. Ты знала, что скорее всего проиграешь, но дралась за победу — до конца. Вот это качество настоящего мага дороги, и теперь я окончательно понимаю, что не ошибся в тебе.

Уши мои как вспыхнут красным огнем — р-раз!

Слезы как брызнут из глаз — буль! И на посох: кап-кап-кап…

А Оберон продолжал, как ни в чем не бывало:

— Разумеется, главные трудности у нас впереди, и особенно радоваться пока нечему. Завтра утром выступим из города, заночуем на границе ведомых земель и послезавтра с рассветом перейдем ее. Я просил Гарольда отработать с тобой несколько приемов… Тебе хочется о чем-то спросить?

Я к тому времени кое-как подобрала сопли. Неприлично — зареванный маг дороги.

— Ваше величество, а кто наш враг? Кто была та женщина, про которую рассказывал Ланс? И эти, с синими лицами, — они вампиры?

— Нет, они не вампиры. Они живут в подводном поселке неподалеку отсюда — знаешь, под водой наполненные воздухом купола, эти люди там живут и промышляют в море. От свежего воздуха они пьянеют, их легко подкупить, уговорить на что угодно… Не всех, конечно, хотя разбойников среди них необычайно много. Они такие же люди «толстого» мира, как любой крестьянин или купец: если бы ты посмотрела на них вот так, — он поднес ладонь к глазам, глянул на меня сквозь щелку между пальцами, — ты бы их не увидела…

— А женщина?

— С женщиной хуже. Собственно, та женщина — один из обликов нашего врага… Она принадлежит к тонкому миру. Она, в какой-то степени, его королева.

— Королева?! А вы?

— У меня есть Королевство. А у нее — только туман над пропастью, только студень неоткрытого мира… Она там живет. Всегда. Мы готовимся вступить в ее владения.

У меня мурашки побежали по спине — от затылка к пяткам.

— А… чего она от нас хочет?

— Ничего особенного. Она хочет, чтобы нас не было.

— Почему? Что мы ей сделали?

— Мы связываем тонкий мир — и «толстый». А она разделяет их навсегда. Если нас не будет — ей будет вольготно.

— Как это?

— Ни одно новое Королевство не будет основано. Ни одна новая песня не будет придумана. Ни один влюбленный не подумает: «Ее глаза как звезды». Он подумает просто: «У нее богатый папа, женюсь-ка я и проживу жизнь безбедно».

— Не может быть, — пробормотала я.

— Может. И будет. Если мы не сделаем то, что должны. У тебя есть еще вопросы?

Я секунду раздумывала — может, хватит злоупотреблять королевским временем и уйти, пока Оберон добрый? С другой стороны, когда еще я смогу с ним вот так спокойно поговорить…

— Ваше величество… А почему у принца шесть невест? У него что, будет гарем?

— Нет, что ты. Считается, будто шесть невест нужны, чтобы выбрать одну.

— Ну, это как-то… унизительно. — Я смутилась. — Получается, они перед ним как на ярмарке… Как на прилавке, а он долго выбирает…

— Я сказал «считается». На самом деле все сложнее… В Королевстве не может быть просто случайных людей, зевак или прохожих. Ты — маг дороги. Мать Гарольда — повариха и нянька. Я — король. Людо — канцлер, Говард — комендант… А они — принцессы. Из них только одна происходит из Королевства — Ортензия. Другие пришли к нам еще девочками, босиком, с узелком за плечами, со свидетельством на гербовой бумаге, что отец их — король далеких стран… Таков обычай. Мы приняли их, и они стали принцессами-невестами, частью нашего Королевства. Понятно?

— М-м-м, — я честно пыталась разобраться во всех этих сложностях, — а что с ними будет потом?

— Потом, на новой земле, они выйдут замуж за кого-то из местных. Остепенятся, освоятся, нарожают детишек, станут частью «толстого» мира.

— И я перестану их видеть, если буду смотреть вот так? — Я приложила ладонь к глазам.

— Перестанешь. Но в этом нет ничего страшного, просто «толстый» мир живет по своим законам.

— А принц?

Оберон чуть нахмурился:

— Что принц?

Я смутилась:

— Ну… почему он сказал той женщине у фонтана, что он чужой везде?

Оберон молчал довольно долго.

— Лена, — сказал он наконец. — Не хочу врать… Можно, я пока тебе не отвечу?

Глава 11

НОВЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

До обеда я упражнялась с новым посохом, а Гарольд меня учил. Честно говоря, толку было немного: мой наставник все время забывал, что вещи, для него понятные и простые, для меня — новые и сложные.

— Ну ты что, совсем не соображаешь? Или ты нарочно отключила голову?

Он раздражался от каждой мелочи. Если бы не доверие Оберона, если бы не слова, которые король сказал мне утром в шатре, — я не сдержалась бы, да и огрела Гарольда посохом по шее. Батюшки! Это какое же ангельское терпение у школьных учителей, если они день за днем повторяют одно и то же, одно и то же, а когда кричат — то не беспрерывно ведь. Хоть паузы делают.

Наконец моего наставника позвали по какому-то делу. Мы оба обрадовались: он — потому что можно наконец дать горлу передышку. Я — потому что от его воплей уже звенело в ушах. Гарольд ушел, и тренировка пошла на лад: я подавала в небо сигналы, и растягивала над собой едва заметную «защитную сеточку», и катала по земле маленький камень, не прикасаясь к нему, и чем больше пробовала — тем лучше у меня получалось. Посох сам меня учил: он был такой удобный, такой послушный и легкий, как будто Оберон передал мне вместе с посохом частицу своего могущества…

Наконец затрубили на обед.

Во дворе гостиницы под открытым небом был накрыт большой стол. За ним сидели слуги, конюхи, музыканты, стражники, егеря и портные. Я шла мимо, и каждый из них — каждый! — провожал глазами мой посох.

Я подошла к другому столу, где еще были свободные места. С посохом возникла заминка: лежа у меня на коленях, он занимал два стула справа и слева, а будучи поставлен торчком, норовил упасть. В конце концов я приспособилась: зажала посох между коленками, положила верхней частью на плечо (навершие при этом оказалось много выше моей головы), и так, скособочившись, стала есть.

Гарольд задерживался. Оберон обедал у себя в шатре. Прошел по двору Ланс, взял со стола ломоть хлеба и, задумчиво жуя, удалился. Мать Гарольда, веснушчатая, кругленькая, заботливо выбрала для меня лучший кусочек:

— После хорошей работы — хороший обед, это уж закон, кушайте на здоровье…

Голодная, как сто волков, я смолотила две порции, тщательно вытерла руки салфеткой и, по-прежнему держа посох на виду у всех (оно и понятно — как бы я такую громадину спрятала?), побрела обратно — на задний двор.

Я шла и раздумывала: браться за тренировки сразу же? Или все-таки устроить себе «тихий час»? Сытое брюхо к ученью глухо, как говорил наш физик. Что будет, если я залезу на сеновал и полчасика поваляюсь?

И я совсем уже решила устроить себе маленький отдых, когда из дверей гостиницы вышел мне навстречу его высочество принц. Вышел и остановился, заглядевшись так, как будто я была не я, а невиданное чудо в перьях.

— Добрый день, ваше высочество, — сказала я скромно.

— Лена! У вас посох Оберона!

Сегодня все смотрели мне вслед с уважением, но принц, казалось, был потрясен до глубины души.

— Да, — сказала я еще скромнее. — Его величество отдал мне свой посох. Все-таки, вы понимаете, время неспокойное, послезавтра границу переходить…

— Что же вы сделали? Что совершили? Отец никогда никому не выказывал такого доверия…

Опять пришлось удерживать губы — чтобы не расползались в глупую улыбку до ушей.

— Знаете, я так рад, что он достался именно вам, — сказал принц искренне. — Если бы отец доверил посох Лансу…

И он состроил такую физиономию, что сразу стало ясно: старший маг дороги не заслуживает посоха ни в коем случае.

— У Ланса есть свой, — сказала я, чтобы хоть немножко соблюсти справедливость.

— А знаете, Лена, — принцу, кажется, пришла идея. — Вы уже обедали?

— Да. Только что из-за стола.

— Тогда поднимитесь ко мне в комнату, а? Мне так нравится слушать рассказы о вашем мире…

Я колебалась недолго. В конце концов, мой план по тренировкам на сегодня уже перевыполнен.

Я не давала королю обещания держать в тайне все, что услышала на утреннем совете. Но чутье (а вместе с посохом у меня, кажется, появилось настоящее чутье!) подсказывало, что болтать не следует. Тем более что в рассказе Ланса принц выглядел не лучшим образом: сперва заупрямился, доказывая свою независимость, потом путался у мага под ногами, не давая применить «веерное трассирование»…

Я рассказала принцу, как устроены пылесос и паровое отопление. Он слушал внимательно, а сам все поглядывал на мой посох и качал головой, будто никак не мог поверить моему счастью.

— Лена, — сказал он, когда я закончила. — Признайтесь. Что вы сделали? Если отец дал вам посох — значит, что-то было, что-то очень важное…

— Ничего особенного, — сказала я, стараясь казаться невозмутимой. — Вчера мы с Гарольдом оказались вдвоем против целой шайки разбойников. Гарольд был… э-э-э… плохо себя чувствовал. Пришлось мне брать его посох и отбивать атаку…

— И вы отбили?!

— Почти, — призналась я. — В самый нужный момент пришел Оберон… э-э-э, то есть его величество, и немножечко мне помог.

— Завидую вам, — с горечью сказал принц. — Я бы тоже хотел быть магом дороги.

— Но, — пробормотала я неуверенно, — ведь быть принцем — тоже неплохо, да?

Он опустил глаза.

Послеполуденное солнце било в высокое окно, освещая большую комнату со множеством зеркал и гобеленов. В этом свете я разглядывала принца, не стесняясь — он все равно не видел моего взгляда. Прежде он казался мне много старше Гарольда, я думала, ему лет двадцать с небольшим. А теперь обнаружилось, что его высочеству не больше восемнадцати: просто в отличие от моего учителя, который хоть и задирал нос, но не умел вести себя солидно, принц держался и говорил как серьезный, много повидавший человек. Сейчас он казался очень грустным.

— Э-э-э… Ваше высочество?

— Лена, — тихо сказал принц. — Ланс уже рассказывал вам, что я дурак и неумеха?

— Нет, — соврала я, не моргнув глазом. — Ланс просто… ну, он же отчитывался перед королем о том, как на вас напали…

— Да кто напал?! — Принц поднял голову. — Это дурацкое недоразумение. Сначала Лансу всюду мерещится опасность, и он не дает нам гулять. Потом он ни с того ни с сего выбивает у меня стакан… Разгромил харчевню, распугал посетителей. Я чуть со стыда не сгорел. Ты думаешь, он позволил мне хотя бы заплатить хозяину за разгром? Спасибо, что не поволок меня за шиворот через весь город! А потом, конечно, представил все это отцу, как удачно отбитое покушение. Ланс же у нас герой — если проходит месяц без подвигов, он устраивает провокацию, чтобы покрасоваться перед королем…

Я растерялась. Принц говорил горько и правдиво. И смотрел мне в глаза.

— Но эта женщина… — начала я.

— Женщина?! Он и женщину приплел? То-то я думаю, почему высочества на меня смотрят волком… Им-то зачем было рассказывать…

— Вы хотите сказать, что там не было никакой женщины?

Принц отвернулся. Лицо его сделалось скучным.

— Лена… Не знаю, может, отец запретил говорить со мной на эту тему? Может, вам запрещено, а я заставляю вас нарушать запрет?

— Никто мне ничего не запрещал, — сказала я обиженно. — Просто… Если Оберон доверяет Лансу, а Ланс дурак, то надо же сказать королю?

Принц улыбнулся:

— Ну иди скажи. Только сразу распрощайся с посохом. Потому что, когда я сказал королю, что Ланс дурак и предатель, он меня, родного сына, чуть из Королевства не выгнал. Вот так.

Я вернулась к себе в комнатушку мрачнее тучи. Поставила посох в угол, стянула сапоги и мешком повалилась на кровать.

Ох уж мне эти штаны, застежки, металлическая жилетка! Хорошо бы сейчас накинуть махровый халатик и посидеть у телевизора. Как долго уже я кино не смотрела? Почти неделю…

Ну зачем мне этот принц по дороге попался? Все было так хорошо… Совет магов, Оберон… Пусть король не ответил на мой вопрос — но он же и врать не стал! Он мудрый, уверенный, все предвидит. А по словам принца выходит, что он слепой какой-то: Ланс обманывает, а король ему верит больше, чем сыну. Хотя Людовик Тринадцатый верил же кардиналу Ришелье… И специальное есть слово — «серый кардинал» — для людей, которые обманывают короля, правят вместо него, а король этого и не замечает…

Я села на кровати. Мне надо было с кем-то посоветоваться. Вот только с кем? С Гарольдом? Я снова обулась, вышла во двор и подошла к хозяйственным телегам. Обед только что закончился, слуги хлопотали у бочек с горячей водой, мыли посуду, драили столы, а мать Гарольда, подпоясанная передником, о чем-то спорила с главным поваром. Кажется, о том, что подавать на ужин: перловку или овсянку?

— Простите, — я вмешалась в их разговор, — вы не видели Гарольда?

— Он в городе. — Женщина сдула со лба упавшую прядь волос. — Король его отослал с поручением.

— Спасибо, — сказала я, отошла и задумалась: что мне теперь делать?

Дождаться Гарольда — или искать правды прямо здесь, сейчас ?

Задумавшись, я позволила ногам нести куда захочется. Ноги принесли меня к шатру Оберона. У входа стоял, небрежно отставив пику, усатый стражник в железной кирасе.

Я его немножко знала — Королевство маленькое, рано или поздно с каждым познакомишься.

— Добрый день, — сказала я так твердо, как только могла. — Мне нужно срочно видеть короля.

— Король очень занят, Лена, — ответил стражник, с любопытством разглядывая мой посох. — У него совет с комендантом и канцлером.

И не двинулся с места, все так же загораживая вход.

Я отошла.

За время похода я привыкла, что ко мне относятся по-особенному и многое позволяют. И вот в первый раз мне дали понять, что Лена Лапина вовсе не центр вселенной: Оберон занят, и как бы я к нему ни рвалась — его величество не станет говорить с младшим магом дороги…

А если я должна сообщить что-то очень важное?

Я огляделась.

Площадь, на которой стоял королевский шатер, была такая большая, что на ней помещались сразу три фонтана. И возле одного из них прогуливался, разглядывая окрестные крыши, Ланс.

Как всегда, он был сосредоточен и мрачноват. За спиной у него покачивался посох в длинном кожаном футляре; в правой руке Ланс держал грифель, а в левой — маленькую книжечку. И он чертил в ней что-то, глядел по сторонам и снова чертил: со стороны можно было подумать, что старший маг дороги сочиняет стихи.

Может быть, спросить у него?

А как я узнаю, говорит ли он правду? И не навредит ли это принцу? И не разгневается ли Оберон?

Я три раза обошла вокруг шатра. Мне надо было набраться решимости: с каждым кругом моя сила воли натягивалась, будто пружина. Наконец я набрала в грудь побольше воздуха и зашагала к фонтану.

Ланс стоял ко мне спиной, я увидела листок в его книжечке, исчерканный будто набросками: линия крыш… Череп дракона на холме… Силуэт статуи из фонтана…

— Простите, пожалуйста…

Он обернулся. У него было такое недовольное, высокомерное лицо, что я попятилась.

— Да, Лена, — сказал он равнодушно. Хорошо хоть ругаться не стал.

— Я хотела спросить…

Он смотрел на меня неподвижно, бесстрастно, и под этим взглядом у меня язык прилип к зубам. И когда я уже совсем решила бросить свою затею и сбежать, Ланс вдруг шагнул вперед, взялся за посох Оберона, передвинул мою руку вверх по древку:

— Привыкай сразу к правильной хватке. Между навершием и правой рукой должно помещаться от локтя до двух. Не больше. Что ты хотела спросить?

— Я хотела, — пролепетала я, глядя в его белесые глаза, оказавшиеся теперь очень близко, — спросить… а что такое веерное трассирование?

Он совершенно не удивился.

В следующую секунду его собственный посох был у него в руках. Ланс легко крутанул его на пальце. Раздалось шипение. На секунду мы оказались в центре «шатра» из дугообразных огненных струек.

Посох замер, мерцание прекратилось, «шатер» исчез. Мы стояли в дымящемся кругу — там, где огненные струйки касались мостовой, теперь догорали щепки, солома и прочий уличный мусор.

Взвилась над площадью перепуганная стая голубей. Где-то загавкала собака. Над водой в фонтане облачком поднялся туман.

— Здорово, — сказала я хрипло.

— Это все, что ты хотела узнать?

И я струсила.

— Да, — сказала я торопливо. — Большое спасибо.

Глава 12

ПЕРЕХОД

Город тысячи харчевен был последним человеческим поселением на нашем пути. Стоило каравану перевалить через холмы — и началась безлюдная дикая местность. Огромные птицы кружили над караваном, каждая размером с небольшой самолет. В полдень их крылья то и дело закрывали солнце, но это было еще полбеды: птицы кричали так пронзительно и жалобно, как будто их жарили и ели прямо там, в поднебесье.

— Гарольд? Может, у них болит что-то?

— Они здоровее нас с тобой!

— Тогда почему так орут?

— Порода такая. Похоронники называются.

Я покосилась в небо. Похоронники метались, всплескивали крыльями, то падали камнем, то снова набирали высоту. Им явно нравилось над нами издеваться.

— Гарольд? Может, их разогнать?

— Будет приказ — разгоним, — степенно отвечал Гарольд.

Но приказа не последовало. Птицы мало-помалу отстали сами по себе. У меня на душе стало легче, но ненадолго: теперь вокруг воцарилась тишина, как под подушкой. Не шелестели листья. Совсем не было ветра. В низинах собирался туман. Лошади ступали по траве совершенно бесшумно, только где-то в хвосте колонны, в обозе, глухо звякал колокольчик.

Мне опять захотелось домой. Подумать только: пока я здесь воюю, там застыл в воздухе падающий снег, замерли троллейбусы и машины, мама замерла у себя на работе перед экраном компьютера, и экран не мерцает…

Надеюсь, с ней ничего не станется, пока я здесь? С ними со всеми без меня ничего не случится?

— Гарольд… А что бывает с теми городами и странами, откуда ушло Королевство?

— Живут себе. Некоторые получше, некоторые похуже… Оберон… его величество говорит, что со временем такой мир может разрастись со страшной силой, покорить небо и землю, а потом построить огромный летающий дом и улететь к звездам.

— Гарольд, — у меня вдруг пересохло во рту. — А Оберон не говорил…

— Не «Оберон», а «его величество»!

Я не стала с ним спорить. Хлопнула пятками по упругим бокам моего Серого, тот зашагал быстрее, перешел на рысь (меня стало трясти и подбрасывать) и скоро оказался в голове колонны.

Крокодилоконь Оберона (это чудище звалось нежно — Фиалк) плыл над дорогой, едва касаясь ее широченными копытами. Стражники покосились на меня, но пропустили к королю; рядом с Фиалком шел коричневый конь принца, покрытый попоной так, что виднелись только хвост и голова.

Отец и сын разговаривали. Я поняла, что опять не вовремя. Принц сидел в седле красный, очень обиженный: вот так же выглядела наша отличница Фролова, когда новая математичка влепила ей трояк по самостоятельной…

В руках у короля был его новый посох — черный, будто смоляной, с навершием в виде корявого древесного корня.

Оберон почувствовал мое приближение. Глянул через плечо:

— Добрый день, Лена. Что скажешь?

Он говорил спокойно и приветливо, как обычно, но мне все-таки показалось, что в его голосе нет прежней доброты.

— Вы заняты? — спросила я. И поспешно добавила: — Ваше величество.

Оберон улыбнулся:

— Представь, что во время битвы офицер приходит к полководцу: «Простите, вы не заняты?» Нет? А мне показалось… Я только хотел сказать, что враг прорвал левый фланг и армия отступает в беспорядке…»

Я покраснела. Конечно, я задала глупый вопрос, но зачем же надо мной подтрунивать в присутствии принца?

— Не обижайся. — Оберон поманил меня пальцем, серый конь правильно истолковал его жест и почти поравнялся с зубастым Фиалком. — Мне кажется, что со вчерашнего дня ты какая-то… не такая. Что тебя мучает?

Принц на меня не смотрел — изучал горизонт. Лицо у него было отчужденное, мол, предавай меня, не тяни.

— Нет, ваше величество. То есть я немножко волнуюсь, все-таки переход границы… то-се…

Король чуть приподнял бровь. Я солгала, он это понял. Принц по-прежнему смотрел вдаль. Неезженая дорога, поросшая травой и кустами, вела вперед и вперед, терялась за холмом. А впереди стояли тучи — плотной черной стеной.

Над караваном висела зловещая тишина. Если бы принц догадался отстать! Я поговорила бы с Обероном начистоту… Вот ведь дурацкое положение! Заговорить — получится, будто я сплетница и ябеда к тому же. Не заговорить — выходит, что я вру.

— Я хотела спросить только… Наш мир — мой настоящий… то есть родной мир… может быть, в нем тоже когда-то было Королевство? А потом Королевство покинуло его, мир разросся, изменился, стал таким, как теперь?

Крокодилоконь по имени Фиалк обернул ко мне зубастую морду. Удивленно покосился карим глазом: как ты, мол, догадалась?

Принца не интересовали отвлеченные вопросы. Он не повернул головы.

Оберон улыбнулся:

— Знаешь… Не исключено. Может, и было такое Королевство. Давным-давно. Уже никто толком и не помнит.

— Ну, кто-то помнит, — сказала я, помолчав. — Ведь если бы того Королевства не было — зачем бы я пришла к вам? Зачем бы училась волшебству, вместо того чтобы сидеть дома и смотреть телевизор?

Принц оживился:

— Телевизор — это штука, которая показывает картинки?

— Мне нравится ход твоей мысли, — серьезно сказал Оберон, не слушая сына. — Да. Наверное, ты права.

И он так это сказал, что на душе у меня снова стало спокойно. Пусть отец и сын не всегда понимают друг друга, пусть с принцем связана какая-то тайна — но Оберону я могу верить до конца, что бы там ни было.

— Горы. — Король протянул вперед свой черный посох. Я посмотрела, куда он указывал…

То, что раньше казалось тучами, обернулось на самом деле немыслимыми, страшенно высокими, покрытыми снегом горами.

Мы разбили лагерь у подножия скалы, треугольной, похожей на парус. Здесь везде был камень, скалы торчали тут и там, как щербатые зубы. Стемнело моментально, будто выключили свет. Я как раз занималась своими делами в укромном местечке. Выбралась оттуда, на ходу застегивая штаны, выпучив в темнотищу глаза: ничего же не видно!

Постояла, поморгала, понемногу сориентировалась. Костры, разведенные стражей и поварами, светили тускло: экономили топливо. Можно, конечно, идти на свет, но где гарантия, что по дороге не угодишь ногой в щель, не свалишься в яму, не покалечишься?

— Гарольд? Гарольд, ты где?

В ответ пришел откуда-то ветер, пробрал до костей, но главное — принес звуки. Странные, смазанные, жутенькие.

— Гарольд? Помоги мне!

Над королевским шатром вдруг зажегся круг света. Сразу стали видны и повозки, и карета, и сам шатер, и люди вокруг…

И Гарольд. Он нашелся совсем рядом, с посохом наперевес:

— Звала?

— Ну… потерялась, в общем.

— Ты дура, да? «Помоги мне» — это сигнал, что напали враги!

— Я не знала…

— Тс-с-с…

Мы замолчали. Люди у костров молчали тоже; снова потянуло ветром. Крики… звон металла… Грохот… Вопли…

Я вцепилась Гарольду в рукав.

— Что это?

— Эхо, — ответил он шепотом. — Это ведь граница… Тут ветер носит отголоски всех битв, которые только были на свете. Не обращай внимания, это безопасно.

Держась друг за друга, мы вернулись к повозке, у которой привязаны были наши кони. Пастись тут было негде — и лошади проводили время, сунув морды в мешки с овсом.

— Гарольд… ты не замечал, что принц сегодня странный?

— Будешь странным, на его-то месте…

— А что у него за место?

— Он принц, понимаешь? Такая должность. А он хочет быть королем. Хотя бы в будущем.

— О-о, — от этой мысли мне сделалось неприятно. — Он что же… ждет, когда Оберон умрет?

— Перестань. Он порядочный человек, любит отца… Но, конечно, ему нелегко. Еще высочества эти… от них кто хочешь с ума сойдет.

Мы подошли к самому большому костру. Стражники без слов подвинулись, давая нам место.

— Что, братцы-волшебники, — сказал тот усатый, что не пустил меня вчера в шатер к Оберону. — Битву на Перевале слышали?

— Это не Перевал был, — возразил другой, бородатый. — Там слоны ревели. Боевых слонов на Перевале не водилось. Это осада Кремня.

— Тихо! Опять…

Над лагерем прокатилось далекое эхо — явственно слышались рыдающие тонкие голоса. Я зажала уши.

— А это я уже не знаю что такое, — пробормотал усатый. — Разграбление Городища, что ли? Скорее бы смотаться отсюда, я знаю одного парня, который вот так сидел-сидел на границе — и сбрендил…

— Вы как хотите, — сказала я как могла спокойно, — а я иду спать. С меня на сегодня достаточно.

Мы шли в темноте. Ни один факел не мог ее рассеять; я держалась одной рукой за конский хвост — это была лошадь Гарольда. Другой рукой тянула за уздечку Серого. Или он меня тянул. Он вообще был смелее и умнее меня: то и дело прижимался боком к плечу, согревая и поддерживая, давая понять, что конец пути близок.

Потом мы шли — вереницей — в густом облаке, липком и почти непрозрачном.

А потом облако рассеялось, и я увидела, что все мы — все маленькое Королевство — стоим плечом к плечу на нешироком каменном карнизе. Слева — отвесная стена. Справа — пропасть. Клубится какой-то бурый дым, пахнет удушливо и гадко. Небо темно-серое, картонное, и вокруг ни кустика травки. Ни листочка. И нас так мало, жалкая горстка людей. Мы напуганные, мы такие беззащитные… Гарольд ткнул меня локтем в бок:

— Приготовь посох.

— Что?

— Оружие вынимай, а не «что»!

Я засуетилась, запуталась в ремешках на футляре (посох был приторочен к седлу). Наконец высвободила свое оружие, взялась двумя руками, мельком вспомнила наставление Ланса: «Между навершием и правой рукой должно помещаться от локтя до двух…»

— Готова? — прошипел Гарольд.

В ту же секунду в серое картонное небо ударил ярко-белый луч. И сразу же — красный луч. Гарольд, коротко вздохнув, ударил в камень своим посохом — из навершия вырвался синий луч; все ждали только меня, меня-неумеху…

Закусив губу, я грохнула о землю посохом и… попала себе по ноге. От боли навернулись слезы, но луч — зеленый, изумрудный, веселенький такой — уже вырвался из двуцветного навершия и ушел в небо.

Белый луч пересекся с красным. Синий лег на место их соприкосновения; трясущимися руками я направила зеленый луч в ту единственную маленькую точку, где уже соединялись белый, красный и синий.

Вспышка!

Огненный шар раскрылся, как цветок, у нас над головами. Маленькое солнце осветило скалы и пропасти; пропал бурый туман, смягчились тени, как языком слизало ужас и слабость, охватившие меня при виде этого жуткого места.

— Да здравствует Королевство! — басом взревел кто-то из стражников. И его крик моментально подхватили несколько сотен голосов:

— Да здравствует Королевство! Да здравствует Оберон! Да здравствуют маги дороги!

Огненный цветок поворачивался и плыл, согревая, радуя и подкрепляя силы, а я сжимала посох, направленный вверх, и чувствовала в этот момент руки и Оберона, и Ланса, и Гарольда.

Чего нам бояться?

Мы прорвемся. Мы дойдем. Потому что мы вместе.

Глава 13

РАЗВЕДКА БОЕМ

Вечером меня позвали на военно-дорожный совет.

Почти все уже спали — измученные дорогой в горах, над пропастями, и сквозь пещерные тоннели, и по хлипким каменным мостикам над бездной. Я тоже едва стояла на ногах; Гарольд смерил меня взглядом, протянул руку над моей головой:

— Оживи…

Глаза мои тут же открылись, сон улетучился. Зато Гарольд заметно побледнел.

— Тебя же не просили, — сказала я с укоризной. И, спохватившись, добавила: — Спасибо, конечно…

Шатер был разбит на этот раз на опушке леса. Деревья очертаниями напоминали елки, но с серой и черной хвоей. Я потрогала одну ветку — фу! Иголки были похожи на жесткие человеческие волосы. Ну и местечко, скажу я вам!

И все-таки здесь было красиво. Непривычно и страшно, как на другой планете (фиолетовое небо на закате… Елки эти волосатые, вершины скал — как запрокинутые в небо носатые злые лица…), но все-таки красиво, и в животе у меня тоненько запела «путешественная» струнка. В дальние страны лежит наш путь, где-то там, на далеких берегах, начнется новое Королевство!

Военно-дорожный совет на этот раз был расширенный. Кроме Оберона и нас, магов, там были канцлер, комендант, принц и начальник стражи. Все они по очереди говорили, но слушать их было вовсе не интересно.

Комендант долго и нудно докладывал о том, сколько муки, вяленого мяса, овощей и круп расходует караван ежедневно, сколько овса съедают лошади, какие ремонтные работы нужно провести в ближайшее время, как уменьшить расход топлива, сколько подков потеряно, сколько дегтя требуется для тележных осей и так далее. Канцлер, слушая его, все надувался и краснел, а потом закричал, что это головотяпство и саботаж, лошади при таком пайке сдохнут от голода через три дня, а если «его милость» не образумится, то сдохнем и все мы.

Комендант не согласился, стал возражать и ругаться. Принц слушал с болезненным вниманием. Я покосилась на Оберона — тот улыбнулся мне чуть заметно, мол, ничего страшного. Обычное дело.

Наконец начальник стражи гаркнул на сцепившихся коменданта и канцлера, велев им либо замолчать, либо говорить по очереди. Спорщики разошлись в разные углы шатра, совсем как боксеры в перерыве между раундами, и там сопели, вздыхали, бормотали под нос и обменивались сердитыми взглядами.

— Что у нас с высочествами? — спросил Оберон принца.

Тот устало пожал плечами:

— Как я и говорил. Стелла, Розина и Ортензия ведут себя как люди. Ну, иногда капризничают. Но можно терпеть. Алисия и Филумена требуют танцев, развлечений, трижды надень валятся в обморок, но и это можно терпеть. Но Эльвира! Ей придется затыкать рот, запирать в карете, усыплять… Я не знаю, что с ней делать, она постоянно сидит и бормочет, что все пропало, что мы погибли, зачем мы покинули старый замок, теперь нас всех ждет мучительная смерть. Другие слушают ее и заражаются, как гриппом, — начинаются истерики, обмороки… Ваше величество, я прошу вас решить этот вопрос, потому что за вами, в конце концов, последнее слово.

— Ты предлагаешь сбросить ее в пропасть? — спросил Оберон без улыбки.

— Я с самого начала говорил, что ее нельзя брать. — Принц чуть побледнел. — Она истеричка и паникерша.

— Она часть нашего Королевства. Не все, что в Королевстве, — сахар.

Принц опустил глаза:

— Что мне делать?

— Приведешь ее ко мне завтра утром.

Я попыталась вспомнить, кто из высочеств — Эльвира. Кажется, это та самая, похожая на Мальвину… Или веснушчатая? А может, брюнетка, которая смахивает на Зайцеву? Мне стало смешно: вот бы Зайцеву с Лозовой сюда, под эти черные елки! Тоже небось скулили бы и предвещали всякие беды…

Интересно, Оберон поругает ее? Или заколдует, чтобы долго не возиться?

Я пропустила доклад начальника стражи — впрочем, он больше хвастался, чем докладывал. Все, мол, стражники верны королю, все бодры духом и намерены преодолевать трудности лихо и с песней, и ну и все такое. Трубач, правда, кашляет — простудился, но начальник стражи отдал ему свой личный запас драконовой смолы, которая, как известно, борется с кашлем, как дракон.

Потом слово перешло к Лансу, Тот пожал плечами, будто говоря: ну что вам еще рассказывать?

— Господа, мы успешно пересекли границу неоткрытых земель. Концентрация зла вокруг Королевства не превышает обычного для этих мест фона. Сегодня мною остановлены две лавины средней тяжести, которые, однако, были естественным порождением физических законов, а не проявлением чьей-либо злой воли. Пока оснований для паники я не вижу. Следите за средствами оповещения — сигнал «магическая опасность» остается прежним, это прерывистый луч в небо. У меня все, ваше величество.

— Очень хорошо, — сказал Оберон. — Перед тем как мы разойдемся, я хочу напомнить вам, господа, об одной очень важной вещи. Здесь, на неоткрытых землях, Королевство выживет только в том случае, если будет едино. Попытка оставить службу в пути расценивается как измена и карается смертью… Надеюсь, все ваши люди об этом знают?

Интересно, что я этого не знала. Хоть я и не собиралась оставить службу Оберону, а все-таки в животе у меня наметился холодок.

— Что же, господа, — заключил Оберон и оглянулся на начальника стражи. — Мне не стоит проверять ночные караулы?

Тот даже поперхнулся от рвения — разумеется, его величество может спокойненько почивать в своем шатре, караулы надежны, бессонны и сменяются каждые четыре часа.

— Благодарю за службу, — сказал Оберон. — Господа, все свободны, все могут идти «почивать»…

Я не удержалась и зевнула, прикрыв рот ладонью. Гарольд, увидев это, заразился и зевнул тоже. Оберон что-то шепнул ему на ухо; Гарольд удивленно на него глянул. Потом кивнул и побрел к выходу, не оглядываясь на меня.

— Гарольд, ты совсем заснул?

Я поторопилась за ним, но Оберон мягко перехватил меня за плечо:

— Лена… Останься.

Опустился полог шатра за последним из уходящих, начальником стражи. Мы с королем остались вдвоем; я вопросительно на него уставилась — снизу вверх.

Оберон протянул ладонь над моей головой:

— Оживи…

Р-раз!

Захотелось прыгать мячиком, бегать, кувыркаться, драться с кем-нибудь, совершать подвиги… И летать! Ах, как мне захотелось летать!

Я не удержалась и подпрыгнула. Еще и еще; а Оберон ни капельки не изменился. Как будто и не передал мне целую кучу собственных сил!

— Спасибо, — пробормотала я. — Э-э-э… ваше величество. Я теперь точно не засну!

— Собственно, спать тебе не придется, — немного виновато сказал Оберон. — Я собираюсь взять тебя с собой на разведку. Как ты на это смотришь?

Фиалк не стоял, привязанный, с другими лошадьми, не хрустел овсом; он явился из темноты, молочно-белый, свободный, по-лебединому изогнул шею, сверкнул крокодильими зубами. Карий глаз уставился на меня вопросительно.

— А где твой посох? — спросил Оберон.

Батюшки! Я пришла в такой восторг от его слов о разведке, что забыла свое оружие в шатре! Позор мне на голову!

Я ждала, что вот сейчас он скажет: ну, раз ты так обращаешься с посохом, я не возьму тебя с собой. Я была к этому совершенно готова — но Оберон только укоризненно покачал головой:

— Иди и поскорее принеси.

Я вернулась, запыхавшись, с посохом наперевес, с налитыми кровью ушами:

— Я больше никогда его не забуду, честное слово… ваше величество!

Вместо ответа Оберон взял меня под мышки и легко поднял, водрузил на седло. Я тут же поджала ноги, потому что Фиалк пожелал в этот момент расправить тонкие кожистые крылья. Когда Оберон вскочил в седло за моей спиной, крокодилоконь сложил крылышки, и я коленями почувствовала, какие они теплые — прямо горячие.

— Ты видишь в темноте?

— Нет, — призналась я.

Он поднес ладонь к моему лицу. Сквозь щелочку между пальцами я увидела свет — деревья и скалы будто светились изнутри, каждый камушек объемно выступал из мрака, но не отбрасывал тени. Оберон убрал руку. Снова сделалось темно.

— Не вижу, — жалобно сказала я.

— Это просто. Закрой глаза…

Я послушалась. Он легко прижал мои веки ладонью:

— Представь, что у тебя во лбу, чуть выше переносицы, прожектор. Как у поезда в метро.

Я засмеялась. Уж очень забавно было здесь, в неоткрытых землях, в чужом странном мире вспоминать о метро.

— Ты не смейся, ты делай…

Я постаралась представить себя поездом. Получилось почти сразу: в последние дни, тренируясь с посохом, я здорово приручила свою фантазию. Вот у меня загорелась, зачесалась точка на лбу…

Оберон отнял руку. Я открыла глаза: вокруг было светло. То есть не совсем светло, конечно, а так, будто на освещенной многими фонарями ночной улице. Только теней не было и все вокруг походило на объемную картинку.

— Получилось?

Я оглянулась на Оберона. Борода его в ночном свете казалась стальной, кожа мраморно-белой, а глаза вообще были жуткие — они светились изнутри, бледно мерцали зеленым.

— Ой! — Я даже вздрогнула.

— Что?

— У вас глаза… светятся.

— У тебя тоже светятся, не сомневайся. Ты же смотришь ночным зрением.

— А-а-а…

Оберон тронул Фиалка, и тот пошел с места сразу в галоп. Я ухватилась за седло; правда, на спине крокодилоконя было не так тряско ехать, как на моем Сером. Казалось даже, что Фиалк не касается земли — а если и трогает ее мохнатым копытом, то только для приличия. Я глядела во все глаза — справа от нас тянулась каменная пустошь, слева качал волосатыми лапами черный лес. Между деревьями мне виделись вспышки, проблески, чьи-то глаза.

— Вон там! Вон там!

— Это птицы. Они не посмеют напасть.

— Ничего себе птицы — с такими глазищами!

— Это глупости, Лена. Настоящие опасности будут потом. А пока все спокойно. Мы вошли на территорию нашего врага, а он не кажет носа. С одной стороны, это хорошо. С другой… подозрительно. Будто ждет, чтобы мы успокоились, расслабились, потеряли бдительность…

— Но мы же не потеряем?

— Конечно, нет. Мы будем внимательными, очень внимательными. Ты еще что-то хотела спросить?

— Да, — я вспомнила холодок в животе от тех его слов: «карается смертью». — Что это значит — «оставить службу в пути»? Разве есть такие дураки, которые здесь, в этих местах, бросят нас и убегут?

Прямо под копытами Фиалка вдруг открылась трещина без дна. Я разинула рот; Фиалк, как ни в чем не бывало, развернул крылья, на секунду завис в воздухе и, перелетев пропасть, мягко приземлился на той стороне.

— Понимаешь, Лена… Дураков, конечно, нет. Все прекрасно понимают: пока мы держимся друг за друга, у нас есть шанс. Но в пути бывают такие ситуации… Нам будет страшно. Всем. А страх выворачивает из людей чувства, о которых они раньше не подозревали. Начнутся свары, раздоры…

— Как у канцлера и коменданта?

Оберон вздохнул:

— Ты думаешь, они прежде не ругались? Ругались, еще как. Поэтому их размолвка меня не волнует. Пока. Пока они не вздумают делить власть.

— А принцессы…

— То же с принцессами. Ты думаешь, Эльвира раньше не капризничала? Александр с ней намучился…

Я не сразу сообразила, что Александр — имя принца.

— Так не проще ли, — начала я давно волнующую меня тему, — оставить принцу одну невесту?

— Проще, конечно… И гуманнее. Но невозможно.

Фиалк перелетел еще через одну трещину. На этот раз я даже не вздрогнула.

— А почему?

— Потому что таковы законы Королевства. Босая девушка, постучавшаяся в ворота рано утром, назвавшаяся дочкой далекого короля, желающая стать невестой принца, должна быть принята. Принцессы-невесты очень желательны для тонкого мира — они исполнены надежд, вокруг них устанавливается гармония…

— Ничего себе гармония! Вокруг этой Эльвиры?

— Представь себе. Думаешь, она капризничает со зла? Да она борется за свое счастье! Она таким образом хочет обратить на себя внимание принца… И ей это удается. Он только о ней и говорит.

— Он же ее терпеть не может!

— Это сейчас ему так кажется. А на самом деле он к ней неравнодушен.

— Да-а? — протянула я.

Иногда мне кажется, что я ничего не понимаю в жизни.

Оберон вдруг сдавил мое плечо:

— А вот теперь смотри вперед. Видишь?

Я посмотрела, куда он указывал. Черное уродливое дерево на границе леса и пустоши вдруг забилось, задергалось — и взлетело в воздух, осыпая камушки с коротких корней. Ветки-лапы хлопали, ствол распрямлялся и складывался, как перочинный ножик. Такой твари я не видала никогда, ни на одной картинке: это была не птица, не ящер, а какое-то летающее безобразие!

— Очень опасны, — шепотом сказал Оберон. — Это разведчик. Сейчас он подаст сигнал…

Тварь разразилась скрежетом железа по стеклу. Я еле удержалась, чтобы не заткнуть уши.

И тут из леса как взовьется стая таких же точно летающих елок!

Они не кричали. Они молча взмыли над нами — мне показалось, что их там штук сто, не меньше.

— Это сосуны. Сейчас они построят хоровод — круг в круге. Начнут вращаться в разные стороны. От этого их кружения сдвигаются слои земли. Жертву затирает камнепадом. Сосуны садятся на труп или трупы, пускают корни и мирно растут несколько лет, пока хватает поживы.

Я вцепилась в его руку:

— Бежим скорее!

— Но мы же разведчики, а не беглецы… Берись за посох. Делай, как я.

Он одной рукой вскинул свой черный посох. Тонкий луч перерезал стаю, твари бесшумно забились. Оберон ударил еще и еще; запахло свежей древесиной, как в столярной мастерской. На головы нам посыпалась хвоя. Фиалк вытянул шею, расправил крылья, поднялся на дыбы. Черная тварь ринулась вниз, явно собираясь вцепиться когтями мне в глаза. Я заорала от страха, зажмурилась, вцепилась в посох, левая ладонь сделалась горячей, правая — ледяной. Бабах!

— Лена, сражайся как маг, а не пали мне бороду своей самодеятельностью! Ну-ка!

И Оберон соскочил с седла, подхватив меня под мышку.

Пс-с-с! — взвился его луч. Тресь-тресть-тресь! — посыпались опилки. Стая черных существ, уже собравшаяся было в хоровод, снова разлетелась ошметками копоти.

Я уперлась посохом в землю, сама толком не понимая: это мне оружие или костыль? От страха дрожали коленки, черные сосуны метались над головой, но самым ужасным было то, что вот сейчас Оберон их всех перебьет — а на мне останется клеймо труса!

Я выровняла дыхание. Почувствовала теплый клубок в животе, подняла его в сердце, в левую руку, в посох… Огонь!

Небо осветилось зеленым и красным. Мой залп получился красивее, чем у Оберона, но никого из тварей я, кажется, не задела.

— Экономнее, Лена, тонким лучом, прицельно. Давай.

Я снова ощутила под грудью теплый клубок…

Когда начинаешь по-настоящему драться, страх уходит. Я это давно заметила, еще в песочнице, когда ко мне приставали большие девчонки. Получите и распишитесь, граждане сосуны!

Черная стая распалась. Половина повернула обратно к лесу. Половина поднялась выше и там занялась «воздушной гимнастикой», но тварей было слишком мало, чтобы построить два хоровода. Получалась какая-то испорченная дырявая карусель. А после того, как Оберон прицельно сбил троих, летающим елкам расхотелось иметь с нами дело. Все они скрылись за верхушками леса.

Я стояла, как треножник, — навалившись на посох. Подошел Оберон. Глаза у него светились ярче, но одна половина бороды была явно короче другой.

— Вот видишь. Совершенно тут нечего бояться.

Я поежилась. Опустила глаза:

— Это я… вам в лицо… что же теперь будет?

— Ничего не будет, отрастет… Да ты молодец, молодец, не хнычь!

Он одной рукой прижал меня к себе — на секундочку. И я поняла, что это и есть счастье, Скромное боевое счастье мага дороги.

Обратно мы возвращались уже на рассвете.

— Сегодня, Лена, мы поведем здесь караван. Вот этой дорогой. Там две пропасти, через них я наведу временные мосты. Ты поедешь во главе каравана, и как только увидишь черного разведчика — сбивай. Нельзя допускать, чтобы они кричали своим. Иначе беда.

— Но вы же их прогнали, — рискнула заметить я.

— Мы их прогнали, Лена. Но через полчаса здесь опять вырастут их посты.

— Но мы же побеждаем!

— Нас было двое, и каждый дрался в полную силу. При виде Королевства их слетятся не просто сотни — многие тысячи… А нас четверо. На весь караван. Если только они успеют построить круг, завести хоровод… хоть на секунду — считай, конец. И прибавь сюда панику, лошади испугаются, побегут, переломают ноги…

Он очень убедительно говорил. Мне снова стало страшно.

— А… почему я? То есть я, конечно, все сделаю… Но вдруг я промахнусь?

— Не промахнешься. К тому же с тобой будут Ланс и Гарольд.

— А вы?

— А я буду ждать других неприятностей. Сосуны — идеальное средство, чтобы отвлечь внимание. На месте нашего врага я дождался бы момента, когда все маги смотрят в небо, и напал бы со спины…

Я испуганно кивнула. Но тут же подумала, что настоящий маг дороги в такой ситуации должен быть немножко увереннее.

— Я поняла, ваше величество. Можете на меня надеяться.

— Ну конечно, я на тебя надеюсь… Ты еще что-то хочешь спросить?

Вокруг становилось все светлее. Глаза Оберона перестали гореть зеленым. Я мигнула, потерла веки, а когда открыла — мое зрение было обыкновенным. Я видела очертания деревьев, видела тени. Наступало утро, но мне по-прежнему не хотелось спать.

— Я хотела спросить… почему, когда я дралась в переулке, я не боялась? Ну, почти не боялась? А этих… честно говоря… в первый момент мне было не по себе.

Он потер свою опаленную бороду:

— В переулке ты понимала, что тебе не на кого рассчитывать. Гарольд был отравлен. Ты считала его подопечным, а не защитником, и вела себя соответственно. А от меня ты вправе ждать защиты. Ты думаешь, я прикрою, все сделаю за тебя.

— Нет!

— Не обижайся, это происходит помимо твоей воли. Вернее, происходило. Я затем и взял тебя с собой — чтобы ты стала моим воином, а не цыпленком под крылышком курицы. Понятно?

Фиалк перемахнул через расщелину, и мы увидели лагерь.

Глава 14

МАГИ В ДОРОГЕ

Наутро караван двинулся в путь — мимо опасного леса, в глуши которого гнездились чудовища.

Люди притихли. Королевские музыканты не бренчали струнами, не переговаривались стражники и повара. Комендант и канцлер ехали по разные стороны кареты. Шторки на окнах их высочеств были наглухо задернуты.

Два раза караван пересекал узкие трещины, через которые не мог бы перепрыгнуть ни конь (не считая Фиалка, разумеется), ни человек. Я впервые увидела, как строят воздушные замки, вернее, воздушные мосты: это были совсем настоящие, прочные горбатенькие мосты из гладких бревен, они возникали из ниоткуда по велению посоха Оберона и таяли в воздухе, как только последняя повозка перекатывалась на противоположный край расщелины. Казалось, король колдует легко, будто играет, — но я была уверена почему-то, что эти мосты стоят Оберону немалых сил.

Чутье?

Король верхом на Фиалке двигался вокруг каравана, то уходя вперед, то отставая, то держась сбоку. Я ехала во главе колонны между Лансом и Гарольдом, и у нас не было времени на то, чтобы словом перекинуться. Каждую секунду над караваном мог взвиться черный разведчик, и судьба Королевства зависела только от нашей меткости.

Первого разведчика увидел Гарольд, но сбить не смог — промахнулся. Я видела, как луч, пущенный моим наставником, проскользнул под уродливыми растопыренными корнями, едва не задев их. Ланс, как в замедленной съемке, еще только поворачивал голову; ни о чем не успев подумать, я сжала посох мокрыми ладонями и распилила летящего сосуна пополам — как пилят дерево циркулярной пилой.

Запахло стружкой. Разведчик развалился на две половинки и рухнул в стороне от каравана. Сзади кто-то закричал «ура», кто-то зааплодировал, но я ничего не почувствовала, кроме раздражения: не время шуметь! Не время радоваться! Их тут могут быть сотни!

Второго разведчика сбил Ланс, едва шевельнув плечом.

Потом очень долго ничего не было. Постоянное напряжение сводило с ума, дорога не менялась, черный лес все так же тянулся по правую руку, и все такой же серой оставалась пустошь. Мне хотелось, чтобы хоть что-нибудь произошло, — я была будто пружина, которую все растягивают и растягивают, а спустить забывают…

А потом разведчики взлетели сразу втроем. На такой случай у нас был договор — я сбиваю того, что в центре, Ланс левого, Гарольд правого. Но эти черные постоянно менялись местами! В которого мне бить?!

Едва не случилось несчастье: мы с Гарольдом выбрали одну цель. Ланс тут же подрезал другого, но третий — третий поднялся выше, расправил ветки, мне показалось, что я уже слышу скрежещущий крик…

И тут Ланс выпустил в него не просто луч — струю огня. Огонь охватил сосуна полностью; разламываясь в воздухе, он полетел вниз и, упав, сделался кучей черной пыли.

Мы молчали. Это было самое страшное ожидание в моей жизни: мне мерещились стаи чудовищ, взмывающие над лесом. Вдруг они услышали?!

Ничего не происходило. Гарольд выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Обошлось, — сказал Ланс.

И больше ничего не говорил на протяжении многих часов.

Черный лес заметно поредел. Изменился воздух — стал более влажным, сделалось легче дышать. Проскакал мимо Оберон, вылетел наперед; провел посохом, улавливая опасность. Обернулся к нам:

— Сворачиваем налево! К реке!

И поскакал впереди, указывая путь.

Это было еще одно жуткое и красивое место. Река, протекавшая в белом каменном ложе, походила на рыцаря в игольчатой броне: берега были покрыты огромными кристаллами льда, ледяные шипы торчали со дна, будто зубы Фиалка. Кое-где над водой нависали ледяные линзы, такие совершенные по форме, будто их специально вытачивали на оптическом заводе. И они действовали, эти линзы, еще как: по реке как раз плыл труп какого-то мелкого зверька, и, когда он проплывал под линзой, я увидела каждую шерстинку, каждый мокрый усик, каждый пупырышек на вываленном черном языке…

Мне сделалось противно. К счастью, повара не брали воду прямо из реки: они ломали, как хворост, гигантские сосульки и растапливали в котлах.

Странно: несмотря на ледяную реку, здесь вовсе не было холодно. Над водой постоянно клубился редкий туман. Интересно было бы прогуляться вдоль берега; впрочем, я так устала от охоты на разведчиков, что ни о каких прогулках и речи идти не могло.

— Лена!

Я обернулась. Принцесса, похожая на Мальвину (а я теперь точно знала, что это Эльвира), сидела на складном кресле перед расколотой ледяной линзой, улыбалась и манила меня пальцем.

— Чего?

Наверное, надо было сказать «слушаю, ваше высочество» или что-то в этом роде — но у меня язык не повернулся. Да кто она такая, принцесса-невеста? Груз, вещь, традиция, которую терпят для приличия и возят в карете с плотно задернутыми занавесками? Нехорошо, конечно, так думать о человеке, которого к тому же плохо знаешь, — но разве я обещала быть все время хорошей?

— Лена… Вы здорово стреляете. Я видела.

Нет, не зря в школе учат басню про ворону и лисицу. А может, наоборот — зря. Потому что «все не впрок», и если тебе правильно льстят — ты начинаешь улыбаться.

— Как же вы видели? У вас ведь занавески…

— А я в седло пересела, ехала верхом и все видела. Издали, конечно, нелегко разобрать, кто именно сбил чудище. Но у вас луч зеленый, я знаю. По-моему, этот зеленый луч сосуны запомнят навсегда.

— Да ничего они не запомнят, — сказала я скромно. — Те, кто видели, дохлые валяются.

— Они возрождаются из спор, — возразила Эльвира. — Как грибы. Одной веточки бывает достаточно, чтобы выросло новое чудище. И память передают потомству… Правда, что у них за память? Они же простейшие из чудовищ. Растения, по сути.

— Э-э-э, — сказала я. Мне было неприятно осознать, что какая-то принцесса знает больше меня. Но, с другой стороны, она ведь в этом мире родилась, выросла, всю жизнь прожила…

— А откуда вы, простите, все это знаете?

— Из книг. — Эльвира грустно улыбнулась. — У меня целая библиотека… была. Ее всю заставили бросить. В странствиях лишний груз.

— Э-э-э, — снова пробормотала я, не зная, что еще сказать. Эльвира вовсе не походила на истеричку, какой я ее представляла. — А… на новом месте книг у вас не будет?

— Никто не знает, что будет у нас на новом месте, — сурово сказала Эльвира. — Никто не знает, будет ли у нас хотя бы крыша над головой… Давайте не будем говорить об этом, Лена. Король не любит, когда об этом говорят. А кого не любит король, тому нелегко живется в Королевстве, можете мне поверить.

Она говорила с такой горькой убежденностью, что у меня заныло под ложечкой.

— Мне кажется, — сказала я осторожно, — его величество справедлив…

— Да, — Эльвира кивнула, но ее улыбка была какой-то очень грустной. — Разумеется. Справедлив. Лена, его высочество сказал, у себя дома вы учитесь в школе?

Она не очень ловко меняла тему разговора.

— Ну да, в школе. — Я вспомнила, что в самом деле что-то такое говорила принцу. — А что?

— Расскажите, — жадно попросила Эльвира. — Мне так хотелось бы… побывать в настоящей школе. Хоть раз.

Я раскрыла рот, чтобы ее успокоить: ничего хорошего она не потеряла. Быть принцессой-невестой куда веселее, чем каждое утро вставать ни свет ни заря, влезать в дурацкую форму, брать тяжеленную сумку с пыльными скучными книжками и идти туда, где тебя будут шпынять, погонять, дразнить, а потом еще и орать на тебя из-за того, что ты перепутала «плюс» и «минус» или, к примеру, забыла дома спортивные штаны. Я уже открыла рот, чтобы все это сказать, но Эльвира смотрела на меня своими выпуклыми глазами, небесно-синими, восторженными, и я скрепя сердце подумала: зачем портить человеку праздник?

— Школа, — начала я, сперва краснея, а потом все больше и больше входя во вкус, — это такое огроменное здание. Каждый, кто имеет право туда ходить, называется учеником. И ему покупают на школьном базаре потрясающе красивую форму, чтобы все люди на улице видели: идет ученик. Утром мы рассаживаемся каждый за свой стол, приходит учитель, и тут… начинается такое!

— Что? — Эльвира слушала, открыв рот. Глаза ее, и без того большие, сделались просто огромными — как у Мальвины, которую кто-то сильно напугал.

— Уроки! Это безумно интересно. То скелет принесут. То в банке искры прыгают. То как начнут писать на доске — прямо дух захватывает!

Эльвира мечтательно улыбалась. Мне сделалось стыдно: вышло так, будто я издеваюсь над принцессой-невестой.

— А… где его высочество? — на этот раз уже я неуклюже переменила тему.

— Не знаю, — сказала Эльвира, и ее глаза из мечтательных сделались злыми. — Гуляет с девочками. Или у отца в шатре… Лена, как я вам завидую.

— Да почему же?

— Потому что вы маг дороги. Вы необходимы королю, Королевству, и вы это понимаете… У вас есть дело, настоящее дело — охранять нас от чудовищ. А я могу только…

Она замолчала и закусила губу. Кажется, она жалела о своих словах. Они вырвались у нее почти против воли.

— Но вы ведь принцесса, — сказала я ободряюще.

Она махнула рукой:

— А знаете, какое было у нас королевство? Две коровы, две козы, один министр и один палач. Отец сам сказал: иди-ка ты, дочка, ищи себе принца… Я и пошла. Босиком. Ноги стерла до крови. Зато теперь принцесса-невеста. Повезло.

По тону и голосу Эльвиры выходило, что участь ей выпала самая незавидная. Я не могла ее понять.

— Вы… не дружите с принцем? Ссоритесь?

— Отчего же. Он очень милый.

Она опять горько усмехалась.

— Может быть, у вас не сложились отношения с королем?

— Лена, — принцесса вздохнула, — видите это кресло? Я добыла его в королевском шатре, долго просила и умоляла, клялась, что не могу сидеть на камне… Простужаюсь… Король уступил мне его с таким видом, будто я требую у него полкоролевства.

— Не понимаю, — сказала я честно. — Его величество…

— Не будем, Лена. Извините, что я вас потревожила, — и, обхватив руками плечи, Эльвира уставилась на реку.

Пообедали мы скромно. В этих местах негде было пополнить припасы — приходилось экономить. И даже хорошо, что разговор с принцессой Эльвирой огорчил меня до потери аппетита.

Ну надо же. Кресло она у короля просила.

Мне снова захотелось поговорить с Обероном. Ну вот немедленно, прямо сейчас. Я пришла к шатру, но оказалось, что Оберон опять уехал в разведку — на этот раз с Лансом. Без меня.

Глупо было обижаться, но я ощутила едва ли не ревность. Разве я плохо себя проявила в походе? Разве не я подбила первого разведчика, когда Гарольд промахнулся, а Ланс вообще ворон считал? Разве не я уложила сегодня штук десять сосунов?

С помощью посоха я научилась делать ледяные фигурки. Это было увлекательное занятие: бралась сосулька потолще и попрозрачнее, и тонким лучиком, как резцом, вырезались на ней ноги, лапы, рога, морды… Я увлеклась, С каждым разом получалось все лучше и лучше, а когда зябли руки, я грела их, положив на теплое навершие посоха. Время от времени я оглядывалась, не появится ли Фиалк возле шатра — это означало бы, что Оберон вернулся.

Но минуты шли, а Фиалка не было. Походный лагерь жил своей жизнью: стража натягивала палатки и тенты. Канцлер с комендантом вполголоса спорили, почти соприкасаясь носами, будто ощетинившиеся коты. Музыканты разучивали какую-то пьесу, их музыка странно вплеталась в пение реки. Маясь в ожидании Оберона, я решила прогуляться по берегу.

— …Это трусость. Это всего лишь трусость в тебе говорит!

Ужасно не люблю подслушивать чужие разговоры. Принц и Эльвира меня не видели: они брели, беседуя, вдоль потока, а меня скрывала от их глаз мутная ледяная глыба.

Я направила зеленый луч на воду. Зашипели, испаряясь, сосульки. Со звоном лопнула небольшая линза. Принц и принцесса, говорившие разом, замолчали, будто им одновременно заткнули рты.

— Это Лена, — сказала наконец Эльвира и попробовала улыбнуться. Она была вся красная. Интересно, в какой такой трусости обвинял ее принц?

Может, она нудит и жалуется потому, что трусиха?

— Хотите? — Я протянула ей ледяного оленя на ладони. Честно говоря, он и за лося сошел бы. И за козу. Но все равно был красивый и, главное, твердо стоял на четырех прозрачных ножках.

— Александр, какая прелесть! — Эльвира взяла оленя в свои руки. — Лена… Мы тут говорили о всякой ерунде… Вы ведь не принимаете близко к сердцу?

— А я ничего и не слышала, — честно призналась я.

Принц едва удержал вздох облегчения. Интересно: а что это у них за тайны?

Оберон вернулся поздно вечером. Я уже дремала, когда за мной прибежал начальник стражи:

— Лена! Тебя к королю!

Я наполовину обрадовалась, наполовину струсила. Прихватила на всякий случай посох — вдруг опять возьмут в разведку?

Оберон стоял посреди шатра, и вид у него был усталый и какой-то тусклый.

— Лена, добрый вечер… Как дела?

— Хорошо… ваше величество.

— Я хочу тебе сказать одну важную вещь. Потом могу забыть, а это слишком серьезно. Я научу тебя, как вернуться в твой мир. В один шаг. Без моей помощи.

— Сейчас? — Я чуть посох не выронила.

— Нет, не сейчас. Когда Королевство осядет на месте, пустит корни и выстроит замок. Тогда. Если меня не будет рядом.

— Как это вас не будет рядом?

Он посмотрел мне в глаза:

— Если меня убьют, я хотел сказать. У нас впереди опасная дорога. Очень опасная.

Я смотрела на него, не находя слов. То, что он говорил, было невозможно. Как это — его убьют?!

— Итак. Ты мысленно рисуешь черту… посохом. Сосредотачиваешься на чем-то, ради чего тебе следует вернуться. Это может быть человек. Или абстрактное понятие, не важно. Уходить в свой мир легко, гораздо труднее пробираться в чужой… Вот. Делаешь шаг за черту — и ты дома. Сидишь себе на лавочке, падает снег.

— Ваше величество, — сказала я дрожащим голосом. — Вас не могут убить.

Он улыбнулся. Положил мне руку на плечо:

— Я еще жив, как видишь, и умирать не собираюсь. Но если не предусмотрю такую возможность — буду дурак или преступник. Ты все запомнила?

Я вернулась к месту своего ночлега — шатру-палатке на берегу ледяной речки — как пьяная, не видя, куда иду. Наступила в темноте Гарольду на ногу.

— Ты чего?!

— Извини.

— Ты чего? — спросил он уже другим тоном. Понял, что со мной неладно.

— Гарольд…

Я запнулась. Мне надо было с кем-то поговорить. Вот как просто на разведке или в боевом строю — только поглядывай по сторонам, только успевай сшибать чудовищ… И как тяжело, когда надо поговорить, а не знаешь, с чего начать.

— Гарольд… А ты своего отца помнишь?

Он не ожидал такого вопроса:

— Помню, конечно… А что?

— Он… погиб?

— Ну да, — к счастью, Гарольд говорил спокойно, — они, моряки, всегда прощаются навечно, когда уходят. Мне было десять лет.

— А от меня ушел отец, — сказала я с обидой.

— Как ушел?

— Очень просто. Собрал свои вещи и ушел. Я была еще маленькая. Но все равно помню. Я думала, он хотя бы позвонит потом. Но он ни разу не позвонил! Даже не спросил, как там я! Лучше бы…

Я закрыла себе рот ладонью.

— Лучше бы он умер? — закончил за меня Гарольд.

— Так нельзя говорить.

— Я знаю, что нельзя… А зачем ты об этом начала?

Мы сидели рядышком на свернутом в рулон тюфяке. Засыпал лагерь. Темное небо мерцало, как легкая блестящая ткань, которую раздувает ветер. Шелестела ледяная река.

— Принц ненормальный, — сказала я грустно. — У него такой отец… А ему все не нравится.

— Что не нравится?

Я спохватилась: не сболтнуть бы лишнего.

— Ну, все ходит недовольный какой-то… Еще принцессы эти… Гарольд, а я бы хотела, чтобы Оберон был моим отцом.

Я боялась, что Гарольд засмеется. Или фыркнет. Или еще как-нибудь меня оскорбит. Но он молчал, и я была ему благодарна.

На реке треснул лед. Плюхнулась в воду грузная сосулька. И снова тишина, шелест воды. Запах тумана.

— Знаешь, — сказал Гарольд, — это моя вина, что мы вдвоем одного сосуна подбили. Он был твой. Просто они в последний момент поменялись местами.

— Да брось. Все ведь хорошо кончилось.

— Хорошо… А могло не кончиться. У нас впереди еще столько страшилищ… И самый первый раз я промахнулся.

— Ну, мы же друг друга страхуем!

— Ленка, — сказал Гарольд. — Ты настоящий друг.

И мы замолчали.

Глава 15

ПЕРЕДЫШКА

За те несколько дней, которые прошли после сражения у черного леса, я заново осознала слова Оберона: в этих краях без мага никому не выжить.

От стражников, конечно, тоже был толк: они оказались годны не только для парадов. Их мечи и пики очень удачно сослужили службу, когда из неприметной пещеры (которую, впрочем, Оберон нам заранее указал) толпой полезли, давя друг друга и толкаясь, существа, похожие на огромные отрубленные пальцы с короткими ножками у основания. Я при виде такого зрелища на секунду потеряла самообладание, а начальник стражи — ничуть не бывало: он ломанулся в самую гущу крошить и рубить, и «пальцы» скоро убрались, оставляя на поле боя трупы товарищей и орошая камни темно-коричневой кровью.

Но что могли сделать стражники, когда из расщелины перед караваном вдруг выплыла гигантская одутловатая фигура, с виду похожая на ожившую смертельную болезнь?

Оберон опомнился первым: его посох выстрелил белой мерцающей сетью. Сеть окутала чудовище. Подоспел Ланс, посохом поймал свисающую нить, натянул; Гарольд поспешил на помощь старшим. Я подскакала к Лансу — тот перехватил мой посох, зацепил им край сетки, снова сунул мне в руки и ускакал. Я осталась удерживать тоненькую нитку, на конце которой ворочалось в коконе существо-опухоль, чудовище-нарыв; от него веяло жутью и тоской всех больниц и кладбищ на свете. Я тянула и думала: что будет, если нить порвется?!

Мы с Лансом и Гарольдом с трех сторон тянули сеть к земле. Оберон на Фиалке носился кругами, заключая чудовище в горящую белую спираль. Страшная тварь съежилась, смялась, как кусок газеты, скрутилась в жгут — и пропала, только туман растаял на том месте да опали на землю обрывки сети.

И что могли бы тут поделать стражники?

Дни проходили за днями. Я устала и измоталась. Дневала и ночевала с посохом в руках, ежесекундно ждала нападения — с неба, со спины, из-под земли. Нервное напряжение давало себя знать: однажды я чуть не убила Гарольда, который внезапно вышел в сумерках из-за камня.

— Ты чего?!

— Ничего. — Я опустила посох. — Извини…

Казалось, конца-края не будет этим гадким чудесам и подлым опасностям, — когда однажды в полдень мы вышли на зеленую лужайку возле самого обыкновенного зеленого леса. Пели самые обыкновенные птицы, паслись белые козы, и самый обыкновенный мальчишка (ну, может, не совсем обыкновенный — у него были перепонки между пальцами) вытаращился на нас с изумлением и ужасом.

— Ну вот, — с облегчением сказал Гарольд.

В караване за нашими спинами заговорили громче, засмеялись, кто-то запел. Я подумала: может, это и есть та новая земля, которую искал Оберон? Может, тут и остановимся?

Этот мир обступали гребни зубчатых скал. Текла река, довольно широкая, спокойная, впадала в озеро. Стоял на холме поселок; навстречу нам выступило местное начальство: седой старик, неловко поддерживающий собственную бороду, и толстая чернявая женщина в красивой шерстяной накидке.

— Мир вам, — сказал с поклоном Оберон. — Даст ли эта земля пристанище и отдых странствующему Королевству?

Они называли себя речными людьми и возделывали на дне реки какой-то особый подводный злак. Жили не так чтобы очень богато (речка была маленькая, всех не кормила, постоянно случались споры из-за подводных наделов), но и не бедно: в лесу водились птица и дичь, в озере рыба, на берегах рос лен, паслись козы. Работали семьями, старейшину выбирали сообща — в общем, жили себе не тужили, разве что чудовища из окрестных гор порой утаскивали зазевавшегося пастушка.

Нас встретили со всеми почестями, на какие были способны. Когда мы шли через селение, нам кланялись в пояс, а некоторые особенно впечатлительные валились ниц; не могу сказать, чтобы мне это нравилось. О чем можно говорить с человеком, который, не успев поздороваться, падает в пыль лицом?

Нас, магов, звали поселиться в доме старейшины, но я сразу сказала, что не пойду. Чтобы он мне кланялся все время? Лучше я с караваном, на травке, на опушке леса: после долгой дороги по камню трава казалась мягкой, как облако, лес светлым и звонким, будто серебряный колокольчик, и ничего не хотелось — только дышать и наслаждаться жизнью, чувствовать и понимать, что вот оно, счастье.

Гарольд тоже отказался от комфортного ночлега. Ланс остался с королем; высочества разделились: пятеро выразили желание ночевать под крышей, в лучших и богатейших домах селения. Эльвира — а кто же еще? — решила спать в карете.

Вечером разожгли костры. Как я соскучилась по большому огню! В походе, экономя топливо, жгли едва-едва, чтобы только кашу сварить. А здесь — наконец-то! — сложили целые горы хвороста, подожгли, и я вспомнила единственное свое лето в лагере: отряд у нас собрался на удивление приличный, никто никого не дразнил, и, обмениваясь адресами в конце смены, мы плакали возле такого вот костра…

Мы сидели у огня со стражниками (сдружились за время похода, все-таки братья по оружию). Правда, я скоро заметила, что мешаю им. То один, то другой запинался и обрывал наполовину сказанное слово: они стеснялись ругаться при мне! Вот еще церемонии: наши мальчишки ни капельки не стесняются…

Больше всех следил за приличиями один парень, белобрысый, коренастый. Он так яростно шикал на всех, что разговор у костра скоро совсем прервался. Я заерзала: может, мне уйти?

А тут пришел из селения мальчик-пастушок, босой. Его длинные перпончатые ступни были похожи на розовые поцарапанные ласты. Стражники стали угощать его чем-то, и я, воспользовавшись заминкой, отошла от костра. Пусть чувствуют себя свободно.

Темнота мне была теперь нипочем. Я остановилась на берегу озера; вода лежала тихой пленочкой, и только покачивались на волнах цветные поплавки — межевые знаки, обозначающие, где чей надел.

Один поплавок двигался. От него полукругом расходилась волна…

Два поплавка!

Они купались вдвоем!

Я потрогала воду кончиками пальцев. Бр-р. Холодная.

У меня и в мыслях не было ни за кем подсматривать. Просто, уж если ты маг дороги, у тебя сами собою обостряются зрение и слух. Тем более ночью; я отошла подальше и села на траву.

Они выбрались на берег, не глядя друг на друга. Быстренько оделись. Я в это время деликатно разглядывала слизняка, ползущего по стебельку ромашки.

— Посмотри, какое небо, — сказал принц.

Я тоже посмотрела вверх. Луны не было, зато горели звезды. Именно горели: их было здесь мало, но каждая сияла, как небольшой прожектор.

— Мне кажется, это твои глаза смотрят на меня сверху, — сказал принц.

Я вспомнила слова Оберона: «Если не будет Королевства — ни один влюбленный не скажет: ее глаза как звезды. Он скажет: у нее богатый отец, женюсь-ка я…»

Но принц-то каков! Я-то думала, что у них с Эльвирой — война!

— Ты преступник, — сказала принцесса. — Государственный преступник. И я — преступница. Скажи, тот белобрысый парень в страже — он в самом деле…

— Да. Он не любит об этом говорить. Но он палач, а не стражник. И я видел его работу.

— Правда?!

— Это было до того, как ты к нам пришла. Дело о государственной измене.

Сделалось тихо.

— Александр, — наконец сказала Эльвира. — Я согласна умереть. Если мне предложат выбирать, быть с тобой или…

Я потихоньку улеглась в траву. Влюбленные вздохи — не по мне, я их по телевизору в сериалах наслушалась, скукота, короче. Но о каком преступлении они говорят? И при чем здесь палач? И не того ли белобрысого они имеют в виду, что не давал стражникам браниться при мне?

Если дать сейчас знак, что я здесь, — выйдет просто неприлично. Один выход — подождать, пока они уйдут. А пока уши заткнуть, что ли?

— Ты доверяешь Лене? — спросила Эльвира.

Вот и затыкай после этого уши!

— Совершенно, — сказал, подумав, принц. — Она благородный человек.

— Но ведь она предана Оберону?

— Разумеется. Но она уже имела множество случаев на меня донести — и не сделала этого.

— Если она узнает нашу тайну…

— А что нам скрывать? За нами — естественное человеческое право на жизнь и судьбу. Кто сказал, что Королевство — превыше всего? Королевство, а не наша любовь?

И они стали целоваться при звездном свете. Я легла на пузо, закрыла глаза, оперлась подбородком о ладони: имеют же влюбленные люди право на уединение?

А вот что у них за тайны — подумаем завтра.

Назавтра выяснилось, что поселение речных земледельцев не подходит для Королевства. Собственно, это всем было сразу понятно, кроме меня.

— Мало места, — сказал Гарольд, видя мое разочарование. — Это же тупик, понимаешь? Где тут город строить, какой тут порт, на мелкой-то речушке? Хутор, одним словом.

— Тут скалы кругом красивые…

— Одних скал мало! Мы должны выйти на берег моря.

— Так что нам — снова тянуться через эту пустошь?!

Гарольд сдвинул брови:

— Ты присягала на верность Королевству? Через пустошь, через что угодно, под землей, если прикажут!

Так можно всю жизнь проходить, подумала я обиженно. Но вслух ничего не сказала.

День мы провели, отдыхая. Стражники соорудили удочки и ловили рыбу на берегу зеркального озера; я присматривалась к белобрысому. С первого взгляда он не отличался от прочих, но, если призадуматься, кое-какие различия все-таки находились. Например, у него не было герба на плаще. И вооружен он был не мечом, как прочие, а топором странной формы. Этот топор болтался у него на спине даже тогда, когда он азартно следил за поплавком…

Он палач?

В каждом Королевстве должен быть палач? Неужели Оберону случалось выносить смертные приговоры?

И что за тайна у принца и Эльвиры (кроме того, естественно, что они целуются при звездах)? Целоваться — дело нехитрое, вряд ли за это рубят головы. Но почему они говорили о преступлении?

Эх, если обо всем задумываться — мозги засохнут. Влюбленные всегда молотят чушь. Это и в сериалах показывают; я решила не заморачиваться ерундой.

Попросила у белобрысого удочку на полчаса — и вытянула огромную серебряно-розовую рыбину.

В тот же день оказалось, что не только я хотела бы остаться здесь, на лужайке, не только мне сводит челюсти при мысли о новой дороге в никуда, по никудышным землям. Из поселения, где отдыхали принцессы, был послан гонец к королю.

Гонец до короля не дошел (местные вообще робели и не осмеливались приближаться к шатру), а передал письмо первому встреченному человеку из Королевства. И этим человеком, как назло, оказалась я: сняв сапоги и подвернув штаны, я бродила по щиколотку в воде, пытаясь поймать нежно-розовую лягушку, которая никак не давалась в руки. Это была необыкновенная, резвая и красивая тварь, она будто дразнила меня, всякий раз выскальзывая из-под пальцев. Наконец я захватила ее двумя руками — вместе с пригоршней донного ила, вместе со стебельками травы и мелкими камушками, но поймала-таки! Лягушка была здесь, она возилась и щекотала мои ладони, оставалось только вымыть ее, как старатели вымывают золото из песка, и рассмотреть…

— Господин! Добрый господин, маг дороги!

Я обернулась. Плечистый дядька, усатый, серьезный и одновременно напуганный, держал в перепончатых лапах свернутый трубочкой лист.

…Письмо не было запечатано, и по дороге я его случайно прочитала. Их высочества Ортензия и Алисия уведомляли короля Оберона, что измучены дорогой, восхищены миром речных жителей и намерены остаться здесь навсегда, вне зависимости от того, какое решение примет Королевство.

Оберон был у себя, и его, по счастью, не отвлекали никакие важные дела. Я нерешительно вошла в шатер и остановилась у порога.

— Что случилось, Лена? Кто тебя напугал?

Я протянула ему письмо. Вот уж не думала, что придется выступать в роли почтальона Печкина. Оберон просмотрел письмо сперва мельком, потом еще раз, внимательнее.

— Ты прочитала?

— Случайно. Оно развернулось…

— Брось, я не собираюсь тебя ругать. Что ты такая нервная?

— Вы же не отрубите им головы… за измену?

— У тебя прямо мания — всем рубить головы. Послушай: если бы Алисия и Ортензия хоть на минутку поверили, что я их здесь оставлю, они не написали бы такого письма ни за какие коврижки. Ну подумай, что им тут делать? Быть смирной женой при донном земледельце ни одна не согласится. А принцессы здесь не нужны — нет такой должности, понимаешь? Так что это письмо — каприз в чистом виде, еще одна попытка привлечь внимание Александра…

Он выглянул из шатра и приказал кому-то:

— Позови принца. Быстро.

Ответом был удаляющийся топот.

— Спасибо, Лена, — вернувшись в шатер, король бросил письмо на низкий столик. — И не забивай себе голову ерундой… Завтра мы выступаем. Постарайся как следует отдохнуть.

Принц вышел из шатра красный как рак, чем-то очень недовольный. Вскочил на коня и ускакал; через час все пять принцесс, накануне ночевавших в селении, были водворены на место.

После ужина меня опять вызвали к королю. Оберон был в шатре не один: в одном из раскладных кресел сидел, виновато улыбаясь, наш трубач. Он был без сапог, правая нога обмотана тряпкой, и бурые пятна на серой ткани становились все больше.

— Несчастный случай, — сказал мне Оберон. — Вот что бывает, если упражняться в фехтовании, хлебнув перед этим вина… Да перестань! — Это трубачу, который виновато опустил голову. — Я же тебя не ругаю? Лена, — это мне, — ты, надеюсь, знаешь в общем, как устроен человек?

— Ну да, — в горле у меня почему-то пересохло. — Кости там, вены, артерии… в животе желудок и печень, в груди — сердце, в голове — мозги…

— Мозги — это замечательно, — сказал Оберон без улыбки. — Сращивать кости тебе рановато, да и необходимости такой, по счастью, нет. Рассечены мягкие ткани, повреждено сухожилие. Осторожно собираем все обратно, перед тем обезболив. Давай.

Трубач принялся разматывать ногу; я смотрела на него в ужасе:

— Как? Я?!

— Маг дороги обязан врачевать раны, — сухо сказал Оберон. — До сих пор обходилось. Но что-то мне подсказывает, что наше везение — ненадолго. Возьми посох, направь на поврежденное место, представь, что у тебя немеют ладони.

Трубач вытянул окровавленную ногу — и тихо охнул.

Боюсь крови. У меня от одного ее вида в глазах темнеет. Я глянула на рану — и тут же отвела глаза. Желудок, запрыгав, поднялся к самому горлу.

— Ему больно, между прочим, — тихо сказал Оберон. — Очень. Ты когда-нибудь резала себе руку или ногу?

Я только палец однажды резала. Не помню боли — помню страх…

Взявшись за посох, я поднесла красно-зеленое круглое навершие к изуродованной, расползающейся ноге.

— Немеют ладони, — все так же тихо подсказал Оберон.

Руки, сжимающие посох, одеревенели. Трубач вдруг перестал улыбаться, вздохнул сквозь зубы… И обмяк в кресле. Расслабился. Я только теперь поняла, как он был до сих пор напряжен.

— Умница, — тихо сказал Оберон. — Соединяем ткани, начиная с самых глубоких. Видишь сухожилие?

Я выбрела из шатра на слабых ногах, ощущая себя мясником и почти героем. Трубач вышел вслед за мной. Он почти не хромал и говорил без умолку. В голосе его было колоссальное облегчение, а слов я не понимала. Да разве они имели значение, слова?

Вечерело. Розовые лягушки светлели, как жемчужины, на темно-зеленых листьях кувшинок. Услышав их кваканье, любой соловей удавился бы от зависти: это был не «лягушачий хор» в обычном понимании слова. Это был настоящий музыкальный ансамбль, меняющий мелодии, я все высматривала в камышах дирижера…

Интересно, здесь, наверное, нет цапель? И вообще никаких естественных лягушачьих врагов? С таким бесстыдным цветом их же видно за версту!

— Здорово поют, — сказала Эльвира за моей спиной.

Я поздоровалась.

— Добрый вечер и вам, Лена… Я ушла из кареты. Там рев да сопли. Как будто сразу не было ясно, чем закончится эта их провокация.

— Мне тоже не хочется ехать, — сказала я честно. — Но ведь и оставаться здесь тоже…

— Кто бы спорил. — Эльвира печально вздохнула. — Вы не видели принца?

— Нет, — я почему-то встревожилась, — а что?

— Бродит где-то в одиночестве, — в голосе Эльвиры опять обозначилась злость. — Когда у него неприятности — он обижается на всех. Особенно на меня.

— А какие у него неприятности?

Эльвира покосилась на меня, будто решая, говорить или нет.

— У принца, Лена, одна большая неприятность — он не похож на отца. Не выдерживает никакого сравнения с Обероном… так ему кажется. Собственно, так ему и внушалось с детства. Он робкий, слабовольный, мягкий. Но главное — он не маг. А Оберону хотелось, чтобы его сын был волшебником.

— Ну, — пробормотала я растерянно, — его величество все равно любит…

— Конечно. Но вполовину меньше, чем любил бы сына-мага, похожего на него самого. Разве это не ясно?

Я молчала. Лягушки пели, заглушая Эльвирины вздохи.

— Вы не думайте, Лена… Я прекрасно понимаю Оберона: король не может быть сентиментальным. На нем такая ответственность… Она оправдывает многое. Скажем, он может себе позволить взять чужого ребенка из чужого мира, поставить себе на службу, подвергнуть смертельной опасности…

— Я не ребенок! И я сама выбрала…

— Разумеется. Вы сами. У Оберона всегда так получается — само собой. Нет, Лена, не обижайтесь на меня! И не обижайтесь на Александра, если вам покажется, что он ведет себя глупо. Представьте, каково это: постоянно ощущать свою никчемность рядом с блестящим родителем!

Из лягушачьего хора вырвался одинокий голос солиста. Звук вился, становясь все прозрачней и тоньше, пока не оборвался вдруг обычным хрипловатым «Квак!».

Я провела носком сапога по влажной траве:

— Принц… Э-э-э… Разве его величество…

— Его величество — полководец во главе армии. В военное время. У него есть много других занятий, кроме как щадить нежные нервы принца. — Эльвира грустно покачала головой.

— Но мы ведь придем на новое место? И Королевство отстроится заново? И принц сможет жениться…

Я чуть было не ляпнула «на вас», но вовремя прикусила язык.

— Может быть, — согласилась Эльвира безо всякой уверенности. — Будем надеяться, Лена. Будем надеяться.

Глава 16

АТАКА

Я снова ехала во главе колонны, на этот раз рядом с Обероном. Замыкали строй Ланс и Гарольд — защищали Королевство с тыла.

Отступал лес. Все реже попадались островки зеленой травы. Позади осталась речка. Ветер носил тучи пыли; Оберон на ходу научил меня, как защитить нос и рот от удушливых пыльих стай. К обеду мы перевалили через невысокую цепь холмов, и перед нами открылось песчаное море.

Никогда в жизни не была в пустыне. Меня поразил цвет песка: он был не белый и не желтенький, как на пляже. Он был темно-кирпичный, почти красный. И он не стоял на месте: в сравнении с пляской этих красных гор даже море в шторм показалось бы, наверное, спокойным.

— Привал, — спокойно сказал Оберон, и трубач, ехавший сразу за нами, проиграл мой любимый сигнал из двух нот.

Караван привычно распался — каждый занимался своим делом. Здесь не было воды, зато в избытке имелось топливо — кустарник вокруг был наполовину сухой, мертвый. Суетились слуги, повара; стражники расставляли шатер, комендант везде совал свой нос и всем мешал.

Только Оберон верхом на Фиалке не двигался с места, молчал и смотрел на пустыню. Мне не понравилось выражение его лица.

Подъехал Гарольд. В руке у него было что-то похожее на грязное и рваное махровое полотенце.

— Где взял? — спросил Оберон, не оборачиваясь.

Гарольд махнул рукой куда-то за ближайший холм:

— Там их полно. Целое кладбище.

— Что с ними случилось?

— Сдохли.

Оберон ухмыльнулся:

— Исчерпывающее объяснение… Брось эту гадость.

Гарольд уронил тряпку на бурую растрескавшуюся землю. Я присмотрелась… лучше бы я не присматривалась.

— Что это?

— Хватавец, — отозвался Гарольд бесстрастно. — Хочешь, поедем посмотрим? Погадаем, отчего они все окочурились?

— Гарольд, — сказал Оберон с укоризной.

Странный звук пришел из пустыни — не то вой, не то вздох. Всплеснулся песок, будто на секунду из него вырвались в небо зубчатые стены невиданного замка. Я даже увидела окно, длинное и черное, как кошачий зрачок. «Замок» разрушился на наших глазах, опал, разваливаясь, как все на свете песчаные замки, нам в лица пахнуло горячим воздухом.

— Что это? — спросила я шепотом. — Мы туда пойдем?!

Фиалк щелкнул своими крокодильими зубами, покосился весело и бесшабашно. Оберон потрепал крылатого коня по шее:

— Пойдем, Лена, пойдем… Нет другого пути.

И мы пошли.

Оберон вел караван, и мохнатые копыта Фиалка оставляли в красном песке ровную, как строчка, борозду. Король ни на секунду не опускал посоха: «прощупывал» дорогу впереди. Удерживал громады песка, которые то поднимались, оставляя нас на дне глубокой ямы, то опадали, и тогда караван оказывался на пике высоченной горы. Ни одна волна пока нас не накрыла, но от песочных танцев кружилась голова. В карете маялись принцессы, бледные до зелени — их тошнило. То одна, то другая перегибалась из окна в приступе рвоты. Заходился кашлем канцлер, даже стражники приуныли.

— Пойди скажи им, чтобы держались! — крикнул мне Оберон, не сводя взгляда с песчаной горы на пути каравана. — Осталось немного! Скажи, мы скоро выйдем на ровное место!

Я развернула коня. Песок обладал странным свойством: по нему можно было скакать, не проваливаясь, но стоило на секунду остановиться — и ноги, и копыта, и колеса увязали.

— Держитесь! — крикнула я стражникам. — Король сказал, еще немножко! Держитесь! — крикнула я коменданту и канцлеру. Подскакала к карете, мое лицо оказалось как раз на уровне окошка: — Осталось чуть-чуть! Потерпите еще!

Занавеска отдернулась. Я увидела Эльвиру — бледную, с опухшими веками.

— Скоро будут ровные пески, — сказала я ей.

— Лена! — Эльвира смотрела на меня взглядом животного, угодившего в капкан. — Пожалуйста… Пообещай мне, что ты никогда не бросишь нас в пути.

— Обещаю, — сказала я удивленно.

— Так мне спокойнее. — Она через силу улыбнулась, но улыбка ее тут же застыла — Эльвира смотрела куда-то мне через плечо.

Я обернулась…

Огромный песчаный гриб, похожий на ядерный взрыв, поднялся над красной пустыней. Вот его шляпка превратилась в прекрасное женское лицо… Потом в череп без нижней челюсти… А потом все опало, рухнуло, затряслась земля под ногами и копытами, хлынул вихрь с миллионами острых песчинок…

Закричали люди и кони.

Карета покачнулась и медленно, мягко опрокинулась, задрав к небу вертящиеся колеса.

— Мама! — кричал Гарольд, разгребая песок, под которым бились, пытаясь подняться, повара и слуги. — Ма! Ты где?!

Сжав зубы, я направила навершие посоха на ближайшую песчаную кучу. Песок стал дымиться и плавиться, спекаясь в черное стекло.

— Не так. — Мой посох перехватили сзади. — Призываем ветер, а не огонь. Движение производится по спирали, против часовой стрелки, со все нарастающей интенсивностью…

Ланс крутанул своим посохом. Песок закружился, разлетаясь в стороны, показались чьи-то руки, ищущие опоры, колесо повозки, рваный мешок, медный котел, голова лошади…

— Мама! — в голосе у Гарольда было отчаяние.

Я сжала посох влажными ладонями. Изо всех сил постаралась не плакать. Сосредоточилась и закрутила вихрь так, как показал перед тем Ланс.

Никогда в жизни у меня не было в руках такого сильного пылесоса! Только он не втягивал воздух, а, наоборот, выбрасывал его, закручивая маленьким смерчем. Песок разлетался в стороны. Люди, только что погребенные без надежды выбраться на свет, вдруг оказывались на свободе, кашляли и терли глаза, помогали друг другу; кто-то не мог подняться. Кто-то лежал неподвижно.

Гарольд схватил за руку женщину, с трудом выбиравшуюся из-под опрокинутой телеги:

— Мама…

— Спокойно, все живы, — пронесся над караваном голос Оберона. — Стража, соберите раненых. Конюхи, проверьте лошадей… Маги дороги — ко мне. Быстро.

Оберон казался удовлетворенным, даже веселым:

— Начинается настоящая война. Если через полчаса-час мы не восстановим караван и не продолжим движение — считайте, что Королевству конец. Лена, ты занимаешься ранеными. Гарольд, ты ставишь на место все, что сломалось. Ланс…

— Впереди спазматические сгустки зла. — Ланс водил костяным посохом, как антенной. — Концентрация несовместима с жизнью.

— Что?!

Оберон поднял свой посох. На секунду лицо его застыло.

— Вот оно, — сказал он шепотом. — Вот.

И добавил еще что-то — совсем неслышно.

— Назад? — спросил Ланс, невозмутимо разглядывая остаток среднего пальца на правой руке.

— Оглянись, — оскалился Оберон.

Ланс красивым плавным движением перевел посох за спину. Мигнул. Слабо усмехнулся:

— Ловушка. Нам остается только…

Оберон вдруг взял его за воротник и притянул к себе. Я испугалась: просто не поняла, что происходит.

Это был длинный и страшный момент. Ланс и король смотрели друг на друга в упор.

— …Только уйти через тоннель, — невозмутимо закончил Ланс.

Гарольд шумно сопел у меня над ухом.

Оберон разжал пальцы. Старший маг отодвинулся как ни в чем не бывало, потер шею:

— Разве у нас есть выбор, государь?

Оберон сдвинул брови. Лицо его сделалось суровым и надменным, почти злым.

— Гарольд, Лена, вы что, не слышали приказаний?!

Мы кинулись к каравану. Везде были ругательства, стоны, плач, смех, ржание перепуганных лошадей; к моему великому счастью, раненых было немного. Кого-то ударило опрокинувшейся повозкой, кого-то лягнула лошадь, кто-то потерял сознание, когда его завалило песком. Судорожно вспоминая учебник биологии и наставления Оберона, я приводила в чувство, расширяла сосуды, затягивала раны, снимала отеки и очищала забитые песком трахеи. Я одна работала, как небольшой госпиталь, и, честное слово, могла гордиться собой: десяток высококлассных врачей не способен на чудо, подвластное одному магу дороги. И в этой суете, в крике, в нервном напряжении у меня не было времени думать ни о словах Ланса, ни о решении короля.

— Королевство! — Голос Оберона накрыл нас, как волной. Разом оборвался галдеж, даже лошади замолчали. — Пришло время проявить все наше мужество. Напал враг, мы не сможем дать бой, но мы уйдем из-под удара. Карета останется здесь, и повозки тоже. Перегружайте продовольствие на лошадей. Все, что можно бросить, должно быть брошено. Комендант, начинайте перегрузку. У нас есть пятнадцать минут.

Кто-то из принцесс заплакал в голос.

Оберон подскакал ко мне.

— Лена… Иди сюда.

Он все еще казался спокойным, но я чувствовала, как тяжело и страшно ему в этот момент.

— Слушай… мы сейчас рискуем. Очень. Мы должны силой магии пробить тоннель в песке и держать его, чтобы не обвалился. И пройти под землей несколько десятков километров… Оживи! — Он протянул надо мной ладонь.

— Мы пройдем, ваше величество, — сказала я, чуть задыхаясь. — Что мне надо делать?

Темнота.

Песок под ногами. Тонны слежавшегося песка над головой. Такое ощущение, что тащишь на спине невероятный груз; иногда от этой тяжести валишься на четвереньки, но все равно встаешь и идешь дальше. Тоннель в земле открыли ровно такой, чтобы могла пробраться лошадь; животные шли, пригибая шеи, тихие, отрешенные, какие-то «механические» — чтобы затащить их сюда, Оберон наложил на них заклинание, что-то вроде магического наркоза.

А людей никто наркозу не подвергал. Мы идем вереницей, держась друг за друга, — Оберон впереди, он пробивает тоннель. Ланс позади — он держит просевшие своды, норовящие накрыть хвост процессии. А мы с Гарольдом идем в середине каравана, и ощущение такое, что держишь все небо на своих плечах.

Гарольд кашляет. Потолок сразу становится ниже; кто-то испуганно вскрикивает. Я напрягаюсь так, что начинают носиться перед глазами светящиеся «ракеты». Стонет песок (или мне кажется?). Свод поднимается чуть выше, я уже не касаюсь его навершием посоха…

Хорошо, что я маленького роста. Не надо идти, согнувшись в три погибели, как Гарольд. Навершие моего посоха бледно светится зеленым и красным; от этого света темнота становится еще гуще, еще черней. На ночное зрение не хватает сил. Не на что смотреть, ничего не надо видеть — надо ползти, как червяк, по узенькому тоннелю, грозящему вот-вот завалиться, и держать его, удерживать, реветь от натуги — но держать…

Нечем дышать.

Никогда больше не войду в лифт. Никогда не спущусь в подвал с низким потолком. Дайте мне пространства, дайте воздуха, неужели я больше не увижу солнце?

Нарастает усталость. Все сильнее хочется бросить посох и упасть, а там пусть хоть что, пусть тонны песка накроют меня — я согласна, лишь бы отдохнуть, отдохнуть… Потолок проседает. Рядом хрипит, поднимая его, Гарольд.

— Ленка… ты… песню… какую-нибудь… знаешь?

Какую там песню — грудь сдавило так, будто моя песчаная могила уже накрыла меня. Тем не менее я выдавливаю из последних сил:

— «Наверх вы… товарищи… все по местам… последний парад наступает! Врагу не сдается наш гордый „Варяг“. Пощады никто не желает!

Невпопад, но довольно громко подпевает Гарольд.

И на мгновенье становится легче.

Небо. Без облаков. Странный сиреневатый оттенок.

Я лежу на спине. Вернее, я полусижу, навалившись спиной на что-то мягкое. Белая рука с длинными пальцами ложится мне на плечо, и я понимаю, что рядом со мной — Оберон.

Другой рукой он обнимает Гарольда. Тот закатил глаза под лоб и блаженно улыбается. Под носом и на подбородке у него запеклась кровь, свежая струйка бежит из уголка рта. Оберон протягивает над ним руку, шепчет:

— Оживи…

Гарольд продолжает улыбаться.

На четвереньках подходит Ланс. Тянет за собой посох. Неровная дорожка на светлом и гладком песке. Ланс падает лицом вниз; Оберон протягивает руку над ним:

— Оживи…

Ланс поднимает голову.

Оберон валится навзничь. В бороде короля — кровь и песок.

Он без сознания.

Глава 17

БРОДЯЧЕЕ ВРЕМЯ

Мы шли теперь по равнине, чуть волнистой, светлой. Брели, увязая в песке, лошади. Оберон шел впереди, вел под уздцы Фиалка; на моем Сером были навьючены мешки и бурдюки, он перешел в распоряжение коменданта.

Я шагала рядом с Обероном, несла посох в опущенной правой руке. Навершие посверкивало зеленым и красным.

А вокруг ходил ветер. Из песка торчали зубцы разрушенных башен, обломки шпилей и стен. Наверное, здесь была когда-то страна — могучая страна; не знаю, что с ней произошло. Ничего не осталось. Все поглотил песок.

— Ваше величество… что с ними случилось?

— Их погубило время, Лена. Самый безжалостный убийца, вандал и разрушитель.

Оберон чуть заметно прихрамывал.

— Почему вы не радуетесь? Мы ведь смогли… Мы прорвались…

Он улыбнулся:

— Не могу тратить сил на радость. Когда мы выйдем на зеленую равнину, где под сенью молодого леса будет место для нашего замка… Мы молодцы с тобой, Лена. А Гарольд и Ланс — вообще чудо. Мы не потеряли ни одного из наших людей. Хорошо бы всем теперь хватило воды…

Песок скользил, волнами обтекая статую, косо торчащую из бархана в стороне от дороги. Она походила на шахматную фигуру — строгое лицо, руки, сложенные на рукояти меча, полуприкрытые веки. Белели кости большого животного. Выныривала из белых волн гранитная рыба, разевала жаждущий рот, набитый песком. Текучие струйки вокруг создавали иллюзию движения.

Я вспомнила кабинет Оберона: песок на полу, а в песке оловянные солдатики, потерянные игрушки. Может быть, мы и есть такие солдатики, крохотные, упрямые, идем через пустыню, которая на самом-то деле — всего лишь чья-то песочница?

Не замедляя хода, я отвинтила колпачок фляги, болтавшейся на груди. Я хотела сделать всего один глоток — но не удержалась и допила все до дна. И вспомнила город тысячи харчевен. Как много там было вкусной воды!

— Ваше величество… а вы хорошо знаете наш мир?

— Не так чтобы в совершенстве… но я жил там годами. Бывал в разных странах. Работал, между прочим, инженером на большом заводе, водителем, переводчиком…

— И всегда возвращались в тот самый момент, из которого ушли?

— Да. Ты беспокоишься о своем мире?

— Нет. Да. Только не теперь… А в нашем мире волшебство действует?

Оберон улыбнулся:

— В каком-то смысле. Ты ведь остановила ту женщину на остановке, выгнала ненависть из ее души — хотя бы на секунду. Помнишь?

— А вы… как вы увидели меня? Как вы там оказались, в той толпе?

— Не случайно. Я давно тебя приметил. Ведь я искал человека с магическим даром.

— А по мне что — заметно?!

Он хотел ответить, но черный посох в его руке дрогнул.

— Впереди опасно, — буднично сказал Оберон. — Подавай сигнал магической тревоги — прерывистый луч в небо.

Их почти не было видно. Дуновение, дрожание воздуха, перетекание песка. Живые существа? Сгустки неведомой силы? Я не имела понятия. Я даже не могла себе представить, чем они опасны.

— Вижу четыре, — сказал Ланс своим обычным скучным голосом. — Государь?

— Четыре, — подтвердил Оберон. — Пятый зарождается.

Я видела только три, сколько ни хлопала глазами. С каждой секундой наши непонятные враги становились все прозрачнее и больше, расплывались, как бледные пятна краски в воде. Сквозь них просвечивала пустыня.

— Уровень зла незначительно превышает фоновый, — пробормотал Ланс. — Имеем ненулевой шанс пройти.

Оберон подался вперед, как вратарь перед штрафным ударом:

— Значит, пройдем…

Силуэты пустынных призраков двигались медленным церемонным танцем, под ними странно подергивался песок. Оберон вскочил верхом:

— Стража! Замыкайте колонну. Отстающих подгоняйте копьями! Оживи! — Король протянул руку над головой обессилевшей матери Гарольда, потом поскакал вдоль колонны, подтягивая слабых и отчаявшихся: — Оживи… Оживи… Оживи…

Колонна сбилась плотнее. Стражники встали в хвосте.

— Королевство! — Оберон вскинул посох, Фиалк на секунду взмыл над песчаным барханом. — Двигаемся бегом, плотным строем, след в след за мной. Ни шагу в сторону — ни в коем случае! Лена, Гарольд, в строй. Помогайте тем, кто собьется с шага. Кто упадет — погиб. Бегом!

Гарольд встал рядом с матерью. Я побежала к принцессам и тут же поняла, что ошиблась: они молодые и здоровые, вон какие кобылы, а среди поваров и музыкантов есть люди постарше, есть слабые женщины… Я метнулась назад.

— Лена! — рявкнул Оберон. — Что ты скачешь, как блоха?!

Я не ответила. Затесалась среди стражи, в самом хвосте колонны — отсюда мне будет видно, кто ослабел…

— Ну, маги дороги, не оставьте, — нервно засмеялся белобрысый, когда-то — страшно давно! — одолживший мне удочку.

Проревела труба. И мы побежали.

Летел песок, забивая глаза. Споткнулась повариха…

— Оживи!

Я закашлялась и сама чуть не упала. Рассчитывать надо помощь, рассчитывать! Или я сама свалюсь раньше всех, а это в мои планы не входит.

— Пошли! — орал начальник стражи, подталкивая копьем толстого одышливого конюха. — Пошли, бего-ом!

Колонна вильнула — это Оберон там, впереди, изменил направление. Музыканта, тащившего на себе лютню, занесло; усатый стражник, когда-то не пустивший меня в шатер к Оберону, схватил его за руку и дернул в строй.

Все смешалось — небо, песок, бегущие люди. Кажется, строй безнадежно распался; лицо одышливого конюха синело. Я на бегу протянула руку:

— Ожи…ви…

Конюх приободрился, а я поняла, что задыхаюсь.

Вокруг дрожал воздух. Нас накрывало пустынным студнем, мы увязали в нем и пропадали навеки. Передо мною кто-то упал, но его тут же схватили за шиворот и почти на руках потащили дальше — какие они все-таки здоровые, эти стражники…

Колонна вильнула снова. Я вдруг увидела, что бегу одна среди чиста поля, вернее, среди пустыни, и прямо передо мной струится жирными потоками, манит в объятия неведомое существо…

— Лена!

Это Гарольд. Он схватил меня за руку. Я снова была в строю, передо мной прыгали чужие спины, мелькали пятки. Я вспомнила кросс на уроке физкультуры. Тогда можно было капризно крикнуть: «Я больше не могу!» — и перейти на шаг…

В классе я самая маленькая.

В Королевстве тоже. Все здесь выше и крепче меня, у них ноги длиннее…

Я пробежала еще десять шагов и упала, больно ударившись о посох.

Гарольд вытащил меня на спине, как мешок. Помню, меня забросили в седло Фиалка; помню его понимающий карий глаз.

Стражники, подгоняя отстающих, все-таки нарушили строй — растянулись по пескам. Текучие призраки расплывались, как тающее мороженое; вот один из них лизнул, будто дрожащим языком, последнего из бегущих, усатого стражника… Стражник упал.

Оберон вскочил в седло за моей спиной, развернул крылатого коня. Стражник лежал на спине. Глаза его поблекли и запали. Кожа обвисла коричневыми морщинами. С лысого черепа осыпались, как осенние листья, одинокие седые волосинки. Этому парню, еще недавно молодцу хоть куда, на вид было лет девяносто…

Не обращая внимания на дрожащий вокруг воздух, Оберон соскочил на песок, с натугой поднял лежащего, перекинул через седло:

— Лена! Скачи… Быстрее!

Я хлопнула Фиалка пятками. Крылатый конь понесся, взлетая и опускаясь, поднимая фонтанчики песка. Это было бы прекрасно, если бы не моя ноша; я вцепилась в страшного черного человека, который, казалось, разлагался на глазах. Он захрипел. Он был жив. Я оглянулась.

В небе, рядом с маленьким белым солнцем, летела, раскинув руки, человеческая фигура.

— Это время, Лена. Просто убийца-время.

Шатра больше не было. Зато был родник. Слуги почистили его, принцессы обложили по кругу белыми камушками. Мы с Обероном сидели на жухлой траве, пили по очереди ледяную душистую воду и вполголоса разговаривали.

— Он… умрет?

— Не сегодня. И не завтра. Такие раны плохо лечатся. Но он перестанет стареть; с сегодняшнего дня он будет потихоньку становиться моложе. Через десять лет станет крепким стариком, через двадцать — пожилым человеком, а лет через пятьдесят станет таким, как был… до того, как его накрыло.

— А потом? Будет ребенком?

— Честно? — Оберон потер подбородок. — Не знаю. Но жить он будет долго… если, конечно, Королевство выживет.

— Как же не выживет, — сказала я с обидой. — После всего, что было… Разве нам еще что-нибудь страшно?

— Не знаю. — Оберон покачал головой. — Хотелось бы верить, конечно, что главные неприятности позади. Мы прошли пустыню; с каждым днем все крепче надежда, что вот-вот мы найдем нашу новую родину. Ты себе не представляешь, Лена, как прекрасно новое Королевство. Какие добрые чудеса творятся вокруг. Какие заветные желания исполняются. Я тебя прошу: не спеши уходить в свой мир сразу, останься хоть на недельку — ты увидишь такое…

Оберон мечтательно улыбался. Лицо его совершенно преобразилось, он сразу стал моложе лет на двадцать.

— А знаешь, Лена? Я сейчас и сам поверил, что мы близки к цели. Прежде у меня не было такого чувства.

— А когда? — Я сильно воспряла духом. — Завтра?

— Не исключено… Хотя, скорее всего, все-таки через несколько дней.

— Ваше величество. — Я смутилась.

— Что?

— Научите меня летать.

Оберон хмыкнул:

— Учти, сразу не получится. У тебя дома есть напольные весы?

— Есть. Мама худеет все время.

— Представь, что ты стоишь на таких весах… И твой вес становится все меньше и меньше. А когда на воображаемых весах будет «ноль» — тогда легонько оттолкнись от земли, подпрыгни…

Я с замиранием сердца встала. Сосредоточилась. Представила весы под ногами. Напряглась…

Ничего не случилось. Только живот заболел.

— Не огорчайся. — Оберон смотрел сочувственно. — Когда-нибудь ты взлетишь. Это я тебе гарантирую.

Две лошади пали в пути.

Груза становилось все меньше — кончались припасы и топливо.

Шли медленно — все измучились. К тому же при нас теперь был древний старик, его по очереди несли на самодельных носилках. Прошло три дня; однажды на закате мы вышли в долину между двумя цепями холмов. Вышли — и остановились безо всякой команды.

Густой сосновый лес был подсвечен заходящим солнцем. Блики дробились на глади огромного озера. Верхушки гор на горизонте поблескивали льдом, легкими поросятами розовели застрявшие в расщелинах облака. Простирались луга и пашни, поднимались дымки над человеческим поселком. И вела вниз дорога — настоящая утоптанная дорога, какой давно уже не видели ни наши люди, ни лошади.

— Пришли, — благоговейно сказал трубач.

Я посмотрела на Оберона.

Он глядел вниз, по-кошачьи жмурил глаза и улыбался.

Глава 18

НОВЫЙ МИР

Я проснулась.

Пахло лесом. Пели птицы. Пока я спала, кто-то укутал меня вторым одеялом. Теперь на серой ворсистой ткани сверкали капли росы.

Я села. Протерла глаза. Огляделась кругом.

Лагерь проснулся. Воздух был наполнен домашним смолистым дымком от костров. Кто-то смеялся. Тихо побрякивала лютня.

— Доброе утро, Лена!

Мать Гарольда улыбалась мне от котла, в котором кипело под ее присмотром что-то вкусное.

— Доброе утро, Лена! — приветствовали музыканты.

— Доброе утро! — пробегая, кланялись слуги.

— Доброе утро, маг дороги, как спалось?

Я шла, улыбаясь, зевая и прикрывая рот ладонью, кивала, здоровалась, кланялась в ответ. Я хорошо знала этих людей. Каждого из них я видела в минуты смертельной опасности. Кого-то спасла. Кто-то спас меня. Они были мне ближе, чем самая близкая семья; мои люди. Мое Королевство. Моя судьба.

Я умылась из родника, присела на пенек и получила на колени миску мясной каши со свежим сливочным маслом. И, облизывая ложку, подумала: а была ли я когда-то той самой Леной Лапиной, ученицей седьмого «Б»? Не приснилась ли мне вся моя прежняя жизнь? Вполне может быть, что и приснилась…

Подошел, жуя, Гарольд и молча сел рядом. Мы не нуждались в словах. Дорожное братство боевых магов — разве что-то в жизни может с этим сравниться?

Привалившись к сосне, отдыхал на солнышке дряхлый старик. Грелся, подставляя лучам морщинистое лицо. Улыбался беззубым ртом.

И я улыбнулась ему в ответ.

Наверное, это был самый счастливый день в моей жизни. И я еще долго буду его вспоминать.

Местные жители приняли нас неплохо, но все показались мне какими-то сквалыгами. Вопрос, который чаще всего задавали местные, звучал просто: «А что мне за это будет?»

После завтрака мы с Гарольдом пошли прогуляться. На окраине поселка нас окружила стайка ребятишек. Гарольд сперва показал им искрящийся фонтанчик на ладони (здорово, почему он мне такое чудо не показывал?!), потом вытащил изо рта живую белку.

Наш класс, покажи ему такой фокус, на стенку полез бы от счастья. А эти стояли, как примороженные, поглядывали с интересом, но без особого удивления. Такое впечатление, что все у них в роду были иллюзионисты.

Гарольда, кажется, сильно разочаровал его сценический провал. Он раздумал заходить в поселок и повел меня вдоль опушки к реке.

— Да не обращай ты внимания, — попыталась я его утешить.

Он взглянул на меня сумрачно:

— Ты что, не понимаешь, что это значит?

— Ничего не значит. Просто здешние дети не удивляются чудесам.

— И это, по-твоему, ничего?!

Я почувствовала себя невеждой. Гарольд, как ни крути, обладал характером сложным и вздорным, был самолюбив и принимал мелочи близко к сердцу, а спорить с ним сегодня не хотелось. Ведь вокруг был такой солнечный, такой легкий, такой красивый день!

На берегу ручья стояли и беседовали принц, Эльвира и Оберон.

При виде нас с Гарольдом Эльвира заулыбалась, бросилась ко мне, порывисто обняла за шею:

— Леночка! Поздравляю… Вы нас спасли. Вы нас всех спасли. Спасибо вам!

— Ну, это, — мне стало неловко, я попыталась освободиться. — Не за что…

— Я знаю, вы думаете обо мне, что я взбалмошная особа, нытик, еще что-нибудь… Может, вы думаете, что я не люблю его величество?

Она выпустила меня и обняла на этот раз Оберона. Принц засмеялся.

— Клянусь, я ничего такого не думала, — пробормотала я неуверенно. — Честно-честно…

Эльвира тут же выпустила короля, чмокнула меня в щеку, махнула рукой принцу и убежала в лес. Мелькали пятки — принцесса была босая; еще долго из леса доносились хруст веток и счастливый мелодичный смех.

— Как бы ногу не занозила, — сказал принц озабоченно. — Отец, я прослежу.

— Проследи.

Принц удалился. Оберон смотрел ему вслед, и в этом взгляде не было отцовской гордости. Я невольно вспомнила слова Эльвиры: «У принца одна большая неприятность — он не похож на отца…»

— Лена! — Оберон перевел взгляд на меня. — Никогда не говори «клянусь» в простом разговоре. В Королевстве клятва — не слова. Каждое «клянусь» — это обязательство, которое рано или поздно о себе напомнит… Понятно?

Мой серый конек, переживший дорогу и в последние дни служивший вьючным животным, встретил меня искренней радостью. Я чуть не прослезилась, прижавшись лицом к его теплой морде. Конюхи поработали на славу: Серый был чист, накормлен и готов нести меня в объезд новых владений.

На разведку мы отправились втроем: Оберон, я и Гарольд. Фиалк трусил как-то расхлябанно, по-хулигански, топтал ромашки волосатыми копытищами и то сворачивал, то разворачивал крылья.

— Как красиво!

Я приложила ладонь к глазам. Залитый полуденным солнцем, этот мир нравился мне еще больше, чем утром, казался еще теплее, чем на закате.

Покачивались ветки сосен над водой. Шумел вдалеке водопад. По озеру ходили волны, набегали на берег, опрокидывались, оставляя волнистые следы на песке. Интересно, теплая ли тут вода? Может быть, можно искупаться?

— Ваше величество, — спросил Гарольд, — а где Ланс?

— В поселке. Ведет торг с этими… крепкими хозяевами. Обещают и лошадей, и телеги, и все, что нужно в дороге, взамен мы должны будем кое-что для них сделать. Как минимум мельницу починить, часть леса расчистить, вылечить жену старосты от икоты…

— Погодите, — невольно перебила я. — Какие телеги? Мы ведь здесь остаемся?

Гарольд глянул на меня — и отвел глаза. Оберон смотрел, по своему обыкновению, серьезно и прямо:

— Мы не можем здесь остаться, Лена. Поднакопим сил, наберем припасов и двинемся в путь. Это место нам не подходит.

— Но почему? Почему?!

— Потому что — иди сюда…

Мой Серый оказался бок о бок с Фиалком. Оберон наклонился ко мне, закрыл мне ладонью глаза. Сквозь щелку между его пальцами я посмотрела на прекрасный мир вокруг: серый, пыльный, пустой. Растрескавшееся дно высохшего озера, черные скелеты сосен…

— Нет! — Я отшатнулась. — Что это?

Оберон посмотрел на Гарольда. Тот прерывисто вздохнул:

— Помнишь, я детям фокусы показывал?

— Ну?

— А ты сказала, что здесь не удивляются чудесам?

— Ну и что, ну и что?

На этот раз Гарольд взглянул на Оберона, будто обращаясь с просьбой о помощи.

— Тонкий мир здесь до того истончился, что его и нет почти, — тихо сказал Оберон. — Основывать тут новое Королевство — все равно что в ванне рыбу ловить.

Мне хотелось плакать от разочарования.

— Но как же наши люди? Они же радуются! Они думают, что путешествие закончено!

— Они отдохнут, — мягко сказал Оберон. — Им станет легче. Ничего тут не поделаешь, Лена, это наш долг — идти, искать…

— А почему это наш долг? Зачем вообще все? — Я слабо понимала, что говорю. Оберон не разгневался.

— Потому что есть вещи, о которых не спрашивают «зачем». И Королевство — одна из таких вещей.

— А если мы… если мы погибнем в дороге — значит, все, что случилось с нами раньше, все, что мы пережили… это было зря?

— Что значит «зря»? Если так думать, то вообще нельзя никакого дела начинать. Лучше сразу пойти и утопиться.

Гарольд сопел. Он всегда сопит, если огорчен или злится. Я смотрела на озеро: прозрачные воды, чистый песок, тени облаков на воде — значит, все это иллюзия?

Но глаза ведь говорят мне, что нет!

Я смотрела на этот мир — теперь уже безо всякой радости.

Эльвира сильно порезала ногу обломком ракушки. Я пришла, чтобы затянуть ее рану; принцесса не хныкала, не ныла, хотя крови из ноги налилось — будь здоров.

В небе кругами ходили белые птицы. Опушка леса полнилась шалашами, самодельными палатками, в стороне возвышался новый королевский шатер.

Пахло смолой и спокойствием. Временным. Очень коротким.

— Спасибо, Лена. — Эльвира сидела, разглядывая исцеленную мною пятку, полы длинной юбки складками лежали на траве. — Могу пройти еще столько же… И еще столько же… И ходить всю жизнь. — Она улыбнулась, по обыкновению грустно.

— Вам нельзя босиком, — рискнула посоветовать я. — Ноги нежные.

— Истоптать сто пар железных башмаков, — сказала Эльвира, как будто повторяя чьи-то слова. — Ис-топ-тать сто пар… Слышите? Топот.

— Ну да. А если сказать «шесть мышат» — будет шелест…

Принцесса серьезно на меня посмотрела:

— Вы знаете, Лена, историю о короле-призраке?

— Как это?

— Один король — в давние времена — повел Королевство в поход. Поход был долгий и трудный, они потеряли много людей… И вот они нашли новый мир, но король сказал, что он недостаточно хорош. Королевство снова отправилось бродить, и вскоре люди вышли на прекрасный берег, но король сказал, что королевству здесь не место. Они снова бродили, падали и умирали в дороге, а когда те, кто выжил, снова вышли на зеленый луг под сенью леса — просто не смогли остановиться. Король вел их вперед и вперед, умершие присоединялись к каравану бесплотными призраками, и сам король стал бесплотным. Они до сих пор бродят по неоткрытым землям — процессия мертвецов… Они никогда не остановятся. Даже когда будут изношены сто пар железных башмаков.

Эльвира говорила спокойно, даже улыбалась, но у меня холодок пробежал по спине.

— Но, ваше высочество, вы же не хотите сказать…

— Конечно, не хочу. Я просто делюсь своими страхами… Мне снятся кошмары, Лена. Я вижу, как все мы идем, мертвые, истлевшие, и вы, и… и Александр.

Она потупилась.

— Но ведь здесь в самом деле почти нет тонкого мира! — горячо забормотала я. — Я сама видела! Это место не подходит, разве король виноват?!

— А что такое тонкий мир? — вдруг спросила Эльвира.

Я растерялась:

— Вы не знаете?

— Все говорят о нем, но разницу между «тонким» и «толстым» видят только маги… Вы видели?

— Да, — сказала я неуверенно. — Его величество показывал мне…

Эльвира ничего не ответила, только уголки ее губ опустились книзу.

— Его величество не стал бы показывать мне того, чего нет, — сказала я упрямо.

— А я разве это имела в виду? Я надеялась, что вы, как человек сведущий, объясните…

— Гм, — я прокашлялась, — тонкий мир — это… ну что-то вроде волшебной оболочки, которая окружает любые, самые неволшебные вещи. Примерно так.

— И при чем тут Королевство?

— А Королевство, — я старалась придать голосу уверенность, — это что-то вроде зерна, из которого вырастает новый мир. Упало зерно — мир проклюнулся. Сперва он молодой и волшебный. Потом созревает, теряет волшебство. А когда мир совсем созрел, зерно должно отделиться и снова упасть на землю. Вот так я понимаю.

Эльвира внимательно слушала. Я приосанилась — почувствовала себя «человеком сведущим».

— А здесь нет подходящей почвы для нашего «зерна». Не бросать же его на камень, верно?

— Ты меня убедила, — сказала Эльвира серьезно. — Честно… спасибо тебе. За мою пятку… и вообще за все.

— Да не за что.

У меня было странное чувство, будто в нашей с Эльвирой паре старшая — я, а не принцесса. Очень редко большие девчонки умеют общаться с мелкими, будто с равными. Во всяком случае, мне на таких раньше не везло.

Хорошо бы у них с принцем все сложилось нормально.

Прошло несколько дней. По распоряжению Оберона мы с Гарольдом оказывали сельчанам разные «магические услуги» — это была плата за повозки, провиант, свежих лошадей, одежду и обувь и все, чем нас снабжал этот прижимистый народец. Самым трудным, как ни странно, оказалось излечить от икоты жену старосты: она икала уже много лет подряд, давно привыкла к этому и всячески сопротивлялась нашему колдовству. Гарольд, у которого вечно недоставало терпения, разозлился и в конце концов так «вылечил» старостиху, что та чуть не задохнулась. Мы пережили несколько неприятных минут, но в конце концов этот рискованный опыт пошел женщине на пользу: она смирилась с тем, что больше икать не будет, и даже слегка обрадовалась. А муж ее — тот вообще пришел в восторг, обещал поддержку Оберону (в разумных пределах) и выдал нам по крохотному сморщенному яблоку — «на дорожку».

Мы возвращались в лагерь — пешком. Из-за всех заборов на нас глазели настороженные, недоверчивые глаза.

— Скупердяи, — бормотал Гарольд, подбрасывая на ладони свое яблоко, отчего червяк, сидевший внутри, то выглядывал испуганно наружу, то снова прятал головку. — Я бы тут не остался ни при каком раскладе. Чего там! Будь я королем — просто пригрозил бы. Не дадите повозку — нашлю сосунов или хватавцев. Пугнуть, так они иначе запели бы…

— Хорошо, что ты не король. — Я улыбнулась. — Король должен быть добрым.

— Король не должен быть добрым. Король должен быть королем.

— Не поняла. — Я удивленно покосилась на учителя. — Оберон не добрый, по-твоему?

— Добрый. — Гарольд кивнул. — Но не только.

Я задумалась.

Мы вышли из селения. Из-за крайних домов выскочили две огроменные собаки и с гавканьем кинулись в нашу сторону. Гарольд кровожадно ухмыльнулся, поднял посох; собаки моментально сделали вид, что им нет до нас никакого дела, и быстренько исчезли в бурьянах.

— Гарольд, а что за легенда о короле-призраке?

— Это не легенда. Они на самом деле ходят.

— Что, целое призрачное Королевство?!

Гарольд кивнул:

— Да. Они так и не нашли себе нового места. И все погибли в пути, и призраки понемногу присоединялись к живым… Что? Струсила? Поджилки трясутся?

Гарольд делал вид, что это смешно. Я тоже через силу улыбнулась.

Глава 19

ТУМАН

И вот мы снова вышли в путь. Не могу сказать, чтобы я так уж огорчалась по этому поводу: когда схлынула усталость и задремал страх, мне самой расхотелось оставаться по соседству со «скупердяями».

Нам выпал целый день легкой дороги. Весело катились новые повозки. Резво бежали отдохнувшие и отъевшиеся кони. Реял впереди Фиалк, то приподнимался над землей, то снова мял траву копытами, вытягивал лебединую шею, посверкивал крокодильими зубами. Интересно, какой он породы? И есть ли такие кобылы? И бывают ли у них жеребята? А не подарил бы мне Оберон крылатого зубастого жеребенка — когда-нибудь потом, за верную службу?

Наши посохи пророчили безопасный путь — ни справа, ни слева, ни спереди, ни сзади Королевству не грозило никакой беды. Не путешествие — прогулка; я до того расслабилась и развеселилась, что прямо на ходу, в седле, занялась упражнениями по взлету.

На привале я тренировалась каждый день. Иногда вовсе ничего не получалось, а иногда мне удавалось уменьшить свой вес настолько, что даже травинки под ногами разгибались. Я пыталась заставить Гарольда учить меня, он долго увиливал и наконец признался, что сам летает плохо. И в самом деле: то, что он смог мне показать, походило скорее на барахтанье в киселе, чем на парящий полет Оберона.

Серый конь странно отреагировал на мои тренировки в седле: ему, наверное, не понравилось, что всадник на спине становится то легче, то тяжелее. Он ржал, взбрыкивал и возмущался до тех пор, пока я не соскочила с седла и не побежала рядом, иногда подпрыгивая и на мгновение зависая в воздухе.

Подъехал Ланс, некоторое время наблюдал за моими упражнениями, потом сказал:

— Завышаешь точку приложения силы — центр тяжести у тебя не в голове! И обрати внимание на вектор. В динамике он иной, чем в статике.

И поехал дальше, в голову колонны. Ну что у него за манера выражаться, в самом деле?

На другой день мы въехали в лес, холодный и мокрый. Земля здесь была изрезана оврагами, завалена мертвыми стволами. То сгущался, то редел туман. Гнилые пни стояли, как уродливые памятники. Все вдруг вспомнили, что мы на неоткрытых землях и что, может быть, самое трудное еще впереди.

— Смэ-эрть, смэ-эрть!

Маленькая черная птичка вилась перед моим лицом, кричала голосом сумасшедшего нищего из таверны «Четыре собаки»:

— Смэ-эрть!

— Заткни ее, — бросил Гарольд. — Чего смотришь? Это смертоноша, от нее никакого вреда, кроме шума…

— Смэ-э-эрть!

— Заткнись! — Гарольд стрельнул в птичку маленькой колючей молнией. Полетели перья. Припадая на одно крыло, смертоноша поднялась вверх и сбросила оттуда вместе с каплей помета:

— Нэ-энавижу!

— К дождю, — невозмутимо сказал Гарольд.

Я перевела дыхание.

Мы разбили лагерь на краю оврага. Здесь было относительно чистое место: в овраге лес редел. Появился ветерок, снес мошкару, развеял туман, и все увидели, что на противоположной стороне оврага белеет круглая башенка с широкими зубцами на крыше.

— Что это, ваше величество?

Оберон разглядывал башенку из-под ладони:

— Эх, Лена… Будь я моложе да будь нас всех немножко меньше — я бы, честное слово, основал бы Королевство там. Очень хорошее место. Даже странно — посреди такого леса, и такое спокойное, такое чистое место…

— Там живут?

— Пока нет. Но обязательно поселятся.

— А кто построил эту башню?

— Никто. Такие белые башни — как маяки, они дают нам знать: здесь благосклонен к нам тонкий мир…

— Как это? Она сама выросла, что ли, будто дерево? Такое бывает?

— Бывает. — Оберон все еще смотрел через овраг. — Эх, Лена, где мои тринадцать лет? Или хотя бы двадцать? А?

— Вы совсем не старый.

— А кто сказал, что я старый? — Оберон рассмеялся. — Но я и не молодой, вот в чем беда. А ты уже ужинала?

Трудно заснуть, когда над ухом то и дело кто-то орет «Смэ-эрть!». Кажется, смертоношам нравилось над нами издеваться: они специально дожидались, пока человек заснет, и тогда орали ему в ухо. Приходилось, ругаясь, вскакивать, хватать посох, стрелять в темноту — а черной птички к тому времени уже и след простыл, она потешалась над нами в ветвях ближайшей елки. Кончилось тем, что мы с Гарольдом под руководством Ланса накрыли лагерь звуконепроницаемой сеткой.

Сетка держалась до утра. И странно было видеть молнии, пересекающие все небо, и не слышать при этом ни звука.

— М-да, — задумчиво сказал Гарольд. — Сегодня мы далеко не уйдем.

Оберон, как и в прошлый раз, укутал лагерь радужной защитной пленочкой. Дождь молотил по нашим палаткам, по наскоро срубленным еловым шалашам. Грустили мокрые лошади. Шевелилась опавшая хвоя — это лезли, разрыхляя почву, остроконечные белые грибы на тонких ножках. Каждый гриб глядел на нас выпученным, белесым, мертвым глазом. Их топтали, сбивали, сжигали посохом, но они все равно лезли и глядели.

Все Королевство провело этот день у костров. Я сидела, нахохлившись, между Эльвирой и Гарольдом, слушала разговоры и старалась не смотреть наверх.

Потому что утром я видела смырка — огромную многопалую ладонь, потянувшуюся с неба ко мне. Именно ко мне; ладонь раскрылась, собираясь схватить меня в горсть, но наткнулась на радужную пленку Оберона и убралась опять на грозовое небо.

Одна была польза от ливня и грозы: смертоноши больше не орали.

Замучили они совсем. Честное слово.

— Лена? Лена, вы спите?

Мне как раз снилась мама. Как она ласково будит меня, гладит по щеке, и ладонь ее пахнет знакомыми духами. Будто она одета как на праздник, улыбается, зовет: «Леночка, доченька, вставай…»

— Лена!

Я села, перехватив поудобнее посох, готовая сбить с лету все, что движется.

— Лена… Это я! Александр!

Я протерла глаза. Посмотрела ночным зрением: действительно, полог шалаша был приоткрыт, в дверях стоял на четвереньках принц. Верхняя половина его была в шалаше, нижняя — снаружи.

— Лена, — шептал он, — пожалуйста… Надо поговорить.

— Ночью? — спросила я сварливо. Мне было обидно и грустно, что мой сон оказался только сном. Да, этой ночью я хотела к маме, как последняя детсадовка. И мне было досадно, что принц меня разбудил.

— Другого времени не будет… Выходите, больше нет дождя.

Сопя, как Гарольд, я выбралась. Огляделась…

С меня моментально слетел сон.

Ночное небо сияло. На фоне звездных скоплений тянулись друг к другу руки-ветки. Было тихо, торжественно тихо, и от того, что этот мир такой прекрасный, у меня слезы навернулись на глаза.

На дне оврага лежал туман. Он был очень плотный, его верхние слои казались поверхностью молока в блюдце. А над туманом, на другой стороне оврага, светилась башенка. Вот прямо-таки светилась — как звезды.

— Лена… — еле слышно бормотал принц. — Сейчас Гарольд на страже, но он следит за лесом, а не за лагерем… Я вас прошу: храните в тайне наш разговор. Что бы там ни было, что бы вы ни решили — никому не говорите. Поклянитесь.

— Клянусь, — сказала я и тогда только вспомнила, что говорил мне король насчет клятв. — А… что случилось?

Из-за ствола большой елки вышла Эльвира. В свете звезд она была бледной и такой красивой, какой прежде я ее не видела. В волосах у нее блестели жемчужные капли — венец? Диадема? Или просто капли дождя с необсохших еловых ветвей?

— Случилось вот что. Мы с Александром хотим… вернее, мы твердо решили… Основать свое Королевство. Новое. Молодое. Вы слышали, что сказал вчера Оберон?

— Что?

Эльвира протянула руку к белой башенке на склоне оврага:

— Это место для нас, Лена. Это наш единственный шанс. Маленькое Королевство в дремучем лесу.

— Но там же никто не живет!

— Там поселятся. Стоит нам с Александром занять это место, стоит увенчать головы коронами, хоть бы они были из шишек, и сесть на троны, хоть бы они были из пеньков, — и на другой же день здесь поселятся новые люди. А Оберон со своими пойдет дальше, найдет место, пригодное… И рано или поздно признает, что Александр ничем не уступает ему. Когда из нового могучего Королевства придут к нему послы… Он поймет! Он поймет, что его сын достоин его славы! Так будет, Лена, ну разве это не справедливо?

— А… вы уже говорили с Оберо… с его величеством?

Эльвира и принц переглянулись.

— Лена, — глухо сказал принц. — Он нас не отпустит. Он не верит в меня.

Я, кажется, слегка побледнела. Во всяком случае, щеки стали холодными.

— Но… вы же не можете… без его разрешения? Его надо как-то уговорить?

— Его не уговоришь, — твердо сказала Эльвира. — Поймите, Лена: Оберон признает только одного короля. Себя. Сама мысль о том, что кто-то еще может претендовать на это звание…

— Я ведь не хочу его свергать! — Принц сцепил ладони. — Мне не нужен его трон! Мне нужен мой собственный…

— Мы уйдем без разрешения, — шепотом сказала Эльвира. — Вот, слово сказано. Если вы сейчас пойдете и донесете королю — вполне возможно, нам отрубят головы.

— Нет. — Я даже засмеялась. — Он же никак не наказал тех принцесс, Алисию и Ортензию!

— Ш-ш-ш! — Эльвира испуганно глянула по сторонам. — На этот раз речь идет не о капризе. Речь идет о настоящем расколе, настоящем бунте… как их понимает король. Это серьезно, Лена.

Она так это сказала, что я вдруг поняла: да. Серьезно.

И щеки мои совсем онемели.

— Я же поклялась молчать… И вообще, при чем тут я? Зачем вы меня позвали?

Принц и Эльвира взялись за руки. Посмотрели друг на друга. Потом вместе — на меня.

— Нам нужен маг, — сказала Эльвира. — Нам — в смысле, нашему королевству. Верховный маг. Самый главный. Магистр.

— Я?!

— А почему нет? Ты делом доказала, что твое могущество не уступает могуществу Ланса. Или даже самого Оберона.

— Ну что вы…

— Да. А недостаток опыта — дело поправимое. Ты бы согласилась?

Я проглотила слюну:

— Нет. Простите, я не могу. Я не предам Оберона.

— Мы так и думали, — сказал принц после паузы. — Ты не просто могучий маг, ты благородный человек. Но у нас есть еще одно предложение. Когда там, в башне, возникнет новое Королевство, ты сможешь перенестись домой. В один шаг.

Я вспомнила сон, прерванный появлением принца. Домой, вернуться домой… К маме… Она вот-вот придет с работы. Станет кормить ужином Петьку и Димку, а я обниму ее за шею и пообещаю обязательно исправить алгебру. Жизнь ведь судит нас по экзаменам, правильно говорят учителя…

— Погодите, — сказала я растерянно. — Как же… Ведь все равно выходит предательство. Выходит, что я бросаю Королевство в пути. А что там впереди, мы же не знаем? Может, все они погибнут потому, что не будет рядом лишнего боевого посоха?

Принц и Эльвира переглянулись в третий раз.

— Мы знали, что ты откажешься, — очень грустно сказал принц. — Что предпочтешь, может быть, умереть в дороге, но не бросить Королевство Оберона… Тогда у нас к тебе последнее предложение. Вернее, просьба. Если ты нам откажешь, мы не будем в обиде. Просто… мы тогда погибнем, наверное.

— Отчего?!

— Мы пойдем туда, через овраг, — заговорила Эльвира, и свет звезд матово разливался на ее белом лице. — Через туман. Пожалуйста, проводи нас немного. Посмотри, открыт ли путь, нет ли опасности…

Я невольно глянула на башенку. Сейчас, под звездами, она казалась очень близкой. Прямо рукой подать.

— Но король ведь все равно завтра узнает…

— …Что ты нам помогала? А как он узнает? Никак. Если ты сама ему не скажешь.

— Нет, он узнает, что вы ушли!

— Тогда будет поздно нас возвращать, — сказала Эльвира со скрытым торжеством. — Мы будем суверенным Королевством.

Я молчала, растерянная.

— Сперва король будет гневаться, — сказал принц. — Но потом — потом все уляжется. Он сам поймет, как был не прав. И когда через много лет он узнает, что ты не допустила нашей гибели в этом овраге, — он будет благодарен тебе.

— Благодарен, — подтвердила Эльвира.

Я посмотрела теперь уже на овраг. Туман… А что там, под туманом?

— Нет, ребята, мы так не договаривались, — сказала я чуть охрипшим голосом. — Врать Оберону…

— В чем врать? Просто промолчи!

— В конце концов, ты ведь не обещала не отходить от лагеря ни на шаг? Почему бы тебе не прогуляться под звездами? Почему бы тебе при этом не пощупать посохом возможную опасность? А мы просто случайно оказались рядом… Мы ведь за себя отвечаем, а не ты за нас, — у Эльвиры ясно блестели глаза.

Я посмотрела на нее: совсем взрослая… красивая… влюбленная. И принц рядом. Смотрит жалобно, как собачка:

— Мы же все равно туда пойдем! И если мы погибнем — как ты будешь дальше жить?

Я молчала.

— Мы уходим. — Принц поправил на плече мешок. — Прощай.

Они повернулись и зашагали в темноту.

— Стойте! — Меня трясло. — Ладно… Час могу вам выделить. От силы час! Если там опасность на дне — тогда отступаем, ясно? И если вы меня предадите, если расскажете Оберону…

— Ни за что! — Принц вспыхнул. — Лена… Приезжай потом к нам в Королевство! Вот увидишь — я велю поставить тебе памятник!

Я фыркнула. Представила себе этот памятник у входа во дворец: каменная, я стою в гордой позе с посохом, из навершия бьет фонтан…

Елки-палки! А хорошо бы!

Ночь стояла тихая-тихая. Из палаток доносились храп и сонное бормотание: лагерь, измученный грозой, спал, и только Гарольд…

— Кстати, где Гарольд?

— На другой стороне лагеря, не беспокойся, он и ухом не поведет. Да и вообще: ты что, не имеешь права погулять?

Насчет права на такие прогулки я сильно сомневалась. Ничего: в любой момент можно повернуть назад. В конце концов, я отказалась от должности верховного мага, от немедленного возвращения домой… Я не предательница. Наоборот, могу собой гордиться.

Путь в овраг был непростой, но и не очень сложный. Спускались налегке, только принц нес на плечах дорожный мешок — в нем что-то негромко звякало — наверное, котелок. Я шла впереди, смотрела ночным зрением, подсказывала принцу и принцессе, куда лучше ставить ноги.

На границе туманной пелены остановилась. Поводила посохом вперед-назад, вправо-влево… Вроде бы опасности не было. Вот только туман…

Он мне не нравился.

— Может, дальше вы без меня? — спросила я и покраснела. Выходило так, будто я отправляю беззащитных людей навстречу опасности.

— Только двадцать минут прошло, — сказал принц, цокая от сырости зубами. — Ты же нам обещала час?

— Там что, нечисто? — спросила Эльвира.

— Да как сказать… — Я покачала головой. — Ланс сказал бы… уровень зла не превышает фоновый.

— Тогда пойдем?

— Давайте держаться друг за друга, — решила я. — И, если что, выполнять мои приказания немедленно!

Сжимая одной рукой посох, а другой ладонь принца, я смело ступила в туман.

Он в самом деле был как густое молоко. Он поднялся мне до колен, потом по грудь, потом по шею. Погружаясь с головой, я невольно задержала дыхание и зажмурилась. Открыла глаза — ура! Я видела! Видела в тумане! Правда, нечетко. Все вокруг было подернуто дымкой, похожей на желтоватый расплавленный парафин.

Дно оврага было гладкое, без впадин, без острых камней. Я поводила посохом — уровень опасности не вырос. Осторожно ступая по песку, перемешанному с опавшей хвоей, я повела принца (он ничего не видел, таращил слепые глаза) и Эльвиру (она, кажется, видела лучше, во всяком случае, пыталась всматриваться) к противоположному склону.

Да тут совсем недалеко.

Я доведу их до той стороны оврага — и вернусь. И еще успею поспать до утра.

А если спросят, почему не рассказала вовремя о планах принца и принцессы, — скажу чистую правду. Я ведь поклялась молчать, а клятва — это обязательство.

Мы все еще спускались, но самое низкое место оврага было уже совсем рядом, тут, перед нами…

Дернулся посох у меня в руке. Как чуткая удочка, ощутившая поклевку. Я повернула голову…

— Опасно! Назад! Назад!

Чуть не выворачивая руку принцу, я кинулась вверх по склону. Он был тяжелее меня, он не мог понять, что происходит, а тащить его у меня просто не было сил. Я снова глянула на темное и мутное, похожее не то на поток пенной воды, не то на приближающийся по дну оврага огромный поезд; у нас еще был шанс отскочить с его дороги, когда Эльвира вдруг рванулась вперед, на ту сторону, к своей мечте, к новому Королевству. И потянула принца за собой.

Рука принца вырвалась.

Не соображая, что делаю, я прыгнула за ними, уперлась посохом в песок и хвою, наставила навершие против лавины, изо всех сил пытаясь остановить ее…

Меня подхватило и понесло, будто в потоке меда. Липкое, теплое, тугое, не встать на землю, не выплыть, не вырваться.

Рядом барахтался принц.

Я видела, как тщетно пытается вырваться влипшая в воздух Эльвира.

Одно хорошо — посох из рук я так и не выпустила.

Глава 20

ОДНИ

Если бы вы упали в реку со сгущенкой…

Если бы миллионы змей, изготовленных на кондитерской фабрике из безвкусного желе, все перепутались и стали медленно извиваться…

Если бы… Короче, никакого удовольствия в этом не было.

В плотной струйчатой массе можно было дышать (с трудом) и кое-что видеть (как сквозь мутную воду). Ни вкуса, ни запаха, ни вообще понятия, что это такое, — как будто сам туман сгустился и сделался нашим врагом. В нем нельзя было плыть: проваливались руки, ноги не находили опоры. Мы барахтались, как космонавты-новички, впервые угодившие в невесомость. Вертясь и дергаясь в прозрачном киселе, мы ухитрились схватиться за руки и не дали «туману» растащить нас в разные стороны — но это была наша единственная победа.

Вокруг неслись, смазываясь, черные тени холмов и деревьев, и только небо, безмятежное жемчужное небо, оставалось неподвижным. Долго это продолжалось? Сто лет. Или тысячу. И я, как ни старалась, ничего не могла сделать до тех пор, пока несущий нас поток тумана не схлынул сам и мы не зависли — на мгновение — в воздухе, между звездами сверху и черной темнотой внизу.

— Ай!

Упав, я ушиблась грудью о посох. Было больно, и кружилась голова, но я все-таки вскочила — как мне показалось, сразу же, хотя на самом деле, наверное, прошло несколько секунд. Рядом поднимался с земли принц…

А прямо перед нами высилась фигура, неясная, серая, почти невидимая в свете звезд. Сжав зубы, я заставила себя посмотреть на нее ночным зрением…

Огромная баба, толстая, приземистая и голая, была соткана, кажется, целиком из тумана. На круглом лице бродили глаза — именно бродили, не имея постоянного места, это были маленькие черные воронки в полупрозрачном студне. Бесформенный нос нависал, будто огромная капля, вот-вот готовая оторваться и упасть. Ее тело оплывало, как горячий ком жира, не разобрать было ни рук, ни ног, ни груди; из уголка большого рта тянулся, как макаронина, редеющий поток полупрозрачного «желе» — того самого, что принесло нас сюда.

От ужаса и отвращения у меня остро заболел живот. Трясущимися руками я подняла посох, заранее зная, что обречена: с этим чудовищем, наверное, не смог бы справиться и сам Оберон. Это она? Та самая, о ком он говорил? «Королева тумана»?!

С хлюпающим звуком баба втянула в себя остатки струйчатой массы. Облизнулась бесформенным и рыхлым, как она сама, языком. Посмотрела прямо мне в глаза. Я отступила, все еще держа перед собой посох — но уже готовая бросать его и бежать, ломая ноги, хоть навстречу верной смерти…

— У зла нет власти! — пискнула я. Набрала побольше воздуха и крикнула еще раз, почти басом: — У зла нет власти!

Навершие моего посоха тускло полыхнуло. Я подняла руку, будто отводя от глаз наваждение. Я хотела, чтобы чудище исчезло, истаяло, провалилось…

Черный рот, утопающий в складках тумана, ухмыльнулся. Снова послышался звук — уханье, бульканье, сип и свист; бабища смеялась. Она сделала, что хотела, ей было любопытно поглядеть, что из этого выйдет. Хрюкнув, она подалась вперед, нависла над нами, как облако, а потом вдруг взмахнула всеми своими складками и взлетела.

И поднималась все выше, улетала все дальше, пока не прояснилось над нами небо, пока мы не остались одни на бесконечной черной равнине.

— Это вы во всем виноваты.

Я их ненавидела — обоих. Они сидели, понурившись, рядышком на стволе упавшего дерева. И принц, и принцесса выглядели неважно — грязные, бледные, у Эльвиры лицо в полосках от слез. У принца разбита губа. Я могла бы подлечить — но вот фигушки. Пусть мучается.

— Это вы! Что вы сделали! Что теперь будет!

Молчание.

Ни у высочеств, ни у меня не было понятия, куда нас занесло и как отсюда выбраться. Мой посох не находил в обозримом пространстве ни Оберона, ни Гарольда, ни Ланса, зато постоянно напоминал об опасности.

Кругом опасность. За каждым колючим кустом, за каждым кривым деревцем, за каждым гниющим пнем. Под ногами — болото. Небо затянуто туманом. Где Королевство? Как его искать?

Что подумает Оберон, когда ему доложат, что принц, принцесса и младший маг дороги пропали?

Ясно, что он подумает. И будет прав: измена. Я польстилась на обещания, захотела стать магистром… Захотела домой… Захотела себе памятник у входа во дворец… И предала Оберона. Предала всех, кто мне верил.

— Значит, так, — сказала я голосом, дрожащим не то от ярости, не то от страха. — Я ухожу. Основывайте свое Королевство… Вот прямо здесь, на этом болоте, и оставайтесь!

Повернулась и пошла прочь. Хлюпала под ногами вода. Когда-то здесь был могучий лес, и торчащие к небу гигантские корни тому свидетели. Потом прошел ураган, или пожар, или еще какая-то беда… Хоть бы и туманная бабища потопталась. Старый лес умер, а новый так и не вырос — разве это скопище древесных уродцев можно назвать лесом?!

Воняло сыростью и гнилью. Посох то и дело содрогался в руках: опасно справа… опасно слева… Я шла все медленнее, вертела головой: мне очень не нравились полянки, затянутые мхом. Хорошо, если там просто трясина под зеленым покрывалом. А если в трясине есть еще и хозяева?!

И еще эти точки в небе… То появляются, то пропадают в тумане. Птицы? Хотелось бы верить…

Те, кто летали, спустились пониже. Их было штук двадцать, из тучи появлялись все новые и новые — мамочки, да сколько же их! Похожие на огромных бабочек… нет! Больше всего эти твари походили на летающие махровые полотенца.

Хватавцы! Множество! Тучи!

Собираются плотной стаей — к счастью, не надо мной… Что-то их заинтересовало совсем неподалеку, там, откуда я пришла…

Принц и Эльвира!

У меня перехватило дыхание.

Я оставила их одних.

«Когда их много, — говорил Гарольд, — они налетают на путника со всех сторон, облепляют так, чтобы не было щелочки, и…»

— На помощь!

Принц стоял, привалившись спиной к тонкому стволу, отбивался от хватавцев палкой. Ему оставалось жить несколько секунд — вот они кинулись все разом, облепили его, будто мокрой тканью, залепили рот, и крик оборвался.

Эльвира кинулась ему на помощь. Голыми руками попыталась оторвать хватавцев от Александра, но где там — ее тоже накрыло, спеленало, как орущую танцующую мумию…

— Держись! — заревела я незнакомым взрослым голосом и ударила по хватавцам «рассыпными искрами», как научил меня недавно Оберон.

Зашипело. Завоняло гарью. Стаи тварей над головой не поредели, ничего не изменилось — принц и принцесса отбивались все слабее…

Рискуя переломать ноги, я скакнула через поваленное дерево, через вывороченный пень — и ударила таким фейерверком, что волосы задымились на голове.

Те из присосавшихся, что остались в живых, поднялись в небо. Остальные скукожились, как горелая бумага. Принц заворочался, стряхивая с себя обрывки дохлятины. Эльвира лежала неподвижно. У меня не было времени помогать ей — на меня нацелилась с высоты многосотенная стая, и весь мой боевой опыт, приобретенный за время странствий, пришелся теперь как нельзя кстати.

Хлопья гари сыпались с неба. Я задыхалась и кашляла; прошла минута, другая, казалось, это никогда не кончится, — и вдруг небо очистилось. Только одна издыхающая тварь планировала, подлетая и переворачиваясь, как надутый ветром полиэтиленовый кулек.

Я всем своим весом навалилась на посох. Оглянулась…

Они были живы, оба. Правда, у принца кровоточила половина лица, будто по ней прошлись наждаком. А Эльвира пребывала, кажется, в шоке — белая, с широченными зрачками, прерывисто дышит, смотрит, но ничего не может сказать…

Я опустилась на колени. Протянула над головой принцессы дрожащую грязную руку с обломанными ногтями:

— Оживи.

Эльвира опустила веки и задышала ровнее.

Принц нервно посмотрел в небо. Я оглянулась, будто опомнившись, подняла антенну-посох, пощупала…

Везде опасность. Но глухая, затаившаяся.

Через несколько часов мы набрели на озерцо и устроили привал. Судьба наша к тому моменту прояснилась окончательно.

Королевства не найти. Мы потерялись на неоткрытых землях.

Без мага дороги принц и принцесса проживут здесь минут тридцать, не больше. А сколько проживем мы все втроем — знает только «королева тумана».

Усевшись на берегу, мы дружно впали в оцепенение. Не хотелось ни двигаться, ни говорить; на поверхность озерца время от времени вырывался со дна большой пузырь, лопался, и тогда по масляной глади расходилась круглая волна.

— Что это было? — спросил наконец принц. — Кто там смеялся?

Оказывается, они с Эльвирой не видели туманную бабищу. Только ощущали беду и слышали смех. Я описала им, не жалея подробностей, все, что произошло в первые минуты после нашего освобождения из потока.

— Значит, это она все подстроила?! — Принц почти кричал. — Значит, это она… Она внушила нам идею уйти, оставить Королевство, зажить своей…

— Никто вам не внушал, — сказала я жестко. — Вы сами этого хотели уже давно. Вы только об этом и мечтали. Я слышала ваши разговоры!

— Ты подслушивала?!

— Тише, принц, — сказала Эльвира. — Лена не сказала ни слова королю, вот о чем подумай. Если бы она не была такая благородная…

— Мы бы здесь не сидели, — зло оборвала я. — Надо было сразу все выложить, и тогда…

— Нам бы отрубили головы, — спокойно закончила Эльвира. — Вернее, мне. Александр все-таки единственный сын короля. А я — ходячая угроза раскола. Оберон не стал бы со мной церемониться.

— И правильно! — Я смотрела ей в глаза. — Потому что теперь — теперь! — Королевство осталось без мага дороги. Как эта баба и хотела с самого начала. И они там могут погибнуть, все наши люди, все…

— Не преувеличивай. — Эльвира чуть улыбнулась. — Потерять тебя Оберону обидно, конечно, но это не самая страшная потеря. Магической силой король превосходит тебя в тысячу раз. А есть ведь еще Ланс. И Гарольд…

— Ах, вот как?! Что же ты мне раньше говорила, что я могуществом равна Оберону? Подлизывалась, да?

— Не кричи, — устало вздохнула Эльвира. — Я, может, хочу тебя успокоить. А ты злишься.

Мы замолчали. Стало тихо. Только булькали, поднимаясь со дна, пузырьки: буль… буль…

— Нам нет смысла ссориться, — снова начала Эльвира. — Мы в одной яме. Надо выбираться. И ты, Лена, прекрасно понимаешь, что твоя ответственность сейчас — это мы. От тебя зависит, будет жить сын короля — или его сожрет какая-то пакость.

Разумеется, мне нечего было ей возразить. Я уныло молчала.

— Мы должны бороться и выживать, — продолжала принцесса увереннее. — И когда мы выйдем на новое место — мы все-таки обоснуем там Королевство. Тогда ты станешь верховным магом… или уйдешь домой. Для тебя это тоже единственный шанс, пойми!

— Все равно я останусь предателем.

— Кто сказал? Кто сказал «предатель»? Оберон, может быть, никогда не узнает, что с нами случилось. Например, он подумает, что на нас с принцем напало чудовище, ты кинулась нас защищать и мы вместе погибли… Оберон, может быть, тебя павшим героем считает, а вовсе не…

— Кого ты хочешь обмануть? — Я смотрела на озеро. — Оберона? Меня? Себя?

Какая неприятная, неестественная тишина стояла в этом лесу!

— А что мы будем есть? — уныло спросил принц.

Спросил бы чего-нибудь полегче!

Без посоха просто не знаю что бы я делала. А так удалось и огонь развести, и одежду высушить, и отыскать среди множества уродливых грибов такие, которые безопасно есть. Мы накалывали грибы на прутики и пекли на углях. Хорошо бы еще рыбу поймать, да удочки нет, а посохом я не умею…

Мы согрелись, кое-как утолили голод и даже немножко поспали — принц с Эльвирой в обнимку, я в стороне, свернувшись калачиком. Они любили друг друга, жалели друг друга, поддерживали, я не могла этого не видеть, эта любовь могла быть хоть слабым, но оправданием тому, что мы сделали…

Только мне не было оправданий.

Будь проклят день, когда я познакомилась с принцем на берегу. Будь проклят день, когда я стала хорошо к нему относиться. Он чувствовал во мне эту слабость: не пошел ведь к Лансу, к Гарольду — ко мне пошел, предлагая измену, и не ошибся.

А казалось так просто: перейти овраг и вернуться обратно!

Я лежала в обнимку с посохом и вспоминала того, кто дал мне мое первое магическое оружие. Воображала, как Оберон сидит в шатре, спокойный, как обычно, и суровый, как никогда прежде. И Гарольд не знает, куда девать глаза. И Ланс разглядывает свой костяной посох с полным равнодушием на лице: измены случались прежде, измены будут всегда. Не беспокойтесь, ваше величество, еще есть маги, верные вам и Королевству…

А если навалятся сосуны?

А если снова придется уходить от опасности под землей? Втроем не удержать тоннель, он завалится, все погибнут…

А что думают обо мне стражники? Повара? Музыканты? Мать Гарольда? Наверное, только и разговоров…

Или наоборот: все молчат, будто сговорились забыть мое имя. Будто меня никогда с ними не было. Как будто я не спасала их, рискуя жизнью…

И я заплакала от жалости к себе. И еще от стыда.

…Хорошо, что нет пути назад. Потому что не знаю, как бы я осмелилась посмотреть в глаза Оберону. Будь что будет: я доведу влюбленных до безопасного места. Пусть делают что хотят. Пусть строят свое Королевство — на предательстве… А я уйду домой. И больше никогда в жизни не открою ни одной сказки, буду читать и смотреть только о том, что существует в моем мире. О политике, технике, спорте. О моде. Выучусь, стану экономистом. Заработаю много денег. Куплю квартиру…

Слезы текли по моим щекам, падали в мох и тонули в нем, не оставляя следов.

Глава 21

СКИТАНИЯ

Вот оно, мое Королевство. Бредут, взявшись за руки, глядя под ноги. И правильно делают: земля неровная, торчат корни, то и дело попадаются то ямы, то чьи-то норы…

Содрогнулся посох в руке. Опасность. Где, сверху? Справа? Слева? Где?! Ах, снизу…

Так и есть: в дыре под раскоряченным пнем поблескивают глазки. Вроде маленькие. Но не дадим себя обмануть: «оно» может быть ядовитое. Или их много. Или это не глаза, а…

Посох реагирует быстрее, чем я. То, что казалось пнем, на самом деле что-то совсем другое. Вот оно поднимается, опираясь на «корни», с треском делает несколько шагов вперед…

Красно-зеленая струя охватывает его будто огненным поясом. Тварь содрогается, но все равно идет, тянется корнями-щупальцами, одно из них обвивает посох и рвет из рук — сдирая кожу с ладоней.

Но главный удар уже нанесен. Пламя взметывается откуда-то снизу и охватывает пень целиком. Я вырываю посох из конвульсивно дергающегося щупальца.

Воняет. Фу. Ну и гадость.

Из костра разбегаются, посверкивая глазками, коричневые плоские существа. Каждое похоже на крысу, которую переехал асфальтовый каток.

«Пень» валится на бок. В основании у него — подгоревшая мясная гадость, похожая на иллюстрацию из врачебного справочника.

Я отвожу глаза.

Как считать дни? Делать зарубки на посохе? И есть ли вообще смысл — их считать, если один похож на другой?

Мертвый лес казался бесконечным. Из еды имелись только грибы, меня уже тошнило от одного их запаха. Из развлечений были страшилища, атаковавшие нас почти непрерывно, днем и ночью.

Но главное — я была одна. Совершенно. Как никогда в жизни.

Эльвира и принц были вдвоем. А я — я не имела с ними ничего общего.

Однажды ночью (а ложилась я в одежде, с посохом в руках, надеясь на чуткость моего оружия) я никак не могла заснуть. Лежала и ворочалась, и смотрела, как ползет по небу луна; мне казалось, что я заболела, валяюсь с температурой и вижу бесконечный страшный сон.

Тихо встал принц — мое ухо, тренированное, различало треск каждой иголочки у него под ногами.

Он наклонился ко мне. Он знал, что я не сплю.

— Лена… давай помиримся, а?

— Я с вами не ссорилась.

— Видишь ли… Все равно ничего не вернуть. Какой смысл на нас обижаться? Эльвира переживает за тебя… Она по-своему тебя любит, хочет, чтобы вы были подругами. Пойми: все это когда-нибудь кончится. У нас впереди много хорошего. Свое Королевство…

— Это у вас впереди, а не у меня.

— А ты максималистка. Знаешь, что это? Это человек, который не признает никаких компромиссов, соглашений… Мы виноваты перед тобой, это правда. Но мы ведь сознаем свою вину. И просим прощения. И готовы загладить… Лена! Ты замечательный маг дороги! На тебя вся наша надежда, мы будем очень благодарными — всю жизнь… Ну прости ты нас, пожалуйста! Так же нельзя идти — врагами…

— Я вам не враг, — сказала я упрямо.

На другой день после долгого, утомительного пути по болоту мы вышли к тому самому озерцу, от которого началось наше самостоятельное путешествие.

Я пыталась убедить себя, что это другое, просто очень похожее место. Но самообман не мог длиться долго: вот следы от нашего костра. Вот зарубки на стволе. Вот клочок Эльвириной юбки.

Не осмеливаясь глядеть на своих спутников, я села на берегу. Уставилась на воду. Все так же поднимались пузырьки со дна: буль-буль…

Оберон не успел научить меня ориентированию на магической местности. Он просто не знал, что мне это понадобится. А может, все дело в туманной бабище? Может, именно это она имела в виду, когда смеялась над нами?

Все было кончено. Так мне показалось в эту минуту. Я поняла, что никогда не вернусь домой. Никогда не увижу маму.

А следующая мысль была еще ужаснее: а что будет с моим миром, если я в него не вернусь?! Он ведь так и застыл, ожидая меня, на дороге домой я должна прийти в то же самое мгновение, из которого ушла… А если я никогда не приду? Что же, мой мир так и будет застывшим до скончания веков?! И мама никогда не придет с работы… И…

Я хотела зареветь, но в этот момент за моей спиной горько, громко, по-девчоночьи разрыдалась Эльвира. Я оглянулась: принцесса плакала, как маленькая, на плече принца, а тот гладил дрожащей рукой ее волосы и что-то шептал на ухо. И я увидела, как ему страшно и горько и как он собирает все мужество, чтобы казаться спокойным. И тоже, наверное, прощается со всеми своими мечтами: жениться, жить долго и счастливо и умереть с принцессой в один день…

Тогда я встала.

Закусила губу. Ударила в землю посохом…

Бабах!

Зеленый луч ушел в небо. И еще раз. Бабах!

Ответа не было, но я и не ждала ответа. Это был знак мне самой — и туманной бабище. Посмотрим, кто посмеется последним.

Эльвира перестала плакать. Смотрела на меня со страхом и удивлением. Наверное, у меня было в этот момент какое-то особое лицо…

— Не бойтесь, — сказала я им обоим. — Я все равно вас выведу, и ничего с нами не случится. Клянусь.

Теперь мы продвигались медленнее, то и дело останавливаясь. Но это и к лучшему: во-первых, так труднее попасть в западню. А во-вторых, я на этот раз была уверена, что не вожу свое Королевство по кругу.

В самом деле, скоро местность вокруг начала меняться.

Исчезли старые пни и завалы. Появилась травка. Деревья вокруг уже не казались такими измученными рахитиками, как прежде. Суше стал воздух, легче дышалось, появился ветерок. И однажды под вечер мы вышли к развалинам замка.

Несмело подошли к мертвой громадине — и остановились.

Впервые за много дней очистилось небо. Косые лучи лежали на щербатых стенах из серого камня. Одна башня чернела, когда-то сожженная, другая наполовину обрушилась. Ров был пуст, мост опущен. И — ни души.

Я подняла посох. Опасность в замке была, но старая, приглушенная. Наверное, крыша грозила обвалиться. А может, ядовитые змеи поселились в развалинах.

— А давай туда не пойдем, — тихо сказала Эльвира.

— Там не опасно.

— Просто неохота.

Мне меньше всего хотелось смеяться над ее трусостью.

— Если подняться на башню, — предположила я неуверенно, — можно осмотреть все вокруг. Вдруг здесь поблизости есть безопасное место? А мы его пропустим?

— А как ты поднимешься на башню? — возразил принц. — Тут же все от одного чиха развалится…

— Посмотрим. — Я поудобнее перехватила посох. — Давайте поглядим: вдруг здесь найдется что-то хорошенькое для нас?

Хорошенькое нашлось. Во-первых, колодец с чистой водой, глубокий, но с хорошо сохранившимся ведром на цепи и скрипучим воротом. Во-вторых, домик для стражи — во всяком случае, мы решили, что именно стража моста обитала здесь раньше. Эта простенькая с виду постройка не сгнила и не развалилась, хоть дерево и почернело от времени, пусть земляной пол порос травой и мхом. Принц нарубил еловых веток, мы устлали в хижине пол, развели огонь в маленькой глиняной печке и впервые за много дней устроились с каким-то подобием комфорта.

— Я там кролика видел, — сказал принц.

Я оживилась:

— Да? Пойдем на охоту?

— Поздно, — сказала Эльвира. — Темнеет… Что мы, ночь не переночуем без вашего кролика?

Ей нездоровилось в последнее время — болел желудок. Она сильно исхудала, ослабела, но есть почти не могла; я надеялась, что, когда мы добудем нормальную пищу, здоровье принцессы пойдет на лад.

— Ночь мы, положим, переночуем. — Принц с хрустом потянулся. — Но завтра на рассвете… Как их ловят вообще-то?

— Поймаем и голыми руками. — Я смотрела на огонек печи, это было стократ прекраснее любого телевизора. — И запечем… Или сварим? Или половину запечем, а половину сварим?

— Тише, — сказала вдруг Эльвира. — Вы ничего не слышите?

Мы с принцем сразу замолчали.

Издалека приближался шум. Сначала он был смутным, почти неразличимым, но уже через пару минут можно было разобрать мерный конский топот. Бряцание металла. Стук колес. И — от этого звука меня мороз продрал от макушки до пяток — пение трубы. Знак, что поход продолжается и обозу нельзя отставать…

— Оберон идет! — прошептала я в ужасе и восторге. — Это наши…

Эльвира и принц побледнели так, что даже отблески огня в печи не могли придать их лицам теплый оттенок.

Звук каравана приближался.

— Погоди! — шепотом взмолился принц. — Подожди… минуточку…

А у меня и у самой пропало желание бежать навстречу. Ведь придется отвечать. Прямо сейчас. И что я скажу?!

Мы втроем припали к маленькому окошку. Вот показались флажки на копьях… Белый конь и его всадник, на голове всадника блестела корона…

Это был не Оберон.

Замерев, сдавив ладони друг друга, мы смотрели, как появляются один за другим люди. Всадники и пешие. Кареты. Телеги. Снова всадники… Много, длинная вереница, целое Королевство…

Ночь просвечивала сквозь их тела, одетые в лохмотья. Серые призраки-слуги шагали за обозом. Призрак-король восседал на дохлом коне, торчали сквозь кожу круглые лошадиные ребра. На ногах у идущих звякали ржавые железные башмаки. Призрак-трубач поднял ржавую трубу…

Только не привал! Пожалуйста! Только не привал!

Трубач сыграл «долгую дорогу».

Караван миновал замок, даже не глянув на него. Последние из идущих давно скрылись в темноте, а мы все стояли у окошка, держа друг друга за руки и не произнося ни звука.

В эту ночь я совсем не спала. Я думала о нашем Королевстве — том, которое мы покинули. Об Обероне. О Гарольде и его матери.

Что, если их ждет такая же участь? Если они не найдут пристанища и обречены бродить вечно, безостановочно, в железных башмаках?

Печка остыла, в домике стало холодно. Я выбралась наружу (приближался рассвет) и побрела на разведку.

Обойти замок по кругу не удалось: противоположный склон холма был изрезан оврагами и заплетен колючими кустами. На дне рва пузырилась какая-то грязь; я осторожно перешла мост, вошла в открытые ворота и остановилась в нерешительности.

Пустота, гниль, запустение. Ржавое оружие на полу. Человеческий костяк на подступах к лестнице, рядом сломанное тусклое лезвие — кто бы он ни был, но умереть ему посчастливилось прямо на боевом посту…

В дальнем темном углу еще кто-то лежал, но я не стала его разглядывать. Осторожно обойдя останки на лестнице, двинулась вверх по ступенькам. Разрушенный замок был пуст, только звук моего сердца, дыхания да жалобное бурчание в животе нарушали тишину. И я совсем было успокоилась, когда навстречу мне шагнул из-за угла кто-то черный, невысокий, с горящими зелеными глазами.

— А-а-а!

Струя огня ударила из навершия посоха. Чудище пропало — не умерло и не смылось, а просто исчезло. Трясясь, я заглянула за угол: передо мной висели на стене остатки серебряного зеркала, когда-то искусно отполированного, а теперь закопченного дочерна, с рваной дырой посередине.

— Опа, — сказала я жалобным голосом.

Через несколько пролетов обнаружилось еще одно зеркало, и то, что я в нем увидела, неожиданно мне понравилось. Девочка, глядящая на меня из Зазеркалья, была, конечно, чумазая и растрепанная, с губами, обметанными лихорадкой, с незажившей царапиной на носу, — но глаза, налитые зеленым огнем, внушали уважение. От одного такого взгляда нормальный человек кинется бежать без оглядки. Даже чудовище сто раз подумает, прежде чем напасть. К тому же очень внушительно выглядел посох: я держала его небрежно и одновременно цепко, так что сразу было видать: это не игрушка и не бутафория. Навершие посоха озарялось то спокойным зеленым, то мрачным красным огнем.

Вот бы Оберон меня сейчас увидел…

После этой мысли мне сразу расхотелось любоваться собой. Вздохнув, я двинулась дальше — предстояло отыскать безопасную дорогу наверх.

Черная от копоти, сморкаясь и чихая, я выбралась на вершину обгоревшей башни в тот самый момент, когда из-за леса выглянуло солнце.

Зажмурилась, сменяя ночное видение дневным.

Открыла глаза — и снова зажмурилась от яркого мира вокруг, от ветра, забивающего дыхание, от сияния солнечного диска, который наполовину еще был скрыт горизонтом. Потерла воспаленные веки. Посмотрела в третий раз.

Клубился туман над полудохлым леском, где мы бродили много дней. Где-то там серая злая бабища? Следит за нами — или потеряла? Хочет нас погубить — или взялась теперь за Оберона и его людей?

Или ей достаточно того, что в Королевстве — раскол? Ох, не верю: такие бабы все доводят до конца…

Я вздохнула. Пора запрещать себе подобные мысли: после них всегда хочется лечь да помереть, а помирать никак нельзя: я отвечаю за принца и Эльвиру. Осторожно перенесла вес тела с одной ноги на другую (ни одна ступенька здесь не вызывала большого доверия). Посмотрела на запад — туда, куда солнечные лучи едва-едва добрались.

Тоже лес. Но с виду вроде бы поздоровее. Дубы? Сосны? Проклятый туман… В кронах есть просветы, и немаленькие. Поляны? Земля идет под уклон… Пологий спуск… А что там дальше? Там, за лесом?

Туман расступался, как толпа, солнечные лучи расталкивали его, отгоняли к земле. Я прищурилась, всматриваясь. У меня нарастало чувство, что рискованный путь на башню был мною проделан не зря. Там что-то есть, на юго-западе. Сейчас солнце поднимается выше, и я увижу…

Небо. Синее небо. Больше ничего. Крутой склон? Низина? Овраг, что ли?

Стоп, стоп. А небо ли это?

Море.

Мурашки хлынули потоком холодной воды — от затылка до пяток. Море! Там море! Я знаю, куда идти!

Я набрала воздуха, чтобы закричать от радости во все горло. В этот момент камень под моими подошвами вдруг решил, что он слишком долго был частью старой лестницы.

Крак!

Падая, я ухватилась одной рукой за край стены. Подо мной загрохотало, снизу повалила пыль столбом, окутала меня хуже самого густого тумана…

Если бы я научилась летать!

Я попробовала подтянуться на одной руке. Ноги мои заскребли по камню, ища опоры. Вроде бы нащупали крохотный выступ… Я уперлась подошвами, всем телом прижалась к черной стене…

Пальцы соскользнули. Я полетела вниз.

Никогда в жизни не ломала костей. Вот такое счастье: были растяжения и ушибы. Переломов — никогда.

Я лежала на куче камней, недавно бывших лестницей. Надо мной светлел кусочек неба в рамке закопченных каменных зубцов. Ничего себе я летела! Как там мой позвоночник?!

Так, руки вроде бы слушаются. А ноги?!

Я приподняла голову. Посмотрела на свои ноги в черных от копоти сапогах. Правая в ответ на мое усилие чуть пошевелила ступней, будто успокаивая меня: тихо, Лена, все в порядке.

Левая лежала, как-то странно вывернувшись. Я присмотрелась… у меня потемнело в глазах.

Это не просто перелом. Это перелом, как говорят врачи, со смещением. Может, вообще открытый. Ма-ма…

Спокойно. Только не впадать в панику. Никто мне не поможет: принц и Эльвира даже не знают, где я. А догадаются — не решатся войти в замок. А если решатся — не смогут найти дороги. А если и нашли бы — чем они могут мне помочь? Ну чем?

Нога надувалась, начинала пульсировать. Это я пока не чувствую боли. А что будет через несколько минут?

Страх мешал думать. Страх не давал шевельнуться. Я, как муха, застыла на краю паники, еще секунда — я свалюсь в воронку, из которой нет возврата. Меня ждет длинная, мучительная смерть…

Почему туманная бабища не убила меня сразу?

Зачем я вообще согласилась на дурацкое предложение дурацкого Оберона? Как он мог затащить ребенка в мир, где нет гарантии счастливого исхода? Как он смел так рисковать мной?

Оберон!

«Кости тебе сращивать рановато…»

Самое время.

«Возьми посох и представь, что у тебя немеют ладони…»

Посох застрял между камнями — навершием вниз. Что, если изумрудно-рубиновый шар раскололся от удара?

Нет. Этого не может быть. Это посох Оберона, сам король дал мне его, а значит, посох меня не предаст.

Я напряглась что есть сил. Оттолкнулась от камня здоровой ногой. Сдвинулась на сантиметр (обломки камней, поворачиваясь, впивались в спину). Потянулась к посоху… Еще чуть-чуть!

Сломанная нога дернула болью — сразу по всему телу. Казалось, каждая косточка трещит. Каждый нерв просит пощады. Ну!

Я рванулась к посоху. Боль сделалась нестерпимой; пальцы сомкнулись на знакомом древке. Я потянула…

Посох не поддавался. Крепко застрял в щели.

— У зла нет власти! У зла нет…

Скрипнуло, будто железом о стекло. Посох оказался у меня в руках, и навершие полыхнуло зеленым и красным.

Приподнявшись на локте, я обратила навершие к месту перелома. Ладони тут же онемели; боль в последний момент дернула — и растаяла совсем. Вот что почувствовал трубач, мой первый в жизни пациент. Вот почему так прояснилось его лицо…

Несколько минут я отдыхала, лежа на спине. У зла нет власти; мне не больно и уже почти не страшно. Я маг дороги. Я выберусь.

Только надо вспомнить, как выглядят кости. Не те, что в мясном ряду на прилавке. А те, что в учебнике по биологии — мы же учили скелет… В руке их две — локтевая и лучевая. А в ноге?! Где тут голень, где бедро, где коленная чашечка?

Используя навершие посоха как ножик, я разрезала кожаную штанину. То, что я под ней увидела, — синее, раздувшееся, с торчащими обломками кости…

Меня снова чуть не покинуло мужество.

Бедные врачи. Они все это учат. Они все это лечат; у них нет посоха. А у меня есть. В конце концов, пусть срастается кое-как, лишь бы крепко, лишь бы я могла ходить. Неужели не справлюсь?

Отдышавшись, я поудобнее устроилась среди камней, закусила губу, крепко сжала посох — и принялась за дело.

— Где ты была?! Мы уже думали… Мы думали… Мы не знали, что думать!

Был почти полдень. Я вышла из замка, сильно хромая, опираясь на посох, как на клюку. Эльвира кинулась мне навстречу, готовая одновременно целовать и бить по щекам; правда, встретившись со мной взглядом, принцесса поубавила пыл и заговорила тише:

— Лена… Что с тобой?

— Там море. — Я указала на юго-запад. — Не очень далеко. Если по прямой — так вообще рукой подать.

— Ты была на башне?

Спокойно и сухо, как подобает боевому магу, я рассказала Эльвире и принцу обо всем, что со мной случилось. Оба долго молчали. Под их потрясенными взглядами я чувствовала, что расту, расту, утыкаюсь макушкой в небо…

— Я там кролика испек, — сказал принц шепотом. — Пойди поешь… а?

Глава 22

ПОЕДИНОК

Я научилась ловить посохом рыбу!

Так рыбачить было куда интереснее, чем удочкой. Если бы меня попросили научить кого-то — я бы, наверное, бессильно подбирала слова, водила в воздухе руками и раздражалась, как Гарольд, от того, что ученик такой тупой. Вот так подводишь… чувствуешь — рыба? Не чувствуешь? Но это же очень просто. Спускаешь в воду воображаемую петельку, цап — за жабры… что, непонятно, как это «цап»? Да вот попробуй!

Мысли о Гарольде — и вообще о Королевстве — уже не были такими мучительными. Мне приятно было вспомнить, как мы вместе сражались и вместе отдыхали. Как мы болтали, покачиваясь рядом в седлах… И как у нас не было ни минутки на лишнее слово, потому что надо было сбивать сосунов-разведчиков…

И как Гарольд сказал: «Ленка, ты настоящий друг». Тогда мне было приятно, но я не придала его словам особенного значения.

А теперь все чаще думала: что он имел в виду?

Принц и Эльвира добровольно приняли на себя обязанности поваров. И принц, между прочим, оказался в этом деле весьма полезным — он умел то, за что я никогда бы не взялась. Например, разделывал кроличьи тушки. А я даже смотреть на это не могла.

Эльвира чувствовала себя лучше — с тех пор, как мы перестали есть грибы и ягоды, ее желудок явно повеселел. Я шагала бодро, хоть и прихрамывала: нога все еще плохо разгибалась и временами болела. Я старалась не обращать внимания: вот наберусь опыта и сращу кости получше. А может, само пройдет.

Места, по которым мы теперь шли, оказались не такими щедрыми на чудовищ: один раз я прикончила гигантскую «двойную змею», неприятно похожую на набитые песком колготки, в другой раз попалось какое-то чучело на тонких ножках, с круглым волосатым брюшком и огромным ртом. Чучело в жизни не видело боевого мага и страшно удивилось, когда я засадила ему молнию прямо в разинутую пасть. Завоняло паленым; чучело кинулось удирать, я ударила вслед, но промахнулась…

Мы шли под уклон, к морю. Каждый вечер я надеялась, что вот еще несколько дней — и мы почувствуем его запах, услышим шум, выйдем наконец на берег. Но дни проходили, и я стала беспокоиться. Что, если туманная бабища и здесь нас настигла? Ночью снились кошмары: будто мы, описав круг, снова выходим к разрушенному замку. Я просыпалась, переводила дух, засыпала — и все повторялось сначала…

— Лена, мы правильно идем? Ты верно выбрала направление?

— Да, — отвечала я, твердо глядя в глаза Эльвире и принцу. — Просто с башни я недооценила расстояние.

— Но там в самом деле море?

— Ну конечно! — Я начинала раздражаться. — Я вас обманываю, что ли?

Они переглядывались и оставляли меня в покое. Тем временем чистый лес со множеством зеленых полянок, ручьев, речушек и маленьких озер сменялся ельником — густым, темным, неприветливым.

— Лена, где же море?

— Мы идем на юго-запад. Я слежу.

На самом деле я уже была уверена, что туманная бабища играет нами, как котенок клубком. Я не знала, как сказать об этом принцу и Эльвире; впрочем, скоро оказалось, что говорить ничего не надо.

Странный ветер прошелся по лесу — влажный, с запахом сырой земли и глины. Странный шум вплелся в привычный шелест елок — как будто гудела возле уха огромная раковина. Впереди показался просвет; мы припустили почти бегом. Как мешала моя хромая нога!

И мы выбежали на берег, но не моря, а громадной пропасти без дна. Как будто землю тут разрезали ножом и аккуратно разделили пополам — мы стояли на краю земли в прямом смысле слова, дальше не было ничего, только редкий туман, темнота и первые вечерние звезды почти под ногами.

— Этого не может быть! — твердо сказала Эльвира. — Это, наверное, сон… Лена? Лена?!

Я легла на живот и подползла к краю пропасти. Срез был ровненький, его можно было показывать в школе как иллюстрацию устройства Земли: сверху почва (здесь извивалась половинка червяка, как будто его перерезали лопатой минуту назад). Дальше песок, глина, камни; дальше, наверное, видна была бы мантия и раскаленное земное ядро — если бы не расстояние, не темнота, не туман, который с каждой минутой становился гуще.

Я встала. Выпрямила спину. Обернулась к Эльвире и принцу:

— Это она. Она придет за нами. Но мы не дадимся.

Оберон никогда не узнает, как мы погибли. И очень жаль — может быть, тогда пятно измены не лежало бы так густо на наших именах.

Туман сплотился, образуя приземистый трон, широкий, как диванище. А еще через минуту моим глазам открылась восседающая на троне королева — туманная баба. С момента последней нашей встречи ее нос набряк еще больше, казалось, он вот-вот сорвется с лица под грузом собственного веса. Ее необъятный зад казался черной грозовой тучей. Глаза-воронки сошлись в кучку подо лбом: королева смотрела на меня, и только на меня. Эльвиру и принца она вообще в расчет не брала.

— У зла нет власти, — сказала я скорее себе, чем чудовищу.

Бабища ухмыльнулась.

Я спросила себя: страшно?

Очень.

Хочу ли я бежать, скулить, удирать обратно в ельник?

Не хочу. И это даже странно; наверное, так чувствует себя настоящий солдат. Не новобранец и не юнга, я теперь боец, за моей спиной беззащитные люди, передо мной путь к морю.

И путь домой. К маме.

А кто осмелится встать между магом дороги — и его мамой?!

И я ухмыльнулась бабище в ответ.

Показалось мне — или она смутилась? Неужели глаза-воронки вильнули на секунду, неужели в них промелькнула растерянность?

Бойся меня, туманная толстуха. Бойся, жирная тетка. Убирайся с дороги, самозваная королева!

Навершие моего посоха полыхнуло так, что ненужным стало ночное зрение. Серый тусклый мир озарился зеленым и красным. Лицо бабищи набрякло, тело сделалось еще более рыхлым и складчатым. В глазах-воронках загорелись мертвенные бледные огоньки. Она подняла руку — толстую, трехпалую; она будто подавала кому-то знак: майна, вниз.

И я вдруг увидела, как опускается небо.

Само небо, укрытое серыми тучами, шло на нас, будто давильный пресс. Заметался жуткий ветер, затрещали ветки за моей спиной, верхушка самого большого дерева сломалась, за ней другая, третья… Вопя от ужаса, попадали на землю принц и Эльвира.

Тогда я уперла посох в землю и сказала себе: держать.

Из навершия вырос будто огненный столб. Он уперся в тучи и замедлил их движение. Небо напряглось, навалилось, и я вместе с моим посохом превратилась в колонну, поддерживающую небеса.

Небо напирало. Посох трещал. Туманная бабища смотрела на меня, ее черный рот кривился в усмешке. Вот я проиграла миллиметр… Еще один… Еще…

— У зла нет власти! — закричала я, изо всех сил отшвыривая от себя наступающие тучи. — Держать! У зла нет власти!

Внутри меня будто открылся вулкан. Горячий поток хлынул изо рта, из ноздрей, из ушей, и с этим потоком рванулось, как заклинание:

Наверх вы, товарищи, все по местам,
Последний парад наступает.
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!
Пощады никто не желает!

Столб света вырвался из навершия посоха и высоко-высоко отбросил наползавшие тучи. Запрыгали молнии по всему небу. Гром ударил по ушам, я оглохла. Затрещали, валясь, елки, задрожала земля, но я навалилась на посох и устояла. Я стояла, стояла и держала, прошла минута, другая, третья…

То ли оттого, что уши мои не выдержали грохота, то ли еще почему-то, но вокруг сделалось тихо, как в подушке.

Небо висело надо мной. Обыкновенное, звездное. Очень высоко. На месте. Невинное. Как будто не оно здесь елки ломало.

Я посмотрела на бабищу — ее не было. Струйками расползался туман. А пропасть…

И пропасти не было. Перед нами лежал пригорок, безлесый, песчаный, кое-где поросший редкой травой. И стояла дверь; вот она приоткрылась со скрипом, и это был первый звук среди долгой тишины.

Из узкого проема упал лучик света… Это светил фонарь на перекрестке возле моего родного дома. Там тихо падал снег. Лежал на скамейке длинными белыми валиками. Поблескивали следы от санных полозьев. Хлопнула дверь подъезда, соседка вывела гулять закутанного малыша…

Я видела все это на бегу. Я неслась, забыв о больной ноге, ни о чем не думая, желая только одного: туда! Там мой дом, там мама… Это мне награда за смелость. Скорее, пока ничего не случилось, пока не закрылась дверь…

На меня навалились сзади и придавили к земле. Вырвали из рук посох…

И все пропало.

— Лена… Лена, у тебя лицо в крови. На, выпей водички…

Веки опухли, я глядела на мир через узкие щелочки.

— Лена… Ты величайший маг. Ты не слабее Оберона, теперь мы точно это знаем. Может, ты даже сильнее… Умойся, а?

Утреннее солнце отражалось в воде быстрой речушки. Шелестела и булькала вода. Пахло дымком, пахло лесом, и совсем немного — пахло морем.

Да. Теперь уже точно море близко.

Но что со мной случилось? Почему принц и Эльвира отводят глаза?

Я потянулась к воде. Над речушкой таял утренний туман…

Туман. Я все вспомнила. Я была почти на пороге дома!

— Это ты меня сбил? — прямо спросила я принца.

Тот смотрел в сторону:

— Понимаешь… мы так поняли, что… ты хочешь нас бросить. Там, за дверью, был твой мир?

Я молчала.

— Это наверняка была ловушка. — Голос Эльвиры дрожал, но она старалась говорить бодро. — Не во власти королевы ходить между мирами.

— А если во власти? — угрюмо спросила я.

— Нет. Это была иллюзия.

— А если правда? Кто вы такие, чтобы за меня решать?

Принц облизнул губы