/ / Language: Русский / Genre:military_special,nonf_publicism, / Series: Империализм: события, факты, документы

Паспорт 11333. Восемь лет в ЦРУ

Мануэль Коскульюэла

Книга кубинца Мануэля Эвиа Коскульюэлы повествует о том периоде, когда ЦРУ подготавливало фашистский переворот в Уругвае. Он совершился в июне 1973 года. Последовавшая пятнадцатидневная всеобщая забастовка стала ответом путчистам и привела к их изоляции, нарастали сопротивление рабочего класса и оппозиция со стороны всех демократических сил страны. Однако реакция подавила сопротивление с помощью массовых убийств и пыток. Книга Мануэля Эвиа показывает, как под прикрытием лживых фраз о правопорядке и демократии была подготовлена почва американскими агентами для установления в Уругвае фашистского режима и ликвидации буржуазных форм правления. Издание книги Эвиа на русском языке весьма актуально. Она займет свое место в ряду документов, разоблачающих деятельность шпионских организаций США. Книга познакомит советских людей с положением в Уругвае, с чаяниями его народа, — народа, имеющего демократические традиции, твердо выражающего чувства солидарности, народа-труженика, имеющего большое культурное наследие.

Предисловие

Восемь лет работы в Центральном разведывательном управлении США, большую часть из которых Мануэль Эвиа Коскульюэла провел в Уругвае, описаны в его книге «Паспорт 11333». Это было время осуществления в Уругвае планов империализма как части общего наступления против народов Латинской Америки. Книга, написанная кубинцем, проникшим в ЦРУ, содержит характеристики отдельных лиц, знакомит читателя с паутиной беззакония, коррупции и преступлений, используемых специальными службами США в борьбе против латиноамериканских стран, где революционные и демократические настроения набирают силу и где открываются пути к положительным изменениям, прогрессу и суверенитету. Итак, эта книга — свидетельство о кознях ЦРУ, специально созданного американским империализмом, чтобы вершить свои черные дела.

ЦРУ вмешивается во внутренние дела латиноамериканских стран. Оно насаждает свою агентуру во все институты на латиноамериканском континенте: в общественные и правительственные учреждения, политические партии и профсоюзы, полицию и вооруженные силы, высшие учебные заведения, органы печати, на радио и телевидении. Методы американских «рыцарей плаща и кинжала» — заговоры, убийства из‑за угла, подкуп политических, общественных и профсоюзных деятелей, финансирование избирательных кампаний, экономический саботаж, злостная пропаганда и т. п. Цель ЦРУ в Латинской Америке и в других частях света «дестабилизировать» любое правительство, действия которого будут отнесены к разряду «несовместимых» с интересами США. «Дестабилизация», как это часто бывает в странах Латинской Америки, проводится с применением сложных и преступных методов подрывной деятельности и в конечном итоге направлена на установление фашистских или военно — фашистских режимов.

В 60–е годы Уругвай стал полем широких действий народных масс. В стране крепли силы рабочего класса, накапливался опыт борьбы и завоеваний трудящихся. В 1966 году было создано профсоюзное объединение — Национальный конвент трудящихся. Рабочий класс под руководством коммунистической партии продолжал лучшие традиции народа.

Уругвай в то время находился в состоянии поиска своего места в новых международных условиях — после победы Кубинской революции. Все происходившие тогда события отражали социально — экономический кризис в стране, кризис навязанных империализмом уз зависимости и господства. Этот кризис в Уругвае, как и на всем континенте, начал обостряться с 50–х годов. Вместе с его обострением расширялась революционная борьба. Здесь решались проблемы жизни миллионов латиноамериканцев, судьба каждой нации, стоявшей перед выбором: превратиться в неоколонию или, используя относительно высокий уровень экономического развития, выйти на путь социалистической перспективы. Именно такой путь выбирали передовые слои населения. Начинался длительный этап борьбы за экономическую и политическую независимость, за осуществление народных чаяний. С каждым годом все большее число людей ощущало на себе удары кризиса. Широкие средние слои, вступая в политическую борьбу, совершали ошибки, естественные для тех, кто еще не нашел своего места в борьбе. Латинская Америка, вся целиком и каждая страна в отдельности, с присущими ей особенностями, переживали сложный процесс наступления и отступления в классовой борьбе, которая охватывала промышленность, сельское хозяйство, учебные заведения, выливалась на улицы, не оставляя в стороне ни казармы, ни церковь. 60–е годы явились этапом острых столкновений революционных и контрреволюционных сил, этапом, продолжающимся и сегодня во всей Латинской Америке.

Борьба, которую мы, латиноамериканцы, называем борьбой за вторую независимость, проецируется ныне на социалистическую революцию, на путь, открытый Октябрем, и со всеми своими местными различиями сочетается с освободительной борьбой во всем мире, с выступлениями рабочего класса развитых капиталистических государств. Нельзя, конечно, забывать, что активизировался и враг — империализм США и его союзники: промышленные и военные монополии, а также транснациональные супермонополии.

В столкновениях с могущественным врагом революционная борьба на латиноамериканском континенте носит сложный, кровавый и порой конвульсивный характер. И все же это единый поток, вобравший в себя отливы и приливы, местные поражения и победы. Одержать победу способом высадки морской пехоты теперь невозможно, и потому империализм применяет (я говорю в данном случае только о Латинской Америке) скрытые и коварные методы: укрепление и расширение репрессивного аппарата, упреждающие действия — каковы бы ни были их цели и отличия, начиная с буржуазной демократии, либеральной демократии и т. д., — направленные, как это было в Чили, на свержение народного правительства или, как в Уругвае, когда наметилась перспектива прихода к власти народа, на подавление народных выступлений с помощью кровавого террора.

Книга «Паспорт 11333», написанная живо и ярко, показывает методы ЦРУ, а также деятельность агентов из других шпионских организаций янки по проникновению в различные сферы уругвайской жизни. В то время в стране имели место многочисленные провокации, нападения на студентов университета, на демонстрации учащихся средних школ, одно из которых привело к гибели школьника Оливо Рауля Пириса; мы жили в обстановке подслушивания телефонных разговоров, разгула банд, совершавших постоянные преступления против свободы граждан, в условиях антисоветских кампаний. Каждое имя, каждый случай из книги Эвиа характеризует нашу жизнь в 60–годы и ее сегодняшнее продолжение.

Автор ярко показывает, как ЦРУ создает мифы о демократии и свободе, использует политическое и моральное взяточничество, как оно методами раскола, лжи и подкупа обманывает людей. Из книги мы узнаем, как Соединенные Штаты ведут шпионаж под видом помощи. Эвиа знакомит читателя с конкретными агентами ЦРУ.

В 60–е годы Уругвай наводнили американские агенты; их имена, упоминаемые автором в книге, были разоблачены прогрессивными деятелями страны. Первый секретарь ЦК Компартии Уругвая

Родней Арисменди на страницах прогрессивной печати, с трибуны парламента разоблачал их, чтобы народные массы знали, что фашизм вторгается в Уругвай, прикрываясь демократическим ореолом. Соединенные Штаты, играя на мелкобуржуазной боязни социальных перемен, использовали буржуазных политиков, их антикоммунизм. Были и такие, кого американские агенты покупали или обманывали, убеждая, что Уругваю нечего опасаться фашизма, так как его ждет «новая демократия».

В книге дан портрет одного из агентов янки: у него представительная внешность, но он наемный убийца. Мастер по пыткам, Митрионе прибыл в Уругвай на смену «засвеченным», по терминологии Эвиа, агентам, чьи имена «часто появлялись на страницах прогрессивной уругвайской печати». Он должен был не только продолжить «дело», но и улучшить его, освоить новые способы пыток, разработанные ЦРУ, и методы «психологической войны». ЦРУ усилило свое влияние на разведывательные, полицейские и военные службы Уругвая, подготовило новый контингент местных осведомителей. Митрионе следовало обучить новым приемам «следователей» — палачей, действовавших под лозунгами «противопартизанской борьбы» и «национальной безопасности». Они вершили свои кровавые дела, организуя кампании против «международного марксизма», выдвигая этот предлог для обоснования жестоких репрессий.

Мы помним о жертвах репрессий в Уругвае, помним их заслуги в общей борьбе. Теперь ЦРУ и его агенты, такие, как Митрионе, принесли в страну ужасы гестапо и французских колонизаторов в

Алжире, ужасы тех янки, которые осуществляли геноцид во Вьетнаме. Их стараниями были созданы школы, написаны учебники, введена система пыток, которая после государственного переворота в 1973 году стала распространяться в Уругвае в широких масштабах.

Вслед за государственным переворотом многие злостные лица — их имена упоминаются в книге — стали основными персонажами на уругвайской сцене. Обученные Митрионе, они начали повсеместно применять его методы. Превратить Уругвай в фашистское государство, изменить жизнь страны, поставить на все важные посты палачей народа — такова была цель операции против Уругвая, нацеленная также и распространенная в дальнейшем на ряд других стран континента. Транснационализация репрессий, убийство руководителей и участников революционных и демократических движений, от коммунистов и до священников, включая военных, — все это делалось для того, чтобы подавить народ. Убийство президента Чили

Сальвадора Альенде и многих тысяч патриотов, события в Сальвадоре и насилие над демократическим процессом в Боливии, поддержка империализмом фашистских диктатур — повсюду, начиная с 1973 года и до сегодняшнего дня, проявляется один и тот же стиль ЦРУ — организованное политическое преступление империализма Соединенных Штатов. Жертвами этого преступления стали чилийцы, аргентинцы, парагвайцы, боливийцы, сальвадорцы, гаитяне, гватемальцы, уругвайцы…

Политические преступления раскрывают планы империалистов в континентальном масштабе и связаны с континентальными или региональными действиями полиции, армии, служб разведки. Именно эти организации расправлялись с Летельером, генералом Торресом, полковником Трабалем, генералом Пратсом, священником Карлосом Орнульфо Ромеро, членами парламента Уругвая Зельманом Мичеллини и Эктором Гутьересом Руисом и многими другими. Для транснациональной организации империализма, стремящейся задушить народы, не существует границ. Ее агенты свободно переезжают из страны в страну, останавливаются в самых роскошных отелях типа «Шератон» и похищают людей, зверски издеваются над ними и потом подбрасывают их изувеченные тела в общественные места, чтобы терроризировать население. Подобной практикой широко пользуются агенты империализма совместно с фашистскими диктатурами. В уругвайской армии действует направляемая ЦРУ «организация по подрывным действиям». Ее сотрудники в странах Южного конуса латиноамериканского континента охотятся на прогрессивных уругвайцев, эмигрировавших сюда.

Политические преступления — аресты или похищения, варварские пытки и убийства — не являются, как иногда полагают, простым повторением реакционными режимами опыта фашизма. Это новые проявления фашистских диктатур или же модернизации старых.

Империализм, создавая новые диктатуры, использует высшее военное командование, проходящее техническую и теоретическую подготовку в целях захвата власти силой, для выполнения планов по фашизации общества и всего государства. Нельзя преуменьшать значение подобных режимов и в плане мировой политики. Эти диктатуры как составная часть империалистической структуры, направленной на завоевание мирового господства, выступают против мира. Пытаясь повернуть вспять колесо истории, они патологически ненавидят коммунизм и готовы вести против него необъявленную «третью мировую войну», они следуют тем же путем, что и реакционные идеологи империализма. Диктаторские режимы стоят у власти в странах, образующих тыл в глобальной стратегии империализма США, и являются основными поставщиками сырья для их военной промышленности. Именно здесь находятся жизненные пункты так называемой национальной безопасности США, зоны декларированных ими «жизненных интересов». Поэтому в Латинской Америке империалисты США и местные олигархические круги пекутся о полном закабалении народа. Примером может служить Никарагуа, где более сорока лет существовала диктатура семейства Сомосы, любимое детище американского империализма.

Фашизм в странах Латинской Америки появился не только как экспорт империализма. В одних странах в большей, в других в меньшей степени, иностранный капитал объединился с местными банкирами, крупными капиталистами и латифундистами. Фашизм защищает их интересы, проявляясь в латиноамериканских масштабах как часть американской глобальной стратегии. Как правило, фашизм развивается там, где нагнетается борьба против народа, против разрядки напряженности, насаждается климат «холодной войны».

В то же время фашистские диктатуры в Латинской Америке опасны не только для народов этих стран, но и представляют угрозу для мира, разрядки, мирного сосуществования, для освободившихся и борющихся за свое освобождение стран. Американский империализм, потерпев поражение во Вьетнаме и других странах, должен понять, что подъем борьбы в Латинской Америке нарастает, несмотря на происки реакции, что Латинская Америка не стала на колени, что могучие народные силы способны обуздать фашизм и нанести ему поражение. Латиноамериканское революционное движение, начиная с 50–х годов, главным образом с победы революции на Кубе, является частью мирового революционного процесса. В июле 1980 года, когда произошел фашистский переворот в Боливии, латиноамериканские народы и ряд правительств заняли более последовательные позиции по отношению к этому путчу, чем в 1973 году, во время переворотов в Чили и Уругвае. В дальнейшем предстоит еще более упорная борьба: еще не побеждены диктатуры в этих странах, а к ним прибавилась новая — в Боливии. Фашиствующие военные в Уругвае, не таясь, трубят об антикоммунистическом союзе, вместе с империалистами замышляют создать Южноатлантический пакт. Но фашизм одновременно выявляет и происходящий кризис капиталистической системы, и в том числе кризис американского господства на континенте — потерю Соединенными Штатами своей социальной и политической базы. Американский империализм еще может сводить свои кровавые счеты с революцией и революционерами, но его опоры уже подточены, а силы, выступающие против него, быстро растут.

В Уругвае продолжают действовать «герои» книги Эвиа. Теперь у них другие имена и фамилии, но их изоляция усиливается, все меньше слоев населения поддерживают режим. Лишь террором и репрессиями диктатура удерживает свою власть.

О поражении фашистских диктатур свидетельствуют реальные факты. Диктаторские режимы терпят политическое поражение, так как получить поддержку партий или создать свою партию они не могут, они не могут также создать свои профсоюзы; они терпят и экономическое поражение, поскольку непрерывно увеличивается их внешний долг и повышается стоимость жизни. На свой счет диктатуры могут записать террор, беззаконие, гонку вооружений, голод и нищету масс, но этому противостоит непреклонное укрепление единства антифашистских рядов. Происходит также и внешнеполитическая изоляция диктатур, разоблачение их политики «прав человека», «демократии» и «гражданских свобод». Разоблачается лживая пропаганда империалистов, обнажается их стремление вызвать напряженность в мире, их политика поддержки фашистских режимов в Латинской Америке.

Книга кубинца Мануэля Эвиа Коскульюэлы повествует о том периоде, когда ЦРУ подготавливало фашистский переворот в Уругвае. Он совершился в июне 1973 года. Последовавшая пятнадцатидневная всеобщая забастовка стала ответом путчистам и привела к их изоляции, нарастали сопротивление рабочего класса и оппозиция со стороны всех демократических сил страны.

Однако реакция подавила сопротивление с помощью массовых убийств и пыток. Пентагон и ЦРУ проявили свои «способности». Известны свидетельства жертв, получившие название: «свидетельства ужаса и героизма». Люди, пережившие пытки, своим героизмом победили палачей. Они были на грани смерти, но, преодолев все ужасы тюремных застенков, вырвались из заключения.

Нынешний Уругвай — это страна со сравнительно небольшим населением и территорией: 186 тыс. кв. км и 2,8 млн. человек; половина живет в Монтевидео, более полумиллиона покинули страну. Целые семьи высланы властями или выехали из‑за экономического кризиса, тысячи других — из‑за политических преследований. Многие умерли, не выдержав пыток, многие считаются пропавшими без вести. Сегодня в Уругвае почти в каждой семье кто‑нибудь находится в тюремном застенке. Монтевидео да и вся страна являют собой картину запустения. Экономическая разруха, социальный упадок, застой культуры и повсюду репрессии: их видишь на улице, в домах, на работе… В любом месте, в гражданском или военном центре, могут появиться «личности», род занятий которых нетрудно определить. Они вламываются в дома, совершают кражи, задерживают людей, завязывают им глаза и в закрытом автомобиле увозят в казарму или в дом, ранее принадлежавший какому‑либо политическому заключенному, и здесь подвергают жертвы допросам.

Во время допросов по методу ЦРУ проводится комплекс физических и психологических воздействий. Вот одно из свидетельств таких пыток: «Мне завязали руки за спиной и, привязав веревку к наручникам, подвесили к потолку. В таком состоянии с нестерпимой болью я висел длительное время. Когда я грохнулся на пол, меня развязали и стали бить ногами. Оглушительно гремела музыка, слышались крики и стоны товарищей, которых истязали рядом. Меня подняли и снова избили…»[1]

Свидетельств подобного рода много, о них рассказывают те, кто пережили пытки в местах заключения, концентрационных лагерях — в так называемом «городе свободы» для мужчин и в концентрационном лагере «Пунта Рьелес» для женщин, где мужчин и женщин, одетых в такую же одежду, в какую одевали заключенных концентрационных лагерей нацистской Германии, учитывают только по номерам. Не случайно, что некоторые уругвайские генералы, понятия не имеющие о настоящих боевых действиях, а ведущие войну против народа своей страны, развешивают в кабинетах фотографии Гитлера, а на столах держат его книгу» Майн кампф».

Однако фашистская политика репрессий и пыток не сломила волю народа, и в первую очередь рабочего класса. «Психологическая война», ложь, призванная выиграть время и оправдать репрессии, использование опыта ЦРУ не поколебали стойкость коммунистов, революционеров, их верность идеалам и убеждениям, верность делу своего народа, мира и прогресса, суверенитета и демократии.

Книга Мануэля Эвиа «Паспорт 11333» заканчивается событиями, когда Уругвай приближается к тяжелым испытаниям. Государственный переворот следует в контексте так называемого контрнаступления империализма против Чили и Народного единства, против народных масс, против открывшихся в различных странах, в том числе и в Уругвае, перспектив создания народных правительств.

Пентагон и ЦРУ с помощью фашиствующих военных и местных олигархий создали фашистские диктатуры. Военной силой они добились победы, но во всем остальном они потерпели поражение.

Президент США Картер пытался найти выход из кризиса, в котором находится империализм, с помощью так называемой кампании в защиту «прав человека», он пытается приукрасить режимы, разоблачившие себя перед всем миром. Кампания, направленная против социалистических стран, в числе других антисоветских и антикоммунистических кампаний обречена на саморазоблачение империализма, который, несмотря на все маневры и конъюнктурные заявления, продолжает линию поддержки диктатур, их политики и преступлений.

Возможно, например, что Картер в самый последний момент в Никарагуа хотел заменить Сомосу, но оставить без изменения его режим и прежде всего сохранить репрессивный аппарат — национальную гвардию. Он даже обратился к Организации американских государств, однако потерпел поражение и не смог спасти Сомосу. Тогда со стороны Вашингтона последовали подрывные действия против народного правительства Никарагуа, скомбинированные по времени с угрозами в адрес Кубы, усилением репрессий в Сальвадоре в целях подавления взрыва народного гнева в Центральной Америке. В Никарагуа империализм повинен в затянувшихся боевых операциях и больших жертвах никарагуанцев, не жалевших жизни за свое полное освобождение. То же самое происходит в Сальвадоре. В этой стране Вашингтон пытается спасти режим и навязать свою волю с помощью морской пехоты и вооруженных сил из некоторых стран Центральной Америки.

Так же поступают Соединенные Штаты, спасая диктатуры в южной части Латинской Америки.

Но разве мы можем забыть о жертвах наших народов, пытках, исчезнувших людях и о многих других преступлениях империализма против наших народов!

Двойная игра империализма США была разоблачена в Боливии, когда там произошел военный переворот, и совершались кровавые репрессии против народа, стремившегося к созданию правительства демократических сил.

В одной из своих работ Родней Арисменди отмечает: «Так называемая борьба в. защиту «прав человека» не идет дальше поверхностных изменений, нацеленных на то, чтобы, в конечном счете, расширить идеологическую, политическую и социальную базу для господства в западном полушарии Соединенных Штатов. Или, другими словами, как‑то «прикрыть» фашизм и тиранию, сохранив ключи от них в государственном департаменте в Пентагоне. Таким образом, делается попытка предотвратить взрывы народного гнева, которые накапливаются в наших странах»[2].

То, что совершают США в Уругвае, а также в других странах Латинской Америки, входит составной частью в глобальную империалистическую стратегию, направленную на достижение мирового господства. Иными словами, это прямое наступление против народов наших стран, наступление против мира, разрядки, против политики разоружения, которая могла бы принести много благ Латинской Америке. Антикоммунизм, репрессии — составные компоненты этой политики.

Книга Мануэля Эвиа показывает, как под прикрытием лживых фраз о правопорядке и демократии была подготовлена почва американскими агентами для установления в Уругвае фашистского режима и ликвидации буржуазных форм правления.

Чтобы читателю была более ясна нынешняя обстановка в Уругвае, вернемся на несколько лет назад. 5 февраля 1971 года был создан Широкий фронт. Он объединил трудящихся, передовую интеллигенцию, все прогрессивные силы страны на борьбу за глубокие социально — экономические преобразования. В Широкий фронт вошли коммунистическая и христианско — демократическая партии, группы, вышедшие из традиционных буржуазных партий, социалистическая партия, ряд левых группировок, видные независимые деятели, среди которых были и военные. Создание Широкого фронта резко изменило соотношение политических сил в Уругвае. Оно открыло новые перспективы борьбы трудящихся за демократическое преобразование общества.

Широкий фронт возник в Уругвае в условиях обострения социальных и классовых противоречий. Из основных программных установок Широкого фронта видно, что его платформой стала борьба против господства иностранного капитала в экономике страны и тесно связанной с ним местной олигархии, за глубокие демократические преобразования.

После того как 27 июня 1973 года был совершен государственный переворот и установлена диктатура, был ликвидирован парламент, растоптаны конституция, основные свободы, демократические институты. Свои усилия реакционеры направили на то, чтобы сломить рабочие, революционные, демократические организации, уничтожить остатки демократии. Впоследствии реакционеры обрушили репрессии на Национальный конвент трудящихся — мощный центр уругвайского пролетариата. Председателя Широкого фронта генерала Либера Сереньи бросили в тюрьму (освобожден в начале ноября 1974 года, затем снова арестован, коммунистическая и социалистическая партии, федерация университетских студентов и другие левые организации были объявлены вне закона, арестован и заключен в тюрьму первый секретарь ЦК Коммунистической партии Родней Арисменди (освобожден в начале 1975 года).

Реакционной диктатуре Уругвая не удалось подавить стремление народных масс к объединению своих сил. Восстанавливает силы профсоюзное движение, укрепляется союз рабочего класса со студенчеством.

В одном из обращений к народу, подпольно распространенном в Монтевидео, коммунистическая партия подчеркивала, что контрреволюционный переворот в Уругвае совершен для того, чтобы

«прослойка олигархии еще более укрепилась у власти, а реакционная военная верхушка объявила «священную войну» против рабочего движения и демократии в стране».

Коммунистическая партия Уругвая неустанно борется за создание широкой коалиции народных сил. В одном из обращений компартии к народу говорилось: «За внешней видимостью «силы и единодушия» проступают элементы нового кризиса в «верхах», переживающих сейчас период нестабильности. Основной задачей коммунистов остается поддержка участия масс в происходящих событиях, чтобы воспользоваться любым ослаблением правящего режима и путем решительной борьбы масс, организованных и объединенных, добиться демократических преобразований».

Издание книги Эвиа на русском языке весьма актуально. Она займет свое место в ряду документов, разоблачающих деятельность шпионских организаций США. Книга познакомит советских людей с положением в Уругвае, с чаяниями его народа, — народа, имеющего демократические традиции, твердо выражающего чувства солидарности, народа — труженика, имеющего большое культурное наследие. Книга также расскажет о тех, кто сегодня находится в тюрьмах, подвергается пыткам и нуждается в широкой поддержке. Нынешние заключенные представляют прогрессивную часть уругвайского народа: генерал Либер Сереньи, председатель Широкого фронта, коалиции антиимпериалистических и демократических сил, его ближайшие товарищи по борьбе: Хайме Перес, Хосе Луис Массера, Альберто Альтесор, Рита Иборуру, Росарио Пьетроройя, Владимир Турянский, Херардо Куэсто, Хорхе Маворович, Леон Лев и другие.

Это коммунисты, руководители профсоюзных и молодежных организаций, борцы за интересы трудящихся масс Рауль Сендик, Эктор Родригес, Леон Дуарте и другие. Все они находятся в заключении по вине режима, основанного на фашистской жестокости, пытающегося в Уругвае повернуть колесо истории вспять.

Рикардо Сакслунд, уругвайский журналист

В багажнике

Монтевидео, 1967 г.

Однажды утром 1967 года в Монтевидео меня подвергли следующему допросу:

— Коммунист?

— Нет.

— Вы против внешней политики США?

— Нет.

— Вели разведработу в пользу каких‑либо стран, кроме США? Снабжали их информацией?

— Нет.

Утомившийся оператор отключил электроды и снял датчики. Я вышел из бокса и с удовольствием взял предложенную моим другом Кантреллом сигарету.

А началось все с того, что мы поехали в американское посольство за оператором детектора лжи.

Кантрелл сказал по дороге, что будет проверка, объяснил, в чем она будет заключаться, подчеркнув, что эту процедуру проходят все сотрудники.

После допроса Кантрелл переговорил с оператором, а затем предложил мне рюмку виски и признался, что весьма удовлетворен предварительными результатами.

— Если бы ваши показания были ложными, сбивчивыми или противоречивыми, меня бы это очень огорчило, так как на карту поставлена моя репутация хорошего «селекционера».

Все мои старания перевести разговор на другую тему были напрасны.

— Дайте несколько недель сроку. Это необходимо, чтобы отправить доклад в Вашингтон и получить ответ. После того как будет получено «о'кей», дело можно считать завершенным.

Я улыбнулся, так как знал, что через несколько месяцев начнутся новые проверки.

Для меня это было не в первый и не в последний раз.

В Монтевидео я прибыл три года назад. История моего путешествия долгая и сложная. Когда мы с

Биллом Кантреллом возвращались в центр города, я мысленно восстановил события, которые привели к тому, что я оказался здесь.

«Быстрее, теперь лезь!» Эта, казалось бы, безобидная фраза навсегда застряла в памяти: с нее для меня начался новый этап жизни — наступило своеобразное раздвоение личности.

Было это в Гаване, в ноябре 1962 года, на пороге зимы. Уругвайцам и другим латиноамериканцам упоминание о зиме может показаться шуткой, так как в это время года на Кубе температура лишь за редким исключением бывает ниже двадцати градусов тепла и почти не идут дожди. Однако в этот приятный «зимний» полдень в районе Ведадо, на перекрестке улиц 19 и Н, было малолюдно.

Пока мы шли, беседуя с Эмилио Бонифасио, он старался придать своему лицу самое безмятежное выражение. Но как только мы подошли к его «плимуту» с дипломатическим номером, Эмилио Бонифасио быстро огляделся по сторонам, открыл крышку багажника и произнес фразу, которой мне никогда не забыть.

Не прошло и пяти секунд, как я, скрючившись, уже лежал в глубине багажника. Крышка захлопнулась, наступила полная темнота. Через полминуты завелся мотор, и только тогда я наконец вздохнул.

Поездка в машине Бонифасио должна была занять полчаса. С необычным для таких обстоятельств спокойствием я постарался поудобнее устроиться в моем «купе». К счастью, багажник был довольно большой, и воздуха в нем хватало. Я явственно ощущал, как водитель старается избегать резкого торможения и крутых поворотов.

Во избежание лишних вопросов Бонифасио повез меня не в уругвайское посольство, а в здание, где жили до отправки из страны лица, попросившие политическое убежище.

Краткий разговор с часовыми, и железные ворота открываются. Бонифасио ставит машину так, чтобы скрыть багажник от любопытных взоров.

Итак, 24 ноября 1962 года начался мой путь в эмиграцию. Позади остались Куба и Революция.

Бонифасио открыл крышку багажника, и я зажмурил глаза от солнца.

— Ну, вот и конец путешествию, — сказал он.

— Нет, это только начало, — пробормотал я, отряхивая пыль с помятых брюк.

Только несколько месяцев спустя, уже будучи в Монтевидео, я узнал, как в действительности все произошло. После свержения диктатуры Батисты я вернулся на Кубу и в революционном правительстве занимал различные посты. Вначале как представитель министерства общественных работ я инспектировал одну из подлежащих национализации строительных организаций. Затем меня перевели в министерство иностранных дел, где я сначала занимал должность начальника отдела по выдаче дипломатических паспортов, а потом работал в отделе оформления документов иностранцам.

В середине 1960 года меня направили на работу в Центральную хунту планирования (Хусеплан), где я последовательно занимал должности начальника отдела кадров и канцелярии, исполнял обязанности директора по административной части и, наконец, заведовал отделом международных связей.

В мою обязанность на последнем посту входила, в частности, инспекция ресторана «Ла Торре», превращенного в своего рода клуб для иностранных специалистов, а позднее и для сотрудников дипломатического корпуса.

В этом ресторане в середине 1962 года я и познакомился с членами уругвайской делегации, прибывшими для проверки деятельности отдельных сотрудников своего посольства в Гаване.

Да, им было что проверять, хотя наиболее отвратительные выходки уругвайских дипломатов уже стали достоянием гласности. Временный поверенный Гуальберто Уртиага вел себя так разнузданно, что от него отвернулись даже его коллеги из других стран.

После исключения Кубы из Организации американских государств в Гаване оставалось очень мало латиноамериканских дипломатических представительств. Сотрудники уругвайского посольства превратили предоставление политического убежища в доходный бизнес, взимая за это высокую плату. Почти четыреста человек, попросивших убежище — в большинстве своем уголовные преступники и проститутки, — жили в специально снятом Уртиагой доме.

Работник посольства Марио Э. Саравиа и его доверенный из числа обслуживающего персонала по кличке Пепин занимались спекуляцией валютой и драгоценностями. Они же снабжали наркотиками приверженцев этого порока, которые в большом количестве крутились вокруг уругвайского дипломатического представительства.

Деятельность Саравиа приняла такой неприкрыто скандальный характер, что кубинское правительство объявило его persona non grata.

Махинации Уртиаги и других сотрудников посольства причиняли определенный ущерб министерству иностранных дел Уругвая. Надумавшие эмигрировать или оставшиеся на Кубе контрреволюционеры передавали по доверенности свои роскошные особняки уругвайским дипломатам, надеясь таким образом спасти свои дома от национализации по закону о жилищной реформе. Дипломаты под предлогом размещения лиц, попросивших убежище, получали с МИД Уругвая за аренду особняков деньги и клали их себе в карман. Отношения между Гаваной и Монтевидео чрезвычайно обострились.

В делегацию, направленную правительством Уругвая, входили трое военных: подполковник Вилли

Пуртшер, капитан Хуан Карлос Салаберри и генеральный директор МВД лейтенант Хуан Данило Микале. Их сопровождали два профессиональных дипломата: Эмилио Бонифасио и юридический советник МИД доктор Карлос М. Ромеро.

Пуртшер в то время был начальником столичной гвардии — моторизованного подразделения Главного полицейского управления Монтевидео, специально созданного для борьбы с уличными беспорядками. Персонал подразделения был обучен обращению с отравляющими химическими веществами, лучше вооружен не только по сравнению с другими полицейскими подразделениями, но даже и с армейскими частями.

Мы ежедневно встречались с членами уругвайской делегации в ресторане «Ла Торре». Вначале это была протокольная дружба, а затем отношения стали менее официальными. Мы стали организовывать разного рода мероприятия, носившие не только служебный характер. На них я чаще всего бывал с Микале. Иногда он задавал мне вопросы политического характера, интересовался моим мнением в отношении различных аспектов революции.

Через несколько недель после своего приезда делегация продвинула дело с разрешением на выезд большинству лиц, укрывшихся в уругвайском посольстве, осудив вместе с тем методы Уртиаги, которые он использовал при предоставлении политического убежища. Позднее от оставшихся в посольстве лиц, которые не получили выездные визы, я узнал, что отношения между членами делегации и временным поверенным накалились до предела. Рассказывают, что Уртиага до последнего момента возражал против отъезда укрывшихся в посольстве лиц. Пуртшер буквально под дулом пистолета заставил его дать указание начать хлопоты, связанные с их выездом. После этого инцидента Микале, Пуртшер и Ромеро возвратились в Монтевидео и доложили правительству о сложившейся в Гаване ситуации.

Перед своим отъездом Пуртшер и Микале сказали мне, что если я когда‑нибудь надумаю покинуть Кубу, то могу обратиться с просьбой о предоставлении политического убежища в уругвайское посольство. Микале, кроме того, пообещал помочь мне с устройством на работу в Монтевидео.

Они считали, что мне здорово повезло, что я познакомился с ними. Если бы я решился эмигрировать, мне пришлось бы вступить в сделку с Уртиагой и заплатить немалые деньги за предоставление убежища. А теперь я мог обратиться к задержавшемуся в Гаване капитану Салаберри или к Бонифасио, который остался в посольстве вторым секретарем.

Однако в скором времени Салаберри растолковал мне, что трудность состоит не в том, чтобы получить убежище, а в том, чтобы добиться американской визы.

Мне же нужно было обязательно побывать в США.

— В подобных случаях, — заявил он, — янки при выдаче визы ставят определенные условия.

Должен признаться, что этот солдафон без обиняков сказал, о чем идет речь. Правда, говоря об этих оскорбительных, по его мнению, требованиях, он чувствовал себя неловко.

Салаберри периодически вылетал в Майами за визами. В одну из таких поездок он поставил вопрос обо мне. Было решено, что ЦРУ через Салаберри пришлет мне несколько пачек специальной бумаги для тайнописи. Обращению с бумагой меня должен был научить

Салаберри или лицо, которое его сменит. Мне предстояло записывать все добываемые сведения, а Бонифасио отвозить их в Майами и получать для меня новые инструкции.

Было также решено, что спустя несколько месяцев, когда я попрошу политическое убежище в посольстве Уругвая, мне будет выдан билет до Монтевидео и деньги. О других деталях мне ничего не говорили.

В числе требуемой от меня информации были списки специалистов из социалистических и капиталистических стран, их биографические данные, а также данные об организациях, где они работали, и какие функции они там выполняли. ЦРУ интересовали также подписанные соглашения по техническому сотрудничеству и планы на будущее. От меня требовали сведения, какие технические нужды кубинское правительство намерено удовлетворить в первую очередь и в работниках каких специальностей ощущается наибольший дефицит. Наконец, я должен был сообщать фамилии тех специалистов из капиталистических стран и международных организаций, которые с симпатией относились к Кубе и хотели бы там работать.

Таким образом, у меня не было выбора: если я откажусь от этого предложения, то не получу въездную визу в США. А получить визу в другую страну было почти невозможно. Кроме того, возникал вопрос об оплате авиабилета до Монтевидео. Остановка в США была для меня практически обязательна.

Однажды с Кубы выехала группа лиц из числа тех, кто укрывался в одном из посольств, и у некоторых из них не оказалось американских виз. Их отправили в пересыльный лагерь в Техасе. В 1964 году пять или шесть человек из этой группы все еще находились в этом лагере.

Салаберри должен был вернуться в Уругвай, а Бонифасио отправился в Майами за инструкциями.

После его возвращения я некоторое время занимался передачей запрошенной информации, а затем «решил» попросить убежище.

Я был уверен, что американцы постараются продержать меня еще какое‑то время на Кубе, и поэтому торопил события, объяснив Бонифасио, что за мной установлена слежка и что, если в посольстве укрыться невозможно, мне придется попытаться бежать на катере, на котором сотрудники Хусеплана выходят в море на рыбную ловлю.

Я знал, что Бонифасио поставлен в известность об обещании, которое мне дали Пуртшер и Микале. Если он сообщит, что я срочно нуждаюсь в убежище, то получит визу без всяких трудностей.

Вот так я и оказался в багажнике старого «плимута». Позже Микале мне рассказал, что незадолго до его командировки на Кубу к нему с неофициальным визитом явился сотрудник внешнеполитического отдела посольства США в Уругвае, некий Флорес. Он попросил Микале во время своего пребывания в Гаване осторожно выяснить, кто среди кубинских официальных лиц и специалистов готов сотрудничать с разведслужбами США или, на худой конец, бежать с Кубы и стать дезертиром революции.

Конечно, просьба эта была высказана весьма деликатно, Флорес говорил, что делает это из чисто личных побуждений, во имя «вклада в борьбу свободного мира с коммунизмом». Он делал упор на то, что не хочет ставить вопрос официально, дабы не создать проблем для Уругвая, который поддерживает дипломатические отношения с Кубой, и еще потому, что в Уругвае отдельные слои населения симпатизируют кубинской революции «благодаря кампании обмана, развязанной коммунистами».

— Вы, Микале, никоим образом, — говорил Флорес, — не должны рассматривать мою просьбу как вмешательство в дела третьих стран, это просто моя личная просьба о содействии.

В Монтевидео Микале охарактеризовал меня как человека, разочаровавшегося в революции и готового в любой момент покинуть страну.

Похоже, что это и положило начало целой цепи событий, сделавших меня агентом ЦРУ, — агентом, который уже через несколько месяцев начал работать в Уругвае против этой страны.

Фиговый листок

Что за дьявольский микроклимат царил в этом особняке, приспособленном уругвайцами для тех, кто попросил у них убежище. Здесь собрались отбросы дореволюционного общества: сводники, шулера, гомосексуалисты, проститутки, воры, мошенники, убийцы, заплечных дел мастера, батистовцы. Все они перемешались в отвратительном клубке. Хотелось мне того или нет, но я был одним из них. Еще одним представителем люмпена.

Среди них можно было встретить адвоката или врача, изо всех сил старавшихся сохранить профессиональное достоинство. Можно было наблюдать, как какой‑нибудь пузатый старикашка строит из себя «респектабельного торговца», бежавшего от «красного террора». Тщетные потуги. И адвокат, и врач, и торговец не могли скрыть своего истинного положения.

Здесь находились и «революционеры» — «фиделисты без Фиделя». Какой патетический провал!

Какие напрасные усилия, чтобы сохранить видимость революционной фразы, хотя в этом уже не было никакого смысла.

Всеми презираемые, они пытались оправдать свое присутствие в посольстве будущей борьбой за «национальные идеалы». Неважно, насколько они были в этом искренни. В глубине души они чувствовали, что стоят на краю бездны, куда попадут вместе с батистовцами и эксплуататорами и начнут танцевать под дудку ЦРУ.

Через месяц после того, как я укрылся в посольстве, в Гавану прибыла еще одна уругвайская делегация, в составе которой были генералы Олегарио Магнани и Сантьяго Помоли. Вместе с ними снова приехал доктор Ромеро. Уртиага был снят со своего поста, его заменил Сулей Айяла Кабеда. Сразу же стало приниматься меньше просьб о предоставлении убежища.

Я рассчитывал, что попаду в США дней через тридцать. Однако возникли трудности из‑за большого числа скопившихся в посольстве лиц, да и с визой произошла задержка. Это нарушило мои планы. Только в июне 1963 года я смог, наконец, вылететь в Майами. Сколько кошмарных историй пришлось пережить за эти семь месяцев ожидания! Только после отлета в Майами я смог, наконец, вздохнуть с облегчением.

В Майами я познакомился с миром эмиграции. Те же «эмиграционные чиновники», то же убежище, те же полные ненависти лица. Они ненавидели Кубу, ненавидели янки, ненавидели мир, ненавидели самих себя. И ненавидели жизнь. Наиболее разумные пытались забыть о прошлом и действовали так, будто они иммигранты, заново начинающие жизнь. Возможно, только эти и добьются чего‑либо в жизни, по крайней мере, своего скупого личного счастья. Другие же будут вариться в собственном соку, пока им не станет совсем худо, хуже даже, чем эмигрировавшим после 1917 года в Париж русским аристократам, которые в ливреях швейцаров в ресторанах все еще бормотали о реванше.

Но вот начались допросы. Продолжались они два месяца. Иногда допросы происходили на военно — воздушной базе в Опалока, иногда в самом помещении эмиграционного бюро. Bсe знали, что допросы ведут агенты ЦРУ, но американцы любят конспирацию, и людей, ведших допросы, они называли «эмиграционными чиновниками».

С двумя из этих «чиновников» я встречался ежедневно. Один — кажется, его звали Карлос Фуэнтес — был грубым и невежественным человеком, типичным «ковбоем». Он говорил по — испански с явно американским акцентом, хотя его латиноамериканское происхождение не вызывало сомнений. Он задавал прямые и резкие вопросы. Будучи промозглым реакционером, он, видимо, надеялся, что грех его латиноамериканского происхождения в этом расистском мире могут искупить его «заслуги».

Другой, Вэн Дурен (Чет), был то ли директором, то ли заместителем директора эмиграционного бюро в Майами. Образованный, элегантный, хитрый, он был, вне всякого сомнения, выпускником одного из университетов Восточного побережья. Он напускал на себя вид человека терпимого, прогрессивного, восприимчивого к разного рода идеям. Во всем зле, существующем в Латинской Америке, считал он, виновны продажные правительства и реакционные американские диплома — ты. Это был образ американского либерала, веру в существование которого нам стараются внушить.

Вэн Дурен даже высказывался о Фуэнтесе презрительно, но спустя какое‑то время стало совершенно ясно, что работают они в одной упряжке. Их якобы существующие разногласия были чистой фикцией, говорилось о них только из тактических соображений. Позднее я понял, что американцы являются фанатическими приверженцами этого полицейского рычага, основанного на противопоставлении «добра» и «зла».

Я предполагал, что меня ждут долгие и, возможно, трудные допросы, касающиеся занимаемых мной должностей в революционном правительстве, а особенно расспросы о тех, к которым ЦРУ проявляло особый интерес еще в передаваемых мне через Бонифасио письмах.

Вначале вопросы были разнообразными. Они хотели знать в деталях мою деятельность с Мануэлем Рэем во время борьбы против Батисты. Мануэль Рэй был руководителем одной из подпольных групп Движения 26 июля[3].

После бегства диктатора он был назначен министром общественных работ в первом революционном правительстве. В нем он представлял правое крыло, а через несколько месяцев, выбрав путь прямого предательства, стал главарем одной из контрреволюционных групп, действующих в Майами и странах Карибского бассейна.

Меня допрашивали также о структуре министерства иностранных дел, требовали дать характеристику его ответственных работников, интересовались организацией Хусеплана, именами начальников управлений и отделов. Особо американцев интересовали личные данные, частная жизнь, привычки, круг друзей каждого из них.

Такие же вопросы задавались в отношении каждого известного мне ответственного работника или революционера. Причем иногда вопросы касались людей, уже находившихся в Соединенных Штатах. Потом на допросах меня начали спрашивать о работавших на Кубе иностранных специалистах. Особенно их интересовал клуб «Ла Торре». Вопросы касались даже самых мелких деталей: имен официантов, поваров, работников администрации, расположения залов, требований, необходимых для получения пропуска в клуб. Нередко на допросах речь шла об уточнении или расширении полученной ранее с Кубы информации.

На допросах меня удивила одна вещь: иногда целыми днями меня спрашивали об уругвайских военных, с которыми я познакомился в Гаване.

К Микале они проявляли подозрительность, а к Пуртшеру — явную враждебность. Как я выяснил, шансы последнего были очень шатки. Будучи начальником столичной гвардии, он выступил против начальника полиции Монтевидео полковника Агеррондо, который занимался подготовкой государственного переворота. После этого положение Пуртшера стало невыносимым.

Микале, также выступавший против попыток переворота, сумел добиться включения Пуртшера в состав делегации на Кубу, с тем, чтобы потом он мог «с почетом» оставить службу в столичной гвардии.

Я не думаю, что в те времена американцы были заинтересованы в государственном перевороте в Уругвае, хотя, конечно, они в любом случае хотели держать под своим контролем такие крайние меры. Большинство высших уругвайских офицеров занимали конституционные позиции, выступая против путча. Только спустя много лет я нашел объяснение враждебному отношению янки к Пуртшеру. Когда‑то он был направлен на военные курсы, которые США организуют в Панаме. Там Пуртшер однажды сделал замечание американскому инструктору, посчитав, что тот неуважительно относится к уругвайской военной форме и его чину. Эти слова уругвайского офицера американец встретил оскорбительной бранью. Пуртшер дал ему пощечину. Инцидент замяли, но уругвайский подполковник был вынужден раньше времени вернуться на родину. С тех пор на пути его продвижения по службе всегда лежал «черный шар».

На основании своего личного опыта, а также исходя из «просьб» ЦРУ к Микале и другим уругвайским должностным лицам, я сделал вывод, что американцы постоянно все свои действия прикрывают фиговым листком.

Они всегда делают ударения на том, что сотрудничество, о котором они «просят», сугубо «добровольно». У них вечно под рукой целая серия «гуманных» доводов, и бывает просто невозможно отказаться от их просьб, поскольку они маскируют их добрыми побуждениями и нежеланием вмешиваться в дела третьих стран. Разумеется, американцы прибегают к подкупу, шантажу и прямым угрозам.

Фиговый листок не преминул появиться и на допросах в Майами, как только речь зашла о деятельности уругвайских дипломатов и военных. «Образованный» Вэн Дурен хотел заставить меня поверить в то, что все вопросы в отношении уругвайцев преследуют лишь одну цель — избавить их от возможного шантажа.

— Действительно, — настойчиво повторял он, — речь идет о друзьях, за которыми никто не собирается следить. Наоборот, просто необходимо обеспечить их безопасность.

Такая отеческая забота была почти подкупающей.

Через два месяца после моего прибытия в Майами американцы решили закончить допросы. В известной мере я чувствовал, что они разочарованы. Я тоже был огорчен, что так и не дождался вопроса, на который мы рассчитывали в Гаване, и который оправдывал бы мое пребывание здесь.

Мне пришлось выдержать еще две беседы с представителем государственного департамента, занимавшимся кубинскими делами. Беседы состоялись в его кабинете в федеральном здании штата в Майами.

Представитель казался вылепленным из того же материала, что и Вэн Дурен: такие же мягкие манеры, приятный тон разговора, широкая культура, показные терпимость и сочувствие. В начале разговора он сказал, что понимает мою прогрессивную позицию, занятую во время интервенции на Плайя — Хирон. В этом, по его словам, не было ничего особенного, многие были обмануты, подобно мне. Многие, говорил он, сражались за демократическую революцию, но затем увидели, что власть захватили коммунисты. Эта беседа совсем не была похожа на допрос. Представитель как бы размышлял вслух, а уж потом интересовался моим мнением.

В конце беседы он сам к себе обратился с вопросом, не противоречив ли на самом деле термин «кастрокоммунизм», изобретенный ими, чтобы показать связь Фиделя с коммунистами. Ведь этот термин предполагает, говорил он, наличие какой‑то новой или отличной формы коммунизма, а это в известной мере будет содействовать поддержанию ошибочного представления о Кубе.

Наша беседа происходила в 1963 году. Интересно, а как теперь размышляет этот представитель?

Через несколько дней после этих встреч я получил разрешение на выезд из Майами. Во время своего последнего посещения конторы иммиграционной службы я познакомился еще с одним субъектом. Этот даже не стал прибегать к фиговому листку. Он сказал, что очень сожалеет, что моя поспешная просьба о предоставлении убежища помешала дальнейшему развитию сотрудничества. Ведь если у властей против меня ничего нет, то я бы мог всегда отказаться от своих прошлых «ошибок».

И добавил, что если я захочу выбрать местом своего дальнейшего жительства Монтевидео, то они — он сказал мы, что еще требуется для ясности? — могли бы помочь устроиться в этом городе, где в скором времени у меня будут большие связи.

— Мы хотели бы, — подчеркнул он, — чтобы вы следили за своими друзьями и присматривались к деятельности тех, кто поработил вашу родину.

Конкретнее не скажешь. Его предложение заслуживало самого пристального внимания, учитывая, что положение в Уругвае было очень сложным, а я сумел заручиться дружбой Пуртшера и Микале во время их пребывания в Гаване. Я должен был обосноваться в Монтевидео и установить самые тесные отношения с сотрудниками министерства внутренних дел. Позднее мне должны были дать дополнительные инструкции, но заранее было оговорено, что мои функции будут ограничены только сбором информации.

— Вначале, — сказал мне американец, — вас отправят в Нью — Йорк для спецподготовки, которую вы завершите в Вашингтоне. В этих городах вам нужно будет подыскать работу. — Это необходимо было сделать и потому, чтобы не возникало сомнений относительно того, откуда взялись деньги на билет и прочие расходы.

— Это очень важно, — подчеркнул он. — Ведь Микале знал о нашем сотрудничестве, пока вы были в Гаване, а теперь необходимо заставить его думать, что у вас с нами нет больше никаких связей.

Кубинская колония в Нью — Йорке несколько отличалась от колонии в Майами, хотя здесь тоже ощущались безнадежность, раздражение, опустошенность, но все же в меньшей степени. Во — первых, здесь большинство иммигрантов устроились на работу и встали на путь ассимиляции с американским обществом — конечно, только частично, но у них появились некоторые иллюзии на этот счет.

Во — вторых, большое число кубинцев жило здесь до революции. Многие из них не разделяли мыслей и целей эмигрантов. Любопытно, что именно это последнее обстоятельство лишило вновь прибывших аудитории: никто не хотел выслушивать их причитания.

Поэтому я не удивлялся, читая сообщения газет, что многие кубинцы подвергаются арестам за свою деятельность в пацифистских центрах или в организациях пуэрториканских патриотов. Новое поколение отвергает американскую систему и борется с ней.

Пробыв три недели в Нью — Йорке, так и не приступив к учебе, я получил приказ отбыть в Вашингтон.

Положение кубинской колонии в этом городе оказалось самым лучшим. Большинство эмигрантов нашли работу в международных организациях или финансовых предприятиях. Они занимают менее воинственные позиции в отношении Кубы, скорее, они настроены скептически.

После устройства я, выполняя полученные в Нью — Йорке инструкции, начал постепенно отдаляться от кубинской колонии. Я должен был войти в роль, в каковой надлежало прибыть в Уругвай, — несколько разочарованного кубинца, готового принять новое гражданство.

Мне нужно было вести весьма скромную жизнь, чтобы «сэкономить» от зарплаты, которую я получал, работая кассиром в ресторане. По утрам у меня шли «занятия». Они сводились к совершенствованию тайнописи, азы которой я постиг еще на Кубе, а также к обращению с фотоаппаратурой и пленками. Кроме того, я изучал историю, политическую обстановку и современное положение Уругвая. Самым трудным во всем этом было то, что мне приходилось скрывать свои действительные знания об Уругвае.

Не в первый раз я приехал в США. Я прожил здесь почти двенадцать лет. Как говорится, я был по горло сыт этой страной, ее институтами и ее знаменитым образом жизни.

Но теперь я на все глядел другими глазами — глазами эмигранта, за которым следят, которого подвергают преследованиям и каждое слово которого анализируют: ЦРУ и ФБР вездесущи. Одно неправильно понятое высказывание может стоить эмигранту помощи «Рефухио» (так называется официальная организация, которая помогает эмигрантам влачить нищенское существование). Это может повлечь за собой неприятные допросы, угрозу депортации или тюрьму.

Дом, работа, бар, встречи с друзьями — все находится под постоянным надзором вышеназванных организаций или других, которые они используют как «прикрытие». Досье на эмигранта растет постоянно.

Наконец я получил дальнейшие инструкции. В Монтевидео со мной установит контакт человек по кличке Томас. С этого момента я поступаю в полное его распоряжение.

Оплатить проезд я должен был из собственных средств. Возникли трудности с заказом билета, так как произошла задержка с транзитной визой. Практически ни одна страна Латинской Америки не дает виз кубинским эмигрантам, считая их нежелательными лицами. Это ли не повод для размышлений!

Необходимое пояснение

Покидая Кубу в 1963 году, я был убежден, что судьба революции тесно связана с судьбой нашей нации, что на карту поставлено существование нашей государственности. Несмотря на некоторое смятение от стремительности и формы, в какой осуществлялись преобразования, я сделал для себя необратимый выбор — социализм. Но даже сейчас мне чрезвычайно трудно изложить, как происходило это, и в результате какого сложного внутреннего процесса. Не зная некоторых эпизодов моей жизни, читатель не сможет понять происшедшую эволюцию. Вот почему необходима эта глава.

Когда в январе 1959 года была свергнута диктатура Батисты, я, пожалуй, по своим взглядам принадлежал к революционным демократам. Не стоит пояснять, что это и другие определения (возможно, они носят субъективный характер) сформулированы мной в соответствии с сегодняшним мировоззрением, в ту пору мои представления были туманными и интуитивными.

«Революционный демократ» в моем понимании — это человек, стремившийся к завершению революционного процесса 30–х годов, к завершению потерпевшей крах националистической революции. В Конституции 40–го года были записаны передовые для того времени положения: закон об отмене латифундий, право на труд, о социальной функции собственности и др. Это были пустые слова. Но хотя в большинстве случаев включенные в Основной закон завоевания оставались лишь на бумаге, борьба за возвращение к конституции 40–го года стала оружием против диктатуры Батисты.

Конституция стала символом всего того, чего был лишен режим Батисты. Конституция стала программой — минимум, с которой мы все были солидарны. Для одних возвращение к конституции означало возвращение к свободной игре политических партий, для других, имевших честные намерения, — медленный, эволюционный, но зато надежный, как они считали, путь к прогрессу, для третьих — полное претворение идеалов в жизнь.

Но возможно, привыкнув в силу классового происхождения рассматривать политическую власть как свою эксклюзивную собственность, многие из нас не увидели тогда новой реальности, нового главного лица в истории. Победа революции, с ее пролитой кровью и народными жертвами, выдвинула народ, огромные массы эксплуатируемых и обездоленных, на первый план преобразования жизни. Для них в тот исторический конкретный момент конституция 40–года, впро — чем, как и любая другая конституция, была всего лишь клочком бумаги, анахроничным документом для абстрактных размышлений.

Возможно, личные воспоминания покажутся излишними, но я вынужден прибегнуть к ним, чтобы дальнейшее повествование было правильно понято. Я был воспитан в националистическом духе и гордился, что мой дед участвовал в войне за независимость; я читал его письма, в которых он выступал против передачи острова Пинос Соединенным Штатам и за отмену поправки Платта. С чувством уважения относился я к борьбе отца и его братьев против диктатуры Мачадо в 30–х годах, гордился научным авторитетом моего деда по материнской линии и его археологическими открытиями, однако предчувствовал нарождавшийся во мне протест. Часто сопровождая отца в его различных дипломатических командировках в США, я уже юношей, так же как и отец, не мог спокойно воспринимать притязания реакционных элементов этой страны. Основанный братом президента Тафта привилегированный колледж в штате Коннектикут, где я учился, был логовом заядлого республиканского консерватизма. Для такого латиноамериканца, как я, ищущего и беспокойного, он становился революционной школой.

Война в Корее и перонистский процесс в Аргентине стали краеугольным камнем в моем политическом развитии.

По своим убеждениям я был в то время не более чем либералом, но в корейской войне происходило такое, с чем я никак не мог смириться. Какими бы агрессивными ни были северокорейцы, думал я, для них, несомненно, интересы своей страны были более близки, чем тысячам американцев, англичан и турок, сражавшихся на стороне Юга.

С Пероном дело обстояло иначе. Я был против него (естественно, в рамках своих либеральных позиций), но симпатизировал его независимому поведению, брошенному им вызову. А главное, я понял, что никто из моих однокашников не разделяет ни моих симпатий, ни антипатий. Полагая, что они, так же как и я, отвергают Перона, я чувствовал себя неловко. И стал судить о людях исходя из того, кто является их врагом.

Казалось бы, объективное изложение событий в учебниках истории стало для меня в колледже подтверждением в континентальном масштабе того, что я успел услышать у себя дома: присвоение плодов нашей борьбы за независимость, преступление, совершенное в отношении Мексики, грабеж стран Центральной Америки, захват Антильских островов, полуторавековой позор теории «предначертания судьбы».

Военный переворот 10 марта стал как бы катализатором мятежных чувств кубинской молодежи. Мне тогда было восемнадцать, и я принял участие в борьбе с Батистой вначале в «Трипле А» — в эту организацию входили представители традиционных буржуазных партий, а также некоторые прогрессивные деятели, — а затем в Движении 26 июля.

В то время произошло событие, четко определившее наши взгляды: я имею в виду интервенцию США в Гватемале в 1954 году. Мы поняли тогда, что любое прогрессивное правительство в Латинской Америке, если оно попытается продвинуть свою страну в XX век, должно будет это сделать не только за спиной Соединенных Штатов, но и в борьбе против них.

Геополитический фатализм воздействовал только на предшествующие поколения кубинцев, хотя, конечно, и среди них были блестящие исключения; если поражения не охлаждали умы, то тогда, чтобы научить уму — разуму упрямцев, прибегали к грубой, жестокой и откровенной силе. Автономная антипатриотическая группировка, выступавшая за продление испанского владычества, быстро смирилась с новыми хозяевами и была насильно втиснута в рамки рождающейся республики. В 1933 году империализм натянул на себя маску «доброго соседа», и многие поддались на этот обман.

Гватемала же помогла окончательно сорвать эту маску. Многие думали, что преодолели психологическую зависимость от Соединенных Штатов — любовь и ненависть иногда являются лишь различными формами зависимости.

Происшедшее тогда теперь кажется вполне ясным и понятным, но одиннадцать лет назад многие находились в замешательстве. Геополитический фатализм приобрел более хитроумную форму. Даже те из нас, кто был готов и даже горел желанием выступить против США и кто не сомневался в их пагубной роли в Латинской Америке, все еще верили в миф о существовании некоего либерального американского интеллектуала. Серьезный удар по этому мифу был нанесен плеядой политических деятелей и советников, считавшихся до этого прогрессивными, во время интервенции на Плайя — Хирон. Американская либеральная и псевдолевая пропаганда постаралась представить план высадки на Плайя — Хирон как дело рук Эйзенхауэра, говоря при этом, что Кеннеди унаследовал его помимо своей воли. И тогда вновь возродился старый фатализм; самые опасливые стали вопрошать, не наступил ли для Кубы подходящий момент, когда она может воспользоваться выгодой своих позиций после победы и достичь урегулирования взаимоотношений с либеральными деятелями, находившимися у власти в Вашингтоне. Это заблуждение могло привести к концу революции и началу процесса вырождения, оно привело бы нас к предательству и дискредитации революционных идеалов, к деградации и различным уступкам. С разъединенным государственным аппаратом и пустой риторикой мы бы постепенно вступили на бесславный путь, пройденный теми, кто не мог понять, что надо быть непреклонными. Некоторые колебались: им казалось, что Куба выступает против непомерно великой силы, — но они забыли о гордости и величии. Спустя несколько лет уругвайский опыт доказал мне, что любая уступка империалистам, любое проявление слабости только разжигает их аппетиты.

Здесь я должен проанализировать еще один вопрос, который оказался незатронутым при разборе политических и психологических моментов, а вернее, как это часто случается, остался незамеченным за их фасадом.

Необходимо иметь большую зрелость, чтобы осмелиться взять этого быка за рога, и я не знаю, смогу ли я все связно изложить. Говорят, что материальная нужда или возмущение несправедливостью способствуют становлению революционера. По — видимому, тут имеют значение обе эти причины. Но как уже выше было сказано в связи с конституцией 40–го года, на Кубе был момент, который помог нам, молодым кубинцам — выходцам из буржуазных семей, связавшим себя с революцией, разобраться, где правда. Что же происходит, когда революционер борется против несправедливости режима, хотя и не отождествляет его полностью с социальной системой и видит, что над материальной базой, которая до этого его поддерживала, нависла угроза? Что происходит, когда среди тех, кто отступил, он видит своих уважаемых учителей, к которым относился с таким почтением, или товарищей по студенческим сходкам, на которых обсуждались планы восстания, иногда разумные, иногда фантастические, или друзей по эмиграции в Мексике, по подпольной работе в Гаване? Об оппортунистах говорить не стоит. Они стремились заменить старых политиканов немолодой по убеждениям молодежью и, как только осознали, что идет настоящая революция, сразу же дезертировали. Были и другие. Одни отошли от революции из‑за предрассудков, других удержал собственный эгоизм. Наиболее трагичны случаи отказа от революции из‑за нежелания порвать семейные и родственные узы. Если они сохранили некоторую способность к анализу, то должны были чувствовать себя полностью опустошенными. Они стали жертвой собственной неуверенности. Конечно, нелегко порвать с классом, к которому принадлежишь, с убеждениями, внушенными с детства, с мировоззрением элиты.

А почему я не оказался среди них? Уже в 1958 году мне стало понятно, что наши страны смогут развиваться, если будут обладать сильным государственным аппаратом и централизованной контролируемой экономикой. Этот вывод подготовил переход к осмыслению более сложных понятий.

Я был полностью убежден, что Демахагуа, Барагуа, Дос — Риос, Эль — Моррильо, Монкада и Хирон являются этапами неизбежного исторического преобразования, и в этом заключалось главное. Мне настолько просто было сделать выбор во время событий на Плайя — Хирон, что это нельзя даже назвать выбором: с одной стороны была Куба, с другой — анти — Куба. Все стало на свое место. В час опасности приходит зрелость.

Существует одна логическая закономерность: если ты действительно любишь родину, то неизбежно становишься патриотом. В наших странах честный патриот обязательно становится революционером, революционер — социалистом, вдумчивый и стремящийся к познанию социалист — марксистом — ленинцем.

Пункт назначения — Уругвай

После решения, к которому я пришел во время событий на Плайя — Хирон в 1961 году, все остальное было естественным и логичным. Как я уже говорил, мои первые контакты с членами уругвайской делегации в Гаване в конце 1962 года носили чисто официальный характер. Но Пуртшер и Микале задавали мне и политические вопросы.

Я уже достаточно крутился в этой обстановке и мог отличить один «вопрос» от другого. В Хусеплане я видел представителей многих стран: одни были доброжелательными гостями, другие — равнодушными посетителями.

Их принимал министр Боти, имевший большой опыт международной работы. Тех, кто прибывал с хорошими намерениями, он окружал радушным и заботливым вниманием, а тем, кто имел «задние мысли», он вежливо «давал по носу». Вопросы политического характера в те времена были естественными: к кубинской революции был прикован интерес всего мира.

Было естественным желание понять истоки и перспективы революции. Однако «вопросы» членов уругвайской делегации, а особенно вопросы, которые задавал Микале, выходили за рамки естественной любознательности.

Об опасных поворотах в наших разговорах я сообщил доктору Рехино Боти, бывшему тогда министром экономики и техническим секретарем Хусеплана. Мне посоветовали быть начеку и попытаться выяснить, какие цели преследуют члены делегации. С каждым разом Микале задавал вопросы все с большими намеками. Тогда мы решили высказать ему мое некоторое несогласие с политическим положением на Кубе. С этого момента мы стали неразлучными друзьями с тремя уругвайскими военными. Мы не расставались ни днем, ни ночью. В конце концов, я смог убедиться, что их намерения в отношении меня, особенно если их сравнивать с последующими событиями, были «безобидными»: содействие в получении политического убежища в уругвайском посольстве и в устройстве на работу, если я отправлюсь в Уругвай. Я постоянно говорил о своем желании укрыться в посольстве и уругвайским дипломатам, чтобы прощупать их дальнейшие планы. Салаберри улетел в Майами, чтобы похлопотать о моей визе. Он сообщил, что янки в качестве предварительного условия выдачи визы потребовали снабжения их секретной информацией.

До сих пор все развивалось в рамках Хусеплана, но нам помогали соответствующие кубинские организации, компетентные в подобного рода делах. Это было время тотального наступления на Кубу, постоянных провокаций, непрерывного подстрекательства к бегству с Кубы специалистов и служащих. В некоторых случаях враги только облегчали отъезд с Кубы, в других же они добивались отъезда при помощи подкупа и угроз. Мы уже были привычны к этому. Пусть уезжают, скатертью дорога. Лишь бы не занимались диверсиями.

Получив от американцев предложение вести шпионскую работу, я должен был пройти специальную подготовку. Если янки хотят получать информацию, мы ее им предоставим… и довольно детальную. Но следовало соблюдать осторожность.

Однажды вечером в кабинете доктора Боти, после очередного совещания, проводившегося там каждую неделю, с помощью компетентных товарищей все предстоящие действия были тщательно отрегулированы.

В течение нескольких месяцев Бонифасио отвозил в Майами пропитанные специальным химическим составом листки. Заполнял я их специальным шифром, а сверху писал безобидное письмо.

Наступили дни октябрьского кризиса. Агрессивные действия против Кубы участились. Американцы были готовы вырвать с корнем этот «плохой пример». Кубинские органы безопасности установили, что происходит утечка жизненно важных секретных данных, которые имели отношение к экономике страны. Определили три возможных «источника» утечки информации. Органы безопасности подготовили три актива, то есть три разных дезинформационных факта. Теперь оставалось ждать, какой из них попадет в руки американцев, чтобы можно было выявить непосредственного виновника утечки информации или, по крайней мере, узнать, из какого учреждения или отдела она просачивается.

Необходимо было установить, какой из этих фактов получен ЦРУ. Это было возложено на меня, так как предполагалось, что американское разведывательное агентство проверку полученной информации будет проводить через меня.

Активы были отредактированы таким образом, что одно упоминание темы давало нам точный указатель, откуда она исходит. Все темы имели некоторое отношение к экономическим планам страны. А Хусеплан был главным центром экономического и технического развития. ЦРУ было известно о моей дружбе с Боти, поэтому мы надеялись, что за проверкой информации обратятся именно ко мне. Необходимо было спокойно выждать, пока Бонифасио не привезет новых указаний по поводу моих «доносов». Если через него мы не получим интересующего нас запроса — а это не исключалось, — тогда мне следовало попросить политическое убежище в посольстве Уругвая.

Мы знали, каким длительным допросам подвергаются все эмигранты, прибывающие в Майами. Помимо проверки благонадежности, американцы старались на этих допросах (их называют брифингами) пополнить свою информацию по самым различным аспектам кубинской революции.

Принимая во внимание место моей бывшей работы, логично было предположить, что американцы попытаются у меня выяснить подробности о дошедшем до них активе. Даже малейший намек дал бы нам ключ к разоблачению предательства. После выполнения этого задания я должен был немедленно вернуться на Кубу.

Вот такие обстоятельства привели меня в багажник автомобиля. А вот за то, что привело меня в Уругвай, я должен поблагодарить самих американцев, и в частности ЦРУ.

В посольстве Уругвая возникли некоторые затруднения. Мои симпатии к революции были достаточно известны. Поэтому я представился как еще один «фиделист без Фиделя» и сошелся с группой бывших революционеров. (В действительности большинство из них никогда революционерами и не были.) После получения разрешения на выезд из страны я потихоньку начал от них отдаляться. У меня были точные инструкции держаться подальше от эмигрантов и особенно от их организаций. Мы знали, что ЦРУ держит их под своим строгим контролем, провоцирует среди эмигрантов дрязги и стычки и что ни один из их планов не осуществляется без предварительного согласования с американцами. Эти инструкции, к счастью, совпадали с моим желанием по возможности не встречаться с родственниками и старыми друзьями. Однако длившиеся месяцами допросы в Опалока — о них я расскажу в другой главе — так и не затронули тему разработанных активов. Выявилось, конечно, много интересных вещей, которые могли бы нам пригодиться, но в главном моя миссия, казалось, была обречена на провал. Случались моменты большого напряжения, не лишенные, однако, известной юмористической окраски. Так было, например, с «ковбоем» Фуэнтесом. Он фанатически верил пропаганде, распространяемой о кубинской революции американскими центрами. Однажды, пока мы отдыхали перед началом «работы», между нами произошел следующий «случайный и неофициальный» диалог:

— Ты знаешь Барбароссу?

— Кого?

— Пинейро.

— А, майора Пинейро? Конечно, знаю. Кто о нем не слышал!

— А лично ты его знаешь?

— Да, в Хусеплан заходит много людей.

Чиновник ЦРУ сделал паузу, чтобы глотнуть лимонаду, а потом сказал:

— Его сняли, а почти все, кто с ним работал, арестованы.

— Неужели? Впрочем, вполне возможно, такие вещи случаются.

Это был выстрел «наугад». Наверное, они надеялись, что подозреваемый агент испугается «чистки» и расколется.

После встречи, на которой мне было предложено перебраться в Уругвай в качестве агента ЦРУ, возникла серьезная проблема. Прошло уже несколько месяцев, а я так и не смог выполнить задания по раскрытию источника утечки информации. С другой стороны, сделанное мне предложение выходило за рамки порученных мне в Гаване заданий. Я постарался протянуть время, чтобы получить новые инструкции.

Империалисты стремились нас задушить. Американцы могли бы смириться с утратой Кубы, если бы не страшились ее заразительного примера. Поэтому они должны были нас раздавить. Однако фиговый листок действовал и здесь. Американцам хотелось бы нас раздавить, но сделать это они должны были не под эгидой финансового капитала и его темных интересов, а якобы во имя демократии, во имя межамериканской системы, под эгидой ОАГ.

Сопротивляющиеся нажиму латиноамериканские правительства были устранены. Нас хотели ликвидировать руками латиноамериканцев. Однако именно в Латинской Америке, вместе с народами Латинской Америки мы приняли смертельный вызов. И если хоть один янки, ведя в тени подрывную работу, будет стремиться помешать нашему будущему, мы должны будем найти, разоблачить и уничтожить его. Мы знали, что каждая страна делает революцию на свой лад. Кубе выпала задача держать оборону в своей крепости, но вместе с тем она должна была везде, где это представлялось возможным, нейтрализовать происки североамериканского стервятника. Это было время пробуждения всего Латиноамериканского континента, всей нашей Большой Родины.

Я получил задание продолжать работу. Мне предстояло выехать в Уругвай в качестве агента ЦРУ.

Затруднительное положение

Итак, в феврале 1964 года я прибыл в Монтевидео. Микале встретил меня на аэродроме, и первые два дня я жил у него, а затем устроился в пансионате на улице Мальдонадо.

Казалось, все идет превосходно. Возможно, это ощущение шло от того, что в Монтевидео был в разгаре карнавал, а Микале хотел сторицею воздать за то внимание, которое я оказывал ему в Гаване.

Вспоминаю, как некоторые говорили: «Нынешние карнавалы не то что прежние». Тем не менее, празднества продлились немного дольше дня, намеченного как окончание карнавала. Позже я понял, что для отдельных кругов Уругвая «весь год — карнавал».

Для тех, кто прибыл из призрачного, горького и полного ненависти общества, каким оно было в Соединенных Штатах, Уругвай мог показаться освежающим оазисом. Видя эту беззаботную жизнь, сторонний наблюдатель мог быть уверен, что попал в Хауху (так называется местечко в Перу с благодатной землей и прекрасным климатом). Но лично мне не хватало здесь того захватывающего чувства, которое я испытывал на Кубе, — чувства человека, строящего свое будущее и готового защищать его до конца жизни. Однако в сравнении со своими разграбленными соседями Уругвай, откровенно говоря, производил приятное впечатление. Так мне показалось на первый взгляд. Теперь‑то я знаю, что это всего лишь подгримированный вчерашний день… подгримированный на потребу легковерных иностранцев. Но при всем при том уже начали обозначаться признаки застоя. Это были первые внешние признаки начинающегося экономического упадка. Благоприятные международные факторы, которые на протяжении более или менее продолжительного периода позволяли стране иметь уровень жизни выше, чем в соседних странах, постепенно исчезали.

Спрут уже начинал сжимать свои щупальца. Однако вначале трудно было понять, что «американская Швейцария» на самом деле не является исключением из числа «скорбных американских республик».

С моим приездом в Монтевидео началась поистине комедия ошибок, которая затем длилась годы. С одной стороны, Микале использовал меня как «специального советника», с другой — ЦРУ требовало от меня информацию о Микале и других политических деятелях, Я старался удовлетворить каждую из сторон. Но задача у меня была совсем другая.

Спустя некоторое время Микале попросил меня просмотреть альбом с фотографиями аккредитованных в стране кубинских дипломатов и проштудировать их биографии. Мне он сказал, что хочет лишь убедиться, нет ли среди них агитаторов.

Хотя мое внимание и привлек тот факт, что уругвайское правительство располагает досье на дипломатов, я этому не придал большого значения. Уругвай поддерживает дипломатические отношения с США, думал я, откуда, ясное дело, он и получил эту информацию.

Так, я никогда точно и не узнал, принадлежали ли эти документы уругвайскому правительству или их передали Данило Микале в частном порядке. Чтобы не огорчать его, я занялся «изучением» документов. Никого из агитаторов я не узнал, и на этом дело закончилось. По крайней мере, я так полагал.

Через несколько дней Микале попросил меня заполнить анкету. Анкета подозрительно напоминала те, которые мне десятками пришлось заполнять в Майами. Я не стал возражать, приняв это за обычную формальность. Затем Микале задал мне несколько вопросов. Ирония заключалась в том, что они были идентичны тем, какие мне задавали американцы о самом Микале, и тем, на которые мне пришлось отвечать спустя несколько лет. Я, конечно, воздержался от каких‑либо комментариев. Вскоре я об этом забыл, но теперь мне это кажется очень забавным.

Нельзя описывать первые проведенные мной недели в Уругвае без упоминания того глубокого впечатления, которое произвели на меня интерес и симпатии большинства людей к кубинской революции.

Интерес к происходившим на Кубе событиям ставил меня в затруднительное положение. С одной стороны, я был эмигрантом. И это уже само по себе определяло все. Уругвайцам приходилось терпеть «излияния» продажных контрреволюционеров, которым янки позволили превратить положение «кубинского эмигранта» в доходную профессию.

К счастью, инструкции янки делать вид, что я равнодушен к проблемам Кубы, позволяли мне скрывать свои истинные чувства. ЦРУ желало, чтобы я сохранял образ либерала и не вмешивался в «кубинский случай». Это облегчало задачу моего вживания в Уругвай.

В любом случае уругвайцы прекрасно понимали, что американская помощь эмигрантам и контрреволюционному движению является далеко не помощью и уж тем более не бескорыстной.

Обычно, когда меня спрашивали о Кубе, я ограничивался фразами о том, что в силу своего воспитания и образования я не смог приспособиться к новой жизни, однако это не дает мне права бороться с тем или причинять вред тому, что большинство моих соотечественников одобряют.

Да, действительно, мое положение было затруднительным.

Иногда во время командировок во внутренние районы Уругвая я мог уйти от ответов на вопросы, ссылаясь на то, что выехал с Кубы давно, еще до падения Батисты, и жил в Мексике. Я говорил, что съездил в Гавану один раз, в 1962 году, и что там люди показались мне довольными своей жизнью, но на Кубе я провел всего несколько дней и поэтому полного впечатления о происходящем составить не мог. Эта история могла удовлетворить все вкусы, но ее можно было использовать лишь при встречах со случайными лицами, общение с которыми не могло затянуться. Большинство уругвайцев проявляли горячую симпатию к Кубе. Трудящимся и всем прогрессивным людям Куба нравилась своими революционными преобразованиями, они с пониманием и солидарностью относились к маленькой стране, не испугавшейся грабителя — гиганта. В определенной степени через солидарность с кубинским народом уругвайцы выражали свои национальные чувства, отвергая угрозы международных «горилл» [4].

Может быть, неуругвайскому читателю будет трудно понять, насколько широко эти чувства охватывали все социальные слои населения. Я в этом убедился во время своих разъездов по стране. Эти чувства были свойственны представителям местных властей, депутатам, членам городских советов, помещикам, журналистам, студентам, торговцам, бедным и богатым людям.

У всех были одни и те же чувства, за исключением только представителей самых реакционных кругов. Еще зимой 1968 года Марио Эбер[5] в своем коттедже в Пунта — дель — Эсте выражал восхищение происходившим на Кубе процессом и чуть ли не уговаривал меня вернуться на родину.

Даже некоторые представители олигархии позволяли себе роскошь занимать терпимые позиции в отношении Кубы, так как она им казалась достаточно далекой во времени и пространстве. Но, даже восхищаясь каким‑либо достижением революции или храбростью и честностью ее руководителей, они не забывали добавить: «…Конечно, это было необходимо на Кубе, где американцы распоряжались, как хозяева. Но у нас здесь все по — другому. Здесь нет нужды в революции…»

В 1964–1966 годах ощущавшийся уже много лет экономический кризис пока еще не разразился в полную силу. Открытая борьба тоже еще не началась. Язвы застарелой болезни пока не вскрылись. Прежние либеральные идеи уже потеряли свой исторический, но сохраняли еще свой психологический смысл, Уругвай уже фактически примкнул к остальным странам Латинской Америки, но для уругвайцев это еще не было очевидным. Все еще казалось, что можно сохранять позиции наблюдателя, Со временем проходило все более четкое размежевание. Занятие определенной позиции в отношении Кубы означало определение своей позиции и во внутренних делах. Народ радикализировался, и его симпатии к Кубе превратились в активную идеологическую солидарность, которая пришла вместе с убеждением, что одинаковое для всех стран зло имеет общее происхождение. Однако кое‑кто еще грустил и спрашивал, где потерялся или отчего умер старый Уругвай. Самые честные националисты не могли избавиться от неудобного для себя интуитивного понимания, что Куба указала верный путь.

Мои связи росли, вначале, естественно, они ограничивались кругом друзей Микале. Среди них были чиновники министерства внутренних дел и личные друзья генерального директора, любившие собираться у него в кабинете.

Войдя в этот круг, я быстро освоился, и в министерстве чувствовал себя как дома. У меня появились самые разнообразные знакомства. Я вспоминаю, в частности, Марио Тарабало, владельца фирмы «Уго Давинсон», и его компаньона майора Хулио Деуса, который затем стал заместителем командира воздушной базы в Камино — Мендоса; Эстанислао Пачеко по прозвищу Поляк, арендатора кабаре «Бонанса» и «Эль Кубилете»; управляющего отделом в министерстве внутренних дел Родриго Акосту. Помню я и бывшего зятя Микале Панде Одльякоффа (Чиче), начальника по административной части полицейского участка в Серро — Ларго. С ним мы быстро подружились. Помню также доктора Сампогнаро, юрисконсульта МВД; Хорхе Диаса (Куко), заурядного контрабандиста, мечтавшего стать помещиком; Хосе Пепе Кантисани, самого близкого друга Микале, который вечно занимался поиском дел, где бы можно было, не работая, загребать деньги (конечно, он был такой не один); Хорхе Васкеса, племянника сенатора Убильоса и компаньона Поляка; Камарота, хозяина отеля «Грильон», чей бар был одним из самых злачных мест; Сан Маламуда, управляющего английской текстильной фабрикой «Судаметкс», а также Сиро Сиомпи, директора туристской фирмы.

Это только часть имен, которые мне удалось вспомнить. Каждое новое знакомство рано или поздно могло пригодиться ЦРУ. Я наладил связи также с людьми из полиции. Вопрос был лишь в том, как лучше войти в «обстановку». Микале показывал меня, как диковинную птицу. Я не останавливал его, когда он хвастался, что убедил меня покинуть Кубу.

Еще до отъезда из Вашингтона мне сказали, что спустя некоторое время после моего прибытия в Уругвай «мы» войдем с вами в контакт.

Этим «мы» оказался Томас, тощий американец, не имевший других особых примет. Он довольно плохо говорил по — испански, но всегда настаивал, чтобы мы с ним объяснялись именно на этом языке. Наше первое рандеву было довольно прозаичным: мы встретились на углу бульвара Артигаса и улицы 8 Октября и беседовали ровно двадцать минут.

После этого я его видел еще раза два. Потом его заменил длиннющий американец, также по кличке Томас. Как и предыдущий Томас, этот любил изъясняться тоже только по — испански. Третий Томас появился три года спустя и быстро исчез. Единственным его отличием от прежних томасов было то, что он был толстым и говорил по — английски. Подлинных имен этих трех «кроликов» ЦРУ я так никогда и не узнал.

Во время этих встреч прояснились две вещи, Первое: я должен был избегать американского и англо — уругвайского общества. Второе: мой радиус действий должен был охватывать средний класс и некоторые слои уругвайской буржуазии. Как‑то Тарабаль и Маламуд стали хлопотать о моем приеме в «Кантри — клаб». Второй Томас запретил мне туда записываться. Мне стоили большого труда убедить моих уругвайских друзей не записывать меня в клуб. По — моему, мои объяснения были для них не очень убедительными.

Другой вопрос касался подтверждения решений, согласованных в Майами. Мне должны были оказывать финансовую помощь при условии, что, прежде чем я пущу деньги в ход, я должен позаботиться о «прикрытии» для объяснения своих доходов. Мне следовало подождать, пока Микале не подыщет мне работу. А там было бы видно.

Доллары, которые я привез из Соединенных Штатов, постепенно таяли. Нужно было быстро найти работу. Управляющий отелем «Виктория Пласа», с которым договорились о моем устройстве на работу, неожиданно умер, и связь оборвалась. Мое положение иностранца не позволяло занять постоянную должность в министерстве внутренних дел. Мы обдумывали возможность моего временного устройства как специалиста в «чем‑то». Из‑за накаленной политической обстановки делать это нужно было очень осторожно. Но даже в моем тогдашнем положении мне удавалось помогать в решении отдельных «интересных» задач.

Однажды Данило мне сказал, чтобы я отправился в фирму по импорту автомобилей «Амброис и компания». Министерство вело переговоры с этой фирмой на предмет приобретения автомобилей. У Данило были налажены хорошие отношения с одним из владельцев фирмы. Его звали Наполи. Он сказал, что подыскивает начальника отдела сбыта. Наши хлопоты совпали с прибытием в Монтевидео представителя фирмы «Мерседес — Бенц», который лично хотел познакомиться с кандидатами на эту должность. Я встретился с ним, но в дальнейшем разговор об этом деле не заходил.

В это же время создавалась Туристическая ассоциация Уругвая (АТУ). Эта частная организация должна была объединить владельцев отелей, ресторанов, кабаре, агентств по продаже билетов, обмену валюты и рекламе — в общем, всех лиц, заинтересованных в развитии туризма. Для создаваемой ассоциации подыскивался директор — исполнитель. В Гаване верхние этажи здания Хусеплана занимал Национальный институт индустрии туризма (ИНИТ). Вспомнив об этом, Микале, Тарабаль и я раздули эту деталь до такой степени, что можно было подумать, что я занимал на Кубе чуть ли не пост министра туризма. Но все было напрасным. Наверное, я все‑таки не выглядел экспертом по вопросам туризма… а может быть, нам просто не везло.

А пока я находился без постоянной работы. Наконец мне сообщили, что я должен пойти в контору фирмы «Амброис и компани» и спросить там бухгалтера Касимиро Этчеваррена, который был также членом коллегии вечерней газеты «Аксьон», органа «15–го списка»[6] партии «Колорадо»[7].

Этчеваррен сказал мне, что хотя я и не получил должности в «Амброис», но произвел хорошее впечатление и он считает, что я могу быть использован на административной должности после намечаемой в газете реорганизации. Он подробно рассказал об «Аксьон», и мы условились встретиться на следующий день на том же самом месте.

Я поступал в распоряжение Хорхе «просвещенного»[8], но до того, как начать рассказ об этом персонаже, необходимо пояснить некоторые факты.

Нерешительный генерал и конец одного царства

Не потребовалось много времени, чтобы понять, что в этой «Швейцарии» пахнет паленым. Только я начал работать в газете «Аксьон», как Микале попросил меня прозондировать почву в отношении взглядов некоторых членов «15–го списка», то есть фракции, созданной Луисом Батлье Берресом[9], а также прощупать его отношение к готовящемуся военному перевороту.

— Ты должен внимательно прислушиваться к любому высказыванию на этот счет, — учил меня Микале.

Просьба Микале меня насторожила. Речь шла о конкретных фактах, свидетельствовавших о том, что в Уругвае военные хотели «заварить кашу» переворота. Но почему мой друг предположил, что я сумею что‑либо узнать? В газете я работал всего несколько дней. Конечно, в редакции регулярно собирались видные деятели из списка Луиса. Однако были известны мои связи со сторонниками Национальной партии, или партии «Бланко». Но ведь я все‑таки был иностранцем!

Правда, последнее обстоятельство представляло и известный козырь, поскольку считали, что, скорее всего, я далек от традиционных политических баталий.

Со временем стало для меня очевидным и другое: кубинский эмигрант, апатрид, может примкнуть к любой партии.

Узнать мне удалось немного. Редакция «Аксьон» разделяла точку зрения членов «15–го списка» и Луиса Батлье, но к нему я доступа не имел, хотя он снисходительно отнесся к тому, что его сын взял на работу кубинского эмигранта. Он посчитал это эксцентричностью. «Ах, эти выходки Хорхито», — говорил он. Однако мне ни на йоту не позволялось отходить от порученных мне чисто административных дел. После смерти Луиса Батлье положение изменилось. Через Этчеваррена мне удалось узнать, что имеется большая озабоченность в связи с предполагаемым переворотом, а также недоверие к правительству партии «Бланко» [10]. Это все, что я выяснил.

В силу то ли своего характера, то ли сложившегося стиля политической работы Микале имел привычку доверяться друзьям и знакомым, которые не работали в министерстве внутренних дел. Поэтому я мог очень близко наблюдать за развитием событий. Главным участником заговора был известный фашист полковник Марио Агеррондо. В конце 60–х годов он был произведен в генералы и стал инициатором превращения военного округа № 1 в бастион «горилл».

Агеррондо в то время был начальником полиции Монтевидео. Считалось, что его поддерживают высшие офицеры этого ведомства, в частности начальник столичной гвардии майор Альберто Бальестрино.

Мне не удалось точно узнать, какие политические силы, если они имелись, поддерживали заговор. Удалось только засечь собрания военных, которые имели явно заговорщицкие цели. Руководителями заговора были офицеры, члены партии «Бланко», но было совершенно очевидным, что Национальная партия полностью заговор не поддерживает.

Случай Микале был особый. Агеррондо принадлежал к эрреристской группе — такое общее название давали различным фракциям движения, вдохновителем которого был Луис Альберто де Эррера. Он возродил Национальную Партию и привел ее в 1958 году к первой победе на выборах после 90 лет правления колорадос. Симпатизировал Микале и группе Альберто Эбера (Титито).

Эбер стал последним президентом Правительственного совета при системе коллегиального руководства. Партийный вожак эрреристской группы был демагогом и непоследовательным человеком. Даже американцы с подозрением относились к нему. С его группировкой был связан Агеррондо. Это был личный враг Данило. Микале добился поста генерального директора министерства благодаря политической поддержке своего тестя Савиниано Нано Переса, влиятельного и колоритного каудильо из партии «Бланко» в департаменте Серро — Ларго, который занимал здесь должность мэра.

Полученный пост считался постом доверенного лица, и Микале всячески старался сохранить его за собой на протяжении всего правления правительства партии «Бланко». Министры сменялись. Но Микале оставался, и каждый новый министр все более нуждался в нем.

Если вначале Микале держался в министерстве только благодаря влиянию тестя, то со временем он сумел стать здесь нужным и знающим дело работником. Пост генерального директора делал его третьим человеком в иерархической лестнице министерства или даже вторым, поскольку заместители министров занимались только административными делами.

Однако то, что Данило вышел в отставку из военно — воздушных сил в чине лейтенанта, ставило его намного ниже полицейских начальников, имевших полковничьи чины. Они с олимпийским спокойствием игнорировали выскочку «лейтенанта», и это угнетало Данило. И если бы теперь выяснилось, что Агеррондо возглавлял заговор, Данило считал бы своим долгом разоблачить его. Для этого он вызвал в Монтевидео все патрули дорожной полиции, в общей сложности 300

патрульных групп, каждая из которых состояла из двух полицейских, и начал проводить операцию психологической войны.

«У дорожной полиции нет военной мощи, — говорил он, — зато у нее эффективная организация». Микале содействовал развитию этих частей, состоявших в основном из уроженцев департамента Серро — Ларго. «Нано их вербует, а я их использую», — говорил он нам.

Патрули дорожной полиции были размещены в различных пунктах города. Трое их них были поставлены на видном месте в квартале от дома Агеррондо. Два патруля неизменно следовали на близком расстоянии за Агеррондо, куда бы он ни направлялся.

Наконец, Микале и мы, группа его друзей, расположились в кафе «Поситос», находящемся в нескольких метрах от дома новоявленного гориллы. Это кафе помещалось в боковой улочке, отходившей от бульвара Испания, между улицами Эльяури и Либертад. У нас было два автомобиля; каждая из групп чередовала дежурство в кафе и в автомобиле.

Так прошло 36 часов. За три дня до этого была мобилизована дорожная полиция. Кафе, где мы находились, часто посещал Агеррондо или его друзья. Он не мог не знать, что за ним следят днем и ночью, и не мог не видеть трех патрулей около своего дома.

Пока Микале вел свою «приватную войну», на других уровнях также разыгрывались сильные партии. Многие сплетенные воедино факторы должны были сорвать планы заговорщиков. Между примкнувшими к Агеррондо военными и группой, возглавляемой отставным генералом Хуаном Педро Рибасом, который был как бы вечным шефом заговорщицких групп в партии «Колорадо», существовали контакты.

Совершенно очевидно, что должны были возникнуть трения относительно руководящей роли в заговоре. Однако военные, выступавшие против переворота, в защиту конституционной системы, также проявляли активность, по крайней мере, они уже провели одно совещание высших офицеров. Их насчитывалось около дюжины, и среди них был директор военного училища генерал Сантьяго Помоли, а также подполковник Пуртшер.

Микале знал, что мы с Помоли познакомились еще в посольстве в Гаване. Поэтому он попросил меня передать записку генералу. Помоли очень не понравилось, что я в курсе событий. Из вежливости он своего недовольства прямо мне не высказал, но с этого момента меня временно отстранили от этих дел.

Предполагалось, что, несмотря на некоторую двусмысленность своих действий, национальный советник Вашингтон Бельтран будет присутствовать на собрании сторонников защиты конституционной системы. Но я не смог установить, присутствовал он или нет. Бельтран в то время входил в большинство Национального правительственного совета. Он возглавлял «список 400» (Демократический союз «Бланко») Национальной партии. Кроме того, он был плейбой по образу жизни и аристократ по убеждениям. Не считая очевидного успеха нашей психологической войны, кажется, решающим фактором в срыве планов переворота явилась мобилизация курсантов военного училища, с которыми Помоли готов был сражаться до конца.

Такое благоприятное развитие событий, направленных на предупреждение военного переворота, стало возможным также из‑за нерешительности Агеррондо, который хотел иметь стопроцентные шансы на успех и все время откладывал осуществление своего плана.

В конце концов заговор распался, и, как казалось, навсегда. Некоторое время спустя, беседуя теперь уже с подполковником Бальестрино, я уловил в его интонациях некоторое презрение к Агеррондо. Я не уверен, но думаю, что это презрение было рождено явной трусостью главаря переворота. Младший сын генерала Рибаса позднее также в резких выражениях отзывался об отсутствии силы и мужества у Агеррондо.

Следует также рассказать немного о самом подполковнике Бальестрино. Четыре года спустя после связанных с переворотом событий я с ним близко познакомился. Неотъемлемой чертой его характера было стремление к насилию, с ним часто случались припадки гнева. Он слыл честным и невзыскательным человеком в личной жизни, и это в известной степени продвигало его по служебной лестнице в полицейском аппарате. Но какими идеалами и методами руководствовался этот человек! Такая «блестящая» идея, как дробить каблуками пальцы воришек — карманников, принадлежит ему.

Будучи поклонником Гитлера, Бальестрино повесил его портрет в своей спальне и коллекционировал различные фашистские реликвии и атрибуты. Он восхищался нацистским приветствием. Являясь постоянным участником планируемых военных путчей, он всегда мечтал восстановить «достоинство» страны на основе террора. Его назойливым желанием была должность начальника полиции Монтевидео, но даже самые бесчувственные представители олигархии приходили в ужас от этой мысли. Поэтому он стоит в стороне, но американцы держат его в качестве резерва на тот случай, когда маски будут сорваны и народ и его угнетатели окажутся лицом к лицу. Тогда зверь будет выпущен. Бальестрино забудет о своих ультранационалистских убеждениях и достойно выполнит роль «кровожадной марионетки».

Спокойствие продолжалось недолго. Только затих скандал, как заговорщики снова стали устраивать свои сборища, но теперь с большей осторожностью. К середине 1965 года кризис, казалось, снова должен был разразиться.

Однако на этот раз дело было серьезнее. Помимо старых участников заговора, в нем приняли участие сам министр обороны генерал Пабло Мораторио, значительная часть офицеров ВВС и большое число политических деятелей. Истинные цели последних оставались неясными.

Было неизвестно, кто непосредственно замешан в заговоре, сколько людей посвящено в него, кто выжидает удобного момента, чтобы определить свои позиции, и кто решительно выступает против путча.

Не вызывало сомнений, что против переворота выступают сторонники «15–го списка», во главе которого стоял национальный советник Амилкар Васконсельос[11], сменивший Батлье после его смерти и выступивший за действия в строгих рамках закона.

Он зачастую с подозрением относился к Батльистскому союзу «Колорадо», особенно потому, что некоторые из его ведущих деятелей были связаны с генералом Рибасом.

Что же касается Национальной партии, то в ее рядах царил полный хаос. Предполагалось, что Демократический союз «Бланко» выступает против переворота, а новый министр внутренних дел Адольфо Техера[12] заявил о своей готовности сражаться на смерть. Советник Вашингтон Бельтран публично выступал против каких‑либо нарушений конституции, но при этом совещался с Николасом Стораче[13], который был связан с Агеррондо. В этой запутанной истории особую роль играли различные деятели, денежные интересы и личные амбиции политических руководителей.

Член Национального совета Альберто Эбер поддерживал идею переворота, на него указывали как на будущего гражданского руководителя мятежников. Микале особенно был угнетен тем обстоятельством, что в его группировке руководство взял на себя Титито. Его беспокоило также, что многие его соратники по ВВС участвовали в заговоре. Позднее я узнал, что ему даже предлагали примкнуть к заговору.

Мне неизвестно в деталях, как разрешился этот кризис. Микале, Одльякофф и я сняли квартиру над рестораном «Тип Топ» на перекрестке бульвара Испания и улицы Рамбла. Туда же переехал жить в самый критический момент — июнь — июль 1965 года — тогдашний министр внутренних дел Адольфо Техера. Эта квартира служила для установления неофициальных контактов с противниками переворота из партии «Колорадо» и для поддержания связей с конституционалистами из партии «Бланко». Министр быстро организовал здесь свой штаб: он привез оружие и ящик виски. Вот так, обеспечив себя оружием и продовольствием, он был готов сразиться с «гориллами».

По просьбе Микале я отнес в редакцию «Аксьон» записку, в которой указывался адрес нашей квартиры, и сообщалось руководителям «15–го списка», что Техера хотел бы провести секретную встречу с их представителями. Послание было передано Хорхе Батлье.

(Хотя номинальное руководство над группировкой «15–го списка» все еще принадлежало Васконсельосу, Хорхе уже готовился взять власть в свои руки.)

Позже я узнал, что Хорхе приходил на встречу. Сделать это, не привлекая внимания, было для него легко, так как он жил напротив. Существовали сомнения в отношении целого ряда лиц, поэтому предпочтение отдавалось неофициальным контактам. Кроме того, можно было предполагать, что полиция Монтевидео под командованием Вентуры Родригеса не дремлет.

Несмотря на занятые Эбером позиции, Микале вступил в союз с Техерой и вел свою «личную войну».

Опасались, что войска заговорщиков в любой момент могут захватить министерство внутренних дел и его радиостанцию. Для подстраховки была установлена запасная радиостанция в доме на улице Марселья, где с двумя техниками дежурил комиссар Хуан Карлос Брассейро. Микале взял под свое непосредственное командование дорожную полицию и расположился в ее штабе, откуда постоянно ездил на квартиру Техеры.

Большое количество оружия и боеприпасов, а также портативные радиопередатчики были перевезены за город в принадлежащую Одльякоффу старую каменоломню.

Наверняка поддерживались контакты с военными, стоявшими за соблюдение конституционной системы, но я в этом участия не принимал.

Однако я узнал о разработанном офицерами ВМФ проекте контрпереворота, а также о нейтрализации — благодаря твердой позиции в защиту закона генералов Помоли и Сереньи — отдельных воинских частей.

Вновь кризис отступал, но окончательно он был решен в декабре, после отстранения Вентуры Родригеса и замены его полковником Рохелио Улачем, который до этого был военным атташе в Парагвае и, естественно, не принимал участия в последних событиях.

Вскоре я узнал, что первый секретарь посольства США говорил Марио Эберу о своем отрицательном отношении к перевороту, так как боялся, что могут развернуться такие события и беспорядки, при которых нелегко будет контролировать положение.

Хотя и по разным причинам, но после кризиса полетели многие головы. Одновременно с Вентурой

Родригесом вынужден был подать в отставку Адольфо Техера. Его на министерском посту сменил Стораче Арроса. Потрясения произошли и в царстве Микале, в Главном полицейском управлении.

Пат и Паташон

Мои первые контакты с американцами в Уругвае были, можно сказать, безобидными. Если не считать анкет Микале и встреч с первым Томасом, то я не замечал их деятельности в стране.

В начале 1965 года Данило попросил меня об одолжении. Он объяснил, что в рамках соглашения о технической помощи, подписанного уругвайским правительством и Агентством по международному развитию (АИД), есть статья, касающаяся помощи полицейским силам.

Хотя речь шла о вопросе, вызвавшем много противоречий, в том числе и в правительственных кругах, Данило решительно поддерживал идею осуществления уже вступившего к тому времени в силу соглашения.

— Мне нужно, чтобы ты точно узнал, попало ли соглашение в руки людей из «Аксьон» и думают ли приверженцы «15–го списка» извлечь из этого политическую выгоду.

— Не так‑то легко это будет выяснить, — ответил я, — но попытка не пытка.

— К твоему сведению, — продолжил Микале, — в скором времени в Монтевидео прибудут два американских специалиста по радиосвязи, которые займутся изучением радиосети министерства внутренних дел с целью ее перестройки.

— А как она будет использоваться? — спросил я.

— Ее использование сотрудниками АИД необходимо как можно дольше сохранять в секрете как в различных полицейских участках, так и в самом министерстве.

Данило, несколько драматизируя события, дал мне понять, что, выступая в пользу проекта, он поставил на карту свою политическую карьеру и что он боится, как бы американцы, несмотря на живейший интерес, не отложили во избежание политического скандала осуществление проекта до более благоприятного момента.

Одновременно Данило не хотел, чтобы техническая и материальная помощь попала под контроль полицейского управления Монтевидео, а главное — под контроль Агеррондо. Как это ни парадоксально на первый взгляд, но такого контроля можно было избежать, так как управление было очень большим.

В соответствии с соглашением, в распоряжение специалистов министерство должно было выделить переводчика. Данило хотел, чтобы я попросил отпуск в редакции и взял на себя функций не только переводчика, но и гида. Посольство США с моей кандидатурой согласилось.

Мы не сомневались, что в газете проблем не возникнет, когда узнают, для чего мне нужен отпуск. Конечно, я не должен был сообщать всех деталей предстоящей работы.

В качестве чичероне я буду в курсе впечатлений американцев, а также узнаю, какого мнения — отрицательного или положительного — они придерживаются в отношении реализации проекта технической помощи. Если бы произошли какие‑либо изменения в планах, Микале мог бы заранее перестроиться.

Получив отпуск, я отправился вместе с Данило в дом Адольфа Б. Саенса, сотрудника ФБР, недавно назначенного начальником Управления общественной безопасности АИД в Уругвае. Саенс уже несколько месяцев находился в Уругвае и завязал тесное знакомство с Микале. Конечно, он так же, как и Микале, был заинтересован в осуществлении проекта.

Тем же вечером мы поехали в аэропорт Карраско встречать начальника радиослужбы АИД Пауля Катца и советника по коммуникациям миссий АИД в Колумбии Чарльза Редлина. Во время трехнедельного пребывания в Уругвае он должен был помогать Катцу.

Начались совещания в министерстве… коктейли… обеды… коктейли… официальные визиты… коктейли… технические анализы и… снова коктейли, коктейли, коктейли.

Редлин практически переселился в нашу квартиру на Поситос.

Мы его познакомили с молодой особой, которая занималась серьезными исследованиями в области гармоничного сочетания деятельности парикмахерши, балерины и куртизанки. Больше мне никогда не доводилось видеть такого мастера по выкачиванию денег. Марта в единственном числе стала осуществлять программу экономического сотрудничества и иностранных капиталовложений. В конце концов «Фонд помощи» стал истекать, и Редлин был вынужден обратиться к Катцу за «займом».

Редлин доставил мне немало хлопот. Когда мы ездили в Ривера, группа решила пересечь границу, чтобы посетить сомнительной репутации кабаре в бразильском городе Ливраменту. Мы сидели в Кабаре и вдруг услышали грохот. Оказалось, что Редлин сломал дверь в одной из комнат и занимался своим любимым видом спорта: избивал девицу, с которой не смог договориться. Мы ускользнули раньше, чем нагрянула бразильская полиция, а то бы пришлось предъявить документы. Длинный и грубый американец не вернулся в Колумбию. Из Монтевидео он отправился в Вашингтон, а оттуда, как нам сказали, через несколько дней был отправлен во Вьетнам. Но, по правде говоря, я не знаю, насколько поведение Редлина зависело от его воли и желания.

Бесконечное число раз я видел этих американцев в таких сочетаниях: «плохого и хорошего», «толстого и худого», «симпатичного и неприятного». Возможно, они думают, что латиноамериканцам это нравится: симпатичный и простоватый кутила, безобидный на первый взгляд выпивоха, а за ним, как за ширмой, способный и знающий специалист, который все подвергает анализу, в том числе и наблюдения своего напарника. Они могут быть такими, каких я увидел в Майами: один — нетерпимый и грубый, другой — понимающий и культурный. Или этакими Патом и Паташоном — наподобие Катца и Редлина. Но в основном схема повторяется почти без вариаций.

Сотрудники АИД начали свою работу с изучения коммуникационной сети Дома правительства, который был связан телефонами со всем государственным аппаратом. Мы осмотрели также оборудование на улице Уругвай. Затем побывали в радиоотделе министерства внутренних дел, где осмотрели помещения и оборудование, а затем посетили радиостанцию в Мелилье. Была проведена ревизия средств связи дорожной полиции. Наконец, состоялись беседы в Главном полицейском управлении Монтевидео.

Работа велась в двух направлениях: во — первых, осмотр технических средств и, во — вторых, знакомство с персоналом. Последним в основном занимался Редлин, хотя, конечно, он принимал участие во всей программе.

Шеф миссии Саенс почти никогда не сопровождал специалистов АИД, за исключением тех случаев, когда Редлину нужно было представить нового коллегу. О политике не говорилось, отношения развивались в рамках профессиональных интересов. Но, несомненно, американцы вели дела с прицелом на будущее. В тех случаях, когда обхаживался серьезный и высококвалифицированный специалист, такой, как комиссар Брассейро, отношения поддерживал сам Катц.

Катц пользовался известностью. Худющий, нервный и подвижный, как мышонок, он гордился изобретенным для джунглей Вьетнама радиопередатчиком. Он считал, что его передатчик так облегчит операции, что через несколько месяцев сопротивление вьетконговцев будет сломлено.

Брассейро не понравился отеческий тон Катца. Пришлось вмешаться непосредственно Саенсу, чтобы постараться завоевать дружбу этого важного чиновника. То же самое произошло с начальником радиостанции Главного полицейского управления Рэем Герином.

Потом мы выехали в командировку по стране. С короткими визитами мы побывали в департаментах Сальто, Артигас и Ривера. Действовали мы всегда приблизительно одинаково: короткий визит в полицейское управление или ближайший комиссариат, а кроме того, неофициальная беседа с представителем властей департамента.

В те времена американцев не очень интересовали провинциальные районы. И продолжалось это до похищений Митрионе. Вот только после этого американцы стали устанавливать в провинциях подаренные АИД радиостанции. Тогда и сказались результаты этих казавшихся на первый взгляд мирными визитов сопровождаемых мной людей.

Хорхе «просвещенный»

Когда я начал работать в редакции «Аксьон», у меня и в мыслях не было, что я стану, пускай и ничтожной, деталью механизма, который сделает Хорхе Батлье абсолютным хозяином «15–го списка» или, вернее, того, что осталось от него. Отец Батлье, бесспорный лидер одной из политических фракций, с некоторой подозрительностью смотрел на планы своего сына превратить газету в чисто коммерческое издание. Однако он ему не мешал. Несмотря на свой светлый ум и прозорливость в некоторых областях, отец, возможно, и не подозревал, куда стремится его наследник. А может быть, знал или предчувствовал, что молодой человек думает не столько о рентабельности «Аксьон», сколько о политическом капитале «15–го списка».

Одним из последних препятствий, которое мне нужно было преодолеть для поступления на работу, был администратор газеты Карлос М. Флейтас, безмерно преданный Хорхе, но очень ревниво относившийся к своей административной власти. Жизнь Флейтаса в какой‑то степени можно назвать патетической. Происходя из очень бедной семьи, жившей в департаменте Роча, он испытал много лишений. С великим трудом он пробился в адвокаты и приобрел некоторый политический вес. Однажды во время баталий Луиса с «14–м списком» наступил критический момент в карьере Флейтаса. Многие детали мне неизвестны, но я знаю, что Флейтас в тот момент был личным секретарем одного из партийных вожаков «14–го списка» — возможно, члена Национального совета Карлоса Фишера. В кульминационный момент борьбы Флейтас сблизился с членами «15–го списка», вернее, с деятелями, составившими позднее ядро этой группы, и передал компрометирующие бумаги на своего бывшего начальника.

С самого начала Флейтас рассматривал мое присутствие в газете как вмешательство Этчеваррена в административные дела. В газете вместе с аргентинцем по имени Хулио Петрера, оказавшимся закоренелым мошенником, я занимался сельской рекламой. Во избежание трений между Этчеварреном и Флейтасом я спустя некоторое время перешел под непосредственное начало Хорхе. К тому времени умер его отец, и он стал новым главным редактором, хотя формально «15–й список» все еще возглавлял Васконсельос, а среди руководства были такие солидные политики, как Абдала[14], Сеговиа и Флорес Мора.

Незримая битва за освободившееся место уже началась.

В начале своей деятельности в газете я чувствовал себя очень неуверенно. Но вскоре, познакомившись ближе с работой редакции, я стал обдумывать, какие ближайшие реформы стоит осуществить. Поскольку выход газеты собирались передвинуть на более ранний срок, не нарушая при этом часа окончания работы, необходимо было провести анализ эффективности труда в различных отделах, главным образом в редакции и типографии. Репортерам нелегко было писать материалы к определенному часу, по мере сдачи в набор отдельных полое. Первая полоса оставалась для телеграмм и оперативных сообщений. Для изучения эффективности работы газеты мне приходилось ходить по всем участкам и задавать много вопросов. Понятно, что я не был желанным гостем. Если меня едва принимали в администрации и терпели в редакции, то в типографии и отделе распространения я вызывал просто ненависть.

Мое положение беглеца еще более усиливало эту антипатию.

Закончив изучение организации и эффективности работы редакции, мы занялись анализом работы отдела распространения вначале в столице, а затем в провинциях. В это время я постоянно встречался с Хорхе, мы с ним беседовали о планах на будущее. Хорхе был очень своеобразным человеком. Хорхе Батлье являлся типичным современным дельцом. Лишенный всякого традиционализма и намека на чувствительность, он руководствовался только холодным расчетом. Даже его общеизвестный расизм был сугубо утилитарным. Говоря о миграционном движении японцев в Парагвай, он полушутя — полусерьезно говорил: «Надо признаться, что японцы научились быть белыми людьми».

В таком же тоне он предлагал по всей границе с Бразилией создать кордон против европейских эмигрантов, «чтобы воспрепятствовать проникновению метисов, которые засоряют уругвайское расовое единство».

Хорхе обсуждал достоинства и недостатки различных национальностей так, будто речь шла о коровах с его фермы Юнг. Он считал нужным разбавить уругвайскую кровь некоторым количеством нордической крови, но при условии, что страна сохранит свои основные черты.

Среди видных политических деятелей традиционных партии именно Хорхе наиболее ясно анализировал причины уругвайского кризиса, конечно, с точки зрения правящих классов. Он понял суть кризиса со всеми его последствиями. Хорхе ставил вопрос о необходимости проведения в рамках существующей системы глубоких изменений, которые, как он считал, окажутся бесполезными, если не будут приняты во внимание экстранациональные факторы. Возможно, что его считали патриотом. В любом случае, я думаю, он понимал ситуацию и в отличие от других не прятался стыдливо и не придерживался политики страуса.

Подлинный создатель экономической политики Пачеко Ареко, он, конечно, был значительно способнее президента в ее проведении. Там, где Пачеко просто проявлял упрямство, Хорхе был непреклонен, но гибок.

Когда я с ним познакомился, он уже выработал курс экономической политики, который позднее проводил наследник Хестидо[15]. В этом можно убедиться, прочитав его речи, заявления и выступления начиная с 1965 года.

Хорхе Батлье отказался от политики, направленной против Международного валютного фонда, которую проводил его отец, потому что понял, что в Америке нельзя противостоять американцам, не совершая перемен, а их он как раз и не хотел. Он часто говорил Баусеро: если не можешь быть хозяином, то нужно выбирать между батраком и надсмотрщиком. Стремление к интеграции сочеталось в нем с манией величия. Он чувствовал, что Уругвай для него мал. Он мечтал о создании новых Соединенных Провинций Ла — Платы, но, конечно, без всякого сходства с идеалом, к которому стремился Артигас.

Интеграция, о которой мечтал Хорхе, первоначально, по его мнению, должна была быть экономической, а затем этот процесс должен был вылиться в создание настоящего государства, способного выдерживать конкуренцию с Бразилией и превратиться в уполномоченного или младшего жандарма США в Южной Америке.

Когда речь касалась этой темы, он воодушевлялся. Его только беспокоил негативный расовый фактор Боливии и Парагвая, но он полагал, что это со временем как‑нибудь образуется.

Вот в этих параметрах и развивалась деятельность Хорхе Батлье. Конечно, ему помогло то, что его жена принадлежала к одной из самых богатых семей Аргентины.

Кроме того, я должен добавить, что его обвиняли в том, что он сумел воспользоваться конфиденциальной информацией о предстоящей большой девальвации уругвайского песо, которая была осуществлена в 60–х годах. Утверждают, что он нажил баснословные суммы на спекуляциях с обменом валюты.

Что касается денег, то вышеописанный нечестный трюк не удивит тех, кто знает Хорхе. Но я должен со всей определенностью сказать, что деньги являются для него не самоцелью, а лишь средством. Он считает, что такой подход к деньгам спасает его личную честь. А кажущееся противоречие между этим утверждением и планом превращения «Аксьон» в выгодное коммер — ческое предприятие объясняется внутренним положением группировки «15–го списка» в 1964 году.

Предвидя борьбу за контроль над группировкой, Хорхе хотел сделать газету независимой от низовых организаций партии и политических фракций «15–го списка», где в тот момент он не располагал силой. Его истинной страстью было достижение власти. Для этого он был готов на все.

Пришло время реорганизовать систему распространения газеты. Мы осуществили эксперимент в районе Пьедрас — Бланкас. В Монтевидео в этом смысле можно было сделать многое, но политически это было рискованно, так как Хорхе не контролировал группировку «15–го списка».

Мы набросали план подкупа каждого продавца газет. Начали с периферийных районов Монтевидео. Делать это должен был один доверенный человек.

«Аксьон» должна была осуществлять негласный контроль. Если бы дело с продавцами газет удалось, мы могли бы наладить систему прямой подписки на газету. Однако когда мы начали свой эксперимент на улице Сервидумбре, произошло непредвиденное обстоятельство, и нам пришлось отложить наш план на неопределенный срок. Тогда мы начали работу во внутренних департаментах страны. Я специально посетил департаменты Мальдонадо, Артигас, Сальто, Пайсанду, Лавальеха, Колонна, Трейнта — и-Трес и Серро — Ларго. В этих двух последних департаментах мы проводили работу особенно тщательно.

Метод во всех случаях у нас был одинаков. Хорхе давал мне рекомендательное письмо к партийному вожаку группировки «15–го списка» в департаменте. Тот в свою очередь писал записки местным руководителям. Речь шла только о моем официальном представлении.

Вместе с тем у меня было письмо к одному из руководителей «15–го списка», который очень доверял Хорхе и был из группы «хорхистов», как начали называть этих людей. Например, в департаменте Трейнта — и-Трес я имел визитную карточку Хорхе к директору пенсионной кассы Пинтосу — впоследствии сенатору, — а личное письмо вез руководителю «15–го списка» профессору Анастасиа, который был во фракции соперником Пинтоса.

Пинтос находился в Монтевидео, и вместо него я встретился с бывшим начальником полиции Томатти, однако главная беседа у меня состоялась с Адемаром Карналесом. Таким образом, не вызывая никаких преждевременных подозрений, создавались два параллельных аппарата «15–го списка». С одной стороны, официальный аппарат, поддерживаемый самым сильным руководителем «15–го списка», а с другой — хорхист, который создаст ядро доверенных людей, на которых Хорхе сможет опереться, когда будет бороться за абсолютное лидерство в группировке.

Вначале у меня было очень общее представление об этих разрабатываемых планах. Интересно, что с реальной картиной меня познакомил второстепенный деятель по фамилии Кабальеро, который был начальником электростанции в поселке Чаркеада, где я провел несколько дней.

Мои командировки были выгодны Хорхе, так как в моем лице он видел объективного наблюдателя, не связанного с фракционной борьбой, который мог прощупать настроения в партии. После возвращения из каждой командировки я представлял Хорхе обширный доклад и отвечал на многочисленные вопросы, большинство которых не имело никакого отношения к продаже газеты.

Все это было похоже на настоящую карусель.

Официально я ездил от редакции «Аксьон» и «15–го списка». Хорхе ждал доклада от хорхистов… а Микале — о Хорхе и хорхистах… ЦРУ — о Микале, Хорхе и хорхистах. Несмотря на запутанность всех этих дел, иногда они меня смешили.

В апреле 1965 года я закончил в городе Мело поездку по департаменту Серро — Ларго. С сентября

1964 года, когда, сопровождая Микале и Одльякоффа, я познакомился с их тестем Нано Пересом, я много раз ездил в этот департамент с дружескими визитами. Здесь я узнал еще одного зятя Нано — подполковника Вальтера Франсеса (Чуло), командира 8–го кавалерийского полка со штабом в Мело. Он был сыном генерала Антонио Франсеса, который позже стал министром обороны в правительствах Хестидо и Пачеко Ареко. Он был влиятельным человеком в этих правительствах и выступал за соблюдение конституции.

На этот раз я вез письмо Хорхе депутату от «15–го списка» Эктору Сильвейра Диасу (Пиола). Думаю, что мои дружеские связи в те годы в Уругвае составят представление о тех тридцати днях, что я провел в Мело. Ночевал я попеременно то в доме Нано, партийного вожака партии «Бланко», ее эрреристской группировки, то в конторе группировки Пиолы, основного деятеля Батльистского союза «Колорадо».

Пробыв несколько дней в Артигасе, я понял, что надвигается конфронтация между различными фракциями некогда монолитной группировки «15–го списка». Вскоре я оказался в центре борьбы между васконселистами, возглавляемыми Отто Фернандесом, и хорхистами, руководимыми Атилио Феррандисом.

Положение в то время — думаю, что так происходило всегда, — осложнялось тем фактом, что Хорхе не заручился полной поддержкой тогдашнего мэра департамента, а позднее сенатора Феррандиса. Он работал с ним, но не доверял ему полностью. Я постарался по возможности ограничить свои контакты с владельцем «Радио Фронтера» и с корреспондентом «Аксьон» Асдрубалом Мартинесом.

Одно из совещаний в газете превратилось в бурный обмен взаимными упреками по поводу того, что в газете печатаются партийные материалы каждой из фракций. Хотя мне этого и не хотелось, но центром и судьей дебатов стал я. Рекомендательные письма Хорхе сыграли свою роль.

По возвращении в Монтевидео я встретился со вторым Томасом, у которого был очень озабоченный вид. Столкновение между Хорхе и Васконсельосом было неизбежно. Флорес и Сеговиа уже примкнули к одной из группировок, и в скором времени это должны были сделать и другие руководители. Я тоже не мог избежать того, чтобы не быть втянутым в эту борьбу.

Ведь в газету я устроился при помощи Этчеваррена, в то время сторонника Васконсельоса.

Кроме того, мои прямые обязанности в отношении Хорхе также заставили сделать выбор. Выводы, сделанные во время пребывания в Артигасе, были правильными. Но суть заключалась в том, что ЦРУ желало любой ценой помещать этому. Будут обиды, мой радиус действий сократится, польза от меня уменьшится. Я утрачу положение стороннего наблюдателя, готового выслушивать различные мнения. Мне необходимо было поэтому оставить работу в «Аксьон». Но нужно было это сделать так, чтобы не вызвать подозрений у недоверчивого Микале. Необходимо было найти убедительные причины ухода из газеты.

Вход в лабиринт и карусель ЦРУ

Возможность покинуть «Аксьон» представилась через два месяца. Чиче Одльякофф решил приобрести каменный карьер, принадлежащий его отцу, но который тот из‑за отсутствия средств собирался закрыть. Карьер находился вблизи шоссе 101, которое от аэропорта Карраско ведет в Пандо. С капиталом, составленным из выходного пособия и отпускных в газете, а также из небольшой финансовой помощи агентства, я вступил в дело. Томас одобрил мой план: уже настало время работать под видом респектабельного дельца. Томас не знал о неустойчивом положении предприятия, зато это как раз подходило для моих планов.

Со стороны Одльякоффа было, конечно, авантюрой привлечь меня в компаньоны. Мои капиталовложения были равны почти нулю. Нехватку капиталов я должен был компенсировать, помогая Чиче в административных делах. Пятьдесят процентов предприятия принадлежало Микале, так как он сумел заручиться кредитами, необходимыми для приобретения оборудования и налаживания работы.

Я всегда полагал, что Микале, воспользовавшись своей властью, захватил себе львиную долю, но никаких размолвок между моими компаньонами не успело возникнуть, так как через короткий промежуток времени мы оказались банкротами. Банкротство было неизбежным. Продукцию мы вынуждены были продавать из‑за долгов за наличный расчет, и делали это почти по ее себестоимости, так как и оптовые и розничные покупатели хорошо знали о наших финансовых затруднениях.

Мы с Чиче поселились в карьере, но наши усилия оказались напрасными. Одльякофф вновь занял свой пост в полиции города Мело, в департаменте Серро — Ларго. Между тем события, о которых я рассказывал в другой главе, заставили Микале покинуть министерство. Он попросил отпуск на неопределенный срок, что ему давало возможность на следующий год уйти на пенсию.

Под предлогом ликвидации имущества и заработка на жизнь я пока продолжал работать в карьере, но в действительности я старался форсировать одно решение, которое позволило бы ускорить осуществление моих планов.

Дело в том, что я не смог проникнуть в американскую сеть в Уругвае и даже установить личность моих связных. Меня использовали таким образом, что я не мог их нейтрализовать. Конечно, я передавал то, что мне казалось важным, я получил полное представление о положении в Уругвае и познакомился с закулисной стороной политической драмы. Но не для этого я был сюда послан.

Для меня настали тяжелые времена, но, наконец, благодаря хлопотам Микале, который хотя и впал в немилость, но сумел сохранить дружбу с Саенсом, я стал получать переводы в миссии АИД.

Томас идею одобрил. Банкротство с карьером ограничило мой доступ в те общественные круги, для которых они меня предназначали. Вот так я вошел в лабиринт. Это было уже что‑то.

Работа в АИД дала мне возможность иметь более полное представление об американском вмешательстве в Уругвае. Для меня это оказалось нетрудным. Я вращался в правительственных, политических и экономических кругах, а вернее, за кулисами этих кругов, где грим и отблеск канделябров никого не могут обмануть.

Мои связи охватывали представителей двух традиционных партий. Я знал, в какой форме действует Хорхе Батлье и его группа, а также знал механизм по подготовке военного переворота. Я был знаком с национальными советниками, сенаторами, губернаторами, начальниками полиции.

Я был активным участником вечеринок в министерстве внутренних дел. Со мной делились интимными подробностями о частной жизни главных действующих лиц на национальной сцене. Бывали вещи, которые казались непонятными или нелогичными, но они откладывались в памяти. Затем они вставали на свое место, и вот наступил момент, когда, пожалуй, никто не мог сравниться со мной в знании страны.

В этом смысле мне очень помогли мои различные обязанности, которые я выполнял по приказу американцев. Весь их разведывательный аппарат строго разбит на отделы, но так как я работал в различных отделах, то у меня сложилась общая картина о деятельности янки в Уругвае, о их методах проникновения и о способах использования сознательных и невольных союзников. Мне помог также мой опыт общения с ЦРУ на Кубе и в США.

Позднее я подробно расскажу о том, как ЦРУ проникло в полицейский аппарат. Что касается использования средств и лиц, то, как я узнал, ЦРУ действует другим способом. ЦРУ интересуют анализы и оценки. Когда через два года я стал делать переводы конфиденциальных документов, то их большую часть составляли именно аналитические справки о прессе, о профсоюзном движении, о студентах, церкви, партиях и т. д. Большое внимание уделялось психологическому анализу общественных деятелей и членов их семей. Все эти справки составляли наверняка уругвайцы или лица, много лет живущие в стране. Некоторые истории личной жизни или непосредственное знакомство с людьми оказывались очень показательными.

В 1964 году, незадолго до президентских выборов в США, в редакции «Аксьон» обсуждался вопрос о командировании меня в Соединенные Штаты для изучения методов политической пропаганды и использования средств массовой информации в предвыборной кампании.

У нас было мало времени, а, кроме того, мы боялись, что застрянем с хлопотами о визе. Хорхе позвонил по прямому телефону американскому послу и попросил ускорить оформление визы в консульстве. В отношении выдачи виз этот отдел имеет полную самостоятельность. Хотя моя поездка и не состоялась — на это были другие причины, — но этот прямой телефонный звонок показал своеобразный характер отношений между Хорхе и американцами.

В моей квартире в Поситос — в действительности эта квартира принадлежала Микале — Оддьякоффу и Эвиа — состоялось короткое совещание. Присутствовали мы трое и управляющий Трансатлантическим банком Уругвая (ТБУ) депутат Дупетит, который сделал интересное предложение. Оно заключалось в следующем. Каменоломня, которую, как я писал выше, мы хотели пустить в эксплуатацию, переходила в собственность акционерного общества, составленного из нас самих. Финансовое обеспечение общества гарантировал заем в 50 тысяч долларов, который нам предоставлял Трансатлантический банк Уругвая.

Даже включая одежду Микале, мате и термос Чиче и мою зубную щетку, это была слишком щедрая оценка карьера. Он не стоил и 5 тысяч долларов. Конечно, нам выдадут только 20 тысяч, через некоторое время мы объявим себя банкротами и поделим прибыль с банком.

Одльякофф колебался. Карьер все еще был записан на имя его отца, и он боялся, что если разразится скандал, то в него будет втянут старик. У него был хороший нюх, и он отверг предложение, тем самым он спас нас, и мы не оказались в числе знаменитых компаньонов ТБУ в момент полумошеннического банкротства этого предприятия.

Этот эпизод, возможно, и не заслуживал бы упоминания, если бы Саенс однажды не заметил шутливо, что я был близок к тому, чтобы попасть в скандал. Откуда он об этом узнал? Думаю, что не от моих компаньонов Чиче и Микале.

Через несколько дней после банкротства ТБУ Микале попросил меня увидеться с женой находящегося в тюрьме Канесса Пандо, который был замешан в скандале. Сам Микале старался избегать супругов, так как дело получило большую огласку и обстановка была накалена.

Я поговорил с ней. Она хотела побеседовать также с Микале или с Хорхе Батлье, но они уклонялись от встреч. Дама намекала, что у нее имеются конфиденциальные данные, которые могут помочь ее мужу. В ее голосе звучала скрытая угроза.

Я проконсультировался по этому вопросу с бухгалтером Этчеварреном, который посоветовал мне не соваться в эти дела. Слишком уж большое количество людей из двух партий фигурировало в черных списках банка. И хотя скандал частично затрагивал лишь политических деятелей из партии «Бланко», включая директора банка «Република» Марио Фульграффа, положение оставалось неясным.

Я держался подальше от этого дела, но Саенс через два года дал понять, что он был в курсе всех внутренних перипетий и даже знал о моих контактах с женой Канесса Пандо.

Министра труда Гусмана Акоста — и-Лара перепутали с одним его родственником, который совершил поездку на революционную Кубу. Был еще один родственник, племянник министра, носивший ту же фамилию. Этот племянник вместе с одним помещиком по имени Дамбориарена снимал на паях холостяцкую квартиру над рестораном «Эль Малекон». Но помещик не был готов делить на паях свою любовницу, и это привело к боксерскому поединку между ними. Этот инцидент тоже был зарегистрирован американцами, и о нем вспомнили, когда Гусман был назначен министром.

Путаница с именами трех родственников создала небольшой хаос, но положение было быстро исправлено. У нового министра не возникло проблем с изданием своего дневника, выход в свет которого финансировал отдел по изучению трудовых вопросов посольства США. Возможно, это дело имело одно лишь незначительное последствие: какой‑то перепутавший имена американский бюрократ был послан во Вьетнам.

Сами по себе эти примеры не имеют большого значения, но в совокупности со многими другими они дают представление об обстановке. У американцев разработан механизм, при помощи которого они могут непосредственно вмешиваться в дела Уругвая. Они контролируют также все разведслужбы и широкие секторы полиции. Дополняется это шпионской сетью, которая регистрирует сведения, начиная от государственных тайн и кончая похождениями какого — либо министра, директора или жены депутата. Кроме того, у них есть сеть проверки и контрпроверки поступившей информации и ее источников. Это как карусель, где каждая задняя лошадка следит за находящейся впереди, которая в свою очередь берет под наблюдение следующую. И над всем этим, контролируя «карусель», находятся Центральное разведывательное управление и политический отдел посольства.

Я не берусь судить уругвайцев, которые содействуют реализации этих действий и наличию этого господствующего аппарата. Однако мне думается, что система легких подкупов не может объяснить все случаи. Я считаю, что имеются более тонкие мотивы, суть которых заключается в следующем: волей — неволей они принимают Соединенные Штаты как неоспоримого хозяина на Американском континенте.

Все подобные коллаборационисты могут быть разделены на три группы. Одни думают, что они очень хитрые и смогут воспользоваться поддержкой янки для достижения своих личных целей, и кончают тем, что запутываются в сетях. Другие считают, что перед лицом общей опасности нужно занять определенную позицию, и, делая вид, что они презирают джонни, готовы на все, чтобы освободиться от «красной опасности». К третьей категории относятся лица вроде Рауля и господина депутата Милтона Фонтанна[16]. Они и радиостанция «Радио Карве» не продались янки. Они просто по натуре янки.

Паутина

Небезынтересно ознакомить читателя со структурой американского посольства и примыкающих к нему учреждений. Во времена, к которым относится это повествование, посольство располагалось в здании «Банко де Сегурос» на проспекте Аграсиада. Послом в 1966 году был Генри Хойт. В его отсутствие его заменял первый секретарь Джон Л. Топпинг.

Посольство состояло из трех главных отделов: политического, экономического и административного. Каждый отдел возглавлял секретарь, имеющий дипломатический ранг.

О политическом отделе более подробно будет сказано ниже.

Экономический отдел занимался всеми делами, связанными с финансовым положением Уругвая. В ведении административного отдела были внутренние дела по организации и обслуживанию посольства.

Позже к этому отделу перешли административные дела и других учреждений: АИД (Агентство по международному развитию) и ЮСИС (служба информации США).

Дополняют эти отделы референтуры во главе с соответствующим атташе, которые подчиняются непосредственно послу или поверенному в делах. В посольстве имелись следующие референтуры: военная, по вопросам печати, культурных связей, трудовых отношений, сельского хозяйства, — а также военно — воздушный и военно — морской атташе. Кроме того, существовали четыре постоянные миссии: военная, морская, воздушная и экономическая.

Разница между атташе и сотрудником миссии состоит в следующем: у первого есть определенный дипломатический ранг, а второй, даже если он пользуется неприкосновенностью и другими дипломатическими правами, рассматривается как советник, причем советник при учреждениях страны, в которой он аккредитован.

Отличие это тонкое, скорее формальное, чем реальное, и введено оно, чтобы излишне не ранить национальные чувства. Предполагается, что существует разница между тем, что на базах Вооруженных сил Уругвая будет командовать военный атташе США, и тем, что командование это будет осуществлять член американской военной миссии. Последний — это уже не дипломат, а советник. «Практически это уругвайский военнослужащий», — скромно утверждают янки.

Существуют учреждения, которые числятся независимыми, в действительности же входят в орбиту посольства. Это, например, Союз по культурным связям Уругвай — Соединенные Штаты (с Библиотекой им. Артигаса и Вашингтона). Хотя этот союз зарегистрирован в стране как общественная организация, в которой работают уругвайские граждане, он находится под контролем атташе по культурным связям американского посольства (не считая работающих там агентов, которых на работу непосредственно устраивает ЦРУ).

Экономическая миссия представляет Агентство по международному развитию. Располагалась она в бельэтаже и первом этаже углового здания на пересечении улиц Пайсанду и Рио — Негро. Директор миссии — Фрэнк Стюард, политический деятель из штата Нью — Мексико, которого Линдон Джонсон за его преданность на выборах наградил этой должностью.

В Агентстве по международному развитию имелось пять отделов: образования, сельского хозяйства, финансов, плановый и общественной безопасности. (Следует напомнить, что АИД явилось продолжением программы так называемой технической помощи, которую Трумэн начертал в своем «пункте четвертом», когда под видом этой помощи и экономического сотрудничества был создан эффективный механизм проникновения в латиноамериканские страны.)

Из пяти отделов самым последним был организован отдел общественной безопасности. В течение долгого времени Вашингтон пытался «протащить» свои «миссии» в полицейские силы латиноамериканских, африканских и азиатских стран, но эти намерения были слишком прозрачными. Уже само существование военных миссий вызвало множество протестов.

Американцы надеялись, что создание отдела общественной безопасности внутри АИД обеспечит незаметное проникновение в страну, по крайней мере, на первых порах. Этому должно было помочь также и то обстоятельство, что обычно соглашение с АИД принималось парламентом в целом, без обсуждения деталей по отдельным статьям технического содействия. Так произошло и в Уругвае. В течение некоторого времени АИД функционировало в составе четырех отделов, затем незаметно появился пятый — общественной безопасности.

Существование этого нового отдела не обходилось без внутренних трений. Большинство специалистов АИД имели университетское образование. Вездесущее присутствие ЦРУ не миновало и их, но оно было более замаскированным. Один сотрудник из энного числа сотрудников являлся прямым агентом ЦРУ, но зато остальные считали себя только технократами, специалистами в своих областях, хотя большинство знали, что собираемые ими данные, в конце концов, попадут в Центральное разведывательное управление или Совет национальной безопасности США.

А вот персонал отдела общественной безопасности набирался в основном среди сотрудников ФБР и полицейских. Да, они являются полицейскими. Они этого не скрывали, да и не могли скрыть. Сотрудники других отделов относились к ним с некоторой долей презрения. Вновь действовала система «фигового листка».

Данило Микале и министр внутренних дел проиграли в 1965 году свою борьбу с Главным полицейским управлением. На сторону последнего встали американцы и энергично внедрялись туда. У американцев были причины для такого выбора. Управление представляло собой постоянный центр заговорщицких движений, готовящих государственные перевороты. Поэтому, проникнув в управление, американцам легче было следить за событиями, они даже могли регулировать их развитие сообразно своим интересам. Кроме того, министры и ответственные сотрудники министерства часто менялись в зависимости от перемены курса политики. (Микале, занимавший восемь лет свой пост, был исключением.) То же самое происходило и с военными, которых назначали полицейскими начальниками, а вот начальники различных полицейских управлений подолгу оставались на своих постах, и именно они вершили дела.

Кроме того, министры и их сотрудники занимались политической деятельностью и поэтому были чувствительны к общественному мнению. Полицейские же презирали как общественное мнение, так и политических деятелей с их партиями.

Это было на руку американцам, которые стремились насадить дух корпоративизма в полицейских силах. Не нужно объяснять, что чувство корпоративного духа стоит выше партий, и американцам было бы легче управлять людьми, проникнутыми таким духом. Презирая общественное мнение, полицейский чиновник одновременно и себя чувствовал презираемым. А это вело к тому, что он был более податлив на различного рода льстивые похвалы.

Управление общественной безопасности (которое все мы знаем под названием «миссия») имело две конторы. Официальная располагалась вместе с другими отделами в здании АИД, а главная находилась на первом этаже Главного полицейского управления — между дежурной частью и кабинетом начальника следственного отдела; напротив по коридору шли кабинеты начальника и заместителя начальника управления и начальника Генерального полицейского штаба. У «миссии»

было большое складское помещение в подвале здания, куда можно было попасть, спустившись на личном лифте начальника полицейского управления.

Во главе «миссии» стоял Адольф Б. Саенс, о котором я уже упоминал. Начинал службу Саенс в морской пехоте, затем стал полицейским офицером в своем родном штате — Нью — Мексико, а потом служил в Лос — Анджелесе (Калифорния). Там он был завербован ФБР. После организации в АИД отдела общественной безопасности он был зачислен в его штат.

Саенс был чрезвычайно обидчивым и ревнивым во всем, что касалось не только служебных, но и личных дел. Это был тип классического бюрократа, постоянно боровшегося за продвижение по службе и боявшегося потерять свое место. В каждом он видел потенциального соперника.

Несмотря на то, что он находился под каблуком у жены, это не мешало ему постоянно ей изменять, тем более что начальство смотрело на это сквозь пальцы. Затем он пристрастился к посещению низкопробных борделей и баров. Сопровождал его в этих походах субкомиссар Хуан Карлос Бонауди. В «миссии» он был сначала офицером связи, а позднее был назначен заместителем начальника личной охраны президента.

Саенс казался человеком, очень ревностно относящимся к порядку, поэтому каждое утро до своего прихода он просил секретаршу садиться за его стол, чтобы просмотреть кабинет с места начальника. Он приказывал ей также осматривать ящики стола, чтобы убедиться, все ли в порядке. Он говорил, что внешний вид очень важен. Но однажды сын полковника Акуньи догадался, что все это он проделывал из страха оказаться жертвой покушения. Давая указания секретарше осматривать стол и садиться в его кресло, он хотел обезопасить себя от взрыва бомбы, которую мог подложить проникший в полицию агент, а на подозрении у него были многие:

Техасец Сесар П. Бернал был советником по практическим занятиям и по совместительству выполнял обязанности советника по средствам связи.

Бернал и Саенс хотели казаться радушными людьми. Но если последний из‑за своих грубых выходок и определенных черт характера постепенно разоблачил себя, то Бернал с этой ролью справлялся прекрасно. Он очень быстро сошелся с уругвайцами, подружился с полицейскими чиновниками и с их женами. Он часто бывал в гостях, играл в баскетбол, стал болельщиком популярной футбольной команды «Пеньяроль». Он усвоил даже местный жаргон. Единственным его промахом было то, что иногда он вдруг начинал непомерно кичиться своей должностью.

Ведь в Сан — Антонио, в штате Техас, он был всего — навсего сержантом радиопатруля. Пройдя предварительную подготовку в ФБР, он был направлен в АИД. Получив внезапно такое повышение и став объектом подхалимажа со стороны высоких военных чинов и даже министров, он испытывал блаженство. Только в конце месяца, когда ему приходилось составлять отчет с описанием всей своей экстраофициальной деятельности и частных бесед с уругвайскими друзьями, Бернал начинал ворчать. В очередном припадке чванства он поскандалил однажды с полковником — архитектором Рамиро Чавесом, заместителем начальника полицейского управления. При этом Бернал очень удивился, ведь он действительно верил, что оказывает особые услуги Уругваю, и ему было горько сталкиваться с такой неблагодарностью со стороны отдельных «радикалов, обиженных или честолюбцев».

Полной противоположностью двум этим персонажам был советник по следственным делам Уильям А. Кантрелл.

Агент по имени Кантрелл

В 1966 году шефом политического отдела посольства был второй секретарь Николас В. Мак — Клаусленд. Деятельность отдела имела три основных направления: оперативные дела (в ведении Хуана Нориеги), полицейские силы (Уильям Кантрелл) и Уругвайский институт изучения профсоюзов (УИИП), которым, по сути дела, должен был ведать атташе по трудовым вопросам, но в действительности им занимался один из сотрудников ЦРУ.

В этот момент основное внимание ЦРУ уделяло полиции. Вооруженными силами ЦРУ занималось только косвенно. Нужно иметь в виду, что полиция по численности превышала все три рода вооруженных сил.

Помимо того, что политический отдел подчинялся непосредственно послу, он был в прямом контакте с центральными подразделениями ЦРУ, ведающими Южным конусом. Связь существлял Уильям Билл Хортон.

Агент ЦРУ Уильям А. Кантрелл прибыл в Уругвай под видом советника по следственным делам миссии АИД в последнем квартале 1966 года. Его задачей было организовать современную службу уругвайской разведки, обеспечив в то же время над ней американский контроль. Он точно выполнил поручение и после четырехлетнего пребывания в Уругвае получил большое повышение по службе.

Билл Кантрелл вел спокойный и размеренный образ жизни. Это был прекрасный семьянин. Ему нравилось находиться в кругу семьи, беседовать с женой и детьми. Он никогда не расставался с трубкой, любил хорошие книги.

Однажды я заметил, как он украдкой взглянул на девушку, с которой мы столкнулись.

Как бы извиняясь, он сказал:

— Я на них даже не смотрю. Со мной происходит то же, что с собакой, которая бежит с лаем за автомобилем, а когда догонит его, то не знает, что дальше делать.

Начал накрапывать дождик. Смеясь над его шуткой, мы укрылись в каком‑то старом кафе. Официант принес нам два кофе «Экспресс».

Что бы подумали находившиеся в кафе люди, если бы узнали, что этот достопочтенный сеньор, сидевший рядом со мной, отличился на военной службе в Германии и Либерии, что он принадлежит к секретной службе США, и что в этом качестве он служил в личной охране двух бывших американских президентов — Эйзенхауэра и Кеннеди? «Они бы просто не поверили», — решил я.

Это казалось невозможным не только из‑за его внешнего вида. Присущие ему спокойная внушительность и серьезность принесли, наверное, положительные плоды в его работе советника по следственным делам в уругвайской полиции, но мало кто знал, что у него был еще один кабинет — в политическом отделе посольства США. Никто не мог подумать, что его настоящая работа заключалась в выполнении шпионских заданий ЦРУ. Об этом не могли догадаться даже уругвайские полицейские, которые говорили о нем как о чрезмерно бдительном, опытном советнике.

Не раз его поведение вызывало улыбки. Многих интриговало, что иногда Кантрелл подходил ко мне, таинственно что‑то шептал на ухо и сразу же исчезал. Но в действительности Кантрелл не был так прост.

Наши отношения постепенно становились более близкими, и беседы превратились в серьезные и глубокие диалоги. Вначале они ограничивались вопросами об отдельных сторонах моей жизни. Затем он стал проявлять пристальное внимание, даже в деталях, к моим контактам с Микале и с политическими деятелями партии «Бланко». Теперь он уже не украдкой вел записи во время наших бесед, а требовал подробные отчеты обсуждаемых тем.

Затем начались первые психологические тесты и проверки. На протяжении всего этого длинного этапа я всегда вспоминал совет одного моего друга: «Не делай ошибок, представляясь хитрецом, а главное — не притворяйся, что твой умственный коэффициент ниже реального».

Я всегда об этом помнил, но особенно убедился в правоте моего друга, когда начал работать в американском посольстве.

Проникнуть в политический отдел посольства всегда было очень трудно, так как это были угодья ЦРУ. Три раза я проходил через герметические двери отдела, и каждый раз у меня брали отпечатки пальцев, и всегда неотступно сопровождал меня вооруженный морской пехотинец.

Нельзя рассказывать о Кантрелле, не упомянув имени Хуана Нориеги. Он был сыном натурализовавшегося в Соединенных Штатах испанца. У него были огромные связи в испанской колонии в Монтевидео. Как мы уже писали, Нориега не был членом «миссии», он отвечал за оперативную работу в политическом отделе посольства. Он часто приходил в Главное управление полиции, а потом даже устроил себе кабинет на пятом этаже, где у генерального полицейского штаба имелось несколько спальных комнат. По методам работы он был похож на Кантрелла, однако был более беспорядочным и менее исполнительным. Мое постоянное общение с этими и другими советниками постепенно вышло за простые рамки служебных отношений. Я их досконально разглядел, познакомился с образом мыслей и действий не только их самих, но и членов их семей.

Когда в 1967 году Саенс отправился в четырехмесячный отпуск, он попросил меня переехать в его квартиру, которую не хотел оставлять без присмотра, опасаясь грабителей или «террористов». Главное полицейское управление выделяло постоянного охранника для его дома, но он считал это недостаточным, так как не верил часовому.

Итак, я расположился, как бакан[17], в доме на улице Копакабана, в квартале Карраско. Было очень удобно ездить на работу и приезжать с работы на государственном автомобиле, за рулем которого был сержант, шофер Саенса.

На следующий год уже Кантрелл попросил меня о точно таком же одолжении. В это время он жил на улице Гарсиа Кортинас, за полквартала от тюрьмы, откуда позднее совершила побег большая группа тупамарос.

Я так же хорошо провел время в его доме.

Новая панорама

Президентские выборы 1966 года стали поводом для интересных разговоров. У каждого американского советника или дипломата было свое твердое мнение, отличное от мнения другого, Любопытно было наблюдать, как в зависимости от уровня культуры или широты взглядов на политическую жизнь страны менялись симпатии американцев в отношении кандидатов.

По степени предпочтения, отдаваемого кандидату, всех американцев можно было разделить на три группы. На самом низком уровне, как в смысле культуры, так и перспективы, находились Саенс и Бернал. Их заботило лишь то, как бы после выборов не возникло каких‑либо осложнений в их работе. Они говорили, что любые изменения вызывают у них отвращение, поскольку пришлось бы заново искать личные знакомства, прощупывать новых руководителей, узнавать их реакцию, находить их слабости. Саенс и Бернал делали не более того, на что им указывали сверху. Так как машина уже была налажена, им хотелось единственно того, чтобы у власти осталась партия «Бланко», а среди «бланкистов» — Эбер.

Но почему Эбер?

Мы уже видели, что Микале тесно сотрудничал с миссией, но в конце концов погорел. Его длительное пребывание в министерстве развило в нем неуемное хвастовство. Он стал считать себя незаменимым и даже начал борьбу с политическими деятелями, которые по своему положению были значительно выше его. Кроме того, он позволял себе злословить по поводу некоторых бывших министров, с которыми работал. Он дошел до того, что перестал относиться с уважением к лицу, которому был обязан своей карьерой. Вот таким было его положение, когда за несколько месяцев до выборов разразился профсоюзный кризис. Титито Эбер заявил о советском вмешательстве в профсоюзы Уругвая. Под влиянием Саенса Техера и Микале заявили, что два профсоюзных руководителя прячутся в советском посольстве. Вспыхнул скандал. Была доказана абсолютная лживость выдвинутых обвинений.

В связи с этим Техере пришлось уйти в отставку, а ослабленный борьбой с путчистами Микале вынужден был попросить бессрочный оплачиваемый отпуск. Хотя он и оставался номинально генеральным директором, но вернуться на свою должность ему так и не удалось. Временно исполняющим обязанности генерального директора был назначен Родриго Акоста.

Эберу было нетрудно пожертвовать Микале. Его борьба с Агеррондо и его сообщниками тяготила Титито, который, возможно, после переворота стал бы гражданским руководителем правительства де — факто. В то же время он был партийным вожаком группировки, к которой принадлежал Микале.

Стораче Арроса, заменив Техеру, дал миссии зеленый свет, позволяя ей делать все, что вздумается. Его просьбы сводились только к обеспечению стипендиями в Вашингтоне кого‑либо из своих друзей или сообщников.

Американцы жалели об уходе Микале, но министр для них был важнее генерального директора. Поэтому Саенс и Бернал были сторонниками статус — кво. Им хотелось, чтобы «год Эбера»[18] растянулся еще на пять лет.

Кантрелл и Нориега теперь действовали более осмотрительно. Ни к кому из кандидатов они не относились с предпочтением — ко всем у них было отношение отрицательное. Мичельини[19] был для них неприемлем, однако его кандидатура их не волновала, так как они считали его шансы ничтожными.

На этом же основании отметалась кандидатура Васконсельоса. Даже в отношении Хорхе, из‑за его некоторых демагогических позиций, высказанных в «Аксьон», у них закрались сомнения, правда, вскоре они отпали. Известную озабоченность вызывала у них кандидатура генерала Хестидо. Их пугал не столько генерал и не столько силы, стоящие за ним: сторонники Батльистского союза «Колорадо», а также те, кто группировался вокруг архиреакционной газеты «Эль Диа», возглав — ляемой Пачеко Ареко[20].

Нет, их отпугивало то, что решающий вклад в кампанию по его избранию могла внести группа сенаторов, которая отделилась от «15–го списка» (в их числе находилась сенатор Робальо), и ее влияние могло поэтому в будущем стать значительным. Кантрелл и Нориега рассматривали Робальо чуть ли не как фанатичную террористку с ножом в одной руке и бомбой в другой.

Не был в фаворе и Титито. ЦРУ считало его человеком очень неуверенным, несерьезным, способ — ным совершить любой необдуманный поступок. Некоторые его заявления были смехотворны.

Кантрелл и Нориега, хотя были несколько выше по уровню развития, чем Титито, обращали на себя внимание тем, что часто говорили банальности.

— Тот, кто кажется красным, — говорил мне Кантрелл, — и говорит как красный и поступает как красный, должен быть красным. Васконсельос поэтому — красный.

Прикидываясь наивным, Нориега так говорил о Батлье — и-Ордоньесе:

— Это только снаружи он старый мечтатель, привезший из Европы четыре анархических мысли, украсивший их французским рационализмом, чтобы предложить несуществующей стране. Батльизм не более чем попытка придать идеологическое содержание этому салату. В конечном итоге Батлье и Эррера являются разными сторонами одной и той же медали: они представляют народ, который не хочет быть аргентинским или бразильским, но не может жить как уругвайский.

Как ни старался Нориега показаться мудрым, иногда он просто терял чувство меры. Так, однажды увидев на улице большое количество красных флагов, он чуть было не затеял по этому поводу специальное расследование, пока я ему не объяснил, что это эмблема партии «Колорадо».

Наконец, к работникам самого высокого класса относился поверенный в делах мистер Топпинг. Это был опытный дипломат, карьерист, остерегавшийся открыто выражать свое мнение, если допустить, что он вообще его имел.

Однако во время бесед он отдавал явное предпочтение Хорхе или Демократическому союзу «Бланко» доктора Гальинала. В действительности ему был сугубо безразличен как первый, так и второй. Он говорил о необходимости проведения бескорыстной политики, политики внепартийной. Он давал понять, что его подкупает патриотизм этих двух деятелей, каждый из которых высказывался в пользу другого, если терпел поражение на выборах. Поверенный в делах также часто выступал за будущий кабинет, составленный из представителей этих двух группировок.

Прошли выборы, и все изменилось. Победивший на них генерал Хестидо должен был занять свой пост через три месяца. Нам предстояло много дел. Прежде всего, нужно было как можно скорее узнать состав будущего кабинета и по возможности разузнать о его второстепенных фигурах.

У каждого подразделения посольства была своя цель. Миссии, конечно, поручалось получить сведения о министерстве внутренних дел и полицейских управлениях, особенно в Монтевидео.

Постепенно картина прояснялась. Саенс встретился с будущим министром внутренних дел доктором Аугусто Легнани. Устанавливались контакты с полицейскими чиновниками, принадлежавшими к партии «Колорадо». Одно случайное обстоятельство дало возможность познакомиться с данными, которые в подходящий момент могли ускорить налаживание связей с будущим заместителем министра Алехандро Ровирой. В то же время необходимо было предусмотреть и устранить проблемы, которые могли возникнуть в последний час.

Американцы, чтобы не упустить контроля над обстановкой, хотя и поддерживали контакты с различными группами путчистов, вместе с тем систематически выступали против государственного переворота, так как не хотели, чтобы Уругвай утратил свой образ страны представительной демократии. Они, кроме того, желали избежать развития непредвиденных действий, которые могли оказаться неблагоприятными для них. Спокойный, без особых волнений Уругвай их устраивал как база действий против сопредельных стран.

Переворот был бы резервным выходом в случае победы народных или прогрессивных сил. Следует иметь в виду, что события развивались в 1967 году. Пока еще прямо речь не шла о созревании революционной обстановки, которая является обычно естественной реакцией на ухудшение экономического положения и на разгул безграничных репрессий.

Американцы предпочитали держать страну под контролем при помощи институционных средств. Эта политика оставалась без изменений. Правда, когда я покидал Уругвай, уже намечались некоторые перемены.

После смерти в декабре 1967 года генерала Хестидо связной ЦРУ, имевший свою контору в одной из сопредельных стран, Вильям Хортон, предупредил доктора Манини Риоса, что тот немедленно должен заставить принести клятву вступления на пост президента республики вице — президента Пачеко Ареко и тем самым сорвать попытки переворота. Заговорщиками были военные — сторонники партии «Колорадо», причем многие из них затем составили оплот Пачеко Ареко.

Необходимо было контролировать сторонников Эбера, которые вновь вместе с Агеррондо плели нити заговора. Нестабильное положение партийного вожака эрреристов могло поставить под угрозу деликатное равновесие сил, которого американцам удалось добиться с целью сохранения в мире образа «американской Швейцарии».

Каждое американское учреждение и отдел приняли свои меры. Советники вступили в контакт с субинспектором Брайдой, который работал в Доме правительства. Брайда несколько лет назад по приказу Агеррондо руководил штурмом университета.

По официальным данным, штурм осуществили «неизвестные элементы», однако скандал принял большие размеры. Пришлось искать козла отпущения. Им оказался сам Брайда. Однако он пригрозил Агеррондо огласить все детали этого события, да и других действий, осуществленных по приказу тогдашнего начальника полиции.

Угроза спасла его, но он вынужден был оставить службу в Главном полицейском управлении. Теперь он уже не пользовался поддержкой своего начальника. Они использовали против него его болтливость в отношении коммерческих сделок. Однако спустя некоторое время его подобрал советник Бельтран, который взял его в свой секретариат при Доме правительства. В свою очередь Эбер, помирив Агеррондо с субдиректором, продолжал оказывать ему протекцию.

Я не знаю, о чем шла речь во время встречи с Брайдой. Известно только, что Брайда вернулся в

Главное полицейское управление и только бунт офицеров следственного отдела не позволил ему занять место заместителя директора.

В качестве одной из мер нейтрализации сторонников Эбера Кантрелл и Нориега пытались организовать прослушивание их официальных и личных телефонов. Для этого им понадобилась помощь отдела разведки и средств связи. Начальник отдела, комиссар Алехандро Отеро, таким образом, был поставлен перед трудной дилеммой.

Отеро поддерживал дружеские связи с Агеррондо, кроме того, в то время еще было очень опасным делом организовать подслушивание разговоров одного из руководящих деятелей, тем более президента Национального правительственного совета. Он высказал мнение о рискованности операции: помимо отсутствия материальных средств, она может стать достоянием гласности служащих УТЕ (Государственное телефонное предприятие), где работает много коммунистов.

Хотя я и не знаю конечных результатов этой операции, но, кажется, ЦРУ нашло средства осуществить ее, хотя и не полностью и не совсем успешно.

Наконец 1 марта 1967 года без каких‑либо осложнений произошла смена правительства, а через несколько дней сменилось и руководство в Главном полицейском управлении: начальником стал полковник Рауль Барлокко, его заместителем — полковник Рамиро Чавес, начальником генерального штаба — полковник Сантьяго Акунья, начальниками столичной и республиканской гвардии — соответственно подполковники Алфредо Риверо и Анхель Барриос.

В лице нового министра Легнани американские советники нашли понимание и желание сотрудничать. Планы были большие, но их пришлось попридержать в связи с внезапным сообщением, что на курорте Пунта — дель — Эсте состоится конференция президентов американских государств.

Оборотная сторона медали совещания в верхах

После того как было объявлено, что на конференцию в Пунта — дель — Эсте прибудет Линдон Джонсон, были мобилизованы все службы безопасности янки. Миссии было поручено обеспечить связь, провести обучение уругвайской полиции и взять ее под свой контроль. Военная миссия провела совещание со всеми находившимися в стране советниками. На нем было решено, что шеф миссии безопасности Саенс будет координировать деятельность всех подразделений. Хотя отдельные армейские части под командой генерала Гонсалеса примут участие в организации охраны конференции, тем не менее, основная тяжесть этой работы ляжет на полицию.

Новый начальник генштаба полковник Акунья поддерживал сердечные отношения с генералом Гонсалесом и был очень дружественно настроен к американцам.

В связи с недостатком времени обучение свелось к интенсивным занятиям по стрельбе из пулемета. Этим занимались чины столичной гвардии. Было также проведено обучение группы полицейских офицеров, отобранных из разных частей.

Субкомиссар Молина с выделенным ему в помощь офицером Фрейтасом был поставлен во главе аккредитационного бюро, расположившегося в отеле «Викториа Пласа». Хотя номинально командовал всем Акунья, проверкой аккредитаций и удостоверений личности занимался непосредственно один из американских советников, присланный на время проведения конференции для усиления миссии.

Молина не имел права выдавать аккредитационных карточек без предварительной сверки их со списком, который был составлен различными учреждениями и одобрен министерством иностранных дел. Список содержал имена гостей, журналистов и дипломатов. Миссия проявляла особый интерес к этому списку, так как занесенные в него имена передавались в ФБР и ЦРУ. Офицеру Фрейтасу из отдела разведки и средств связи было поручено снять копии со всех списков.

Миссия проверила также установку средств радиосвязи в Пунта — дель — Эсте. Необходимо пояснить, что речь шла о средствах связи полиции, так как ЦРУ оборудовало свой электронный и радиоцентр.

Для монтажа средств связи полиции в Пунта — дель — Эсте отправился еще один недавно прибывший из США специалист. Вместе с ним туда поехали работники радиоотдела Главного полицейского управления Феликс Карссен, Мануэль Гонсалес и заместитель начальника этого отдела.

Другой «деликатной» работой, частично выпавшей на долю миссии, явилось срочное выяснение адресов и номеров коттеджей, в которых должны были размещаться президенты и делегации на курорте. Этим хлопотным делом миссия занималась параллельно с министерством иностранных дел, так как отдельные посольства отказались заранее сообщить, где будет жить президент их страны.

Я не знаю всей проведенной ЦРУ работы, потому что Нориега и Кантрелл во время подготовки к конференции куда‑то исчезли и показались только спустя неделю после отъезда Джонсона.

Однажды, задолго до начала конференции, я сопровождал Кантрелла в Пунта — дель — Эсте, где мы обследовали с ним различные объекты, особенно мосты. Все это было сделано для того, чтобы определить внушающие тревогу места на пути следования американской делегации, хотя в основном эта работа проводилась под руководством Саенса, а не ЦРУ.

Через несколько недель после завершения конференции советники подсчитали, что только ФБР направило сюда более двухсот своих агентов. Они не поддерживали с нами постоянного контакта. Что касается собственно миссии, то ее состав пополнили еще трое советников. Главным из них был американец французского происхождения Тетас, заместитель начальника радиослужбы АИД в Вашингтоне.

Его шеф Катц в работе участия не принимал, так как должен был срочно отправиться во Вьетнам, чтобы выяснить, почему сконструированный им «аппаратик» не смог, как все ожидали, остановить наступления вьетнамских патриотов.

Тетас дал общие инструкции в отношении радиосети, распределил частоты. Выполнение задачи он поручил Берналу и уругвайским специалистам, а сам отправился помогать экспертам ЦРУ.

Другими советниками, прибывшими на подкрепление миссии, были Де Лопес и Квик. Они прибыли из миссий, находящихся в Каракасе и Кито. С нами они пробыли в течение шести недель, работая над проектом обеспечения связи с осуществляя контроль за аккредитациями.

Тетас после завершения работ в миссии и ЦРУ возвратился в Вашингтон. Бернал остался с заданием контролировать патрули и «тирас»[21]. Последние были организованы Саенсом, в основном они занимались в тороде мародерством.

Конференция была насыщена богатыми событиями, но в этой книге не ставится задача рассказывать о них. Вспоминается только, как, к досаде Саенса и полковника Акунья, молодые коммунисты водрузили вьетнамское знамя напротив казино «Сан — Рафаэль», где проходили заседания конференции.

Запомнился также американский журналист, который, несмотря на принятие бесчисленных и хитроумных мер безопасности, целый вечер ходил по главному залу, укрепив на лацкане пиджака вместо полагающегося цветного жетона карточку с надписью: «Я русский шпион».

Это были дни лихорадочной деятельности. Задача, порученная полицейским, оказалась утомительной. Хотя предупреждение о конференции пришло всего за несколько недель, но за это время был воздвигнут, образно говоря, целый защитный каркас для гостей такого калибра, как Джонсон, Стресснер, Онганиа, Коста — э-Силва, и для множества «горилл», подпевал «горилл» и претендентов на подобные звания.

Каждая важная делегация привозила личную охрану, и у каждой были свои идеи о том, как лучше организовать безопасность. Во время этой подготовки янки смогли узнать многих людей и составить о них мнение. Они могли увидеть способности, привязанности и слабости каждого. Никогда еще не было такого близкого контакта между советниками и теми, кому давались советы.

На конференции отличился ряд работников. Среди них, например, Пирис Кастагнет, ответственный за контрольные посты на шоссе между поселками курорта; подполковник Легнани, который прибыл в Пунта — дель — Эсте на несколько дней, а остался на три года; Лукас, который служил в девятом участке, был поставлен во главе одного из отрядов.

Для подавляющего же большинства дни проведения конференции оказались безрадостными. Для «миликос» (так называют рядовых полицейских) это были голодные, изматывающие дни. С ними обращались как с вещами, никто не заботился об их еде и отдыхе. Предназначенные на проезд деньги исчезли, исчезли и продукты. У кого оказалось несколько песо, тот смог поесть, а у кого их не было…

Только старый, опытный субкомиссар Фустер помог предотвратить полное неповиновение и массовое дезертирство отряда, охранявшего водонапорную башню в Пунта — дель — Эсте.

Во время проведения конференции американцы составляли недоброжелательные характеристики на каждого, произвольно оценивали заслуги и провинности. ФБР, ЦРУ, секретная служба, миссия оккупировали Монтевидео, Мальдонадо и Пунта — дель — Эсте. Американцы уже были не советниками, они стали начальниками, которые давали приказы, и плохо приходилось тому, кто не понимал этого. На протяжении двух месяцев «американские швейцарцы» смогли почувствовать на собственной шкуре «пуэрториканское» обращение, которое держится для них в запасе. Все полицейские чиновники убедились в этом. Независимо от идеологической приверженности, независимо от взгляда на нашу Америку, независимо от обстоятельств, воспитания, отсутствия культуры, приведших их затем к совершению отвратительных поступков, в те дни, когда их достоинство было растоптано, не было ни одного полицейского чиновника, который не почувствовал бы себя — даже не зная точно значения этого слова — хоть немного антиимпериалистом.

Бизнес есть бизнес

Во время отпуска Саенса с мая по сентябрь 1967 года Кантрелл временно исполнял обязанности шефа миссии. В это время в Монтевидео пришла военная английская флотилия, состоявшая из четырех кораблей.

На следующий день после ее прибытия ко мне зашел чиновник, служивший в секретариате полковника Барлокко. Сааведра — так, кажется, его звали — зашел по поручению Вальтера Пардейро, секретаря полковника. Он сказал, что позвонили из английского посольства и сообщили, что хотят договориться о визите вежливости, который командующий флотилией намерен нанести полковнику Барлокко, как начальнику полиции Монтевидео.

Пардейро хотел узнать, мог ли я быть переводчиком на этой встрече. Было неизвестно, говорит ли командующий или атташе посольства по — испански, что же касается старого полковника Барлокко, то его знания английского были очень скудными. Сомневались, что кто‑либо из доверенных чиновников Главного полицейского управления справится с синхронным переводом.

Я сказал, что я не против и что все зависит от разрешения шефа миссии, в котором, впрочем, я не сомневался.

Так и случилось. На этом бы, наверное, дело и закончилось, если бы на следующий день Кантрелл не навязал нудный разговор о трудностях в своей работе. В итоге разговор свелся к тому, что он высказал свою озабоченность визитом англичан, рассматривая его как вмешательство в дела миссии, касающиеся уругвайских полицейских сил. Он боялся, что визит явится только предлогом, а подлинной его целью будет зондаж в отношении предоставления английской технической помощи.

Затем он рассказал, что уже сталкивался с кустарными действиями и из‑за них у него были серьезные неприятности в Германии и провалились многие операции.

— Пусть они занимаются своими посудинами и не лезут в по — настоящему важные дела, — сказал он с досадой в заключение.

Весь этот разговор был затеян для того, чтобы узнать, соглашусь ли я потом проинформировать его о состоявшейся беседе. В то время Кантрелл действительно имел трудности с проникновением в Главное полицейское управление, поскольку Барлокко противился безусловному подчинению своей разведслужбы приказам американского посольства.

Вначале Пардейро спросил, не смогу ли я взять на встречу карманный диктофон. Его мог бы передать мне Нориега, который и: научил бы меня пользоваться им. Но затем от этой идеи отказались, договорившись о том, что я сделаю полную запись беседы.

Американцы подчеркнули, что их не интересуют собственно вопросы англо — уругвайских отношений, но меня просили быть особенно внимательным, если во время беседы проскользнет упоминание об оказании технической помощи, будь то в отношении оборудования, стипендий или учебных курсов. Встреча, которой они так опасались, продолжалась не более получаса, а английский язык шефа полиции оказался намного лучше, чем мы думали. Я сделал полный отчет о беседе. Кроме того, я ответил на несколько вопросов Кантрелла. С этого момента Кантрелл начал поручать мне небольшие работы, если не вполне секретного характера, то, по меньшей мере, конфиденциального.

Спустя какое‑то время я начал думать о том, почему американцы не воспользовались услугами самого секретаря шефа полиции Пардейро, который был их человеком и который им значительно облегчил задачу проникновения в Главное полицейское управление. Единственно возможное объяснение заключается в том, что, видимо, они не полностью ему доверяли. И вот тогда я понял, почему американцы считают положительным фактором мое положение иностранца.

В конце 1967 года сложились натянутые отношения между миссией и министерством внутренних дел. Последнее предполагало осуществить модернизацию автомобильного парка полиции. Миссия активно работала над проектом, перечисляя различные типы транспортных средств, которые могли бы использоваться в каждом подразделении в соответствии с назначением каждого из них. Большинство рекомендовало приобрести автомобили марки «форд — компакт».

В связи с этим заволновались другие американские автомобильные фирмы, в частности «Крайслер». Саенс получил сообщение из центрального бюро АИД в Вашингтоне, в котором ему сделали замечание и приказывали впредь не называть определенную марку автомобиля, а давать только описание требуемого типа машины, но так, чтобы ее характеристики предполагали обязательное приобретение автомобилей американского производства.

Автомобили не являлись даром американского правительства, их оплата производилась в счет долга, уже накопившегося у уругвайского правительства миссии. Оно должно было оплачивать все расходы миссии в стране, но предназначенный на это денежный фонд был сокращен, образовался дефицит, который с покупкой машин и вооружения увеличился.

В связи с таким положением дел кто‑то из членов уругвайского правительства предложил приобрести западногерманские автомобили «фольксваген». Их оплата могла быть произведена за счет продуктов нетрадиционного экспорта. Однако дипломатическое давление со стороны США сорвало эти планы.

Одна из европейских стран предложила заключить сделку, которая включала бы продажу автомашин, оборудования и автоматического оружия. Форма оплаты была очень выгодна для Уругвая. Предложение было настолько заманчивым, что нельзя было решиться сразу его отвергнуть. Оно было выгодным по многим статьям, при соответствующей ловкости со стороны ответственных за его выполнение лиц сделка могла бы даже принести доход. Изучение вопроса, связанного с приобретением оружия, было поручено директору Института профессионального обучения[22] генерал — лейтенанту Рамону Трабалю. Это был человек чисто традиционного мышления. Он был искренним, сторонником соблюдения конституции. Дотошный критик грязных сделок, он посвятил себя — это было почти его хобби — собиранию компрометирующих данных о разного рода неблаговидных делах. У него уже были трения с американцами во время организации полицейских курсов в провинциях, так как он считал, что они сознательно игнорируют руководимый им институт.

В представленном отчете Трабаль рекомендовал заключить сделку, ссылаясь при этом на мотивы технического и политического порядка. Он подтвердил, что страна нуждается в таком оружии, отметив при этом надежность и дешевизну поставок. С другой стороны, он указывал, что получение оружия и оборудования из разных стран обеспечивает большую независимость Уругвая на мировой арене, освобождая его от политического давления извне, как это происходило в недавнем прошлом. Он подчеркнул, что зависимость в снабжении оружием от одной державы не соответствует интересам Уругвая.

Саенсу удалось заполучить этот доклад, который считался совершенно секретным. Не берусь точно судить о лице, предоставившем его. Однако имеется достаточно указаний на то, что это был кто‑то связанный с генеральным штабом полиции (ныне Главное управление по координации), хотя документ был добыт в генеральной инспекции армии. Предпочитаю не выдвигать обвинений, не имея точных доказательств.

Спустя некоторое время подполковника Трабаля освободили от директорства и зачислили без должности в резерв. На должности директора его сменил подполковник Легнани, который до этого был заместителем начальника генерального штаба полиции. Реакция янки на доклад Трабаля была решительной и мгновенной. Министерству внутренних дел было официально заявлено, что в случае свершения сделки миссия будет отозвана из страны; были задержаны отдельные поставки для вооруженных сил; отменена сделка о закупке натуральных и консервированных персиков; в американской печати появились слухи о принятии некоторых ограничительных мер в отношении Уругвая. Это все, что я знаю об этом. В США было закуплено 300 автомашин «форд» и все необходимое оружие. Но доклад существовал. Я его держал в своих собственных руках и читал, будучи заведующим канцелярией бюро технического содействия миссии АИД в Главном полицейском управлении Монтевидео. Я понимаю, что мои слова будут опровергнуты. Но я твердо уверен, что в Уругвае существует по крайней мере один человек, который мне поверит. Это… подполковник Трабаль[23].

Секретные архивы

Всегда было видно, с каким недоверием американцы относятся к своим уругвайским союзникам.

Вообще ЦРУ исходит из предпосылки, что любой человек является потенциальным противником. Не имеет значения, какова степень его подчиненности. Политические деятели, промышленники, военные, полицейские постоянно подвергаются тщательной проверке на благонадежность. На каждого видного человека заведено досье, содержащее данные о партийной принадлежности, деятельности, личной и семейной жизни, а также официальных и дружеских связях:

Самые важные данные содержались в папках, обозначенных литерами L и Q. Из папки L можно было узнать об уязвимых сторонах интересующего вас субъекта, его характере, возможной эволюции в будущем, о личной и общественной жизни.

Вторая папка предоставляла сведения для оказания давления на то или иное лицо в нужный момент. В папке имелись только указатели данных, ею пользовались различные подразделения, а подлинные документы и материалы хранились в архиве в одном из помещений посольства. Мне довелось видеть эти папки только в двух случаях.

Но раньше расскажу о предшествующих событиях. В 1964–1965 годах министерство внутренних дел начало предварительное следствие по делу бывшего директора миграционной службы Алехандро Ровиры. Обвинения были очень серьезными, и в случае их подтверждения ему грозило суровое наказание. Ровира был чиновником с большим стажем работы, принадлежал к находившейся в то время в оппозиции партии «Колорадо», и, чтобы не было подозрения, что Ровира преследуется из‑за своей партийной принадлежности, следствие велось очень тщательно. Несколько следователей должны были собрать все данные о его прошлом и проверить факты. Свидетельскими показаниями было установлено, что директор вошел в сговор с владельцем близлежащего денежного обменного бюро с целью продажи гербовых марок выше их номинальной стоимости. Посетителям объявляли, что гербовых марок в управлении нет, но в обменном бюро их можно приобрести.

На основе этого первого обвинения проштрафившийся чиновник был снят со своего поста, но следствие продолжалось. Временно исполняющим обязанности директора миграционной службы был назначен заведующий отделом Родриго Акоста. К этому времени были раскрыты новые злоупотребления со стороны Ровиры.

Но одновременно возникло непредвиденное осложнение. Сенатор и директор эрреристской газеты «Эль Дебате» Вашингтон Гуадалупе выступил с резкими нападками на министра Хиля и его преемника Техера и стал неожиданно на защиту Ровиры, хотя раньше находился на иных позициях. Найти объяснение этому было трудно.

Нападки на министров начались за несколько месяцев до этого. Начальник полиции города Канелонес Бессио Винья, занимавший также пост руководителя Федеральной лиги сельскохозяйственного действия[24], без предъявления обвинения расстрелял двух уголовных преступников.

Гуадалупе предпринял попытку стать глашатаем руралистского движения. Он не доверял Бордаберри из‑за его прежней партийной принадлежности и называл его „незаконнорожденным сыном повивальной бабки партии «Колорадо»": С подозрением он относился и к вдове Нардоне, считая ее недалекой и непомерно тщеславной. Сабальса также вызывал в нем неприязнь. Его он называл мечтателем. Гуадалупе защищал Гари, видя в нем будущего партийного вождя — наследника Нардоне.

Гуадалупе был шурином Микале. Через несколько недель после прибытия в Уругвай я присутствовал вместе с Микале на одной беседе, где как раз обсуждали Бессио Винья. Микале поставил в известность сенатора Гуадалупе, что министр Хил хочет снять начальника полиции, так как обвинения против него подтвердились. Хил считал, что Бессио надо было отдать под суд. Имелись доказательства, что он пытал арестованных в полицейском участке и одного заключенного убил.

Микале также рассказал сенатору о том, с каким удовольствием Бессио бахвалился перед группой знакомых во время заседаний Межамериканской экономико — социальной комиссии методами ведения допросов и пыток, в которых принимал личное участие. Гуадалупе не возмутился. Он объяснил, что защищает Бессио и снятого с поста посла в Гаване дипломата Уртиагу, поскольку все они из одной партии.

— Члены партии «Бланко» должны научиться у партии «Колорадо» всегда и везде защищать своих, — говорил он.

Он напомнил Микале о тех случаях, когда правительства партии «Колорадо» не выносили сор из избы в связи с различными неблаговидными действиями своих единомышленников.

В заключение он сказал:

— Всегда нужно отстаивать своих, что бы с ними ни случилось.

Но обсуждение на этом не закончилось. Группировка, которую представлял Гуадалупе, была согласна на смещение Бессио при условии, что взамен она получит пост заместителя министра внутренних дел.

Дальнейшие события показали, что главной целью борьбы был портфель министра внутренних дел для Гари или, по меньшей мере, посты начальников в нескольких полицейских управлениях провинции. В течение двух лет эрреристская группировка не оставляла своих попыток заполучить эти должности. В конце концов, Гуадалупе совершил поворот на 180 градусов, выступив в защиту интересов своего давнего врага Эчегойена[25].

Таким образом он надеялся сохранить за собой столь высоко ценимый им пост сенатора. Случай с Ровира давал ему возможность продолжать атаки с целью ослабить положение министров — членов Демократического союза «Бланко», хотя он и показал редкий пример непредвзятости, выступив в защиту члена партии «Колорадо».

По политическим мотивам рассмотрение дела директора миграционной службы неоднократно откладывалось. Одних следователей заменяли другими, а решения не было. Министр Техера передал в Национальный правительственный совет свой проект декрета, но Альберт Эбер, также надеявшийся на поддержку руралистов, сумел заморозить дело с помощью Николаса Стораче.

Когда партия «Колорадо» победила на выборах 1966 года, полковник Берта выступал в качестве следователя от министерства внутренних дел, однако, через некоторое время стало известно, что видный член Батльистского союза «Колорадо» Алехандро Ровира станет заместителем министра внутренних дел в кабинете генерала Хестидо.

Я уже писал, что управление общественной безопасности имело две открытые конторы: одна — в здании Главного полицейского управления — должна была осуществлять связь с репрессивными силами и разведкой. Отсюда американцы могли вести прямой надзор за уругвайской полицией. Вторая контора находилась в здании АИД, на углу улиц Пайсанду и Парагвай, и официально считалась частью посольства США. Здесь размещался административный отдел миссии, и проводились закрытые собрания. У Саенса были кабинеты в обоих зданиях, а я мотался между ними. Незадолго до прихода к власти генерала Хестидо я как‑то вечером пришел в офис на улице Пайсанду.

Саенс был в нервозном состоянии — такое случалось с ним нередко в то время, поскольку он запутался в очередной любовной истории. В своем кабинете Саенс мне сообщил, что у него есть для меня конфиденциальное поручение, и передал папку. В ней лежали документы, с которых я должен был снять две копии. Мне нужно было поспешить, так как, если до возвращения Саенса прибыл бы полковник Берта, я должен был спрятать один экземпляр в ящик стола, а другой передать ему вместе с папкой. Саенс предупредил, что, если меня спросят, сколько я снял копий, я должен ответить, что времени хватило только на одну копию. Вторую копию мне было велено положить в средний ящик письменного стола Кантрелла.

Вечером Саенс пояснил подробности. Рассказал он не все, но он не знал, что о деле Ровиры мне было известно, я даже принимал участие в расследовании махинаций обменного бюро и допрашивал замешанную в деле проститутку.

В общих чертах его рассказ содержал следующее: полковник Берта, расследуя дело Ровиры, хотел обезопасить себя от возможного преследования. Документы, с которых я снимал копии, как раз относились к процессу расследования дела Ровиры с самого начала, включая показания свидетелей. В деле имелись доказательства, что полковник Берта, ведя расследование, действовал правильно. Но полковник опасался, что Ровира, заняв пост заместителя министра внутренних цел, уничтожит документы, поэтому решил запастись копиями. Берта был знаком с Саенсом по совместной работе на первых полицейских учебных курсах в Сальто. Он знал; что в миссии есть множительный аппарат. Возможно, он также хотел поставить в известность посольство США об этом деле, но заблуждался, полагая, что посольство выступит в качестве арбитра, если его постигнут неприятности.

Снимая копии и прислушиваясь, не вошел ли Саенс или полковник, я знакомился с документами.

Оказывается, дело не ограничивалось гербовыми марками. Ровира испытывал почти патологическое влечение к проституткам. Это не было тайной и раньше, но теперь у меня в руках находились изобличающие документы. Используя положение начальника миграционной службы, Ровира шантажировал женщин из Бразилии и других стран, грозя им депортацией. Его недостойное поведение проявилось в истории с одной уругвайкой, которая иногда занималась проституцией.

Несчастную женщину бросил с ребенком один иностранец, но потом с ней помирился. Ровира знал об этом, но продолжал принуждать к сожительству свою жертву, угрожая выслать отца ее ребенка. Он прибегал и к угрозам применить силу. Это подтверждали показания многих свидетелей.

В обычной спешке Саенс допустил один из присущих для него промахов: оставил в столе документы. За свою забывчивость он получал серьезные нагоняи, у другого посла они обошлись бы ему куда дороже.

Совершая ночной обход, морские пехотинцы не раз обнаруживали в его кабинете открытый сейф с секретными документами. Когда такое случилось в последний раз, дежурный сержант поднял его в два часа ночи и заставил, несмотря на его проклятия, приехать в миссию, составить опись бумаг и написать рапорт.

В столе у Саенса лежала папка с надписью «Ровира», на другой папке, с красной полосой по диагонали, по — английски было написано «клэссифайд». Вначале я опасался ловушки, но потом понял, что это просто беспечность. Укладывая копии в стол Саенса, я увидел папку с литерой А. Это было досье на Ровиру. Вряд ли Ровира стал бы отказываться работать на янки, но, если бы вдруг не согласился, американцы, располагая компрометирующими данными, заставили бы его сотрудничать с ними.

Разведка и контрразведка: детище ЦРУ

Уругвайские разведка и контрразведка знали много взлетов и падений, они так сильно подвергались в то время политическому давлению, что о них стоит немного рассказать.

В марте 1967 года во главе Главного полицейского управления стал полковник в отставке Рауль Барлокко. Возможно, у него были благие намерения, но он как бы оставался на позициях 25–летней давности, когда возглавлял пожарное управление.

Американцы никогда не придавали корпусу пожарников того значения, какое он имел в условиях

Уругвая. Организованный по французскому образцу, дисциплинированный корпус был эффективным военным подразделением, хотя в последнее время плохо вооруженным. О его эффективности можно судить по тому факту, что в 30–е годы президент Терра совершил военный переворот, опираясь только на это подразделение.

Полковник на новом посту казался целеустремленным и энергичным, он пытался поднять моральный уровень персонала, однако не проявил заботы о материальных условиях низших полицейских чинов, а они были ужасными. Он также не сумел установить контроль за действиями своих непосредственных подчиненных и потерпел полный провал.

Он был против американского проникновения в полицию, но его предал начальник генерального штаба полковник Акунья, человек, которому он полностью доверял. Разочарованный и недовольный растущей политикой репрессий, Барлокко подал в отставку. Возникшая сумятица облегчила действия Акуньи и миссии. Необходимо было заменить командный состав, привлечь надежных людей, войти в курс дел полицейского управления и в течение месяца подготовить конференцию президентов в Пунта — дель — Эсте. Ранее Акунья возглавлял разведку в армии и задумал создать аналогичное подразделение в полиции.

Близкий к полковнику Акунье молодой служащий следственного отдела Атилио Галан, зная о замыслах своего начальника, вместе со своим другом из следственного отдела Нельсоном Бардесио подготовил проект создания разведотдела и передал его на рассмотрение новому начальнику генерального штаба полиции.

Бардесио (его в 1972 году похитили тупамарос и продержали несколько месяцев) и Галан были начитанными молодыми людьми. Оба были энергичными, работоспособными энтузиастами своего дела, а главное, имели большие и важные связи. Кантрелл, узнав об их планах, всячески поддерживал их и часто беседовал с ними.

Галан был сыном бывшего директора полиции, а отец Бардесио был тесно связан с сенатором от «15–го списка» Эктором Грауертом. Все это, а также препятствия, которые возникли при создании нового отдела, плюс интриги способствовали тому, что простые работники заручились влиянием и точными знаниями закулисной стороны дела, которые никак не соответствовали их служебному положению.

После конференции президентов в Пунта — дель — Эсте было решено приступить к созданию нового разведывательного управления. Полковник Акунья, Кантрелл и Нориега подобрали группу офицеров на командные посты.

Нориега практически переехал в кабинет Акуньи. По возможности в новое управление старались не брать людей, которые работали под началом Алехандро Отеро, начальника отдела разведки и связи при следственном управлении. Кроме того, было отобрано пять офицеров для прохождения специальных курсов в Соединенных Штатах. Одним из них был находившийся в резерве инспектор Антонио Пирис Кастагнет (он произвел хорошее впечатление во время конференции в Пунта- дель — Эсте). Когда‑то он состоял в партии «Бланко», но в нем видели профессионала и не принимали во внимание его партийной принадлежности в прошлом.

Крепкий, медлительный, умный, он был похож на добродушного моржа, который, казалось, только и мечтает о спокойной жизни на льдине. У него не было значительных политических связей. Кантрелл обещал ему должность начальника полицейского участка нового управления.

Вторым кандидатом стал субинспектор Альдо Консерва, преподававший литературу в Институте профессионального обучения. Это был образованный человек, его считали лучшим аналитическим умом в полицейском корпусе. Худощавый, с мягкими движениями, он напоминал Шерлока Холмса, когда тот играл на скрипке, а не когда занимался расследованиями. Когда‑то он симпатизировал Васконсельосу, и его кандидатуру долго обсуждали, но в конце концов Кантрелл представил о преподавателе благоприятный отзыв.

Комиссары Хуан Мариа Лукас и Хосе Педро Макчи также вошли в этот список. Первый из них был

«красавчиком», наподобие парней из голливудских фильмов, второй — «смельчаком». Оба уже участвовали в кровавых передрягах. Лукас возглавлял девятый полицейский участок. Это был молодой и умный офицер. Макчи подвергался гонениям со стороны Агеррондо, и его чуть было не уволили со службы.

Спасая Макчи, Микале перевел его в комиссию по борьбе с контрабандой при министерстве внутренних дел. Раньше Макчи принадлежал к партии «Колорадо», и, как только произошла смена правительства, он потребовал прежнего места и всех льгот, которые получил бы, если бы оставался в полицейском управлении.

Пятым кандидатом был военный, подполковник Карлос Легнани, родственник министра и начальника полиции в департаменте Канелонес. На этого человека Акунья делал ставку, замышляя свои тщеславные планы.

Было очевидным, что разведывательная организация создается в национальном масштабе и охватит различные службы и подразделения полиции. Когда начальником Главного полицейского управления был полковник Барлокко, он препятствовал организации специальной разведки — то ли потому, что считал достаточным создание подразделения на уровне управления, то ли потому, что американцы в этом деле оказывали слишком большое давление.

К этому времени пятеро слушателей спецкурсов уже вернулись из Соединенных Штатов. Акунья добился, чтобы они пока оставались в резерве. Лукасу даже предоставили отпуск с сохранением содержания, но в скором времени Барлокко приказал ему вернуться в свой полицейский участок и даже не думать о разведке.

Тогда заведующий политическим отделом посольства США Мак — Клосленд — шеф ЦРУ — перенес решение вопроса на более высокий уровень. Министр внутренних дел Легнани посоветовал американцам продолжать работу, но при этом избегать столкновений с полковником Барлокко, большим другом президента Хестидо и генерала Франсесеса, министра обороны в правительствах Хестидо и Пачеко. Легнани пояснил, что не может открыто поддерживать американцев, но поручит Нориеге осуществлять связь, а Кантреллу — надзор за работой. Между тем комиссар Отеро, потеряв надежду получить назначение на пост директора нового управления, окончательно порвал с ЦРУ и стал саботировать проект. Он сблизился с шефом миссии Саенсом, который считал, что создание нового отдела пошатнет его авторитет и ослабит его контроль над Главным полицейским управлением.

Обстановка еще более обострилась, когда Саенс отказался одобрить следующего кандидата на спецкурсы, офицера Лемоса Сильвейра. Позднее благодаря ЦРУ Лемос все же отправился в США, но не на спецкурсы ЦРУ, а в Международную полицейскую академию.

Саенс при поддержке АИД ставил вопрос о том, что отправка слушателей на курсы ослабляет регулярный аппарат полиции, поэтому позднее специальную подготовку стал проводить Кантрелл в Монтевидео.

Пока Лемос работал с комиссаром Отеро, тот запретил ему в часы работы или дежурства бывать у

Кантрелла. Встречались они по вечерам или в свободные от работы Лемоса дни. Встречи происходили в кабинете Кантрелла, и, поскольку он не владел достаточно испанским языком, мне в отсутствие Нориеги зачастую приходилось выполнять обязанности переводчика.

Но Саенс вскоре напомнил, что я сотрудник миссии, а не политического отдела посольства и не должен об этом забывать.

По указанию Кантрелла Лемос занялся подбором сотрудников из отдела Отеро для работы в новом управлении. Этим же активно занимался секретарь и приближенный полковника Акуньи — сержант Васкес, который также надеялся на выгодное место на новом поприще. Следуя советам министра избегать лобовых столкновений с начальником Главного полицейского управления, временно прекратили открытую деятельность по созданию нового управления. Соблюдая конспирацию, группа начала занятия по спецподготовке под руководством Кантрелла и Нориеги в небольшом зале, который был свободным у Лукаса в его девятом участке.

Кантрелл договорился с Акуньей откомандировать в его распоряжение Галана и Бардесио. В группе недоставало бы только Консервы, который должен был вернуться в полицейское училище. Но Барлокко не дал согласие на перевод этих двух молодых людей, оказавшихся в центре событий; им напомнили, кем они служат. Они вначале обиделись, но вскоре успокоились и продолжали работать на старом месте.

Однако Акунья и Кантрелл не оставляли своих планов. Подполковник Легнани был назначен первым заместителем начальника генерального штаба полиции. Барлокко отчаялся достичь своих целей, он чувствовал себя старым и уставшим. Умер его многолетний друг генерал Хестидо. Барлокко попросил отставку у Пачеко Ареко, и его место занял полковник Агирре.

В это время Пирис, Консерва, Лукас, Макчи, Бардесио и Галан были временно переведены в генеральный штаб полиции, хотя Бардесио продолжал оставаться при Кантрелле. Лемос был откомандирован туда позже.

Боязнь публичного скандала, интриги Отеро, саботаж со стороны Саенса и борьба между военными и полицейскими продолжали сдерживать осуществление проекта.

Продолжалось это до августа 1968 года, пока новый министр, Хименес де Аречага, не отдал «устный» приказ подыскать помещение для нового отдела, но при этом было дано разъяснение, что все должно делаться без огласки.

В результате поисков было выбрано помещение полицейского музея, расположенного рядом с девятым участком, почти на пересечении улиц 18 Июля и Хуана Паульера. Здесь и основалась группа, предполагавшая в подходящий момент занять также здание участка.

Несмотря на то, что у нового управления еще не было узаконенного статуса, оно постепенно набирало силу. Но при Отеро отдел разведки и связи сохранял наибольшую численность; оба подразделения действовали параллельно.

Это в какой‑то степени устраивало американцев: так они могли тщательно отбирать кадры. Те, кто их не устраивал, оставались у Отеро. С их ведома он вел оперативную и следственную работу, а новое управление целиком занималось разведывательной деятельностью.

Вначале американцы и Акунья планировали создать Национальное разведывательное управление, начальник которого должен был подчиняться непосредственно министру внутренних дел или даже самому президенту республики.

Это управление должно было координировать действия всех разведорганов; только разведка вооруженных сил сохраняла бы при этом частичную автономию, но обязательно представляла бы в центр копии своих донесений. Управление должно было отвечать за выработку политического курса и осуществление некоторых контрольных функций.

Следует остановиться особо на одном аспекте, оказавшем значительное влияние на развитие деятельности нового управления.

Внутренние противоречия

Кое‑кто полагает, что арена действий ФБР — территория Соединенных Штатов. Но на протяжении многих лет под различными предлогами и при помощи лазеек в законодательстве США бюро распространяло свою деятельность и на другие страны. Естественно, что ЦРУ противилось вторжению в свою сферу, хотя развертывало свою деятельность на территории США, подменяя функции ФБР. Зарубежные тенденции ФБР соответствовали пожеланиям американского правительства. Скрывая из‑за боязни международных осложнений свои истинные намерения, правительство приняло предложение госдепартамента включить в состав АИД отделы безопасности, известные в каждой стране как управления общественной безопасности.

Большинство членов нового управления было набрано из числа кадровых работников ФБР — как действующих, так и «спящих». Формально подчиняясь госдепартаменту, АИД в своей политике проявляет различный подход к проблемам госдепартамента и ЦРУ. Одно из противоречий — различное отношение к форме влияния на репрессивные силы страны.

В стиле ЦРУ — осуществлять прямой и незамедлительный контроль, принимать на себя, когда необходимо, прямое руководство операциями. Госдепартамент предпочитает повышать эффективность местных репрессивных сил и косвенно или путем экономического давления воздействовать на них, сотрудничая с формально независимыми, но подчиняющимися ему правительствами.

Шеф миссии Адольф Саенс, с его болезненной психикой и постоянным страхом за свой авторитет, знал, что его советник по следственным делам — агент ЦРУ, но на первых порах не придавал этому значения, так как считал это естественным элементом системы. Кантрелл очень скоро проявил свою независимость как в суждениях, так и в действиях. Все указания Саенса по делам миссии он исполнял неукоснительно, но не давал ему возможности даже в малейшей степени знакомиться с деятельностью политического отдела посольства.

В то время, когда началось создание нового разведывательного управления, кризис в их отношениях стал явным. Хотя новый отдел полностью подпадал под юрисдикцию ЦРУ, вместе с тем он создавался в рамках и на базе кадров Главного полицейского управления, которое курировали АИД и Саенс. Саенс, как шеф миссии, считал, что с ним должны были консультироваться.

Вначале возникли незначительные трения. Еще до президентских выборов 1966 года Саенс сделал замечание Кантреллу, что тот больше времени проводит в посольстве, чем в Главном полицейском управлении.

Кантрелл учел замечание, однако его показное смирение было вызывающим и отличалось от услужливости Бернала. Саенс это прекрасно понимал. Конфликт обострился во время конференции президентов в Пунта — дель — Эсте. Саенс организовал из числа работников управления ударный отряд. Переодетые в штатское полицейские устраивали провокации в Монтевидео. Саенс мог оправдать эти действия тем, что они выполняются по указаниям, данным ему послом.

Напряженность несколько ослабла после временного отсутствия Кантрелла.

Трения с ЦРУ продолжались во время подготовки к конференции, но с прибытием агентов секретной службы дело до открытой войны не дошло. Для обеспечения личной безопасности президента Соединенных Штатов секретная служба пользуется неограниченной властью, ее приказы должны выполнять все подразделения безопасности, ответственные лица, включая членов кабинета и высших военачальников. За несколько дней до приезда Джонсона секретная служба взяла руководство операциями в свои руки и приостановила раздоры.

Саенсу стало, наконец, понятно, что ему не дадут вмешиваться в дело создания нового управления. Открыто противодействовать он не осмелился, но зато нагрузил Кантрелла дополнительными обязанностями до такой степени, что Нориеге пришлось ему помогать в проведении специальных занятий в помещении музея полиции, а затем и в девятом участке.

Саенс попытался организовать параллельную разведывательную службу. Зная, что конкуренцию ЦРУ не составит, он все же надеялся показать послу, как сам проводит сбор информации. Но такой ход являлся нарушением традиционного разделения сфер между службами.

Если со стороны политического отдела посольства высказывалось недовольство, Саенс ссылался на естественное стремление расширить объем действий полицейского управления. Шефа миссии обычно всегда поддерживал посол Хойт, а посол, как известно, осуществляет высшую власть в стране пребывания. Конечно, ЦРУ могло игнорировать это, но при таком сильном государственном секретаре, каким был Раск в администрации Джонсона, с мнением посла следовало считаться.

Когда в 1968 году Хойт умер и его сменил посол Сайр из ЦРУ, продолжавший поддерживать связи с агентством, позиции Саенса снизились.

Находясь в самом центре передряг, я приобрел определенное значение для враждующих сторон. Причиной тому явилась внутренняя структура Главного полицейского управления.

Очень часто решение вопроса зависит не от приказов командования или усердия офицеров, а от доброй воли мелкого служащего, непосредственного исполнителя. Если надо быстро отремонтировать машину в полицейских мастерских, требуется распоряжение инспектора Каррераса, но проще — договориться со слесарем — механиком, и все будет в порядке. Командование заказало дубинки для тренировок полицейских в департаменте Сальто, однако столяры не торопились выполнить заказ, и чуть было не сорвали занятия.

Таких примеров можно было бы привести множество по каждому отделу или службе, будь то мастерские, буфет или главный архив.

В нашей конторе хорошо обстояло дело с уборкой помещений не благодаря Саенсу или его помощникам, а потому, что фахинерос[26] с уважением относились к одной из служащих миссии.

Американцы всегда стремились иметь услужливых мелких чиновников, особенно это удавалось Берналу, но и он часто наталкивался на непреодолимый барьер, так как был американским советником, а даже полицейские чиновники не любили советников за их высокомерие.

Мне, кубинскому эмигранту, трудно было рассчитывать на расположение даже в полицейском управлении, но ко мне, как к латиноамериканцу, обслуживающий персонал относился как к своему человеку, тем более что общаться со мной они могли просто и естественно. А Бернал, например, не позволял себе выпить рюмку граппы на углу в забегаловке, рассказать анекдот и держаться на равных.

Возглавляя канцелярию, я был связующим звеном между советниками и полицейскими чиновниками. Я был служащим миссии, но не был советником, я не был уругвайцем, но, по крайней мере, не был и янки. Я понимал образ мыслей уругвайцев, работавших в миссии. Я мог без всяких трений командовать ими и проверять их работу. У меня было дополнительное преимущество, заключавшееся в давних связях со старыми кадровыми работниками министерства внутренних дел, а также с политическими и общественными деятелями. Сотрудники министерства привыкли ко мне еще в пору Микале, и они вспоминали о «тех добрых временах».

Если в министерстве требовалось что‑либо решить, Саенс обращался ко мне. Он мог бы справиться со своим делом обычным путем, у него там могли быть свои подкупленные люди, но он предпочитал решать такие дела на основе дружеских связей. Зная характер Саенса, понимаешь, почему он считал меня относительно важной деталью в механизме миссии. Я мог справляться с хозяйственными делами, похлопотать о чем‑либо, вести деликатные телефонные переговоры, наконец, в какой‑то степени решать вопросы в отсутствие Саенса или советников.

В глазах Саенса то, что я не был уругвайцем, освобождало меня от уз верности кому‑либо из местных деятелей, а то, что я не был янки, — от потенциального соперничества с ним.

Последнее обстоятельство было особенно важным. Бернал, Кантрелл, каждый советник, каждый американец был для Саенса претендентом на его должность. Было еще одно обстоятельство. С Саенсом мы познакомились два года назад, во время приезда американских радиоспециалистов. Он узнал, что я дружен с Микале, с ним он тоже поддерживал дружеские отношения и продолжал вести коммерческие дела.

Зачастую поступки Саенса не поддавались объяснению. Иногда просто по глупости он мог наговорить на человека невесть что, в другой раз мог организовать интригу или причинить более серьезные неприятности. Трудно было сохранять хорошие отношения с этим параноиком. Однажды, когда он вернулся из отпуска, мое положение несколько пошатнулось. Кантрелл, временно исполнявший обязанности Саенса, решил кое‑что упорядочить в нашем хаосе и провел небольшую перестройку в конторе. Саенс был взбешен и говорил, что, будь он мстительным человеком, устроил бы Кантреллу, Берналу и мне скандал за самоуправство.

После возвращения он стал более уверенным в себе. Это связывали с его остановкой в Боливии, где он выполнил какое‑то специальное задание. В скором времени, правда, признаки уверенности исчезли. В отсутствие Саенса я по просьбе Кантрелла сделал несколько переводов для политического отдела американского посольства. Переводы мне поручили, конечно, после проверки на детекторе лжи. Кантрелл оплачивал эту сверхурочную работу за счет фондов миссии. Когда шеф вернулся из отпуска, Кантрелл спросил, не будет ли он возражать, если мне за сверхурочную работу будет платить политический отдел посольства. Саенс сказал, что он разрешает мне заниматься сверхурочной работой только за счет миссии. Таким образом он хотел сохранить какую‑то форму контроля надо мной.

В марте 1968 года Кантрелл предложил мне перейти на работу в политический отдел американского посольства. Он указал на важность моей новой должности, а кроме того, сказал, что долго с Саенсом я не выдержу. Вот таким образом была официально закреплена моя работа в параллельном аппарате.

Проверка на детекторе

Нелегок был путь от переводов для Саенса до заведующего канцелярией миссии и тем более до работы в политическом отделе посольства. На этом пути постоянно возникали трудности и нередко наступали минуты отчаяния. Кульминацией стал разговор, с которого началась эта книга.

Еще до детектора лжи пришлось пройти через множество проверок. С самого начала работы у Кантрелла меня ожидали старые знакомые — анкеты.

Вспоминаю первую заполненную анкету с вопросом, на каком основании я легально нахожусь в стране. Над ответом пришлось немало подумать. В Уругвай я прибыл по туристической визе и через несколько дней стал добиваться права на постоянное жительство.

Разрыв дипломатических отношений между Уругваем и Кубой задержал получение справки о том, что я не привлекался к уголовной ответственности на родине. Полагаясь на связи в министерстве внутренних дел, я не очень беспокоился по поводу этих бюрократических рогаток.

К тому же в таком положении были тысячи иностранцев. Заполнение анкет подтолкнуло меня ускорить хлопоты перед местными властями о разрешении навсегда остаться в Уругвае. Оказалось, что я делал все вопреки желаниям американцев. Потом я узнал, что их мало интересуют лица, которые слишком привязаны или верны интересам страны, где проживают.

Затем начались частные беседы, с замаскированными колючими вопросами. Советник даже намеком не упоминал о моих встречах в Соединенных Штатах, будто американцы впервые имеют со мной дело. Я тоже помалкивал о прежних отношениях, выполняя указания второго Томаса — никогда не признаваться в связях с ними и сознаться лишь в случае, если зададут прямой вопрос и, в частности, назовут его имя.

В ходе проверки пришлось пережить ужасные часы, хотя я и знал, что никогда не должен терять самообладание. Не было тайной, что сведения обо мне собирали у соседей, друзей и даже в местах, где я часто бывал. Это было обычным делом. Я знал, что моя переписка и мой телефон находятся под контролем. Что было делать, если даже за сыном полковника Акуньи велось наблюдение! Почему со мной они должны были поступать иначе?

Как‑то в середине 1967 года, пока оператор готовил аппарат, Кантрелл беседовал со мной в гостиной. Он дружески объяснял, что аппарат фиксирует изменения давления и дыхания. Его конструкция и основана на том, что, если человек не намерен говорить правду, он предпринимает умственные усилия, которые обязательно отражаются на его физиологическом состоянии.

Сложные графики будут отражать реакцию на вопросы. Эксперт отличит лживые показания от показаний, вызванных нервным волнением.

Операция повторялась несколько раз, чтобы получить эталон. Вопросы всегда были одни и те же.

Вначале их задавали в определенном порядке, а потом вразброс.

После предварительного пояснения Кантрелл прочитал вопросы, которые задаст оператор во время проверки. Я должен был отвечать только «да» или «нет». Если суть вопроса вызывала хоть малейшие сомнения, следовало об этом сказать, и вопрос зададут в отредактированном виде. Так, чтобы избежать упоминания о моих связях и работе с Микале, первоначальный вопрос: «Вели разведработу в пользу других стран, кроме США, снабжали их информацией?» — в новой редакции звучал так: «Не считая того, что вы рассказывали о Микале и Уругвае, вели разведработу… и т. д.?»

Кантрелл зачитывал вопросы и уточнял их, а я лаконично отвечал. Любопытно, что первые вопросы касались моей личности: «Вы Мануэль Эвиа Коскульюэла?», «Вы учились в «Тафтскул» в Уотертауне, штат Коннектикут? Вы получили диплом адвоката в Гаване?» За три часа после многочисленных поправок и редактирования мы составили список приблизительно в двадцать вопросов.

Оператор закрепил на мне провода, электроды, разные датчики. Проверка длилась чуть больше часа.

Через несколько месяцев проверку повторили. Обстановка не изменилась, но теперь операторов было двое. На этот раз был проявлен повышенный интерес к годам моей учебы. Пришлось задуматься. В Уругвае высшее образование производило на людей благоприятное впечатление, поэтому без угрызений совести я посчитал свои четыре года юридического факультета достаточными для звания доктора и, выдавая себя за доктора, постоянно по привычке указывал это в анкетах Кантрелла. Вымысел мог мне дорого обойтись и привести к непредвиденным последствиям, если бы я вовремя не спохватился.

Когда по этому поводу мне был задан прямой вопрос, я признался в легкомыслии. Этот правильный шаг рассеял подозрения советника. Естественно, что американцы стали заново проверять мое прошлое, поэтому я был очень осторожен.

Между двумя проверками вновь появился Томас — добряк, подтвердив указание второго Томаса — скрывать получение финансовой помощи. Он сообщил, что тщательно изучил мою анкету и считает возможным поручить мне ответственные задания. Как обычно, последовало предупреждение — никому не рассказывать ни о нем, ни о тех, кто беседовал со мной до него. Кантрелл об этом знал, но говорить с ним об этом не следовало. С этого времени я начал получать приказы непосредственно от Кантрелла. В дальнейшем я больше никогда не видел «троицу Томасов».

Параллельный аппарат

Внутренние разногласия американских органов проникновения не следует преувеличивать. Личные проблемы остаются не более чем личными проблемами. Соперничество между организациями постепенно сводится на нет, каждая из них делает все возможное, чтобы оказывать влияние на политический курс. Таким людям, как Саенс, позволяют в какой‑то момент действовать самостоятельно, но превыше всего ставят главную линию.

Миссия общественной безопасности находится в Уругвае по общему соглашению о помощи, подписанному президентом и одобренному парламентом. Поэтому она пользуется легальным статусом и действует вполне официально.

Предполагалось, что ее главная цель — улучшить организационно полицейскую службу. Конечно, сюда входит и усиление репрессивных сил, но это лишь часть общей программы.

Миссия ведает также и следственным управлением. Руководит работой непосредственно советник по следственным делам, который, естественно, является сотрудником ЦРУ. Он ее выполнил, но предложил, чтобы входящий в следственное управление отдел разведки и связи был поднят до уровня управления.

Итак, новое управление было организовано. Сотрудники для него были тщательно отобраны. Они выполняли указания американских советников и разделяли их интересы и политические убеждения. ЦРУ использовало их для самых различных дел, таких, как слежка за политэмигрантом, похищение прибывшего в страну лица и добыча информации.

Но этого американцам было мало, они задумали создать в самом управлении разведки и контрразведки внутреннюю секретную сеть, состоящую из самых исполнительных агентов, отличающихся слепым послушанием и желанием служить не ради какого‑то личного интереса, не из‑за простого совпадения интересов или в ожидании каких‑то благ, нет, они должны были работать только за деньги, которые им платили американцы.

Кантрелл, приступив к работе в Главном полицейском управлении, начал устанавливать контакты с отделами, к которым имело отношение следственное управление. Сама по себе эта работа его интересовала мало, но он должен был ее выполнять, чтобы составить мнение о сотрудниках, войти в курс дел и акклиматизироваться в управлении.

Когда дошло до отдела разведки и связи, Кантрелл перестал интересоваться другими подразделениями. «Хищениями и грабежами[27] пусть занимаются воры», — говорил он.

Вначале его отношения с начальником отдела разведки и связи комиссаром Алехандро Отеро были сердечными. Кантрелл полагал, что ему удалось выбить у Саенса для Отеро направление на специальные курсы в США. Отеро постоянно наведывался к американскому советнику побеседовать о безопасности, о внутреннем положении страны и контроле за подрывными силами.

По приказу начальника управления безопасности инспектора Фернандеса Рейгейро копию сводки происшествий ежедневно направляли в адрес миссии, но многие события в сводке советника не интересовали. Происходило это и потому, что название управления вызывало путаницу, по этой причине туда поступали ненужные сведения, не имевшие к нему отношения. В действительности под своим командованием управление имело только одетых в форму полицейских, то есть посты и патрули. Даже самого Кантрелла название управления вводило в заблуждение.

Отеро стал направлять Кантреллу секретные сводки, составленные в его отделе. К ним прикладывалось приложение с анализом событий. Кантрелл делал вид, что выражает благодарность, хотя был не совсем доволен. Он постоянно заходил на четвертый этаж, где работали сотрудники Отеро.

«Должен поблагодарить за внимание», — говорил он, вникая во все дела и даже проявляя интерес к архивам. К его визитам Отеро начал относиться неодобрительно.

В декабре 1966 года была раскрыта подпольная организация. На улицах часто слышалась перестрелка. Стало известно, что организация носила название «Тупамарос». В операции против группы мятежников погиб начальник радиопатруля субкомиссар Сильвейра Регаладо. Выпускник Международной полицейской академии в Вашингтоне, Сильвейра на самом деле был случайно убит выстрелом в спину комиссаром Родригесом Морой, который, находясь сзади, открыл беспорядочную стрельбу.

Кантрелл принимал участие в операциях, с удовольствием руководил облавами. Но он привлекал внимание, и Отеро советовал ему быть осторожнее. Однажды во время операции один фотокорреспондент чуть было не заснял их обоих. Отеро совсем не хотелось оказаться на газетной полосе в обществе американского советника.

Я могу почти дословно процитировать один из абзацев отчета Кантрелла за 1968 год: «Отеро слишком чувствителен к делам, выходящим за рамки его компетенции. У него душа политического деятеля. Для осуществления новых проектов требуются аполитичные люди. Его обмороки и приступы мигрени служат для насмешек сотрудников. Такого человека нецелесообразно ставить во главе нового управления».

Безусловно, Отеро с его опытом был бесспорным кандидатом на пост начальника управления, но вел себя слишком независимо. К тому же для его назначения пришлось бы нарушить сроки полицейского производства и досрочно присвоить ему звание инспектора.

Отеро понял, что надеяться на поддержку ЦРУ ему не приходится. И изменил тактику. Поскольку создание нового управления входило составной частью в план реорганизации Главного полицейского управления, в ходе которой генеральный штаб полиции должен был превратиться в генеральное управление по координации, требовалось одобрение парламента.

Намеченные изменения не были однозначными. Раньше начальник генерального штаба полиции имел те же права, что и начальник Главного полицейского управления: ему непосредственно подчинялись все руководители управлений и начальники полицейских участков. Заместителю начальника Главного полицейского управления отводились только административные вопросы. Новый начальник Главного полицейского управления, в тот период Акунья, после реорганизации получал под свое непосредственное командование всех вышеупомянутых начальников. В ходе перестройки было создано управление групп поддержки, куда пошли различные отделы и подразделения из других управлений, в частности команда проводников служебных собак, мастерские и женские отряды полиции.

Отеро решил применить тактику измора. Раз его не ставят на новое управление, то пусть решение этого вопроса всячески оттягивается до лучших времен. Его отдел оставался единственным официально признанным, поэтому он руководил делами и собирал газетные статьи, уделявшие внимание его деятельности. Он рассчитывал, что, пока идет подбор и обучение персонала, ЦРУ будет не до него, а когда Акунья или его преемник примет на себя непосредственное руководство операциями, он использует прикомандированных к его отделу людей и они станут сотрудниками будущего управления.

Так думал Отеро, но тут возникли сложности. Организацию нового управления мыслили провести в два этапа. Вначале оно должно было действовать в составе Главного полицейского управления, а впоследствии перейти в ведение президента или министра внутренних дел для координации разведслужб страны.

На втором этапе ЦРУ предполагало выдвинуть на должность начальника управления инспектора Консерву. Однако вскоре советники поняли, что военные не допустят к руководству полицейского чиновника, полковники пустили в ход влиятельные связи, чтобы не упустить такой важный пост.

После Консервы наиболее вероятным кандидатом был сам полковник Акунья. Он до тонкости знал дело и имел опыт подобной работы. Акунья надеялся на поддержку со стороны американских советников и не догадывался, что никаких шансов у него нет.

Американцы благожелательно воспринимали помощь Акуньи, пока он был начальником генерального штаба или — потом — генеральным директором управления по координации. Но его выходки в баре Бармо, где он так напивался, что падал в объятия официанток, закрыли ему путь к должности начальника разведуправления.

По этой же причине на должность начальника Главного полицейского управления Монтевидео после отставки полковника Барлокко назначили не Акунью, а полковника Альберто Агирре Хестидо, двоюродного брата покойного президента. Акунье был предоставлен выбор: остаться на своем месте или в министерстве внутренних дел занять должность помощника министра по делам разведки.

Он выбрал последнее в надежде пробиться к верхам и добиться осуществления своих стремлений. Однако на деле он утратил даже то, что у него было, а его преемник полковник Ромео Сина Фернандес стал его основным соперником в борьбе за высокий государственный пост.

Но Акунья еще долго продолжал оставаться полезным для американцев. Один пример наглядно показывает, какие действия были характерны для американцев. На одной из демонстраций в 1968 году студент — коммунист Либера Арсе был в упор застрелен полицейским. Полковник Агирре решил провести расследование, руководствуясь то ли показными, то ли действительно благими намерениями. Он отдал приказ отобрать у жандармов огнестрельное оружие и оставить у них только сабли или дубинки.

Эта мера вызвала недовольство полицейских. Они опасались, как бы их, безоружных, не стали убивать. Агирре стал колебаться: то ли отменить приказ, то ли продолжать настаивать.

В день похорон Либеры мы поехали вечером с Хуаном Нориегой в министерство внутренних дел на встречу с Акуньей, к тому времени военным помощником министра. Американцы намеревались убедить министра Эдуардо Хименеса Аречага, сторонника жесткой линии, на время изменить тактику и поддержать Агирре с его приказом о разоружении полицейских.

Посол поручил Саенсу оказать Нориеге необходимое содействие. Шеф встретился с начальником следственного отдела инспектором Эмилио Геррой и приказал ему (с ним нечего церемониться, ему можно было приказывать) отправить вечером в университет группу агентов, переодетых в штатское, и спровоцировать там студенческое выступление, а самим остаться в стороне.

Другая оперативная группа из штатских и полицейских, которая подчинялась непосредственно Нориеге и ЦРУ, получила приказ замешаться в толпу студентов и спровоцировать молодежь к вандальским действиям.

Таким способом хотели запугать народ тем, что может случиться, если ослабнет полицейский надзор. Одновременно хотели подорвать симпатии населения к студентам и нейтрализовать негодование, вызванное убийством Либеры.

Задачи параллельного аппарата были ясны. Американцы хотели стать хозяевами положения, как это было в случае с инспектором Геррой, который им беспрекословно подчинялся и твердо знал, что при любых трудностях может полагаться на американцев и даже получать от них виски, сигареты и прочие мелочи.

Как у каждого полицейского, у него была мечта — пробиться к власти, тем более что в Главном полицейском управлении знали точку зрения американцев на этот счет: начальниками должны быть полицейские чиновники, так как они более покладисты и послушны, чем военные. Но намерения Герры были беспочвенными: у него не было достаточного образования, и, кроме того, он попал в руки крупных контрабандистов, получая от них ежемесячно по 250 тысяч песо (тысяча долларов по тогдашнему курсу), и содержал на эти средства роскошную квартиру для молодой любовницы, что было давнишней мечтой старого инспектора.

Такой человек не подходил ЦРУ. В любой момент он мог оказаться в скандальном положении. Конечно, до поры до времени его использовали, но могли и выкинуть за борт.

Избранные среди избранных

Люди из параллельного аппарата должны вести пристойный образ жизни. Лучше, если они женаты. Они должны быть хорошими отцами, приятными соседями, «примерными гражданами» и не привлекать к себе особого внимания.

ЦРУ осуществляет полновластный контроль над управлением разведки и контрразведки и всех работающих держит под постоянным надзором, дабы кто‑нибудь из них не задумался над тем, что он уругваец. Надзор необходим, кроме того, если возникнут тактические противоречия между управлением и очередным правительством.

Вот в таких условиях происходит отбор среди избранных.

После того как сотрудники нового управления были отобраны американскими советниками, среди них нужно было найти тех, кто мог бы заниматься доносами и сотрудничать с американцами.

Персонал получает твердую заработную плату. Работники, повторяю, должны вести пристойный образ жизни и быть абсолютно преданными. Их стараются поставить в зависимость от различных скрытых поощрений. Американские советники заботятся, чтобы они занимали ключевые посты в управлении. Но выдвигают не всех, оставляя некоторых на низших ступеньках, в резерве, поэтому, если кто‑либо из сотрудников окажется строптивым, всегда имеется возможность его заменить.

По работе я поддерживал взаимоотношения с пятью сотрудниками параллельного аппарата. Четверо из них были работниками управления разведки и контрразведки, а один — из провинциального полицейского управления.

Один из этой пятерки, Нельсон Бардесио, уже был связан с Кантреллом. Я прозвал его Гус — гус, и его прозвище за ним закрепилось. Трудолюбивый и толковый, он был разочарован своим положением в Главном полицейском управлении. Он стремился к знаниям, всегда его можно было увидеть с книжкой. Трудился он по шестнадцать часов в сутки и находил силы, чтобы в три часа утра приходить ко мне на уроки английского языка. В среде бездельников из следственного управления, составлявших высший командный состав, он, простой агент, чувствовал себя удручающе. Эту его слабость Кантрелл максимально использовал, постоянно обещая ему офицерское звание.

Бардесио обратился к сенатору Грауэрту и попросил его переговорить с новым министром внутренних дел Лепро о его переводе в одно из провинциальных управлений полиции. Только так он сумел добиться офицерского чина. Через год он вернулся в столицу.

Это спутало планы Кантрелла, но он нашел новый ход, обещая Бардесио назначить его на хороший пост. Наконец Бардесио убедился, что его обманывают. К его чести, надо сказать, что он никогда не просил и даже отказывался, когда ему предлагали дополнительные деньги. К тому времени уже связанный с ЦРУ Бардесио стал получать дополнительное жалованье.

Это было на руку Кантреллу. Бардесио стал его доверенным человеком в борьбе с Отеро и оказывал ему множество различных полезных услуг. Затем он служил у комиссара Макчи, который имел опасную привычку приглашать на свои попойки сотрудников отдела, являвшихся осведомителями. Впоследствии Бардесио стал заведовать фотолабораториями управления. В 1970 году он стал совмещать фотодело с работой в отделе инспектора Консервы и у заместителя начальника полиции Элеасара Агосто.

Атило Галан из параллельного аппарата занимался организацией провокаций и по указанию американцев следил за Хорхе Васкесом. Он тоже работал в управлении, в группе комиссара Лукаса. Следить за Васкесом надо было потому, что тот делал ставку на Акунью и поэтому потерял доверие янки.

С подозрительностью относились американцы к комиссару Монике Тельечее. Этот способный самоучка не скрывал своих националистических убеждений. А американцам это было не по нраву.

Образец продажного чиновника являл собой Мануэль Фернандес Флейтас, также служивший в параллельном аппарате. Он вел размеренный образ жизни, но денег ему постоянно не хватало, потому что он снимал квартиру на улице Хоакина Рекена, коттедж на пляже в Пунта — дель — Эсте, приобрел контрабандным путем фургон и т. п.

Фернандес Флейтас, единственный чиновник, не обязанный своим занимаемым постом американцам, обходился им, как ни парадоксально, дешевле остальных. Стипендия в Вашингтоне, кое — какие приглашения и любезности со стороны Кантрелла, три тысячи песо в месяц на расходы — вот и все, что он им стоил. И все это потому, что он не скрывал своего горячего желания продаться. У него был малодушный характер, жаждущий взгляд и постоянная нервная улыбка на губах. Он был начальником отряда Интерпола в аэропорту Карраско. Его непосредственный начальник — комиссар Хаурегисар. Пока он занимал свой пост, у американцев не было проблем.

После того как стало известно об исчезновении папок с личными делами контрабандистов, Хаурегисара заменили комиссаром Чавесом, который продаваться американцам не захотел. Флейтас продолжал работать в аэропорту и сотрудничать с американцами, однако его необходимо было оградить от последующих перемен начальников. Было решено в связи в этим перевести отдел Интерпола в управление разведки и контрразведки, где подобного рода затруднений не существовало.

Однако Интерпол входил в следственное управление, и его перевод натолкнулся на возражения инспектора Герры. Такой неблагодарности с его стороны никто не ожидал. Он забыл, что его протащили через голову инспектора Попеса Пачиарроти, чтобы посадить на вакантное после смерти Копельо место. Дело в том, что, помимо департамента Карраско, Интерпол контролировал также морской порт Монтевидео, служивший ему драгоценной жилой. Контрабанда приносила доходы самым высоким сферам, но немалый куш перепадал и следственному управлению.

Согласно достигнутому «джентльменскому» соглашению, в следственном управлении оставались Интерпол и отдел портов и плавсостава, но отряд, обслуживавший аэропорт, переходил в управление разведки и контрразведки, хотя обычные донесения, как и раньше, должен был отправлять в следственное управление.

Все остались довольны: следственное управление сохранило за собой свое «сокровище», американцы получили доступ к международным воротам страны, а в таможне морского порта у них уже были свои люди, да он и не имел для них такого значения, как аэропорт.

После того как был обеспечен контроль над аэропортом, Флейтас получил задание провести чистку персонала, находящегося в его подчинении. Часть людей он освободил и на их место поставил доверенных лиц. Еще при Барлокко в аэропорту был улучшен организационный и технический уровень полицейской службы. Здесь был установлен быстродействующий аппарат, который выдавал моментальные снимки всех пассажиров. Одна копия направлялась в управление разведки и контрразведки, другая — в архив посольства США.

Отношения Кантрелла с Лемосом Сильвейрой были из числа тех, о которых говорят, что это любовь с первого взгляда. Большеголовый Лемос Сильвейра был наделен чертами, типичными для сотрудника параллельного аппарата. Он был верен своей стране, но твердо убежден, что спасение Уругвая — в полном подчинении Уругвая американцам. Так же как и братья Фонтанна, он не просто продался янки, он сам заделался янки. С каким бы сарказмом мы о нем ни говорили, можно было не сомневаться, что он был убежден в выпавшем на его долю долге, который ему предстояло выполнить. Под руководством Кантрелла он инспектировал лаборатории и натаскивал новичков. Еще более важной была его работа в небольшой группе управления внутренней безопасности: они вели слежку за сотрудниками разведуправления. Им было доверено выбирать по своему усмотрению объект, и они дошли до того, что устроили слежку за самим начальником управления Пирисом Кастагнетом. Подслушивая телефонные разговоры его заместителя Консервы, они как‑то заподозрили его в гомосексуализме и стали следить за ним днем и ночью. Но не все было ясно в этом деле, поэтому Кантрелл колебался, полагая, что в худшем случае можно будет избежать скандала, поскольку это «стабильные, многолетние отношения». Если бы Кантрелл дал ход делу, могли бы поставить под сомнение его способность распознавать людей, ведь рекомендовал Консерву именно он. Это было единственный раз, когда Кантрелл руководствовался соображениями личного характера. Он решился поговорить с Консервой и посоветовал ему попросить своего друга больше не навещать и не звонить по телефону на работу.

— Ваша честь вне подозрений, инспектор, — сказал он, — но мы хотим оградить вас от нежелательных сплетен.

Консерва остался на своем посту, а Лемос все сохранил в абсолютной тайне.

Молниеносная карьера

Еще один избранный среди избранных, с которым я близко познакомился, служил в полицейском участке Мальдонадо.

Эль Порото Консепсьон сделал молниеносную карьеру. В короткий срок он стал субкомиссаром полиции, где сразу же проявил склонность к разведывательной работе. В частности, он начал составлять картотеку на жителей департамента.

Для янки он оказался настоящим подарком. Билл Хортон и Нориега узнали его во время подготовки конференции президентов в Пунта — дель — Эсте. Они представили его Кантреллу, и Эль Порото незамедлительно стал сотрудником параллельного аппарата.

Я познакомился с Консепсьоном в октябре 1968 года. В то время приходилось часто ездить в Пунта — дель — Эсте, чтобы подыскать там помещение для ресторана. Собираясь в одну из таких поездок, я получил от Кантрелла конверт для вручения субкомиссару, который в свою очередь передал мне запечатанную папку.

Со временем все эти формальности исчезли, и вместо конверта я просто передавал ему деньги, сумма которых ежемесячно менялась, но затем стала постоянной — 12 тысяч песо. Однажды Консепсьон передал донесение не в запечатанной папке, как обычно, а на словах, за что получил нагоняй от американского советника.

Под надзором Кантрелла Консепсьон создал обширную цепь осведомителей в районе Мальдонадо — Ла — Барра — Пунта — дель — Эсте. Их деятельность была самой разнообразной и сводилась, в частности, к следующему: к вербовке молодых девушек, в обязанность которых входило знакомство с высокопоставленными персонами, приезжавшими отдыхать на этот всемирно известный курорт; к привлечению к сотрудничеству обслуживающего персонала коттеджей, чтобы получать информацию о гостях и иметь доступ в номера во время их отсутствия; к слежке за резиденциями иностранных дипломатов; к внедрению своих людей в различные увеселительные заведения; к надзору за общественной деятельностью в Мальдонадо.

В одном из своих донесений Консепсьон писал, что инспектор полиции из департамента Роча готов к сотрудничеству. Позже с ним вступили в контакт через одного жителя этого департамента.

Деньги были нужны Консепсьону, но он стремился к большему. Он мечтал стать комиссаром в Пунта — дель — Эсте, где бы он не только имел неограниченные доходы от контрабанды и наркотиков, но и стал бы человеком, вхожим в высшее общество. По крайней мере так он думал.

Консепсьон уже сумел стать вторым человеком в районном отделении полиции и подкапывался под своего начальника, комиссара Аристобуло де Леона. Но комиссар был не беззащитным. Среди сторонников партии «Бланко» он был «бланко», а среди «Колорадо» — «Колорадо». Услужливый и послушный, он завоевывал благодарность тем, что умел не замечать ни маленьких, ни больших грехов сильных мира сего.

Но в 1967 году, после прихода к власти правительства партии «Колорадо», Аристобуло де Леон, попав в немилость, был переведен в маленький поселок Хосе Игнасио. На его место временно был назначен, не без участия янки, Консепсьон. Казалось, он дождался своего часа.

Де Леон пустил в игру все козыри, но все было напрасным. Однако через несколько месяцев ему удалось сделать блестящий ход. Все было готово к проведению третьего набора полицейских курсов, на этот раз в городе Колонна. Де Леон пытался устроиться на них в качестве инструктора, но Кантрелл воспротивился этому. Саенс решил, что не стоит ломать дров с ЦРУ из‑за пьяницы, который к тому же избил своего подчиненного. Не исключено, что инструктора выступят против его участия в работе курсов.

Но де Леон настаивал. Саенс, который не мог противиться обхаживаниям де Леона, делавшим его пребывание в Пунта — дель — Эсте очень приятным, объяснил комиссару, что все инструктора уже отобраны, что министерство внутренних дел уже выдало им суточные, и что он с удовольствием помог бы ему, но уже поздно.

В день открытия курсов Аристобуло де Леон, одетый в парадную форму, появился в Колонна. Он отрапортовал Саенсу, что готов принять участие в работе курсов в качестве почетного инструктора и что сам оплатит все расходы. Занятий он не проводил, но его ежедневно можно было видеть в лагере в блеске парадной формы.

Курсы оказались чрезвычайно успешными. Было решено провести парад выпускников. Американские советники, следуя своей традиции представлять полицию в лучшем свете, уделили подготовке парада много часов. Было известно, что на выпуск приедут крупные чины, которые не упускали случая приуменьшить способности и дисциплинированность полиции.

Но на этот раз они остались довольны воинственным видом полицейских сил, выглядевших всего полтора месяца назад как стадо баранов. Парад продемонстрировал также перед собравшимися военными преимущества американских методов обучения по сравнению с отсталой системой организации англичан и французов.

Де Леон на торжестве был самой видной фигурой. Он беседовал с министром Легнани и с координатором курсов полковником Виолой, на виду у всех заключил в объятия Саенса, желая показать, что находится в почете у янки. Саенс не стал огорчать его, зная, каково в действительности его положение.

Организовав себе таким образом репутацию близкого к миссии человека, де Леон пустил в ход все свои связи среди влиятельных членов партии «Колорадо», то есть среди собутыльников по кутежам в Пунта — дель — Эсте, и добился возвращения на прежнюю должность. (Правда, спустя некоторое время пьянство, жадность и неумение держать язык за зубами доконали его, и на этот раз уже окончательно, так как никто из друзей за него не заступился.) Но и счастливое время Консепсьона по прозвищу Эль Порото тоже прошло.

Возвращение Аристобуло де Леона в полицейское отделение в Пунта — дель — Эсте оказалось ударом для маленького субкомиссара. Де Леон был очень враждебно настроен к нему, и, конечно, расплаты долго ждать не пришлось. Она могла бы последовать и раньше, но Консепсьон был тогда доверенным лицом ЦРУ. Оставаясь и сейчас полезным, он перестал, однако, быть подходящим человеком для выполнения все усложняющихся задач.

Личная жизнь у него не удалась, а похождения с женщиной, служившей в полиции, за которой ухаживал также инспектор из Мальдонадо, стали известны в Главном управлении и закончились скандалом. Эль Порото не смог вернуться в Пунта — дель — Эсте. Пришлось ему распрощаться с мечтами о комфорте и светской жизни, он не выдержал всего этого и застрелился.

Самоубийство Консепсьона подняло на ноги весь параллельный аппарат. Несмотря на категоричное запрещение Кантрелла держать дома бумаги, у Консепсьона оказался большой архив. Возможно, это были копии его донесений. Вечером в день самоубийства Фернандес Флейтас уговорами и угрозами вынудил вдову отдать документы, и все обошлось без осложнений.

Слух об архиве Консепсьона распространился повсюду, и, чтобы заполучить его бумаги, нашлось много охотников. Выходя из дома, Флейтас столкнулся с офицерами из Мальдонадо, они стали его преследовать, и дело дошло до перестрелки. Флейтасу все‑таки удалось ускользнуть и добраться до Монтевидео.

Тем же вечером комиссар Макчи с дамой вдруг прибыл в Мальдонадо. Они пришли в мой ресторан, но Макчи пил мало и был чем‑то озабочен. Однако, возможно, его визит мог быть простым совпадением. Функции Консепсьона перешли к полковнику Вигорито, через некоторое время назначенному начальником полиции Мальдонадо. Однако его чин был помехой участию в операциях, да и на своем месте держался он некрепко. Вскоре к тому же раскрылась еще одна отрицательная черта: все свои личные конфликты и неурядицы полковник переносил на служебные дела.

В середине 1970 года министерство внутренних дел затребовало от всех начальников полиции представить списки опасных лиц, за которыми следовало установить надзор, а при случае арестовать. Вигорито включил в этот список своего личного врага, префекта морского района Пунта — дель — Эсте.

Моряк совершенно случайно зашел в Главное полицейское управление и с удивлением узнал, что он сам и его супруга включены в темный список. Этим поступком Вигорито изрядно подпортил свою репутацию.

Когда я покидал Пунта — дель — Эста, деятельность параллельного аппарата была в полном разгаре. Чудовищное здание было возведено на месте хижины, которую начинал строить честолюбивый, обманувшийся и жалкий «милико» по кличке Эль Порото.

Учебные курсы и методы проникновения

В дни моего пребывания в Уругвае миссия первостепенное внимание уделяла Монтевидео, но уже закладывались основы для распространения деятельности на всю страну.

В самом начале 1967 года было решено организовать курсы для офицеров и рядовых полицейских из департаментов Артигас, Сальто и Пайсанду. Местонахождением курсов определили Сальто, так как там были лучшие условия для размещения. Министр Стораче проект одобрил и назначил куратором курсов одного из своих военных помощников, полковника Берта.

Работа по организации курсов оказалась нелегкой. Полковнику Берта пришлось преодолевать ревность начальников отделов, добиваться от полицейских управлений в Монтевидео, а также от полувоенных соединений выделения инструкторов и обеспечения доставки оборудования и провианта.

С одной стороны, ни один начальник, естественно, не хотел расставаться со знающими специалистами. С другой стороны, надо было учитывать настойчивые просьбы Саенса и Бернала проводить их персональный отбор и в индивидуальном порядке рассматривать каждую кандидатуру. Их первоочередное требование: инструктор, по меньшей мере, должен быть выпускником курсов международной полицейской академии в Вашингтоне.

По мнению американских советников, это гарантировало минимальный приемлемый уровень деловых качеств и культуры. Кроме того, подбирали общительных и располагающих к себе офицеров, которые могли бы быстро найти контакт со своими учениками и произвести хорошее впечатление на гражданское население.

При отборе на эти первые курсы политические убеждения инструкторов во внимание не принимали; хотя, конечно, уже сам по себе факт предварительного отбора выпускников курсов в Вашингтоне многое значил, но в данном случае при отборе проявлялась определенная гибкость. Американцы решили приглядеться. Они считали, что у них будет больше времени для отбора инструкторов в последующих наборах.

В первую команду инструкторов вошли: начальник курсов инспектор Эмилио Герра; комиссар Эдуардо Молина, читавший лекции по общественным отношениям; лейтенант Эрве Кастро, известный среди друзей под кличкой «фюрер», вел курс «Применение газов и разгон демонстраций»; лейтенант Луис Лобатти — методику обучения; комиссар Альфредо «Пото» Перейра — стрельбу; субкомиссар Хуан С. Бонауди — полицейские операции. И наконец, помощники инструкторов офицер Ромеро и другие. Весьма знаменательно, что двумя самыми важными дисциплинами были стрельба и применение газов, тем ироничнее звучит, что им предшествовал такой предмет, как общественные отношения.

Фактически руководство курсами находилось в руках советника Сесара Бернала, который все время находился в Сальто, инспектируя классы и «прощупывая» пригодность инструкторов для будущего использования. Саенс наезжал периодически и провел несколько занятий по полицейским операциям. Но он, избегая контактов с курсантами и преподавателями, ограничивая свои отношения с инспектором Геррой и полковником Бертой.

По мнению присутствующих на одном неофициальном юбилейном обеде в честь организации курсов в доме Бернала, где горячо обсуждались различные вопросы, первые курсы были единственными, когда инструкторы чувствовали себя по — настоящему заинтересованными. Многие были убеждены, что они действительно вели заслуживающую внимания работу.

Должен заметить, что американцы в то время действовали с большим тактом и скрывали свои истинные намерения.

Тренировочные курсы и система стипендий являлись эффективным средством для проникновения американцев в уругвайские полицейские силы. Под маской заинтересованности в. повышении действенности полиции сотрудники ЦРУ и ФБР добывали нужную информацию о полицейских чиновниках, которую не так‑то легко было получить из анкет. Кроме того, они могли составить представление о личных и профессиональных качествах каждого.

Первым шагом к проникновению служили так называемые стипендии для изучающих английский язык в культурном центре «Уругвай — Соединенные Штаты». Во главе центра стоял Совет регентов, который назначал директора. Директор, заместитель директора и главные сотрудники центра были американцами. В течение многих лет место директора занимал некий Кинг, который постоянно жил в Уругвае. В 1969 году должен был сменить другой американец, который вскоре должен был прибыть из США. Политические ориентировки центр получал от ЮСИС.

Центр имеет Библиотеку имени Вашингтона — Артигаса (или Артигаса — Вашингтона), открытую для широкой уругвайской публики. Книги и другие атрибуты идеологической борьбы в ней тщательно подобраны.

Уровень преподавания английского языка был средним, хотя старое оборудование и учебные пособия были заменены современными. АИД предоставляло стипендии и давало дотацию этой организации на каждого слушателя. Саенс использовал стипендии в качестве части своей программы общественных отношений, призванной завоевать расположение уругвайских полицейских.

Большинство слушателей из числа полицейских бросали курсы английского языка после четырех — пяти занятий. Исключение составляли полдюжины полицейских, которые ходили на занятия с подлинным интересом. Многие записывались на курсы, думая, что это послужит их быстрому продвижению по службе и понравится американцам.

Второе предположение было правильным, но желаемого результата достигнуто не было с обеих сторон, так как полицейские вскоре бросали занятия. Изучать английский язык посылали также кандидатов, направляемых на курсы полицейских в Вашингтоне. Однако большинство из «облагодетельствованных» стипендиями в Вашингтоне на языковые курсы не шли, считая их унизительными для своего достоинства, возраста или чина. Но для Саенса это не было препятствием, он решил охватить курсами всех сотрудников полицейского управления.

Главным средством для проникновения является международная полицейская академия в Вашингтоне, которая зависит от отдела общественной безопасности АИД, а в конечном счете — от госдепартамента. В разработке учебного процесса академия тесно связана с ФБР. Сами по себе преподаваемые здесь дисциплины не отличаются от изучаемых в любой полицейской академии мира, разве что исключение составляет такой предмет, как применение газов и боевых отравляющих веществ. Но в целом академия является инструментом политической обработки слушателей.

Слушатели академии прибывают сюда со всех континентов, но в первую очередь из Азии и Латинской Америки. Из латиноамериканцев составляются отдельные подразделения с целью воспитать в них корпоративный межамериканский дух.

Вначале в академию отбирали уругвайских слушателей в соответствии с тем политическим влиянием, какое они имели в стране. Это был этап, когда американцы хотели завоевать руководящих чиновников министерства внутренних дел и командный состав полиции Монтевидео. Поэтому большинство стипендиатов составляли инспектора. Советники знали, что обучение не принесет желаемых плодов, поскольку инспектора в ближайшие годы уйдут на пенсию, но зато не будет поводов для недовольства в среде ветеранов.

К концу 1966 года закончили вашингтонскую академию или продолжали учебу в ней инспектора Копельо, Герра, Фернандес Регейро, Герреро и другие.

Американцы пока еще не принимали активного участия в отборе кандидатов, лишь иногда просили включить в список того или иного молодого обещающего офицера. Волки все еще рядились в овечью шкуру.

Высший офицерский состав был вполне доволен: подумать только, поездка в США с оплатой всех расходов, да еще возможность привезти оттуда электробытовые товары и другие вещицы!

Но по мере того, как миссия все больше занималась отбором кандидатов, в Вашингтон стали направляться преимущественно офицеры, хорошо зарекомендовавшие себя в отношениях с американскими советниками. Конечно, открыто идеологические аспекты во внимание не принимались, но анкета каждого кандидата подвергалась тщательной проверке.

В общем, главная цель заключается в поисках союзников среди молодых офицеров, которые могли бы в случае необходимости сломить сопротивление в старой полицейской гвардии к введению новшеств.

Путь к достижению этой цели — покорить молодых людей обещанием создать в будущем эффективную полицию, хорошо оснащенную, имеющую вес во внутренней жизни страны и могущую поделить влияние с военными.

Теперь большинство направляемых в Вашингтон стипендиатов составляют молодые офицеры. Впоследствии они должны пополнить команду инструкторов.

Министерство внутренних дел почти перестало вмешиваться в отбор кандидатов. Теперь это стало прямой задачей миссии, за исключением одного — двух кандидатов — протеже очередного министра внутренних дел.

После третьего набора на курсы в Вашингтон стали направлять полицейских офицеров из провинции, отличившихся и зарекомендовавших себя с положительной стороны перед американцами. Позже из‑за соперничества и по внутриполитическим соображениям отбор кандидатов стал проходить по конкурсу, хотя он и не вполне соблюдался, так как окончательное решение в отношении первых пяти кандидатов принимала миссия, которая также имела право включить в список офицеров, не набравших необходимых баллов.

Второй набор курсов полицейских был организован в середине 1967 года в Парке дель — Плата (департамент Канелонес). Начальник полиции департамента полковник Эдуардо Легнани быстро завел дружбу с американцами. Начальник курсов инспектор Герра был переведен в следственное управление, и его заменил капитан республиканской гвардии Хервасио Сомма.

Но Герра по — прежнему был тесно связан с курсами, даже приезжал читать лекции. Должен отметить, что Герра стал проводником политики американцев, направленной против старых полицейских офицеров. Участие в курсах поднимало престиж Герры.

Замещая Саенса, Кантрелл вынужден был также уделять внимание курсам. Он воспользовался этим обстоятельством для завязывания связей с офицерами из провинции. Несмотря на некоторые перемещения, основные кадры преподавателей оставались без изменений. Недавно прибывший после учебы в Вашингтоне комиссар Рауль Томас Феррер из Белья — Уньон также вошел в число инструкторов.

Американцы считали, что курсы в Канелонесе прошли весьма успешно. Это даже вызвало ревность Саенса. Во время проведения курсов были налажены хорошие связи с полицией, и было достигнуто полное взаимопонимание с начальником полиции Канелонеса полковником Легнани. Один из слушателей курсов получил повышение и стал инспектором; комиссар курорта Атлантида дал обещание информировать миссию о каждом шаге Лионеля Бризолы, бывшего губернатора бразильского штата Рио — Гранди — ду — Сул, шурина свергнутого президента Гуларта[28]; еще один слушатель, субкомиссар Алькайре, перешел в команду инструкторов.

В Колонна был проведен третий набор на курсы. Инспектор Герра добился отпуска в следственном управлении и вновь стал руководителем курсов. В перерыве между вторыми и третьими курсами еще трое полицейских чиновников из провинции закончили академию в Вашингтоне: ими были отличившийся офицер из департамента Трейнта — и-Трес и двое офицеров из Артигаса и Колониа.

Последний во время проведения третьих курсов стал выполнять обязанности офицера связи. Несколько лет назад он вынужден был уйти из Главного полицейского управления из‑за участия в заговоре, организованном в департаменте Трейнта — и-Трес и имевшем своих сторонников в столице.

Третий набор курсов имел и дополнительные последствия. Назначенные министерством внутренних дел генеральные кураторы — на первых курсах полковник Берта и на вторых доктор Сампогнаро — считали, что за министерством остается последнее слово во всем, что касается курсов. Поэтому с ними консультировались и волей — неволей считались с их решениями. К Берте и Сампогнаро добавили одного из помощников министра, полковника Виолу.

Кураторы пытались сохранить главенствующую роль министерства — хотя при решении важных вопросов эта роль была чисто теоретической. Однако американские советники чувствовали, что теперь у них есть достаточно силы, чтобы настаивать на своем, и они предвидели, что в конечном итоге министр Легнани не будет поддерживать своих представителей. Сампогнаро отошел от этой борьбы еще во время подготовки к проведению курсов и в дальнейшем игнорировал все имеющее отношение к курсам, сохраняя при этом не без достоинства враждебное молчание.

Упрямый Виола боролся до конца, но был заранее обречен на провал. В день закрытия курсов было жалко смотреть на него, ставшего объектом откровенных насмешек со стороны инструкторов, учащихся и американских советников.

В дальнейшем американцы перестали настаивать на том, чтобы начальниками полиции во всех департаментах были штатные чиновники из полицейского аппарата. Это мнение, казалось бы, заслуживало похвалы, но за этим скрывалось убеждение, что обученные ими офицеры будут куда податливее, чем военные.

Существовало и много других курсов, как в департаментах Флорида, Мальдонадо и Серро — Ларго, так и в Трейнта — и-Трес. Но я к этому времени уже работал в политическом отделе посольства и, хотя навещал довольно регулярно миссию, к внутренним делам курсов отношения уже не имел.

По мере того как увеличивался контроль американских советников над курсами, менялся и состав инструкторов. Вначале американцы подходили к отбору инструкторов только с точки зрения их профессиональной пригодности. Затем стали играть роль и политические мотивы. Настал момент, когда от инструктора требовалось полное послушание американцам.

На последующих курсах, о которых я имел известия, из числа основателей оставались немногие, такие, например, как Фустер, без опыта и знаний которого нельзя было обойтись. Но они не пользовались полным доверием у американцев. Некоторые бывшие инструктора, в том числе Бонауди и Герра, с помощью американцев получили повышение, другие, как Кастро, были уволены по болезни. Те, кто высказывал непослушание, от курсов были отстранены, а на своей работе они подвергались преследованиям. Никто из них уже никогда не смел поднять головы.

Речь не шла об идеологических разногласиях или спорах по тактическим вопросам. Большинство трений возникало по методологическим проблемам. Просто случалось так, что полное господство американских советников вызывало естественную отрицательную реакцию, тем более что это касалось людей, которые привыкли считать себя гражданами суверенного государства.

С 1970 года предпочтение стало отдаваться курсам в провинции. Сотрудник, сменивший Бернала на посту советника по учебной подготовке полицейских, принадлежал к ЦРУ, но у него были и другие задачи. Упора на организацию курсов во внутренних районах страны следовало ожидать. После того как американцы укрепили свою власть в столице, они должны были распространить ее и на провинции.

Верность

Курсы, о которых я писал в предыдущей главе, позволили американцам установить прямые отношения с полицейскими в стране. Особенно носились с полицейскими чиновниками, которые казались наиболее послушными. Некоторые из них заранее продавались американцам, других приходилось склонять к сотрудничеству постепенно. «Охота за ведьмами» и составление черных списков — неизбежное следствие организации курсов.

Однажды я побывал в Мело, где были организованы курсы полицейских из департамента Серро — Ларго. Вечером мы группой в несколько человек отправились на танцы. Там произошли интересные эпизоды.

В самый разгар веселья пришел субкомиссар этого района по фамилии, если не ошибаюсь, Течера. Его зоной действия был район предместий Мело. Он явился в поисках лиц, незаконно носящих оружие, а также, чтобы заодно пропустить один — другой бесплатный стаканчик рома. Худощавый, розовощекий, с лицом сводни, он вошел с очень важным видом.

Приказав остановить танцы, он по очереди осмотрел всех присутствующих, а затем удалился в ожидании бразильского виски «а — ля рока». Кто‑то ему представил меня, в шутку сказав, что я секретарь Саенса. Лицо субкомиссара сразу же утратило презрительное выражение. Он стал услужливо просить меня, чтобы я передал Саенсу, что запрошенные списки он уже подготовил.

— Но я их не выслал, — сказал он, — так как боялся использовать официальные каналы. Вы ведь знаете, какие это люди…

Его боязнь показывает, что грубое вмешательство американцев являлось причиной бунта даже в среде безропотно подчиненных. Однажды Саенс и Бернал в моем присутствии беседовали о «присяге на верность», обсуждая, нужно или не нужно требовать ее. В тот момент я не придал значения этому разговору, считая, что речь идет о чем‑то формальном. Однако причины обсуждения были серьезнее, чем я думал.

В январе 1970 года, во время моей беседы с субкомиссаром Фернандесом Флейтасом, с Хорхе Васкесом и еще с одним офицером из управления разведки и контрразведки, речь зашла о предоставлении стипендий в Вашингтоне и о скорой поездке туда Флейтаса на учебу в полицейскую академию. Присутствующие обсуждали в связи с этим требование приносить «присягу на верность» не только уругвайскому режиму, но также и режиму Соединенных Штатов.

Васкес отказался подписать присягу и был лишен стипендии. Фернанде Флейтас отрицал существование такого документа вообще. Васкес на это ему возразил:

— Не рассказывай мне сказки, лучше вспомни о том, что от подписавшего присягу как раз и требуют, чтобы он отрицал наличие такого документа.

— А я тебе говорю, что такой присяги не существует, — настаивал Флейтас.

— Если хочешь, я прочту тебе ее наизусть. Кроме того, в одном надежном месте я храню ее копию, вдруг когда‑нибудь пригодится.

В конце концов, субкомиссар признался, что подписал «присягу». Не сделай он этого, ему бы не видать ни стипендии, ни службы в управлении. Он полностью зависел от американцев, так как в отличие от Васкеса не был сыном покойного полковника, не имел связей и не мог рассчитывать на поддержку Акуньи.

Постепенно их разговор свелся к перечню обид на американцев, которые требовали информацию, но сами делились ею только в том случае, когда это было им нужно. В управлении ходили слухи, что посольство США за спиной уругвайского правительства хочет войти в контакт с «Тупамарос». Упоминали также о том, что готовится государственный переворот.

Эти пересуды свидетельствовали о неуверенности некоторых уругвайских полицейских чиновников, которые боялись оказаться жертвенными баранами, если янки для спасения режима придумают какую‑нибудь уловку.

Наряду со стипендиями в полицейской академии в Вашингтоне существовали и другие стипендии, в том числе на технические курсы. Так, Гонсалес, радиоспециалист из Главного полицейского управления, был направлен в США на шестимесячные курсы повышения квалификации. После этого он стал связным между миссией и радиоотделом управления.

Чтобы сделать более привлекательными тренировочные курсы в провинции, на заключительной церемонии слушателям вручались различные подарки: «зеркальца и бусы», как говорил Саенс. Раздавались чемоданчики с набором инструментов для проведения расследований. Обращаться с ними умели только специалисты. Но «следственные чемоданчики» производили большое впечатление на полицейских начальников, которые хвастались ими перед своими друзьями. Потом их забрасывали в какой‑нибудь дальний угол. Другим видом подарков было оружие и принадлежности к нему. Стрельба была одной из ведущих дисциплин, преподаваемых на курсах. Вначале в миссию поступило 500 револьверов 38–го калибра. Половина была роздана в Монтевидео. Остальные предназначались для вручения каждому обучающемуся при закрытии курсов.

Были выписаны также два автоматических устройства для набивки обойм. Одно было передано столичной гвардии, а другое — Институту профессионального обучения. Здесь набивались обоймы не только для собственных нужд, но и для провинциальных полицейских управлений.

Республиканская гвардия не получила такого устройства и выразила по этому поводу протест.

Миссия всегда считала эти полицейские части второстепенными, которые в дальнейшем должны исчезнуть или в лучшем случае сохранить один сильный, хорошо обученный и вооруженный эскадрон.

Он должен был иметь снаряжение, предназначенное для борьбы с беспорядками. В числе этого снаряжения были пластиковые каски. Они выдавались столичной гвардии и специальному эскадрону, созданному по инициативе американских советников при управлении безопасности, который использовался только этим управлением для патрулирования проспекта 18 Июля. В снаряжение входили также винтовки. Сколько горя принесли они семьям жителей Монтевидео! Следует сказать, что американские советники, передавая эти специальные винтовки для подавления беспорядков, предупреждали, что с ними следует обращаться осторожно, что их дальнобойность выше обычной.

Другим видом поставок были боевые отравляющие вещества. В числе их были газовые гранаты, используемые столичной полицией. Они начинялись двумя видами газов: СН и CS. СН — это обычный слезоточивый газ, а CS содержал химические элементы, действующие на нервную систему. Только в 1967 году в Уругвай было поставлено, согласно моим очень скромным подсчетам, 17 800 таких гранат.

Точно установить количество поставляемого в страну вооружения и химических средств мне никогда не удавалось. Сейчас это сделать еще труднее: все поставки идут на адрес посольства. Это может подтвердить, например, полковник Борхес. Полковник отвечал в министерстве внутренних дел за оформление документов на таможне. Некоторые грузы оружия под видом пропагандистских материалов приходили в адрес ЮСИС или американского посольства.

На мой взгляд, публиковавшиеся в то время в прессе разоблачения о поставках оружия США в Уругвай не отражали и половину того, что американцы ввезли в страну. В эти сведения не входили поставки вооруженным силам. В те годы американцы старались укрепить столичную гвардию, как наиболее насыщенное в стране огневой мощью подразделение, включая и военный округ № 1. Столичная гвардия получала и автоматы, и тяжелое вооружение. Уже тогда заботились о том, чтобы дни траура пришли на землю Уругвая.

ФБР сдается

Было бы абсурдно полагать, что даже такой параноик, как Саенс, мог думать, что можно соперничать с параллельным аппаратом ЦРУ. Саенс не был столь наивным, Он искал нечто другое.

Нет доказательств того, что ФБР пыталось создать другой аппарат, может быть, ведущаяся борьба преследовала лишь цель оказать влияние на принятие некоторых решений и оправдать предложения об увеличении сметы. Но давайте на время оставим обсуждение этих гипотез.

Создавая собственную информационную сеть, Саенс хотел укрепить свое влияние внутри Главного полицейского управления — и в этом отношении он мог получить указания или пожелания от ФБР. При наличии этой сети облегчался его доступ к послу: он мог передавать ему собственную информацию. И в этом, конечно, он был заинтересован как в личном, так и в служебном плане.

Этим страдал не один Саенс. Даже такой непоколебимый человек, как Кантрелл, придавал значение самой ничтожной детали, которая позволила бы ему проявить себя перед вышестоящими начальниками или перед послом. Однажды, когда Кантрелл проводил заседание вместе с Сампогнаро в министерстве внутренних дел, в здание посольства была брошена бомба с краской.

Я об этом узнал из полицейского радиодонесения и сразу же попытался связаться с советником, но телефон Сампогнаро не отвечал. Тогда я пошел в министерство. Кантрелл немедленно покинул заседание и поспешил в посольство, чтобы показать, что он на месте и всегда начеку. Позже Кантрелл выразил мне признательность за то, что я не поленился прийти в министерство и предупредить его. Он добавил, что было чрезвычайно важно прибыть на место события: самое серьезное оправдание его отсутствия могло дать повод для недружелюбной критики.

Похожий случай произошел и в связи с отставкой Барлокко и его заменой полковником Агирре. Пуртшеру пришла в голову мысль навестить в эти дни Главное полицейское управление. Как читатель помнит, его имя было занесено в черный список посольства. Кто‑то из шутников сказал, что, хотя Пуртшер принадлежит к партии «Бланко», он будет назначен начальником генерального штаба полиции или обязательно вернется в столичную моторизованную полицию. Мы от души посмеялись, видя, как Саенс, Кантрелл и даже Бернал заторопились в посольство, чтобы первыми сообщить новость.

Была еще причина, почему Саенс хотел создать свой собственный аппарат. Если бы посол официально одобрил его идею, у него появилось бы прекрасное прикрытие для своих коммерческих делишек. Но создаваемая Саенсом сеть так и осталась в зачаточном состоянии. У Саенса не было средств для ее организации. Он ограничивался лишь обещаниями, используя свое влияние в Главном полицейском управлении, и мелкими подарками.

Я знал несколько чиновников, прямо связанных с частным «аппаратиком» Саенса: ими были Имасул Фернандес из ЮСИС и два англоуругвайца из АИД — Джон Белл и Нормал Мор — Дэвис. Были и другие полезные ему чиновники, но они снабжали его информацией как официального высокопоставленного американца. Поэтому я не включаю в это число инспекторов Герру, Герреро, Морана Чаркеро[29] и других.

Нам для охраны помещения было придано несколько полицейских. Одним из них был агент следственного отдела Вальтер Спинелли. Это был типичный «тира», почти неграмотный, он еле умел расписываться. Он испытывал чуть ли не патологическую ненависть к гражданскому населению. Когда он садился в пикап миссии, то, со злостью сжав руль, носился по улицам, ища пешехода, которого можно было бы напугать и излить на него накопившуюся у него злость против общества, обрекшего его на положение, лишь едва отличающееся от положения скота.

Спинелли ютился вместе с женой и детьми в трущобе на улице Инка-2400. В конце концов, жена его бросила: она таяла на глазах от недостатка пищи и нескончаемых абортов, тогда как он распивал виски с Саенсом и сорил получаемыми сверх зарплаты деньгами, подражая американским советникам.

Он ненавидел дисциплину, которую пытался внедрить Кантрелл. Ее игнорирование стало его самоутверждением. Ему приходилось сопровождать Саенса во время его походов по злачным местам, и вражда Кантрелла особенно обижала его, так как он считал себя доверенным лицом шефа миссии. Он был парнем на все случаи жизни — от курьера до сводника, однако начинал испытывать страх оттого, что слишком много знал.

Саенс хотел избавиться от свидетеля своих похождений и сумел перевести его в отдел общественного порядка, однако продолжал подбрасывать ему напитки и сигареты. Но когда Саенс уехал, Спинелли впал в абсолютную немилость. Правда, вскоре он оправился, так как его куриные мозги были котирующимся товаром. Он стал личным телохранителем полковника Сина Фернандеса, который в то время был переведен на работу в Главное полицейское управление. Приобретенный Спинелли с Саенсом опыт оказался полезным и для полковника — на попойках, устраиваемых на загородной даче Чакра[30].

Спинелли годился в основном для участия в полицейских операциях. Но однажды сумел раздобыть относительно интересные данные с помощью своей любовницы Лилиан Родригес, студентки педагогического училища. Он познакомил ее с Саенсом, и она стала его осведомительницей среди учащейся молодежи.

Что касается операций, в которых принимал участие Спинелли, я могу рассказать о двух из них. Во время выборов 1966 года была организована группа агентов из следственного отдела. Они носились по улицам Монтевидео, срывали агитационные плакаты, устраивали беспорядки во время митингов и собраний, проводимых неугодными для них партиями.

В основном это были те же агенты, которые во время подготовки конференции в Пунта — дель — Эсте охотились за теми, кто разбрасывал листовки и расклеивал политические плакаты в знак протеста против конференции. Во время потасовок агенты многим причинили тяжелые увечья.

Эта же группа служила ядром для другой, еще более вымуштрованной и специально подготовленной для нападения на прогрессивных депутатов. Подчинялась эта группа младшему лейтенанту Сарторио. Он служил в столичной гвардии, закончил академию в Вашингтоне и являлся видным членом легиона Артигаса — полувоенной фашистской организации, имевшей далеко идущие планы. Члены легиона также мечтали о расправе с прогрессивными депутатами.

К этому времени ЦРУ уже взяло под свой контроль находившийся в зачаточном состоянии аппарат Саенса; Спинелли был заменен другим агентом следственного отдела, Вилой (или Виньей), который позднее был переведен в управление разведки и контрразведки.

В созданную Саенсом частную сеть был втянут и бывший директор учебных курсов в Канелонес капитан республиканской гвардии Хервасио Сомма. Он был женат на богатой женщине и не испытывал материальных затруднений. Ему связи с американцами были нужны, чтобы заручиться их поддержкой в осуществлении путчистских планов, разрабатываемых сторонниками батльистского союза «Колорадо». Большой друг Бернала, он с самого начала был связан с Саенсом, а позже, во время волнений в республиканской гвардии, поставлял информацию для Кантрелла.

В Соединенных Штатах это было время ухода со сцены Джонсона и воскрешения на американской политической арене Никсона. Разгром прогрессивных течений в эпоху маккартизма стал кульминационным пунктом в истории ФБР. После этого начался медленный закат этой организации, которая была создана в основном для слежки внутри страны.

В то же время Центральное разведывательное управление энергично укрепляло свои позиции за границей и осторожно и незаметно вторгалось в дотоле ненарушаемую сферу, находящуюся в компетенции министерства юстиции США. Свое естественное расширение операций ЦРУ оправдывало перед высоким империалистическим руководством всеобщим усилением «холодной войны».

ФБР не было подготовлено к новым временам, отмеченным успехами социализма и возникновением «третьего мира». Отступая, ФБР все‑таки не отказывалось от борьбы. Решив доказать свое умение приспосабливаться к перемене условий, Бюро распространило свою деятельность на зарубеж. В этом оно нашло поддержку со стороны государственного департамента США.

Все эти и другие противоречия, которых здесь не стоит касаться, нашли свое полное отражение в развернувшейся в Монтевидео борьбе между ЦРУ и ФБР.

Несмотря на свои первоначальные успехи, Саенс должен был потерпеть поражение… как и его организация. Ко всему прочему Саенс был очень уязвим в моральном плане. Его личная жизнь и стала той брешью, воспользовавшись которой ЦРУ нанесло ему смертельный удар, устранив с уругвайской сцены.

В конце 1969 года Саенс покинул Уругвай. Хотя Саенс поставил под удар внутреннюю безопасность янки и в связи с этим находился в опале, он сумел избежать тяжелого наказания, так как были приняты во внимание благоприятные отзывы о его первых годах работы в Уругвае.

После отъезда Саенса ФБР стало играть в Уругвае второстепенную роль, взяв на себя традиционные функции слежки за находящимися в стране американцами и обмозговывая планы на будущее.

Интересный институт

Благодаря хлопотам моего друга Кантрелла в марте 1968 тода я стал доверенным переводчиком политического отдела посольства США в Монтевидео. В известной степени это было кульминационным пунктом моей деятельности. Я получил специальные инструкции, подлежащие неукоснительному соблюдению.

Свой уход из миссии я объяснил Саенсу желанием заняться переводческой работой. Еще раньше я неоднократно говорил ему, что хочу получить официальный диплом переводчика, с тем чтобы открыть частное бюро переводов.

В присутствии всех я объявил, что могу продолжать делать переводы для миссии, но уже не как служащий АИД, а как владелец предполагаемого бюро переводов. ЦРУ должно было выделить мне деньги на наем скромного помещения и на изготовление визитных карточек.

Я уже почти договорился о помещении на улице Ривера, но в связи с изменением планов не смог воспользоваться им. Перемена в планах не удивила меня: я уже привык к таким вещам и рассматривал их как нормальное явление.

На этот раз меня решили устроить в авиакомпанию «Пан — Америкэн». Получаемая там зарплата смогла бы стать прикрытием для средств, перечисляемых мне ЦРУ. Эта работа имела то преимущество, что я мог там завести знакомства среди служащих других авиакомпаний и получать от них информацию о бронировании билетов и передвижении пассажиров. Эти сведения отказывались предварительно предоставлять властям некоторые компании, в частности «Эр Франс» и САС.

Боясь «засветить» Фернандо Флейтаса, ему не поручали таких второстепенных дел. Чтобы все выглядело нормальным, я написал заявление в «Пан — Америкэн» и стал искать протекцию и рекомендации (одну из них мне дал Саенс). Но от этой работы пришлось отказаться, так как она отняла бы очень много времени, и я бы не успевал делать переводы.

Все планы случайно, но коренным образом нарушил Микале. Он собирался эмигрировать в Соединенные Штаты и проходил усиленный курс обучения английскому языку в институте ЭМЕР. Узнав о моем намерении расстаться с работой в миссии, он предложил, в случае если я не смогу зарабатывать на жизнь переводами, похлопотать о месте для меня в институте.

Об этом разговоре я рассказал Кантреллу. Оказывается, ЦРУ давно интересовал институт ЭМЕР. Его владельцами и директорами были полковник Нери Эганья, начальник оперативного отдела ВВС, и капитан в отставке Сауль Рэй, занимавший также ответственный пост в государственной телефонной компании. Хозяйственными делами института ведал полковник в отставке Армагно, который до недавнего времени был начальником разведки ВВС. Большую часть учащихся института составляли пилоты и офицеры.

Полковник Эганья был известным сторонником соблюдения конституционной системы. Он также поддерживал хорошие официальные связи с американской воздушной миссией. О нем было собрано достаточно сведений, и от меня не требовали информации в отношении его. В мою задачу входила добыча сведений о посетителях и учащихся института, особенно офицеров ВВС.

Кроме того, мне поручалось выяснить, не проходят ли в помещениях института какие‑либо собрания. В общем, я должен был следить за всеми событиями в институте, а также изучить возможность установки электронных устройств для подслушивания разговоров между Эганьей и его сотрудниками. Особый интерес вызывал у ЦРУ ходивший по рукам офицеров документ, связанный с увольнением полковника Малагана.

Этот эксцентричный офицер ВВС во время посещения базы в Дурасно грубо отозвался о делах Хорхе Батлье, бывшего в то время доверенным лицом правительства Пачеко Ареко. После возвращения в Монтевидео Малаган был посажен под арест на базе в Камило — Мендоса, однако сумел передать свою версию происшедшего.

Генеральная инспекция ВВС выпустила документ, дав в нем объяснение событий, но при этом допустила ошибку, обязав офицеров ставить подпись под документом, не читая его. Это было расценено как нарушение воинской этики и создало напряженную обстановку. Причем не вызывавшая удивления причастность Малагана к заговорщицкой деятельности как‑то отошла на второй план.

Меня взяли в институт преподавателем как раз во время развития этих событий. Мои связи с политическим отделом посольства США хранились в глубоком секрете. За исключением работников этого отдела, никто — ни Саенс, ни Бернал, ни другие сотрудники посольства США — ни о чем не должен был догадываться.

Саенс иногда давал мне переводы, чтобы не вызвать подозрений у шефа миссии, то же самое и на виду у всех делал Кантрелл.

Я тогда перевел на испанский язык инструкции ко всему лабораторному оборудованию, установленному техниками ЦРУ в управлении разведки и контрразведки.

Я также давал частные уроки английского языка. Мне разрешил их Кантрелл при условии, что это не отразится на сроках сдачи перевода. В частных уроках Кантрелл усмотрел новые возможности и вскоре потребовал информировать его заранее о моих будущих учениках.

Ученики — это дополнительный источник информации. Если ЦРУ интересовал будущий ученик, мне разрешалось давать ему уроки и указывалось, какие данные я должен был из него выуживать. Среди моих подопечных попадались самые разные люди, например женатый на дочери генерала служащий центрального отделения банка «Република», преподаватель средней школы, супруга владельца транспортного агентства, управляющий филиалом банка, подполковник ВВС и т. п.

Как‑то я получил задание «пристроить» в институт дочку посла одной из центральноамериканских стран. Через нее я должен был попытаться предложить частные уроки ее отцу. Не знаю, зачем это было нужно. Для меня стали уже привычным делом постоянная добыча информации, проверка и слежка. Я должен был следить за всеми, включая Бардесио. Подозреваю, что в свою очередь у него был приказ следить за мной. А может быть, я и ошибаюсь. Возможно, у меня был другой статут.

Весьма показательно, что простой агент мог следить за комиссаром, директор за сержантом, министр за своим секретарем, а секретарь за министром. В глазах американцев все они были людьми одной категории — уругвайцами. Проблем с занимаемым положением или чинами не существовало, все целиком и полностью зависело от национальности. На вершине, разумеется, были американцы. В их среде могла соблюдаться иерархия. Иное дело — уругвайцы.

После янки шли жившие в Уругвае англичане, потом — латиноамериканцы. По мере спуска по этой лестнице границы, определяющие степень важности каждой нации, становились все более размытыми. Эта схема оставалась в силе и для других стран. Для американцев, работавших в Бразилии, например, на последней ступеньке стояли жители этой страны. Я лично был гибридом — кубинским эмигрантом.

Стоял я где‑то до или после англичан. Поэтому я и не уверен, что Бардесио следил за мной.

Все эти вопросы весьма условные. Здесь нет писаных законов. Американскому персоналу позволялось завязывать отношения с жителями страны пребывания, но до определенных рамок. Мужчинам не возбранялось вступать в любовные связи, но они не должны были переходить в слишком большую привязанность.

Терпимо относились и к тому, когда такие связи появлялись у американских женщин. Не вызывали даже больших нареканий, в частности, ночные похождения начальницы отдела образования Хуаниты, которая завязывала случайные знакомства прямо на улице — на проспекте 18 Июля, причем часто она не знала даже имени своего очередного поклонника.

У секретарши директора АИД Стюарда — Мэри Боган — не было больших проблем до тех пор, пока она не оказалась беременной. Причем нужно сказать, что у Мэри был клиренс — оформленный службой безопасности допуск ко всем секретным документам и архивам посольства. Мэри провела немного времени в Монтевидео. Вспоминаются вечеринки, которые она организовывала для работников АИД и посольства. Они происходили у нее на квартире, находившейся в здании «Панамерикано». Уругвайцев на эти вечера ей приглашать было запрещено.

Летом 1967 года я часто бывал у нее, когда она сняла вместе с двумя подругами коттедж в Пунта — дель — Эсте. У нее всегда был большой запас напитков.

Мне не хочется выглядеть пуританином или лицемером. Я затронул эту тему, чтобы показать систему двойного стандарта, которой неизбежно должна следовать американская дипломатическая служба в отношении своих сотрудников, когда начинается политика проникновения. Душевное сближение между поработителями и порабощенными запрещается из‑за риска, что будут нарушены нормы безопасности. При наличии глубоких любовных отношений такой риск всегда существует.

Лишь иногда какой‑либо мятежник может нарушить монотонность этих правил. Но это случается очень редко. Законы о нормах поведения американских чиновников уберегают их от таких нарушений. Существует механизм для быстрого отзыва из страны, но такая практика применяется лишь в самых сложных и деликатных ситуациях.

В этом отношении показателен случай, происшедший с секретаршей политического отдела посольства США. Она влюбилась в служащего магазина «Лондон — Париж» и надеялась выйти за него замуж. Ее пытались отговорить, но она оставалась тверда в своих намерениях. Тогда ее выслали в Вашингтон, но она увезла с собой и жениха, которому предусмотрительно достала визу. Возможно, в административном плане она не понесла наказания, однако сомневаюсь, чтобы ее снова послали за границу.

Все это произошло в 1964–1965 годах, еще до моего поступления на службу в миссию. Об этом мне рассказала наследница мисс Дюпресс — секретарша Хуана Нориеги — и делопроизводитель политического отдела посольства Банни Денхем, на которую эта история произвела большое впечатление.

Доверенный переводчик

Хуан Нориега активно участвовал в создании управления разведки и контрразведки. Но в основном Нориего занимался оперативной работой в политическом отделе посольства. В его подчинении находились дипломатические работники, техники — связисты, сотрудники лаборатории, операторы детектора лжи и т. п. Вое они въезжают в страну на правах дипломатов, и, конечно, в визе не указывается, какой именно работой они будут заниматься.

В подчинении Нориеги были также специалисты по допросам, причем по допросам самыми различными способами. Эти специалисты проводили в Главном полицейском управлении такие допросы, что многие из арестованных страшились вспоминать о них. Другой тип отношений устанавливался у Нориеги с агентами, находившимися в стране проездом, такими, например, как двое кубинцев — высокопоставленных служащих уругвайского отделения фирмы «Кока — кола» или как колумбиец из фирмы «Филип Моррис».

И наконец, в распоряжении Нориеги были уругвайцы, им поручалось вести слежку, организовывать избиения или убийства. Мои контакты с этими агентами ЦРУ были очень редкими, даже случайными.

Во время отпуска Кантрелла в 1968 году Нориеге пришлось руководить двумя участками, и он был страшно перегружен. Помимо переводов, я должен был каждые две недели представлять отчеты об Эганье, Рэе и некоторых других моих учениках. Все отчеты я представлял в письменном виде, но пояснения к ним давал устно.

Связь с Кантреллом устанавливалась просто. Я просил телефонистку коммутатора посольства соединить меня с внутренними номерами 60 или 61, назывался Антонио и спрашивал Гильермо. Кантрелл мне назначал час встречи в баре «Эль Камароте» и вешал трубку.

Хуан Нориего предпочитал встречи на площади Каганча, на углу улицы Сорокабана. Он вечно спешил, поэтому я садился к нему в его «фольксваген» кремового цвета и на ходу докладывал. Таким образом он экономил вечно недостающее ему время. От Пасо Молино мы ехали к Пуэнте Карраско, а оттуда к парку Родо. Поступал он всегда одинаково: ставил автомобиль и сразу же исчезал, а я оставался его ждать. Через несколько минут он возвращался, и мы продолжали разговор до следующей остановки. Иногда я видел людей, с которыми он встречался. Похоже, что все они были уругвайцами: они были очень скромно одеты.

Однажды мне пришлось принять участие в таком нудном деле, как наружное наблюдение. Оно велось за Хименесом де Аречагой, родственником министра внутренних дел. Пост наблюдения находился на улице Пабло‑де — Мариа. Я в то время жил в доме Кантрелла, но моя собственная квартира находилась всего в двух кварталах от объекта наблюдения. Нориега попросил меня провести эту работу. Мне было легче это сделать, поскольку мое присутствие на улице не привлекало бы внимания.

Нориега показал мне несколько фотографий. На всех был запечатлен один и тот же пожилой человек. Я должен был следить за всеми, кто входил или выходил из дома родственника министра, по возможности узнать имя человека на фотографии и отметить точный час его прихода. Самое главное, Нориеге надо было удостовериться, посещает ли человек на фотографии этот дом.

Случается иногда, что человека, ведущего наружное наблюдение, принимают за вора или грабителя и его арестовывает полиция. В этом случае ни при каких обстоятельствах нельзя называть своего настоящего имени. На операции такого рода нельзя брать удостоверение личности. Если ты оказался в полицейском участке, то должен сказать, что тебя зовут Игнасио Бермудес. Это одно из парольных имен, которые периодически менялись. Имя — пароль услышит кто‑либо из членов параллельного аппарата и сообщит о происшедшем по телефону, номер которого также периодически менялся.

Восемь часов я простоял столбом на углу улицы, наблюдая за домом Хименеса де Аречаги. У меня, видимо, был такой кислый вид, что Нориега еще только один раз просил меня оказать подобную любезность. Второй случай был похож на первый, только цель наблюдения была менее безобидной, чем в первом случае. Я не привожу деталей и имен жертв, поскольку большого значения они не имеют, но могут причинить неприятности одной уважаемой уругвайской семье.

Возвращаясь к теме переводов, могу сказать, что, за исключением инструкций к лабораторному оборудованию, все остальные работы были переводами с испанского на английский. Причины вполне понятны. Американцы в основном получали, а не давали информацию, исключая тайные или открытые сведения о лицах, передачу технических я оперативных навыков.

После того как лабораторное оборудование было установлено, почти отпала необходимость в переводах на испанский язык. Что касается оперативных занятий, то их по большей части вели американские инструктора. Важным исключением явился перевод на испанский язык аналитической справки о деятельности Восточного революционного движения (МРО)[31], которую составил политический отдел посольства США.

Кроме того, на испанский язык переводились пропагандистские материалы — их называли назидательным чтением. В основном, за исключением одной — другой детали, они не отличались от статей, публикуемых журналами «Тайм» или «Ньюсуик». В них комментировались вопросы раскола коммунистической партии какой‑либо латиноамериканской страны под влиянием пекинской политики раскола и тому подобное.

Срочно были переведены на английский язык восемьдесят с лишним тестов ответов на «три вопроса». Эти тесты прошли все сотрудники управления разведки и контрразведки, а также некоторые важные осведомители. Раздавал тесты Лемос Сильвейра. Копии ответов он передавал американцам. Тест был очень простым. Нужно было сделать три описания самого себя: со своей точки зрения, с точки зрения друга и недруга. Описания должны были быть короткими, не менее одного абзаца, но и не более страницы. Описания эти получались очень интересными. Читая их, я встретил в числе авторов ответов многих знакомых из только что созданного управления разведки и контрразведки.

Среди переводов на английский язык я вспоминаю работу, в которой говорилось о внутренних противоречиях, возникших в АНКАП — Национальном управлении топлива, спирта и цемента, и о возможности проникновения агентов в эту организацию. Перевел я также общий обзор движения национального освобождения («Тупамарос») и карточки с личными данными на 37 членов этой организации. Был сделан перевод на английский язык и обзора о положении католической церкви в Уругвае.

Позже пришлось перевести небольшую работу о нецелесообразности вступления в конфликт с церковью и о возможности использовать «демократических» священников для нейтрализации прогрессивных тенденций. Я также переводил карточку с личными данными на епископа департамента Сальто, аналитическую справку по столичным газетам и профсоюзу журналистов, исследования о Хорхе Батлье и внутреннем положении в партии «Колорадо», биографию Мартина Эчегойена и обзор об опасности взятия под контроль прогрессивными католическими кругами газеты «БП колор».

Оригиналы и переводы я хранил в портативном сейфе, который мне передал Кантрелл. Все переводы на английский язык и два на испанский — о Восточном революционном движении и о церкви — имели гриф «секретно». По степени секретности все документы подразделялись на категории А, В и С. Переводы документов категории В, тем более С я не имел права делать дома. Переводил я их на квартире у Кантрелла. Все очень осложнялось, когда Кантрелл был в отпуске. Нориега был перегружен работой, и, кроме того, дома у него нельзя было делать переводов. В таких случаях привозил переводы на квартиру Кантрелла некий Давид — янки с небольшим мексиканским акцентом — и ждал, пока я не сделаю перевод. Давид забирал оригинал и перевод и приезжал на следующий день.

Здесь не место пересказывать содержание переведенных мной строго секретных документов с грифом С. Мне доверялась эта работа, потому что у меня была самая высокая степень допуска, которую может получать сотрудник, не являющийся гражданином США. Однако мне никогда не доверяли сверхсекретных бумаг («клэссифайд»), к ним доступ имеют только граждане Соединенных Штатов Америки.

Ресторан — явка

В сентябре 1968 года мне пришлось постоянно выезжать в Пунта — дель — Эсте. Было признано целесообразным, чтобы я открыл какое‑нибудь временное дело на этом курорте. В Мело я разыскал «Чиче» Одльякоффа, надеясь, что он войдет со мной в компанию. Вначале у него возникли сомнения в связи с тем, что дело заставило бы его часто отсутствовать на работе, но затем он загорелся и признался, что уже давно носится с подобной идеей.

Мы сумели заинтересовать в нашем предприятии сына инспектора полиции в Серро — Ларго и еще двоих лиц. С ними мы начали подыскивать подходящее помещение на полуострове. Однако в сравнении с имевшимся у нас капиталом запрашиваемая арендная плата была непомерно высока. Наконец мы подыскали довольно большой зал в городе Мальдонадо, в одном квартале от гимназии. В нем мы открыли ресторанчик — «парильяду»[32].

У Кантрелла идея с рестораном сначала не вызвала энтузиазма, но он не возражал против того, чтобы в конце недели я ездил помогать своим компаньонам. Но вдруг его отношение изменилось и он стал проявлять большой интерес к нашему заведению. Ресторан, решил он, мог стать центром операций или по крайней мере служить местом встреч с субкомиссаром Консепсьоном.

Однако действительной причиной внезапного интереса Кантрелла оказался владелец арендуемого нами помещения дон Флоренсио Кольясо, который был когда‑то директором гимназии, а теперь вышел на пенсию. Его сын от первого брака Ариэль Кольясо был известным левым деятелем, депутатом парламента от МРО. Вместе с Нориегой был разработан план по слежке за отцом и по компрометации его сына.

Тем летом Ариэль Кольясо провел неделю отпуска в отцовском домике, который был как раз напротив ресторана. Нориега создал оперативную группу, в задачу которой входило втянуть депутата в какую‑либо историю, с тем чтобы потом шантажировать его, оказывать давление или испортить репутацию.

В гостинице в Мальдонадо поселились две женщины. В домике отца Кольясо были установлены микрофоны и кинокамера. Следили за депутатом днем и ночью. В мою задачу входило выследить, когда Эстебан (под такой кличкой проходил Ариэль) уходит и приходит домой. Но все наши усилия никакого результата не дали. В конце концов, было решено, что я должен остаться в Мальдонадо, чтобы продолжать изучать обстановку. Теперь мне пришлось периодически выезжать в Монтевидео за переводами, и в связи с этим я стал постоянным посредником между Кантреллом и Консепсьоном.

Чиче служил завхозом в полицейском управлении в Серро — Ларго. Другим нашим компаньоном был, как я уже говорил, сын полицейского инспектора. Поэтому появление полицейских чиновников в нашем ресторане не вызывало удивления. Общительный и красноречивый Чиче имел друзей в самых немыслимых местах. Он обладал талантом завязывать разговор легче, чем это делают коммивояжеры. Визиты посетителей, с которыми мне нужно было встретиться, проходили незаметно.

Ресторан за сезон еле — еле свел концы с концами, и мы уже подумывали было возвратиться в Мело и в Монтевидео, но здесь кому‑то пришла идея перегородить зал и сдавать в зимний период комнаты разъездным торговцам. В летний сезон в них могли бы жить официанты и другие работники ресторана.

Кантрелл сначала одобрил идею: комнаты могли использовать и служащие параллельного аппарата, которые во время наплыва туристов работали под видом официантов. Однако потом Кантрелл решил работникам параллельного аппарата комнат не предоставлять: так как не доверял Чиче, который хотя и не был сторонником радикальных идей, но твердо выступал в защиту суверенитета страны. Наш ресторан получил одобрение в качестве центра по сбору информации. Здесь тайные агенты имели возможность знакомиться с представителями разных организаций, чтобы потом проникнуть туда. В течение некоторого времени из нашего заведения велось незаметное наблюдение за бывшим президентом Бразилии Гулартом. Постоянные клиенты ресторана принадлежали к различным политическим течениям. По мнению ЦРУ, это было идеальное место для моей деятельности.

Каких только посетителей здесь не перебывало, и среди них анархисты, чиновники министерства внутренних дел, офицеры из управления разведки и контрразведки, члены левых организаций, два сторонника Пачеко, поклонник Гальиналя, личный секретарь Хорхе Батлье, целая плеяда эрреристов, удравшие из дома жены, девицы легкого поведения, полковники, местные партийные вожаки, журналисты, фашиствующие молодчики и продажные артисты — словом, все и вся.

Но как я уже писал, мой перевод из миссии в политический отдел посольства был произведен втайне от всех советников и дипломатических работников, не принадлежавших к этому отделу. В действительности же полиция считала меня сотрудником Саенса и миссии, разведка — Кантрелла и Нориеги, и, как бы мы ни пытались маскироваться, все равно на меня глядели как на сотрудника миссии или ЦРУ.

Поэтому стал действовать тайный психологический механизм. Наш ресторан «Кабанекси» стал постоянным местом визитов полицейских чиновников, ездивших в Пунта — дель — Эсте. Этого не ожидал и не хотел Кантрелл. Конспирация дала большую трещину. Зная о моих связях, полицейские офицеры в моем присутствии лестно отзывались об американцах в надежде, что я им это передам. Некоторые жаловались, думая, что их жалобы дойдут по назначению. Ну а многие просто приезжали в спокойное местечко, где они могли дешево поесть, принести с собой бутылку контрабандного виски и провести вечер в таком заведении, о котором при других обстоятельствах они не могли бы и мечтать в силу своих ограниченных возможностей. Здесь меня более или менее часто навещали по разным причинам Лукас, Хорхе, Фернандес, Флейтас, Макчи, Бардесио. Приезжали и товарищи или друзья Одльякоффа, которые считали своим долгом, когда они находились поблизости, посетить ресторан.

Вне всяких планов ЦРУ ресторан «Кабанекси» стихийно стал местом явок и проведения рабочих собраний. В феврале 1970 года в ресторан с таинственным видом неожиданно нагрянул Хорхе Васкес в сопровождении двух полицейских чиновников. Он возглавил группу из управления разведки и контрразведки, которая должна была взять под наблюдение эту курортную зону, так как здесь ожидалась операция «Тупамарос».

Агенты уже были расставлены по местам, не хватало только Васкеса и его помощников. Васкес попросил меня предоставить ему комнату, а также сопровождать его по городу. Он хотел, чтобы жители Мальдонадо привыкли его видеть в моей компании и перестали бы обращать на него внимание. Наши прогулки могли выглядеть очень естественными, так как в начале летнего сезона тысячи уругвайцев устремляются сюда в поисках работы или организации мелкого бизнеса.

В те дни в нашем ресторане — пансионате жили музыканты двух оркестров. Васкес также поселился у нас под видом одного из музыкантов оркестра. По характеру своих клиентов и дружеским связям наш пансионат иногда выглядел как семейный приют.

Было неудивительным, когда кто‑то из гостей принимал участие в уборке помещений, выполнял поручения или помогал на кухне.

В течение нескольких недель Васкес вместе со своими людьми, расположившимися в Мальдонадо и Сан — Карлосе, вел наблюдения. Никто на него не обращал внимания. Любопытно, что тупамарос так и не осуществили своей операции. Но Хорхе уехал довольным: спустя некоторое время он женился на певице одного из оркестров, гостивших в нашем пансионате.

Заправилы МБР

О планах организации эскадрона смерти я узнал вначале от Васкеса, а потом от комиссара Макчи. В эскадрон должны были войти полицейские из Монтевидео, и члены фашистской организации «Легион Артигаса». Мне были известны кое — какие подробности о деятельности легиона, и меня не удивило, что его члены причастны к планам создания эскадрона смерти.

Васкес не располагал полной информацией. Он просто строил догадки, подобно потерпевшему провал полицейскому, который был готов нарушить правила игры, установленные его же собратьями. Конкретным в его сообщении было только известие об обязательном приезде в Уругвай Флеури, создателя печально известного в Бразилии эскадрона смерти.

Макчи был более осведомлен о проекте создания эскадрона. Из соображений политической тактики никто из выдающихся и даже просто известных людей не должен стать жертвой эскадрона. Эскадрон должен был заниматься ликвидацией, избиением или запугиванием только тех лиц, которых общественность не могла заподозрить в принадлежности к прогрессивным партиям или движениям. По мнению Макчи, еще не настал момент для действий, но приспело время оформить создание эскадрона.

— Пока это момент рапиры, но не за горами день сабли, — утверждал он.

Говоря об этом, он не скрывал и своего удовлетворения политическим поворотом американцев. Прежде они выступали против таких операций, считая их преждевременными. Теперь при поддержке американцев Макчи и его единомышленники могли тягаться в высокомерии с бразильцами, освободиться от хвастливых заявлений всяких Флеури и действовать по своему собственному усмотрению. Чаяния их группы сбылись: у них будет свой эскадрон смерти.

Тем временем было принято решение вернуть меня на работу в миссию. Когда я все еще находился между двух кресел, Бернал сказал мне, что уругвайскому Институту общественного мнения нужен проверенный переводчик на время визита в страну Гэллапа, основоположника аналогичной организации в США, которая проводит опросы населения и занимается изучением общественного мнения. Визит был подготовлен филиалами этой организации в странах Латинской Америки. А филиалы эти служили одновременно идеальным прикрытием для агентов ЦРУ.

Деловые заседания во время визита Гэллапа должны были проходить в Пунта — дель — Эсте. Я часто сопровождал разных чиновников в уругвайский Институт общественного мнения, который находился на улице Рио — Негро. Я беседовал с его директором и близко познакомился с деятельностью этого учреждения. В последнюю минуту планы в отношении меня опять изменились. Мартинес, сменивший к тому времени советника Кантрелла, объявил мне, что я не смогу работать с Гэллапом, поскольку его визит совпадает по времени с конференцией руководителей Межамериканского банка развития и мне на ней предстоит много поработать.

В частности, я был назначен помощником Уайта, который занимался оборудованием секретариата конференции. На самом деле Уайт был начальником службы безопасности МБР, и именно в этой работе я и должен был помогать ему, хотя в целях конспирации числился на другой должности.

Вначале я был одним из помощников Уайта, но затем получил повышение и был назначен на должность генерального помощника. Под моим руководством фактически оказался весь уругвайский персонал, занимавшийся устройством секретариата, распределением рабочих помещений и их меблировкой, установкой телефонов, организацией транспортной службы, оформлением документов и складским оборудованием. Мартинес не ездил в Пунта — дель — Эсте, поэтому поддерживать со мной своевременные контакты и давать дополнительные инструкции должен был другой агент. Им оказался второй личный телохранитель министра финансов США. Он остановился в здании «Лафайет». Как‑то вечером мы зашли туда с Хорхе Васкесом. Хорхе очень гордился своими новыми друзьями и хвастливо представил мне всех лиц, сопровождавших министра. Он и не догадывался, что выглядел очень смешно, ведь утром я уже побывал в этих самых апартаментах, где получил соответствующие инструкции.

Янки, передавшего мне эти инструкции, я увидел во второй раз только во время конференции: он куда‑то несся сломя голову, даже не сняв радионаушники. По правде говоря, на конференции дел у меня оказалось немного. Наша группа в поисках места для своей «мирной работы» облюбовала кабаре «Баррабас». В связи с окончанием курортного сезона все другие кабаре уже были закрыты. В «Баррабас» приходили отдыхать делегаты конференции после жарких дискуссий и сотрудники секретариата.

Я следил за чиновниками банка «Република», которые, как представители страны, где проводится конференция, были ответственны за организационную часть.

Я обнаружил, что чиновники банка при подписании с фирмой «Куньетти» контрактов на транспортное обслуживание кладут деньги себе в карман — это было единственным моим интересным наблюдением.

Мне нужно было подыскать грузчиков для перевозки мебели. МБР платил за все довольно щедро. Я переговорил с ребятами из своего ресторана и предложил взяться за это дело, пообещав, что они смогут хорошо заработать и оплатить накопившиеся у всех долги.

Четыре недели были напряженными. ЦРУ занималось всем. Уайт ходил на рыбалку, а я гулял с начальниками уругвайской оперативной группы майором Альборносом и капитаном Муньосом. Оба они служили в республиканской гвардии. Комиссар Лукас заходил со своими людьми в мой ресторан, но большую часть времени они посвящали слежке за женским персоналом полиции.

Самым безумным был день, когда президент Пачеко Ареко прибыл на конференцию. Во время его выступления мы с Муньосом стояли за занавесом на сцене, где был установлен стол президиума. Мы тщательно закрыли окна и задернули шторы, чтобы какой‑нибудь снайпер не смог сделать прицельного выстрела. Потом заглянули под трибуну: не подложена ли мина. Мы были хорошо вооружены и ревниво охраняли президента с тыла.

После окончания конференции я не вернулся в Монтевидео, а получил приказ пробыть еще некоторое время в Мальдонадо. Однако в связи с разными обстоятельствами я периодически ездил в столицу.

Республиканская гвардия подняла мятеж. Курорт Пунта — дель — Эсте превратился в район проведения совещаний политических деятелей и военных.

Нужно было узнать о позиции эрреристской группировки, значительную часть которой составляли сторонники Эбера, Она выступала за открытое столкновение с правительством. А у меня были дружеские отношения с Альфредо Ларой, фернандистским вожаком этой группы. Шли разговоры и о том, что в вооруженных силах появилось течение, сторонники которого выступали за уважение конституционной системы и за проведение социальных реформ.

В этой ситуации произошел мятеж в республиканской гвардии. Мятежники вступили в контакт с небольшой прогрессивной группой, стоящей особняком среди политических сил Эбера. Это вызвало беспокойство в официальных уругвайских кругах и среди американцев. В довершение всего добытая капитаном Соммой информация оказалась недостаточной. Взрыв в рядах республиканской гвардии был неизбежен, он мог произойти и в любых других полицейских частях. В листовках, распространяемых тупамарос среди полицейских, говорилось, что их пассивность означает поддержку репрессивной политики правительства и преступлений, совершаемых некоторыми подразделениями Главного полицейского управления.

Беспокойство возросло после вручения тупамарос под дулом пистолета письма одному из сержантов. В письме они в еще более жесткой форме подтверждали свои требования. Члены республиканской гвардии просили разрешить им носить штатское в неслужебное время. Их требование было отвергнуто, при этом их еще и оскорбили, обвинив в трусости.

Подспудное недовольство в республиканской гвардии назревало давно. Моторизованная полиция несла охрану частных предприятий, хозяева которых платили за это непосредственно полицейскому командованию. Миллионы песо, предназначенные для улучшения условий жизни в казармах, бесследно исчезли. Рядовые полицейские чувствовали себя обманутыми, но молчали. Поэтому их мятеж не был неожиданным.

События развивались следующим образом. Однажды полицейский из отряда моторизованной полиции обратился к заместителю командира части майору Альборносу с просьбой дать увольнительную на сутки, чтобы навестить тяжело заболевшего сына. Альборнос отказал ему, заявив, что в связи с введением осадного положения все увольнительные отменены.

Однако отец — горемыка знал о ежедневных отлучках из казарм многих его товарищей, отправляющихся на строительство частного дома Альборноса. Группа полицейских попросила майора пересмотреть свое решение, приняв во внимание уважительную причину. Тогда Альборнос обвинил их в подстрекательстве к мятежу. После этого ходоки пошли в актовый зал для рядового состава, где к ним присоединилась большая группа их товарищей. Майор дал приказ о построении, но собравшиеся в актовом зале отказались его выполнить.

Группа офицеров во главе с лейтенантом Лобатти — бывшим инструктором полицейских курсов в провинции — советовала взбунтовавшимся успокоиться, не доводить дела до крайностей. Потерявший над собой контроль майор Альборнос разразился угрозами в адрес нижних чинов и офицеров — посредников, обвинив последних в том, что они пошли на переговоры из трусости, что просто боятся конфликта со своими подчиненными. Он сыпал оскорблениями направо и налево. Только вмешательство Лобатти и других офицеров спасло его от самосуда. Все рядовые полицейские и несколько офицеров примкнули к восставшим. Они собрались в актовом зале, чтобы обсудить положение. Альборнос уведомил о случившемся Главное полицейское управление. Сразу же были высланы ударные группы столичной полиции с приказом усмирить восставших.

Прибыв к казарме Сентенарио и узнав о возложенной на них задаче, полицейские отказались выступать против своих товарищей и немедленно вернулись в свою часть.

На следующий день мятежники сдались, правительство не решилось применить к ним суровые меры. Офицерам было приказано не покидать своих квартир, а нижним чинам оставаться в актовом зале. Фактически все они находились под арестом.

Такое двусмысленное положение длилось несколько недель. Волнение правительства и американского посольства возросло, когда пришло известие, что Лобатти и другие офицеры в нарушение приказа покинули свои квартиры и направились в редакцию газеты «Эль Дебате» — орган сторонников Эрреры, — но затем возвратились в казармы. Контакты с ними поддерживались через бывшего армейского офицера Лару, а также через других сторонников Эбера, выступавших против Пачеко. Напряжение в конце концов спало, однако этот инцидент явился красноречивым показателем серьезных противоречий, существовавших внутри репрессивных сил.

Дэн Антони Митрионе

В начале 1970 года Кантрелл назначил мне встречу у себя дома. Он сообщил, что получил новое назначение и в связи с этим в ближайшие дни отправляется в Вашингтон. Мы с ним долго беседовали о политической ситуации в Уругвае, а потом разговор зашел обо мне.

Американец предполагал, что я смогу продержаться в Пунта — дель — Эсте еще год. Уже многие сотрудники из параллельного аппарата и из управления разведки и контрразведки догадывались о моих истинных функциях. Так дальше продолжаться не могло, поэтому через какое‑то время мне предстояло расстаться со службой в политическом отделе посольства США.

Кантрелл видел три выхода. Во — первых, в случае если я пожелаю вернуться в США, то без всяких трудностей по истечении необходимого времени смогу получить там американское гражданство, а ЦРУ возьмет на себя заботу о дальнейшей моей деятельности.

Во — вторых, если я захочу остаться в Уругвае, то смогу и впредь заниматься коммерцией и держать ресторан, но, чтобы пользоваться поддержкой «нашей программы» и продолжать работать в политическом отделе посольства США, мне нужно будет уехать из Пунта — дель — Эсте, где меня сменит кто‑нибудь из «незасветившихся» агентов.

Третий вариант также был связан с пребыванием в Уругвае. Я мог вернуться на свою прежнюю должность в миссии, но продолжать связи с «нашей программой». У политического отдела установились наилучшие отношения с новым начальником управления общественной безопасности Дэном Митрионе, который несколько месяцев назад сменил Саенса на этом посту.

Но лично для меня в запасе оставался единственный приемлемый вариант, благодаря которому я смог написать эти воспоминания. Я знал, что в Уругвай прибывает новый кубинский контрразведчик, который, как и я, был завербован ЦРУ для шпионской деятельности в этой стране.

Впервые о Митрионе я услышал за несколько дней до отъезда Саенса. Кантрелл был очень доволен, так как надеялся, что, освободившись от неуравновешенного шефа — советника, он сможет работать плодотворнее.

Человека, прибывающего на место Саенса, Кантрелл знал довольно поверхностно, но на него произвели хорошее впечатление отзывы о его предыдущей деятельности, и в частности отличные отзывы о деятельности в Бразилии.

В это время я познакомился и с моим новым начальником Ричардом Мартинесом, уроженцем штата Нью — Мексико.

Отъезд Нориеги оказался скоропалительным: ему пришлось спешно уехать за несколько дней до того, как в печати были опубликованы сообщения об обнаружении подпольной телефонной станции, подсоединенной к телефонам советского посольства и другим дипломатическим представительствам, расположенным в квартале Поситос. Еще до отъезда Нориеги появились признаки того, что советские дипломаты что‑то обнаружили. Станция была установлена специалистом политического отдела, который и руководил ее работой.

Хуан Нориега проявил беспечность, действовал открыто и тем самым поставил под угрозу будущее операции. Правда, за исключением Лемоса Сильвейры, он использовал только американский персонал, как и полагалось при сверхсекретной операции. Даже всегда хорошо информированный Бардесио на этот раз знал только, что Лемос принимает участие в какой‑то очень важной работе.

Бернал тоже собирался уехать. Менее чем за год произошла смена всех американских сотрудников миссии. Они пробыли в Уругвае четыре года. Их имена в связи с разными скандалами слишком часто появлялись на страницах прогрессивной уругвайской печати, и поэтому необходимо было их отозвать.

Пока Мартинес изучал обстановку, я его редко видел. У меня в свою очередь было много дел в Мальдонадо. Сезон оказался плохим, и я, несмотря на значительную помощь местного лесозаводчика, находился на краю банкротства. Мы погрязли в долгах, но нам не хотелось и далее злоупотреблять щедростью лесозаводчика. В то же время я считал свою миссию выполненной и хотел вернуться в Монтевидео.

Лично я финансовых затруднений не испытывал, но получаемые от ЦРУ деньги пустить на поправку дел ресторана не мог из‑за невозможности объяснить, откуда у меня взялись такие средства. В этом отношении правила ЦРУ были очень жесткими. Только однажды, игнорируя приказание Кантрелла, я оплатил один из долгов из денег ЦРУ, чтобы как‑то продлить авантюру с рестораном.

Мартинес вместе со мной пошел на встречу с Митрионе. Беседа с ним продолжалась около двух часов. Глаза Митрионе казались пластмассовыми, в них не было жизни. Он объяснил, в чем теперь будут заключаться мои функции, и подробно рассказал о намечаемых переменах в методах и подходе к работе.

Из этой встречи и последующих бесед с Мартинесом мне стало ясно, что американцы считали первый этап их деятельности в Уругвае законченным. Управление разведки и контрразведки окрепло. Они устранили оттуда даже Отеро и были очень довольны тем, что смогли подчинить себе Главное полицейское управление и министерство внутренних дел.

До настоящего времени было проведено шесть наборов на тренировочные курсы и заложены основы для проникновения в организации провинций. Программа налаживания радиосвязи осуществлялась. Были последовательно заменены «засвеченные» сотрудники, работавшие на этом первом этапе, Что касается меня, то я получил инструкции держаться в тени, чтобы иметь возможность продолжить важную работу в Главном полицейском управлении, Мартинес, заняв место Кантрелла, до приезда замены Бернала взял на себя руководство следственным и учебным отделами, которые также перешли в ведение ЦРУ.

Было решено опять перевести меня на работу в миссию. Несмотря на то что я уже познакомился с Митрионе, Бернал отвез меня в посольство, чтобы представить ему. Такие накладки постоянно случались все эти годы. Мы в течение десяти минут обсуждали возможность моего возвращения в Главное полицейское управление.

За несколько дней до мятежа республиканской гвардии у меня состоялась еще одна встреча с Митрионе. Он мне объяснил, что перемена в методах работы требует, чтобы он и другие советники как можно реже попадались на глаза в Главном полицейском управлении. Мне поручалось возглавить в управлении отдел. В мою задачу входило оказывать помощь Мартинесу в организации тренировочных курсов, вести дела с уругвайскими полицейскими чиновниками, а также служить посредником между уругвайцами и Мартинесом.

Новый советник считал главной задачей обучение офицеров и нижних полицейских чинов технике допросов политических заключенных. От Кантрелла я знал, что в этом заключалась основная деятельность Митрионе в Бразилии. Митрионе хотел лично вести специальные занятия, но только не в помещении Главного полицейского управления. Он регулярно наведывался в разведуправление или в камеры политзаключенных, инспектируя ход практических занятий.

Мы приобрели в квартале Мальвин дом, который отвечал необходимым минимальным требованиям: в подвале, имевшем хорошую звукоизоляцию, можно было устроить небольшой амфитеатр, в гараж вел ход прямо из дома, соседние дома находились на приличном расстоянии.

С этого момента Митрионе стал меняться на глазах, превращаясь в дотошного работника, который лично проверял каждую мелочь, вплоть до электропроводки. Но вернемся к приобретенному дому. Митрионе приказывал включать в подвале дома на полную мощность проигрыватель — ему особенно нравились гавайские мелодии — и, сидя в гостиной, наслаждался тем, что из подвала не проникает ни одного звука, даже если стрелять из крупнокалиберного пистолета «магнум».

— Вот теперь хорошо, — говорил он. — Опять ничего не было слышно. Оставайся здесь, а я схожу в подвал. — И так продолжалось бесконечно.

Специальный курс проводился с группами, насчитывающими не более дюжины слушателей. В первой группе были старые, проверенные агенты из управления разведки и контрразведки. Вторая группа состояла из офицеров, закончивших полицейскую академию в Вашингтоне. Четыре вакантных места были отведены для полицейских из управлений в департаментах Серро — Ларго, Мальдонадо, Ривера и Сальто. К ним не предъявлялось требования быть выпускником вашингтонской академии, но они должны были обязательно закончить организуемые миссией тренировочные курсы и пройти медицинское обследование у врача — невропатолога.

Ричарду Мартинесу было поручено набрать слушателей для третьей спецгруппы, предпочтительно из сотрудников параллельного аппарата. Шли также разговоры о привлечении в будущем на курсы офицеров уругвайских вооруженных сил. У военной миссии и ЦРУ уже имелась договоренность между собой на этот счет, оставалось только конкретно решить, под каким соусом предложить «хлеб знаний» этому сектору.

Отдельные армейские офицеры, стремившиеся повысить свой «культурный и профессиональный» уровень, сумели добиться включения в первую спецгруппу. В частности, слушателем стал полковник Буда.

Полковник Онтоу и подполковник де Мичелис тоже сумели попасть в первую группу, но по каким‑то причинам были заменены капитаном Пайсанду и каким‑то офицером из провинции.

Изучаемые предметы говорили сами за себя: анатомия и описание деятельности нервной системы человека, психология беглеца и психология арестанта, социальная профилактика — так я никогда и не узнал, в чем она заключалась, но полагаю, что это был просто очередной эвфемизм, к которому прибегали, чтобы избежать более грубого названия.

В качестве объектов для первых экспериментов были взяты трое нищих из предместий Монтевидео — их называют в Уругвае «бичикомес» — и одна женщина из приграничного с Бразилией района.

С них не снимали допросов. На них только демонстрировали обучающимся, как действует различной силы ток на отдельные части человеческого тела. Им также давали — не знаю, почему и зачем, — какое‑то рвотное средство и другие химические вещества. Все четверо скончались.

Во время проведения этих экспериментов офицер Фонтана был отстранен от занятий. Было сказано, что взамен приняты армейские офицеры, а он продолжит занятия на следующих курсах. На самом деле оказалось, что у Фонтаны при проведении некоторых занятий расстраивается желудок. Кто бы мог подумать это о Фонтане, страшном истязателе заключенных во времена, когда Главное полицейское управление возглавлял Отеро!

Но это еще не все. Во время занятий в каждом классе происходило нечто само по себе отвратительное. Холодная и неторопливая «работа» Митрионе производила впечатление ирреальности, вселяла ужас. А между тем со стороны его вид педагога, не упускающего ни одной детали, точность движений, требование к соблюдению гигиены могли заставить подумать, что перед нами хирург в операционной современного госпиталя.

Он настаивал на том, чтобы применяемые усилия были экономными. Никаких бесполезных затрат. Никаких неуместных движений. Для этого проводилась тренировка на расслабление. Все было подчинено одной цели — выжать сведения из арестованного. Митрионе раздражало, что Буда с наслаждением манипулировал мужскими половыми органами. Американский советник не мог выносить непристойного языка Макчи.

— Комиссар, — указывал он ему, — лучше будем называть все эти части тела как полагается. Я попросил бы вас соблюдать дисциплину, достойную хорошего полицейского чиновника.

Во время занятий делался разбор допросов, которые слушатели проводили в Главном полицейском управлении, показывались удачи и промахи. Во время занятий на улице Ривера постепенно переходили к демонстрации все более страшных пыток, но при этом в помещении соблюдалась больничная чистота. Со временем здесь стали вести настоящие допросы. Я же описываю учебные допросы, предпочитая не говорить о настоящих, на двух из которых я, к несчастью, присутствовал. Мне повезло: я не мог часто выезжать из Мальдонадо. Кроме того, я был занят уже давно другими делами.

Однажды — это было во время сырой уругвайской зимы 1970 года — мне представилась редкая возможность «разговорить» Митрионе. Я приехал из Мальдонадо поздно, поэтому позвонил не в посольство, а Митрионе домой. Он попросил меня приехать к нему.

Мы уселись напротив друг друга в гостиной его уютного дома. До сих пор не могу понять, почему он попросил меня приехать к нему. В течение трех часов мы с ним сидели и пили. Он делился со мной мыслями о своем жизненном кредо.

Митрионе смотрел на допрос как на сложное искусство. Прежде всего, по его словам, нужно сломить издевками и жестокими побоями волю арестованного — унизить человека, заставить почувствовать свою беззащитность, отключить его от действительности. Никаких вопросов, только удары и оскорбления. Потом бьют уже молча.

Только после этого нужно начинать допрос. Теперь боль нужно причинять только при помощи какого‑то одного инструмента.

— Точная боль, в точном месте, в точных пропорциях, с желаемым эффектом.

Во время допроса арестованный не должен терять надежды на сохранение жизни, в противном случае в нем проснется упрямство. Всегда в нем нужно оставлять надежду… слабый проблеск.

— Когда цель достигнута, — продолжал Митрионе, — а я всегда ее достигаю, необходимо еще какое‑то время продолжать допрос, но уже не для того, чтобы выудить дополнительную информацию, а для того, чтобы вселить в человека ужас, чтобы в дальнейшем он и не помышлял заниматься подрывной деятельностью. Это своего рода профилактическое политическое оружие.

Еще Митрионе сказал, что перед допросом арестованного нужно подвергнуть тщательному медицинскому обследованию, чтобы определить его физическое состояние, степень его выносливости.

— Преждевременная смерть арестованного, — подчеркнул он, — промах специалиста.

Другой важный вопрос, говорил Митрионе, заключается в том, чтобы точно знать, исходя из политической обстановки и личности задержанного, насколько далеко можно заходить в своих действиях. Дэн держал свою вдохновенную речь, считая, что нашел во мне подходящего слушателя. Он продолжал: — Очень важно заранее знать, позволена ли нам роскошь замучить арестованного насмерть. — Единственный раз за все месяцы нашего знакомства пластмассовые глаза Митрионе приобрели какой‑то блеск. — Но прежде всего — эффективность. Наносить только точно рассчитанные увечья, и ни на йоту больше. Никогда не позволять, чтобы тобой руководил гнев. Действовать с точностью и чистотой хирурга, с мастерством артиста. Это война не на жизнь, а на смерть. Эти люди — мои враги. Это тяжелая работа, но кто‑то ее должен делать. Раз мне поручено ее делать, я буду ее делать на отлично. Если бы я был боксером, я добился бы звания чемпиона мира. Но я не боксер. У меня другая профессия, однако в своей профессии я — лучший.

Это была наша последняя беседа. До отъезда я еще раз увидел Дэна Митрионе, но нам больше не о чем было говорить.

Гавана, июнь 1972 г.