/ Language: Русский / Genre:sf_horror,child_sf, / Series: Большая книга ужасов

Большая книга ужасов 32

Мария Некрасова

Дом мертвеца Старика в лагере знали все. Уже очень, очень давно он работал здесь то ли сторожем, то ли завхозом. Два года назад Старик умер, и его похоронили. Макс хорошо это помнил, но, в очередной раз приехав в лагерь на каникулы, встретил Старика снова… А друг Макса, Сашка, повадился ходить к покойнику в гости. Макс решил выяснить зачем. Ведьма со второго этажа Вера жалела себя. Каждый год тысячи молодых ведьм получают дар от умирающих наставниц. Получают силу. Могущество. И начинают работать. Только у нее ничего не выходит! Ведь соседский мальчишка в самый неподходящий момент врубил музыку — и она сумела взять только половину бабушкиного дара. Но ничего! Вера уже знает, что делать. Пацана нужно поймать — и провести над ним ритуал. Мальчишка, конечно, умрет, зато Вера станет настоящей ведьмой! Банка с привидениями Голова трещала. Я вспомнил вчерашний день, подумал: «Приснилось!» — и осторожно пощупал лоб. Шишка. Еще шишка… Неужели?! Неужели я действительно побывал под землей и сражался с гигантским пауком? Неужели можно научиться творить чудеса, просто коснувшись экрана компьютера? Какие передо мной открываются возможности! Есть только одно маленькое «но»… Чертова миссия «Купи чертенка!» — что за странная просьба от взрослого хулигана? Коля был уверен: это розыгрыш, сейчас старшеклассники просто его побьют. Мальчишка попытался сбежать, но не вышло. Ему достались и трепка, и маленькая деревянная фигурка черта, от которой почему-то очень хотел избавиться предыдущий хозяин. С этого момента у Коли начались серьезные неприятности.

Мария Некрасова

Большая книга ужасов 32

Дом мертвеца

Глава I

Старик

Безлунной ночью в лесу почти не видно снега. Только белые хлопья на ветках, в самом верху, если поднять голову и смотреть на свет пятачка неба над деревьями. А на земле — не видно. Идешь, слышишь, как снег хрустит, а под ногами — темень.

Хоровод черных скелетов-стволов окружал землянку. Из отдушин сочился робкий свет керосиновой лампы, который едва позволял разглядеть собственные ноги. Мальчишки толкались у этих отдушин, перешептывались и, наверное, думали, что ведут себя достаточно тихо.

— Да это же…

— Иди ты! И Сашка с ним!

— Вот куда он по ночам бегает!

— Ничего себе!

— Чертовщина какая-то…

— Жутковато, ребят… Идемте в лагерь, а?

Если бы посторонний человек, прогуливаясь ночью по лесу, решил заглянуть в землянку, он бы не заметил никакой чертовщины. Мальчик лет двенадцати, самый обыкновенный мальчик, сидел у печки над горкой дров и обрывал бересту. Рядом на низенькой скамейке сидел старик и курил в топку. В топке ждали своего часа дрова, и старик поторапливал:

— Сашка, не спи, замерзнем.

Сашку ребята знали: как не знать, когда живешь с человеком в одном городе, где любая улица — соседняя, потому что не так их и много, улиц-то. Когда не первый год отдыхаешь с ним в одном зимнем лагере, спишь в одной палате, ешь в одной столовой и никакой тебе чертовщины.

Старика… Старика они тоже знали, хотя никто так и не вспомнил, как его зовут. Старик был то ли завхозом при лагере, то ли сторожем. Иногда он бродил после отбоя и заглядывал в окна корпусов. Вожатые не гнали Старика, и только это заставляло ребят думать, что какое-то отношение к лагерю он имеет. Все остальное время Старик жил в землянке, даже в лес редко выходил. Если в лагере или в лесу ему встречался кто-то из ребят, Старик не здоровался и вообще старался сделать вид, что его тут нет. Любые попытки с ним заговорить он игнорировал и, в конце концов, поспешно уходил.

Понятно, почему малышня его боялась. Неразговорчивый одинокий старик, живущий в лесу: что еще нужно детской фантазии? Младшие отряды с упоением рассказывали страшилки о том, сколько народу Старик убил кочергой, сколько закопал в лесу, а сколько скормил волкам. Количество убитых и раненых варьировалось от одного до бесконечности. Особым шиком у младших отрядов считалось, если на кульминации страшилки Старик заглянет в окно.

Ребята постарше, конечно, ничего такого не рассказывали, но Старика все равно сторонились. Во-первых, они еще не забыли золотое детство со всеми его страшилками. А во-вторых, прекрасно, вот как вчера, помнили похороны Старика. В январе, два года назад. Вот вам и чертовщина.

— Колян, пусти… Да ну, это не он!

— Здрасьте, а кто же?!

— Он-он! Я его ни с кем не спутаю. В седьмом отряде еще к нам ночью заглядывал. А у меня кровать была под самым окном!

Ребята говорили уже в полный голос, но в землянке их, похоже, не слышали. Сашка натолкал бересты между поленьями, чиркнул спичкой. Старик спокойно продолжал курить в топку, даже не отодвинулся. Его лицо было так близко к пламени, что если кто-то из мальчишек и сомневался минуту назад, тот старик или не тот, теперь все понял. Старик даже не опалил усов. Живой человек, пусть и маньяк-убийца, так не может.

Сашка по-домашнему хлопотал у печки: поддувало пошире, кастрюлю на плиту… Как будто приехал к дедушке на каникулы.

— Он-то что здесь забыл?! — Макс, подглядывая в отдушину, не рассчитал голоса. Старик вздрогнул и в упор посмотрел на него.

Как они оттуда удирали! Макс рухнул в снег спиной, как дозревшее яблоко, перекувырнулся через голову и рванул в темноту, туда, где скрипел снег да мелькали светоотражающие полоски на чьей-то куртке. «Надеюсь, это кто-то из наших, а не гаишник», — думал Макс, хотя было не до шуток. Шесть человек летели прочь от землянки страшного старика, не разбирая дороги. Да попробуй ее разбери в темноте-то! Фонарик был только у Андрюхи, он выключил его, когда подошли к землянке, а сейчас — то ли не успел включить, то ли включил и уже далеко убежал со своим фонариком… В общем, Макс бежал за светящейся курткой и надеялся, что куртка знает, куда бежит. Вот где-то здесь была тропинка до самого лагеря. Только ее надо сперва нащупать: валенками или носом, как повезет…

Макс перестал черпать валенками, значит, вот она, тропинка. Впереди слышался дружный скрип ногами по снегу, маячили светящиеся полоски на куртке, значит, правильно бежим. Чтобы я, да еще раз… Вот, наконец-то, видно снег под ногами, значит, все, кончился лес. Вот и ворота лагеря. Больше можно не бежать и не вопить, а то дежурный на проходной, пожалуй, проснется. Увидит столько народу у ворот в три часа ночи — по головке не погладит. Этот дикий человек совершенно не понимает ночных прогулок по лесу. И днем-то не выпустит без вожатого или родителей. А тут…

Ребята тихонько обходили проходную. Вон там, за кустами, забор чуть ниже, чем везде, не из блоков, а из обычной сетки. Летом перелезать — одно удовольствие: зацепился двадцатью пальцами — раз-два, да здравствует свобода! Сейчас же сетка обледенела, голыми руками лучше не хватать, а в рукавицах неудобно. Да еще валенки…

— Ну не спи! — Андрюха толкнул в спину (значит, сзади бежал, просто не включил фонарик).

Макс ухватился за сетку (как же неудобно в рукавицах!), подтянулся, перелез, упал на четыре кости в сугроб. Чуть не поймал на макушку Андрюху, и только тогда обрел дар речи. Дар был скудный и какой-то кривенький:

— Э-э?

— Видел, — кивнул Андрюха. — Но ничего не понял.

— Э?

— Он же умер два года назад! И что там Сашка делает?

— Вот-вот.

Ребята спрыгивали в сугроб и включались в эту плодотворную дискуссию. Возвращение мертвого Старика стоило обсудить, и никакой дежурный на проходной не мог помешать этому.

— Видал?

— Мы же в тот год все здесь были, похороны видели. Помнишь, Серый?

— Угу… И что там делает Сашка?

Они болтали громко, на весь лагерь, Макс побаивался, что разбудят какую-нибудь шальную вожатую младших отрядов. Как выскочит, как выпрыгнет, да отправит мыть полы во всем корпусе. Бу! Хотя, после воскресшего Старика… Не, все равно неохота попадаться.

— Тихо вы!

Ребята замолчали, но ненадолго. Новость была не из тех, что переваривают молча и в одиночку. Через пять шагов Серега не выдержал:

— А как он курил в топку! Прямо лицом! — и Макс поддакнул:

— Бородой в открытый огонь, даже твой дед так не может!

Это было правдой. Серегин дед на деда-то не похож. В смысле, на старика. Он преподает физ-ру в школе, через козла прыгает — будь здоров! И по стеклам ходит. Не в школьном спортзале, конечно, а на даче, но в маленьком городе и дачи у всех рядом, так что Макс это видел, и не он один.

— Не может. Этот в землянке — точно мертвяк.

Болтая на весь лагерь, ребята дошли до корпуса, и никто (о чудо!) их не застукал. Макс приземлился на звонкую пружинную кровать, скинул валенки и только сейчас сообразил, что снег-то надо было вытряхнуть еще на крыльце. У кровати на полу теперь белел целый сугроб. Скрипя заснеженными носками, Макс прошлепал на крыльцо, чтобы стрясти остатки снега.

Лагерь спал. Маленькие дачные фонарики вдоль дорожек еле освещали низкие коробки-корпуса с потухшими окнами. В комнате вожатых седьмого отряда зажегся свет и тут же погас. А кто-то опять заиграл веник для валенок!

Макс присел, пошарил под крыльцом, нашел какой-то огрызок метлы из трех прутиков. Сойдет! Обмел носки, валенки в руках, постучал ими хорошенько, выбивая снег. Обулся, постоял, рассматривая ночной лагерь. Хотя было бы что рассматривать: Макс ездит сюда с первого класса. Все корпуса изучил снаружи и изнутри, а вон те два даже красил прошлым летом и оставил автограф на плинтусе: «Сашка дурак». Он знает поименно все стулья в столовке, какой шатается, а какой — не очень, и даже эту землянку…

Ах да, Старик! Про Старика в лагере никто ничего толком не знал. Он просто был, и все. Как смена дня и ночи. Как вон тот крючок в подоконнике: всю жизнь торчит, кто бы объяснил, для чего? Никто не объяснит, потому что не помнит никто.

Макс как будто чего-то ждал, а спроси, чего, не ответил бы. Чтобы вожатый проснулся и дал по шее? Сзади толкнули дверь, но это был всего лишь Андрюха:

— Хорош светиться! Всех заложить хочешь?

Пришлось идти спать.

Глава II

Странный Сашка

Кто-то больно толкался в бок, задевал по носу чем-то тяжелым и всячески намекал, что неплохо бы проснуться и посмотреть, в чем дело. Спать хотелось ужасно: поздно они вчера легли, а почему… Старик! Да-да, про Старика не стоило забывать. И тем более не стоило так безмятежно дрыхнуть, когда по лагерю гуляет мертвяк, а тебя вот уже с минуту старательно лупят, то пятками, то локтем. Может быть, уже пора вскакивать и убегать на все четыре стороны, если жизнь дорога. А Макс продолжает видеть сны. Нехорошо. Кровать недвусмысленно встряхнули, в бок опять пнули пяткой: пора вставать. Ну или хотя бы сесть на кровати, лягнуть, кого повезет, громко поинтересоваться:

— Кто там такой ласковый?! — И только потом приоткрыть один глаз: второй еще спал.

В палате было странно темно: что, еще не утро? Уличный фонарь за окном освещал батарею тапочек на полу, Серегины пятки, торчащие из решетчатой спинки кровати, Андрюхины часы на тумбочке: четыре пятнадцать утра.

— Та-ак…

— Макс, ты чего?! — Голос доносился откуда-то из-под земли. Макс и удивиться не успел: быстро сообразил, что не из-под земли, а чуть поближе. Из-под одеяла. И не какого-нибудь, а его собственного. Обладатель голоса еще раз толкнул пяткой в бок, боднул макушкой в подбородок, откидывая одеяло, и, наконец, показался.

Сашка! Где он шатался полночи, Макс, допустим, знает. Но почему улегся рядом, а не к себе…

— Санек, ты че?! — Да еще брыкается…

Сашка сонно мотал головой, а потом уставился так, будто это не он, а Макс полночи топил печку мертвецу, а под утро пришел и залег на Сашкину кровать, не разглядев в темноте хозяина. Санек старательно показывал свое негодование и даже еще разок переспросил:

— Макс, ты че?

— Вы оба там че?!

— Тихо!

— Дайте поспать! — Шипение со всех сторон заставило вскочить обоих, и тут Макс кое-что заметил… Нет, сперва он вскочил, нашарил на полу тапочки, шагнул к предбаннику, чтобы там, не мешая остальным, наконец, выяснить, кто из них двоих «че». На секунду обернулся, посмотреть, отчего мешкает Сашка… И вот тогда-то и заметил: Сашкиной кровати не было! Вчера она стояла вот здесь, между Максовой и Андрюхиной. А сегодня — нету. И тумбочки, кстати, тоже…

Макс молча поймал Сашку за руку и молча показал на свое открытие. И Сашка посмотрел, тоже молча. Но разбуженному Сереге это все равно не понравилось:

— Что за ночная ходьба, сейчас у меня кто-то получит!

— И у меня, — поддержал Колян.

— Мне-то оставьте!..

Уже никто не спал, и Макс поделился открытием вслух:

— Тихо, народ! Сашкина кровать пропала.

Несколько секунд ребята молчали, пытаясь понять услышанное.

— И одеяло убежало? Улетела простыня? Брюки хоть на месте? Ну-ка, Сашка, руки покажи!

— Да ты что, лунатик, свою кровать в темноте найти не можешь?! Я сейчас свет-то включу, только учти… — Колян действительно включил свет. Несколько секунд все жмурились, а потом…

— Правда, нету… Вчера же еще…

— А я вам говорил! — Макс почему-то жутко разозлился на всю компанию. Вот клоуны, им говорят, а они: «Руки покажи!» Больше всего хотелось выйти, хлопнув дверью, но было как-то не до того. Кровати-то нет! И неизвестно, куда она делась, и не связано ли это как-то с тем, что Сашка полночи провел в компании мертвяка… Ну вдруг ему, например, вздумалось окончательно переехать в землянку? Со всей мебелью, так сказать?

Макс уселся, где стоял, на тумбочку Серого и, обращаясь куда-то к Сашкиным ногам, спросил:

— Ты что же, переезжать собрался?

— Куда? — не понял Сашка.

— Туда, где ночью был. Сегодня, вчера…

— Позавчера, — поддержал Андрюха.

— Может, там и кровать твоя, м-м?

При чем тут кровать, Макс еще сам не понял. Но просто так же мебель не пропадает? Ни с того ни с сего? Никто не видел, чтобы кровать выносили, никто не предупреждал, что Сашка переезжает в другой отряд или прямо в лес к Старику… Ребята бы знали, а так… Если человек водится с мертвяком, тут всякие чудеса возможны.

Санек тоже приземлился на тумбочку, сделал невинные глаза и заявил:

— Так у лесника нашего, Палыча. Он просил ему дров наколоть. Старенький он, тяжело ему.

Макс ожидал, чего угодно, но только не этого. Сашка не стал бы врать. Не потому, что он такой честный, а потому, что себе не враг.

Они с Максом познакомились в таком несознательном возрасте, что сами не помнят, когда это было. И с Серым, и с Коляном, и с Андрюхой, и с Дэном, и с Семушкой. Они ходят в одну школу, отдыхают в одном летнем лагере, который зимой становится зимним, и так было всегда. Ну разве что до школы был детский сад — тоже один. Они живут на соседних улицах, а кто и на одной. Им никуда друг от друга не деться, пока не окончат школу и не разъедутся по институтам и воинским частям. Вот и скажите теперь: в таких условиях можно ли врать? Сегодня соврешь, тебе еще лет пять никто верить не будет. Это в больших городах всегда можно найти компанию, где тебя никто не знал, а у ребят — весь город друзья-соседи. В одном конце чихнешь, с другого крикнут: «Будь здоров!» Нет, Сашка себе не враг.

Макс уселся поудобнее и попробовал осторожненько намекнуть:

— Ну ты же помнишь: два года назад, в январе, мы с тобой ломали еловые лапы на венки…

— Да все он помнит! — вмешался Колян. — Он нас за нос водит, дурачков нашел!

Вечно этот Колян на всех бычит! Макс еще с надеждой поглядывал на Сашку: ну скажи ты правду, не вреди себе! К тому же всем жутко любопытно и страшновато… Но Сашка и глазом не моргнул:

— Конечно, помню! Только лесник с тех пор переменился, а вы и не заметили!.. — Он попытался улыбнуться, как пытаются предатели в кино, которых уже раскусили, но которые продолжают все отрицать, потому что деваться им некуда… Макс еще не верил своим ушам:

— Как же сменился, когда Старик все тот же! У Андрюхи в телефоне древние-древние фотки есть, давай поищем! Может, и влез где в кадр твой Старик…

— Поищем! — с угрозой пообещал Андрюха. Кажется, Макс это зря сказал. И, как всегда, хотел, как лучше. Неужели Сашка и правда — того? Все знает и не хочет говорить? А главное — почему? Старик его запугал? А может, Сашка уже и не Сашка, а этот… Как там называют слуг мертвяков. И почему, в конце концов, Старик…

А Сашку жалко. Ужасно жалко Сашку, черт его знает, что такое с ним происходит, но Макс ему не завидует. Мало того что прислуживает мертвяку, так сейчас еще и получит. За то, что соврал, это уже очевидно. За то, что скрывает от друзей что-то страшное, о чем надо вопить на весь лагерь, убегая подальше за территорию…

Андрюха между тем ковырялся в телефоне. Макс пытался по лицу угадать: найдет — не найдет? А если не найдет? Еще хуже. Сашку бить не будут, уже вроде как не за что. Но все равно ему никто не поверит, потому что все и так знают: Сашка врет. Все видели Старика сегодня ночью, все помнят похороны, шесть человек не могут обознаться одновременно. Но если Андрюха фоток не найдет, предъявить им будет нечего. Все будут просто знать, что Сашка врет и прислуживает мертвяку, будут его молча сторониться и злиться еще больше…

— Нашел! — Дальше все было очень быстро.

Андрюха встал, не отводя глаз от телефона, шагнул в Сашкину сторону. Сашка рванулся было к дверям, не дожидаясь, пока ему фотки покажут, но за спиной его тут же возникли Колян и Серый. Они закрыли собой дверь. Санек нервно попятился. Макс помахивал перед собой чьим-то свитером, как будто хотел всех разогнать.

— Ребят, вы че?

Серый угрожающе скрестил руки на груди и эффектно парировал:

— Это ты… Че?!

Дэн и Семушка синхронно спрыгнули с кроватей и шагнули к Сашке. Макс еще пытался спасти положение:

— Ну что вы, зачем так-то на человека давить? Сейчас он сядет и сам нам все расскажет. Правда, Санек?

Неправда. Сашка обернулся, скользнул взглядом по Коляну и Сереге и… Ничего не сказал.

Андрюха деликатно за плечи толкнул Сашку на кровать. Остальные обступили кровать хороводом. Макс тоже подошел, мельком глянул на Андрюхин телефон: правильно, вот он, Старик. Тот же, которого все видели сегодня ночью и уже вряд ли с кем-то спутают. А на снимке — лето. Зеленый лес, зеленое озеро (там вечно вода цветет), чьи-то плавки на заднем плане и лицо Старика — на весь оставшийся экран. Андрюха, должно быть, фотографировал обладателя плавок, а Старик влез в кадр и все испортил.

— Что ты теперь скажешь?

Санек затравленно смотрел на снимок, и Макс ему не завидовал. Может, еще попробовать урезонить человека? Видит же, что отпираться бессмысленно.

— Ну зачем ты врешь? Мы же все видели. Может, этот Старик опасен? Может быть, он тебе угрожал и ты боишься нам говорить? Ты скажи, не бойся, вместе-то мы его одолеем! Мы же твои друзья, Санек!

— Еще бы не опасен: мертвяк чертов… — буркнул Андрюха.

Сашку нисколько не задела проникновенная речь Макса. Лежа на кровати, честно глядя в шесть пар глаз одновременно, он только мотнул головой:

— Другой.

Когда человек не хочет говорить своим друзьям правду, это повод задуматься. Когда всю правду друзья уже знают, а человек продолжает отпираться, это повод дать ему в лоб. От хороших дел не отпираются, когда они уже всем известны.

Колян рывком за майку поднял Сашку с кровати и залепил пощечину. Несильно, ладонью, как пощечины дают, но Сашке хватило. Он скорчил гримасу, как будто собирался зареветь (что-то новенькое), и заревел, что совсем уже выходило за рамки. Зареветь, да еще при всех… Макс себе такого с первого класса не позволял — задразнят же! И запомнят. И будешь ты всю жизнь рева-корова, кто ж такое допустит-то?!

Впечатленный мужественностью поступка, Макс шагнул назад. Сашке этого хватило, чтобы вскочить, юркнуть в образовавшуюся щель между Коляном и Серым и выбежать из палаты, хлопнув дверью. Ребята стояли ошарашенные и смотрели на эту дверь. А в окно смотрел Старик.

Макс его заметил, хлопнул по плечу Андрюху, тот — Серого, Серый — Коляна… А Старик стоял себе и смотрел. Тот! Фонарь освещал только одну сторону его лица, а тени совсем не было. И кто после этого скажет, что это не мертвяк?! Все нормальные люди отбрасывают тень. Макс видел его лицо, седые вихры на лысине, черные полоски сажи, забившейся в морщинки вокруг глаз. Остальные, наверное, тоже видели, но никто не спешил делиться впечатлениями.

Старик смотрел не на кого-то конкретного, а так, рассеянно перед собой через стекло. А стекло треснуло. На уровне стариковских глаз возникла тонкая, как волосок, полоска-трещина и пошла-пошла разрастаться паутиной… С тихим шелестом, как листья осенью, мелкие стеклышки осыпались на кровать под окном.

Андрюха вскрикнул и скакнул в сторону. Макс только увидел, что он держится за плечо, и тут колкий взгляд Старика зацепил его. Колкий — в самом буквальном смысле. Когда грудину как будто пробили шилом. Крови не было. Зажимая на всякий случай невидимую рану, он упал на пол, перекатился под кроватями и залег. Лежал и наблюдал, как под режущим взглядом Старика крошится и осыпается краска со стены напротив окна. Как будто ее долбят чем-то небольшим, но очень острым…

— Это что же происходит с утра пораньше?! — Хлопнула дверь, Макс увидел ноги Владика — вожатого и Сашкины тапки. Тапки неуверенно топтались на месте, ботинки Владика притопывали и лютовали:

— Что происходит, я вас спрашиваю?! Что за разборки, шестеро на одного?! Домой захотелось?! Всем сразу?!

Макс не верил своим ушам: Сашка настучал вожатому! Быть такого не может! Забыв про Старика (кому страшен мертвяк, когда здесь такое?!), он выбрался из-под кровати, сел, уставившись на такую невидаль. Вот он, Сашка, стоит носом в пол, вид виноватый. Вот он, Владик, лютует.

— А ты, Макс, не мог их остановить?!

Ну что тут было отвечать? Чуть что, так сразу Макс. И совсем не укладывалось в голове: Сашка — стукач?!

— А это что?! Стекло разбили?!

А Старика за окном уже не было.

— Это не мы… — промямлил Семушка, но его не услышали. Владик втолкнул Сашку в палату, прошипел:

— Подъем через полчаса. Стекло принесу, вставите сами. Еще один такой фокус — все поедут домой. — И вышел.

Сашка осторожно, как провинившийся кот, шагнул к двери, медленно потянулся к дверной ручке. Макс еще сидел на кровати, переваривая новости последней минуты, а ребята уже, похоже, все поняли и перешли к решительным действиям.

Колян сделал Сашке подсечку, даже не вставая: так ногу вытянул и готово — лежит Санек. Подскочил Андрюха с подушкой и накрыл Сашке лицо. Кто не знает стукачей: орать так, чтобы вскочил весь лагерь, они умеют. Колян лениво пнул лежачего Сашку и через секунду к нему присоединились остальные: Семушка, Серый, Дэн, даже Андрюха, держа свою подушку, ухитрялся участвовать одной ногой. Толку было мало, но зато человек создавал видимость работы. Макс тоже подошел. Шестеро на одного — дело, конечно, последнее, но поучить стукача жизни надо.

Он месил ногами вполсилы, постоянно сдерживая то правую, то левую, чтобы не заехать Андрюхе в лоб. Андрюха все еще сидел на корточках, удерживая подушку, и смешно дергал ногой, пытаясь попасть по извивавшимся Сашкиным бокам. Вот ведь: вертится, как червяк! Скользкий, изворотливый… Сашку хотелось убить и забыть. Последнее это дело: жить в одном дворе, ходить в одну школу со стукачом. Вроде ты ни в чем не виноват, а мерзко так, будто чем заразился. Или испачкался. Уничтожить заразу и помыть руки — вот чего больше всего хотелось. Зараза извивалась и мычала под Андрюхиной подушкой. Кто-то сгоряча зацепил Макса по коленке. Пришлось полминуты поскакать по палате на одной ноге и даже чуть-чуть повыть, только тихо, а то Владик услышит. Сашку месили молча и дружно, не особо, впрочем, размахиваясь. Видимо, это гадливое чувство прикосновения к какой-то заразе передалось всем.

Когда Сашка, прихрамывая, весь в слезах, вырвался и побежал к дверям, Макс вышел за ним на улицу только затем, чтобы почистить ноги в сугробе.

Ребята выбежали следом, но догонять Сашку никто не спешил. Все стояли в дверях и смотрели, как улепетывает Сашка: в одной майке со свитером в руках. Свитер волочился по снегу, как лисий хвост, заметающий следы. Макс крошил тапочкой снежную корку и смотрел, как бывший друг уходит навсегда. В лес уходит, к мертвому старику. Будет ему печку топить, дрова колоть будет, а зачем-почему, так и не объяснил.

Просто однажды ночью Сашка сбежал после отбоя. Макс это заметил, но не стал спрашивать зачем-куда, мало ли какие дела могут быть у человека. Просто на следующую ночь Сашка опять сбежал, и это заметили уже все в палате и, конечно, пристали с расспросами. Сашка отмахнулся: «Потом!» — и сделал вид, что забыл. А уже на четвертую или пятую ночь ребята пошли за ним, а дальше вы знаете. Сейчас Максу было странно это вспоминать: столько открытий за несколько дней. И при чем тут исчезнувшая кровать?

Андрюха брезгливо сплюнул в сугроб, а Макс наконец-то осознал, что чистить в снегу домашние шлепанцы — не самая умная мысль. Попутно заметил, что тем же самым заняты Семушка и Серега. Встретился взглядами с Коляном, тот молча кивнул на дверь.

Глава III

Новые открытия

Ложиться никто и не думал. Ребята, ошалевшие от событий минувшей ночи, сидели на убранных кроватях и делали вид, что страшно заняты — кто чем. Обсуждать было уже нечего. В лесу живет мертвяк — это раз. Сашка прислуживает ему, а еще он предатель и стукач — это два. Что да почему — не удалось выяснить, а раз так, то и обсуждать нечего.

Макс приватизировал Андрюхин мобильник и рассматривал древние фотки. Позапозапрошлое лето — с ума сойти, как давно! А фотки — вот они, на маленьком дисплее, смотришь, и узнаешь, и вспоминаешь то, о чем уже сто лет не вспоминал.

Плавки на снимке со Стариком — это Семушкины. Он — подлец — тогда Макса в воду столкнул одетого. Ну Макс, не будь дурак, вынырнул, да и дернул Семушку за ногу, чтобы красивее летел. Это и фотографировал Андрюха, а получилась физиономия Старика. Старик был не с ними: просто подошел в какой-то момент и стал ругаться, что ребята здесь костер жгут. А как не жечь? Лес же, озеро, погода хорошая, Серегина мать шашлыков привезла… Или это в другой год было? Нет, в другой год Старику не понравилось, что Дэн в лесу бумажку кинул. Так ее ж там не будет после первого дождя! Это ж не пакет и не пластиковая бутылка… Но Старик закатил монолог на целую минуту, Макс тогда узнал много новых слов.

За все время, что Макс помнит в лагере, Старик заговаривал с ребятами раза два или три, и то ругался. В остальное время он бродил по лагерю молча, да по вечерам заглядывал в окна, пугая малышню. Макс даже не вспомнил, как зовут Старика. Интересно, это вообще кто-нибудь знал? Сашка говорил «Палыч», да кто ему теперь поверит?! Спросить бы хоть у Владика, да он сейчас злой на весь отряд и белый свет… Лучше потом, хотя бы после обеда.

Утро началось через полчаса. Вошел Владик, цыкнул: «Бегом на зарядку», и у Макса, наконец, появилось занятие. Потолкаться у сушилки, чтобы найти свои ватные штаны, да не перепутать с Андрюхиными, как обычно. Войти в кладовку первым, чтобы шутник Семушка не успел перепутать все лыжи. А то схватишь не глядя свою пару, а она — бац — и не пара вовсе. Одна лыжа твоя, а другая — соседа. Только заметишь ты это не сразу, а круге на третьем, когда крепление начнет жать. Разбирайся потом в лесу, у кого твоя лыжа и чью доломал ты. В городе не так много спортивных магазинов, поэтому лыжи у многих ребят одинаковые.

Сегодня, кажется, обошлось: крепления застегнулись легко, как родные. Макс даже застегнул-расстегнул несколько раз — точно его, надо же! Утренний морозец прихватывал за лицо, утренний Владик суетился и поторапливал. Макс, уже давно одетый, стоял во дворе и смотрел, как просыпается лагерь. Из другой половины корпуса выходили девчонки с лыжами, малышня из седьмого отряда выбегала на улицу налегке: у них зимой зарядка в зале, только до него надо еще дойти. Через весь лагерь по не чищенной с утра дорожке, по расстоянию выходит не многим меньше лыжной прогулки… А первый отряд сачкует. Старшие почти никогда не выходят на зарядку, разве что раз в неделю выйдут с лопатами расчистить дорожки у корпуса: поработали полчасика, вот и зарядились. А так — не выходят. Им лень, а вожатые делают вид, что так и надо.

С обледеневшего крыльца шумно свалился Андрюха с лыжами, встал-отряхнулся, подошел. За ним — Колян (спорим, он его и столкнул?!) и Серый. Девчонки тоже подходили, хихикая, болтая и останавливаясь через каждые пять шагов, чтобы поправить крепление или шапочку. Макс топтался на месте, мысленно всех поторапливая: холодно же стоять! Северный мороз сердитый: по лицу саднило, как будто ногтями.

Владик в своих красных ватниках бегал вдоль окон корпуса, постукивая то в одно, то в другое, наверное, тоже околел всех ждать. Наконец, вышел Семушка (вот почему лыжи не поменял! Не успел!), Ленка и Наташа — вожатая девчонок. Владик не стал их ждать. Одним прыжком, явно рисуясь, он вскочил на лыжню и рявкнул: «Поехали!»

Лыжи хорошо шли по заледеневшим сугробам, снимешь — провалишься по шейку, а так — бежишь и бежишь, одно удовольствие. Макс бежал за зеленой Андрюхиной курткой и думал: «Дикость какая-то! По лагерю ходит мертвяк, в окна заглядывает, стекла бьет, а нам хоть бы что. Мерзнем, деремся. На зарядку вот вышли».

— Андрюха!

— Э-э?

— Надо ведь что-то делать с этим мертвяком!

— Угу. Сейчас вон до той осины добежим… У тебя топорик-то есть?

— Я серьезно!

— Да какие тут шутки! Сейчас по-быстрому сварганим осиновый кол, вобьем Старику куда надо. А потом выяснится, что он не только живой, но и тесть начальника лагеря… Или начальника милиции, как он там называется. Вот весело-то будет!

— Да какой же он живой?! Ты же сам видел!

— Видел, — согласился Андрюха. — А все равно не верю. И точно не пойду к нему с осиновым колом. Я как-то не привык без нужды прибегать к силовым методам. Да еще таким…

— Без нужды?!

— А что он тебе сделал? — Андрюха обернулся, и в этом был неправ. Увлеченный разговором Макс тут же наступил ему на лыжу, и этого хватило, чтобы оба свалились в сугроб. Максу в спину въехал кто-то из девчонок, и этой девчонке, кажется, тоже въехали…

— Что за куча-мала в хвосте?! — Вот Владик любит говорить, что у него глаза на затылке. А иногда так и кажется, что не врет. Он же впереди, в пятидесяти метрах повернут к ним спиной! Разглядел-таки!

Макс поспешно вскочил, отряхнулся, бросил «Извини» то ли Андрюхе, то ли Владику, то ли кому-то сзади. Ему не терпелось продолжить разговор, но пришлось еще и бежать, догоняя остальных.

— Ну он же мертвяк, Андрюх! Ты что же, не понимаешь?!

— Понимаю. Бери осиновый кол — и вперед! Может, и уговоришь кого составить компанию. А я не соучастник.

Макс прикусил язык. Андрюха прав: тыкать кольями в людей, пусть и мертвых, — верх безответственности. А вдруг и правда живой? Раз в жизни и шесть человек могут ошибиться одновременно. В любом случае, ни Андрюхе (чего он не скрывает), ни Максу духу бы не хватило вот так подойти… Бр-р! Нет уж, пусть он мертвяк, но пока не лезет, лучше не трогать. Хотя какой «не лезет», а Сашка?! Еще вчера был парень как парень, только болтался где-то по ночам. А сегодня соврал своим, настучал, разревелся, убежал…

Странно, что Владик Сашки не хватился. Он перед зарядкой сто раз проверит, все ли на месте, не любит, когда от спорта отлынивают. Еще столько же раз проверит после и вечером перед отбоем. К обеду Сашка, скорее всего, вернется. Погуляет и придет, куда ему деваться-то? Если, конечно, сейчас не добирается на попутках до дома. Макс бы так и сделал, если бы его всей палатой отмутузили за дело. А из дома — сразу куда-нибудь далеко, где никто тебя не знает. В Москву или в Африку…

Остаток зарядки наученный сугробом Макс молчал и придумывал, что делать дальше. После, когда умывался, сделал еще одно открытие: Сашкиного крючка для полотенца тоже не было. Ни дырки от шурупа, ни следов клея, ни даже просто пустого места! Крючки, как всегда, торчали плотной шеренгой без щербин, вот Серегин, вот Коляна… А Сашкиного среди них не было. Не было и Сашкиного места в столовке: прямоугольный стол, где они всегда сидели вшестером (Серега уходил за соседний), зачем-то придвинули к окну, и Сашкино место занял подоконник. А самое главное, Максу показалось, что никто, кроме него, ничего этого не замечает. За стол ребята сели с таким видом, будто он всю жизнь здесь стоял. Ничего никто не сказал! Даже простого: «О! Передвинули!» — не было.

И мог ли после этого нормальный человек спокойно завтракать, убираться в корпусе или там в мастерскую идти, выпиливать из фанерки какую-нибудь ерунду? Чтобы мать полюбовалась и убрала в шкаф, где у нее коллекция твоих позорищ. Рисунки там, десятилетней давности, пластилиновые червяки… Разве мог нормальный человек спокойно жить, когда по лагерю гуляет мертвяк, а другой человек, все-таки ненормальный, пропал вместе со всей мебелью, и никому нет до этого дела? Минут пять нормальный человек молча прихлебывал чай, слушая, как другие ругают утреннюю кашу, потом не выдержал, вскочил и рявкнул на всю столовку:

— Вы что, совсем ничего не замечаете?!

Все обернулись на Макса. Владик за своим столом поперхнулся и посмотрел так, что либо ты ему сейчас скажешь, что у него в тарелке бомба, не меньше, либо получишь по шее за то, что отвлек вожатого из-за ерунды. Повариха Надежда Ивановна помешала в котле, озабоченно поглядывая то на кашу, то на Макса, мол, что не так-то?

— Чего не замечаем? — спросил Колян. Все, кто был в столовке, весь лагерь выжидающе смотрел на Макса.

— Стол передвинули…

Хохот был такой, что даже Владик оттаял. Он гоготал громче всех, а Макс не знал, куда деваться. В другом конце столовки кто-то оглушительно скрипнул стулом и объявил:

— Внимание! Срочное объявление! Я сегодня почистил зубы!

И новый хохот. Макс, конечно, старательно смеялся вместе со всеми, но подумал, что подкалывать его теперь будут, если не до конца смены, то до ужина точно. Глупо вышло.

Андрюха просмеялся и спросил:

— Ты чего дерганый такой?

И Макс честно ответил:

— Из-за Сашки.

— Из-за кого? — И это был еще один дурацкий сюрприз, кажется, четвертый за это утро. Но Макс ему все-таки напомнил:

— Кого ты с утра ногой месил.

— А-а.. — Андрюха странно наморщил лоб, как будто дело было не час назад, а в прошлой жизни. — Да забудь ты! — Судя по его лицу, он уже сам забыл.

А остальные и не вспоминали! Колян вдохновенно рассказывал Семушке, как они вчера с Дэном играли в пинг-понг и кто сколько раз выиграл. Семушка слушал и потихоньку солил Дэнов чай, в общем, жизнь кипела.

Может, и Макс переживает зря? Ну, допустим, пропала Сашкина кровать, так можно найти этому объяснение. Сломалась, например, ее и уволокли чинить. Ребятам не сказали, оно и понятно: тоже мне, событие, чтобы всем объявлять! Крючок? Ерунда: они ж не подписаны, как в детском саду, просто разные. Макс мог и не заметить Сашкиного, а все туда же: «Пропал, пропал!» Про передвинутый стол теперь и говорить не хочется. Может, и правда ерунда? Вернется Сашка. Побегает и вернется. Если до вечера не объявится, надо будет позвонить ему домой. Наверняка туда и отправился.

За утро палату проморозило так, что Макс как вошел в куртке, так в ней и остался. Ребята после завтрака разбежались кто куда, и про окно, разбитое Стариком, никто не вспомнил. На кровати Дэна у окна сидел угрюмый Владик, тоже в куртке и шапке, и пытался одновременно удерживать стекло и заколачивать гвоздик в раму. Стекло нехорошо дребезжало.

— А чего ты нас не подождал? — Макс подошел с невинным видом, придержал стекло, получил молотком по пальцу. Несильно, по раме-то как следует не ударишь.

— Дождешься вас… — ворчал Владик. — Кто разбил-то? И чем? Как будто снаряд влетел! — Он красноречиво сдул с подоконника стеклянную крошку. — Подмести не забудь.

— Ага… Это с улицы чем-то кинули. — Макс решил пока не рассказывать про Старика. Вот порасспрашивать — другое дело. — Слушай, а ты помнишь нашего лесника? Который в землянке живет?

— Палыча-то? Он же два года как умер!

— Да… А вместо него кто теперь?

— Вроде не нашли никого. — Владик пожал плечами. — А что, твой дед хочет? Так давай, я поговорю. Что ему, правда, на пенсии делать?

— Он еще не решил… — Меньше всего Максу хотелось, чтобы его дед отправился в землянку к тому мертвяку. Однако же шесть человек одновременно не ошибаются. А если и ошибаются, то их не шесть, а семь… — Я почти не помню Палыча-то этого. Он редко разговаривал, и то — ругался.

— Ага! — поддержал Владик. — Про него болтают, что он даже зарезал кого-то… Только брехня это все, вот что. Просто когда он только пришел, двое мальчиков в лесу пропали. В тот же день.

— Да?

— Это было первый и последний раз за десять лет. Вон у соседнего поселка лес поменьше, а каждый год по человеку забирает. А у Палыча… Брехня, в общем. К тому же давно было. Я еще в седьмом отряде был.

— Вожатым?

Владик хихикнул, проверил пальцами стекло — держится.

— Вожатым, ага… Подмести не забудь! — Он уже собрался уходить, но Макс его остановил:

— Погоди! А это… Кровать-то Сашкину куда уволокли?

— Чью?

— Сашкину же!

— А!.. Сашкину… Не знаю, мне никто ничего не сказал. Кто за ней приходил-то?

— Не видел.

— Странно… Ну, значит, новую принесут! Перебьется же до вечера твой приятель? — Владик пожал плечами и ушел к себе. Кажется, он бормотал под нос что-то про Сашку.

Глава IV

Землянка

Лапы больно стегали по лицу, голые кусты норовили вцепиться в куртку и никогда не отпускать. Слабенький Андрюхин фонарик (еле выпросил!) освещал сугробы и сугробы. И далеко там еще до этой землянки лесника?! Больше всего Максу хотелось бросить все и бежать в лагерь, но разве так можно?

Сашки никто не хватился. Вообще никто! Ладно ребята, в конце концов, никто не любит стукачей. Но Владик!

Когда Сашка не пришел завтракать, Владик даже не заметил. В обед и ужин — то же самое. Перед отбоем Макс уже не выдержал и сказал Владику, что Сашки нет, если он не в курсе. Знаете, что он ответил? «Дело хозяйское» — вот так и ни словом меньше.

Так не просто не бывает, а не бывает вообще! Если перед отбоем кого-то нет в палате, вожатые поднимают на ноги весь лагерь. Оббегают по периметру всю территорию туда и обратно, расспрашивают всех, кто попадется, объявляют по громкоговорителю все, что думают о нарушителе режима, заглядывают в соседние корпуса, пару раз даже в лес бегали. А как же! В лесу кабан, росомаха, волки дальше, но тоже заходят иногда… А лес, на минуточку, окружает всю территорию лагеря. Надо быть очень, очень беспечным, чтобы не найти человека перед отбоем и сказать: «Дело хозяйское!»

Макс бежал к землянке Старика. Он уже успел и весь лагерь оббежать, и позвонить Сашкиным родителям… Да-да, тетя Галя тоже удивила: сперва спросила: «Какой Саша?» Узнав, что это, оказывается, ее сын и что его с утра нет в лагере, только хмыкнула: «Значит, зашел куда-нибудь, не бери в голову». Вообще, все вокруг реагировали слишком странно на исчезновение Сашки. Так, будто им не просто нет до этого дела, а как будто и самого Сашки нет. Кому ни скажешь, все обязательно переспросят: «Какой Сашка?» Прямо массовая амнезия какая-то!

Поэтому Макс бежал к землянке Старика. Заглянет в отдушину, увидит, что Сашка там, живой и здоровый, и пойдет себе обратно в лагерь. Обиды обидами, а бросать своих — последнее дело. Не так уж далеко бежать: вон вчера ребята увидели покойника, так через минуту были в палате!

За деревьями блеснул свет. Не белый, как от Андрюхиного фонарика, а желтовато-огненный, какой бывает от керосинки: вот она, землянка. Макс выключил фонарик и сбавил шаг. Страшно? И да и нет. Ребята из Коноши леса не боятся. Они там живут. Вот так спустишься с первого этажа городской квартиры, хлопнешь дверью с домофоном, перебежишь через железнодорожный переезд под веселые свистки электровоза — и вот он, лес. Чего его бояться? Вот мертвяки — это да. Не на каждом переезде встречаются.

Тихо-тихо, стараясь не шкрябнуть по стене, Макс подтянулся на руках и заглянул в отдушину. Старик сидел у печки с кочергой. На маленькой плите буржуйки еле помещалась огромная кастрюля с каким-то темно-бурым варевом. Запах вроде мясной, но какой-то сладковатый. А Сашки не было.

Макс втиснул физиономию поглубже, в самую отдушину, чтобы отпечаток на лице остался, и хорошенько оглядел землянку. Кровать, сундук, буржуйка, стол. Бесчисленное количество валенок, раскиданных тут и там. В такой обстановочке не затеряешься! Нет Сашки. И где он, спрашивается, тогда?

Старик отставил кочергу и запер дверцу топки. Рукой. Голой. Москвичи не поймут, а Макс опять испугался. Живой человек так не может, ему эти пальцы еще пригодятся. А этот старик, мертвый старик, выпрямился и глянул на Макса в упор:

— Саша, зайди.

Нет, Макс не свалился в сугроб, даже не убежал, хотя имел право: звали-то не его. Он почему-то подумал, что если Старик Сашку зовет, значит, знает, что он где-то рядом. Что сейчас, вот прямо через секунду, он увидит бывшего друга живым и здоровым и с чистой совестью пойдет обратно в лагерь. Вот сейчас откроется дверь предбанника и войдет Сашка…

Старик шагнул к отдушине: раз, два, три — подошел вплотную. Макс так и висел, уцепившись за сруб, сунув нос в отдушину, лицом к лицу со Стариком. Хотелось бежать в лагерь и вопить на весь лес, но для этого надо было разжать пальцы, а Макс еще судорожнее вцепился в сруб и шевельнуться не мог. Старик уставился на него в упор и повторил: «Саша, зайди».

Пальцы разжались сами собой, Макс отвалился от стены и с хрустом спрыгнул в снег. Повторяя про себя, что не дурак, а просто беспокоится за Сашку, он шагнул к двери, толкнул, вошел в предбанник. В темноте чуть не расквасил себе нос, открыл вторую дверь… Прежде чем шагнуть в комнату, обернулся: нет, в предбаннике Сашки нет.

Старик встречал у входа. Высокий, седой, лицо в золе испачкано. В тусклом свете керосинки он выглядел, как чудовища в ужастиках. Или как американские школьники у костра, подсвечивающие лицо фонариком снизу. Только школьники не носят седые бороды. От Старика тянуло костром и хозяйственным мылом, ни холода, ни земли, или что там положено в таких случаях? А все равно жуть берет. Старик стоял близко-близко, если пошевелить пальцами, можно было задеть его штанину. Макс осторожно шагнул в сторону, еще шагнул, далеко обошел мертвяка и встал у противоположной стены. Какая же эта землянка маленькая! И зачем он здесь? Ах да, Сашка! Обстановочку в землянке Макс изучил еще с улицы: не было здесь Сашки, не было! Зато Макс пришел, свеженький, себе на горе, мертвяку на утешение. Надо бы уже бежать отсюда, но поздно: Старик загородил собой дверь.

Макс еще плотнее прижался к стене, пошарил по ней ладонями и нащупал какую-то железку. Не знаю, что такое, но сойдет для уверенности. Железка удобно легла в руку. Так и держа ее за спиной, он шагнул к Старику и заговорил:

— Вы это… Сашка где?

Каверзный вопрос застал мертвяка врасплох. Он красноречиво пожал плечами, оглянулся, как будто ища Сашку:

— Где-то ходит. Не переживай, проголодается — придет. — Он говорил, как будто о пропавшем коте. Хотя и коту в таком лесу пропадать не годится: здесь кабан, росомаха… Жестокий он, этот мертвяк. Макс решил уточнить:

— Вернется куда? К вам, в лагерь, домой?

— Ко мне, я надеюсь. — Старик пожал плечами с видом: «Чем бы дитя ни тешилось». — Мы сегодня должны были двери утеплять, а твоему Сашке погулять вздумалось. Ночью, между прочим, вьюгу обещали.

Макс тихо сполз по стене на корточки. Старик приземлился на табуретку. Так они и сидели друг против друга в разных концах землянки. А Макс пытался понять, что происходит. С каких таких пор Сашка помогает мертвякам по хозяйству — недоумевали вчера всей палатой. Так, кстати, ничего и не придумали. А вот с каких пор зимой утепляют двери?

Объясняем для москвичей: это почти то же самое, что сменить обивку на входной двери, только еще заполнить все щели паклей или монтажной пеной, добавить утеплителя по периметру дверного косяка… В городской квартире это можно делать в любое время года. В деревенском доме возиться зимой на морозе с крошечными гвоздиками и ниточками пакли — неудобно и холодно. «Готовь сани летом» — это про утепление дверей. Ненормальный какой-то этот Старик. Или ему Сашку совсем не жалко. Макс так и спросил:

— Вам Сашку совсем не жалко?

— Чего это его жалеть? — не понял Старик. — Он себе гуляет, а мне опять ночевать в холодной землянке.

— Где гуляет-то? — не сдавался Макс.

— Откуда мне знать? Вернется — спросим…

Обсуждать больше было нечего. Сашка пропал, скорее всего, где-то в лесу. Ни друзья, ни родители, ни мертвяк-лесник нисколько не переживают по этому поводу. Почему? Непонятно, да и неважно. Надо будет завтра собрать ребят и прочесать весь лес. А то этот…

— Вы его хоть искали?

— Зачем? — пожал плечами Старик. — Побегает и вернется.

Как будто и правда кот у него пропал!

— Я пойду. — Макс отпустил железку, которую все еще сжимал для уверенности, встал, оглянулся: мастерок без ручки. Ну и барахольщик этот Старик! А Старик-барахольщик так и сидел на табуретке у двери: вроде не удерживает, но и не выпускает. Макс шагнул к нему, еще, вплотную подошел, а Старик так и сидел, закрыв собой дверь. Макс потоптался около, пытаясь обойти, и попросил:

— Пройти-то дайте!

— Погоди… Если этого нет, может, ты мне дверь утеплишь? Холодно…

— Не умею, — почти не соврал Макс. — Дайте пройти.

— Погоди. Там лопаты в предбаннике, хоть землянку оброй.

Обрыть землянку — не великий труд, проще сделать, чем отпираться. И быстрее. К тому же Старик отодвинулся от двери: лопата-то в предбаннике! Да и землянки обрываются не изнутри. Выскочить бы сейчас, да бежать, но было почему-то совестно. Что, Макс не человек, что ли? Землянку Старику не оброет? Она ж маленькая, работы на две минуты. Было бы от чего убегать!

Лопату Макс нашел, быстренько обрыл землянку снегом. Это и правда быстрее, чем отпираться. Снега в лесу хватает, раз-два и готово.

— Я все! — Макс вернул лопату в предбанник.

Старик вышел, посмотрел, что получилось, и, кажется, остался доволен:

— Можешь ведь, когда захочешь! Давай и дверь, а?

Макс уже стоял на лыжах. Он бросил через плечо:

— Не умею! — И побежал прочь. Делать ему нечего, зимой двери утеплять. Чудной какой-то этот Старик! К тому же мертвый.

Глава V

Он дерется!

Ночь еще не кончилась. И сон не шел: какие тут сны, когда по лагерю мертвяки разгуливают, люди пропадают. А все вокруг ведут себя, как будто так и надо. Может быть, кто-то сходит с ума? Макс пощупал себе лоб, пересчитал пальцы, вспомнил таблицу умножения. Вроде все нормально, хотя все равно не поймешь, если ты и правда того…

Ребята спали давно и крепко. Макс ухитрился вернуться из леса, никого не разбудив, хотя и лыжами погромыхал в предбаннике, и вообще. Вот как теперь уснуть, когда рядом никто не перешептывается, когда Колян ни на кого не цыкает, и даже Семушка не положил под подушку какой-нибудь вязкой дряни?! Дрыхнут все.

Макс лежал и смотрел в окно. Несерьезные уличные фонарики освещали только сугробы да соседний корпус, а дальше — темнота. Макс и так знает: дальше — забор, а за ним — лес. Угрюмый по-зимнему, черный. В темноте кажется, что он подступил еще ближе, к самому корпусу, и заглядывает в окно. А вон тот огонек — не фонарь над столовкой, а керосиновая лампа в землянке Старика. Подмигивает. За окном шумит ветер, да так, что стекла дребезжат, а Максу кажется, что это воет мертвяк в своей землянке. Холодно ему там, вон какая вьюга.

Фонарь опять мигнул, а когда зажегся, в окно уже заглядывал Старик. Все-таки не врет мелюзга, есть в нем что-то жуткое. Вроде старик и старик, если не знать, что он умер давно… Все равно жутко. Стоит, смотрит. Вот чего он, спрашивается, пришел? Чего ему надо? Стоит и смотрит на тебя. Спасибо, хоть стекол не бьет, как вчера…

— Выйди. — Голос доносился как будто из-под подушки. Макс так и вскочил, оглянулся: чего это она? Даже приподнял: нет ли там кого говорящего. Он, конечно, понимал, что с ним говорит Старик, а не кто-то из-под подушки, но оставаться лежать было немыслимо. Он вскочил, нашарил на стуле брюки и подумал, что выходить к Старику тоже не очень-то хочется. Оделся, сел. Чего этому мертвяку надо?

— Выйди! — настойчиво повторил голос, на этот раз откуда-то из-за спины. Как будто Старик уже в палате, вон там, в темном углу.

Что ж это делается! И выходить не тянет, и ослушаться трудно! Макс переставил свой стул на середину комнаты, подальше от говорящих углов. Он тоже парень не промах, его голыми руками не возьмешь! Если что, у Сереги в тумбочке есть отличный медвежий нож. С широким лезвием — шкуру снимать. Пусть только мертвяк подойдет!

— Да выйди же ты, наконец! — Стул выпрыгнул из-под Макса, да еще ножкой наподдал, сволочь. Ну нет! Ползком на четвереньках Макс добрался до Серегиной тумбочки, тихонько открыл дверцу — все равно скрипнула.

— Кто здесь? — пробубнил сонный Серега. Только этого не хватало! А Старик за окном не уходил.

— Конь в пальто. Тебе снюсь. Сухари вот ворую по тумбочкам.

— А… Ну-ну. — Серега отвернулся к стене, и Макс тихонько достал его медвежий нож. Попробуй, Старик, подойди теперь!

Макс вышел на середину комнаты, осторожно за спиной расчехлил нож. Интересно, Старик со двора его видит? По идее, во дворе фонари, а в корпусе темно. Старику со света должно быть не видно. Но у мертвяков же все не как у людей.

— Выходи, кому сказал! — Ближайшая кровать шевельнулась и, как живая, пнула Макса в спину. На кровати заворочался Семушка. Еще не хватало всех перебудить! Нет уж: сам связался с мертвяком — самому и разбираться.

Макс немного помешкал в предбаннике, отыскивая свои галоши (в темноте попробуй выбери из шести одинаковых пар!), накинул первую попавшуюся куртку и вышел.

Вьюга ударила по лицу, Макс аж захлебнулся холодным воздухом. Старик ждал на крыльце.

— Вьюга, — пожаловался он. — Холодно.

— Вижу, — кивнул Макс, сжимая за спиной рукоятку ножа. Неужели Старик и сейчас начнет про свою дверь? Это же безумие! И вообще:

— Что вам нужно?

— Мерзну я, — повторил Старик, как будто Макс должен сам немедленно все понять. А как тут поймешь, когда ничего не понятно?

— Разве мертвяки мерзнут?

Старик не обиделся на «мертвяка»:

— Только они и мерзнут. Ты, мальчишка, понятия не имеешь, что такое настоящий холод!

Ветер с налету врезал Максу в лицо, Макс невольно захлебнулся и закашлял. Понятия не имеешь, что значит настоящий холод, да?

— Я уже замерз. Что вам нужно?

Но Старик как будто не слышал, а продолжал свою воспитательную беседу:

— Не прикидывайся! Я в твои годы умывался во дворе в одних трусах. В сорокаградусный мороз! А дрова колол в одной майке!

— А в школу ходил в одном носке… — Макс начал злиться. — При сорока градусах вода бы в умывальнике замерзла!

Старик зыркнул на Макса так, будто тот родину продал. Причем ему и по двойному тарифу, да еще и обсчитал пенсионера-то! Но дело было не во взгляде. Старик не моргнул, не шевельнул и пальцем, а Макс мешком рухнул в снег.

Будто невидимым пастушьим кнутом ударили в поясницу. Макса согнуло пополам и воткнуло лицом в сугроб. Удар был крепкий: как надвое разбило. Он рыл снег носом, затылком и опять носом, катался, как будто строит берлогу… Берлога получалась: когда Макс, наконец, смог подняться, яма в сугробе была приличная.

Дышать было тяжело, и боль рикошетом отдавала в спину. Чертов мертвяк, кем он себя возомнил! Макс ловко сбил его подсечкой в ту же самую яму, замахнулся ножом…

В живот как будто вогнали кочергу, покрутили и отбросили Макса в свежий сугроб. Он бился подбородком о собственные колени, глотал снег и думал: «Не подавиться бы». Из тысячи звуков ночного лагеря он слышал только собственные хрипы и снежный хруст. Ну держись, дед!

Ноги, наконец, нашли опору, Макс поднялся и на полусогнутых подбежал к Старику. Боднул в живот, разогнулся, с ноги достал в лицо, добавил с правой в челюсть, мазнул лезвием по ладони… И понял, что проиграл.

Никогда Макс не попадал под машину, но ему казалось, что это ерунда по сравнению с тем, как пытал его Старик. По спине, по ногам, даже по глазам, кажется, лупило-резало, как пастушьим кнутом. Вьюга мела, Старик смеялся, а Макс катался в своей берлоге и думал, когда это закончится. Долго думал. Успел наобещать себе, что никогда больше не будет подходить к старикам, драться с незнакомыми, лезть не в свое дело. Да: Сашку больше не искать — тоже обещал. Это очень больно…

Наконец, Старик позволил встать. Макс поднялся, но разгибаться не спешил. Живот и поясница болели одновременно, как будто тебя уже насадили на шампур и сейчас будут жарить. Перед самым лицом в сугробе блестело лезвие Серегиного ножа. И чем он помог? Ничем не помог, кто-то переоценил свои силы. Нож, между тем, надо было вернуть хозяину и по возможности — незаметно. Макс потянулся и получил по рукам невидимой палкой. Старик даже не шевельнулся, а удар был. И какой!..

— Я сам возьму. Иди в корпус.

— Это Серегин!

— Перебьется твой Серега. Не он в лесу живет. — Старик быстро поднял нож и сунул за пояс.

— Эй! Он же меня убьет! — Очередной удар был Максу ответом. Нож отбирать не то чтобы расхотелось, но не сейчас. Сейчас все болит, хочется зайти в палату и упасть.

Старик подтолкнул к двери.

— Пойдем, покажешь, где твоя кровать. Холодно мне в землянке.

И Макс пошел. И показал. И Старик улегся на его кровать прямо в валенках, цинично ляпнув: «Спокойной ночи». Он сразу же уснул, как человек с чистой совестью. А Макс думал, они не спят!

Первым делом он попробовал забрать Серегин нож, но тут же получил по рукам. Старик при этом даже храпеть не перестал, вот в чем штука! И что теперь делать? Хоть спать-то где?

Ребята и Старик синхронно сопели, так умиротворенно, как будто назло. А Макс хромал по темному корпусу туда-сюда. Угораздило же связаться с покойником. Он ведь просто так не отстанет теперь. А еще это… Сашка пропал. Макс шатался по палатам, как привидение. Потом стащил у кого-то покрывало и забрался спать в стенную сушилку. Скинул чьи-то валенки, покрывало на полке расстелил, прикрыл за собой двери. Зато тепло.

Старик разбудил его, наверное, через час, а то и меньше. Открыл дверь сушилки, впустив бесстыжее утреннее солнце, сказал: «Вставай, пошли». Все еще спали.

Вставать хотелось еще меньше, чем идти куда-то со Стариком. Макс дернул на себя дверь, несильно получил по пальцам невидимым прутом и проснулся.

— Куда?

— Ко мне. У нас много работы.

— У нас? — Макс сел в сушилке, ударился головой о верхнюю полку. — У кого «у нас»? Какой еще работы?!

— Печь затопим, дверь утеплим…

— У меня другие планы.

В ту же секунду Макс рухнул с полки, приземлился на нос и согнулся от уже знакомого удара в поясницу, будто пастушьим кнутом. Второй раз вытерпеть это было уже выше человеческих сил. Что там? Печка? Легко! Двери? Надеюсь, хотя бы вьюга утихла. Макс поднялся с пола, нашел в сушилке свои валенки и сказал: «Идем».

Старик шел впереди, протаптывая дорожку в глубоких утренних сугробах. Вот за ночь-то намело! Он почти не оборачивался на Макса, можно было развернуться и бежать, да только по сугробам недалеко уйдешь. Вот сейчас дойдем до проходной и сразу, сразу в будку к дежурному. Дежурный выручит. Может, он и не верит в воскресших мертвяков, но в Старика, который пацана из лагеря уводит в неурочное время, поверит как миленький. Это его работа. Вот уже и забор видно. Во-он там будка дежурного. Вряд ли Старик полезет через забор.

Старик вошел первым, помахал сонному дежурному за окошком. Дежурный — какой-то парень из старших отрядов, Макс его не знал, кивнул. Щелкнула «вертушка» на проходной, Старик толкнул ее и прошел. А Макс нырнул за дверь, отделяющую проходную от каморки дежурного. Щелкнул задвижкой, навалился на всякий случай спиной на дверь и завопил: «Помогите!»

Просьба была неожиданной. Для человека, которого разбудили две секунды назад и проморгаться толком не дали. Дежурный вскочил почему-то по стойке «Смирно», опрокинул стул, спохватился, рванулся к Максу, зацепил стол… Приземлился на четвереньки прямо у Макса в ногах, как будто решил на него помолиться. Старик смотрел в окошко.

— Макс, ты что? Я понимаю, что работать не хочется, ну наколешь дровишек и пойдешь играться. А то даже некрасиво, в самом деле.

Зрелище действительно было некрасивым, особенно то, как дежурный, опираясь то на опрокинутый стул, то на Максовы коленки, вставал на ноги.

— Что у тебя, Палыч, пацан такой буйный?

— Да не проснулся еще.

Дежурный щелкнул задвижкой, ловко выпихнул Макса на проходную и отвернулся к окну спиной, включая электрический чайник.

— Пошли, — приказал Старик, и знакомая боль резанула по ногам. Что ж, пошли так пошли. Печку истопить и правда не труд.

Макс брел по сугробам и думал: зачем? Зачем он Старику? Покойник сам не может наколоть себе дровишек? Глупости. Тот, кто голой рукой закрывает дверцу топки, курит туда, не опаляя усов, вряд ли очень устает от физической работы. Может, просто скучно Старику? Ну сходил бы в кино… Парень на проходной какой-то странный, то ли первый раз в лагере, то ли его еще как-то обошла новость о смерти Старика. Загадки кругом. И хоть бы кто что подсказал!

Землянку за ночь подморозило, внутри было холоднее, чем на улице. Макс даже раздеваться не стал. Вытащил из предбанника несколько полешек, там же нашел топор, вышел на улицу. Сейчас быстренько наколем дров, станет теплее. Старик ушел в землянку и на улицу не показывался. Можно было бросить дрова и бежать на все четыре стороны, но уже не хотелось. Во-первых, надо закончить начатое, а во-вторых, кто этого Старика знает, где он догонит в следующий раз и что такое учудит. Ничего хорошего точно — поясница болела до сих пор. Так зачем проверять на себе стариковский характер? Лучше уж дров наколоть, в самом деле. Надрать бересты, щепочек наделать, вот и готово!

Макс потащил дрова в землянку вполне довольный собой. Сейчас мы здесь устроим Ташкент! Старик сидел на табуретке у стола и с одобрением наблюдал, как возится у печки Макс. Знакомая картина! Макс укладывал дрова и бересту, а сам вспоминал, как совсем недавно, позавчера, кажется, стоял на срубе и наблюдал в отдушину землянки, как у этой самой печи возится Сашка. Где же он? Надо еще раз позвонить ему домой да собрать сегодня ребят прочесать лес.

Сухая береста вспыхнула, Макс еще бумаги добавил, в несколько секунд загорелись дрова. Вот и ладно. Поддувало пошире, заслонку откроем как следует. Воды, наверное, надо нагреть, где тут у Старика была большая кастрюля? Макс оглянулся в поисках посудины и увидел на стене то, чего раньше не замечал. У самой печи в рамочке, чуть ниже уровня глаз висела групповая фотография. Человек двадцать ребят, чуть постарше Макса на фоне корпуса четвертого отряда. Ну да, вот и номер висит, а корпус тот теперь синий. Внизу стояла дата: тысяча девятьсот восемьдесят… У-у! Столько не живут. А покойничек-то наш сентиментальный! Старые фотки вон на стену вешает. Эти парни уже лысые давно, а может, один из них Максов отец, надо посмотреть поближе. Он прикрыл поддувало и шагнул к стене, рассмотреть фотку.

— Это Валька, — сообщил Старик. — И Лешка с ним. Давно, тебя еще не было.

Он говорил так, будто на снимке и правда два человека, а не двадцать. Чем, интересно, они так запомнились Старику? Да он же, небось, не знает, как Макса-то зовут, не говоря обо всех остальных в лагере! А этих помнит…

— Ваши внуки?

— Не… Просто хорошие были ребята… Иди-ка ты дверь утепляй!

Глава VI

Слишком похоже!

В лагерь Макс бежал, не чуя валенок. Во-первых, все нормальные люди давно встали, во-вторых, Владик всех нормальных людей давно пересчитал и убедился, что Макса среди них нет. Сейчас вместо того, чтобы собираться на зарядку, весь отряд стоит на ушах, обсуждая, куда Макс убежал в такую рань и ночевал ли вообще. А Владик небось ищет. Уже, наверное, и по громкоговорителю объявили, что Макс где-то шляется вместо зарядки… Хотя нет, из леса было бы слышно.

Во дворе корпуса никого не было. Макс быстренько сковырнул валенки и вошел в палату. Дэн и Семушка еще спали. Остальные сидели на кроватях, кто с книжкой, кто так болтал, в общем, ни на зарядку, ни просто вставать никто не собирался. «Суббота!» — дошло до Макса. Что ж, тем лучше.

— Привет.

— О! — оживился Андрюха. — А ты где ходишь с утра пораньше?

Меньше всего хотелось рассказывать про Старика. Вроде и поверят — сами знают, что покойник. Вроде и не засмеют — сами боятся до чертиков. А все равно рассказывать не хочется. Кто ж по доброй воле расскажет, как его валяли в сугробе, а потом зимой заставили утеплять дверь? Макс только на секунду замедлил с ответом, а уже все, кто не спал, смотрели в его сторону: «Ну, выкладывай».

— В лес бегал Сашку искать. Надо бы нам вместе, а то второй день уже нет.

— Кого? — не поняли хором Андрюха и Серый.

— Сашки же!

— Из первого отряда? Так он уже дома давно! Его выгнали, слышал…

— Да нет же! Нашего Сашки!

Ребята странно переглядывались между собой, а Макс в очередной раз пересчитал кровати и тумбочки. Чуда не произошло. Сашкиного места в палате по-прежнему не было.

— Что за Сашка-то?

— Фролов же!

— Что-то я не помню: это из какого отряда?

Дожили! Всего-то сутки как человек пропал, а его уже забыли. Ну это Серега шутит. Он просто еще сердится на Сашку, вот и не хочет говорить о нем.

— Хватит уже, а! Человек пропал, а вы все со своими обидами!

— Кто пропал?

Нет, эти люди определенно решили свести Макса с ума. Надеюсь, у Владика другое мнение. Макс только скинул куртку и побежал в вожатскую. Что вообще этот человек себе думает: у него пацан пропал, а он дрыхнет без задних ног.

— Владик! Владик! Ты в курсе, что Сашки нет вторые сутки?

Владик многозначительно дернул ногой под одеялом, пробормотал что-то о лыжах, но глаза открыл:

— Чего тебе?

— Сашка пропал, говорю!

— Какой?

— Фролов.

— Из первого отряда, что ли? Так его…

— Да нет, из нашего!

— Погоди. — Владик сел на кровати. — У меня вроде в этом году Сашек нет.

— Как нет, вчера утром был!

Владик терпеливо встал, достал толстую тетрадку с покемоном на обложке и вытряхнул из нее распечатку:

— Вот смотри, весь ваш отряд. Где здесь твой Сашка? Может, это прозвище?

Макс еще не верил, что можно вот так просто исчезнуть с мебелью, бюрократией и воспоминаниями. Что вожатый, который позавчера еще гонял Сашку за неубранную постель, сегодня сверяется со списком, чтобы его вспомнить и то — не получается. Он несколько раз пробежал глазами список туда-обратно: все были, а Сашки не было.

— Значит, забыли записать. Неужели сам не помнишь?

— Какой «забыли», ты что, издеваешься?! Иди отдыхай, тебе приснилось. — Владик развернул Макса за плечи и подтолкнул в спину. После такого уже неловко обсуждать, был ли мальчик. Но дома-то его должны помнить! Вот приедет сегодня Сашкина мать, посмотрим, что она скажет. Владик сразу сжует свои списки, с тетей Галей шутки плохи. А если не приедет, значит, Сашка давно дома… Позвонить ему, что ли? Макс достал телефон и начал перебирать список адресов. Адресов-то много, а Сашка один… Был. Макс, конечно, перелистал телефонную книжку и по второму, и по третьему разу, хоть уже понял, что бесполезно. Нет такого Сашки. Нет его кровати и крючка для полотенец, нет фамилии в списках, а теперь и телефонного номера нет.

— Ну что? Нашел Сашку? — захихикал Колян, и Максу захотелось дать ему по шее. Что же, в самом деле, творится-то?

— Он у тебя под кроватью, Макс. Сейчас ка-ак выскочит!

— Злые вы! Человек, между прочим, в лес бегал…

— Знаем мы, зачем он туда бегал! И он нам сейчас расскажет. — Колян шагнул прямо на Макса, тот отступил, сел и подумал, что где-то уже видел похожую ситуацию. Отпираться? Рассказать? Поверят, конечно, только приятного мало.

— Мы ждем. — Серега тоже подошел, а за ним остальные. Макс сидел на кровати, а все стояли над ним, как будто он и правда сделал что-то плохое. Знакомая ситуация, а эти ни черта не помнят.

— Подглядывали в отдушины?

— Ага, — простодушно ответил Андрюха и сел на кровать рядом с Максом. Он как будто ждал длинного интересного рассказа о покойниках и утеплении дверей. А чего тут рассказывать?

— Значит, сами все знаете. Дров надо было наколоть.

— Мертвяку?

— Ему. Только не спрашивайте, зачем ему дрова. И я зачем. Я не знаю.

Колян хмыкнул с видом «Хорошо устроился» и задал вопрос, который мучил Макса последние сутки:

— А тебе это зачем?

— Незачем. Он заставил.

Колян ничего не сказал. Макс ожидал, что сейчас посыплются вопросы: «А как?» «А почему ты не убежал?», но все молчали, видимо, пытаясь осознать услышанное. А может, и правда все не так страшно? Одному против мертвяка было страшно, а теперь их шесть. Надо было сразу сказать, вместе они бы придумали…

— А ты не видел мой нож? — спросил Серега, указывая на пустой чехол, торчащий у Макса из кармана. Нехорошо спросил, как будто уже поймал на краже. Максу же было надо, он все объяснит:

— Ночью взял от Старика отбиваться. А он отобрал. Ты спал, я не стал спрашивать…

— Ты уходил утром. Я слышал, как ты шумишь в предбаннике.

— Да, а Старик пришел еще ночью. Я взял нож, думал, отобьюсь…

— А утром пошел к нему колоть дрова? Скажи честно: стащил и потерял! — разозлился Серый.

Макс уже устал возражать. Да, по сути так оно и было: стащил и потерял. И при чем тут вообще этот нож?

— Да вы что?! У меня тут с мертвяком проблемы, а вы… Друзья называется!

Друзьяназывается переглянулись, и Колян вынес вердикт:

— По-моему, он заговаривает нам зубы.

Били не больно, так, в четверть силы, будто у них тут тренировка по карате. Важно было не побить, а наказать пообиднее, что уж тут непонятного?

И не то обидно, что бьют. И даже не то, что ты ничего такого не сделал, не за что тебя бить-то. У тебя настоящие проблемы, а тут лезут с какими-то ножичками, будто ты и есть тут злодей, да еще и наказывают. Детский сад! Даже не это обидно. А то, что эти рыцари грязного валенка так самоотверженно лупят своего же, якобы вора, пятеро на одного. Они не защитят тебя от настоящей опасности. Ты по-прежнему один против Старика — вот что обидно. И якобы сам виноват… Обидно делать такие открытия о собственных друзьях. Макс как никогда хорошо понимал Сашку: хотелось встать и уйти и никогда их больше не видеть. Ну уж нет! Он слишком хорошо помнит, чем это кончилось для Сашки. Не хотелось вот так просто исчезнуть отовсюду, так что ни в какой лес Макс больше не пойдет. Просто его друзья — не такие друзья, как он себе навоображал. С этим-то можно мириться.

ГлаваVII

Спасение!

В столовую шли непривычно тихо, как будто чувствовали, что сделали что-то не то. Даже девчонки не болтали, хотя им-то откуда знать, что такое произошло пять минут назад. С Максом никто не разговаривал. Андрюха по дороге хотел что-то спросить, но быстро спохватился, замолчал и стал рассматривать свои валенки.

«Ну и пусть, — думал Макс, расшвыривая ногой мягкий утренний снег. — Тоже мне, друзья! У человека проблемы, а им ножик дурацкий дороже». Он старательно себя уговаривал, что разберется со Стариком сам, но прекрасно знал, что нет, не разберется. Что чертов мертвяк сильнее и не отвяжется просто так. Знать бы еще, что ему надо. Вот чего пристал к человеку, а? Обычно в кино такие сразу признаются: «Мне нужна твоя душа». Или так убить хотят, чего тоже не скрывают. А этот? Не помощник же ему, на самом деле, нужен?! Дрова колоть?! Зачем вообще мертвяку дрова?! Хотя Старик говорит, они мерзнут…

Столы опять переставили. Тот, за которым они сидели сперва вшестером, потом впятером, задвинули между двумя другими так, что осталось только четыре места. Макс был слишком задумчив, чтобы сразу заметить, а когда все уже сели, спохватился:

— Очень мило. А где же я сяду?

Тишина. Андрюха молча пожал плечами, за соседним столом захихикал кто-то из девчонок, не над Максом, а так… Ах да! С ним же никто не разговаривает! Совсем одичали: человеку сесть некуда, а они…

Макс оглянулся: у младших отрядов места было полно, только подсаживаться нельзя — задразнят. У старших тоже, и тоже нельзя: не пустят. Господи, из такого пустяка люди ухитряются сделать проблему! Макс шагнул к старшим и передумал. Шагнул к младшим — ну уж нет! Да что он себе, места не найдет? Во-он там за служебным полно места. Не прогонят же его вожатые?!

Макс пристроился на краешек, сказал всем: «Приятного аппетита», — и только тогда, наконец, испугался. Все повторяется. Слишком точно, слишком дотошно, чтобы быть совпадением. Сашку побили, он убежал, тут же исчез его крючок для полотенца, место за столом, кровать… Нет, кровать исчезла раньше. А кровать самого Макса? Вроде на месте пока, но он был слишком занят этим утром, чтобы мебель пересчитывать… Макс ковырялся в тарелке, смотрел в окно на голый зимний лес и как будто видел, как мигает огонек в землянке, слышал, как трещат в печке дрова. А Старик сидит один и ждет. Кого ждет? Макса ждет. Неизвестно, что такого он сделал с Сашкой, но Макса теперь в покое не оставит. Макс у него следующий.

Вожатые мирно болтали за столом, не обращая внимания на Макса. Никто не то что не удивился, а даже не заметил его. А может быть, он — того? УЖЕ пропал?! И никто его не видит? Потому и ребята не разговаривают, а вовсе не оттого, что утром поссорились? Может, он теперь невидимка, кто этого Старика разберет, что он с людьми делает?

Ошалев от такой идеи, Макс поднял стакан с чаем, да и вывернул на Владика!

Нет, сперва он, конечно, подумал. Немного. Например, о том, что он скажет, если его все-таки заметят…

— Владик, извини, я не нарочно!

От такой наглой лжи Владик даже растерялся и несколько секунд молча протирал глаза. Наташа, вожатая девчонок, осуждающе посмотрела на Макса, остальные за столом переглядывались-перешептывались, кто-то на всякий случай попрощался и отошел. А вот ребята, кажется, ничего не заметили. Наверное, это Макса и спасло: Владик бы не потерпел, чтобы над ним смеялись. Проморгавшись, он рявкнул на Макса:

— Ты что здесь вообще делаешь?!

— Столы передвинули, — буркнул Макс, и общий хохот был ему ответом. Говорил же: до конца смены будут дразнить!

— Во-он!

Максу опять захотелось хлопнуть дверью и убежать подальше. Вместо этого он встал и пошел на кухню. Мимо столов старших, младших и своих под общий хохот. Мимо окон, куда заглядывает, подмигивая, страшный лес. Кому вообще это пришло в голову — строить лагерь прямо в лесу?! Он обошел стойку с котлами и толкнул дверь с табличкой «Служебное помещение». Уж там-то ему найдется место! Надежда Ивановна всегда рада помощникам. Она сидела прямо напротив двери: пожилая, улыбчивая, в замызганном белом халате. Она никогда не спрашивает: «Зачем пришел?» — потому что и так все видит.

— Места, что ли, нет? — Она кивнула на стакан и тарелку в руках Макса, и он тоже кивнул. Что тут говорить-то? Нет ему в столовой места, нет. Он приземлился напротив Надежды Ивановны за маленький столик у окна. Меньше всего хотелось есть, ну раз уж пришел…

За спиной поварихи громоздилась пирамида грязных кастрюль, за спиной Макса шумела вода: дежурные уже мыли посуду.

— Я вам помогу, — пообещал Макс и даже как будто развеселился. Кухня — такое место, здесь можно до вечера застрять, и все равно работа останется. И не надо идти ни в палату, ни в мастерскую. Не надо выслушивать молчание ребят и гадать: видят ли они тебя или уже забыли? Просто дуются или тебя уже нет? Не надо ни с кем драться непонятно из-за чего и ссориться так, чтобы захотелось хлопнуть дверью и убежать. Бежать нельзя. Убежал один. Надо все время быть на виду, хоть у Надежды Ивановны, мозолить глаза, пусть тогда попробуют тебя забыть! Хорошо, сегодня родители приедут, уж они-то помнят, как выглядит их сын. Захочешь — не пропадешь.

Мысль о родителях успокоила. Макс даже поел. Даже помог поварихе, как обещал: убрал со столов, вымыл на кухне посуду, взялся за пол… Иногда он подбегал к окну, посмотреть, не идут ли по тропинке от проходной родители?

Они приехали только после обеда. Макс успел перемыть, наверное, тысячу тарелок, схватиться за горячую кастрюлю, наверное, десять раз, поцапаться, наверное, с десятком дежурных и бесчисленное количество раз попасться Надежде Ивановне под ноги, хорошо, без последствий. Когда он увидел родителей в окно, работы оставалось не меньше, ну ради такого случая…

— Там мои родители приехали! — крикнул он. — Я побегу?

— Беги, чего спрашиваешь! Была охота на кухне время тратить. И не дежурный ведь!

Макс кивнул, зачем-то бросил: «Спасибо» и побежал на выход.

— Стой, кто идет! — Отец перехватил его в полете, чуть не уронил, но это не считается. — Дай на тебя посмотреть? — Он вертел Макса в руках, как тряпичную куклу или как вертят детей, которых давно не видели. Очень давно. Неделю.

— Ты что же это? Все вон во дворе бегают, а ты на кухне торчишь? Мы тебя потеряли! — Мать кивнула на ребят, которые и правда бегали во дворе корпуса, перебрасываясь снежками. Макс тут же сник. Разве ей объяснишь?

Он пожал плечами, вывернулся от отца, сказал:

— Пошли в корпус, холодно.

— Ты, по-моему, даже не рад нас видеть! Что такой кислый, эй?

— С ребятами поссорился.

— Помиритесь, — засмеялся отец. — Первый раз, что ли?!

Макс кивнул: вопрос закрыт. Но легче не стало. Чем ближе Макс и родители подходили к корпусу, тем слышнее были вопли играющих ребят, Максу даже снежком досталось. Все играли, а он в кухне торчал по чьей-то милости.

По дороге начались обычные родительские расспросы: «Как тебе живется, дорогой сын?», «Как ты поправляешься?», «Достаточно ли тебя развлекают утренними лыжными прогулками и дежурством по кухне? Может быть, дома добавим?» Макс рассеянно отвечал и думал: «Вот дикость! Меня преследует сумасшедший покойник, а я тут о лыжах беседую…» У самого корпуса он зажмурился, чтобы не получить шальным снежком в глаз, взбежал на крыльцо, первый вошел в палату и хорошенько прикрыл за отцом дверь. Слушать, как веселятся без него, было выше его сил.

— Ну показывай, где ты спишь, — потребовала мать, едва переступив порог палаты. За этим сюда Макс и шел. Он с утра так и не удосужился заглянуть: цела его кровать или уже все? А сейчас… Да кто бы сомневался: кроватей было пять, и Максу ни одна из них не принадлежала.

— Ну?

И что прикажете отвечать? «Мою кровать упер старик-покойник, а скоро и меня заберет?» Или соврать и разбираться самому? Макс выдохнул и плюхнулся на Серегину:

— Садитесь. — К счастью, никого из ребят в палате не было.

— Ничего так, хотя я бы у окна устроился, — болтал отец. — Летом не жарко и по ночам убегать удобно.

— Не, там дует…

Дурацкий разговор тяготил. Хотелось упасть на пол и вопить: «Заберите меня отсюда! Меня преследует мертвец, мой друг уже пропал, а другие друзья мне и не друзья вовсе!» Интересно, родители поймут? А если поймут, что сделают? Пожалуются начальнику лагеря? «Ваш покойный лесник избивает по ночам нашего мальчика». Да их в психушку отправят! Лучше уж молчать… А еще лучше — бежать. Прямо сейчас. А Сашка? Что Сашка? В городе Макс просто зайдет к нему домой и выяснит, может, парень давно дома. А нет, так будем искать… Надо бежать, надо. Здесь Старик его в покое не оставит. Наврать матери, что заболел, пусть забирают… Вместо этого Макс привередливо спросил:

— Вы на машине?

— Хочешь домой? — поняла мать. — Почему? Тебе всегда здесь нравилось…

— Ага, — буркнул Макс и пробормотал что-то об утренних зарядках и ссоре с Андрюхой.

— Да поехали! — одобрил отец. — Без тебя ремонт стоит! — Он смеялся! Понимаете, смеялся! Как будто удачно пошутил, да знал бы… Тоже мне, напугал кота сосиской! Ремонт, подумаешь! Если б он знал!..

— Да легко! — в тон ему ответил Макс, и действительно стало легче. — Посидите, я быстренько!

Настроения сразу прибавилось. Макс даже отыскал свой рюкзак, хотя думал, что он исчез вместе с кроватью. Лыжи чуть не оставил (они и не думали пропадать, стояли себе на месте. Ну, если это опять не Семушкины проделки). Он быстро собрался и потянул своих к выходу. Во-первых, ему не терпелось уехать, а во-вторых, Макс не хотел, чтобы кто-нибудь вошел в палату в разгар его сборов и понял, что он уезжает. Вечером-то, конечно, все заметят… Наверное.

У администрации обнаружился сюрприз: Макса уже не было в списках. Мать немного поскандалила по этому поводу, но согласилась, что это уже неважно. Документы нашлись, и то хорошо.

Макс первый выскочил за проходную, и только там стало по-настоящему легко. Странно, что такая простая мысль не пришла в голову раньше: взять и уехать домой от всех дотошных покойников.

— Как ты сразу повеселел! — заметил отец.

— Еще бы! — поддакнул Макс, но зачем-то спохватился: — Достали эти утренние пробежки!

Машина ехала, деревья и столбы мелькали за окном, и лес отдалялся, что не могло не радовать. Отец смеялся и пугал ремонтом, мать ворчала, что хватит ребенка пугать, никто тебя, Макс, эксплуатировать не будет, не слушай его… Вот заботы у людей, а?

Глава VIII

Все только начинается

От лагеря до города на машине чуть меньше часа. Макс извертелся, оглядываясь на лес, казалось, что Старик бежит за машиной по пятам и с такой же скоростью. Не смешно. Кто их, мертвяков, знает? Дома в городе, конечно, тоже есть лес, но не этот, другой, да он и поменьше будет. «Если все обойдется, летом по ягоды не пойду, — решил Макс. — И в лагерь не поеду. Буду дома сидеть. Один. До старости». «До старости» ему понравилось. Вот станет Макс таким же стариком, тогда еще посмотрим, кто кого! Или хотя бы просто взрослым.

Машина въехала во двор: здравствуй, родная пятиэтажка! Сейчас запрусь в своей комнате, окно зашторю, завалюсь с книжкой на диван! И никаких мертвяков!

Макс выскочил из машины, дом, милый дом, код домофона еще не забыл, три ступеньки, первый этаж. Где ключи? У отца ключи. Да сколько же можно машину ставить?! Хлопнула дверь подъезда — вот и родители, и часа не прошло.

— Да за тобой не угонишься! Эту бы энергию…

— Открывай уже свои мирные цели! — Макс нетерпеливо топтался у двери.

— Открываю-открываю… — Отец уже доставал ключи. — Да, в туалете тоже ремонт!

Под смех матери Макс влетел в квартиру, разулся на ходу: приехали, неужели? Отец не шутил: дома был такой раскордаж, что сразу ясно: люди ремонт затеяли. Сплавили ребенка в лагерь к мертвяку и затеяли. Интересно, а у Макса в комнате… Опа!

Макс влетел к себе и так и остался стоять посреди комнаты, в углу пыльного прямоугольника, где раньше был шкаф. Почти одновременно из коридора подала голос мать:

— Ой, слушай, а где же ты спать-то будешь? Мы же всю твою старую мебель выкинули! А у меня просто вылетело из головы… Наверное, не стоило тебя забирать, пока… — Она вошла, и Макс прекрасно знал, что это она, и все равно вздрогнул.

Выкинули. Ему показалось другое.

— Очень хорошо! Отцовский спальник достану… — Он прошел мимо матери в коридор, взял табуретку, полез на антресоли за спальником. Выкинули… Руки еще тряслись, и ноги на табуретке, кажется, тоже. Вот сейчас кто-то навернется… Где же этот спальник?! Мать уже материализовалась рядом, ей же на голову упаду…

— Ты не расстроился?

— Шутишь! Я очень рад. Отойди, а то упаду тебе на шею.

— Ничего, она привыкла! — Вышел из ванной отец. Макс его не видел и вздрогнул. Табуретка пошатнулась…

— Ну я ж говорил! — Макс выбирался из-под спальника, отец хохотал и вытаскивал мать из-под Макса. Матери тоже было весело. На ножках устояла только табуретка.

Макс перекинул спальник через плечо и пошел к себе. Дикие люди, все бы им хохотать! А человек весь на нервах. Хотя, справедливости ради:

— Я что-то по вам соскучился.

— Пол сперва протри, чудо! — Мать еще смеялась. — Там пыль…

Макс вошел к себе, прикрыл дверь и кинул спальник на окно. Комната без мебели казалась большой, хоть забег устраивай. В футбол играть — тоже можно. И хорошо, что выкинули старый диван! Он скрипел так, что мыши в подвале пугались. А сейчас можно чудесно устроиться на спальнике. Найти бы еще, куда мать все книги распихала! Шторы с окна тоже сняли, ну и пусть, так светлее… Макс быстренько сбегал за тряпкой, вытер себе на полу пятачок для спальника, нашел книгу, подушку и улегся, как хотел. Из коридора, должно быть отец, потихоньку просунул под дверь широкий шпатель. Намекает, что ли? Макс хихикнул, взял и пристроил шпатель на книжку, чтобы страницы не переворачивались.

Глава IX

Он вернулся

Ночь застала Макса врасплох. Кто-то зачитался и не вышел ужинать, когда звали, отказался смотреть фильм, хотя тоже звали, и теперь сидел один в жуткой тишине. Он смотрел на последнюю страницу книги с ехидной надписью «Конец» и думал, что ничего страшного, он же дома. На окне больше не было штор, а днем это только радовало. Ну не придет же сюда Старик! Не придет же! Ну куда ему — мертвяку в такую даль!..

— Выйди.

Макс вскочил, уставился в окно, прямо в глаза подошедшему Старику. Нашел!..

— Выйди. — Острая боль резанула под коленками, Макс рухнул на пол носом. «Хочет, чтобы я вышел, а сам на ногах стоять не дает… Ну нет!» Старик его рассердил. Тем, что нашел, тем, что дерется, вообще… Ползком, ноги еще болели, Макс добрался до двери и очутился в коридоре. Здесь хотя бы нет окон…

— Выйди! — Голос доносился откуда-то из прихожей, из самого темного угла, где висят черные куртки и пальто. Да такие черные, что не поймешь: есть там вообще стена? Хоть что-нибудь есть? Или стоит кто-то? Вон-вон там, в углу…

— Выйди! — Невидимый пастуший кнут резанул по шее, заставив согнуться пополам. Так, я дома! Родители рядом. Вот за той дверью родители… Макс толкнул дверь, споткнулся и плюхнулся в ноги на родительский диван.

— Отец! Вставай, меня убивать пришли!

— Кто?

— Мертвяк один.

— А… Ну тащи спальник, да ложись здесь. Я думал, ты уже большой…

— Я серьезно!

— Что? — Отец сел на кровати. — Кто здесь?

— Он на улице. — Макс кивнул на окно. Старика там, понятно, не было. — Он смотрит в мое окно!

— Тихо. — Отец встал, повозился, нашаривая тапочки, и, наконец, вышел в коридор за Максом. — Кто он вообще?

— Мертвяк. Из лагеря.

— Это прозвище?

— Нет, он правда… Ой, и здесь нет! — Секунду назад Старик еще был за окном. Макс подошел, глянул. Пустой двор, белые сугробы, и даже следов под окном — нет…

— Только что здесь был!

— Не думаю. — Отец тоже рассматривал сугробы под окном. — Тебе приснилось.

— Да нет, он правда…

— Ложись у нас, если хочешь. Я думал, ты уже большой. — Отец вышел, и Макс выскочил за ним:

— Я не вру!

— Выйди. — Старик напомнил о себе на этот раз ударом по спине. Макс тут же согнулся, не переставая уговаривать отца:

— Слышишь? Это он меня зовет! Он меня покалечит, если я не выйду. Слышишь?

— Что я должен слышать? — Отец оглянулся и даже включил свет.

— Выйди! — требовал Старик, добавив удар по ногам.

От удара Макс шлепнулся на колени, и отец понял по-своему:

— Хватит меня дурачить! Не спится — иди и правда проветрись. Нашел повод для шуток!

— Я не вру!

Отец рывком поднял Макса за майку, сорвал куртку с вешалки, подтолкнул ногой ботинки:

— Иди проветрись, если не спится. К своему… Кто там тебя зовет? А я устал. Спокойной ночи. — Он шагнул к своей комнате, открыл дверь. У Макса была только секунда, чтобы его переубедить:

— Я не вру… — прозвучало жалко и тихо. Кажется, отец его даже не слышал. Он закрыл дверь.

— Выйди! Выйди! Выйди! — Удар за ударом заставили подойти к дверям и одеться. Что ж: Макс хотя бы попытался.

Старик стоял у подъезда, сгорбленный и злющий. За его спиной тарахтела заведенная ржавая «копейка». А Макс еще смеялся: «Не побежит же Старик пешком за машиной! Не пойдет же меня искать в город!» Не пошел, поехал.

— Садись. — Старик даже не ударил, а так. Невидимый пастуший кнут слегка мазнул по шее, как будто подтолкнул: садись, мол, не выпендривайся. И Макс послушно сел. Дернул ручку и провалился в пыльный теплый салон. Старик тут же сел за руль:

— Сиди смирно!

И так он это сказал, что Макс послушался. Устроился поудобнее и стал смотреть на дорогу. Нелепо это — попасть в рабство к покойнику и молча делать то, что говорят, непонятно зачем, а только потому, что велено. Но раз уж так получилось, надо хотя бы обойтись наименьшими потерями. Без переломов, например…

— А куда мы едем?

— Увидишь.

Кажется, он угрожал. Хотя не хочет говорить — и не надо, что, Макс этой дороги не знает, что ли! Машина вывернула на шоссе, они явно ехали за город. В землянку к себе везет его Старик, куда же еще! Макс уже видел поворот к лагерю и указатель, а Старик свернул в другую сторону. Это, интересно, куда? «На кладбище», — ответил Макс сам себе, увидев ряды крестов. Вот и прокатились!

Старик выруливал между могилами (сугробы кругом, застрянем же!), а Макс думал, зачем он сюда едет, и мысли были одна другой гаже. Наконец, Старик нашел место, где припарковать свою «копейку», и велел выходить. Макс шагнул в сугроб, хлопнул дверцей: колоритное местечко!

Если Старик хотел просто попугать, то ему это удалось. Совсем рядом с машиной чернела свежевырытая могила. Кое-где она уже схватилась ледком, снегу тоже насыпало будь здоров, но черная кайма земли не давала обмануться: свежая. Уж не для меня ли ты, Старик, ее приготовил?

— Возьми в багажнике лопату и выгреби снег, — велел дед. — Все ж занесло, невозможно же….

Продолжая ворчать, он сам открыл багажник и выдал Максу деревянную лопату для снега. Тот сразу приободрился: подумаешь, всего-то: выкинуть из могилы нападавший снег! Это почти так же, как обрыть дом или утеплить дверь. Так, невинное занятие, помощь по хозяйству. У покойников в хозяйстве могилы водятся, как будто Макс не знал!

Снег выгребался тяжело, он уже успел схватиться наледью. Макс копал и копал, и уже отчаялся увидеть землю. Старик бродил вокруг могилы и только молча качал головой. Кажется, ему не нравилось, как Макс работает. Попробовал бы сам, раз такой умный. Кое-как расчистив стены, Макс принялся за дно, и тут не обошлось без сюрпризов. Могила оказалась гораздо глубже, чем он мог подумать. За одним слоем снега прятался второй, третий, четвертый. В какой-то момент выкидывать снег, стоя в могиле, стало невозможно. Пришлось карабкаться по стенкам, с полной лопатой наперевес, чтобы наверху вытряхнуть снег. Выбраться, кстати, было легко: замерзшие комочки земли служили ступенями.

Макс уже совсем выдохся. Скинул рукавицы, куртку и, кажется, даже увидел полоску рассвета в небе, а дно все не показывалось.

— Достаточно, — сказал Старик.

Макс воткнул лопату в снег и сел, где стоял — в могиле. Старик наверху нарезал круги и ворчал под нос:

— Великовата она тебе, ну да много не мало…

— Не понял?! — Макс сидел в этой могиле без задних ног, но, услышав Старика, обрел завидную резвость: оперся на лопату, как на шест, выскочил одним прыжком:

— Ты что это удумал, дед?!

— Молчать!.. Как будто его спрашивают… Я что, по-твоему, здесь один быть должен?!

— Почему один? — не понял Макс. Уж чего-чего, а могил на кладбище хватало.

— Вон же сколько… — Он повел рукой по сторонам, не рискуя уточнять, чего именно «сколько».

— Ну и? — Старик смотрел на него, как на дурачка. — Я что, их всех знаю?!

Макс не поверил своим ушам: вот оно что! Ему, видите ли, одиноко! Боится соскучиться, значит, на кладбище! Наверное, правильно боится, только при чем здесь живые люди? Они что, канарейки в клетке для скучающих пенсионеров?!

— А как же пропавшие мальчики? — ехидно спросил Макс. Наобум спросил, если честно. В лагере разное болтают: и что убил, и что в лесу заблудились. Вот и была бы Старику компания! А то ишь ты: живых он хоронить взялся!

— Этого не трожь! — рявкнул Старик, и невидимый кнут тут же мазнул под коленками. — Валька и Лешка — единственные, кто меня навещал в этом вашем лагере! Ты вон у поварихи полдня вчера провел! И с тобой еще десяток сопляков. А ко мне за десять лет никто не зашел, только они!

— А потом?

— В лесу пропали. Я искал. Долго искал… А теперь их нет, а вы вот болтаете! — Он раздраженно мазнул Макса по губам, уже рукой, собственной. Не больно, конечно, так.

— Так где же их могилы?

— Какие могилы! Сказано тебе: пропали парни в лесу! Не нашел я их! И костей не нашел!

Что ж, хоть это прояснилось, хотя легче Максу не стало. Да какой там легче! Его в могилу собрались закапывать! А отцу все равно…

Больше всего хотелось дать Старику по башке лопатой и убежать. Но Макс решил не терять времени и рванул прочь по сугробам. Уже из-за спины он слышал, как хлопнула дверца машины: ой, дурак! Старик же на колесах по шоссе вмиг догонит! Придется бежать через лес. Макс обернулся: машина ехала следом, и свернул к деревьям.

О том, что у него нет с собой фонарика, Макс пожалел, неверное, тысячу раз. Еще столько же пообещал себе убить Старика вторично, вот только из леса выйдет! Через каких-то десять минут Макс окончательно запутался: где он, в какую сторону бежать, а главное — где Старик: догонит — не догонит… Макс бежал по сугробам наудачу и надеялся, что скоро уже рассветет и тогда он увидит хотя бы, куда бежит. Где-то неподалеку должен быть лагерь. Шагов за спиной было не слышно, и это радовало: если Старик спокойно едет по шоссе в сторону лагеря, то Максу надо просто не попасться ему на глаза. А уж куда он там выйдет — вопрос десятый.

Ветки скребли по лицу, пеньки долбили по ногам, и путь Макса неважно-куда-но-отсюда продолжался. Иногда он останавливался послушать, не близко ли, например, шоссе, но все было тихо. Он шел и думал, что сегодня даже не пытался уснуть, и еще: что будет, когда он выйдет и, наконец, куда он выйдет. По сторонам не смотрел, потому что все равно ничего не видно. Только под ноги и шагал как автомат: сугроб, пень, сугроб, ветка…

Сугробы под ногами вскоре начали голубеть, а потом и вовсе побелели, и Макс чуть приободрился: светло. Сейчас куда-нибудь выйдем. Он поднял голову и увидел прямо перед собой Старика. И еще — ворота лагеря далеко впереди.

Глава X

Проиграл

Меньше всего хотелось бежать к воротам мимо Старика, но в лесу он бы точно догнал. А в лагере полно народу, может, этот мертвяк и побоится трогать Макса. Уже рассвело. Перемахивая сугробы, Макс летел прямо на Старика, бегом, пока тот не опомнился, проскочить мимо и — в лагерь. Мертвяк слегка опешил от такого напора, чем дал возможность спокойно пробежать мимо и даже перемахнуть через забор.

На территории лагеря было уже не так страшно: все еще спали, но Макс прекрасно знал, что вокруг живые люди, а не только чертов мертвяк, который несется следом по сугробам.

Он догнал Макса уже у корпуса, и больше ему ничего не потребовалось. Макс как миленький свалился на колени и, корчась от очередного невидимого удара, завопил:

— Народ! Хватит дрыхнуть! — И получил по спине.

Дышать и тем более орать стало труднее, но он не сдавался:

— Меня в могилу тащат, а вы все спите! — Опять получил. Старик стоял в шаге от него с таким видом, будто он тут ни при чем. Макс понял: Старик просто ждет, пока он перебесится и пойдет, куда велят. Спокойно-спокойно, как человек, уверенный в своей победе.

— Эй, там, в корпусе!

Тишина.

— Вы там оглохли?! — Очередной удар был ответом.

— Вам что, вообще всем пофиг? — Хоть бы тень промелькнула за окном! Макс уселся в сугробе и покосился на Старика: приплыли! Эти в корпусе не знаю, что себе думают: Макс так орал, что наверняка перебудил весь лагерь. И хоть бы что! Хоть бы кто выглянул, в самом деле! Неужели все так озверели со своим бойкотом? Этого не может быть!

Старик спокойно взял Макса за руку и повел вон из лагеря. И он пошел. Он затылком чуял, что сейчас весь отряд прилип к окнам, чтобы посмотреть на это зрелище. И никто не выбежит на помощь. Сами же видели Старика! Сами на днях от него шарахались! Макс же им все рассказал! Паршиво было, хоть вой. Макс прекрасно знал, куда его ведут, знал, что никто ему не поможет, и понятия не имел, что с этим делать.

Вырываться и убегать он уже выдохся, шел, как баран, куда вели, мечтал только поскорее сесть в машину и передохнуть. Макс не сомневался, что Старик опять повезет его на кладбище к той могиле. И, скорее всего, закопает рядом с собой. Себя было жалко, но Макс не видел выхода: Старик сильнее, одному его не одолеть, а помогать никто не хочет.

Он плюхнулся в машину, вытянул ноги и даже задремал. Помирать, так отдохнувшим. Он был раздавлен во всех смыслах, и казалось, что это навсегда. Все будут люди как люди: будут гонять на лыжах, списывать контрольные и доламывать шведскую стенку в лагере, а Макса среди них не будет. И лыжи, и контрольные, это все уже не для него — для них. Для тех, кому больше повезло, кого Старик не тронул. Пока не тронул. Пока повезло. Все школьные развлечения казались такими смешными и дурацкими, ведь их так просто лишиться. Живешь себе, живешь, а тут бац — приходит к тебе мертвяк, и все. И ничего вокруг не станет, ни лыж, ни мастерской. Оно будет, но уже без тебя. Старик себя так ведет, как будто знает цену всему на свете. И как будто цена эта: ноль-ноль ноль-ноль, причем в любых единицах. И когда он приходит, эта цена действительно становится таковой, ты даже жизнь свою особо не ценишь. Макса вон хоронить везут, а он сидит себе и не рыпается, лишь бы не били.

Машина встала, а Макс так и сидел, упершись ногами в пол и закрыв глаза. Не хотелось двигаться. Вообще ничего не хотелось. Банальная усталость после бессонной ночи да перспектива попасть в могилу — все это не прибавило жизненных сил. Хлопнула дверь — Старик вышел, распахнулась дверь с пассажирской стороны. Иду-иду. Подремать не дают перед смертью.

Макс открыл глаза и тут же зажмурился обратно, потому что поймал солнечный луч. «Смотри, пока дают», — сказал он сам себе и посмотрел. Солнце было уже высоко. Снег, покрытый наледью, отражал его лучи, и от этого блестел еще больше, чем обычно. На деревьях тоже был снег — на каждой ветке по шапочке, так что деревья на солнце тоже блестели. Он смотрел в небо не мигая, и воспаленные после бессонной ночи глаза не замедлили среагировать. Сидел себе в машине и ревел, попробуй объясни, что от солнца! С ходу вспомнилась сказка про Дюймовочку, как она там прощалась с солнцем. Вон и птички летят… Сейчас как ломанутся спасать кого-то, весом в шестьдесят кило, Старик со смеху лопнет, и зло будет повержено.

Старик стоял шагах в пяти от машины и выскребал из могилы ледяную корку. Спиной стоял! Макс мог хоть бежать на все четыре стороны, хоть «копейку» завести… Не завел.

Он вдруг подумал о Сашке. Почему-то казалось, что он уже там, в могиле. В самом деле: где ему еще быть, если несколько дней назад его видели со Стариком, а потом вовсе забыли? Здесь он, и думать нечего.

Макс вышел из машины, утоптал сугроб, разминая ноги, и подошел к Старику спокойно, как будто они тут картошку окучивают.

— Сашка здесь?

— А как же! Будет тебе компания… — Он тоже говорил, как будто картошку окучивал, а не человека собирался хоронить. Макс посмотрел в пустую могилу и почему-то не удивился, что она пустая, а Сашка внутри. Сидит там, небось, один…

— Готов? — Старик воткнул в сугроб лопату, шагнул к Максу и протянул руку. Тот отшатнулся: почему-то подумал, что его собрались душить. Но опять вспомнил о Сашке. Шагнул навстречу Старику и начал задыхаться.

Глава XI

Сашка мелет чепуху

— Что это с ним?

— Да в обморок упал. Трус твой приятель, каких поискать.

— Он не мой приятель…

— С чего это, Санек? Ты что, обиделся? — Макс открыл глаза и сел на земле, уставившись на Старика и Сашку. Сашка был, ага. Живой-здоровый и даже не слишком бледный. Макс бросился его обнимать и в этот момент, кажется, был счастлив.

Санек неуклюже выворачивался, а Макс думал: «Нашел! Нашел! Теперь мы вместе выпутаемся из этой истории».

— Пусти, ненормальный!

— Я просто рад тебя видеть.

Старик снисходительно наблюдал возню и, кажется, хихикал:

— Пусть его, Санек. Он думает, я тебя тут убиваю.

— Ты — меня? Что, правда?

— Сам у него спроси…

Сашка уставился на Макса, а тот — на него и Старика одновременно. Вот странно: они со Стариком на «ты». И это: «Он думает, что я тебя убиваю». Нет, ну Максу могли бы и не втирать! Он знает, какие пытки может устраивать Старик.

— Ну Макс-то всегда был параноиком!

— Сам такой! — Макс уронил Сашку на лопатки, чтобы прекратить странный разговор, и он тут же включился в борьбу. А Старик смеялся. Макс почему-то подумал, что если они ему нужны, как лекарство от скуки, то он не прогадал. С ними не соскучится!

— Ша, молодежь! — отсмеялся Старик. — Я наверх, а ты, — он кивнул Сашке, — покажи Максу, что и как.

Санек в который уже раз положил Макса на лопатки, пыхтя и отдуваясь, крикнул: «Хорошо», — и уселся на земле.

Макс так и лежал, уставившись в земляной потолок, но перед лицом больше не было Сашкиной физиономии, и он, наконец-то, смог оглядеться. Земляной потолок, земляной пол, стены из земли. Могила и могила, только просторнее, чем он думал. В дальнем углу — гроб с открытой крышкой. Рядом с гробом, аккуратно, как тапочки у кровати, примостились валенки.

— Антуражненько. — Он сел поудобнее. — Ну теперь ты можешь мне рассказать, что и как. Где, например, выход, и почему ты не можешь отсюда смотаться? Нас теперь двое, у нас все получится.

— Зачем? — не понял Санек. Это ж надо так запугать человека!

— Эй, Старик ушел! Давай выкладывай, никто не слышит!

— Да не боюсь я Старика, чего ты заладил!

— Боишься-боишься. Я сам его боюсь, можешь мне не рассказывать. Но нас теперь двое…

— И что?

— И мы можем его одолеть или так смотаться, — глупо повторил Макс, попутно отмечая, что не все так просто, как ему казалось. Вот Старика нет, а Сашка бежать не торопится. Может, его что-то держит, кроме Старика, м-м?

Сашка взял валенки у гроба и начал обстоятельно выколачивать из них пыль:

— Смотри, это надо делать каждое утро, иначе…

— Да ты что, Санек?! Какие валенки?! Я говорю: бежим отсюда!

— Беги. — Сашка кивнул на гроб.

Макс подошел ближе и увидел: в стене рядом с гробом был маленький коридорчик, шага на два. А в конце коридорчика: свет! Вот почему он мог видеть под землей! Тут же все освещено, прямой выход на волю! Не удивлюсь, если в эту нору лисы наведываются….

— Так у тебя все это время был открыт выход? И ты не сбежал?

— Кому я там нужен…

— Шутишь, да?

Санек вышел в коридор, первый выбрался наружу. Макс тоже вышел и оказался в могиле. Той самой, которую вчера вычищал от снега. Санек выбрался наверх, сел на скамеечку у ограды. Макс рядом.

— Да пошли уже, Старик же скоро придет!

— Иди. Только вспомни сначала, как я сюда уходил.

Вспомнил. Сашка в тот день стукнул вожатому. Ребята его побили, можно сказать, они же и прогнали. Но при чем здесь это?

— Ну знаешь, я думаю…

— А вспомни, как ты уходил, — перебил Сашка.

И это вспомнил. Макса тащили в могилу, и никто не помог. Отец и тот…

— Погоди, ты намекаешь, что это все — работа Старика?

— Ага, — просто ответил Сашка.

Интересно получается. Ну, допустим: Серегин нож Старик сам отобрал, нарочно или нет сделав Макса вором. А как Сашка мог, например, настучать вожатому? Под гипнозом, что ли?

— Так ты настучал тогда Владику или нет?

— Я что, совсем?

И Макс поверил, что Сашка не виноват. И, кажется, готов был кое в чем согласиться с ним, но:

— Слушай, но обиды — не повод себя хоронить? Ну не нужны мы в лагере никому, что с того-то?

— А тебя уже похоронили, — ответил Санек. — Ты здесь, значит, тебя больше нет.

— Как это нет? Вот он я, вот он ты. Хочешь, ущипну?

— Дурак ты, Макс. — На всякий случай Санек отодвинулся. — Ты-то меня можешь ущипнуть, и я тебя. А ребята из лагеря или, например, родители, уже нет. Они тебя даже не видят.

И Макс опять поверил. Просто вспомнил, как Сашка исчез: вместе со всей мебелью и памятью. И ребята, и вожатый в один голос твердили: «Нет такого мальчика в нашем отряде». Один Макс помнил, но он сам к тому времени…

— Почему?

— Потому что мы связались со Стариком, я думаю… Он уничтожил нас, просто уничтожил. Нет нас, понимаешь? Можешь идти домой, в лагерь, на все четыре стороны. Тебя там никто не ждет, потому что тебя нет.

— Погоди! В лагере — допустим. Меня вон вчера уже в списках не было. Но дома!..

Сашка покачал головой:

— Если ты здесь, то тебя уже нет.

— Да не может быть! Я еще ночью был дома и все…

Сашка покачал головой, но Макс не сдавался.

— Не верю я!

— Поезжай, посмотри, — пожал плечами Сашка. — Только лучше не надо, сам не рад будешь.

— Как не буду! Сейчас же поеду и посмотрю!

Сашка уже спрыгнул в могилу и, буркнув: «Нагуляешься — приходи», — исчез под землей.

Что-то знакомое… Ах, да: Старик тоже так говорил: «Нагуляется — придет». Быстро же Сашка нагулялся!

Глава XII

Он прав!

Все утро Макс добирался до дома: путешествовать, когда тебя нет, оказалось не так уж просто. От кладбища до города всего километров тридцать. В другое время Макс поймал бы попутку и был бы дома через полчаса. Но как прикажете ее ловить, когда тебя нет? Водители на дороге просто не видели Макса. Велосипедисты зимой обычно не встречаются, был один мотоцикл, Макс попытался запрыгнуть на ходу, но только расквасил себе нос. Нос, кстати, болел. И кровь шла, все как у людей, Макс даже засомневался: как это его нет, когда вот он, живой с разбитым носом… А водители все пролетали мимо.

Макс шел пешком долго, не забывая сторониться машин и на всякий случай голосовать. Вроде все объяснили, а не верилось. Ну как это «нет тебя»? Вот же он: руки-ноги, нос расквашенный, опять же. А водители не видят. А может, просто вредничают все разом?

На пробу Макс понаделал снежков и стал швырялся в проезжающие машины. Снежки врезались в крылья и стекла гулкими плюхами и тут же исчезали. Как будто таяли, только очень, очень быстро. А самое главное: водители. Вот сидишь ты за рулем, дремлешь себе, и тут прямо в лоб летит… Любой водитель сперва среагирует, а уж потом будет разглядывать, что там такое прилетело и кого за это благодарить. А эти — ноль внимания! Хоть бы притормозил кто или вильнул — нет. Не видели. Точно не видели. Кажется, даже не слышали ударов, иначе хоть бы кто вздрогнул.

Сперва Макса это забавляло (на такой долгой пешей прогулке надо же чем-то себя развлечь!), а потом он начал злиться. Сошел с тропинки, нашел корягу пострашнее, да и выкинул на шоссе. Посмотрим, кто рискнет проехать мимо!

Тут же, как по заказу, мимо пронеслась черная «Мазда». Проехалась по коряге и унеслась в голубые дали, оставив после себя чистую дорогу да следы шин. А коряги не было. Неужели на поддоне утащили?! Та-ак!

Стало уже интересно. Пришлось, конечно, немного побродить, поискать вторую корягу, но развлечение того стоило. Макс вытащил на дорогу хорошее бревно, в две ноги толщиной, и чудо не заставило себя ждать.

Все произошло, как с «Маздой». Очередная машина пролетела, не притормаживая. Вот уже бревно у самого колеса, еще секунда и… И нет бревна, как не было. Макс не верил своим глазам, но пробовать еще не хотелось. Вот уж действительно мартышкин труд!

Он шел вдоль дороги, швыряясь в машины то снежками, то палочками, а то и чем потяжелее, что там попадется под ноги. Водители не замечали ничего, и машинам ничего не было. Макс, похоже, начал кое-что понимать, и от этого хотелось набить кому-нибудь морду.

Если идти, то когда-нибудь все-таки дойдешь. Каких-то двадцать пять километров, каких-то пять часов, каких-то не считал сколько шагов, вот уже и дом. Дом. Код домофона еще не забыл, три ступеньки, первый этаж. Где ключи? В кармане ключи.

— Я пришел! — крикнул по привычке, а в ответ — тишина. Неужели Сашка не ошибся! После того, что было на дороге, Макс уже верил. А все равно не верилось. Вот как это «нет его», когда вот он здесь, домой пришел, радуйтесь, родители. Вон и ботинок его на полу валяется, как же нет? Просто телик на полную громкость включен, вот и не слышно Макса из комнаты. Он толкнул дверь и вошел.

— Привет.

Мать сидела в кресле с вязанием, краем глаза поглядывая в телик. Не обернулась. Так, спокойно! Ну и что, задумался человек, телик орет, опять же. Макс подошел ближе и сел на корточки прямо перед ней, заслонив собой экран.

— Ку-ку. Я дома! А вы думали, где я шляюсь, так вот он я!

Никакой реакции. Вчера же еще был здесь, эй! Вчерашний ремонтный раскордаж, коробки по всем углам и мешки со строительным мусором. А в комнате Макса еще, небось, тот спальник лежит! Прошел посмотрел — лежит. С примятой подушкой и прочитанной книжкой. Лежит, надо же…

Зашел на кухню: отец сидит, ложкой чай мешает, на Макса — никакой реакции.

— И ты, Брут?!

Отец шумно отхлебнул из чашки, даже глаз от газеты не поднял. И как теперь с ними жить? Конечно, в этом есть свои плюсы: можно, к примеру, гулять, сколько влезет, в школу не ходить, никто тебе ничего не скажет. Никто. Ничего! Вообще!

Макс почему-то опять вспомнил Сашку. Его-то никто не предупреждал. Небось полдня по лагерю бегал ко всем приставал, пока не понял, что бесполезно. Или по дому, из лагеря-то он ушел еще утром… Вот каково человеку было: ходить по дому, где тебя больше нет, трясти за плечи людей, у которых тебя больше нет, и удивляться, отчего тебя не замечают.

Все-таки привыкнуть к этому нельзя! Макс махал у отца ладонями перед лицом, тряс его за плечи, пинал табуретки так, что они разлетались по всей кухне. Казалось, отец просто с ним не разговаривает, за вчерашнее сердится или еще что. Одно дело, водитель на дороге тебя игнорирует, а тут…

— Земля! Земля! Я здесь! Ты думал, чьи ботинки в коридоре лежат, так это мои!

На слове «ботинки» отец как будто что-то вспомнил и вышел в коридор. Макс пошел за ним: неужели докричался?

В прихожей отец полминуты разглядывал пустой пакет, висящий на дверной ручке, наконец сделал вывод:

— Опять кто-то хлеба не купил.

Мать только пожала плечами: что тут было возразить, а отец… Отец напялил ботинки Макса, взял пакет с дверной ручки и пошел себе за хлебом.

— Дверь не запираю!

Макс так и сидел на тумбочке в прихожей, смотрел на дверь и думал, что ботинки-то у них с отцом одинаковые. Он просто так обрадовался, увидев «свой», что забыл. Ботинки Макса на нем самом, все правильно.

Идти в комнату не хотелось: он сидел, пока отец не пришел. Потом с ним попил чаю, тихо, как пустое место. Еще заметил, что табуретки его тоже нет.

— Выйди, — некстати позвал знакомый голос.

Меньше всего хотелось его слышать. Зато хотелось взять вон тот стул и дать кому-то по башке. Больно дать. Чтобы почувствовал. Макс чувствует боль, значит, и Старик должен…

Макс открыл окно, а отец на табуретке даже не поежился от зимнего ветра. Занимало другое: отец не видел и Старика. Ни вчера, ни сегодня. Ребята в лагере видели, а отец — нет.

Старик стоял на улице, высокий, страшный. Макс поднял стул и с размаху сделал то, чего больше всего хотел. Старик отпрянул, задребезжало задетое стекло, но выдержало. Макс ударил еще, еще, а потом уже не мог остановиться. Стул в руках разлетался щепками по кухне, но через секунду уже собирался обратно, и Макс продолжал дубасить Старика. Он лупил от души и немного — от Сашки. Никто из ребят такого не заслужил: когда приходишь домой, а тебя здесь никогда не ждали. Когда даже водитель не останавливается, где тебе надо. Когда тебя нет.

Больше всего злило, что Старик не сопротивлялся и даже не пытался увернуться. Он стоял, как памятник, скрестив руки на груди, с видом: «Чем бы дитя ни тешилось». Наверное, думает, что Макс его сейчас поколотит и успокоится и пойдет, как миленький, в его могилу, потому что больше идти некуда. Ребята в лагере, водители на дороге — ерунда. Когда и дома не ждут, сразу понимаешь, что места для тебя на земле не осталось. В могиле хоть Сашка есть и Старик, какая-никакая компания. А здесь…

Макс бросил стул в угол, а тот издевательски вернулся на место, где его взяли, целый и невредимый. Старик так и стоял памятником, скрестив руки.

— Успокоился? Мы можем идти?

— Ну уж нет! — Макс прошел в комнату родителей и демонстративно уселся на пол, прекрасно понимая, что еще чуть-чуть и пойдет, как миленький пойдет, потому что некуда больше, и вообще. Мать так и сидела с вязанием перед теликом.

— Это же неправильно, — сказала мать, и Макс тут же вскочил на ноги, подбежал к ней, прежде чем сообразил: она не с ним разговаривает. Он стоял перед ее креслом, а она смотрела сквозь него в телевизор и повторяла свое: «Это же неправильно».

— Что неправильно? — вошел с кухни отец. — Ты новости-то выключи, и все правильно будет!

— Тут не новости, — мать кивнула на телик, и Макс тоже глянул, что там такого-то?

По телику шла передача о пропавших людях. Кто в войну потерял своих, кто так. Сейчас какой-то ветеран рассказывал, что зовут его Иван Иваныч и что он ищет своих жену, детей, двух сестер, трех племянников и еще кучу народу — он добросовестно перечислял всех поименно. Мать смотрела и качала головой:

— Это же неправильно, что они не нашлись за столько лет. Что бы ни случилось, хоть кто-нибудь один обязательно должен был его искать. И найти… Правда же?

Отец кивнул и даже поддакнул:

— Он назвал человек пятнадцать. Хоть кто-нибудь обязательно жив и его ищет. Потому что так не бывает…

Макс не услышал, как именно не бывает, потому что сидел на полу, заслоняя собой телик, и ревел. Громко и бесстыже, как в детском саду. А кого было стесняться, Старика, что ли? Старик был уже рядом. Надо же, в окно залез! Кто-то упустил это зрелище и даже не жалко.

Вот он, Макс, сидит на полу. Вот его родители смотрят телик сквозь него и ни черта кроме телика не видят. Их нимало не беспокоит, что его нет, их вообще ничего не беспокоит. И еще они говорят: «Хоть кто-то должен его искать, потому что так не бывает». А он тут сидит и видит, что бывает, и еще как. Только не может им этого сказать, да и зачем? Им и так хорошо.

Старик стоял в дверях и философски наблюдал истерику. Максу было бы легче, если бы он смеялся, а он даже пытался утешать:

— Ну что ты разнюнился, многие через это проходят. Тебе, между прочим, повезло, у тебя Саша в компании будет. Ну и я тоже…

Макс кинул в него ботинком и мимоходом удивился, что уже давно не получал сдачи. Все время от могилы до сих пор Старик его не бил. Хоть бы для приличия, когда его стулом избивали, а нет. Может, просто не считает нужным? Может, думает, что Макс уже никуда не денется? Пойдет с ним и будет делать все, что велят? Наверное, так он и думает. Макс ревел, а мысль бежала сама собой. И было от нее ни холодно, ни жарко. Вот сейчас дореву, попью водички, и пойдем. Правильно Старик думает, куда ж Максу деваться? В могиле хоть Сашка…

— Нет, я не верю. — Мать не уставала удивляться герою передачи. — Не бывает же так, чтобы все разом перестали тебя искать. Хоть кто-нибудь один…

Макс поднял голову. Мать смотрела сквозь него в телевизор, а казалось, что на него. Смотрела и повторяла:

— Кто-нибудь обязательно ищет. Потому что так не бывает.

Макс бросился к ней и стал тормошить, потому что когда тебе в лицо такое говорят, а сами тебя в упор не видят, согласитесь, потормошить хочется. Хочется потрясти и поорать:

— Мам, я здесь! Ты что, вот он я! Меня искать-то не надо…

А видеть, как человек, тебя не видя, продолжает смотреть телик, — совсем не хочется. Макс плюхнулся на пол перед креслом и уставился в пол.

— Пошли. — Старик взял его за руку, и дышать почему-то стало легче.

Глава XIII

Может, еще не поздно

Обратно ехали молча. Старик давил педали, а Макс думал всякую ерунду. Например, видят ли их другие водители? Макса — точно нет, доказано. А Старика, машину? На дороге редко попадались другие машины, Макс так и не понял, видят или нет. Проверить, что ли? Дернуть в нужный момент Старика за руку и — на лобовое! А если разобьемся: умрем или не умрем? Боль чувствуем, а разбитый о мотоцикл нос до сих пор кровит. Но как умереть, когда тебя нет? Старик вон вообще покойник, а мерзнет. Загадка!

А о чем еще думать-то? О чем тут думать, когда у тебя впереди целая жизнь в сырой могиле, в компании Старика и Сашки? Потому что для всех остальных тебя нет. Дни, месяцы, годы выколачивать по утрам из валенок пыль, топить печку в землянке, а по вечерам болтать на лавочке у кладбищенской ограды. Навсегда. Изо дня в день. Это же с ума сойти можно!

В могиле воздух влажный и пахнет землей. Макс только спустился и уже захотел обратно. Только вот куда обратно-то?

Сашка сидел на земляном полу и чертил по нему же прутиком.

— Уже нагулялся?

— Нет, — ответил Макс. — То есть да. То есть не лезь, дай смириться.

Сашка молча кивнул и пошел в дальний угол, выколачивать стариковские валенки. Интересно, чем он тут целый день занимается? Интерьерчик был вызывающе скромный: валенки, гроб (интересно, а где Сашка спит?). Если целый день только и делать, что выколачивать валенки и полировать крышку, со скуки помрешь. Компьютер бы хоть прикупили, мультики смотреть, а? Макс нашел веник в углу и от нечего делать стал заметать земляной пол. Старик некоторое время понаблюдал, потом умиротворенно кивнул и куда-то засобирался:

— Я в город. Что вам привезти? — Он спросил так буднично, так смешно, что Макс тут же поверил: вот этот вот земляной пол, гроб, валенки, вся эта могила, вот это теперь и есть их дом. А вот этот с бородой теперь будет отчитывать ребят за бардак в комнате и привозить им из города всякие штуки. Мысль была настолько дикая и настолько очевидная, что Макс так и встал с веником, где стоял. Сашка заказал фанты и мармеладных червяков, и такая безнадега была в его заказе, что Макс попросил то же самое. Старик ушел веселый и как будто довольный собой. А может, ребятами.

Сашке скоро надоело молчать, и он попытался завести разговор о природе и ни о чем.

— А вечером вместе в город пойдем. В кино. Я Старика полдня уламывал, он не хотел меня никуда водить. А сегодня пойдем, здорово, правда?

Макс не отвечал, но Сашку это не смущало:

— Слушай, а как ты меня нашел, а? Ведь никто уже не искал, все про меня забыли? Ты знал, да? Знал, что я здесь?

Макс пожал плечами и уселся на земляной пол. Какая теперь разница: знал, не знал, когда вот они оба здесь, и даже родители про них забыли…

Он вспомнил мать, как она говорила телевизору: «Кто-то обязательно ищет». И вот Сашка правду говорит: ведь Макс его искал, когда не искал уже никто. Значит, и его — Макса… Обязательно… Не родители, значит, кто-то из ребят…

Нет, глупость. Кому они нужны! Но Макс же Сашку нашел! Поздно нашел, когда найти уже отчаялся. Старик просто взял и приволок Макса туда, где Сашка уже был. Разве же это «нашел»?

А если, допустим, все-таки кто-то ищет? Выходит, Старик сейчас охотится за ним! Макса же в могилу приволок. И неспроста! Для компании ему хватило бы одного Сашки. Кажется, тут другое… На что там Старик жаловался? «К поварихе вон каждый день по двадцать сопляков приходит, а меня за десять лет только двое и навестили». Может, сейчас, после жизни, он решил наверстать упущенное? За Сашкой — Макс, за Максом — кто-нибудь еще. Ниточка за иголочкой, глядишь — через пару месяцев в могиле станет шумно и весело…

Глупость? А если нет? А если Макса все-таки кто-то ищет?.. То может быть, сейчас, в эту минуту Старик лупит его в снегу, уничтожая без следа и памяти. Чтобы в могилу поехал как миленький, зная, что никому больше не нужен.

Макс потянул Сашку за рукав, выскочил с ним наружу и потащил бегом к шоссе, в сторону лагеря. Санек поупирался немного, потом решил, что лучше не спорить с сумасшедшими и смиренно побежал следом. Наверное, он уже думал, как Старик: никуда им не деться. Иначе бы хоть поныл насчет того, что им влетит, например… Макс бежал и на ходу пытался ему втолковать:

— Я тебя искал, когда никто не искал. Значит, и меня кто-то ищет. Потому что так не бывает… А потом Старик притащил меня в могилу. И, наверное, сейчас он охотится за тем…

— Брось! Зачем ему трое! — Сашка пыхтел в затылок и явно не понимал, в чем тут прикол. Макс объяснил:

— Затем, чтобы мы не сбежали. И вообще, веселее будет. Наверное.

Сашка еще пытался что-то возражать насчет того, что раз их нет, то никуда им не деться… Макс уже не слушал и не объяснял. Он слишком хорошо помнил, как быстро забыл про Сашку, когда Старику понадобилось, чтобы он про него забыл. Только бы успеть!

Мимо проезжали машины, и, понятно, никто не хотел подвозить ребят. Жаль. Макс уже совсем выдохся, и Сашка сзади ныл: «Передохнём!» Они пошли шагом, а до лагеря было еще очень далеко.

Сашка едва отдышался, как сразу начал канючить:

— И куда ты меня тащишь? И зачем ты меня тащишь? Я валенки не выколотил до конца, Старик рассердится!

Макс терпеливо объяснял, что, если они поторопятся, никаких валенок больше выколачивать не придется. Вообще все кончится, и будет, как раньше. Но Сашка, видно, совсем прогнил в этой могиле. Слушать не желал, а только ныл:

— Что ты выдумываешь? Вон Старик уже обратно едет…

Навстречу ребятам со стороны лагеря действительно шла стариковская «копейка». За рулем сидел сам Старик, а на пассажирском сиденье… Макс не поверил своим глазам! На пассажирском сиденье ехал Владик — вожатый. Значит, это он искал Макса!

Макс почему-то вспомнил, как сам ехал в этой «копейке», раздавленный и вымотанный. Ему было уже все равно, куда везут, а про Сашку он вообще вспомнил только у могилы. Меньше всего Макс мог предполагать, что его будет искать Владик. Не родители, не друзья… Хотя какая разница! Главное, что уже сейчас может быть поздно!

Сашка съехал на пятой точке с обочины и убежал куда-то в лес. А Макс кинулся машине наперерез, как будто и правда хотел поймать ее руками.

…Но поймал животом, что было тоже неплохо. Только по ребрам больно получил. Чтобы не свалиться, вцепился в щетки «дворников». Они предательски похрустывали, но держали.

Старик за рулем увидел, наконец, Макса, и ярости его не было предела. Он вильнул рулем в сторону (Макс чудом удержался за зеркало), в другую (хорошо, что у машины два зеркала), и Макс понял, что угадал!

В другое время Старик бы остановился, велел парню не шалить и загнал бы на заднее сиденье. А тут испугался, значит, Макс на верном пути. Это придавало цепкости.

Удерживаясь, как обезьяна, одной рукой и одной ногой за зеркала, Макс постучал Владику в окошко:

— Только открой, только не раскисай, иначе будет поздно!

Владик смотрел сквозь него, как сквозь пустое место, и думал о своем. Макс даже знал, о чем конкретно, и это ему категорически не понравилось:

— Открой окно, балда! — Старик лихо выкрутил руль, и Макс опять чуть не сорвался. Владик, наконец, обратил на него свои ясные очи, и это уже было победой. Макс постучал в окно особо выразительно, чтобы если не разбить, то хоть дать понять: ему очень надо, чтобы Владик открыл.

Медленно, как будто раздумывая над каждым движением, Владик выкрутил ручку. Рука Макса соскользнула, и окно открылось: отлично!

Отлично-то отлично, а что теперь? Макс выгнулся как мог и прокричал в открытое окно:

— Ты меня нашел! Смотри, вот он я! Там еще Сашка в лесу где-то бегает… — Владик вопросительно поднял глаза: ага! — Все, — продолжал Макс. — Мы можем идти… Ты меня нашел, значит, я есть. И ты есть. Я же тебя вижу. Тебе не нужно ехать в могилу, мы есть, мы можем идти в лагерь. Ты меня нашел, тебе больше не нужен Старик. Давай, останови машину и пойдем.

Владик ожил и вопросительно забегал глазами вокруг. Лицо у него было такое: «Где я и что здесь делаю?» Это Максу и требовалось:

— Вынь ключи! И пошли в лагерь. Я уже притомился тут висеть.

Нога соскользнула, и в ребра ударила мерзлая земля. Снегом Максу досталось по лицу и асфальтом по всему остальному. Отплевываясь, он поднял голову и увидел бегущего навстречу Владика. Далеко впереди маячила красная Сашкина куртка, этот нытик, наконец, понял, в какую сторону бежать.

Машина так и стояла: заглохшая с распахнутыми дверями. По дороге медленно пешком в сторону кладбища уходил Старик. Он был блеклый, как выцветшая картинка, и с каждым шагом продолжал бледнеть. Макс его даже увидел не сразу. А когда увидел, почему-то крикнул:

— Эй, а машина?!

Старик пожал плечами и кивнул на место, где секунду назад стояла его «копейка». Ее уже не было.

Подскочил Владик, схватил Макса за плечо и так и встал, поглядывая то на уходящего Старика, то на место, где была машина. Наконец, спросил:

— Ты его знаешь?

— Не с лучшей стороны.

Владик кивнул, значит, понял. Подбежал Сашка и стал трясти Владика за плечи:

— Ты меня видишь? Видишь меня, спрашиваю? — Владик отбрыкивался, но Сашке нужен был развернутый ответ.

А Макс так и смотрел на спину уходящего Старика. Она была уже почти прозрачной, как мутная вода в стакане, и через несколько шагов пропала совсем.

Эпилог

В лагере всех встречали радостными воплями и расспросами на два дня: «Где пропадали?», «А не врете ли?», «А разве такое возможно?» Владик слушал рассказы ребят вместе со всеми, но сам помалкивал. Макс думал, что он стесняется: взрослого парня отлупил какой-то Старик. И как! Чуть в могилу не загнал. Владик вообще стал какой-то тихий: никого не ругал и до конца смены разрешил всем не ходить на зарядку.

Родители Макса приехали в тот же день. Шутка ли: только вчера его забрали домой, а сегодня обратно сбежал, в лагерь. Пришлось кому-то получить втык, но после того, что было, это, согласитесь, так себе проблема.

Землянка из леса пропала. Совсем. Ребята бегали, наверное, тысячу раз и так и не нашли ничего похожего. Старика-покойника тоже не было видно. Ни в лагере, ни в лесу. Хотя малышня продолжает болтать, что по ночам в окна корпусов кто-то заглядывает.

Ведьма со второго этажа

Глава I

Плохие новости

Старуха опять перепутала склянки, вот и пошел снег. Последний год она совсем сдала: стала заговариваться, сыпать приворотами направо и налево и даже устроила маленькую войну в одной из бывших республик. Она забывала имена, даты, слова заговоров, а когда Вера пыталась ее поправить, настаивала на своем. Эти старики такие упрямые! Вчера, например, ей взбрело в голову подправить погодку в городе. Старуха перепутала и город, и континент, да и погодку сделала паршивую. Вера пыталась ей объяснить, но куда там! Наоборот, из вредности, чтобы показать, кто здесь главная ведьма, старуха решила еще добавить дождичка… И опять перепутала и город, и континент… И склянки, вот и пошел снег.

Вера сидела на подоконнике и смотрела на осенние листья, припорошенные снегом. Ничего так, даже красиво. Успокаивает. Могло быть и похуже, учитывая то, что старуха в дурном настроении все последние дни, чувствует, что силы уже не те! И вредничает, показывает власть. Вере сегодня влетело за разбитую склянку. Их в доме тысячи штук, и каждый день что-нибудь бьется. Вера нечаянно смахнула в огонь «шерсть № 7». Этой шерсти полный дом, хоть носки вяжи, а старуха устроила истерику. «Ты, — кричит, — меня по миру пустишь!», заставила ехать за новой, хотя запасов еще полно… Вера вспомнила свое путешествие за шерстью № 7 и поежилась. Номер семь — это мыши-полевки. В такую погоду пришлось ехать в Подмосковье, расставлять силки, да еще стричь!..

Старуха совсем потеряла стыд, Веру это раздражало, но сердиться по-настоящему она не могла. Так не могут сердить стареющие родители или учителя, которые научили тебя всему, что ты знаешь, да так старались, что сами все позабыли. И еще они часто говорят: «Вот помру…» Вера старалась относиться к смерти спокойно, как положено ведьме, и, конечно, хотела когда-нибудь заполучить старухину силу, а все-таки побаивалась оставаться одна. Совсем одна в этой квартире, набитой склянками, книгами, в этом городе, набитом людьми и нерешенными вопросами, которые ей, Вере, и предстоит когда-нибудь решать. Какую назавтра делать погоду, помирить ли этих в правительстве или лучше поссорить тех из дома напротив, выполнен ли месячный план по автомобильным авариям… И ведь никто не подскажет, когда старухи не будет! Никто не одернет, не предупредит. Решай сама. Сама ошибайся, сама исправляй. Лет через триста возьмешь ученицу, чтобы, когда ты сама начнешь чудить и путать склянки, было кому передать силу…

— Верочка, где у нас белладонна? Я не могу уснуть. — Ведьма вошла тихо, не шаркая, как обычные старухи, и Вера подумала, что, может быть, она рано забоялась? Вон какая крепкая у нее наставница: осанка, походка… Яд вон на ночь пьет вместо снотворного…

— Сейчас, Настасья Фроловна… — Вера засуетилась у стеллажей со склянками. Эту чертову белладонну старуха искала каждый вечер и каждый вечер прятала на новое место, чтобы завтра уж точно не забыть, куда положила. И, конечно, забывала. — Сейчас…

— Ты погляди, что творится! — Старуха отобрала стул, на который Вера только нацелилась встать, чтобы порыться на верхних полках стеллажа. Села. — Погляди, снег!.. Осенью!

Вера лихорадочно искала белладонну и только кивнула в ответ. Найти настойку было важно, важнее всякого снега, выпади он хоть в Африке. От бессонницы старуха становилась невыносимой. Она болталась по дому, роняя табуретки и склянки, ворчала что-то о политике и даже сыпала проклятиями, что ведьме вообще-то не к лицу, как не к лицу солдату открывать стрельбу только оттого, что он в дурном настроении.

Вера перебирала пузырьки, пакетики, склянки. В таких случаях время ее исчислялось не минутами или секундами, а стеллажами и метрами. Вот Вера только обыскала самый большой стеллаж у окна, значит, сейчас старуха скажет:

— Что ты копаешься? — И уставится себе под ноги. Она помолчит еще два маленьких стеллажа и тумбочку и, если белладонна не найдется там, начнет ворчать: — Вечно ты все от меня прячешь! Небось думаешь: «Старуха совсем из ума выжила, как бы не учудила чего»?

На этом месте Вере полагалось искренне удивиться, воскликнуть:

— Что вы, Настасья Фроловна! — всплеснуть руками, добавить: — Вы любой молодой фору дадите, — и быстро, пока старуха не успела возразить, уйти в другую комнату.

Другая комната была поменьше, и время там бежало быстрее. Вера едва успевала оглядеть маленький столик у окна да открыть тумбочку, как старуха возникала на пороге и продолжала нагнетать обстановку.

— Все у тебя не на месте! Как же ты без меня будешь?! Береги старуху, одна небось не справишься!

На этом месте было уже бессмысленно и отвечать, и отмалчиваться. Скандал уже начался, и остановить его могла только своевременно поданная кружка белладонны. Вера начинала метаться по комнате в поисках злополучной склянки, но время, как мы помним, исчислялось не секундами, а стеллажами, и к концу первого, за секунду его обыскали или за минуту, старуха выходила из себя:

— Прекрати копаться! Встань! Отвечай, я с тобой разговариваю!

Что конкретно хотела услышать старуха (вроде ничего и не спрашивала), Вера и не пыталась понять. Отвечать можно было что угодно от «Заглохни, старая!» до таблицы дозировки мышиных хвостов для зелий группы В. Старуха реагировала всегда одинаково: она с размаху плюхалась в кресло, выкрикивала: «За что мне это?!» — куда-то в сторону окна и замирала, закрыв лицо руками. У Веры оставался еще один стеллаж и полстолика до того, как старуха станет невыносимой: начнет бродить по дому, выкрикивать проклятья… После этого, даже если белладонна отыщется, Вера должна будет еще побегать с ней по комнатам, уговаривая ведьму принять снотворное.

В этот раз обошлось: злополучная склянка нашлась прямо на полу, аккурат между столиком и стеллажом. Вера поспешно плеснула из нее в кружку и протянула старухе:

— Вот, Настасья Фроловна!

— Наконец-то!

Пока ведьма пила (что совсем не мешало ей ворчать), Вера быстро разобрала постель и включила вечерние новости. Старенький телевизор в доме ведьм почитался как член семьи: старуха жить не могла без новостей и сериалов. Правда, последний год она стала путать одно с другим: то просила Веру сделать отворот Альберту или состряпать лекарство Синтии, то, наоборот, со смехом рассказывала, какая сегодня была чудная серия, с народными волнениями, перестрелкой и президентом. Вера не спорила: лишь бы ее наставнице не пришло в голову самой стряпать для Синтии лекарство. Тогда неизвестно, чем бы это могло кончиться, взрывом или чем похуже: старуха ведь не только все путает, но и плохо видит.

Диктор на экране вещал что-то про Африку. Старуха заинтересованно оторвалась от кружки. Вера, улучив момент, подхватила ведьму под руку и пересадила на кровать. Кружка в руках старухи была почти пустой — отлично! Значит, прогноз погоды Вера будет смотреть уже в одиночестве, старуха к тому времени уснет. Вере нравились и новости, и прогноз погоды, как людям нравятся сказки. Она устроилась рядом в кресле, исподтишка поглядывая на свою наставницу: у той была привычка засыпать с недопитой кружкой в руках и выпускать ее во сне, выливая на себя остатки снотворного. Старуха уже клевала носом. Вера забрала кружку и, не глядя, поставила на пол.

Новости были так себе: банальный сюжет, открытый финал. Ни хеппи-энда, ни трагедии в конце, а так — много глупостей о том, кто виноват и что ему теперь будет. Вера любила красивые новости: чтобы про войну, а в конце обязательно все помирились. Или про катастрофу, но чтобы в конце обязательно все спаслись, а лучше — спасли друг друга, а самый храбрый чтобы погиб, иначе неинтересно. Ей не нравилось, когда люди в новостях умирали просто так, праздно и бессмысленно, собрав напоследок родственников с венками и оркестром. Смерть, раз уж ее показывают по телевизору, должна быть красивой, героической или хотя бы оправданной сюжетом, если, например, новости о войне. В отличие от авторов новостей Вера знала, кто наслал голод на Африку и войну на Гондурас (почему старуха? У них там свои ведьмы есть), знала, для чего и чем это кончится. Новости забавляли ее, как художественная интерпретация давно знакомых событий.

— Смотрите, Настасья Фроловна, опять все переврали… — Она проговорила это, не глядя на старуху, желая не столько начать разговор, сколько проверить, спит ли та или еще нет.

Кажется, спит. Старуха заворочалась, пробубнила что-то невнятное, потом четко проговорила:

— Кружку дай! — И затихла.

Вера глянула на нее: старуха лежала, уставившись в потолок и тихо шевелила губами:

— Кружку…

— Вам плохо, Настасья Фроловна? — Вера вскочила, схватила с пола кружку, та опрокинулась, вылив на ковер остатки белладонны.

— Кружку!

— Сейчас… Ой, воды-то нет! Сейчас налью, я мигом!..

— Давай пустую, глупая!

— Вы уверены? — проговорила Вера упавшим голосом, уже протягивая старухе пустую кружку. Та вцепилась в нее, еще больше побледнев, и, не отводя глаз от потолка, тихо зашевелила губами.

Вера не разбирала слов, да и не надо ей было: она знала их наизусть. Когда старуха закончила бормотать, то с достоинством протянула Вере кружку обратно:

— Пользуйся. Зря не трать. Помни праздничные дни…

Нет, старая ведьма не потеряла рассудок. Вручая молодой треснутую кружку, как богатое наследство, она действительно передавала Вере по наследству то, что ей причиталось. Так уж повелось, что, умирая, старая ведьма передает свою силу ученице, и только тогда та становится настоящей ведьмой. Вера, чьей собственной силы не хватало даже на то, чтобы наловить полевок на шерсть № 7 без силков, давно ждала этого дня. Хотя не думала, что это произойдет так скоро.

Вера осторожно взялась за кружку и почувствовала, как та завибрировала в руках. Пальцы укололи тысячи мелких иголочек. Сильная ведьма старуха! Жаль, предмет под рукой оказался дурацкий — кружка. Не выскользнула бы! У Веры тряслась рука. Старуха со своей стороны тоже не отпускала кружку, отдавая потихоньку то, что копила сотни лет. Старенькая кружка блестела в руках, как электрическая, вибрировала, но держалась. Вера пальцами чувствовала, как потихоньку, по капельке приходит к ней ведьмина сила. В такие моменты понимаешь, что все было не зря. Ночная зубрежка заговоров (к утру спрошу всю книгу наизусть), стрижка полевок, старухины капризы — все не зря. Все — ради этой минуты.

Кружка искрила, переливалась и ходила ходуном в руках. Вера держала ее за ручку двумя пальцами, и держала крепко, боясь упустить хоть каплю того, ради чего жила все эти годы. И тут случилось страшное.

Где-то под потолком рявкнула музыка: барабаны, басы, духовые рубанули одним метким ударом. Старенькая ведьма вздрогнула, отпустила кружку, Вера инстинктивно сжала пальцы щипком, и ручка выскользнула. В грохоте музыки никто не услышал звона. Осколки на полу блеснули напоследок и вернули свой первоначальный цвет, цвет старой фарфоровой кружки. Старуха запоздало ахнула, да так и замерла навсегда с открытым ртом, неподвижно уставившись на осколки.

Глава II

Когда у ведьмы горе

— Вовка! Нельзя ж так пугать!

— Двенадцатый час! Ты, брат, страх потерял?!

— Прости, мам, я нечаянно. — Рыжий поспешно убавил звук в колонках и воткнул в гнездо проводок от наушников. Вечно он выскакивает и вечно не вовремя! И вечно эти окошки с баннерами открываются тут и там, когда не просят, да еще и с музыкой! Выслушивай теперь от Лехи! Мать уже забыла, что там рявкнуло секунду назад, а вот братец не упустит случая дать по шее, чтобы показать, кто тут старший. И ведь спорим, когда рявкнула музыка, он не спал, не занимался, а балдел за таким же компьютером в таких же наушниках, только в соседней комнате?! Получается, Вовка ему даже не помешал. Но агрессору нужен только повод. Поэтому сейчас откроется дверь…

— Вовка, с ума сошел?! Ночь, спят соседи и медведи, а ты?!

Оправдываться было бесполезно, молчать — опасно, переходить в контрнаступление…

— Ой, а у тебя баннеры с музыкой не выскакивают! Твой компьютер святой, как и ты сам!

— Вякни еще у меня! — сказал брат почти миролюбиво. Рыжий даже понадеялся, что сегодня обойдется без подзатыльников. Он сказал страшную правду: старший брат вечно врубал колонки на полную мощность, а про наушники забывал. Весь дом был в курсе, что Леха сидит за компьютером. Кто он после этого, чтобы наезжать на Вовку?!

— Уже поздно, вырубай машину! — Лехе вздумалось показать власть, и любые аргументы здесь были недействительны. Рыжий вздохнул, подумал, что за независимость надо бороться, и отважно буркнул:

— Тебя забыл спросить…

— Что?! — Братец уже замахнулся для первого вечернего подзатыльника, но Вовку спасла неожиданная в двенадцатом часу вещь: в дверь позвонили.

— Леша! — Из коридора заглянула мать. — В такое время — только к тебе.

— Я еще с тобой разберусь! — пригрозил братец и пошел открывать.

Рыжий демонстративно уставился в монитор. На весь экран расползся дурацкий баннер с музыкой, но это было неважно. Глядя на баннер с умным видом, Вовка старательно прислушивался, что творится в прихожей, кто там к Лехе пришел? Наблюдение за старшим братом могло дать неплохие плоды. Например, неделю назад он узнал о братце нечто, что маме бы совсем не понравилось. Леха боялся трогать Вовку дня три, до тех пор пока мать не узнала Лехину тайну из своих источников…

— Вовка, к тебе! — раздалось из прихожей.

Рыжий даже не сразу понял, что зовут его. Посидел несколько секунд, уставившись в монитор, пока опять не позвали:

— Вовка, ну ты где?!

Странно, кто бы мог навестить Рыжего в двенадцатом часу? Колюха бы позвонил, даже если что-то срочное, а остальные… Может быть, Вовка что-то натворил, и жертва пришла к родителям разбираться? Несколько шагов до прихожей Вовка перебирал в уме все свои подвиги за последнюю неделю. Самой страшной и самой правдоподобной версией оказалась математичка Наталья Леонидовна, которая на днях отчитывала его за болтовню на уроке. Но из-за таких пустяков учителя не ходят по домам, да еще так поздно! Прочие версии были еще глупее.

В коридоре Рыжий столкнулся с Лехой, поймал на себе странный, непривычный взгляд: казалось, братец посмотрел на него с уважением. Посмотрел, буркнул: «Иди встречай» — и скрылся в своей комнате. Тоже странно. Обычно Леха не упускает случая покрутиться рядом, не столько послушать чужие секреты, сколько подразнить брата: «Попробуй, выгони меня!»

На пороге стояла девчонка. Класса из десятого, может, и старше. Где-то ее Вовка видел, скорее всего, в школе.

— Здрасьте…

— Здравствуй! — Голос ее не обещал приятного диалога. Интересно, чем Рыжий сумел насолить девчонке из старших классов?

— Вы… Ты…

— Я ваша соседка, — отрубила девчонка, и все стало понятно и неинтересно. Значит, ей тоже помешал шум включенных колонок. Сейчас поругается и уйдет. Чтобы поскорее закончить неудобный разговор, Рыжий начал оправдываться:

— Эти музыкальные баннеры вечно выскакивают не вовремя. Я даже не видел, что у меня колонки включены, вы уж меня простите. Больше этого не повторится. — Проговорив это все скороговоркой, Вовка уставился на соседку с таким искренним сожалением, что сам бы на ее месте давно устыдился и ушел в ночь.

— Я понимаю… — кивнула она и решительно шагнула в сторону Вовки:

— Можно войти?

Рыжий отступил, когда девчонка была уже в прихожей у него за спиной. Она прошла на кухню, не дожидаясь, пока пригласят, и уселась на подоконник. Задетый локтем цветочный горшок опасно накренился, но устоял.

— Чаю не надо, — заявила девчонка, как будто Вовка предлагал.

Она уставилась за окно и водила пальцем по стеклу, то и дело задевая локтем все тот же цветочный горшок. Интересно, ее учили, что воспитанные люди сидят на стульях? Рыжий стоял в дверях кухни, наблюдал за манипуляциями соседки и горшка: разобьет — не разобьет? Мать и Леха деликатно притихли в своих комнатах и на кухню не выходили. Жаль, мать быстро навела бы порядок. Никаким девчонкам, пусть даже старшеклассницам, не позволено сидеть на подоконниках и задевать ее цветы.

И молчать! Вот чего эта соседка, спрашивается, хочет? Чего пришла, если чаю не надо? Судя по лицу в отражении оконного стекла, она хочет кого-нибудь убить. Может быть, даже и Вовка ей подойдет. Но он же извинился, что еще надо?! Чего она тут сидит и дуется? Может, у нее что-то случилось? У Лехи Рыжий видел такое лицо, когда того выгнали из института. У матери не видел вообще. Тогда он спросил наобум:

— Тебя из школы выгнали?

— Меня зовут Вера, — ответила соседка, окончательно сбив Рыжего с толку. — А ты Вовка Рыжий, я знаю.

Вовка Рыжий отодвинул табуретку, сел и подумал, что девчонка, наверное, не в себе, и надо ее поскорее выпроваживать, пока мать не заметила, какие у него гости. А то зайдет сейчас, увидит, как эта Вера сидит на подоконнике и отвечает невпопад, слушай потом лекцию о вреде наркотиков. Рыжий попробовал исподтишка заглянуть Вере в зрачки, но та сидела отвернувшись, а в отражении в оконном стекле было не видно. Надо выпроваживать. А как? Спрашивать в лоб: «Зачем пришла?» — наверное, грубо, но очень хочется. Помаявшись, Вовка придумал формулировку:

— Что случилось, Вера?

— У меня бабушка умерла. Только что. — Сказала, как по башке врезала. Пришла тут, уселась на подоконник и на: «Меня зовут Вера, у меня только что умерла бабушка» — и делай с этим, Вовка, что хочешь! Ну хотя бы не наркоманка и не безумная. Имеет право человек, у которого умерла бабушка, немного посидеть на подоконнике? И не странно, что она пришла к соседям, может, больше рядом никого нет…

— Сочувствую. — А что еще было отвечать?! В самом деле, не предлагать же чаю?! Рыжий встал, шагнул к Вере, но она жестом дала понять, что подходить не нужно. Он растерялся. Он понятия не имел, как вести себя в таких случаях. Наверное, все же нельзя молчать.

— Родители как?

— Еще не знают.

— А дед?

— Я его даже не помню.

— Так ты что же с ней… Одна?

Вера кивнула, и Вовке стало не по себе. Честно говоря, он бы предпочел, чтобы соседская бабушка умерла где-нибудь в другом месте и в другое время. И что, в конце концов, требуется от него?

— Погоди, я мать позову…

— Не надо! — Вера вскочила, как будто испугалась, и зашептала: — Мне нужна твоя помощь. Тебя отпустят ко мне прямо сейчас?

Она смотрела так, что ни отказываться, ни расспрашивать было нельзя. Мало ли какая помощь может понадобиться человеку? А ведь она пришла к нему, Вовке Рыжему. Ни к Лехе, ни к матери, ни к какому-нибудь своему знакомому, а к нему. Как он может подвести? Как он может расспрашивать вместо того, чтобы мчаться на помощь? К тому же Вовку здорово задело это: «Тебя отпустят?» Да что он, маленький, что ли?!

— Легко! — Рыжий встал, небрежно кивнул Вере на дверь и вышел первым. Уже из прихожей он крикнул в сторону комнат:

— Я провожу, мам! — И быстро выскочил на лестницу, чуть не забыв выпустить Веру.

Когда дверь захлопнулась, до Вовки дошло, куда его позвали. Домой, где только что умерла бабушка, и наверняка она еще там. И думать-то об этом было неуютно, а как идти?

— Твоя бабушка, она еще там?

— Ну да, — ответила Вера неожиданно бодро. Куда-то делась ее скорбная задумчивость, едва закрылась дверь Вовкиной квартиры. — Надо врачей дождаться, я одна боюсь.

— Давай Леху возьмем до кучи, чтоб тебе совсем не страшно было?

Вера как будто растерялась на секунду и, не отвечая, рванула вниз по лестнице:

— Пошли скорее, а то врача пропустим! — Она подтолкнула Вовку, и он без разговоров сбежал на второй этаж. Вера догнала, толкнула незапертую дверь, втащила Рыжего в прихожую, как будто они от кого-то убегали.

— Все… — чуть слышно проговорила она, щелкая замком. Может, Вовке и послышалось, но все равно стало как-то неуютно. Наверное, это из-за бабушки. На Веру он почти не смотрел, все больше по сторонам, гадая, в какой из двух комнат бабушка и куда лучше не ходить. По ноздрям ездил кисловатый запах старушечьей квартиры, он действовал на нервы. Вера стояла за спиной тихо, как будто играла в жмурки. В комнате болтал телевизор, на кухне капала вода. Цветочки на обоях засалились, подстерлись и напоминали теперь то ли яйца, то ли космические корабли.

— Проходи в комнату. — Вера показала на ту, откуда неслось бормотание телевизора.

Рыжий вошел, и к запаху старушечьей квартиры добавился горький запах лекарств или трав. Те же засаленные обои. На подоконнике стопка книг и недопитая чашка. Новости по телику. Цветастый ковер, какие бывают только в квартирах у бабушек.

— У нас не прибрано… — Вера вошла следом.

Рыжий оглянулся на голос, увидел, что чуть не наступил в кучку осколков на полу и заодно где лежали эти осколки. Не веря в реальность происходящего, он медленно поднимал взгляд от ножек железной кровати до распахнутых глаз мертвой старухи.

Он не вскрикнул и даже не отскочил. Старуха смотрела прямо перед собой, и Рыжий, как прикованный, тоже не отводил взгляд от стеклянных неживых глаз.

— Это твоя бабушка? — зачем-то спросил он.

Вера не отвечала. Она стояла у стеллажей и звенела какой-то посудой, так ровно и мирно, как будто сейчас предложит чаю попить, прямо здесь, рядом с телом. «А ну и что! — думал Вовка с вызовом. — Вера ведь сказала, что у нее умерла бабушка. Иногда бабушки умирают, оставляя родственников дожидаться врача. Я же знал, куда шел!»

— Может, пойдем в другую комнату? — как можно безразличнее спросил он, отведя, наконец, глаза от мертвой старухи.

— Сейчас пойдем!.. — В голосе Веры слышалась какая-то шутливая угроза. — Не наступи на осколки.

— Угу. — Вовка шагнул назад. — Я уберу. Где у вас веник?

— Уберешь, — странно повторила Вера и громко звякнула какой-то посудиной.

В комнате тут же погас свет и глухо захлопнулась дверь. На тумбочке у старухиной кровати сама собой зажглась маленькая свеча-таблетка, щедро осветив лицо старухи и осколки на полу.

— Что?..

— Не дергайся, — оборвала Вера. — Если ты не будешь мешать, все кончится очень быстро.

Вовка, наконец, обернулся. Вера стояла посреди комнаты в окружении горящих свечей, как всякие колдуньи в кино. В руках она держала… В общем, когда-то этот нож и был столовым, но его заточили с обеих сторон, оплели ручку так, что вышел вполне приличный боевой. У ног Веры стоял пустой стул, явно предназначенный Рыжему.

— Ты? Ты что?!

— Сказала, не дергайся! Иди сюда. — Она так раздраженно это проговорила, как будто Рыжий помешал ей делать уроки. Вот ненормальная! Неужели и правда убить хочет? С чего? Помешалась от горя при виде умершей бабушки?

— Спокойно! — Вовка попятился к двери. — От того, что ты меня зарежешь, твоя бабушка не вернется. Дай-ка сюда ножик. — Он протянул руку к Вере, продолжая пятиться. Может, и глупо, но не глупее, чем подходить близко к этой ненормальной. Откуда она вообще взялась?

Старушку, которая на кровати, Вовка помнил. Она жила здесь всегда, и когда Вовка был маленьким, и даже когда Леха. Однажды под настроение братец рассказал, как выбил старухе окно мячом, и та за ним гонялась по двору с пучком крапивы. Была старуха. А вот Вера (Рыжий вспомнил только теперь, где ее видел) появилась недавно, может быть, три или четыре года назад. Все поначалу думали, что бабулька сдает ей комнату. То, что Вера якобы внучка, Вовка услышал только что. Хороша внучка! Ненормальная. Может, и бабушку она — того?..

Вера криво улыбнулась, как улыбаются глупой шутке, и молча кивнула на стул. Рыжий, наконец, нащупал дверную ручку, дернул раз, другой… Заперто? Там же нет замка? Забыв о всякой бдительности, он повернулся к Вере спиной и стал изучать проклятую дверную ручку. Старенькая, допотопная, без защелок, потайных замков и прочих наворотов. У них дома были такие, давно, когда мать еще не сменила двери. А эта дверь все равно не поддавалась.

— Ты прекратишь дергаться или нет?! — Вера уже злилась. — У меня мало времени, чтобы терять его с тобой. Сел сюда быстро! — Она указала на стул этак нетерпеливо, капризно, как будто речь шла о чем-то будничном.

— Ты что, хочешь меня зарезать?

— Нет, блин, стричь тебя буду! — Она раздраженно помахала ножом, кивнула на табуретку, и Рыжий понял, что угадал.

Страшно было не это. Ну девчонка, ну ненормальная, с ножом, ну зарезать хочет… Страшен был этот раздраженно-нетерпеливый тон, как будто человек делает важное дело, а ему мешают. Делает дело. И не боится наказания, и не сомневается в правильности своего поступка, и не намерен отступать. Делает, как обычно. Как привык. Как делал уже, наверное, тысячу раз, а тут ему кто-то вздумал помешать. Вот таким тоном Вера говорила «Не дергайся», когда Рыжий удирал от нее кругами по комнате.

Она даже ленилась гоняться за ним! Спокойно ходила туда-сюда, пока Вовка нарезал круги, расставлял на Верином пути стулья и неуклюже пытался заговаривать ей зубы.

— Ну зачем я тебе? Мы даже не знакомы! Мать и Леха видели, что я ухожу с тобой, тебя быстро вычислят…

Вера глянула на него как-то странно и шагнула навстречу. А ведь и правда: зачем ей Рыжий?

— Может быть, ты меня разыгрываешь? — Он загородился стулом и притормозил. — Это такой прикол, да?

— Прикол-прикол, — устало кивнула Вера. — Иди сюда. — Она разговаривала с ним как с ребенком, которого правдами или неправдами надо заставить принять лекарство.

— Ну правда, скажи! — Рыжий в очередной раз увернулся от протянутой руки, сбил спиной книги с подоконника и вспомнил, наконец, что здесь всего-то второй этаж!

— Правда-правда, — кивала Вера. — Прикол, глупость, ошибка. Если ты посидишь минутку спокойно, я все исправлю.

Рыжий дергал шпингалет окна, уже заклеенного на зиму:

— Какая ошибка? А я?

— А ты во всем виноват и должен теперь мне помочь.

— В чем?! — Рыжий даже выпустил шпингалет. Прежде ненормальная соседка ни в чем таком его не обвиняла.

Вера сделала выпад в его сторону, но схватила воздух — Вовка успел увернуться. От окна его оттерли, дверь заперта… Спасаясь от Веры, он вспрыгнул на столик, потом на шкаф, как от мыши, не понимая, что там его достать как раз просто.

Соседка подошла и дернула за ногу. Несильно, а так, показать, что кто-то попался. Со шкафа вниз было два пути: на кровать к мертвой старухе и на стул к Вере. Попался!

— Перемирие, — объявила Вера. — Ты имеешь право знать.

Она уселась на стул, предназначенный Рыжему, и даже кинжал свой кухонный положила. Она посмотрела на Вовку как-то по-взрослому и без улыбки сообщила:

— Ты сломал мне жизнь.

— Я?!

— Молчать! Осколки видишь? В них половина моей силы, ведьминой силы. Кружка разбилась, когда бабушка передавала мне… Разбилась из-за твоей музыки… Ведьма с половиной силы — ничто! Только погоду сделать и так по мелочи… Силу нужно вернуть, и поскорее…

Вовка яростно кивал и, не перебивая сумасшедшую, украдкой выковыривал из тапочка кусок ведьминой силы. Значит, соседка считает себя ведьмой? Надо же, как быстро можно сбрендить от горя! Хотя, может, она всегда такой была, Рыжий-то не знает…

— …Чтобы вернуть силу, я должна тебя убить. Вроде как жертву принести, понимаешь? Кровь невинного — беда, виноватого — вода, неужели в школе не проходили? — закончила Вера и вопросительно посмотрела на Вовку. Наверное, ждала, что он сам спустится и подставит шею.

Было уже не страшно, а так. Жалко девчонку, красивая, хоть и дура. Вовка оценил расстояние до пола: сумел забраться, значит, и спрыгнет легко, и начал заговаривать зубы:

— А чего ты с половинкой-то не можешь? С целой силой небось может каждый дурак!

— Не зли меня! — Вовке показалось, что шкаф колыхнулся, когда Вера шагнула к нему. Как будто хотел сам сбросить седока. — Ты что же думаешь, я зря столько лет училась, чтобы лишать себя половины возможностей? Думаешь, город тебе простит? А если бунт? Или оттепель на Крещение?.. Каждый дурак! Чуть не испортил человеку жизнь, а теперь смеешься?!

Она стояла в полушаге от шкафа с кухонным своим кинжалом, и было ее почему-то жалко: она ведь и правда верила во всю эту ерунду, которую говорит.

— Может, тебе Леха подойдет? В нем крови-то побольше, а вину — найдем. Его, например, из института выгнали… — Рыжий уже откровенно валял дурака, забалтывая ведьму.

…И злил ее. Вера попробовала пальцем кончик кинжала и проговорила по слогам для тупых:

— Ле-ха. Ме-ня. Си-лы. Не. Ли-шал. И при чем тут его институт? Мне нужен виновный в моей беде, ты, и больше никто. Ты что же думаешь, магия — это игрушки?! — Отчитывала, как училка: «Алгебра — это вам не игрушки»…

…А шкаф под Вовкой встряхнулся, как собака, даже звук похожий был.

Рыжий шлепнулся Вере под ноги. Он приземлился на четвереньки и теперь лихорадочно соображал: удивляться, бежать, забалтывать?

— Сядь! — коротко приказала ведьма.

Рыжий сел на пол. Он давно усвоил, чего от него хотят, и теперь изображал дурачка, чтобы потянуть время. Интересно, его скоро начнут искать? И мать, и Леха знают, куда он пошел…

— Сядь. — Вера даже не кивнула на стул, и так все было понятно.

— Это что, ритуал, да? — спросил Вовка, не двигаясь с места. — А на стул обязательно?

— ДА!!! — Она рявкнула так, что стул сам подскочил и огрел Вовку по голове. В глазах задвоилась оконная рама. Рыжий бросился к ней, дернул шпингалет, но тот выскользнул из рук, как живой. Нет, так просто отсюда не уйти. Неужели он, Вовка, и правда в гостях у ведьмы?!

Открытие далось Рыжему нелегко. С криком «Сгинь, нечисть!» он схватил злосчастный стул и запустил им в окно. Стекла полетели, и раздумывать было некогда. Вовка вскочил на подоконник, лягнул Веру, пытавшуюся схватить его за ноги, и камнем нырнул в темноту.

Он успел сгруппироваться, зажмуриться и даже подумать: что-то сказать матери по поводу испачканных тапочек? Вроде к соседке уходил, не на улицу, а вернется грязный. Сейчас как нырнет прямо в лужу…

Но в лужу не нырялось, земля не спешила на стыковку с Рыжим, хотя было давно пора: тут всего-то второй этаж. А Вовка летел и летел. Когда он открыл глаза, земля была далеко. Далеко был двор и даже крыша их десятиэтажного дома. Выпрыгнув со второго этажа, Рыжий каким-то волшебным образом оказался выше десятого. «Точно ведьма!» — подумал он, и на этом мысли кончились, наступила паника.

Черный от воды асфальт призывно поблескивал внизу и неумолимо приближался. Костей будет не собрать. Прощай, двор, прощай, мама. Придурковатый братец — тоже прощай, кому ты теперь будешь раздавать подзатыльники? Чокнутая ведьма жила столько лет в городской квартире, а никто и не знал! И сейчас не узнает, а про Рыжего скажут: «Сам выпрыгнул, сам разбился, подростковый суицид, то-се». И никто не узнает, никто. Вера так и будет жить на втором этаже, здороваться с матерью, стряпать по вечерам свои ведьмины зелья из пробирок на стеллаже в комнате мертвой старухи. Странно так, что не поверил бы, если бы сейчас не падал вниз головой. Когда падаешь вниз головой, даже самые удивительные вещи кажутся будничными и глупыми. Вот сейчас ведьма выйдет во двор, соберет на совочек то, что осталось от Рыжего, вернет силу свою дурацкую и будет жить дальше. Тихо, спокойно, ничем особо не выделяясь среди соседей. Не знал же никто, что умершая старуха была ведьмой? А Вера говорит, что была. А никто не замечал, не думал даже, потому что Настасья Фроловна не летала ночами на метле и вообще вела себя тихо. Так и Вера будет. И не заметит никто. И Рыжий уже никому не скажет.

Все, конечно, расстроятся, что его больше нет. Даже Леха. А Рыжему будет все равно, потому что его не будет. Одна Вера будет рада, что вернула свою силу и кинжал кухонный не понадобился. Зачем прыгал, дурак? Хотя у него выбора-то не было, а все равно сейчас кажется, что был. Что, может быть, сумел бы выйти через дверь, выбив ее, или еще как. Или ведьму заболтать сумел бы… Поздно. Вот уже и верхушки деревьев, пушистые на вид, кажется, что на мягкие желтые листья падать будет даже приятно.

Первую сотню веток Рыжий обломал лицом. Потом понял, как повезло, и принялся махать руками, пытаясь зацепиться за ветку потолще. Он повис, вцепившись в самую последнюю ветку на уровне второго этажа. Повис и висел, переводя дух. Кажется, и здесь не обошлось без чуда.

Над подъездом буднично горел фонарь, у подъезда буднично курил сосед. Под деревом вяло копошилась соседская собака, и припаркованные машины на тротуаре стояли в том же порядке, что и всегда. Рыжий чуть не погиб, а тут все как всегда, спокойно и привычно. Сейчас еще мать отчитает за испачканные тапочки. Это показалось Вовке особенно обидным, но руки уже устали, но мать уже наверняка волнуется, но надо уже, наконец, спрыгнуть и пойти домой. Сказать: «Я пришел» и лечь спать. Как всегда, как будто ничего особенного не произошло, как будто не убивала его только что сумасшедшая ведьма, как будто она не живет этажом ниже и сейчас не смотрит на Вовку в окно….

Едва увидев в окне Верин силуэт, Рыжий отпустил ветку, рухнул прямо перед носом у соседской собаки, зачем-то сказал: «Извините» — и нырнул в подъезд. Сейчас ведьма выйдет на лестницу, и тогда!.. Второй этаж он пролетел, как будто одним прыжком, никто не вышел, и хорошо, и ладно. Дернул свою дверь, влетел в прихожую…

— Вовка, ты вернулся? — буднично спросила мать. Даже не вышла ему навстречу. Как будто ничего не произошло…

— Да. — У Рыжего получился сдавленный писк.

— Я забыла сказать, чтобы ты мусор вынес.

Пререкаться не хотелось, но идти к мусоропроводу мимо Вериной двери…

— Завтра.

— Как знаешь. Только не забудь.

Рыжий кивнул, хоть мать его и не видела из своей комнаты, и пошел отстирывать тапочки. Руки еще тряслись, то ли от испуга, то ли от напряжения. Он намыливал тапочку под краном и думал, что, может быть, сейчас, в эту минуту, ведьма отпирает свою дверь, поднимается по лестнице, и вот сейчас… В дверь никто не звонил, но мог позвонить в любой момент, ведь Вера живет совсем рядом и она видела из окна, что Вовка спасся. Значит, попытается достать его опять, в покое не оставит. Ей же нужна ее сила… Может, матери сказать? А что она сделает? Ничего не сделает и не поверит — вот что. И как ему теперь, в одном доме с ведьмой?

Глава III

Мародеры

О том, что у нее, оказывается, есть бабушка, Вера узнала только в седьмом классе. Почему родители прежде об этом не говорили, ей добиться не удалось. Она часто думала об этом, но на ум ничего не шло, кроме банального «стеснялись». Нашли кого стесняться! Постыдились бы себя, своей скучной работы в офисе и сериала по вечерам. Своего отпуска в Турции с первого по пятнадцатое и кредитного «Пыжика». Своих нудных лекций о том, как важно хорошо учиться, чтобы у тебя, когда вырастешь, все это было.

Вере даже не сказали, какая она, бабушка. То есть сказали, но не то: «Бабушка старенькая, ей надо помогать, так что поезжай к ней в Москву. И школу там закончишь». Конечно, Вера не захотела ехать! Бросать свою школу, друзей ради какой-то там бабушки, которую родители стеснялись столько лет, а тут вон вспомнили. Да и кому охота ухаживать за сумасшедшей старухой, пусть она и живет в Москве. И кому нужна эта Москва, когда ты там никого не знаешь! Только Веру никто не спрашивал, заявили: «Поедешь без разговоров» — и отправили дневным поездом в первый же выходной.

И правильно! Как хорошо, как правильно, а иначе что бы ее ждало? Офис, Турция, кредитный «Пыжик», и даже погода от тебя не зависит, не говоря обо всем остальном. Сейчас Вера бы так не смогла. А тогда… Тогда она проплакала всю дорогу и в поезде, и в метро. На пороге бабушкиной квартиры появилась со слезами и просьбами отправить ее обратно. Бабушка, к чести своей, не обиделась, а тут же в прихожей и выложила Вере, кто она такая и зачем ее вызвала.

Вера (смешно вспомнить) тогда решила, что ее так утешают. Как в детстве: посиди с тетей, она волшебница, фокусы показывает. А мама пока сбегает по делам и привезет тебе что-нибудь… Даже еще обиднее стало. Но потом бабушка повела ее в комнаты, показала склянки с непонятными зельями, книги, каких не встретишь в библиотеке… Нет, и тогда не поверила. Решила, что старуха и впрямь сумасшедшая, раз такие вещи собирает, и еще больше захотела домой. Пришлось тогда ведьме устроить для нее шоу с огнем посреди комнаты, снегопадом в июле и голубями, которые слетелись на подоконник, чтобы специально для Веры запеть петухами. Вот тогда… Хотя и тогда в голове не укладывалось: как это, она, Вера, потомственная ведьма? Она, конечно, знала, что не такая, как все, но кто этого не знает в четырнадцать лет? А тут сюрприз: и бабушка у тебя ведьма, и ты такой станешь, когда вырастешь.

Поверить пришлось, когда началась учеба. Вера с трудом выкраивала время на школьные уроки, а о прогулках и думать забыла. Зубрила вечерами заговоры, фазы луны, церковные праздники, дозировки ингредиентов для зелий. Школу еле закончила с одними тройками, зато ремесло осваивала на совесть. Ведьмы обычно не спешат заводить учениц, тянут до последнего. Они привыкли жить долго, и к старости уже почти забывают, что смертны. Поэтому молодым приходится учиться очень быстро, ведь у них остается мало времени, чтобы освоить специальность. Но у Веры легкая рука и память хорошая: приворот-отворот, заговор — ночью разбуди — расскажет. Только отойди подальше и подумай: оно тебе надо?.. А старуха всегда была недовольна. Все боялась помереть раньше, чем Вера выучится обходиться без ее подсказок. Так и говорила: «Торопись учиться, не ровен час помру»…

Вера так ни разу и не назвала ее бабушкой. Старуху это злило: «Не зови меня по имени-отчеству, как чужая». А как не звать, когда они так поздно познакомились и Вера еще не успела привыкнуть? Так и не привыкла. Четыре года все на «вы» и Настасья Фроловна. Теперь поздно об этом думать.

Дурацкий предмет — фарфоровая кружка склеивалась тяжело, Вера всю ночь промаялась. Были видны швы, кое-где не хватало мелких кусочков и на ручке — одного крупного. Всю комнату обыскала, наверное, пацан унес на ботинках. Лежит себе дома, сопит в две дырочки, а у человека горе — половина силы вылетела в трубу. И кружку не склеить. Вера бродила по комнате, уже не ища недостающий осколок, а так нарезала круги, на зная, куда себя деть. По привычке села на подоконник. Увидела на шпингалете капельку крови. Его кровь, того пацана. Подцепила на кинжал, капнула в склеенную кружку — нет реакции. Правильно, откуда ей быть, с одной-то капли?! Возврат утраченного — сильное колдовство, тут тело требуется. «Предмет, омытый кровью виновника утраты и уложенный в ногах мертвого тела его под заклинание «Возврат утраченного», вернет ведьме силу». Никогда не думала, что пригодится этот раздел учебника! Его небось и не читает никто…

Вот ведь: живут на свете тысячи ведьм, растут, стареют, учатся. Каждый год кто-нибудь получает от старшей в наследство силу. Через кружки, тапочки, книги и компьютерные мышки. Стараются, конечно, выбрать предмет поблагороднее, но когда ведьма умирает, ее ученице уже не до того. Хватают то, что есть под рукой, чаще всего книгу или кружку. И ничего: получают свою силу, живут, трудятся. И только Вере так «повезло»! Чтобы в нужный момент никому, кроме матери, не нужный пацан врубил свою музычку. Чтобы старая ведьма вздрогнула от испуга. Чтобы, в конце концов, кружка выскользнула из рук и разбилась! Сто раз до этого падала — и ничего!..

Вере было себя ужасно жалко. Хотелось плакать, но уже не по чину. Или по чину? Кто она такая — ведьма с половинкой силы?! Что она может?!

На столике у старухиной кровати резко зазвонил телефон. Пять утра, у людей в такое время звонить не принято. Значит, свои.

— Верочка? Это Эвелина из Химок.

Вера вздрогнула, как от укуса насекомого. Эта Эвелина звонила только затем, чтобы одолжить каких-нибудь ядов и проехаться на Верин счет. «Все учишься? Я в твои годы уже работала. Не терпится небось самой за дела взяться?» «А что ты, Верочка, болиголов просыпала? Я в твои годы была аккуратнее…» И главное: старше Веры всего-то на десять лет, а воображает о себе… Очень хотелось сказать этой Эвелине, что именно она о себе воображает. Вместо этого сухо ответила:

— Слушаю.

— Девочки уже знают о твоем горе, — тараторила ведьма. — Мы все тебе сочувствуем. А я хотела предложить свою помощь, мы же соседи как-никак. Могу взять на себя периферию, у меня рука набита и опыт имеется. А не справишься одна с центром, я и здесь могу помочь…

Вера улыбалась телефонной трубке. Такая она, эта Эвелина, что с нее взять? Она не спрашивает, как помочь вернуть силу. Она хочет оттяпать кусок Вериной земли, воспользовавшись ее слабостью, о чем говорит не стесняясь, как будто сама верит в свои добрые намерения. Смешно, ей-богу.

— Спасибо, Эвелиночка, я как-нибудь сама. — Вера положила трубку, не дожидаясь возражений. Значит, Эвелина уже знает? Ну тогда и все окрестные ведьмы в курсе.

Вера только на шаг отошла от телефона, как он зазвонил опять. На этот раз — Валя из Солнечногорска. Они с Верой ровесницы. Валя получила свою силу три года назад и до сих пор звонила почти каждый день поделиться впечатлениями. Вера обрадовалась ей, как никогда:

— Валька! Прикинь, что мне Эвелина сейчас вы…

— Ты в порядке? — перебила Валька. — Я уже в курсе, что у тебя случилось.

— Да-да, а Эвелина сейчас…

— Слушай, может, тебе помочь хоть с Зеленоградом в первое время, а? А там и новолуние, вернешь ты свою силу…

Вера положила трубку рядом с аппаратом — вот это да! Если уж Валька — единственная подруга в этом гадюшнике — хочет оттяпать Зеленоград, чего ждать от остальных?! Вера глазом моргнуть не успеет, как у нее растащат из-под носа весь город, и что тогда? Ведьма с половинкой силы, да еще и не у дел, какая же она ведьма? Будет в метро стоять, гадать по руке, если новые хозяева Москвы позволят!

Трубка еще лежала на столе, Валька еще болтала о том, как хорошо будет, когда она заберет себе Зеленоград, а еще Митино и, может быть, Тушинскую, а то Вере же так трудно одной, так трудно… Вера подумала, как бы Валька не приняла ее молчание за согласие, и поспешно положила трубку на рычаги.

Телефон тут же зазвонил опять. Кто на этот раз? И что хочет? Черемушки или Медведково? А может, сразу Охотный Ряд, чего мелочиться?

Звонил Убогий из Бологого. Мужчины-ведьмы теперь редкость, а если и случаются, то одни посредственности. Такой он и есть — убогий. Вера даже не знала, как его зовут, пришлось ограничиться безличным «Вы».

— Далековато вы забраться хотите, аж из Бологого!

— Матушка говорит, что мне по силам большой город. Я ведь целого не прошу! Мне бы только до Рижской. Вам-то одной все равно не справиться. Куда вам Москву с половиной силы! Соглашайтесь, выгоднее все равно никто не предложит!

Вера хихикнула, и этого хватило, чтобы Убогий оскорбился и начал метать молнии, в переносном смысле, конечно. А может, и так начал, Вере из Москвы не видать.

— Кто вам дал право надо мной смеяться?! У вас еще кровь на руках не обсохла, куда вам отвечать за Москву?! А я триста лет в Бологом…

— Там и останешься, — буркнула Вера, уже кладя трубку. Она тут же выдернула телефон из розетки, хотя знала, что это не поможет. Если ведьме нужно, она всегда дозвонится, без всяких коротких гудков и «абонент временно недоступен».

Несколько секунд тишины Вера смотрела на темноту в окне (осенью поздно светает), на склеенную с горем пополам кружку на подоконнике и сиротливую капельку крови в ней, как знак ее, Вериной, беспомощности. Хотя почему беспомощности? Пацан-то рядом. Этажом выше пацан, никуда не денется. Нужно только дождаться растущей луны. Вера вчера об этом забыла сгоряча и чуть не запорола все колдовство. Хорошо, вовремя вспомнила, не дала парню разбиться! Злая была очень, позабыла все на свете. Хотела, чтоб он уже саданулся башкой об асфальт, ей бы осталось только забрать тело, а не бегать за ним по комнате. Вовремя вспомнила. Выглянула в окно, увидела старый месяц и вспомнила. Все самое важное и самое сложное делается на растущую луну. Ничего, Вера дождется. Все будет хорошо. Этим, кто звонил, она не даст растащить город. Всего-то пару дней нужно продержаться до новолуния.

Телефон зазвонил опять. Кто на этот раз и какой кусок Москвы хочет, было уже неинтересно. Не смешно и почти не обидно. Как-то все одинаково реагируют на Верину беду, скучно даже. Зато сразу понятно, что помощи ждать неоткуда, даже от Вальки не дождешься. Что ж, спасибо, вовремя.

Трубку Вера не снимала, позвонит и перестанет. И вообще, нет ее, ушла в библиотеку. Телефон звонил. Ведьму не обманешь, если она звонит, то знает наверняка, что ты дома. Особо дотошные даже видят, как ты сидишь на подоконнике, расковыриваешь дырку на джинсах и показываешь аппарату фигу. Воспитанная ведьма давно бы положила трубку, а эта звонит. Может, что-то важное? Вера потянулась было к телефону, но тут же одернула себя. Конечно, чего важнее: оттяпать кусок московской земли, пока соседка не опередила! Хозяйку в расчет не берут, она без половины силы и вообще никто.

Вера старательно игнорировала звонок, вертя сложенной фигой в воздухе. Она придумывала, что ответит очередной просительнице: куда б ее послать подальше от Москвы, чтоб не выбралась?! Надо так: «Дорогая ведьма N! Я ценю твою заботу, но на московской земле предпочитаю властвовать сама. У тебя есть твои Воронки (Силки, Валенки, Панки), вот там и хозяйничай. Хочешь, пару гектаров на Колыме тебе устрою, у бабушки там вроде сестрица была? А в Москву не суйся, а то волос лишу и рога приделаю». Слишком длинно. Можно попроще: «У меня достаточно силы, чтобы отравить тебя белладонной, если ты хоть на шаг подойдешь к Москве!» Красиво и доходчиво, а главное — правда. Сделать настойку нужной концентрации да подлить, кому следует, тут волшебных сил не надо, а выучки Вере хватит. Так и скажу, если не прекратит звонить.

Телефон не прекращал. Вот ведь кто такой настырный! И хоть бы постыдился шакальей просьбы своей: пока идут гудки, есть уйма времени подумать и передумать.

Глава IV

Ранние гости

Ночь выдалась длинная и нервная. Спать Вовка и не ложился: ищи дурака спать, когда рядом убийца, да какая! Ведьма, надо же! И видел, и убедился, а все равно не укладывалось в голове. Он, Рыжий, оказывается, всю жизнь соседствовал с ведьмами — сперва с Настасьей Фроловной, потом с этой Верой. И не знал, что в любой момент они могут вот так зайти, заманить к себе и попытаться зарезать. Теперь знает. И как ему теперь? Как, например, идти в понедельник в школу мимо ведьминой двери? Как вообще находиться в этой комнате, зная, что от убийцы его отделяет лишь один пол-потолок и что ведьма не отступится, уж очень ей хочется заполучить свою силу?

Силу, надо же! Может, это и правда прикольно: двигать мебель одним взглядом (Рыжий вспомнил ведьмин шкаф), но чтобы ради этого убивать? Глупо как-то. Обидно и по-дурацки погибать за то, чтобы девчонка-старшеклассница двигала взглядом шкафы, творила привороты и чем там еще занимаются ведьмы. Рыжий чувствовал себя жертвенным бараном и от этого боялся еще больше. Баранов убивают без боя, не из мести или по злобе, а потому что кому-то надо. Надо Вере, а убить она хочет его — Рыжего, дикость какая. И главное: попробуй разубеди! Попробуй объясни, например, что это нечестно, ну или так по шее дай, чтобы зауважала.

Рыжий вспомнил, с каким нетерпеливым раздражением Вера пыталась заставить его принять смерть: не поймет. Да еще и обидится, пожалуй: как же, как же этот глупый эгоист Вовка хочет жить, когда ей, распрекрасной и могущественной ведьме, нужна ее сила! Такая не отступится, раз решила убить, то убьет.

Рыжий сидел за компьютером, раскладывал пасьянс и косился то на окно, то на дверь, то оборачивался на шкаф за спиной. Какой тут сон! Казалось, что ведьма стоит за дверью и только отвернись, шагнет в комнату со своим кинжалом. Каждое шевеление ветки за окном заставляло вздрогнуть и приглядеться: ветка ли? А шкаф за спиной?! Дверца сломана, до конца не закроешь, а за ней в щелку видна такая чернота, что лучше не вглядываться. Может, там Вера, а может, уже целый шабаш.

Последний раз Рыжий чувствовал что-то похожее в детском саду, когда боялся засыпать один. Только теперь угроза была реальной: не какая-нибудь баба-яга из мультика, а собственная соседка, которой не слабо и в окно залезть, и выпрыгнуть из шкафа. Хотя, может, и слабо, кто их, ведьм, знает, на что им может хватить половинки силы?

Кто-то подошел к двери и встал. Точно-точно: вот тень на полу. А ведьмы отбрасывают тень или они, как вампиры, даже в зеркале не отражаются? Вовка потихоньку поднялся: куда бежать, куда прятаться? Но в комнату вошел всего лишь Леха, и от сердца отлегло.

— Чего тебе не спится? — Братец старательно корчил недовольную мину, показывая, как Вовка его достал. Хотя кого можно достать, сидя как мышка у себя в комнате и вздрагивая на каждый шорох? Лехе просто самому не спится и выпендриться охота. А Вовка опять крайний.

— Я тебя трогаю?

— Трогаешь, — ни капли не смутился братец. — Свет из-под двери мешает.

Ложь была наглая и грубая. У Вовки в комнате горит только слабенький ночник, ну и монитор включен. Если бы Леха улегся спать в коридоре прямо лицом под Вовкину дверь, свет ему, может, и помешал бы.

— Не выдумывай. И отлипни, без тебя тошно. — Сказал и вжал голову в плечи, ожидая первого ночного подзатыльника.

Подзатыльник долетел нормально. Агрессору явно полегчало на душе, он развалился в кресле и миролюбиво спросил:

— Чего тебе тошно-то? Из-за этой? — Он неопределенно кивнул в сторону кухни и прихожей, тоже мне проницательный нашелся.

— Нет, — огрызнулся Вовка. — Из-за той. Не твое дело. Ты вообще спать хотел, вот и иди!

Второй ночной подзатыльник долетел нормально. Агрессор почему-то несолидно заныл:

— Ну скажи, Вовка, мне ж любопытно! Из-за этой, да?

— Да. Она ведьма и хочет меня зарезать. Иди спать, надоел.

Агрессор замахнулся для третьего ночного подзатыльника, но передумал:

— Я серьезно!

— Думаешь, я шучу?

— Думаю, ты вредничаешь и давно не получал!

Третий ночной подзатыльник долетел нормально. Агрессор встал, пригрозил: «Все равно я все узнаю» — и сделал вид, что уходит, испытующе глядя на Вовку:

— Не скажешь?

— Сказал уже! Доказательств придется подождать, я так сразу не дамся. Что тебе еще?!

— Что ты урод! А я все равно все узнаю! — Леха ушел, не размениваясь на четвертый ночной подзатыльник. Интересно, у него и впрямь получится все узнать? Вот бы посмотреть тогда на его лицо!

От такой мысли Вовке даже полегчало. Нельзя бояться вечно, даже всю ночь нельзя, все равно спать захочется. Вот сложу пасьянс и пойду. Но пасьянс не складывался, а спать не хотелось, и утро не наступало. Рыжий щелкал мышкой, все-таки потихоньку поглядывая то на дверь, то в окно, то на шкаф за спиной.

Под утро за дверью опять кто-то возник: тихо-тихо, Вовка не слышал шагов, просто увидел тень. Ведьмы отбрасывают тень? Или это опять Леха? Вовка отпустил мышку и потянулся встать.

— Не скрывайтесь, он не спит, — сказали из-за двери так громко, что, кажется, соседи слышали. Голос был чужой.

Рыжий вскочил и распахнул дверь сам, ждать, кто там войдет, и бояться было уже невыносимо. Две девчонки, класса из восьмого, ровесницы Рыжему. И с ними, наверное, мать или молодая бабушка. Выглядели они вполне мирно, но и по Вере тоже не скажешь, что она ведьма. К тому же эти трое оказались у него в квартире в пятом часу утра, не позвонив в дверь, никого не разбудив. Точно ведьмы! Как Вера, а может, и похуже. Этим-то что надо?!

— Сгинь, нечистая! — Вовка захлопнул дверь перед носом ведьм и навалился на нее всем весом. Хотя что им дверь! Эти небось везде просочатся, в квартиру же как-то вошли!

Думая, какую глупость он делает и какую бы сделать неглупость, чтобы ведьмы не смогли попасть в комнату, Вовка подтянул ногой к двери компьютерный стол и кое-как забаррикадировался.

— Вежливый парень, — хихикнули уже из-за спины. — Ты всех так встречаешь?

Вовка обернулся. Ведьмы сидели в рядок на его диване. Младшие смеялись.

— Что вам нужно?! Здрасьте… — Взрослая ведьма глянула на Вовку так, что не поздороваться было нельзя. Младшие захихикали еще громче, но старшая цыкнула, и они притихли.

— Здравствуй, Вова. Вижу, наша Вера уже порядком тебя запугала. — Она не спрашивала, она утверждала. Девчонкам хихикать запретили, так они смеялись одними глазами, глядя прямо на Рыжего, трус, мол, ты, Вова, раз наша Вера тебя запугала. А она совсем не страшная, она же наша!

— Она меня зарезать хотела, — буркнул Вовка, стараясь, чтобы это прозвучало как: «А вам какого рожна от меня нужно? Распустили тут своих Вер!»

— Не обижайся на нее, — миролюбиво произнесла старшая ведьма. — Ей не повезло с самого начала. Поздно узнала, кто она такая, поздно начала учиться. Да еще лишилась половины силы по твоей вине…

— Знаю! — перебил Рыжий. — Я включил музыку, кружка разбилась… Только я-то не виноват! И вообще… — Он хотел сказать: «Что за бред эта ваша кружка», — но постеснялся.

— Поэтому-то мы пришли, — разулыбалась ведьма. — Мы знаем, что ты не виноват, и хотим тебя спрятать от Веры. Ненадолго, до следующего полнолуния. Тогда будет поздно пытаться вернуть силу, и она отстанет от тебя.

— Какое еще полнолуние? Где спрятать?

— Я тебе все расскажу, но ты должен пойти с нами. Если, конечно, не хочешь, чтобы Вера тебя убила.

Рыжий подумал, что у него классный выбор: либо остаться дома и ждать нападения Веры, либо поехать с этими, которые вообще неизвестно кто и что им нужно. Это он подумал, что ведьмы, а может, они кто похуже!

— Почему это с вами?! — Вовке не понравилось, что старшая так быстро все решила за него.

— Тебя пригласил погостить кто-то еще, кто сможет защитить тебя от Веры? — ехидно заметила девчонка, та, что сидела справа. Она впервые подала голос. Может, хоть эта что-нибудь толком объяснит?

— Хорошо бы… А вы вообще кто?

— Я Татьяна Аркадьевна, ведьма из Панков, — ответила за нее старшая. — Это мои ученицы, Маргарита и Елена. Мы заберем тебя из Москвы, пока Вера не успокоится. — Она говорила так, будто вопрос уже решен и согласие Рыжего не требуется.

— С чего вдруг?

— Спасти тебя, дурака, хотим! — фыркнула младшая справа. Ты Ленке понравился! — Она кивнула на подругу, и та, наконец, перестала глупо хихикать:

— Маргошка, заткнись!

— Тихо! — Татьяна Аркадьевна разулыбалась, как аллигатор. — Ты против? Хочешь остаться с Верой, а?

Оставаться с Верой Вовке не хотелось. Гостить у ведьм до полнолуния — тем более. Вообще, как-то это все подозрительно. Еще вчера жил себе спокойно, никакие ведьмы им не интересовались. А сегодня у него в комнате целый шабаш из-за того, что, видите ли, колонки не выключил! Чем он так заинтересовал ведьм?

— Вам от меня какая польза?

— От тебя — никакой. — Ведьма сделала паузу и красноречиво оглядела Вовку с головы до пят. Взгляд был в духе: «С пивком потянет» или «На фарш сгодится», в общем, такой специальный взгляд, чтобы Вовка устыдился собственной никчемности. — Скажем так: я не хочу, чтобы Вера получила свою силу целиком. Мы в ссоре… Ну, ты понимаешь.

Рыжего вполне устроил такой ответ. Обычные ведьминские разборки, что тут непонятного? Только вот…

— А если я не соглашусь?

— Вера тебя убьет.

— А если соглашусь и меня убьете вы?

— Мне-то зачем? — безразлично хмыкнула ведьма. — Ты не мою чашку разбил.

— Соглашайся, — встряла Маргошка. — Вера тебя быстро достанет, уж мы ее знаем!

Это Рыжий и сам уже знал. Похоже, придется поверить этим троим. Хотя бы и до следующего полнолуния.

— Нужно же собраться… Ой, а что я матери скажу?!

Татьяна Аркадьевна в ответ посмотрела так, будто Рыжий ляпнул глупость. Девчонки опять захихикали.

— Не волнуйся, — снизошла Маргошка. — У тебя будет все, что нужно. И твоего отсутствия никто не заметит.

— Мы же ведьмы! — добавила Ленка и деликатно подтолкнула Рыжего к двери.

Ни метлы, ни даже простенького телепорта Вовке не предложили. Ведьмы банально втащили его в забитый по-утреннему автобус, да еще доказывали всю дорогу, что так будет гораздо удобнее.

— Ну зачем тебе метла? — трещала Маргошка. — Мужчины на метлах вообще не держатся, они тяжелые. Падают, как груши!

— Ты тоже не держишься! — хихикала Ленка.

— Сама дура! Я не поэтому не держусь! У меня, если хочешь знать, центр тяжести слишком высоко, потому что третий глаз большой, вот!

Вовка поглядывал на ведьм и никакого третьего глаза ни у одной не находил. В автобусе было холодно, душно и долго ехать. Это у них называется «удобнее»!

— А что мужчины-то сразу тяжелые? Женщин таких не бывает?

— А где ты толстых ведьм видел? — удивилась Маргошка, и Вовка притих. Он вообще встречал мало ведьм.

Татьяна Аркадьевна почти всю дорогу молчала, только раз отошла поговорить, когда у нее в кармане запищал мобильник. Рыжий мимоходом улыбнулся: надо же, старая ведьма, а с техникой обращаться умеет! Но настроение от этого не улучшилось. Татьяна смотрела в окно с покровительственной уверенностью королевы, объезжающей свои владения. А Вовка думал, не быстро ли он согласился поехать в гости к ведьмам. Эта уверенность Татьяны почему-то пугала его.

Глава V

Они уже все поделили

Телефон трезвонил несколько часов. Вера проковыряла огромную дыру в джинсах, установила на день погоду, распланировала все аварии и бытовые ссоры, а телефон все звонил. Кто-то о-очень хочет оттяпать кусок Москвы и не привык отступать. Звонит, демонстрирует настырность. Вера даже выходила прогуляться на пару часов, но бродить по городу без дела было неинтересно, а дома ждал-разрывался телефон. Вконец озверев, Вера приготовила белладонну для того, кто звонит. Демонстративно, на тумбочке рядом с телефоном, смотри, мол, что тебя ждет, занудный звонильщик! Телефон притих на полминуты, как будто задумался, и затрезвонил опять.

Да что ж это делается! Вера давно бы выкинула аппарат в окно, но, во-первых, его было жалко (другого-то нет), а во-вторых, все равно не поможет. Он и так из розетки выключен, а все равно трезвонит. Если выкинуть в окно — будет трезвонить на улице под окном. Можно, конечно, снести его на помойку и топать домой, но телефон будет трезвонить и там, причем так, чтобы Вере, где бы она ни находилась, было слышно. Может, все-таки трубку взять?

К полудню Вера не выдержала. Она давно поняла, зачем ей звонят, и даже догадывалась, кто (даже среди ведьм такие зануды — редкость). Неприятных бесед не хотелось, но слушать звонки дальше было невыносимо. Она потрясла перед телефоном стаканчиком с белладонной (знаю, что не поможет, но все равно приятно) и все-таки взяла трубку.

— Наконец-то! — Давненько Вера не слышала этот голос! Последний и первый же раз был несколько лет назад, когда она только приехала в Москву. На второй же день Настасья Фроловна велела одеться получше, долго листала расписание автобусов и электричек, а потом повезла Веру куда-то в Подмосковье к какой-то там Татьяне Аркадьевне. Кто такая — не объяснила. Единственное, что Вера поняла из путаного бабушкиного монолога, Татьяне Аркадьевне обязательно нужно понравиться, иначе не сможешь ни учиться толком, ни работать. И вроде ведьма-то она так себе, отвечает лишь за маленький подмосковный городишко, а ученицы у нее две. Это ж какую силу надо иметь, чтобы у тебя было две ученицы! И вроде она никому не начальница, а все ее почему-то боятся, эту Татьяну Аркадьевну. Она была старой, но моложе Настасьи Фроловны, противной и вежливой, как убийцы в кино. «Заходи, Верочка, не бойся, здесь людей не едят… Не помыв руки». Вера тогда очень постаралась, чтобы ей понравиться. И вроде, кажется, получилось. А вот ученицы у этой Татьяны противные. Все время хихикают, не поймешь, над тобой или так…

— Наконец-то! — Татьяна Аркадьевна изобразила такую искреннюю радость, как будто не знала ни о белладонне, ни о Вериной фиге телефону. — Наконец-то, Верочка, у меня к тебе важный разговор.

Вера подвинула стул, села и приготовилась как следует облаять Ведьму-которой-нужно-понравиться. Интересно, почему ее все боятся? Не хочется проверять это на себе, но что еще прикажете делать? Вере нельзя терять свой город, без города она вообще никто. Придется защищаться.

— Слушаю.

— Значит, так, — деловито начала ведьма. — Рижскую и Медведково Лера возьмет себе, пусть Убогий и не мечтает. Валя пусть берет Зеленоград, хватит с нее. Эвелине мы отдадим…

— Послушайте! — рассердилась Вера. — Кто вам дал право делить мой город?! Я жива и заступила на работу…

— Верочка, милая! — закудахтала Татьяна так нарочито ласково, что тошнота подступила. — Никто тебя не гонит! Живи, работай по мере сил. Где ты там территориально? Вот возьми свой административный округ и трудись там, кто запрещает-то?

— Я! Отвечаю! За! Москву! — отчеканила Вера так, чтобы услышали даже соседи. — И не дам растащить город.

— Ну, знаешь ли… Не ожидала от тебя! — Татьяна помолчала, чтобы до Веры дошло, как она жестоко разочарована. — Ты понимаешь, что с половиной силы тебе Москвы не потянуть? Настасья Фроловна и была-то слабенькой ведьмой, а полсилы…

— Не сметь обижать мою бабушку!

— Извини. Я просто хотела сказать, что ты не справишься. Я думала, ты сама все понимаешь, вроде была девочка неглупая…

Вера повертела в руках стаканчик с белладонной: сказать — не сказать? Вот же стерва эта Татьяна!

— Мне хватит сил, чтобы отравить всякого, кто подойдет к Москве! — Сказала и сама испугалась.

— Как знаешь, — спокойно ответила Татьяна. — Город тебе все равно не вернуть, девочки уже все распределили и работают…

— Да?!

— А ты не заметила? Я думала, ты внимательнее. Тебя Настасья Фроловна не научила вовремя смотреть новости?

Вера быстро включила телевизор, как раз успела к московским новостям. В Зеленограде прошел ураган, который Вера не планировала, в Медведково светило солнышко и, помимо Вериной воли, столкнулись два автобуса…

— Вы что же наделали?!

— Мы не стали ждать, пока ты поймешь и отдашь все сама. Город ждать не может, он большой! Тебя Настасья Фроловна не учила…

— Вы… Вы… — Веру душили слезы. — Я верну силу в ближайшее новолуние, и тогда…

— Не вернешь, — ответила Татьяна и отключилась.

Глава VI

Маргошкины фокусы

Домик у ведьм был так себе: бревенчатый, деревенский, хорошо, если тут электричество есть! Нет, ну если ты ведьма, то хоть канализацию в своем доме наколдуй! Вовка сполоснул руки под язычковым умывальником, покосился на дощатый сортир и подумал: «Скорее бы полнолуние».

— Здесь мы живем, — гостеприимно завела Маргошка, показывая почему-то на яблони во дворе. Честно говоря, Рыжий бы не удивился и такому, лишь бы его самого не загнали на дерево.

— Ты бы лучше яблоки собрала! — проворчала Татьяна Аркадьевна и ушла с Ленкой в дом.

Упавшие яблоки лежали на земле ковром. Маргошка споткнулась, чертыхнулась, ногой притянула из-под лавки грязный ящик и что-то зашептала. Вовка уже приготовился смотреть, как яблоки сами попрыгают в ящик, как в сказках, но у яблок на этот счет было свое мнение. Те, что лежали вокруг ящика, лихо попрыгали в стороны и покатились прочь. Ящик, как живой, встряхнулся и погнался за ними, но яблоки были шустрее…

— Никогда не получается! — вздохнула Маргошка. — Надо Ленку звать, она у нас главный огородник. Хочешь, покажу, какой она болиголов вырастила?

Вовка понятия не имел, что такое болиголов, но из вежливости согласился.

— Во-он там огород, пошли! — Маргошка потянула его к странному дощатому забору, обвешанному пучками травы так, что он казался мохнатым. — Только не наступи ни на что!

Предупредила она почти вовремя: Рыжий как раз успел отдернуть ногу. Только шагнул за калитку, как к его рваному кеду потянулся жирный глянцевый стебель с недвусмысленным крючком на конце.

Ничего съедобного на Вовкин взгляд в огороде не росло. Так, ряды незнакомой разномастной ботвы разной величины и ядовитости. Самыми безобидными были полынь и крапива. Все остальное трогать было нельзя, а если тронул: «Ой-ой-ой, осторожнее!.. Ладно, вечером приготовлю мазь». Хваленый болиголов рос в самом дальнем углу. Лопух и лопух, только в крапинку. Но Маргошка говорила о лопухе с восхищением:

— Видал, какой! Полгорода отравить можно, да еще останется!

Вовка не нашел, что ответить, но на всякий случай отошел от лопуха подальше. Маргошка это заметила:

— Тебе не нравится?

Пришлось сказать, что нравится. Маргошка просияла:

— А вон там на пустыре мы тренируемся… Но тебе туда нельзя, — поспешно добавила она и потянула Вовку к дому.

Ленка и Татьяна Аркадьевна сидели во дворе под яблонями, о чем-то перешептываясь. Маргошка завела Вовку в дом и побежала по комнатам, как ошпаренный экскурсовод:

— Здесь кухня. Холодильник там, а в склянках ничего не трогай. Здесь телик, не пропускай новости, иначе Татьяна будет ругаться. Здесь Татьянина комната, не вздумай заходить, здесь наша, а здесь… — Она сделала красивую паузу и распахнула дверь. — Здесь твоя комната!

Вовка думал, что уже устал удивляться, но, увидев свою комнату, чуть не сел на пол. Ничего особенно в ней не было: стол, стул, диван, компьютер. Просто комната действительно его. Та же самая, что и в московской квартире, вон и носок валяется, где бросил…

— Нравится? По дороге сделала, чтобы ты чувствовал себя как дома! — хвасталась Маргошка. — Ой, пардон! — Она махнула рукой в сторону книжного шкафа, и учебник по алгебре чинно спланировал на пол, упал и открылся на семнадцатой странице. — Во! Теперь все, как было!

— Класс! — от души восхитился Вовка. — И не к месту добавил: — А ванну сделать можешь нормальную? А то я как-то не привык ледяной водой из умывальника…

— Не могу, — растерялась Маргошка. — У меня трояк по физике.

Похоже, она обиделась. Сказала: «Пойду, Татьяна заниматься зовет», хотя Вовка не слышал, чтобы кого-нибудь звали. Повернулась и вышла. Точно обиделась! Она, понимаешь, старалась, бардак наводила в комнате, чтобы как было. А он… Совсем чокнешься с этими ведьмами!

Вовка подошел к окну, и тут его ждал сюрприз. За окном загородного одноэтажного дома был нетипичный вид: двор, пятиэтажки, гаражи…. «Так это ж мой!» — узнал Вовка. Вид был как из окна его московской квартиры. Маргошка постаралась. Интересно, картинка в реальном времени или так, фокус-покус? Ну вот, например, бабулька с первого этажа идет мусор выносить. Она и правда сейчас туда идет или это так, Маргошка придумала, чтобы Вовка чувствовал себя как дома? А если, например, связать простыни, да и вылезти в окно (всего-то третий этаж), окажешься в своем московском дворе?

Идея была заманчивой, Вовка даже забыл о Вере, которая может поджидать в Москве. О Лехе и прочих мелочах он и не думал. Переворошил шкаф (Класс! Все, как дома!), связал простыни (надеюсь, выдержат), привязал к батарее и полез.

Если не оборачиваться, не видеть, что третий этаж, то и не страшно. Еще бы не слышать за спиной Ленкины смешки: «О! Купился! Держи беглеца!»…

Вовка оглянулся, да так и шлепнулся на траву перед бревенчатым загородным домом. Рядом на лавочке хохотала Ленка:

— Куда собрался? Вроде только что приехал!

— Я проверить хотел! — Было почему-то стыдно.

Ленка сидела на лавочке под яблоней, катала ногой упавшее яблоко и веселилась:

— А чего метлу не угнал? Маргошка вовремя предупредила?

— Отстань! Говорю ж, было любопытно: окажусь во дворе или нет… Расскажи лучше, когда там это полнолуние?

Рыжий лукавил: в домике ведьм было достаточно интересно, чтобы через пять минут не захотелось домой. Конечно, он беспокоился, что там дома происходит без него и не доберется ли сюда Вера. Но здесь готов был остаться хоть до конца учебного года. У ведьм небось и уроки поинтереснее…

— Уже соскучился? — Кажется, Ленка обиделась. — Не долго осталось, не волнуйся. И не бегай! А то Вера тебя мигом найдет!

Она посмотрела как-то испытующе-жалостливо. Мол, «Слабо тебе, Вовка, прожить с нами пару недель и не сбежать? Надеюсь, не слабо. Иначе попадешься ты Вере, и останутся от тебя рожки да ножки».

— Не буду, не буду. Я так спросил.

— Смотри! — напутствовала Ленка. — Она небось караулит. Жалко ее…

Татьяна утром говорила то же самое.

— Странные у вас, у ведьм, жалости! Вот людей вы за людей не считаете, печетесь только о своем колдовстве! Она ж меня зарезать хочет! А для чего? Для того, чтобы двигать взглядом шкафы? И вам жалко ЕЕ?! — Сказал и прикусил язык. В конце концов, ведьмы его спасли, потому что они с Верой в ссоре, еще почему, неважно. Но Ленка не обиделась:

— Ее тоже могут убить. Земля-то ее уже поделена, без земли она будет только мешаться. А если силу вернет, то отберет все назад. Я слышала, как Эвелина пыталась договориться с нашей, чтобы Веру, значит… Ой, а она и правда умеет двигать взглядом шкафы? У нас это редкий дар… — Ленка показала глазами за спину Рыжего. Он обернулся. К яблоням шли Маргошка и Татьяна Аркадьевна. Маргошка в чем-то оправдывалась, Татьяна явно сердилась, но держала себя в руках.

— Ты же только позавчера повторяла мне этот рецепт наизусть! Ну могла бы подсмотреть, если не уверена, я бы поняла…

— Я была уверена, Татьяна Аркадьевна! Что-то перепуталось в голове…

— Все у тебя там перепуталось! Вот подойди и скажи ему сама, если совести хватит!

Маргошка, понурившись, шагнула к Рыжему:

— Я нечаянно перепутала ингредиенты… И теперь тебя хватились дома! — Она посмотрела так, будто Вовка сейчас начнет метаться по саду, вопить и рвать на себе волосы. Хотя что тут такого? Ну хватились дома, ну и что? Он же здесь, под охраной ведьм…

— Я тоже иногда в примерах путаюсь. И в датах по истории! — Он решил приободрить Маргошку. — Сейчас позвоню, что-нибудь совру. Телефон-то есть?

— Не нужно, я сама. — Татьяна покатала ногой яблоко, лежащее на земле. — Кто-нибудь думает собирать?! Элементарное заклинание, а им лень! Не нужно звонить, ты не понял. Вера скоро тебя найдет и приедет сюда. Если уже не едет.

— Уже едет?!

«Шустрая она, эта Вера», — подумал Рыжий, спокойно и отстраненно, как будто не убийца едет, а так, подружка погостить. Наверное, и правда устал бояться. Да и ведьмы, если что, не дадут в обиду.

— Мы подготовим ей встречу, не волнуйся, — успокаивала Татьяна. — Если опять Марго ничего не напутает. Но и ты должен быть готов.

Маргошка сидела на корточках и без всяких заклинаний собирала яблоки в подол. Вид у нее был: «Ну вот, опять влетело».

— Я готов! — наверное, это прозвучало слишком пафосно, потому что Марго и Ленка захихикали.

— Тогда собирай яблоки, — улыбнулась Татьяна. — А мы займемся Верой.

Глава VII

Никуда он не денется

Вера еще держала в одной руке пищащую телефонную трубку, а в другой — пульт от телевизора. С самого утра в ее городе хозяйничали другие ведьмы. В разных районах Москвы была разная погода, очень разная, даже диктор новостей это заметил. Тут и там всплывали аварии, уличные стычки и просто события, которых Вера не планировала. Придя в себя, она бросила трубку, схватила карту и принялась сверять по карте выпуск новостей, вычеркивая районы, где похозяйничал кто-то другой.

Старенькая бумажная карта занимала весь незаставленный пол в комнате. Вера слушала новости и широко размахивала карандашом, аж рука устала. Она не успевала зачеркивать отобранные районы, и карандаш ломался. Когда новости кончились, на карте остался незачеркнутым даже не административный округ, как обещала Татьяна, даже не район и не квартал, а один-единственный двор, где стоял дом Веры. Вот же ведьмы, что сделали!

Вера в ярости разорвала карту и швырнула обрывки под ноги. Силу нужно вернуть, да поскорее. С чего Татьяна взяла, что у Веры не получится?! Да она сейчас же пойдет… Нет, сейчас рано, надо ждать новой луны. Да и парень, наверное, в школе… Хотя нет, в какой школе, суббота! А все-таки почему Татьяна сказала: «Не вернешь!». Уж не вздумала ли она помешать?!

Вера схватила кинжал и побежала на третий этаж. Если парень дома, она его просто затащит к себе и будет держать живым до новолуния. Чтобы никакая Татьяна…

У дверей Вера все-таки опомнилась, спрятала кинжал, нацепила подобающую гостевую улыбку и позвонила. Открыл старший брат парня и тут же ошарашил:

— О, привет! А я думал, Вовка у тебя, с утра где-то пропадает. Вы что, поссорились, что ли?

— Нет, — ответила Вера. Она даже не сразу поняла, с чего этот решил, будто Вовка у нее. Он же от нее бегает, как от чумы, боится, ничтожество, за жизнь свою. Тут город на части расхватали, а он боится.

— А он такой грустный вчера пришел, я и подумал, что вы поссорились…

Вера, наконец, поняла: парень-то брату не сказал! А может, и сказал, но тот не поверил! Так что в глазах этого Лехи она вполне мирная девчонка, от которой только и неприятностей, что ссоры.

— Он не сказал, куда направился?

— Нет, говорю же, я думал, он у тебя, мириться пошел. Он вечером сказал, что ты ведьма. — Леха странно захихикал, а Вера даже не вздрогнула. Значит, все-таки сказал, а этот дурак не поверил. Что ж, Вере это только на руку.

— Ты прав, мы поссорились. Сделай одолжение, когда он вернется, звякни мне сам, чтобы я зашла. А то от него не дождешься. Ручка есть?

Пока ошарашенный Леха (надо же, телефончик перепал) бегал за ручкой, Вера прошмыгнула в Вовкину комнату. Парень мог просто сбежать из дома, вот чего она боялась. Ищи его потом по всей Москве, которая тебе не принадлежит! И времени мало… Но бардак в Вовкиной комнате не напоминал о лихорадочных сборах. Никаких вывернутых полок у шкафа, ящиков стола на полу. Так, раскиданы вещи, но в меру и не те.

Вера стянула со стула тапочку, спрятала под куртку и быстро вернулась в прихожую (еле успела раньше Лехи). Написала на бумажке телефон (обязательно позвони) и пошла во двор. Наверняка парень где-то рядом.

Нет, она не собиралась бродить по двору в поисках Вовки или, еще глупее, заходить ко всем его друзьям. Ведьма есть ведьма, пусть и с половинкой силы. Все, что ей было нужно, чтобы найти Вовку, лежало во внутреннем кармане куртки, топорщило его и, кажется, пачкалось.

Во дворе было слишком людно, пришлось отойти. На фоне помойки и куста боярышника, заботливо выращенного местными старушками, чтобы помойку закрыть, Вера колдовала. Тапочка, вода из лужи, горстка пепла (уж на помойке этого добра хватает), покажи, где твой хозяин?

Вода в луже пошла кругами, отражение неба поблекло. Вот-вот на его месте отразится Вовка, такой, какой он сейчас, и там, где он сейчас. Какие там яблочки-блюдечки, когда ведьмы уже сто лет обходятся подручными средствами!

Лужа темнела, и на этом фоне проступал бледнолицый Вовкин профиль с торчащими ушами. Ну-ка, где ты, пацан? Вера увидела диван, на котором он сидел, с дурацкой цветастой обивкой, чашку в Вовкиных в руках. Он с кем-то болтал, хихикал и корчил рожи. За спиной его на открытом окне стоял здоровенный кактус. Вроде Вера где-то видела такой…

Изображение пропало. Вместо него в луже отразилось небо и птицы. «Вот ведь морока с половинкой силы!» — проворчала Вера и быстро повторила заклинание. Вода в луже чуть порябила и передумала. От негодования Вера даже пошлепала по ней тапочкой, но в луже отражалось неумолимое небо. «Да что ж это?!» Вера попробовала еще раз и еще, но упрямая лужа даже не реагировала на ее старания. «Я теряю остатки силы!» — решила Вера.

Мысль была настолько дикой и страшной, что Вера даже не сразу вспомнила, что так не бывает. Сила не сноровка, она не теряется и не прибывает — сколько дали, с тем и живи… Ну если, конечно, из-за одного глупого пацана не разобьется кружка!

Злость на Вовку вернула Веру в привычную колею. Если остатки силы еще при ней, значит, что получается? Что зола плохая, вода в луже грязная или что парень находится в таком месте, в которое так просто не заглянешь…. Татьяна!

Вера вспомнила, с какой уверенностью старая ведьма говорила ей: «Не вернешь!» — и как быстро поделила ее землю. Значит, это она увела пацана?! Специально, чтобы Вера не смогла вернуть силу! Попрячет до полной луны и выпустит, потому что будет уже поздно… Вот ведьма!

Вера пнула тапочку в лужу, чтобы улетела с брызгами, и побежала домой. Что делать? Ехать к ней? Наверняка она только и ждет Веру и уже приготовила какую-нибудь пакость. Ой, не зря ее все боятся! Или просто спрятала пацана где-нибудь не у себя дома. Ищи теперь! Хотя нет, Вера же узнала кактус на подоконнике. Значит, пока что пацан у Татьяны… Надо ехать. Надо силу вернуть, иначе…

Было у Веры еще одно опасение, но она старалась об этом не думать. Взбежала по лестнице на свой этаж (сейчас быстренько соберется и поедет) и нос к носу столкнулась с Лехой.

— А я тебе названиваю! — Он стоял у Вериной двери, радостный и придурковатый. — Может, пока Вовки нет, эта… Пойдем погуляем. Поищем его, типа?

Что делать с такими Лехами, чтобы они больше не появлялись в поле зрения, Вера зубрила три месяца. И сейчас готова была предложить парню на выбор: превратить его в осла, развеять по ветру и еще два десятка простых и эффективных решений. Но лучшая идея пришла вовремя. Вера нацепила «улыбку № 2», наиболее подходящую для общения с подобными типами, и предложила:

— А поехали за город! На дачу к моей знакомой, а? Шашлыков нажарим… Тут недалеко, всего-то десять минут на автобусе, да сорок на электричке…

Такого напора Леха не ожидал, но, к чести своей, не струсил. Сказал: «Только переоденусь» — и через полчаса уже ждал Веру на остановке. Урод уродом: рваные джинсы, гитара, грязный рюкзак, в котором что-то недвусмысленно позвякивает. Зачем он Вере? Ах, да!

Это прекрасная идея — потихоньку подменить братьев. Татьяна плохо видит и думает, что никто об этом не знает. Тоже мне секрет! Да она не то что пацанов, она учениц-то своих различает только по голосам, и то не всегда. Сложнее нет ничего для ведьмы, чем вылечить самое себя. Сделать, например, лицо, чтобы не выглядеть на свои годы (и не спрашивайте!) — это куда ни шло. А что посерьезнее, то же зрение, гораздо проще исправить другой, чем себе. Это как у врачей: даже самый лучший хирург не станет делать операцию себе сам. Попросить коллег — гораздо проще. Но если твои коллеги — ведьмы… Счастье еще, что они редко болеют, а то бы вымерли все. Некоторые, конечно, лечат друг друга, но эта Татьяна слишком осторожная, чтобы просить помощи у ведьм вроде себя. Так что подмены она не заметит. Леху, Маргошку и Ленку Вера в расчет не брала: даже с половинкой силы она может сделать так, что они будут молчать как рыбы до самого новолуния. Не хочет Татьяна, чтобы Вера вернула свою силу, — пожалуйста! Мы ей и не скажем! Приедем потихоньку, чтобы не спугнуть, подменим парней… А уж когда силу вернем, старая ведьма за все ответит!

Глава VIII

Жалких полсилы

Ведьмы отошли к самой калитке, и Рыжему велели не подходить. Из-под яблонь ему было не видно, что они там делают, но зато слышно было хорошо. От калитки доносились то хлопки, то настоящие взрывы, то крики незнакомых животных и птиц. Татьяна тоже покрикивала на девчонок, и было слышно, как те оправдываются.

Делать вид, что тебя тут нет, и молча собирать яблоки было просто невозможно. А если нарушить запрет и подойти? Не. Вряд ли ведьмы скрываются только из гордыни: «Ты, человек, не суйся в наши дела», — они ведь уже и так многое сказали Рыжему. Могли бы и соврать или похитить из города молча. Наверное, подходить и правда нельзя. Тогда он стал думать о Вере. Если она все-таки придет, что он будет делать? Убегать он будет, прятаться. Против ведьмы нет приема, кроме других ведьм. Только бы Татьяна не подкачала, как Марго, и Вера ушла ни с чем. А если подкачает? Будет Рыжий вечно в бегах, будет прятаться вон, в лесу, пока Веру саму не найдет какая-то непонятная Эвелина и не прикончит за то, что у той больше нет земли. Какой земли? При чем тут земля? Крепостничество какое-то с дворянством. Странные эти ведьмы. Вот побегает Вера от своей убийцы, поймет, каково это…

Ведьм почему-то стало жалко. Всех оптом. И Веру за то, что потеряла полсилы, какую-то землю, за то, что ее убить хотят. И Татьяну за то, что из-за какой-то ссоры тратит на Вовку свое драгоценное время, а могла бы яблоки собрать одним простым заклинанием. Девчонок жалко, Вовка и сам неважно учится. Себя жаль отдельно и без всякого смака. Очень обидно быть жертвенным бараном. И противно так, что и самому себя жалеть не очень хочется. Девчонки хоть делом заняты: вон как старательно что-то взрывают, чтобы его защитить. А Вовка собирает себе яблочки и храбрится.

У калитки опять взорвалось, закричала какая-то птица, а Вовка подумал почему-то о соседях: как они до сих пор не вызвали милицию? Он кинул очередную пару яблок в ящик, выданный Татьяной, и увидел бегущую к нему по дорожке Ленку:

— Идем скорее! Вера приехала, мы еле успели! Сейчас такой цирк начнется! — Она махнула рукой, типа бросай свои яблоки, развернулась и побежала обратно к калитке. Что ж, наконец-то Рыжий увидит, что там такое взрывали ведьмы.

Он старался не бежать первые несколько шагов, но потом плюнул на солидность: ведь не каждый день ведьмы обещают ему цирк. Неизвестно, что они там приготовили, чтобы не пустить Веру, но уже страшновато и интересно!

Татьяна и девчонки расположились на лавочке у калитки. Каждая держала по биноклю. Татьяна тут же отдала свой Вовке, велела смотреть и все ей рассказывать. Девчонки, похоже, получили такой же приказ, потому что Маргошка уже вдохновенно вещала:

— Идет! Спотыка-ается, но идет! Умора! Ой, попалась!

Рыжий уставился за калитку. Дорожка, поле, выкошенное так, что в футбол можно играть, перелесок, станция. Ни Веры, ни следов колдовства нигде не было…

— В бинокль смотри, балда! — Ленка с ходу ткнула бинокль ему в лицо, и Рыжий увидел.

Выкошенного поля не было. Вместо грязи и срезанной травы на земле поблескивали чудные металлические штуковины, размером с кочан капусты. Они лежали тесно, как на грядке. Вера пыталась перешагивать, но то и дело наступала то на один, то на другой. Тогда кочан подскакивал и, блеснув металлическим боком, хватал Веру за ногу.

— Капканы! — дошло до Вовки.

— Медвежьи! — хвасталась Маргошка. — Новенькие!

Вера между тем кривилась от боли, но из капкана высвобождалась, делая странные пассы руками и что-то нашептывая. Освобождалась и шла дальше.

— А если кто-нибудь еще попадется? — не выдержал Вовка.

— Как это? — Маргошка сначала даже не поняла. — А, нет! Это только для нее… Ой, смотри, опять!

— А убрать их она не может?

— Нет, конечно, на то и расчет. Освободиться-то ей силы хватит…

— Да только надолго ли хватит ее?! — подхватила Ленка, и девчонки захихикали.

— А если она все-таки пройдет?

— Не волнуйся. Смотри лучше.

Вовка смотрел. Капкановое поле в бинокль казалось больше, чем обычное поле от дома до станции. Вера шла и почти на каждом шагу попадалась. Рыжий видел, как она кривится, беззвучно ругается, но тут же снимает капкан и продолжает идти. Как же она хочет его убить! В голове не укладывается! Рыжий бы давно плюнул и ушел, а эта… Очередной капкан защелкнулся на Вериной ноге. Рыжий даже сам вздрогнул и отдернул ногу. Зрелище было не для слабонервных. Вот ведь силища у ведьмы. И все мало!

— Может, вы мне чего-то не сказали? — спросил он как можно безразличнее, ни к кому конкретно не обращаясь. — Может, она не только силу вернуть хочет? Ну будет у нее половинка. Ну стоит ли из-за этого так страдать? Может, ей нужно что-то еще?

— Что? — быстро спросила Ленка, покосилась на Татьяну и быстро пошла вдоль забора, увлекая Вовку за собой. Рыжий понял и зашептал на ходу:

— Ты про землю говорила… И что Веру теперь хотят убить. Что за земля-то хоть?

— Зона влияния. У каждой ведьмы есть своя, в зависимости от ее силы и способностей. Наиболее могущественные ведьмы имеют в качестве такой зоны большие города, менее могущественные — пригороды, села и поселки, — отчеканила Ленка как по учебнику и добавила: — Хотя на деле, кому как повезет. Земля-то по наследству передается вместе с силой. Но ее могут отобрать, если ведьма, например, ослабла…

— Кто?

— Другие ведьмы. С Верой так и произошло. Все как узнали, что ты натворил, так и заладили: «Вере не хватит сил управлять большим городом…» Татьяна и разрешила им по кусочку взять. Себе ничего не оставила.

— А убивать-то за что?

— Так она ж мешаться будет, — пожала плечами Ленка. — Вернет силу и начнет требовать, отвоевывать… А все уже получили, что хотели, хотят спокойно работать и все такое…

— И Татьяна знала…

— Догадывалась. Хотя, может, и не разрешила, я плохо слышала, о чем они с Эвелиной болтали… Ой, смотри-ка, прошла! — она уставилась в бинокль и так, не глядя под ноги, побежала назад к Татьяне:

— Татьяна Аркадьевна, прошла!

Рыжий понял, что больше ему ничего не скажут. Он глянул в бинокль сам: Вера действительно миновала капкановое поле и теперь плыла через реку. Но какая это была река! Берегов Рыжий не видел, значит, целое море. Тихое, без волн и ветра, но было видно, как нелегко Вере плыть. Она бултыхалась так, как будто на дне сидит кто-то и тянет ее за ноги.

— Русалки? — спросил он наобум.

— Нет, просто болото, — ответила Маргошка.

— Такое большое? Она ж не выплывет!

— Если повернет назад — выплывет, — пообещала Татьяна.

Рыжий смотрел во все глаза и мысленно умолял Веру повернуть назад. Болото с море размером, это ж кому такое в голову придет!

— Она же утонет!

Ведьмы посмотрели на него странно, и никто ничего не ответил. А Вера плыла. Это было чудо, но она плыла, видимо, половинка силы — это не так уж мало. Болото тянуло вниз, а Вера медленно продвигалась вперед, и Маргошка цинично предложила сбегать в дом за чаем и бутербродами, потому что спектакль обещал быть долгим.

А Вовка смотрел. Смотрел во весь бинокль, ему показалось, что даже стекла запотели от болотной сырости. Вера, совсем не страшная в болоте, тяжело дышала, гримасничала, беззвучно ругалась, но плыла. Рядом хихикали Маргошка и Ленка. Отчего они все время хихикают? Может, дуры? В какой-то момент Вовке очень захотелось, чтобы Вера доплыла. Правда, он быстро вспомнил, зачем ей это нужно, и все прошло, а все равно Веру было по-настоящему жалко. Ладно он, Вовка, его хочет зарезать ведьма для своих темных делишек. А Веру хотят убить свои же. Такие же, как она, небось вчерашние подружки…

— Как это можно, свои же? — спросил он тихо, ни к кому не обращаясь.

— Это если бы она сильная была, была бы своей, — так же тихо ответила Ленка.

Вовка не отрывался от бинокля. Татьяна то и дело дергала, спрашивала, что там делает Вера и как-то ей, бедной, тяжело. Маргошка все-таки сбегала за бутербродами и чаем, но Вовка отказался. Стоял у калитки, смотрел на Веру и слушал, как ведьмы брякают чашками и шуршат обертками. Ему казалось, что прошло уже сто часов, когда Вера, наконец, доплыла. Он так шумно выдохнул, отнимая бинокль от глаз, что Татьяна без объяснений поняла:

— Ничего, ее ждет новое препятствие.

Но разглядеть новое препятствие Вовка не успел. Глянув перед собой без бинокля, он увидел все то же грязное скошенное поле, без капканов и болот. По полю с рюкзаком и гитарой шел его братец.

— Леха! — Рыжий сам не понял, что на него нашло. Вроде и братца недавно видел, соскучиться не успел. Вроде и знал, что ничего этому балбесу не грозит, Вере нужен он, Вовка, и больше никто. Вроде видел, что ведьма рядом, только за ним и пришла… А все равно выскочил как дурак за калитку и побежал навстречу Лехе!

Сзади что-то кричали ведьмы, даже метнули в спину что-то твердое, Вовка не успел ни расслышать, ни почувствовать толком. Все произошло очень быстро. Кто-то невидимый схватил его за руку и оказался Верой. Она возникла перед глазами из воздуха, хотя прежде без бинокля ее было не видно. Вера деловито дернула Вовку за руку и побежала к станции, увлекая его за собой. Держала она крепко. Леха стоял в десяти шагах и ошарашенно смотрел на происходящее. Рыжий только успел крикнуть: «Это ведьма со второго этажа!» — в надежде, что братец поймет и побежит его выручать.

Кажется, не понял. Вера больно оттянула руку. Рыжий шлепал за ней по грязи, перебирал ногами, чтобы не свалиться и не пропахать поле носом. Леха не догонял. Что он вообще тут делает? За Вовкой приехал? А как узнал? Наверное, приехал с Верой, иначе как без ведьмы узнаешь, куда Вовку увезли? А она-то его зачем с собой взяла? Зачем ей лишние свидетели?

Вовка бежал, думал это все и еще думал, почему за ними никто не гонится? Ладно Леха, почему ведьмы не спешат его выручать? В их же интересах, чтобы Вера не стала сильнее. Он пробовал обернуться, но дома было уже не видно и сзади никто не догонял. Он пробовал вырваться, но ведьма крепко его держала. Так они добежали до станции, и Рыжий даже позволил втолкнуть себя в вагон, думая, что, если Вера хочет везти его так, на обычном транспорте, у него будет тысяча и одна возможность убежать.

Но Вера, кажется, тоже об этом подумала. Она толкнула Вовку на сиденье, сказала: «Теперь не убежишь!», и ноги тотчас стали чужими. Рыжий не мог ни встать, ни подвинуться, они просто окаменели. Кажется, он недооценил половинку ведьминой силы.

Глава IX

Ей все мало!

Москва приближалась, но до новолуния было еще двое суток, и Вера, и Рыжий это помнили. Они долго ехали молча и одинаково думали, что это будут очень тяжелые двое суток и как бы их пережить. Рыжий не выдержал первым:

— Видел, как ты плывешь через болото. Зачем тебе целая сила, а?

Он уже не надеялся достучаться до ведьминой совести, и даже польстить не хотел: неприятно и бесполезно. Так, поговорить.

— Много ты понимаешь. Была бы сила, никакого болота бы не стало. Раз — и все.

— Ясно. Но у тебя же больше нет земли.

— Это пока. Верну силу и землю верну. Татьяна разболтала?

— Ага. Почему Леха за нами не побежал? Он с тобой приехал?

— Со мной. Поживет у Татьяны вместо тебя. Она плохо видит, пусть думает, что он — это ты. Голоса похожи, на то вы и братья…

— А если девчонки заметят?

— Не заметят.

— А если Леха сбежит?

— Не сбежит. — Она говорила спокойно, лениво даже, как будто они тут о погоде болтают. Наверное, поэтому Рыжий верил. Еще он верил, что спасется: двое суток — это же бездна времени! Он что-нибудь придумает.

— А тебя хотят убить. Эвелина. Вот. — Зачем сказал? Может, эта Эвелина здесь под лавкой сидит! Как выскочит, как выпрыгнет, как убьет Веру! И Вовку спасет заодно… А теперь Вера знает, предупреждена. Зачем сказал? Сказал. И даже не пожалел: у Веры хоть не такое каменное лицо стало.

— Откуда знаешь?! От Татьяны?! Давно?!

— Узнал сегодня. А когда той Эвелине это в голову пришло и кто такая Эвелина…

— Неважно! Точно знаешь?!

— Расписку не брал.

— Черт!..

Вера вскочила и стала ходить по вагону туда-сюда, благо вагон был полупустой, и даже попыталась сесть на несуществующий подоконник. Рыжий хихикнул, а другие пассажиры ничего не поняли.

— Может, ты меня отпустишь, раз такое дело? Тебе теперь не до сил…

— С ума сошел?! Раз такое дело, мне, наоборот, придется колдовать сегодня. На старую луну, конечно, мало что выйдет, но попробовать стоит. Иначе я просто не успею, Эвелина успеет раньше. Она такая, эта Эвелина… — Она говорила это все Рыжему, как подружке жалуются на жизнь: «Такая, мол, она, эта Эвелина, что ты!» А Рыжий, значит, должен внимать, кивать и сочувствовать. Когда ему в лицо говорят: «Рыжий, я убью тебя сегодня. Толку от этого, конечно, будет мало, но я хоть попытаюсь и, может быть, спасусь. Тебя же все равно убивать, Рыжий. Потому что мне надо. А пока послушай, какая дрянь эта Эвелина»…

— Ты мне еще и на жизнь жалуешься?! — Вовка вскипел. — Ты, ведьма, вообще понимаешь, что ты говоришь?! «Я тебя убью, скорее всего, почем зря, но попробовать стоит…» — Пассажиры электрички заинтересованно оторвались от газет — Рыжий не заботился о конспирации. Чего ему скрывать?! Не он здесь убийца. Но Вера только бровью повела, и все дружно уткнулись в свои газеты. Значит, и здесь помощи не дождешься! А все: «полсилы-полсилы!».

— Мало того что ты меня жертвенным бараном вообразила, так еще и жертвуешь зря! Я что, по-твоему, шашлык?!

А Вера смеялась! Не зло, не цинично, а так от души, как девчонка, которой сказали что-то смешное. Вовка оскорбился и прикусил язык. За это утро он уже порядком устал взывать к совести ведьм.

— Какая тебе разница, как ты умрешь, а? — Вера еще смеялась. — Ну все равно же умрешь! Все равно же потратишь жизнь на какую-нибудь ерунду. Школа, институт, офис с девяти до шести, кредитный «Пыжик», пенсия, дача… Думаешь, это хоть чего-то стоит? Это лажа, отстой, это копеечная цена за половину моей силы и уж тем более за мою жизнь! Ты думаешь, кто тебе эту школу устроил? Кто устраивал контрольные в понедельник утром, потому что физрук заболел? Кто заставил заболеть физрука? Кто подскажет тебе институт, потому что ты сам, дурак, не знаешь, чего хочешь, кто поможет с кредитом на «Пыжик» и кто этот «Пыжик» разобьет?! Это все делает ведьма, мой друг. И не только для тебя, а для всех. Что ты значишь, вообще? Кто ты есть?!

Больше всего Вовке хотелось покрутить ей пальцем у виска, как вчера, когда он сидел на шкафу в доме ведьм и выковыривал из тапочки осколок чашки — «Кусок ведьминой силы». Вот ведь вымышленный персонаж из сказок всяких! В нее верят только дети и она сама. А понто-ов! Ну и что, что она существует! Все мы тут существуем так или иначе. Ну и пусть она даже не врет, когда говорит, что может устроить болезнь физрука. А участковый врач устроит его выздоровление, причем без всяких кровавых ритуалов и этого: «Кто ты есть?! Вот я-а!» И вроде не дура, а ведет себя…

— Ты вроде не дура.

— Ну спасибо!

— Поехали обратно! Разберемся мы с твоей Эвелиной, вшестером-то!

Вера хихикнула и неоригинально парировала:

— Зато ты дурак! Какой вшестером?! Татьяна не станет заступаться за меня, зачем ей это?! Если бы она хотела… Про вас с братцем вообще молчу!

— Я ее попрошу.

— Говорю ж, дурак!

— И с помощью этого дурака ты хочешь вернуть свою силу!

— Цыц! — Вера опять глянула на него как-то странно, и Вовка не смог ей ответить.

Можно было открыть рот, зевнуть, показать язык. А вот говорить не получалось. Пока ехали, Рыжий сто раз пожалел, что завел этот разговор, и отдельно пожалел, что сказал про Эвелину. Он той Эвелины знать не знает, но теперь из-за нее у него нет больше двух суток, чтобы спастись. Сейчас приедем, Вера возьмет свой кухонный кинжал… Нет уж, фиг ей, пусть сначала довезет! Вовка по-прежнему не мог встать со скамьи в электричке, но уж когда приедем-то, Вере придется его расколдовать, и тогда… И еще он надеялся на Леху. Хоть ведьма и сказала, что Леха никуда не денется из дома Татьяны, будет как миленький изображать Рыжего, все равно не верилось. Казалось, что уж Леху-то, его придурковатого братца, никакое колдовство не возьмет! Да еще вполсилы! К тому же он не рыжий, даже полуслепая Татьяна это заметит, если, конечно, Вера не перекрасила его.

Вовка представил рыжим своего братца и всласть похихикал. Вера нехорошо покосилась и сразу испортила настроение. Да еще электричка притормозила, подъезжая к Москве.

— Сейчас вместе встаем, и ты идешь за мной, понял?

Рыжий невольно кивнул. Не потому что колдовство, а потому что взгляд и слова были такими, что не подчиниться и не кивнуть было нельзя. Или все-таки колдовство?

Они встали одновременно. Вера пошла вперед, Рыжий шагнул за ней, потому что некуда больше было шагнуть, да и сзади напирали. На платформе Вовка попробовал притормозить, но ноги, как чужие, только ускорили шаг. И это может ведьма. Все силы мало! На всякий случай он попробовал идти быстрее, догнал Веру, пошел рядом… Но не обогнал, не получилось. Попробовал свернуть — не вышло. А если… Рыжий зажмурился, прыгнул в сторону и почувствовал: ничто его больше не держит. Какую-то секунду он осознавал произошедшее, и Вера успела спохватиться. С криком «Стой!» она бросилась на него, но не успела. Рыжий драпанул от нее сквозь толпу: кого-то задел, кого-то толкнул, но убегал, и это было здорово. Он не оборачивался посмотреть, бежит ли за ним Вера, рассудив, что, если и догонит, он это почувствует. Бежал и надеялся убежать.

На площади было уже не так многолюдно, Вовка прибавил темп и тут же затормозил: на остановке стоял нужный автобус. Прыгать? Вера вскочит за ним и считай, попался. А если нет? Господи, им же надо в одну сторону, в один дом, один подъезд!

Вовка вскочил в автобус, перемахнул через турникет, получил порцию недовольства от какой-то старушки и увидел, как за ним в автобус поднимается Вера. Он уже знал, что сделает, и надеялся, что у него получится не хуже, чем в кино. Водитель уже открыл заднюю дверь. Присев рядом, Вовка старательно сделал вид, что не видит ведьму. Она заходила последней — успеть бы. Вовка дождался, пока ведьма пройдет через турникет, не спеша встал и выскочил в заднюю дверь, когда та уже закрывалась. Выскочил и побежал.

Он не оглядывался посмотреть, где там Вера. Если автобус ее все-таки увез, то недалеко — до следующей остановки. Значит, нужно успеть убежать так, чтобы она не нашла. Куда? Вовка просто бежал, через площадь во дворы и дворами, в надежде, что там найти его будет не так-то просто. В каком-то сто десятом дворе, когда он решил, что убежал достаточно далеко, и выдохся, затормозил и присел на заборчик у детской площадки.

Во дворе было тихо, только две собаки перегавкивались в глубине у помойки и старичок на тротуаре чинил машину. Вовка отдышался и стал соображать, что делать дальше. Домой нельзя — там Вера сразу сцапает. Болтаться по улицам или зайти к кому-нибудь тоже нельзя — нашла же его Вера в Татьянином доме, вон как быстро нашла!.. А может, вернуться за город? Там Леха, там ведьмы, может, второй раз Вера не посмеет завалиться туда? Или не успеет, ведь на нее саму охотятся?.. Просто так сидеть — тоже нельзя. Рыжий встал и побрел дальше дворами.

Глава X

Казнь — редкое зрелище

Водитель захлопнул двери прямо у Веры перед носом. Она крикнула ему, чтобы открыл, но ее не услышали и автобус тронулся. Вот ведь невезуха! Опять ушел этот дурной пацан! Вера могла бы разнести эти чертовы двери одной щепоткой волчника и парой слов. Но волчника с собой не было, слова без него — пустое, а силы, чтобы разрушить дверь взглядом без всякой химии, ей недоставало.

— Далеко не убежит! — сказала Вера зачем-то вслух, да еще обращаясь к какой-то старушке рядом.

— Не уйдет, — поддержала та. — Здесь не так много дворов, где можно спрятаться. Выйди на следующей, там и найдешь…

И голос-то был незнакомый, и ничего такого старушка не сказала: все же видели, что пацан от нее убегал, а все равно Вера вздрогнула:

— Эвелина?

— Кто?

— Нет, показалось…

Показалось. Если пацан не врет (а с чего ему врать, он такого захочет — не придумает!), если не врет, то за ней уже охотится Эвелина. Может быть, она даже здесь в автобусе, может быть, дома ждет…А может, без затей уже подлила белладонны во-он в ту бутылку с водой, которую Вера сейчас купит на остановке, очень пить хочется. Она такая, эта Эвелина. А главное — все ее одобрили. Если слухи об Эвелининых планах дошли до Татьяны (иначе как бы пацан узнал?), значит, никто не высказался против. Никто не заступился за Веру, вот ведьмы! Если у нее нет полсилы, давайте расхватаем ее землю. Если у нее больше нет земли, давайте и ее уничтожим, а то будет мешать. Значит, и Татьяна уже одобрила. А раз так, у Веры очень, очень мало времени, чтобы найти пацана и попытаться спастись. Точнее, времени уже совсем нет.

Вера вышла на остановке, шагнула к ларьку, чтобы купить воды, и передумала. Мало ли что! Может, ту воду и правда уже отравили, не зря же Вера об этом подумала! У ведьм хорошая интуиция, порой даже слишком.

Старушка, которая сказала: «Не уйдет», вышла следом за Верой и тоже притормозила у ларька: следит? Вера решительно зашагала ко дворам, косясь на старушку. Та постояла у ларька и побрела в ту же сторону, что и Вера, быстро отставая. Нет, так не следят.

…А все равно Вере неспокойно. Вон из окна высунулась подозрительно знакомая соломенная макушка. Неужели?! Нет, глупости. Эвелина не станет прятаться и шпионить. Она придет в открытую, улыбнется тебе, скажет: «Что же ты, Верочка, полсилы потеряла и всю землю проворонила? Я в твои годы была гораздо внимательнее! Позволь, я все улажу!» — и зарядит молнией по башке! Или даст стакан белладонны и заставит выпить колдовством, Вера даже не пикнет, куда ей с половинкой силы!.. Хотя, может, она и отравила воду, вон еще один ларек на пути. Что-то их подозрительно много, и пить хочется!

Вера быстро шла сквозь дворы и вертела головой, не столько ища пацана, сколько оглядываясь: не идет ли сзади кто со стаканом белладонны или чем похуже? Она не любила уличной суеты, но тут предпочла бы, чтобы во дворах было помноголюднее, поживее. А то идешь, как в колодце, собственные шаги по ушам — «Бум! Бум! Бум!», и за каждым поворотом мерещится Эвелина, так и сбрендить недолго. Скорее искать пацана!

— Верочка!.. — Вера так боялась услышать это за спиной или из-за угла, что даже не сразу поняла: это взаправду. Это не ее страх, а вполне живая, настоящая Эвелина, сидит на лавочке у подъезда и улыбается, как будто подругу встретила.

— Что же ты, Верочка, полсилы потеряла и весь город проворонила? Я в твои годы была гораздо внимательнее… — А как эта ведьма улыбалась! Как будто и правда желает Вере только хорошего и по доброте душевной пришла оказать дружескую услугу.

— Так не честно! Я не нашла пацана! Я не успела! — Веру душили слезы: меньше всего хотелось умирать в этом грязном дворе от рук этой мымры.

— Что не успела? Что нечестно? — делано удивилась Эвелина.

— Я все знаю! Что там у тебя?! Беладонна?! Цикута?! Или просто пошлешь мне в лоб разряд молнии?! — Вера как под гипнозом смотрела на Эвелинины руки, но они были пусты. Это ничего не значит. Эвелина — сильная ведьма, она может в любой момент…

— Верочка, мне бы не хотелось, чтобы между нами…

— Ну почему — ты?!

— Это может сделать любая из нас, — произнесла Эвелина непривычно низким голосом без обычных своих заискивающих ноток. Вере отчего-то сразу стало легче. Даже дышать стало легче, как перед грозой, и небо заволокло. Тучи сошлись над московским двориком-колодцем. Вера подняла голову — посмотреть, отшагнула назад, да так и села на заборчик у детской площадки. Ведьмы спускались из-за туч роем со всех сторон, как никогда не позволяли себе в городе, по крайней мере, на Вериной памяти. «Потому что городом управляла Настасья Фроловна, — тоскливо подумала Вера, — а теперь…»

Теперь они стояли и сидели по всему двору, перешептываясь и показывая друг другу на Веру. Кто-то поздоровался с ней, кажется, Валька, но прочие вели себя так, будто ее, Веры, уже нет. И здороваться необязательно, и можно обсуждать ее вслух, не боясь, что услышит… Некоторых Вера даже не знала, наверное, прилетели издалека. Значит, и этим досталось по кусочку от города, иначе стали бы они бросать свои дела, чтобы поглазеть на Верину казнь.

Казнь! Все равно не верилось. Вера надеялась на свою половинку силы и почему-то на пацана. Ведь где-то здесь бегает, паршивец! Может, не поздно еще найти, вернуть… Вера оглядывалась по сторонам, но видела только ведьм, ведьм, ведьм… Ишь, собрались!

Казнь и правда редкое зрелище. Настасья Фроловна рассказывала только об одной, но и там, говорила, ведьма спаслась. Ухитрилась вернуть силу в последний момент, да так, что все ее потом сто лет боялись. Тоже половинку потеряла. Тоже из-под носа растащили город. Тоже решили, что она теперь будет только мешать. А больше ведьмам и не за что казнить друг друга. Вера плохо помнила эту историю и, честно говоря, думала, что старуха выдумывает, что это вообще сказки насчет казней из-за земли. Из-за земли, с ума сойти! Да тут ведьм десятка два! Каждой досталось по маленькому кусочку, и, чтобы его не потерять, они уже готовы растерзать свою! Не верилось, что это правда, если бы Вера еще не стояла здесь…

Глава XI

Шанс

Стемнело быстро и странно рано, вроде не вечер еще, а небо заволокло. Вовка брел дворами, так и не придумав, куда идти. Леха-то в порядке, прохлаждается в домике ведьм за городом, изучает архитектурные изыски Маргошки и Ленкин болиголов, а ему что делать?

Фонари не зажигались. В темноте Вовка различал только припаркованные блестящие машины, белые лавочки и во-он ту компанию девчонок во дворе. Компания была большой и шумной. В маленьком дворике не осталось незанятых качелей или лавочек, кому не хватило места — сидели прямо на деревьях или на низком заборчике. Девчонки болтали, перешептывались, кто-то хвастался новым телефоном. «У студентов уже каникулы», — завистливо подумал Рыжий. Он брел в сторону девчонок, потому что надо было куда-то брести, к тому же, если Вера придет за ним, в толпе легче затеряться.

Подойдя, он увидел, что никакие они не студентки, по крайней мере, вон та компания уже тянет на преподавателей… А эти вообще пенсионерки, только очень бойкие: две бабушки сидели на дереве. На Рыжего никто не обращал внимания, все смотрели куда-то в центр двора. Вовке было не видно, что там, и он рассматривал собравшихся. Девчонки, женщины, старушки, одинокий дядька, непонятно как затесавшийся в эту компанию. Если бы некоторые не сидели на деревьях, то и ничего странного. Мало ли кто собрался и зачем?

Осмелев, Вовка подошел совсем близко и заглянул через чье-то плечо: что там во дворе? Увидел и тут же спрятался. Потому что в центре дворика на качелях сидела Вера и с ней еще одна, наверное, тоже ведьма. «Шабаш», — вспомнил Рыжий нужное слово, и все тут же встало на свои места. И почему здесь в основном женщины, и почему на деревьях…

Убегать он и не думал. Вера его не видела, судя по лицу, ей было вообще не до него, другие ведьмы тоже не обращали на Вовку внимания, хоть он и выделялся в этой толпе. Наверное, принимали его за чьего-то сына или ученика, в общем, существо, недостойное взгляда. А любопытно было! Вовка присел на край низкого заборчика, отделяющего двор от парковки так, чтобы самому видеть Веру, но не попасться ей на глаза. Присел и стал слушать, о чем таком болтают ведьмы.

— Я говорю, надо было погоду согласовывать с самого начала. А то ерунда выходит: там снег, за углом — дождь.

— А если туда добавить хвостов № 2…

— …Борщ приобретет равномерный алый цвет.

— И тучи над Останкино! Куда это годится?!

— Они скоро начнут? Никогда казни не видела.

— …Для этого хвосты рубят мелко-мелко.

Казни — вот оно что! Интересно, кого ведьмы собрались казнить? Уж не его ли, Рыжего? А кто их, ведьм, знает, может, они всем шабашем решили помочь Вере вернуть силу? Но тогда бы Рыжего уже давно схватили…

Пока он боялся, ведьма рядом с Верой подняла руку, требуя тишины, как тамада на празднике. Все смолкли, и Рыжему сразу стало неуютно. А ну как заметят?! Надо бы отойти подальше в толпу, но он уже боялся шелохнуться в такой тишине. А ведьма рядом с Верой заговорила:

— Вы знаете, зачем мы все здесь собрались, вы знаете, как редко это бывает. Поэтому в первую очередь примите мои поздравления с новой землей. Заботьтесь о ней себе на благо.

Ведьмы сдержанно захлопали. Вовка сидел и не мог понять: при чем здесь земля и поздравления, они же собрались на казнь! А ведьма продолжала:

— По традиции я должна спросить: кто-нибудь хочет сказать в защиту Веры или просить о помиловании?

В защиту Веры? Так это ее казнить собрались! Точно, он же сам ее предупредил! Из-за земли! Просто Рыжий думал, что это будет как-то иначе: по-тихому, из-за угла, как убивают за землю? А тут — казнь! Все официально, с поздравлениями… И о помиловании никто не просит, хотя Вера только и виновата, что потеряла силу и не может защитить свою землю от мародеров. Вон их сколько… Рыжий, наконец, понял Маргошку, Ленку, Татьяну, почему они жалели Веру. И он, получается, виноват…

Ведьмы молчали. Даже не шептались о своих мышиных хвостах. Такая была тишина, никто не хотел просить о помиловании. Рыжий смотрел на Веру, а Вера не смотрела ни на кого, сидела, уставившись в песочницу под ногами.

— Я хочу сказать! — За Вериной спиной расступилась стайка молодых ведьм, и во двор вышла Татьяна. С ней были Маргошка, Ленка и Леха. Последний имел весьма осовевший взгляд и крутил головой с видом: «Где я?» — Я хочу сказать.

— Что она здесь делает? — шепнула соседке молодая ведьма рядом с Рыжим. — Она же не взяла себе земли, она вообще не имеет права…

— Тщ-щ! — Соседка сделала страшные глаза, показав почему-то на Вовку. — Ты что, это же Татьяна!

— И?

— Историю инквизиции вообще не учила? Это же та самая…

— Какая?

Ведьма опять покосилась на Рыжего, как будто стеснялась говорить при нем, и бестолково ответила:

— Поверь, ей можно.

Татьяна между тем со всей своей свитой вышла на середину двора и встала рядом с Верой. Вовка рассматривал остекленевшее Лехино лицо: точно не обошлось без колдовства! Иначе стал бы братец гостить у Татьяны, ему-то не от кого спасаться! Он уже хотел крикнуть, но Татьяна заговорила:

— Я думаю, Вере нужно дать шанс. — Она подтолкнула Леху вперед, к Вере, и тот послушно встал перед ней, как лист перед травой. Вера, которая только что сидела, уставившись в землю, как будто ее происходящее вовсе не касается, подняла глаза и странно уставилась на подарочек. «Зачем он мне?» — Вот такое у нее было лицо.

— Это не по правилам… — пискнула одна ведьма, но на нее зашикали со всех сторон. — И луна…

— Луна! — улыбнулась Татьяна, глядя в небо. Дадим ей шанс!

Все уставились в небо. Вовка долго не мог оторвать взгляд от брата, но, в конце концов, невольно поднял глаза. Грозовые тучи чуть расползлись, образовав маленький пятачок чистого неба. В центре пятачка светила тонкая полоска убывающей луны. Месяц, как буква С, значит, старый.

— Дадим ей шанс! — повторила Татьяна, и полоска месяца стала уменьшаться на глазах, пока не пропала совсем. Ведьмы громко зашептались, но слов было не разобрать. Рыжий понял, что они удивлены не меньше его самого, наверное, у ведьм это очень круто — влиять на фазы луны. На месте пропавшего месяца проступила новая полоска, как перевернутая С. Татьяна повернулась к Вере:

— Луна растет. Вот виновник твоей беды. — Она подтолкнула Леху в спину. — Чего ты ждешь?!

И тут все разом поняли, что же произошло. Юная ведьма рядом с Вовкой возмутилась в голос:

— Оборзела, коза старая! — И потянула подругу прочь. — Бежим скорее!

Ведьмы ругались, визжали, кто-то кричал: «милиция!», но все одинаково спешили покинуть это место. Те, что сидели на деревьях, доставали из-под полы метлы и взмывали в небо, осыпая двор проклятиями. Пешие разбегались врассыпную: то ли у них не было метел, то ли забыли с перепугу, как ими пользоваться. Ведьма, которая вела казнь, как тамада праздник, только смерила Татьяну злющим взглядом:

— Не ожидала от вас! — И поспешила восвояси.

Ведьмы не хотели ждать, пока Вера с Татьяниной помощью вернет свою силу и прямо на месте отомстит им за все. Отберет ворованную землю, проклятье какое-нибудь придумает. Неизвестно, что могла бы сделать Вера, окажись у нее сейчас вся сила, но Рыжий бы на ее месте в долгу не остался. Это ж надо: за кусок земли свою же казнить! Ух он бы показал!.. И ведьмы разбегались. Они-то не знали, как выглядит Рыжий, не знали, что Леха — не тот, кто нужен Вере для колдовства.

Татьяна, правда, тоже не знала. Вера же сама подменила братьев в надежде на Татьянино слабое зрение. И девчонок вместе с Лехой заколдовала, чтобы те не проболтались. А Татьяна ей ее же подарочек и преподнесла. Интересно, зачем? В смысле, зачем это Татьяне? Она же не хотела, чтобы Вера вернула свою силу? Что, в последний момент передумала?

Главное Вовка уже понял: его брату ничего не грозит. Не нужно Вере его убивать, не вернет он ей силу, так зачем зря стараться? Он спрятался за кустом (все ведьмы уже разбежались, в толпе больше не затеряешься), смотрел и думал: зачем Татьяна поступила так? Зачем она его прятала, чтобы потом все равно отдать Вере?

Татьяна порылась в карманах и достала кинжал, подозрительно знакомый, сделанный из кухонного ножа, и протянула Вере:

— На же, верни свою силу!

Вера кисло смотрела перед собой, как будто над ней смеются и она ничего не может сделать. Вот ведь попал человек! Сама же себе навредила, и теперь…

Смотреть было уже смешно. За Леху Вовка не боялся, Вера ему ничего не сделает, а выходить к ведьмам самому было глупо. Раз уж Татьяна одобрила…

— Давай, Вера, не бойся! — подстрекала Татьяна. А у Веры было такое траурное лицо! Правильно, силу-то не вернуть!

— Давай же!

Растущий месяц блеснул, осветив жуткую Верину гримасу. Она выхватила у Татьяны кинжал, замахнулась…

«Убьет! — испугался Рыжий. — Просто от злости — убьет!» — Мысль была нелепая, но Вовка сразу в нее поверил. Леха стоял под кинжалом, заколдованный и спокойный. Татьяна улыбалась в ожидании, и девчонки, Марго и Ленка, натянули улыбки, как дрессированные мартышки. «Убьет!» — Вовка шагнул из кустов и помахал Вере ручкой.

Он боялся, что ведьма не заметит его или заметит поздно. Надо было еще крикнуть, но дыхание перехватило. Но Вера заметила, да так и замерла с поднятой для удара рукой. Татьяна и девчонки стояли, глупо улыбаясь, выжидающе глядя на Веру. Вовку они еще не увидели.

Вера отшвырнула Леху в сторону таким рывком, что тот не удержался на ногах и свалился в песочницу. Не выпуская кинжал, ведьма шагнула в сторону Рыжего. Вовка шмыгнул обратно за куст: хотелось бежать, но там был его брат. А Вера… Что Вере куст! Сейчас она сделает несколько шагов…

— Я знала, что ты меня не подведешь! — Татьяна взяла Веру за руку аккуратно, но этого хватило, чтобы та остановилась посреди двора, провожая взглядом исчезнувшего в кустах Вовку. — Я знала, что ты не станешь его убивать, ты не такая, как прочие…

«Она не такая?!» — Но вслух Вовка ничего не сказал, сидел в кустах, затаив дыхание: что опять выкинет эта ненормальная Татьяна?! Вера, наверное, думала то же самое. Вид у нее был совершенно ошарашенный. А Татьяна продолжала:

— Я дала тебе шанс, и ты не подвела меня. Я спрятала виновника твоей беды, чтобы у тебя было время подумать. Я устроила тебе испытания, чтобы ты научилась жить с половиной силы. Ты не подвела меня. Теперь я хочу предложить тебе сотрудничество.

— Мне?! — только и выдавила Вера.

— Тебе. Ты достойная ведьма с высокими принципами. Ты не стала убивать из гордыни. К тому же у тебя, как и у меня, только полсилы.

Вот тут удивился и Рыжий. То, что Татьяна круче всех прочих ведьм и ее все боятся, он уже понял. И говорит: «Полсилы»!.. За метаморфозами на Верином лице Рыжий не следил, но увидел, как та быстро взяла себя в руки, спрятала кинжал и заулыбалась:

— Как же вы справляетесь? — льстиво ахнула Вера. — И ученицы у вас две!

— Я беру тебя не в ученицы, а в партнеры. Справляюсь, как видишь, неплохо, получше многих. И девочкам на двоих моей половинки силы хватит, поверь. Дело же не в химии…

— Я поняла, — почтительно кивнула Вера, а Рыжий подумал, что ни черта она не поняла, что она секунду назад готова была убить, даже не из гордыни, а так, из злости. Эта принципиальная Татьяна здорово поспешила. Он решил, что пора вмешаться. Он вышел из-за своего куста, и Вера вздрогнула, когда он подошел. «Не закладывай!» — просила она одним взглядом.

— Чего тебе, мальчик? — удивилась Татьяна.

— …Брата заберу.

Вера облегченно махнула рукой, и Леха ожил, точнее, поднял голову и стал удивленно оглядываться, соображая, наверное, где это он. Вместе с ним ожили Маргошка и Ленка и повисли на Рыжем с двух сторон:

— Живой! Мы так волновались!

— Поиграйте там, вы мешаете! — Татьяна махнула рукой в сторону и принялась рассказывать Вере, как будет замечательно, когда они начнут работать вместе.

Вовка быстро уводил девчонок и брата в глубину двора, отбиваясь от виснувшей на шее Маргошки. Нужно было отойти, пока никто не ляпнул чего лишнего. И надо девчонок предупредить: пусть помалкивают. Они-то видели подмену, только сказать не могли.

Леха тащился за всеми несколько метров, а потом резко ожил:

— Ты, брат, страх потерял?! Что за ночные прогулки с девочками?! Тебя мать, небось, ищет!

— Погоди, Лех… Сейчас не ночь, просто так темно!

— Вякни еще у меня! — Первый вечерний подзатыльник долетел нормально.

Банка с привидениями

Глава I

В которой ко мне врывается дождь, а Сашка воображает

Сашка не просто дурак, а дурак выдающийся. Таких должны брать в космонавты только затем, чтобы посмотреть, как далеко этот дурак улетит, напялив скафандр наизнанку и распахнув иллюминатор, словно это форточка. Таких редко спрашивают учителя, потому что не любят, когда урок превращается в цирковое представление. Таким не доверяют даже мусор вынести, потому что никто не знает, где окажется этот мусор. Может — на помойке, а может — у соседки под дверью: «Ну там же стоят пакеты с мусором, я и подумал: пусть вынесет заодно и наши».

Таков Сашка. С ним не то что дружить, с ним вместе ходить опасно: обязательно попадешь в дурацкую историю. А я с ним живу рядом! На одном этаже, вот моя квартира, вот — его! И почему наш дом до сих пор цел, а мы все живы-здоровы, для меня — загадка. Рядом с Сашкой — это не как на вулкане, а как голый на площади. На месте будешь стоять, не шелохнешься, а все равно влипнешь в историю.

В этот раз началось все вполне безобидно. Сашка зашел ко мне после школы, без приглашения («Ну мы же соседи!»), уронил вместо «здрасте» полку с обувью, вляпался в собачью миску, разметав кашу по всему полу, и заявил:

— Я колдун.

— Знаю, — говорю. — Как иначе объяснить то, что ты такой? А так — все понятно: тебя в детстве уронили в волшебную касторку, и теперь ты такой: дурной и стремительный. Летишь, как в туалет, все роняешь, не думаешь ни секунды…

— Правда, я колдун, — обиделся Сашка. — Хочешь, докажу?

А я еще кашу с пола не вытер, мне его доказательств только и не хватало для полного разгрома.

— Не, — отвечаю. — Потом.

— Не веришь, да? — Сашка надул губы. — Смотри! Хочешь, я сделаю так, что в этой комнате начнется ураган?

— Не надо! — Вам смешно, а я испугался. Сашке сымитировать ураган — пара пустяков. А мне потом убирать.

— Сделай, — говорю, — лучше яблоко из воздуха. А еще лучше — колу, пить хочется.

— Скучные у тебя желания, — проворчал Сашка. Но пальцами щелкнул, что-то под нос пробубнил… И тут в дверь позвонили.

Я положил тряпку и пошел открывать, попутно поддев Сашку: «Что, кола твоя пришла?» Понятно, что никакая кола ни в воздухе, ни на столе не появилась. Зато вернулась с работы мать. Рано. Я еще полку с обувью не поднял и кашу до конца не вытер.

— Привет, Игорь. — Она бросила взгляд на валяющуюся полку. — Что, Саша заходил?

Сашка вышел ей навстречу, ничуть не покраснев:

— Здрасте.

Я взял у матери сумки и потащил на кухню. Сашка — за мной. Я доставал и перекладывал в холодильник молоко, хлеб, еще какую-то ерунду, а Сашка наблюдал внимательно, будто чего-то ждал… Потом не выдержал, сам залез в сумку, покопался на дне и вытащил:

— Кола, два литра. Пей не хочу, — радостно объявил он, ставя на стол бутылку. Ну не дурак?!

— Да, — говорю, — ты мегаволшебник. Специалист по совпадениям. Скажи честно, ты мать в магазине встретил?

Сашка обиженно засопел:

— Я с тобой был!

— Конечно-конечно. Сделай тогда, чтобы на этой кухне пошел дождь!

Сашка подозрительно глянул на меня:

— А вытирать кто будет?

— Сам вытру. Не суть. Ну?

Вот зачем я тогда это сказал, а? Ну зачем?! Сидел бы сейчас за компом, в стрелялку бы резался… Сашка щелкнул пальцами, пошептал, покрутился, как дурак, на одной ноге…

Окно распахнулось с таким грохотом, я даже не сразу сообразил, что это от ветра. Небо, как в кино, быстро заволокло черными тучами. Через секунду в кухню ливанул косой дождь с улицы.

— Закрывайте окно, мальчишки! — Прибежала мать, налегла на раму. Я кинулся на помощь. Окно не хотело закрываться, ветер упорно толкал створку внутрь. Мы налегали уже вдвоем. Сашке хватило ума закрыть дверь на кухню, чтобы не сквозило.

К тому моменту, как я застегнул шпингалет, вся кухня уже была залита. Сашка сидел с ногами на табуретке и ритмично пожимал плечами. Типа: «Я же говорил!» Мать слезла с подоконника и покачала головой:

— Ничего себе! Вроде урагана сегодня не обещали!

А я почти поверил Сашке. Два совпадения за десять минут — это как-то слишком. Наверное, проще поверить. Я почти поверил и пошел за тряпкой.

Сашка спрыгнул со своей табуретки и виновато поплелся за мной:

— Ты это…

Я не понял еще, что такое произошло, при чем тут Сашка, врезать ли ему для порядка, или так перетопчется… Зато прекрасно понимал: при матери мы это обсуждать не будем. Поэтому Сашкину попытку объясниться отбрил сразу же:

— Сейчас пойдем к тебе — расскажешь. Только пол вытру.

С ним только так. А иначе заболтает — забудешь, зачем на свет родился.

С мокрым полом я управился с рекордной скоростью, не подозревая, что сам укорачиваю себе путь к проблемам. Бросил тряпку, крикнул: «Ма, я к Сашке», хлопнул дверью. И навсегда попрощался с прежней жизнью.

Сашкины родители еще не пришли. Сам Сашка с порога потащил меня к себе в комнату, усадил в кресло, включил компьютер.

— Смотри! Я тут один сайтик нашел, стал читать — подумал «разводка», а как попробовал…

— Да подожди ты, не тараторь! — Я неудобно сидел в Сашкином детском креслице. — Дождь и кола — это все здесь при чем?

— Я не тараторю. При том, что я всему этому научился сам. По Интернету, понимаешь?

Что тут непонятного? Только верится с трудом.

Сашка тем временем набил адрес в строке, и мы вошли на тот сайт. Сайт как сайт, черно-красный, как часто рисуют псевдомагические странички. Огромный заголовок: «Каждый может стать колдуном». И текста всего три строчки.

— Читай, — велел Сашка. — Прежде чем пробовать, подумай хорошенько: вдруг получится?

А я что, я уже прочитал. Авторы сайта предлагали дотронуться пальцем до экрана, после чего я автоматически должен был стать колдуном. Так и написано: «Чтобы ваше желание исполнилось, произнесите его вслух, после чего щелкните пальцами». Слишком просто, чтобы быть правдой, да? Если бы авторы сайта честно написали: «Пришлите нам по почте сто долларов, и вы автоматически станете колдуном», — все было бы понятно. А тут… Прикол, что ли, такой?

— Ты меня что, разводишь?

— Попробуй! — не обиделся Сашка. — Только желание осторожнее загадывай, правда!

И я попробовал! Ткнул пальцем в экран, сказал:

— Хочу, чтобы Сашка перестал быть таким придурком! — И щелкнул пальцами.

Экран мигнул, веб-страница сменилась сама собой. На месте заголовка пошла бегущая строка: «Добро пожаловать в корпорацию колдунов! Наш девиз: «Чудо каждый час». Приходите к нам, и вы увидите мир в новом свете!»

Мне даже весело стало: это не разводилово, это какая-то детская игра на просторах Интернета. Я хихикнул:

— Слышь, Санек, тебе не поможет! — И повернулся в ту сторону, где секунду назад сидел Сашка…

Не было Сашки, не было. Я заглянул под стол, в шкаф, обошел все комнаты, кухню, домой зашел: может, я ищу этого придурка, а он у меня на кухне с матерью чаи гоняет?.. Фигушки. Сашки не было нигде.

Меньше всего мне хотелось пугаться: подумаешь, дурак Санек немножко поумнел и прикололся надо мной так, что я его уже целых пять минут не могу найти. В десятый раз я облазил его комнату — безуспешно, подумал, что хватит ему прикалываться, и крикнул:

— Выходи, дурак! — Но Санек не вышел.

— Выходи, хорош прикалываться!

Тишина. Ладно, твоя взяла. Если человек дурак и шутки у него дурацкие, то так и быть:

— Хочу, чтобы Санек нашелся! — И щелкнул пальцами.

В комнате мигнул свет, в окно ударил ветер. Оконная рама хлопнула и пропала. С ней пропал подоконник, стол, стул и долбаный компьютер. Пропал дом и город. Я оказался в чистом поле, точнее — на поляне в лесу, среди лягушек и земляники. Тапочки тут же намокли от росы, в одну забрался огромный жук и кололся лапками.

Глава II

В которой я помогаю Палычу, а Сашка остается дураком

Вот так: сидел человек в теплой комнате, а потом «бац» — за секунду перебрался в лес. Трудно поверить? Да не то слово! Я и не верил, стоял себе и чвакал по грязи тапочкой, соображая, где этот дурак Сашка, где компьютер, стол, стул, где наш дом и где, в конце концов, я? Мать с ума сойдет, когда ближе к ночи, на попутках я все-таки доберусь домой. Грязный, обгоревший (солнце пекло от души) и в тапочках. «Это ты, — спросит, — у Саши был? Что же вы делали, сынок, что у тебя вся рожа в землянике, а по ногам жуки ползают? Наверное, уроки». Землянику попробовать я, правда, рискнул: нормально все, ягоды как ягоды.

А грязь под ногами все чвакала. Уже сама: я стоял не шевелясь, а она чвакала. Я не хотел, а она чвакала. Лодыжкам стало холодно. Я глянул под ноги и наконец увидел: засасывает!

Ноги были по щиколотку в грязи… Нет, уже по колено, почти по пояс… Самое-то обидное: вокруг поляна, травка-цветочки-лягушки. А я стою в единственной луже, маленькой, будто специально для меня подбирали по размеру. И грязь меня засасывает.

Я уперся руками в землю: ни куста, ни веточки рядом, чтобы ухватиться. Грязь тянула вниз, как живая, руки соскальзывали, я упирался снова, но грязь успевала отвоевать несколько сантиметров, и я погружался глубже. Как будто кто-то сидел на дне грязной лужи и с силой тянул меня к себе.

Рука соскользнула и провалилась. За ней вторая. Я увидел поблескивающую на солнышке грязь так близко, будто мне ее по морде размазали. Не сразу сообразил, что так оно и есть. Кричать я уже не мог — рот утонул, да и без толку — кто меня здесь услышит?! В глаз попала очередная грязюка, макушку обдало прохладой, и я шлепнулся на мягкое место.

Дышать можно — это я заметил сразу, еще перед тем, как открыть глаза. А когда открыл, подумал, что лучше не дышать. И вообще сидеть тихо, а то заметят еще!

Подземный коридор был похож на шахту: низкий, узкий, только шахтеров нет. Метрах в двадцати от меня горел костер, а у костра… Нет уж, лучше не дышать! Лучше сидеть, как мышь, затаив дыхание, и смотреть на шабаш нечисти под землей.

На высоком пеньке, ближе всех к огню сидел тролль. Или леший, кто его знает: морда как у свиньи, рога, огромные коровьи глаза, сам мохнатый и с копытцами. Вокруг него уютно расположилась нечисть самая разномастная: пара чертенят, кикимора, штук пять ведьм с метлами, кучка то ли бесов, то ли просто монстров без определенного статуса, одинокий скелет и… Сашка! Сидел себе, веточки в костер подкидывал, болтал с троллем… Вот нашел себе компанию. Дурак!

Увиденное стоило и вдоха, и крика, и вскока на ноги. В два прыжка я оказался у костра:

— Санек, ты что здесь делаешь?! — Но ответить Сашка не успел.

Как только я подбежал к костру, все монстры, ведьмы и главный их пахан стали людьми. У костра сидел мужик в телогрейке и ушанке, какие носят в деревнях. Его окружали пацаны и девчонки — мои ровесники, а Сашки не было.

Мужик в ушанке подмигнул мне и представил компании:

— Игорь (откуда он знает?!), наш новенький, прошу любить и жаловать. — Он кивнул мне на бревнышко у костра. — Добро пожаловать в корпорацию колдунов.

Наверное, это глупо, но я спросил:

— А Сашка где? Здрасте.

— Воспитаньице! — захихикала девчонка напротив. — Его представляют, а он…

— Спокойно, — вступился мужик, — человек слегка растерялся в новом коллективе. Наша задача дать ему освоиться как можно скорее. Твои предложения, Елена?

Девчонка напротив пожала плечами, и все остальные захихикали уже над ней.

— Предложений нет, — подытожил мужик и повернулся ко мне: — Твой друг уже закончил рабочий день и пошел домой, наслаждаться заработанной силой.

Я не поверил:

— Домой? Я только что видел его здесь! Какую работу?

На этот раз захихикали все, так что мужику пришлось цыкнуть:

— Тихо! Человек новенький, непонятно, что ли? — Он повернулся ко мне: — Саша дома. Можешь позвонить ему, если хочешь. А потом обсудим с тобой рабочие дела. — Он протянул мне мобильник, старую «Мотороллу» с кирпич величиной.

Конечно, я не верил, что Сашка дома. Но позвонил. В конце концов, я тут оказался за считаные минуты, почему бы Сашке не отправиться тем же путем обратно? Я позвонил. Трубку взяла Сашкина мать, сказала, что Санек только пришел, позвала…

— Сань! — Я вцепился в «Мотороллу» двумя руками. — Сань, ты где?

Народ у костра уже не хихикал, ржал взахлеб, а мне было по барабану, главное — я слышу Сашку. Сашка был невозмутим и рассудителен как никогда:

— Ты звонишь мне домой и спрашиваешь, где я? Умно…

— Кончай прикалываться, ты… — До меня наконец дошло, что вопрос и впрямь дурацкий. — Ты где был? — нашелся я. — Что делал?

— Работал, — лаконично ответил Сашка. — Теперь опять могу вызывать дожди и заказывать колу. И тебе советую, Палыч хороший мужик. Ты ведь уже в корпорации?

— Какой, к черту, корпорации? Ты где?!. Я где?..

Народ у костра заржал еще громче, а Сашка повесил трубку.

Палыч поднял руку, и все замолчали.

— Ты убедился, что я тебя не обманываю? — Он так посмотрел, что у меня мороз пробежал по спине и ушел в землю. Я сказал:

— Нет, и хочу домой. Я сюда вообще-то за Сашкой шел. Если он дома, то и мне пора.

Никто не заржал в этот раз, все только странно на меня посмотрели, как будто я ляпнул не глупость, а что-то нехорошее.

— А как же твое желание? — спросил Палыч. — Его надо отработать. Оно уже исполнено, Игорь, тебе поверили, а ты…

Я стоял и соображал, какое именно желание, пока не дошло, — сам сказал: «Хочу, чтобы Сашка перестал быть таким придурком». Ну я ж пошутил! Они что, издеваются? Что вообще происходит? Где я? Почему я только что видел чертей и ведьм, а теперь вижу людей?

— Это нетрудно, — затараторил Палыч, — не понравится — уйдешь, а понравится — у тебя будет сила. Много сил, настоящих. Будешь вызывать дождь и колу. Оценки в школе исправлять, еще что ты там хочешь… Отработай долг, не понравится — уйдешь.

Он говорил, а сам подошел ко мне, взял за руку и повел дальше по коридору. Ребята остались у костра, я уже не видел их, я смотрел вперед. Там сияло огромное солнце и шевелились деревья. Как в лесу, только красивее. Что-то в них было такое, что сразу видно: ненастоящие, не такие, как в Подмосковье, неживые, что ли?

Мы вышли на тропинку, и я увидел, в чем секрет: каждый листочек был аккуратной формы, точная копия всех остальных, ни больше, ни меньше. Все щербинки на стволах были симметричны, как все ветки и даже торчащие из-под земли корешки. Неживой лес, как будто нарисованный по шаблону.

— Что нужно делать? — спросил я, надеясь поскорее отделаться, уйти домой и забыть весь этот бред с компьютером, чертями и нарисованным лесом. Палыч приложил палец к губам: «тихо», остановился и помолчал, прислушиваясь.

— Ты должен помочь моему хорошему другу. У него шип застрял в ноге. Бедняга мучается уже неделю, а я не могу ему помочь. Старенький я, силы уже не те. Вот если бы ты…

Я спросил:

— Это все? — Слишком легко для настоящей работы, подумаешь, шип в ноге.

— Тебе хватит! — пообещал Палыч. — Только постарайся не попадаться ему под ноги.

Я не понял, хотел переспросить, но Палыч уже толкнул меня в кусты. Я шлепнулся на четвереньки, успел подумать, что он мог быть и повежливее, и…

Нет, сперва я решил, что это гром — так ударило по ушам. Потом ударило по голове, под дых, я отлетел и стукнулся лбом о дерево. Дерево отскочило, дало мне пинка, и я наконец-то посмотрел вверх.

Больше всего это было похоже на гигантского паука, только голова была свинячья и сам — весь в щетине, как у свиньи. Свинячья голова ревела и нацеливалась проткнуть меня паучьей лапой. В одной из лап действительно торчал шип.

«Это он от боли такой злой», — подумал я, уворачиваясь. В два прыжка оказался у твари под брюхом — здесь она меня заметит не сразу. Шип, шип. Шип вон в той задней ноге, значит, надо подбежать… «Бум!» Я снова получил под дых. Свинячья щетинка, острая, как игла, воткнулась в руку. Надеюсь, тварь хотя бы не ядовитая. А все из-за того, что Сашка дурак! Тварь взревела так, что уши заложило. Во ненормальная, а? Ей помочь хотят… «Бум!» На этот раз лапа мазнула меня по спине и, похоже, здорово поцарапала. Нет, так не пойдет! Может, она это… По-русски понимает, а?

— Хороший паук, хороший. — Я предостерегающе выставил ладонь и начал потихоньку вставать на ноги. Свинячья голова угрожающе хрюкнула.

— И свинья — тоже ничего, — продолжал я заговаривать зубы. Сейчас встану, подойду, вытащу проклятый шип и никогда-никогда больше… «Бум!» Бедная моя голова!

Я шлепнулся навзничь и несколько секунд пытался сфокусироваться на голубом пятне неба. Голова кружилась так, будто я катался на американских горках. Да, и еще продолжал бормотать: «Хороший паук, хороший…» Перед лицом возникло свиное рыло и обнажило желтые клыки. Две паучьи лапы взяли меня поперек туловища, осторожно, как двумя пальцами, приподняли над землей…

Ну уж нет! Сашка, конечно, дурак, но это не повод погибать в пасти у свиньи-мутанта. Я врезал с двух рук по лапам, вывернулся, больно шмякнулся о землю, пробежал к задней ноге, ухватил шип… «Бум!» Ну это уже начало приедаться. Голова опять закружилась, но шип я не выпустил. Уперся ногами в лапу, дернул изо всех сил (бум!) и свалился плашмя на землю с шипом в руках.

Если Сашка сегодня «работал» на Палыча хоть вполовину так же, как я, он определенно достоин уважения. Хотя все равно дурак.

Глава III

В которой Сашка превращается в птеродактиля

Голова трещала так, будто по ней ходили кони. Я вспомнил, что вчера было, подумал: «Приснилось» — и осторожно пощупал лоб. Шишка. Еще шишка. Неужели?..

— Игорь! — Мать вошла, а я тут валяюсь, весь в шишках. Совершенно не помню, как вчера добрался домой. — Игорь, ты в школу сегодня собираешься?

Только не это! Может, кто не в курсе, но я вчера побывал за городом, под землей, десять раз чуть не свихнулся и один раз сражался с пауком-гигантом. Я весь в синяках и шишках, я руками-то шевелю с трудом… Какая школа?!

— Не хочу! — сказал я, а пальцы щелкнули словно сами.

— Как угодно, — неожиданно ответила мать. — Школа твоя, ты волен ходить туда или нет. А мне на работу надо. Пока. — И вышла, не успел я сообразить, что случилось.

Нет, вообще-то она у меня нормальная: если, к примеру, контрольная грядет, а я не готов — поймет и разрешит прогулять. Еще и записку учителю напишет, чтобы проблем не было. Когда болею — само собой, в школу меня не гонят. Но так, на ровном месте: «Школа твоя, ты волен ходить туда или нет» — это что-то новенькое. Неужели?.. Странное чувство. Сон не сон, а шишки болят, хотя все равно не верится. Да и кто поверит?! Кто, скажите на милость, примет на веру, что, коснувшись пальцем экрана компьютера, можно за один час научиться творить чудеса, вступить в корпорацию колдунов, побывать в этой самой корпорации, с монстром сразиться? Я бы не поверил. И сейчас не верил сам себе.

Встал, дернул занавеску. За окном все тот же дурацкий вид, приевшийся за тринадцать лет: макушки деревьев, небо, солнце. Все как всегда. Сашка, Леха, Мелкий и Длинный, все-все мои одноклассники сейчас встанут и пойдут в школу. В нашу обычную дурацкую школу, на нашу обычную дурацкую алгебру. Достанут свои обычные дурацкие тетрадки и будут решать обычные дурацкие задачки… В общем — тоска. А Сашка вчера дождь вызвал щелчком пальцев…

В дверь заскребся мой обычный дурацкий пес. Гулять хочет. Тоже мне, фон барон, ему плевать, какая на улице погода, какое у тебя настроение, умри, но обслужи, выведи их светлость на прогулку, а то пожалеешь.

— Гуляй сам! — цыкнул я, и царапанье двери прекратилось. Пальцы опять щелкнули сами собой. Через секунду хлопнула входная дверь. Пришел кто-то? Или мать ушла на работу? Я вышел в коридор — никого. Открыл входную дверь и увидел удаляющийся вниз по лестнице собачий хвост. Вот! Может же, когда захочет! Интересно, а в дверь он позвонит или ключи взял?

Настроение улучшилось, я даже нашел в себе силы умыться, сесть в коридоре и ждать пса с прогулки. Интересно же, правда! На тумбочке тренькнул телефон. Сашка!

— Здорово. Ты тоже в школу не пошел?

— А че мне там делать? — солидно ответил Санек. — Я же теперь колдун. Могу вообще не учиться и не работать.

Такая светлая мысль мне в голову не приходила. Я даже уточнил:

— Что, совсем?

— Ну да. Ты че, тормоз? Скажи мне, зачем люди учатся?

— Чтобы получить образование, — растерялся я.

— А это зачем?

— Чтобы была хорошая работа.

— А она?

— Чтобы жить!

— Ну!

— Что «ну»?

— Ты тормоз, Игорь! Ты можешь получить и так все что хочешь на блюдечке, ты же колдун! Захочешь — сможешь вообще обходиться без еды, одежды и жилья и чувствовать себя на порядок лучше любого офисного планктона…

«Офисный планктон» звучало солидно, ясно, что Сашка знал, о чем говорит. Но насчет «без еды, одежды и жилья» он, пожалуй, загнул.

— Ты уверен? — переспросил я. — Мне вовсе не улыбается шляться голышом по улице и выглядеть счастливым. Так и в психушку попасть недолго.

— Дурак! — рявкнул в трубку Сашка. — Ты можешь стать олигархом, невидимкой, воздухом, деревом, наконец! Какая психушка, очнись! Психушка, школа и работа теперь находятся в другом измерении! Сейчас я к тебе зайду, ты, похоже, так и не понял, какие у тебя возможности!

Он положил трубку и тотчас же позвонил в дверь. Я открыл. На пороге рядом с Сашкой стоял хитрюга-пес. А я так надеялся, что он взял ключи!

Санек, видимо, уже совсем вошел в образ колдуна. Он стоял на пороге в одних трусах и брезгливо вертел в руке стаканчик мороженого:

— Хочешь? Обожрался с утра.

Я отказался, уж очень брезгливой была его мина. И вообще, колдун я или не колдун?! Я сказал:

— Давай вместе во что-нибудь превратимся, а то одному непривычно.

— Лучше по одному, — солидно заметил Сашка. — Я еще не понял, сколько силы дается на раз, может случиться так, что превратимся, а обратно — уже придется зарабатывать. А как работать, если ты табуретка или пень.

Я сказал:

— Не хочу быть пнем.

— А кем хочешь?

— Летать хочу. Птицей.

— Лучше воздухом.

— Ага, а ты меня испортишь!

Сашка заржал:

— Валяй, становись своей птицей! — прошел в комнату, плюхнулся на диван и стал ждать шоу.

Я вышел на середину, щелкнул пальцами и…

Пол стремительно приближался, казалось, еще секунда — и я разобью его клювом. Как же летать-то, а? Я замахал руками, смутно догадываясь, что это теперь и есть крылья, и пол стал отдаляться. Огромный уродливый Сашка вскочил с дивана и запрыгал внизу:

— Игорь, ты летишь!

Неужели? Руки не уставали, хвост рулил сам собой. Ног я вообще не чувствовал. Пол, далекий и твердый на вид, выглядел пугающе. Я выпорхнул в форточку, услышал: «Игорь, ты куда?!» — и чуть не сошел с ума. Вроде небо, вроде солнце, деревья, вроде… Не те! Вообще не похожи на те, что я видел из окна все эти годы. Листья огромные, больше, чем у фикуса, солнце — теперь я верю, что это звезда! Небо — раздолье! Это непередаваемый кайф — летать и шкрябать по листьям лапами, вот сейчас загну мертвую петлю!..

— Игорь, ты где? — Сашка высунулся в форточку и орал. Он же не различает меня среди других птиц. Да и не видит поди, я так летаю, что у него, небось, в глазах рябит. Я ему чирикнул, но он разве поймет?! Человек! Действительно мерзкое существо. Громадное, неуклюжее, с большими глазами, несуразно длинными конечностями. А какие огромные у людей прыщи, когда ты воробей! Нет, правда: был человеком — не замечал, они мне казались маленькими. А теперь вижу… Фу! Ненавижу быть человеком!

— Игорь, залетай, ты где?

Вот истеричка-то, а? Ладно-ладно, иду. Я влетел в форточку, чирикнул, что хочу обратно, и щелкнул уже своими человеческими пальцами. Длинными, костлявыми — фу! Больно приземлился на пол, аж иголочки в ногах забегали. Отвратительно!

— Ну как ты, рассказывай?! — насел на меня Сашка.

Я только отмахнулся:

— Попробуй сам. Оно того стоит. — И занял его место на диване.

Санек подошел к окну, щелкнул пальцами… Нет, он все-таки остался дураком. Неуклюжие человеческие руки превращались на моих глазах в еще более неуклюжие кожистые крылья, лицо вытянулось, потемнело… Ага, воробей ему показался неоригинальным, этот идиот решил превратиться в птеродактиля. Ну-ну, как он в форточку-то вылетать думает? Соседи испугаются!..

В форточку он все-таки пролез, сложив огромные крылья, протиснулся, рухнул было камнем вниз, но быстро сориентировался, взлетел…

Вот это пейзаж за окном, это я понимаю! Солнце, небо, верхушки деревьев и твой сосед — птеродактиль, очень оригинально!

Я сидел на диване и наблюдал, как Санек выписывает кренделя в воздухе. Что бы такое еще придумать, а? Можно пойти в школу и заставить учителей петь и танцевать (а что, они же нас заставляют на всяких там утренниках!), перекрасить все машины под окнами в зеленый цвет, открыть «Макдоналдс» на крыше соседнего дома, научить разговаривать окрестных собак, чтобы хозяева в обморок падали, да мало ли что?!

Санек выписывал кренделя, а я, кажется, начал осознавать, какие у меня теперь возможности. Сашка прав, я в школу больше не пойду. Пойду в корпорацию, буду работать каждый день, вылечивать пауков хоть по десять штук за смену, если понадобится. Я теперь все могу. Все-все, и даже больше. Надо познакомиться с народом в корпорации, поспрашивать, как они живут, чем занимаются. Наверняка мутят что-то поинтереснее превращений в птеродактиля.

— Ну, блин, это жесть! — Санек спикировал в комнату (форточку чуть не снес, зараза), обрел человеческий облик и стал зачем-то отряхиваться:

— Жуки о крылья разбиваются, как о стекло машины, прикинь?!

Я сказал:

— Ты бы еще слоном летающим стал. Смотри, завтра во всех газетах твой портрет будет. Сколько народу тебя видело?

— Плевать, — хихикнул Санек. — Хочу, чтобы свидетели моего полета все забыли! — Он щелкнул пальцами, и стало темно.

Глава IV

В которой мы с Сашкой устраиваемся на работу

Я даже не испугался, удивился просто, слишком быстро все произошло. А через секунду сообразил, что мы опять стоим на поляне в той самой луже, где я оказался вчера.

— Сила кончилась! — солидно заметил Сашка.

— Угу. — Это все, что я мог сказать, потому что грязь уже подбиралась ко рту. Только это все ерунда, второй раз уже не страшно. Вот сейчас мы окажемся под землей…

Палыч сидел у костра один, надо полагать, рабочий день был в разгаре. Увидел нас и набросился:

— Опаздываете на работу! Оштрафую.

Санек хихикнул, как человек, хорошо понимающий шутку, но Палыч глянул на него так, что я подумал, может, и не шутит он, а? Корпорация есть корпорация, может быть, здесь своя система поощрений и наказаний? Интересно, как тут штрафуют? Вычитают проценты из заработанной силы? Палыч сердито посмотрел на нас и махнул рукой куда-то вперед:

— Ты на покойников, ты — на упырей, и чтобы за час управились! Куча работы сегодня, а они… эх! — Он щелкнул пальцами, и снова стало темно.

Я стоял в темноте с чем-то тяжелым в руках: палка не палка… А, лопата! Допустим, и что я с ней здесь делаю? И что я с ней делаю где? Ни черенка лопаты, ни собственного носа не видать, только стрекочут кузнечики и ухает сова. А было утро…

Впереди сверкнули два красных огонька. Подумал было, машина, но слишком быстро понял, что нет. Палыч сказал: «Ты на упырей, ты на покойников», — интересно, кто такой красноглазый достался мне?

Огоньков прибавлялось. Там и тут вспыхивали новые и новые пары красных глаз. Больше ничего не было видно. И хорошо, что не видно, и ладно. Ни к чему лишние эмоции на работе, сейчас я их всех не глядя… Судя по лопате — закопаю. Судя по красным глазам (они вроде бывают у упырей) — вгоню всем в спины черенок. И что же делать? Если перепутаю, Палыч по головке не погладит, вон какой сердитый был с утра!

Я так и стоял, а огоньки так и вспыхивали. Считать я уже боялся. Тут и там, как на улице в Новый год, целыми гроздьями, словно гирлянды на проводах! Хорошо, поделим на два (ведь у каждого по два глаза), все равно выйдет очень и очень много.

Главное — кроме глаз, я ни черта не видел. Пока не высунулась из темноты белая рука в лохмотьях и не схватила за майку. Я разглядел тогда, почему она белая: мяса нет, не рука, а одни кости. А лохмотья-то как раз из мяса и кожи… Нет, не противно, когда этакая конечность тебя хватает, меньше всего думаешь о брезгливости. Какая брезгливость, отбиваться надо!

Я с размаху саданул по руке, и она отпала. Уже лучше. Теперь нужно закопать… Пробовали рыть вслепую? Первое, что я сделал, — это вогнал острую кромку лопаты мертвяку в ногу. Понятное дело, ему это не понравилось. Мертвяк (или все-таки упырь?) взвыл и так наподдал мне оставшейся рукой, что я свалился плашмя на землю, ударившись при этом затылком о собственную лопату. А у кого-то фонарик есть!..

Фонарик висел на поясе сзади, наверное, Палыч позаботился. А я и не замечал, пока не шлепнулся спиной прямо на металлический корпус. Кнопка больно врезалась в поясницу, вспыхнул свет…

Опа! Нет, я не жалуюсь. Я работаю в корпорации колдунов и уже знаю, какие такие веселые задания может подкинуть Палыч. Вчера вон паук, сегодня мертвяки. Но открывшееся мне зрелище было, честно говоря, непривычным. Я валялся на земле, из-под пятой точки пробивался луч фонарика. А в луче — сотни! Нет, тысячи! Целая армия гнилых костей. Были здесь и целые, отполированные землей скелеты. На некоторых еще осталась кожа, а были и вообще свеженькие, как живые… И все ринулись на меня! Теперь, когда я светил мягким местом, они отлично видели, куда идти и на кого бросаться.

Я вскочил, получил под коленку костлявой ступней, рухнул на землю и покатился, покатился вниз… Склон здесь или… Или. Когда я встал на ноги, вокруг была земля, черная и удушливая, со всех сторон. И только наверху, там, где раньше было небо, горели красные огоньки.

Гореть-то горели, а землей швырялись от души, как псы на даче, старались, закапывали меня. Огромный комок попал в глаз, следующий — залепил ноздри, еще один — опять в глаза… Надо выбираться.

Лопата еще осталась при мне (как не уронил?), и это было здорово. Выключив фонарик (а черт их знает, может, они без фонарика меня и правда не видят?), я размахнулся, воткнул лопату в отвесную стену ямы и попробовал подтянуться. Получилось. Старые могилы, крепкие, что этим не лежалось там спокойно? Красные огоньки таращились сверху и уходить не спешили. Вылезу сейчас, а они меня — обратно, да еще пинка отвесят, чтобы не рыпался… Так, ладно, сперва вылезу. Воткнул лопату выше, подтянулся, еще, еще и — здравствуйте, скелеты!

Первый толкнул меня, но обломался, я успел отскочить, и в яму полетел сам скелет. Второго столкнул уже я, пока третий, четвертый и сто второй висли у меня на ногах. Этим я наподдал черенком лопаты, и они скатились в могилу. Потом какой-то шустрый, свеженький мертвяк, в еще не истлевшей одежде, так дернул меня за руку, что я пропахал носом метра три, заодно обнаружив, что могил здесь много! Только не упади, только сталкивай туда мертвяков…

Дальше было легко. Я толкал, отбивался, толкал, падал, вставал, толкал… Когда в яму свалилась последняя пара красных глаз, я понял, что слегка обсчитался. Не сотня их тут и не тысяча, а так — несколько десятков. Теперь надо всех зарыть и ухитриться в темноте не упасть к ним в гости. Уже не боясь, что заметят, я включил фонарик: да все просто! Около каждой могилы — насыпь земли, покидал в яму — и все! Палыч, конечно, зверь, хотел, чтобы я управился за полчаса, но не будем относиться к этому серьезно. Здесь часа три только закапывать, если на совесть. А сколько времени я провозился, сталкивая этих костлявых назад в могилы, — и считать боюсь! Ничего, насобачимся!

Когда я притоптал последний холмик, рук уже не чувствовал. Равно как и спины, и ног. Даже еще продолжал притаптывать землю, оказавшись у костра с Палычем и ребятами, потому что не сразу понял, что все, закончился мой рабочий день. У костра хихикали. Я подумал, как достала меня та ехидная девчонка, которая подкалывала вчера, но поднял голову и не нашел ее у костра. Две другие девчонки — были, парни были все и Сашка, а той не было. Заболела, что ли? Больничный взяла, гы-гы, дома лежит, пьет чай с малиной, вместо того чтобы мертвяков лопатой охаживать, как все честные люди! Сашка тоже был никакой: рукав порван, коленки исцарапаны, под глазом — фингал. Видимо, рабочий день прошел плодотворно не только у меня. Палыч смотрел на меня так, будто я проштрафился капитально, развалился в его начальническом кресле и попиваю кофе.

— Наконец-то Игорь почтил нас своим присутствием, — сказал он. Народ робко захихикал, а Палыч продолжал нотации: — Я велел тебе закопать покойников, а не самому нырять в могилу!

Ребята заржали уже в полный голос, и Сашка — тоже. Предатель!

— А ты, Саша, зря смеешься! — оборвал его Палыч. — Кто укусил упыря? Это что, такое новое наказание?! Да ты, Саша, Макаренко! Действительно логично: если тебя кусает упырь, надо укусить его самому! Тебе не откажешь в находчивости, молодец!

Народ у костра гоготал, и я уже сам не выдерживал: во Санек, во дает! Надо же, цапнул упыря, это ж еще додуматься надо!

— Игорь, я тебя только что отчитывал, а ты смеешься! — одернул Палыч. — Смотрите, чтобы в последний раз! Елена уже досмеялась.

Все притихли, а я понял, что Елена — это как раз та вчерашняя ехидная девчонка. Хотел спросить: «Что с ней?» — но побоялся. Палыч так прожигал меня глазами, что хотелось зарыться в землю и кусать там упырей, лишь бы он никогда-никогда меня не нашел! Жуткий взгляд у нашего начальника! Лучше и правда не злить.

— Отдыхайте, — смягчился Палыч и развернулся, будто уходит. Потом затормозил, оглянулся на меня: — Смотри, чтобы в последний раз! Всех касается, — буркнул он уже под нос и растворился.

— Как ты? — бросился ко мне Санек, а я к нему. «Как ты?» — мы спросили одновременно, чем вызвали очередную овацию. Я думал, ребята ржут за компанию для Палыча, а тут Палыча не было, а они ржали во весь голос. Да еще с комментариями:

— Новенькие друг у друга косточки пересчитывают! — гоготал белобрысый парень, на год постарше нас.

— Цел ли ты, мой друг? — вторил ему другой, рыжий, как апельсин. — Не откусил ли тебе упырь чего важного?

Девчонки тоже захихикали, а я встал и молча двинул рыжему по морде. Тот, понятно, в долгу не остался, и через минуту я уже катался по земле с ним в обнимку, лупил наугад и думал, как бы не попасть башкой в костер. Краем глаза видел, что Санек с белобрысым тоже не теряют времени даром. До меня доносились ругательства и красноречивые обрывки:

— Щас получишь!

— Сам уже получил! А мордой в костер?

— Дурак!

— Тихо, мальчики, он пошутил!

Рыжему я поставил фингал, а он мне разбил нос. Санек с белобрысым тоже оттянулись на славу: у белобрысого майка была порвана в лоскуты, у Санька на лбу наливалась отменная шишка. Мы сели на бревнышки отдышаться.

— Леха, — протянул руку рыжий.

— Васек, — и белобрысый решил пойти на мировую.

«Вот и познакомились», — думал я, пожимая руки тому и другому и косясь на Санька, который наколдовал кофе и пытался вскипятить его на костре.

— Не так, смотри. — Васек взял у него турку, перелил в котелок и ловко пристроил над костром. — Теперь быстро сварится.

— Вы, наверное, давно здесь? — Санек начал прощупывать почву. Я знал, что он хочет спросить, потому что самому интересно было. И страшно. Только это секрет.

— Не очень. — Васек ловко снял котелок с костра, сыпанул корицы и стал разливать по кружкам. — Месяца два, Леха — дольше. Лидка с Лелькой вон пятый год пашут, они у нас ветераны. Ленка тоже долго работала.

— А что с ней? — не выдержал я. Васек молча сунул мне кружку и стал смотреть на девчонок.

Девчонки колоться не спешили. Та, что повыше, плеснула в кружку молока и пожала плечами. Другая плеснула молока себе на ноги, и у нее появилась другая тема для разговора:

— Обожглась!

— Не валяй дурака, Лид, — одернул ее Васек.

Лидка перестала валять дурака и с честными глазами ответила:

— Не знаю. Стараюсь об этом не думать. Палыч отмалчивается, не любит об этом говорить.

— Думаешь, он ее…

— Нет. — Лидка ответила так быстро, что я засомневался. — Нет, он не станет мараться о неудачников, — добавила она для доходчивости. Хотя до меня все равно не дошло.

— Ленка что, неудачница?

— Ну да. Другие не пропадают.

— Пропадают? — переспросил Санек. — Хочешь сказать, это здесь часто?

— На моей памяти она пятая, — солидно ответила Лидка. — Все, кто пропадал, не справлялись со своей работой. Палыч называл их неудачниками, а потом они пропадали. Нам говорил, что просто увольняет их, но…

— Что? — спросили мы уже хором.

Лидка отхлебнула из чашки и кивнула на подругу:

— Мы ведь втроем сюда пришли. Я, Лелька и Танюха. Так вот, Танюху он первую выгнал при мне. И она пропала.

— В смысле, из дома тоже? — переспросил я.

Лидка кивнула, и мне захотелось домой. Санек сидел, сосредоточенно глядя в кружку. Леха крепко хлопнул меня по спине:

— Чего раскис, девушка? Думаешь, нам это грозит? Думаешь, мы не справимся? Или сам боишься?

— Боится, боится! — поддержал его Васек. — Схавал! Это ж байка! Дома твоя Ленка, пироги лопает, уволили ее! Работа в корпорации не для рохлей! А он и уши развесил! Обманули дурака на четыре кулака!

Все заржали, и Лидка — тоже. Неужели обманула? Непохоже что-то, о пропавшей подруге так не врут. С таким серьезным лицом, да еще проливая на ноги холодное молоко…

— Хорош! — Я хлопнул Леху по спине. — Я не пропаду так просто, не на того напали. Прилипну как банный лист и утяну за собо-ой… — Я вцепился в Лехину майку и стал заваливаться назад, действительно утягивая Леху. Опрокинулся сам, опрокинул его. Леха сказал:

— Дурак!

Встали, отряхнулись, поржали. Вот какой я молодец! Лицо потерял — лицо вернул. Нормальная ситуация для новичка, главное — авторитет восстановлен.

Правда, все равно страшно… Только это — секрет.

Глава V

В которой начинается наша новая жизнь

Если мать тобой недовольна, то ей без разницы, какой ты замечательный. Отличник, победитель олимпиады, спортсмен, вундеркинд, волшебник. Все твои рекорды, все достижения, все, за что тебя ставят в пример соседям и одноклассникам, все, чем хвастается сама же мать своим подругами, — все это разбивается в одночасье одной-единственной фразой:

— Мусор вынес?

Я как услышал, чуть не свалился на четвереньки, прямо ей под ноги. Я вот с работы пришел, мертвецов закапывал, устал. Я, между прочим, не хухры-мухры, я теперь колдун. Я могу сделать так, что мусор будет покидать нашу квартиру сам. Вылетать в форточку веселой стайкой разноцветных коробочек, звенящих бутылочек и блестящих на солнце селедочных хвостов… Сам летать тоже могу, и не только. Да я… Да у меня… Да если захочу… А она: «Мусор вынес?»

— Времени не было! — говорю. И ведь не соврал, заметьте! А она:

— Чем же ты, интересно, был занят?! В школу не пошел, дома бардак, уроков, судя по чистому столу, тоже не сделал. А у кого-то четверть кончается…

— Сам знаю! — Я уже разозлился. Мне теперь пофиг все на свете четверти, захочу — академиком стану! Но разве ей объяснишь?!

— А вот я не вижу, чтобы ты что-то предпринимал по этому поводу! По алгебре трояк думаешь исправлять?

Я не выдержал:

— Тебе какое дело?!

— Ну, знаешь!.. — Мать круто повернулась и ушла к себе в комнату. Вот и хорошо, вот и ладно. Я как-нибудь обойдусь без вечерних нотаций. Захочу, и без нее обойдусь! А что? Разве можно жить с человеком, который все время тобой недоволен? «Уроки сделал — допустим, а мусор почему не вынес? Мусор вынес, а по алгебре почему трояк?» Все ей не так, все! Она и разговаривает со мной готовыми фразами: «Пора вставать!», «Делай уроки», «Вынеси мусор», «Спокойной ночи», — все. Каждый день у нас такие плодотворные беседы. Какой, скажите мне, нормальный человек это выдержит?! Нет, хватит-хватит!

Я хлопнул дверью своей комнаты и плюхнулся на диван. Она затиранила меня! Она на меня давит своим постоянным сухим недовольством. Хоть ты об стенку расшибись, стань отличником, выиграй все московские олимпиады. Все, что ты услышишь от нее, будет: «Мусор вынес?» Вот так. Мусор — самое главное в нашей жизни. Потому что его много. Не хочу больше выносить мусор! Не хочу слушать ежедневные упреки! Не хочу вообще ни слышать ее, ни видеть, устал!..

Пальцы щелкнули будто сами. И ничего не произошло! Я как валялся на диване, так и остался там. Силы, что ли, сегодня не заработал, плохо гонял мертвяков? Или Палыч сдержал обещание и оштрафовал меня? Может, надо точнее формулировать свои желания, попробовать еще разок?

Я только рот открыл, как дверь распахнулась, и в мою комнату влетел Санек, за ним — Палыч, Леха, Лидка и вся корпорация колдунов, шумная и веселая. У Палыча в руках был огромный торт, у всех остальных — шарики, конфетти, свистки. Компания выглядела так, будто пришла ко мне на день рождения.

— Молодец, Игорь! — хлопнул меня по плечу Санек. — Я знал, что ты с нами!

— Я и так с вами, — пожал я плечами. — Что случилось-то?

— Ты совершил Поступок, — разъяснил Палыч и глянул на меня так, будто теперь я-то уж точно все понял.

— Какой поступок? — Я не понял, честно.

— Да брось! — Леха хлопнул меня по плечу. — Ты же колдун! Твое место среди нас, в нашем мире, а не среди неудачников, которые только и думают, вынес ли ты мусор.

— В вашем мире? — Я почти начал понимать. Когда Сашка говорил: «Пойми, для нас школа, работа и психушка находятся в другом измерении», — он имел в виду не абстрактную ситуацию, а вполне конкретное другое измерение, в которое я сейчас и попал.

Проверяя свою догадку, я вскочил, отодвинул девчонок от двери комнаты, вышел…

Здравствуй, новый мир! Здравствуйте, деревья и кусты, которых в нашем с матерью доме отродясь не было, здравствуй, небо вместо потолка гостиной, здравствуйте, простор вместо стен и обоев, лупоглазые олени, пасущиеся на полянке, вместо моего старого пса, птички вместо дверного звонка, колючие кусты вместо сортира… Моя комната сиротливой коробкой стояла на огромной поляне. А вокруг — красота!

— Видал? — выскочил из-за моей спины Сашка. — Это и есть наш мир! Обалденно красивый и совершенный во всех отношениях. Твой мир. Такой, какой захочешь ты, а не мать, не психушка, не школа, не социум. Твое место здесь, понял?

Да, кажется, понял. Если я все могу, то почему я правда должен жить среди обычных людей, которые только и могут, что мусор выносить каждые полчаса на скорость?! Их не переменишь, у них свои ценности, поэтому их мир трогать не надо. Мать испугается, если вдруг мусор начнет выносить себя сам. Не поймет, ага. Вот и нечего ее травмировать. Если я хочу, чтобы мусор сам выносился, а школа находилась в другом измерении, то мое место здесь, на поляне. Тут можно все, что я хочу. И все будет так, как я хочу. И никто не удивится, и ничьи нервы не пострадают. Ведь я окружен такими же колдунами, как сам. Я сказал:

— Понял. — И ребята с Палычем во главе вышли на поляну.

— Раз понял, тогда давайте праздновать! — солидно предложил Палыч и понес мне торт с кучей свечек:

— Задувай!

Я задул. Свечки считать постеснялся, уж очень их было много. Хотелось спросить: «Это мне столько лет?» — но не стал. Это в том старом мире свечки на торты ставят по количеству лет, а здесь наверняка все по-другому! Так, как я захочу. Хочу много свечек, будет мне много свечек! И никто не будет орать: «Куда тебе столько, ты еще маленький!» Все поймут. Все свои.

Народ захлопал, Палыч поднял руку, как делают, когда хотят что-то сказать. Все притихли.

— С приходом Игоря и с понедельника, — торжественно заявил Палыч, — я начинаю конкурсную неделю для выбора партнера. Я уже стар, мне нужен партнер, совладелец корпорации, тот, кому я смогу передать свое дело. Им может стать один из вас. С понедельника начнется конкурс, я буду присматриваться, как вы работаете, и выберу самого достойного.

Все притихли, по полянке пробежал шепоток «Ого!», «Не фига себе!», «Круто!», «Интересно, кто выиграет?!»

Палыч самодовольно улыбнулся:

— Веселитесь! Только помните, что понедельник уже завтра!

Торт был просто нереально вкусным, не иначе Палыч колдовал сам. Девчонки превратились в птиц и затеяли полеты на скорость, Санек экспериментировал с сотворением колы из воздуха: бутылка все время получалась большая, а он хотел поиграть с объемами. Леха и Васек выращивали арбузы на дереве, кто больше, в общем — веселье удалось. Я сидел и смотрел на них, думая, как мне повезло. Не будь Сашка таким дураком, не купился бы он на рекламу в Интернете, и не было бы здесь ни меня, ни его. Сидели бы сейчас дома, уроки делали.

По уху мазнула пролетающая арбузная корка, Леха с Васьком решили проверить, у кого получается вкуснее. Я отошел на несколько шагов, чтобы не получить в лоб шальной коркой, и увидел озеро. Маленькое, голубое, как с иллюстрации в книжке. Раздеваться было лень, да и не к чему — захочу — одежда на мне высохнет по щелчку пальцев или вовсе сменится. Сложил руки домиком, плюхнулся животом так, что брызги достали до неба, и поплыл.

Глава VI

В которой Петров храпит, а я получаю по шее

Девчонки ушли спать в Африку, там, говорят, тепло. Леха с Васьком предпочли какой-то отель в Венеции, им там вид из окна нравится. Палыч — не знаю, а мы с Саньком расположились прямо на поляне под открытым небом. Звезды огромные, даже не темно, соловей, мягкий мох под головой — красота! И… одинокий скелет, печально склонивший надо мной голову, пялится пустыми глазницами.

— Саня! — Я заорал, вскочив, ударил скелета головой, но ему, кажется, хуже не стало. Вязанка костей, которая когда-то была рукой, схватила меня за волосы и от души долбанула об коленку. Коленка была твердая (еще бы!), я даже, кажется, разбил нос и, прежде чем сообразил, что делать и почему Санек не откликается, получил пинка:

— Вот тебе Санек! — Я плюхнулся на четвереньки, клюнув носом мягкий мох. Уже интересно! Что этот скелет здесь забыл, почему напал и с чего вдруг его возмущает, что я зову Санька?

Я встал, повернулся: Санек спал как ни в чем не бывало, а скелет разминал пальцы-косточки, явно готовясь напасть на меня.

— Ты почему меня с Петровым закопал вчера? Он плохой сосед, храпит и гремит костями!

Я смутно припомнил, что на днях закапывал мертвяков. Закапывал не аккуратно, а как попало: по несколько штук в одну могилу, лишь бы закопать. Стало быть, этот мной недоволен и пришел разбираться…

— Так было надо! — нашелся я. — Иди и смирись!

— Щас! — Скелет двинул мне под дых с такой силой, что в глазах потемнело.

— Ты что же думаешь, если колдун, то все можно? Да я тебя со всем колдовством порву и спрашивать не стану. Верни мне мою могилу! — Он замахнулся для удара, но я успел отскочить. — Верни, тебе говорят!

— Я не брал. — Прозвучало, наверное, глупо, но кто, скажите, не растерялся бы при виде такого гостя с такой просьбочкой.

Скелет приоткрыл желтовато-ржавую челюсть и заржал:

— Ты, юморист, ты, кажется, не понял!.. — Он снова замахнулся, на этот раз удачно. Очень удачно. У меня было время оценить силу удара, пока я катался по земле в обнимку с ушибленным коленом. Вот костлявый, а! Люди все-таки ни черта не понимают в боксе и боях вообще. Все пыжатся, ходят в качалку, набирают вес, чтобы задавить им противника… А противник ка-а-к врежет своими костями, хоть стой, хоть падай. Буду худеть, чтобы никто меня не победил! Но сначала встану…

— Куда? — Скелет молча двинул мне ногой под дых, и я молча свалился обратно на траву. Черт, видно, этот Петров сильно достал моего скелета, раз он такой злой. Вчера я один раскидал их всех, а сегодня мне с ним одним не справиться! Я перевел дыхание, крикнул:

— Санек!

— Санек тебя не спасет. — Скелет мерзко захихикал. — Он спасет меня! Будет лежать с нами в могиле, пока ты не изволишь меня выкопать и переселить от этого ужасного Петрова! Отдельную могилу хочу! — рявкнул он мне в самое лицо, схватил в охапку спящего Санька и дал такого стрекача! Я только моргнул, а скелета рядом уже не было.

Первым делом я рванул за ним и остановился на середине поляны: куда бежать-то? Вот поляна, впереди — лес, справа лес, слева и сзади — все тот же лес. Скелет, конечно, не иголка, но искать его ночью в лесу — дело нелегкое. Было бы хоть светло…

Я обругал себя идиотом и щелкнул пальцами: «Хочу, чтобы был день! Или фонарик…» Последнее я добавил на всякий случай: кто его знает, этот волшебный мир, если со скелетами колдуны вроде меня должны справляться вручную, может быть, здесь мы не такие уж всемогущие?

Угадал. А может, из двух желаний получилось наиболее простое: небо не посветлело ничуть, а фонарик — вот он, лежит у ног, хороший дальнобойный, бери, пользуйся. Я подобрал и включил. Луч действительно бил далеко, на много метров, я увидел, как у самого леса улепетнул в кусты вспугнутый зверь. Видел бы хоть, в какую сторону побежал чокнутый скелет, так нет же! Он испарился так быстро… Иди теперь куда хочешь! Я и пошел, куда хотел, — прямо. Сашку надо выручать, сомнительное это удовольствие лежать в холодной могиле, где помимо твоего похитителя еще есть противный Петров, который храпит и скрипит зубами. Интересно, а как он храпит: у него же одни кости?! И разговаривает вообще как? Я осекся, вспомнил, что не дома. Это мир колдунов, мальчик, здесь не то что мертвецы говорящие, здесь много чего может случиться.

Ветка хлестнула по лицу, куст царапнул мне коленку. На всякий случай я сделал еще шаг и свернул в сторону. Нет, тут скелета точно не было. Не пройдет он здесь: ветки переплелись тесно-тесно. Скелет обязательно обломал бы хоть парочку, а тут — явно не ступала ничья нога. Вот там, чуть правее, явно болтается сломанная ветка, и кустик втоптан, там явно кто-то был… Я подошел ближе, толкнул ветку и вышел на тропу.

Ура! Хотя, может быть, и нет. Бежать в лес можно на все четыре стороны, и вряд ли тропинка здесь одна. Но раз наткнулся на эту, проверю сперва ее.

Луч фонарика бил далеко: я видел тропинку, разбегающихся от света мелких грызунов. Следов, правда, не видел, но тут такая жесткая земля, а скелет все-таки легкий… Кто-то большой вспорхнул с ветки, спикировал вниз, цапнул в когти мышку и был таков. Филин, кажется. Кто его разберет в темноте! Вон еще один хлопает крыльями, где-то рядом. Близко-близко…

Я испугаться не успел, как чья-то когтистая лапа больно царапнула по шее, чье-то крыло больно врезало по лицу, чей-то клюв, не видел какой, так долбанул по затылку, что голова закружилась.

— Кыш! — Я махнул рукой на невидимого агрессора, зажмурился, потому что клюв был прямо перед глазами, отвернул лицо, направил фонарик… Сирена… А, русалка! Не та, которая с хвостом, а которая у Пушкина «на ветвях сидит» — птица с женской головой! И явно чем-то недовольна…

То, что я принял за клюв, оказалось огромным когтем, и русалка тут же пустила его в ход: размахнулась и… Я зажмурился, увернулся, подумал, что мне вовсе не обязательно с ней драться, достаточно просто найти Сашку, и всякие там русалки здесь ни при чем.

— Кыш! — махнул рукой, сам же оцарапался о ее когти и побежал!

Фонарик прыгал у меня в руках, и луч — тоже прыгал. Если бы он не прыгал, а шел себе ровно, я бы, конечно, заметил ту яму. А так… Огромная ветка попала под ногу, русалкино крыло мазнуло по лицу, что-то больно врезалось в коленки и ладони… Я поднял голову: небо. Посмотрел по сторонам — земля стеной. Яма здесь, яма. Похожа на могилы, что я закапывал вчера. Неужели наконец-то найду Сашку?! Нет, могилы я же закопал. А эта больше похожа на нору, во всяком случае, во-он там в стене лаз уходит вглубь…

Подтверждая мою догадку, раздался недвусмысленный рев. Надо выбираться, мне вовсе неохота знакомиться с хозяином норы. Пусть уж лучше русалка, она не очень большая и нападает молча… Вот странно: я видел, что русалка кружит над ямой, широкие крылья заслоняли полнеба, но спускаться ко мне она не торопилась. Ждет? Сама боится хозяина норы? Я, как мог, разбежался и попробовал выскочить так, с разбегу, но только пропахал носом пару метров земли. А рев приближался! Повертел фонариком, посмотрел: вдруг есть что-то, на что можно встать? Нет, только кости, шкурка, перья. Стараясь не думать, чьи это кости и кто их так чисто обглодал, я взял одну и стал рыть отвесную стену ямы. Ступеньку сделаю хоть одну и выберусь, не так уж здесь глубоко…

Рев приближался, а я копал. Рыл землю как ненормальный, наверное, целый час и все думал: что этот рычащий медлит, почему не нападает? Я, конечно, не тороплю, но, может быть, вот сейчас… Руки тряслись — не то слово, а когда на ступеньку уже можно было встать, я несколько секунд тормозил, выбирая ногу… Встал, вцепился в какой-то корешок, выкатился из ямы на пузе…

И получил крылом по лицу, а когтем по затылку.

— Здравствуй, русалка! Ты трусиха, как я погляжу, поэтому отвали! — Я замахнулся на нее фонариком, и русалка вспорхнула на ветку. Так и осталась там сидеть, хлопая вроде человеческими, но такими глупыми глазами, что грех сердиться. Я отряхнулся и побежал. Этот в норе, наверное, не обрадуется, что ужин сперва сам упал к нему в яму, а теперь уходит не попрощавшись. Неприятно это, обидно, я бы расстроился.

Корешки то и дело попадались под ноги, я спотыкался, но бежал, не забывая хорошенько светить под ноги. Мало ли какие тут еще ямы?! А тропинка тянулась и тянулась, уводя дальше в лес, и не было ей конца, только мышки разбегались из-под моих ног. Лес, конечно, большой, но не настолько, чтобы потерять в нем целого Сашку. Я найду, никуда он не денется.

Глава VII

В которой Сашки до сих пор нет

Утренняя роса не может радовать, если она у тебя на штанах, в кроссовках, на майке, на пальцах, где кожа и так уже белая в гармошку, словно ты полдня в воде плескался. Только мокриц на лбу не хватает для полноты картины. Я сам как одна большая мокрица.

В лесу рассвело недавно, цветы еще не раскрылись, трава и я были мокрыми от росы. Мокрыми — не то слово. Грей, солнышко, сильнее, а то так и простыть недолго! Поляна блестела от капелек, зеленая такая, жизнерадостная. А я тут валяюсь, жалкий и мокрый. Один. Не нашел Сашку. А ночь, между прочим, прошла, и Сашке, небось, не сахар лежать в одной могиле с десятком скелетов и храпящим Петровым. Каждая минута, небось, как целый год. А я тут на травке валяюсь, штаны выжимаю…

Я вскочил на ноги так, что голова закружилась: утро, уже утро! Сашка меня ждет. Палыч, правда, тоже, чтобы задание дать и все такое… Палыч, наверное, сильный колдун, если он у нас начальник. Ему Сашку вытащить — раз плюнуть! В конце концов, он же заинтересован, чтобы сотрудники работали, а не прохлаждались в могилах со скелетами! Да я ему только скажу, он мигом!

Мысль грела и обнадеживала так, что я с места бегом драпанул в сторону рабочей поляны. Понятия не имел, где она (заблудился вчера), но эта проблема казалась такой пустячной по сравнению с тем, что Сашку похитили, что ее, считай, и не было. Мухой летел я по лесной дорожке, спотыкаясь о корни и перепрыгивая поваленные деревья. Как укушенный, несся я вперед, к Палычу, к спасению Сашки. Как я радовался, найдя поляну! Как безумный тушканчик, я вспрыгнул в грязевую лужу. Как ненормальный я подлетел к костру, где уже все собрались, крикнул: «Палыч, Сашка в могиле!» И как дурак бессильно плюхнулся на мягкое место. Потому что Палыч сказал:

— Жаль. Я его ценил, думал, он может выиграть конкурс. Но раз так вышло…

Я сидел на земле и не мог осознать реальность происходящего. Палыч сказал: «Жаль»? Значит, он не хочет помочь Сашке? Или не может? Неправда, я же могу, иначе скелет не стал бы шантажировать меня и Сашку похищать. Я решил внести ясность:

— Вы не поняли: его похитил скелет…

— Все я понял, — оборвал меня Палыч. — Где я теперь этого скелета найду? Дело ты сделал, всех закопал, заказчик доволен. Если ты не можешь найти могилы, значит, заказчик их уже забрал.

Я ни черта не понял:

— Какой заказчик?

— Откуда я знаю! — Палыч явно терял терпение. — Может, кладбищенская ведьма, может, еще кто. Дело корпорации — выполнять работу, а кто ее заказал и зачем, я сам не всегда знаю.

Народ у костра с любопытством смотрел на меня. Леха ухмылялся, девчонки перешептывались. Что же делать? Я не знал и спросил совсем глупо:

— А куда их забрали. Могилы, а?

Девчонки заржали, а Палыч разозлился:

— На кладбище, куда еще?! Где могилы бывают, не знаешь, что ли?! На какое — понятия не имею, наше дело сделано, остальное меня не касается.

А девчонки ржали. Ничего, это они перед Палычем выслуживаются. Соберемся после работы, они мне помогут найти Сашку. Вместе же вчера праздновали… Палыч брезгливо оглядел меня, щелкнул пальцами, и одежда на мне разом высохла.

— Ты работать собираешься сегодня? Про конкурс помнишь? Минус один балл тебе — за опоздание, еще минус один — за глупые вопросы. Одно чудо ты мне уже должен. — Он кивнул на мою высушенную одежду. — Дом с привидениями и тела висельников. За двоих сегодня работаешь, вперед!

И я оказался в своем офисе, век бы его не знать.

Офис был дощатый и темный. Я разглядел огромную дыру в полу, паутину на комоде, разбитое окно и луну на улице. В руках у меня блестела банка с крышкой. Значит, в нее привидений загоняют? Интересно, где они? Мне надо быстро управиться, чтобы Сашку найти…

Кто-то коснулся моей щеки: здравствуй, первое! Надеюсь, ты не кусачее, потому что мне некогда с тобой возиться. Я обернулся и увидел дым. Просто дым, как от костра или сигареты. Вот как выглядит привидение! Очень хорошо, сейчас мы его загоним в баночку… Я открыл крышку и помахал рукой, загоняя дым. Дым статично замер, как нарисованный, потом сделал круг у меня над головой. Пока делал, у дыма нарисовались дырки — глаза и полоска — рот. Забавное, если честно, зрелище, только ловить надо, а не любоваться. Я занес руку с банкой.

— Дурак! — сказало забавное зрелище и растворилось в воздухе.

Ну вот и приехали! А ведь оно здесь не одно! Если я подолгу буду бегать за каждым, раньше ночи не вернусь. А Сашка в могиле. Я подумал, что для привидений должна быть какая-то приманка, чтобы положить на дно банки и — «Раз!» — собрать сразу всех. Только я начал размышлять, что бы это могло быть и где взять эту штуку, как в доме начался пожар.

То есть не пожар, конечно, просто все дымом заволокло. Этим вот белым привиденческим дымом, я уже не видел ни окна, ни потолка, ни собственных ног, а только дым, дым, дым… Меня дернули за ухо, ущипнули за нос, сказали:

— Дурак!

И я понял, что приманка — это я и есть. Хорошо хоть гоняться за ними не надо, сами летят! Я выставил банку наотлет, размахался, пытаясь собрать дым…

— Дурак!

— Дурак!

— Дурак! — чирикали привидения на разные голоса. Других слов, что ли, не знают?! А потом они начали щекотаться, а я стал ржать, потому что, когда тебя щекочет целый рой привидений, терпеть — выше человеческих возможностей. В банке маячил какой-то дымок, но, по-моему, одни влетали, другие вылетали, я занимался мартышкиным трудом.

— Дурак!

— Дурак! — чирикали привидения, а я стоял согнувшись, хихикал и немножко махал банкой, не представляя, что делать. Я уже захлебывался собственным хохотом, а привидения щекотались и щекотались. От них не спасешься, закрываясь руками, они же — дым, в любую щель пролезут… А это идея!

Я натянул горловину майки на горлышко банки и от души захлопал себя по животу и спине.

— Кыш из-под майки, кыш!

Майка в джинсы заправлена, деваться им некуда. Будут выходить через ворот — прямо в банку!

Белый дымок под стеклом становился все плотнее, гуще. Вот они, родимые! Кто еще хочет меня пощекотать?!

Такой же фокус я проделал с джинсами, предварительно как следует заправив штанины в кроссовки. Пока выгонял из джинсов, новая партия щекотателей набилась под майку. Пока выгонял из-под майки…

В общем, через каких-то полчаса со мной осталось только одно упрямое привидение. Щекотаться оно не любило, поэтому и шлялось до сих пор на свободе. Летало вокруг головы и щипало за уши.

— Дурак!

— Дурак!

Позаниматься, что ли, с ними расширением словарного запаса? Смех один, а не привидения, только одно слово и знают. Я закрыл банку, чтобы не разлетелись, сунул в карман.

— Ну скажи: «Укушу-у», «Защекочууууу», а?

— Дурак, — не сдавалось привидение. Ну и пожалуйста! Я поймал его кепкой, как сачком, и тоже загнал в банку. Сделано! Еще одно маленькое дело сегодня, и я смогу спокойно заняться поисками Сашки.

В лицо пахнуло холодом, я даже не сразу сообразил, что уже переместился из дома с привидениями и стою на улице в темноте. Что там у меня следующее? Долго думать не пришлось. Как только глаза привыкли к темноте, я увидел, вспомнил и жутко захотел домой, потому что работа меня ждала малоприятная. Щекотать здесь меня никто не будет. Здесь вообще никто не пикнет, кроме меня, но от этого еще гаже.

На поляне в шеренгу стояли виселицы. Скрипели на ветру деревянные столбы, раскачивались на веревках повешенные. Тихо-тихо. У моих ног в землю были воткнуты лопата и нож. Проще пареной репы. Главное — не смотреть, а то приснятся еще!

Как я снимал-хоронил первого, я очень хорошо помню, потому что фиг такое забудешь. Это была женщина с огромными, будто стеклянными глазами. Смотреть страшно, она пялится на тебя, словно живая, и зажмуриться страшно: вдруг, пока ты не видишь, она… Я кое-как перерезал веревку, а потом долго-долго рыл могилу, оборачиваясь каждые пять секунд: вдруг встанет? Вдруг схватит?! Она вела себя тихо, и я немного успокоился. Потом уже действовал как автомат: срезал веревку, рыл яму, клал висельника, закапывал яму. Долго провозился. Точно долго, потому что спину ломило сильней, чем после тех скелетов. А когда прихлопнул лопатой последний комок земли, почувствовал, что сейчас упаду и никакого Сашку сегодня…. Нет, что это я? Устал просто.

Глава VIII

В которой меня все боятся

У костра никого не было, когда я вернулся. Ночь уже, все разошлись, разлетелись по своим делам. Ну и ладно. Мне сейчас не до корпоративных посиделок, надо искать Сашку. Только где? Палыч говорил: «Заказчик уже забрал на кладбище», а где тот заказчик, где то кладбище, даже сам Палыч не знает.

Я щелкнул пальцами — хотел кружку кофе, и у меня получилось. Странно, я же Палычу вроде как должен. Или отработал уже? Или простые фокусы вроде кофе так дешевы, что и за волшебство-то не считаются? А еще бывает, мать рассказывала, начальство говорит одно, а на деле выходит совсем не так. «Вы проштрафились, и я вас не отпущу, пока не проработаете месяц!» Отрабатываешь свой месяц, увольняешься, а бухгалтерия тебе выдает такую сумму, что на три месяца работы хватило бы. Выходит, начальник просто запугивал, не хотел работника терять.

Мысль была приятная, согревала круче всякого кофе. Проверю немедленно. Отставил кружку, щелкнул пальцами: «Хочу к Сашке!» — и оказался у него дома.

Сашкин стол, как обычно, пестрел обертками от сникерсов, обложками дисков, резиновыми динозаврами (всем в школе расскажу!). В компанию затесалась тетрадка, одна на все предметы, и сборник шпаргалок по истории. Я еще с минуту разглядывал композицию, соображая, где же Сашка. Неужели он дома?!

— Сашка! Са-шка! — Я стоял и вопил, боясь сойти с места. Вдруг сделаю шаг и окажусь опять у костра?

В соседней комнате заскрипели половицы — кто-то идет. Неужели? Нет, Сашкина мать. Толкнула дверь, заглянула в комнату, скользнула взглядом по мне, как по пустому месту, спохватилась, посмотрела еще раз и завопила.

Честно: посмотрела на меня и ка-ак заорет! Главное — ничего членораздельного, просто: «А!» Орала бы по-русски, я бы хоть понял, в чем прикол. Может, у меня третье ухо выросло, пока я работал на Палыча, или, например, все считали меня умершим. Объяснила бы, э?

— Теть Галь, что случилось? — спросил я и получил тетрадкой по морде. Ногой по коленке (не больно), учебником по башке, пятерней по носу…

— Сгинь! Сгинь, нечистая! — вопила тетя Галя, охаживая меня всем, что под руку подвернется. На мое счастье, подворачивались в основном книги, тетрадки и коробочки из-под дисков, так что было не больно. Странно только…

— Теть Галь, это я, Игорь!

— Сгинь! — Она двинула мне кулаком в живот особенно сильно, несколько секунд я не мог ни дышать, ни объясняться. Пока плыли перед глазами круги и звенели в ушах тети-Галины вопли, я все-таки успел сообразить: «Не узнает. Или считает умершим».

— Я жив… — попытался я внести ясность, за что получил стулом по хребту.

Боль была такая, будто во всей спине не осталось ни одной целой косточки. Хватит, пожалуй, объяснений, так и покалечиться недолго. Не хочет разговаривать — не надо, а мутузить себя, любимого, почем зря я не позволю. Надо сматываться.

Тетя Галя стояла аккурат в дверях, проскользнуть мимо нее было затруднительно. Но надо. Иначе убьют.

— Сгинь!

Я получил в физиономию целую пачку дисков и решил, что пора. Тетя Галя только на секунду отвернулась, отыскивая, чем в меня еще можно кинуть (а все! Надо экономнее с боеприпасами!), и я прошмыгнул у нее под рукой и очутился в другой комнате. Хорошо хоть отца Сашкиного дома не оказалось, а то бы я точно не ушел живой. Пролетел через вторую комнату (Сашки нет), выскочил в коридор, захлопнул за собой дверь… Уф!

Надо же: не убили. И не узнали. Что, интересно, со мной такое, что веселая обычно тетя Галя дисками кидается? Жалко, зеркала нет. И Сашки нет тоже. Какого тогда рожна я здесь оказался, спрашивается, когда сказал: «Хочу к Сашке»? Черт-те что! Палыч с зарплатой кидает, вместо волшебной силы подсовывает какую-то ерунду на палочке. Перемещение в пространстве, фокус двадцать первого века! Тьфу! Жаль Санька, но, видимо, ему и правда не повезло. Где ж теперь искать-то, если даже Палыч…

Лязгнул дверной замок. Нехорошо так лязгнул, знакомо. Точно: мать с собакой гулять пошла. Дверь приоткрылась, на лестницу выскочил мой пес и первым делом вцепился мне в ногу.

— Отвали! Отвали, сказал!

Он схватил только за штанину и трепал. Не больно, зато противно ужасно. Моя собака вроде, а так себя ведет.

Мать высунулась из-за двери, взвизгнула, отпрянула, крикнула: «Ко мне!» Пес, умница, отстал, нырнул за дверь, мать ее тут же и захлопнула. Во как! Боится меня. Все меня боятся.

Я спустился по лестнице, выходя, глянул на свое отражение в стеклах двери подъезда. Видно было так себе, но открывшееся зрелище впечатляло. Упырь. Или чертенок, в общем, гадость какая-то: темная кожа, лысая башка, огромные ноздри, острые уши, копытца на руках (ноги не видно) и хвост. Я опустил глаза, глянул на свои руки-ноги так, без отражения в стекле. Нормальные, человеческие. А в стекле — такое вот чудо… Нет, не картинка висит, это правда я. Только я, каким меня видят со стороны. Ну да, если тетя Галя и мать испугались, если собственный пес начал меня рвать… Я вспомнил, как первый раз пришел в корпорацию колдунов. Сперва мне показалось, что у костра сидит одна нечисть, а потом все они стали людьми. Потому что простые смертные видят нас, колдунов, такими. Теперь понятно, чего они боятся. Видят они нас так. Не могут, глупые, разглядеть человека в человеке.

Глава IX

В которой Леха оказывается предателем, а работу теряю я

Я рассматривал свое отражение в стекле и соображал, что делать дальше. Сашку жалко, но где его теперь искать? Облазить все могилы на всех кладбищах? Вряд ли для колдунов существуют границы, поэтому не на всех московских кладбищах, а вообще на всех. Нереально. Даже с моей волшебной силой — не-ре-аль-но. Возвращаться назад в корпорацию или отдохнуть где-нибудь на берегу Сены? До начала рабочего дня еще далеко, на улице глубокая ночь. Надо вообще поспрашивать у народа, чем они себя развлекают на досуге? Вряд ли только тем, что отправляются ночевать в Африку. Хотя, когда у нас ночь, там небось день: солнышко, обезьяны, пальмы… Я щелкнул пальцами в надежде, что кто-то из наших еще не спит.

Леха с Васьком лежали под огромным дубом, видимо где-то в России, хотя, может быть, и нет. Рядом располагались решетка с барбекю и телик. Сами парни валялись не на земле, а на диванах, что добавляло картине пикантности. Я материализовался шагах в десяти от них, хотел окликнуть сразу, но…

— Ты скажи, зачем ты номера в каталоге поменял? Этих мертвяков теперь сам заказчик найти не может, — допытывался Васек. — Да еще подсунул этого храпящего…

Леха солидно развел руками, типа: «А чего ты хотел», но вслух сказал другое:

— Потому что одним конкурентом у нас теперь меньше. А Игорь сейчас будет Сашку искать, работу прогуливать, глядишь, и его уволят. А я хочу стать партнером Палыча. Хочу выиграть конкурс, унаследовать корпорацию.

— Ну ты голова! — восхитился Васек, но тут до него дошло: — Погоди, а я? Договаривались же…

Но договорить он не успел. Леха щелкнул пальцами, и Васек схватился за голову:

— Что-то башка трещит. Извини. Ты какой-то анекдот рассказывал, да?

Было вообще-то темно, но я точно знал, что этот Леха сейчас улыбается и улыбочка у него гадливая.

— Я читал тебе таблицу умножения. Помнишь?

Васек напрягся и потряс головой:

— Нет. Помню дважды два. А дальше забыл.

— Ты устал, Васек.

— Я устал, — как загипнотизированный повторил Васек.

— Отдохни.

— Пойду отдохну. — Он встал с дивана и пошел, пошел куда-то в лес, хотя отдыхать на диване вообще-то удобнее.

Ну Леха! Ну жук! Значит, вот кому я обязан исчезновением Сашки! А до Васька мне, честно говоря, было параллельно: Лехин дружок, пусть Леха сам с ним и разбирается. Сашку жалко, но, честно говоря, хоть убей не помню, что заставило меня связаться с этим дураком. А главное — я следующий в Лехином списке. Он только что говорил, что хочет от меня избавиться. Ну уж нет! Не видать Лехе партнерства, как и увольнения моего! Партнером стану я, и тогда…

— Ты что здесь делаешь? — Заметил. — Ты все слышал? Отвечай?!

И я ответил. Что я, слабак, чтобы бояться какого-то там Леху?!

— Да. И ты сейчас за это получишь!

— Это кто еще полу-учит…

Но он получил. Тут же в ребро, в морду, под дых… В долгу, правда, не остался… Мы катались по земле и мутузили друг друга от души. Леха был старше меня и сильнее, но драться не умел. Он наносил удар, я наносил десять, и, наверное, я успел его здорово разукрасить за эти несколько минут, прежде чем подошел Палыч.

Бесшумно, будто всегда здесь стоял. Я не знаю, сколько времени он наблюдал нашу драку, может, давно был рядом, может, только что пришел. Я как раз от души врезал Лехе под дых, поднял голову, а Палыч вот он, возвышается над нами, страшный в темноте, большой. Смотрит.

— Это что за безобразие?

— Он пришел и сказал, что набьет мне морду, — ответил Леха. — И набил. Почти.

Глаза у него были честные-честные. Я бы сам поверил, если бы не знал, как все было.

— Это правда? — спросил меня Палыч.

А что мне отвечать? Морду я набить ему действительно собирался, после того как узнал…

— Отвечай, правда или нет? — Палыч наклонился надо мной, едва не щекоча длинными черными волосами. Я промямлил:

— Да.

— Вставай, — приказал Палыч, и я встал.

— А теперь уходи. Мне только бузотеров не хватало. Уходи, слышишь!

Слышал. Но поверить все равно не мог. Вроде так просто сказать «Уходи». Вроде так просто это услышать. Развернуться и уйти, вообще-то, тоже просто. Только это навсегда. Насовсем. Отсюда! Меня ждет моя обычная прежняя жизнь. С моими обычными прежними уроками, с прогулками с собакой, с компьютерными играми. Я больше никогда не отправлюсь в Африку ночевать, не смогу летать и превращаться. И даже чтобы переместиться в пространстве, мне надо будет ехать, а не щелкать пальцами, и займет это много времени, а не секунду.

Я стоял, уставившись в землю, и пытался все это осознать, и с каждой минутой становилось все паршивее и обиднее. Еще на днях мне торт пекли! Надо сказать, что я не виноват, — и все. Палыч поймет, он справедливый.

— Я не…

— Ты не хотел набить ему морду? — спросил Палыч.

— Хотел, но…

— Уходи!

— Но он был не прав, и я пришел не затем, чтобы… Я просто подслушал…

— Подслушал?! — притворно удивился Палыч. Так притворно, что даже я заметил. Сразу расхотелось оправдываться. То есть нет, надо же, надо…

— Я подслушал их с Васьком разговор…

— А потом полез драться, — закончил за меня Леха и самодовольно улыбнулся. Гадливенько так.

— Да, — признался я, — потому что он…

— Достаточно! — поднял руку Палыч. — Я все сказал: уходи! — И он щелкнул пальцами.

Глава X

В которой я попадаю в клуб

В спину врезалась холодная лепешка, брызги взлетели фейерверком и приземлились на лицо. Опять я в луже! И опять в темноте, эй, есть тут кто?

Я сел на землю (тут же штаны пропитались водой), протер глаза и щелкнул пальцами:

— Свет!

Ага, щас! Палыч же меня выгнал! Теперь я никогда не смогу делать чудеса. Буду ходить в школу, выгуливать пса и только вспоминать, как давным-давно… Только почему я не дома, а в какой-то яме? Палыч последователен и здесь наказал. Типа: «Я тебя выгоняю, и добирайся домой как хочешь!» За спиной послышался смачный «Плюх!», я обернулся и сперва ничего не увидел, но потом показался маленький огонек (факел, должно быть, или фонарик), а в свете его… Нет, скелетов я видал. Видел висельников, видел привидения, видел упырей. Но это чучело было круче всех. Копыта, хвост, острые уши, большие ноздри, маленькие глазки… Ну вылитый я!

Чучело плюхало по грязи, освещая себе путь факелом, и явно кого-то искало:

— Игорь!

Знакомый голос. Знакомое имя. Неужели оно ищет…

— Санек! — Я вскочил и бросился к нему, ни минуты не сомневаясь, что он меня видит таким же красавцем, как сам, а значит — узнает, будь спок. — Санек, ты жив? Ты как вообще? Я думал, ты…

— А ты ленился меня искать. — Санек вытянул руку и остановил меня на подлете. — Нам отсюда все видно, ты не думай. Я даже знаю, что Леха конкурса не выиграет, потому что проштрафился, подставил Васька. Ладно, не сержусь. — Он хлопнул меня по плечу. — Там наверху все на себя не похожи.

Я как стоял с распростертыми объятиями, так и продолжал стоять, переваривая, что сказал Санек.

— Где наверху? Какой Леха? Прости, не знаю, что на меня нашло…

— Нормально. — Санек отмахнулся. — Пошли, с нашими познакомлю. — Он развернулся и пошел впереди меня, освещая дорогу факелом.

Мы чвакали копытами по грязи, рассматривая глиняные стены пещеры, не видя в тусклом свете факела далекий черный потолок. Лабиринт знатный, без Санька я бы заблудился. А кто, интересно, такие «наши»?

— Погоди, с кем знакомиться-то будем? Домой что, не пойдем?

Сашка обернулся и глянул на меня, как на дедушку-приколиста, который сам положил в стакан вставную челюсть и теперь просит сухарик. Да, понял. Да, сразу. Простые люди видят нас, колдунов, такими страшилами. Мы колдуны, хоть и бывшие, но колдуны и, возможно, теперь не изменимся. По крайней мере, видим друг друга тем, что мы есть сейчас. И родители будут видеть такими, и учителя в школе. Нет нам пути обратно. Во всяком случае, пока.

— Слышь, Санек, — осторожно спросил я, — а это надолго?

— Танюха уже пять лет так живет. — Сашка кивнул куда-то вперед. Я глянул и увидел.

Собственно, ничего нового, все, как в первый день, когда я только пришел в корпорацию. Костер, вокруг костра чудовища. Только главного, Палыча, нет. Кто из них Танюха? Не поймешь, да и какая разница?

Санек шагнул в сторону, чтобы я как следует разглядел открывшуюся картину:

— Добро пожаловать в клуб неудачников.

Название хорошего не обещало. Что хорошего: сидеть под землей, не имея возможности ни работать, ни вернуться домой. А у Палыча сейчас утро, народ по заданиям разошелся. Кто упырей гоняет, кто привидения. Кто-то висельников закапывает… Красота!

— Хочешь посмотреть, что у Палыча творится? — Девчонка у костра (слышно же по голосу, что девчонка) встала и нажала на камешек в стене. Я увидел экран. Почти такой же, как у телика, только круглый. На экране такой же костер, как у нас, такие же чудовища (мы-то их видим такими). Только я знал, что вот этот рыжий — Леха, а рядом — Васек, что сейчас они пойдут… Но Палыч ходил туда-сюда мимо костра и задания раздавать не спешил.

— Собрание! — шепнул кто-то из ребят и подвинулся, освобождая нам с Сашкой место. — Сейчас песочить начнет!

И Палыч действительно начал песочить. Он ходил туда-сюда и говорил, говорил. Что заказчики недовольны низкой скоростью работы, что он сам, лично, стыдится, что у него такие сотрудники, и что вместо конкурса на звание партнера надо бы уволить всех к чертям и набрать новых.

— Так им и надо! — злорадно хихикнула Танюха (я уже не сомневался, что это она), — поживут с нами, поймут, как друзей подставлять.

— А ты там с кем-то дружила? — подколол какой-то парень напротив меня, за что и получил:

— Много ты понимаешь, дурак! Да если бы не я… Макс, я не шучу, сейчас получишь!

Она вскочила и, похоже, впрямь собралась ему навалять, но Макс поднял руки:

— Извини, извини. Мне просто не верится, что там кто-то с кем-то может дружить.

Танюха кивнула, мол, да, согласна, но я-то была исключением… И мы снова уставились на экран.

На экране Палыч уже закончил распекать народ, всех разослал по заданиям, кроме Васька:

— С тобой, мой друг, разговор будет особый.

И мы услышали действительно особый разговор.

— Ты знаешь, чему служит наша корпорация?

Васек на экране покачал головой. Танюха рядом со мной — тоже.

— Что, и ты не знаешь? — спросил я.

— Не. Месяц работала и пять лет подслушивала отсюда. Не знаю до сих пор.

Макс недобро покосился на нас:

— Тихо вы!

— Наша корпорация служит добру, — оригинально ответил Палыч и выжидательно посмотрел на Васька. Васек так и стоял с отрешенной физиономией, мол: «И че? Не понимаю». Я тоже не понимал. Слишком абстрактно. Конкретнее, пожалуйста.

— Благодаря нашей корпорации скелеты лежат в своих могилах, привидения живут в заброшенных домах, и никто не причиняет вреда людям.

Васек кивнул — действительно хорошее дело.

— За это, — продолжал Палыч, — я и вы получаем волшебную силу. Но корпорация должна расти, и силы нам с каждым днем надо все больше… Понимаешь?

Ну да, что тут непонятного.

— А что нужно, чтобы было больше силы? Больше заказов! Больше кладбищенских ведьм, обеспокоенных бунтами мертвецов, больше новоселов, в чьих домах завелись привидения, больше привидений и мертвецов, понимаешь?

Васек, дурак, не понял, а я понял все. И Танюха, судя по ее сдавленному «ах», и Макс, и даже, кажется, Санек.

— Поэтому сегодня у меня для тебя особое задание, — продолжал Палыч как ни в чем не бывало. — Задание, которое я всегда выполняю сам. Сделаешь — будешь моим партнером. Не пугайся, ничего сложного. Все как раньше, только с одной маленькой деталью. Сегодня ты будешь не закапывать мертвецов, а откапывать и дразнить их. Понимаешь?

У Васька было такое лицо: «Мама, забери меня отсюда». Еще бы! Узнать страшную тайну о компании, в которой работал, да еще с предложением от хозяина поучаствовать… Отказываться нельзя — сразу попадешь к нам, если жив останешься. Как отказываться-то? Кто не выполняет работу, тот о ней всем разбалтывает. А кто выполняет — молчит в тряпочку, дурак он, что ли, про себя гадости говорить? Нет выбора у Васька, ага. Откажется — Палыч тут же его выгонит. Странно только…

— Танюха, — спросил я, — а что, Палыч не знает про экран?

— Не. Я его сделала, как только сюда попала. У меня было одно колдовство в заначке.

— И ты не отправилась домой?

Танюха посмотрела на меня как на идиота. Как Санек минуту назад.

— Домой, Игорь, можно (откуда она знает мое имя? Ах да, экран), вон открывай дверь и выходи. — Она кивнула на стену, там действительно была дверь, которую я не заметил в полумраке. — Но человеческого облика ты себе не вернешь. Ни чудом, никак, понимаешь? Ты уже был колдуном — и точка. Так что домой мы ходим по ночам. И то осторожно, чтобы никого не напугать.

Я еще раз понял то, что понял десять минут назад: обратно дороги нет. Легче не стало. А Васек, дурофан-карьерист Васек на экране сказал:

— Конечно, я все сделаю. — И пропал под щелчок пальцев Палыча.

— Все слышали? — спросил Макс, и никто не ответил ему, потому что слышали все.

— Я догадывался, — сказал Санек. — Потому что столько работы каждый день не бывает. Если ее себе не придумывать.

Танюха посмотрела на него как на идиота, но вслух только спросила:

— Вмешаемся или в карты поиграем?

Постановка вопроса меня позабавила, я даже хихикнул, не рассчитав голоса, громко. А Танюха действительно достала карты.

— Вмешаемся! — попросил я. — Не дело же это, чтобы специально…

Танюха слышала мой смешок. Слышала очень и очень хорошо и уже успела обидеться.

— Тебе надо, ты и вмешивайся, — сказала она. — Нам от этого ни холодно ни жарко, правда, ребята?

— Я с тобой, — сказал мне Санек.

Остальные закивали и сели за карты. Я подумал, что они, наверное, слишком много времени провели в корпорации. А так вообще-то нормальные. Может быть.

Санек ткнул пальцем в экран, и мы увидели, куда направился Васек. Кладбище. Обычное, с оградами и крестами, каких полно. Вот как определить, где оно, как, наконец, туда добраться…

— Запросто! — ответил Санек. — Мы же под землей. У нас тут есть кратчайший путь к любому кладбищу. Только надо определить… ага!

Танюха постаралась, когда создавала экран: в правом верхнем углу мелькнула надпись: «Кладбище Богородское, номер в каталоге К66548470».

— Вот и нашли! — обрадовался Санек. — Бежим! — И он потянул меня за руку по лабиринтам и коридорам, освещая дорогу факелом.

Я только теперь рассмотрел — на стенах были указатели: стрелки с номерами. Длинными, девятизначными, я бы запутался, а Санек бежал, будто всю жизнь только и ориентировался что по указателям на стенах в подземельях.

— Я же по такому указателю сюда пришел, в клуб. Из могилы, помнишь?

Я помнил.

— Погоди, а скелеты?

— Не, они не пройдут.

— Ну и хорошо.

Только сейчас мне стало по-настоящему стыдно.

Глава XI

В которой мы делаем глупость и ничуть не жалеем об этом

Ночь была светлая-светлая: звезды, луна, придорожные фонари за оградой, не как днем, но все видно. Кресты и памятники стояли ровными рядами, будто вражеское войско, всегда готовое к атаке. Я обжег хвост крапивой, автоматически отметил, что больно хвосту не меньше, чем руке или ноге, а значит, надо теперь его беречь. За оградой пролетела машина, одна, а шуму от нее — на целый автопарк. Да еще фарами осветила и без того светлое кладбище.

Васек вышел с другой стороны, но Сашка его быстро увидел и сразу оттащил меня за высокий могильный камень:

— Сидим тихо! Сейчас он их всех поднимет и уйдет. Тогда выберемся и загоним всех обратно.

План мне не понравился: я еще помнил, как один загонял целое кладбище мертвяков. Сейчас, конечно, со мной Сашка, но все равно…

— А если просто ему помешать, а? Не дать их будить. И никого тогда загонять не надо будет…

— Палыча позовет, — мотнул головой Сашка. — Так что сидим тихо.

Я согласился: тихо так тихо. Палыч — это серьезно. Лучше уж мертвяки.

Васек между тем старался. Палыч выдал ему видавшую виды лопату с грязным черенком (да, в свете звезд и фонарей мне было все отлично видно) и велел не пропустить ни одной могилы. Васек начал с ближайшей, стоял и рыл с усердием молодого крота, да еще и вопил:

— Вылезай, дистрофик вонючий! Разомнись, хватит валяться!

— Почему дистрофик-то? — спросил я Санька. — Он что, знает, кто где похоронен?

— Скелет потому что, — ответил Сашка. — Оригинальничает Васек, что тут непонятного?

Васек оригинальничал. Он прыгал на могиле, раскидывая ногами комья земли, стучал лопатой, вопил… «Дистрофик» либо закопан был глубоко, либо имел на ночь свои планы, в общем, вылезать не собирался.

— Да я тебе! — не унимался Васек. — Я тебе сейчас памятник разрисую, вылезешь или нет?! — Он копнул поглубже, и показалась первая ласточка. В смысле, первый покойник. Почти целая рука в ошметках одежды появилась на свет, пощупала землю вокруг. Затем показалась вторая рука, голова… Васек уже был у соседней могилы и терроризировал ее хозяина: — Вылезай! Вылазь, кому говорю!

А мертвяк выбрался, отряхнулся да и пошел себе гулять, не глядя ни на нас, ни на Васька. А могил было еще очень много.

Васек копал, мертвяки вылезали, мы ждали. Я боялся, что разбегутся, но Сашка утешил: за ограду не пойдут, пока она заперта. А утром, когда кладбище откроется, они не смогут выйти, потому что утро. Дневной свет, все дела.

И мы ждали. Ждали очень долго, я успел замерзнуть, рассказать Сашке все анекдоты, какие знаю, услышать от него все анекдоты, какие знаю, и еще немножко новых, успел схватить насморк и снова обжечь хвост крапивой. Странное ощущение, когда не видишь собственного хвоста. И копыт, и длинных ушей. Не видишь, а чувствуешь. Пальцы не гнутся, потому что на самом деле они — копыта. Сашка тебя видит одним, а ты сам себя — другим, если, конечно, не в зеркале, а так. В зеркале мы все — нечисть. И друг для друга — нечисть. А для себя, любимых, по-прежнему люди.

Светало. Скелеты бродили среди могил, уныло ковыряя землю ступнями. Васька мы уже не видели, хотя знали: где-то здесь, в другом конце кладбища, все откапывает.

— Давай начнем, а? — предложил Сашка. — Не успеем — к утру они сами уберутся, а ночью вылезут опять. И будут вылезать, пока кто-нибудь вроде нас не зароет.

А я уже так замерз, что только и ждал, чтобы встать, повоевать со скелетами, помахать лопатой.

— Пойдем, — решил я и вскочил на ноги.

Первого захомутал Сашка: схватил за хребтину и столкнул в могилу, прежде чем тот успел что-то предпринять. Вдвоем без всякой лопаты мы забросали его землей. Только пока забрасывали — привлекли внимание остальных мертвяков.

Я поднял голову и увидел: сотни пустых глазниц, розовые в рассветном солнышке черепные коробки. Запах гнили, удушающий, наступал вместе со скелетами. Они видели, как мы закапываем их товарища, и не хотели обратно в землю.

— Бежим? — предложил я.

— А работать кто будет? — ответил Сашка и дал мне палку. Вовремя, палка пригодилась, не успел я ухватить ее поудобнее, как тут же пришлось отбиваться. Они наступали. Они тянулись своими длинными подгнившими руками, скрипели зубами, давили корпусом, а главное — их было много. Сашка действовал как автомат: стоял и махал палкой, на кого бог пошлет. Периодически бог посылал на меня, но жаловаться было некогда, тем более что по скелетам Сашка иногда все же попадал: вокруг уже образовалась целая кучка костей.

— Закапывай этих! — бросил мне Сашка. — Я отобьюсь.

— С ума сошел?

— Закапывай, не рассуждай! Опоздаем!

Отмахиваясь палкой, я отошел, взял кого-то за ногу и поволок к могиле.

Зарывать без лопаты — сомнительное удовольствие, а если при этом еще и не забываешь поглядывать на Сашку (как он, справляется или не очень), то совсем не комильфо. Я оттаскивал и закапывал, наверное, до следующего утра, хотя прекрасно видел, что еще даже не рассвело. Сашка отмахивался палкой, армия скелетов поредела.

— Смени меня, а? — попросил он, но поздно. Какой-то шустрый скелет выбил палку у Сашки из руки, набросился…

— Эй! — Одним прыжком я оказался рядом, но скелетам требовалось времени и того меньше. Сашка уже лежал на огромной костяной куче, шевелящейся и мутузящей его не на жизнь, а на смерть. Я зажмурился и двинул ногой в самый центр! Послышался хруст костей, Санек пискнул:

— Осторожнее!

Отлично, значит, пока цел. Я подобрал палку и стал месить эту кучу туда-сюда, кости хрустели, отлетали конечности (много ли им, прогнившим, надо, только что палочкой ударить), последнего я отпихнул уже ногой, он был весь переломанный и не сопротивлялся.

Санек лежал на земле, уставившись в небо, и разглядывал последние звезды.

— Закопай, а? Что-то мне нехорошо.

Я сел и стал его тормошить, но Санек вяло отмахивался и только ворчал:

— Закопай, сказал!

Пришлось закапывать. Быстро, как попало, я свалил в могилы оставшиеся скелеты и подумал, что могу сделать карьеру могильщика. Нормальные люди роют могилу несколько часов и закапывают вдвоем, тоже долго, а я за час-полтора успел зарыть сотню. Правда, Васек копал не глубоко, не до конца, а так, снимал верхний слой земли, дальше скелеты вылезали сами. Так что закапывать мне, получается, тоже было проще.

— Сань… — Санек лежал на земле, как я его оставил, и с любопытством разглядывал меня.

— Помоги встать, а? Пойдем, сейчас кладбище откроется, люди придут, а тут мы.

Я перекинул его руку на свое плечо и потащил почти волоком к лабиринту.

Глава XII

В которой нам все-таки везет

— Вы психи?! — радостно встретила нас Танюха. — Нет, ну точно ненормальные! Нельзя вдвоем на такие дела ходить, нельзя! Я думала, вы несерьезно, пособираетесь и уйдете! Вы ведь не колдуны уже, вы люди! Не говоря уже о том, что так и компанию разорить недолго: кладбище — это ж дорогущий заказ! А вы… Не будет корпорации, будут скелеты по улицам разгуливать, народ пугать, хорошо?.. Что с ним? — Она наконец-то обратила внимание на Сашку.

Я молча сгрузил его на бревна у костра. Народ потеснился, а через секунду забегал!

— Кипяток неси!

— И травы.

— Здесь что, врачей нет?

— Издеваешься?! Танюхе когда зуб вырывали, так мы…

— Хватит! Нет тут врачей, никого тут нет, только мы. Давайте положим его поудобнее. Ну, Игорь, удружил!

Я стоял как дурак в стороне, подавая бинты и травки разные по команде, и соображал, что же мы наделали. Ничего особенного: просто угробили Сашку ни за что. Палыч, если захочет, раскурочит тысячу таких кладбищ. И все будут ему платить, чтобы покойники вернулись на свои места. Если ему мешать — компания разорится и не будет больше работать. Те, кому действительно нужна помощь, останутся без нее. Как Лидка сказала: будут скелеты по улицам ходить.

Врачей здесь нет. Только мы.

— Хорошо помяли.

— Что делать-то?

— Ни у кого чуда не завалялось?

— Шутишь!

— Может, правда к врачу?

— Не доедет. А доедет — так врача первого придется лечить. Шутка ли: такое чудище на прием принесли?

— Сам чудище! Надо ехать!

— «Скорую» надо вызвать!

— Сюда?!

Я понимал, что надо действовать, но не понимал как. Ребята тоже не понимали. Они думали, как люди: вызвать «Скорую», поехать в поликлинику. Или как колдуны: «Ни у кого чуда не завалялось?» А мы бывшие колдуны. Ни то, ни се. Неудачники. Как бывший колдун никто не думает, потому что даже здесь нет такой роли, и неизвестно, как они должны думать, эти бывшие колдуны. Неудачники. Мысли неудачника заранее обречены на провал, на то он и неудачник. Впрочем, если так…

Я развернулся и побежал. Пусть так. Мы — отстой, в таком случае мы имеем право просить помощи у бывшего начальника. Почти наверняка он нам откажет, но если есть какой-никакой шанс… А чего еще ждать от неудачника? Бывшего колдуна, бывшего человека.

Лабиринт тянулся и тянулся, я бежал и бежал. Я отлично помнил то место, с которого мы прибежали сюда вчера, только не знал еще, как я оттуда попаду к Палычу, он ведь выгнал меня щелчком пальцев. Я миновал последний поворот и увидел Палыча. Он стоял на том же месте, куда сам отправил меня вчера, и улыбался:

— Игорь? Наслышан о твоих подвигах. Что же ты молчал, что вы с Сашей такие молодцы?

Вопрос был дурацкий, как розовый бантик на унитазе. Мне вот сейчас делать нечего, кроме как идти и рассказывать Палычу, какие мы молодцы. А какие, кстати?

— Двое неудачников зарыли целое кладбище под носом у колдуна — похвально! — восхитился Палыч. — Сегодня отдыхайте, а завтра жду вас у костра, чтобы назначить моими преемниками. Я отойду от дел, и корпорация станет вашей. Без обид?

Я стоял как дурак и слушал, какие мы молодцы, а Сашка валялся у костра в клубе, и было ему очень плохо. Я сказал:

— Сашку помяли. Спасите его, а?

— Этот вопрос уже решен, — солидно ответил Палыч. — Завтра жду вас у костра. Поздравляю, партнеры.

Он уже занес руку, чтобы щелкнуть пальцами, но я крикнул:

— Подождите! — И он стал ждать.

Я сел на землю рядом с Палычем, пытаясь осознать происшедшее. Нас берут обратно. Мы больше не члены клуба неудачников, а снова колдуны. Мы опять сможем ночевать в Африке и разжигать огонь щелчком пальца. Мы больше не увидим друзей и родных, потому что целыми днями только и будем что гонять скелетов и устраивать свой ночлег в Африке. А потом завистливый Леха подстроит нам еще какую-нибудь гадость, и — снова-здорово, добро пожаловать в клуб неудачников. Я сказал:

— Хочу домой. И ребят из клуба отпустите. Танюха уже несколько лет мается.

Палыч удивленно вскинул брови:

— Ты хорошо подумал? Корпорация будет твоей и Сашиной, вы сможете сделать много…

— Знаю, — перебил я. — Отпустите нас, а?

Палыч пожал плечами.

…А я увидел свой компьютер, стол, стул, окно, пса и еще — двухлитровую бутылку с кока-колой. Сашка сидел на кресле и удивленно разглядывал эту бутылку, поворачивая на свет. Потом открыл, отхлебнул и выдал:

— Дрянь. Не стоила того, чтобы всю ночь носиться за трупами.

Я говорил, что Сашка дурак?

Чертова миссия

Глава I

Жорка-предатель!

Все родители одинаковы. Они постоянно дают советы, что тебе делать и как себя вести. Они вешают на холодильник записки с ценными указаниями: «Вымой посуду, сделай уроки»; звонят с работы, чтобы дать дополнительные инструкции, а заодно проверить, дома ли ты (а если не дома, то изволь потом доложить: где был, с кем, чем вы занимались). И все это потому, что они, видите ли, за тебя беспокоятся: «Ну и что, что тебе двенадцать, мне уже тридцать шесть, а отец все равно встречает меня с работы»…

Но ни один родитель никогда не скажет: «Идешь гулять — бери бейсбольную биту (танк, пулемет или хоть Жорку-пса, фокс не фокс, а штаны порвать может)», — нет! Ничего подобного от них не услышишь! Они говорят: «Мой руки», «Чисти зубы», «Хорошо учись», «Не связывайся со шпаной» — и при этом считают, что уберегли тебя от всех на свете опасностей.

Я не жалуюсь, я привык. К тому же предатель Жорж смотался куда-то в кусты, танка у меня нет, а бейсбольная бита не помогла бы. Шлем куда лучше, но у меня и его нет, и вообще, дурная это манера — ходить по улицам в шлеме.

Чуть белели в темноте заснеженные сосны, в сугробе раскорячился обледеневший скелет-скамейка. Фонарь был предусмотрительно разбит. Мы с другом Витьком, когда были мелкие, боялись ходить в этот уголок парка. Здесь, за шеренгами сосен, стоит старый-престарый особняк. Не особняк, а развалюха, не знаю, как он до сих пор не рассыпался. У него перекошенное крыльцо, обшарпанные стены и окна аркой. За одним из окон круглые сутки сидит старуха и смотрит, смотрит. Наверное, кого-то ждет или ей просто скучно, а телевизора нет. Она никогда не зажигает в комнате свет (только свечи), и вообще, говорят, странная. Мы с Витьком долгое время считали, что она ведьма, и старались подальше обходить особняк. Потом, конечно, выросли и перестали верить в ведьм, но этот уголок парка по-прежнему не любим.

Вечно Жорка затаскивает меня в самые темные и угрюмые места! Затаскивает и смывается в кусты, а я тут стой…

— Так ты не ответил!

— Что? — Шестеро охламонов, класса, наверное, из десятого (если они вообще учатся в школе), встав полукругом, прижали меня к ледяной скамейке. Я еще не понял: хотят ли они подраться или так, стреляют денег на пиво, и от этого было слегка неловко. Самый низкорослый, широкий, как топчан, снял со своей руки часы и сунул в карман.

— Повторяю вопрос для тупых: как ты относишься к чертям? — Во ненормальный!

— Ну-у… С уважением. — Почему я так сказал? Испугался, что ли? С другой стороны, почему он спросил? Псих или так, придуривается?

Развязка была неожиданной.

— Тогда купи чертенка! — Парень в кожаной куртке с заклепками (как не мерзнет?!) достал из кармана деревянную фигурку и сунул мне под нос.

Фигурка больно мазнула по зубам. Так вот ты какой, агрессивный маркетинг! А эти шестеро с фантазией: нет бы просто морду набить, деньги отобрать, они мне чертенка деревянного впаривают, гуманисты, блин! Пятясь, я встал ногами на скамейку, теперь самый высокий охламон был мне по грудь.

— Зачем он мне? Я уже сто лет в игрушки не играю.

— Мы, что ли, играем? — оскорбился кожаный.

Низкорослый с часами в кармане его поддержал:

— Мы, парень, тоже давно не играем. Купи сувенир, не тушуйся. Пятьдесят рублей всего.

Охламоны выжидательно смотрели на меня. А может, и не смотрели, а может, и не на меня: темно, ни черта не видно. Самым разумным, конечно, было бы купить эту несчастную фигурку и уйти. Только ведь фиг отпустят!

Я живо представил, как лезу в карман, достаю кучу мелочи и начинаю отсчитывать требуемый полтинник. Темно, кто-нибудь из охламонов обязательно подсветит мне зажигалкой. Подсветит, увидит: моей наличной мелочи хватит на полтора таких чертика, начнет набивать цену. Я, конечно, не соглашусь: договорились уже о цене, нечего больше торговаться! В результате мне набьют морду и отберут все, что есть. Или другой вариант: я лезу в карман, начинаю набирать полтинник, мне подсвечивают зажигалкой, кричат: «Что ты нам мелочь суешь?» Тоже повод для драки…

— Ну, не тормози! — кожаный раздраженно насел на меня. — Смотри, какой чертик! — И подсветил зажигалкой, чтобы я мог разглядеть. Чертик как чертик, с кокетливо закрученным хвостом и голливудской улыбкой. Следующим шагом я должен был либо отказываться, создавая повод для драки, либо лезть в карман и опять-таки… В общем, хочешь не хочешь, а получить по морде и лишиться всех денег сегодня придется. Если, конечно, не попробовать убежать…

Я как стоял на лавочке, так и сиганул рыбкой в толпу охламонов. Кого-то задел ботинком по башке, кого-то — по уху локтем, но приземлился удачно, в сугроб. Одним прыжком вскочил на ноги, крикнул кустам: «Ко мне!»… Получил по затылку и свалился обратно. Сразу двое уселись на меня верхом, третий, пнув для порядка по ребрам, принялся обшаривать мои карманы. Так и знал! Что ж, по крайней мере, я пытался убежать.

— Что за дети пошли! — ворчал третий, выгребая у меня мелочь. — К нему как к человеку, а он… — Возразить я не мог: меня прочно воткнули носом в снег, лежал молча, только отфыркивался. Далеко послышался лай: Жорка вылез наконец из кустов. Бегает небось, ищет меня, а я тут валяюсь.

— Хорош! — Низкорослый пнул меня еще раз, и сразу стало темно и тихо. В щеку ткнулось что-то твердое, я поднял голову. Жорка-предатель нагулялся и теперь настойчиво звал домой, тыкая в меня деревянным чертиком.

— Брось! — Я поднялся на ноги. Жорж весело заскакал вокруг, не выпуская фигурку изо рта.

— Брось, я сказал! — Фокс отскочил от меня и побежал вперед, мол, отбери. Щас! Я отряхнулся и побрел за ним. Паршиво, конечно, а что поделаешь?! Шесть охламонов — это вам не один и не два. И не чокнутый Жорж, который носится вокруг тебя с чертенком в зубах, ни черта не понимая сам.

Глава II

Благое дело

Фонарь под окнами разбили, и в комнате сударыни Ефросиньи было совсем темно. Письмо в жэк с просьбой призвать хулиганов к порядку она уже написала, только вот отправить никак не могла — некогда! С утра ныла спина, и сударыня Ефросинья до обеда пролежала в постели, игнорируя все свои дела. Потом полегчало, и она смогла пролистать несколько страниц «Славянской мифологии» и «Техник заговоров». Она любила полезные книги, да и как их не любить потомственной колдунье! «Техники заговоров», например, достались сударыне Ефросинье от бабушки («Мифология» была утеряна во время войны, пришлось долго искать-бегать по букинистическим магазинам). Как такие книги не любить! Как не любить свое фамильное дело! Еще Ефросиньина бабка говорила: «Делай людям добро, пока можешь». Дар ведь на улице не валяется! Это сейчас, куда ни плюнь, попадешь в липовую колдунью. А было время…

Жаль, что разбили фонарь! Не сможет сударыня Ефросинья прочесть главу из книги, не сможет кому-то помочь. А клиент нынче капризный: повременишь с выполнением заказа, он ждать не станет, уйдет к липовой колдунье. Жаль человека. Он не виноват, что не может отличить настоящее от мнимого, подлинную колдунью от самозванки. А фонарь разбит! И до письма вот руки не дошли, детей, что ли, попросить отправить?

Дети в соседней комнате расточительно жгли электричество. На весь дом орал телевизор, и верхний свет был включен. Сколько уж сударыня Ефросинья с ними ругалась — все без толку. Несознательные люди, неэкономные, как жить-то будут?! Один внучков компьютер сколько электричества жрет! Этак и по миру пойдем через год-другой!

Сударыня Ефросинья встала, скрипнув пружинками старой кровати, достала из серванта две свечи. Очень уж хочется почитать! Сын купил ей вчера новые очки, да еще лупу в придачу — читай не хочу, все буквы видны, как двадцать лет назад. Вот только свечки зажжем…

— Мам Фрось, ужинать! — Невестка сунулась в дверь, ни тебе «здрасте», ни «до свидания»! «Мам Фрось, ужинать!» — и все. Кто ее воспитывал?!

Нет, к «маме Фросе» колдунья уже привыкла. В конце концов, это для клиентов она Ефросинья, да еще и сударыня (это нынче модно), а дома — можно и по имени. Пусть «мама Фрося», но поздороваться-то можно?! Вот обидится сударыня Ефросинья и не выйдет! Пусть приносит ей ужин в комнату, пусть извиняется за свое поведение, а не то… Впрочем, нет, невестка хоть и невоспитанная, а все-таки своя. Случись с ней что, колдунье самой придется себе ужин готовить, а она не уважает это занятие, да и здоровье уже не то. Пускай уж лучше невестка. Сударыня Ефросинья потерпит, ей не впервой.

А вот хулиган, разбивший фонарь под окном… Безответственная молодежь пошла, вандалы какие-то, а не люди. Но ничего-ничего. Колдунья уже придумала, как научить их уму-разуму. И придумала, и дело сделала, будет хулиганам веселая жизнь, научатся вандалы ответственности!

Научатся! Колдунья как представила, даже ладони потерла от радости! А если сабж (ну вот, нахваталась внуковых словечек!) в хорошие руки попадет, то быстро назад вернется. Такая вещь хорошему человеку не нужна, у него своя совесть есть. А неразумные да безответственные пускай побалуются. Поучатся уму-разуму. Конечно, никто не заплатит за эту работу, ну да благие дела всегда задаром творятся.

Сударыня Ефросинья положила на тумбочку «Техники заговоров» и пошла на кухню. Вернется — почитает.

Глава III

В темноте

Нос не разбит, одежда цела, фигурка у Жорки отобрана и сунута в карман — мать ни о чем не догадается. Ну и хорошо, расспросы типа «Да что?», «Да как?», «А ты?», «И чего тебя туда понесло?» — мне не нужны. В прихожей было темно, на тумбочке разрывался телефон. Я взял трубку.

— Саня? — мать, веселая, как не с работы, пыталась перекричать музыку, которая лилась из трубки. — Я тебе с утра забыла сказать: мы на дне рождения у тети Наташи, будем поздно.

— Поздравь от меня.

— Конечно. Все, пока, тут не поговорить. — По уху резанули ударные: да уж, не поговорить.

— Пока.

Значит, я сегодня один. Что ж, включим компьютер и попробуем наслаждаться жизнью. Я налил себе чаю, плюхнулся в кресло, включил машину.

Этот флеш-мультик я рисую уже третий месяц. Витька надо мной ржет: «Это, — говорит, — будет дело всей твоей жизни. Закончишь лет через пятьдесят, не забудь пригласить меня на презентацию». Я спрашиваю: «А на столе станцуешь?» А он: «И станцую, и спою, если ты когда-нибудь закончишь этот мульт». Иногда я ему верю и с удовольствием представляю, как мы, два беззубых старикана, танцуем и поем на столе в каком-нибудь банкетном зале, а наши друзья, тоже старики и старухи, ржут над приключениями диплодока Стасика.

Диплодок Стасик — это мой герой. В смысле, герой мультика. Он вообще-то хороший, но думает то головой, то попой, потому что у него два мозга: и там и тут. Отсюда все проблемы. Скажем, в первой серии он, как порядочный динозавр, охраняет замок с принцессой, который постоянно атакуют то рыцари, то враги-иноверцы. Только Стасик никак не может разобраться, кого от кого охранять? Рыцарей от иноверцев? Иноверцев от принцессы? Принцессу от замка? И делает глупости. А во второй серии… Честно говоря, вторую я еще не придумал. Мне бы первую дорисовать, а то Витька надо мной ржет…

Монитор мигнул, показав на прощание умную попу диплодока, и погас. Заодно погас верхний свет и холодильник на кухне, кажется, перестал работать. Пробки вырубило.

Ну это мы мигом. Нашарим в столе пассатижи (щиток с пробками надежно заперт на скрученную проволоку), на тумбочке нащупаем ключи (и в прихожей свет не горит, видно, все вырубило), выйдем на лестничную площадку — и здесь темно. Может, не в пробках дело?

Копаться в щитке, когда собственных рук не видишь, мягко говоря, затруднительно. Пришлось вернуться к тумбочке в прихожей. Где-то здесь у отца была дежурная свечка для таких случаев. Я вынул ящик и долго шарил в нем, прежде чем убедился: свечки нет.

Ладно, спичками обойдемся. Пройдем на кухню, опрокидывая встречные табуретки, найдем на столе коробок… Пустой. Ничего, нам нетрудно, второй найдем… Из второго коробка выскочил таракан, большой, черный, даже в темноте видно. Пробежал по моей руке и спрыгнул на пол. В дверь постучали — открыто же! Должно быть, у соседей тоже вырубился свет, и дело не в пробках. Бросил дурацкий коробок, пошел в прихожую… Никого. Дверь открыта, с лестницы в прихожую плывут клубы темноты.

Натурально! Черные клубы, как дым, заплывают с лестницы в мою, без того темную, прихожую. Эй, пожар, что ли? Нет, запаха гари не чувствуется…

Первое, что я сделал, это захлопнул дверь. Темнота рассредоточилась по прихожей, и ее уже нельзя было различить. Хорошо. А со светом-то что делать? Я снова принялся обшаривать все вокруг: не может быть, чтобы не было свечки. В темноте я мог различить только собственную тень, мелькающую в зеркале, поэтому действовал на ощупь. Тумбочка, ключи, расческа, записнуха, отвертка, зеркало, пальто, пальто, чья-то волосатая грудь, куртка, чья-то волосатая рука…

Нет, перчатка из кармана торчит… Фигушки — рука. Я потянул за палец, и он вырвался, как живой. Шаркнула ткань — спрятался. Так, я не псих и не пьяница, у меня в прихожей чертей нет, сделаем вдох и ощупаем вешалку еще раз… Пальто, пальто, куртка. Так-то лучше.

В зеркале мелькнула тень — нормально, это моя. Ну и что, что я стою спокойно, а тень маячит туда-сюда! Это качаются-перемигиваются фонари за окном комнаты, их свет немного отражается здесь, в зеркале прихожей, вот и получается, что тень маячит. Нам свет сегодня дадут или как?

Что-то громыхнуло на кухне. Спокойно, это Жорка пошел на штурм холодильника. Конечно, я же его не покормил!

— Ща все будет, пес! Только не буянь! — Я развернулся, чтобы пойти на кухню, и тут с грохотом в прихожей упала вешалка. Должно быть, я слишком энергично ее обшаривал, вот и не выдержала. Подобрать? Ладно, потом. Все равно возиться-прикручивать в темноте не буду.

Жорка действительно был на кухне. Только он не кидался на штурм холодильника. Откровенно говоря, он стоял на столе, широко расставив лапы, и мелко трясся.

— Эй, ты чего? Кыш со стола, свинья ты, а не собака!

Жорка не среагировал, разбаловала его мать. Ладно, я не гордый, я и по шее могу… Ноль эмоций.

— И чем тебе на столе намазано?

Жорка, понятное дело, не отвечал, только стоял, трясся и перепугано таращился на пол. Я проследил за его взглядом — ничего.

— Мышку, что ли, увидел, отважный охотничий фокс?

Ладно, собаки в темноте видят лучше людей. Опустимся на колени, пошарим руками по полу… Ничего!

— Хватит дурака валять! — Я спихнул Жорку со стола, и он тотчас ретировался из кухни. Ну и пожалуйста, не хочешь есть — не надо. Сумасшедший вечерок! А света все нет… Фонарик, что ли, поискать? У отца вроде был, в кладовке.

В комнату проникал свет уличных фонарей, так что кладовку-то я нашел без труда. Без труда нашел, без труда открыл и без труда получил в объятия огромную волосатую тварь!

Шуба мамина старая, только почему у нее глаза в темноте светятся?! Пуговицы. Дайте свет, а то так и заикой стать недолго! Шубу я повесил на дверь и стал обшаривать полки. Фонарик должен быть где-то недалеко… Бум! Шумно захлопнулась дверь кладовки, и я оказался в полной темноте. В спину уперлась злополучная шуба. Так, спокойствие, только спокойствие! Это все сквозняк, я не закрыл входную дверь. Или закрыл? Закрыл, точно помню. Только не запер. Значит, она открылась сама или кто-то пришел. Я пнул дверь кладовки (конечно, поддалась, она ведь на обычную щеколду закрывается), вышел в коридор. Дверь закрыта. Подергал — заперта. Наверное, не дверь открылась, а окно. Хотя они вроде заклеены…

Ладно, какая разница, я фонарик искал! Надо вернуться в кладовку. Пройти через комнату, мимо окна и шубы, сидящей на стуле, гордо закинувшей ногу на ногу… Эй, какие ноги у шубы?! И что она здесь делает?! Подошел посмотрел — показалось. Просто стул у окна — и все. Так, срочно ищем фонарик, а то и с ума сойти недолго…

И тут дали свет.

Глава IV

Ночные пляски

Люстра, компьютер, холодильник — все включилось сразу, я даже вздрогнул от неожиданности. Говорящий разумный зад Стасика, который я так тщательно прорисовывал, пока не вырубилась машина, безвозвратно погиб. Ладно, не страшно, скорее всего, я бы его сам удалил — неудачный был зад. Я новый нарисую, получше.

Вешалку я прибил, покормил Жорку, с чувством выполненного долга развалился перед телевизором. Уф! Что-то я нервный стал, уже и электричеству вырубиться нельзя, чтобы я не начал бояться собственной тени. Безобразие! Включу себе ужастик и буду смотреть. Включил и смотрел до полуночи, а потом…

Проснулся я от ударов в бубны и визга свирелей. В комнате играла музыка, да громко так! Отец правду говорит: ночью по телику всегда показывают ерунду. И вот, пожалуйста: концерт народных инструментов… Не открывая глаз, я шарил по подушкам в поисках пульта: нет, нет, ага, вот он… Нащупал выключательную кнопку, благо она отдельно от остальных, нажал… Музыка не прекратилась. Вдобавок к ней послышались крики, смех… Ну вот, я уже и пультом управлять не могу с закрытыми глазами, придется открыть…

Я чуть не завопил, но вовремя сдержался. Телик стоял себе выключенный, кнопку я нащупал правильно. А посреди комнаты горел костер…

Ярко так полыхал, странно, что я не заметил сквозь закрытые веки и не почувствовал жара. Жаром меня сразу обдало, так что захотелось под ледяной душ. Кончик пламени цеплялся за люстру, лопались лампочки, фейерверком брызгали в комнату их осколки. Горсть посыпалась прямо на меня, я даже не вскочил отряхнуться.

Окна не было. Вместо окна был лес: глухой, непролазный ельник уходил далеко-далеко за пределы комнаты, двора, а может, и улицы. Папиного кресла — тоже не было. Был вместо него грязный цыганский медведь в наморднике с цепью на шее. Он мотал башкой и рычал в такт музыке. А под музыку через костер прыгали черти.

Или бесы, кто их разберет! Черные, мелкие (мне по пояс, не выше), с кокетливыми кисточками на хвостах и со свинячьими копытами. Они визжали, кажется, даже пели не по-русски и, танцуя, парами прыгали через костер. Половина чертей (или бесов?) была в венках и вышитых юбках, вторая половина прыгала так. Ничего себе развлекушечки в городской квартире! Может, я еще сплю?

Нащипал себе коленку до синяка, прежде чем понял — фигушки. Не сплю, черти всамделишные. На меня они не обращали никакого внимания. И то хорошо! Или плохо? Не то чтобы я боюсь, но… Но е-мое, это же черти! Бесы или какая разница?! Я не знаю, чего от них ждать, я не знаю, что они могут мне сделать, я вообще ничего про них не знаю. Еще несколько минут назад я и понятия не имел о том, что действительно существуют на свете какие-то там черти-бесы! И вот, пожалуйста!

Я сразу вспомнил про то, как гулял с собакой, про то, как парни продали мне фигурку черта… Эй, не из нее ли все эти чертенята выскочили?! Понимаю, что бред, но само по себе появление чертей в городской квартире тоже нормой не назовешь! Если бесы здесь, значит, откуда-то они взялись, не с неба же упали! А единственное, что появилось нового в этом доме за минувший день, — фигурка. По-моему, логично. Логично, и надо срочно от нее избавляться!

Я вскочил с дивана, и тут же все исчезло. Черти, костер, лес — не стало ничего. Чистая комната, как была, верхний свет горит… Нет, меня не проведешь: встал выкинуть фигурку, значит, надо выкинуть. Прошел в прихожую, достал чертика из кармана куртки: вот он, с хвостом-закорючкой, улыбается… Мне показалось, что черт подмигнул. Ну уж нет! Одним прыжком я оказался в комнате, распахнул форточку и выкинул фигурку за окно! Так-то лучше.

Форточка захлопнулась от сквозняка, кто еще пришел?! Родители…

— Мы думали, ты уже спишь…

Уснешь тут!

Глава V

Снежки и черти

Кто не любит выходных? А я вам скажу кто: тот, кто просыпается в обнимку с чертом, которого вчера собственноручно выкинул в окно. Вот он скалится деревянными зубами и, умостив на моей подушке деревянные же рога, подмигивает зеленым глазом. Вот черт!

Я вскочил с кровати, крикнул:

— Мама! — Потом сообразил, что мама здесь не поможет, но она уже сунулась ко мне в комнату:

— Встал? Ну ты и пожарная команда, время — двенадцать часов! Говорила: не смотри всю ночь телевизор!

Я едва успел накрыть фигурку одеялом:

— Извини.

— Мы с отцом уходим, позавтракаешь сам.

— Угу.

Мать ушла, а мы с фигуркой остались. Я и черт, черт и я. Как он ухитрился вернуться ко мне назад, зачем ему это, что вообще происходит и что теперь будет? Куча важных вопросов, на которые некому отвечать, тоже осталась.

В окно ударил снежок — Витька зовет меня на улицу. Я вскочил и прилип к стеклу: точно он, стоит, машет.

— Иду! — Одна голова хорошо, две — лучше. Да и погулять тоже стоит.

Я собрался мухой, выскочил раньше родителей, крикнув: «Я во двор!» Фигурку взял с собой, а как же!

Витек выжидательно лепил снежки. Девчонки в другом конце двора уже обстреливали друг друга, а Витек преданно ждал меня на лавочке и уже успел выстроить у своих ног целый арсенал снежков. Он спросил:

— Как твой мульт?

Я ответил:

— Электричество вырубилось, и зад погиб.

Витек меня понял, потому что он в курсе всех моих дел. А потом я вывалил на бедную голову Витька все события минувших суток. Он терпеливо слушал минут пять. Затем начал перебивать и переспрашивать, потом дополнять: «У меня бабушка тоже до утра телик смотрит, и ей черти мерещатся». Затем я долго ему доказывал, что мне не показалось, что все правда, и даже предъявил фигурку. В конце концов Витек согласился мне поверить.

— Что делать-то теперь? — спросил я его, потому что мне надо было об этом кого-то спросить. Не родителей же, в самом деле!

И Витек выдал единственно верное решение:

— Найти тех парней, которые тебе его продали, и устроить допрос с пристрастием.

Я, признаться, тоже думал о чем-то подобном, но…

— Думаешь, они знают?

— Уверен! Если бы им просто надо было тебя отлупить и отобрать деньги, они бы и так это сделали без всяких чертей. Если бы им надо было избавиться от фигурки, они бы ее выкинули, как ты, и получили бы назад, как ты. А они тебе его продали, и он к ним не вернулся. Смекаешь?

Я смекнул, что Витек прав, по крайней мере, в одном: если выкинуть проклятую фигурку нельзя, то ее можно продать, охламоны тому примером.

— Может, вместо того чтобы чинить им допрос, просто попробовать продать черта?

— Попробуй. Только кто его купит? И как ты вообще себе это представляешь: будешь с ним у метро стоять? Или дашь объявление в газету, а?

Стоять у метро мне не хотелось, да и через газету — тоже проблема. В газете напечатают мой домашний телефон, к которому иногда подходят родители. Позвонят мне, трубку возьмет отец, ему оттуда: «Это вы продаете черта?» Отец решит, что это телефонные хулиганы, и пошлет их ко всем чертям. А я буду виноват.

Идею продать черта я решил оставить на потом. В конце концов, самому хотелось наказать охламонов и разузнать у них, что и как. На операцию придется, конечно, поднять полдвора, но посвящать всех в свои дела необязательно. У кого-то тихо спросим, может, знает он этих охламонов, кого-то на драку подобьем… Во всяком случае, это более реально, чем торговать чертом в переходе. Я глянул на Витька: он меланхолично мял в руках снежок и даже не поглядывал по сторонам, в кого бы запульнуть. Вот это друг, это я понимаю! Все на свете забывает и думает лишь о твоих проблемах.

— Ладно, уговорил.

— Тогда я звоню пацанам.

— Звони. Только это… Не всем обязательно знать, что мне по ночам черти мерещатся.

— Что я, дурак?!

Витек не дурак, Витек друг. К тому же теперь он ответственный за выполнение операции «Охламоны».

Глава VI

Тактика допроса

Мы пошли ко мне (благо родителей уже не было дома), и Витек сел на телефон. Я сперва сидел рядом, слушал, с кем он говорит и о чем. Но звонил он всем, чьи телефоны мог вспомнить, и говорил долго. О погоде, о школе, о баскетболе и хоккее, о компьютерных играх. Я, признаться, не понимал: он что, болтать сюда пришел или по делу? Но после каждого разговора Витек черкал что-то в блокноте, давая понять, что работа идет и что-то все-таки удалось выяснить.

На двадцатой минуте я устал слушать его болтовню (да и чего над душой сидеть, чувак прекрасно справляется!) и пошел на кухню делать чай. Я, как дурак, подогревал чайник раза три, прежде чем Витек слез с телефона и притопал ко мне на кухню.

Мой друг обнаружил замечательную тактику допроса и первым делом вывалил на меня кучу информации об охламонах: кого как зовут, кто где живет, учится, с кем тусуется… При том что с самими охламонами он не разговаривал, только обзвонил полдвора и допросил всех, кто что про кого знает.

— А самое главное, — продолжил Витек, прихлебывая чай, — что у Топчана (Топчан — это самый низкорослый из компании) есть брат, врубаешься?

— Пока нет, а что?

— Брата зовут Серый, и у него последнее время нелады с крышей. Не в себе парень: то лезет в драку один на десятерых, то учителям хамит так, что мама не горюй. Теперь понял?

— А черти ему мерещатся?

— Нет. Чего нет, того нет. Но все равно…

Тут Витек, по-моему, перегнул. Не подозревать же всех подряд в преступной связи с чертом!

— Да ладно! Если не мерещатся черти, то почти наверняка он не имеет никакого отношения к истории с фигуркой. Балбес парень, и все, что такого?

— Ты уверен? Может, у него потому и крыша поехала, что чертей навидался! Откуда ты знаешь?!

— Я и не знаю. Я просто говорю, что большинству людей черти обычно не мерещатся. И если мы не знаем ничего такого про Серого, то, скорее всего…

— Брось. — Витек со стуком поставил чашку. — По-любому, его надо проверить.

Я согласился, что да, надо, только как?

— Он не старше нас с тобой. Думаю, с ним можно поговорить нормально.

— С парнем, который лезет в драку один на десятерых?

— Ну и что. Мы же вдвоем будем. — Витек глянул на часы. — И пошли быстрее, он сейчас как раз должен возвращаться с баскетбола.

Вот откуда он все знает, а?! А, ну да, сам же только что обзванивал народ, собирал сведения…

Я быстро оделся, свистнул Жорку, сказал: «Пошли»… И получил люстрой по башке.

Глава VII

Он все знает!

Светильник у нас в коридоре вообще-то небольшой, но когда он свалился на голову, мне мало не показалось. Могу сказать одно: «искры из глаз» — вещь вполне реальная, когда тебе на голову падает люстра. Я прислонился спиной к стене и сполз на пол. Витек суетился рядом:

— Саня, ты что? Саня, сколько пальцев?

Сколько там пальцев, я разглядеть, понятно, не мог — люстра упала, и света в прихожей не было. Зато прекрасно разглядел, как из моей куртки на вешалке, точнее из кармана, вылезает длинная мохнатая рука и тянется к Витьку!

Витек, балда, стоял передо мной, спиной к вешалке, и так ничего и не понял, когда я крикнул:

— Берегись! — Схватил его в охапку и вместе с ним откатился в сторону. Рука ускользнула обратно в карман куртки.

— Сань, ты че? — Витек хлопал меня по щекам. — Все нормально, Сань? Может, завтра пойдем?

— Нет. — Я встал, держась за стену. Голова еще немного кружилась, но в целом нормально, можно идти. Нужно идти. Если на меня падают светильники, а из моей куртки высовываются мохнатые руки, это надо пресечь, чем скорее, тем лучше. И, кажется, мы на верном пути.

— Идем, Витек. Поговорим с этим парнем, может, он и правда что-то знает.

У баскетбольного клуба мы оказались вовремя: едва подошли, как открылась дверь и на улицу вырвалась толпа ребят нашего возраста. Серый, должно быть, среди них, только одна маленькая проблемка…

— Как мы его узнаем-то?

Витек чесал в затылке, похоже, он задавал себе тот же вопрос. Я дико обозлился: меня достают черти, на меня падают светильники, и во всем этом виноват, может быть, один из этих парней, а я даже не знаю, как он выглядит!.. Набрал воздуха и крикнул:

— Серый! — Сразу трое ребят обернулись. Я решил уточнить: — Серый, брат Топчана!

Высокий белобрысый парень сделал друзьям ручкой, мол, не ждите, и подошел ко мне:

— Что надо?

На хамство ответим хамством. Я без предисловий вынул из кармана чертика и показал:

— Твое?

Надо было видеть его лицо! Не чертика, а Серого. Он страшно побледнел, затеребил ремешок спортивной сумки, в общем, детективов читать не надо, чтобы понять: его, и еще как его.

— Значит, Игорь тебе его продал?

— Ну! Он твой? Забирай, мне не нужен…

— Нет… То есть да… Ну то есть он был мой, а теперь Игорь продал его тебе. — Серый заикался, как первоклашка у доски. Витек, вспомнив видимо, про его манеру лезть в драку, встал у меня за спиной и многозначительно сложил руки на груди. По мне, так это совсем ни к чему, парень и так напуган.

— Ты, главное, это… Не выбрасывай его, слышишь?

— Почему?

— Потому что нельзя. Продать-подарить — не вопрос, а выбросить нельзя, еще хуже будет.

— Тогда давай я подарю его тебе?

— Нельзя! Правда нельзя, он у меня уже был.

— А я, значит, следующий придурок?

— Да почему придурок-то? — засуетился Серый. — Чертик вообще-то телохранитель. Телохранитель хоть куда, от всего защитит. Но с ним надо уметь справляться, иначе — труба.

— И ты не справился? — решил додавить Витек.

— Сам бы попробовал! — огрызнулся Серый. — Нет, он правда нормальный. Если не позволять ему куролесить и держать бесов в руках.

— Каких еще бесов?!

Серый вздохнул с таким видом: «Ну что с них возьмешь — не понимают!» — и предложил:

— Пойдем на лавочку.

Мы расселись на скамейке позади баскетбольного клуба, и бывший чертовладелец поведал нам что к чему:

— Внутри фигурки черта заточена армия бесов. Собственно, она и будет тебя охранять, если освободишь. Пока они в заточении, они только и могут что пугать по ночам, больше ничего. Надо провести ритуал и освободить их, тогда у тебя будет армия телохранителей. Если они начнут куролесить, их нужно заточить обратно, только это нелегко…

— Тоже ритуал?

— Да, я вас научу. И самое главное — не бояться, ставить их на место, если куролесить начнут.

— Как это?

— Обыкновенно, кулаком по столу. Они послушаются, они трусливые. Но если почуют твою слабость…

Я не выдержал:

— Ты можешь толком сказать, делать-то что, если они буянят?! Заклинание там какое-нибудь, чеснок, серебряные пули?

— Не-а! — покачал головой Серый. — Никакого средства нет. Только ты и они, поединок характеров, понимаешь? Как с собаками, кто самый строгий, тот и хозяин, а остальных можно не слушаться.

— Не может быть, они же все-таки бесы…

— Станет невмоготу — продай или подари. Хотя вообще-то вещь хорошая, если пользоваться с умом.

Да уж! То-то он уже попользовался с умом, да так, что теперь мне дает инструкции… Может, разыгрывает? В конце концов, я даже не знаю этого Серого… А руки в прихожей?! А свет?! А ночной костер? Нет, бесы все-таки существуют. А вот то, что с ними нельзя справиться какими-то бесовскими методами, — это нонсенс. Не бывает так, должен быть способ. Наверное, Серый его просто не знает или не хочет говорить…