/ Language: Русский / Genre:nonf_biography,

В Двух Шагах От Рая

Михаил Евстафьев


Евстафьев Михаил

В двух шагах от рая

Михаил Евстафьев

В двух шагах от рая

Не скоро совершается суд над худыми делами;

от этого и не страшится сердце сынов челове

ческих делать зло.

Екклесиаст, глава 1.

Напрасно вкруг себя печальный взор он водит:

Ум ищет божества, а сердце не находит...

Во храм ли вышнего с толпой он молча входит,

Там умножает лишь тоску души своей...

А.С.Пушкин "Безверие " 1817 г.

...С головой завернувшись в одеяло, Саид Мохаммад дрожал на снегу, трогал закоченевшими пальцами обмороженные ноги, скулил как щенок.

Прошло несколько дней после того, как он покинул разрушенный бомбардировкой кишлак. Удивительно, что он до сих пор жив, что не замерз прошлой ночью. Особо морозная выдалась ночь. Значит так угодно Аллаху!

Потрескавшимися губами он зашептал: "Во имя Аллаха милостивого и милосердного!"

Прав оказался "Панджшерский лев", мудрый Ахмад Шах Масуд, нельзя верить шурави. Обещали русские уйти насовсем из Афганистана. Ахмад Шах дорогу на север открыл, пожалуйста, "буру бахай!" Убирайтесь восвояси! Моджахеды ни единого выстрела не произведут! Ни одного неверного не тронут. Зачем же тогда русские обрушили напоследок на бедный Афганистан бомбы и снаряды? Зачем столько людей за зря убили?

И Саид попал под авиа налет, не пошел с отрядом, в родной кишлак направился, семью проведать. Уже показались огоньки керосиновых ламп. Два огонька. Один, что левее, точно светил из окна их дома. Второй огонек соседский. В других семьях на лампы и на керосин денег не тратили.

Без сознания пролежал он всю ночь. И хорошо, что не очнулся раньше. Иначе услышал бы доносящиеся из под развалин жилищ истошные стоны, а среди них - голосок младшей сестренки, придавленной глиной и камнями. Когда он пришел в себя, в ушах шумело, будто рядом протекала бурлящая горная река, и вода, морозная, горная вода хрустела, звенела, и людские голоса, слабенькие совсем, угасающие, сквозь шум реки не проникали. Контуженый и слегка чумной, пребывал он наедине с горами и текущими, как та кажущаяся река, облаками, не ведая о том, что произошло с кишлаком.

К вечеру стоны прекратились. Хоронить никого надобности не было. Русские всех похоронили. Заживо. Шатаясь, обошел Саид кишлак, превращенный в одно большое кладбище, и сперва все же надеялся хоть кого-нибудь отыскать живым, раскопать, вытащить. Тщетно. Он вспоминал, где, какой и чей дом стоял, и долго сидел у того места, где жила его семья, и плакал у догорающих головешек, рядом с которыми, островками, растаял снег.

Оставаться в уничтоженном кишлаке дольше не имело смысла.

Саид поднял мерзлую лепешку, откусил, пожевал, припрятал на потом, прихрамывая, спустился по протоптанной в снегу тропинке к дороге. Обернулся. Когда он уходил отсюда в первый раз, перед домами, лесенкой построенными на склоне, стояли люди, а на плоских крышах - детишки, и все тогда смотрели ему вслед, провожая в дальнюю дорогу, на войну.

Его никто не придет искать. Никто о нем даже не вспомнит. Да и кто ж поверит, что после такой страшной бомбежки люди в кишлаке выживут? Горы и скалы Афганистана, те не всегда выдерживают, крошатся, осыпаются, вздрагивают от сброшенных неверными бомб! Куда уж там простым смертным! И кто подумает, что Саид Мохаммада удар дальней авиации настигнет при подходе к кишлаку, что взрывной волной отбросит парнишку почти на двадцать метров, и что шлепнется он в сугроб, миновав острые камни.

Калашников с полным магазином, слава Аллаху, цел. Но выстрелить в себя Саид не решался. Надеялся на чудо.

Надеялся повстречать моджахедов, добраться до какого-нибудь кишлака, или, на худой конец, выйти на шурави, и принять бой, и расквитаться за семью. Но где они теперь, эти русские? Ноги совсем не слушались, Саид часто падал, полз по снегу.

Так и замерзнет он в горах, так и сгинет весь их род, неотомщенный. Что за глупая смерть? Почему не погиб он в последнем бою, почему сразу не попал в рай? Саид Мохаммад - настоящий мусульманин, он чтит Коран, он пять раз в день совершает намаз, он воюет против неверных, и знает, что моджахеду нечего боятся, что священная война - джихад - прямая дорога в рай. Так всегда говорил Али, старший брат.

Али вернулся из Пакистана совсем другим человеком. Не нищим, забитым деревенским пареньком в калошах, а возмужавшим, в кожаных ботинках на шнурках, в новых одеждах, с автоматом, с пачкой афгани, с лазуритовыми четками в руках. Какие это были четки! Казалось, полированный камень впитал всю синеву и глубину афганского неба. Али отгрызал по кусочку сахар, запивал чаем, и, перебирая четки, рассказывал про Пакистан, про джихад, про Ахмад Шаха Масуда, про кровавый режим в Кабуле, про ненавистных шурави, решивших поработить Афганистан.

Со временем Али возглавил целый отряд, его уважали, побаивались. Много хлопот доставил неверным Али, прежде чем погиб, многих русских солдат на тот свет отправил. Погиб Али как настоящий герой, в бою. Улизнул он от русских, вывел отряд из окружения, и успел еще вдогонку русским послать привет от Аллаха, отрезал отходящую группу, потрепал, как следует. Всех бы вырезал, не приди русским подмога. Али стал мучеником, и, значит, сразу попал на небеса, душа его легко и безболезненно, не то что у остальных людей, оторвалась от тела и улетела, и теперь он там, выше свинцового неба, там, где всегда тепло, и никогда не идет снег, где изобилие фруктов, где много цветов, где все пьют вино и любят красивых женщин. В раю позволено мусульманину все то, что запретно при жизни. И Саид Мохаммад последует за Али, он не доживет до своего пятнадцатого дня рождения.

Война - это хорошо. Что была бы за жизнь без войны? Кроме родного кишлака ничего бы не увидел он, работал бы целыми днями, голодал, болел. Война принесла много горя Афганистану, и война же сделала Саида моджахедом, воином Аллаха! Но теперь все в прошлом.

...Автомат сильно отдавал в плечо. Разве удержишь его детскими руками! Нелегко соперничать со взрослыми. Пули не достигали цели, в пыль ныряли. Позор! Обидно! До слез обидно. Над ним посмеются. Неужели он и в этот раз никого не убьет? Вон же они, русские солдаты, так близко! Больше не отстреливаются. Патроны кончились. Удирают из кишлака. Моджахеды стреляют четко, с разных сторон. Одного уложили, второго. Третьего сейчас убьют и тогда все, закончится веселье. Надо спешить! Саид Мохаммад нашел упор, взял третьего шурави на мушку, выстрелил, и подранил в левую ногу. Наконец-то! Да, именно его пуля догнала солдата. Сомнений нет!

Солдат упал, оглянулся, поднялся, заковылял дальше. По команде Али моджахеды огонь прекратили, оставили солдата Саиду Мохаммаду. Твоя добыча! Далеко не уйдет. Кончай его! Поднялись из укрытий моджахеды в полный рост, визжат от восторга, как дети. Отчего не веселье, по бегущему человеку пострелять! Неверного убить - святое дело!

"В спину целься, - посоветовал брат. - Попал! Молодец!" Все равно что плетью по спине убегающего хлестнули. Следующий выстрел заставил солдата прижать к телу правую руку, обожгла пуля. На вылет, видимо, прошла. Еще и еще целился Саид Мохаммад, еще и еще раз стрелял, живучий попался шурави, никак не хотел умирать. Упал, поднялся, пошел.

Сразила очередная пуля солдата, пополз, пригвоздили, корчится. Решающий выстрел, и все кончено, замер солдат. "Пойдем!" Саид Мохаммад засверкал счастливыми глазами, гордо повесил автомат на плечо, послушно последовал за братом. Солдат лежал на животе. Из ноздрей текла кровь. Лицо, и курчавые черные волосы, и смуглую кожу, и гимнастерку с пятнами крови припорошила пыль.

"Хорошо стрелял", - похвалил брат, поднимая автомат убитого. Саид Мохаммад поймал поощрительные взгляды других моджахедов. "Отрежь ему палец, - брат протянул большой нож. - Твой первый шурави".

Саид Мохаммад обошел мертвого, присел над головой солдата, нагнулся, приподнял левую руку, расправил пальцы, выбрал указательный, удобней всего будет резать, приложил нож к середине, надавил, лишь надрезал кожу. Острие ножа ушло в землю. Не хватило силенок. Саид Мохаммад надавил сильней, косточка хрустнула...

На перевал опустился туман, поднялась метель. Шапочку из верблюжьей шерсти, и одеяло покрыл снег. Снежинки лежали на густых черных бровях и длинных ресницах и едва наметившихся усиках. Через час другой его занесет снегом, и не останется сил противостоять холоду. Он больше не встанет, он очень скоро совсем замерзнет, и заснет, и перестанет думать и надеяться на спасение, он и так уже больше не вспоминает ни семью, ни старшего брата. Нет, Али всегда будет рядом, Али дождется его, и возьмет за руку, и поведет в рай. Он всегда следовал за старшим братом.

С завываниями снежной бури теперь соперничал пугающий гул. Ужас сковал Саид Мохаммада сильнее, чем мороз и снег. Вертолет! Неужели русские прилетели, чтобы добить тех, кто остался в живых после бомбежки? Неужто знают о нем, что жив еще он? Откуда? Почему шурави так ненавидят афганцев? Зачем вообще пришли они в Афганистан? За что столько лет убивают и пытают мусульман? В плен он не сдастся, он знает, что делают русские с пленными!

...Несколько лет назад точно также от надвигающегося вертолетного грохота Саид Мохаммад вдавил голову в плечи, сощурился, затрясся. Издалека те вертушки напоминали стаю черных птиц, крикливых, страшных, беспощадных к моджахедам. Он приготовился бежать, чтобы спастись, скрыться, зарыться, исчезнуть. Али удержал за руку, и они спрятались в пересохшем арыке, и, украдкой поглядывали на заполонившие небо вертушки, и видели в бинокль, как сели за кишлаком шурави, и как выбежали солдаты, и заняли оборону.

Главного среди шурави, высокого, грузного, немолодого генерала в пятнистой форме, походившей на зелено-коричневые узоры на вертолетах, встречали старейшины. Они кланялись, будто он царь и бог, и лебезили перед ним, и, после переговоров, выдали трупы убитых советников, а заодно и повинных в гибели советников моджахедов. Вышло все точь-в-точь, как предсказал Али. А что им оставалось делать? Шурави грозили нанести по району бомбоштурмовой удар.

"Смотри", - кивнул брат, и произнес слово, от которого всякого моджахеда передергивало: "спецназ". Саид впился в бинокль. Солдаты как солдаты. Ничего необычного. Те же автоматы, те же русые волосы. Отчего ж тогда так боятся и ненавидят моджахеды этот самый "спецназ"?

Пока ждали генерала, одному из пленных моджахедов развязали руки, положили перед ним заряженный автомат.

- Бери, сволочь!

Они с братом лежали слишком далеко, чтобы слышать, что говорил спецназовец, да и не поняли бы чужую речь, даже если и находились бы ближе. Видели только перекошенный рот офицера. Поджарый, в кроссовках, бежевых брюках, и бежевой же куртке с закатанными рукавами, с наколками, он отступил назад, указывая на автомат.

- У меня только нож. И тот нарисованный, - спецназовец напряг руку, показывая вытатуированную финку. - Бери! - он пододвинул ногой автомат ближе к пленнику. - Ссышь?

Сидевший на корточках афганец не сводил глаз с Калашникова. Последний шанс, ему дали, шанс отыграться! Исподлобья косился моджахед на шурави, и скалил неровные желтые зубы, и когда офицер отвернулся, естественно так, будто и забыл про предложенное пленнику оружие, вроде отвлекся на облетавший район вертолет, пленник решился. Но спецназ не столь глуп, чтобы позволить бестолковому афганскому крестьянину перехитрить себя! Офицер удовлетворенно хмыкнул, когда стоявший наготове за спиной у афганца солдат грохнул рыпнувшегося пленного по голове прикладом.

- Хотел убежать, душара? - офицер ринулся к поднимающемуся пленнику, нокаутировал.

- Отставить!

- Попытка к бегству, товарищ майор, - оправдался спецназовец с татуировками перед старшим по званию офицером в темных очках.

- Вылетаем!

Замесили горячий воздух лопасти, одна за другой отрывались машины, и потянулись стайкой прочь, и тогда, спрятавшиеся Саид Мохаммад и Али привстали, отряхнулись, и ,не сговариваясь, вздрогнули, когда от летевшего чуть правее вертолета вдруг отделилась фигурка человека, и камнем полетела вниз...

Совсем рядом с Саид Мохаммадом кружила вертокрылая машина, угрожающе рядом. Он скинул одеяло и щелкнул предохранителем. "Нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммад - его пророк!" Вот оно, ниспосланное с небес испытание! Шанс отомстить за брата, за родных, за себя. Гул нарастал. Ему казалось, что все дрожит, как при землетрясении. Вертолет явно сбился с курса, потерялся, рыскал в сумерках, кружил. Вертолет явно хотел спастись, так же как и Саид Мохаммад. Вертолет летел к нему, над ним, справа от него, слева. Только бы он подлетел ближе! Саид Мохаммад молил Аллаха направить русский вертолет прямо на него! Тогда он умрет не один, не зря! Он готов к бою! У него есть верный друг - Калашников. Он отомстит за брата! Саид Мохаммад приложил застывший, словно крючок, палец к курку, чуть приподнялся, и, когда совсем близко померещилось что-то темное, и темное пятно стало наползать на него, будто собравшееся проглотить несчастную, замерзающую на снегу жертву чудовище, и за стеклянным колпаком кабины смутно вырисовалось лицо летчика, вздрогнул от автоматной очереди, и закричал: "Аллах акбар!", радуясь предсмертной победе над русскими...

Глава первая. ДЕСАНТУРА

Возникали самолеты из ничего. Просто набухали крошечными белыми капельками на небе, и скользили вниз, точно слезы косого дождя по стеклу; и от того, наверно, что спешили самолеты эти к земле, боясь быть подбитыми невидимым, но вездесущим врагом, теряли они второпях яркие шашки, которые, как бенгальские огни, вспыхивали, искрились и вскоре сгорали, оставляя над Кабулом недолгую память из дымных белых шлейфов.

Солдаты, что возились с техникой в парке, и те, что по пояс раздетые, либо в тельняшках, подставлялись раннему, но уже теплому солнышку, пока чистили оружие, и те, что маршировали на плацу, и те, что мыли технику в парке, посматривали то и дело вверх, ожидая увидеть эти грузные транспортные самолеты, прозванные "скотовозами"; ждали, как ждут пароход с материка, на котором, известно, что плыть не придется, уж во всяком случае не в этот раз, так хоть увидеть издалека, как причаливает, да помечтать вдоволь.

Появление с началом дня Ил-76-х давно стало привычным делом. Почти из любого советского гарнизона можно было следить за полетами воздушных посредников между Союзом и Афганом, и если по той или иной причине борта отменялись, делалось грустно и печально от мысли, что, быть может, там, на Родине, забыли о направленном когда-то в Афганистан "ограниченном контингенте".

Старослужащие, глядя на парящие самолеты, предвкушали неотвратимо надвигавшийся "дембель" и млели от дембельских грез. Отслужившие полсрока солдатики тяжело вздыхали, им оставалось лишь надеяться на весточку из дома. У молодых бойцов еще свежи были воспоминания о полете в брюхе подобного транспортника, и то жуткое ощущение катастрофы, когда самолет, набитый людьми, словно скотом безмозглым, людьми, уставшими после ночного подъема и неопределенно долгого ожидания, и таможни, и границы, и задремавшими в полете, спустя час с небольшим после взлета, ни с того ни с сего устремлялся с высоты семь с лишним тысяч метров вниз, точно проваливаясь в воздушную яму или будто уже подбитый неприятельской ракетой, каким-нибудь там "стингером". На самом же деле, отстреливая десятки тепловых ловушек, он, как в штопоре, в несколько длиннющих витков заходил на посадку.

Пока самолет рулил по бетонке к месту стоянки, рампа открывалась, впуская непривычный афганский горный воздух и горный же пейзаж, чужой и потому тревожный.

С этого момента запускались для каждого из сходящих по рампе часы, которые отстукивали отмеренный судьбой срок в Афгане, а для некоторых последние месяцы жизни.

Впервые прилетевшие солдаты и офицеры, прапорщики, среди которых мелькали и женщины-служащие, выглядели и вели себя скованно, неуверенно и с плохо скрываемым любопытством и одновременно беспокойством, напряжением озирались, щурились от яркого горного солнца; тех же, кто возвращался из отпусков, командировок, после лечения отличить было просто: они знали, куда и зачем вернулись, в каком направлении надлежит им идти с бетонной полосы аэродрома. Они возвращались в ставшие знакомыми края, домой.

Солдатики прибывали на кабульский аэродром одинаково стриженные, одинаково растерянные, одинаково бесправные. В одинаковых формах, обезличенные этой одинаковостью: в длинных, часто не по росту шинелях, тяжелых, неудобных, сапогах-"говнодавах", с однотипными вещмешками, похожие издалека один на другого; солдатиков привозили, словно боеприпасы: ровненькие, если не присматриваться ближе, солдатики-патрончики, - расходный материал, различный, впрочем, по росту-калибру.

Мало кто в масштабах великого и могучего Советского Союза воспринимал жизнь сходящих по рампе транспортных самолетов солдат, прапорщиков, лейтенантов, старших лейтенантов, капитанов всерьез. Так себе, ерундовые человечки, коих в стране осталось еще бесчисленное множество. Наштамповала их страна, тысячи и тысячи, и еще наштампуют.

Солдатики были безликими по прилету в Кабул, как и тысячи других забритых на два года парней, которых вырвали из привычной жизни, чтобы научить страдать, терпеть и выживать, пока Родина не сочтет, что достаточно заплачено ей за заботу и счастливое детство, и не подберет взамен следующих, подросших к этому времени юношей.

x x x

- Летают, товарищ старший лейтенант. Два борта сели, - доложил дежурный по роте безнадежно затосковавшему от бесконечного ожидания заменщика офицеру. Одетый по форме, лежал он на кровати, наблюдал, как по потолку ползет муха, и недовольно произнес в ответ:

- Толку-то что с этого, Титов?

- Не могу знать, товарищ старший лейтенант...

- Я говорю, что толку, что летают?

- Вы же сами просили докладывать, если борта будут садиться... Я и докладываю...

- Что за борзость в голосе? Не понял, бля! Конь педальный! - Офицер повернул голову. - Ты с кем разговариваешь?! Свободен, Титов! Дверь закрой!

- Что?

- Дверь закрой! Чтоб больше меня не тревожили! Стоять, тело! Меня будить только в двух случаях: при появлении заменщика, и в случае вывода Советских войск из ДРА! Понял?

- Так точно!

- Пошел на ... !

Здоровяк дежурный, по силе и росту превосходящий офицера неоднократно, тут же покорно изогнулся, будто лакей, которого обругал ворчливый барин, попятился из комнаты. Знакомый с взрывным нравом старшего лейтенанта, и будучи за срок службы, как и остальные солдаты, не единожды битый по печени и почкам, когда попадался под горячую руку или без причин вовсе, он предпочел не выпячивать излишнюю преддембельскую развязность, и вышел, тихонечко прикрыв дверь, после чего распрямил плечи и, как оборотень, тут же превратился в беспощадного деда, сурового властелина казармы.

Вымещая злость за только что пережитое унижение, за обидные слова, которые пронеслись по всей казарме и долетели до молодых бойцов из наряда, Титов пнул ногой нерасторопного рядового Мышковского, орудовавшего шваброй:

- Гондон штопанный! Ты когда, блядь, должен был закончить уборку?!

Загремело опрокинутое ведро. Мутная вода растеклась по фанерному полу казармы.

- Я тебя, Мышара, сортир языком заставлю вылизывать! Чмо болотное! громко, так чтоб все слышали, закричал он.

- Младший сержант Титов! - прервал разбушевавшегося деда командирский голос.

- Ты что, салабон, не понял? - продолжал, несмотря на окрик, Титов: Упал, отжался! Десять раз! В темпе! В темпе! Предупреждаю, Мышара, придавил он голову солдата ботинком, чуть тише добавил: - Сгною!

- Титов! - повторно послышался окрик командира.

- Что такое ВДВ, Мышара?! - выдавливал Титов ответ ботинком.

- ВДВ - это воздушно-десантные войска...

- ВДВ - это щит Родины, салага! А ты даже для заклепки на этом щите не годишься!

От испуга Мышковский продолжал лежать на полу. Ботинки всемогущего деда удалялись к бытовке.

- Младший сержант Титов по вашему приказанию прибыл! - развязным тоном доложил дежурный, заходя в бытовую комнату и обращаясь к почти уже налысо остриженной голове лейтенанта Шарагина. Скрестив ноги, он неподвижно восседал на тумбочке. Плечи его покрывала простыня с казенным штампом министерства обороны - фиолетовой звездой. Рядом на полке лежала форма с красной повязкой ответственного по роте.

Лейтенант Шарагин пристально изучал в небольшом треснувшем с одного края зеркальце свой новый облик. В зеркале отражались серо-голубые глаза, выбритый подбородок со свежим порезом от бритвы, правильной формы нос, густые усы, соскабливаемые опасной бритвой последние островки растительности на голове, от чего белая кожа на черепе, резко контрастировавшая с красным горным загаром лица, как бы натянулась, словно на барабане.

Именно таким хотел видеть себя Шарагин - бритым наголо.

Природа, работая над лицом лейтенанта, явно схалтурила малость, придав ему черты скупые, стандартные, лишенные какой бы то ни было индивидуальности, эдакую русскую многотиражность.

Не отрываясь от собственного отражения, Шарагин театрально выдержал паузу, прежде чем спросил бойца, как бы невзначай:

- Что там старший лейтенант Чистяков?

Дежурный стоял у него за спиной, подпирая косяк двери и крутил на пальце ключи на цепочке:

- Товарищ старший лейтенант приказал не будить.

- Кажись, заканчиваем, - сказал сержант, выполнявший ответственную функцию цирюльника.

- Такой талант пропадает, - подсмеивался над приятелем Титов. - Вместо того, чтобы полтора года жопу под пули подставлять, лучше бы в полку парикмахером работал, а Панас?

- Шел бы ты на хер, Тит! Извиняюсь, конечно, тварыш лейтенант, за грубость неуставную, но с Титом только так можно, иначе за .бет-замучает, как Пол Пот Кампучию. Х-х-ха-ха-ха!...

- Вы не отвлекайтесь, товарищ сержант, - обрезал лейтенант Шарагин. Внимательней надо быть, когда бреете командира!

В отличие от младшего сержанта Титова, большого и тупого балбеса, в сержанте Панасюке находил он зачатки человечности, и даже за срок службы не все они завяли. Панасюк был родом с Алтая, тощий, как белорусский крестьянин, длинный, как флагшток, жилистый и выносливый. Панасюк любил хохмить, заядло курил, дохал от курения, матерился через слово, а когда смеялся, то под глазами и на лбу выступали не по возрасту ранние и глубокие морщины. Говорил он обычно с каким-то протяжным ксендзовским акцентом: "Шо вы волнуетесь, тварыш лейтенант? Поручите это дело мне - все будет чики-чики".

- Ночью продсклад кто-то обчистил, - Шарагин поймал в зеркальце бегающие глаза младшего сержанта Титова. - Не дай Бог кто-то из нашей роты замешан, контужу на месте!

- Ночью все дрыхли, товарищ лейтенант, - клятвенно заверил Титов.

Сержант Панасюк подтвердил, что, мол, не из их роты, вытер взводному шею вафельным полотенцем:

- Готово.

Панасюка лейтенант Шарагин выделял еще и потому, что сержант, заправлявший бойцами круто, никогда не позволял себе измываться над собратьями по роте, не превращал службу подчиненных в рабство, и, самое главное, сдерживал в меру сил других дедушек.

...особенно таких олухов, как Титов...

подумал Шарагин.

"Воспитательные" приемы, как например "прописка", когда лупили новичков в роте по голым жопам дерматиновыми шлепанцами, так что на следующий день они и присесть в столовой не могли, поглаживали через форму синячные ягодицы, проводились в строжайшей секретности. Входило это в негласный солдатский ритуал, и командиры, при всем желании, не уследили бы, не остановили бы. Потому-то и Шарагин не переживал по этому поводу. Не в силах был один взводный прервать сложившуюся за годы традицию взаимоотношений молодой-чиж-черпак-дедушка. Ничего не попишешь, ничего не изменишь.

Беспричинная импульсивная жестокость, злость и одновременно детская наивность, сентиментальность, неожиданная доброта, жалость, благородство, сострадание с легкостью переходящее к ненависти, впрочем, ненависти скоро забывающейся, - все это каким-то загадочным образом испокон веков соседствовали в офицерах и солдатах русской армии, да и, пожалуй, почти в любом русском мужике.

- Бляди! - вдруг крикнул на всю казарму старший лейтенант Чистяков.

Этот регулярно повторяющийся в течение последних недель крик офицерской души, которая хотела домой, был адресован всем сразу: и армии, и Афганистану, и солдатам из наряда.

Младший сержант Титов предусмотрительно покинул бытовую комнату и спрятался в каптерке. Знал Титов, что если Чистяков вышел из комнаты в дурном расположении духа, лучше на глаза старлею не попадаться.

- Побрился? Молодец! - выпалил Чистяков, проведя рукой по гладкому черепу приятеля.

- Ну как? - наслаждался бритым видом Шарагин.

- Нормально, мы это проходили. Пошел на ... отсюда! - заорал он на заглянувшего в бытовку бойца из наряда. - Видеть не могу эти рожи! Не завидую тебе! Дембеля у нас, конечно, у-у-у-х - орлы! А уедут, с кем будешь воевать? Прав я, а, Панасюк? - старлей вдруг обратился к сержанту, и без всякой причины, просто для профилактики, как называл это сам, резко всадил ему кулак в живот.

Панасюк согнулся пополам, выронил опасную бритву, широко раскрыв от боли рот:

-...эт...эт...это вы правильно подметили про орлов, тварыш старший лейтенант, - после минутной паузы и затмения в голове, восстановив дыхание, с кривой улыбкой на лице ответил тронутый комплиментом сержант.

Тишину казармы надломила ворвавшаяся солдатская масса, которая заполняла помещение топотом, матом, гоготаньем, и угрозами:

- Куда ты ложишь автомат, мудазвон!

- Че встал на пороге, проходи!

- ...а, чаво, автомат...

- Мой возьми, положи тоже, я умываться пошел...

- Сюда ложь, ка-зел! Сколько учить вас опездалов!

- Сыч! Ты как мою койку заправил?!

- ...

- Молчишь?

- Я сейчас заново...

- Оборзел, бача! Понюхай чем пахнет. Смертью твоей пахнет...

- ...

- Рота, смирна! - заорал дневальный на тумбочке, отдавая честь входящему в казарму ротному. - Дежурный по роте на выход!

- Вольно, - прошел мимо долговязый капитан Моргульцев, шмыгая носом: На улице плюс тридцать, а я, бляха-муха, простыл!

- Воль-на! - повторил громко слова капитана дневальный.

- Кондеры во всем виноваты, товарищ капитан! - вставил старший прапорщик Пашков. Он шел следом.

- Причем здесь кондеры, старшина?! - сморкался в платок ротный.

- От кондера сдохнуть можно. Воспаление легких - как нечего делать! Чего смешного? Ничего смешного! Кондер все легкие выстудить может.

- Без кондера скорее сдохнешь! - противостоял прапорщику Чистяков.

- Господи! - Моргульцев уставился на бритую голову взводного. - Явление Тараса Бульбы народу! Не иначе.

- Якши Монтана! - всплеснул руками Пашков.

Шарагин смутился, почесал в затылке, прикрыл голый череп кепкой, по

всей строгости доложил:

- Товарищ капитан! За время вашего отсутствия происшествий не было!

- Засранцы! Бляха-муха!

- Ты чего такой смурной? - решил разрядить обстановку Чистяков.

- Раз в году, - огрызнулся ротный, и выдал одну из многочисленных своих заготовок: - организму требуется встряска. В этот день я не пью...

- Не обращай внимание, - Чистяков подмигнул Шарагину. - Он в штабе был. Наверняка, Богданов на него накричал.

Пересказывать своими словами материал политзанятий старший лейтенант Немилов не умел. Скучно и нудно читал он подчеркнутые карандашом отрывки из брошюр, из журнала "Коммунист вооруженных сил", и охотно отвлекался от темы, если, скажем, замечал, что недостает у кого-нибудь комсомольского значка. Рассчитывать на то, что бойцы что-то запомнят из услышанного на политзанятиях было б наивно, а потому Немилов заставлял отдельные строчки писать под диктовку. Если нагрянет проверка, у каждого бойца тетрадочка с конспектами.

- Записываем! Демократическая Республика Афганистан.

- Знакомое название, - хихикнул ефрейтор Прохоров. - Где-то я его уже слышал.

- Нечего паясничать! Истории страны пребывания не знаете. Итак! Официальные языки - пушту и дари. Население - ... миллионов. Кто его знает, какое у них теперь население?! Ничего не записывайте. Теперь немного истории. Диктую! Попытки Англии подчинить Афганистан в 19 веке окончились провалом. Благодаря поддержке Советской России, очередная англо-афганская война в мае-июне 1919 года закончилась победой Афганистана. В 1919 году...

- В каком году?

- Для глухих тетерь повторяю: в 1919 году была провозглашена независимость Афганистана. Так, это вам не обязательно... - Немилов перелистнул страницу. - Вот: СССР и Афганистан на протяжении длительного исторического периода связывают дружеские отношения. После Апрельской революции 1978 года они стали отношениями братства и революционной солидарности. Основываясь на Договоре о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве, правительство ДРА неоднокартно обращалось к СССР с просьбой о военной помощи. Правительство СССР решило удовлетворить просьбу и направило в Афганистан "Ограниченный контингент советских войск" для защиты молодой республики от посягательств мирового империализма и внутренних реакционных сил. Новый абзац! Истинными друзьями афганского народа проявили себя советские воины, с честью выполняющие свой интернациональный долг на территории ДРА. Новый абзац! Апрельская революция - поворотный этап в развитии Афганистана, результат многовековой борьбы афганского народа за свободу и независимость, против отсталости, нищеты, бесправия и угнетения, за социальную справедливость. Панасюк, почему не пишешь?

Сержант составлял письмо домой, но после первых двух предложений: "Как у вас дела?" и "У меня все хорошо", мысли закончились, и он уставился на цитату Ленина на стене о том, что революция лишь тогда что-нибудь стоит, если умеет защититься. "Это и ежу понятно!" - подумал Панасюк, и скосил взгляд на "иконостас" с членами Политбюро. Ленинская комната, она для того и существовала в каждом подразделении, чтобы, как в церкви, на стенах почитаемые ангелы-партийцы красовались вместе со "святой троицей" - Марксом, Энгельсом и Лениным, да чтоб приходил сюда солдат и время свободное проводил - в шахматы играл, письмо домой писал, телепередачи смотрел, и чтоб под присмотром вождей мирового пролетариата все это происходило.

- Панасюк!

- Думаю, товарищ старший лейтенант.

- А я тебя сюда, Панасюк, не думать посадил! Ты должен слушать и записывать!

- Так точно! - Что-то впорхнуло в голову сержанту, он разродился двумя строчками: "У нас очень тепло. Скоро лето".

- Опыт показывает, - читал Немилов. - Это не записывайте! Опыт показывает, что афганские граждане часто обращаются к советским воинам с просьбой рассказать о Советском Союзе, образе жизни советских людей, истории революционной борьбы в СССР. Сычев! Я тебе, кажется, ясно сказал: не надо это записывать. Слушать надо!

Рядовой Сычев лишь зашуганно втянул голову в плечи.

- Меня ни разу не спрашивали, - вновь развязно подал голос Прохоров.

- Спросят, Прохоров, спросят!

- А откуда я узнаю, что им надо, если не понимаю по-ихнему?

- Поймешь! Через переводчика... - Немилов прервался. Нечего на идиотские вопросы отвечать. Время тянут. - Вы всегда должны быть готовыми к беседе с афганскими товарищами.

- Их тавось, стрелять надо. Духи они все! - вырвалось у Панасюка. Чего с ними беседовать-то?!

- Отставить! Пишем дальше. Без советской помощи силы империализма и внутренней контрреволюции задушили бы Апрельскую революцию.

В стеклянную дверь постучался младший сержант Титов:

- Товарищ старший лейтенант, разрешите?

- Что тебе?

- Надо два человека на кухню.

- Забирай, только быстро.

- Продолжаем... - Немилов открыл "Памятку советскому воину-интернационалисту". Пишите! По характеру афганцы доверчивы, восприимчивы к информации, тонко чувствуют добро и зло. - По комнате прокатилась волна смеха. - Отставить! Особенно ценят афганцы почтение к детям, женщинам, старикам. Так, вот это очень важно! Находясь в ДРА, соблюдай привычные для советского человека нравственные нормы, порядки и законы, будь терпимым к нравам и обычаям афганцев! Записываем! Записываем!!! Всегда проявляй доброжелательность, гуманность, справедливость и благородство по отношению к трудящимся Афганистана.

Писали солдаты медленно, с ошибками, пропуская целые предложения. Дедушки вообще не писали, только вид делали.

- Чириков, чтоб к утру моя тетрадка была заполнена, - ефрейтор Прохоров расчерчивал поле для игры в морской бой.

- Пока писать не надо. Я скажу, когда писать! Вы все должны умело, на конкретных примерах пропагандировать благородные поступки советских воинов по отношению к местному населению. Кто знает такие примеры? Никто не знает! Отлично! Газеты надо читать! Зачем в Ленинской комнате подшивки лежат? Чтобы вы, кретины безмозглые, читали, а не шашки пальцами щелкали! К следующему занятию чтобы каждый знал по два примера. Буду спрашивать!

- Кто ест мясо, часто болеет насморком, - изрек, хитро прищурившись, прапорщик Пашков. - Ночью от мяса у мужчины кое-что начинает шевелиться, приподнимается одеяло, ноги оголяются, а кондер на полную мощность морозит отсюда и насморк.

Шарагин добродушно рассмеялся.

Старший лейтенант Чистяков сгреб в охапку валявшийся в шкафу в офицерской комнате купол парашюта, запрятал в сумку. В это время дня повадился он греться на солнце, нашел укромное местечко за модулями, чтоб не мозолить глаза начальству.

- Выходи строиться! - загорланил, ровно петух в деревне, дневальный.

- Слушай сюда, петушиная харя! - Чистяков стащил солдатика с тумбочки, сжал рукой шею: - Ты чего мне в ухо орешь?! Я на заслуженном отдыхе. Понял? Меня не тревожить по пустякам. Если что серьезное, лейтенант Шарагин знает, где найти.

Глава вторая. ЗАРАЗА

С наступлением жары рота села на струю. Дристали и денно и нощно.

Дорожку, ведущую от казармы в отхожее место, казалось, утрамбовали до твердости асфальта. Каждые полчаса, а то и чаще из модуля несся очередной боец. Чижи, черпаки и дедушки уравнялись в беде, и соседствовали друг с другом на очке.

Не хватало газет. Пропала подшивка "Красной Звезды" из Ленинской комнаты. Немилов жутко ругался, называл похитителей диверсантами, грозился особым отделом, на всякий случай унес и спрятал подшивку "Правды". Замполит слыл чистюлей, мыл руки раз семнадцать с половиной за день, ни до чего не дотрагивался, тонкие, бледные губы его слегка подрагивали при виде изнемогающих от поноса солдат, лицо выражало брезгливость к проникшим в роту болезням, ровный пробор, чистые ногти и безукоризненно белые подворотнички выдавали его открытое презрение к солдатне и отдельным не особо чистоплотным офицерам полка.

Цветущие, здоровые, загорелые парни, пораженные амебиазом или еще какой местной гадостью, быстро скисали, зеленели, становились вялыми и осунувшимися. Худели на глазах, обезвоженные болезнью.

Подъем-сортир-физзарядка-сортир-завтрак-сортир-развод-сортир-политзанятия-сортир-чистка оружия-сортир-обед-сортир-наряд-сортир-ужин-сортир-отбой-сортир - и так сутки напролет, - всех или почти всех словно цепью привязали к отхожему месту, и не отходили заболевшие дальше безопасного расстояния, которое позволяло быстрее пули душманской стремительно добежать до спасительного заведения.

Солдатня забыла про все на свете, и не радовалась ничему. Деды, и те настолько мучались от кровавого поноса, что плюнули на молодежь; не в силах были деды заниматься воспитанием салаг. Младший сержант Титов, любивший баловаться гирями, качая дембельские бицепсы и трицепсы, и наводчик-оператор, ефрейтор Прохоров - задира и скандалист, и сержант Панасюк угрюмо коротали дни в курилке, потому что от курилки было ближе бежать на очко. И все же сесть на струю считалось лучше, чем пожелтеть и загреметь в госпиталь с гепатитом.

Из офицеров роты зараза миновала Чистякова и Моргульцева. Женька уверен был, что боженька бережет его, и на боевых и от болезней, потому что два года носит он в кармане образок. Образок тот запрятала ему в чемодан перед отъездом мать. Женька обнаружил иконку в пути, выбрасывать не стал, припрятал получше, ближе к документам, и через таможню, через границу провез незамечено. Немилов однажды Женьку подловил с иконкой, пристыдил, но докладывать куда-либо струхнул. Один раз, правда, боженька, присматривавший за Женькой, маху дал, не углядел: одной ложкой с земляком-особистом варенье домашнее Чистяков поел. Сперва особист полковой пожелтел, у него гепатит уже набирал силу, а спустя неделю последовал в "заразку", в инфекционный госпиталь, и Женька. На самом деле, конечно, Чистяков был тот еще безбожник, и господа и маму его поносил неоднократно, оставалось лишь удивляться, почему не завяли до сих пор у членов святого семейства уши, и не обрушилась на гвардии старшего лейтенанта кара небесная.

Ротный, капитан Моргульцев, причислял себя к законченным атеистам. В церкви отродясь не бывал, и в чудеса не верил. Спасался чесноком. Перед обедом съедал целую головку. Женька был не прочь чесноком подстраховаться, да вот только вечерами тогда на товаро-закупочную базу не пойдешь. А Женька таскался туда при первом удобном случае служащих Советской Армии женского пола развлекать. Под гитару пел. Амуры закрутил напоследок. Клялся, что влюбился по-настоящему, но из-за нее, ненаглядной красавицы, не останется. Вздыхал перед сном: "Блондинка... Не за чеки, а за настоящую любовь со мной ..."

Кто первый занес в роту инфекцию выяснить не удалось.

- Как венерический клубок - .уй распутаешь! - капитан Моргульцев ходил сумрачный, кричал на скисших "слонов", обзывал симулянтами.

Руки у любого командира опустятся в такой ситуации. Разве это рота? Разве это десантники? Кормили солдатню таблетками, в госпиталь некоторых отправили.

Прицепилась странная кликуха "слоны" к солдатской массе давно и неспроста. От занятий по химической защите пошла, еще до войны в Афгане. Кричал офицер: "Газы!", и бойцы судорожно выдергивали из перекинутых через плечо зеленых сумок противогазы, цепляли на бритые и небритые головы: глаза вылуплялись сквозь стекло, стекла запотевали, а от носа тянулся к лежащему в сумке фильтру длинный шланг-хобот. Анекдот сразу вдогонку появился, про командира N-ской части, будто малолетняя капризная дочка просит, чтобы папа слоников показал, чтоб побегали они под окном, иначе спать отказывается, и есть отказывается, и ножками топает. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. И папа отдает приказ: "Рота, подъем! Газы! Бегом марш!" И бегают "слоники", взмыленные, задыхаясь и прокляная все на свете, пока не раздается команда: "отбой!"

То ли в столовке подцепили эту дрянь афганскую, то ли воды кто попил некипяченой, то ли сожрал кто-нибудь фрукт немытый из города. Либо залетела зараза из кишлака ближайшего, перенеслась с мухами, в облаке пыли, которая подолгу висела в воздухе, стоило хоть одной машине проехать по дороге.

Полк давно отгородился от афганцев и всего, что с ними связано. Отгородился колючей проволокой, минными полями, растяжками, сигнальными ракетами, пулеметными гнездами, окопами, брустверами, наблюдательными вышками, броней танков, минометными и артиллерийскими позициями. Зорко следили, чтобы враг или какой афганец из ближайшего кишлака не подошел близко, часовые. Но враг не шел, не нападал на полк. Вместо врага приходили дизентерия, гепатит, амебиаз, брюшной тиф.

- Иди возьми веревку и повесься! - шутил над страдающим поносом старшим прапорщиком Пашковым ротный. - Хоть умрешь, как настоящий мужчина, а не как засранец!

Пашков заболел в первую очередь, и какое-то время подозрение ротного пало на старшину как на источник инфекции, но затем выяснилось, что трое солдат из последнего призыва уже несколько дней, как сели на струю. Рядовые Мышковский, Сычев и Чириков молчали первые дни по глупости солдатской и по незнанию местных болезней.

Начиная с Ферганы, вдалбливали в пустые рабоче-крестьянские головы элементарные истины личной гигиены, но толку от подобных разъяснений было, как правило, мало. Только переболев тифом, гепатитом или амебиазом, мог уяснить для себя неотесанный солдат, что руки моются с мылом, и не единожды, что вода пьется кипяченая, и что если нет таковой, надо терпеть, что ложкой соседа пользоваться нельзя, что котелок после приема пищи мыть надо до блеска, что если муха афганская влетела в столовую и села на твою мизерную, желтую, растаявшую порцию масла, надо семьдесят четыре раза подумать, чем это может обернуться, прежде чем запихивать ее в пасть, что нельзя жрать все подряд, даже если очень-очень голоден. А молодой боец всегда голоден. Он зарится на фрукты и овощи, разложенные в афганских дуканах, он готов поднять из лужи и, обтерев рукавом, проглотить неспелый помидор, он нажрется дармовым арбузом, он ринется к горному ручью, если припрет жажда.

Ефрейтор Прохоров заприметил у сортира рядового Чирикова, позвал:

- Эй! "Бухенвальдский крепыш!" Ко мне!

- Чего? - поникшим голосом спросил Чириков.

- Не чаво, а доложить по форме!

- Товарищ ефрейтор, рядовой Чириков по вашему приказанию явился.

- Иди купи "Си-Си".

- А деньги?

- Что, своих нет?! Че смотришь?! Потом рассчитаемся, - неудавшийся ростом, но юркий от природы Прохоров встал в стойку каратэ, ребром ладони ударил Чирикова по шее. Чириков ойкнул и засеменил к магазину. Младший сержант Титов прыснул со смеху:

- Тоже мне Брус Ли!

- Кабы не болезнь, я б тебе показал спарринг!

- Уже показал, - махнул рукой Титов. - Ты пока ноги будешь задирать, каратист .уев, я тебя так по чайнику двину, что мало не покажется.

Из сортира появились Мышковский и Сычев. В роте первого прозвали "целина", где-то в казахских степях зачали его родители, пока поднимали эту самую целину. Надорвались, видать, от непомерных усилий, на целине же и закопали мать, а отец попивать стал, так что и "сиротой" бывало звали Мышковского, но после кличка "Мышара" прижилась. Второго же, веснушчатого и лопоухого, прозвали "Одессой", под славным черноморским городом родился Сычев.

- Мышара! Одесса! Ко мне! Что-то вы часто на очко бегаете, - очень любил это дело Прохоров - молодых травить. Чирикова он приемами каратэ доводил, Сычева же не трогал, от природы крепок был Сычев, против него только Титову выступать, такой же детина. На словах же поиздеваться можно. Чего вы там делаете? Газеты читаете?

- А что на очке делают? - заерепенился Сычев.

- Дрочите?!

- Нет, - солдатики смутились.

- Не жди по-люции в ночи! - воинственно произнес Прохоров. - Как дальше?

- Дрочи, дрочи, дрочи! - в два голоса покорно ответили дедушке Мышковский и Сычев.

- Свободны! - оборвал воспитательные уроки Прохор - из модуля трусцой бежал старший прапорщик Пашков.

Как любой прапорщик, Пашков думал, что он всех хитрей. Хитрость его прапорюжья заключалась в том, что он категорически отказывался от научных методов лечения. Набегавшись в сортир, и сообразив, что микроб просто так сам по себе не сгинет, что зацепился микроб этот за стенки кишечника, либо в желудке засел, Пашков раздобыл трехлитровую банку спирта, заперся в каптерке, и не показывал носу три дня. Нажираясь до поросячьего визга, Пашков ужасно громко храпел, присвистывая и похрюкивая.

Старшину не беспокоили, иногда лишь стучались и предлагали чайку. Правда, солдаты из наряда утверждали, и лейтенант Шарагин лично засвидетельствовал, что по ночам, когда все спали, старшина выходил из каптерки и, как тень отца Гамлета, блуждал по казарме, направляясь в сортир. Он никого не узнавал и не замечал, на человеческую речь не реагировал, и даже отдаленно не напоминал того настоящего старшего прапорщика Пашкова, что держал солдатню в ежовых рукавицах.

Все сочувствовали старшине, кроме командира роты. Моргульцев знал его по службе в Союзе, и потому, когда лейтенант Шарагин, сам мучавшийся амебиазом, в очередной раз заметил вслух, что, мол, жаль старика Пашкова совсем загибается прапор, изживет его со света болезнь, и что пора бы и в госпиталь отвезти, не удержался и выпалил:

- Окстись! Какая, на .уй, болезнь! Запой у него очередной! Ровно раз в квартал бывает у Пашкова.

А потом, уже успокоившись, добавил:

- Впрочем, бляха-муха, у некоторых прапорщиков намного чаще случается, как месячные у бабы...

Моргульцев старшину не трогал. Он знал, что Пашков скоро отойдет и излечится сам. Как зверь раненый уходит в лес, прячется от всех, так и Пашков ушел от людей в каптерку, закрылся и лечился, то ли от поноса, то ли от тоски.

На третий день в каптерке раздался взрыв. Взрыв был не то чтобы очень сильный, похож он был на взрыв запала, но вся рота перепугалась, что старший прапорщик Пашков от беспробудного пьянства тронулся рассудком и решил покончить не только с засевшей в желудке заразой, не только с охватившей его загадочную душу тоской, но и с собой тоже.

Дверь взломали. В дыму обнаружили старшего прапорщика в состоянии белой горячки и пустую трехлитровую банку.

Пашков полулежал-полусидел на наваленных кучей солдатских вещмешках и шинелях, шевелил усами и вращал безумными зрачками, указывая на небольшую трещину в полу, откуда, твердил он, ползут скорпионы, фаланги и змеи, и вроде как он часть этих гадов уничтожил, когда метнул туда запал от гранаты. На всякий случай он держал наготове пистолет Макарова, которым собирался отстреливаться от "тварей ползучих".

- Пистолет отобрать, старшину препроводить в комнату, .издец, вылечился прапорщик! - заключил Моргульцев.

Диковинным образом спирт возымел успех и помог старшине избавиться и от афганской заразы и от тоски, и не далее как через неделю безуспешно доказывал Пашков ротному, что вовсе не хандрил, что взаправду болен был, и еще намекнул с некоторым злорадством в голосе, что если, не дай-то Бог, командира постигнет подобная напасть, и сядет он, товарищ капитан, на струю, то пусть знает, что прапорщик Пашков не жлоб, что он поможет, подскажет, где и почем достать трехлитровую банку спирта. Меньшая доза не убьет микроб, настаивал старшина как большой специалист в этом деле.

В отличие от Пашкова, лейтенант Шарагин мучился дольше, усердствуя не в питие спирта, а в регулярном приеме таблеток. Будучи человеком образованным, убежден был он, что заразу эту алкоголем не сломить, не убить до конца. Он поднялся в очередной раз среди ночи и, потный от болезни, сонный, заторопился на улицу.

Стараясь дышать через раз, при тусклом свете маленькой лампочки просматривал огрызок "Красной Звезды", затем тщательно скомкал его, чтобы размягчить жесткую бумагу.

Центральные советские издания и окружную газету "Фрунзевец" читали в полку часто, и не только тужась на очке. Читали о событиях в мире капитала, в стране победившего социализма, о парт и комсомольских съездах, смеялись над авторами афганских репортажей. Но скажи кто чужой недоброе слово против газетных историй об Афгане, встали бы как один на защиту, и клялись бы, что истинная правда написана об интернациональной помощи, и о том, как, например, подорвался бронетранспортер, потому что, лейтенант пожалел урожай афганских дехкан, вспомнив родной колхоз и родные поля, и тяжелый труд крестьянский и что сам когда-то механизатором собирался стать, но пошел в военное училище, потому что есть такая профессия - родину защищать; вспомнил об этом лейтенант и потому поехал по дороге основной, а душманы ее заминировали, конечно же...

Да и вообще, если разобраться, негоже критиковать Советскую армию: любой рассказ, любая галиматья газетная, любой подвиг, выдуманный или приукрашенный, - укрепляет дух военных людей.

...пусть живут небылицы в газетах... пусть не забывают люди, что идет

война...

думал Шарагин.

...надо делать вид, что напридуманное в газетах - правда...

приезжают корреспонденты в командировки, чтобы прославиться...

как этот, например, как его там? Лобанов... писака!.. насочинил, тоже

мне... себя прославил и нас зато, десантников, попутно...

Ночь, наряженная в колючие острые звезды, высилась над полком. Тихо спалось десантникам, если не считать гудящую на краю полка ДЭСку - дизельную электростанцию, к шуму которой давно все привыкли.

Шарагин остановился, чтобы очистить легкие после тяжелого въедливого запаха дерьма, закурил, любуясь шелковой луной и рассыпанным звездным бисером. Ныло внутри от болезни, весь будто ссохся он, точно выжали его, как половую тряпку, обессилел совсем, слабость наваливалась дикая.

Время от времени вверх уходили трассера - кто-то из часовых баловался, заскучав на позициях.

...как исстрадавшиеся души людей, которым надоела война,

вырываются трассера и летят безмолвно ввысь, чтобы

впиться в небо над Кабулом, в надежде убежать из

этого города и из этой страны...

Показалось также, будто

...звезды далекие - это разбросанные по вселенной осколки

разбитых душ; мерцающие в лунном свете, еще на что-то

надеющиеся...

Вернувшись в модуль, он почти час ворочался, скрипя пружинами. А когда дрема начала запутывать мысли о семье и уводить в сон, на улице, почти прямо под окном раздался выстрел, и звонко вскрикнуло разбитое окно.

Женька Чистяков сорвался с койки и упал на пол еще до того, как пуля, пробив стекло, застряла в стене.

Догадавшись, что стреляли свои, что больше выстрелов не последует, как был в сатиновых трусах, нацепив кроссовки, Женька побежал на улицу.

- Бляди! - кричал он на ходу. - Смерти моей хотят!

К тому времени, как на улицу вышел Шарагин и другие офицеры, и на крыльце казармы столпилась разбуженная выстрелом солдатня, Женька успел основательно набить морду часовому.

Самоубийца-неудачник не защищался от ударов. В каске и бронежилете, солдат растерянно, сбивчиво доказывал отдельными словами в паузах между ударами, что как-то само собою у него все получилось, что не собирался он вовсе стреляться, что споткнулся. Врал, изворачивался, оправдывался.

...руку, наверняка, собрался прострелить, да испугался...

Невнятные мысли отражались на худощавом, забитом армейскими порядками лице солдата.

- Да по мне лучше бы ты тавось, застрелился! - продолжал бить солдата Чистяков. - Только по-тихому и вдали от модулей! А ты, блядь, решил под моим окном!

...затравили его деды... или служить в Афгане не хочет...

подумал Шарагин и зевнул.

...как бы Мышковского не довели до греха... отвечать-то мне...

пронеслось в голове.

Часовой походил на рядового Мышковского и внешне, и тем вызвал у Шарагина двойное чувство - жалость и раздражение. Нескладный был боец, замедленный в мыслях, судя по разговору, и в движениях неуклюж.

Каска свалилась с головы солдата, и удивительно смешно торчали уши бойца - как два куска расколотой пополам тарелки, которые взяли да приклеили к голове.

Форму молодой боец так и не научился носить, да и не могла она сидеть нормально на таком несуразном туловище.

...злость в человеке берет начало от желания отомстить... чем слабее

оказывается человек, тем сильнее задавливают его, а когда

наступает черед обиженного верховодить, он вымещает все на

новеньких - это замкнутый круг...

...надо спать идти... пусть другие разбираются... в конце концов он не

из нашей роты...

- Пойдем спать, Женька, - предложил Шарагин, когда они выкурили по сигарете.

- Какой теперь, к чертовой матери, сон?

Он прекрасно понимал Чистякова. Таким резким и вспыльчивым сделал его Афган.

...неизвестно еще, каким я буду под конец...

Чистяков протрубил в Афгане двадцать три месяца, а сейчас, вдобавок, восемь недель маялся в ожидании замены.

В столовку Чистяков ходить перестал. Питался консервами, хлебом, чаем. Подкармливали его от случая к случаю благодарные за песни и внимание барышни с товаро-закупочной базы и особенно загадочная блондинка, которую никто ни разу не видел, но которая, по рассказам, в Женьке души не чаяла.

- Она думала, что я жениться собрался, - делился с товарищами Чистяков.

- Куда ж тебе? У тебя семья, - рассудил Шарагин.

- Вот именно. Я ей так и сказал, если б не семья, увез бы на край света!

- А она что? - прислушался Пашков.

- Она, блядь, вся в слезах...

- Плохая примета, - предостерегал Моргульцев. - Скоро на боевые поедем, а бабы на войне удачу не приносят...

Весь следующий день Чистяков пролежал на кровати. Он и в город ехать отказался, когда подвернулась возможность, лежал и молчал.

- Где старший лейтенант Чистяков? - обвел взглядом подчиненных ротный.

- Их благородие отдыхают-с... - Пашков подкрутил пышные усы.

- Понятно, лег на сохранение... - капитану подобное состояние было хорошо известно. В таком настроении пребывали перед заменой многие. Береженого Бог бережет. Если начинался обстрел, самые смелые и отважные военнослужащие, ничуть не смущаясь, торопились в убежище. Кому хотелось по глупости погибнуть в последние перед отъездом домой дни?

- Блядь! Где он? - подвывал Чистяков. - Где его бога-душу-мать носит?!

- Отпуск отгуливает, - подливал масло в огонь Пашков. - Иль в Ташкенте пьянствует. Пиво сосет...

- Вот увидите, - твердил ротный. - Сейчас Чистяков кроет заменщика матом, а появится тот в полку - будет с него пылинки сдувать. Знаем, проходили...

На ужин Чистяков не пошел. Он шмякнул изо всех сил об пол консервную банку:

- ...чтоб микроб внутри сдох!

Приговорив купленную у гражданских ноль-семьдесят-пять, сидел Женька за столом, курил, выпуская из ноздрей дым, и доверительно сетовал на жизнь плававшим в банке килькам, и под конец, излив душу, произнес:

- ...стоит корова на мосту и ссыт в реку, вот так же человек - живет и умирает...

Когда же пришел Шарагин, пьяный Женька заметил:

- Слышь, ты всякую .уйню любишь записывать. Парадокс русской души: скоммуниздить ящик водки, продать его, а деньги пропить.

- Отстань, - Шарагин вытянулся на кровати, полежал, подумал, решил написать несколько строк домой. - Какое сегодня число, Женька?

- Сорок четвертое апреля.

- Такого в природе не бывает.

- Бывает.

- В апреле, - пояснил Шарагин, который ни накануне, ни в течение нынешнего дня не выпил ни капли, - тридцать дней.

- Я должен был замениться в апреле. И пока я, блядь, не заменюсь, апрель месяц не кончится!

Пусть и хандрил Чистяков, и пил горькую, и отлынивал от нарядов и краткосрочных выездов из части, на боевые собрался первым, и взвод настроил соответствующим образом. Настроил на войну.

- Всех пропоносило, теперь за дело! - подгонял он "слонов". - И чтоб я, блядь, ни от кого больше не слышал про болезни! - крыл он направо и налево.

Женька предвкушал войну, риск, азарт боя, и весь светился. На боевых погибнуть офицеру не страшно, страшно, а вернее обидно, по глупости пулю или осколок заработать.

Солдатам приходилось несладко. Дембеля жаждали домой не меньше, полтора года без увольнительной, без отпуска пропахали, но лишены были права выбирать, проявлять недовольство, как офицеры. Чистяков ко всем подряд придирался, щупал кулаком печень у "слонов":

- Удар по печени заменяет кружку пива!

Загорелся Чистяков ехать на войну, ходил чумной, про заменщика забыл, чистил автомат, вещи укладывал, нож точил.

- Ох, и не завидую я духам... - качал головой прапорщик Пашков. Откуда у него вдруг столько энергии взялось? - Старшина проверял, как закрепили на башне бронемашины станковый пулемет. - Ты что такой не веселый, Шарагин?

- Сон плохой приснился...

Глава третья. ПАНАСЮК

Служба армейская состоит из дисциплины, из самодурства, из унижений, из нарядов, из приема пищи, из переваривания пищи, из сна и ожидания - ожидания приказа, ожидания отпуска, ожидания возвращения домой, ожидания конца власти дураков и подлецов, ожидания решений судьбы. А если армия воюющая, служба подразумевает и ожидание смерти: во имя исполнения приказа, во имя интересов Родины, либо просто потому, что на этот день, на этот час выпал такой-то номер, конкретный номер, ТВОЙ номер. Ведь кого-то же надо было отдать на растерзание...

Такой выбор судьбы впоследствии чаще всего называют героизмом и до конца выполненным долгом, реже непрухой, и те, кто был рядом со смертью, придумывают чуть позже оправдания данному решению судьбы, хотя всем ведь ясно изначально отчего, за что, и как это происходит, но скрывают друг от друга люди, привязанные к армии, что им просто-напросто повезло, что в этой лотерее войны участь погибнуть в очередной раз миновала их; и лишь в мыслях, а чаще всего подспудно, не до конца осознанно возносят они хвалу той руке, что не выбросила ИХ номер...

На расстеленной меж горами равнине укрылись не присягнувшие новой власти своенравные афганские племена. Войска заняли господствующие высоты, нависли над кишлаками, над лесистой местностью - "зеленкой", затаившейся, как хищный, загнанный зверь. Войска растянулись на многие километры, окопались, ждали приказ на прочесывание. Войска знали, что одержат верх, что "зеленка" покорится им, но также знали, что за это придется заплатить.

Те, кто задумали сражение и готовились отдать приказ, уже подсчитали, во что обойдется операция, потому что война - это наука, а наука любит точность и расчеты. Война не прощает слабость, войне не знакома жалость, и потому люди, принимающие решения воевать, никогда не руководствуются этими чувствами. Они намеренно отдаляют себя от эпицентра сражений, чтобы не видеть солдат, которых отправляют на бойню, чтобы не смотреть им в глаза, они только посылают воинам напутствия, сулят награды и звания. Они знают, что после победы количество потерь не станет определяющим, потому что погибшие автоматически сделаются героями, а искалеченных, раненых вырвут из сражающихся рядов, отделят от живых, и отправят в специально придуманные для этой цели госпиталя и медсанбаты, чтобы не смущали они видом своим сослуживцев и вступающие в бой свежие подкрепления.

Взвод Шарагина скоро врос в придорожную горку, обжил ее, превратив в большое гнездовье. Как и вся рота, и весь батальон, и все задействованные на эту боевую операцию части, взвод день за днем ждал приказ, а пока ждал дрых в тени растянутых откосом тентов, под бронемашинами, мечтал о доме, и видел дом в послеобеденных и ночных снах, жрал сухпаи и гадил вокруг позиций.

Лейтенант Шарагин боялся, что расслабуха, затянись она еще на парочку дней, всех погубит, но мало что мог предпринять в данных условиях и лишь надеялся на скорый приказ выступать.

...нас обступили горы... когда солнце уходит, и темнеет, и

горы переодеваются в фиолетово-серый цвет, и на

дежурство заступают первые звезды, солнце некоторое

время освещает обратную сторону гор, и от этого

кажется, что там еще день, и они выглядят плоскими... как

будто исполин какой вырезал из картона поникших воинов

древних, и всадников усталых, и вершины и рельеф весь

ничто иное, как их склоненные от усталости головы, и

покатые плечи, и спины устроившихся на привал, и конские

морды... он склеил все вырезанное вместе, расставил, как

гигантские декорации, придав, тем самым, некий уют спящей

долине... долине, которую мы скоро завоюем...

Тоску и накатившееся лирическое настроение дополнил налетевший ветер-"афганец", сухой, горячий, назойливый и густой, задувший на целый день.

Освирепел "афганец", будто осерчал за что-то на весь взвод разом, и на все войска, что пришли в долину. Гнал и гнал он по воздуху мириады песчинок, скребся по брезенту, стегал по лицу, забрасывал пылью и песком сжавшихся за камнями, в окопах часовых, которые мечтали о скорой смене.

Но смена никогда не приходила в положенный час. Безразличные к тяготам молодых дедушки дрыхли, черпаки, которым следовало заступать, тянули время, урезая собственные смены.

Ветер приплясывал, хороводил по долине, непроглядным пыльным туманом застилал небо и горы. Разгуливал на просторе "афганец", напористый, капризный, беспощадный, словно чувствовал свое превосходство и безнаказанность.

...как же там было сказано? ох, как правильно там было

написано!..

Мучался Шарагин, надеясь вспомнить кусочек из Екклесиаста, вычитанный когда-то, еще перед военным училищем:

"Идет ветер к югу, и переходит к северу,

кружится, кружится на ходу своем, и

возвращается ветер на круги свои..."

...точь-в-точь про "афганец"писалось... вернусь домой, надо

перечитать...

В полку терпеть "афганец" было легче, но тоска наваливалась не меньшая, и всегда тянуло домой, а поскольку дом был далеко, тянуло напиться.

Поднятый "афганцем" песок просачивался всюду, во все щели, во все дырки, люди сплевывали, вычищали из глаз и носов; песок застревал в волосах, сыпался за шиворот. Предчувствие беды таилось в ветре.

Покуролесив вдоволь, ушел-таки "афганец" где-то под вечер. Нет, не выдохся он, не от того смолк ветер. Просто, видать, наскучило ему резвиться в этих краях, и, завернув на прощанье пару смерчей, отправился он дальше продолжать разгул на просторах иных и досаждать нежданностью людям новым.

Установилось полное затишье, высыпали звезды, холодные и далекие, а на утро возобновило истязания солнце. Солдаты, обычно говорливые и шумные, смолкли.

Шарагин в очередной раз обошел позиции. Двое солдат сопели в тени тента; один из них - Саватеев - во сне сгонял с лица муху, морщился, почесывал щеки, а когда поскреб машинально в затылке, потревоженные вши перескочили на голову приятелю.

...побрею, всех наголо побрею!..

Видел Шарагин, как разгуливает в одних сатиновых трусах, закатанных, чтобы походили они на плавки, младший сержант Титов, почесывая рукой в паху, а на бушлатах устроился сержант Панасюк с красной от загара рожей. Тут же рядом одетый по форме рядовой Сычев давил гнойные прыщи на спине у дедушки Советской Армии Прохорова.

...мерзость...

По особым, неписаным законам раздеваться имели право только дедушки. В принципе, и дедушки не имели права это делать, но любой здравомыслящий командир не замечал подобную вольность, если она ограничивалась разумными пределами. Дедушки знали, что делали, знали, что с любым командиром можно подерзить, и если не заступать за рамки, если не хамить сверх меры, не доводить его вызывающим поведением, до конфликта дело не дойдет. Надо только очень четко знать, когда остановиться. Шарагин покосился на раздетых до трусов Панасюка, Титова и Прохорова, второй раз обвел взглядом, когда шел по нужде, а когда возвращался, дедушки одевались. Поняли намек взводного. Привели себя в порядок, и пошли гонять молодых, потому что больше занятий для них в этот день не нашлось.

Скоро перенял Панасюк у взводного отдельные манеры и выражения. Копируя взводного, обращался он к чижам и черпакам на "Вы", однако с чувством дедовского верховодства; на боевых погонял сослуживцев, повторяя опять же заимствованную у нового командира фразу: "Солдат сначала идет столько, сколько может, а потом еще столько, сколько нужно".

За упрямство и упорство получил Панасюк соответствующее прозвище "горный тормоз коммунизма". На боевой машине десанта стоит так называемый горный тормоз с защелкой, поставил - двигатель реветь будет, а машина с места не сдвинется. Из-за этого же самого упрямства потерял он в первые месяцы службы передний зуб.

От раскаленного солнца и безделья люди на горке кисли, делались вялыми и глупыми. Камни жгли - ни присесть, ни прислониться. При такой жаре у любого человека мысли летят вразброс. Даже в тени человек ворочается, как в бреду, выпотевая все соки, просыпается очумевший от духоты, со слюнями на губах, с чугунно-квадратной головой, весь липкий от пота, задуренный маразмами сновидений.

...Во сне Шарагина шатало, и хотя мыслил он трезво, цельно, координация полностью нарушилась: все выбегали строиться, а Олег мычал что-то, пьяный безуспешно натягивал носки, которые были почему-то на два размера меньше и пятка от этого не налезала; он прыгал на одной босой ноге, не удерживал равновесие и заваливался назад, хорошо еще, что койка стояла за спиной, не ударился... потом фиксировал Олег сквозь тончайшую, как тюль на окне, пелену сна отдаленные голоса солдатни: "сдрейфил, салабон!.. обхезался, чадо, когда обстрел начался!.. что, разве не так?.. ", "всего в пяти метрах .бнул эрэс, и, прикинь, ни один осколок не попал в нас... ", "я, бля буду, сразу троих духов положил", "лучше уж я в чужое дерьмо вляпаюсь, чем на тот склон пойду, у нас уже был один такой мудак, в натуре, отправился грифилечек выдавливать в поле... жопу его нашли метров за двадцать, хэ-хэ-хэ... ", "помнишь прапорщика Косякевича, помнишь, как он корчился, это самое, ну, зажали нас тогда духи в ущелье, и из ДШК как въ.бали! Косякевич и словил пулю в живот... санинструктор перевязывал его, но мы-то знали, что старшине п.здец!", "...смерть, в натуре, она всегда бабахает неожиданно..."; а еще слышал сквозь сон Олег, как сетуют солдаты на наряды, на паек хреновый, что "вечно приходится за свои чеки хавку докупать", проклинала солдатня последними словами и неуемное афганское солнце.

В конце концов не выдержал Шарагин эту монотонную и тупую болтовню, мешавшую ему спать, и коротким "за .бали !" оборвал разговоры солдат, после чего выпил воды из фляги и отвернулся в надежде заснуть, чтобы скоротать время до ужина.

На смену одним голосам приходили другие, и отвлекали звуки эти от сна, да и не хотел Шарагин спать, мысли различные пробегали в голове его лейтенантской.

...по сути своей, солдатня - это сброд, это оборванцы,

отрыжка нашего общества, это... черт, как быстро одичала,

очумела на воле, на выезде солдатня!.. пустячные, идиотские

мысли в голове почти каждого, от этого и чушь словесная

высыпает из каждой пасти... но если наш боец настолько туп

и бестолков, что же говорить о "соляре"?.. у мотострелков

вообще одни дебилы служат!..

- Чистяк, в натуре, муха не .блась! - как бы в подтверждение мыслей Шарагина крикнул восторженно кто-то из солдат.

- Шиза косит наши ряды! - завопил другой.

...оболтусы великовозрастные... идиоты!..

Жизни проходимцев, типа Прохорова, разгильдяев и жлобов, типа Титова, затравленных салабонов, типа Мышковского, Сычева и Чирикова, хохмачей, вроде Панасюка, и прочих характерных и нехарактерных личностей и не личностей последнего и промежуточных призывов, принадлежали Шарагину, вернее сказать, он приписан был к этому сборищу характеров, называемому взводом, и благодаря ему делался взвод боеспособным, и обязан был он ежечасно, ежеминутно, ежесекундно думать о взводе, о людях, переживать и волноваться, нервничать, принимать решения, от которых зависело, вернутся солдаты из Афгана домой или нет.

Можно было до бесконечности ругать этих призванных с разных уголков страны Советов на действительную военную службу пацанов,

..."слонов" безмозглых...

но Шарагин ругал их сейчас про себя, так же, как порой ругал и вслух, за провинности и за мелочи, на которые солдаты плевали, но которые запросто приводят человека на войне к гибели, ругал, и, в то же время подспудно симпатизировал каждому в отдельности, грустил, когда оттрубив два года, покидали его взвод окрепшие парни, будь то в Союзе или здесь, в Афгане. Ценил Шарагин то необъяснимое и уникальное явление природы, что зовется советский, русский солдат.

...откуда берутся у советского солдата порой полное равнодушие к

смерти, храбрость безграничная, отчаянная отвага?... у афганского

вояки совсем не так, попробуй сказать ему, что надо ехать из

Кабула в Кандагар, он же ни за какие деньги не поедет,

каждый из них, из афганойдов, только за собственную шкуру

дрожит, а мы охраняем их покой, мы за них всю грязную

работу делаем, мы пашем тут, как папа Карло... потому что

они все трусы, а наши пацаны рвутся в бой...

что это - романтика? да нет, насмотрелись они, и почему-то

опять лезут... дурость? не дураки они, чтобы так просто

жизнью разбрасываться... долг? нет, это для газет, пустые

слова... безрассудство русское? отчасти... не понять это

никому... также как не понять никому загадку русской души,

не разгадать... огромная, глубокая, необъятная, как наша

страна... неуправляемая, непредсказуемая... только в

русской душе, столь противоречивой, уживаются

одновременно какая-то небывалая широта, искренность,

открытость, сентиментальность, подлость, подхалимство,

низость, покорность рабская, самоотверженная любовь к

ближнему и неуважение полнейшее к человеческой жизни...

особенно для тех, кто наверху, человеческая жизнь теряет

всякую ценность, особенно в Москве, для тех гадов, которые

протирают штаны в штабах... они не разбирают нас по

именам и фамилиям, а лишь по батальонам, полкам,

дивизиям считают людей...

...хватит, Шарагин, философствовать, делом надо заниматься,

войной, а не рассуждать... с чего это я начал? ах, ну да - о

безмерной храбрости советского солдата...

Как бы не уводил себя с философского лада Шарагин, все возвращался обратно в раздумья. Перевернулся на другой бок, и стал разглядывать броню БМП, облазившую зеленую краску, прилипшую, высохшую грязь, толстый слой пыли, такой же в точности, как и у него в легких.

Люди советские в Афгане давились пылью, захлебывались, и отхаркивали ее из себя вместе с вязкой, нездоровой, как гнойной, желтой слюной.

Неожиданно для себя он подумал, что упоенье войной, романтика сражений начинают накапливаться в людях с детства, когда обрушиваются на ребенка кипы книг о войне, мозги едва успевают переваривать героические фильмы, где солдат - непременно победитель, где убивать врага - здорово.

...носятся с ясельного возраста по улице карапузы с

деревянными автоматами: пах-пах, ты убит!.. нам никто,

никогда не рассказывал, что такое настоящая война, ни в

одной книжке никто не написал, что война по природе своей

вещь наигнуснейшая... Великую Отечественную войну

идеализировали, создали из нее фетиш... да, мы победили,

но чего нам это стоило!.. я от деда многое узнал... но об этом

ни в книгах, ни в газетах никогда не напишут!.. и выходит, что

жертва в десятки миллионов жизней обоснована, и вместо

того, чтобы осуждать того, кто допустил такие чудовищные

жертвы, осуждать людей, которым было наплевать, тридцать

или сорок миллионов будет потеряно ради победы, мы

занимаемся популяризацией подвигов, готовим следующее

поколение к самопожертвованию... мое поколение хорошо

подготовили, поэтому мы и здесь, поэтому наш советский

солдат и показывает в Афгане чудеса героизма...

Пропитавшись надуманными, сладкими, поверхностными и неправдивыми образами войны, мальчишки с деревянными игрушечными автоматами начинают рваться в бой, мечтают попасть на войну, все равно на какую.

...и, к сожалению, большинство из них так и не расстаются с

этими детскими иллюзиями, взрослея... стоп! отставить!

тогда выходит, что мы не умеем жить без надрыва, без

проявлений героизма, нам всегда нужен враг, которого

непременно надо уничтожить... получается, что все мы, вся

страна, только и ждала очередную войну, вроде Афгана?..

Стоило солнцу приспуститься с зенита, как солдатня, затихшая было на какое-то время, ожила, продирая сонные глаза, зевая, выползла из нор, а вместе с ожившей солдатней вновь зарождались подколы, смех, ругань, окрики.

Накануне, при выдвижении роты к будущим позициям, бойцы схулиганили малость, добыли дополнительный паек, и весь первый день, пока окапывались и прятались от "афганца ", скрывали от командира.

На узкой горной дороге, боевые машины пехоты врезались в стадо коз. Пастухи, один взрослый, подозрительным еще показался Шарагину, крепкий,

...точно "душара"... в тылу у нас останется, гад...

а второй - мальчонка, гнали животных навстречу. Афганцы перепугались, что подавят шурави коз, засуетились, забегали. Шарагин остановил бээмпэшки. И вот в этот самый момент шустрый и наглый оператор-наводчик на головной бронемашине, ефрейтор Прохоров, открыл сзади десантный люк и схватил козленка.

Шарагин в тот момент ничего и не заметил, только обернулся, услышав как стукнул, закрываясь, тяжелый люк, и подивился, что одна коза подбежала и начала бить рогами по броне.

...глупое животное... чем ей наша бээмпэ не понравилась?..

Просидел козленок в машине, грызя втихаря мешок с картошкой. Наполовину слопал, чуть было к тротиловым шашкам, которые держали для рытья окопов, не подобрался. За пожиранием дефицитной картошки и застукали козленочка Прохоров с Панасюком, выволокли, матеря, из БМП под восторженные вопли бойцов.

Жалкое, напуганное животное шарахалось в кольце ног и отбрасываемых людьми теней, пока здоровяк Титов не повалил его наземь, подмял и не прирезал штык-ножом.

На всех, естественно, свежего мяса не хватило. Молодым пришлось довольствоваться перловой кашей, но и ее уплетали вечно голодные чижары резво, с чавканьем и отрыжкой, шустро уминали, вылизывая и ложки, и котелки, торопились набить пузо харчами, пока кто-нибудь из старших товарищей не сдернет с места.

С почтительного расстояния наблюдали они, как смакуют старослужащие козлятину, обсасывают каждую косточку, картошечкой печеной закусывают: ворошат ее палкой в золе, выкатывают горяченькую, сдирают обгоревшую кожицу, а белую начинку в рот, и опять жадно мясо лопают.

- Сейчас бы, это самое, портвешка, а Панас? - облизнул жирные пальцы ефрейтор Прохоров.

- Не трави душу! Вот в Союзе от вольного погудим! И портвешок и водяры накатим!

- Ой, бля, оттянемся, на фиг!

- Вернемся в полк, и .издец, больше с койки не встану. До самого дембеля пальцем не пошевелю! - Панасюк откусил кусочек картошки. - Если б не эти боевые, сейчас бы к отправке в Союз готовились...

Притихли, дожевывая засохшие галеты, молодые бойцы, прислушиваясь к дедовским фантазиям, завидуя.

- Эй, Чирий, чего хлопаешь .блом у костра, почему чая не вижу, сыняра?! - закричал Прохоров. - Эх, салабоны! Вам тут еще до демобы дрочить и дрочить, - заржал он, - а дедушки Советской Армии через месячишко такое вытворять будут! Ну, бабье, берегись! У нас, я тебе, это самое, уже рассказывал, прикинь, целое общежитие женское под боком, каждый вечер новая лялька, - лепил он с ходу и сам верил в собственные выдумки. - Помню, это самое, слышь, Панас, помню, на танцы придешь, ляльку какую-нибудь снимешь, а по дороге до общаги, ясное дело, это самое, бля, в кустах ее где-нибудь зажмешь, проводишь, бля, а из окна другая машет, давай, бля, лезь ко мне ночевать. Прикинь, какая, бля, на фиг, житуха была!

- Горазд ты .издеть, Прохор! - не выдержал Титов. - Все полтора года, что тебя знаю, мозги этими общежитиями канифолишь, а сам, бля, поди, бля, до армии и за сиську не держался, бля.

- Сам ты, бля, не держался! - завелся с пол-оборота Прохор, впрочем, соображая, что сейчас припрут его к стенке за явное и наглое вранье.

- С таким свистком, как у тебя, на бабу, если и залезешь, так все равно ничего она не почувствует. Как карандаш, бля, в стакане! - добил озабоченного приятеля Титов.

- Ты откуда знаешь?! - насупился Прохор.

- Велика военная тайна! В бане что ль не мылись?!

- Чирий, бля! Мать твою ..! - заорал ефрейтор Прохоров на сидящего недалеко солдата. - Мы сколько, бля, будем чай ждать! Готов? Так неси, бля, сюда, пока я, бля, не встал! Считаю до трех... Раз, бля,.. Два, бля,..

Худосочный, белобрысый боец Чириков схватил голыми руками горячие кружки, подбежал на счет три.

- А где, бля, джем, бача? - въелся в него глазами Прохор.

- ?..

- Считаю до одного с половиной! Время пошло! Раз...

- Да ладно, - вмешался Панасюк. - Свободен Чирий! - и после того, как боец отошел, добавил: - Загонял бачу. Он только сменился. Пусть отдохнет! А то на посту фазу давить будет, заснет и привет.

- Пошли вы все на ...! - обиделся Прохоров, сорвался с кружкой чая, цедя на ходу: - .бтыть, друзья, бля, называется! Да если б я, бля, козла этого не с.издил, вы бы щас тут все ... сосали!

- Постой! - крикнул вдогонку Панасюк.

- Пусть идет, - махнул рукой Титов. - Через пять минут отойдет.

Хлюпали чифирно-черный чай, что перекипятили на самодельном мангале цинковом ящике из под патрон. Обсуждали, как будут делать праздничный торт из печенья и сгущенки. Принято так, чтоб на дембель торт самодельный приготовить. Традиция. Сладкие думы о дембеле отражались на лицах Панасюка и Титова, а Прохоров, подколотый и уязвленный друзьями, слонялся по позиции, прихлебывал чай, обжигая губы об алюминиевую кружку, покрикивал то тут, то там на молодых.

Отдыхавший после ужина с сигаретой во рту Шарагин услышал одиночный выстрел.

- Ну-ка, узнайте, кто стрелял и доложите! - приказал он рядовому Мышковскому, который вздрогнул от выстрела, а еще больше от резкого командирского голоса.

...физиономия такая, будто в детстве лицом на асфальт упал... он

терпит, который уж месяц терпит дедов... ничего, Мышковский, мы

сделаем из тебя десантника...

- Ефрейтор Прохоров стрелял, товарищ лейтенант, - доложил запыхавшийся от бега солдат. - Чтобы духи из кишлака нос не высовывали. Профилактика, сказал.

Прохоров уселся на позиции со снайперской винтовкой, скомандовал зашуганому бойцу:

- Бурков, бля! Пулей к сержанту, скажи, что я зову сюда.

- Так я на посту, мне нельзя...

- Что-о-о? О.уел в атаке, бача! Одна нога здесь - вторая там!

Вначале, для разминки, баловались - по камням, по кустикам палили, пристреливались с высоты горки. Надоело просто так. Предложил тогда Панасюк спор, чтоб веселей было:

- На пять чеков, давай! Давай, Прохор, кто, бля, ишака того завалит.

Прохоров промахнулся, расстроился, обозлился вконец. Панасюк, который ишака шлепнул с первого выстрела, отвалился назад, на камни, вытащил из пачки губами сигарету, а неудачник-дедушка, весь на взводе от досады, рыскал прицелом по кишлаку, надеялся, что высунется кто-нибудь живой, животное какое домашнее в прицел попадет или афганец, и тогда можно будет по новой с Панасюком замазать, пять чеков, целых ПЯТЬ чеков! отыграть.

Шарагин после чая пошел отливать, и следил, как возятся с винтовкой дедушки, как надулся, выпучил глаза и покраснел Прохор, как полез в карман, вытащил и протянул сержанту деньги. Застегивая на ходу пуговицы ширинки, побрел он к стрелкам. Захотелось самому пострелять.

- Прохор, гляди, старуха выползла! Нет, чуть правее, - подсказывал сержант.

- На тех же условиях? - заволновался Прохор.

- Конечно! Война идет - не .уя по улице гулять! Так ведь, тварыш лейтенант?

- Кишлак все равно приговоренный, - добавил Титов. - Сколько уже долбила его артиллерия. Духовский кишлак, правильно, товарищ лейтенант?

- Пожалуй.

- Щас, бля, сделаем душару! - веселился Прохоров.

Солнце клонилось к закату, и женщина в парандже отбрасывала длинную тень, которая тянулась следом, цепляясь за дувал, словно не пускала, зная, что случится беда.

- У-у-х! - улетел в кишлак 7,62.

Старуха застыла, будто задумалась о чем-то, и стекла на землю, перевернулась на бок и замерла навсегда.

- Не долго мучалась бабуся! - заржали подтянувшиеся к позиции солдаты.

- Может вы теперь, тварыш лейтенант? - предложил Панасюк. - Я вам, хотите, разрывной заряжу?.. - А сам отошел на несколько шагов за сияющим от успеха Прохоровым, отдал ему пять чеков. Так и остались они стоять, наблюдая, как устраивается на спальном мешке командир, как, широко раскинув ноги, ищет упор локтями.

- Вон, вон там, товарищ лейтенант, слева у дувала, - подсказывал прилипший к биноклю Титов. - Дух у дувала, видите?

- Вижу...

Не остановил вошедших в раж дедов, согласился молча, что кишлак духовский, приговоренный значит к смерти, и нечего поэтому жалеть жителей. Согласился, и потому теперь сам стал участником этой "игры", лежал с винтовкой, уставившись сквозь прицел на старика, который выглядывал время от времени из-за дувала.

...прав Панасюк: война идет - не фига по улице гулять...

война идет, значит либо мы их всех уничтожим, либо они нас

прикончат... ведь эти же самые "мирные жители", и стар и

млад, ненавидят нас, дай им шанс - кишки вилами выпустят,

намотают на вилы и оставят всем напоказ... духам, суки,

помогают, шляются туда-сюда, вроде на поле идут работать,

а сами, твари, замыкатели на фугасах расставляют...

Шарагин прицелился, и все-таки решил для себя, что не станет убивать старика, что выстрелит над головой, и на выдохе потянул на себя курок. Стрелял он из винтовки лучше всех на курсе. Попасть с такого расстояния не сложно - больно уж легкая добыча.

...живи дед...

- Спорнем, промахнется.. - шептались за спиной у командира бойцы.

- ...

- Сдрейфил?

- Нет... Давай, на десять чеков, - голос Панасюка.

Шарагин вновь прицелился. Капелька пота отделилась от волос, поползла мимо уха, соскользнула на щеку и дальше на приклад винтовки. Он затаил дыхание. Он не понимал, отчего вдруг засомневался. Кожей пальцев чувствовал Шарагин, как упрямится курок, уперся, не соглашался.

- ...долго целится, бля, точно мазанет, - дразнил голос Прохорова.

Грохнул выстрел. Старик оторвался от дувала, протянул, падая вперед всем телом, пару шагов по инерции.

- Ха! Загнулся! - возрадовался Панасюк.

- Вот это класс! Точно в чайник! - поддержал Титов, впившись биноклем в кишлак. - Голову снесло, как не бывало! Осталась одна челюсть на шее висеть!..

x x x

Бронемашины зажали селение в тиски; заковыриваясь вовнутрь, полезли на прочесывание кишлака десантники. Солдатики группами растекались по пыльным кривым улочкам.

...пустой кишлак, точно пустой... и артиллерия лупила по

нему... давно все ушли отсюда... хотя, кто их знает?..

У крайнего дувала лежал ишак, вздувшийся на солнцепеке от гнилых соков и смахивающий на бочку, к которой прикрутили для потехи резные балясины ноги. Животное источало удушливый запах, и пакостный, липкий душок этот расползался на десятки метров.

Сдерживая рвотные порывы, солдаты обходили его стороной, будто опасались, что затвердевший, как цементная стяжка, набухший до уродства ишак, вдруг лопнет и окропит их вонючей трупной гнилью.

Цепочки вооруженных людей втягивались в кривые улочки, где не хватило б простора для бронетехники - непременно застряли бы БМП, и сделались легкой добычей.

Новички, пугливо озираясь, крадучись, бочком, выставив вперед темно-стальные, переливающиеся на солнце стволы, ожидая в любую секунду нападения, стопорили движение, подпирая спинами глухие стены дувалов. Без опыта, действуя лишь на страхе и азарте, замешанном на тревоге перед неизвестностью, они надеялись только на реакцию, рассчитывали незамедлительно застрочить, и выпустить весь магазин.

Бывалые же бойцы, как хищники, прислушивались, оценивая каждое мгновение свое положение относительно вероятного противника, тут же прикидывая наилучшее и наиближайшее укрытие, чтоб, если уж и выстрелит кто, то первым делом юркнуть туда; нутром внюхивались они в настроение кишлака, в дыхание его, и выверенными движениями лезли глубже, чтобы закончить "чистку", и вырваться из молчаливого, затаившего на советских зуб, чужого саманного царства.

Шли скоро, но осторожно, опасаясь мин и растяжек. Щупали глазами землю. Лабиринты дувалов уводили в самое чрево кишлака.

Частично поселение развалилось от артобстрелов: рухнули некоторые крыши, попадали серые глинобитные стены, на месте окон зияли черными пятнами дыры. Кое-где, на внешне уцелевших домах, висели маленькие китайские замочки - верный признак, что хозяева ушли, сбежали, предвидя недоброе, но надеялись когда-нибудь вернуться.

- Проверить!

Вышибли дверь.

- Сычев, за мной, - командовал Олег. - Титов, Мышковский! Проверить напротив, во дворе.

- Все чисто!

- Съ.бались духи!..

Капитан Моргульцев снял панаму, вытер рукавом пот со лба, развернул на броне карту:

- "Чесать зеленку" - все равно что редкой, бляха-муха, расческой выгонять из головы вшей... Ладно... С этих направлений будут действовать афганские части. Нам приказано двигаться вот здесь, - он ткнул пальцем в закрашенное зеленым цветом пятно с прожилками дорог.

- Ну их в жопу, "зеленых"! - Чистяков харкнул и сплюнул сквозь зубы, раздавил плевок ботинком. - Что мы без афганцев не можем? Всех духов распугают!

...хочет в последний раз кровью напиться, а духов нет, некого

убивать...

Мелькнула догадка у Шарагина.

- Товарищ старший лейтенант! - взвизгнул замполит. - Хватит вые... - он оборвал себе на полуслове, - хватит настроение показывать! Это наши боевые союзники!

Чистяков прикусил губу, исподлобья глянул на Немилова, выпалил:

- Тебе что, блядь, больше всех надо?!

- Отставить, бляха-муха! - вмешался Моргульцев. Он поставил каждому взводному задачу. - По машинам!

- Я это так не оставлю! - возмущался замполит. - Я не посмотрю, что ему заменяться! Это что же за пример для остальных?!

- Не трогай его, - посоветовал Моргульцев.

Бээмпэшка Шарагина перепрыгнула через арык, краем брони резанула дувал, заспешила прочь от кишлака.

Они полезли дальше в долину, и в "зеленку", вдыхая нездоровую, жирную пыль брошенных духами кишлаков, распахивая гусеницами бронемашин бывшие духовские владения, вытесняя и преследуя духов; и продвижением своим отбрасывали банды от насиженных мест, выдавливали из долины, гнали на подобных себе же охотников, хотя и знали, что, как только закончится операция, и уйдут, те духи, что вырвались из кольца, и новые с ними, вернутся, и обживут все заново, и никогда не будет в этих краях главенствовать революционная власть.

Неподвластные, непокорные, замеченные в измене и неверности, иногда просто по ошибке, свойственной военному времени, кишлаки методично обрабатывались советской авиацией и артиллерией. Орудийные залпы валили, выкорчевывали мусульманские надгробья, трепещущие на ветру флаги. Потрошили снарядами кладбища и жилища нехристей, очищали афганские горы, и равнины, и пустыни от душманов, от скверны, расчищая место для строительства новой, светлой жизни. Надеялись шурави когда-нибудь окончательно стереть мятежные селения. Кишлаки рушились, горели, разваливались, но почему-то не исчезали совсем. Как зарубцевавшиеся язвы лежали они на горных склонах, и в "зеленках", и вдоль дорог, - немой укор, зловещие и не прощающие того, что с ними сделали, готовые отомстить за жестокость, с которой в одночасье, без сомнений и колебаний, расправлялись с ними пришедшие с севера, привыкшие всегда поступать по-своему шурави.

За длинным, местами сильно понадкусанным, словно яблоко, дувалом одиноко торчало корявое дерево, обезглавленное во время бомбо-штурмового удара, но живое еще. Оно пугливо выглядывало после ураганного обстрела.

...как тот старик из-за дувала...

Привычное, относительно безопасное течение жизни, сопровождавшееся гулом солярных двигателей и дрожью брони, вдруг оборвалось. Из-за дувала по первой БМП шандарахнул гранатомет.

...будто огненный шар...

отделился от дувала, рядом с тем местом, где торчало дерево, а через мгновение броня под Олегом вздрогнула. Угодили в каток, машина разулась слетела гусеница.

Тю-тю-тю... свистели от обиды промахнувшиеся духовские пули. Солдаты сыпались вниз, жались к земле, распластались в пыли, ныряли под гусеницы. Каждый хоронился как мог.

Захлебываясь от ненависти и желания покосить побольше людей, оголенных, раскрывшихся в прыжке с брони, колотил пулемет.

Сержанта Панасюка срезало на лету. Он спружинил с машины и рухнул тут же вниз мешком, брякнулся на спину; каска укатилась прочь, рука вцепилась в автомат.

И вскрикнуть не успел сержант, только едва слышно, как-то для себя одного, крякнул, прежде чем натолкнулся всей тяжестью длинного костлявого тела на твердь земли.

В накатившейся предсмертной тишине впервые за полтора года войны расслабился и успокоился сержант, будто домой вернулся и завернулся в одеяло, укутался с головой и заснул.

Подполз здоровяк Титов, уволок его за БМП, содрал броник и тогда только увидел проступившее на ткани красно-черное пятно.

Бой отделил взвод от остального мира, оглушив автоматными очередями, ослепив разрывами; густым роем метался свинец.

Шарагин растратил второй рожок, заменил его, обернулся, не понимая, почему молчат пушки БМП. Башня ближайшей крутилась вправо-влево. Контуженый, словно пьяный, Прохоров не разбирал откуда ведется огонь, где засели духи. Наконец, наугад, залепил очередь: К-бум! к-бум! к-бум!

К-бум! к-бум! с запозданием изрыгнула в кишлак несколько снарядов и вторая боевая машина пехоты.

...так им сукам!.. за.уячь еще разок!.. пока не очухались!..

Легче сразу стало на душе. Теперь колошматили в ярости из всех стволов.

Покрывшись разрывами, кишлак смолк. Видимо духи отходили. Но солдаты продолжали поливать местность из всех имеющихся в наличии видов оружия, будто осатанели. Затем стрельба угасла, поочередно затихали раскалившиеся стволы автоматов.

Смерть, уже было навалившаяся из ниоткуда, почти восторжествовавшая, отступила из-за ожесточенного упрямства солдат, успев прихватить, утянуть сержанта Панасюка.

Он лежал с еле угадывавшемся на лице выражением то ли обиды, то ли досады, поджав ноги и переломившись в поясе, как сухой треснувший сучок, жалкий, хрупкий, простреленный в бок, как раз в то место, где не прикрывал бронежилет.

Шарагин психовал, материл радиста, тот, брызгал слюной, вызывал вертолет. Небо-то было чистое, ни облачка, а вертушки не шли. Время бежало, вырывалось из под контроля, и вместе со временем, вместе с быстротекущими минутами, жидкими циферками сменявшими друг друга на купленных к дембелю часах на руке сержанта, черных, кварцевых часах в толстом пластмассовом корпусе, вместе с теми минутами гасла всякая надежда.

- Где же они, гады! - метался Шарагин, и никто не мог его успокоить. ...у меня "карандаш" загибается! - кричал он в пустоту эфира.

Титов, Прохоров, другие солдаты поочередно всматривались в далекий перевал, надеясь выискать вертолеты, и переводили взгляды на Панасюка, замечая, как отчаливает он, не попрощавшись, на тот свет, как сдается, оказавшаяся в тупике, не в силах ни за что зацепиться, жизнь. Испуганно таращили глаза на умирающего товарища молодые бойцы, словно и не признавали его больше, настолько беспомощным, безвластным над ними теперь выглядел сержант.

Солдатня разбрелась, курили, жевали сухпаи, приглушенно разговаривали, и каждый про себя думал: во, бля, не повезло...

От бессилия сделать что-либо, взводный моментами впадал в отчаяние. Когда сержант последний в жизни раз приоткрыл глаза, Шарагин подумал:

...все будет хорошо... погодь, не умирай только...

Хотя очевидно было, что не выкарабкается сержант; и в ту же секунду где-то и вовсе запрятано пока, намеком, тоненькой иголочкой едва заметно уколола мысль о смерти собственной, от которой он тут же, естественно, отмахнулся, не веря и не соглашаясь с подобной участью, однако, на всякий случай, пожелал самому себе концовку быструю, без мучений.

За пятнадцать минут до прихода вертушек Панасюк умер. Лейтенант Шарагин сидел рядом с мертвым бойцом, сам изможденный, опустошенный, молча проклиная впервые за время службы в Афгане войну, ругал себя, мучился, будто мог он остановить те пули, что впивались в человеческие тела, или разогнать туман на другом конце перевала, чтобы быстрей пришли вертолеты, и успели донести до госпиталя сержанта.

Глава четвертая. ЧИСТЯКОВ

Епимахова он впервые увидел, когда вернулся в полк после проводки колонны, и усталый тащился к модулю, мечтая только о двух вещах - успеть помыться в бане и опрокинуть стакан водки. Женька остановился в городе, купил в дукане несколько бутылок. Как чувствовал, что проставлять придется.

Новичок в лейтенантских погонах, одетый в "союзную" форму, которую в Афгане давно не носили, заменив ее на специальную - "эксперименталку", так сказать для новых военно-полевых условий, следовал за солдатом к штабу полка. Солдат нес чемодан, перекосившись под его тяжестью, и сумку, а лейтенант, зажав под левой рукой шинель, в свеже скроенном кителе, ступал следом.

...никак заменщик Женькин прибыл...

Шарагин отпер висевший на двух загнутых вовнутрь гвоздях китайский замочек, купленный в дукане после того, как они потеряли единственный ключ от врезного замка, и вошел в тесный предбанник.

Поставил у стенки автомат, опустил на пол рюкзак, дернул устало шнурки, принялся стягивать с ног ботинки, и, ленясь наклониться и расшнуровать до конца, цеплял носком за задник, пока не стащил с одной ноги. Затем то же повторил со вторым ботинком. Отбросил занавеску, отделявшую предбанник, в котором с трудом умещался один человек, протиснулся в комнату. Здесь, с прилепленными к стенам фотографиями родных, картинками из журнала "Огонек", жили взводные и старшина роты.

В комнате стояли стандартные железные кровати вдоль стен, стол, три стула, покосившийся без дверцы шкаф для одежды. Под окном тянулась отопительная труба и тонкая, плоская батарея, которая не раз протекала, потому как насквозь проржавела. Из батареи в нескольких местах торчали выструганные деревянные клинья, забитые в места, где вода вырывалась наружу. Зимой они часто мерзли, кутались в бушлаты, и нагреватели самодельные не помогали. С потолка свисала одиноко лампочка Ильича. Бушлаты висели на вбитых в стену гвоздях. На столе, рядом с двухкассетным магнитофоном, разбросаны были старые газеты, пепельницу заменяла наполовину обрезанная жестяная банка из-под импортного лимонада "Si-Si".

...полотенце взял, мыло, сменное белье... порядок...

Форсунка с боку бани молчала, остывала.

...опоздал...

Обычно она громко шипела, выбрасывая пламя, нагревала парилку.

Шарагин освободился от задубевшей формы, пропахшего потом и

соляркой белья, давно не менянных, с дыркой на большом пальце, вонючих,

прилипших, присохших к усталым от путей-дорог ног носков. Выбрасывать

их он не стал. Постирал вместе с бельем, повесил сушиться в парилке.

Вода текла из соска душа чуть теплая, без напора, и, тем не менее он

наслаждался. Стоял минут пять, будто хотел пропитаться насквозь,

тщательно смывая, соскребая мочалкой с тела въевшуюся грязь, снимая

накопившуюся за время боевых усталость и нервозность, мылил

опушившуюся голову.

...еще раз что ли побриться наголо? хватит...

Стоя под холодным душем, скоблил он щеки, ругался, что плохенькое

попалось лезвие, сразу же затупляется от жесткой многодневной

щетины.

...отряд не заметил потери бойца... даже как следует расквитаться с

духами времени не хватило... духи хитрые попались, уходили от боя

горными тропами, подземными ходами... а Чистяков своего добился,

пострелял напоследок... батальонная разведка в плен взяла троих...

одного душка шлепнули по дороге...

Гибель Панасюка все эти дни преследовала Шарагина своей простотой и неожиданностью, а война, ранее наполнявшая воображение особым колоритом, целой гаммой восторженных красок и увлекательным разнообразием звуков, обрела поблекший, почти однотонный окрас.

Если раньше она подразнивала и манила беспорядочной стрельбой, попугивала издалека разрывами снарядов, предупреждала о скрытой опасности минными подрывами, которые оставляли контузии, но не калечили, и не убивали, то теперь впервые царапнула за живое, резанула очень больно и всерьез. Война вдруг не на шутку навалилась отовсюду, серьезная, настоящая, беспощадная. Отныне стала подглядывать за каждым в отдельности смерть, бродить рядом, шептать что-то, неприятно дышать холодком в шею.

Баня остывала. Шарагин плеснул несколько ковшиков на камни, лег на верхней

полке, потянулся, закрыл глаза, расслабился. И чуть было не заснул. Однажды

подобное случилось с Пашковым, который, крепко выпив, отправился париться да и

заснул на верхней полке. Если б не приставленный к бане боец, Пашков бы в

вареного рака превратился. Прапорщик, когда его добудились, чуть шевелил усами,

и никак не мог сообразить, где же он. Потом неделю пил только минеральную воду.

Когда Шарагин достаточно отмок и отмылся, и свежесть в теле и мыслях ощутил,

...будто заново родился...

и вышел в раздевалку, и уже стоял на деревянных настилах, босой, в одних трусах, тогда и заломило всего внутри, скрутило. Заговорило мужское.

Чтобы не оконфузиться перед другими офицерами, пригнулся, сел на лавку, поскорей натянул брюки.

Последние месяцы он и забыл про это, а нынче, после бани, потянуло на женщину. И так сильно, что зубы скрипели!

...двумя руками не согнешь...

В полку женщин по пальцам пересчитать можно, да и те давно все распределены. Спарились, пообжились с офицерами, не подступиться.

Шарагин оделся, вышел на улицу, закурил.

..."слону" легче!.. те из них, кто позастенчивей, чтоб не застигли

врасплох, дрочат скрытно, на посту, когда еще солдат один

останется? или в сортире, по соседству с говном... а мне

что делать? за деньги я не умею... только водкой остается глушить!.. у

Женьки как-то легко получается, без разведки - в бой, и одержал

победу над очередной барышней... и на следующий день забыл, а я

так не могу...

...что вообще нужно мужику на войне?

рассуждал он, возвращаясь из бани,

"жратва, ордена, водка и бабы!" - как говорит Моргульцев...

со жратвой более-менее, орденов на всех не хватает,

впрочем, как и водки, и особенно баб... завезли б на

всех, чтоб не думать об этом!.. хорошо, хоть заменщик

объявился, нальют!..

Дневальный на тумбочке вытянулся, доложил, что прибыл заменщик старшего лейтенанта Чистякова, и что рота отправилась на прием пищи.

Шарагин развесил постиранное белье, лег на кровать, повернулся к стене, к приколотому снимку Лены и Настюши. Серенький картон был неровно обрезан по краям до размера ладони, потому что некоторое время он носил его в кармане. Жена и дочка застыли в несвойственных, скованных позах перед объективом, чрезмерно прихорошившись перед съемкой.

Безвкусный провинциальный парикмахер сделал Лене "стильную" прическу, спрятав ее шикарные, распущенные длинные волосы. Она накрасила зачем-то губы и ресницы. Широко посаженные, яркие, всегда ласковые, теплые глаза, открытый лоб, чистое, трогательное лицо в данном случае застыли, будто заморозили Лену, сковали, напугали. Кроткая, беспомощная, но сильная любовью к нему, и тревогой за него, она смотрела вглубь объектива, словно старалась заглянуть в будущее, в тот день, когда он получит фотографию, чтобы сказать ему о любви, и тревоге, и обо всем, что окружает женщину, оставшуюся надолго без мужа, ушедшего на далекую войну.

Настюше же нацепили пышные банты, напоминавшие уши чебурашки.

...лучше бы дома снялись...

В момент, когда "вылетела птичка", они, конечно же, думали о папе, служившем в далекой стране, и тревога эта непроизвольная запечатлелась.

Раньше он никак понять не мог, чем так притягивают фотографии. Смотришь, бывало, на карточку, и все равно что путешествие во времени происходит: на маленьком картоне выхвачено мгновение человеческой жизни, такое крохотное, что чаще всего и сам человек не заметил его, не придал значения, будто улетаешь в прошлое, начинаешь жить в ином измерении.

Он закрыл глаза и представил парикмахерскую, в которую они ходили - на углу, у вокзала, чуть ли не единственная в городе. Потом - как ждали в очереди, с квитанцией в руках, и ни раз подходили прихорашиваться к зеркалу, настраивались улыбаться, и затем, нарядные вышли из фотоателье и пошли домой по грязным улицам.

... никак мама надоумила их фотографироваться...

Пролежал он в покое недолго. Одиночество в армии - большая роскошь. Дверь заскрипела. Вошел старший лейтенант Иван Зебрев, командир третьего взвода, и, в радостном ожидании предстоящей пьянки, сообщил:

- Заменщик Чистякова прибыл, - и добавил свое любимое: - Улю-улю!

- Знаю, видел.

- Женька вне себя от счастья. Прикинь, пылинки, с парня сдувает. Умора! Он даже в баню отказался идти, взял лейтеху под руки и скрылся в неизвестном направлении. Слушай сюда! Значит так. Мои "слоны", грым-грым, сегодня в наряде по столовой, все заряжено, все притарят сюда, честь по чести, после отбоя. Посидим, старик, классно, грым-грым! Давно чего-то мы не напивались. А? Ты чего-то сказал? Ты что, заболел?

- Устал. Есть что-нибудь выпить, прямо сейчас?

- Грым-грым, - Зебрев нырнул под кровать Чистякова, появился с бутылкой в руках. - Сколько тебе?

- Грамм сто...

Тяжело было пить технический спирт. Даже наполовину разбавленный соком или водой, отдавал он то ли керосином, то ли резиной, вставал поперек горла, а после бутылки такой гадости, иногда, покрывались люди красными пятнами.

- Хавать пойдешь? - спросил Зебрев.

- Нет, спасибо, Иван. Раз вечером будет закуска, не пойду.

- Ну ладно, я пошел мыться, и на ужин.

- Там вода заканчивается.

- Бывай!

Какое-то время Олег вновь остался наедине. Расслабившись от спирта, он достал и перечитывал последние письма жены. Лена никогда, ни в жизни, ни тем более в письмах, не жаловалась на сложности, писала только о хорошем, даже если этого хорошего было с крупинку за месяц, писала, что любит его и ждет. Рассказывала, как смешно говорит Настя, как быстро она меняется, как забавно наблюдать за детским восприятием мира, и непременно в каждом письме не забывала обмолвиться, что дочка очень любит папу, скучает.

Самому надо было сесть за письмо, но Олег никак не мог настроиться на это. На бумаге обычно складывались фразы общие, но теплые тем не менее, достаточные для человека близкого, переживающего разлуку и беспокойство. Он писал обычно сдержанно, коротко, из желания сберечь слова главные до возвращения.

...Лена поймет, Лена простит немногословие...

Вместить же в письме что-то скрытно-сентиментальное не решался из-за недоверия к армейским почтовым службам. Почта никогда не отличалась аккуратностью, особенно в военное время. Письма из дома часто опаздывали на неделю, а на оборотной стороне дважды встречался штамп "письмо получено в поврежденном виде". Это означало, что его вскрывали, проверяли, возможно читали. Иногда письма вообще не доходили. Предполагали в таком случае, что какой-нибудь стервец-солдат на почте в поиске денег - а в конвертах часто их пересылали - распечатал письмо и, ленясь заклеить, выкинул.

Грешили и на особистов, и он не хотел, чтобы про чужую любовь читал какой-нибудь сотрудник особого отдела, желая узнать, о чем это там думает гвардии лейтенант Шарагин.

В казарме, стоило ступить старшему лейтенанту Чистякову на крыльцо, начался переполох, отдрессированно рапортовали один за другим бойцы наряда. Приучил он их к этому, по струнке заставлял стоять.

Женька был "под мухой", раскраснелся,

...где-то уже успел хряпнуть...

вталкивал в комнату лейтенанта в союзной форме:

- Олежка! .бтыть! Ты чего лежишь? Подъем! У меня сегодня праздник! Глянь, кого я привел - заменщика!

- Очень приятно, Николай Епимахов, - проговорил новичок, застряв от нерешительности в предбаннике возле собственного чемодана.

- Проходи, проходи, - затаскивал его в комнату Чистяков. - Садись, скоро здесь будешь полным хозяином.

- Куда?..

- Да сюда, на стул. Стаканов надо побольше принести. - Суетился Женька. Он полез под кровать за бутылкой, удивился, что она уже почата. - От, бля, на полчаса отлучишься, кто-нибудь сразу на.бет!

- Что случилось? - не понял Олег.

- Водку кто-то скоммуниздил!

- Это я приложился.

- А-а... Ну, .бтыть! Правильно, - одобрил Чистяков. - Ладно, чижара, пить потом будем. Пошли тебе "хэбэ" все-таки получим. А то разгуливаешь по полку в союзной форме!

На проводах Чистякова Олегу сделалось грустно. С Женькой были связаны первые месяцы войны, Женька научил выживать в Афгане.

Впрочем, и лицо нового лейтенанта Шарагину понравилось, и это обстоятельство частично сглаживало грустный настрой.

Было в Николае Епимахове что-то детское, сразу располагающее, что-то чистое, наивное - в глазах, и длинных ресницах, подкупала не наигранная восторженность, некоторая стеснительность, и то, как он намазывал на хлеб толстым слоем масло, а сверху - привезенное из дома варенье и сгущенку из дополнительных пайков, и как запивал все это чаем, в который положил кусков шесть сахара.

...интересно, как он вообще попал в армию?..

Епимахов сменил-таки союзную форму, и теперь держался гордо, стараясь не помять выглаженную, но все равно местами топорщащуюся эксперименталку. По сравнению с другими формами на офицерах в комнате - выцветшими от множества стирок, почти выбеленными, - она выделялась зеленовато-желтой свежестью, пахла складской пылью.

- Классная форма! - не мог нарадоваться лейтенант. Как маленький, играл он с липучками на карманах. - Удобная, и карманов столько придумали...

- Удобная, - вставил Иван Зебрев, - только почему-то зимой в ней зело холодно, а летом запаришься...

Разливал Женька Чистяков, как виновник торжества, он же и тост предложил очередной:

- За замену! Долго я ждал тебя, бача!

...первые семнадцать тостов пьем быстро, остальные сорок

девять не торопясь...

Примерно так обычно складывалось застолье.

В коротких промежутках между тостами расспрашивали новичка о новостях в Союзе: где служил, с кем служил.

Десантура - это одно училище в Рязани и несколько, по пальцам можно пересчитать, воздушно-десантных дивизий и десантно-штурмовых бригад на весь Союз нерушимый, это как маленький остров, на который сложно попасть и еще сложней вырваться, где все друг о дружке все знают: либо учились вместе, либо служили, либо по рассказам. Замкнутый круг. Десантура - это каста, это элита вооруженных сил, это жуткая гордыня, это страшнейший шовинизм по отношению к другим войскам.

...десантура - это как мифические существа, спускающиеся с

небес... нет нам равных!.. "десант внезапен, как кара божья,

непредсказуем, как страшный суд"...

- А водку, мужики, где покупаете? - в свою очередь решил расспросить новых друзей Епимахов.

- В дукане, - сказал Шарагин.

- А-а? - Епимахов покосился на свой стакан. Перепроверил: - А я слышал, что часто отравленную подсовывают...

- Не хочешь, не пей! - встрял Пашков. - У меня лично и-му-ни-тет, - он нарочно подчеркнул это слово, мол, знай наших, тоже ученые! - выработался.

- Чего стращаешь бачу! - заступился Шарагин. - Не посмеют они в Кабуле отравленной водкой торговать. Все же знают, где покупали, в каком дукане.

- Если что - закидаем дукан гранатами, - пояснил Женька Чистяков.

Заканчивалась третья бутылка, когда пришел командир роты Моргульцев, и вместе с ним капитан Осипов из разведки.

Дверь в предбаннике резко распахнулась, кто-то закашлял. Очевидно было, что пожаловали свои, и все продолжали разговаривать и пить, как ни в чем не бывало, кроме лейтенанта Епимахова, который заерзал на месте, и отставил стакан, видно испугавшись, что в первый же день его застукали с водкой.

Не в курсе пока был Епимахов, что любое появление в радиусе пятидесяти метров от модуля кого из полковых или батальонных начальников сразу фиксировалось натасканными, привыкшими стоять на шухере бойцами из молодых, и заблаговременно докладывалось офицерам роты, чтоб не попасть впросак, не загреметь за пьянку из-за того, что какому-нибудь там придурку в политотделе не спится.

Капитан Моргульцев был чем-то озабочен и от того слегка агрессивен:

- Бляха-муха! Что вы мне наперстки наливаете. Достали! Ну-ка в стакан, давай, буде-буде, половину. Еще один стакан найдется? - прапорщик Пашков живо сбегал в умывальник, сполоснул кружку, поставил перед капитаном Осиповым. - Давай, мужики, рад, что все живы-здоровы! За тебя, Чистяков!

- Когда едешь? - хряпнув стакан, спросил Осипов.

- Теперь можно не спешить.

- Я думал, прямо завтра умотаешь.

- Завтра опохмелиться надо, передать все дела...

- Дела уже давно у прокурора! - попытался сострить Пашков, который был на подхвате: открывал новые консервы, убирал со стола.

- ...выспаться, собраться, - не прореагировал на шутку Чистяков. Зайти со всеми проститься...

- А вечером опять нажраться! Ха-ха-ха! - подколол Пашков и заржал как конь на весь модуль.

- Ты, Шарагин, кстати, своих расп.здяев пошерсти как следует. Чую, собаки, на боевых чарс надыбали. Бляха-муха! - сердито заметил Моргульцев. Накурятся дряни... Старшина наш, сам знаешь, ни хера не делает, - кивнул он в сторону Пашкова: - Только гранаты умеет в скорпионов кидать...

Все рассмеялись, кроме Пашкова:

- Никак нет, товарищ капитан, обижаете. У нас все в ажуре, никаких залетов!

- А вас не спрашивают, товарищ прапорщик! - рявкнул Моргульцев, - не .уя влезать, когда офицеры разговаривают!

- Старший прапорщик... - поправил Пашков.

- Это одно.уйственно! - выдавил ротный.

Пашков никогда не обижался. Он был немолод и хитер, как все прапорщики. Моргульцев как-то заметил, что "прапорщик - это состояние души", что "весь мир делится на две половины - на тех, кто может стать прапорщиком, и на тех, кто не может". Ротный старшего прапорщика Пашкова любил, но на людях кричал на него, чморил, как новобранца, обвинял во всех смертных грехах.

Пашков пил махом, не закусывая. По возрасту он был старше всех офицеров роты, но алкоголь, который он потреблял в избытке, оказывал на него эффект омоложения. Удивительно, что и с утра никто не замечал, чтобы прапорщик мучился с похмелья.

"Кость, - стучал пальцами по голове прапорщика Моргульцев, - что ей болеть!" На физзарядку Пашков выбегал после любой пьянки. "Не в коня корм", - обычно подтрунивал ротный, - "не наливайте вы ему, бестолку переводите драгоценный напиток! На халяву старшина и "наливник" с водкой одолеет за три дня запоя".

Щеки прапорщика после определенной "разгонной" дозы розовели, как на морозе, он оживал и наполнялся энергией, как автомобиль, в пустой бак которого залили бензин. И если б приказали в этот момент Пашкову, он поднялся б на вершину самой высокой горы в Афганистане, миномет бы втащил на спине, и дрался бы один против десяти душар, и победил бы!

Любимым словом старшины было "Монтана". Оно означало все - и одноименную фирму выпускающую популярные у советских джинсы, и восторг, и понимание, и согласие с говорящим, и радость, и счастье. Если же он был чем-то разочарован, то говорил: "это не Монтана!" Водка сегодня показалась ему чрезвычайно вкусной, настоящей, неподдельной, и он довольно произносил, вытирая усы:

- Монтана, настоящая Монтана!

Пашков намазал на хлеб толстым слоем масло, положил сверху добрый кусочек ветчины, откусил. От удовольствия скрытые под усами губы вылезли наружу.

- Якши Монтана! Дукан, бакшиш, ханум, буру! - на этом познания старшего прапорщика в области местных наречий заканчивались.

- Что вы сказали? - переспросил Епимахов.

- Народная афганская пословица, - с умным видом ответил Пашков.

- Дословно: "Магазин, подарок, женщина, пошел вон!" - перевел Моргульцев. - Больше ему не наливайте!

- Это почему же?

- Потому, что каждый раз, как я слышу от тебя эту идиотскую фразу, у тебя запой начинается!

Иван Зебрев от водки морщился, и потому лицо его выглядело поношенным, усталым, и повторял:

- Как ее проклятую, грым-грым, большевики пьют?

На что Моргульцев, как правило, откликался:

- Да, бляха-муха, крепка, как советская власть!

По ночам Зебрев иногда, матерясь, командовал боем, отчего просыпались Шарагин, Чистяков и Пашков; и все они понимали, ни разу не обмолвившись между собой, что Зебрев, если не убьют его, будет следующим командиром роты, потому что в этом невеликого роста, невзрачном, сереньком на вид человечке сидел упрямый, добросовестный офицер, который умением своим и трудом, и преданностью армии поднимется по должностной лестнице до командира батальона. Такие люди рождаются, чтобы со временем занять свое определенное место в Вооруженных силах. Иван Зебрев родился для того, чтобы стать комбатом, и по всем законам он должен был остаться комбатом и в тридцать, и в сорок лет, и на пенсию уйдет, а комбат в нем жив будет. На данном же этапе Зебрев мечтал о капитанских погонах, потому что, как он сам не раз подчеркивал, и в этот вечер повторил специально для Епимахова:

- На капитанских погонах, грым-грым, самое большое количество звездочек...

Женька Чистяков всегда запивал водку рассолом. Отказавшись от открывалки, он локтем вдавил крышку на банке, большими пальцами подковырнул ее, повыдергивал вилкой огурцы, словно рыбу в пруду трезубцем прокалывал, навалил огурцы в тарелку, а банку с рассолом поставил подле себя, и никому не давал.

Замкомандира роты по политической части старший лейтенант Немилов никогда не допивал до конца, оставлял на донышке. Немилова офицеры и солдаты роты не любили, не вписался замполит в коллектив. С первого дня он никому не понравился из-за маленьких, хитрых, вдавленных глубоко внутрь черепа, затаившихся глаз. По всему видно было, что приехал он в Афган из соображений корыстных и честолюбивых, и что в душе наплевать ему на сослуживцев, что презирает он всех. К тому же, будь он совершенным трезвенником, как порой следовало из пламенных выступлений на собраниях, товарищи отнеслись бы к нему с известной долей недоверия, но, тем не менее, возможно, простили б, сочтя за блажь, а поскольку Немилов всего лишь рьяно играл в принципиального коммуниста, следовавшего указаниям партии и нового генсека, товарища Михаила Сергеевича Горбачева, провозгласившего решительную борьбу с пьянством и алкоголизмом, и повелевшего даже свадьбы проводить без шампанского, друзья-товарищи презрительно воротили от замполита нос.

И все же, несмотря на надменность, высокомерие и показушные цитаты, не брезговал старший лейтенант Немилов выпивать по поводу и без, потому что выпить в Афгане всякому хотелось, но собственные деньги тратили на водку не все. При этом он чаще всего в компании молчал, что, в свою очередь, только лишние подозрения вызывало.

В целом отношение к политработникам было всегда неоднозначное, часто неуважительное, как к пятому колесу в телеге. Не любили их, и отодвинуть от себя старались подальше, отгородиться. Хотя, были и такие комиссары, что жили с командирами душа в душу, и дело делали исправно, и геройствовали на славу родине. Шарагин безусловно слышал о подобных людях, но сам лично за время службы не встречал.

Николай Епимахов после каждого тоста долго готовился, и, выдохнув воздух, вливал в себя дозу с трудом, и по всему видно было, что он не привычен к выпиванию в больших количествах, но старается угнаться за остальными. Новичок пьянел на глазах.

Моргульцев, у которого нижняя челюсть чуть выдавалась вперед, и которого дразнили из-за этого, подшучивали, что вода, мол, во время дождя в рот попадает, закусывал огурцами, хрустел, и получал от этого неописуемое удовольствие. У него был смешной лоб бугром, и много "крылатых фраз" и подколов заключено было под ним.

- Голова дана офицеру не для того, чтобы кашу есть, а для того, чтобы фуражку носить, - любил повторять ротный.

Служил он в Афгане второй срок. О первых месяцах после ввода войск в декабре 1979 года он никогда никому не рассказывал.

На капитана Осипова изначально не рассчитывали в этой компании, но легендарную "полковую разведку" приняли с радостью, вопреки известной поговорке, что непрошеный гость хуже татарина.

- Непрошеный гость лучше татарина, - поправился Чистяков, когда увидел разведчика.

Осипов глотал водку все равно что обыкновенную воду, и иногда подносил к носу луковицу и занюхивал. Недавно его разведрота накрыла караван с большим количеством оружия. И как нельзя кстати подоспел за прошлые заслуги орден. Вот он и обмывал его, который уж день. Осипов был невысок ростом, коренаст, крепкий орешек с жесткими волосами, подстриженными под ежик, с жесткими усами и чрезвычайно колючим и опять же жестким взглядом, взглядом одинокого волка. Даже будучи пьяным, разведчик не терял эту жесткость в глазах, взгляд не мутнел, а делался еще более колким.

- .бтыть, Василий, покаж орден, - протянул Женька Чистяков руку. Капитан Осипов с некоторой неохотой расстался с наградой. Женька не собирался рассматривать "железку", у самого был такой же. Чистяков хотел приятеля испытать, и потому спросил: - Обмоем еще раз?

- Чего? - не дошло до Осипова.

- Давай еще раз, - Чистяков уложил орден в стакан и залил водкой до края, не пожалел для приятеля. - Ну-ка, слабо, блядь?

- Не слабо!

- Мой заменщик, - похлопал Чистяков по спине Епимахова и указал пальцем на разведчика: - Капитана Осипова не забывай, далеко пойдет. Легенда полка! Что там полка, - дивизии! Легендарный, блядь, разведчик!

- Да ладно тебе!

- Этот человек скоро Звезду Героя получит. Я, блядь, сам слышал, командующий объявил: "Кто, блядь, первый "стингер" у духов захватит - сразу Героя даю!". Ты, бля, когда "стингер" захватишь, Василий?

- Работаем над этим.

- На, - протянул Чистяков стакан, и часть водки плеснулась через край. - Пей, Василий. Бог даст, и Героя получишь. Но это уже без меня. Я, на .уй, сваливаю отсюда... Хватит, навоевался! Всех афганцев не перестреляешь. Они, бляди, плодятся быстрей, чем мы успеваем их резать!

Капитан Осипов углубился глазами в полный стакан водки так, как будто решил прыгать с высокого моста в реку и вдруг задумался: снимать ботинки, или ну их на фиг? Наконец собрался с духом и прыгнул... Он поперхнулся, но продолжал глотать. Волосы, подстриженные под ежик, будто напряглись и встали торчком. На горле выпирал кадык, который ходил взад-вперед, как затвор автомата, пропихивая водку. Стакан наклонился, поднялся вверх дном, вот уже орден осушился, заскользил по стенке, ухватил его довольный капитан Осипов зубами, расплываясь в улыбке, усатый, похожий на моржа. Взял орден пальцами, убрал в карман, откашлялся, и закусил куском ветчины, нарезанной по-мужски, толстыми ломтями.

- Баста, - Осипов накрыл стакан рукой.

- Хозяин - барин, - развел руками Женька, начавший разливать под следующий тост.

- Свой литр я сегодня выпил... - докончил мысль разведчик. - Надо, господа офицеры, меру знать!

- Вот и я об этом твержу постоянно, бляха-муха! - продолжил тему Моргульцев. - Выпили норму и по койкам!

Несколько месяцев назад Моргульцев вел себя иначе, проще, по-приятельски, и не ушел бы, пока все не допили. Нынче же, когда метил на должность комбата, выдерживал дистанцию, отгораживался от подчиненных. К тому же, капитан считал, что прибывший в его роту лейтенант должен начинать службу со строгости и порядка, а не с пьянства. Но запретить праздновать отъезд Чистякова он, при всем желании, не решился бы.

Натянуто и нехотя просидел Моргульцев с четверть часа, однако, выпил за это время порядочно. Наконец, он поднялся из-за стола, сославшись якобы на дела, подхватил пьяного в дымину капитана Осипова. Засобирался и Немилов.

...давно пора...

На прощанье Моргульцев налил рюмку, с сильным выдохом опрокинул, рыгнул и на ходу уже подцепил последний в тарелке огурец, хрустнул:

- Я пошел, мужики. Чтоб здесь, бляха-муха, порядок был! Шарагин, ты самый трезвый. Отвечаешь головой!

- Не беспокойся, Володь! Все будет в порядке, - пообещал Чистяков.

- Пока, Володя! - вторя Женьке, проговорил закосевший совсем от водки и технического спирта, еле ворочая языком, и не соображая, что ротный еще не ушел, лейтенант Епимахов. - Классный мужик наш ротный! И вы, мужики, все такие классные...

- Встать, товарищ лейтенант! - вбежал с перекошенным лицом из предбанника Моргульцев. - Смирно! Вы, товарищ лейтенант, что о себе возомнили?! Ты, лейтенант, сперва свою бабушку научи через соломинку сикать! Ты кому это тыкаешь, сопляк?! Я с тобой детей не крестил и на брудершафт не пил. Вы поняли, товарищ лейтенант?!

Лейтенант Епимахов стоял, покачиваясь, собираясь что-то ответить, но вместо этого икнул. Офицеры грохнули со смеха, разрядив обстановку.

- Чего смешного-то? - не понял Пашков.

После ухода ротного Епимахова передразнивали и копировали. Он сидел сам не свой, в миг протрезвев, покраснев, как первоклассница.

Все в комнате были пьяными.

...а когда напьешься, еще больше хочется, замучил бы кого

нибудь в постели...

Шарагин пил весь вечер по полной, налегая на закуску, и наблюдал, сам почти в разговор не вступая, за Чистяковым и Епимаховым.

Лейтеха давился, но продолжал хлебать водку из опасения осрамиться перед новыми товарищами. Он слушал рассказы о Панджшере, то и дело теребил пальцами пшеничного цвета усы, поправляя их кончиком языка, глаза его, несмотря на хмель, искрились интересом.

Чистяков был ростом ниже Епимахова, но сложен покрепче, накаченный. Волосы его начали редеть, свисали на лоб короткими жидкими струйками, взгляд то медленно блуждал по комнате, скользил мягко, плавно, то замирал, тускнел. Когда он упирался этим взглядом в собеседника, он выдавал свои выцветшие, как форма, глаза, по которым не ясно было, переживает ли Чистяков то, о чем рассказывает, или нет.

Вспоминал хмельной Чистяков про ранение, как выковыривали застрявшие в разных местах осколки, и указывал пальцем на глубокую ямку в сантиметре от глаза:

- ...Еще бы чуть-чуть, блядь, и в роли великого полководца Кутузова можно было бы сниматься.

Историй разных о душманах Женька знал уйму, и с удовольствием повторял для заменщика, дабы знал лейтеха, что здесь настоящая война идет, а не в бирюльки играют.

Афганцев называл Чистяков "обезьянами" и неоднократно повторял, что вырезал бы всех поголовно, будь на то его воля.

- Всех-то за что? - напрягся Епимахов. - Крестьяне-то простые разве виноваты?

...еще один приехал сюда правду искать...

- За что? - взорвался Чистяков. - За то! За то, блядь, что твои крестьяне наших раненых вилами добивают! И на базаре отрезанные головы вывешивают на обозрение! Скоты!

...наивный мальчишка...

Епимахов поерзал на стуле, затих, а Женька поведал ему, как пленного духа расстрелял, и Шарагин вспомнил, при нем это было, как всадил Чистяков в духа весь рожок. Афганец валялся бездыханный, а пули ковыряли тело.

...Женька смеялся, а потом сплюнул и попал духу на лицо плевком...

Новому лейтенанту, безусловно, слушать про войну всамделишную было интересно, в новость, но и странно немного, жутковато. Жутковато не от того, что боевые офицеры так запросто рассуждают о том, как убить человека, и бахвалятся этим, и не от натуралистичности описаний, а из опасения, что нечто страшное произойдет и с ним, как с командиром взвода, о котором упомянул Чистяков - тот подорвался на первом же выезде. Как у любого нормального человека, екнуло у Епимахова что-то внутри при мысли, что впереди еще два года войны, и может произойти все, что угодно, например на первых же боевых пулю из "бура" получить.

- Старая винтовка начала века, - рассказывал Чистяков. - Духи из "буров" за три километра в голову попадают. Винтовки от англичан остались. Афганцы англичан в пух и прах разбили. Одну половину экспедиционного корпуса вырезали, вторая от гепатита скончалась...

Водка помогала перебарывать плохие предчувствия, и Епимахов, как завороженный, слушал дальше. Сильно нагрузили его - и рассказами, и спиртом.

Для него в этот вечер был только один настоящий герой, один истинный боевой офицер - старший лейтенант Чистяков, покидающий на днях Афган с боевым орденом.

Совсем иначе воспринимал рассказы друга Шарагин. Любил он Женьку, жалел, понимал, и в то же время иногда побаивался, потому что с головой у Чистякова, чтобы ни говорили, было не совсем все в порядке, впрочем, как и у многих, кто провел в Афгане весь срок, и не в штабе просидел, а воевал, по-настоящему и много.

Рассказывали, что Женька сильно переменился за два года. Приехал он в Афган добровольно, по рапорту, так же как и его брат Андрей.

...приехал, наверное, таким же зеленым и наивным, как лейтенант

Епимахов...

Веселей Чистякова во всем батальоне, а то и в полку, офицера было не сыскать. Жил он легко, служил добросовестно, воевал грамотно, смело, лихо, отчаянно, так что на медаль представление пошло через несколько месяцев. Комбат в Женьке души не чаял.

И вот однажды забрел Женька в гости к полковому особисту - они чуть ли не на одной улице в Союзе жили, - и наткнулся на специально подобранные фотографии со "зверствами душманов". Держал их особист, главным образом, как пособие для бойцов. Раз такое увидишь - навсегда передумаешь шастать за пределы части, с афганцами на посту и на выезде торговать, и на боевых дальше двадцати метров от позиций не отойдешь, за заставу шага не ступишь.

- Гляди, этот солдат, у которого звезда на спине вырезана, - купаться с заставы отправился, - обычно вкрадчиво начинал особист, уведя бойца в отдельную комнату, а вскоре начинал вздрючку: - И с тобой то же самое будет, но сначала тебя духи всей бандой отпедарасят, и жопу на фашистский знак разорвут! Тебя никогда в жопу не трахали? Нет? Хорошо, значит не педераст. А духи из тебя сделают педераста! А потом яйца отрежут!

В первую очередь особист обрабатывал новеньких солдат, которые, по его данным, доведенные до отчаяния произволом в казарме, колебались - то ли бежать куда глаза глядят, то ли застрелиться или повеситься.

Стращал, совал под нос солдатам снимки особист:

- Этого хочешь, идиот?! Не отворачивайся! Гляди у меня!

Если солдат застрелился - это еще полбеды, это можно при желании замять, списать на неосторожное обращение с оружием или как-то по иному объяснить. И вообще, в таком случае, непосредственный командир пусть выворачивается. А если солдат от отчаяния в горы подался - с особого отдела, в первую очередь, спросят.

В дверь постучали.

- Наливай чайку. Варенье возьми. Домашнее. Я на минуту, - особист выскользнул в коридор.

Чистяков зачерпнул варенье ложкой, облизал. Вкусное! Малиновое. Прямо как мама готовит. Положил варенье в стакан, потянулся к полуоткрытой папке, и, отпивая чай, равнодушно просматривал: вспоротые животы, кишки разбросаны, глаз нет, ножом, наверное, выковыривали, член отрезанный изо рта торчит, как кляп, головы отчлененные. Ничего особенного. В Союзе ужаснулся бы Женька таким картинам, здесь же привычное дело - на войне всякого повидал.

- Э-э, дай-ка я уберу, - забеспокоился, вернувшись в комнату, особист. - Это для служебного пользо...

Не успел докончить фразу особист, остановился посреди комнаты, потому что земляка вдруг передернуло, побелел Женька. На одной из фотографий как будто узнал брата. Присмотрелся к снимку. Он! Андрюха! Вернее сказать, голову отрезанную узнал, что лежала рядом с туловищем.

В "спецназе" служил Андрей Чистяков, в засаду их группа попала, никто не уцелел. Женька ездил на похороны брата в Союз, но все детали гибели выяснить не удалось. Темнили. О том что вытворяли духи с ранеными, о том, как надругались они над трупами, скрыли. Духи не церемонились с пленными. Кожу живьем содрали и на базаре, на солнцепеке, на всеобщее обозрение вывесили. Мучительно умирали ребята.

- И ты, падла, знал! Знал, что это мой брат! И бойцам фотки показывал как учебное пособие! Ну, ты ублюдок! - заорал Женька.

Всполошился особист, потребовал немедленно фотографию вернуть, угрожал.

- Ах ты тварь! Земляк, тоже мне, блядь! Все вы особисты твари последние! Не подходи! - замахнулся Женька стулом. Он зажал фотографию, потом запрятал в карман.

Разругались вдрызг, до драки дело дошло, и чуть не покалечил Женька особиста, глаза хотел выдавить. Взбесился:

- Только попробуй отобрать, сволочь, застрелю!

С тех пор, как узнал про брата всю правду, и свихнулся Женька слегка, тронулся. Озверел, ушел в себя. И мстил, весь оставшийся срок службы мстил за брата, безжалостно расправлялся с духами.

...Родители опасались, что загремит Андрюха в тюрьму, все по молодости со шпаной крутился старший брат, в драки ввязывался, забияка, и настоящую зековскую финку носил, мечтая испробовать ее в деле, и наколки на руках сделал. Женька его боготворил.

А вот ведь настоящий офицер вышел из Андрюхи, лихой командир, и то, что забияка по натуре помогло.

С пьянками завязал, увлекся спортом, поступил в Рязанское училище. Нашел себя парень в военном деле.

Минные поля Андрюха не обходил, напрямик пересекал. Кайф от этого получал.

Караваны брал мастерски, без потерь выходил из самых что ни на есть безнадежных ситуаций. Духи, если верить слухам, за голову "командора Андрея" обещали сто тысяч афгани, а то и больше.

Неувязочка только вышла однажды. Что там на самом деле произошло, дело темное. Факт, что рассвирепел один генерал, чуть под трибунал Андрея не отдал. "Подумаешь, духа одного не досчитались!", возмущался Женька. И представление на досрочное звание Андрюхе отозвали, и долго он еще в опале пребывал. Генерал тот оказался злопамятным. Когда группа Андрея в засаду попала, его посмертно на Героя командир выдвигал, завернули наградной, получил Андрей всего лишь орден Красного знамени.

Привезли Андрея домой в цинковом гробу без окошечка. Как в консервной банке. Ни открыть, ни заглянуть во внутрь. Стоял гроб в квартире на столе, чужой, холодный; мать царапала в надрыве ногтями крышку, умоляла открыть; так и не поверила, не увидев в последний раз сына своими глазами, что он действительно мертв; жалобно стонала мать, уткнувшись щекой в единственный портрет-фотографию сына, сделанный сразу после выпуска из училища.

- Оставь, не ходи, - попросил отец. - Ей надо выплакаться.

У Женьки, как у собаки Павлова, выработался рефлекс на духов. Он распознавал их сразу, по крайней мере, так ему казалось, и сомнения всяческие отвергал, а потом проверять было поздно и ни к чему; кончал чаще всего на месте, сразу после боя, в плен не брал;

...кровожадным варварам отвечаем тем же...

и никто не мог его остановить, даже Моргульцев. Ротный просто делал вид, что ничего не знает. Попробовал как-то Немилов, которому кто-то из солдатиков донес, пригрозить прокуратурой, и после пожалел, испугался.

...Женька его предупредил: "ты либо с нами, либо против нас..."

Однако, при всей ненависти к афганцам, бойцам Женька воли не давал, руки распускать и издеваться над пленными духами запрещал категорически, также как не допускал у себя во взводе мародерства, за любое воровство, пусть самое незначительное карал беспощадно.

Он один был и судьей, и мстителем, и палачом.

...и не погибни брат Женьки при столь трагичных обстоятельствах, не

изуродуй его тело духи, не превратился бы Женька в кровожадного

мстителя... это уж точно!..

Не пытались остановить Чистякова, потому как знали, отчего у него это все пошло, и понимали, что люто мстит он афганцам за брата, и сочувствовали.

...а кого не изменил Афган?..

Начиналось чаще всего с услышанного о жестокостях войны; позднее наслаивались, нанизывались увесистые, сочные, как хорошее мясо на шампур, собственные испытания и впечатления; и, сам того не всегда ведая, человек все дальше и дальше отодвигался от привычных для Союза ценностей, норм, заражался здешней, временной афганской моралью, грубыми нравами;

...как во времена монголо-татарского ига... сила становится правом...

то, что считалось диким там дома, в Афганистане незаметно становилось естественным, повседневным, обычным, как смена дня и ночи, как подъем и отбой.

Непомерные страдания и переживания за потерянных друзей, трудности полукочевного, непонятного по времени и по сути существования на чужбине, за сотни и сотни километров от родных краев, физические лишения, столкновение со средневековым варварством и дикарством, пережитые ужасы - все это притупляло чувства, притупляло жалость, притупляло врожденную, свойственную русскому человеку от природы доброту, и возрождало давно забытые, затерянные в глубине веков грубость, бесчеловечность, унаследованную древними предками от двухсотлетнего ига татарщины.

...вернется Женька домой, и все изменится, забудется,

останется позади, навсегда в прошлом... или я просто

успокаиваю себя?..

Чтобы прервать наступившее в комнате молчание, как бы между прочим, заговорил Женька Чистяков про последний рейд, подчеркнув, что прошел он удачно:

-...в плане выполнения социалистических обязательств по сбору "ушей". Я, бля, целый мешочек привез. Они уже подсохли... Для подарков собираю: на веревочку нанизываю, как бусы. Хочешь тебе, бача, подарю? На счастье, бача! - искренне обратился Чистяков, впервые за вечер улыбнувшись, к заменщику, и полез в боковой карман "хэбэ".

Лейтенант Епимахов ухмыльнулся, не сразу поняв о чем, собственно говоря, идет речь, и так остался сидеть с улыбкой на лице, верно думая, что это розыгрыш такой придумали новые друзья. Когда же до него, наконец, через пьяную голову дошло, что предлагалось ему в качестве первого афганского сувенира, он побледнел, уставившись мутными от водки глазами на развернутую тряпочку в руках Чистякова, где маленькой кучкой лежали коричнево-черные, скукоженные, как чернослив, человеческие уши.

- На, бача, они не кусаются, - совал уши Женька Чистяков.

- ?..

- Убери ты их на .уй! - рассердился Шарагин. - Сейчас блеванет и стол загадит... Достал ты всех этими ушами...

Женька как будто и не обиделся даже: хмыкнул, пожал плечами, сворачивая тряпочку, запрятал ее обратно в карман.

x x x

Чистяков улетел в Союз. Распрощались с дембелями. И рота прямо-таки обеднела, притихла, сделалась серой. Понуро, затравлено шатались по казарме новички, наводя на Шарагина тоску. Он присматривался к их сонным, мало что выражающим рожам, не припоминая сразу имена, фамилии, различая пополнение по курносости, по веснушкам, по оттопыренным ушам, недовольно косился на стесненные движения, раздражался неуверенностью молодых в обращении с оружием и техникой, но обнаруживал, хотя и редко, у отдельных новичков намечающуюся хваткость.

Постепенно он составил представление о пополнении. Кого-то, между делом, расспросил о жизни до призыва, и о родных, о ком-то узнал из личных дел; много-много маленьких, казалось бы, незначительных, мало что значащих деталей обнаружил, обдумал, взял на заметку. Он хотел твердо знать, и быстро уяснил, что определяет настроение того или иного солдатика, все ли годны к службе в Афгане, какая прилетевшая из дома весть беспокоит выезжающего на боевые молодого бойца.

Рано все же было загадывать, кто и на что способен, потому что только война в состоянии расставить все по полочкам. Как говорил в таких случаях капитан Моргульцев: "Весна покажет, кто где нагадил..."

Глава пятая. ЕПИМАХОВ

В первый вечер Шарагин не обратил внимание, не разглядел, что лейтенант Епимахов относился к числу тех людей, поговорив с которыми поближе, наполняешься сочувствием и отчасти даже некоторой жалостью, улавливая в глазах, за неистребимым, ни то юношеским, ни то совсем детским, интересом и азартом, какую-то отдаленную, еще не разыгравшуюся трагедию.

Новый взводный оказался не по-армейски начитан и образован. Кость армейская, вэдэвэшная, а сердце - мечтателя.

Завидя как-то по прошествии нескольких недель Епимахова в роли ответственного по роте, Шарагин усмехнулся:

- Такой массивный череп зажимать ремнями и портупеей - преступление! Пойдем, Николай, подышим свежим воздухом.

- Хорошо учился? - как бы невзначай поинтересовался, прикуривая, Шарагин.

- Да, неплохо, вроде бы, - заскромничал Епимахов.

- Все помнишь?

- Все...

- Ну так вот - забудь всю эту ахинею!

Из Епимахова ученик получился послушный, внимательный и благодарный; он впитывал советы жадно, как промокашка, и с вопросами не стеснялся больше: а что в такой ситуации обычно делают? а если так выйдет? Во все вникал до мелочей.

Только тянуло его больше говорить на другие темы. Как мальчишка (да мальчишкой он, по сути дела, и был - солдатам старослужащим почти ровесник!) заглатывал Епимахов все услышанное и тут и там о войне, все героическое и трагическое; о войне, что жила совсем близко, где-то за оградой части, и все видели ее много раз, все, кроме него.

Не терпелось, как водится новичку, Епимахову испытать, проверить себя в бою, под огнем, и награды, пожалуй что, мерещились, подвиги разные.

А в глазах, в этих голубых, не пораженных пока войной глазах, читался невысказанный Шарагину вопрос, почти по теме, но не совсем: "А ты сам много убивал? А что при этом чувствовал?"

Мелькал вопрос тот, да и нырял обратно - не решался лейтенант Епимахов вот так напрямую, в лоб спрашивать о подобных вещах, хоть и друзьями они уже заделались.

К тому же, ожегся он за первые недели, осторожней стал, сдержанней. Сперва поставлен был на место, когда, обманувшись офицерским братством, улыбками и добрым расположением, и будучи к тому же пьяным, капитана Моргульцева на "ты" назвал, затем послан был в "длительное сексуальное путешествие", то есть на три буквы, когда влез с рассуждениями в чужой рассказ.

- Философия твоя, лейтенант, нам не интересна, - сказал один офицер. Сопляк еще, без году неделя, а уже рассуждать лезет! Нам твои книжные цитаты не нужны, мы другие университеты проходили! А дальше обидней: - ...твоя философия, если хочешь знать, начинается с обеда, а заканчивается в сортире...

У Женьки Чистякова и спрашивать не надо было: убивал - не убивал? Возьми пересчитай ушки, а Шарагин - другой. Умел слушать внимательно, любил читать, если на то было время. Только он оценил привезенные Епимаховым книги. А остальные до сих пор смеются, и будут смеяться до конца его, Епимахова, службы в полку.

- Что это у вас такое тяжелое, товарищ лейтенант? - со свойственным прапорщикам отрепетированным уважением по отношению к офицерским погонам, с плохо скрываемой надеждой в голосе, предвкушая халяву, интересовался при знакомстве старший прапорщик Пашков, приподнимая и опуская чемодан новичка. - Пивка, наверное захватили? Умираю, хочу пивка!

- Не-а.

- Колбаса? Сало? - гадал немного разочаровавшись, но все же надеясь на чудо старшина.

- Нет. Вещи разные, а в основном - книги, журналы.

- Че-во? - не поверил ушам старший прапорщик Пашков. - Книги сюда тащили? Ты че, очумел? - не сдержался от неожиданного поворота Пашков, и перешел на ты. - Зачем они тебе?

Отчасти обидно где-то было новоиспеченному лейтенанту, что в таком тоне говорит с ним, офицером, прапорщик, но возраст Пашкова и тот факт, что прослужил он здесь в Афгане дольше, не позволяли Епимахову сердиться. К тому же они были в комнате одни.

Епимахов постарался представить его просто добрым и глупым, почти в двое старше себя, мужиком, к тому же Пашков действительно таким и был в жизни, и с первых минут это читалось на лице, пусть он и напускал на себя важность.

- Читать. Я так подсчитал, что на первый год хватит. Есть, кстати, очень интересные, детектив есть один... Потом достану, покажу.

- Дожили... На войну книги привозить стали. Ты только никому не говори об этом.

- О чем?

- Что книги тащил через границу. Тут, поди-ка, с полпуда будет, и одна бумага, - толкнул разочарованно Пашков сумку ногой. - Большую Советскую Энциклопедию всю притащил, что ли, или собрание сочинений Карла Маркса?

- Почему никому не говорить? - спросил Епимахов.

- Не поймут...

Понять мог только Шарагин. В этом Епимахов убедился сразу. Иным он был, не как остальные офицеры. Только с бойцами напускал строгость, а так дружелюбен, открыт, негруб, и циничен в меру. Да и кто бы еще стал с новичком разговаривать по душам:

- Ты думаешь, что сразу лицом к лицу с ними столкнешься? Не завидую тебе, если это будет так, если в глаза им живые придется заглянуть. Заглянешь - значит слишком близко подошел. Вряд ли потом кому пересказывать придется. Лучше уж мертвых духов после боя рассматривать... И не думай, никогда не думай, что хитрей их. Духи за тобой весь день могут наблюдать из укрытий, а как найдут слабинку, самое уязвимое место - так засадят туда. И вот еще... Не стесняйся быть дотошным и въедливым с бойцами. Не сюсюкайся на шею сядут. Если не можешь строгостью держать - бей! Мордобой на войне хороший воспитательный прием, профилактика против потерь. Видишь, что оборзели "слоны" - мочи их! Чтоб не разбаловались и вольничать не привыкли после Чистякова. За этими хануриками, знаешь, глаз да глаз нужен! Следи, чтоб бензин не сливали духам, чтоб броники не снимали на выезде. Сдохнет от пули - сам потащишь! Видишь, что не слушаются - зап.здячь в харю! Только силу они понимают, только силу! У Женьки они как шелковые были. И сберег их Женька. Теперь благодарны, что мочил их каждый день, живы остались...

- Но ты ведь не бьешь их, как Чистяков... - подловил Епимахов.

- Вот прослужишь здесь с полгода, тогда решай, либо по печени солдата бить, либо на "Вы" называть... Я, кстати, ты меня просто не видел на боевых, но я, если надо будет, могу похлеще Женьки двинуть, если за дело...

- Знаешь! - переключился Епимахов, и с выражением маленького озорника и проказника рассказал: - Вчера после отбоя, только свет погасили, по потолку казармы топот. Я уж думал прямо целое стадо мышиное несется в другой конец модуля пожрать. Обгоняют друг друга. Боятся опоздать к столу. Лапами скребут по фанере. Бойцы из наряда, знаешь, что придумали? Они уже, оказывается, с полсотни мышей уничтожили, мышеловки расставляют.

- Женька особенно любил это дело.

- ...а вчера слышу - щелчок. Подбежали. Попалась мышь! Честное слово, такая радость была! Бойцы визжали, как дети.

- Да они и есть дети...

- Они мышь в ведро пустое посадили, а сверху бензинчиком из банки брызнули, я боялся, что пожар будет, ничего, и спичку кинули! У-у-й! Ты б видел! Мышь воспламенилась, больно, наверное ей, горит вся, и носится по дну ведра, как очумевшая! И все ржут! Такой факел прямо получился!

- Ты, давай-ка загляни, - Шарагин кивнул на модуль, - все ли там в порядке, и пошли на обед. Есть хочется.

В курилке возле столовой, под масксетью ждали обеда проголодавшиеся офицеры и прапорщики.

У штаба же полка, расправив плечи и выпятив грудь, картинно вышагивал, будто богатыря былинного изображал, подполковник Богданов, оставшийся на время за командира в части. Все в курилке поглядывали на бравого офицера с кулачищами, подобными баскетбольным мячам.

- Говорят, он кулаком духу в чайник однажды заехал и тот сдох сразу...

...неприятный взгляд у подполковника... мурашки по

коже... деды при его виде стягивают за спину отвисшие ремни...

боятся.. уважают... строг не в меру Богданов... и редко справедлив...

самодур... поставят на полк - сдохнем здесь... такие командиры

только о званиях и должностях мечтают...

- ...сдалась тебе эта Югославия, Петрович! - громко говорил прапорщик. - Чего ты там будешь делать?

- В военторге эти вишни югославские в банке продают. Как их там? Юготутун на банке написано.

- Ну.

- Хочу поехать на завод в Югославии и посмотреть, каким образом они все косточки из ягод вынимают.

- Наверняка машина у них там это делает, - предположил капитан Осипов. - Действительно интересно, я и не задумывался никогда...

- Или сидят вручную выковыривают.

- Не-е-е, вручную, столько банок, не-е, тяжело.

- А что?! Запросто. Ты знаешь, сколько взвод солдат может картошки начистить за час?

- Мешков пять.

- Какой пять?! Десять! Только .издюлей надо отвешивать чаще.

- А за ночь - несколько тонн! - все согласились с ним, закивали.

- Так что в Югославии у них тоже запросто солдат для этого дела используют. А что?

- Ё-о-о! - глаза офицеров и прапорщиков метнулись в сторону полной молодой женщины. Она шла к столовой.

- Новая официантка!

- Во, гляди, Якимчук, какая жопа! Сколько сала! Тебе столько за год не сожрать! - начал кто-то словоохотливый.

И дальше понеслось-поехало:

- Вот это станок! На взвод за раз хватит!

- Да, старина, секс-бомба замедленного действия.

- Не-е, это не по мне...

- А тебе никто и не предлагает...

- В Афгане, брат, выбирать не приходится. Что уж достанется...

- Рядом с такой жопой и зимовать не страшно. Всю казарму отопит.

- Где ее только отыскали?

- Так это вместо Люськи...

- Какой Люськи?

- Ну, помнишь, Люська-официантка, сисястая такая была?

- А-а, ну, помню.

- Она и проработала всего ничего, под Богданова легла.

- Ну, этот до женщин горазд! Кобель!

- Только он недолго ее попользовал. Она генерала из штаба армии охмурила, пока Богданов на боевых был. Генерал ее и перевел куда-то, поближе к телу. Говорят, врут конечно, но кто знает, ее к медали генерал представил.

- Ну-ну: "Ивану за атаку - .уй в сраку, а Машке за .изду - "Красную Звезду..."

- Во-во, я говорю, эту тоже скоро подмет под себя какой-нибудь полкан.

- Да кому она такая жирная нужна?!

- Не могли постройней на пересылке отыскать! Я неделю назад за "слонами" ездил, мать честная! Какие там бабы прилетают! Я тебя укушу! Загляденье! А это что такое?! Каждый день видеть толстый зад в столовой! Она ж между столиков не протиснется. Тьфу, стошнит... Я больше в столовую не ходок!

- Тебя никто не гонит.

За официанткой захлопнулись двери столовой, когда разразился молчавший ранее седовласый прапорщик. Затянувшись глубоко дымом, философски заметил прапор:

- Зря, зря вы, хлопцы, смеетесь... На каждую бабу в Афгане найдется мужик. Ни одна не останется без дела. И этот станок найдет когда-нибудь свой рубанок...

- Уж не ты ли, Петрович?! - засмеялись над прапорщиком все собравшиеся. - Тогда, глядишь, вскоре весь шелк парашютный из полка ей на трусы пойдет!..

Бычки полетели в гильзу от снаряда, служившую урной, отправились на обед курильщики. Остались сидеть два прапора - в углу, и Шарагин с Епимаховым у выхода из курилки. Хотел увести Олег приятеля, но тот с интересом слушал беседу, хотя, впрочем, делал вид, что не слышит их, повернувшись к ним спиной.

- Вот возьми мою семью, Петрович, - говорил один из прапорщиков. - У меня жена не работает. Двое детей. В прошлом году третий родился. Что ей дает государство, знаешь? Тридцать пять рублей в месяц! Тридцать пять! Это, случись здесь что со мной...

- Ни хера здесь с тобой не случится, в тылу-то!

- Нет, нет, я на полном серьезе. Вот случись что со мной, как она проживет?! Да я, бля, за тридцать пять рублей до КаПэПэ не пойду!

- Пойдешь, куда ж ты на хер денешься! - уверял седой прапорщик товарища. - Прикажут и пойдешь!

- Не пойду! Из принципа не пойду! Нет, ну скажи ты мне, как так жить? И еще хотят, чтобы я жил и не воровал!

- Ладно, пошли отсюда! - встал с места заскучавший от этих фраз Олег. Недаром им в характеристике пишут, что прапорщик такой-то "вдумчивый" и "выносливый"...

- В смысле?

...а парень и впрямь не от мира сего...

- Ну, это... чтоб по справедливости, не буду за всех прапоров говорить. Наш-то, Пашков, не зря медаль получил. А эти двое - другое дело, крысы складские. Это не ровень Пашкову. Так вот, "вдумчивые" и "выносливые" они потому, что сидят у себя на складе до обеда, .уем груши околачивают, и думают, думают, а после обеда выносят. Когда в город удастся выбраться, сам увидишь - все дуканы забиты нашими же банками и продуктами. Мы с тобой, понимаешь, должны жрать нормально, а эти суки все распродают направо налево, а нам, офицерам советским, - хер лысый остается!

- А когда, Олег, как ты думаешь, в город удастся поехать? - уже в столовой спросил Епимахов.

- Без году неделя, а уже в город рвется, - с ноткой высокомерья сказал Немилов.

- Интересно ж посмотреть...

- Чеков-то накопи сперва, - посоветовал через стол Зебрев.

- Все в свое время... - подмигнул Шарагин.

Хлебая из пластиковой тарелки суп, вспоминал Шарагин свой первый выезд в город - нелегальный. Тогда, вместе с Иваном Зебревым, который ехал в отпуск, и которому, кровь из носа, надо было закупиться, отправились они на свой страх и риск по дуканам. Дело в том, что, на их беду, вышел приказ, и в город вообще никого не пускали, по соображениям безопасности. Только с письменного разрешения начальника штаба армии разрешали выезд, и комендачи свирепствовали - жуть! Всех гребли из дуканов в комендатуру.

Переоделись "в гражданку". Договорились за литровую бутылку "Столичной", чтобы вывезли их на бронетранспортере из полка, переживали всю дорогу, что случится какое построение, тревога, и в полку заметят отсутствие. Замполит Немилов мог настучать. Прятались от патрулей.

Шарагин просто обомлел, когда первый раз вошел в дукан, и увидел изобилие импортных шмоток: джинсы, материал любой на платья, обувь, складные солнцезащитные очки, часы кварцевые, зажигалки всякие, и так обидно стало вдруг за Лену и Настюшу, что сидят они там в Союзе, и ничего подобного никогда в своей жизни не увидят.

...а как было бы здорово, если б Лена сама выбрала, что ей нужно!..

все чеки бы отдал ей - пусть тратит... а детских вещей! да почему же

у нас дети такие серые и невзрачные?! почему нельзя выпускать для

них красивую одежду?!.

Как же потом отчитывал их Моргульцев! Словно пацанов! Чуть не лопнул от негодования ротный, узнав, что надули его лейтенанты, кричал и кричал, минут двадцать кричал, весь красный стал, как сваренный рак, и вынес приговор:

- Объявляю строгий выговор, с занесением внутрь!

Это означало, что ротному надо поставить пол-литра, чтобы он нервы в порядок привел.

...мы к нему, конечно же, привыкли, и не реагируем, не

обижаемся особо, уж какой есть... дерганый, быстро заводится,

кричит много, но почти всегда беззлобно... отходчивый он все-таки

мужик, наш ротный... поэтому и прощаем ему вспыльчивость...

орет и орет, обидно, а замолкнет - жалко становится, потому что

знаешь, что не со зла он, что все-таки неравнодушен он, что

переживает он, любит свою роту, и взводных, и "слонов"...

- Пошли? - поднялся из-за стола Епимахов. Перебил Шарагину воспоминания.

- Иди-иди! Я чайку попью...

Почти все пообедали. Шарагин сидел в пустом зале. Лениво смахивал крошки хлеба со столов солдатик, у кухни ворковали две официантки. Боец без ремня мыл пол. Олег макал кусочки сахара в стакан чая, обсасывал их, держа двумя пальцами. Сахар, наполовину сменив цвет, разваливался, таял во рту, и закусывал бутербродом с маслом, пропахшим вонючим складом.

В тот день, когда провернули вылазку по дуканам, он был несказанно счастлив. Вместе с Зебревым он отправлял в Союз, домой, первые подарки для Лены и Настюши, музыкальную открытку и баночку чая...

...с бергамотовым маслом... не какой-нибудь там

грузинский, и даже не индийский с тремя слонами!.. вот

обрадуются!..

Зебрев не поленился, заехал с посылкой к Шарагиным, посидел, рассказал, что живут они и служат хорошо, успокоил Лену, что опасности почти никакой, изредка только столкновения происходят на границе где-то, но это вдали от расположения полка. "Жена у тебя, - признался Зебрев, - необычная, грым-грым. Скромная бабенка, робкая. Мне б такую. Я ей бакшиши-то из сумки вынул, а она пакет даже не раскрывает. Отложила на диван. Еле уговорил посмотреть. Надо ж, говорю, убедиться, что все подошло. Сколько ж ты чеков потратил? Вообще, правильно, это я пожадничал тогда в дукане. Особенно голубое платье ей приглянулось. Я думал пойдет мерить, моя сразу бы мерить побежала, так нет, странная она у тебя какая-то, села у стола и заплакала. Я спрашиваю, чего ж ты, дуреха, слезы льешь, а она говорит, что никогда в жизни у нее таких красивых вещей не было. Вот тебе на! Прямо неудобно стало. Моя-то коза фыркала, критиковала, что не в тон пришлось кое-что. Да оно ей в самый раз будет, не переживай, она ж у тебя худенькая. Вот, и, значит, стала она детскую одежду разбирать, нарядила дочь. Опять села на стул и давай про тебя расспрашивать. А чего я ей сказать мог? Грым-грым... Как сейчас вижу, сидит на краешке стула, бледная, она чего, больная у тебя что ли? Хрупкая такая.

...как чашечка из китайского сервиза... Пашков себе купил в

дукане такой...

Я ей несу лабуду всякую, а она слушает, улыбается и плачет. Вот дуреха, грым-грым..."

Шарагин прихватил банку кабачковой икры, поблагодарил куривших за столиком в углу официанток, и пошел в роту.

Моргульцев выглядел недовольным, с ходу выпалил:

- Собирайся! Завтра на выезд.

- Опять? Куда?

- А хер его знает! Из политотдела звонили. Там у них какой-то то ли продотряд, то ли музотряд, то ли агитотряд. Тьфу ты! Не понял я толком, не спрашивай! Не нервируй меня, Шарагин! Я сегодня в плохом настроении, сразу предупреждаю!.. Чего стоишь?

- Жду более детальных указаний.

- Уши прочисть, Шарагин, я сказал, завтра на выезд!

- Так точно, куда едем-то?

- Откуда я знаю?! Бляха-муха... Значит так, задача простая. Нужна, видите ли, рота охраны в сопровождение, чтоб, понимаешь, по кишлакам кататься, духов на балалайке учить играть!

- Серьезно?

- Ну откуда я на хер знаю?! Машины разваливаются, запчастей нет, списывать пора, не то, что по кишлакам с самодеятельностью разъезжать! Я им говорю: "Не готова рота к выезду!" А мне: "Приказ, бля, выполняй!" Короче! Бляха-муха! Завтра в четыре ноль-ноль выходим...

Глава шестая. АГИТОТРЯД

Десантная рота с грохотом ползла через не продравший еще после ночи глаза Кабул, словно в отместку за собственный недосып хотела разбудить ненавистных афганцев. БМП скрежетали по асфальту гусеницами, гудели мощные двигатели, рыскали фары-искатели, высвечивая в темноте каменные заборы, редких в столь ранний час людишек. И только когда рота пересекла весь город, начали просыпаться муллы, и с минарета через репродуктор разнесся пронзительный крик: "Аллах велик!"

Загадочный агитотряд дожидались больше трех часов на северном выезде из города, перед последним контрольным пунктом армейской дорожной комендатуры.

Моргульцев бранился, связывался со штабом, выяснял, куда запропастились "артисты". Солдатня дремала.

- Бардак! Бляха-муха!

Рассвело. Проснулись ночевавшие на площадке перед КПП комендачей водители, умывались, чистили зубы, завтракали, наконец, их колонна грузовиков под прикрытием бронетранспортеров тронулась в сторону Саланга.

С наступлением темноты любое передвижение по трассе прекращалось. Происходила временная смена власти в Афганистане. С утра до вечера на дорогах хозяйничали советские, с наступлением сумерек - правили духи.

Лейтенант Епимахов сидел на башне БМП в шлемофоне, в новом бушлате, серьезный, не расставался с автоматом.

...пусть прокатится на экскурсию, поторчим пару дней на воздухе и в

полк...

Прибыл агитотряд. Офицеры и механики-водители, те, у которых имелись, надели очки, мотоциклетные и горнолыжные, чтобы пыль не слепила глаза. Шарагин кивнул приятелю. Епимахов в ответ поднял большой палец, мол, полный ажур!

Рота перестраивала боевой порядок, пропуская между бронемашинами грузовики.

Поднялись на пригорок. И дыхание перехватило: развернулась перед ними красивейшая долина, разрезанная пополам вьющейся бетонной дорогой, а в глубине долины, затерянные в "зеленке", и особенно по краям, приклеенные к горным уступам, как грибы на пеньке, собрались один к другому афганские домишки, образуя кишлачки.

- Я ноль-третий, я ноль-третий! Как слышите меня? Прием! - раздался в шлемофонах голос Зебрева.

- Я ноль-первый, слышу хорошо! Прием! - ответил Моргульцев.

- Ниточка движется нормально, - переговаривался с ротным Зебрев. Его машины шли последними - в замыкании.

Если бы не опасность, занятное дело наблюдать как вьется по бетонке колонна: бронемашины - следом несколько "КамАЗов" - бронетранспортер агитотрядовский - "Уазик" с красным крестом - БТР - бензовоз - БМП - "ЗиЛ" снова броня - парочка "Уралов" - БРДМ со звуковещательной станцией - еще "КамАЗы" - и еще одна боевая машины пехоты - в замке.

- Внимание влево! - басил в эфире Моргульцев. И стволы БМП развернули влево. Замелькал разрушенный артиллерией кишлак, что означало: "будь начеку!". Навстречу двигались афганские пассажирские автобусы и грузовики. Колонна миновала выстроенные вдоль дороги советские и афганские заставы, подбитую когда-то военную технику, ржавеющую на обочинах, одинокие памятники погибшим советским солдатам.

Добрались до уездного центра, постояли, пока согласовывали предстоящую работу с афганцами. Епимахов отвечал афганцам доброй улыбкой, кивал выклянчивающим мальчишкам.

- Не стоит принимать звериный оскал за дружескую улыбку! - предупредил проходивший мимо ротный.

- Да что вы! Это же дети!

- Сукины дети! - уточнил Моргульцев.

Несколько афганцев, в военной форме, но без оружия, забрались на первую БМП - показывать дорогу к кишлаку. Селение выбрали, как нарочно, подальше от дороги. Тревожно было забираться в такую даль. Переглядывались офицеры и солдаты - не западня ли?

- Надо было сперва блоки выставить, а потом уж лезть в эту дыру! бубнил Моргульцев.

В кишлаке рота расползлась, заняв оборонительные позиции. Прижались к дувалам боевые машины пехоты, затаились.

- Они глупостями занимаются, а мы их прикрывай! - негодовал ротный. Без саперов полезли по проселочной дороге!

Одного Епимахова, не понимавшего пока всей опасности затеи с посещением отдаленного кишлака, не нюхавшего пороха, не знавшего коварности афганцев, воодушевляла ура-пропагандистская акция агитотряда. Охватила лейтеху революционная эйфория. Офицеры агитотряда, и те озабоченно поглядывали на холмы, на мелькавших в толпе афганцев вооруженных людей.

- Это кто, с автоматом и четками? - наконец-то забеспокоился Епимахов. - Это не душман?

Нахохлившийся, как воробей, переводчик агитотряда, щуплый узбек, прищурился:

- Ты это слово не употребляй. Это значит враг. А этот, - он кивнул на афганца, - из отряда самообороны.

- А-а...

- Недавно приехал?

- Ага... Николай, - Епимахов протянул переводчику-узбеку руку.

- Тулкун, - рука у узбека была маленькая, безвольная.

- Слушай, Тулкун, ты не мог бы мне подсказать несколько фраз, а то так хочется что-нибудь сказать афганцам?!

- Какие фразы? - узбек насторожился, прищурился.

- Ну, например: "Как дела?" "Все ли в порядке?"

- Афганцы обычно говорят: "Джурасти, четурасти?"

Епимахов записал в книжечку. Повторил вслух. Афганец с автоматом, из отряда самообороны, заулыбался.

- Джурасти, четурасти, хер расти до старости, прилетят верталетасти, будет всем .издец! - передразнил прапорщик Пашков.

- Я тебе советую, - сказал узбек, когда Пашков ушел, - выучить несколько сур из Корана.

- Зачем?

- Всегда может пригодится.

Епимахов записал под диктовку переводчика длинное предложение:

- А что это значит?

- Это значит, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммад - его пророк. Переводчик взял Епимахова за руку, понизил голос: - Если вдруг попадешь в плен, повторяй эту фразу, духи тебя не убьют... Извини, мне надо помочь доктору. Потом поговорим.

"В плен? - опешил Епимахов. - Я не собираюсь попадать в плен к бандитам! И о пощаде, как этот узбек, просить не стану!.."

Непривычно ощущал себя Шарагин от участия в благотворительной акции агитотряда. Сидел он на нагретой солнцем броне, курил, наблюдал за холмами, за бородатыми афганцами с оружием, за действиями агитотряда.

...правильно Моргульцев говорит: "...хороший афганец

мертвый афганец"... в Афгане все кишлачки стремные... с

этими бородатыми глаз да глаз нужен... отвернешься - нож в спину

воткнут за милое дело...

... вот так вот мы и профуфукали Афган! вместо того, чтобы

БШУ нанести, они с ними сюсюкаются, думают, что за мешок зерна

афганцы в друзей превратятся!.. как бы не так! разбежались!..

Воевать привык он против афганцев, а не в гости по кишлакам ездить, с бачами якшаться. А тут:

...доктор Айболит в белом халате их осматривает, умора!

хорошо хоть бойца с автоматом рядом поставил охранять, от

этих обезьян что угодно можно ожидать, говорят: кишлак

поддерживает народную власть, да хер он вам поддерживает!..

просто мужики все в горы ушли или в Пакистане в лагерях мины

ставить учатся, что же им делать остается? работы никакой, пахать и

сеять разучились! а вернутся мужики - так кишлак вновь

духовским станет... дед весь в язвах каких-то к доктору Айболиту

протискивается, к столику с лекарствами... у нас таких из

больницы не выпускают, в лепрозорий тебя надо отправить,

дед, а ты каждый день, конечно же, в поле еще вкалываешь...

Айболит ватку в раствор бульк, по коже деду раз-раз, не

боится заразу подцепить Айболит, иди, говорит через

переводчика, иди, дед, следующий... дехкане, слово какое!

вроде нашего: рабочие и крестьяне! дех-ка-не!

потянулись труженики афганского села из домов, поверили,

что их вот так одним мазком, одной таблеткой от всех сразу

недугов излечат! блажен, кто верует! младший лейтенант

переводчик только и успевает врачу с ихнего разъяснять:

гепатит, язва, давление, понос, триппер.. вот молодец

дедушка! говорит давно триппер, а у самого, как пить

дать, еще "стоит", иначе чего тебе, дед, лечиться, может жену

молодую решил завести, у вас тут с многоженством все в

порядке... ай да доктор Айболит! на все руки мастер!

невозмутим, всем бачам помогает, порошочек

сунет, таблетку пополам разломит - на, бача, эта половина

таблетки от поноса, а эта - от головы... радуются духи, что

вылечил их советский доктор, три таблетки дал и вылечил...

а медсестра агитотрядовская, ох! вот девка что надо! ради

нее готов и неделю в кишлаки ездить...

женщин афганских осматривает... под задранную

паранджу стетоскопом нырк... там, небось, грязи-то! с

рождения не мылась... лица не видать... страшна, наверное,

как сто китайцев страшна... медсестра

ей сердечко слушает: тук-тук, тук-тук, и не догадаешься

сразу, сколько ей лет - двадцать пять или шестьдесят пять - у

всех руки одинаково до черствости высохшие, а остальное

под балахоном скрыто...

эх, медсестричка, лучше бы ты мое сердце послушала!.. а у

грузовика дележка идет, мешки с зерном уходят запросто

так, калоши дармовые расхватывают духи... у нас у самих

страна не вся обута, без дорог который век живем! грязь

везде, в любом городе, лучше б нашим, советским

гражданам бесплатно калоши раздавали: на-те, это вам

заместо асфальта! каждой семье советской по паре калош!..

фиг тебе! афганцам, оказывается, нужней...

дружественному афганскому народу!

революции помогаем... вот так мы всю страну и

разбазариваем... не разбрасывались бы друзьям по лагерю,

по борьбе, давно б зажили нормально... а бабаи-то в драку

полезли, толкаются, как их там называют? саксаулы?

аксакалы! старейшины! как петухи дерутся, им дай волю

такую драку устроят! зерно выдают мешками, халява!.. кино

запустили... на кой хрен этим папуасам кино показывать?!

фильм-то тем более советский, художественный... "Анна

Каренина", что ли? с переводом, правда, но разве поймут

бачи, что там на экране делается!.. одну

часть показали и сворачивают кино... поагитировали...

а у бээрдээма, что надрывается бабайскими песнями через

громкоговоритель, листовки разбрасывают... лучше бы книги

печатали, вместо листовок, нормальные книги только через

макулатурные карточки, иначе не достать, это же полное

собрание сочинений Дюма можно было издать вместо этих

листовок! ну зачем, зачем, скажите вы мне, этим бабаям

листовки? да они же все подряд неграмотные! они даже

подтираться бумагой еще не научились! ссут и то сидя!..

...лейтенант, который Айболиту помогал, теперь беседует со

старейшинами... вы им, бля, еще под баян спойте, хороводом

походите, может, тогда они нам хоть в спину стрелять не станут,

когда будем выбираться из этого кишлака! накроют нас здесь с этим

агитотрядом!..

- Наконец-то, закончился балаган! - обрадовался Моргульцев.

Поползли обратно на основную дорогу, оттуда - в уездный центр. Командование агитотряда с местными афганскими активистами ушли совещаться в одноэтажные казармы.

...да жрать, наверное, плов пошли... а мы - сиди и жди, вроде бедных

родственников...

Наглые, назойливые бачи, как мухи навозные, зашныряли возле машин. Отдельные по-русски шпарили будь здоров, в основном матом. Вьются бачи, суют, суют всякую мелочь, чтоб купили шурави; двое барахлом торгуют, а четверо зыркают, что бы спереть.

...проморгаешь, всю БМП по деталям за пять минут

растащат...

...бача-то сам ростом ниже колеса БТРа, а готов это колесо

на спине унести...

- Я тебе щас такой бакшиш покажу! - заорал рядовой Чириков и затряс гранатой.

...а бачи не боятся, не уходят, знают, что здесь в них никто

стрелять не станет...

Через дорогу, напротив от машин Шарагина, остановился красно-белый рейсовый пассажирский автобус. Вскоре он двинулся дальше, оставив стоять старика-афганца, на спине которого, обхватив руками за плечи, сидела девочка лет четырех-пяти. Медленно сгибая трясущиеся колени, старик положил девочку, встал, растерянно оглядываясь. Справа, особняком, сидели за чаем индусы-дуканщики, слева сошлись бородачи с автоматами, долго приветствовали друг друга, лобызались, прикладывались щеками.

...то ли духи договорные, что перемирие выдерживают, то ли

так называемые народные ополченцы, в сущности, тоже

духи, только сегодня за кабульский режим, а завтра

против...

Нерешительно, по-холопски пригибаясь, съежившись, подошел старик к дуканщикам, постоял над ними, промямлил что-то, указывая рукой на девочку. Дуканщики окинули его презрительными взглядами, пожали плечами. Индусы и думать о нем забыли, а старик не уходил, топтался на месте, крутил головой, наконец, остановил прохожего. И тому было некогда выслушивать.

...девчонка хворая совсем... или спать хочет... Настюшка, что

там, интересно, моя Настюшка сейчас делает?..

И он представил, как его родимая дочурка бегает по травке в беленьких трусиках, порхают бабочки, а Лена лежит на одеяле с книжкой, греется на солнышке...

Шарагин наблюдал за растерянно стоящим стариком, который то и дело

исчезал из виду, когда по дороге проезжала машина и загораживала его. Афганец топтался на месте, поглядывал на девочку, которая как-то странно завалилась на бок, на дуканщиков.

...а что, если бы это была моя Настюша?..

- Герасимов!

- Я!

- Ну-ка, сбегайте, товарищ солдат, приведите-ка мне переводчика из агитотряда. Не узбека только, а русский там - младший лейтенант. Пусть узнает у деда... Какого? Вон, переходит дорогу! Пусть узнает, что стряслось с девочкой его! Все понятно? Бегом! Саватеев, Сычев, за мной. - И Епимахову, который подошел к БМП:

- Присмотри-ка за хозяйством.

Спроси кто Шарагина, почему вдруг его затронули проблемы дряхлого афганца, не ответил бы, просто, скорее всего, на тот конкретный момент, ничто другое не занимало лейтенанта, и еще показалось ему, что девочка плачет.

Сбивчиво, многочисленными жестами, по-мужицки бестолково объяснялся афганец.

- У него внучка ранена. Пуля в плечо попала. Врач нужен, - переводил младший лейтенант.

Солдаты перенесли девочку через дорогу, положили на траве, недалеко от БМП и машин агитотряда.

- Чириков!

- Я!

- Ищите врача!

- Есть!

Шарагин повернулся к переводчику, словно оправдывался:

- Я-то думал, может быть, ее в автобусе укачало. Потом вижу, она на бок завалилась...

Посланный солдат вернулся без врача.

- Где Айболит?! - недовольным голосом спросил Шарагин.

- Он там, товарищ лейтенант, с афганцами обедает... Говорит, скоро придет...

Набежали любопытные афганцы, человек тридцать, толкались, карабкались на плечи друг другу.

- Разогнать! - приказал Шарагин.

Рядовой Бурков направил на афганцев автомат, передернул затвор. Мальчишки отскочили, но не испугались. Дразнили советского солдата.

Девочка сидела и тихо плакала. Явившийся наконец врач поднял разорванный рукав, осмотрел наспех перебинтованную несвежими тряпками серую от грязи тонкую детскую руку с запекшимися пятнами крови.

Очевидно, пуля на излете вошла в плечо, и застряла где-то под лопаткой. Переводчик со слов старика объяснял, что произошло:

- Она в поле работала, в верхнем кишлаке. Душманы часто обстреливают советскую заставу, и застава отвечает, а мирным жителям достается. Шальная пуля. Поле посреди, получается, расположено... Часа три назад ее ранило.

...бедная девочка, три часа терпит боль...

Врач сменил бинты, сделал обезболивающий укол, через переводчика объяснил деду, что необходимо срочно везти ребенка в госпиталь, а там немедленно оперировать.

- Скажи деду, что не исключено, задето легкое и перебиты сосуды. Пусть поспешит. Заражение, скажи, может начаться.

- Не знаю, как перевести...

- Скажи просто, что оперировать срочно надо! Пусть в Кабул ее везет. Иначе не выживет!

- Говорит, денег нет.

- Тьфу ты, черт, - рассердился Айболит. - А я тут причем? Я врач или шофер такси? Может, прикажешь на дороге ее оперировать, штык-ножом?!

- Подожди, - вмешался Шарагин. - У вас там мешки с зерном еще остались?

- Наверное, - кивнул переводчик.

- Дай ему мешок. За мешок зерна их любая машина до Кабула довезет.

- Это надо с командиром отряда обсудить...

- А что здесь обсуждать?! В кишлаке сколько мешков духам подарили?! Я пойду сам говорить с командиром отряда. Где он?

- А вот он идет - капитан Ненашев.

Командира агитотряда уговаривать не пришлось, порядочным оказался капитан Ненашев, мигом все понял, отдал распоряжение бойцам сгрузить мешок.

Пока ловили машину, договаривались с водителем, перетаскивали зерно из "КамАЗа", врач накорябал что-то на клочке бумаги. Закончив, протянул переводчику:

- Скажи, пусть в Кабуле идет в советский госпиталь, записку там покажет, я все написал...

Глава седьмая. МОРГУЛЬЦЕВ

Командир агитотряда решил утром выезд по кишлакам повторить, чтобы "избавиться" от оставшейся в грузовиках материальной помощи, а в Кабул вернуться с громким рапортом об очередном успешном пропагандистском рейде.

Десантуру вновь никто не спросил, хочет она - не хочет по кишлакам мотаться. Приставили десантуру охранять, подчинили политработникам, вот и томились в безделье на БМПэшках с раннего утра гвардейцы.

Лагерем встали в поле за советской заставой.

Лейтенант Епимахов помаленьку приобщился к жизни на броне, афганцев рассмотрел вблизи; уверенно и довольно грамотно бойцам позиции определил, часовых на ночь назначил. Командирский тон прорезался в нем, еще пока наигранный и слишком громкий, подражательный, да и это уже было неплохо. Главное, чтобы бойцы все время в напряжении находились, усваивали голос взводного.

...чтобы он им во сне слышался вперемежку с голосом матери...

"Слоны" - те тоже не промах, чуть заприметят слабинку, почувствуют нерешительность, - пиши пропало, падет авторитет командира, сядут старослужащие на шею, оборзеют. Они знают себе цену, вразвалочку передвигаются, умело отлынивают от работы, "шлангуют".

В начале перемигивались, что, мол, инициативу проявлять? Подождем распоряжений, пусть попрыгает "щегол", попотеет, поймет, что без нас он нуль; зубоскалили дедушки новому взводному.

Епимахов не растерялся - шпарит приказы, на глупые вопросы и остроты не сердится, делает вид, что не замечает, выражение лица строгим держит. По лицу можно подумать, что шибко недоволен взводный, но пока сдерживается, но церемониться не станет, в рыло двинет непонятливому бойцу не моргнув. Дедушки таким его никогда раньше и не видели, и решили тогда, что лучше на конфликт не нарываться, и нашли соломоново решение: разделись по пояс, и, оттягивая подтяжки, с важным видом громко повторяли приказы командира чижам и черпакам. Оголили те свои торсы, поплевали на ладоши, углубились, налегая на лопаты, в землю, подышали ее разрытой свежестью. Заморышам этим и подавно не разобраться было сходу, что за птица новый комвзвода, да и времени нет лопаты в руки и вперед! пошел копать! до темноты б успеть!

Первый снаряд лег в ста метрах от лагеря. Епимахов повернулся и увидел столб дыма. Через секунд пять второй реактивный снаряд разорвался ближе. Он услышал вначале свист, и, сам не понимая почему, решил, что следующий эрэс попадет прямо в лагерь, и что он непременно будет убит.

Епимахов оторопел, заметался на месте, закричал солдатам: "В укрытие!", хотя большинство и так уже попрятались, взглядом спешно отыскивал безопасное место.

Третий эрэс громыхнул всего-то метрах в пятидесяти, и земля вздрогнула, и от того, что задрожала она под ногами, Епимахову стало жутко.

Ложились снаряды вразброс, в поле за лагерем.

Едва зародившись, страх, глубокий животный страх, охватил все тело и душу лейтенанта, спутал все мысли в голове, вырвал и решительность всякую, и уверенность напускную. Страх пронизывал сознание, но он боролся с ним, боролся с естественным желанием спрятаться, бежать прочь от опасности. Озноб почувствовал он, слабость в коленях, продолжая стоять на месте, повторял про себя: "Ты офицер - ты не имеешь права бояться, ты офицер - ты не имеешь права бояться".

Всего из-за горки прилетело семь снарядов. Шарагин считал разрывы. Прикрываясь, на всякий случай, броней БМП, вместе с офицерами агитотряда прикидывал он, откуда идут пуски.

Духи явно били наобум. Увидели, небось, откуда-нибудь с горы, что советская бронегруппа и грузовики, съехав с дороги, встали лагерем, и решили обстрелять.

Что-то взорвалось вдалеке, где-то сзади, на дороге, ведущей в Кабул, и, в этот раз не на шутку встревоженные, и Шарагин, и офицеры агитотряда, как по команде, обернулись. На мгновение показалось всем, что духи надвигаются с разных направлений. На дороге застрекотали автоматы. Успокаивало лишь то, что там, недалеко, была советская застава - надежное прикрытие хотя бы с одного фланга.

Капитан Моргульцев занервничал, закурил, отправился связываться со взводом Зебрева, вернулся, подозвал Шарагина:

- У Зебрева "коробочку" подбили...

- Где?

- На дороге.

- Выезжаем?! Потери есть? - дернулся было Шарагин.

- Спокойно, все нормально, бляха-муха, - приглушенно и заговорщески сказал Моргульцев. - Потерь нет. Но одну машину сожгли. Я сам поеду разберусь.

Когда обстрел прекратился и стихло, Епимахов выглянул из-за брони, и тут же внутренне смутился, сообразив, что нечего было победу над страхом праздновать после того, как струсил.

Он суетливо оглянулся: не заметил ли кто его растерянный вид? В том, что вид у него был жалкий и растерянный, Епимахов не сомневался. Вроде бы никто не смеялся. Впрочем, от этого легче не стало. Чудовищное презрение обожгло самолюбивое сердце неудавшегося героя.

- Наши, наверняка, засекли пуски и накроют духов артиллерией, - услышал Епимахов разговор офицеров, подходя ближе.

- Как же! Разбежался! - Шарагин прикурил от чужой сигареты, и, бегло бросив взгляд на Епимахова, догадался, отчего не весел лейтеха, но не выказал догадки ни единым жестом, ни ухмылкой. - Они из-за той горы прилетели, - продолжал как ни в чем не бывало Шарагин. - Думаешь, там кто-нибудь остался? Духи сразу же прыгнули в "Тойоту" и смылись. Ищи ветра в поле!..

Епимахов сидел рядом с Шарагиным, но замкнувшись в себе, с забитым видом тыкал ложкой в рисовую кашу.

...нормально, что испугался парень... странно было б, если

не испугался...боится - значит не дурак... привыкнет... ко

всему привыкает человек, привык и Герасим к городской

жизни....

По наезженной колее катил к лагерю бронетранспортер. Майор в шлемофоне, комбат с ближайшей заставы, с виду туркмен, спрыгнул с бэтээра:

- Где командир роты? - завопил он разъяренно. - А, вот ты где! Ты здесь сидишь, значит, чаи гоняешь, капитан, а там бээмпэ твоя горит!

- А вы что на меня орете! - поднимаясь, возмутился капитан Моргульцев. - Знаю про бээмпэшку, сам только что вернулся. Ее духи из гранатомета подожгли. Прямо в масляный бак попали!

- Какой на .уй гранатомет! Какие на .уй духи! - кричал командир заставы. - На моем участке за последний месяц духи ни одной колонны, ни одной машины не тронули! У меня договор с главарем местной банды! Так что не надо мне, капитан, лапшу на уши вешать! Я проезжал мимо ваших трех бээмпэшек, сам видел, что последняя неисправна была, ее ремонтировали... Вы сами ее подожгли!

- Не-на-да, товарищ майор! Нечего на моих офицеров поклеп наводить! раздраженно выговорил Моргульцев, лицо его сделалось пунцовым. - Все, бляха-муха, слышали выстрел из гранатомета!

- Хорошо, допустим, - не унимался майор: - В таком случае, где ваши раненые, где контуженые? А-а? Молчишь, капитан?! Где же это видано такое, даже контуженых нет!

Словесная баталия затягивалась. И майор, и капитан сражались уже не один на один, а искали в рядом стоящих офицерах роты и агитотряда союзников: чьи доводы весомее?

Майор стянул шлемофон, показав бритую голову.

...и я такой же лысый когда-то ходил...

усмехнулся Шарагин,

...как залупа!..

Командир заставы то прятал, то доставал из карманов руки, жестикулировал, тыча в ротного и в направлении горящей машины, которую из лагеря все равно видно не было.

- Что ты улыбаешься, капитан? Скажи честно, что просто хотел списать неисправную машину на боевые потери! Не выйдет, мальчишка! Где ты видел, чтобы так атаковали бээмпэ?!

- Товарищ майор! - с неприязнью в голосе ответил Моргульцев. - Я, бляха-муха, уже второй срок в Афгане, самого три раз подбивали...

- Если списать надо было машину, - перебил командир заставы, обратился бы ко мне. Я б тебе показал, на какую мину наехать, здесь их до ... !

Где-то за заставой, километра за полтора от лагеря послышались взрывы. Начали взлетать боекомплекты сгоревшей БМП. Майор сплюнул под ноги:

- Только вчера встречался с главарем банды. Договорились, что на моем участке духи к дороге не выходят.

- Значит вы больше верите бандиту, чем советскому офицеру?!

- Слушай, - шепнул Шарагин, - напусти на него нашего замполита. Пусть мозги прополощет.

- Да ну его! - отмахнулся Моргульцев.

- Я, капитан, верю своим глазам. - продолжал, чуть остывая, командир заставы. - Сначала на дороге стоит поломанная бээмпэ, а потом на нее духи нападают. И в результате никаких потерь! Все живы и здоровы! Молодец! А ты подумал, капитан, что теперь будет? Это же ЧП! Что я скажу главарю? Рейнджеры, .. вашу мать! Выехали повоевать, пострелять, а после вас расхлебывай! Вы завтра в Кабул смоетесь, а мне тут оставаться...

Мало-помалу он затухал, накричался. Тяжело дыша, майор обращался к присутствующим офицерам, как бы ища у них поддержку:

- Подъезжаю, а они заняли оборону и строчат по кишлакам. Я говорю: в кого стреляете? а они говорят: там за дувалом духи должны быть. Видите ли, им па-ка-за-лась, что по ним стреляли. А я в полный рост хожу без бронежилета туда-обратно и унимаю этих рейнджеров! Там этот старлей, как его...

- Старший лейтенант Зебрев, - подсказал Моргульцев.

- Вот именно, Зебрев. Такую пальбу устроил! А если, капитан, твои рейнджеры кого-то ранили или убили в кишлаках? Да завтра вся банда выйдет на дорогу и подожжет в отместку колонну! Что тогда?!

- Пойдемте, товарищ майор, - уводил Моргульцев командира заставы от лишних свидетелей. Минут пять они петляли по лагерю, спорили. Майор уперся:

- Нет, я доложу, что машина загорелась при невыясненных обстоятельствах. Пусть приезжает комиссия, разбирается. И охрану выставлю, чтоб кто-нибудь из твоих рейнджеров не продырявил ее из гранатомета.

В роте происшествие не обсуждали. Молчали глухо,

...как в танке...

Всем было понятно, что приключилось с БМПэшкой. Обычный случай на войне. Чего зря языком молоть?

У одного Епимахова, по наивности и незнанию реалий, тлели весь вечер сомнения, и, когда опустилась на лагерь ночь, вспыхнул в груди молодого интернационалиста протест, захотелось разобраться, обсудить случай с товарищем:

- Ничего не понимаю, - вполголоса рассуждал он. - С одной стороны, если действительно духи машину подбили, значит все герои, так? И можно на медаль посылать! А если правда на стороне майора, а я, да и ты тоже, мы оба видели, когда возвращались, что взвод Зебрева остался на дороге и с бээмпэшкой возится, тогда саботаж выходит, тюрьмой попахивает. Что ж мы сами, значит, технику гробим, а? Это ведь какой кипешь на весь полк будет!..

- Не все так просто, - задумчиво ответил Шарагин. - Замнут это дело, вот увидишь.

...кому охота на войну ехать на поломанной технике!.. нельзя

починить, нельзя списать - в расход ее! иначе на боевых подведет...

- Если не было никаких духов, это же нечестно... несправедливо... Я не думал, что Моргульцев способен на такое!..

- Ты здесь новенький. Не суди людей. Что справедливо - несправедливо будешь в Союзе рассуждать... Когда война закончится...

Не находил себе месте и без того излишне дерганый капитан Моргульцев, ходил по лагерю, топтался то тут то там, курил сигарету за сигаретой.

- Напоролся, бляха-муха! Упрямый, как ишак! Туркмен его мать! Чурка .баный!

Всю жизнь так было у Моргульцева - то орден, то нагоняй! То пан, то пропал!

...Впервые попал он в Афган лейтенантом. Ни у кого не спрашивали: хочешь - не хочешь в Афганистан? Родина за всех решила.

Перед самой отправкой, в декабре семьдесят девятого, сидели больше недели на учениях в белорусских лесах. Морозы стояли лютые, каких и врагу не пожелаешь, и немца и француза сломили в свое время такие же морозы. Только русские в состоянии были терпеть их, и все же, что ни день, солдаты выбывали из строя - то пальцы на руках, то ноги отморозят, то уши.

Знали офицеры, интуиция подсказывала - неспроста устроили учения, готовят к чему-то, и вечера коротали в долгих беседах, обмениваясь соображениями. Об Афгане разговоров не было, никто и не знал толком, что это за страна, с чем ее едят. Подумывали об Иране, именно в этом, из всех граничащих с Советским Союзом государств, было наиболее неспокойно. Догадка про Иран приободрила всех. Шутили, что, мол, вовсе неплохо было бы провести зиму в южных краях.

Время шло. Стали поговаривать о доме. Пора елку наряжать! "Даже если, в крайнем случае, Новый год пропустим, Двадцать Третье февраля справим дома", - вздыхали офицеры.

Судьба рассудила иначе.

АН-12 набрал высоту, взял курс на Урал. Лейтенант Моргульцев легко определил это по звездам. Пять часов лету и приземлились в Шадринске. Летчиков увезли питаться в теплую столовую, а десантура ковыряла при минус тридцати сухпайки. Снова взлетели и сели часа через четыре в Андижане, где просидели на полосе полтора суток.

За это время все стало ясно, секретов больше не делали - командирам поставили задачи, выдали боеприпасы и карты... афганской столицы.

Начальник штаба полка сказал: "...Вам поручено оказать помощь дружественной стране, защитить ее от реакционных сил... Обстановка очень опасная. Банды мятежников захватили аэродром..."

После таких слов летчики лететь отказались. Не положено при такой обстановке летать, в один голос заявили они. Десантироваться - пожалуйста, а сажать машину на полосу, захваченную мятежниками - об этом и речи быть не может! Где же это слыхано! Ни один командир такого приказа не отдаст!

"Да нет, ребята, - выкручивался начштаба. - Это я так, чтобы солдат постращать... Аэродром не захвачен, все в наших руках!"

С рассветом сели в Кабуле. Ударная сила, готовая к молниеносной победе, а врага нет, враг затаился. Задумал что-то враг, хитрит?

Один за другим заходили на посадочную полосу борта, выгружали личный состав, технику.

Нешуточная операция разворачивалась.

- Вот тебе и южные страны! - Моргульцев растирал закоченевшие руки.

Окопались советские подразделения, спали в бронетехнике, накрывшись бушлатами, шинелями. Днем пошел мокрый снег, невесело делалось от промозглого ветра и гнетущего чувства неопределенности.

Поджимая замерзшие лапы, жалобно мяукая, подошла к Моргульцеву кошка необычной трехцветной раскраски, потерлась о вымазанные грязью сапоги.

Он решил традиционным "кис-кис-кис" подозвать ее, взять на руки. Кошка испуганно отпрыгнула.

- Что, не понимаешь по-русски? А я по-вашему не бум-бум. Все-таки живое существо... Пойдем, покормлю!

Он забрал у солдат почти доеденную банку тушенки. Вся дрожа, кошка с голодухи накинулась на еду, остервенело вылизывая стенки консервной банки. Она не ушла, осталась с десантниками.

- Первый контакт с местными аборигенами состоялся, - обрадовался лейтенант, и размечтался: - Через недельку-другую закончится здесь все, полетим домой, и Мурку афганскую захватим! Надо же домой хоть какой-то сувенир привезти!

После завтрака его вызвали в штаб. Целый генерал присутствовал. Получил лейтенант Моргульцев в помощь военного советника, работавшего в Кабуле, и план объекта под номером 14, который предстояло его взводу захватить.

Название объекта выговаривали старшие офицеры с трудом - тюрьма Пули Чархи. Причем здесь "пули" Моргульцев так и не понял.

- Ваша задача - захватить объект 14 и освободить политзаключенных! По нашим данным, там человек сто двадцать охраны. Товарищ Коробейников даст вам консультации по объекту. Он его прекрасно знает, - ставил задачу командир полка. - Найдешь начальника тюрьмы и лично его расстреляешь. Товарищ Коробейников займется политзаключенными. Вопросы есть?

- Никак нет!

- Наемник американского империализма Амин собирался уничтожить всех заключенных Пули Чархи, - добавил начальник политотдела. - Верные ему части охраняют тюрьму! Они могут в любую минуту приступить к расстрелам! Жизнь тысяч людей в опасности!

- Не выполнишь задачу - пойдешь под трибунал! - пообещал напоследок хмурый генерал. Он пристально и испытующе смотрел на Моргульцева, будто не доверял ему, сомневался в лейтенанте.

Переодевшись в белые халаты, на санитарной машине Моргульцев с советником отправились на разведку. Проехали недалеко от тюрьмы,

осмотрели местность, вернулись на аэродром. Дядя Федя - так прозвали солдаты курносого советника, лицо которого можно было циркулем обвезти, развернул детальный план тюрьмы, прикинули, что к чему, обмозговали. Появилась некоторая ясность. Да и с воздуха ведь видел тюрьму Моргульцев! Когда заходил их борт на посадку в Кабул. Точно-точно, напоминала она с высоты оторвавшееся от телеги и закатившееся черти куда громадное колесо. Именно так и подумал - "колесо какое-то валяется".

Грелись у костра, обсуждали план операции. Солдатам приказали внимательно слушать и запоминать.

- Можете палить сколько угодно, - дядя Федя помолчал, оглядел всех, давая понять, что здесь не учения. - Никаких, бляха-муха, ограничений! Любые неповиновения, любые сомнения - стрелять на месте. Разбираться некогда будет!

"Сто двадцать человек охраны! - прикидывал Моргульцев. - Это не шутка. А нас всего взвод. Но мы ведь ВДВ, мы на боевых машинах и наглые!"

Выехали в полной темноте. Путь преградил выносной пост с самодельным шлагбаумом, выставленный у ближайшего от Пули Чархи кишлака. Боевые машины десанта остановились. С головной направили прожектор, осветили афганского солдата, который наставил на колонну штык-нож и дико закричал: "Дры-ы-ы-ш!"

- Этот откуда, бляха-муха, взялся?! - задвигал желваками дядя Федя. Гаси свет! Не стреляй. Ножом его...

- Чего он кричит, как поросенок резаный?

- "Стой" кричит. Давай, лейтенант, действуй!

Моргульцев спустился с брони, подошел к афганцу, приветливо протянул руку:

- Да мы свои, земляк! Как дела, губошлеп? Чего вылупился? - Он похлопал афганца по плечу: - Пойдем-ка со мной! Сюда сюда, чего на дороге стоять?

Моргульцев выкрутил солдату руку, забрал нож, и приставил к горлу:

- Брат, иди-ка ты на ... отсюда. Не хочу брать грех на душу, понимаешь? Дуй!

Парень упал на колени, раскрыл от ужаса рот, поднялся, попятился, споткнулся, побежал.

У Пули Чархи дорогу перегородил афганский БРДМ. Его быстро приструнили пулеметами - очередь пробила шины. Ответного огня не последовало. Возможно, у афганцев и боеприпасов не было.

- Гаси фонари на вышках, - приказал дядя Федя, и солдаты в несколько очередей "погасили" освещение.

- Всем под броню!

Накануне Моргульцев выпросил у командира полка самоходную установку СУ-85. С ее помощью рассчитывал с ходу вышибить массивные ворота тюрьмы. "Не на БМД же это делать! Фанерный щит родины! БМД такие ворота не проломит!"

И надо же было такому приключиться! Лейтенант попался придурочный: съехал с дороги, растерялся и открыл болванками огонь по Пули Чархи. Без приказа бабахнула "Сушка" по сторожевым вышкам.

- Прекратить! - крикнул по рации Моргульцев.

- Вас понял! - ответил лейтенант, однако через полминуты вновь открыл огонь.

- Идиот! - разозлился Моргульцев и, не теряя времени, отдал приказ механику-водителю: - Вали ворота!

Выдержала БМД! Не подвела! Вот тебе и фанерный щит родины! Ворвались в тюрьму.

- Теперь назад подавай! Быстрей! - командовал Моргульцев.

Они с дядей Федей все рассчитали заранее: наехали задним

ходом и раздавили деревянный дом, где должно было находится караульное помещение.

- Вперед! Полный вперед!

У корпуса для политзаключенных пришлось таранить вторые ворота. Стрельба, полный хаос. Хорошо хоть рассвело, через триплекс Моргульцев разглядел копошащихся людей с автоматами. Пули барабанили по броне, как дождь по крыше при сильном ливне.

- Заводи карусель!

БМД закрутилась на месте, поливая из всех стволов.

- Пора! - тронул Моргульцева за плечо дядя Федя.

Они открыли люк, выпрыгнули из БМД.

- Вперед!

Солдатня колебалась. Выстрелы не утихали, но где, кто и в кого стрелял было не разобрать. Дядя Федя подгонял:

- Время теряем! Вылезай! - и побежал, перепрыгивая через трупы, к дверям корпуса.

- Два человека остаются здесь!

В глубине коридора слышалась незнакомая речь. Они прижались к стене, а когда шаги приблизились, дядя Федя пустил от пояса, веером, длинную очередь. В темноте кто-то вскрикнул, кто-то, видимо, упал.

- Бросай гранату!

Чуть рассеялся дым, побежали в конец коридора. Справа и слева висели одеяла, вместо дверей прикрывавшие проем. Одно из них колыхнулось и Моргульцев нажал на спуск. Вывалился окровавленный старик с четками в руке.

- Пошли! Пошли! - звал дядя Федя. Но сам замедлил, сменил рожок. Прикрывай!

Афганцам, поди, было страшнее. Кто из них мог знать, сколько советских ворвалось в тюрьму, и сколько еще снаружи, какими силами осуществляется операция захвата Пули Чархи, и вообще, что происходит в Кабуле? Оттого-то и сопротивлялись они недолго. В общей сложности насчитали человек двести с лишним охраны. Небольшую часть десантура постреляла, остальные с готовностью сдались. На смерть стоять афганцы и не думали.

Через тюремные решетки торчали сотни и сотни рук, кто-то махал длинной тряпкой - распущенной чалмой, кто-то сумел дотянуться до окна и высунуть голову.

Он должен был чувствовать себя победителем, вернее сказать освободителем, человеком, спасшим тысячи жизней. Но ничего подобного Моргульцев не испытывал. Напротив, его охватил страх: незнакомые черные бородатые люди наблюдали сквозь решетки за советским офицером. Моргульцев вздрогнул.

Освободили! Спасли! А кого? Что там за люди? Против кого бунтовали? За что поплатились? Не уголовники ли? Поди разбери, бляха-муха! Язык - чужой, лица - подозрительные. Спасли, освободили, а что теперь? Не брататься же с ними! Какие они, к черту, друзья! Пусть до поры до времени посидят по камерам! Так спокойней! Так - верней! Пусть те, кто знает, что к чему, разбираются, решают, кого выпускать, а кого - нет! Мое дело малое. Задачу выполнили. Коли у нас бы такое произошло, если б, к примеру, революционеров освободить из тюрем... Тогда понятно. Это святое дело! А здесь...

- Никого из камер не выпускать! - предупредил он солдат. - Раненые есть?

- В нашем отделении нет, товарищ лейтенант.

- А где третье отделение?

- Не знаю, товарищ лейтенант, - пожал плечами боец.

Третье отделение на боевой машине десанта провалилось в яму с дерьмом. Ворвавшись на территорию тюрьмы, вторая БМД взяла влево, и, не разглядев в суматохе, куда рулить, плюхнулась в темную жижу. Выхлопные газы пошли в кабину, солдатня начала задыхаться. Нашли их совершенно случайно и очень вовремя. Заметили торчащую из вонючей ямы башню.

- Засранцы! - негодовал Моргульцев. - Не десантники, а форменные засранцы!

Захват Пули Чархи продолжался меньше часа, пятьдесят четыре минуты. Моргульцев засек по своим "командирским" часам.

Доложил по рации: "Объект 14 взят!"

Дядя Федя уехал в Кабул, вернулся с афганскими "товарищами", занялся сортировкой заключенных.

Взводу Моргульцева по рации из штаба приказали: "Оставаться на охране объекта. Продовольствие и боеприпасы вам подвезут".

Выставили посты, заняли под казарму самое теплое помещение с печкой, работавшей на солярке, занавесили одеялами выбитые стрельбой окна.

Моргульцев грелся на солнышке, первый раз увидел он здесь солнце, курил.

- Товарищ лейтенант. Там журналисты приехали, говорят с советского телевидения. Пустить?

- Валяй, пусть сюда идут.

- Там еще афганцев много.

- Каких афганцев?

- Человек триста, поди будет.

- Т-а-к, - растянул Моргульцев, и повторил любимое дяди Федино: Бляха-муха! Что им, интересно, здесь надо?

Впускать кого-либо в тюрьму Моргульцев наотрез отказался, связался со штабом, долго ждал разъяснений. Береженого Бог бережет!

- Я на себя ответственность не возьму! Присылайте представителя из штаба! Тогда пущу!

- Телевидение должно заснять взятие тюрьмы Пули Чархи, - разъяснил приехавший полковник.

- Это мы запросто, сейчас свистну своих гавриков.

- Вы не понимаете, товарищ лейтенант. Тюрьму захватывали афганские военнослужащие, из частей, которые подняли мятеж против кровавого режима предателя Амина!

- Не понял, товарищ полковник?!

- Я, кажется, достаточно ясно объяснил, лейтенант!

Со сторожевой вышки, куда он было взобрался, чтобы наблюдать за съемками, Моргульцева согнали - не должен был советский офицер попадать в кадр. Тогда он приказал солдатам вынести из кабинета начальника тюрьмы кресло, устроился, как в первом ряду.

- Поди потом кому докажи, что это мы Пули Чархи захватывали, расстроился кто-то из солдат. - Никто не поверит!..

- Это точно, бляха-муха! - обиженно подтвердил Моргульцев.

С дядей Федей свидеться больше не пришлось, говорили, погиб он через несколько месяцев. Где? При каких обстоятельствах? Никто толком не знал. "Может врут, что погиб, а может и впрямь убили. Он же комитетчик. У них никогда правду не узнаешь..." - решил Моргульцев.

В первые годы войны вообще страшно было задавать вопросы, опасались люди всего. Однажды после ранения Моргульцев в госпитале лежал, спирт пил с одним капитаном. Черноволосый, загорелый, то ли татарин, то ли таджик. Нос запомнил - длинный, переломанный в нескольких местах.

Крепко тяпнули. Разоткровенничались по пьяни, кто да где был, кто да что делал в Афгане. Оказывается, обоих судьба забросила в Кабул в декабре 1979 года. Походили вокруг да около, да, не сговариваясь, решили не темнить.

- Я тюрьму брал, - признался Моргульцев. - Пули Чархи. А ты?

- А я - дворец...

- Дворец Амина?! - Моргульцев даже поперхнулся. Глянул на капитана, а тот опустил голову, смотрит куда-то себе под ноги. И так и не поднял глаза, когда подтвердил:

- Так точно.

Про дворец Амина ходили разные слухи. И девятая рота из Витебской дивизии вроде как участвовала в штурме, и КГБэшники якобы присылали спецгруппу.

Разлили остатки спирта, чокнулись: "ну, будем", выдохнули почти одновременно, запрокинув головы, влили в себя, занюхали черным хлебом.

- Я в "мусульманском батальоне" служил, - продолжил после паузы капитан. - Слышал такое название?

- Слышал, - соврал Моргульцев. Решил не расспрашивать, что это за странное название. Какая-то спецчасть, наверняка. - И самого Амина видел?

- Видел... только мертвым...

- ?..

Собеседник замолчал, взвешивая все за и против.

- Он лежал на полу в майке, в одних трусах, на груди в районе сердца было большое красное пятно. Надо было убедиться, что он мертв. Потянули за левую руку, а она оторвалась...

Моргульцева пот прошиб. "Зачем он мне это рассказывает? Зачем я ему про тюрьму брякнул? Молчать надо было, молчать!"

Уснуть не смог, слова капитана из "мусульманского батальона" вселяли тревогу:

- Страшно было. И во время штурма, мы ведь прямо как на ладони у них были, стреляй - не хочу, чудом прорвались, и особенно потом, когда поняли, что произошло. Как-никак, главу государства устранили! Посадили нас в самолет, думали, не долетим. Кто из знает?.. Казалось, что теперь свои же могут отравить. Зачем оставлять свидетелей? Расформировали нас, разослали по разным частям...

За завтраком трещала голова, глаза слипались. Моргульцев поздоровался с капитаном, а тот отвернулся, сделал вид, что незнаком. "Наболтал лишнего!" Пообещал тогда себе Моргульцев, что молчать отныне будет. Нечего гордиться, нечего про тюрьму бахвалиться!

За Пули Чархи представили Моргульцева к ордену "Красного знамени". Старшего лейтенанта получил досрочно. Сыну третий год шел. И как будто кто сглазил! Повалилось все из рук, рассыпаться стала доселе ровно складывавшаяся жизнь, словно поднялся он на горку и не удержался, под откос покатился. Сперва жена ушла. Появился у нее кто-то, еще пока в Афгане служил Моргульцев. Не из части, гражданский, увез из Витебска.

Моргульцев запил, зачастили нарекания от комбата, служба радости не приносила, политотдел на психику давил, воспитывал. Он по молодости резким был, вспыльчивым, все больше посылал на три буквы, по морде заехать торопился, прежде чем подумать, кого посылаешь и кому кулаком нос разбиваешь. Вскоре ЧП на его голову приключилось: дедушки до полусмерти новичка забили.

Несколько лет ушло на то, чтобы все выправить. Женился второй раз, дочь родилась. Снова в Афган попросился.

Про семейные передряги ротный сослуживцам не рассказывал, но они и так знали. Кто развелся, кто вновь женился, у кого где дети остались - в армии ничего не скроешь.

В комнате Моргульцева висел рисунок сына от первого брака. Раз в месяц он писал ему короткие записки, отправлявшихся в отпуск офицеров просил зайти в Союзе на почту и отправить небольшую посылку с подарками. Мальчишка нарисовал самолеты-птицы, сбрасывающие бомбы-сосульки, горящие танки-букашки со свастикой на броне, на которые наступали танки с красными звездами, бегущих между взрывами бомб человечков с автоматами. В правом углу сын написал печатными буквами: "Это я сам рисовал папа пришли мне пажалуста жвачку"...

x x x

Дни летели незаметно, скапливались в недели, месяцы. Рейды, боевые, ранения и смерть офицеров и солдат - он подстраивался под афганский ритм, превращавший каждую оборвавшуюся судьбу в нечто прозаичное; смерть бывала нелепой, трагичной, героической, но более не ужасала Шарагина, как раньше, в первые месяцы; смерть стала делом обыденным, воспринималась как одно из условий войны.

Шарагин выловил в стакане водки две новые звездочки, когда обмывал очередное звание - старший лейтенант. Оформили наградной. Подписал бумагу Моргульцев, взглянул лукаво и как-то между прочим, поинтересовался:

- Любишь потных женщин и теплую водку?

- Смеешься?!

- Значит в отпуск пойдешь зимой!

- Как зимой? - расстроился Шарагин. - Да ты что!

- Надо же кого-то отправлять.

- Но меня-то за что?!

- Зебрев уже был. Епимахову - рано. Пусть втягивается. Значит, тебе остается ехать. Твоя очередь.

- Давай, может, потом, а? Ближе к весне?!

- Потом будет суп с котом, бляха-муха! Свободны, та-ва-рищ старший лейтенант!

- Тогда я завтра в город выбираюсь!

...как же без бакшышей-то домой? с пустыми руками?..

- Я об этом ничего не знаю, - перестраховался Моргульцев.

В Ташкенте, у воинской кассы, Шарагин разговорился с офицером в джинсовом костюме. Издалека увидел и сразу признал в нем афганца.

...такие "варенки" только в Афгане продаются... и по роже

видно - военный человек...

Как братья-близнецы смотрелись они с Шарагиным со стороны. Первые джинсы в своей жизни купил Олег.

Офицер на тот же рейс места надеялся достать. Потолкались, подождали, выцарапали билеты. Послушал его Шарагин и решил сделать невозможное: снять с книжки деньги и повести семью к морю.

Им с Леной предстояло столько наверстывать, все недосказанные в письмах чувства, волнения, нежность вдвоем заново пережить. Так лучше у моря, чем в родительской квартире. А после моря можно и родню навестить, с родителями недельку-другую пожить, с дедом порыбачить. Полтора почти месяца - на все хватит время!

- Квартиру всегда найдете. В крайнем случае - комнату. Были б бабки! обнадежил попутчик в джинсах, пока пили пиво.

Лена никогда не отдыхала на море. Впрочем, и он сам тоже. Настюха в своей жизни та вообще только на речку в деревне ходила.

- Море - это как сотни рек, - пытался объяснить Олег.

- Как две или как тли лечки?

- Больше, очень много речек. И другого берега никогда не видно.

Деньги летели и летели. Переплатил за билеты. Не сезон, никто на юг не летит, а билетов все равно нет!

...это только у нас такое возможно!..

В аэропорт на такси, из аэропорта на такси - благо набежали денежки за месяцы в Афгане. Двойной оклад все же. Раньше о таком и не мечтал!

...чего их жалеть, деньги-то? еще заработаю!..

Первый раз в жизни независимым человеком почувствовал.

...потому-то в Союзе много и не заработаешь... если у человека

много денег, так он же от общего порядка тут же отобьется...

Раньше подневольным, бесправным ощущал себя Олег.

..."я другой такой страны не знаю, - напевал однажды пьяный капитан

Моргульцев, - где так вольно... смирно и равняйсь!"

Деньги предоставляли мнимую свободу, возможность выбирать, вселяли уверенность.

В гостиницу, правда, их не поселили, сказали, мол, бронировать надо было заранее. Предложил тогда Шарагин взятку, и это не помогло. Неловко получилось у него, грубовато, никогда раньше не приходилось взятки давать, да, к тому же, уж больно принципиальная попалась администраторша, расфыркалась. Лена и Настя стояли у входа, робко заглядывали в вестибюль, дальше их не пускал швейцар.

- Ты же ведь самую шикарную гостиницу выбрал, конечно у них мест нет, попробовала найти оправдание Лена. - Здесь только интуристы живут.

- Плевать, поехали в частный сектор! - Шарагин махнул рукой подзывая такси. - Вдоль моря прокатимся, шеф, покажи нам побережье. Плачу по двойному счетчику! Будет хороший ресторан по дороге, остановимся на обед. И комнату нам надо будет по ходу дела найти, чтоб обязательно с видом на море.

- Сделаем, командир!

Прокатил с ветерком, и ресторан самый дорогой выбрали, и когда расплачивались, Лена только ахнула, сколько денег растратили зря, ради чего? А Олег светился весь, с гордостью отсчитал сумму и сверху добавил.

Лена даже не удержалась:

- Зачем ему еще-то было давать? Он и так с нас содрал втридорога, - не приучена она была сорить деньгами, от получки до получки, когда они только поженились, едва хватало, иногда по десяточке занимать приходилось, а тут такое барство.

- На чай, - важно сказал Олег, но заметил, что переживает бессмысленное, неоправданное растранжиривание Лена, обнял ее: - Котенок, не думай о деньгах, еще столько заработаем! Все у нас будет! Все впереди!

Настюша проснулась раньше всех, разбудила обнимавшихся во сне папу и маму, - всю ночь, как заснули, прижимал к себе Лену Олег, - коверкая слова, сказала: "Папуська, падем на лечку". Море пенилось, штормило, дул прохладный ветер, тучи прятали солнце, о купании речи не шло - не сезон. Гуляли по набережной, и редкие прохожие с удивлением смотрели на не по погоде загорелого мужчину и бледную, белокожую женщину с ребенком.

Почему-то вспомнилось, из раннего детства:

На плечах у отца переплыть реку! Ничего, не страшно, когда тебя папа везет! О, если б только он всегда таким был! Бодрым, веселым, шутил, смеялся. А не только, когда выпьет. А выпили они с друзьями хорошенько. Разлеглись на травке возле нарезанных овощей, колбасы, бутылок, кто с женами, кто - сам по себе. Отдыхают офицеры. Олег срезал удилище, привязал леску, крючок, поплавок, груз - рыбачил, а все видел, оборачивался на взрослых. Мама осторожно намекала, что пора закругляться, что переусердствовали, пошатываются, языки заплетаются. И заволновалась мама, когда мужчины собрались купаться: вода прохладная, застудитесь, и мальчишку зачем же с собой?! Ничего. Будущему офицеру полезно такое закаливание! Разделись, как по команде, вбежали в воду, брызгаются. Кто-то занырнул. Пошел икру метать! Смех. Пьяному действительно море по колено! И вовсе не такая уж холодная вода, мама! Олежка, запрыгивай! Отец присел. Садись удобней. И кто-то запел: "Но от тайги до британских морей, Красная армия всех сильней!" Папа разрезал воду, как торпедный катер. Переплывем, сын?! Не боишься?! Нет! Тогда айда на другой берег! Но плыть с сыном на плечах тяжело. По дну пошел отец. На цыпочках уже идет, вода - до подбородка. Течение сносит вправо. Олежка весь светится от счастья. Напрасно мама волнуется! Помахал ей рукой! У нас все отлично! Другие искупались, обсыхают, трусы в кустах выжимают, на одной ноге голые прыгают, никак другой ногой в трусы не попадут, разогреваются, чтобы не замерзнуть - ветерок, все же, руками, как мельницы, крутят, курят, по стопочке опрокинули. Папа же упрямо идет дальше... На том бережку песчаный пляж. Не долго уже. Но пошатнулся папа, стал погружаться под воду! И Олежка окунулся, сполз с плеч, под воду нырнул, забарахтался, не умея еще толком плакать. Мама на берегу вскрикнула. Кто-то прыгнул в воду, поплыл спасать.

...только бы не утонуть!..

А папа. Где папа? Снесло Олежку течением в сторону. Папа тоже захлебывается. Не плывет. Лицо искривилось. Стонет, как будто. Ногу у папы свело... Как щенок бултыхается Олежка в воде. Держится на плаву из последних сил. Захлебывается. Наглотался воды. В легкие вода попала! Закашлялся. А спасение близко! Доплыли до него, ухватили, к берегу тащат! И папа кое-как выплыл...

Все обошлось! Спасли мальчишку! Не надо слез! И ругаться не надо! Никто не виноват. Бывает. Ногу свело. И кто же знал, что там такая яма будет, что по дну не перейти? Как в пропасть провалился... Налей лучше штрафную и пацана растереть как следует...

...Настюшку научить плавать! в следующий же отпуск!..

Как назло начал накрапывать дождь. Они пообедали в кафе, купили на рынке фруктов. Снова, как показалось Лене, забылся Олег, даже не торговался, будто стыдно ему было торговаться из-за одного рубля, сорил и сорил деньгами. А из таких рублей какая сумма набегает! Торгаши чувствуют, у кого деньги есть, цены сразу закатывают. Смолчала Лена, поняла, что шикует-то он ради нее, и ради Настюши, и приятно ему побаловать их свежими фруктами, и что упрекая его в том, что деньги тратит зря, и не экономит вовсе, лишь настроение ему испортит. Он сам потом поймет. Через несколько дней, прикинет, сколько осталось в кармане, и остановится, шиковать перестанет, не пожалеет, нет, просто сообразит, что на обратную дорогу ничего не останется.

И все же на море они побывали! Когда теперь еще придется?!

Первый отпуск с войны всегда проносится незамечено. Слишком колеблется в первый отпуск офицерская душа - между семьей и службой, слишком мало сбывшихся побед и слишком много ожиданий впереди. Разрывался Шарагин. Да и не планировал он так быстро родных увидеть, мать с отцом, когда забирал он Лену и то удивились, никто не ждал его в отпуск раньше, чем через год, а то и больше после отъезда в Афган. Обрадовались, конечно, но и они - и Лена и родители - по-своему рассчитали месяцы и приготовились ждать. А тут на тебе - позвонил, что уже в Ташкенте, вылетает через два часа.

Подарков навез Олег. Рассказывайте, как вы тут без меня обходились? Справляемся, все хорошо, сынок, ни о чем не волнуйся, милый. Батя только хорош, молчал бы, кто его за язык тянул, так нет, ляпнул как-то, оставшись один на один с Олегом:

- Ты с ней поговори.

- С кем?

- С Леной.

- О чем?

- О том, что за хмырь к ней тут клеился...

Как в лицо плюнул. Мерзко стало. Не такой он человек, чтоб не доверять Лене, но и спросить напрямую не решился, вдруг обидится. Не поверил Олег словам отца, но внутри червячок поселился, два дня точился, покусывал. Пока с мамой не переговорил. Мама все просто и по-женски разъяснила. Вовсе не роман никакой, нечего переживать, ни в чем Лена не виновата. Действительно, был тут какой-то лейтенантик, не здешний, заезжий, из ракетных войск. Увидел он Лену, влюбился с первого взгляда. Потом вернулся спустя какое-то время, цветы дарил. Она только жалела его. Что ты с него возьмешь? Сидят они месяцами в шахте на боевом дежурстве, думать-то больше не о чем, и чтоб с ума не сойти, лейтенантик выдумал себе любовь. Лена с ним серьезно поговорила, с тех пор он больше не появлялся.

Через неделю на море Настюша зашмыгала, зачихала, скоро насморк перебрался к Лене, и последним заболел Олег.

...тоже мне отпуск!..

- Забыли бросить в море монетку, - спохватилась Лена. Вернулись на берег. Поставили чемоданы, подошли к воде. Под фиолетово-синими облаками кричали чайки.

- Чтоб вернуться, - пояснил Олег. Вложил в маленькую руку дочери двадцать копеек. - Кидай. Примета такая есть.

Монета зазвенела о гальку...

x x x

Появился в роте за время отпуска Шарагина сын полка. Не застал его Шарагин, без него все произошло. Дело в том, что щенка приютил на выезде Епимахов. Боксер - ни боксер, овчарка - ни овчарка. И не поймешь сразу. Из комендантской бригады подарочек. Визгливый, наивный, забавный, доверчивый, добродушный. Доброта так и хлещет наружу. Кто ни подойдет, кто ни погладит хвост пропеллером запустит, оближет. Бойцы его "сыном полка" прозвали или просто "Сын". На боевой машине пехоте ехал щен, как настоящий десантник. И на афганцев мигом тявкать научился. Куда его только девать? Погода зимняя. Пропадет. В роте не оставишь. Не на заставе ведь рота стоит - в полку. Иные порядки. Одно дело у саперов собаки обученные, породистые, другое - дело "сын полка", беспризорник, дворняга. Прознает Богданов - вздрючит всех подряд.

Привезли все-таки Сына в полк. А что дальше? В казарму его не возьмешь и возле казармы будку не поставишь. В парке боевой техники, в самом укромном местечке домик устроили из ящика. Старый бушлат подложили, чтоб теплее спалось, и поочередно относили еду. Чаще других наведывались Мышковский с Епимаховым.

Моргульцев, ясное дело, как обычно, нахмурился, ворчал. Однако сам был замечен в тайном подкармливании щенка. Боец рассказал Епимахову, что ротный втихаря принес Сыну кашу с тушенкой, командам "сидеть", "лежать" обучал, да только щенок пока совсем несмышленый, обслюнявил от счастья ротному всю форму, грязными лапами попачкал - до лица все достать хотел, нос ротному облизнуть.

Рассудил Епимахов как: перекантуется, откормится малость щен, а на выезде пристроим, если уж никак нельзя будет оставить, на заставу определим.

Так и сложилось бы все, не попади Сын на глаза Богданову. Мышковский тот успел нырнуть за БМП. А Сын не привык на своей территории прятаться. Свою территорию надо охранять. И не то что на глаза попался, а под ноги. Неудачно получилось. Сын ведь не научился в званиях разбираться. Ему что рядовой, что лейтенант, что подполковник - все одинаково. И генерала бы он не сумел отличить от капитана.

Выскочил щен из-под БМП, охраняя вверенную боевую технику роты, тявкнул. Не со злобы, не по-настоящему. Не как на афганца, в запахах разбираться научился щенок, предупредительно тявкнул, мол, осторожно, меня здесь как бы на пост охранять поставили. И не убежал, не спрятался, а под ногами и остался стоять. Хвостом виляет, мол, жду приказаний! А Богданов с кем-то разговаривал, от неожиданности попятился и отдавил Сыну лапу.

Визгу было! Мышковский высунулся из-за брони, а выйти побоялся, шмыгнул обратно. Обиделся на Богданова Сын, затаил недоброе чувство. Уж очень больно наступили ему на лапу ботинком. И за что?

Богданов чертыхался, приказал выяснить, кто собаку в полк приволок. И Моргульцеву всыпал за то, что в зверинец парк боевой техники превращает. Приказано было очистить территорию от бездомных собак. В срочном порядке.

Моргульцев, в свою очередь, вызвал Епимахова, накричал и велел от Сына избавиться. Епимахов умолял хоть несколько деньков подождать, пока он с кем-нибудь не договориться, пока куда-нибудь не удастся Сына пристроить.

А через два дня Сына нашли в парке мертвым. Из пистолета застрелили щенка.

Не сговариваясь, они и говорить на эту тему не говорили, каждый отдельно переживал, молча, уединенно, и Епимахов и Мышковский поклялись выяснить, кто застрелил Сына. Все указывало на Богданова. Только как докажешь? А если и докажешь, что это изменит? Речь ведь не о человеке. Солдат или офицер погибнет, и то не всегда докопаешься до всех обстоятельств смерти, а тут - дворняга.

Часовой признался Мышковскому, что действительно приходил Богданов лично в парк, проверял, там все еще собака или нет. "А выстрел слышал?" Нет, ничего не слышал часовой, ничего больше не сказал. Подумаешь, щенка потеряли! Скажешь, что слышал, а Мышковский пойдет и застрелит подполковника. Вот тогда будет история! Всех затаскают, и особый отдел, и прокуратура...

x x x

Ничего не изменилось за полтора месяца в полку. Уезжал в отпуск, беспокоился Шарагин: а что если боевые? Воевал-воевал, и на тебе - пропустил операцию важную. Как же так, все поедут, без него?!

...не годится... обидно...

По большому счету, однако, ничего он не пропустил. Так, пару выездов.

...будто и не было отпуска... будто никуда не уезжал...

Епимахова разве что опалила война. Несколько раз под обстрел попадал он, у самого уха пули свистели, и ничего. Гордый ходил теперь лейтеха.

...точно с женщиной первый раз в жизни переспал...

Как и любого по-хорошему честолюбивого и тщеславного молодого офицера, Епимахова необходимо было какое-то время удерживать за воротник, чтобы он сам определил разницу между романтикой побед и настоящим боем; кто-то непременно должен был охлаждать пыл новичка, рвущегося под пули, дабы не постигла его участь многих новоиспеченных лейтенантиков, прибывших в Афган и не прослуживших и до первого отпуска. В данном случае, никто, по всей видимости, этим не занимался. Просто везло Епимахову.

- Мне нагадали, что от пули я заговорен, - заявил он возвратившемуся из отпуска другу.

- Это кто тебе такую ерунду сказал?

- Цыганка.

- Сплюнь. Вот так-то лучше. И по дереву постучи...

Втягивался новичок в военно-полевой быт. Учился убивать, хлестко ругаться матом, не удивляться смерти. Прибарахлился: поднакопил чеков, поторговался в дуканах, в военторге потратился, накупил по мелочи - и джинсы, и сувениры, и безделушки, - в общем, стандартный набор советского офицера в Афганистане.

Появился у него надежный друг - водяра, проверенное веками российское лекарство от многих бед и сомнений, от печали и тоски душевной. Епимахов утратил свою восторженность, сделался немножко циничным, на смену уверенности в спасительную роль Советской Армии в Афганистане пришло разочарование.

Чувства свои он никому не обнаруживал, только Шарагину приоткрывался, иногда, если, бывало, курили вдвоем на улице, особенно после водки, когда мысли и язык раскрепощались.

Рассуждали о стране, в которой родились, выросли и служили.

Рассуждали о войне, что свела таких разных людей вместе. Переживали, терзались, что так глупо порой, непродуманно, впустую

...расходуется русская силушка...

бросаются батальонами, полками, не берегут людей, не берегут армию.

Воздерживались обсуждать только одну тему - возвращение домой.

Нельзя на войне, где ты временно передаешь жизнь свою в руки судьбы и случая, где ситуация может запросто потребовать от тебя вынужденной жертвы ради друга, ради цели, ради принципа, планировать и расписывать далекое, оставленное в ином мире, с иными ценностями будущее, по крайней мере во всеуслышанье не стоит это делать, можно запросто просчитаться, сглазить.

Глава восьмая. ГЕНЕРАЛ

40-я общевойсковая армия или "Ограниченный контингент советских войск в Афганистане" была очередным незаконнорожденным ребенком великой империи под названием СССР. Родители - ЦК КПСС и Министерство обороны - всячески скрывали свой грех, и поэтому, наверное, народу советскому не позволяли упоминать о ребенке, как если бы он совершил нечто крамольное, преступное, порочащее весь род.

Не знала многомиллионная страна, не интересовалась особо, не переживала за то, что почти десять лет шла война на южных рубежах. А те, кому довелось служить в "Ограниченном контингенте", особенно в первые годы после ввода войск, не смели и самым близким людям довериться и поделиться испытаниями и переживаниями, выпавшими на их долю, обсуждать афганскую войну опасались.

К другим незаконнорожденным детям, что хозяйничали в странах более преуспевающих и неохваченных войной, - в Венгрии, Польше, Германской Демократической Республике, Монголии, Чехословакии, родители относились более благосклонно.

Послали 40-ю армию в конце 1979 года на чужбину, послали по вздорной прихоти, и она усердно, на протяжении многих лет, пыталась заслужить любовь и расположение стареющих, и слегка выживших из ума родителей. Заслали в чужие края, чтобы покой она охраняла, значимость и силу империи преумножала, чтобы содействовала расширению и процветанию владений, и без того бескрайних, неохватных. Но поскольку империя была не совсем обычной, и последней, по сути, империей ХХ века, выходило в ней вечно все наоборот.

Вместо того, чтобы получать прибыль от подвластных земель, отдавала свое кровное, делилась последним куском, и могущество ее таяло.

Подданные великой империи не ведали, отчего живут они плохо, почему никак не наступит обещанное давным-давно, на заре Советской власти, процветание и изобилие; они искренне верили в богов, которые выдумали и создали империю; подданные были романтиками, людьми наивными, они любили слушать обещания, верили в чудеса, и в мыслях допускали, что чудо запросто может произойти в любой момент, как в русской сказке, в которой выплывает вдруг золотая рыбка и исполняет все желания.

Впрочем, особого выбора у них не было. Сравнивать свою империю было не с чем.

- Если вы никогда не видели японского телевизора, советский телевизор самый лучший в мире, - как-то, после поездки по дуканам, с горечью сказал капитан Моргульцев.

...еще он любил повторять, что "советские часы - самые

быстрые в мире, а советский паралич - самый

прогрессивный"...

Армия великой империи, которая, по сути дела, более тридцати пяти лет воздерживалась от крупных боевых операций, вдруг решила поразмяться, поупражняться в реальных условиях, проверить, все ли оружие, созданное в последние годы, действует должным образом, испытать технику новую, проверить в деле командиров и тактические разработки, которые они усваивали в училищах и академиях; Армии Советской нужен был враг, а поскольку враг не нападал, решили, что пора самим что-нибудь придумать, какой-нибудь дальний поход организовать, благо идеологи к этому времени закончили работать над очередной главой из сказки о мировой революции. Глава называлась Афганистан. В ней, как всегда просто и убедительно, доказывалось, что возможен, в отдельных случаях, переход страны сразу из феодализма в социализм, минуя промежуточную, капиталистическую стадию.

Мышцы при долгой езде на броне затекают, - вот также и Армия и идеология устали сидеть без дела, на привязи, притомились от ожидания.

Извиниться и уйти гордость не позволяла, ошибки признавать империя не умела. И с первых дней своего существования жизнь 40-й армии пошла наперекосяк.

...как там все на самом деле решалось с Афганом? поди разузнай! а

коли промах дали - обидно... за дурачков нас держать не надо!

повоевали несколько лет, понятно стало, что не клеится, надо тактику

менять, нельзя упертым быть, надо хитрить... или уж прекращать

церемониться и крушить их всей мощью...

...геополитику и мы понимаем, даже на уровне взводного, не

маленькие... на то и вооруженные силы, на то и десантные войска,

чтобы страну оградить от внешней опасности, чтобы первым удар

нанести, так сказать, привинтивно, чтобы разгадать задуманное

противником и пресечь! и слабоумному понятно: в маленьком

Афганистане две идеологии столкнулись, уперлись рогами, и будут

биться до конца... нашла коса на камень!.. с кремлевской колокольни

то им, поди, видней... больше обозреть удается, дальше, вперед

заглянуть... тут не все так просто... не все нам известно... много

подводных камушков... так что, опять же, лучше и не спорить... лучше

не противиться, не заниматься мазохизмом... коли сам не все до

конца знаешь... есть приказ - вперед... на старости лет, в отставке

анализировать будем... к тому времени все и разъяснится...

надеюсь... а сегодня задача простая - не споры вести о мировой

революции, а духов давить...

...никто не спорит, мы гильзочки от мелкашки по сравнению с теми,

кто верховодит в политике - с тяжелой артиллерией... для меня

рамками полка все определяется, я и дивизию, при всем желании, не

увижу, а им вон какой широкий охват нужен - вся страна, все военные

округа, вся промышленность, и за бугром, что твориться, вынюхать,

разведать, чтоб опередить америкашек, чтоб не пасть лицом в

грязь... видят ли? должны! все ли учли? не могли не учесть! тогда и

вопросов быть не должно! надо - так надо! обрисуйте картину - мы

поймем! и победим! не отступим! только потом на своем стойте,

потом не переиначивайте мнения и точки зрения, чтоб уж до конца

вместе! интернациональный долг, так интернациональный долг!

самое опасное - половинчатость! самое обидное - когда кто-то назад

пятится! и грош цена тогда подвигам и орденам русского солдата...

не чувствуешь, что выдержишь до конца, так нечего и вызываться в

драку!..

Вечером утомительная жара отпускала. Свежело, особенно на сбереженных тенью аллеях на территории штаба армии. Суета у бывшего дворца Амина, трехэтажного каменного массива с колоннами на высоком холме, почти за городом уже, и в самом дворце, где располагалось командование 40-й армии, затихала до восхода, становились люди раскрепощенней, в настроениях и в формах одежды.

В декабре 1979 года дворец сильно пострадал, когда империя приказала ликвидировать тогдашнего лидера Афганистана Хафизуллу Амина. По иронии судьбы, Амин, настоятельно призывавший Советский Союз ввести в страну войска первым от удара этих войск и погиб.

С годами на прилегающей к дворцу территории выросли многочисленные военные части. На небольшой, размером в несколько квадратных километров территории, усердно охраняемом от самих афганцев, построили городок, и установили, как заведено, советскую власть, в одном отдельно взятом районе Кабула.

За домом офицеров в открытом кинотеатре, прямо как в черноморском санатории, крутили художественный фильм, и реплики из картины повисали в воздухе над прохаживающимися вдоль аллей редкими парочками.

Промчался к выезду в город на красных "Жигулях" кто-то из гостивших в штабе армии советников.

Из полумрака вынырнули четверо солдат в бронежилетах, касках, с автоматами за плечами. Их вел сержант, сменявший посты. Один из солдат прятал в кулаке сигарету, и так, чтобы никто со стороны не приметил, время от времени затягивался, выпуская дым вниз, под подбородок. Они подошли к магазину военторга, остановились, постояли с полминуты, один за другим, повернув головы вправо, и через стекло высматривали в освещенном, пустом зале заграничные товары: обувь, спортивные костюмы, японские магнитофоны, недоступные по ценам для солдатни.

В дневное время попасть сюда солдату вряд ли бы удалось, не солдатское это дело ходить по магазинам, никто не отпустит его из части, да и денег на то у солдата нет; оставалось вскользь, урывками наслаждаться импортным изобилием. Мечтать о лучшей жизни никому не запрещено, даже солдату.

- Фирма!

- Кто носит фирму Адидас, тому любая баба даст!

- Топай, валенок сибирский! - приказал сержант.

После ужина в кругу таких же как и он сам генеральских чинов и партии на бильярде в гостинице Военного совета, выстроенной у подножия дворца, Сорокин вышел на улицу. Накормили очень вкусно, по-домашнему. Специально для генералитета готовили, продукты выделяли особые, закуски. И официанток отбирали в гостиницу Военного совета милых, приятных, с хорошими внешними данными.

Сорокин высвободился от различных приглашений в гости, решил отдохнуть от застолий, проветриться перед сном, лечь пораньше спать, чтобы утром с ясной головой лететь на боевую операцию. Генерал переоделся в тренировочный костюм, вышел на улицу, покурил, отправился на прогулку по городку. Он расслабился, отключился от дневных забот.

Его никто не узнавал в лицо, не брал под козырек, не приветствовал, и это нравилось генералу, это означало, что он здесь временно, без определенной штатной должности, не обремененный ответственностью за повседневные вопросы, связанные с боевым управлением и личным составом. В то же время, он был наделен, и факт этот придавал генералу неописуемую гордость, большими полномочиями, ответственностью, впрочем, известными и понятными только узкой группе лиц армейского командования в Кабуле и в Москве. Ответственность эта сводилась к вопросам партийно-политической работы, а значит, касалась всех и каждого.

В армии всегда существовало деление на генералов популярных и непопулярных, известных и неизвестных, значимых и незначимых. Различались генералы по должностям, которые занимали, по норову, и по тому, каким образом получили свои звания и должности.

Сорокин был из числа тех, кому погоны достались благодаря Афганистану. Он на собственной шкуре познал, что такое война, заслужил полковничий чин не за письменным столом в Главном Военно-Политическом Управлении, а под огнем, и следующее звание пришло из-за причастности к войне, потому, что в восьмидесятые годы офицеры-"афганцы" составляли движущую силу Советской Армии, им отдавали предпочтение, на них делался основной упор.

Прогуливаясь по территории штаба, Сорокин замечал, насколько основательно построен городок штаба армии, припоминал вычитанные недавно в справке цифры - в какие-то там сотни миллионов рублей оценивалась вся армейская недвижимость в Афгане, - и сравнивал с палаточным бытом первых лет войны.

Целый батальон однажды завшивел. Наведался он как-то из дивизии, а там, мать честная, солдаты грязные, немытые, чумазые, чешутся не переставая. Определил тогда Сорокин всему батальону банный день, а форму приказал сжечь, и палатки все перетряхнуть, и белье постельное простирать, прокипятить. Солдатне-то что, солдатне баня праздник. А командиры в панике, сквернословят, как быть, как ослушаться дивизионное начальство, тем паче начальника политотдела? Кому пожаловаться на политработника? Никому не пожалуешься. Сорокин знай звонит в дивизию, докладывает, что, мол, так и так, докатились, в грязи, как последние свиньи живут, и требует: выдавайте новое обмундирование, часть не боеспособна. Ему комдив кричит, что сдурел он, что саботаж это, что под трибунал пойдет. Не струхнул Сорокин, да и обратного пути не осталось, дымились гимнастерки и брюки. На всю армию скандал вышел. Добился все же своего, привезли с вещсклада новое обмундирование. А куда б они делись?! Так-то он о людях заботился в те нелегкие годы, за правду бился, свое мнение отстаивал. Не всякий политработник на подобное решится!

Теперь все изменилось. За нынешних военнослужащих, обеспеченных добротными модулями, кондиционерами, банями, магазинами, кинотеатрами, прачечными комбинатами, пекарнями, кафе, парикмахерской, Сорокин, разумеется, радовался, и все же жалел тех, кто мерз под шинелями в ту первую после ввода войск зиму, тех неустроенных солдат и офицеров, что подняли по приказу и отправили "за речку" оказывать интернациональную помощь. Жалел он и самого себя, прежде всего, так как и сам все испытал.

Он гордился, что был в числе первопроходцев. Ему даже представлялось перед командировкой в Кабул, что подобный опыт придаст ему большее уважение в глазах других офицеров, но, к своему разочарованию, обнаружил Сорокин, что никто, по сути, и не интересуется, каково было им служить в восьмидесятом. Для полковников и генералов, с которыми ему пришлось общаться в Кабуле, Афганистан существовал, в основном, в настоящем времени, иногда в будущем, поскольку люди все же задавались вопросом, а как же дальше, что будет потом, и не собираются ли там в Москве выводить ограниченный контингент, но никак не в прошедшем.

Сорокин прошел Дом офицеров, перед которым торчала на постаменте одинокая нелепая фигурка Ленина, затем выделяющиеся среди фанерных модулей каменные здания с квартирами командного состава армии. Навстречу потянулись зрители с киноплощадки.

Была и еще одна, тайная причина для вечерней прогулки, о которой знал только он сам. Где-то внутри он надеялся, что - чем черт не шутит познакомится с какой-нибудь интересной особой, коих на территории городка водилось предостаточно.

Весь прошедший день заглаживал Сорокин один инцидент. Группа спецназа, совершавшая облет окрестностей города в поисках духовских караванов, остановила автобус. С вертолета дали предупредительную очередь, сели для досмотра, а когда бойцы высадились на дорогу, автобус неожиданно тронулся. Спецназ запрыгнул в вертушку, пустился в погоню, и открыл огонь, превратив автобус в решето. Из двери кровь текла ручьем, а внутри обнаружили четырнадцать трупов мирных, вроде бы, жителей. Оставшихся в живых пассажиров командир группы увел за сопку и пристрелил из пистолета с глушителем. Водителя только не добили. Челюсть у него отвисла, решили, что готов. То, что его лишь ранили, выяснилось слишком поздно, когда он оказался свидетелем в этом деле. Иначе бы списали все на духов.

Сорокин был доволен тем, как он повел себя в этой щекотливой ситуации. Он постарался замять все дело, применив ряд дипломатических ходов при встрече с членами афганского ЦК и их советниками, свалив все на район, который считается ненадежным, духовским, и сообщив, что по данным афганской же разведки в этот день ожидали караван с реактивными снарядами. В довершение всего, Сорокин заметил, что, пожалуй, вообще стоит прекратить облеты спецназа. Собеседник-афганец испугался брать на себя ответственность за такое решение и заявил, что, конечно же, это печальное недоразумение, что, мол, все понимают необходимость разведки и спецназа.

Конечно же, он сожалел о случившемся, но на войне случалось и худшее. Бывало, что целый кишлак по ошибке громила артиллерия, бывало, что корректировщик давал поправку и собственные части накрывали огнем. Ничего не попишешь. Война есть война.

Когда он вернулся с прогулки в гостиницу, в холле перед телевизором сидела новая дежурная - молодая, эффектная брюнетка. Советские программы телевидения в Кабуле ловились хорошо.

- Спокойной ночи, - выпрямив спину и втянув и так почти незаметный живот, пожелал Сорокин.

- И вам спокойной ночи, - помахала накрашенными ресницами дежурная, и уставилась в телевизор. Девушка держала расстояние, не полагалось ей заигрывать с проживающими генералами.

В своем номере Сорокин долго трепался по ЗАСу - засекреченной автоматической связи - со знакомым в Главном Военно-Политическом Управлении в Москве, от которого надеялся узнать последние новости, расспрашивал о погоде в столице. Знакомого же интересовали вопросы вполне прагматичные:

- Собираюсь в твои края, - голос в "ЗАСе" звучал сдавленно, будто человека на другом конце линии зажали в тиски и выдавливают из него искаженные болью слова. - Хочу видеомагнитофон купить. И костюм, мне сказали, что костюмы "Адидас" завозят.

- Есть. По талонам. В штабе армии один полковник, председатель парткомиссии занимается распределением. Нам на опергруппу выдали всем. Видеомагнитофонов мало, а за костюм не переживай, сделаем.

- Ты, Алексей, договорись, чтобы на мою долю оставили "видик". Я на следующей неделе прилетаю, - гнусавил в трубку знакомый из Москвы.

- Постараюсь. А я тебя вот о чем попрошу. Завтра на боевые вылетаю. Позвони моим, передай привет. Скажи, у меня все нормально.

Как правило, высокие чины в армии, прежде всего политработники, и дня не могли прожить без длинных разговоров с дальними штабами, округами и ставками. Иногда человеку не посвященному в премудрости высшего военного образа жизни, могло показаться, что ЗАС изобрели специально для генералов, чтобы они могли в любую минуту связаться с друзьями, знакомыми и выведать у них последние новости, обменяться слухами, предположениями, узнать о погоде, рыбалке в том или ином военном округе необъятной страны Советов.

Поутру, пока Сорокин завтракал, к гостинице Военного совета подъехала его белая "Волга" с афганскими номерными знаками и зашторенными сзади окнами, встала меж двумя "УАЗиками". Шофер генерала, тихий, улыбчивый солдатик Сашка пребывал в хорошем настроении. Он наконец-то привел машину в полный порядок. Прежний водила перед дембелем чуть не угробил ее, наплевать ему было, пачкаться не хотел. Пришлось всю коробку передач перебирать, клапана регулировать, прокладку менять, подвеску проверять, и на все запчасти выцыганивать, выкручиваться. Просто так никто ничего не даст. Не одна его "Волга" генеральская, другие машины есть, и подавать их надо не менее важным начальникам. Провозился Сашка долго, ночами в гараже трудился. В дневное ведь время машину на выезд требуют, и если только совсем не развалилась, не поломалась, будь добр, подавай.

Сашка слушал музыку, что звонко и пискляво лилась из портативного магнитофона, лежавшего между сиденьями. Он не знал, кто поет и о чем, поскольку певица пела по-английски, но ему нравилась заводная мелодия и все время повторяющийся припев про какую-то Марию Магдалину. Сашка слушал музыку и мечтал в своей простой и искренней солдатской голове, как вернется он после службы в Афгане в далекий поселок в Архангельской области, и как будет ходить в джинсах "Монтана", еще, правда, не купленных, самых крутых и очень не дешевых для солдатни джинсах из кабульского дукана, и еще будет у него ручка с кварцевыми часами. Вот ручку Сашка уже купил. Кореша помрут от зависти!

Мечты о гражданке оборвались, когда к гостинице подкатила черная "Волга". Из нее вышел водитель и небрежно, одним пальцем поманил-приказал Сашке подойти. Сашка выключил магнитофон. Он ненавидел этого коротконогого молдаванина, который готовился к дембелю, и потому считал, что вправе тащить на продажу из гаража все, что под руку попадает. Вместе с дружками они мастерски избавлялись от ворованного.

Положение Сашки было незавидное, солдатское, далекое от дембеля положение, а значит дедушке надо было подчиняться. Молдаванин похлопал по плечу:

- Куда сегодня твой собирается?

- На аэродром поедем, - Сашка заволновался, ожидая подвох.

- Я тебе в багажник положил кое-что.

- Зачем? Я же сказал... я же не могу... - взмолился Сашка.

- Можешь, - пригрозил дедушка-молдаван. - У меня, блядь, дембель на носу, закупаться пора. А разве дедушке можно рисковать? А на тебя никто не подумает. Ты у нас честный. Не продашь - вечером лучше не возвращайся! Лучше к духам уходи!

Не умел Сашка воровать, не умел врать, и не хотел участвовать в махинациях. Раньше, до того как его посадили на машину, проблем не было. Он видел, знал, что старослужащие, да и из его призыва, те, кто посмелей, попроворней, растаскивают и вывозят в город запчасти. Ребята говорили, что неделю назад утащили в городке три кондиционера. А вдруг молдаван именно "кондер" запихнул в багажник "Волги"? А вдруг автомат краденый или боеприпасы?

- Поедешь к Китабуле, знаешь, где его мастерская, отдашь ему товар.

- ?..

- Я с тобой, деревня, спорить не собираюсь. Мудило архангельское!

- Меня же на КПП остановят... - начал было Сашка, но не успел договорить - молдаванин резко двинул ему кулаком в ухо, да так сильно, что у Сашки на секунду искры посыпались из глаз.

- С генералом не остановят, - молдаванин направился к своей машине: Вон твой появился.

Сорокин, входивший в малочисленную всесильную группу советских военных, заправлявших в Афганистане, заметно выделялся среди подобных ему по званию дивизионных и штабных офицеров. Выделялся независимой манерой поведения, поскольку знал, что выше него только несколько человек. С ними он вел себя либо почти на равных, либо подчеркнуто преданно и уважительно, когда звание подбиралось к маршальским звездам. Обращал также на себя внимание генерал из-за щегольского камуфляжного обмундирования, формы, хотя и полевой, чем-то смахивающей на ту, что носил летный состав, но иного, более добротного покроя, да еще с золотыми погонами на плечах, с узенькими красными полосками по бокам.

Сорокин постоял недолго на крыльце гостиницы, что-то обсуждая с двумя генералами, после чего все трое распрощались, разошлись каждый к своей машине, разъехались на службу.

Пальцы у Сашки дрожали, и он обхватил крепко руль. Надо же было вляпаться в такую историю! И сделать он ничего не в силах. Идти на конфликт с дедами в гараже - дело гиблое. А если он все сделает, как сказал молдаванин, назавтра вновь нагрузят его ворованным товаром. И не будет покоя, пока не вляпается в какую-нибудь историю. Зачем его посадили на эту машину!

- Саша, привет, - поздоровался Сорокин, устраиваясь на заднем сиденье. В поездку он собрал небольшую сумку. У него давно вошло в привычку называть водителей по имени, а не по фамилии. - Сначала в штаб заедем.

- Доброе утро, товарищ генерал, - сказал Сашка, держась за ухо.

- Чего с ухом-то?

- Укусила какая-то мошка...

- А-а... ну поехали!

Возле кабинета начальника Политотдела армии, являвшегося одновременно членом Военного совета, дежурил чахлый с виду, худой капитан. Он просматривал последние донесения в журнале. Привлекло внимание капитана сообщение из кандагарской бригады, о том, что некий командир посадил в наказание солдата в пустую бочку из-под горючего, посадил на полдня, при температуре на улице плюс пятьдесят, и затем о солдате в подразделении забыли. Спустя сутки солдат помер. В другой части, повесился солдат в каптерке, указывалась фамилия и имя, год рождения, дата, время, и говорилось, что неуставных взаимоотношений по факту самоубийства не выявлено, что в коллективе солдат уважением не пользовался, приведены были имена родителей, домашний адрес.

Капитан читал донесения, чтобы быть в курсе дел в других частях, и для собственного сведения, для развлечения, чтобы потом, после дежурства, можно было при случае пересказать занятные случаи товарищам. Особенно про солдата, которого посадили в бочку. Ничего себе сауна! Надо же, угораздило командира забыть про бойца!

Он раскрыл газету, зевнул от скуки, и тут увидел, что по коридору идет блекло одетая, немолодая, полная женщина:

- Вы, извиняюсь, кто будете, женщина? - флегматично спросил дежурный, и хрустнул суставами пальцев.

- Мне, понимаете, чавээса надо б увидеть...

- Член Военного совета сейчас занят. А вы по какому вопросу, собственно говоря?

- Я - доярка.

- Я понимаю, что вы с "Доярки", - ехидно хмыкнул капитан, имея в виду позывные штаба гарнизона в Пули-Хумри на севере Афганистана. - Но по какому вы вопросу?

- Я - доярка, - повторила женщина, покорно и немного виновато стоящая перед столом, за которым восседал дежурный.

- Да, я понимаю, я сам только что разговаривал с дежурным по политотделу "Доярки". Добирались наверное долго. Колонны-то долго идут до Кабула, - с каким-то ехидством в голосе сочувствовал капитан.

- Какая колонна? Что вы, я пешком пришла. Мне тут пройти-то совсем ничего. Из резиденции я, - прояснила все женщина. - Из резиденции генерала армии, доярка.

Капитан совсем растерялся. Из резиденции? Доярка?

- Коровка у нас там, ага, молочко свежее для Федора Константиныча дает, любит он очень все свежее, знаете, диета у него строгая, ага, врач его говорит, все только свежее Федору Константинычу кушать надо, мясо там отварное, молочко. Так вот я, понимаете, обещала и вашему генералу-чавээсу молочко приносить, ага, и понимаете...

Капитан рассмеялся.

- Доярка! А я-то думал, откуда ты такая взялась на мою голову?!

- Ага, доярка я.

В это время открылась дверь и из кабинета вышли сам члена Военного совета, Сорокин и мужчина в форме афганского советника.

Капитан моментом оказался на ногах.

- Ну, Алексей Глебович, - обратился ЧВС к генералу Сорокину. - Удачно слетать. Я и сам на днях полечу на боевые, увидимся. Счастливо. И вам всего доброго, - пожал руку советнику в афганской форме. - Вы к командующему сейчас? Вот и хорошо. Ну, заезжайте, звоните, в любое время я к вашим услугам... А вы ко мне?

- Насчет молочка пришла договориться...

- А-а-а, замечательно!

- Чертовски устал, - сказал Сорокину советник, когда они спускались по круговой лестнице.

Не совсем ясно было генералу, что это вдруг советник жалуется на усталость. Спиртным от него попахивало. Это в такую-то рань.

- В отпуск пора, - продолжал советник. - Вот одно утешение сюда заехать - к армейским друзьям, в бассейне поплавать, в баньке попариться, и с женским полом здесь все в порядке. Везет же вам военным. Райская жизнь тут у вас!

- Да уж, со стороны всегда так кажется... Работы много. Бани-то они банями, а отдыхать некогда, - покривил душой Сорокин. - Я с самого приезда в баню один раз ходил. Так, знаете, наскоро душ примешь перед сном.

- Тогда пойдемте сейчас.

- Сожалею, но вы же слышали, я улетаю на боевые, - с излишней важностью заявил Сорокин.

- В следующий раз тогда... Я к командующему хотел зайти. Вы знакомы с командующим?

- Прекрасно знаком. Мы в восьмидесятом вместе воевали.

- Конечно же, вы мне в прошлый раз говорили. Тогда зайдем вместе? Визит вежливости, - подмигнул советник.

Кто на каком уровне служит, тот на таком уровне и повелителя имеет. И вовсе не министр обороны, как принято считать, хозяин в Вооруженных силах. В армии хозяин - командир. Для солдата - это командир взвода и роты, для взводного и ротного - командир батальона, для комбата прямой начальник командир полка, для комполка - командир дивизии. А выше этого - командующий армии.

Командующие 40-й менялись каждые год-два. От того и неправильно было бы выделять только одного из них. Один вводил войска, второй выводил, третий строил, воевал и т.д. У каждого были свои плюсы и минусы, но, чтобы не говорили, любой командующий был наместником в отдаленном крае, ставленником великой метрополии, хозяином вотчины, на которую, безусловно, распространялись приказы и законы советские. В помощь ему придали партийно-политические структуры, которые зорко следили за тем, чтобы военнослужащие молились одному богу - КПСС, чтобы в головы к ним не залетали сомнения в правильности выбранного дедами пути.

Для некоторых военнослужащих горизонт заканчивается рамками батальона, для других - рамками полка, иные мыслят в границах дивизии, и уж совсем немногим выпадает участь служить в штабе армии, и думать масштабами стотысячного войска. Для людей, приближенных к штабу армии, командующий всегда был простым смертным.

Низшим армейским чинам некогда было задумываться и обсуждать, где живет тот или иной генерал, с кем живет, на какой машине ездит на службу, что ест на обед и в какую баню ходит мыться. Для них уровень командующего недосягаем.

Знали люди, стоящие у подножья, и удерживающие ногами своими армейскую махину, что нельзя критиковать командующих, - история сама над ними надсмеется, если они ничтожны и глупы, - людей этих, на вершине айсберга, должно холить и лелеять, и гордиться ими должно, ибо их фамилии громкие скорей войдут в историческую летопись, нежели фамилии сослуживцев по батальону, и через пять, десять лет приятно будет упомянуть, что служил при таком-то командующем, и непременно подчеркнуть, что, мол, в наш полк он приезжал неоднократно, и что знали мы его, видели не единожды на боевых, и что, мол, мужик-то он что надо, толковый мужик!

Командующий вернулся из центра боевого управления, где выслушал утренние доклады, и теперь был занят неотложными делами, связанными с готовящейся крупной операцией. Он заканчивал разговор по телефону и жестом пригласил советника и генерала заходить и садиться.

Сорокин отметил про себя, как и при встрече неделю назад, что командующий вновь держится не совсем по-приятельски, пусть даже и разговор у них шел на "ты". Вдобавок, командующий во второй раз за последние дни назвал генерала Сорокина не Алешей, как когда-то называл, а Алексеем Глебовичем, на "ты", но по имени отчеству, тем самым дав понять, что особого панибратства ожидать не следует. Слишком высоким оказался его, командующего, взлет за последние годы, слишком оторвался он от старых сослуживцев. Впрочем, Сорокин надеялся, что как-нибудь за время пребывания в Кабуле удастся им посидеть вдвоем за бутылочкой, и предаться ностальгическим воспоминаниям о тех первых годах, и тогда все изменится.

- Вот сюда, пожалуйста, - позвал командующий, торопясь выпроводить гостей. - Виктор Константинович, и ты, Алексей Глебович, иди взгляни.

Он подвел их к окну, отдернул белые тюлевые занавески, открывая вид на беседку с остроконечной крышей. Прямо за беседкой находился окруженный деревьями и стеной из маскировочной сети бассейн с небесно голубой водой. Слева за соснами стояло несколько самодельных деревянных лежаков. Полный мужчина в полосатых плавках грелся на солнце, второй мужчина плавал в бассейне, сильно отталкиваясь от стенок. На небольшом столике стояли разные бутылки.

- Виктор Константинович, вы не теряйте время, спускайтесь к бассейну, я дам указание адъютанту, он вас проводит туда. А мне, извините уж, сегодня никак не выбраться. Работы - невпроворот.

Попрощавшись и с командующим, и с советником, Сорокин нашел кабинет председателя парткомиссии, вошел.

- Алексей Глебович! Садитесь пожалуйста! Афганские песни хочу переписать. Хотите, и на вашу долю перепишу?

- Почему бы и нет?!

Упитанный полковник, выдававший талоны на импортную технику и костюмы "Адидас", распечатал купленный в дукане блок кассет "Sony", и поочередно наклеивал на каждую кассету маленькие липучие бумажки, которые обозначали стороны А и В, и на которых можно было затем писать названия.

- Все, будет сделано!

Отказать генералу в талонах, тем более генералу из оперативной группы министерства обороны, было нельзя, но председатель парткомиссии, хитрый лис, построил весь разговор таким образом, что в результате Сорокин оказался в роли выпрашивающего.

- Заходите, товарищ генерал. Всегда рад помочь, - сказал на прощание полковник.

Попросил о пустячке, а сам теперь обязан остался, ругался Сорокин. Этот проходимец непременно о взаимной любезности попросит.

- Молодая поросль идет, - заметил товарищу дежурный офицер в вестибюле у главного входа, провожая взглядом генерала Сорокина. - Пижон! Красуется, доволен собой. - Он подождал, пока генерал сел в машину: - Раньше, что ни генерал - так уж пенсионер почти что. А теперь, Юра, совсем другое дело. Полковничьи погоны не успел примерить - генеральские выписывают. Это, брат, все Афган! Кабы не война, откуда в армии свежая кровь взялась бы? Здесь думать надо, рисковать, эти старперы там наверху не потянут, это им не в кабинете сидеть, да бумажки перекладывать, да на дачке расслабляться с внучатами. Вот помяни мои слова, Юра, и кремлевских старцев скоро подожмут новые силы, уже поджимают - перестройками, ускорениями. Да разве они могут ускоряться?

В город из штаба армии можно было выехать по двум дорогам. Первая предназначалась для высоких чинов, служила своего рода парадным входом в штаб 40-й. Она начиналась под дворцом, вела мимо резиденции, где работала оперативная группа министерства обороны, и где проживал сам Федор Константинович, личный представитель министра обороны, для которого специальным бортом привезли корову из Советского Союза, а вместе с коровой, как полагается, доярку, чтоб молочко к столу свежее подавать.

Дорога выходила на асфальтированный квадрат вокруг афганского министерства обороны. Сюда же, на этот квадрат, выходила и вторая дорога, почти неведомая для генералитета, потому что генералы, как господа в былые времена, не любили ездить по пыльным, неровным дорогам, не заглядывали господа на черный ход, который предназначался для людей мелких, ничтожных, из прислуги.

Однако, генерал решил ехать именно по второй дороге, которая начиналась между домом офицеров, магазином военторга и кафе и прерывалась двумя контрольно-пропускными пунктами.

Они проехали первое из двух КПП, тощие трубы котелен, торчащие, как спички, над одноэтажно-плоскими модулями, спортивную площадку, миновали второй КПП, поехали под горку, оставляя слева за каменным забором убогий музей афганских Вооруженных сил, с устаревшей, разваливающейся советской военной техникой, покрытой толстым слоем зеленой краски. За музеем находился так называемый "крестик", своего рода перекресток. Налево от него начиналась дорога к двум полкам - десантному и мотострелковому - и товарно-закупочной базе с огромными ангарами-хранилищами. Ранним утром проползли здесь длинным хвостом боевые машины. Теперь же из-за дувала тянулись, укутанные в пыль, многочисленные "КамАЗы".

Свора босоногих пацанов "атаковала" их. Наиболее ловкие цеплялись за борт, откидывали брезент, принимались выкидывать на дорогу все, что попадалось под руку. Бегущие за грузовиком мальчишки мигом хватали сброшенные из кузова вещи и, сверкая пятками, неслись в проулки.

- О дает! Что делают, мерзавцы! - ругался Сорокин. - Вот наглецы!..

Происходили эти пиратские набеги на советские колонны грузовиков часто и так молниеносно, что никто из водителей, как правило, не успевал среагировать.

Сашке было ни до чего, хотя он и поддакивал на замечания генерала. Сашка думал свою солдатскую думу о спрятанном в багажнике товаре, и поймал себя на мысли, что пацаны, видать, большие бабки делают, и мелькнула мысль, что надо бы, раз он уж ввязался в это дело, хоть долю какую-то запросить, пусть даже мизерную, не за спасибо же головой рисковать! Спасибо на хлеб не намажешь.

В районе "крестика" в контейнерах сосредоточились дуканы - скромные магазинчики с традиционным набором платков, "вареных" джинсовых костюмов, ручками на любой вкус, солнечными очками и "ногтегрызками" - маникюрными щипчиками, которые почему-то в Союзе оказывались лучшим сувенирчиком; можно было и бутылку водки купить на "крестике" в любое время суток. Дуканы украшали безграмотные надписи на русском языке, типа "Мища-лавк-дукан", плакаты с индийскими чернобровыми, черноглазыми красавицами и героями американских боевиков, типа Рембо, с горно-подобными бицепсами и накаченным торсом, с пулеметными лентами крест-накрест.

За заводом Кока-колы, во дворе которого стояли сотни ящиков с пустыми бутылками, врылись еще несколько контейнеров-дуканов. Дорога в этом месте была разбитой, "Волгу" с генералом трясло, трясло и грузовики. Они сбавляли ход, чтобы не разбить подвеску и проследовать на малой скорости мимо спрятавшегося за дуканом патруля военной автоинспекции. И тогда пыль нагоняла водителей грузовиков, пробравшись вовнутрь, повисала в кабине.

Время от времени владельцы дуканов выходили с лопатами побросать на проезжую часть дороги воду из луж, чтобы прибить желтую ядовитую пыль.

"Волга" генерала выехала к афганскому министерству обороны, и, обогнув здание по периметру, помчалась по обсаженному деревьями Дар-уль-Аману длиннющей асфальтовой нитке, ведущей к центру Кабула.

С обеих сторон располагались различные министерства и ведомства, школы, лавки, хлебопекарни, частные виллы.

Сашка наблюдал урывками в зеркало за генералом. Сорокину было на вид лет сорок. Он был подтянутым, но рано состарившимся, с седыми волосами и красными сосудиками возле носа и на самом носу.

Генерал затягивался сигаретой и чуть хрипловатым голосом говорил, больше себе самому, нежели шоферу:

- Слева, параллельно этой дороге идет другая, поуже, прямиком к Политехническому институту выходит... Никогда не ездил по ней?

- Знаю, конечно, товарищ генерал, - отозвался Сашка. - Ее "духовкой" называют. Нам запрещено по ней ездить.

- ... "духовка", м-да...нас на ней в восьмидесятом чуть было не сожгли заживо...

Они проехали развилку, где солдаты из Царандоя, афганской милиции, останавливали и досматривали машины. Один солдат хотел было тормознуть "Волгу", но заметил за рулем советского водителя в форме.

Потянулись виллы, миновали советское посольство, обнесенное двухметровой стеной. Невдалеке, на пустыре около посольства, одиноко торчал допотопный броневик с открытым кузовом - афганские солдаты несли дежурство.

Слева от посольства находились дуканы, и Сашка на секунду-другую покосился на развешанные перед входом джинсы.

Под мостом осталась речка Кабул, которая мутным, жиденьким, зелено-коричневым ручейком пересекала весь город. На берегу полупересохшего русла афганцы полоскали одежду, купали детей, мыли посуду, машины, и если бы они не оправлялись еще в этот грязный сток, речушка бы наверное давно пересохла.

В конце улицы, там, где она упиралась в площадь, на самом видном месте красовался огромный плакат-портрет афганского короля начала века Амануллы Хана с роскошными усами, во френче, портупее, с красными петлицами.

Обычно советские военные и гражданские лица, работающие в Кабуле, начинали спорить, кто это на самом деле - герой гражданской войны Блюхер или же Берия, и дивились, отчего так афганцы почтительно относятся к советским деятелям сталинской эпохи. И, обычно, под конец спора приходили к выводу, что афганцы, также как и советские люди, почитают сильные личности и сильную руку, и тоскуют по тем временам, когда был порядок.

Весь путь до аэродрома Сорокин курил, уйдя в воспоминания о вводе войск, о подполковничей бытности. Пропихивали они тогда дивизию зимними дорогами через тоннель на Саланге, задыхаясь от солярных и бензиновых выхлопов. Серпантин был сужен сугробами, машины скользили по заледенелой дороге. Колонна с танками и бронетранспортерами застряла. Скинули в пропасть застрявший грузовик.

Вспоминал он, как ехал по незнакомому Кабулу и страшно захотелось мандаринов. На каждом углу он видел сработанные из дерева двухколесные повозки с наполненными мандаринами лотками. Приказал тогда водителю бэтээра остановиться, спрыгнул вниз и подошел к одному такому лотку. В кармане были только советские рубли. Протянул продавцу пятерку. Продавец повертел в руках незнакомую синенькую бумажку, отдал назад. Тогда Сорокин достал десятку. И десятка не произвела на афганца никакого впечатления. Ну, черт с тобой, решил он, и вынул из глубины кармана купюру в двадцать пять рублей. Продавец отрицательно покачал головой.

А как-то раз на новеньком "Уазике" отправился он в город из части, и около кабульского Университета остановила его толпа девушек-студенток, несколько сот человек, выволокли из машины, испачкали какой-то краской, его и водителя, забросали помидорами и тухлыми яйцами!

На словах все было просто и ясно: интернациональная помощь, защита южных рубежей. Партия говорила одно, а на деле все иначе представало, и все вынуждены были мириться с этой двойственностью.

Чуть было не сожгли заживо... В феврале это было, накануне Дня Советской Армии. Совещание проводил тогдашний член Военного совета. Возвращались в дивизию поздно, стемнело уже и решили, чтобы не терять время, рвануть напрямую, по "духовке", как назвал ее Сашка-шофер, так быстрее: к Политехническому институту, там налево, к элеватору, и вниз, по краю Кабула прямо в дивизию, в район "Теплого стана" - так окрестили его советские.

"Духовка" была совершенно свободна, ни одной встречной машины. Улицы опустели, дуканы закрылись, хотя обычно в это время магазинчики работали, и керосиновые лампы бросали свет в темноту улиц.

Сорокин сидел на броне, свесив ноги в командирский люк, жмурился от холодного встречного ветра. БТР вписался в крутой поворот и начал тормозить - впереди, в ста метрах, перегородив улицу, выросла толпа афганцев.

- Праздник у них какой, что ли? - сказал Сорокин, и крикнул вниз, лейтенанту, который сидел на командирском месте внутри бронетранспортера: Давай на малой скорости, потихоньку. Расступятся!

Толпа проглотила БТР и дальше не пускала. Дурацкая ситуация! В первые минуты Сорокин растерялся. Он пытался приветливо улыбаться афганцам, махал рукой, в ответ получал откровенно враждебные возгласы. Народ вдруг забурлил, как море во время шторма, заклокотал от ненависти к советским военным.

"Аллах Акбар! Аллах Акбар!" - пронеслось по толпе. Сорокин снял висевший на открытом люке автомат, щелкнул предохранителем, передернул затвор, выстрелил вверх. Что-то ударило его сзади по голове, палка вроде, хорошо что он был в меховой шапке, она смягчила удар. Полетели камни. Он пострелял еще несколько раз в воздух, одиночными. Толпа продолжала напирать на бронетранспортер. Пришлось спешно и потому неуклюже, - Сорокин даже в один момент почувствовал, что застрял в люке, занервничал, - спускаться под броню, спасаясь от камней, наглухо закрыть все люки.

Впившись в триплекс, ждали. Гулко отдавались удары по броне: камнями, лопатами, мотыгами. Кто-то запрыгнул на бронетранспортер, стучал ногой в люк. Однородная, яростная толпа с искаженными лицами сжимала машину со всех сторон.

Прошло минут пять. Лейтенант первым из троих в бронетранспортере прервал молчание:

- С факелами идут!

Кто-то из афганцев швырнул в бронетранспортер бутылку с керосином или бензином, потом факел, броня вспыхнула сверху, огонь побежал вдогонку за разлившейся жидкостью. Афганцы отпрянули от машины.

В кабине запахло дымом. Лейтенант ждал приказа. По щекам подполковника катились капли пота.

- Сгорим, товарищ подполковник, - выдавил наконец из себя лейтенант.

- Ну, сынок, выбирай., - сказал Сорокин механику-водителю. - Или сгорим заживо или вперед.

В кабине появился дым. Лейтенант закашлял.

Зарычали моторы, БТР стронулся с места, резко дернулся вперед. Раздался крик, второй, третий. Машина набирала скорость, разгонялась, подпрыгивая по человеческим жизням, как по кочкам на проселочной дороге.

Метров через двести они вырвались из толпы и понеслись, как сумасшедшие, врезаясь и опрокидывая встречные машины, по темному городу.

На территории дивизии солдат вылез из бронетранспортера и направился к казарме, оставив работающий двигатель. Сорокину показалось, что парень весь седой вдруг стал...

На одной из центральных улиц "Волга" остановилась, пропуская справа "Тойоту" с открытым кузовом. Кузов с верхом был завален разрубленным на части верблюдом. На кровавых мясных кусках лежал хазареец лет девяти, чумазый, в штопаной-перештопаной голубой нейлоновой куртке. Видимо, мясо еще отдавало теплом, и согревало парнишку - он смеялся, махал всем рукой, что-то лепетал.

Над аэродромом барражировали вертолеты, прикрывая собой заходящий на посадку Ил-76-ой. Самолет спускался по спирали, малюя в небе, словно мелом, черточки с закорючками - следы отстреливаемых тепловых шашек, похожие ловушки отлетали и от вертушек.

Часовые на воротах вопросительно уставились на "Волгу" с афганскими номерными знаками. Один из десантников остался стоять за приваренной к воротам красной звездой, второй с ленцой вышел к машине, заглянул из-под нависшей на глаза каски в кабину.

- Что вы как мухи сонные возитесь! - прикрикнул на часового шофер Сашка.

- Откуда машина?

- Машина генерала Сорокина, из штаба армии, давай, открывай ворота...

- С афганскими номерами пропустить не могу.

- А вот этот пропуск не видишь?! - ткнул в лицо часовому картонный прямоугольник Сашка.

- Для аэродрома другой нужен.

- Не тяни резину!

- Подождите, я сначала доложу...

- Идиотов поставят на пост...- пробурчал привыкший к более уважительному отношению со стороны часовых Сашка.

- Я извиняюсь, товарищ генерал, - вернулся десантник, - но машину пропустить не могу.

- Ладно, - Сорокин вышел из машины. - Я сообщу, когда приехать за мной, думаю, что дня три-четыре там пробуду. Счастливо! Поезжай осторожней!

- Не волнуйтесь, товарищ генерал, Алексей Глебович, все будет в порядке. Я сейчас прямиком обратно в штаб армии поеду. Последнюю фразу Сашка проговорил не глядя на генерала. Неудобно ему было прямо в глаза врать.

А что если меня заметут, переживал Сашка, поеду сейчас в дукан, а рядом окажется патруль, или афганцы донесут? Что я потом скажу генералу? Он доверяет мне. Ладно, решил после долгих колебаний Сашка, в первый и последний раз. Этот товар отвезу. Но если они еще раз меня заставят вывозить из штаба краденое... Нет, пусть снимают с машины, пусть бьют, но во второй раз не повезу. И денег никаких не надо!

Сорокин направился к одноэтажному деревянному домику перед литерной площадкой.

- Товарищ генерал, вылет через двадцать минут.

- Хорошо.

Пока он ждал, с неба спустились еще два Ил-76-ых, подрулили и запарковались на бетонке, выпустили привезенных людей.

Подъехали два "Уазика" со старшими офицерами, которые уважительно козырнули генералу, подошли поздороваться. Встали рядышком, закурили.

- Мы как-то из Джелалабада возвращались, - сказал один полковник. Обезьяну везли комдиву. В подарок, на день рождения. В сумку посадил, а она возьми да вылези. Я думаю, теперь никуда не денется, дверь закрыта. Взлетели. Обезьяна, дура, вырвалась. Пробралась к экипажу. Повисла у них над головой, и давай с приборами баловаться, тумблеры включать-выключать. Представь, летишь, а тут макака какая-то тебе движки выключает. Командир не растерялся, схватил ее за лапы и выкинул на .уй в окно...

Подогнали к литерной площадке две вертушки. Сорокин вошел первым, сел на мягкое кресло у иллюминатора.

- Здравия желаю, товарищ генерал, - козырнул командир экипажа, представился: - Майор Митрофанов.

Сорокин кивнул.

- Парашют оденьте, пожалуйста, товарищ генерал.

- Я без парашютов летаю. Если собьют, он уже не понадобится.

- Извиняюсь, конечно, но иначе не полетим.

- Хорошо, - Сорокин запутался в ремнях, - показывай, как одевать!

Вертушки прошли над прилипшими к окраине Кабула кишлаками, перемахнули через холмы. Впереди летело прикрытие - пара Ми-24-х, пятнистые от маскировочной зелено-коричнево-серой краски "крокодилы". Вскоре настигли колонну, помчались над бетонкой.

Прильнув к иллюминатору, разглядывал генерал железную змею, пересекавшую долину дольками машин. Все напоминало ему первые годы в Афганистане, и одновременно все представлялось как-то иначе, пожалуй, более упорядоченно и продуманно.

Хорошая армия, думал генерал, только надо всегда правильно в ней все организовать. Нам было во сто крат сложней, мы пришли на пустое место. Да, нынешняя 40-я совсем другая. Крепкая, опытная, с хорошими тылами. Операции вон нынче как обставляют, все знают, разведка отличная, спецназ работает, взаимодействие с афганскими спецструктурами, все учитывается. Многому научились! Плохо только то, что политическая обстановка к лучшему не изменилась, только усугубилась. И мятежники за эти годы окрепли. Не помогай им Запад оружием, деньгами, военными советниками, мы б эту чертову контрреволюцию давно уже раздавили, с нашей-то мощью! А то получается, что победа вроде бы где-то и близко, а конца войне все не видно. Сколько же это будет все продолжаться? Воевать на равных, в горах даже, мы научились, а вот сможем ли победить окончательно? Ну пусть год, два, три пройдет. А дальше? А дальше афганцы должны сами научиться защищать свою революцию! Поможем им создать крепкую армию и вперед! А нам, видимо, все ж придется уходить. Не можем же мы здесь находиться вечно! Это же не Германия тебе, и не Польша с Венгрией!

А потом думал генерал о недостатках. Именно недостатках. Проблем в Советской Армии быть не могло. Это Сорокин уяснил сразу, как получил полковника. Если у тебя есть проблемы, значит ты никудышный политработник. Проблемы были в ротах, батальонах, полках. Теперь можно было рассуждать только о недоработках.

Почему-то у нас чаще беспокоятся о внешнем облике солдата, о чистоте дорожек в части, о ярких плакатах с портретами Ленина и цитатами из материалов партийных съездов, нежели о сущности дела, рассуждал генерал.

Однако, замечая армейские изъяны, критикуя иногда и начальство, и порядки, конечно же про себя критикуя, либо меж очень близких друзей, генерал не собирался, и не скрывал это, что-либо предпринимать для исправления ошибок, глупостей всяких и показушничества. Не для того дослужился он до генеральских погон, чтобы открытым недовольством смести всю карьеру коту под хвост.

Он критиковал в мыслях, подмечал упущения многочисленные, и гордился, что, в отличие от стареющего генералитета, переживает и понимает, что не все в родимой Советской армии идеально, и тешил себя надеждами, что, мол, придет время, поднимется он выше по иерархической лестнице, и вот тогда уж возьмется за дело, и все недоделки эти припомнит и начнет исправлять.

Впрочем, перечил тут же собственным рассуждениям генерал, разве когда-нибудь было у нас ВСЁ идеально? Разве можно ВСЁ исправить? На это много времени надо, и сил. Вот если бы я был, скажем, начальником ГлавПУра, тогда бы можно было б взяться и исправить ВСЁ, или по крайней мере хотя бы большую часть! А, впрочем, не так уж ВСЁ плохо и сейчас.

Под масксетью офицеры командного пункта превращались в причудливых пятнистых существ, раскрашенных солнечными кружочками с головы до ног. Сорокину доложили, что колонны из Кабула двигаются по плану, больше двенадцати машин сломались по дороге, а двое солдат погибло в результате несчастного случая - их машина упала в пропасть, что майора одного чуть не раздавили бронетранспортеры, майор между ними стоял, курил, его в критическом состоянии доставили в госпиталь, доложили, что к вечеру ожидают прибытие основных сил.

До начала операции оставалось несколько дней: надо было подтянуть войска, сконцентрировать их в нужных районах, согласно разработанным и утвержденным планам, перегруппировать при необходимости, получить и обдумать разведданные, провести политическую обработку района, и когда критическая масса будет набрана, когда закончена будет расстановка, как на шахматной доске, тогда можно будет начинать партию.

Глава девятая. ОПЕРАЦИЯ

"Крокодилы" всплыли из-за сопок, кромсая лопастями серовато-голубой утренний воздух, снизились и подтянулись ближе к бетонке, по которой стальным ручейком извивалась военная техника; затем, километра через три, отвалили влево, почти на бреющем заглянули в разрушенный кишлак, подпиравший дорогу, словно обнюхивая его, как разложившуюся на жаре падаль, и хищно заскользили вглубь долины.

Старший лейтенант Шарагин заприметил их еще вдали, когда обернулся, чтобы забрать у бойцов спички; и пока чиркал несколько раз на ветру, и прятал ладонями огонь, и делал первые затяжки, две вертушки, явно обнаглевшие, решил он, под прикрытием врывшихся параллельно дороге "блоков" - нацеленных в сторону гор бээмпэшек и окопавшихся: брюхом вверх, на боку, на животе солдатиков, - обпетляли мертвый кишлак и ушли вперед, а Шарагин, ранее осматривавший по привычке дувалы и островок деревьев, теперь, после облета вертушками кишлака, расслабился и смотрел прямо, поверх колонны, туда, где в конце долины она растворялась в предгорьях.

...вражеская земля, территория войны...

Знал он, что не посмеют духи тронуть армию на марше; отдельную колонну - да, цепочку "наливников" - бензовозов, перевозящих топливо в отдаленные гарнизоны, или застрявшую в ущелье роту - накроют запросто, но армия - не по зубам духам. Однако, списывать опасность вовсе было б неверно и преступно, да и разная она бывала, опасность, на этой войне. Случись что с одним даже бойцом, для армии - соринка, палочка в дневной сводке потерь, для Олега живой человек.

На любом марше гибли и калечились пачками, и отнюдь не из-за обстрелов и засад, а по собственной же дурости и разгильдяйству.

За двумя "крокодилами", как бы запаздывая и нагоняя, летели более пухлые вертушки, с иллюминаторами - Ми-8-ые, похожие на головастиков.

- Небось, командование полетело, а, товарищ старший лейтенант? сказал, чтобы что-то сказать рядовой Сычев, провожая вертушки взглядом. Вернее не сказал, а прокричал, чтобы командир сквозь шум двигателей и шлемофон услышал и заметил его. Он ссутулился на башне БМП, пропустив между ног ствол пушки, отчего выглядел этаким половым гигантом. - Может, и комдив там летит?

- Ну, тогда встаньте по стойке смирно, Сычев, и отдайте ему честь! иронично заметил Шарагин. - И стойте так, пока не приедем. Может, награду заработаете.

- Ага, орден святого Ебукентия, с закруткой на спине! - захохотал сидевший тут же младший сержант Мышковский.

...задрота! год назад молокососами были еще...

когда-то я весь их призыв так называл, а нынче

они - деды: Мышак, Сыч, Чирий... вышли в масть,

расправили плечи, возмужали олухи, теперь они - костяк

моего войска... солдат на войне зашоренный только до

первого боя остается, потом начинает думать, как выжить,

начинает крутить головой, серое вещество заставляет

работать...

Ожидалось, что командир дивизии лично пожалует наблюдать, как батальоны десантуры трогаются из Кабула. Потому-то на боевые этим утром выезжали десантники, как на показушный парад, все чистились, отряхивались, поправлялись до последней минуты. И первый километр ехали в напряжении комдива ждали, хотя, стоило основной армейской колонне вытянуться на дорогу из "отстойника" - большого поля, с пылью по щиколотку, за советским инфекционным госпиталем, как опрятность, где она была, скрылась в гари и пыли, окутавшим броню, осевшим на выстиранные формы, свежие подворотнички и выглядывающие тельняшки.

Оседлало бронемашины советское войско, двинулось в путь верхом на броне; мотострелки и десантура, артиллерия и связь, саперы и медики; разнообразно оделись на войну: мелькали выцветшие "хэбэ", горные формы, "песочек", рваные маскхалаты, с уставными ботинками соперничали то тут, то там рыжие, мягкие трофейные духовские ботинки, и немногочисленные "Кимры", лучшие из худших кроссовок, созданные к концу века отечественной промышленностью.

Двигатели взревели, колонна тронулась, задул в лицо ветер. Людей на броне, и в грузовиках с перекинутыми через окна бронежилетами, ждала дальняя дорога, предстояло им весь день глотать густые, жирные солярные выхлопы и поднятую с дороги пыль, которая после первых машин пропитала воздух, припудрила людей, полезла за пазуху, залепила глаза.

А чуть раньше, вспоминал Шарагин, лихорадочно, впустую суетилось полковое начальство, беспокоясь, что комдив нагрянет с проверкой в часть накануне боевых. Вся подготовка к операции от этого шла нервно, дергано, указания, приказы, замечания сопровождались криками и кулаком, который призван был поучать нерасторопный молодняк, закалять и дисциплинировать нерадивых бойцов. Оказывался кулак то дедовским - безжалостным, крушащим и оглушительным, то командирским - жестким, резким, чаще всего своевременным и справедливым.

Сборы на операцию начались загодя. Приказ поступил за неделю, но и так было ясно, что вскоре предстоит воевать, что армейская операция готовится против душар. Все в полку от командира до официанток говорили об этом. Даже кабульские дуканщики, разогревая на примусах еду, расспрашивали забежавших за покупками офицеров, надолго ли те уходят в горы, напутствовали, высказывая сочувствие.

Уже техника стояла в меру исправная, подлатанная, оружие вычищено было раз шестнадцать, боекомплекты загружены, политзанятия проведены; уже очухались после похмелья офицеры, традиционно обмывавшие предстоящие боевые; уже солдаты закупились на выезд в военторге полковом: печенье, соки, джемы, - и потырили с кухни, с продсклада - у кого где земляки имелись - повидло, буханки хлеба; уже подготовили втихаря мешки с картошкой, чтоб печь на костре на свежем воздухе; уже запрятали в потайные места списанные и сворованные запчасти, и все, что когда-либо плохо лежало в части - на обмен и продажу афганцам - нехитрый солдатский приработок.

Перед боевыми выспаться бы слегка, отдохнуть беззаботно, так нет, взамен гоняют без пощады личный состав командиры. Темень на улице, звезды на небе раствориться не успели, а полк по тревоге поднимают.

Несутся солдаты в полном обмундировании, лезут по машинам, и сидят, как идиоты, час сидят, второй; днем солнце асфальт на плацу плавит - строевые комполка решил обязательно провести: "...ша-ом -арш! Ле-вой! Ле-вой! На-пра-о! Песню за-пе-вай!"

Кому впервой на войну отправляться - рядовым и лейтехам новеньким - не въезжают, на кой черт муштра эта сдалась бессмысленная?! Загоняли людей, будто не в Афгане служат, а в образцово-показательном гарнизоне в Союзе, будто не в бой через день-другой идти и со смертью тягаться, а Красную площадь "коробками" проходить.

Ни для кого не секрет, что какой попадется командир полка, такой и служба у всех будет. Дурень попадется - дурь его и на весь полк распространяться будет, пока не снимут, пока не убьют, что маловероятно, пока не переведут наверх, холерика назначат - покоя не жди, идиота пришлют пиши пропало, своего в доску - значит повезло, значит хвала им и слава - и "кэпу" мудрому, и тому, кто послал его, и судьбе, которая направила тебя в этот полк.

Командир полка - он как отец родной, или как отчим, он захочет ночью построить полк по тревоге - построят за считанные минуты, ему не спится так не фига и остальным дрыхнуть, он решил, что командир дивизии нагрянет до смерти загоняет личный состав, каждый час будет тревогу трубить, заставит маршировать на плацу, двадцать четыре часа в сутки, лишь бы не прозевать приезд начальства. Потому в ВДВ заслужить похвалу ой, как сложно, а проштрафиться можно на каждом шагу, и тогда уж не жди пощады, мир-то узенький, маленький, замкнутый, все друг дружку знают...

Старики - те вопросы типа "почему?" и "зачем?" давно отзадавали, втянулись в уклад здешний, в армейскую осмысленную дурь, и действуют на уровне рефлекса. Они-то понимают, что супротив армейской дури не попрешь, не восстанешь, поэтому и настроение никто им задавить не в силах, мысли их в завтрашнем дне: боевые впереди, а это как каникулы своего рода, праздник, смертельно опасный, естественно, и все же отдых, и от нарядов бесконечных, политзанятий муторных, да и засиделись, затомились в части, давно пора порезвиться, повольничать, пострелять, больше месяца за ворота не высовывались, серьезных дел не было. Скоро уже приказ, дембельскую форму готовить пора, а мало кто железками похвастаться может: те, что с ранениями в госпиталь попали, наверняка к наградам представлены, наверняка медалькой или орденом китель украсят, а другим постараться надо, успеть надо, повоевать еще, глядишь - наградной оформят, не только посмертно же представлять; да и к рукам на боевых всегда что-нибудь прилипнет - душков потрясешь.

Чем дальше удалялась от Кабула колонна, тем хаотичней становилось движение. Как растянутая пружина силилась вновь собраться воедино боевая техника.

Навстречу взводу Шарагина все чаще попадались поломки: "Урал" закипел, словно дымовую завесу задумали, пар поднялся из-под капота грузовика, как из чайника, пехота гусеницу у БМП натягивает, впереди, на тросе, пыхтя, надрываясь, тащит в горку один бронетранспортер другой.

- Пошел, Дегтяренко, обходи их! - скомандовал Шарагин механику-водителю. Несколько раз высовывался Дегтяренко влево, и каждый раз не решался пойти на обгон. - Давай! Давай!

- Зассало-забулькало! Бурбухайку испугался! - недовольный нерешительными действиями водилы комментировал младший сержант Мышковский.

Поравнялись с БТРом на тросе, до второго дотянули, вровень поехали, сгоняя на обочину, расписные как шкатулки,

...афганский Палех...

встречные грузовики. В кювет один афганский грузовичок угодил, перевернулся, а десантура, как короли, двигалась по встречной полосе, оставляя справа "КамАЗы" с пузырящимися рваными брезентами, с глазами-фарами на выкате.

Догнали первый взвод, сели на хвост.

Солнце раздобрилось, нагрело броню, припекало людей, облепивших боевые машины, как пчелы улей. День только зачинался, а войско, поднятое ни свет ни заря, клонилось то тут, то там в сон: разморило солдат. Кто поудобней устроился - на матраце, на бушлате - кемарил.

...в армии всегда так было: подъем - в два, завтрак - в

четыре, готовность - в шесть, выезд - в восемь... и ничего

тут не изменишь...

Горный перевал замедлил прыть колонны. Начались крутые подъемы. Техника поползла тяжело, завывая движками, будто ворчала, жаловалась на тяжесть ноши, но не сдавалась.

На повороте, у края дороги, где начинался обрыв, у стоящего трайлера растерянно застыли с автоматами в повисших руках два черноволосых солдата-среднеазиата, скорее всего таджики. С высоты брони Шарагин определил, в чем дело: самоходная установка "Акация" сорвалась и улетела в пропасть.

Развеселилась чужой беде солдатня, приподнялись от оживленных возгласов на секунду и старослужащие, задремавшие было в привычном убаюкивающем громыхании.

- Соляра! - презрительно выдавил Мышковский.

- Вояки .уевы! - отозвался прикорнувший рядом Сычев.

На перевале взвод Шарагина, словно стараясь обхитрить солнце, прятался урывками в тени скал. Бронемашины то ускользали в галереи, то обнаруживали себя опять, выныривая обратно на дорогу.

Не сразу, но заполз-таки взвод на перевал, и, обернувшись назад, видел Олег внизу на витках серпантина, там, где скалы не заслоняли дорогу, как лезут и лезут вверх грузовики, боевые машины пехоты, бронетранспортеры, и не было конца всей собравшейся на войну техники, затерялось замыкание где-то в предгорьях, а быть может и только от Кабула еще отъезжали последние части.

Ближе к полудню, когда дорога заметно испортилась, стала рябой от частых выбоин, и объезжали скатившиеся с косогора и неубранные валуны, Шарагин заметил, что механик-водитель клюет носом.

БМП потянуло вправо, на крутой склон, нос задрался, машина начала крениться.

...заснул водила... сейчас перевернемся!..

Малость еще, и запросто опрокинулась бы навзничь, как жук навозник, пятнадцатитонная махина, и угробила б хребтом своим всех, кто разнежился на броне в пассажирах. Шарагин, которого потянуло назад и куда-то вбок, уравновесился с трудом, и впечатал ботинок в голову механика-водителя, будто педаль тормоза вдавил в пол. Водила шарахнулся мордой о край люка, привкус крови во рту и боль вывели его из состояния сна, и, видимо, плохо соображая в первые секунды где он, на какой планете, и кто он, взял резко влево, разворачивая машину поперек дороги, а вдобавок ко всему резко затормозил, от чего Шарагин прикусил язык.

...черт бы тебя побрал, идиот! теперь до вечера язык не

пройдет...

Шарагин прыгнул на нос БМП и два раза треснул солдату в грязную от пыли харю:

- Контужу на месте!

Глаза водилы, блуждавшие в тумане усталости, прояснились. Он даже не нашелся, что сказать, а может знал, что лучше молчать - иначе еще раз врежут.

- Поехали! Поехали!

Руками, покрытыми цыпками, с потрескавшейся кожей, в заусенцах, грязными от масла, солдат пытался вытереть лицо, но лишь размазал жирную зеленовато-серую пыль.

...вот подфартило!.. как с такими придурками воевать?..

каждый третий в роте необстрелянный молокосос!.. ничего,

теперь не заснет...

Но "для профилактики" засадил с размаха водиле по шлемофону кулаком:

- Только попробуйте у меня заснуть, Дегтяренко!

Чтобы отвлечься от нервного срыва, успокоиться, Шарагин, мусоля во рту сигарету, осматривал местность.

Монолит скал, треснувший когда-то, и уступивший место аквамариновому горному потоку и серпантину перевала, сменился долиной. После уныния и подавленности каменного желоба открывшийся простор ободрил русского человека, привыкшего к земле ровной, гладкой, несущейся вдаль. Камыши увидел он, заливные луга, почудилось на мгновение что-то знакомое в этом пейзаже;

...сейчас бы увидеть привычный горизонт, окаймленный

лесом...

он уставился на вырвавшуюся из тисков гор и от того замедлившую бег речку, стал выискивать ту самую заветную полоску леса, но споткнулся о саманные домики, и иллюзии оборвались - Россия была далеко отсюда.

...кишлачок у подошвы горы - духовский... в прошлом году наша

разведка напоролась там... тем там все заминировано... а вот там,

кажись, мы сами в свое время "чесали"... горы, одни горы... мы

окольцованы горами...

Величественно и надменно, как если бы высказывая презрение к суете и мирским проблемам, возвышались снежные вершины-недотроги, а меж ними растворились речушки, поля, рассыпанные и тут и там кишлаки, спешащие на встречу с победой и со смертью иноземные полчища.

Над массивом гор застряли наплывшие чуть раньше облака, не менее громоздкие, но парящие с легкостью необыкновенной. Со своих тысячелетних вершин горы, казалось, завидуют этой легкости облаков, их способности полететь дальше, не задумываясь, и не жалея ни о чем. Снежные пики тянулись в бесконечность, будто мечтая о воле, мечтая вырваться из этого мира, упрятаться повыше, устав от его глупости, жестокости, словно задыхаясь от воздуха, пропитанного ненавистью, несправедливостью, кровью и страданиями.

...горы в Афгане всегда рядом с тобой... то за спиной,

словно человек какой стоит и стоит, засыпаешь - стоит,

просыпаешься - стоит... стоит и не двигается, не уходит... то

спереди горы, как забор высоченный, чтоб не сбежал отсюда

никто... не зря вовсе выдумала их природа... не будь на

свете гор, кто бы разъединил ненавистные друг другу

народы, упрятал бы от смерти, от погони, от мести...

поубивали б они себе подобных существ на открытой

местности, столкнулись бы все разом и сгинули б очень

скоро, ибо не научились еще мы жить вместе без брани,

зависти и насилия... для этого и придуманы горы, и леса

дремучие, и пустыни, и моря... долгие годы спасали эти горы

Афганистан... нас, русских, как народ значимый в истории

человечества, видимо, наделил кто-то исключительными

полномочиями... нас разбросала история на огромных

территориях, и от того, быть может, мы представили, что нам

позволено воздействовать на судьбы остальных

народов, малочисленных, по сравнению с нами, и,

соответственно, не столь сильных... народы, которым по

невезению выпало проживать рядышком, по соседству с

Россией... мы никогда не брали в расчет их планы,

распоряжались, мы пьянели от своего могущества,

наслаждались властью и силой... мы потворствовали злу,

дьяволу, участвовали в его коварных замыслах... полигон

дьявола здесь, в Афгане... слишком уж мистично как-то

звучит... мы привыкли постепенно, в нашей крови

выработалась тяга к власти... какой-то ген у нас, у русских,

как, наверное, и американцев, безусловно отравлен ложным

сознанием всемогущества... будто от нас зависит

судьба всего человечества... а, впрочем, частично это

верно... захотим - уничтожим весь мир в борьбе с

капитализмом... однако, друг мой, это уже идеология...

идеология - вещь временная...

...а вот русская душа - понятие вечное... кто и за что нас наделил

этой загадочной душой?.. от нее и покоя никогда у нас не будет...

хватит об этом, не ко времени...

...надо следить за колонной, за водилой следить надо и за

духами... они-то, небось, давно за нами следят...

Чувство опасности никогда не подводило Шарагина. И если уж мысль о духах завладела им, то неспроста. Значит действительно затаились где-то духи, наблюдают. И все же вперемежку с мыслями о духах появлялись откуда-то рассуждения совсем иного порядка.

...правильно говорят: не стоит, так не мучай бабу!.. не можем

и не умеем воевать, какой-то Афганистан задрипанный за

столько лет не смогли на колени поставить... так и надо

сказать прямо: не сумели одолеть, надорвались, пупок

развязался... все воображаем, будто мы самая сильная в

мире армия... да, вэдэвэ - свою задачу выполнили, а что вы

еще хотите от десантуры? мы должны с парашютом прыгать,

мы - небесные существа, а нас загнали в пыль, нас сажают в

колонну и везут, как соляру на край света, по заставам, по

блокам разбросали, это же не наша работа, пусть соляра

этим занимается!..

Шарагин повернулся и взглянул на своих бойцов. Их запыленные лица ничего не выражали.

...дурни неотесанные... но самый лучший в мире солдат - наш солдат,

советский солдат!.. он не дюже грамотный, не избалованный, он все

выдюжит, все стерпит, все вынесет, он сдохнет, он сгинет, но

никогда не сдастся! это вам не избалованные американские

мальчишки во Вьетнаме, которым пиво спецрейсами доставляли!

...наш солдат лучше всех! он надорвется, выстоит и дойдет, куда

будет приказано... и офицеры у нас - нижние чины особенно, до

майора, ну, иногда включительно, - жилистые, все вынесут, не люди,

сверхчеловеки... а дальше что? что потом? все время на подобном

героизме мы выезжаем, нельзя же так вечно... так не лучше ли

подумать сообща, в чем же ошибка?..

...э-э-х! горы кругом, красота! не будь этой войны, не будь этих

афганцев, как здорово бы здесь было!..

Природа Афганистана таила неведомые северному человеку красоты, и одновременно отпугивала не успевших освоиться непривычным рельефом своим.

Сложно порой было отвлеченно любоваться захватывающими видами. Не всегда и далеко не каждому удавалось отделить снежные вершины, и медно-бархатные горные склоны, тонущие в зелени виноградников равнины, покрытые ядовито-красными маками, будто ковром изысканной работы, от образа коварного моджахеда, злодея из восточных сказок, разбойника с ножом.

Образ моджахеда рождал чувство опасности; чувство опасности перерастало в страх, а страх вызывал ненависть и нелюбовь к горам; любоваться чужой природой можно было только пересилив в себе этот страх.

Долгие годы ушли на то, чтобы зацепиться, вписаться, понять природу здешнюю, полюбить ее, научиться не бояться.

...туманность Андромеды, Млечный путь, Солярис... мы - пришельцы

из другой галактики, космонавты хреновы... как мы сюдя попали?..

свалили в кучу бронетехнику... разворотили афганский муравейник...

И если природа все же поддавалась, раскрывалась, делалась понятной, пусть нехотя и медленно шел этот процесс, то сами афганцы остались навсегда загадкой.

...зачем мы здесь? что у нас может быть общего с дикой, отсталой

страной? какое панибратство? какие, к чертовой матери, друзья?!

здесь надо было сделать заповедник... каменный век...

Афганцев следовало держать на безопасном расстоянии, это и дураку понятно. Завернутая в чуждую молитву, жизнь афганцев текла своим чередом, в далеком четырнадцатом веке по мусульманскому календарю, за глухими дувалами, по перенятому от отцов и дедов распорядку. Впрочем, дистанция между шурави и афганцами изначально измерялась долгими столетиями. Иногда бывало, что расстояние сужалось до прилавка дукана. Но и в этом случае не дано было сблизиться до полного понимания. Съедаемые недоверием, предосторожностями, советские скорей-скорей ретировались, подкупив на бегу нехитрые обновки. Чаще же всего расстояние меж афганцами и советскими отмерялось автоматной очередью.

И от того, что не понимали и не хотели понимать афганцев, что угадывали подспудно недолговечность и никчемность войны, силиться полюбить страну эту и народ ее не спешили. И потому, наверное, всякий афганец, будь то моджахед, мерно шагающий крестьянин в поле, машущий из автобуса расплывшийся в улыбке водитель, босоногий немытый бача на улице, только-только призванный в национальную армию солдатик в мешковидной форме - сорбоз, - вроде бы, казалось, первый союзник советских или непосредственные лидеры Апрельской революции, власть которых танками подпирал "ограниченный контингент", - все они выходили "духами", то есть душманами, то есть врагами, и верить в таком случае оставалось только себе самому, и надеяться только на себя, да на такого же, как ты сам, шурави - советского; и чувство покоя, безопасности, спускалось на человека только в гарнизоне, охваченном по периметру колючей проволокой, ощетинившимся танковыми пушками и пулеметами; как островки в океане, одинокие, оторванные от материка, разбросала судьба по всему Афганистану советские части.

..."горы, пыль и гепатит - бесплатное приложение к

интернациональному долгу" - ворчал по обыкновению своему

капитан Моргульцев... а те лысые горы впереди вроде бы

притихли, ожидают добычу... нас... а нам еще ползти и

ползти к подошве тех гор... мы едем, а они стоят, мы будем

воевать, мы все сдохнем здесь, а горы будут продолжать так

же вот непоколебимо и невозмутимо стоять, они будто вовсе

и не замечают наши мучения, наши радости, мы чужды им,

наши страдания, наши последние секунды жизни...

что мы все по сравнению с ними?... мелкие ничтожные

насекомые...

Вдоль дороги, метрах в десяти от обочины, лежал мусор войны - подбитая духами в разное время советская техника. Шарагин, пока они ехали мимо, больше километра, думал о доме, о жене и дочери, и одновременно о тех, кто когда-то принял здесь последний бой:

...катки разбросаны повсюду, разворочены борта, сорваны

башни, дыбятся остовы грузовиков, коричнево-черный от

ржавчины и пламени сгоревший танк с опущенной, как у

импотента, покривленной пушкой... зияют дюжины пробоин,

мелкими, от пуль, и рваными, покрупней, от гранатомета,

бока наливников, пустая кабина "КамАЗа" с разбитыми

лобовым и боковыми стеклами... огромная свалка, отходы

сражений неравных... здесь они над нами взяли верх...

грузовичок нашел свою мину, и она раскурочила ему весь

передок, и походит он теперь на побитого в пьяной драке

чудака с разбитыми губами, сломанным носом и

свороченной челюстью...

Сожженный бронетранспортер напомнил гигантскую черепаху. Шарагин никогда не видел наяву гигантских черепах, только маленьких, но в представлении его эти здоровенные обитатели морского царства выходили грузными, хорошо защищенными непробиваемым панцирем, за которым пряталась мудрая сморщенная голова.

Будто повинуясь неведомому инстинкту, выползли из морских глубин черепахи-боевые машины пехоты, и черепахи-бронетранспортеры, полчища глубоководных морских жителей направлялись на войну.

Как-то в детстве Олег остановил мальчишку, который бежал, размахивая топором, словно индеец. В руке он сжимал черепаху.

- Куда несешься? - спросил Олег пацаненка. Сам он старше был, года на три.

- Разобью панцирь и вытащу оттуда эту тварь!

- Отдай сюда!

- Не отдам! - мальчишка нахмурился.

- Кому сказал, отдай!

Он отобрал черепаху, унес к реке, отпустил ее на волю. Оказавшись на свободе, черепаха высунула голову, поползла по траве. На следующий день он опять повстречал того сорванца.

- Чего ты лыбишься? - насторожился Олег. Парнишка высунул язык, подразнил его и пустился наутек.

...мальчишка нашел тогда черепаху, выследил меня...

Сгоревший бронетранспортер походил на черепаху, которую долго колотили по панцирю топором, с ожесточением, с криками, пока он не треснул.

Ближе к кишлаку, отброшенная фугасным подрывом, прогнувшись, как человек в столбняке, валялась танковая башня, и двое афганских ребятишек устроились на ней, и глазами - черными точками - провожали катящуюся мимо советскую военную мощь.

Навстречу попался почти коричневый, порезанный глубокими морщинами, с реденькой, будто выщипанной местами, бородкой афганец. Он тянул навьюченного мешками ишака и покосился на колонну, наткнулся на мгновение на взгляд светловолосого, усатого советского офицера; афганец что-то пробормотал, чуть шевеля губами, показывая зеленые от насвара зубы; лицо у старика не выразило ни радости, ни неприязни. В тот ли момент, когда поймал он на себе взгляд старика, или чуть позже, понял Шарагин, что видит эту картину не первый раз.

...все уже было, где только? когда?..

Скоро выудил ответ:

...один из фильмов про Отечественную войну... из детства...

едет наш мужик на телеге с сеном, а мимо, обгоняя его, ползут

немецкие танки, и загорелые парни (рукава гимнастерок закатаны по

локоть) курят и разглядывают русского крестьянина, смеются,

кривляются, кричат что-то на своем немецком... мужик поворачивает

голову, и кинокамера выхватывает затаившийся, закравшийся в

глазах этих фашистов испуг, страх перед русским, который

безоружен пока, безопасен, в принципе, в данный момент,

который не проронил ни слова, лишь молча смотрит на

немецкую технику, следующую через поле в направлении

деревни... любой советский зритель, пожалуй, чувствовал

уже после этого кадра, что фашисты, пусть и лыбятся они,

веселятся, а побаиваются наших, особенно партизан... и

страх, наверное, где-то засел глубоко в душе у фашистов,

ибо чем больше смертей, и горя, и разрушений несут они

нашей Родине, тем жутче врывается в сердца их страх,

потому что не может не знать он, фашист, что придет время

платить за вторжение...

Мысли и ассоциации эти, и подобные им, оказывались скорыми, секундными, а чтобы не перерастали они в нечто большее, не давили на психику, он быстро расставался с ними, задвигал их подальше, на потом.

...мы же не захватчики... мы выполняем приказ... мы пришли,

чтобы помочь афганцам, другое дело, что не все из них хотят

нашей помощи...

От Шарагина требовалось одно - исполнять приказы, следить, чтобы вверенное подразделение - крошечная частица гигантского механизма под названием Армия, - работало ровно, без сбоя. И он, человек искренне преданный Армии, честно старался выполнять свой долг взводного, открещиваясь от грызущих сердце сомнений, которые, особенно к концу службы а Афгане, все чаще скребли внутри, требуя скорых ответов и выводов.

Порой он даже завидовал тем товарищам, которые лишены были способности рассуждать, и были от этого спокойны,

...лица их никогда не были обезображены мыслью... и

засыпают они быстро...

...как говорил капитан Моргульцев: "Не должен офицер

рассуждать, зачем и почему получает он тот или иной приказ

от Родины, тем более какой-то там Ванька-взводный!"... мы

получаем деньги не за должности и звания, а за преданность

Родине, которая в какой-то момент вправе потребовать от

офицера, присягнувшего ей, жизнь...

По дороге на операцию Шарагин ни раз возвращался мысленно к первым месяцам службы в Афгане, и первым резким впечатлениям от войны, и людям, увязшим в ней. Часть тех людей и сегодня служили в роте, тряслась рядом на бээмпэшках, часть давно убыла по домам, а некоторые, не дожившие до замены, навечно поселились в горах, песках и "зеленках" Афганистана.

...где-нибудь в пыльных бурях, унесенные "афганцем",

летают души людей, что были рядом и погибли... все

мужики наши где-то рядом... одной ногой здесь, одной ногой

дома...

Так обычно говорил себе старший лейтенант, замечая очередной памятник из камней, из гильз, из покрышек - с фамилией, именем и годами жизни узеньким отрывком времени в девятнадцать, двадцать лет.

Головные машины остановились, и вышло что-то вроде короткого отдыха; надо было дать возможность подтянуться отставшим, а людям пора было пожевать что-нибудь наскоро, справить нужду, размять ноги.

Водители, воспользовавшись нечаянным отдыхом, паузой в движении, не сговариваясь, поочередно лазали под капоты, заглядывали в движки бронемашин; спешилось ненадолго войско, но не все, лишь передовые ряды, остальные же давно выбились из общего темпа марша, как хвост огромной ящерицы, задержались, поломались, застряли, оторвались от туловища, и жили как бы независимо, нагоняя упущенные километры где-то далеко позади.

Взвод Шарагина, следуя в общей "ниточке" роты, встал метрах в двухстах от афганской заставы, приземистой глинобитной крепости, выдававшейся в сторону от дороги, обрамленной редкими деревьями, с гордо торчащим вверх флагом.

У бронетехники уже сновала детвора из ближайшего кишлака.

- Никому от машин не отходить! - предупредил Шарагин. - Я к капитану Зебреву.

- А если по-большому?! Товарищ старший лейтенант! - с наигранной мольбой в хитрющих глазах застонал, хватаясь за живот, Мышковский.

- Ничего, Мышковский, посрете в руки товарищу!

...никогда бы не подумал, что из этого заморыша получится

десантник...

- Эй, командор! Как дела? - бежал навстречу Шарагину запыхавшийся босоногий афганский паренек.

Он тащил в рваном бумажном пакете мандарины, жвачку и открытки с актерами индийского кино.

- Буру, бача! Буру! - шикнул на вьющегося под ногами продавца Шарагин.

- Эй, друг! Как дела? - обратился паренек к солдату на носу БМП, что хохмил насчет приступа живота, и готовился спрыгнуть на дорогу, поразмяться. - Товар аст? Что продаешь?

Младший сержант Мышковский потянулся, вздохнул печально, щурясь от солнца:

- Ничего нет, бача. Не заработали пока.

- Пока! - многозначительно поднял вверх указательный палец Сычев.

Маленький афганец, почувствовав некоторую заинтересованность, не отступал, предлагал мандарины, развернул веером открытки.

- А ну-ка дай гляну, - попросил Сычев. - Шурави контрол, бача!

Паренек протянул открытки.

- На! Бери обратно. Вот если б они без купальников были...

Афганец не уходил.

- Бабок нет, понимаешь? Пайсы нет. Нист пайса, бача! Хочешь обмен? Мышковский протянул пачку "Донских", самых дрянных сигарет без фильтра, которые выдавали солдатам. - А ты мне несколько мандаринов. - Понял бача, согласился. - Только имей ввиду, бача, не сдохни от сигарет! Год за три называются!

Солдаты рассмеялись.

Мышковский спустился на дорогу, принялся сдирать кожуру с мандаринов, и съел бы спокойно, и дальше бы поехал, освежив рот дольками, только подкатил на его беду подобный колобку подполковник. Щеки - как у хомяка, брови - один в один Леонид Ильич Брежнев.

Подполковник крайне нелепо выглядел в каске, потому что никто никогда в пути каску не одевал, а уж тем более во время привала. На груди офицера болтался автомат со спаренными рожками, подсумок выпирал на боку, как печень с похмелья, из нагрудного кармана бронежилета выглядывали запалы от гранат вид такой, будто собрался один от целой банды душманов отстреливаться.

С налета вцепился подполковник в Мышковского, стал наседать на бойца, визжать, словно пес с цепи сорвался.

Возмутило офицера то, что солдат, видите ли, устроил обмен с афганцами, сигареты на мандарины махнул.

- А что в этом такого? - спокойно прореагировал на упреки Мышковский.

Сам-то он не новичок в Афгане, не смутился. А вот подполковник, судя по грозной экипировке, - недавно прибыл на войну, к тому же, небось, необстрелянный политрук, решил Мышковский, хоть и тельняшку нацепил.

- Мои сигареты, мы обменялись...

- Да какое ты имеешь право?! - надрывался офицер. - Как фамилия? Где командир? Какой полк?..

Не дослушав до конца ответы, подполковник завелся пуще, узрев, что боец и одет-то не по форме: вместо ботинок разгуливает в "Кимрах", в обычных кроссовках!

Так и есть - политработник, решил Мышковский, крыса штабная!

Неведома было этому упитанному офицеру, отправившемуся на боевые, как на прогулку, в надежде заработать лишнюю галочку, которую позднее учтут при представлении к ордену, простая солдатская хитрость: в горах, в тяжелых одеревенелых уставных ботинках далеко не уйдешь, немногим лучше они, чем родимые "говнодавы". Да и какая, к черту, разница, в чем ты там воюешь, и в чем укокошат тебя!

Стояли они друг напротив друга. Подполковник видел перед собой наглое, поганое солдатское существо, которое жрет на марше мандарины, которое дорвалось до воли, которое распустил командир, и которое надо непременно вздрючить, потому что стоит он на дороге без автомата, без броника, в одних кроссовках.

А солдат думал, что все офицеры, в сущности, скоты, животные, кровопийцы, и этот подполковник - животное, ему все, в конечном счете, по фигу, кроме собственной шкуры и карьеры...

Находившиеся рядом, и подошедшие ближе на крики подполковника военнослужащие - и солдатня и офицеры младшие, - как заведено в армии, не вмешивались.

Привычные к не всегда разумным проявлениям эмоций, барства и хамства со стороны старших офицеров, они молча взирали на этот неожиданный бред; никто из них не имел права перечить старшему офицеру. Все понимали, что подполковник - идиот, что он таким родился и останется, что горбатого могила исправит, и видели, потому что это всегда бросается в глаза, что не было в подполковнике свирепости командирской, была лишь временная прихоть, далекая от принципиальности и дисциплины армейской дурь, дурь человека, который может быть вообще никогда не командовал, и поэтому долгое время не на кого ему было срываться.

В армии ведь как: накричишь - сразу душу облегчишь. А тот, на кого ты накричал - накричит или обидит в свою очередь нижестоящего, нельзя же, в конце концов, в себе ежедневно накапливать всю обиду, нервы-то не железные.

Вот и получается, что ежедневно все Вооруженные силы великого Союза сотрясаются криками, сверху тянется цепочка обид до самого низа, до рядовых, а там тоже свои разборки...

Незаслуженные, обидные слова вылетали из подполковника сильной струей, как понос при амебиазе. Болезнь ту Мышковский хорошо запомнил: набегался в сортир, натерпелся.

Пухлый офицер хрипел уже, вспотел весь, капли пота сыпались из-под козырька кепки, поверх которой надет был шлем, но продолжал долбить бойца словом, как отбойным молотком; вором назвал, мародером, грабителем, кричал, что такие ублюдки позорят образ советского воина-интернационалиста.

Точно политрук, решил Мышковский.

А подполковника несло и несло:

-...здесь, в Афганистане люди служат с чистой совестью! Умирают за революцию!..- будто лекцию читал колхозникам тупым, и все норовил подполковник прижать Мышковского грудью к броне, хотя боец и рослый был.

Напирал офицер на него, глядя чуть вверх, наступал пыльными ботинками на кроссовки.

Шарагин с Зебревым пили чай из термоса, консервную банку открыли, подтрунивали над Пашковым. Старшина закончил перекур, спрятал руки в карманы брюк.

- Чего руки в карманах держишь, - подколол старшего прапорщика Зебрев, - бильярдные шары катаешь?

- Старшина, ты что собрался в Афгане на пенсию выходить?

- Да ладно... - Пашков оттянул тельняшку, протер солнцезащитные очки, дыхнул на стекла, снова протер.

- В мусульманина превратишься, старшина!

- Скажи мне, старшина, "Зубровка" - это Монтана или нет?

- "Зубровка"? Конечно!

- А "Перцовка?"

- И "Перцовка" - Монтана!

- А сало?

Огибая по обочине вставшую на передых технику, поползли вперед инженерные машины разграждения и разминирования, с длинными лапами и несуразными ковшами, с кабинами, защищенными освинцованной броней, непробиваемыми стеклами; за ними - танк без пушки с крутящимися на железном каркасе здоровенными "яйцами" - минным тралом; следом саперы на бэтээре в тени растянутого на щупах навеса, с ними рядом на броне две овчарки с высунутыми длинными пересохшими языками.

- А что ты первым делом сделал бы в Союзе?

- Ну, хватит вам, товарищ капитан! Пойду-ка до ветру!

- Помнишь, Олег, как они под ручку "до ветру" ходили?

...Роман старшины с толстой официанткой обсуждал весь полк. После появления в части этой женщины необъятных размеров, на Пашкова что-то нашло, с неделю ходил сам не свой.

Уж кто-кто, а чтобы Пашков запал на официантку - такого никто из офицеров роты предвидеть не мог. Поэтому, когда Шарагин и Зебрев впервые увидели гуляющих вместе по дорожке части старшину своего и официантку, то не поверили глазам.

Сначала думали, что Пашкову просто бабу захотелось, но потом прапорщик заявил, что это серьезно.

- Настоящая Монтана!

Тогда Моргульцев под общий хохот офицеров рассказал анекдот про козу, которую завели вместо женщины на одном корабле. По распоряжению капитана, моряки бросали в копилку по рублю каждый раз, когда "пользовали" бедное животное, чтобы возместить затраты на покупку козы. Однако со временем стали замечать, что кто-то не платит по установленному тарифу. Капитан определил, что злостным неплательщикам является боцман.

- И когда припер того к стенке, боцман сказал точно, как ты, старшина. Сказал: "Не могу, мол, товарищ капитан, за деньги, у нас это серьезно..." Бляха-муха!

Пашков неделю дулся на Моргульцева, но это не мешало ему каждое утро выбривать щеки до синевы, насвистывая что-то веселое, и обильно поливать себя одеколоном, приговаривая: "Одеколон - это интеллигентно! А кефир полезно!"

Парочка была настолько несуразной - жилистый Пашков и официантка -толстуха на коротких ногах, - что весь полк увлеченно следил за развитием истории любви. Особенно комично выглядели двое влюбленных, когда по дорожке, взявшись за руки, следовали в направлении отхожего места - длинного контейнера, разделенного пополам на женскую и мужскую половину. У самого туалета они расставались, официантка шла налево, Пашков направо, а через какие-то считанные минуты они воссоединялись и продолжали гуляние, либо шли в модуль, где жили полковые женщины.

Роман длился больше месяца. Потом что-то произошло между ними, и Пашков стал лечиться от несчастной любви трехлитровой банкой спирта...

- Чего-то там у твоих стряслось, - вдруг сказал Зебрев.

- Так точно, - подтвердил Пашков. - Чего-то не поделили. Не Монтана!

- Ни на минуту не оставишь! - расстроился Шарагин, обернувшись и заметив необычное скопление солдат.

Краешек верхней губы у Мышковского подергивался в нервном тике. Он стерпел обиды, сдержался, промолчал в ответ, правда, пару раз мысленно выстрелил подполковнику в лоб.

Выдохшись, офицер обратил внимание, что у десантника на руке магнитный браслет; закричал пуще прежнего, с новым приливом сил, будто краденое нашел:

- Ага! У него еще и браслет на руке! Я, офицер, не могу себе позволить купить такой!

Шакал! думал Мышковский, знаем, как вы по дуканам шляетесь каждый день. "Не могу позволить!.." Сука! Да ты в тридцать раз больше меня зарабатываешь! Я, кроме этого браслета, на то, что платят мне, кейс куплю, да платочек матери. И домой вернусь без копейки. А ты, тварь, отсюда "тачку" привезешь, техникой японской всю квартиру завалишь!.. И жопу свою под пули никогда подставлять не станешь...

- Воруешь, гад! - кричал подполковник. - В кроссовках, с браслетом! Автомат уже продал? Где автомат, где бронежилет?

Это уже было слишком! Переборщил подполковник; он и сам это понимал, но, воспитанный на лозунгах и агитационной мишуре, оказываясь на людях, и если к тому же случалось, что слушали, терял над собой контроль, расходился, и гнул, гнул свое, и хлестал "врага" или провинившегося со всей партийной строгостью, и выпячивал "правду", такой, какой она представлялась ему, какой обрисовали в его скудной на собственные размышления голове люди с более значимыми звездами на погонах. При помощи цитат и лозунгов можно кого угодно одолеть.

Мышковский стянул с руки магнитный браслет, бросил под ноги подполковнику, после чего развернулся и пошел прочь.

- Живи, сука, - процедил он сквозь зубы.

Подполковник, явно в замешательстве от подобной наглости, дернулся было, чтобы схватить бойца за плечо, на браслет глянул бегло, будто жалея, что слишком много свидетелей рядом и поднять он его, взять себе не сможет, но в это время с бронетранспортера, откуда он пять минут назад спрыгнул, позвали:

- Поехали, Боря! Поехали! Колонна трогается!

Подполковник выругался, как бы на всех стоящих рядом солдат, заспешил к бэтээру, тяжелый от излишнего собственного веса и ненужного вооружения, зацепился за протянутую с брони руку, повис на секунду, неуклюжий и распухший от бронежилета, в съехавшей на глаза каске, вскарабкался с трудом наверх.

- Что стряслось, Мышковский? - допытывался Шарагин.

- Все нормально, товарищ старший лейтенант, к кроссовкам придрался.

- По машинам!

Армия двинулась дальше, обозначив свой недолгий привал масляными пятнами, разбросанными всюду консервными банками, коробками от сухпайков, лужами мочи и бычками.

Покатилась и рота, в которой служил старший лейтенант Шарагин, удерживая разумные интервалы, отпуская переднюю машину метров на пятьдесят, чтоб прицепившийся за гусеницы пыльный хвост успевал рассеяться, сдвинуться в сторону, хоть малость.

Мышковский отвернулся от остальных, курил, скрывая набившиеся в глаза слезы. Подполковник четко дал ему понять, что он - вошь, что он совершенно бесправен, как больше года назад, в первые месяцы службы в роте, когда гоняли его деды, когда измывался над ним и днем и в ночные часы младший сержант Титов. Тогда Мышковский все вытерпел, ни разу не размяк, не пожалел себя, не пожаловался, не заплакал от боли и обиды. А в этой ситуации раскис; благо никто не видел эти слезы беззащитного перед дуростью, бесчеловечностью, тупостью и подлостью офицерской бойца.

По застывшей, сутулой спине Мышковского было не разобрать, что именно на самом деле стряслось, и сильно ли он переживает. Он, солдат, никогда не сознался бы, чем и кто обидел его. Не принято в армии, чтобы солдат изливал офицеру душу, наболевшим делился.

...такая уж у нас, подмастерьев армейских, участь - терпеть...

у кого на погонах больше звезд - тот и прав всегда...

Словно прорвав узкую брешь в плотине, выливалась бронетехника между двумя холмами-крепышами в долину, заполняя попавшееся на пути большущее поле, загромождая пространство, смешивая, как на палитре, песчано-карие краски земли с защитно-зелеными; жирной змеей свивались на поле армейские подразделения, пока не образовали гигантские выпуклые пятна; устраивалась поудобней в конце дневного марша ударная группировка, чтобы переждать накатывающуюся ночь.

Посреди громадного поля, как кочевники, осело войско: палатки, бронемашины, грузовики, запутала небо паутина связи; все новые и новые постепенно подъезжали подразделения.

Собрали на эту операцию с каждой части по кусочку, по роте, по батальону, по полку, сгребли в кучу, в один большой армейский котел, как в солянку, пехоту, десантников, артиллеристов, разведчиков, летчиков, связистов, медиков, чтоб вывалить все силы на противника, задавить махиной такой, и уничтожить.

Пахло соляркой, кострами, мочой и дерьмом, и все эти запахи садились на походные безвкусные рационы, и только хлеб, выпеченный в Кабуле хлеб, почерствевший в пути, не впитал в себя эти запахи гигантской армии.

На фоне заходящего за хребты рыже-красного диска рисовались контуры задранных вверх стволов, как мачты на кладбище погибших кораблей; горбились грузовики; на самом краю всей армады присели, свесив с макушек лопасти винтов, вертолеты; темнело быстро, готовилось ко сну выдохшееся в пути войско.

Где-то среди всего этого нагромождения техники и людей военных, в разных местах сидели и курили перед сном генерал Сорокин и старший лейтенант Шарагин.

В полутьме очерчивались силуэты бронемашин роты.

...все повторяется... тогда тоже была операция, горы, духи...

Рваные мысли звали вернуться назад, пестрые, колючие, болезненные и совершенно не ко времени выплывшие воспоминания досаждали, пока он курил.

...Бензозаправщик отъехал от последней вертушки, прогромыхав по аэродромному железу. По команде, отдыхавшие на поле за взлетно-посадочной полосой десантники, цепочками, навьюченные и горбатые от поклажи, с автоматами и пулеметами наперевес направились к вертолетам. Один за другим исчезали в чреве, устраивались внутри, глазели в иллюминаторы.

Погрузились. Ми-8-ые вырулили на взлетную полосу, попрыгали, щупая воздух, ровно боксеры перед боем, разогревая мускулы, покатились по бетонке, набирая скорость, будто и взлетать не собирались, и, хорошенько разбежавшись, оторвались, запорхали, взяли влево.

...замелькали поля под вертолетами, как клетки шахматной доски,

которые зачем-то сдвинули с мест, нарушив, таким образом, четкий

порядок, лоскутки зазеленели, тень вертушки прыгает по земле,

скачет, то увеличиваясь в размерах, то уменьшаясь, кишлак,

виноградники, речка, вертушка потянула вверх, набирает высоту,

забираясь в предгорья...

...и "восьмерка", как большой зеленый головастик... только секунду

назад летевшая параллельным курсом, такая грозная,

изготовившаяся к бою, рухнула вниз...

...срезали налету, точно утку на зорьке поджидали...

...факел! раздался взрыв и вспыхнул факел!..

Обуглившиеся трупы, разбросанные в дымящихся остатках вертолета.

...сладкий запах человеческого мяса...

Заживо сгорели. Никто не спасся.

...и после этих боевых не досчитаются многих... и кто-нибудь

подведет черту: столько-то убитых, столько-то раненых... и ничего не

изменится на свете... и какой-нибудь глупый лейтенант, подойдет к

костру и будет расспрашивать про потери...

Он подошел тогда на огонек, лейтенант из мотострелков, защебетал о героических похождениях Баграмской дивизии, потом спросил:

- У вас какие потери?

- Пятерых сегодня потеряли в полку.

- Это что! - гордо сказал лейтенант. - У нас уже семнадцать погибших! На фугасе сразу шесть человек подорвались вчера!

Непонятно было, на что он рассчитывал. Возможно, ожидал, что все решат, что однополчане его действительно умеют воевать, и что брошены они были в самое что ни на есть пекло.

Никто не ответил лейтенанту.

В Кабуле купил Шарагин водки, часа три парились, усталость и мысли недобрые выгоняли с потом.

- Штаны последние продай, а после бани выпей, - хлестал Зебрев по раскрасневшейся спине Шарагина. - Улю-улю! Кто так говорил? Петр Первый говорил!

А когда пили традиционный третий тост, поймал себя Шарагин на мысли, что "галерея" портретов погибших приумножилась. Первым в "галерее" значился сержант Панасюк, на койке которого после той злосчастной операции долго стояла увеличенная с военного билета и от того немного размытая фотография, последним... Последним был...

...Николай... как же так получилось?.. почему именно он?..

И сам себе ответил Шарагин:

...выпал его жребий...

Как наяву представлял он лица погибших - солдатиков, которые так и не стали мужчинами, лица лейтенантов, тоже отчасти мальчишек, лица хмурых капитанов - лица людей, составлявших низовье, костяк армии.

За счет солдат, лейтенантов и капитанов армия жила еще, и побеждала иногда. Именно они держали на плечах весь груз армейский.

Не будь этих изношенных от службы армейской, беспокойной и надрывной, и от водки, и от войны капитанов, не будь лейтенантов, и простых парней из российской глубинки,

...неотесанных недоучек, без царя в голове, простых, как

паровозный гудок...

давно бы кончилась Советская Армия...

Шарагин наступил на окурок, отправился укладываться. Уже не видно было не зги.

...все в прошлом... не вовремя вспомнилось...

Он залез в спальный мешок, и скоро заснул, несмотря на солдатские копошения в потемках; шум, ругань и крики, которые словно вдыхали в лагерь жизнь, создавали иллюзию большого города, далекого от войны, и убаюкивали.

Сорокин стоял с сигаретой у штабной машины. Он связался с Кабулом, доложился. Его угостили за ужином армянским коньячком.

Генерал совсем не устал за день, и беспокоился, что долго не сможет заснуть, и потому, видимо, тянул время, и по-отцовски мягко и заботливо расспрашивал бойца, что был приставлен к командно-штабной машине, откуда тот родом, будто это так важно было генералу знать на самом деле, и сколько служить осталось, и часто ли на боевые выезжает, а солдат опускал глаза и делал вид, что тронут вниманием генерала, хотя опыт подсказывал, что генералы часто бывают в таком настроении, возможно от того, что чувствуют свою вину перед солдатом, возможно от того, что хотят показаться лучше, чем они есть на самом деле.

Боец знал, что генералы не помнят солдат в лицо, и ждать от этого заезжего генерала нечего, и не стоит губы раскатывать, если кто-то заговорил с тобой человеческим языком, особенно с генералами, впрочем, как и с любыми офицерами, и отвечать лучше всего просто и ясно, и вообще, лучше с ними со всеми быть начеку, не расслабляться, потому как, практика показывает, что сегодня вечером он, генерал или полковник, разговорчив, а завтра "вздрючит так, что мало не покажется".

Глава десятая. ЗАСАДА

В долине стало тесно. Нашпигованная людьми и оружием, она тяжело дышала в преддверии битвы. Не все, быть может, проснулись нынче в настроении воевать. Закрадывались сомнения у некоторых - вывезет, не вывезет судьба, а ничего не поделаешь: принято решение там наверху, отдан приказ, побежал он стремительно по паутине связи, разлетелись, как склевавшие корку хлеба воробьи, команды по бригадам, полкам, ротам, взводам.

И нет обратного хода; кто-то всемогущий замыслил сражение, и люди войны вышли навстречу неизвестности, как выходили тысячи лет назад гладиаторы, чтобы порадовать, повеселить собравшуюся избранную публику.

Отшумела авиация. Облегчились от тяжелой ноши штурмовики, ухнув вниз десятки бомб, ушли на базу, уступили место артиллерии. Заговорили стволы, педантично заработали по квадратам, будто картошку окучивают: рыхлят, рыхлят землю.

Офицерам командно-наблюдательного пункта, среди которых был и генерал Сорокин, в бинокль открывалось зрелище занятное: пике - разрыв, еще заход еще разрыв; столбы пыли и гари вырываются вверх. И предположить жутко, каково там находиться под обстрелом врагу; сравнимо, наверное, только с адом; дробится, размельчается все живое и неживое, оказавшееся окольцованным на оперативных картах, приговоренным синими карандашами штабных работников.

Тщательно утюжат склоны, и кишлаки, и "зеленку" артиллеристы, чтоб ни клочка не упустить, чтоб наверняка раскрошить, умертвить, чтоб никто не уцелел, чтоб оголилась долина и хребты сплющились, выгладились, выровнялись, чтоб вконец сломленные, впустили без сопротивления иноземную пехоту и покорились новой власти.

"Пока авиация и артиллерия всех их не уничтожит, - врезались в голове Сорокина недавние слова командующего, - войска вперед не пойдут... Мне лишние потери не нужны..."

Все так говорят, пока сверху не начинают нажимать, вздохнул Сорокин. Особенно туго приходится, если кто из московских тузов приезжает. Им всегда скорый результат подавай. Отчитаться перед Москвой спешат. А уж когда сам министр обороны приезжает, потери возрастают в несколько раз. Так было в Панджшере, так было в Кандагаре. В данном случае пока везет, "папа" грамотно руководит, на командующего не давит, согласовали все заранее, и действуют по плану.

К сожалению, думал он, осматривая район боевых действий в бинокль, всех их уничтожить никогда не удается. Душманы - как кроты, зароются в пещерах, в кяризах, и пересидят артподготовку, даже вакуумными бомбами их не выкурить. Потери будут, непременно будут. На войне без потерь не бывает...

Стронулись с позиций войска, двинулись на врага. Как осетры в нересте, расползались по местности вертушки, выбрасывая то тут то там пригоршни людей. Махина армейская заскрипела, закрутилась, ползли в бой, на укрепрайон духов, все новые части.

Так всегда было на войне, испокон веков: кто-то приезжал командовать, кто-то в обозе ждал исход битвы, кто-то наблюдал издалека, кто-то дрался и погибал. В списках воюющих значился старший лейтенант Шарагин - роту должны были под покровом темноты забросить в горы, шли последние приготовления, среди наблюдателей - генерал Сорокин и кучка штабных политработников, которые поголовно скучали, впрочем, умело маскируя безделье собственное, делая вид важный, серьезный, нужный.

Особенно это здорово получалось у толстенького подполковника с густыми бровями. Он листал тетрадку, записывал что-то, и временами, пытаясь произвести впечатление на генерала Сорокина, обращался к сослуживцам, зачитывая выдержки из какой-то книжонки о быте и нравах пуштунских племен, против которых и выдумали всю эту боевую операцию.

- Шухер! - прибежал запыхавшийся поджарый подполковник, и тут же смутился: - Извиняюсь, товарищ генерал, к нам сюда член Военного совета с телевидением направляется...

Многие генералы любят, когда в их присутствии, еще стоит только обозначится на горизонте, подчиненные начинают суетиться, отдавать громкие приказы, иначе не улавливают они должного почтения к званию и положению. Член Военного совета относился именно к этой категории генералов, Сорокина же, казалось, подобная суета не сильно трогала.

Пока телевизионщики записывали интервью с ЧВСом, Сорокин обратил внимание на то, как тяжело дышит журналист. На экране, в телевизионных репортажах программы "Время", это всегда выглядело крайне убедительно, напряжение вносило, будто корреспондент только что вместе с разведротой в гору поднимался, из боя вышел вместе с доблестными военнослужащими ограниченного контингента.

А ведь мне тоже хочется быть в кадре, мелькнула у Сорокина мысль. Другие офицеры наверняка попали в объектив - суетятся на заднем плане, карты разворачивают, карандашами по ним водят, биноклем шарят по местности. На всю страну покажут.

- Закончили? - ЧВС пробежался пальцами по волосам. Прическу во время интервью ветер не растрепал. - Нормально получилось?

- Прекрасно все рассказали, - заверил журналист.

- Теперь, что еще?

- Я бы хотел заснять десантную роту, помните мы обсуждали с вами? Последние часы перед боем. Что-нибудь в этом роде.

- Так, - ЧВС выбирал, кому бы поручить. Подполковник с густыми бровями выразил на лице готовность и старался верным своим, преданным взглядом поймать взгляд ЧВСа. Это у него получилось. - Борис Александрович, свяжись-ка с десантниками. Кто у них там за главного?

- Я только что разговаривал с Богдановым.

- У него все готово?

- Так точно.

- Борис Александрович вас проводит. Закончите, будем обедать. И вас ждем, Алексей Глебович, - пригласил ЧВС.

- Да, конечно же, - забасил корреспондент.

- Благодарю, - признательно кивнул Сорокин.

Сборище политработников вернулось к обсуждению военно-политической обстановки в провинции, и с серьезным видом, выкидывая спектакль перед генералом, вслух анализировали ситуацию.

Пуштуны, таджики, хазарейцы, узбеки, парчамисты, халькисты, Амин, Тараки, Бабрак Кармаль, Ахмад шах Масуд, Гульбеддин, - кого здесь только нет, удивлялся Сорокин, сам черт ногу сломит! Так все запутано. Сколько справок понаписали, начитался вдоволь, что в Москве, что в резиденции, да только разве все упомнишь?

Впрочем, пустое это занятие: сидеть и обсуждать нравы и обычаи племен, на которые только что сбрасывали бомбы.

В проеме техники увидел генерал, направлявшийся отдохнуть и умыться, как под тентом, по пояс голые, с повисшими на ремнях кругленькими животиками играют в нарды прапорщики медицинской службы. За ними, на носилках валялись выведенные из строя тепловыми ударами солдаты. Генерал прошел мимо, не заглянув в этот импровизированный лазарет, иначе стал бы он свидетелем того как, закончив партию в нарды, один из прапорщиков подошел к носилкам, поочередно полил жидкой струйкой из котелка головы и лица размякших, утративших сознание молодых бойцов, и поспешил, обуреваемый азартом, обратно, отыгрываться.

...Андерсен прилетел, сказочник ты наш... хоть бы раз правду сказал!

в Союзе смотрят его репортажи, и каждому слову верят... басни, чушь

собачья! Ганс Христиан Андерсен позавидовал бы твоей фантазии!..

Офицер сделал серьезный вид, как и полагается настоящему командиру, крепко пожал руку корреспонденту, такому же грузному, как и он сам:

- Подполковник Богданов.

- Привет, - журналист остановил свой бычий взгляд на маленьких парашютах, что вдавились давно в петлицы эксперименталки, словно проверяя, действительно ли из десантных войск подсунули офицера или нет, похлопал подполковника по спине: - Показывай свое хозяйство. - Если с генералами он еще церемонился, на "Вы" обращался, то полковников и подполковников за равных не считал. - Где твои орлы?

...надо сматываться... не хватало, чтобы меня глупости разные

заставили говорить на всю страну... засмеют...

- Товарищ старший лейтенант! - крикнул Богданов.

Шарагин проклял все на свете.

- Нет, у этого рожа слишком славянская, - отрицательно покачал головой корреспондент. - Потом, он - офицер. Мне бы хотелось, чтоб солдатиков разных национальностей собрали, чтоб показать, так сказать, дружбу народов. Скажем, армянина с азербайджанцем, прибалта какого-нибудь, из республик Средней Азии.

- Старший лейтенант Шарагин по вашему приказанию прибыл!

- Иди-иди, - отмахнулся Богданов. - Где ж мы столько разных лиц найдем? - задумался он. - Армянин у нас один есть. Есть у нас армянин? И литовец есть. Или латыш?

- Так точно, товарищ полковник, латыш!

- А что, если в соседних частях поискать? Или вам обязательно десантники нужны? - вмешался сопровождавший подполковник с густыми бровями.

- Давай, конечно, действуй! - согласился корреспондент. - Ты посередине сядешь со своими десантниками, - он показал Богданову рукой, мол, здесь вот, - тельняшки чтоб видны были! А тут - чучмеки...

...пронесло...

выдохнул Шарагин.

...плохая примета перед боем фотографироваться... а тем более в

в кино сниматься... хотя Лене, конечно, приятно было б меня

увидеть... а потом бы переживала...

Сорокин сытно поел, распили бутылку водки, полюбезничал с корреспондентом телевидения и отправился в кунг отдохнуть часок-другой. Послеобеденная лень неумолима. В начале он как-то ненароком припомнил, что пару раз камера оператора вроде бы запечатлела и его на заднем плане, после чего представил, как приятно будет домочадцем увидеть его в вечерних новостях, даже мельком. С этими мыслями Сорокин и задремал. А проснувшись, лежал и сравнивал начавшуюся операцию с теми, что проводились в начале афганской эпопеи. Отчего-то командировка эта нынешняя в Афган, недолгая командировка на войну то и дело возвращала Сорокина обратно к вводу войск. И задавался он вопросом: расскажут когда-нибудь об истории 40-ой или останется все навечно под грифом "секретно"? Обидно ведь. Никто не сможет восстановить все события, все боевые действия, тут же отвечал сам себе Сорокин. Потому что в бумагах, которые пишутся и отсылаются в Кабул, в Москву заведомо много выдумок. Ради интереса, почитаю все доклады по возвращению в Кабул и сравню с тем, что видел здесь сам. Наверняка найдутся разночтения.

В дивизии, где он служил в восьмидесятом году, разве такие уж достоверные отчеты шли наверх командованию? Искажение начиналось на уровне роты-батальона. Донесения так часто не совпадали с реальной действительностью! А дальше - больше. В сводке, которая шла из дивизии в штаб армии говорилось, например, что во время боевых уничтожили столько-то мятежников, столько-то крупнокалиберных пулеметов, столько-то автоматов, безоткатную пушку, а предъявили в качестве трофеев всего каких-то пять ржавых стволов, которые подозрительно походили на те, что захватывали несколько месяцев назад. Обман? Получается, что да. Да что там за примером далеко ходить, когда он, Сорокин, самолично свидетелем был явного фарса. Вчера один шустрый подполковник, некто Богданов, имитировал нападение и бой, докладывал, и другие голоса, подчиненных, вперемежку с матом звучали в эфире: "По нам работают!", и заслужил даже похвалу комдива и командующего, потому что незамедлительно приказал открыть ответный огонь, и, по его же утверждению, подавил все огневые точки мятежников, и вышли хлопцы его без единой потери из духовской засады, и к установленному часу заняли нужные высоты, а сегодня услышал краем уха Сорокин рассказ очевидца из той колонны. Ничего подобного, оказывается, там не было. Никаких духов, никакого обстрела... Так что об этой войне правду никто никогда не напишет. И если кто-нибудь позднее начнет разбираться в этой операции, выяснится, что был такой вот эпизод, которого на самом деле и не было.

Спустя несколько дней после начала операции Сорокина вызвали обратно в Кабул. Генерал уже сидел в подготовленном к вылету вертолете, когда пришел приказ ЧВСа вылет задержать. Взлетели позже намеченного, что крайне рассердило генерала. Гостеприимный ЧВС все это время кормил и поил напоследок журналиста, и ради него вертолет прождал под парами лишний час.

Два человека с трудом втащили в вертушку "Андерсена". От него разило за версту. Он ничего не соображал и никого не в состоянии был узнать.

- Привет доблестным офицерам! Трогай! - махнул рукой "Андерсен" и захрапел у иллюминатора.

Лезли глубже и глубже в афганскую мясорубку шурави;

...нас тьмы, и тьмы, и тьмы...

она проворачивала их, раздавливала, умерщвляла; ненасытная смерть требовала новых жертв; люди сопротивлялись ей, да не всегда это выходило у них.

После изнурительных боев, захвата высот и преследования разрозненных духовских групп, батальон вытягивался к основному лагерю, к бронегруппе. В замке шел взвод старшего лейтенанта Шарагина.

...только наш солдат может непонятно за какую идею и за десять

чеков в месяц карабкаться в горы, навьюченный оружием и

припасами, драться, как черт, и умирать с чувством "выполненного

долга" в этом проклятом Афгане!.. что это за взвод?.. кот наплакал!..

что это за взвод, мать его?!. двенадцать человек... склоны тех холмов,

как подбородок небритый, усеяны кустами... и я щетиной порос...

Шарагин снял с плеча автомат, понес в руке. Теперь и его короткая тень тоже вооружилась на всякий случай.

...двенадцать человек во взводе... ну и что?... бывало и хуже... так

точно, бывало лезли, усиленно матерясь, в горы, и хохотал от

счастья, что хоть десять человек... а здесь - две-над-цать!.. мы еще

повоюем!.. часок еще, наверное, и выйдем отсюда... за.бали эти

горы! домой тебе пора, Шарагин...

Он вытер грязным рукавом лоб и брови. Панама пропиталась потом, успела размякнуть и засохнуть, соль проступила на ней белыми разводами. Панама задерживала пот, но некоторые струйки стекали со лба по красному от солнца лицу, текли по шее.

...тяжело идти, дыхалка ни к черту, и войско мое устало, как воблы

вяленые... во рту пересохло, дерет глотку от сушняка... нельзя

останавливаться, надо выходить отсюда... стремно здесь, не

нравится мне этот гребень...

Обернулся - тянутся бойцы цепочкой, не совсем пока квелые, есть еще порох в пороховницах.

...Саватеев устал пулемет тащить... он также вот товарища раненого

тащил в свое время... Бурков ковыляет, ноги, небось,

стер до залупы.. Герасимов, это тебе не боевые листки для

замполита писать... Мышковский всех подгоняет... хм, не

заминировано ли здесь? поздно, однако, ты об этом задумался...

раньше надо было думать... теперь уж как выйдет... да нет, здесь еще

не ступала нога человека... надеюсь...

Впереди двое. Затылки и спины. Соль проступила на хэбэ. Ну и пусть, ему не обязательно видеть их лица. Он и по спинам знает своих гавриков, по затылкам.

...у Сычева щеки видны из-за затылка, наел харю, толстопузым будет

лет через десять... у Чирикова штаны болтаются, сутулый, спина

колесом... "ты не смотри, что у меня грудь впалая, у меня спина

колесом"...

...душ, хороший душ, вот что мне надо, стакан водки после бани... не

нравится мне это ущелье... буду стоять под душем целый час... чистая

одежда... где-то должен быть блок прикрытия, вот на том гребне, по

моему... нечего переживать, нет здесь никаких духов! не может быть,

не должно быть, откуда здесь взяться духам?.. они все позади

остались... мы же добили всех духов... спустимся к руслу реки, а там

уж близко... курить хочется...

...солнце печет... терпи, казак!.. так, сзади у меня порядок, спереди

тоже... все устали, и я тоже устал... колючие нервные лица...

скисли, смякли... замена, скоро замена... не думай об этом!.. голый

гребень слева, не нравится мне этот гребень... где же обещанный

блок прикрытия?.. тихо как-то... где же наши?.. двухкассетник бы

купить, как у Зебрева... хорошо, что девчонкам моим почти все

купил... надо будет в город выбраться после операции... чего он там

говорит, какой привал!..

- Не останавливаться! Двигаемся вперед! Живей!

...солнце, чертово солнце, лучше бы холод и снег, чем жара,

а ночью, когда спишь в горах, замерзаешь до костей, наоборот

думаешь, мечтаешь, чтоб было тепло, мечтаешь, чтоб солнце

встало...

...быстрей отсюда, от беды подальше, гиблое место, и наших блоков

не видать, скорей бы отсюда выйти... туча налетела... солнце

скрылось, накрыла туча все ущелье, тенью накрыла...

С блока прикрытия, разбитого больше чем в двух километрах от гребня, под которым двигался взвод Шарагина, командир роты капитан Зебрев увидел в бинокль маленьких человечков с косматыми, смолянистыми бородами. Все равно что игрушечные выглядели на таком расстоянии люди. Быстроногие люди в чалмах и пуштунских шапочках перевалили через гребень, рассосались в двух направлениях, затаились за валунами, заняв господствующее положение, выжидая, когда появится замыкание взвода; и видел Зебрев, как втягивается растянувшаяся цепочка взвода в засаду, но сделать ничего не успел.

Застрекотали автоматы, десантники попадали, словно оловянные солдатики, которых мальчишка, играя в войну, один за другим завалил: "Пах-пах, ты убит! Лежи, не двигайся! А ты - ранен!"

Шарагин рухнул после первого же выстрела и первого взрыва. Вдохнул взрывную горечь, оглох, но сумел быстро очухаться от глухоты, заглотил ту горечь, и, как будто вынырнув на поверхность после глубокого погружения под воду, жадно ухватился за глоток свежего воздуха, "отрезвел".

Вспышка, сверкнувшая сперва рядышком, а после залетевшая в глаза, проникшая в мозг, ворвавшаяся в сознание, больно уколола, и тут же позорно бежала прочь.

Он думал, что сам прыгнул, прячась от схожего с проливным дождем, хлещущего с гребня огня, и отчасти это так и было, но, ударившись тяжело о песок, обнаружил, что мокрый от крови.

Впрочем, наверняка сказать, сколько прошло времени с того момента, когда он услышал выстрелы и взрыв до нынешнего, когда он оказался ранен и, сбросив со спины эрдэ - ранец десантника - со спальником, пытался целиться по гребню, и видел, что кровь течет ручьем, Шарагин был не в состоянии. Засада эта будто столкнула его с выверенного курса, раздробила внутри отлаженный механизм, и время сбилось с обычного хода, начало загадочно сжиматься, растягиваться.

...Кто-то всемогущий выбросил жребий, и выпал ЕГО, Шарагина, номер, но он же, этот всемогущий, засомневался в последний момент, либо отвлекся, а может быть кости встали на ребро, и какое-то время балансировали, пока не упали плашмя на стол, и из-за этого к жизни прибавились дополнительные мгновения, ничтожные по времени в сравнении с вечностью...

Он сразу оценил ситуацию: зажали грамотно, весь взвод у духов, как на ладони. Прикидывал Шарагин, как долго смогут они продержаться, как далеко батальон, смогут ли быстро связаться по рации, и вновь и вновь недоумевал, куда же все-таки подевался обещанный на гребне блок прикрытия.

Первым заметил, что командира подстрелили, младший сержант Мышковский. Он бежал, и Шарагин видел, как поднимаются под ногами бойца фонтанчики пыли, и не узнал собственный же хриплый голос, как будто бы со стороны кто кричал, а не он сам надеялся пробиться сквозь шквал боя:

- Назад!..

И Мышковский неожиданно остановился, словно услышал крик командира, дернулся, развернулся на месте и застыл на мгновение, как-то неестественно, и, похоже было, что собрался он бежать вниз, прочь от засады, но затем вроде как передумал и свалился.

Упал он лицом на торчащие камни, от чего один глаз его лопнул и вытек; и со стороны любой бы подумал, что это должно быть невыносимо больно упасть лицом на камни, и лишиться таким вот образом глаза. Он, однако, ничего не почувствовал, так как был мертв еще в полный рост, когда несколько пуль аккуратненько прошили его, точно на швейной машинке шов прострочили, сквозь правое легкое и сердце.

Откатилась и осталась лежать в пыли панама со значком - красной звездой, с серпом и молотом.

Обращенное к командиру мертвое уже лицо выражало и како-то детское, наивное удивление, и, в то же время, будто ждало последнего приказа, поскольку ведь позвал его командир, крикнул что-то мгновение назад. В единственном глазе Мышковского застыло отражение смерти.

...смерть выбрала его, я - следующий...

Случилось то, чего он ожидал давно, но во что отказывался верить. Шарагин лежал на боку, зажав левой рукой шею, из которой, пульсируя, затекая за воротник, вырывалась кровь, и смотрел на мертвого Мышковского. Они лежали почти вместе, рядом - командир и солдат - всего-то в паре метрах друг от друга.

...как же так? почему в меня попали?..

Стоило Шарагину отнять руку от шеи, как струя алой крови толщиной в палец вырвалась из него, смешалась с пылью, окрасила мелкие камушки. Он облизнул ладонь, как будто решил удостовериться, что это действительно кровь, и ощутил во рту тепло-соленый вкус ее. Сплюнул. Перемогая боль, клином застрявшую в шее, обжигающую, схоронился Шарагин от духов за камнем.

...скорее перевязаться...

Он разорвал индивидуальный перевязочный пакет, но понял, что сам перевязаться не сможет, перевернулся на другой бок, позвал:

- Сычев! Сычев...

Сычев взводного не видел и не слышал.

...ботинки мокрые... почему мокрые ботинки?.. полные ботинки крови,

двигаю пальцами ног, а там все хлюпает... тельник весь мокрый,

липкий... надо срочно затыкать рану!..

- Сычев!..

Солдат перезаряжался в это время и заметил, наконец-то, что командир ранен, подполз, по-крабьи, бочком, не отрывая осоловевших глаз от гребня, увидел лежащего за взводным друга.

- Мышара!..

- ...мертв он, - прохрипел Шарагин, чтобы не терять время.

- Суки! - завопил Сычев. Он схватился за автомат, но Шарагин удержал его.

- Ща, товарищ старший лейтенант, ща перевяжу...

Он зубами разорвал резиновую оболочку пакета, усердно наматывал бинты на шею взводного. Бинты тут же, как губка, пропитывались кровью, слипались, пропуская красные струйки.

- Жопа нам здесь! - занервничал солдат, когда рядом взорвалась граната, но взгляд взводного подействовал отрезвляюще.

Он собрался что-то сказать, но небо над ним вдруг дрогнуло, повалилось на бок, опрокинулось...

...если сонная артерия перебита - крышка, через минуту сдохну...

- Не останавливается кровь! - прячась от пуль, кричал в растерянности солдат, прямо в ухо кричал: - Не останавливается!..

- Оберткой! давай оберткой резиновой от ипэпэ затыкай...- догадался Шарагин.

Вышел толстенный комок на шее. Кровотечение остановилось. Он повернул голову, и кровь опять нашла лазейку.

Сычев вслушивался в хрипенье командира и передавал дальше приказы. Слышали ли их разметавшиеся на склоне солдаты?

- Не расходовать патроны! - кричал Сычев. - Окучивать гребень из подствольников!.. Прикрывай левый фланг!.. Одиночными!.. Не расходовать патроны!..

Шарагин перевернулся на живот. Он отчетливо видел спускавшегося с гребня духа.

...ровесник мне...

Он удерживал его на мушке, позволяя приблизится. Он так хорошо прицелился, что выстрели кто-то первым, обязательно расстроился бы из-за того, что упустил "добычу".

...пора...

Пули попали в цель. Дух упал, но Шарагин не отпускал курок, потому что справа и слева тоже высовывались из-за камней головы духов. Он расстрелял почти весь рожок, прежде чем автомат заклинило. И почти тут же потемнело в глазах.

...начинается... живым не возьмут, подожду пока стихнет и подорвусь,

когда духи подойдут ближе подорву ее...

Он вытащил из "лифчика" гранату, сжал ее, ребристую, в руке, как что-то родное, как что-то, что принесет в один миг избавление от мучений и ужасов плена.

Зрение вернулось. Мутно вначале видел все Шарагин, затем четче. Он мог разглядеть недалеко от себя Сычева. Непонятно было только, почему все перестали стрелять. Неужели отбили духов?

...слух пропал! не может бой кончится просто так... так не бывает...

И действительно, бой продолжался, только старшему лейтенанту словно ватой заткнули уши. Он видел, как кривится рот Сычева, как дергается затвор его автомата, и сыпятся в пыль гильзы, но ни голоса, ни выстрелов не слышал.

Мягкие усики на гранате распрямились. Шарагин прижал гранату правой рукой к сердцу.

...боль, я не сразу заметил ее...

Боль. Она робко притиралась,

...как попутчик в автобусной толкотне...

жалась, осторожничала, вроде бы ластилась; лишь позднее, окрепнув, она перенарядилась в нечто более яркое, волнительное - в алое, в цвет крови, которая исходила из раны; углублялась боль, утверждалась, становилась невыносимой, и стирала,

...как стирают со школьной доски отслужившие слова...

цвета яркие и мысли, и переживания, ныряя в бесконечность, наполняя каждое мгновение ослепительно жгучим светом...

- Связь нужна! - захрипел Шарагин. - ...Артиллерию... вызывай!.. Огонь на себя!..

Первый снаряд положили точно по гребню. Шарагин не услышал разрыв ощутил всем телом, как содрогнулась земля. Он выглянул из-за своего камня-укрытия, чтобы проверить, куда попали. Били четко, один к одному ложились снаряды, будто кто-то корректировал огонь.

...везуха!.. вызывали огонь на себя, а они, как всегда, мазанули...

но как они успели так быстро выйти на связь и передать координаты?

должно быть, я в отключке был... сознание потерял?..

Не знал Шарагин, что весь бой ротный наблюдал в бинокль. Выставили-таки блок, но только в другом месте, два километра с лишним разделяло их. Так что координаты выдал Зебрев, он же корректировал огонь. Видел, что духи спускаются по левому склону. Обошли бы очень скоро взвод с фланга и расстреляли бы в упор.

Последние разрывы на гребне, и жиденькие автоматные очереди Шарагин слышал уже отчетливо: слух вернулся так же неожиданно, как и исчез. Словно волна прибоя накатилась на него, возвращая в мир привычных звуков.

Пока бойцы возились с ранеными и убитыми, Шарагин запрятал гранату в лифчик и занялся автоматом, который так не вовремя подвел его. Он увлекся и злился, будто важнее сейчас дела не было, чем чинить заклинивший автомат, будто и ранения не было, и боли, которая то налетала, то исчезала.

- Товарищ старший лейтенант, Мышковский и Чириков убиты... пять человек ранено, Саватеев и Бурков серьезно, - докладывал кто-то из солдат взводному.

...да-да... что ж ты, сука, подвел меня!..

- Товарищ старший лейтенант...

Шарагин дергал затвор автомата. При каждом рывке сбивалась повязка на шее и начиналось кровотечение. Он схватил камень и что есть силы ударил по затвору. Пошел затвор. И кровь хлынула сильней. Он почувствовал, как теплая струйка побежала вниз под тельняшку.

- Товарищ старший лейтенант...

Шарагин захлебнулся кашлем, искры засорили глаза.

- Олег! - звал Зебрев. - Ты слышишь меня?

...вот и все, я ухожу...

Он, видимо, давно уже лежал без движений. Из ушей и из носа текла кровь. Почти закрыв небо, обступили его напряженным кругом солдаты.

И он понял, что мертв, что и они это знают, и прощаются с командиром.

Глубокое небо утягивало, неслось навстречу, советовало расстаться с земными заботами, и лететь в бесконечность небесную, чтобы раствориться там навсегда.

И последнее, что довелось наблюдать ему перед тем, как умереть, был плывущий самолет, и он обрадовался, что это летит Ил-76-й, который, возможно, уносит из Афгана переживших войну людей,

...кому-то повезло...

а, возможно, возвращается из Ташкента, набитый новичками и отпускниками. Но в последний момент он засомневался, и стал более пристально всматривался в небо, пока не разглядел, что это "Черный тюльпан".

...как же все прозаично закончилось!..

Однако что-то, возможно, удержало в нем дыхание жизни, вернуло назад, к тому мгновению, когда подошел Зебрев. Или просто почудилось Шарагину, что он остался жив?

...с того света люди не возвращаются... наваждение... сколько

времени прошло?..

- Подожди, не двигайся! - говорил Зебрев. - Мы тебя перенесем!

- Не надо, я своим ходом! Помоги встать!

- Выдвигаемся! - командовал ротный, и солдаты из подоспевшего с ним взвода подняли и понесли раненых и убитых.

Шарагин утвердился на ногах, оттолкнул бойцов:

- Я сам!

...надо идти, а сил нет... как полудохлый таракан...ноги

трясутся... кашель...

Только теперь почувствовал Шарагин, что пуля

...или осколок...

в горле застряла.

...прямо комок инородный внутри, маленький свинцовый комок...

- Товарищ старший лейтенант, давайте промедол вколю, - предложил Сычев.

- Отставить!

...вколют - поплыву...

- Раненым колите.

Кое-как держась на ногах, покачиваясь, опираясь на автомат, Шарагин спускался к речке. Ниже по руслу была пригодная площадка, там ожидали вертушку.

Он шел больше километра, предпоследним в цепочке, а впереди бойцы тащили в плащ-палатках два трупа и стонущего Буркова.

Несколько раз он останавливался, просил наполнить флягу, жадно глотал ледяную воду горной речки. Будто из святого источника черпали - силы прибавлялись, вода, как наркоз, замораживала и притупляла на время боль в шее.

В одном месте Шарагина повело. Он удержал равновесие, остановился. Ему захотелось прыгнуть в воду, чтобы унесла река в неизвестность, чтобы сбежать от свершившейся трагедии.

...только бы стерпеть, не отключиться, не потерять сознание, не

скиснуть от жалости к самому себе... буду идти до конца... надо

вывести взвод!..

- Если буду падать - держи, - сказал он поравнявшемуся с ним солдату. Лицо солдата он не разглядел, мутило в глазах.

Колючая пыль, гонимая лопастями вертушки, разлеталась прочь, царапала и кусала Шарагину лицо, и без того обветренное после недели в горах. Сгоревшую на солнце кожу можно было бы, наверное, при желании стянуть, как чулок.

Понесли Мышковского с одним оставшимся целым глазом.

...пустой мертвый взгляд на холодном застывшем лице...

когда рыба лежит на дне лодки и беспомощно хлопает хвостом, ее

засыпающий глаз видит небо, и принимает голубой свет его за

море... целый день рыбачишь себе, поглядываешь на улов... и ни

капли жалости, сострадания... что же это со мной делается?.. солнце

припекает чешую, рыба твердеет, становится будто деревянная...

- В хвост заноси!

За Мышковским последовал Чириков. Пока тянули солдата за ноги, запихивая труп в вертолет, брезент распахнулся, обнажив белобрысую шевелюру и залитое запекшейся кровью лицо. Шарагин подался вперед, накинул сверху брезент.

- Теперь раненые!

- Всех погрузили! - крикнул Зебрев и помог забраться Шарагину. Держись, Олег! Возьми, - на ладони лежали лазуритовые четки, - у духа одного выпали. Они ему больше не нужны.

Измученный, злой, полу оглохший, Шарагин устроился на полу, откинулся спиной к стенке фюзеляжа. Боль распухла до размеров ревущего вертолета, и даже, пожалуй, больше, заполнила все пространство, зримое и незримое.

Лопасти потащили вертолет вверх.

Из кабины высунулся пилот:

- Мужики! Кто-нибудь, сядьте за пулемет! Здесь район проклятый!.. Дай Бог выбраться!..

...где мой автомат? как я буду отстреливаться?..

- Перетяните жгут, товарищ стар... - попросил-простонал рядовой Бурков.

Шарагин опомнился, встал на колени, чтобы перетянуть перебитую пулеметным огнем ногу, и тут же почувствовал сильное удушье. Видимо, из-за высоты не хватало кислорода. И обмотки на горле сдавили шею. Он рухнул на бойца.

Наступившая вдруг темень не испугала. Он легко поддался ей, зная, что сопротивляться не сможет. Сил на поединок не осталось.

...а дальше тишина.... откуда это?.. Шекспир?.. не помню сейчас... и

рад бы в рай, да грехи не пускают...

Он очень хотел разобраться, что же происходит, что случилось с сознанием, но ухватить хоть одну точку опоры, зацепиться за что-нибудь твердое, чтобы затормозить падение в бездну, не получалось; исчезло прошлое, все разом, о будущем он и подозревать не смел, и настоящее заполнилось тишиной - ни шороха, ни звука, пусть даже очень отдаленного, ни намека на жизнь.

И после миллиона лет тишины, что-то оживилось, и он мог бы поклясться, что в темноте теперь угадывалось чье-то присутствие, по всей видимости, то была смерть, шарившая руками, искавшая истекающего кровью, доведенного до безумия болью, забившегося в сырой угол, спрятавшегося, не готового, не желающего умирать человека.

...вот и все... конец...

Из нахлынувшей на него пустоты выросла гора шума, вселенная жуткого шума; проваливался он в ту черную пустоту глубже и глубже, повис, застрял, не разбирая, не выделяя отдельные звуки: монотонный сверлящий черепную коробку гул и только. Не понимал Шарагин, ослеп ли он, глаза ли закрыты, или, надеющаяся секунду, минуту, час тому назад на спасение жизнь, покинула его, подтолкнув сюда - в черную пустоту, в предбанник смерти.

Глава одиннадцатая. ГОСПИТАЛЬ

Газ шестьдесят шестой с крестом на крытом кузове, с включенными фарами медленно въехал на территорию госпиталя, затормозил рядом с приемным отделением, где уже выгружали раненых из других машин. К задней двери грузовика подошли солдаты-санитары с носилками, открыли ее, и первым выпрыгнул из кузова худой офицер с синяками под глазами, в защитном маскхалате и кроссовках, с автоматом. Следом вылез солдат-узбек с забинтованной головой. Его взяли под руки, повели в приемное отделение. Далее показался усатый лейтенант с нездоровым возбуждением во взгляде. Тонкие бледные ноги лейтенанта были в крови. Она запачкала носилки.

В приемном отделении набилось больше двадцати раненых.

Подстриженного под ежика солдатика раздели до трусов. Он был в шоке. На подбородке виднелись глубокие порезы. Парень хотел что-то сказать, но речь была невнятная. Медсестра спросила фамилию. "Б-бы-к-ков". Она положила ему на загоревшую грудь клочок бумаги, нацарапала карандашом фамилию, оттянула резинку синих сатиновых трусов, засунула под нее бумажку с фамилией. Парень заворочался: "С-спи-на, у меня б-болит спина, во-вот зд-зд-зд-есь" - говорил он, и пытался дотянуться отяжелевшей от обезболивающих наркотиков рукой до подбородка. Медсестра подложила под правую руку подушечку, перетянула жгутом руку выше локтя, поставила капельницу, позвала врача:

- Рубен Григорьевич!

- Готовьте к операции!

Лейтенанта с голыми ногами покатили по коридору. Врач, только что осматривавший его, устало сказал:

- Придется ампутировать ногу.

Действия медперсонала были спокойными, обстоятельными, они словно жили в ином мире, где не было места для суеты. Говорили громко, отчетливо и совершенно без эмоций, как будто не с живыми людьми занимались, не с ранеными имели дело, а мясные туши разгружали и сортировали, развозили по холодильным камерам для последующей обработки.

Шарагина внесли раньше остальных, но не успели пока оказать помощь, так как выглядел он в общем-то вполне живым, в сознании пребывал и не кричал от боли, как некоторые, не бредил; только шея у него была перевязана, и лицо излишне бледное было; лежал он на носилках в углу, терпеливо ожидал свой черед.

...вот так же после смерти, видимо, сортируют людей... здесь - на

живых и мертвых, там - кому в ад, кому в рай... неужели и там тоже

будет очередь?.. неужто и там тоже придется ждать?..

- Эй! Есть сигареты?

Солдат-санитар сунул руку под халат, вынул из брюк помятую пачку "Донских". Шарагин разминал пальцами сыровато-мягкую сигарету без фильтра, крошки табака вылезали из-под бумаги, слушал офицера в маскхалате с обгоревшим и облупившимся носом, и выгоревшими под горным солнцем волосами:

- ...на мине подорвались. Бэтр .бнуло так, что всех разметало метров на двадцать... Я так п.зданулся, что имя не мог собственное вспомнить. .бтыть, до сих пор голова гудит. Брякнулся в пыль, лежу, и вижу: летит с неба прямо на меня колесо бэтра... сейчас, думаю, .бнит и п.здец! раздавит к .бени матери. И, слышь, представляешь, двинуться не могу, спина прилипла к земле. А колесо рядом плюхнулось, подскочило, сука, и укатилось. Потом встал каким-то образом. Бойцов собирал, как горох рассыпавшийся. Водила погиб. Ротному совсем плохо было, парализовало, ноги, наверное потеряет. Его увезли раньше. Сестричка, не посмотришь, капитан Уральцев, в какое отделение его определили?

- Дай присмолить! - Шарагин прикурил у санитара, и с первой же затяжки продрало все внутри, до мозга костей. Стал мотать головой, кровь засочилась через бинты. Он сполз на кафельный пол. Не хватало воздуха, задыхался, сознание ускользало.

- Рубен Григорьевич, подойдите сюда!

- Что у вас за ранение? Пулевое, осколочное?

Шарагин перестал кашлять, поднял глаза на врача

...дождался своей очереди...

и прохрипел:

- В шее, - показывая, чтобы тот поверил, пальцем, где именно сидит свинцовый комочек.

- Срочно на рентген! И сигарету выбросите немедленно!

Шарагина бил озноб, руки и ноги немели. Его куда-то катили, раздевали, укладывали на стол, записывали имя, фамилию, звание, часть.

Тревогу и едва различимое отчаяние рождал в нем госпиталь, особенно неприятный лекарственный запах, который перебивал любой другой, даже исходивший от раненых в приемном отделении запах вонючих носок и грязного белья; запах больничный подтверждал, что приключилась беда.

Он больше не принадлежал самому себе, другие люди, совсем посторонние, отныне распоряжались его судьбой, от него теперь мало что зависело.

Перед тем как увидеть над собой лицо медсестры, он услышал тонкий, манящий женский запах, выбивающийся среди медикаментов, бинтов. Запах был давно забытый, свежий, чистый, пьянящий после гари, пота, пороха, смерти, крови. И так захотелось, чтобы запах женщины, запах уюта, заботы, покоя, остался рядом навсегда, и чтобы задушевная, мягкая женская речь не умолкала.

Поставили капельницы, нашатырь кто-то поднес.

Когда стягивали брюки, он попросил санитара:

- Земеля, достань из кармана четки, - сжал в кулаке - холодный полированный камень, трофейные, с пушистой кисточкой на конце, протянул медсестре:

- На, сестричка. Возьми! Лазуритовые! На память...

Судя по едва уловимой неловкости и неуверенности, по выражению лица, которое как бы извинялось перед Шарагиным за причиняемую боль, и сочувствовало излишне, медсестра приехала в Афган недавно; сестричка попалась ему с еще не притупившимся восприятием человеческих страданий и боли.

...угораздило тебя попасть на эту войну... зачем тебе это,

сестричка?.. романтика?..

После рентгена Шарагина оставили на каталке в коридоре. Жутко хотелось пить, а медсестра на мольбу его тихо отвечала:

- Потерпи, нельзя тебе пить, скоро на стол пойдешь, - и проводила влажной ваткой по потрескавшимся губам.

...милая ты моя, зачем же тебе все это видеть? зачем ты здесь?..

Сухой язык еле-еле ворочался, обветренные губы кровоточили. Он хотел сказать ей что-то ласковое, поблагодарить за нежность, от которой давно отвык, но не смог, испугался, что растрогается.

Выбежал врач со снимками, крикнул санитарам:

- Давай в операционную!

- Погодь. В туалет хочу, умираю. Не дай опозориться офицеру! Я быстро схожу, - и привстал.

Закружилась голова.

- Куда вы! - вскрикнула и подхватила его медсестра. - Возьмите утку.

Она отвернулась, чтобы не стеснять непривыкшего к здешним порядкам офицера. Лучше в такой ситуации уступить. Времени торговаться нет.

- А теперь можете меня пилить, кромсать, - хрипел Шарагин пока его катили в операционную.

Сестричка приготовила помазок с торчащей, как у дикобраза, щетиной, кусок мыла, лезвие "Нева".

- Ой, держите меня, - застонал Шарагин. - Милая, ты когда-нибудь пробовала "Невой" человека брить? Ей же только поросенка скоблить да карандаши точить. Сжалься. Пойди в мужской модуль, попроси у мужиков нормальное лезвие, а то, - он сделал вид, что готовится встать. - А то сам пойду.

Анестезиолог закатился от смеха. Девушка смутилась, но продолжала свое дело. Шарагин держался на одном гоноре, знал, что стоит только замолчать тут же потеряет сознание. Поэтому перед тем, как его распяли на капельницах,

...как Христа...

и ввели катетер под ключицу, и накрыли маской наркоза, он кадрился с медсестрой, рыженькой, немного застенчивой девушкой, выспрашивал как ее зовут.

- Да Галей ме-ня зо-вут, Га-ля, ус-по-кой-с-я...- расплылась она в улыбке.

...Галя, Галя, Га-ля, Г-а-л-я...

- Сейчас будет немного больно, терпи, - предупредил хирург.

...боль - это не самое страшное, боль я стерплю... вы делайте свое

дело... чтобы поставить меня на ноги, чтобы я смог вернуться в

строй... ноги заледенели... вот она, матушка-смерть... тьма...

тишина... и я лечу вниз... неведомо куда, в далекое глубоко, что-то

мягкое, как пуховая перина, и теплое... мгла согреет меня...

- Пульса нет!

Глава двенадцатая. ЦИРК

Голоса и иные звуки, что-то наподобие хлюпанья и шипенья, доносились с тех мест, где война закончилась, где ее вообще никогда не могло быть. Чей-то голос, это не был голос медсестры, это был не женский голос вовсе, но и не анестезиолога, чей-то незнакомый голос говорил про ледяную воду из горной речки, что она как наркоз, а он не понимал, откуда они это знают; впрочем, эти люди знали о нем все; и удивлялся голос, что привезли офицера живым, потому что с таким ранением не живут.

Чужие глаза поверх повязок наблюдали за ним.

...это не они смотрят на меня, лежащего, это я смотрю на

них сверху вниз, они подо мной... вот я и покидаю вас...

Странным образом боль, ухватившая его за шею и горло, готовая перекусить горло и отделить тем самым голову от туловища, оставила в покое, осталась лежать на операционном столе, вытекла из-под скальпеля, тонкой струйкой крови и застыла, словно сбежавшая с листа ватмана змейка акварели.

Он закрыл глаза, и тогда до него стали доноситься совсем уж незнакомые голоса, будто беседовал кто-то в соседней комнате, а он подслушивал, хотя на самом деле все было наоборот: с ним происходили всякие странности, а те люди подслушивали; он видел перед собой друзей, с которыми воевал почти два года, видел бой и залпы орудий, и разрывы бомб, видел лавой стекавших с хребта духов, видел солдат, обступивших погибшего командира, видел жену и дочь: они стояли на берегу, любовались, как садится в море "колобок", Настя играла с ракушкой, бросала в море монету, а монета падала на гальку, видел события прошедших недель, месяцев; и почти уверен он был, что те люди, которым принадлежали голоса, обсуждают, как украсть его воспоминания, а еще - это он вообще и в мыслях держать побаивался, - еще подозревал он, что люди те пришли украсть его душу. Они, очевидно, услышали его мысли, догадались, что он вычислил, кто они на самом деле и зачем здесь - вот отчего голоса стали громче, и нервозней, и жестче, и вот уже кричали, и перемещались с места на место, то одним, то другим ухом фиксировал он, как скачут голоса.

...они хотят меня догнать... меня они не догонят... я

выскользнул из их рук... я свободен!..

Пространство, в которое он попадал, - будто кто обвязал его веревкой и, то опускал в жутко глубокий кяриз, на темном дне которого обязательно встретятся духи, а он - совершенно безоружен, и только мысль отчаяния: почему же не кинули сперва вниз гранату?! он погружается все глубже и глубже в колодец, - то поднимал наверх, - пространство было и однообразно серым, и заполнено было бесконечной темнотой, после чего превратилось пространство в водную стихию, и он поплыл на спине, понесло его куда-то, покачивая на волнах; через некоторое время волны пропали, и остались только капли росы на руках и ногах, и из этих капель выросли страшные лица, но сперва - мутные слепящие глаза круги.

Боль вцепилась в глаза, лоб, затылок, шею, поглотила целиком.

...я почти освободился, но они не пускают меня...

Он видел свой дом, который на самом деле не был его домом, но в эту минуту он считал, что именно это и есть его дом - один-единственный. Порыв свежего ветра приподнял занавески, с улицы прибежали шаловливые солнечные зайчики, на тумбочке под абажуром заиграла родительская радиола в деревянном ящике, театральные радиопостановки сменялись классической музыкой. С улицы кричала ребятня, мальчишки звали играть в футбол. Он сбежал вниз по лестнице и не узнал двор. Двор не походил ни на один из дворов детства. Посреди двора, спиной к Олегу стояли мужчины в черных пиджаках, которые вдруг развернулись, подбежали и повалили его. Стало тяжело дышать, голову зажали железной скобой. Он закричал и крик растянулся на бесчисленное количество часов.

Боль спугнул бой часов. Они стояли в комнате родителей. Часы пробили девять раз. Он уже на спал, лежал под одеялом и вспоминал вчерашний день.

...Разве могла ребятня удержаться от соблазна проникнуть в Шапито?! Прокатившись по улицам города, вагончики цирка устроились в небольшом парке. И вот уже на глазах у любопытной детворы конструкция железная появилась, а сверху полосатый тент натягивали. Издалека, а потом все смелее, все ближе подбираясь, следила детвора за цирковым городком. Накануне всю ватагу ребят прогнали рабочие прочь, уж больно надоели мальчишки, путались под ногами, шалили, лезли всюду. В этот раз Олег хитрей оказался. Один пошел. Одного не поймаешь, не засечешь так просто. Пролез под вагончиками, затаился мышонком под колесами. Так хотелось подольше побыть рядом с настоящим цирком! А то, известное дело, выступят и укатят вдаль, и жди следующий год. Праздник цирковой так краткосрочен, так призрачен! А кому не хочется зверей разглядеть, артистов разодетых, репетиции посмотреть?! Не заприметили б только, не выгнали, не заругали б циркачи!

Незамеченный на первых порах, пробирался Олег дальше, как разведчик в кинофильмах. Выглянул из-под прицепа - слоны. Сперва он ноги их увидел массивные такие, как колонны. И хобот; длинный, мокрый на конце, теплый, дышащий, хобот потянулся под прицеп, к Олегу. Слон здоровался с ним! А может быть обнюхивал? А может просил что-нибудь сладкое? Или звал играть?! Вот бы выйти и погладить слона, а, если повезет, забраться и посидеть верхом, а если очень повезет, прокатиться по цирковому городку, по улице! Вот уж позавидуют приятели! Им такое и не снилось! Хобот исчез. Раздетый по пояс, мускулистый, в кожаных сапогах мужчина ударил слона по толстым складкам кожи железным прутом. Несчастное животное дернулось, грустно посмотрело на мальчишку под прицепом.

Где же все артисты?! Скорей сюда! Неужели никто не видит, кроме меня, как избивают слона?! Сделайте что-нибудь! Быстрей же! Ему же больно! За что его так? Гад! Фашист! Вон же рабочие и артисты! Никто не обращает внимания, что бьют слона!.. Слезы на глазах Олега, и отчаяние, и жалость к слону, и нестерпимое желание отомстить за бедное животное, вдруг подменила тревога: он, по сути, единственный свидетель, и если сейчас этот страшный мускулистый мужчина увидит его, Олега, сжавшегося тут же рядом, всего в нескольких метрах, то непременно изобьет его, потому что не должны здесь быть посторонние. Ведь раз он подсмотрел, то может рассказать другим, рассказать о том, что творится на самом деле в цирке!

Не по себе стало от страха. Нет, мужчина не видел его, мужчина продолжал бить слона; он так завелся, что готов был захлебнуться от ненависти. Почудилось, будто кто-то третий стоит совсем рядом и наблюдает за ним. Но кто?

Из-за высокого ящика из досок выглядывал глаз, и одно ухо торчало, и вздыбившийся рыжий парик, и одна рука, и короткая штанина, а из нее - нога в длинном, плоском ботинке с отваливающейся подошвой. За ним наблюдал... клоун! Сначала Олег больно ударился головой о днище вагончика, под которым сидел, и набил себе шишку, после выбежал из укрытия и пустился наутек.

Навстречу попался мальчик в костюме и в галстуке. Он сразу решил призвать парнишку на помощь - вдвоем они устоят против мускулистого мужчины и клоуна! вдвоем хотя бы не так страшно! - но тут он заметил, что лицо у мальчика старое, морщинистое, и что вовсе это не ребенок, а один из лилипутов, один из тех уродливых человечков, которых выпускают обычно на манеж потешить публику.

Дрессировщик опустил железный прут. Клоун показался из-за ящика весь, пестро одетый, взлохмаченный, без наигранной улыбки, в легком гриме. Они задымили сигаретами.

До вечера Олег пролежал на кровати, никуда не выходил, читал, убегая от родителей, школы и циркового кошмара в загадочные, таинственные, наполненные захватывающими приключениями книжные миры. Порой вовсе не обязательно было даже читать, он и так давно уже прочитал и Майн Рида, и Фенимора Купера, и Конан Дойля, и Дюма, и Вальтера Скота, и иногда, перед сном, просто мысленно возвращался к любимым героям. Корешки книг на полке всегда звали мальчика к себе. Он втайне дружил и многому-многому научился у отважного рыцаря Айвенго, у мушкетеров, у Следопыта. Перед ужином Олег успокоился, забыл про цирк.

Серебряные оловянные солдатики шли в атаку на врага, в полный рост, несмотря на шквальный огонь наступали на золотых оловянных солдатиков; всего десять человек их было, почти взвод, и командир - матрос в бескозырке и тельняшке. Солдатиков привез год назад из Москвы дед Алексей, в Москве купил, в "Детском мире", а матроса Олег выменял у одноклассника.

Матроса Олег любил больше остальных. Именно за тельняшку, как у десантников. Золотые оловянные солдатики оборонялись ожесточенно, защищали свой штаб. Им было легче. Обороняться всегда легче. Золотые солдатики заняли господствующие высоты - на коробке из-под обуви, на шерстяном свитере, за разноцветными пластмассовыми кубиками.

Взвод матроса поредел, сразу пятерых серебряных солдатиков подстрелили. Олег повалил их на пол пальцами, оставшихся в живых придвинул к позициям врага. Они вступили в рукопашный бой.

Мама вошла в комнату, когда в живых остался один матрос. Его окружили сразу трое золотых солдатиков. Он должен был во что бы то ни стало выполнить приказ, захватить вражеский штаб! Раненый, безоружный, схватил он в последний момент чей-то автомат, чтобы добить последнего противника, но мама помешала, мама отвлекла внимание, и золотой оловянный солдатик, истекавший кровью, выстрелил первым и смертельно ранил матроса.

- Олежка, а я билеты в цирк купила, - сказала мама. Сказала таким голосом, будто кусочек торта на третье предложила. Вот что помешало матросу выполнить приказ! И стоило ему жизни! - Ты рад?

- Не нужен мне никакой цирк! - Олег щелкнул пальцем, и матрос повалился на пол.

- Как? - мама растерялась. - Ты же так хотел пойти на представление...

- А теперь не хочу, - Олег встал с пола, забрался на кровать, надулся, нахмурился.

- Ничего не понимаю. Поговори ты с ним. Как же так? Я с работы специально отпрашивалась, места хорошие взяла... - Олежа, иди сюда, отец хочет тебе что-то сказать.

Олег вздрогнул. Папу он любил, гордился, что папа офицер, и боялся, с раннего детства, с того первого раза, когда папа ударил его, совсем малыша. В памяти сохранились отрывочные моменты.

Завтракали без мамы. Олегу нездоровилось, он заболевал гриппом, ел кое-как. Отец же решил, что сынишка капризничает, раздраженно велел доедать яичницу, нервно подвинул чашку и чай выплеснулся через край на стол. Вместо того, чтобы вытереть, он вставил в рот сигарету и сердито повторил:

- Доешь, тогда пойдешь!

- Я не хочу больше... - опустив глаза, сказал в ответ Олег.

- Не будешь?

- Папа, я правда не хочу...

Отец плеснул еще горячий чай в лицо, да вдобавок подзатыльник залепил. Ослепленный слезами, Олег сорвался было с места, хотел спрятаться, забиться в угол, залезть под кровать и плакать до вечера, скрыться, навсегда убежать из дома, но отец схватил его за шиворот, начал лупить.

Что-то происходило с отцом иногда. Он будто превращался в чужого человека, недоброго, беспощадного, не умел сдерживать резкие порывы гнева, он вдруг начинал ненавидеть самых близких людей, и его, и маму, и чуть что, распускал руки. Благо, долго в родительском доме Олег не задержался, пошел в суворовское училище. Там тоже разное бывало, бывало что драться приходилось, и битым быть приходилось, но на то и училище, чтобы учиться постоять за себя.

Отец выпил и пребывал в скверном расположении духа, и Олег понимал, что, в принципе, лучше не связываться, не перечить, выслушать, согласиться и уйти. Отец лежал на диване, задрав ноги, смотрел футбол. Один тапочек свалился, второй висел на кончике большого пальца ноги.

- Отойди, не стеклянный, - пробурчал отец. - Чего встал перед телевизором? Ты слышал, что мать сказала? Пойдешь в цирк, и никаких разговоров!

- Я не люблю цирк... - вполголоса вымолвил Олег. Он знал, что нарывается на скандал, но уперся.

- А тебя, .бтыть, никто не спрашивает! Понял?

- Понял...

- Громче!

- Понял.

- Так-то.

Олег буркнул под нос:

- Все равно я никуда не пойду...

- Что?! Ах ты, блядь такая, сосунок! - отец поднялся с дивана, одним прыжком настиг сына, схватил за волосы. На какое-то мгновение Олег повис в воздухе, затем полетел на диван. Возможно, что отец и угомонился бы, если бы Олег от дикой обиды не зашипел:

- Фашист!

- Что? Сволочь! - оттолкнув маму, которая пыталась вступиться за сына, отец возил его за волосы по полу: - Подлец! Советского офицера назвать фашистом! Блядь такая! Где ремень?! Что ты стоишь, дура, принеси мне ремень! Быстро!

Мама пришла к Олегу, когда отец захрапел. Она присела на кровать, долго гладила сыну волосы:

- Олежа, милый... Прости его...

Олег отвернулся к стене, ничего не отвечал. Тогда, чтобы отвлечься от скандала, мама сказала, что в цирк сходить все же надо, потому что переводят отца в другой округ, к новому месту службы, потому-то он и недовольный такой нынче, с командиром поцапался вдобавок, так что неизвестно как все повернется, и, быть может, жить они будут не в таком большом городе, а в маленький городок разве приедет цирк?.. И заплакала.

Родился Олег в глухомани Хабаровского края, в нескольких часах езды от Тихого океана, но самого океана так ни разу и не увидел. Он помнил больше Сибирь, куда отца перевели после Дальнего Востока, слепящий глаза снег в солнечный день, раскачивающееся на ветру, задубевшее на морозе белье, тесную комнату с драными обоями, печку, которую мама растапливала с раннего утра, мошкару, грибы и пельмени, и еще четко отпечаталось в сознании словосочетание Сибирский военный округ, или СибВО, как его иногда называли взрослые дяди-офицеры. ДальВО, СибВО... Уральский военный округ. Рос Олег, убежденный, что вся страна поделена не на области и республики, а на военные округа, и если вдруг попадался какой-нибудь мальчишка во дворе, который начинал спорить, настаивая, что, мол, живут они в такой-то области, Олег не уступал, стоял на своем, в Уральском военном округе живут они и точка, и дело часто доходило до драки.

...Боязливо наблюдал за цирковыми номерами Олег. Он надеялся, что они будут сидеть где-нибудь на самом верху, далеко от манежа. Пятый ряд так близко, так приметно! А что если заметит клоун? Выглядывают же из-за кулис люди, поди разбери, кто там стоит!

Особенно трясся он в первые минуты, когда погас свет и заиграл оркестр. Неожиданно как-то погас свет, мгновенно. Раз, и темнота! Глаз выколи! Только мамина рука рядом. Начались номера. Нет, никто его не тронет! Кому он, собственно говоря, нужен? Подумаешь, запрятался среди вагончиков! Да в каждом городе, поди, мальчишки лазают по цирковому городку и ничего!

Когда рабочие меняли на манеже реквизит, появился рыжий клоун с чемоданчиком. Он споткнулся, шлепнулся и перевернулся через голову, задрал вверх ноги в длинных ботинках, чем вызвал легкое оживление, редкий смех в зале, и мама засмеялась, так мил и неуклюж, наверное, был этот клоун, у которого из глаз, когда он еще раз ударился, струйками брызнули слезы.

На теплый прием клоун ответил большой притворной улыбкой, повел головой и как будто узрел прижавшегося к маме мальчонку в пятом ряду. Олег весь съежился, задрожал, и стал медленно съезжать с сиденья вниз на деревянный пол, в надежде спрятаться.

В антракте Олег ни на шаг не отходил от мамы. Сомнений не было: клоун узнал его! не простил, запомнил, и значит надо быть начеку - что если он вынырнет из толпы и утащит с собой?!

Ничто не могло отвлечь от страшных предчувствий: ни забавные обезьянки, ни силач с гирями, ни воздушные акробаты, которые летали под куполом, срывались, падали в натянутую над манежом сетку, ни канатоходец, отважившийся идти по туго натянутой проволоке, балансируя шестом, покачивая им, и тем попугивая слабонервных зрителей, ни тем более слоны. Ведь он знал, какая грустно живется слонам, как несчастны должны быть они, потому что только на манеже мускулистый артист хлопает животных по бокам, и сует им в хобот сахар, а на самом деле бьет каждый день! Он ненавидит слонов! Но как объяснить это остальным людям?! Как рассказать об этом маме?! Как доказать им, что ничего веселого в цирке нет, что это все выдумка для глупых зрителей! Все изображаемое артистами веселье - ложное, весь этот цирк - одно сплошное притворство!

Нет, никто не поверил бы ему! Потому что никто не был там, за кулисами! А там все иначе! А может быть, вдруг осенило Олега, может, все зрители знают, но делают вид, что не знают?!

...опять он выходит на манеж!..

Клоун, который хочет отомстить за то, что маленький мальчик ВСЁ видел, и ВСЁ понял, и ВСЁ узнал о цирке.

...цирк - это что-то злое! я теперь это понимаю, в детстве я ничего не

понял... зло тянуло в балаган, чтобы мы смеялись, и

становились соучастниками трагедии тех людей, которые живут в

цирке, которые выходят на манеж, на этот дьявольский круг, чтобы

показывать нам искусство притворной радости... цирк - значит

круг, замкнутый круг, из которого нельзя вырваться... цирк - это от

дьявола, артисты служат дьяволу! балаганы и скоморохов гнали во

все века от себя люди... я столкнулся с цирком в раннем детстве, вот,

оказывается, когда захватил меня этот круг!..

Он вцепился в маму и сопротивлялся. А мама,

...ой, мамочка! как же ты не понимаешь?!.

уговаривала пойти с клоуном. И клоун шептал размалеванным ртом: "чего ты, парень, не бойся, пойдем!"

Дети с завистью разглядывали мальчика, которого веселый добрый клоун выбрал, и тянет на манеж, и непонятно было детям и зрителям, почему упирается, брыкается мальчишка с пятого ряда.

...увидел! я же говорил, что он заметил меня! я пропал!

мама поверила клоуну! почему все смеются? он всех

загипнотизировал! остался бы он на манеже! другие ведь артисты не

выходят из манежа! только он выходит! ему позволено! что-то

страшное в нем! я никогда больше не вернусь! зачем он тащит меня

на манеж?! оставь меня, пожалуйста! возьми кого-нибудь другого!..

- Н-е х-а-а-а-ч-у-у!!!

Они стояли посреди манежа, клоун крепко держал мальчика за руку. Их окружили кольца - манежа, зрительских рядов, света.

Он не знал, как вырваться от этого мерзкого клоуна, который играл с детишками, но на самом деле ненавидел детей, это теперь стало ясно, потому что клоун делал ему очень больно. Вырваться от внимания зрителей хотел Олег, вырваться из красного магического, дьявольского круга. Он чувствовал, как сгибается, ломается его маленькая, но упрямая воля, как все более беспомощным становится он...

Стало нестерпимо страшно от склонившихся над ним глаз за марлевыми повязками, и слепящего света, и непонятных разговоров, отрывистых фраз, которыми обменивались эти незнакомые люди в белых халатах со спрятанными лицами. Он увидел, что на лбу у каждого висят капельки пота, и одна капелька отделилась и полетела вниз.

...значит я ошибся, и все же они глядят на меня сверху

вниз... а я, следовательно, лежу...

Капелька летела, все увеличиваясь в размерах, здоровенная уже подлетала к нему, и упала ему на потрескавшиеся губы.

...соленая...

Видимо, смерть проиграла в очередной раз. Все эти дни в горах она никак не могла выбрать жертву из взвода Шарагина; подходила близко, на расстояние вытянутой руки, но затем отступала в сомнениях, и забирала не обязательно того, кого хотела, забирала человека из другой роты, из другого батальона; смерть, намаявшаяся в погоне за ротой, обозленная за что-то на самого Шарагина, наконец-то, ударила; она отдохнула перед засадой в ущелье, приготовилась как следует; она радовалась гортанным возгласам моджахедов, и произносимым ими во славу своего Аллаха молитвам, и той злости, что вселилась в них; она подгоняла их, торопила: не упустите, в этот раз они попадутся в ловушку, в этот раз им не уйти; она все рассчитала; смерть пришла к взводу Шарагина с рассветом, с тишиной утренней; она уже висела в воздухе, когда взвод еще только продирал глаза, и когда умывался и жевал сухпайки на завтрак, и во время передыха на горке она следовала по пятам, и перед тем, как спускаться в ущелье, подспудно знал Шарагин - гложило что-то внутри, мелькала мысль, - что рано расслабились, что не конец боевым, что смерть еще в силах замахнется на взвод; смерть гонялась почти два года за Шарагиным, и, наконец, настигла его в ущелье...

А когда обрадовался старший лейтенант Олег Шарагин, что обыграл смерть, и доверительно посмотрел на врачей, веки вдруг стали закрываться, и врачи растворились в темноте.

Он тут же вновь приоткрыл глаза, и сквозь щелочки последний раз взглянул на покидаемый мир. Он по-прежнему лежал в ущелье, его обступили солдаты; и страх перед смертью отступил, и боль отпустила, навсегда отпустила.

...твоя взяла...

- Отмучился, - сказал совсем рядом чей-то голос.

Глава тринадцатая. НАДЕЖДА

- Браток...

Растянувшийся на многие годы громкий, ревущий страх теперь медленно утихал, и волнение, и беспокойство улетучивались, сменяясь готовностью терпеть, желанием выжить, во что бы то ни стало выжить. Издалека долетали звуки, мутными разливами проникал в сознание свет.

- Браток...

...кто-то говорит со мной...

- Слышь, земеля...

...может, он принимает меня за солдата... но ведь я не солдат...

я старший лейтенант... правильно? кажется, правильно... и у меня

есть имя... меня зовут Олег...

- Спишь, что ли?

...фамилия моя - Шарагин... я - командир взвода... а где мой взвод?

почему я один?.. разобраться надо, что же случилось... и

где я нахожусь...

Он больше не падал вниз, он начинал контролировать себя, парил теперь, как альбатрос в тишине небесной, в необъятном просторе вечности: бесшумно, значимо.

...благодать...

Он понимал, что вырвался из адской темноты, что спасется, что отныне он вечно будет парить в небе, но голос упорно звал его вернуться обратно.

- Да очнись же!

...где-то совсем рядом... кто это и что ему надо от меня?..

- Я же слышу, что ты не спишь...

...а надо ли в самом деле возвращаться в тот мир? зачем мне

возвращаться туда, где меня ждут страдания и боль?..

- Очнись, прошу тебя!

...что ему в конце концов надо? что пристал ко мне?.. как же больно

поворачиваться! дикая боль! зачем же вы меня вернули оттуда? там

не было боли... там было только небо, бескрайнее высокое доброе

небо и покой...

...если жизнь - это сплошная боль, то лучше находиться вдали от нее,

за ее пределами... вот, теперь я вижу его - рядом лежит... я только не

вижу его глаз, они забинтованы...

- Что тебе?

- Как звать, братишка?

- Олегом...

- А я - Уральцев, Иваном меня зовут. Сильно тебя, Олег?

- Не знаю, шея не двигается. Боль жуткая.

- А где случилось-то?

- Не помню. Память отшибло.

- Ты встать-то можешь?

- Не знаю...

- Ноги чувствуешь?

- Да...

- Значит поднимешься... Тогда у меня к тебе дело есть...

- Какое дело?

- Помоги, братишка!

- Сестру позвать? Я кричать не могу. Горло болит.

- Не надо сестру... Ты мне нужен.

- А что я?

- Обещай, что поможешь!

- Постараюсь.

- Нет, обещай. Дай слово!

- Да что тебе надо-то?

- Помоги мне, Олег. Не жилец я. Помоги кончить все скорей...

- Ты что?!

- Ты меня видишь?

- Да.

- А я тебя не вижу. Ослеп. И ходить никогда не буду!.. Мы на фугасе подорвались. Привезли меня сюда без сознания... Ноги отпилили. Разве б позволил им такое сделать! Позвоночник заклинило. Как самовар я... Знаешь, что такое самовар?

- Не-а.

- После войны людей много осталось - без рук, без ног - туловище одно. Вот такие обрубки и называют самоварами или чайниками. Нашлись гуманисты оставили мучаться. Многие до сих пор живы. В Союзе, я слышал, есть какой-то остров на севере для этих самых чайников. Не хочу туда! Убей меня!

- Иван...

- Ты обязан мне помочь, Олег! Меня могут завтра отправить в Союз... и тогда будет поздно.

...у меня руки двигаются, я хоть застрелиться смогу...

- ...тебе, Олег, легче, ты сам себе хозяин, надоест терпеть застрелишься. А я? Дома жена, двое детей. Подумай о них. Пусть они лучше вспоминают, что отец на войне погиб, чем увидят меня в таком виде.

Молчишь? То-то. И ты б на моем месте умолял кого-нибудь. Как офицер офицера прошу.

- Не смогу я, Иван.

- Сможешь! Я хочу умереть! Я имею право умереть!

- Нет...

- Слизняк! Ты в каком звании?

- Старлей.

- Где служишь?

- В сто третьей.

- Давно в Афгане?

- Скоро замена.

- Вот и ладушки. Значит, сможешь!..

Шарагин заснул, а когда проснулся, Уральцев говорил:

- Раньше, особенно когда был совсем маленький, да и потом тоже, я часто летал во сне...

...и я, Иван, летал...

- Это ни с чем несравнимо! Я прямо парил, высоко так, расправлял руки, как крылья

...и я точно так же летел, пока ты не пробудил меня...

и летел; я так надеюсь хоть раз испытать это еще, потому что в последние месяцы сны больше не радуют, или вообще не вижу снов, или, знаешь Олег, серые они какие-то, унылые, натянутые, болезненные. Даже кровь, представь себе, даже кровь, иногда я вижу кровь на мертвых, на раненых, на живых людях, на руках, на собственном лице - и кровь всегда серая, вернее сказать, не просто серая, не только кровь серая, все серое, вместо цветного, раньше сны всегда были цветные. И, знаешь, лица людей - серые, и так, знаешь, холодно, неуютно как-то чувствую. Часто пещера снится, вода течет по стенам, капает сверху, монотонно все так и уныло, черные струйки, сырость, такая, знаешь ли, сырость, что возможно только при одиночестве, повеситься хочется, потом небо вижу, только не голубое, а тоже серое, облака плывут на север, я точно знаю, что там север, потому что там, в том направлении должна быть Россия, чувствую, что за спиной дух, поворачиваюсь, а автомат не стреляет, и тогда, прежде чем он выстрелит, бросаюсь на него, мы падаем, боремся, он лежит на лопатках, я хватаю булыжник и проламываю духу череп, и вижу что готов он, а еще и еще раз опускаю на раздавленное лицо булыжник, знаешь, как яйцо лопается череп, и вытекает все наружу, и мозги его, кровь его прилипают к рукам, противно, жутко, я беру духовский автомат, китайский, семь шестьдесят две, и стреляю в другого духа, он пляшет под огнем, дергается весь, будто издевается, будто дразнит меня.

...и я что-то подобное, нет хуже, намного хуже, видел...

- Так ты сделаешь это? Если б у меня были колени, я бы встал сейчас перед тобой на колени. Нет у меня коленей, Олег!

- ?..

- Ты сделаешь это?!

- ...не могу, Иван, не проси. Не возьму я такой грех на душу...

- Грех - когда сам жизнь прерываешь! Не проститься такое, самоубийцам дорога в рай закрыта.

- ...

- Сегодня, Олег, когда сестричка заснет, она обязательно заснет, я которую ночь не сплю, я знаю. Придушишь меня подушкой. Никто не услышит...

...мне тебя очень жаль...

- Ты, Олег, крещеный?

- Нет, то есть, вроде бы крещеный, я точно не знаю...

...какое ему до этого дело?..

мать говорила, бабушка была набожной, наверняка, крестила, тайком... А что, это важно?

- Не знаю, просто спросил. Знаешь, мы ведь все почти некрещеные...

- Ты к чему это?

- Сам не знаю... Почему-то вдруг подумалось, что будь у меня ангел-хранитель, и будь у меня настоящая вера во что-то, может жил бы я иначе, и воздержался бы от многого, и зла бы от меня увидел мир чуть меньше, и тогда по-иному сложилась бы моя судьба... И еще, знаешь, хотелось бы исповедаться...

...кто-то сказал однажды, что если человек отказался от надежды - он

вошел во врата ада... и оставил позади все человеческое... я не

отказался от надежды, я буду бороться до конца, я скоро вернусь в

строй...

- Не отказывайся от надежды, Иван. Еще не все потеряно.

- Перестань, старлей. Мы ведь договорились...

Глава четырнадцатая. МЕДСЕСТРА

Тяжелые веки поднимались долго, как бархатный занавес в театре, и медленно приоткрывалась пустая гладь потолка, залитого желто-голубым светом. Шея почти не двигалась, но он ухитрился чуть приподнять голову. Отовсюду торчали какие-то трубки.

... даже в рот засунули одну...

Что же произошло? Откуда - госпиталь?

...была засада, нас крепко тряханули... потери были...

слева сидит медсестра, не та, которой я подарил четки, и

не та, что была в операционной... пишет что-то за столом, вторая

медсестра рядом сидит, читает... а ведь я выжил!.. как бы

отхаркнуться... чудак какой-то лежит... под аппаратом искусственного

сердца, что ли?.. медсестра встала, заговорила с офицером у окна,

ампутантом... ничего себе! чудаку ногу по бедро оттяпали, а он

смеется, шутит... аппараты жужжат и булькают, я своим шипеньем

никого не дозовусь... сестричка слишком увлеклась офицером

безногим... ну же, сестренка! взгляни в мою сторону! мочи нет

терпеть, накопилась гадость во рту, отхаркнуться бы!.. ну, наконец

то! милая ты моя, заметила!..

- Пришел в себя? Вот и слава Богу! Тяжелая была операция. Сам главный хирург оперировал, больше трех часов. Скажи спасибо ему - вернул с того света!

...да что мне твои рассказы, милая, мне сплюнуть надо, отхаркнуться

как следует... подавлюсь сейчас этой гадостью...

- Плюй сюда. Вот, хорошо. Теперь легче будет. Слышишь меня?! Что с тобой?! Позови врача!..

...куда я все время проваливаюсь? где я, жив ли я?.. тьма, одна

тьма... я ничего не различаю... просто пустота... кто это

разговаривает?.. Галя?.. кому она рассказывает? мне? зачем она мне

это рассказывает? зачем мне знать о ее жизни?.. нет, не мне

рассказывает...

- И к тебе приставал?

- А куда ты от мужиков денешься?! Мы здесь, как на подводной лодке!

- Что же мне делать?!

- Уступить... Рано или поздно придется. Иначе врага наживешь в лице начальства. Ищи постоянного мужика, тогда отстанут. Ты здесь уже три месяца, неужели никого до сих пор не нашла?

- Есть один советник...

- Ишь ты какая.

- Да нет, не знаю, не то что ты думаешь...

- Капитана-майора мало, сразу генерала или советника подавай! А кто он? Давай-давай, я никому не скажу. Тот, что на Жигулях приезжал на прошлой неделе?

- Нет. Он в госпитале лежит, ногу сломал.

- С гипсом?

- Да.

- Губа не дура! Холеный. Москвич?

- Да.

- Женат?

- Не спрашивала.

- Ой, подруга, это не для тебя!

- ...

- У вас что-нибудь было?

- Нет.

- Дурашка, ты ж ему только для этого и нужна, а выпишется - поминай как звали!

...зачем они так громко говорят? выходит, что я вроде бы

подслушиваю их... как это подло! но что я могу сделать?..

- Я тебе говорила, я в течение двух лет надеялась уехать. Афганистан это случайно, поначалу я и не думала, что окажусь здесь. Подруга одна из ГДР вернулась. Так на нее было приятно посмотреть! Мы-то в нашей дыре свыклись. Дальше местного универмага не дотянешься. А она, понимаешь, вернулась, как с другой планеты: приоделась, ухоженная, не чета нам, деньги появились! Два чемодана тряпок привезла! И самое главное, вернулась не одна, капитана нашла, такой мужик! В отпуске расписалась, и упорхнула опять. Потом перевели капитана обратно в Союз. Где-то в Прибалтике служит, тоже, считай, как за границей. Письмо вот недавно прислала. Говорит, квартиру получили.

- Ну, а ты-то чего?

- Ой, не знаю. Я всегда считала себя неудачницей. Все думала: у людей семьи нормальные, квартиры, дети, машины. А у меня все не ладилось. В девятнадцать замуж выскочила. Парень знакомый со школы. Жил через дом. После армии на завод устроился. Аленка родилась. Все думала: счастья сколько будет! Измучилась я с ней. Он совсем не помогал, поиграет и уйдет куда-нибудь с мужиками. Столько болезней детских, и сразу в первый год! Аленка хворая с рождения самого была, не доносила я ее. Дома тяжко было. Крутилась, как угорелая, вечно до получки занимала, не то, чтобы отложить на что-нибудь там. Да и квартиры у нас своей не было. С родителями моими жили. У нас на троих восемь метров, у стариков чуть побольше комната, вот и вся жилплощадь.

- Можешь не рассказывать, я сама в коммуналке росла.

- Старики, конечно, помогали. С внучкой посидят, денег подбросят малость, но все это не то, понимаешь. Хотелось вырваться, изменить что-то, свежего воздуха хотелось. Свою квартиру, чтоб хозяйкой быть. Вот у некоторых, знаешь, как-то складно все выходит. Что-то меняется к лучшему. А у нас все на одном месте. Помню, Светка, одноклассница моя, так они с мужем каждый год что-то покупали. Оба в торговле работали. Сначала на цветной телевизор скопили, затем стенку импортную достали, диван, холодильник поменяли. У людей все время что-то менялось.

- Вот я и говорю, не от хорошей жизни бабоньки наши сюда едут.

- Потом запил. Год прошел всего, как Аленка родилась. А после совсем загулял. Аленке четыре исполнилось, когда он ушел. Женился. Она старше на восемь лет, с ребенком. Что он в ней нашел?.. У той квартира, правда, отдельная, однокомнатная.

...замолчала... почему она замолчала?.. может быть, я снова

оглох?.. плачет...

- Ну-ну, перестань...

- Понимаешь... До сих пор, как вспомню... Зачем я начала? Не хотела ведь рассказывать.

- Успокойся.

- Думала, все забыто. Нет. Как сейчас помню... Вернулся пьяный, в двенадцатом часу, не позвонил, ногой долбил в дверь. Родители легли. Я открыла, а он стоит заросший щетиной, пиджак надет на майку, ботинки грязные, без носок, рваные тренировочные штаны. Аленка проснулась, вышла в прихожую. Надеялась наконец папу увидеть. Три дня его не было. А он даже не поздоровался с ребенком, вошел, и сразу прямиком на кухню, к холодильнику. Вытащил остатки водки, выпил из горла, и в туалет направился. А там на пол свалился. Туалет у нас настолько маленький, что я никак не могла даже войти, чтобы помочь ему встать. Пришлось его за ногу тащить в коридор. А потом он немного пришел в себя, и начал ругаться. Говорил, что я виновата, жизнь ему всю испортила. Что не надо было никакого ребенка заводить. А Аленка тут же рядом стоит и плачет, папочка говорит, папочка, а он будто и не видит ее. Хотела выпроводить, а он меня бить начал. Искалечил бы, если б отец не вмешался. И все на глазах у Аленки...

- Мерзавец!

- Развелись. Пять лет прожили. Вычеркнутые году... Работала в поликлинике тогда. Восемьдесят рублей зарплата. Как хочешь, так и выкручивайся.

- На алименты подала?

- Какие там алименты! Он почти никогда на работу не ходил. И женщина та его выгнала. Даже одно время жалко его было...

- Поделом ему!

- Первый раз подумала о загранице месяцев через шесть после развода. Так, подумала и забыла. А когда приехала подружка из ГДР, наслушалась рассказов, и засосало под сердцем. Заснуть не могла, думала, мечтала. Одна бы и не раздумывала. А Аленку куда девать? Как я металась! Чувствовала, что если сейчас не вырвусь, погибну в этой дыре. Пошла в военкомат. Там сходу заявили, что надо оформлять опекунство над ребенком. При живой-то матери передавать ребенка!

- Так все делают.

- Это я сейчас понимаю, но тогда... И родители пожилые. Я поздний ребенок у них. Как они справятся? Мать сразу сказала, что против. Отец, как обычно, промолчал. Значит: делай как знаешь, не маленькая. После замужества он считал, что воспитание окончено. А как-то вечером, мать в гости к подруге ушла, опрокинул отец пару стопок, зашел ко мне в комнату, Аленка уже спала, и говорит: "Завтра, пойдем в райисполком оформлять опекунство. Будь готова. С матерью я переговорил". Я, помню, оцепенела от неожиданности! И радостно было услышать это, и страшно. Раз отец сказал, я знала, он не отступит никогда. Он у меня упрямый, батя мой. До замужества столько натерпелась! Воспитывал! Стоило вечером из гостей задержаться на полчаса, ремнем порол. До сих пор не понимаю, что случилось с ним. Мать действительно уговорил. Не знаю, как это у него получилось, но уговорил. Я по дурости решила, что вопрос решится в считанные дни, собирала чемоданы. Наивная была, не представляла, сколько волокиты впереди...

- Ну, а дальше?

- Дальше? Райисполком опекунство не утвердил... Ни в первый раз, ни во второй. Вы - мать, вы и воспитывайте, сказали на комиссии. А то знаем вас, сказали! Особенно там одна старая дева все выступала! Найдете, сказала, кого-нибудь, и про ребенка позабудете.

- А ты?

- Вначале держалась, надеялась на что-то. Мать твердила: пора успокоиться, ничего у тебя не получится, что тебя, говорила, тянет в эту заграницу, вон сколько молодых парней!

...снова замолчали... нет, какой-то шум, пошла к больному,

действительно, кто-то стонал...

- Так как же ты все-таки?

- Прошел год, подожди, да, почти год прошел. И вот однажды после работы забирала Аленку из сада, и увидела на улице председателя райисполкома. Чудно как-то было глядеть на него: в руках авоська с хлебом, кефиром. Помню, так поразило это: большой человек, персональная машина, кабинет, вопросы решает масштабные, и вдруг в магазин за кефиром ходит. А сама думаю: что если поговорить с ним по-человечески, с глазу на глаз? Объяснить все, как есть? Вдруг поможет? Неделю ходила с этой идеей, обдумывала, что говорить буду. И решилась. Записалась на прием. Ему было лет пятьдесят. Интересный, надо сказать, мужчина, добрый с виду, немного только толстоват. Жена его, я даже позавидовала ей, наверняка, как за каменной стеной себя чувствует. Раз десять репетировала, что скажу. У зеркала репетировала, поверишь? Что-то подсказывало, что надо сказать прямо и коротко. Он внимательно слушал, кивал. У него в глазах, у него такой взгляд был...

- Какой?

- Не то, что ты подумала... Взгляд настоящего мужика, порядочного, не кобеля. Знаешь, какой-то и оценивающий с одной стороны, но не похабный, и жалеющий, с другой, сочувствующий взгляд, я бы сказала даже отцовский. Выслушал меня внимательно, набрал номер телефона и говорит: "Принесите мне, пожалуйста, личное дело Макеевой". И через минут пять, пока я досказывала свою историю, вошел мужчина с папкой. Валентин Павлович, так его звали, раскрыл папку, пробежался взглядом по документам и сказал: "Вот, смотрите, я подписываю. И члены комиссии тоже подпишут. Удачи вам..."

- Ничего себе!

- За пятнадцать минут вопрос решился. Целый год билась, а тут раз, и оформили опекунство. Хотела сразу побежать в военкомат, но подумала, что сперва надо обнять, поцеловать Валентина Павловича, сказать ему какой он хороший, добрый. А он протянул руку и сухо так немного сказал: "До свидания". Но затем заметил мое разочарование, и радость, и слезы, и улыбнулся. Родителям ничего не говорила, сглазить боялась. Мать обрадовалась и сразу потом скисла. Видимо, свыклась с тем, что я никуда не уеду. Плакала, вплоть до отъезда плакала. Как тут заснуть?! Вставала, открывала форточку, курила, подходила к кровати Аленки, укрывала ее, хотя она девчонка спокойная у меня, обычно не ворочается во сне. Мне казалось, что я предала ее. Так жалко стало. Курила одну за другой в форточку и плакала. Даже, честно сказать, подумывала бросить всю эту затею. А как пошла на работу, ветер дул пронизывающий, стояла на остановке, мерзла, ждала автобус, автобус, как всегда опаздывал, стояла и смотрела на усталых женщин, и решила: если сейчас не вырвусь, никогда уже не соберусь.

- Да-а-а.

- Так вот, слушай дальше. В военкомате оказалось не все так просто. Начальник отделения был майор один. Мерзкий тип, перхоть у него на плечах и спине, он рукой ее стряхивал. Сейчас вспоминаю, прямо тошнит. Именно майор занимался оформлением служащих. И этот гад сразу дал понять, что я ему понравилась. Говорит: "Вы знаете, сколько у меня лежит заявлений!" Тихо так, а сам, сволочь, глазами облапал всю. Если, говорит, вы оставите заявление, оно может пролежать и полгода и год, а может и дольше. У нас, говорит, столько желающих, что оформление займет месяцы. Я рассердилась, и говорю ему: "Вы в прошлый раз сказали, что главное - опекунство оформить!" Он стряхнул перхоть с погон, направился ко мне. Видите ли, говорит, в прошлый раз я не хотел обсуждать с вами все подробности, тогда еще не решен был вопрос с опекунством. Я на стуле сидела, а он подошел вплотную почти, рукой своей погладил меня по голове. В другой ситуации я бы не растерялась.

- Мразь!

- Врезала б пощечину! Но ведь от него все зависело. Захочет, заявление похоронит. Все пойдет насмарку! Не забуду эту морду! Говорит: "Вы заявление оставьте, а сами подумайте, и приходите через недельку, мы поговорим". Так откровенно меня никогда не покупали. Я уже встала уходить, чувствую рука его по спине скользит. Вечером звоню подруге, посоветоваться. Она рассмеялась, говорит: "Что ты дура, что ли, что тут такого? Переспишь с майором, зато будешь уверена, что через месяц документы оформят! А там кто узнает?" Честно говоря, я тогда и на Валентина Павловича подумала, грешным делом, что, будь другая ситуация, он бы так же, наверное, повел себя.

- Все они, мужики, одинаковые! Ничего, все позади. Ты уж прости меня.

- За что?

- Ну, что так резко тогда сказала. Что от начальства никуда не денешься, что на подводной лодке, мол.

- Да ну что ты! Ты ведь права, в принципе.

- Эх, все бабы, что бы ни говорили, приезжают сюда в надежде найти свое счастье...

...счастье... что такое счастье на войне?.. это то, что осталось дома,

та жизнь, которая не с нами, вымышленная, это время в конце

войны, когда кажется, что впереди будет только любовь, это надежда,

которая живет в каждом из нас, это когда тебя не заносят в списки

убитых, когда после боевых рота приезжает без потерь...

Глава пятнадцатая. СОВЕТНИК

Он остановился у столика медсестры, как если бы собрался что-то спросить, однако сообразил, что медсестры нет, и, к тому же, вдруг понял, что забыл, что вылетела из головы нужда, изначально приведшая его сюда.

В палате находилось человек тридцать. Все лежали. Некоторые накрывшись простыней с головой. Выделялись те, что на вытяжках. Одна нога у таких раненых была подвешена, либо покоилась на наклонной плоскости.

Шарагин направился в дальний конец комнаты, где после нескольких двухъярусных кроватей, отделенная от основной, находилась комната для офицеров.

Стену перед офицерской комнатой расписали яркими красками. Какой-то непрофессиональный художник изобразил русский пейзаж: березки, речка, избушка.

...капельницы, торчащие на длинных палках прямо под потолком... как

надоели мне капельницы, синяки одни на руках, живого места не

оставили, изверги...

И он приподнял рукав больничной пижамы, сначала на левой, затем на правой руке, осматривая желто-синие пятна. Длинные голубоватые вены, напоминавшие притоки Волги, или Амазонки, или Нила безжалостно искололи толстой иглой.

...белое все кругом, белое и синее... все одеты в одну форму...

пацаны лежат плечо к плечу почти что, точно не госпиталь это, а в

строю они продолжают стоять... и у каждого свое неразделенное

горе...

Он пытался вспомнить и не мог. Что привело его в эту палату? Какая такая необходимость была кого-то искать среди этих лиц, зачем ему нужна была травматология? И правильно ли вообще пришел в это отделение? Он искал кого-то, но кого именно он не знал, подводила память, забыл, надеялся, что узнае