/ / Language: Русский / Genre:det_political,

Агава

Массимо Фелизатти

Роман «Агава» сценариста и прозаика Массимо Фелизатти и в прошлом журналиста, а ныне писателя Андреа Сантини. Главный герой — тоже журналист, предпринявший независимое журналистское расследование убийства.

Массимо Фелизатти

Андреа Сантини

Агава

1

Воскресное утро в середине августа… Для города это пора ритуального «промывания желудка»: он освобождается от заторов на дорогах, невообразимой сутолоки, сумасшедшего грохота, от пешеходов, гор всяческих товаров, от разъедающего глаза и горло смога.

По улицам тихо бродят туристы. Они изнывают от жары — давящей, застоявшейся среди древних стен и аркад, нависшей над пологими склонами Палатино и Челио, над древними руинами, где чувствуют себя вольготно одни только нахальные ящерицы.

Рим выглядит обезлюдевшим, как в те времена, когда среди замшелых развалин, превращенных в выпасы, косила людей малярия.

Широкие зеленые аллеи Археологического бульвара, чрево затхлых древних районов Гетто и Трастевере, тихий квартал Прати и суматошный Париоли начинают понемногу отходить от осипшего лая клаксонов, скрежета тормозов, проклятий водителей и угарного газа. Притихли даже пригороды. Улицы выглядели бы совсем пустынными, если бы мальчишки не устраивали здесь гонок на мотоциклах.

Изматывающие нервы пробки на дорогах к морю — Понтина и Аурелиа, ожесточенная борьба за жалкие квадратные сантиметры грязного пляжа и замусоренного моря никакого отношения к городу уже не имеют.

Вот такое воскресенье сегодня в Риме. Богатых римлян носит где-то между Кенией и Сейшелами; римляне среднего достатка довольствуются Капри и Позитано, а те, кто победнее, осели в Остии и Кастелли.

В Главном управлении корпуса карабинеров на Румынском бульваре, к удивлению начальника службы внешних связей полковника Моидзо, появляется сам командующий генерал Эльвино Фаис Запершись у себя в кабинете, он опускает шторы, чтобы стекло письменного стола не ослепляло солнечными бликами. Некоторое время взгляд его блуждает по белым стенам кабинета. Распятие над дверью; позади стола, под портретом президента республики, большая карта Рима; слева — карта Италии и островов, утыканная флажками, которыми отмечены подразделения корпуса карабинеров — все, вплоть до самых мелких. Огромная, густая паутина.

Многие из этих флажков воткнул в карту он сам. Правда, некоторые ему пришлось потом передвинуть на другое место — не без борьбы, разумеется, упорной, хотя, как правило, бесшумной.

Всего шесть месяцев осталось ему до пенсии. Но враги решили больше не ждать. Они пошли даже на гнусный шантаж, раскопав в давнем прошлом генерала историю, которую сам он считал давно забытой.

Как звали того парня-грека? Он встретился с ним когда-то в Афинах. Даже имени в памяти не осталось, настолько все отошло куда-то, кануло в небытие.

Однако нашлись люди, которые ничего не забыли и теперь пользуются моментом, чтобы уничтожить плоды всей его тридцатилетней работы. А ведь ему следовало знать, что после той истории за каждым его шагом следили, каждый поступок брали на заметку, фиксировали, где-то на него завели разбухавшее с каждым годом досье — чтобы в подходящий момент пустить его в ход. И вот этот подходящий момент наступил.

Достав из внутреннего кармана ключ, генерал открывает ящик и достает исписанный лист — копию своей докладной министру обороны. Прошение об отставке. Он отправил его две недели тому назад, но министр ответил, что должен еще подумать.

Фаис смотрит на свое отражение в стекле письменного стола — непривычно пустого, сверкающего чистотой. В зеленоватом, искаженном отражении — золоченые знаки отличия на генеральском мундире, покрасневшие веки, основательные мешки под глазами, дряблые, отвисшие щеки. Старик, думает он.

Много лет генерал живет вместе со своей сестрой Эленой. Когда он сказал, что собирается подать в отставку, сестра серьезно и коротко ответила: «Ты — офицер, знаешь, что делаешь». В сущности, Элена — единственный человек, перед которым он мог бы излить душу; теперь же ему остается только смотреть в стекло и беседовать с собственным отражением, с этим противным старческим лицом. Очень велико искушение покончить со всем одним махом. Что было — то прошло, он не собирается копаться в мелочах, гадать, не была ли его жизнь сплошной ошибкой, бессмысленной, никому не нужной. И стоит ли все это продолжать?

Ему прозрачно намекнули, что для него найдется место в административном совете какой-то финансовой компании, занимающейся военными заказами. Влиятельный член правительства сказал: «Человек с вашими данными обладает ценным опытом, который может быть весьма полезен и даже необходим в других сферах деятельности. Никто не вправе лишать страну вклада, который могут внести в общее дело такие люди, как вы».

Генерал переводит взгляд на телефонный аппарат, стоящий на столике рядом с креслом.

Паоло Алесси проснулся слишком рано. На субботу ему выпало ночное дежурство, или, как у них говорят, бдение. Направляясь в редакцию, он прихватил с собой книжку, ибо знал, что его ждет обычный скучный вечер: неизменная мелкая правка уже готовой полосы часов в одиннадцать — двенадцать, наспех, по трафарету слепленное сообщение «в последний час» и, как правило, два-три новых заголовка. Но кто-то напутал с подверсткой рекламы, и в одиннадцать вечера главный редактор сунул ему под нос пустую полосу — заполняй чем хочешь. Предстояло перерыть все поступившие за день сообщения телеграфных агентств. Чертыхаясь, он отобрал ранее не поместившиеся или пропущенные куски, из которых можно было состряпать семь колонок сверху, трехколонник справа, что-нибудь на подверстку, броский материал для центра полосы, небольшой подвальчик и несколько мелочишек. В час ночи, когда он уже решил, что все в порядке, пришло сообщение: какой-то тип из Казерты в припадке безумия зарубил топором жену и детей, а сам выбросился из окна. Пришлось все перетасовывать и добавлять пару новых абзацев. Так что освободился он очень поздно и домой добрался только в три часа ночи, совершенно измочаленный. В таком состоянии уснуть он не мог, взял книжку, да так и не выпустил ее из рук, пока не дочитал до последней страницы. А проснулся в половине девятого, не поспав и четырех часов, очумевший от духоты и раздраженный сбившимися, прилипшими к телу простынями.

Вот тут и начинаешь понимать, как плохо, что рядом нет женщины, подумал он. Обычно, когда перед ним возникала эта проблема, Алесси приходил к выводу: пока вокруг так много соблазнов, спешить с решительным шагом не стоит. Рано или поздно, конечно, наступит момент, когда любопытство уступит место чувству самосохранения. У него есть связь, которая в общем-то его устраивает: женщина его же возраста, разведенная. Но у нее двое детей. Свои отношения они никак не оформляют; оба, как говорится, свободны, но Паоло и в голову не приходит, что свободен, в сущности, он один, поскольку Марии, чтобы побыть с ним, приходится отрывать время от детей и работы.

Сегодня воскресенье, а он опять дежурит; в августе обычно выясняется, что у всех есть дети, жены, матери с их вечными претензиями, всякие неотложные домашние дела и обязанности, так что тянуть воз приходится молодым редакторам — холостякам, все валят на них. Что касается возраста, то в свои тридцать Паоло молодым может себя уже не считать, но против того, что он холостяк и шляпа, не возразишь.

Послонявшись по квартире, он принимается читать, потом убирает постель, что-то жует, просматривает какие-то заметки и звонит Марии, устроившейся с детьми в недорогом пансионе на берегу Адриатического моря. От нечего делать он решает пойти пораньше в редакцию, хотя еще нет и двух и вряд ли он кого-нибудь там застанет. Зато там кондиционеры.

Свой «фиат» Паоло оставляет перед запертым центральным подъездом и проходит в редакцию через дверь типографии и экспедиции. Швейцар даже головы не поднимает. Наверное, он видел выходившего из машины Паоло на экране своего монитора: камеры установлены на всех четырех углах здания. Телекамеры, пуленепробиваемые стекла входных дверей, двое полицейских, дремлющих в машине на углу…

Алесси сам берет в швейцарской пачку газет и начинает внимательно просматривать издания конкурентов: сначала римские, потом северные, у них самый большой тираж.

Еще одно ничем не примечательное воскресенье. Заведующий отделом сокрушенно вздохнет, пробежит глазами несколько жалких информации, раскопает в ящике какой-нибудь залежалый материал, чтобы хоть чем-то заполнить полосу, предложит, не без ехидства, отдать свободное место другим отделам, потом обратится к нему с неизменным вопросом: «Что бы такое придумать на сегодня, черт побери?» А Паоло, как водится, ответит: «Сейчас зазвонит телефон и нам сообщат сенсационную новость. Вся первая полоса и целый разворот — только мне и тебе». В эту игру они играют уже много лёт. Сенсационные сообщения время от времени действительно поступают, но не по телефону, не по воскресеньям и не в середине августа. В общем, пока он довольствуется глухим урчанием кондиционера.

На третьем этаже небольшой четырехквартирной виллы в тихом аристократическом районе неподалеку от виа Номентана генерал Армандо Фульви медленно, стараясь сдержать дрожь в руке, опускает на рычаг телефонную трубку. Взволнованный голос на другом конце провода обрывается. Гуараши!

Уже два дня как это случилось, а он ничего не знает. Ему даже не позвонили: ждали звонка от него. Там понимали, что рано или поздно он это сделает, и теперь, позвонив, генерал подтвердил правильность их расчета. Он сам позаботился о переводе Гуараши на Сицилию, чтобы в случае необходимости иметь возможность связываться с ним, не вызывая ни у кого подозрений. Но у этих людей подозрительность в крови. Итак, карточные долги и женщины… Самоубийство. Лицо генерала искажает горькая усмешка: да, все было бы смешно, если б не было так трагично.

Генерал в доме один. Все остальные жильцы виллы разъехались из Рима. Он ходит по квартире в трусах и майке, шаркая резиновыми шлепанцами.

Несколько лет назад он еще позволял себе роскошь держать ординарца. Но в связи с кампанией за всеобщую экономию, после того как он сам работал в комиссии по подготовке реформы вооруженных сил, ему пришлось отказаться от такой привилегии: и самое большее, что он может себе позволить — это вызвать шофера, когда надо ехать в министерство.

Он давно разошелся с женой, и, хотя суд постановил, что дочь, Франка, должна навещать отца по воскресеньям, девочка предпочитала проводить выходной со своими друзьями: сегодня она уехала в Сперлонгу и вернется только к ужину. Если, конечно, не застрянет в дорожной пробке. Франке еще только восемнадцать, но характер у нее такой же непреклонный, как у матери; к отцу она относится с болезненной неприязнью, которую он привык принимать безропотно. При встречах с дочерью генерал всегда испытывает неловкость, смутно сознавая» что он перед ней в долгу; да и по отношению к жене он чувствует себя виноватым: ведь и ей, и дочери пришлось подчинять свою жизнь, свои интересы его жизни, его интересам, хотя жена, выходя замуж за офицера, знала, на что идет.

А бедная Франка с детства была вынуждена переезжать с места на место и каждый раз терять своих немногочисленных подружек, общество которых помогало ей сносить придирчивую опеку матери — у той ведь никого, кроме дочки, не было, — и безразличие отца, вечно отсутствующего, невнимательного, никогда не находившего для нее времени. Так стоит ли теперь удивляться, что она не упускает случая продемонстрировать свою самостоятельность и, являясь наконец, тычет ему под нос газету «Лотта континуа»1, обязательно ухитряется ввернуть в разговор, что все убитые «даже из ваших — дело ваших же рук: все вы, военные, путчисты».

Но сейчас его тревожные мысли заняты Франкой лишь отчасти. Он думает о Гуараши. Гуараши нет в живых. Генерал потрясен: этот человек был для него не просто другом, а союзником, необходимой фигурой в рискованной партии, которую он терпеливо и тщательно разрабатывал на протяжении нескольких месяцев и которую теперь очень легко может проиграть.

Генерал подходит к окну и осторожно выглядывает на улицу. На дороге машин не видно.

Фульви мысленно перебирает свои слова и поступки, пытаясь догадаться, где допустил ошибку. Может, он слишком раскрыл свои карты? В чем-то же он просчитался. Есть одно смутное подозрение: неужели все дело в той последней встрече? Неожиданный рапорт Фаиса об отставке заставил 'его и Гуараши поторопиться. Они встретились в ресторане на виа Кассиа в три часа дня. Посетителей там почти не было. За соседним столиком сидели двое мужчин. Они нарочито не смотрели на вошедших, даже случайного взгляда не бросили. Слишком уж эти люди были безликими, слишком равнодушными, слишком молчаливыми. Один из них повесил свою большую сумку на спинку стула, как раз позади него. В наше время хороший магнитофон может записать даже шепот.

Выходит, им все известно. Они знают теперь о его намерениях. Смерть Гуараши — это предупреждение ему, он тоже у них на прицеле. Именно он. Тревога генерала возрастает; утратив контроль над собой, он снова подходит к окну и вглядывается в автомобили, стоящие у тротуара. Солнце плавит асфальт и отражается в стеклах припаркованных машин: не поймешь, есть в них кто-нибудь или нет. Он лихорадочно пытается взять себя в руки, разобраться в ситуации, но от безотчетного страха спазм сводит желудок. Нет, не сейчас, только не сейчас. Он должен немедленно что-то выяснить, что-то предпринять, придумать что-нибудь и перейти в контрнаступление. Может быть, еще не поздно.

Почему не звонит Страмбелли? Он обещал позвонить, предупредить, если возникнут какие-нибудь осложнения. Генеральный штаб уже собрался; кандидатура Фульви предложена. Принятие решения — вопрос нескольких часов.

Да, он сам позвонил Гуараши: нервы сдали, скорее всего потому, что Страмбелли все еще молчал. Не следовало делать этого. Его телефон, конечно же, прослушивается. Теперь они знают о его звонке в Катанию.

Но он тоже может сделать предупреждающий шаг. Взяв телефонную книгу, он лихорадочно ищет нужный номер, найдя — нетерпеливо набирает его.

Длинные гудки долго падают в пустоту воскресного дня. Почему никто не отвечает? Генерал вынимает из ящика письменного стола пистолет и кладет его перед собой. Глупость, конечно, но так он чувствует себя немного увереннее и укрепляется в своей решимости. Он солдат. Он на войне.

В редакции Паоло Алесси обсуждает с одним из спортивных обозревателей игру итальянской сборной на европейском первенстве по футболу. 'Тема эта не очень его занимает, но собеседник увлечен, и Паоло остается лишь поддакивать. Его выручает телефонный звонок,

— Алесси у телефона…

— Алло, слушайте меня и не кладите трубку. Я не могу назвать своего имени. Скажу только, что в последний раз мы виделись с вами на пресс-конференции министра обороны.

После мгновенного замешательства Алесси узнает этот голос: Фульви, корпусной генерал из сардинских гренадеров высокий, худощавый, с острым подбородком и нерешительным взглядом, который плохо вяжется с бравой фигурой. В обществе журналистов немногословен. Помнится, в последний раз они перекинулись парой фраз. Где это было? Да, тогда говорил министр, а они оба стояли в глубине зала, подпирая стенку. Министр распространялся о нравственных ценностях Сопротивления, о вооруженных силах как гаранте государственных институтов и свобод. Генерал слушал, держа руки по швам и не сводя глаз со спинки кресла, стоявшего перед ним. Именно отсутствующее выражение лица этого человека, когда остальные офицеры наперебой демонстрировали живейший интерес к словам министра, побудил Алесси вызвать его на разговор.

— Все слушают министра внимательно, как прилежные школяры учителя. А вы, генерал, нет. Почему?

Фульви вздрогнул. Положив руки на спинку кресла, он подался чуть вперед, словно стараясь спрятать глаза от Алесси, и ответил не сразу.

— У меня всегда была отвратительная память. Если мне что-то неясно, запомнить этого я не смогу.

Алесси сначала решил, что ослышался.

— Вы имеете в виду слова министра? Это они вам неясны?

Генерал выпрямился и застыл. Выступление закончилось, зал бурно зааплодировал. Генерал тоже хлопал. Остальное он договаривал, уже глядя Алесси прямо в глаза:

— Я вообще никогда не заучивал уроки наизусть. — И добавил, словно опасаясь, что его могут неверно понять: — А подобные лекции не стоят того, чтобы их заучивали.

Алесси хотел удостовериться, что понял его правильно: — Слишком много попугаев развелось, не так ли? Генерал улыбнулся, напряженность спала.

— …Я хотел бы получить информацию, — слышится в трубке голос генерала. — Если, конечно, вы можете мне ее дать. Простите за беспокойство, но мне повезло, что я напал именно на вас сегодня и в такое время… Я хотел вас спросить, что вам известно о смерти полковника Гуараши?

— О смерти полковника Гуараши?

— Да, Валерио Гуараши, начальника отряда уголовной полиции катанийского легиона карабинеров. Сегодня я узнал, что он умер от выстрела в сердце. — И после паузы: — Ведь именно вы занимаетесь вопросами, связанными с министерством обороны, не так ли?

— Да, но я пришел в редакцию только что и еще не успел просмотреть сообщения телеграфных агентств. Вы говорите, что это случилось в Катании? Минуточку, — прикрыв рукой микрофон, Алесси орет что есть мочи: — Тигр, все телеграммы сюда! Пожалуйста!

Тигр — старший рассыльный — притаскивает ворох телетайпных лент, и Паоло Алесси торопливо начинает их просматривать.

— Когда это произошло? — спрашивает он и жестом показывает, что ему нужна ручка.

— Мне сообщили сегодня утром, а произойти это могло вчера или позавчера.

— В телеграммах ничего нет. Катанийский корреспондент об этом не сообщает. Странно… А вы уверены?

— Час тому назад я разговаривал с Катанией.

— Простите, генерал. — Он уже позабыл и о духоте, и о скуке воскресного августовского дня: когда у покойника погоны со звездами, генералы не звонят журналистам. — У вас такое высокое звание, а я… простой журналист, и мы с вами едва знакомы. К тому же я здесь сегодня совершенно случайно… Что все это значит?

Несколько мгновений трубка молчит, потом снова слышится сбивчивая речь Фульви. Алесси изо всех сил прижимает трубку к уху, словно боится упустить хоть слово.

— Из Катании мне передали, что он застрелился из-за карточных долгов. И еще там замешаны женщины…

— А вам эта версия кажется неубедительной?

Генерал говорит быстро, явно стараясь перейти от вещей, давно и хорошо известных, к главному:

— Два года тому назад вы занимались историей с «гепардами». Мне известно, что на вас оказывали давление, но вы не поддались, и потому я считаю вас человеком, заслуживающим доверия.

История с «гепардами». Дело о трехстах миллиардах. Поговаривали, что одних взяток было роздано двенадцать миллиардов, и не кому-нибудь, а министрам и генералам, двое из которых вышли из игры, покончив с собой. В этой истории были замешаны американские и западногерманские секретные службы, между которыми происходили постоянные стычки. Но наружу тогда ничего так и не вышло.

Алесси выступил с серией статей после того как генеральный штаб потребовал дополнительных закупок на двести миллиардов лир, которые следовало изыскать, не обременяя военного бюджета. Но Италия уже вступила в период жесткой экономии и завинчивания гаек по части налогообложения, и новые танки ей были не по карману.

Алесси не рассчитывал, что его статьи смогут помешать заключить сделку или сорвать ее. В подобных случаях такой малостью не обойдешься.

— Я хотел бы понять вас лучше, генерал. Те мои статьи… Вы хотите сказать, что считаете меня человеком, докапывающимся до истины не только в историях с самоходками, но и в историях с мертвыми генералами? Или что смерть полковника Гуараши и скандал с «гепардами» как-то связаны между собой?

— Я спросил вас только, известно ли вам что-нибудь о смерти полковника Гуараши, дорогой мой Алесси. Этот человек несколько лет тому назад работал со мной.

— А я вам ответил: нет, не известно. Точно так же, как мне не было ничего известно о «гепардах». Что нужно выяснить теперь?

В тоне журналиста звучит вызов, но ответ генерала сух и в то же время уклончив:

— Журналист не я, а вы… Я отрываю вас от работы. Простите, не буду больше мешать…

Алесси пытается еще раз забросить удочку:

— Надеюсь, мы с вами скоро увидимся, генерал…

— В ближайшие дни я буду просматривать вашу газету.

Разговор окончен. Алесси, немного подумав, набирает девятку.

После нескольких гудков коммутатор наконец отвечает. — Соедини-ка меня с нашим корреспондентом в Катании.

Генерал Армандо Фульви, услышав щелчок в трубке, еще какое-то время не опускает ее, чтобы убедиться, не раздастся ли в ней какой-нибудь посторонний звук. Конечно, это был рискованный шаг. Но вдруг сработает? В том, что журналист теперь пойдет по следу, генерал уверен. А другие? Как прореагируют они? Наклонившись, генерал массирует ляжки, икры йог. От нервного напряжения свело мышцы. Руки тоже ноют. Генерал поднимается из-за стола. В ожидании звонка от Страмбелли он не находит себе места. Страмбелли — однокашник, они вместе учились в академии, и судьба развела их только в конце войны: сначала Страмбелли был заброшен на Балканы, потом его депортировали немцы… Фульви встряхивается, отгоняя неприятные воспоминания. Снова встретились они в сорок седьмом, в Модене, где оба проходили специальную подготовку. С тех пор судьба вела их, можно сказать, параллельным курсом.

Генерал меряет шагами комнату, размахивая руками, чтобы немного размяться. Ладони у него вспотели. Он машинально пытается сунуть руки в карманы, забыв, что на нем одни трусы. Потом идет в кухню: нужно как-то справиться с волнением. Вынув из морозильника бифштекс, кладет его на тарелку, чтобы он оттаял, моет под краном небольшой пучок салата. Есть не хочется, но при его гастрите перекусить необходимо, ведь неизвестно еще, когда соизволит явиться Франка. И вообще, лучше занять себя каким-нибудь обыденным делом — иногда это помогает справиться с нарастающей тревогой, снять напряжение.

Накрыв для себя часть стола, генерал откупоривает бутылку пива. Слава Богу, холодное. Прежде чем наполнить стакан, он делает жадный глоток прямо из бутылки.

Продолжая держать стакан в руке, генерал слегка присаливает мясо в ставит сковородку на плиту, а когда бифштекс подрумянивается, убавляет огонь до минимума и накрывает сковородку крышкой.

И тут из груди генерала вырывается что-то вроде короткого смешка: до чего же нелепая ситуация. Шестидесятилетний генерал Армандо Фульви, без пяти минут главнокомандующий корпусом карабинеров, стоит в трусах и майке, с вилкой в руках и, прислонясь к кухонной двери, ждет, когда поджарится замороженный бифштекс, а там, в кабинете, на пустом письменном столе лежит зловещая штуковина — пистолет, совсем как свернувшаяся на солнышке черная ядовитая змейка, готовая нанести смертельный удар.

— Черт побери, почему же не звонит Страмбелли?

Генерал начинает делать глубокие вдохи, стараясь как можно дольше задерживать воздух в груди, и медленные выдохи — как учили его делать, когда он был еще новобранцем. Потом он снимает сковороду с огня и ставит ее на стол. А мясо-то жесткое. Первые куски он глотает почти не жуя и даже не ощущая вкуса. Внезапно раздается звонок. Сначала генерал не может понять — телефон это или кто-то звонит у двери. Сколько раз он собирался сменить дверной звонок. Звук совершенно одинаковый. После второго звонка он поднимается. Тяжелая ручка ножа, задев край тарелки, оставляет царапину на фаянсе.

В своем кабинете на Румынском бульваре командующий корпусом карабинеров генерал Эльвино Фаис нервно барабанит пальцами по столу. Полковник Моидзо доложил ему о звонке какого-то журналиста, интересующегося обстоятельствами смерти полковника Гуараши в Катании. А Фаис ничего об этом не знал. Он сам позвонил в Катанию, и ему с извинениями и ссылками на какие-то малоубедительные причины сообщили, что начальник отдела уголовной полиции покончил жизнь самоубийством у себя в кабинете вечером, два дня назад, но историю эту решили не разглашать, чтобы не поднимать шумихи вокруг мотивов самоубийства. Составлена секретная докладная записка, которую генерал обязательно получит не позднее понедельника. Причины? Азартные игры и женщины. Главным образом, карточные долги. Намекнули, что речь идет о векселях на несколько миллионов. Имеются и кое-какие письма.

Генерал с досадой бросил трубку. Потом потребовал, чтобы Моидзо принес ему личное дело полковника Гуараши. К очередному званию Гуараши был представлен недавно и сразу переведен в Катанию. Раньше он занимал высокий пост в одном из подразделений секретной службы при министерстве обороны.

Снова звонит телефон. Генерал поднимает трубку и молча слушает. Слушает до конца, не перебивая. Господи, еще один?

2

Верстальщик Луиджи устало мотает головой. Шум такой, что ему приходится напрягать голос:

— Здесь на пятой полосе у меня не хватает места для рекламы: размер три на двадцать четыре. Ума не приложу, что делать, и никто не хочет подсказать.

Алесси сейчас ненавидит его всей душой. Не так уж часто забывают вовремя дать верстальщику рекламу, но уж если такое случается, он устраивает целую трагедию. Алесси понимает, что надо потянуть время.

— Посмотрим-ка, что на следующей полосе, — говорит он.

Луиджи, продолжая мотать головой, тянется к нему через стол с газетной полосой в руке.

— На. Что хочешь, то и делай.

Вот черт, это же он назло. Еще небось и злорадствует, думает Паоло и кричит в ответ:

— А я что могу? Все уже сверстано, не ломать же полосу.

Верстальщик ищет сочувствия у наборщика, покуривающего сигарету в ожидании, когда ему наконец скажут, что все-таки делать:

— Он у нас человек ученый, пусть подумает, мне-то что, я — рабочий класс.

А, да ладно, черт побери. Тем более что завтра в это время газета все равно уже будет в вокзальных сортирах. Одно утешение.

Духота невыносимая. Из-за непрерывного грохота машин приходится кричать. Настоящий сумасшедший дом.

— Убери заметку Де Сены, на ее место как раз и встанет твоя реклама.

Де Сена, корреспондент из Таранто, прислал свою заметку на прошлой неделе и уже трижды звонил, возмущался, что ее не ставят. Заметка дерьмовая, да и платят ему сущие гроши, но должен же человек получить хоть какое-то удовлетворение. Значит, жди завтра четвертого звонка, с жалостью к самому себе думает Алесси, глядя, как наборщик ломает уже сверстанную и подписанную полосу.

— Алесси! — кричит главный механик, протягивая ему через стол свернутые в трубку листки с последними телеграммами, присланными в наборный цех по пневмопочте.

Пока верстальщик возится с рекламой, Паоло пробегает глазами сообщения. Просто по привычке, на всякий случай. Все равно уже поздно, номер подписан. Исключение можно сделать разве что для телеграммы о смерти самого папы. Но тут взгляд журналиста задерживается на заголовке: «В воскресенье генерал Армандо Фульви покончил с собой».

— Подожди! — взволнованно кричит он наборщику, который уже водит типографским валиком по новой верстке. Телеграмма короткая, строк двадцать, не больше. Он торопливо читает:

«Как сообщает министерство обороны, генерал Армандо фульви был найден мертвым в своей квартире тринадцатого августа во второй половине дня. Пуля попала в сердце. Труп генерала лежал на полу, рядом валялся его личный пистолет, в обойме которого не хватало двух патронов. Одна из пуль застряла в дверном косяке, вторая, пройдя через грудную клетку, засела в сердце, в левом желудочке. Труп обнаружил шофер генерала, а вскоре на место происшествия прибыла его восемнадцатилетняя дочь Франка. Установлено, что смерть наступила несколькими часами раньше. Акт о смерти подписан врачом военного госпиталя «Челио». Первые данные вскрытия, произведенного по приказу заместителя прокурора Антонио Виллы, подтверждают гипотезу о самоубийстве. Доктор Вилла обнаружил в квартире генерала три письма, проливающих свет на причины этого непоправимого шага…» Похороны, сообщалось далее в коммюнике министерства обороны (телеграфное агентство передало его полный текст), состоятся завтра. Сбор — у здания госпиталя «Челио», где в данный момент находится тело генерала.

— Ну так что мне делать? — Наборщик, не выпуская из рук валика, украдкой поглядывает на часы. Еще десять минут — и прощайте спагетти в столовой.

Алесси так подавлен и физически, и морально, что ему даже думать не хочется. И всего-то одно сообщение. В конце концов, главный редактор рядом. Пусть решает сам.

— Тут коммюнике об одном корпусном генерале, убитом в собственной квартире.

Главный редактор Бьонди прошел полный курс журналистской науки: он наделен острым чутьем и не любит лишних слов.

— Самоубийство?

— Похоже, — уклоняется от точного ответа Алесси.

— В сообщении что говорится?

— Самоубийство, — выдавливает из себя журналист.

— А ты как думаешь?

— Похоже… — Времени на объяснения у него нет, потом, возможно, они это обсудят.

— Место на полосе есть?

— Найду.

— Тогда давай поскорее.

Работать над текстом некогда. Он исправляет несколько слов, добавляет, что генерал ждал назначения на очень высокий пост, что факт его смерти непонятно почему скры-

вали два дня, что никаких других версий, кроме выдвинутой министерством обороны, пока нет и что все это напоминает нашумевшие случаи смерти при загадочных обстоятельствах других офицеров высокого ранга. Взять хотя бы историю с полковником Гуараши из Катании. Алесси передает исчерканный — он очень старался писать как можно разборчивее — лист телеграфного сообщения наборщику. Тот, мысленно попрощавшись со спагетти, шепотом чертыхается. Ничего не поделаешь, не то, чего доброго, заставят работать сверхурочно.

Единственное подходящее место — в центре полосы, занятое какой-то мурой о туризме.

— Убери это. Что все наши бухты загажены, каждый и так знает.

Он пытается с ходу придумать заголовок. «Самоубийство» здесь це пройдет, черт возьми. «Загадочная смерть генерала» звучит спокойнее. Ужасно, тривиально до отвращения, но в данном случае подходит. Ответственность за версию самоубийства в конечном счете несет министерство обороны. Бегом догнав уже собравшегося уходить художника по заголовкам, он упрашивает его на минуточку задержаться: в порядке личного одолжения, старина.

Бьонди, с которым они спускаются в лифте, погружен в мрачные раздумья.

— Что это за генерал? — спрашивает он наконец.

— Большая шишка. Два дня назад я разговаривал с ним по телефону…

— В воскресенье? — спрашнват Бьонди, сдвигая брови. Алесси утвердительно кивает.

— А когда он умер, говоришь?

— В воскресенье же.

— Вот как!

Пока лифт не останавливается на первом этаже, оба молчат.

— Выходит, в воскресенье он тебе звонил, а потом застрелился, — снова начинает Бьонди.

— Да уж не наоборот.

Они заходят в кабинет Бьонди. В небольшой комнате стоят четыре стола, заваленные бумагами, газетами, телетайпными лентами.

Главный редактор садится в кресло и выжидательно смотрит на Алесси. А тот пытается изложить суть дела в общих чертах.

Мы познакомились с ним на одном официальном приеме… Видишь ли…

— Что ему нужно было от тебя в воскресенье? — перебивает его Бьонди.

— Он хотел узнать…

Но Бьонди вокруг пальца не обведешь. .

— Генерал навел тебя на какой-то след, — говорит он уверенно.

— Пока не знаю. Скажем так: под видом, что ему нужно что-то узнать, он сам мне кое-что сообщил. Несомненно одно — в воскресенье, примерно в два часа дня, он дал мне понять, что ему крайне необходима моя помощь в одном деле. А через час или два после этого, как явствует из официального сообщения, покончил с собой.

— В каком деле?

На это раз вопрос поставлен в лоб и увильнуть от ответа не удастся.

— Понимаешь… Туг замешан еще один покойник.

Бьонди откидывается на спинку кресла и складывает руки на своем необъятном животе.

— Еще один генерал?

— Полковник.

— Тоже самоубийца?

— По-видимому, да.

— Чего же хотел генерал?

— Он в эту версию не верил.

— А тебе что-нибудь известно?

— Нет, конечно.

Бьонди задумывается, переваривая услышанное и наконец спрашивает:

— За неделю справишься?

— От дежурств освободите?

— Будешь приходить, когда захочешь. Даю неделю.

— Не знаю…

— Попробуй.

Пикапы карабинеров, которые не распознает разве тот, кто не хочет, понатыканы чуть не за каждым углом вдоль всей виа Марк Аурелио, на виа Сант Эразмо, у въезда на площадь Сан-Джованни. Квартал, где находится госпиталь «Челио», патрулируют легковые автомашины с полицейскими агентами в штатском.

Синяя «альфа» генерала Фаиса останавливается перед воротами Б, шофер показывает вахтеру пропуск. Генерал оглядывется по сторонам. Вон впереди машина с генералом Страмбслли и первым помощником министра обороны адмиралом Ренгой уже свернула на узкую аллею, ведущую к главному входу. На площадке перед зданием много нашин с военными и гражданскими номерными знаками — на последних трафарет «государственная служба»2. В стороне от входа несколько офицеров держат венки.

Тучный, облаченный в парадную форму генерал Фаис с трудом выбирается из машины, какой-то подполковник из молодых, вытянувшись, отдает ему честь. Сардинские гренадеры, отмечает про себя генерал, отвечая на приветствие. Страмбелли и Ренга, подождав Фаиса, обмениваются с ним дружеским рукопожатием. В вестибюле и перед входом тихо переговариваются крупные военные чины в парадной форме и важные господа в строгих синих костюмах. То и дело кто-нибудь отходит от одной группы и присоединяется к другой. Можно различить отдельные фразы.

Жестом Фаис приветствует председателя парламентской комиссии по вопросам обороны Рудольфо Маринетти — бывшего морского офицера, которому нравится, когда его называют адмиралом. Он оживленно беседует с двумя сенаторами от независимых левых, которые уже много лет интересуются военными проблемами, и с начальником генерального штаба министерства обороны Тинти. Генерал Тинти собирается выйти на пенсию, так что скорее всего они обсуждают с ним кандидатуру его возможного преемника. Интересно, они уже сговорились или нет? — думает Фаис. Назначение на этот пост нового человека стало поводом для неоднократных стычек между министром обороны, министром внутренних дел и главой правительства.

Ни министра, ни его заместителя нет, отмечает про себя Фаис, рассеянно прислушиваясь к тихому голосу Страмбелли. Страмбелли и Фульви были такими друзьями. Перед глазами Фаиса так и стоит Страмбелли в тот вечер — седовласый, с круглым невыразительным лицом; с видом доброго дядюшки он гладил по волосам Франку Фульви и прижимал ее голову к своему плечу, чтобы она не смотрела на лежавший ничком на полу и еще не остывший труп своего отца.

Сейчас он, придерживая за острый локоть Ренгу, в чем-то настойчиво его убеждает. Фаису, непонятно почему, это не по душе. И он, перебив Страмбелли, спрашивает:

— А где же семья?

Тот резко оборачивается, словно вопрос этот застал его врасплох.

— Семья? Ах да, здесь его брат. — Он показывает на пожилого, слегка сутулящегося господина с усталым лицом, который без всякого интереса слушает, что ему говорит какой-то генерал. — Жена и дочь сюда не придут, они ждут нас у часовни, на кладбище. — И, заметив удивление, промелькнувшее в глазах Фаиса, добавляет: — Они сами так захотели.

Ответив, Страмбелли возобновляет беседу с Ренгой.

Эльвино Фаис какое-то мгновение стоит, опустив голову и наморщив лоб. Потом отходит от беседующих в поисках тени. Солнце палит немилосердно, и тени нигде нет. Уже половина второго. Странное время для похорон государственного масштаба. У Фаиса под фуражкой ужасно чешется голова. Струйка пота стекает по шее, рубашку хоть выжимай. Генерал неторопливо отходит все дальше. На противоположной стороне площадки под деревом стоят офицеры с венками, и он направляется к ним. Под широкой кроной пинии немного прохладнее. Отойдя в сторонку, он снимает фуражку и вытирает голову носовым платком.

От голоса, внезапно раздавшегося за его спиной, генерал вздрагивает и резко оборачивается. Стоящий перед ним человек с улыбкой протягивает ему руку. Должно быть, он с самого начала укрылся в тени, потому что его гладкое загорелое лицо выглядит свежим и на костюме ни складочки, словно он и не сидел в машине. Фаис пожимает своей вспотевшей ладонью его сухую руку. Мауро Данелли де Мария, президент крупнейшего государственного объединения заводов черной металлургии.

— Какой печальный повод для встречи, не правда ли, генерал? — говорит он, подкрепляя свои слова сдержанным кивком.

Фаис, прежде чем сунуть платок в карман, вытирает им вспотевшие ладони.

Данелли, выходец из аристократической семьи, очень рано с блеском защитил диссертацию и, продемонстрировав незаурядные администраторские способности, вывел захудалую фирму по производству электронного оборудования (большую часть акций которой он приобрел в результате отчаянно смелой операции) в число ведущих. Сразу же после этого он женился на дочери другого предпринимателя, который не мог похвастать знатным происхождением, зато владел солидными пакетами акций. Свое восхождение по ступенькам власти Данелли начал с того, что уступил государству тридцать процентов акций своего предприятия, обеспечив себе главенствующую роль благодаря контролю над мелкими швейцарскими и панамскими компаниями, входившими в состав некоего подставного акционерного общества. Операция эта, как поговаривали, принесла ему семь миллиардов прибыли, причем два из них, если верить слухам, были переведены на текущий счет тогдашнего министра государственных участий3. Через каких-нибудь три года Мауро Данелли был уже президентом государственной компании, контролировавшей не только всю итальянскую черную металлургию, но также авиастроение и электронную промышленность.

Инженер Данелли едва заметно улыбается, рассматривая офицеров, которые томятся на солнце перед входом в госпиталь. Наконец выносят гроб.

— А знаете, я ведь приехал сюда ради вас. Мне не хотелось, чтобы наша встреча носила слишком официальный характер.

Фаис настораживается. Вялость и расслабленность сразу проходят — срабатывает инстинкт самосохранения.

— Сорок пять минут тому назад, — продолжает Данелли, — мой самолет приземлился в аэропорту Чампино. Пилот ждет меня: через час он должен доставить меня обратно в Неаполь. Сегодня вечером я жду очень важных гостей, так что мне обязательно надо вернуться вовремя.

На слове «важных» Данелли делает особый упор: собеседник должен понять и то, что встреча с этими гостями имеет для него действительно большое значение, и то, что существуют еще какие-то другие обязательства и, следовательно, другие лица, к которым даже он относится с почтением.

Фаис встречался с этим человеком только по официальным поводам, и дело ограничивалось обычно приличествующими случаю фразами и рукопожатием. Сейчас он смотрит на него с любопытством. Данелли, должно быть, уже за сорок, но благодаря атлетическому сложению и здоровому цвету лица он выглядит моложе — этакий мужчина без возраста. Подобные люди и в шестьдесят не очень меняются. А вот Фаису не удалось справиться со своим дряхлеющим телом — в глаза сразу бросаются и животик, и дряблая кожа. К таким типам, как Данелли, он испытывает безотчетную тайную зависть: небось обходится без диеты.

…Понятно, что административный совет сможет окончательно утвердить вашу кандидатуру лишь после официального сообщения о вашем выходе на пенсию… — продолжает развивать свою мысль Данелли. — Но это не помешает установить предварительные контакты, так сказать. Вы знакомы с деятельностью компаний, выпускающих самую разнообразную продукцию — от танков до ракет. Последние недели мы как раз ведем переговоры относительно одного очень важного заказа, который может открыть перед нами новые международные рынки, прежде всего — в Иране и на Ближнем Востоке. Мы уже проторили туда дорогу, поставив кой-какую металлургическую продукцию. В качестве поставщиков к этой операции будут привлечены и предприятия других важных отраслей производства: я имею в виду, главным образом, производство электронной аппаратуры и вооружения.

Фаис поражен. Он, командующий корпусом карабинеров, имеет свои источники информации» позволяющие ему быть в курсе всех или почти всех дел такого рода. Но ни о чем подобном он еще не слышал.

Данелли доволен.

— Сведения эти пока совершенно секретны — соглашения еще не окончательно оформлены, так как право первого хода принадлежит ФРГ, а американцы выходят из себя. Но мы и о них не забываем.

Вдруг на его лицо ложится тень, он как бы всматривается в белые стены госпиталя и в его зарешеченные окна. Потом встряхивает головой, словно отгоняя от себя неприятную мысль, и продолжает:

— Вы слышали про историю с «гепардами»?

Вопрос настолько неожидан, что Фаис в первый момент даже теряется.

— Вы имеете в виду зенитные самоходные установки «гепард»? А что за история?

Данелли пристально смотрит на него и с улыбкой говорит:

— Неважно. Фирма «Эндас» уже несколько лет производит «гепарды» по западногерманской лицензии. Но мы готовы к следующему шагу, то есть к выпуску машины нового поколения — того же типа, но со скоростью уже не семьдесят, а девяносто километров в час, а главное, с мощнейшим зенитным вооружением. Мы даже подумываем о том, чтобы скопировать для наземного применения кое-что из оснастки истребителей и соединить системы наведения с компьютером.

Фаису все это не нравится. Данелли твердо и неотвратимо навязывает ему свою волю. Ведь знание — это почти соучастие. Взять на свои плечи груз подобной доверительной информации, значит позволить вовлечь себя в опасную игру, в которой можно запутаться. И, пока не поздно, он пытается отразить атаку.

— Не понимаю, почему вы обсуждаете со мной столь деликатный вопрос, ведь мое нынешнее положение еще…

— Для нас вы уже свой человек, — говорит Данелли, глядя на него испытующе.

— Но формально я еще на государственной службе. Данелли снисходительно кивает:

— Да, нам известно, что ваш министр занимает в этом вопросе определенную позицию… — И, не дождавшись ответа Фаиса, продолжает: — Ваш опыт координатора нам будет в высшей степени полезен. Кроме того, нам хотелось бы, чтобы вы взяли на себя вопросы безопасности. Что касается подбора кадров, то тут вам будет предоставлена полная свобода действий. С некоторых пор у нас возникли кое-какие проблемы. После реформы секретных служб контроль над этим сектором несколько ослаблен, по крайней мере в отношении предприятий, подобных нашему. Учтите, нам ведь тоже приходится иметь дело с активизацией профсоюзов и политизацией персонала. Надеюсь, вы меня понимаете? Работать над нашим проектом — все равно что ходить по лезвию ножа, и главное здесь — соблюдение секретности.

«Мне надо подумать», — хочется сказать Фаису. Но из осторожности он медлит с ответом. Данелли ведет игру, ничего не опасаясь, и раскрывает свои карты. Проявить сейчас осторожность, значит поставить себя в неловкое положение.

— Вы, конечно, понимаете, генерал, — Данелли бросает взгляд на часы, — что наш разговор носит совершенно конфиденциальный характер. Никаких исключений, ни для кого, ни на каком уровне. Вы человек военный, и с меня достаточно вашего слова.

Возле часовни наметилось какое-то движение, напоминающее прилив и отлив: одни офицеры выходят оттуда, другие входят.

— Хотелось бы, чтобы вы уже сейчас начали налаживать контакты с надежными офицерами, которые смогут сразу приступить к созданию крепкой службы безопасности, способной оградить наши предприятия от любых неприятностей. Для вас это труда не составит, а ваша должность открывает перед вами большие возможности и может служить своего рода ширмой. Многие после недавней перетряски секретных служб оказались, мягко говоря, не у дел, кое-кого отстранили от оперативной работы.

Несмотря на жару генерала Фаиса начинает вдруг познабливать — то ли от легкого ветерка в тени пинии, то ли от мрачной картины, рисующейся его воображению: оказывается, ему предлагают не синекуру, чтобы убрать его в сторонку, заткнуть рот, как он думал, узнав о предложении министра. Нет, ему предлагают организовать заново и возглавить ту самую игру, против которой он до сих пор боролся и которую ему удалось в какой-то мере расстроить.

Чтобы выиграть время и собраться с мыслями, генерал бормочет:

— Я должен подумать.

Данелли не воспринимает этот ответ как отказ. В подобных делах молчание никогда не расценивается как несогласие. Да и с чего бы? Такое предложение сулит богатство, престиж, причастность к высоким деловым сферам, которые решают все; любой бизнесмен по самой своей природе аполитичен и стоит над партиями. Исключений из этого правила Данелли еще не встречал.

Внезапно перед ними возникает какой-то толстый и неопрятный человек. У него длинные сальные, густо усыпанные перхотью волосы, лицо землистого цвета, липкие губы и едва пробивающиеся жидкие черные усики. На нем черный костюм, по-видимому, новый, но какой-то жеваный и несвежий. Да и весь человек неуклюжий и передвигается боком, словно краб, сильно при этом сутулясь. Фаису не удается разглядеть его глаз, спрятанных за темными очками с толстыми линзами. Прежде чем произнести слово, незнакомец напряженно кривит губы. Даже его голос кажется тягучим, липким.

— Синьор инженер, машина ждет вас. Генерал…

Фаис непроизвольно подается назад, опасаясь, как бы тот не протянул ему руку. Но, слава Богу, обходится без этого. Данелли направляется вместе с ним к автомобилю. Стройный, безупречно одетый, могущественный человек по-свойски положил руку на усыпанное перхотью плечо своего секретаря, словно еще больше сгорбившегося. Открывая перед Данелли дверцу машины, тот шепчет что-то патрону, едва не касаясь своими липкими губами его уха. Данелли хохочет. Потом человек в черном садится рядом с шофером, и сверкающий «мерседес» выезжает за ворота госпиталя. Прежде чем машина исчезает из вида, генерал успевает заметить, что Данелли все еще чему-то смеется.

Украшенный венками гроб водружен наконец на катафалк. Все присутствующие, военные и гражданские, направляются к своим машинам, где их уже заждались шоферы.

Фаис, еще не пришедший в себя после разговора с Данелли, рассеянным взглядом ищет свою машину, но тут его кто-то окликает.

Из открытого окна синего лимузина высовывается голова первого помощника министра обороны адмирала Ренги, он делает знак рукой. Фаис подходит.

— Садитесь ко мне, генерал, — говорит Ренга.

Поскольку Фаис продолжает озираться по сторонам, Ренга добавляет:

— Вашу машину я разрешил взять генералу Страмбелли. После похорон вам ее вернут. Садитесь.

Фаис втискивается на заднее сиденье, стараясь не побеспокоить адмирала. Ренга подает знак водителю, и машина, сразу же обогнав всю процессию, выезжает за ворота. Но прежде чем они сворачивают на шоссе, генерал успевает заметить стоящую у проходной редакционную машину римской газеты «Стасера» и узнает в лицо сидящего рядом с шофером журналиста. Это он звонил в воскресенье Моидзо, чтобы навести справки о смерти полковника Гуараши.

Адмирал Ренга молчит, а Фаис не в том настроении, чтобы задавать лишние вопросы. Лишь заметив, что они выезжают на виа Венти Сеттембре, он спохватывается:

— Разве мы едем не на кладбище Верано?

— Я взял на себя смелость попросить вашего начальника генштаба представить на похоронах корпус карабинеров. А с вами хочет говорить министр. Он сам попросил меня привезти вас прямо к нему, — отвечает Ренга и вновь замолкает.

Уже половина третьего. В это время в палаццо Бараккини обычно пустовато. Постовой при их появлении вытягивается в струнку, а дежурный офицер забегает вперед, чтобы открыть дверь лифта. В приемной их уже ждет секретарь министра — молодой коренастый южанин, который ухитряется подбирать безобразные галстуки к своим прекрасным, сшитым по последней моде костюмам. Адмирал, коротко кивнув, оставляет их одних.

— Мое почтение, генерал, — говорит секретарь, потирая руки, — какая пунктуальность… Впрочем, все наслышаны о ваших безупречных манерах… Вот ужас, правда? Я о Фульви. Ужасно, ужасно. И еще такая жарища. Министр приносит вам свои извинения за то, что пришлось побеспокоить вас в столь неподходящее время. Да… А он весь в работе, просто поразительный человек наш министр. Какая энергия! Знаете, я даже завидую ему. На пятнадцать лет моложе, а все равно завидую. Вот принес ему бутерброд и стакан чая. Ему все равно что есть. Я же, увы! Ем все только отварное. Ничего не поделаешь, язва. А вы, как всегда, в отличной форме. Можно позавидовать. Минуточку, одну минуточку.

С этими словами секретарь исчезает за дверью кабинета.

Фаис пробует разгладить руками свою измятую форму, но в этот момент дверь открывается.

— Прошу вас, генерал, проходите. Видите, как быстро.

Кабинет министра похож на контору старого «домашнего» адвоката. Большая продолговатая комната, тяжелые шторы на окнах. Широкий письменный стол с барочными резными украшениями. Перед столом два стула с высокими спинками, за столом — кресло того же стиля. Вся мебель обита коричневой кожей. Две-три картины, портрет президента, старинная гравюра, изображающая битву при Кустоце4.

Министр, широколицый человек с обширной лысиной и маленьким пенсне, ждет его у окна в углу комнаты, отведенной под «гостиную» — с креслами и диванами, обитыми плотным темно-коричневым рубчатым бархатом. На министре светло-серый костюм в едва заметную белую полоску. Руки у него заложены за спину, на лице — любезная улыбка. Прежде чем вступить на стезю политического деятеля, он был врачом. Свои дипломатические ухватки, осторожность, которой отмечен каждый его шаг, умение безболезненно переходить внутри своей партии из одной группировки в другую — все это он унаследовал еще с тех пор, когда с улыбкой лгал своим безнадежно больным пациентам. Лгал с самыми благими намерениями. До назначения на пост министра — четыре года тому назад — он был на вторых ролях, но слыл человеком, на которого можно положиться. Приглядываясь к ошибкам признанных лидеров, он успешно усваивал полученные уроки.

За последние годы генералу Фаису приходилось встречаться с ним довольно часто. А познакомились они много раньше: генерал командовал гарнизоном города, где министр был председателем местного административного совета.

Фаис останавливается в дверях, чувствуя себя несколько неловко в своей парадной форме.

— Господин министр…

Министр любезным жестом указывает ему на одно из кресел.

— Проходите, Фаис, проходите. Какие могут быть церемонии… между нами. Садитесь.

Пока генерал направляется к креслу, министр открывает маленький холодильник, встроенный в нижнюю часть массивного книжного шкафа орехового дерева.

— «Регалеали». Выдержанное и охлаждено в меру. Как раз то, что надо при этакой жарище. Устраивайтесь поудобнее. И фуражку снимите. Давайте-ка ее сюда. И ради Бога, оставьте все эти церемонии. Давненько мы с вами не разговаривали по душам.

Фаис предпочитает не вспоминать о том, что министр дважды за последнее время отказывался его принять.

Несколько минут они говорят о похоронах, потом о каких-то маловажных вещах. Фаис понимает, что министру хочется снять излишнюю напряженность. В кабинете тихо, прохладно. В одном из окон установлен кондиционер, но его жужжание едва слышно. Фаис не спрашивает о причине столь странного вызова — ждет, когда о ней заговорит сам министр.

Но вот министр подается слегка в своем кресле вперед, снимает пенсне, протирает, подышав на стекла, носовым платком и снова водружает на нос.

— Вы человек, с которым всегда можно говорить без околичностей. Постараюсь быть с вами предельно искренним, но и от вас я жду понимания, ведь мы же друзья. Я попросил бы вас взвесить мои слова, не задавая никаких вопросов. Имеются основания… политического порядка, в силу которых я не смогу дать вам исчерпывающих ответов. Вы меня понимаете, не так ли?

Он смотрит Фаису прямо в глаза настойчивым, многозначительным взглядом, Фаис догадывается, что слова министра связаны с тем, что совсем недавно он услышал от Данелли. Но зачем раскрывать свои карты и лишать министра удовольствия сообщить новость? Впрочем, он знает, что за добродушным видом и вкрадчивыми манерами собеседника скрываются сильная воля и если не острый ум, то, во всяком случае, изощренное лукавство и хитрость, позволяющие ему достигать своей цели обходными путями. Один из политических противников министра назвал его пауком: и верно, этот человек с тучным телом и маленькой розовой головкой всех опутывает паучьей сетью интриг.

Генерал догадывается, что сейчас роль мухи отведена ему, и все же вежливо кивает головой: да-да, разумеется, он все понял.

Министр слегка расслабляется и, оторвав взгляд от собеседника, переводит его на ту часть кабинета, где главенствует письменный стол, но тут же вновь сосредоточивает свое внимание на Фаисе. Генерал ждет. Еще входя в кабинет, он заметил на столе свой рапорт об отставке.

Министр, проследив за его взглядом, кивает головой.

— Да, речь идет именно о вашем рапорте. Прошу прощения за то, что я несколько задержался с ответом, но тут возникли кое-какие обстоятельства. Недели три назад я, вероятно, хотя и не без сожаления, принял бы вашу отставку. И совершил бы ошибку. Весьма сожалею, дорогой Фаис, но я вынужден просить вас взять свой рапорт обратно. Нет, подождите, — он останавливает возможные возражения коротким жестом руки, — сначала вы должны меня выслушать. И вы все поймете.

Генерал растерян. Что-то здесь не так. Он мог ждать чего угодно, только не этого. Да, здесь что-то не так. Это особенно ясно теперь, после разговора с Данелли.

— Вы знаете, как высоко ценит правительство вашу работу… — Министр замялся, подыскивая подходящее слово. — По оздоровлению корпуса карабинеров. Какая тонкая, трудная, но необходимая операция! Вы сумели провести ее умно и тактично. Но вы, конечно, понимаете, что наши противники не отказались от своего намерения дать нам бой. Больше того, именно сейчас некоторые их маневры приобрели особенно опасный характер. Не. ждите от меня больших подробностей. Речь идет о том, что делается не только в корпусе карабинеров, но и в секретных службах, и в полиции. Вам известно, каких трудов нам стоило разрешить проблему реорганизации государственных служб. Сейчас настал самый щекотливый момент. И одна из главных мишеней, поразив которую, нас хотят отбросить назад, — именно вы.

Министр говорит, как бы взвешивая каждое слово и стараясь не смотреть на генерала, который не сводит с него глаз. Так вот оно что!

— Да, именно вы, генерал. Для вас это, разумеется, не новость. Давление оказывается изнутри, оно исходит от самого корпуса карабинеров. Вам ставят в вину, что вы, чужак, армейский офицер, не в состоянии до конца понять их требования. Но это просто предлог. В действительности вам не прощают чистки, которую вы провели, невзирая на внутренние интриги и групповые интересы.

Фаис, неповоротливый в своей парадной форме, застыв в кресле, молча слушает. Министр поднимается. Теперь заметно, что он нервничает. Пытаясь занять чем-нибудь руки, он берет со стола бутылку и ставит ее обратно в холодильник.

— И потом, — продолжает он, — эта последняя история. Самоубийство генерала Фульви. Нет нужды скрывать, что, когда мы рассматривали вопрос о вашем потенциальном преемнике, именно он был одним из кандидатов на ваше место. Ну, да Бог с ним. Ваша отставка в данной ситуации сопряжена с рядом рискованных моментов. И не последний из них состоит в том, что два эти факта будут связывать. Сейчас такое время, когда на скандалах можно нажить капитал, и нам надо продемонстрировать перед другими странами свою силу и уверенность. Мы не имеем права допустить повторения чего-либо такого, что могло бы подорвать авторитет наших государственных служб, и без того уже достаточно пошатнувшийся.

Он замолкает и снова садится. Эта тирада стоила министру усилий: лицо у него напряженное, осунувшееся. Теперь слово за генералом. Когда он, основательно подумав, начинает говорить, в его словах звучит косвенный вопрос:

— Вы, господин министр, понимаете: чтобы продолжать работу в корпусе карабинеров — если я, конечно, возьму назад свой рапорт об отставке, — мне понадобится полная поддержка со стороны исполнительной власти.

Министр вновь принимается протирать стекла пенсне:

— Конечно, само собой разумеется. Можете рассчитывать на наше полное доверие.

Но генерал замечает, что министр раздражен. Ну и черт с ним, его дело. Он перебирает в памяти события последних недель. Стыд, ярость, горечь. И страх. Да, страх. К чему скрывать? Еще час назад он чувствовал себя никому не нужной рухлядью. А теперь этот толстый и неповоротливый, как и он сам, человек явно злится и начинает украдкой поглядывать на часы. Фаис нужен ему. Как, впрочем, он нужен и Данелли. «Из политических соображений», — сказал Данелли. А у генерала ведь есть и свои собственные политические соображения. Лебединая песнь. Генерал, обретая уверенность, улыбается. Ничего себе сравнение: грузный генерал и изящная белая птица. К нему вернулось чувство юмора. Но мысли его вновь занимает министр. Наверное, он тоже устал. Вполне возможно, что оба они вкладывают в слово «государство» один и тот же смысл. Но какое это имеет значение? Министр дал ему карты в руки — придется играть. И он будет играть, не снижая ставки.

— Я согласен, господин министр.

Фаис видит, как от этих слов министр расслабляется и с улыбкой подается вперед. Но он еще не все сказал и потому не встает с кресла. Наоборот, он даже устраивается в нем поудобнее: теперь он — впервые за все время разговора — действительно чувствует себя вольготно и прикидывается, будто не видит, что министр хотел было подняться.

— Вероятно, — продолжает генерал, глядя в сторону окна, — придется провести кое-какую внутреннюю реорганизацию. Ничего радикального. Так, несколько перестановок, которые избавят меня на определенный срок от нежелательных помех и противодействия.

Министр напрягается. Он в замешательстве.

— Мне придется обсудить этот вопрос с военным руководством, — тянет он, стараясь выиграть время.

— Уверен, что вы сумеете убедить их. — Фаиса все это начинает забавлять. Теперь роли переменились. — Я, естественно, беру на себя детальную разработку плана действий. И еще…

Министр начинает ерзать в своем кресле, лицо его хмурится.

— …И еще, господин министр, за последнее время произошло несколько не совсем понятных случаев, и мне хотелось бы, с вашего разрешения, провести внутреннее расследование.

— Что за непонятные случаи? — Министр явно встревожен.

— Например, смерть одного моего офицера в Катании. Возможно, вы его знали: полковник Гуараши… — Генерала интересует, как прореагирует министр на это имя, но тот лишь морщит лоб. — Самоубийство… Несколько дней тому назад… Мне почему-то ничего не сообщили. Я узнал об этом в воскресенье по телефону от одного журналиста и запросил личное дело Гуараши, но пока мне его не передали. Полковник был переведен в Катанию, а его личное дело осталось на прежнем месте службы. Я сам связался с катанийским легионом, и мне сказали, что полковник покончил с собой. И опять женщины и карточные долги.

На этот раз министр все-таки встает: он не намерен продолжать разговор, принимающий такой оборот.

— Конечно, генерал. Скорее всего, вам не сообщили об этом вовремя из-за вечной нашей бюрократической волокиты. А может, они пеклись о репутации своего офицера. Что ж, разберитесь. Но постарайтесь избежать шума: все-таки это был офицер корпуса карабинеров.

Пока министр провожает Фаиса к двери и сдает его с рук на руки своему разговорчивому секретарю, у генерала возникает неприятное ощущение, что последняя фраза министра прозвучала как своего рода предостережение.

Машина генерала уже стоит в просторном дворе министерства. Фаис спрашивает у шофера, кончилась ли траурная церемония.

— Да, господин генерал. Полчаса назад, — отвечает шофер.

Фамсу хотелось бы заехать домой переодеться, но есть неотложные дела.

— В штаб, — приказывает он шоферу.

Войдя в кабинет, генерал тут же вызывает адьютанта и поручает ему немедленно заняться расследованием обстоятельств смерти полковника Гуараши. Он должен раздобыть записи всех внутренних телефонных разговоров в катанийском полицейском управлении после смерти полковника и всех телефонограмм, которые передавали по инстанциям. Официальный повод — установить, почему и по чьей вине его, генерала, своевременно не проинформировали об этом случае. Ему также требуется заключение медицинского эксперта, производившего вскрытие, результаты паталогоанатомического исследования и протокол, подписанный следователем. Сделать все нужно без особого шума.

Затем генерал вызывает начальника штаба дивизии «Подгора» и просит его подобрать в Катании двух подходящих человек: пусть разузнают о карточных долгах полковника и о женщине, из-за которой он покончил с собой. Когда начальник штаба уходит, генерал позволяет себе наконец сесть и какое-то время спокойно поразмыслить.

Он сделал не больше и не меньше того, что должен был сделать по закону. Получил разрешение министра, пусть и негласное, на официальное расследование и отдал соответствующие распоряжения.

Если министру доложат об этом, заподозрить генерала ни в чем не смогут. А если кто-нибудь и выразит недоумение, он всегда сможет сослаться па распоряжение министра.

Но все это лишь внешняя сторона дела, а ему хотелось бы добраться до самой сути. Тут уже игра становится опасной.

Генерал поднимает трубку и набирает номер.

— Десять минут, — произносит он и вешает трубку.

Ровно через десять минут ему звонят по прямому проводу. Эту линию его люди тщательнейшим образом проверяют каждые два дня, чтобы убедиться, что ее никто не прослушивает.

— Капитан… — ласково начинает Фаис.

С этим собеседником генерал говорит долго. Расследование, которое он поручает ему провести, совсем иного рода, чем то, официальное.

Поговорив, он удовлетворенно кладет трубку. Человека, с которым генерал только что беседовал, он сам готовил в военной школе. Никто не подозревает, что они как-то связаны друг с другом. То обстоятельство, что человек этот занимает один из ключевых постов в министерстве, весьма полезно для расследования. Но оба должны соблюдать осторожность. Цена, которой придется расплачиваться за провал, может оказаться слишком высокой.

3

Сидя за столом, главный редактор Бьонди закуривает сигарету и выжидательно смотрит на Алесси.

— Ничего особенного, говорит тот. — Обыкновенные похороны.

Алесси перебирает в памяти впечатления дня. Гнетущая жива на кладбище Ведано. Он ненавидит кладбища и давно решил: когда пробьет его час, пусть его кремируют. И еще сверлящая мозг мысль: если по официальной версии это самоубийство, то как же разрешили панихиду, мессу, захоронение в освященной земле? Сам Паоло никогда за популярностью не гнался. На память ему приходит сонет Белли5 — поэта, тоже не признававшего никаких авторитетов:

Коль шлюхин сын с повадкою синьора
Мнит о себе, что он Вселенной пуп,
Тут ясно всем без разговора,
Что он, скорей, смердящий труп6.

А может, все не так уж и просто, размышлял он, спустив из машины ноги и пережевывая бутерброд с окаменевшей копченой колбасой, который он раздобыл в единственной поблизости от кладбища лавчонке, где было столько мух и так воняло, что хотелось закрыть глаза и зажать нос. Но очень уж нахально давал о себе знать голодный желудок. Чего доброго, еще язву заработаю.

Как знать, может, в высоких сферах у кого-то заговорила совесть: они-то там наверняка знают, что генерал Армандо Фульви имеет право на погребение в освященной земле. Воспитание и традиции берут свое— можно убить человека, но отказать ему в погребении по христианскому обряду негуманно; даже приговоренным к смертной казни никогда не отказывали в праве на исповедь, молитву и отпущение грехов.

Он видел, как от госпиталя «Челио» отъехали в своих синих лимузинах самые влиятельные персоны — штатские и военные, как вереница машин покатила по кладбищенской аллее к часовне, где служили панихиду. Алесси занес в свою записную книжку десятка два наиболее громких имен. Он-то думал, что знает в этик кругах почти всех, а на поверку оказалось, что его сведения весьма скудны. Перед входом в часовню Паоло заметил две женские фигуры в черном — очевидно, жена и дочь покойного. Обе высокие и прямые, они казались издали удивительно похожими. Он смотрел, как женщины одновременно легким кивком отвечали на соболезнования; а мимо все шли и бормотали слова сочувствия многие из тех, кто знает правду, и кое-кто из тех, по чьей воле все это произошло.

В какой-то момент Паоло тоже захотелось подойти, но он удержался; а вот его коллега из правой газеты представился обеим женщинам и, почтительно склонившись, что-то промямлил. Можно себе представить, что он теперь напишет: «Благородная сдержанность… окаменевшие от горя». И еще что-нибудь в этом духе. Но разве при жизни генерал не был одинок? Насколько известно Паоло, жена и дочь покинули его.

Паоло хотел поговорить с Маринетти, но вряд ли во время похорон можно было узнать от него что-нибудь важное. А когда он позже позвонил Маринетти — сначала домой, потом в палату депутатов, — ему ответили, что сразу же после похорон тот уехал в Геную и вернется лишь в конце августа.

И вот, сидя перед Бьонди, репортер отрицательно мотает головой:

— Ничего. Похоронили и все.

— Мы не можем пройти мимо этой истории, — говорит главный редактор, которого такой ответ мало устраивает. — Подумай как следует и набросай строк восемьдесят. Да оторви ты свой зад от стула, черт побери!

— А чем я заполню эти восемьдесят строк? — ворчит Алесси.

Он звонит полковнику карабинеров Моидзо — хорошо еще, что тот в такую жару на месте.

— До меня дошли слухи, что предстоят какие-то перемены в командовании корпуса карабинеров.

— Ничего подобного, — сухо отвечает полковник.

— Но слухи исходили из осведомленных источников, и том числе и из самого корпуса.

— Ballons d'essai7. Обыкновенные интриги, — пробует отделаться от него Моидзо.

Затем Алесси пытается что-нибудь выведать в министерстве обороны.

— Это правда, что генерала Фульви должны были назначить командующим корпусом карабинеров?

— Чепуха, — отвечают ему, — пост командующего должен освободиться только через три месяца, не раньше.

— А правда, что перед смертью у генерала Фульви состоялся разговор с начальником генерального штаба или даже с самим министром и что проходил он, как нам стало известно, весьма бурно?

Со стороны журналиста это, конечно, провокация, и на другом конце провода реагируют на нее весьма резко, прибегая к такому недипломатическому выражению, как «чушь собачья!». Потом, правда, собеседник, хохотнув, старается смягчить формулировку:

— Вы же знаете, что не всем слухам можно верить.

Наконец он звонит капитану Эмануэле Инчерти, работающему при министре. Парень он симпатичный; примерно одного с Паоло возраста. Инчерти не раз сопровождал Алесси и других журналистов во время показа прессе казарм и полигонов. Они на «ты», и у Алесси есть все основания считать Инчерти своим приятелем.

— Постарайся понять меня, Паоло, — говорит Эмануэле, — если бы я что-нибудь знал, то либо рассказал бы тебе правду, либо признался, что обсуждать эту тему не могу. Но я не имею никакого отношения к истории с генералом, и мне действительно ничего не известно.

Какую-то пользу из этого разговора Алесси все же извлек: Эмануэле посоветовал ему попросить аудиенции у генерала Страмбелли, как раз в эти дни назначенного начальником генерального штаба:

— К тому же они с Фульви были друзьями.

Алесси смотрит на часы. Время раннее, но действовать надо быстро и наверняка. И он повисает на телефоне.

На просьбу полковника Мандера, начальника отдела по внешним связям, Страмбелли отвечает гримасой досады — нет времени на всякие глупости.

Но Мандер настаивает: три года назад Паоло Алесси первым из левых журналистов был официально аккредитован при министерстве обороны и в военных кругах слывет толковым человеком. К тому же у него установились довольно прочные и дружеские контакты с депутатами парламента от левых партий.

Не проходит ж десяти минут, как Страмбелли звонит секретарь министра. Сначала речь идет о текущих делах, потом, в самом конце разговора, секретарь многозначительно добавляет:

— Да, генерал, мне стало известно, что у вас просит аудиенции Алесси. Любопытный тип. Я взял его на заметку, но вообще-то, парень он симпатичный. Но хитер. Очень хитер! Вы с ним поговорите. Симпатичный, да. Но хитрый. Потом расскажете.

Страмбелли не без досады вынужден сдаться. Ох уж эти журналисты и политики! А главное, он даже не знает, о чем с ним говорить.

Войдя в кабинет, Алесси представляется и после короткого обмена любезностями без приглашения садится в самое удобное кресло, спиной к окну, чтобы солнце не светило в глаза. Генерал: догадывается, что Алесси уже доводилось бывать в этом кабинете. Знай он об этом раньше, спросил бы у своего предшественника, что за отношения их связывали. «Хитер», — сказал о нем секретарь министра.

Страмбелли внимательно приглядывается к посетителю. Вообще-то он его припоминает: видел на официальных приемах. При галстуке, волосы аккуратно подстрижены, руки ухоженные. Уже по одному тому, как Алесси сидит в кресле, можно сказать, что человек он собранный. Интересно было узнать, есть ли у него партийный билет. Во всяком случае газета, которую он представляет, принадлежит коммунистической партии.

Откинувшись на спинку кресла, генерал улыбается и со словами «слушаю вас» пветягявает журналисту сигарету, подносит ему огонь и закуривает сам. Он понимает, что и журналист приглядывается к нему. Смотрит не в упор, но внимательно: Молод, думает генерал, но прошел хорошую школу. И этот безупречный костюм… Подобно многим военным, Страмбелли стал по-новому оценивать возможности ИКП.

Перед Алесси сидит пожилой господин с совершенно седыми волосами, круглым лицом, небольшими улыбчивыми глазами. Держится он с большим достоинством и выглядит в своей безупречной форме весьма внушительно. Генерал знает, что он производит на людей самое благоприятное впечатление.

Однако журналисту все-таки удается вывести его из равновесия.

— Фульви, генерал Армандо Фульви, ваш друг. Каким он был?

Паоло не прибегает даже к обычным в таких случаях расхожим фразам: «Я бы хотел поговорить с вами» или «Позвольте перейти к интересующему меня вопросу». Сразу берет быка за рога.

Несколько растерявшийся начальник генерального штаба пытается выиграть время.

— Это что, интервью? — спрашивает он резко, сохраняя, однако, улыбку.

— Нет-нет, в противном случае я бы выполнил все формальности: заранее познакомил вас с вопросами. Нет, я просил о беседе. Вы много лет работали с генералом Фульви бок о бок. Вы знали его и как друга, и но работе — как офицера. Мне не нужно никаких секретных сведений о его смерти, никаких откровений. Меня интересует Фульви — человек, какие-нибудь случая из его жизни, позволяющие понять, каким он был… После небольшой паузы журналист добавляет, снова выводя генерала из равновесия: — Говорят, он был репуббликино…8

Страмбелли нервно ерзает в кресле. Разговор принимает опасный оборот, нужно перехватить инициативу, тогда беседа может оказаться небесполезной и для него самого.

— Видите ли, вы коснулись деликатного вопроса. В общем, все, что я могу вам сказать, должно остаться между нами. Лишь на этих условиях…

Алесси согласно кивает, и генерал, расценив его кивок как свидетельство достигнутого джентльменского соглашения, продолжает:

— Говорят… Собственно, это вы, журналисты, раструбили, что Фульви собирались поставить во главе корпуса карабинеров вместо нынешнего командующего, якобы подавшего в отставку. Если вы огласите то, что сейчас от меня услышите, я, разумеется, опровергну ваши слова, но вам лично я могу сказать, что генерал Фаис действительно зондировал почву насчет досрочного ухода на пенсию, однако министр не согласился принять его отставку. О Фульви же речь тоже шла, но совсем по иному поводу.

Алесси делает недоуменный жест, и Страмбелли вежливо умолкает. На деле эта коротенькая передышка ему нужна для того, чтобы собраться с мыслями. Но журналист молчит.

— Речь шла, — продолжает Страмбелли, — о назначении нашего бедного Фульви на один весьма высокий пост в НАТО. Фульви был специалистом по стандартизации вооружений. Впрочем, в ближайшие дни вы сами по официальным каналам получите сообщение о том, что НАТО приняло решение стандартизировать некоторые виды вооружений.

Алесси молча слушает, котя с языка у него так и готово сорваться возражение: ведь подобная стандартизация неминуемо потребует крупных капиталовложений «в столь трудный для нашей экономики момент», но он боится отвлечься от главного. Генерал между тем продолжает:

— Как видите, должность очень престижная, на высочайшем уровне, и она вполне отвечала выдающимся способностям Фульви: достойный венец его блистательной карьеры. — В этот момент адъютант приносит две чашечки кофе: — Надеюсь, вы не откажетесь выпить со мной кофе?

Алесси все так же молча кивает. Размешивая ложечкой сахар, он думает о том, что своим вопросом дал генералу повод коснуться одного сомнительного момента я прошлом Фульви, однако тот перевел разговор на другую тему. И теперь он спрашивает себя, надо ли упорствовать. Но в этом, оказывается, нет никакой необходимости, ибо Страмбелли сам возвращается к затронутой Алесси теме:

— Вот вы говорите, репуббликино. Ошибка молодости! Подумайте, ведь он был тогда совсем мальчишкой. Но в настоящий политический момент тени прошлого дают о себе знать. Когда в очень узких официальных кругах, — генерал особо напирает на оба эпитета, — стали циркулировать слухи о возможной отставке генерала Фаиса, руководство корпуса карабинеров просто-напросто наложило вето на кандидатуры — я имею в виду но только Фульви — тех возможных преемников, в чьей карьере был… — генерал подыскивает подходящее слово, — скажем, печальный опыт такого рода. В период между пятидесятыми и шестидесятыми годами прошлое… — генерал опять подбирает подходящее слово, — ну, допустим, консервативное прошлое, могло даже способствовать продвижению по служебной лестнице. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю? Тогда и Соединенные Штаты смотрели на вещи. :не так широко, как сегодня… Вот вам пример того, как рушатся некоторые преграды. Не скажу, чтобы Фульви когда-нибудь пользовался давними дружескими связями — отнюдь, новы ведь знаете, как трудно бывает избавиться от прошлого.

— Ну а как же с назначением на этот высокий пост в НАТО? — не выдерживает Алесси. Он чувствует, что его уже раскусили, и догадывается, какой сейчас последует ответ.

— Это разные вещи, — говорит генерал. — Одно дело возглавлять столь сложную организацию, руководить работой множества людей, постоянно быть на виду у политических сил и общественного мнения, другое дело — выполнять работу, требующую обширных и глубоких технических познаний, которыми он обладал, и притом — в организации международного масштаба, где их очень высоко ценят.

Паоло Алесси смотрит на сидящего перед ним человека. Его руки лежат на столе почти неподвижно — свидетельство полного самоконтроля. Только едва заметное движение выдает его нервозность: подушечкой среднего пальца правой руки Страмбелли катает по столу карандаш — пол-оборота вправо, пол-оборота влево.

— Я рассказал вам всю правду, — продолжает генерал, — чтобы вы не придавали значения всяким вздорным слухам. Фульви был хорошим офицером. Я близко знал его. Знаю его жену и дочь. Эта смерть — несчастный случай. Особенно трагический оттого, что он связан с обстоятельствами личной жизни уставшего, измотанного человека, мучительно переживавшего разлад в семейной жизни. Фульви обладал обостренным чувством долга, высоким сознанием ответственности за выполняемую работу, а вот душа его оставалась незащищенной. Фульви переживал душевный кризис, который мы, как видно, не помогли ему преодолеть… — С этими словами Страмбелли поднимается. Он вздыхает, и улыбка на его лице сменяется выражением скорбного участия. — Вот в чем трагедия Фульви.

Пожав журналисту руку, генерал провожает его до двери.

— Если возникнут какие-нибудь проблемы, звоните. Для вас я всегда на месте. В такие трудные моменты сотрудничество с вами для нас очень важно. Буду рад хоть чем-нибудь помочь вам…

Алесси в задумчивости спускается по лестнице. В душе у него нарастает глухое раздражение. Своей последней фразой генерал, пожалуй, хватил через край. Человеку, привыкшему везде наталкиваться на сопротивление, такая готовность помочь не может не показаться подозрительной. Алесси не верит генералу. Может, он еще не вполне освоился с новой расстановкой политических сил?

— С тех пор как стал вхож в такие кабинеты, ты уж и здороваться не желаешь? раздается за спиной Алесси. Он даже вздрагивает от неожиданности. На его плечо ложиться чья-то рука.

— Лейтенант! Что ты здесь делаешь? Не ты ли собирался все бросить и уехать преподавать итальянский и историю в Бари, завести парусную лодку и жить себе, плюя в потолок?

— И еще жениться на молоденькой учительнице.

Несколько секунд оба, держась за руки, разглядывают друг друга: С Федерико Мональди журналист познакомился два года тому назад в бюро информации министерства обороны. Оба питали страсть к парусному спорту И как-то провели отпуск вместе, в Кастильоне делла Пескайя. В распоряжении Мональди и двух его коллег был учебный парусник «Арпедже», принадлежавший школе морских офицеров.

Паоло перебрался со своей лодки на «Арпедже» и присоединился к его экипажу, направлявшемуся на несколько дней к острову Эльба. Тогда-то Федеоико и признался ему, что хочет бросить военную службу, стать преподавателем в родном городе, жениться на местной молоденькой учительнице: при двух зарплатах можно все лето проводить на море. О политике они почти не говорили, так как принадлежали к разным лагерям, но и баррикад никогда не воздвигали. А что касается яхт и моря, Мональди был незаменимым собеседником.

— Вдруг выяснилось, что я в душе карьерист. Полковника, возглавлявшего наше бюро, повысили в чине и перевели в дивизию «Фольгоре». Так что мне тоже досталась лишняя нашивка. Теперь я — капитан, сорок тысяч прибавки к жалованью, обеспеченная старость. А ты? По-прежнему — либо Пулитцеровская премия, либо ничего?

— Моя беда в том, что я не знаю английского. Надо бы им заняться.

— Ты познакомился с Пончиком? — Увидев растерянное лицо приятеля, Мональди заливается смехом. — Я о Страмбелли. Как только его назначили к нам, на коммутаторе подслушали, что жена называет этого типа Пончиком. Тогда она была актрисой: снималась для дешевых журнальных фотороманов. Лет на тридцать моложе мужа. Он ее прячет от всех, но кто-то из наших покопался в старых номерах «Болеро» и нашел ее снимки. Есть на что посмотреть. Такие сиськи и ноги в пятидесятые годы очень даже ценились. Да ты небось помнишь: в те времена в моде были женщины типа Аниты Экберг.

Оба смеются, радуясь возможности позлословить.

— Так ты говоришь — в «Болеро»? — переспрашивает Паоло. — А что» надо будет посмотреть!

— Актерский псевдоним — Катерина д'Авила. Послушай, а ведь, кажется, была такая святая?

У Паоло хорошая память, но он на всякий случай записывает имя: вдруг когда-нибудь пригодится. В редакции есть сотрудница, просматривающая женские иллюстрированные журналы.

Разговаривая, они подходят к дверям кабинета Федерико. Это солнечная комната со светлой мебелью и парой кожаных кресел.

— А у тебя здесь недурно, — говорят Паоло, мысленно сравнивая кабинет приятеля с сумасшедшим домом, где сам он работает: в редакции столы стоят впритык, стрекочут пишущие машинки, все орут, непрерывно звонит телефон.

— Ну что, узнал все, что тебе было нужно? — из вежливости спрашивает Федерико.

Паоло пожимает плечами:

— Узнал то, что он сам захотел сказать. Да еще велел помалкивать.

— Ух ты, какие тайны! — говорит Федерико не без иронии.

— Не знаю. — Паоло, немного поколебавшись, как бы невзначай роняет: — Ты случайно не слышал о таком полковнике карабинеров — Валерио Гуараши? Он, кажется, когда-то служил здесь, в вашем министерстве.

— Погоди-ка, сейчас посмотрю. — Мональди, наморщив лоб, начинает рыться в архивных папках разных лет. Обойдя всю комнату, он возвращается к Паоло с одной из них и, опершись о спинку кресла, читатет: — Валерио Гуараши, майор карабинеров. Работал в контрразведке министерства обороны. Контроль над военными заказами..

У Паоло даже холодок па спине пробежал.

— Значит, он имел отношение к ведомству вооружений?

— Конечно.

— А кто тогда руководил этой службой?

— Да не волнуйся ты так, — говорят Мональди. — Никакого секрета здесь нет, достаточно заглянуть в справочник «Моначи». — Он находит в книжном шкафу нужный том и начинает его перелистывать. — Ну вот, ведомство вооружений… Генеральный директор Армандо Фульви. Тебя устраивает?

Идиот, думает про себя Паоло. Как же этой раньше не догадался? Ведь и генерал Фульви намекал на это по телефону.

Удивленный молчанием Паоло, Мональди спрашивает:

— Что-нибудь важное?

— Нет, нет… но может пригодиться мне для одного дела.

Пасло садится за пишущую машинку; самое трудное время — конец рабочего дня. Остальные семеро сотрудников отстукивают свои материалы, телефоны звонят непрерывно, вбегают курьеры и наваливают на столы рулоны телетайпных лент, сообщения корреспондентов с мест; все это надо как-то обработать: тут хвост обрезать, там подправить, придумать заголовок.

Наконец перед ним остаются только заметки о похоронах генерала: несколько коротких сообщений, касающихся всей этой истории. Негусто. Судя по тому, что он узнал от Страмбелли, к числу достоверных можно отнести информацию о распавшейся семье, но он не намерен развивать официальную версию — о человеке, покончившем с собой от тоски и одиночества. Контакты с Гуараши, воскресный звонок в редакцию… Если выложить все вот так, как оно есть, значит загубить материал и, быть может, навести на след еще кого-нибудь, кто уже учуял в этой истории что-то неладное. Нет, лучше все это сейчас попридержать и использовать потом, когда ему действительно будет что сказать читателю. И он звонит главному редактору. После двух длинных гудков тот поднимает трубку:

— В чем дело?

— Слушай, Бьонди, тебя устроит пара страниц? Да, пожалуй, и этого будет много…

— Ладно, давай шестьдесят строк, только поторапливайся.

Паоло пытается не обращать внимания на царящий вокруг бедлам, сосредоточиться на своей задаче. Пальцы бегают по клавишам. Получается сухой репортаж: похороны, парад военных звезд, погребальная церемония. И еще — выдержка из заключения медицинского эксперта (интересно, зачем им понадобился врач из военного госпиталя?), странная история с двумя выстрелами: первый, оказывается, был сделан для пробы, второй — в сердце. Все ли проверено как следует? Рассчитана ли траектория, сняты ли отпечатки пальцев? Почему об этом нет ни слова в официальном сообщении?

С грехом пополам он растягивает материал на две страницы, а под конец высказывает кое-какие сомнения, которые могут возникнуть у каждого, когда из жизни уходит военный, занимавший столь высокий пост. Ссылается на слухи о каких-то интригах и о предстоящих перестановках, «хотя министерство обороны пока их опровергает».

Вынимая лист из каретки, Паоло чувствует, что кто-то стоит у него за спиной, и оборачивается, готовый на резкость.

— Это ты о Фульви?

За его стулом стоит Дамиана, редактор отдела светской хроники. Дамиане уже под пятьдесят, но больше тридцати пяти ей не дашь, такая она худенькая, загорелая, всегда подтянутая и одетая по молодежной моде. Сейчас на ней шуршащая «цыганская» юбка и расшитая безрукавка. Можно себе представить, какой она была в молодости! Первая женщина-репортер, проехавшая всю Европу — от Рима до Сибири — на своем дребезжащем «фиате-600». В годы расцвета иллюстрированных журналов ее блестящие и оригинальные корреспонденции оживленно обсуждались в гостиных; благодаря им резко подскочил тираж еженедельника, в котором она работала, их перепечатывали в пяти или шести зарубежных изданиях.

А потом Дамиана выдохлась: слишком много всяких соблазнов, а здоровье хрупкое. Теперь она больше всего на свете печется о своем физическом благополучии (скорее всего, это тоска по ушедшей молодости), каждый месяц заводит новый роман и внимательно следит за ходом всех медицинских конгрессов.

— Это ты? А говорили, что ты нездорова, — замечает Паоло. Дамиана ему симпатична, хотя у нее каждый месяц не только новая любовь, но и новая болезнь — в зависимости от темы последнего медицинского конгресса, на котором она присутствовала.

— Хочешь, познакомлю тебя с Франкой Фульви? — спрашивает она спокойно.

Паоло даже подпрыгивает на стуле.

— Ты знаешь ее?

— Разве тебе не известно, что мой отец был генералом? У меня сохранилась связь с некоторыми его старыми друзьями, вернее, друзьями нашей семьи. Ну а Франка к тому же учится в университете с моей дочкой, и сейчас они вместе готовятся к какому-то очередному экзамену. После того как не стало ее отца, я предложила девочке пожить немного у нас — места хватит. Она согласилась: у нее сложные отношения с матерью.

— Когда я могу ее увидеть? — спрашивает Паоло.

— Да хоть сегодня вечером. Приходи к ужину. — Она придвигает к себе телефон. Паоло ей не мешает, значит, он согласен.

— Кристина? Сегодня за столом нас будет пятеро, я приведу одного своего коллегу.

Положив трубку, она улыбается: — Дочка наверняка решила, что у меня новый любовник. С чего бы вдруг женщина стала приглашать на ужин коллегу? — Дамиана решительно беріг листок бумаги и пишет адрес. — Так мы ждем тебя к четверти десятого. Облачись в костюм и прихвати бутылку вина. Но учтя — ты ничего не знаешь. Девочка делает вид, будто ей все нипочем, но для нее это был страшный удар. Пришла к отцу, чтобы пойти с ним в ресторан, а увидела труп на полу и каких-то людей, рыскающих по квартире. Ей даже не разрешили к нему подойти. А сегодня еще похороны… Смотри не проговорись, что ты занимаешься этим делом, и ее веди себя по-свински.

— Однако что-то мне все же придется сказать?

— Пусть заговорит первая, может, ей станет легче, но учти — ты будешь в моем доме и я не позволю причинить ей зло. Я же сказала: она только держится вызывающе, а в действительности очень ранима.

Дверь открывает Кристина; как хорошо, что она носит туфли на низком каблуке: рост-то у нее дай Бог, и Паоло на добрую ладонь ниже ее.

— Метр девяносто? — спрашивает он, едва успев представиться.

— Метр девяносто два. Прошлой зимой было.

— Значит, в баскетбол играешь.

Девушка смеется, не говоря ни да ни нет. У нее удивительно чистое, по-детски пухлое личико и светлые голубовато-серые глаза. Тонкие волосы расчесаны на прямой пробор и туго стянуты на затылке, наверное, для того, чтобы не прибавлять ни полсантиметра лишнего.

— Ты — мамин приятель, говорит она приветливо, но не без лукавства.

— Коллега. Вместе работаем в газете.

Разговаривая, они входят в комнату, и Дамиана спешит ему навстречу, состроив гримасу и приветливо раскинув руки. Они обмениваются поцелуем в щеку, и Паоло, притащивший две бутылки светлого «Пино» — ему их вынули прямо из холодильника четверть часа назад — не знает, что делать с руками.

— Это надо либо сразу открывать, либо убрать на холод, — говорит он.

Дамиана берет у него бутылки и со словами «сейчас я ими займусь» кивком приглашает его пройти в комнату. На ней, как и на дочери, пестрое пакистанское платье-рубашка, и ее, как и дочь, ничуть не смущает, что из глубокого выреза выглядывает грудь. Когда девушка наклоняется, видно, что груди у нее маленькие, с торчащими кверху сосками. Да и у матери форма груди хоть куда.

Дамиана с дочерью занимают аттик9 на виа Джулиа, почти напротив моста Сикста. Из окна гостиной хорошо виден грандиозный фонтан на Яянкульском холме, а дальше открывается вид на крыши домов и зеленые купы деревьев.

В квартире парит порядок, пол устлан паласом, мебель и картины тосканских и неаполитанских мастеров конца девятнадцатого века. Толстые стены старинного здания, овеваемого несравненным римским понентино10, источают прохладу. После дневного африканского пекла терраса, на которой Дамиана накрыла стол, кажется просто райским садом — живой изгородью из цветов и вьющихся растений.

Франка Фульви сидят на террасе в небольшом кресле, рядом с ней капитан Эмануэле Инчерти. Мужчины без особого энтузиазма пожимают друг другу руки. Алесси — не римлянин, он ливорнец, из семьи, гордящейся своими связями в районе Новой Крепости; университета не окончил, но у него есть диплом бухгалтера. С тех пор как Алесси переехал в столицу, его не перестает удивлять свойственное Риму поистине вавилонское смешение взглядов и убеждений. Преуспевающая журналистка и генеральская дочь спит с редакционным экспедитором, членом компартии из нищего пригорода. А гости? Активистка левоэкстремистского движения, дочка умершего генерала и многообещающий функционер из министерства обороны.

Естественно, что рукопожатие Паоло и Эмануэле сейчас получается не таким теплым, как тогда, в коридоре министерства. Для Франки Эмануэле свой человек — это ясно: они разговаривают о чем-то вполголоса и понимающе улыбаются друг другу.

— Садись и налей себе чего-нибудь, — говорит Дамиана. — Я сейчас.

Вопреки своему правилу Паоло наливает в стакан виски, добавляет туда немного льда и присаживается на краешек кресла, чувствуя себя здесь человеком случайным — третьим лишним, сознающим это.

Хотя Франка сидит, все равно заметно, что и она высокого роста. На девушке комбинезон цвета ржавчины, присобранный у щиколоток и у запястий и перехваченный в талии золотистым пояском. У нее узкое лицо, греческий нос и огромные, необыкновенно темные глаза. Особенно обращают на себя внимание ее волосы — черные, спереди закрученные во множество тугих спиралек. До чего же все это не вяжется со скорбной фигурой, которую он видел сегодня на кладбище.

Однако каким же сильным характером надо обладать, чтобы после всего, что произошло, вот так спокойно сидеть и потягивать коктейль из запотевшего от льда стакана. Когда она впервые взглянула на Паоло, его словно током ударило. Ощущение это было мгновенным, но ему стало не по себе.

Франка медленно помешивает свой красный коктейль. Пальцы у нее длинные, нервные, с коротко остриженными ногтями, губы упрямо сжаты, как у человека, готовящегося принять важное решение.

— Я рассказывала ему, — после непродолжительного молчания произносит девушка, кивая на Инчерти, — что, когда я вошла в квартиру, следователя там еще не было. Я увидела только Страмбелли, военного врача и каких-то двух типов, рывшихся в бумагах. Потом появился еще один толстяк — командующий карабинерами Фаис.

Она снова замолкает. Паоло и хотел бы включиться в разговор, да не знает с чего начать.

— Очень трогательная была сцена, — продолжает Франка. — Страмбелли бросился мне навстречу, обнял меня и сказал, что я должна быть мужественной, что он сам потрясен случившимся. А в действительности он просто не хотел, чтобы я увидела отца. Потом, когда те типы ушли и унесли с собой две сумки, набитые бумагами, я все-таки увидела его, из-за двери: он лежал на полу, лицом вниз, крови я не заметила. Он был в трусах… Первый раз в своей жизни я видела отца в трусах. Похоже, что в этот момент Страмбелли уже перестал бояться за меня и за мои нервы и сдал меня с рук на руки Фаису. Этот, к счастью, хоть молчат. Что еще ты хотел бы услышать? Приехал следователь, а остальное тебе уже известно, не так ли?

В голосе девушки и вызов, и ирония.

— Я думал, следователи в таких случаях являются первыми, — наконец выдавливает из себя Паоло. Надо же что-то сказать. Капитан пожимает плечами, уж ему-то известно, как все это делается. Погасив сигарету, он обращается к Франке:

— Постарайся больше не говорить об этом. Не думать. — И после небольшой паузы добавляет неуверенно: — Я знаю, тебе нелегко.

— А зачем? Все равно вы весь вечер будете кружить вокруг да около, хотя, возможно, и не осмелитесь спросить прямо.

Франка — она сейчас сплошной комок нервов — смотрит на Паоло; но обращается к Инчерти:

— Думаешь, я не понимаю? Ведь и его, — она показывает на Алесси, — привело сюда профессиональное любопытство.

Паоло так и подмывает встать и уйти, но он говорит:

— Я действительно пришел сюда, чтобы познакомиться с вами… с тобой. Инициатива, по правде говоря, исходила от Дамианы. Но я без этого я бы тебе позвонил и сказал, что хочу с тобой поговорить.

Каждый раз, когда Паоло приходится видеть страдания других, он испытывает чувство непонятной вины.

Но на Франку его слова не производят никакого впечатления. После всего пережитого за этот адский день она впервые сорвалась, и теперь ее не остановить.

— Да брось, пожалуйста! И нечего скрывать — это твое ремесло. Ну, давай, выкладывай.

Внезапно она успокаивается. Похоже, ее забавляет удивление Паоло.

— Ой, прости, я ж цыпленок второго сорта и задницу себе не отрастила.

— Да, да, конечно, — говорит Паоло. Он очень зол, из ста тысяч фраз, которыми он мог бы сейчас ответить, в голову не приходит ни одна.

Франка поднимается с кресла и начинает трясти пачку сигарет, пытаясь достать одну. Эмануэле спокойно протягивает ей зажигалку.

До чего же она худа — не человек, а, можно сказать, один силуэт; под тканью угадывается хрупкое тело, запястья и кисти рук удлиненные, тонкие до прозрачности. Наверное, потому она и кажется выше ростом. А шея? Нет, это не Модильяни, думает Паоло. Скорее Нефертити. Вся она такая тоненькая, гибкая, настороженная, словно птица. И движения у нее грациозные, как у фламинго.

На пороге террасы появляется Дамиана.

— Прошу к столу, — говорит она, обхватывая одной рукой Франку и уводя ее в комнату, куда Кристина уже вносит поднос со всякими вкусными вещами.

Дамиана садится в конце стола — ей надо бегать на кухню; Паоло — рядом с Франкой, напротив Кристины и Эмануэле.

Кажется, будто он целиком поглощен едой, питьем, и рассказами Дамианы о какой-то необыкновенной лечебной настойке, сохранившейся в одной глухой деревушке, где с незапамятных времен из поколения в поколение передается рецепт смеси целебных трав; он слушает и не слышит, рассеянно улыбается светлым глазам Кристины, у которой из глубокого выреза платья то и дело показывается сосок. Паоло ловит себя на том, что следит за ее движениями, чтобы не пропустить его появления.

— Эй, у тебя сейчас титьки выскочат, — добродушно шутит Дамиана, поймав его взгляд.

Кристина пожимает плечами и смеется — мол, ей все равно, однако платье все же поправляет.

Паоло жарко; по совету Дамнаны он надел пиджак и галстук. Что ж, когда прохладно, пожалуйста, он не против, но летом галстук — все равно что веревка на шее. Он с удовольствием распустил бы узел, но капитан, на котором безупречный светло-синий костюм, подобранная в тон рубашка и изящный шелковый галстук с рисунком в стиле Миро, чувствует себя, судя по всему, прекрасно, и Паоло не осмеливается расстегнуть даже пуговку на воротнике рубашки.

Но как бы там ни было, на протяжении всего ужина он ощущает близость Франки. Девушка ест мало, стакан с вином едва пригубила. Оборачиваясь время от времени в ее сторону, Паоло. замечает, что она украдкой поглядывает на него.

Эмануэле — настоящий джентльмен и ухитряется оказывать за столом внимание всем трем женщинам. Паоло удивлен. Он не подозревал, что капитан так хорошо воспитан и образован. Он пробует подловить Эмануэле на политике, но тот ловко переводит разговор на философию. Похоже, он слегка приударяет за Кристиной, но не обходит вниманием и Франку. Но тут Паоло перехватывает устремленный на капитана взгляд Дамнаны. Ах, вот оно что! Он даже улыбается своей догадке.

Приходит очередь мороженого. Кристина поднимается, чтобы убрать со стола и достать мороженое из холодильника, Франка вызывается помочь ей. Возможно, они хотят о чем-то поговорить наедине, но не исключено, что Франке просто невмоготу все время быть на людях.

Эмануэле смотрит вслед девушкам, скрывшимся на кухне. А когда уходит за сигаретами и Дамиана, он, пользуясь удобным моментом, обращаются к Паоло:

— Послушай, эту версию о самоубийстве приняла даже Франка. То, что люди, о которых она говорила, сразу примчались на место происшествия, более чем естественно: некоторые вещи, если оставить их на виду, могут стать причиной ужасных неприятностей.

Голос капитана спокоен, но тверд. Ну, все. С Паоло на этот вечер достаточно.

— Некоторые вещи… Ты имеешь в виду документы о стандартизации вооружений НАТО? — спрашивает он резче, чем ему хотелось. — А тот сукин сын несколько часов назад заявил мне, что генерал не имел никакого отношения к этой истории.

— Допустим, — отвечает капитан.

Сейчас это уже не тот Эмануэле, который только что за столом развлекал дам веселыми историями.

— Речь идет о тысячах миллиардов… — замечает Паоло не без язвительности. — Некоторые ради такой суммы могут пойти на что угодно.

— Генерал застрелился сам, никаких сомнений быть не может.

Эти слова Эмануэле произносит сухо, решительно. Принесли мороженое. Франка расставляет вазочки, а Кристина накладывает.

— Если вам обязательно нужно говорить о моем отце, то делайте это либо при мне, либо потом, когда уйдете отсюда, — говорят Франка.

Дамиана знает, что разговор начал не Паоло, и она находят соломоново решение;

— Если вы еще раз коснетесь этой темы, то, честное слово, ноги вашей в моем доме больше не будет.

Мороженое едят в комнате: на террасе стало прохладно. Только Паоло остается на свежем воздухе — ему нужно прийти в себя. Опершись локтями о перила, он прислоняет лоб к холодной металлической стойке. Вдруг к нему тихо подходят Франка и становится рядом, в самом углу, так что лицо ее остается в тени густой зеленой живой изгороди.

Паоло не может не признаться себе, что присутствие девушки его волнует — именно физическое ее присутствие, ее трогательная хрупкость и беззащитность. Так хочется ее приласкать. Черт возьми. Кожа у нее, наверно, мягкая, как воробьиные перышки. Он чувствует, до чего она одинока.

— Да, я верю, что он застрелился сам, — доносится из тени тихий голос девушки, и Паоло даже не уверен, что слова эти обращены именно к нему. — И чувствую себя… соучастницей, что ли: ведь я тоже покинула его; мне трудно говорить, я не могу разобраться в этой истории… Возможно, еще и потому, что я не понимала отца.

— Человека вообще трудно понять, особенно… — он хотел сказать «военного».

Но Франка, не слушая его, продолжает:

— Он был репуббликино, понимаешь? И отсидел четыре месяца в концлагере в Кольтано. Потом таких, как он, то есть тех, кого сразу после войны арестовывали, стали выдвигать… в общем, очень скоро для фашистов настала легкая жизнь. А я все упрекала его: даже если он и не злоупотреблял открывшимися перед ним возможностями, то ведь и не отказывался от того, что ему предлагали… ну, от всяких там привилегий. Мне кажется, он по-своему старался искупить свою вину, работал как одержимый… «Я — слуга Республики», — говорил он, когда я пыталась критиковать армию, понимаешь?

Наконец-то ее прорвало. Паоло слушает слова девушки, сознавая свое бессилие. Что он может ей сказать? Он ждал слез, но их нет. Конфликт поколений, очевидно, накладывает печать и на человеческие страдания. Паоло чувствует себя одновременно и стариком, и незрелым юнцом. А Франка продолжает — спокойно, тихо:

— Он никак не мог освободиться от комплекса вины, и потому для него существовало одно лишь чувство — чувство долга. Если кто-то от чего-то отказывался, он брался за это. Шел на любые трудности, готов был ехать куда угодно — из Фриули на Сардинию, с Сардинии в Апулию; вечно мне приходилось менять школу, Да и матери все это до смерти надоело; сколько раз она говорила ему: «Все, большей за тобой не поеду! Ты превратил меня в какой-то дорожный баул, даже подруг себе завести не успеваю». Такого чувства долга я тоже не могла понять. И он остался один. Он был интересный, умный собеседник, и вообще — это же мой отец… Но каждый раз, когда я навещала его, я думала об одном и том же: «А вдруг мне удастся выведать у него что-нибудь полезное для нашего дела».

— И что же он тебе рассказывал в последнее время? — Паоло тотчас пожалел, что спросил об этом, но что поделаешь, такая уж у него профессия.

— Не задавай дурацких вопросов, — отвечает она, но не сердито. — Я же тебе сказала: чувство долга для отца было превыше всего.

Мороженое у них совсем растаяло, и, чтобы переменить тему, Паоло говорит:

— Пойду возьму еще немного. Тебе тоже?

С вновь наполненными вазочками они присоединяются к остальным. Эмануэле обсуждает с Кристиной спортивные новости, а ДамИана, кивая на дочь, говорит:

— Моя дылда все растет, растет, никак не остановится. Я уже смирилась, пусть дорастет хоть до двух метров. Хотела бы я только знать, в кого она такая.

Конечно, в нем есть некое обаяние, думает Паоло, поглядывая на Эмануэле Инчерти. Паоло заметил, что, беседуя с Кристиной, тот не упускал из виду и его с Франкой, и кое-что из их разговора он слышал. Странно. И Инчерти, и Франка считают, что генерал покончил с собой. Выходит, вопрос исчерпан.

Прощаясь, он задерживает тоненькую руку Франки в своей.

— Я был бы рад встретиться с тобой еще раз, — говорит он, стараясь, чтобы голос его звучал искренно.

— Имей в виду: все, что мне надо было тебе сказать, я уже сказала, — рассеянно отвечает Франка.

Паоло отпускает ее руку. Он огорчен и разочарован.

— Ты знала полковника Гуараши? спрашивает он просто так, чтобы растормошить ее.

Франку его вопрос, похоже, не удивляет.

— А что?

— Ои тоже покончил жизнь самоубийством в Катании за два дня до смерти твоего отца… Твой отец звонил мне, его интересовало, что мне известно о смерти Гуараши.

Он сказал это, забыв о посторонних, но теперь оглядывается: Эмануэле разговаривает с Дамианой, которая держит его за руку, Кристина куда-то вышла.

— Когда он звонил? — спрашивает не то чтобы удивленная, но насторожившаяся Франка.

— В воскресенье, после обеда, А потом застрелился. Я знаю, Гуараши работал с ним…

Левад бровь у девушки слегка подрагивает — странный тик, выдающий нервозность. Он внимательнее заглядывает ей в глаза, такие лучистые в полутьме.

— И что ты подумал?

Паоло сразу же догадывается, о чем она.

— Нет, нет, мне не показалось, что со мной говорит человек, решивший покончить с собой. Но было ясно, что он не верит в самоубийство Гуараши и готов на все, лишь бы узнать правду.

Франка молчит и пристально смотрит на Паоло, словно впервые задумалась о продолжении знакомства, и наконец тихо говорит:

— Давай созвонимся в ближайшие дни.

Эмануэле уже попрощался с хозяйками и подходит к ним.

— Можешь звонить мне в редакцию в любое время, — отвечает ей Паоло.

4

Капитану пришлось воспользоваться военным вертолетом. Конечно, он мог бы взять пару свободных дней и полететь на самолете, инкогнито. Это было бы удобнее, но опаснее.

Вообще он предпочитает официальные командировки: пусть они хлопотнее, зато есть надежная «крыша». Мотор тяжелого вертолета адски ревет — даже под шлемом едва выдерживают барабанные перепонки. Капитан закуривает сигарету и достает из папки материалы, которыми его снабдили в министерстве. После десятилетнего перерыва вновь решено провести военные маневры на Сицилии, и нужно постараться, чтобы не было трений между гражданскими и военными властями. Командующий сицилийским военным округом расфырчался: никак не желает понять, что по политическим соображениям приходятся дипломатничать. Капитан оглядывается по сторонам в поисках пепельницы. Сидящий поблизости сержант снимает с крючка красную жестянку и протягивает ему. Помахав рукой в знак благодарности, он пристраивает жестянку между коленями и сосредоточенно просматривает план командировки. Хватит ли времени? Судя по всему, времени более чем достаточно.

Приходится вести двойную и даже тройную игру. Даже со своими. Со своими — прежде всего. Иногда он устает от этого. Но не сейчас. Приходит время действовать — и все остальное отходит на задний план. Взгляд капитана скользит по лицам попутчиков. Среди них и министр обороны. Впрочем, министр представляет Сицилию в парламенте, так что все должно пройти гладко. Министр пришел к ним из авиации: к реву моторов он привык и дремлет с приоткрытым ртом, а шлем держит в руках.

Капитан с трудом сдерживает улыбку. Интересно, если бы министр знал, что его личное дело хранится я одном из каталожных ящиков, снабженных устройством для самоуничтожения, спал бы он так же спокойно?

Капитан закрывает уставшие глаза и сильно трет вехи большим и указательным пальцами. Досье министра, досье всего командного состава, досье государственных организаций, банков, промышленных предприятий; личные дела воротил финансового мира, крупных чиновников и политических деятелей, выдвинувшихся за последние годы… Официально всего этого не существует, как не существует — опять-таки официально — того отдела секретной службы, которым он руководит. Отдел создан недавно, уже после того, как началась реформа органов безопасности; его задача — выявлять и устранять всякое отребье, осиные гнезда противников реформы, все, что мешает оздоровлению ведомственных служб. Когда ему предложили эту должность, он сначала расстроился, подумал: не хватало полицейским заделаться. Но потом понял, насколько это важно. Работа неблагодарная, положение крайне щежотливое: связь напрямую с советом министров; незавидный бюджет, выкроенный из «представительских», ограниченный штат, в который входят помимо военных еще и несколько штатских — самых надежных, самых лучших специалистов своего дела. По сути, основное ядро отдела составляют не более десяти человек, остальные же считают, что они работают на министерство обороны или на министерство внутренних дел и даже капитана не знают. Он принял меры предосторожности, так что кроме условного обозначения, которое он ставит вместо подписи под приказами, им ничего не известно.

Предоставленная ему свобода действий, можно сказать, ничем не ограничена, поскольку его действия не подлежат никакому контролю, почти не подлежат. Когда Фаис попросил капитана выяснить обстоятельства смерти полковника Гуараши, он согласился не только из чувства дружбы, связывающей его с генералом, взгляды которого ему во многом близки, но и потому, что эта просьба может послужить еще одним официальным поводом для его поездки — в случае если он привлечет внимание других секретных служб. Но важнее всего, пожалуй, что, выполняя просьбу генерала, он надежно маскирует истинную цель своего расследования.

Капитан высаживается в Палермо, где находятся военное командование Сицилии. С командировкой никаких проблем не возникает: командующий более покладист, чем полагали в генштабе. Теперь капитан может отправиться в Катанию; маневры будут проходить на склонах Этны — он хочет проверить на месте последние приготовления.

Останавливается он я отеле «Тринакриа», отказавшись от гостеприимства начальника казармы и намекнув, для большей убедительности, что у него здесь есть приятельница. Шаг рискованный, но ему необходима свобода передвижения. Первую свою вылазку он совершает поближе к вечеру в легких вельветовых брюках, рубашке с отложным воротником и пуловере с большими карманами. Цель вылазки — магазинчик музыкальных инструментов, куда он поспевает к самому закрытию. Хозяин — молодой человек лет двадцати пяти в потертых джинсах, полотняной куртке и сандалиях, извиняется: уже поздно и обслужить покупателя он не сможет. Правила, установленные муниципалитетом, соблюдаются строго, и нарушение грозит ему большим штрафом. Капитан выходит из магазинчика и направляется к морю — вечер такой теплый!

Минут через пять молодой человек нагоняет его и просит прикурить; дальше они идут вместе. У парня длинные, очень подвижные руки, худое лицо с неправильными чертами и бугристой кожей. Он явно нервничает:

— Мог бы предупредить, что приедешь сам.

Капитан смотрит на него с улыбкой, ему неохота вступать в объяснения. Фаэдо — так зовут парня — непревзойденный электронщик и радист, виртуоз подслушивания и перехвата. Когда их служба приняла решение основать свою базу в Катании и послать туда именно его, он сам предложил открыть мастерскую и небольшой магазинчик музыкальных инструментов: «Серенького человека, который чинит пианино и скрипки, никто ни в чем не заподозрит». Впрочем, Фаэдо «сереньким» никак не назовешь.

Море совсем близко, уже слышен шум прибоя. Оба неторопливо шагают среди озабоченных прохожих: кто спешит домой, кто в кино, кто к любовнице, а кто — от любовницы к жене. В толпе капитан всегда чувствует себя уверенно.

— Давай свой отчет, — говорит он, — у меня мало времени.

— Адъютант. Адъютант первый увидел его. — Фаэдо роется в карманах. Вытащив набитый пластиковый бумажник, он извлекает из него сложенный вчетверо листок: план казармы. — Кабинет вот здесь, на третьем этаже, в этом крыле. Два окна выходят на улицу, одно — в сад. Охрана на первом этаже, а квартира полковника — на последнем, четвертом. Он жил один, ты знаешь.

Капитан внимательно изучает план, пытаясь запечатлеть в памяти расположение кабинетов на этажах. Прохожие могут подумать, что они рассматривают порнографические открытки или театральную программку. Содержание официального рапорта капитану уже известно, но он не хочет прерывать Фаэдо, чтобы не сбить его.

— Расскажи про адъютанта.

— Последний раз они виделись около семи вечера, когда адъютант принес ему какие-то бумаги, а на следующее утро, примерно в половине девятого, нашел его мертвым: полковник лежал с запрокинутой головой.

Капитану это известно: выстрел из пистолета в рот. Пистолет нашли рядом, на полу; ящик, в котором обычно лежало оружие, был открыт. Все это зафиксировано в официальных документах.

— Что ты можешь добавить?

Они подходят к морю. Его тусклую мерцающую гладь перерезает восточный мол. В солоноватом запахе морской воды капитану чудится что-то манящее, в воображении рисуется Африка, где он никогда не был; для него, жителя каменных лабиринтов, этот запах связан с ароматом свободы, и он втягивает его в себя, раздувая ноздри и улыбаясь. Фаэдо тем временем продолжает:

— Карточные долги и любовная история: информация получена от двух осведомителей, связанных с подпольными игорными домами, но не исключено, что она кем-то сфабрикована. Женщина, о которой идет речь, — жена одного коммерсанта. Ей тридцать, мужу шестьдесят. О ней ходит множество сплетен, и не все они безосновательны. У нее есть даже своя отдельная квартирка… — добавляет Фаэдо краснея.

Парень, должно быть, ужасно робок и вряд ли пользуется успехом у женщин, думает капитан.

— Ее могут шантажировать? — спрашивает он. Фаэдо пожимает плечами:

— Я бы не сказал, уж больно непринужденно она себя ведет, несмотря на все сплетни. Но как знать. Ведь существует несколько способов шантажировать женщину… без предрассудков, особенно если она замужем и живет на Сицилии. К тому же нельзя исключить, что Гуараши действительно бывал у нее. Надо сказать, что Орсолина — ее так зовут… — Фаэдо улыбается, я его круглые, ясные глаза сияют на худощавом лице. — Женщина что надо, красавица, а муж у нее — дерьмо. Да и Гуараши, конечно, не был святым.

— Так, так, — кивает капитан, обдумывая, легко ли уложить такую женщину в постель с мужчиной, у которого нет никаких прочных привязанностей. — Эта ниточка, пожалуй, нас никуда не приведет. А векселя, подтверждающие версию о карточных долгах? Их кто-нибудь видел?

— Нет. После доноса ничего обнаружено не было.

— Есть запротоколированные показания свидетелей? — Нет, но я узнал, кто эти осведомители.

— Что ж, пожалуй, можно было бы… — капитан говорит нарочито сухо, этот тон у него появляется, обычно когда речь идет о деле, — прижать осведомителей и узнать, кто заставил их «увидеть» полковника в игорном доме, послушать, что говорят другие завсегдатаи заведения…

Фаэдо перебивает его, отрицательно мотая головой:

— Ничего особенного тут ждать не приходится. Эти двое прочно сидят на крючке у уголовной полиции: там их опекают и в то же время крепко держат за воротник. Они знают: один неверный шаг — и им конец.

Море стало совсем серым, его поверхность усеяли огни рыбачьих лодок, подмигивающие прозрачному небу. Людей вокруг заметно поубавилось, и это нервирует капитана.

— Ладно, оставим пока как есть, — говорит он, размышляя о том. что все может обернуться бессмысленной тратой скудных сил, которыми он располагает. — Сосредоточим внимание на бумагах, на папке, которую принес ему в тот вечер адъютант. Я хочу взглянуть на нее.

Это не просто любопытство. В протоколе, составленном тотчас же по обнаружении трупа, ни о каких папках не упоминалось. Ни о каких.

Фаэдо, кивнув, смотрит на часы.

— Я кое-что предпринял в этом направления. Возможно, мне удастся заполучить папку еще сегодня. Сейчас позвоню. Где мы встретимся?

Свидание они назначают через два часа в магазине. Двух часов ему хватит? Фаэдо снова кивает:

— Если все сошло гладко, хватит.

Интуиция подсказала ему правильный выбор места встречи: в подсобке магазина у Фаэдо оборудована самая настоящая мастерская.

— А все реклама разных хобби типа «сделай сам», — смеется Фаэдо, заметив, с каким любопытством озирается по сторонам капитан. Маленькая, но отлично оборудованная фотолаборатория, токарный станок, набор дрелей, самая разнообразная электронная аппаратура. — Приятели знают, что я помешан на всяких самоделках, так что если сюда кто и заглянет, то не удивится.

Папка у же лежит на одном из столов. Капитан никогда не расспрашивал Фаэдо о том, как он работает. Главное — результат. Он просматривает содержимое папки. Не похоже, чтобы в ней было что-то интересное. Все бумаги касаются бюджета области Сицилия; сверху на папке — штамп и порядковый номер.

Изучать эти материалы они могут до восьми утра, потом человек Фаэдо должен поставить папку на место.

— Что мы ищем? — спрашивает Фаэдо.

— Не знаю, — отвечает капитан. И это правда. Первые страницы содержат докладные с мест. Он торопливо листает дальше; появляются цифры, тут надо быть внимательнее. Интуиция? В интуицию, между прочим, он верит. Предположительные государственные ассигнования. Эти страницы он перелистывает без особого интереса.

— Чтобы изучить все как следует, потребуется время. Ты не можешь сделать для меня микрофильм?

Капитан без всякого труда мог бы запросить копии документов, но его интересует именно эта папка, ведь ее держал в руках Гуараши.

Да, микрофильм Фаэдо сделать может. И пока капитан продолжает листать толстую подшивку, Фаэдо уже налаживает аппарат, устанавливает лампу, регулирует высоту кронштейна.

Пробегая глазами таблицы и цифры, капитан не может отогнать мысль, что здесь что-то не так: почему Гуараши вдруг заинтересовали общественные работы, подряды, ассигнования? Ведь он занимался совсем другим. А может, они с Фаэдо зря теряют время, может, документы эти понадобились Гуараши для какого-нибудь пустякового дела и непосредственного отношения к смерти полковника не имеют?

Первое открытие они делают почти случайно. Переснимается страница 264, глава о финансировании общественных организаций, воспитательных учреждений, школ и больниц провинции Этна. Реакция капитана и Фаэдо совершенно механическая: их руки сталкиваются над листом, когда оба пытаются стряхнуть с него два темных пятна, — они решили, что на бумагу упал пепел, который кажется темным в свете рефлекторов. Но пепел не стряхивается. Капитан внимательнее приглядывается к пятнам. Похоже — чернила. Странное волнение охватывает его.

— У тебя есть реактивы? — спрашивает он у Фаэдо.

— Реактивы на что?

— Да на кровь же! — нетерпеливо отвечает капитан, указывая на пятна.

Фаэдо в растерянности, но потом возбуждение капитана передается ему. Он берет из лабораторного ящичка полоску промокательной бумаги, смачивает ее реагентами и прикладывает к темным пятнам; через несколько секунд бумажка окрашивается в синеватый цвет, который тут же переходит в сине-зеленый.

— Человеческая кровь. — Фаэдо не сомневается. — Следы слабые, — видимо, прежде чем замазать чернилами, пятна пытались вывести.

Капитан не спешит с выводами.

— Где была папка, когда нашли труп Гуараши?

— На месте, в шкафу.

— Гуараши умер мгновенно. Покойники не расставляют папки с документами по шкафам.

— Его убили… — Голос Фаэдо падает до шепота.

— Почти наверняка. — Капитан все еще осторожничает. — Потом сообщишь, совпадает ли группа крови с кровью полковника.

— Об этом я как-то не подумал, — растерянно признается Фаэдо. — Я не знаю, какая у него была группа крови.

— Завтра или послезавтра пришлешь мне шифровку. — Капитану нужны только неопровержимые доказательства.

Теперь они рассматривают страницы самым тщательным образом. Отпечатал пальцев проверять бессмысленно, так как к бумагам, кроме Гуараши и адъютанта, прикасался и тот, кто составлял и переплетал подшивку, и тот, кто ее пересылал, и тот, кто ее получил, зарегистрировал и поставил в архив.

Второе открытие делает Фаэдо.

— Подожди-ка! — вскрикивает он и достает из шкафа длинный узкий пинцет (такими пользуются часовщики), а в глаз вставляет лупу. С величайшей осторожностью он извлекает из-под корешка какую-то серую крошку и с победоносным видом показывает ее капитану.

— Это катышек от резинки. Кто-то, должно быть, пытался стереть кровь.

На этом Фаэдо не успокаивается. Ему неловко перед капитаном: как же он не установил группу крови полковника! И теперь он старается искупить свою вину. Отложив в сторону пинцет и лупу и тщательно протерев подушечки пальцев кусочком замши, он начинает легко водить ими по странице. — Здесь!

Пальцы Фаэдо замирают на верхнем углу страницы. Капитан недоуменно смотрит на него.

— Здесь что-то стерто: я прекрасно чувствую шероховатость вот тут, на этом месте, — поясняет Фаэдо. Он возбужден и не скрывает своего возбуждения.

Капитан хватает папку и разглядывает страницу на свет; лампы у Фаэдо очень мощные, но все равно ничего не заметно.

— Подожди-ка, — говорит Фаэдо и быстро привинчивает увеличитель, затем вместо пленки вставляет угол страницы. — Погаси свет.

В темноте они вместе разглядывают изображение. Видно какое-то пятно.

— Черт побери! — злится Фаэдо и включает свет.

— Тут нужны инфракрасные лучи, — замечает капитан.

— У меня нет такой аппаратуры.

Длинное лицо Фаэдо вытягивается еще больше. Он как-то странно поглядывает на капитана.

— А что, если я позвоню в одно местечко? Капитан бросает взгляд на часы: три часа ночи.

— Давай, звони.

Фаэдо, поколебавшись, смущенно спрашивает:

— Ты не можешь подождать меня в машине?

— Еще чего! — восклицает капитан, пожалуй, резче, чем следовало.

У Фаэдо несчастный вид, но он продолжает настаивать:

— Сицилия — моя зона, мы же уговаривались. Ты сам сказал, что предоставляешь мне полную свободу действий, лишь бы были результаты.

— Ну и что? — Капитан все еще не понимает, куда клонит Фаэдо.

— А то, что мне нужно позвонить! — взрывается Фаэдо, и в его голосе слышатся нотки отчаяния.

— Так бы и сказал! — Теперь капитану все ясно. Черт побери! Протянув руку, он берет ключи и молча уходит.

— Будет, наверное, лучше, если я поеду к ним один, — говорит Фаэдо, спустившись к машине. — Понимаешь, люди, которые с нами сотрудничают… народ недоверчивый. Увидят новое лицо…

Капитан не двигается с места, наоборот, он даже устраивается поудобнее на сиденье и закуривает сигарету.

— А, черт побери! — вскипает Фаэдо, но быстро успокаивается и включает мотор. Он ведет машину молча, сердито нахмурившись. Когда машина сворачивает в сторону Аугусты, капитан решает, что нужно как-то успокоить Фаэдо.

— Я сожалею, Фаэдо, но ничего не поделаешь, очень уж все это серьезно, — говорит он официальным тоном.

— Да ладно, чего там, — отвечает Фаэдо, и чувствуется, что он готов уступить, но на определенных условиях.

В кое-какие дела капитан действительно может его посвятить. И он говорит Фаэдо, что через два дня после смерти Гуараши умер генерал, важная фигура; что и тот и другой занимались военными заказами и один из заказов, прошедших через их руки, его особенно интересует.

Фаэдо перестает дуться: профессиональный интерес берет верх над обидой, и он выясняет у капитана некоторые детали.

— Так к кому же мы едем? — спрашивает наконец капитан.

Оба немного поостыли и расслабились.

— Ни за что не поверишь! — смеется Фаэдо и называет имя известного промышленника, занимающегося производством медикаментов. — Дело в том, — говорит он, — что тип этот страшен, как смертный грех, а любит молоденьких девочек.

— Ты что, шантажируешь его? — живо реагирует капитан.

— Нет, что ты, я — нет. Наоборот, я обеспечиваю ему алиби. Понимаешь, года два тому назад он побывал туристом в одной европейской стране и накололся. Его отпустили, но с условием, что он будет на них работать.

— А при чем здесь ты? — Капитан не без интереса погладывает на Фаэдо.

— Да как тебе сказать… В общем, он уверен, что я из контрразведки.

— А что же контрразведка?

— Там уверены, что я осведомитель карабинеров.

— А карабинеры?

— Они думают, что я работаю на полицию.

— Но ведь это опасно, — встревожился капитан.

— Ну, знаешь, в конце кондов я ведь действительно в известной мере тот, за кого они меня принимают. — Плечи Фаэдо вздрагивают от беззвучного смеха.

Он ведет машину, наморщив лоб, а немного погоди серьезно говорит:

— Не беспокойся, я осторожен. Но наша рaбoтa не любит оттяжек, иной раз приходится рисковать. — И, взглянув на капитана, добавляет: — Ты ведь тоже рискуешь, явившись сюда собственной персоной.

Человек, поджидающий их у ворот фармацевтического завода, действительно очень некрасив: тонконогий, почти совсем лысый, с выпирающим брюшком. Рядом с ним стоит какой-то мужчина. Тонконогий представляет его: доктор Н. Он удивлен, конечно, присутствием капитана, но виду не подает. Для него главное — побыстрее отделаться.

— Жду вас в кабинете, — говорит он, проводив их в пустую лабораторию, и сразу же уходит.

Его спутник скорее всего медик или химик. Капитан покачивает головой: по-видимому, Фаэдо все-таки шантажирует предпринимателя, а предприниматель, очевидно, шантажирует доктора, и Бог весть где кончается эта цепочка. Доктор надевает белый халат, выслушивает, не задавая вопросов, указания Фаэдо и готовит аппаратуру. Протянув руку, он ждет, когда ему дадут подшивку, открытую на нужной странице. Сам он на нее даже не глядит. Положив ее под пластинку, он обращается к Фаэдо: — Теперь остается только нажать кнопку. Тут моя помощь не нужна, но если она вам все же понадобиться, — я у патрона.

С этими словами он уходит, оставляя их в лаборатории. Должно быть, он получил соответствующие инструкции. У Фаэдо усталый вид. Какой он худой. Наверное, со здоровьем неважно, думает капитан. Надо посоветовать ему больше заниматься спортом, тем паче, что море — этакая благодать! — у него под боком.

Фаэдо нажимает кнопку, и они склоняются над пластинкой. На этот раз все выходит чисто, без разводов. Сразу видно, что именно было стерто — в верхнем углу вырисовывается слово «Агава».

— Это почерк Гуарашн. Не знаю, какая у него группа крови, но почерк его я изучил хорошо, — шепчет Фаэдо.

Итак, «Агава». По спине у капитана пробегает холодок. Он решительно поднимается. Фаэдо смотрит на него с любопытством.

— Это слово что-нибудь тебе говорит?

Он сам весь как на иголках, но не знает, можно ли в данном случает рассчитывать на ответ. Капитану опять приходится давать. ему кое-какие пояснения, Но парень этого заслуживает, и на него можно положиться. Он не глуп, и, судя по всему, им еще придется поработать вместе. И капитан выбирает осторожную формулировку:

— Это код. Или, если угодно, зашифрованное имя человека, открывшего банковский счет.

«Агава» — в папке с бюджетом сицилийской администрации, в верхнем углу страницы, с перечнем ассигнований… Интересно, до чего удалось докопаться Гуараши?

— Ты знаешь, кто это? — Голос Фаздо падает до шепота. Никогда езде он не видел капитана таким хмурым.

Капитан отрицательно качает головой. Это не игра: он действительно не знает.

— Увы, нет, — говорят он, — и узнать будет трудно.

На обратном пути он продумывает детали.

— Выжми все из адъютанта. Проверь, действительно ли подшивка стояла на своем месте. Были ли еще какие-нибудь документы на столе в тот вечер, когда адъютант принес ее, и на следующее утро, когда он нашел полковника мертвым.

— В протоколах осмотра места происшествия и допросов свидетелей ничего об этом не говорится, — отвечает Фаэдо.

— Проверь еще раз. — Капитану нужна полная ясность.

На следующий вечер, перед отъездом у него уже имеются необходимые данные. Все как он и думал. Папка с подшивкой стояла на своем месте. Пятна на бумаге — следы крови Гуарашн. Выходит, кто-то поставил папку на место после его смерти. Уничтожить папку было опасно, так какое уже зарегистрировали; да и сама по себе она не представляет никакого интереса, поскольку в ней содержатся обычные документы. Кто-то пытался лишь замазать пятна и стереть пометку.

А вот остальные документы, лежавшие на столе Гуараши, исчсзли Адъютант полагает, что полковник сам убрал их, капитан же считает, что кому-то было нужно, чтобы они исчезли.

Генерал Фаис провел бессонную ночь, и, когда в девять утра приехал шофер, чтобы отвезти его на Румынский бульвар, он — небывалый случай — еще не готов.

Накануне вечером Фаис, пожелав сестре спокойной ночи, вышел в сад. Ровно в час перед воротами трижды мигнула фарами машина. Генерал не спеша тяжело поднялся с шезлонга, допил последний глоток портвейна из стакана, которого ему хватило на целый вечер, и спокойно направился к калитке.

Вместо обычной военной формы на нем был легкий серый костюм. Стоявший у ворот «фиат» тоже был серого цвета. Генерал не без труда втиснул свой обширный зад на тесное сиденье и, вглядываясь в лицо водителя, пожал ему руку. Перед ним был молодой человек лет тридцати с небольшим — черные глаза, прямой нос, ухоженные, аккурат но подстриженные волосы, одет со вкусом. Светло-синий костюм из льняного полотна, бледно-голубая рубашка, галстук в узенькую синюю полоску. Генерал подумал — наверняка шелковый и, улыбнувшись, тихо сказал:

— Привет, капитан.

Капитан взглянул на него с симпатией и подумал, что отвислые щеки не портят лица генерала, а, скорее, придают ему вид задиристого сторожевого пса. Они давно не виделись, но за последние дни довольно часто разговаривали по телефону.

Капитан вел машину по темным улицам, оставив лишь габаритные огни. Номерной знак не был освещен. Попадись им полицейский патруль, капитан не успел бы нажать на кнопку, чтобы осветить номер, — ехали они очень быстро.

В пути не разговаривали. Капитан свернул в сторону Гроттаферраты и остановился у старого здания с облупившейся штукатуркой. Выйдя из машины, он» поднял железную штору, закрывающую ворота гаража, и, загнав «фиат» внутрь, тотчас же опустил ее. Потом оба направились к старинной деревянной двери, за которой оказался вполне современный лифт. По полутемному коридору они дошли до другой двери, и капитан открыл ее маленьким ключиком — такими обычно открывают сейфы. Лишь после того, как они вошли в комнату и закрыли за собой последнюю дверь, он зажег свет.

Это было большое помещение с двумя письменными столами; вдоль стен от пола до потолка тянулись ящики, в которых хранились кассеты. Если бы, отпирая дверь, капитан воспользовался другим ключом, их мгновенно испепелил бы пятитысячевольтовый разряд. По существу, комната была большим сейфом. Да и весь этот дом — огромный сейф, оснащенный смертельно опасными ловушками. А главное, он не прослушивался. Не дом — бункер.

Генерал и капитан сеян друг против друга. Перед этим генерал отказался от предложенного ему кресла за письменным столом — все же хозяином здесь был капитан. Фаис приглядывался к молодому офицеру: у парня живой, цепкий ум. Капитан очень рано окончил университет и мог бы стать преуспевающим адвокатом. Когда-то они подолгу разговаривали о Лукаче11 и Альтюссере12. Они чувствовали себя даже своего рода сообщниками: посторонним могло показаться просто невероятным, чтобы двое военных говорили о подобном. Да и теперь, в сущности, они сообщники. И оба — генерал снова улыбнулся своим мыслям — выбрали военную карьеру.

Но пора было приступать к делу. Капитан отобрал десяток кассет, потом тем же ключом, которым он отпирал дверь, отпер ящик стола и вынул оттуда записную книжку. Закурил, включил вентилятор и стал докладывать. С самого начала, с того момента, когда генерал позвонил ему и попросил осторожно выяснить обстоятельства смерти полковника Валерио Гуараши.

— Что ты можешь сказать об «Агаве»? Кто это? — спросил генерал, когда доклад был окончен.

Капитан откинулся на спинку кресла и снова закурил. Несмотря на вентилятор, от дыма было не продохнуть.

— С тех пор как ЦРУ перестало в открытую финансировать правящие партии, они стараются пополнять свои кассы, пользуясь всяческими сомнительными и грязными источниками; берут деньги у нефтяных компаний, снимают пенку со всякого рода военных и гражданских заказов… Главное для них — заграбастать побольше. Мы об этом прекрасно знали и никогда не выпускали их из поля зрения. Военные заказы, на первый взгляд чистые, на самом деле оказывались далеко не чистыми, а «комиссионные» — просто грабительскими.

Лицо у генерала напряглось, слушал он очень внимательно. Капитан поднялся с кресла и принялся ходить по комнате.

— Три года назад службы безопасности обратили внимание на крупные перемещения капиталов. Впечатление было такое, что деньги вообще никому не принадлежат. Они перепархивали из банка а банк, доставляя нам уйму хлопот. Вмешиваться мы не могли: банки принадлежат акционерным обществам с государственным участием, да и иностранные финансовые группы контролируются государственными компаниями. Так все и застопорилось. Несколько месяцев назад, вскоре после реформы13, все документы были переданы нашей группе. Сначала мы подумали, что тут дело не обошлось без какого-то крупного предприятия с государственным участием. Предприятия же, вроде бы причастные к этому делу, выпускают в основном военную продукцию. Так что все это могло заинтересовать и нас. Мы стали распутывать клубок, но до конца нити так и не добрались. И вот наконец появился первый след. Все эти капиталы осели в Швейцарии: двенадцать миллиардов лир — не больше и не меньше. Прежде чем они окончательно исчезли, нам удалось напасть на последний секретный счет в Швейцарском кредитном банке, в Цюрихе. Он был открыт на код «Агава».

Капитан снова сел за стол. В пачке не осталось ни одной сигареты, он смял ее и бросил в корзинку. Генерал долго молчал, размышляя об услышанном.

— Ну а Гуараши? — спросил он наконец.

— Не знаю, что и думать. Не известно, участвовал ли он в этой игре, а если участвовал, то на чьей стороне — с нами или против нас.

Капитан стал листать свою записную книжку.

— Три года назад Гуараши, тогда еще в чине капитана, занимался вопросами безопасности сухопутных войск в отделе вооружений министерства обороны. Возглавлял этот отдел Армандо Фульви. Во главе отдела контрактов стоял генерал Джакомо Страмбелли.

Глаза генерала превратились в две узкие щелки. Капитан продолжал:

— В то время министр обороны подписал несколько крупных контрактов на поставку самолетов, самоходных установок, ракет, электронных систем. Некоторые из этих контрактов прошли через руки Фульви и Страмбелли. Например, контракт на восемьсот зенитных самоходок «гепард». Объем сделки — триста миллиардов лир.

Генерал хотел что-то возразить, но капитан опередил его:

— Я знаю, никаких сведений о процентах с этой сделки не получено. Хотя это странно. Пресса подняла было шум, но тоже ничего не добилась. С этой историей пытались даже связать в свое время пару самоубийств. Но вернемся к Гуараши. Когда контракт на самоходки был закончен, ему дали звание майора и поручили его заботам службы безопасности фирмы «Эндас» — акционерного общества, которое должно было выпускать технику по лицензии. Он переехал в Геную, и его контакты с прежним начальством на том вроде бы и кончились. В прошлом году, когда Фульви стал корпусным генералом и отозван в распоряжение Рима, где его поставили во главе комиссии по кадрам, а Страмбелли назначили заместителем начальника генерального Штаба армии, именно Фульви позаботился о том; чтобы Гуараши дали звание полковника и перевели в Катанию. Страмбелли же теперь начальник генерального штаба вооруженных сил.

Генерал сидел в напряженной позе, положив руки на подлокотники кресла.

— И что же? — спросил он.

— И все, — ответил капитан. — Остаются одни домыслы. Пытался ли Гуараши напасть на след «Агавы»? Или сам принимал участие в игре? И с каких пор? Еще со времени работы в министерстве, после назначения в Геную, или после переезда в Катанию? Не для этого ли Фульви послал его туда? Ничего мы не знаем. Ясно только одно, — капитан ткнул пальцем в папку с материалами сицилийской администрации, — если это интересовало его, значит, должно интересовать и нас.

Капитан внимательно посмотрел на генерала и продолжал:

— Через два дня после Гуараши покончил с собой генерал Фульви. Два одинаковых самоубийства. Что вы можете сказать по этому поводу?

Фаиса передернуло; он выдержал взгляд капитана, но ничего не ответил.

— Что вы можете сказать мне о Фульви, генерал? Вам звонили… Не спрашивайте, откуда я знаю. Знаю, и все. Вас вызвали и направили к нему домой.

Капитан ждал ответа.

— Ты проделал огромную работу, — сказал наконец Фаис, поднимаясь. — Не волнуйся, я тоже могу кое-что тебе сообщить. Пока, правда, у меня в руках нет ничего конкретного. Некоторые вещи нужно еще проверять. Тут такие грандиозные масштабы… Операции такого рода проводятся лишь на международном уровне, и почва здесь очень зыбкая…

Капитан аккуратно убрал все со стола, содержимое пепельницы высыпал в установку для сжигания бумаг, папки поставил на место. Потом отвез генерала домой. Было четыре часа утра.

Фаис входит в дом тихонько, чтобы не разбудить сестру. По пути он прихватил с мраморного столика в саду пустой стакан и зашел в кухню, чтобы ополоснуть его.

Капитан же возвращается в свою комнату-сейф и вновь выкладывает на стол нужные ему папки. Он трет щеки, уже покрывшиеся изрядной щетиной, распускает узел галстука и раскрывает папку, которая лежала перед полковником Гуараши в последнюю ночь его жизни.

Только в семь часов капитан встает из-за стола и разминает затекшие ноги. На листке бумаги у него намечен список безотлагательных дел. Рядом с каждой пометкой стоит имя исполнителя. В Лозанне это Пассерэн, управляющий одной из картинных галерей. В Генуе — Интерленги, чиновник гражданского дорожно-мостового управления, настоящий финансовый гений; затем Фаэдо, наконец, он сам. Капитан уже четко представляет себе, что и как будет делать. «Крыша» у него надежная.

В самом низу он делает приписку: зашифровать, отправить, уничтожить. И ставит свой код.

Но и это еще не все. Придвинув машинку, он начинает писать: «Господину генеральному секретарю исполнительного комитета по информации и безопасности — ЧЕСИС». Затем — три «Э» и три «С»: экстренно и совершенно секретно. Быстро отстукивает короткий текст — самое главное. О Фаисе не упоминает, в подробности не вдается. Одни выводы.

Генеральный секретарь ЧЕСИС — пожилой господин из Пьемонта, которого каждый день во время вечерней службы можно увидеть в церквушке Санта Мария дельи Анджели, чрезвычайно набожен. До своего назначения на этот пост он имел весьма смутное представление о секретных службах. Да и теперь нельзя сказать, чтобы он так уж хорошо разбирался в войне теней. На эту должность его назначили потому, что он замечательный организатор и хороший аналитик, способный систематизировать самые разные вещи. Он непосредственный начальник капитана, а вернее, связующее звено между капитаном и руководством совета министров. Чиновник, префект, прошедший школу министерства внутренних дел.

Капитан улыбается пустой комнате и серым ящикам. Да, для генштаба министерства обороны реформа была ударом под ложечку. Старые секретные службы разделили на две части: СИСМИ занимается военной контрразведкой, СИСДЕ — контрразведкой внутри страны. Получается что-то вроде ЦРУ и ФБР.

А над обеими службами стоит ЧЕСИС — подчиненный непосредственно председателю совета министров и выполняющий функции фильтра и координационного центра, банка данных и блюстителя политического курса страны. Сам ЧЕСИС не может вести расследований. Он — мозговой центр и только. С одним лишь исключением. И исключение это — капитан. Ведь даже мозг, когда он перестраивает работу своих клеток, нуждается в контроле. И не обязательно, чтобы клетки об этом знали. Так он и значился в шифровках, так он и подписывает свои письма — Контролер.

Положив лист в конверт, он запечатывает его. Шифровать текст не нужно, конверт вставляется в специальный металлический патрон: пожилой пьемонтский префект получит его во время вечерней службы в тихой церквушке. Только у него есть ключ, которым можно открыть контейнер так, чтобы письмо не разъела залитая между стенок патрона кислота.

5

Из кабины телефона-автомата Алесси набирает номер парламентской комиссии по вопросам обороны.

— Секретариат председателя, — отвечает ему низкий хрипловатый женский голос, такие голоса называют чувственными, однако обладательница его, Серена — смешная толстушка и прекрасная, знающая себе цену секретарша.

— Говорит Алесси. «Адмирал» на месте?

Председатель комиссии Маринетти — бывший военный, избранный в парламент по списку независимых левых. Алесси, познакомившийся с ним давно, еще на борту его корабля, впоследствии, наблюдая за политической карьерой «адмирала», не мог не отдать должного его достоинствам. Это подвижный человек, добряк, — из тех, кто не привык щадить себя и вечно стремился сделать для других больше, чем. позволяют силы. Он постоянно спешит, сея вокруг живописный беспорядок. Его раньше отличали напористость и неумение разбираться в тонких политических компромиссах. Он резок, недоверчив и честен, у него много врагов, но есть и несколько настоящих друзей. Таких, как Алесси.

Поначалу, сразу после его избрания депутатом, когда Маринетти стад проводить митинги и устраивать дискуссии, за ним неотступно следили разные секретные службы, агентов которых ему повесили его бывшие начальники. Этот человек мог посреди выступления вдруг заорать в микрофон: «Эй, вы там, с лысиной и приклеенными усами, перестаньте испытывать мое терпение. Убирайтесь к себе в контрразведку или куда там еще, все равно вашим хозяевам прекрасно известен мой образ мыслей. Всю жизнь они только и делали, что шпионили за мной, как шпионят за всеми, кто не тянется перед ними в струнку».

Случались неприятности и посерьезнее, а он все продолжал подозрительно и свирепо зыркать по сторонам, выискивая типов с приклеенными усами портативными магнитофонами.

— Его нет на месте, — говорит Серена. — Он только что вернулся из Генуи и искал тебя в редакции, а сейчас отправился в федерацию металлистов, там какая-то дискуссия о вооружениях.

Паоло смотрит на часы: двенадцать с минутами.

— На какое время назначена дискуссия?

— На одиннадцать, но сам знаешь, как это бывает…

Он берет такси и едет на корсо Триесте.

Среди вилл и особняков в стиле «либерти» — модерн начала века — здание федерации выделяется своими геометрически четкими плоскостями и стеклянными стенами, в которых ослепительно дробится полуденное солнце.

Паоло поднимается по пологой лестнице к парадной двери и, показав швейцару удостоверение, спрашивает?

— Где тут у вас дискуссия о вооружениях?

— Пятый этаж, налево.

Обсуждение началось уже давно, но Маринетти пока еще не выступал. Завидев Алесси, он делает ему знак сесть рядом и убирает с соседнего стула две сумки, книги, газеты, потрепанные брошюры и еще целую кучу самых невероятных вещей, которые он вечно таскает с собой, в том числе и плащ — в любое время года. Это ужасно несобранный человек. Однажды Паоло поводил Маринетти по редакции и типографии своей газеты в момент подписания полос.

Вышел он оттуда с ошалелым видом, бормоча: «Да у вас тут похуже, чем на нижней палубе крейсера».

— Привет, Родольфо.

Маринетти с самого начала их знакомства решительно заявил: «Давай со мной на «ты» и по имени». С тех пор прошло три гада, но Паоло до сих нор испытывает некоторую неловкость — и не только из-за разницы в возрасте.

Алесси садится, тщетно стараясь не наступить на рассыпанные по полу листки, потом наклоняется и, собрав их, кладет поверх скомканного плаща.

— Тебе Серена сказала, что я здесь?

— Ты мне нужен.

Маринетти делает ему знак «поговорим после». Выступает молодой человек с густыми усами я пышной шевелюрой.

— Это кто? — спрашивает Паоло.

— Дондеро. Из Генуи. Четыре года назад он учился на факультете общественно-политических дисциплин, а потом пришел в федерацию. Упрямая башка. Из старинной генуэзской семьи. Отец миллиардер, свой человек в промышленных сферах. Друзья отца считают, что все это чистый снобизм, и ждут, когда с парня слетит дурь. Но я его знаю хорошо. Он из тех, кто никогда не останавливается на полпути.

Алесси слушает с интересом, но вопросов не задает.

Выступление Дондеро посвящено положению на предприятиях военной промышленности.

— С тех пор как производство вооружения почти целиком перешло я руки предприятий с государственным участием, — говорит он, — давление секретных служб становится все ощутимее. Чтобы поступить на эти предприятия, уже недостаточно обыкновенного разрешения службы безопасности: на каждого заводятся самое настоящее досье. У профсоюзов связаны руки, нам с большим трудом удается раздобыть сведения о том, что творится на этих предприятиях.

Говорит он не меньше получаса.

Алесси замечает своего коллегу — сотрудника одного специализированного журнала, который финансируется министерством обороны: тот торопливо записывает что-то в свой блокнот.

Наступает черед Маринетти. «Адмирал» располагается у микрофона, раскладывает перед собой несколько разрозненных листков, словно случайно оказавшихся у него в руках — впрочем, он в них обычно и не заглядывает. Маринетти говорит о ряде законопроектов, которые он намерен представить в ближайшие дни, чтобы потребовать от парламента установить контроль над военными заказами. Рассказывает об очередной комиссии но расследованию злоупотреблений, возмущается тем, что высокие офицерские чины с благословения властей получают руководящие посты на предприятиях с государственным участием, и перечисляет имена тех, кто уже прочно обосновался в высших сферах военной промышленности, а их больше десятка.

Речь его горяча, в ней много убедительных цифр и фактов. Алесси задает себе вопрос, а нет ли среди них засекреченных. Зная Маринетти, этому можно не удивляться.

По окончании обсуждения Дондеро подбегает к. Маринетти одним из первых. Алесси терпеливо ждет, когда закончится поток одобрительных восклицаний и приветствий, затем подходит к беседующим, волоча за собой сумки с бумагами и плащ.

Маряиетти представляет их друг другу: — Дондеро. Алесси из «Стасера». Пошли. Уже поздно, надр поесть. Приглашаю вас обоих.

Дондеро и Алесси пожимают друг другу руки. У Дондеро некрасивое, но приятное лицо.

— Привет. Я часто тебя читаю, однако не всегда с тобой согласен.

Ресторан недалеко, и они отправляются туда пешком. По дороге говорит один Маринетти — острит, отпускает шуточки. Но, усевшись за стол, вновь становится серьезным.

— Ты, кажется, хотел о чем-то поговорить со мной, — замечает он и, перехватив неуверенный взгляд Алесси, направленный на Дондеро, добавляет: — Его можешь не опасаться.

Паоло рассказывает обо всем, стараясь быть как можно лаконичнее. Звонок Фульви, намек на убийство Гуараши, как-то связанное с делом о «гепардах», смерть генерала, с которым Гуараши работал в управлении вооружений министерства обороны…

Маринетти, нахмурившись, выслушивает его, потом говорит:

— «Гепарды». Н-да… Пока мне известно только, что министерство обороны готовит докладную записку о необходимости усовершенствовать эти машины. И вообще, похоже, что НАТО собирается провести основательную работу по стандартизации, но тут возникают определенные проблемы, поскольку Англия значительно урезала свой военный бюджет. А посему ясно, что теперь больших усилий потребуют от Италии. Вот торговцы оружием и заволновались. Особенно суетятся немцы и американцы. Но никаких конкретных сведений у меня нет.

Дондеро, который все это время делал вид, будто разговор их ему совершенно не интересен, вдруг перехватывает инициативу:

— Ты хотел бы узнать больше? — Еще бы. Но как?

— Позвони мне. Можешь смотаться вместе со мной в Геную?

— Наверно, смогу. А когда?

— Я еду завтра.

Больше он ничего говорить не хочет. Паоло заинтригован, но ни о чем не спрашивает. Прощаясь, они договариваются о предстоящей встрече.

Званый вечер устроен в Манциане — старинном городке неподалеку от Рима. Они оставляют машину на маленькой тихой средневековой площади, по одну сторону которой тянется высокая стена. Франка звонит в дверь, почти полностью скрытую густыми вьющимися растениями. Ждать приходится недолго. Вскоре появляется слуга в ливрее, сопровождаемый двумя здоровенными мастифами, которые настороженно обнюхивают гостей. Слуга просит Франку и Паоло следовать за ним по узкой аллее, ведущей в огромный парк.

В центре парка стоит невысокое строение, у торца которого видны теннисные корты и бассейн. Вилла освещена низкими лампами — свет пробивается сквозь густую зелень кустов и деревьев. Это не просто вечеринка, а настоящий банкет на открытом воздухе: дамы в вечерних туалетах, на мужчинах белые или темные костюмы.

Теперь Паоло понимает, ночему Франка, заехав за ним, стала копаться в его гардеробе, отыскивая в царящем там беспорядке «что-нибудь подходящее», и заставила его надеть костюм из натурального шелка, который он купил когда-то в порыве расточительства, но тотчас, устыдившись, засунул в угол шкафа.

— Если хочешь играть в шпиона, нужно уметь не выделяться среди врагов, — сказала она.

Звонок Франки в редакцию был для него неожиданностью.

— Сегодня ты меня ведешь развлекаться.

— Прекрасно. Я согласен, — только и оставалось ответить ему.

— Я сама за тобой заеду, — добавила Франка. — Будь дома ровно в половине девятого.

До самой последней минуты Паоло опасался, что она не приедет, и вообще в голову ему лезло Бог знает что, но она появилась в точно назначенное время, необычайно элегантная, в длинной фиолетовой тунике с золотистой отделкой, которая подчеркивала изящество и хрупкость ее фигурки.

Растерявшийся журналист тщетно пытался добиться от девушки каких-то объяснений: «Может, все-таки скажешь, Куда мы едем?» Но и дома, пока Паоло переодевался; и в суматохе даже не предложил ей чего-нибудь выпить, и по дороге Франка отделывалась короткими, ничего не значащими фразами типа: «Ты что, мне не доверяешь?»

При чем здесь доверие, думал он, сиротливо устроившись на заднем сиденье ее «ситроена» и глядя ей в спину.

— Мы едем взглянуть на людей, от которых можно узнать что-нибудь полезное, — сказала она наконец.

— Доктор Алесси! Чему мы обязаны столь приятным сюрпризом? — Перед ними внезапно появляется генерал Страмбелли. — О, и Франка здесь! — говорит он, беря ее руки в свои и придавая голосу подобающую случаю участливую интонацию. На генерале прекрасный черный чесучовый костюм, красиво оттеняющий его седины. Паоло замечает, что генерал и впрямь удивлен. Впрочем, и для него самого все здесь полно неожиданностей. Пытаясь выиграть время, он целует руку ослепительной даме, которая подошла к ним вместе с генералом. Страмбелли представляет их:

— Франка Фульви и доктор Алесси. Моя жена Аннабелла.

Паоло вспоминает о Катерине д'Авила и едва не теряет дар речи. На помощь ему приходит Франка.

— Поздравляю вас с новым назначением, дорогой генерал. Анна, ты, как всегда, великолепна.

Когда они отходят, Франка шепчет Паоло:

— Не думала, что ты знаком с генералом.

Паоло, уже заметивший нескольких крупных чинов в штатском, видных государственных деятелей, двух-трех заместителей министра обороны, коллег-журналистов, так или иначе связанных с военной промышленностью, начинает понимать, куда он попал.

— Я многих здесь знаю, — отвечает он. — Вернее, они знают меня. Кое-кто на меня даже в суд подавал из-за моих статей.

Франка пожимает плечами и, явно забавляясь, говорит:

— Тем лучше. Будут теперь ломать голову: что тебе здесь нужно? А повод для этого мы им сейчас дадим.

Она весело здоровается с худенькой девушкой в длинном, совершенно прозрачном платье. Паоло узнает в ней модную актрису: видел ее в каком-то фильме. В жизни она лучше.

— Флора Дэвис, — шепчет ему Франка, — настоящее имя — Анастасия Клавичелли.

Они пробираются сквозь толпу гостей к фасаду виллы. Судя но всему, эпицентр веселья именно там. Франка указывает Паоло на молодого изысканно одетого человека в очках.

— Один из сыновей бывшего президента. Флора — она же Анастасия — лошадка из его конюшни. Обычно одной спутницей он не ограничивается, таскает за собой чуть не весь гарем.

Сын бывшего президента развалился в плетеном барочном кресле с очень высокой спинкой. Его маленькая фигурка затерялась в нем. Паоло усмехается яро себе: носки у молодого человека слишком короткие.

Когда они сворачивают за угол и ступают на окаймляющий бассейн зеленый газон, Паоло видит перед собой совсем другой дом, нежели ему показалось вначале. Задняя половина его полностью перестроена и превращена в парадную часть. А фасад постройки XVIII века, ныне выполняющий функции задней половины, оставлен в неприкосновенности, хотя и хорошо отреставрирован.

Двор перед домом выложен брусчаткой. Расположенные по обеим сторонам от дома конюшни превратили в роскошные оранжереи. Есть здесь еще какая-то постройка, где раньше, скорее всего, помешался пресс для оливок: она стала гигантским аквариумом, которому придает совершенно фантастический вид вращающаяся подсветка.

Посреди двора сохранился огромный круглый камень, который раньше служил мельничным жерновом. На каменной поверхности его накрыт такой роскошный стол, какого Паоло и во сне не видел. Негритянки в мини-юбочках и с кружевными наколками обслуживают гостей, а вспотевшие лакеи в белоснежных ливреях без конца подносят все новые и новые яства. На одном из блюд красуется приготовленная целиком трехметровая рыба-меч: гости наперебой тянутся к ней.

Франка иронически поглядывает на Паоло.

— Какое впечатление производит на тебя знакомство с этой кухней власти? — спрашивает она тихо.

— Похоже, у меня уже начинается несварение.

Они подходят к жернову-столу, рассчитанному по меньшей мере на Гаргантюа. Девушка, решительно действуя острыми локотками, прокладывает себе дорогу. Паоло просто бесит непринужденность, с какой она здесь держится. Сам он, протискиваясь к столу, наверное, раз пятьдесят произносит «простите». Наконец ему удается завладеть тарелкой. В своем белом костюме Паоло чувствует себя неловко. «Если посажу пятно, — думает он, — придется отдать в стирку. Чего доброго, еще сядет. Нет, лучше в сухую чистку». А сам, почти не глядя, накладывает себе в тарелку из блюд, что поближе.

— Ну, хватит, хватит, молодой человек. Нет-нет, зелени не надо. Добавьте немножко красной икры.

До Паоло не сразу доходит, что стоящий рядом пожилой толстячок с моноклем обращается именно к нему. И тут в нем просыпается наконец чувство юмора. «Да меня здесь приняли за лакея», — догадывается он. И начинает старательно наполнять тарелку, следуя указаниям толстяка и даже осмеливаясь давать ему советы. Затем, с легким поклоном, подает ему тарелку. Сценка прошла бы безукоризненно, если бы все не испортила Франка. Поставив свою тарелку, она хохочет до слез. И, лишь насмеявшись вдоволь, говорит:

— Адмирал, позвольте представить вам моего доброго друга, доктора Паоло Алесси. Знакомься, Паоло: адмирал Гаэтано Пеше, президент «Авионики». Как поживаете, адмирал?

Красный как рак адмирал пожимает руку Паоло и рассыпается в извинениях. Потом, сообразив, что. этим он лишь усугубляет неловкость, хватает чистую тарелку и начинает накладывать на нее всякую всячину, приговаривая:

— Что вам по душе? Говорите, не стесняйтесь, теперь а буду за вами ухаживать. Омар? Немного дичи? Перепелки здесь совершенно восхитительные.

Паоло уже несколько оправился от шока, который вызвала у него «кухня власти», и теперь все это начинает его забавлять. Он два или три раза меняет «заказ», вынуждая и без того смущенного адмирала начинать игру сначала.

Наконец с полной тарелкой Паоло отходит от стола, адмирал следует за ним. По пути Алесси встречается с женой Страмбелли; ему кажется, что она ему подмигивает, но в самом деле или нет, поручиться он не может. Адмиралу хочется поговорить, и они усаживаются на каменную скамью подальше от сутолоки.

— Алесси, Алесси… дайте-ка вспомнить. — Адмирал приглядывается к нему сквозь монокль. — Вы не родственник замминистра?

Паоло в ответ лишь улыбается и делает неопределенное движение головой, которое нельзя истолковать однозначно.

— Какая публика! — переводит он разговор на другую тему, оглядываясь по сторонам.

— О да, конечно. У нашего амфитриона все делается только по высшему разряду!

Паоло хочется спросить, кто такой амфитрион. Надо бы поинтересоваться у Франки, которая остановилась с кем-то поболтать. У адмирала спрашивать не хочется. И он начинает рыться в памяти, выуживая все, что ему известно об «Авионике». Предприятие с государственным участием, самое крупное в самолетостроении и космонавтике. Выпускает военные самолеты по лицензии, недавно заключило контракты с рядом европейских фирм на создание космической лаборатории. О запуске ее на орбиту позаботятся американцы.

— Хочу вас поздравить, — обращается он к адмиралу. — Говорят, первые испытания лаборатории получили прекрасные отзывы за границей. Вы, если не ошибаюсь, создали новейшую систему сварки в невесомости?

Адмирал польщен и удивлен.

— О, да-да, полный успех, но это заслуга наших техников. Очень толковые ребята. Представляете, американцы не поскупились на доллары и переманили кое-кого из них к себе, но нам удалось их вернуть. А откуда вам это известно? Мы только еще пишем свой отчет министру.

Паоло, узнавший об этой истории от Маринетти, отвечает уклончиво:

— Всюду друзья, сами понимаете… Да не скромничайте, адмирал, специалисты — специалистами, но решают-то все руководители.

Адмирал самодовольно улыбается. Вынув монокль, он тщательно протирает его батистовым платком.

— Мне не следовало бы этого говорить, но, вижу, вы и таи уже в курсе. Тем более что скоро все станет достоянием общественности. Понадобилось немало времени, но нам удалось доказать, что в этой области мы не слабей других. В НАТО обратили на нас внимание; недавно было совещание в Брюсселе. Разумеется, это между нами… В общем, итальянская военная промышленность на пороге нового взлета. Мы обсуждаем сейчас интересные заказы, и притом не только на уровне «Авионики». Кое-кто понял, что Варшавский блок нас обходит. У них больше танков, самолетов, самых сложных видов вооружения. Нельзя же сидеть и наблюдать это безразлично. Скоро и мы зашевелимся. Выгодное, очень выгодное дело… Валюта «третьего мира потечет к нам миллиардами, укрепит нашу экономику. А успех, а престиж! Вы правы, все дело в руководстве, в умении сделать выбор.

Паоло сопоставляет в уме эту исповедь с тем, что ему сообщил вкратце Маринетти. Разговоры о том, будто страны Варшавского блока сильнее, рассчитаны на дураков, но именно на это нажимают все игальянские торговцы оружием, расхваливая свой товар. Интересно, пригодится ли ему когда-нибудь то, что он здесь услышал?

Франка видит, как адмирал, стараясь не отстать, семенит за отсшедшим от стола Паоло. Зачем она привела его сюда?

Да и сама зачем пришла?

Все получилось случайно. То, что Паоло говорил у Дамианы, лишило ее сна. В редакции, где работала Франка, часто говорили о государственных преступлениях. Самоубийства, несчастные случаи. Она не хотела верить, что и

отецтоже…

Гуараши. Что-то было связано с этим именем. И вдруг ее осенило. Дело было на приеме у Данелли. Отец считал, что и ей с матерью надо обязательно туда пойти: одна из его попыток восстановить отношения с женой.

Гуараши. Так отец назвал того человека, который, улучив момент, отвел его в сторонку. Она помнит его — смуглого, широкоплечего.

Сделав несколько звонков, Франка узнала, что сегодня вечером Данедян опять устраивает один из своих приемов. И неожиданно для себя позвала Алесси. Можно. ли считать его союзником? Как знать: Алесси принадлежит к традиционным левым, а она к ним относится недоверчиво. Скорее всего, ей просто захотелось его проверить.

— Красивый парень. — С двумя бокалами к ней подходит Аннабелла. Один из бокалов она протягивает Франке, которая смотрят на сидящего рядом с адмиралом Паоло.

— Я тебе его представила, чего ж ты теряешься? — отвечает Франка: ей хочется позлить Аниабеллу, которая никогда не была ей симпатична. Та делает вид, будто не заметила шпильки, и улыбается.

— После тебя, дорогая. И то, если только ты не оставишь его за собой. — Она тоже умеет быть злой.

Франка пожимает плечами. И что этой дуре взбрело в голову?

— Когда мы говорили по телефону, ты не сказала, что собираешься прийти, — как ни в чем не бывало продолжает Аннабелла.

— Тогда я и не собиралась.

Аннабелла внимательно приглядывается к девушке. Вечернее платье, соответствующая косметика.

— Могла бы несколько дней повременить… — заметив злой взгляд Франки, говорит она я добавляет: — Мать знает, что ты здесь? Тебе, наверное, лучше было остаться с ней.

У Аннабеллы детей нет, и ей нравится роль опекунши. — Матери на это наплевать.

— Но как можно…

— Можно — что? И кто сказал, что нельзя?

Франка беспощадно-внимательно рассматривает ее: умело наложенный грим скрывает сеточку морщин у глаз, тугой бюстгальтер подтягивает грудь, тонкая талия — результат массажа.

— Франка, я говорю с тобой об этом, потому что люблю тебя…

Голос Аннабеллы слегка дрожит, она не привыкла к такому тону.

— Как моего отца? Его ты тоже любила?

Франка сама не рада этим словам, ничего подобного она и не думает, но сдержаться уже не может.

Аявабслда бледнеет, на скулах у нее выступают некрасивые красные пятна.

— Да ты просто маленькая злобная потаскушка!

С Авнабеллы светел весь лоск генеральши, и ода снова становится старлеткой, которую Сграмбелли спас от мерзкой участи проститутки.

Они стоят друг против друга с пылающими лицами. И тут взгляд Франки падает на приближающегося к ним мужчину: идет он как-то боком, сильно сутулясь. Где она его уже видела?

Проккьо давно заметил, что между Франкой и женой Страмбелли идет разговор на повышенных тонах, но подойти к ним раньше не мог. У него самого только что состоялся крупный разговор с Жан-Ивом Клошероном — президентом компании «Контрарм», солидным швейцарским дельцом. У этого торговца оружием трезвый ум, считает он, как компьютер. Однако в разговоре с Проккьо он полностью потерял самообладание. Схватив Проккъо за лацканы, Клошерон оттащил его в темный угол и зашипел:

— Такую шутку вы со мной сыграть не посмеете! — В голосе скорее страх, чем ярость. — На риск иду я, а не вы, я лично. Разве такой у нас был уговор? Я же вложил в дело почти два миллиарда своих денег!

Проккъо никогда не вступает в споры, никто не может вывести его из себя. Вот и теперь он даже не стряхнул со своих лацканов рук собеседника. Его голос звучал мягко и даже чуть-чуть искательно:

— Не своих, господин Клошерон, не своих, уж очень скоро вы все забываете.

От этих слов Клошерон опешил, обмяк, руки его разжались, отпустили пиджак Проккьо и повисли как плети.

— Я не в состоянии поднять такую махину. Вы даете слишком мало времени, а мне понадобится не один день, возможно, не одна неделя.

— Вам ни о чем не надо беспокоиться, — проявил великодушие Проккьо, — другие компаньоны уже предупреждены и свое дело знают. Откровенно говоря, именно от них и исходит инициатива. Вы должны понять, что внешние факторы играют свою роль, международная обстановка переменчива, и завтра мы можем стать союзниками наших сегодняшних противников. Повторяю: противников, запомните это. Главная задача в том, чтобы не превращать противника во врага.

Проккьо вздохнул: скорее всего, этот швейцарский осел так ничего и не понял. Тогда все осложнятся. Но он отмахнулся от этой мысли, и голос у него снова стал вкрадчивым — Проккьо знает свое место на социальной лестнице, а оно пониже, чем у собеседника.

— Господин Клошерон, задача не из легких, но меня просили передать вам, что вы единственный, кому по силам ее решить. Акционеры… — Проккьо напирает на это слово, — акционеры народ осторожный, они никогда не сделают неосмотрительного шага, а вы получаете все необходимые гарантии. Кому, как не вам, знать, как много поставлено на карту. Нужно только, чтобы вы сели за стол с остальными игроками без… — он замялся, подыскивая подходящее слово, — без предубеждений. Вы опытный посредник, выдвигайте свои условия, а мы готовы пойти на кое-какие уступки, лишь бы сделка была взаимовыгодной. Слово за вами.

Он чувствовал, что еще не убедил швейцарца до конца, но тот сыграет отведенную ему роль.

Проккьо раскланивается и отходит. Щелкнул пальцами, он подзывает коренастого молодого человека в смокинге и, указав на Клошерона, говорит:

— Смотри, чтобы он пил в меру и уехал сегодня же ночью.

У него самого сейчас другие заботы.

— Синьорина… синьорина, — главным образом Проккьо обращается к Франке. — Рад видеть вас здесь. Вы, возмоожно, не помните, я секретарь синьора инженера. И разумеется, хорошо знал вашего отца. Примите мои самые искренние соболезнования…

Франка резко прерывает его:

— Не нужно соболезнований, признайтесь лучше: вам хочется знать, зачем я сюда явилась…

Аннабелла, уже успевшая взять себя в руки, вмешивается в разговор:

— Ее пригласила сюда я. Может, мне не следовало этого делать, но я подумала…

Проккьо замечает, что женщины переглядываются. Наступает неловкое молчание.

— И правильно поступили, очень правильно, ей надо развеяться, забыться. Это ужасно, но вы так молоды, не надо предаваться отчаянию.

Проккьо нанизывает слова, как бусины, но видно, что ему не по себе; возможно, его волнует близость обеих женщин, особенно этот контраст: одна такая цветущая, поражающая воображение своими пышными формами, вторая юная и тонкая, как веточка ивы.

Франка смотрят на него молча. Он некрасив и весь какой-то скользкий, однако вызывает у нее не столько отвращение, сколько безотчетный страх. И это ее раздражает. Сейчас я выведу его на чистую воду, думает девушка.

— Вы знакомы с моим другом? — спрашивает она, кивая в сторону скамьи, на которой сидят Паоло и адмирал. — Это Алесси, Паоло Алесси, журналист.

— О да, конечно, Алесси… — Проккьо застигнут врасплох и не в состоянии этого скрыть. Но тотчас же берет себя в руки. — Ну разумеется, я даже говорило нем с инженером, и он выразил желание познакомиться…

Проккьо озирается по сторонам, быстро что-то обдумывая. Инженер с группой гостей расположился неподалеку. Проккьо указывает на него франке.

— Почему бы вам не представить ему вашего друга, когда вы сочтете это удобным? — говорит он и, пробормотав извинения, спешит отойти — надо успеть предупредить Данелли.

— Вы позволите, адмирал, отнять у вас моего друга? Вечер только начался, вы еще успеете наговориться.

Франка появляется внезапно в сопровождении высокой женщины лет сорока.

— Госпожа Листри, — представляет ее Франка, — жена инженера.

Паоло и не пытается угадать, о каком инженере идет речь. Адмирал же, склонившийся, чтобы поцеловать руку даме, судя по всему, знает ее прекрасно.

— Не составишь ли ты компанию адмиралу, дорогая? Нам надо поговорить, — бесцеремонно заявляет Франка и берет под руку Паоло.

Когда они отходят. Франка шепчет:

— Eй надо поговорить с адмиралом… По делам ее мужа, а я хочу познакомить тебя с одним человеком.

Франка все еще играет в загадки, но Паоло это уже не удивляет. Девушка подводит его к группе беседующих в сторонке мужчин.

Подойдя поближе, Паоло узнает инженера. Сколько раз он видел его фотографии в редакции.

— Инженер Мауро Данелли де Мария и его секретарь Проккьо, — вполголоса говорит Франка молодому человеку. Секретарь, разумеется, ни на какие титулы права не имеет.

Данелли первым протягивает руку. Пальцы у него длинные, чуткие, твердые.

— Доктор Алесси, если не сшибаюсь? Вы знаете, Проккьо вас до смерти боится. Когда вы пишете о нас, он тут же кладет мне на стол вырезки с отчеркнутыми красным карандашом абзацами. — Инженер звучно и искренно смеется. — Я счастлив принять вас в своем доме и очень сожалею, что приглашение вы получили не от меня лично.

Говоря это, он с симпатией поглядывает на Франку.

Паоло хочет ответить, но Данелли не дает ему рта раскрыть: взяв под руку, он уводит его по боковым аллейкам в дальний конец парка, где поменьше света. Паоло понимает, что инженеру совершенно наплевать, что хочет сказать собеседник. Он намерен кое-что сообщить, вот и все. Франка куда-то исчезла. За ними безмолвной кривой тенью тащится Проккьо.

— Видите ли, Алесси… позвольте называть вас так. Сейчас у вас весьма щекотливая ситуация. Мы готовимся к решительному шагу, который может принести большую пользу нашей экономике и дать кусок хлеба тысячам рабочих и техников по меньшей мере лет на десять. Наша военная промышленность накануне не только количественного, но и качественного скачка.

Они останавливаются посреди дикой лужайки в цветах — глазам больно от буйного пиршества красок. Bдали в свете прожекторов виднеется вилла с двумя фасадами — она словно парит в воздухе. Лицо, инженера как на фото, снятом против света — выражения не разобрать.

— Я знаю, что вы в дружеских отношениях с сенатором Парвало, который возглавляет в вашей партии отдел исследований и реформ, с депутатом парламента Марннетти и многими другими деятелями палаты депутатов. Последнее время по проблемам армии и военной промышленности ваша газета и лично вы занимали сдержанную позицию. Я бы хотел, чтобы вы поняли, как важна для нас критика, но критика конструктивная; так вот, я рассчитываю на вашу ответственность, которую вы проявляли до сих пор. Если некоторые детали будут для вас не вполне ясны, не задумываясь обращайтесь к Проккьо.

С этими словами он кладет руку на плечо секретаря, который, услышав свое имя, щурят свои выпученные от базедовой болезни глаза

— Проккьо, — продолжает инженер, мягко поглаживая плечо секретаря, — пользуется полным моим доверием. Любой его ответ все равно что мой ответ. В этой неказистой голове, — говорит он, а у Проккьо eще больше отвисает нижняя губа, что должно изображать улыбку, — скрывается мозг, который не все еще оценили по достоинству. А теперь я вас покидаю. Проккьо покажет вам дом и представит тех, с кем вы. еще не Знакомы. Мне надо отдохнуть: завтра на рассвете, вылетаю в Тегеран. Дела, дела…

Пожав Паоло руку, он направляется к вилле, где все залито ярким светом.

Паоло, несколько обескураженньй, остается наедине с Проккьо. Ему не дали даже рта раскрыть.

— Пойдемте, доктор, пойдемте. Бьюсь об заклад, что нашего винного погреба вы еще не видели. Если вы знаете толк в винах, вас ждет приятный сюрприз.

Проккьо тащит Паоло к дому, к небольшой двери, которой Паоло раньше и не заметил За дверью — узенькая и очень крутая лестница, словно вырубленная в туфе. После ослепительного сияния прожекторов здесь все кажется погруженным в полумрак. Ступая по мягчайшей ковровой дорожке и держась за поручень из толстого красного каната, они спускаются в подвал.

Сейчас, думает Паоло, он заведет меня в какой-нибудь тайник и отделает как следует.

Лестница кончается, и они оказываются в гроте. Такого огромного грота, широкого, высоченного, Паоло никогда не видал. Каменные стены, насколько хватает глаз, закрыты стеллажами с бутылками. Полусвет, приглушенные голоса. Народу здесь полно, но так просторно, что нет и намека на тесноту. Паоло ошеломлен. Проккьо стрит рядом и с довольным видом наблюдает за выражением его лица.

— Невероятно, правда? Этому гроту три тысячи лет, не меньше. А обнаружили его случайно, когда рыли котлован под фундамент. Пришлось немного повоевать с ведомством охраны исторических памятников — здесь были наскальные рисунки. К счастью, инженер… В общем, инспектор пошел на уступки, мы сняли плиты с рисунками и передали ему, после отого он нам уже не досаждал.

Как же далеко распространяется власть инженера, думает Паоло. Беспардонность этого человека переходит всякие границы. Паоло следует за Проккьо к одному из кабинетов, устроенному в огромном дубовом чане для ферментации вин; чану, должно быть, не меньше двух сотен лет. Высотой он метра три и вместителен как целая комната. Проккьо представляет журналисту нескольких гостей, мирно беседующих на уютных диванах. До его слуха доносятся знакомые имена заместителя министра, президента крупного кредитного банка. Паоло и Проккьо подсаживаются к гостям, перед ними тотчас же вырастает официант. Стоя в почтительной позе, он вопросительно смотрит на Проккьо, который сейчас совершенно не похож на подобострастного человека, каким он был еще несколько минут назад. Здесь он ведет себя как хозяин.

— Чем вас угостить? Позвольте, я выберу сам. Не возражаете?

Утопая в подушках, Паоло согласно кивает. Официант возвращается с двумя хрустальными бокалами, наполненными опалово-розовой жидкостью, Проккьо шепотом произносит незнакомое название. Истинный нектар: омыв небо, вино оставляет во рту невообразимо приятный аромат. Паоло смакует, стараясь не пропустить ни капли, полностью отдаваясь наслаждению.

— Знаете, даже синьорина Фульви сюда ни разу не спускалась. Инженер сам выбирает гостей, он знает, кто способен по достоинству оценить его подвалы.

Низкий, глуховатый голос Проккьо щекочет ухо. Сам он опустошил бокал одним глотком, После чего утер рукой выступившую в углах рта пену.

Паоло долгим взглядом смотрит на него, стараясь скрыть отвращение. Потом, бросив взгляд на часы, вскакивает.

— О, уже поздно, я искренне сожалею… Проккьо тоже поднимается. Внезапно он снова превращается в согбенного подобострастного слугу.

— Конечно, конечно. Позвольте я вас провожу.

Паоло отказывается, но тщетно. Наверху в глаза бьёт яркий свет. Проккьо остается на пороге «погребка».

— Здесь вы уже сами найдете дорогу, — говорит он. —

Рад был познакомиться. Я связан со многими вашими коллегами. Помните, что сказал инженер? если вам что понадобится, звоните мне. Вот… — Он протягивает визитную карточку. — Номер моего личного телефона… Звоните в любое время. — Он поворачивается и словно проваливается в недра, в свою стихию, которая, Паоло в этом уверен, и породила его — жирного, неопрятного и, если верить всемогущему Данелли, дьявольски умного.

Паоло, погруженный в свои мысли, закуривает сигарету и оглядывается по сторонам, ни на чем не задерживаясь. Неожиданно рядом возникает Франка.

— Что, тебя допустили в святая святых? — спрашивает она, кивнув в сторону дверцы. — А я все думаю, куда это ты пропал. Поздравляю… Ладно, пора ехать.

Проккьо и не собирался спускаться вниз. Выглянув из-за двери, он смотрит вслед удаляющемуся журналисту. У девушки, идущей за ним, на лице застыло странное выражение. Оставаясь в тени, Проккьо провожает их взглядом, пока они не скрываются за калиткой, Он бы ничего не пожалел, только бы услышать, о чем они сейчас говорят! Давно ли они знакомы? Что их связывает? Опасная парочка. Надо узнать о них побольше.

Когда Проккьо в задумчивости поворачивает к лестнице, на него накидывается лысый толстяк с противным голосом.

— Ну что, Проккьо, инженер вас предупредил? Вы все устроили как надо?

Проккьо с удовольствием прошел бы мимо, но останавливается и даже изображает некое подобие улыбки.

— Доктор Фалвелла… Хорошо ли провели вечер? Разумеется, я уже обо всем позаботился. Вы и ваша дама целую неделю будете нашими гостями…

Но толстяка этим не возьмешь:

— Инженер заверял меня, что нам закажут номера люкс, потому что в прошлый раз…

— Все правильно, уверяю вас, оснований для беспокойства нет, я уже сообщил в отель, и даже не в один… В Нью-Йорке, Вашингтоне, Лос-Анджелесе вас ждут самые лучшие номера «Хилтон».

— Ну тогда ладно, ладно.

Тучный синьор направляется к блондинке довольно вульгарного вида.

Вот она, его дама. Катитесь вы оба к такой-то матери, и ты, дерьмо, и твоя потаскуха, думает Проккьо, дрожа от ярости. Ублюдок. Сукин сын. Считай, тебе повезло, ты нам пока нужен. Но погоди, мы еще с тобой расквитаемся.

Фалвелла работает в крупной правой газете, на страницах которой освещает проблемы военной промышленности. У него дружеские связи в Пентагоне, и Данелли пользуется им, как пользуется вообще всеми, кто ему может быть нужен. Потому-то Фалвелла и имеет возможность раскатывать по всему миру — за счет фирмы, разумеется: в отчетах эти расходы вносятся в графу представительских. А Проккьо приходится играть при нем роль няньки. В последний раз, в Иране, этот тип накупил уйму серебра я дорогих ковров, и Проккьо был вынужден все оплатить, да еще с улыбочкой: «Какой пустяк, доктор, это же просто сувениры». Тогда его «дамой» была распутная рыжеволосая бабенка. Проккьо уверен, что дамочек к Фалвелле приставляет сам Данелли. Даже он, Проккьо, не посвящен во все дела инженера. Ну и пусть катятся к черту оба.

Сейчас его мысли занимают дела поважнее. Он понемногу приходит в себя и прячет все еще дрожащие руки в отвислые карманы вечернего костюма.

Паоло Адесси и Франка Фульви. С журналистом он, разумеется, сумеет поладить. Отношения с печатью у него всегда носили коммерческий характер. Дело лишь в цене. Журналистов он презирает, но без них не обойдешься. У этого тоже будет своя цена.

А вот девчонка… Тут Проккьо не знает, что и думать, с женщинами он всегда чувствует себя не в своей тарелке.

Появляется генерал Страмбелли; он один, и движением руки подзывает Проккьо к себе.

6

В похожем на утюг старом «ситроене» очень удобно. Рокот мощного мотора пробивается я салон, как сквозь вату, вот только Паоло предпочел бы, чтобы Дондеро немного сбавил скорость. Дондеро говорит, не отрывая глаз от дороги. Только один раз он на мгновение оборачивается и с еле заметной усмешкой бросает:

— Данелли затеял опасную игру. Похоже, он собирается сговориться с немцами через голову американцев. — И, не дав Паоло отреагировать, продолжает: — Мы узнали об этом от их человека из ИСТ14. Вот как дела делаются.

— А при чем здесь Данелли?

Паоло дремлет. Почти всю ночь они проговорили с Франкой в ее машине. «Завтра я переезжаю в квартиру отца», — сказала она ему на прощанье.

А в шесть утра за ним зашел Дондеро, тая что поспать удалось не больше двух часов.

— При чем здесь Данелли? Это я у тебя хотел бы спросить. Ведь не я, а ты у него был с Франкой Фульви вчера вечером.

Паоло ничему уже не удивляется, разговаривать ему сейчас неохота. В эти минуты Дондеро вызывает у него даже антипатию. Паоло уже начинает жалеть, что согласился с ним ехать.

— Куда мы, собственно, направляемся?

— В Геную. Ты что, не помнишь?

Паоло, расправив плечи, закуривает сигарету. Пока он принимал душ, Дондеро попросил разрешения куда-то позвонить, но ничего ему не объяснил.

— Что в Геную, мне известно, но куда именно? Мы поедем прямо на «Эндас»?

— В гостиницу. Там встретимся с нужными людьми.

Сказав это, он снова сосредоточивает внимание на дороге.

Но Паоло не сдается.

— Ты говорил что-то насчет Данелли, — упорствует Паоло.

— Дай мне сигарету. — Дондеро сбавляет скорость и немного расслабляется. Движение на автостраде не очень напряженное. — Видишь ли, об «Эндасе» нам почти ничего не известно. Но одно не подлежит сомнению: когда речь идет о предприятии с государственным участием, где пахнет военными заказами, обязательно ищи поблизости Данелли. Судьба подрядов решается на самом высоком дипломатическом уровне, а что касается вооружений, то тут инженер Данелли, можно сказать, итальянский полномочный представитель.

— И что дальше? — Паоло приходится вытягивать из собеседника каждое слово.

Дондеро пожимает плечами.

— Нам бы тоже хотелось знать что-нибудь еще. Слухи, давление сверху, гипотезы. То же самое, что у вас в газетах. У Данелли всюду есть своя рука, так что прежде чем ты до него доберешься, тебя непременно остановят. Вообще он опирается на христианских демократов, но заигрывает и с левыми. Не исключено, что тайком он прибегает к услугам фашистов. Человек особой породы.

Таких разговоров Паоло наслушался предостаточно. «Неприкосновенные», «исключительные», «вне всяких подозрений». А надо просто вытащить на свет Божий грязное бельишко и ткнуть их в него носом. Неприкосновенных нет, есть люди, к которым не хочется прикасаться. Весь вопрос в том, где спрятано грязное белье Данелли?

— Есть основания подозревать, что операция с немцами проводится через «Эндас». А единственный контракт «Эндаса» с немцами имеет отношение к производству «гепардов»…

Дондеро не договаривает фразы, но Паоло догадывается, что именно он хочет сказать. Если он передаст Дондеро содержание своей вчерашней беседы с Данелли, тот сможет получить факты, которых ему недостает. Но, сам не зная почему, журналист предпочитает этой темы не касаться. И так уже было сказано довольно много во время встречи с Маринетти. А что до гипотез, он и сам мастер их выдумывать. Чего ему не хватает, так это доказательств. Что ж, с этой точки зрения поездка в Геную может оказаться полезной. И он поудобнее устраивается на сиденье, с интересом поглядывая в окно.

Его не покидают мысли о Франке. Вчера ночью, в машине, девушка попросила, чтобы он рассказал ей все о разговорах с Данелли и Проккьо. «Я боюсь этого Проккьо», — призналась она. Паоло решил воспользоваться ее доверительным тоном и перевел разговор на Эмануэле: «Вы с ним дружите? Ты давно его знаешь?» Франка рассмеялась, но. не ответила, и он почувствовал себя круглым дураком. Но потом, вылезая у своего дома из машины, она сама заговорила о капитане: «В постели — если тебя именно это интересует — я с ним никогда не была. И не собираюсь». Потом добавила: «С тобой, между прочим, тоже». Паоло в ответ рассмеялся: «Раз уж заговорила об этом, значит, собираешься».

Девушка ушла разобиженная, а Паоло тут же пожалел о своей шутке.

Сам того не замечая, он клюет носом, пока Дондеро, легонько ткнув его локтем в бок, не показывает ему что-то за окном.

По обеим сторонам автострады через окраину Генуи мимо них проплывают огромные темные корпуса, пакгаузы, обширные навесы, ветка внутренней железной дороги. Это все — «Эндас». Издали разглядишь не много: весь комплекс, протяженностью шесть километров, обнесен высокой стеной со сторожевыми вышками через каждые сто метров и яркими, бросающимися в глаза надписями.

— Теперь тебе ясно, почему даже нам не удается толком узнать, что делается там, внутри?

Паоло с любопытством разглядывает главные ворота, наглухо запертые. Сонливость как рукой сняло. За сто метров до ворот дорогу перегораживает шлагбаум, в будке рядом с ним видны вооруженные охранники. То ли завод, то ли город, то ли казарма.

Дондеро что-то бормочет. До Паоло доносится: «Это будет нелегко».

Маленькая гостиница, перед которой Дондеро паркует машину, стоит на одном из холмов над портом. Они добрались сюда, основательно попетляв по узеньким переулкам. Поначалу Паоло кажется, что гостиница задавлена обступившими ее высокими зданиями, но, распахнув окно своей комнаты, видит, что перед ним как на ладони раскинулся залив.

Разбирая чемодан, он размышляет о Дондеро. Назначив ему встречу на девять вечера в одной из пригородных тратторий, тот сразу ушел. Паоло пытался было его задержать, но Дондеро решительно заявил:

— У меня сегодня еще одна встреча. Если я потащу тебя с собой, люди станут осторожничать, а нам надо узнать как можно больше. И не вздумай ни к кому приставать є вопросами об «Эндасе» и «гепардах». Если увидишь знакомых, говори, что собираешь материал, не имеющий ничего общего с нашим делом. Попробуем сначала окольные пути: идти напролом — значит дать им возможность подготовиться к встрече.

Паоло очень хочется послать его к черту и отправиться побродить около завода. Вся эта конспирация действует ему на нервы. Возможно, Дондеро уже располагает какой-то информацией, но, узнав о его визите к Данелли, еще не решил, можно ли откровенничать с ним.

Паоло вспоминает о своем генуэзском коллеге, с которым он познакомился несколько лет назад, когда готовил материал о нашумевшем кораблекрушении. Процесс по этому делу еще не завершен, через несколько дней судебные заседания должны возобновиться. Коллега охотно принимает предложение Паоло пообедать вместе.

За столом разговор идет о судовладельцах, о страховых полисах, жертвах, вдовах. Паоло слушает болтовню коллеги вполуха, старается говорить поменьше и с трудом удерживается от вопросов о «гепардах».

Вдруг генуэзский журналист, перестав на минуту жевать, спрашивает:

— Ты помнишь Гуараши?

Паоло чуть не поперхнулся. Ему с трудом удается сохранить безразличный вид.

— Гуараши? Какого Гуараши?

— Как это какого? Тмыже сам упомянул его в статье о смерти генерала Фульви. Полковник, который умер в Катании.

Паоло берет себя в руки.

— Прости, пожалуйста, но почему я должен о нем помнить?

Коллега громко смеется.

— Ну конечно, для тебя нет ничего важнее кораблекрушения. Ты же тогда сразу уехал. Впрочем, сообщения появились лишь в нашей газете, в разделе местной хроники.

— Какие сообщения?

Паоло понимает, что стоят ему пїроявить слишком большой интерес, собеседник замкнется, и потому изо всех сил старается, чтобы голос его звучал как можно естественнее.

— Ну как же. Сообщения появились примерно через месяц после гибели судна. Высказывались предположения, что на нем перевозили контрабандное оружие и что затопили его преднамеренно. В то время как раз поговаривали об «Эндасе» и об отправке оружия в Ливию. Гуараши работал я службе безопасности «Эндаса». Сначала он был майором карабинеров. Ходили слухи, что сам он из контрразведки и в этом деле тоже как-то замешан.

— Как же именно?

— Ну что я могу тебе сказать? О таких вещах никто ничего точно знать не может. Мы напечатали парочку резких материалов — хотели вытащить наружу эту историю с «гепардами» — и поставили вопросы, которые так и остались без ответа.

— Но почему тебе сейчас пришел в голову именно Гуараши?

— Говоря по правде, дело тут в одной моей приятельнице. Вернее, знакомой, — Джине Пешетто. Она занимается фотографией. Пару дней назад Джина пришла в редакцию и принесла несколько снимков. Она прочитала сообщение о смерти Гуараши и засыпала меня вопросами.

Паоло пожимает плечами, словно его лячно эта история совершенно не интересует, и снова переводит разговор на судебный процесс, на адвокатов гражданского истца, интересуется техническими деталями, пока не убеждается, что собеседник начисто забыл о Гуараши. Теперь у Паоло уже есть одна зацепка. Только бы о ней никто больше не пронюхал.

На встречу с Дондеро он является раньше назначенного, времени. В траттории несколько небольших залов и внутревний дворик с живой изгородью — везде пусто. Для начала Паоло заказывает вина. С места, которое он выбрал, можно наблюдать за входом, и, завидев Дондеро, Паоло делает ему знак рукой. Прежде чем сесть за столик, Дондеро — он привел с собой двоих незнакомцев — оглядывается по сторонам.

Журналиста он представляет просто как Паоло; его друзей зовут Джулиано и Антонио.

Паоло внимательно приглядывается к сидящим перед ним людям. С виду — рабочие или техники. Пока официант рядом, они говорят о всяких пустяках. Оба сразу перешли с Паоло на «ты», о работе пока — ни слова. Возможно, Дондеро не сказал им, что он журналист.

Лишь после ухода официанта Дондеро переходит к делу:

— Можете рассказать ему все, что рассказывали мне.

Джулиано откладывает салфетку и откидывается на спинку стула.

— Оскар Штиц, — говорит он. — Профессия — посредник, — добавляет Антонио. Он тоже положил вилку ж салфетку и откинулся на спинку стужа. Оба замолкают и некоторое время выжидательно смотрят на Паоло.

Паоло глядят на них, потомна Дондеро. У профсоюзного деятеля вид отсутствующий.

— Если мы играем в слова, считайте, что я проиграл. К такому имени я даже рифмы подобрать не смогу.

У Дондеро слегка дергается верхняя губа — при желании это можно принять за улыбку, но взгляд остается серьезным. По-видимому, главная роль в этом спектакле принадлежит его приятелям.

— Оскар Штиц, — говорит Джулиано. — Место рождения неизвестно. Местожительство неизвестно. Явился сюда с заплатами на заднице, «фиатом-универсалом» и чьим-то рекомендательным письмом к дирекции. Через месяц уехал на «мерседесе» с западногерманским номерным знаком и с шофером. А еще через два месяца «Эндас» получил в качестве аванса десять миллиардов лир на обновление оборудования и наладку новой поточной линии. На ее пуске присутствовал Оскар Штиц в шикарном костюме и с целой свитой важных персон. Проходит еще несколько месяцев, и Оскар Штиц появляется вновь. Два «мерседеса». Во втором, с дипломатическим номером, два толстых баварца. Их принимает сам президент «Эндаса». Они запираются в его кабинете и заседают три часа. А я конце года предприятие получает заказ на «гепарды».

— «Мистер пять процентов»… Ненасытная дрянь, сукин сын. И ведь исчез. — Похоже, Антонио всегда изъясняется таким телеграфным стилем.

Паоло прочищает горло. Дондеро приходит ему на помощь и объясняет:

— Контракт на производство «гепардов» министр подписал еще в октябре. Сделка сверхсекретная, немцы обошли американцев на полноздри. О том, что Италия вступает в эту махинацию и поручает производство машины по лицензии заводам «Эндаса», даже профсоюзам стало известно только за месяц до подписания контракта. Но фирма «Эндас» получила предварительные ассигнования — десять миллиардов лир для обновления оборудования — за целый год до принятия решения. Государственное участие сыграло в этом деле свою роль, согласен, ведь речь шла о кругленькой сумме. Только при чем здесь Оскар Штиц? Кто он такой? Официальные переговоры велись непосредственно с западногерманским правительством. Откуда вынырнул этот тип и куда он потом девался?

В разговор снова вступает немногословный Антонио. — Предварительные ассигнования — десять миллиардов. Фактические расходы — шесть миллиардов. А где еще четыре?

— Если с самого начала все принимает такой оборот, — поддерживает его Джулиано, — значит, общая сумма — триста миллирдов — только на бумаге.

— В октябре подписывают контракт, — продолжает Антонио, — а через два месяца на швейцарской границе задерживают одного из руководителей «Эндаса» с подозрительным чемоданчиком. Пограничники канителятся целые сутки. Тут — звонок из Рима, и его отпускают, да еще извиняются. Что было в чемоданчике, никому не известно. Через полгода у него отказывают тормоза на автостраде, и он разбивается. Капут. Похороны по первому разряду.

Эти двое — просто находка! Кое-что начинает проясняться, и Паоло, переглянувшись с Дондеро, спрашивает: — Так вы ничего и не узнали об этом самом Штице?

Джулиано мнется, поглядывает на приятеля. Дотом отвечает нерешительно:

— Да вроде бы мы видели его несколько дней назад вечером, перед отелем. Он садился в машину. Мы обратили на него внимание потому, что человека, который был с ним, мы приметили накануне в цехах. Это швейцарец, владелец электронной фирмы. Иногда он наведывается к нам, так как у него контракт с «Эндасом» на поставку систем наведения для самоходок; если не ошибаюсь, его фамилия Клошерон, а фирма его называется «Контрарм». Но мы не вполне уверены, что это точно был Штиц. Время идет, люди меняются.

— Как он выглядит?

Джулиано скребет ногтями подбородок.

— Ну как он выглядит… Трудно сказать. Не высокий и не низкий, не толстый, но и не худой, не молодой и не старый. Неопределенный какой-то. Раньше он был без бороды, а у этого жиденькая такая бороденка. Лет сорок. А может, тридцать пять или пятьдесят. Нет, фоторобот у меня не получится.

— Может, у него акцент? — спрашивает Дондеро.

— Разве разберешь? Говорил он правильно, без особого акцента. Как человек, который знает иностранные языки и много путешествует.

Ужин подходит к концу. Парням нечего больше добавить. Они поднимаются из-за стола, и Джулиано говорит, обращаясь к Дондеро:

— Где меня искать, знаешь. — Оба уходят, сунув руки в карманы.

Дондеро смотрит на журналиста.

— Итак, еще одна загадка, но на сей раз у нее есть имя.

— Если оно настоящее, — замечает Паоло, который не очень верит услышанному. — Мы не спросили у них о Гуараши.

— О Гуараши они ничего не знают, — говорит Дондеро и заказывает два стаканчика траппы. — Я пытался навести их на эту тему, но, сдается, Гуараши не очень-то показывался на людях.

— Итак, ты раскопал Штица, а я — Гуараши.

Этими словами Паоло хочет подчеркнуть, что теперь они работают вместе и что он никому ничем не обязан.

— У тебя есть кто-нибудь на примете?

— Одна женщина. Возможно, его любовница.

И он рассказывает Дондеро о Джине Пешетто.

7

У миниатюрной Джины Пешетто стянутые в узел белокурые волосы — из узла во все стороны выбиваются пряди. Голубые глаза, узкие бедра, большая грудь. На ней джинсы с коротко обрезанными штанинами и трикотажная майка, а поверх — весь в пятнах от химикатов белый халат с развевающимися полами. Да и сама Джина вся какая-то летящая: она стремительно двигается по лаборатории, уставленной шкафами и лампами на штативах, хватает и тут же ставит на место какие-то предметы, то зажигает, то гасит свет. И говорит, говорит.

Приход Паоло она принимает как должное, объяснения выслушивает, не задавая вопросов. Паоло, сославшись на разговор с генуэзским коллегой, поначалу ходит вокруг да около и не касается интересующей его темы; когда же он упоминает имя Гуараши, Джина останавливается перед ним как вкопанная и сразу же переходит на «ты».

— Мне уже тридцать семь, — Паоло не дал бы ей и двадцати пяти, — и я уже давно ни от кого не завишу; эта фотола6оратория — моя собственность, как специалист я пользуюсь хорошей репутацией и водить себя за нос не позволю. Так что советую не напускать тумана.

Паоло вынужден формулировать свои вопросы четче. Итак, сам он с Гуараши знаком не был, о его смерти услышал от одного офицера, который спустя несколько часов тоже умер. Ему захотелось узнать об этом деле подробнее, и вот ниточка, которую он распутывает, привела его в Геную — сначала на «Эндас», а теперь сюда, к ней.

Женщина долго смотрит на него, прищурив глаза и что-то прикидывая. Потом берет у него сигарету. Они садятся.

— Как он умер? — тихо спрашивает Паоло. — Если верить официальному сообщению, он покончил с собой. У себя в кабинете. Какая-то история с женщинами, векселями, долгами…

Джина не перебивает его.

Помолчав немного, она неторопливо, но старательно гасит сигарету. Этот жест как бы успокаивает ее.

— Чепуха, — говорит она наконец.

Затем встает и сбрасывает с себя халат, Паоло еще раз отмечает странный контраст, обтянутые короткими джинсами тощие ноги, вся ее фигурка подростка и грудь зрелой женщины.

— Да, я некрасивая, — говорит Джина, заметив его взгляд, — но и не такая уж уродина. Чудная, смешная — пожалуйста, но не уродина. Во всяком случае, Гуараши я нравилась. А он нравился мне. Я с ним жила целый год. С карабинером, представляешь? О нет, романом это, конечно, не назовешь. Я прекрасно понимала, что нужна ему для его работы. Но у нас с ним были родственные души. Я люблю свою работу, он любил свою, мы уважали друг друга. Самоубийство? Азартные игры, женщины? Чепуха. Гуараши был из тех, кто играет по самой высокой ставке. Но не на деньги. Играть ему приходилось для дела, и в этой игре не было ничего личного. Он ставил на собственную шкуру. Официально его работа считалась административной, подумаешь — внутренняя безопасность. Всякие там бумажки, досье на сотрудников, в общем, все в таком духе. Но я знаю, иногда он целыми ночами кого-то выслеживал, встречался с какими-то странными типами, что-то выяснял в банках. Однажды он пришел ко мне с вот такой резаной раной на спине: кто-то пырнул его ножом. А врача вызвать не разрешил.

Джина продолжает свой рассказ. Паоло понимает, что это исповедь. В словах женщины чувствуется боль, но впечатление такое, будто смерть Гуарашн не была для нее неожиданностью. Паоло перебивает ее, хотя ему и не хотелось бы этого делать:

— А что ты можешь сказать об Оскаре Штице?

— А, да. Оскар Штиц. Валерио называл его мистером Икс. Не один месяц потратил он на то, чтобы установить, кто этот человек и откуда к нам явился. По-моему, ему это удалось незадолго до того, как его вызвали в Рим и повысили в звании. Но мне он ничего не сказал. Не хотел, чтобы я слишком вникала в некоторые вещи. Говорил, что это опасно. Уж кто-кто, а он опасность чуял.

— Что ты хочешь этим сказать? Какое отношение может иметь Щтиц к смерти Гуараши?

Джина качает толовой:

— Не знаю. Сказала так, зря, не подумав. А может, и не зря. Есть одно обстоятельство, о котором я еще никому не говорила. Когда началась эта история с заказом на самоходки, Гуарашн устроил мне работу на «Эндас»: я должна была фотографировать всякие официальные акты, приемы. Валерио же отвечал там за безопасность, и ему ничего не стоило оформить мне пропуск. На многих официальных встречах бывали и Щтиц, и сопровождавшие его люди. А для Гуараши я должна была печатать лишнюю копию всех снимков.

Паоло не может скрытъ нервного возбуждения.

— Эти фотоснимки еще у тебя? Ты можешь мне их показать?

— Когда умер Валерио? — перебивает его Джина.

— Да с неделю назад. В прошлую пятницу.

— А тот, другой? Офицер, который тебе позвонил?

— В воскресенье. Но не все ли равно? Что ты хочешь этим сказать?

— В воскресенье после обеда я пришла в лабораторию, чтобы немножко привести ее в порядок. Я это делаю почти каждое воскресенье — в другие дни времени не хватает. Часов примерно в пять кто-то позвонил в дверь. Пришли двое в штатском, раньше я их никогда не видела. Они показали мне удостоверение секретной службы «Эндаса» и сказали, что у них там, в архивах фирмы, случилось короткое замыкание и много фотографий сгорело, потому им нужны все негативы снимков, которые я делала на «Эндасе». Я предложила им напечатать нужные фотографии, но сии ответили, что ждать им некогда, и администрация сама об этом позаботится.

— И ты отдала им все негативы? — спрашивает Паоло, не скрывая своего разочарования.

— Все. Я сложила их в коробку, и они унесли ее с собой. Когда сообщили о смерти Гуараши, я сразу позвонила в «Эндас», в бюро по внешним связям, и спросила, удалось ли им восстановить фотоархив. А они там словно с луны свалились. Тогда я спросила насчет короткого замыкания и пожара, но мне ответили, что никакого пожара не было и все фотоматериалы на месте. Они додумали, что я напрашиваюсь на новые заказы, и сказали, что к услугам посторонних лиц и организаций больше не прибегают, так как у них теперь есть своя лаборатория.

Паоло размышляет.

— Ты думаешь, Валерио Гуараши убили потому, что ему было что-то известно об этом самом Оскаре Штице? — спрашивает он.

— Я ничего не думаю, — отвечает Джина. — Только говорю, что Гуараши не из тех, кто кончает жизнь самоубийством. Я знаю, он целый год следил за Штицем, и меня он устроил на «Эндас», чтобы я фотографировала этого типа, а когда он умер, ко мне пришли и забрали все негативы.

— Почему же ты не обратилась в полицию?

— Я не знаю, действительно ли те двое, что приходили, из «Эндаса». Но удостоверения, которые они мне показали, были подлинными. Я же фотограф: если бы фотографии на удостоверениях переклеили, я бы сразу заметила. Они пришли официальна Кто их прислал, не знаю, но в том, что это официальные лица, я могу поклясться. Так о чем мне было сообщать в полицию? И потом, у меня свои заботы. Я столько лет вкалывала, пока не обзавелась лабораторией. Гуараши занимался трудным и опасным делом. На кого он работал? Не знаю и знать не хочу. По-моему, тебе тоже с ними лучше не связываться.

— Погоди. Если бы я принес тебе фотографии, ты могла бы узнать Штица?

Джина удивленно смотрит на него и вдруг начинает смеяться. Смех у нее напряженный, нервный.

— Да ты, выходит, ничего не понял. Фотографий больше нет. Или ты думаешь, что явишься на «Эндас», сунешь им под нос свою журналистскую карточку, а они вынесут на подносе фотографии, которые тебе нужны?

При встрече Паоло излагает эту историю вкратце, ничего не скрывая от Дондеро. Он понимает, что профсоюзного деятеля смерть Гуараши и Фульви не очень интересует. Для него главное — махинация с военными заказами. И действительно, едва услышав про расследование Гуараши и про пропажу фотографий, тот набрасывается на Паоло.

— А я что тебе говорил? Грязное дело. Кое-кто нажил на нем кучу миллиардов. И не исключено, что сейчас они собираются повторить махинацию. Этого Штица надо бы выследить. Не может же он раствориться в воздухе!

Настроенный менее оптимистично, Паоло говорит:

— Но мы не знаем даже, как он выглядит.

— Пока не знаем. Но на «Эндасе» фотографии должны сохраниться. Эта женщина, как там ее? Ну, Джина, она же сама тебе сказала, Там явно блефовали: пожара никакого не было, все архивы на месте.

— Что ж, отлично. Сегодня же пойдем туда, представимся и попросим, чтобы нам дали самый лучший портрет Штица, а еще лучше — два: анфас и в профиль… Если эти типы побывали у Джины, ясно, что они позаботились о том, чтобы снимки исчезли и из архива.

— А может, и нет, — вдруг они думают, что никому до них не добраться?

Паоло не отвечает — он уже действует: поднимает трубку и звонит своему редактору.

— Какого черта ты сидишь в Генуе? — первым делом спрашивает Бьонди.

Паоло коротко излагает суть дела. О фотографиях он умалчивает, лишь в общих чертах обрисовывает историю Гуараши и его расследования связи некой таинственной личности с «гепардами».

— Да, имей в виду: я приехал в Геную, чтобы написать о судах, плавающих под чужим флагом, и вернусь с готовым материалом.

— Что это значит?

— А то, что мне нужна «крыша».

— Ладно. Я поставлю твой материал в план. Генуя, суда с контрабандой. Только держи меня в курсе.

Теперь, думает Паоло, остается только ждать. А сколько еще нужно сделать! Еще раз побывать у Джины Пешетто, расспросить людей, позвонить Франке. Но вместо этого, прихватив с собой книгу, он устраивается в гостиничном холле. В руках у него последний роман Джона ле Kappe. Смешно даже.

Дондеро с помощью Антонио и Джулиано все уже организовал. План рискованный, но они надеются, что дело выгорит. С некоторых пор служба внутренней безопасности «Эндаса» почему-то стала не столь бдительна. Бывший полковник, которого несколько лет назад перевели сюда из армии сначала в качестве консультанта, а потом назначили начальником службы безопасности, поспешно уложил чемоданы и вернулся в Рим. Вместе с ним уехали еще двое, но ни на одно из трех освободившихся мест пока никого не взяли. Ходили слухи, что причина «утечки кадров» — реорганизация секретных служб. Но слухи эти вскоре прекратились. Во всяком случае, последнее время несколько ослаб надзор, дисциплина служб безопасности расшаталась. Дондеро и его друзья хотят этим воспользоваться.

Проникнуть на завод тоже не составляет особого труда. Нужно только дождаться часа пик, когда приходит смена и людской поток захлестывает проходные. На заводе уже ждут профсоюзника, и в одной из проходных на его имя оставлен пропуск. Дондеро подает вахтеру свой старый документ с фотографией, на которой он мало похож на себя: короткая стрижка, нет усов. Вахтер, лишь мельком взглянув на документ, откладывает его в сторону, чтобы вернуть, когда Дондеро будет выходить с завода.

План, в сущности, предельно прост. Дондеро останется на заводе, а кто-то из его друзей заберет удостоверение. Самое трудное — выбраться с завода, когда фотографии уже будут у него в руках. Он рассчитывает смешаться с толпой рабочих ночной смены: ему придут на помощь Антонио и Джулиано и как-нибудь отвлекут вахтеров, которые к тому времени тоже сменятся. Если номерне пройдет, Дондеро прикинется дурачком и, передав фотографии товарищам, заявит, что ему стало плохо, он задержался и не смог вовремя забрать свое удостоверение. Ему, конечно, не поверят, но что с ним могут сделать? Не исключено, что придется устроить небольшой скандальчик — ведь он, Дондеро, как-никак представляет федерацию металлистов.

План рискованный, но не слишком.

Дондеро никогда не бывал на заводе, и, несмотря на его пропуск, никто, конечно, не станет знакомить чужака с расположением цехов. У проходной его уже дожидаются служащий из дирекции и представитель заводской комиссии, которого Дондеро сознательно не поставил в изаестность о своем визите. Они водят Дондеро по столовым, раздевалкам, залам для заседаний. Представитель администрации извиняется: директор на совещании и не может принять Дондеро, но он лично — в полном его распоряжении. Дондеро не ожидал, что его будут неотступно опекать, от этого типа просто невозможно отвязаться: скорее всего, он из службы безопасности. А может, и нет, может, он просто чинуша, аккуратно выполняющий поручение. Увидев наконец идущих навстречу Антонио, Джулиано и еще двух членов заводской комиссии, Дондеро облегченно вздыхает. Представитель администрации явно недоволен, когда ему намекают, что члены комиссии хотели бы поговорить о своих профсоюзных делах с представителем федерации металлистов без свидетелей; но время позднее, его трудовой день давно закончен, и если рабочие потом сами проводят Дондеро…

У Паоло просто сил нет больше ждать. Уже перевалило за полночь; Дондеро находится на заводе добрых семь часов. Паоло заглянул к своему коллеге в редакцию местной газеты и мается здесь от нетерпения. Он трижды звонил в гостиницу. Нет, синьор Дондеро еще не возвратился, что ему передать? Паоло и сам бы помчался на «Эндас», но завод за городом, да еще в запретной зоне. Не может же он прогуливаться там на меду у охранников. Где искать Антонио и Джулиано, он тоже не знает.

От неожиданного грохота в окнах задребезжали стекла.

— Что это? — вздрагивает Паоло.

— Наверное, газовый баллон взорвался. А может, очередное покушение, — пожав плечами, говорят его приятель-журналист и кричит молодому репортеру из ночного выпуска:, — Узнай у пожарников и позвони в квестуру.

Паоло охватывает страшное предчувствие. Репортер вскоре возвращается.

— Оки говорят, что все спокойно, — сообщает он.

— Как это «все спокойно», когда так рвануло? — сомневается приятель Паоло.

— Я просил, чтобы проверили, мне это тоже показалось странным. Но вроде бы ничего ни случилось. И карабинеры молчат.

— А в больницы ты звонил? — спохватывается Паоло. Его коллега сразу вскакивает.

— Черт побери, ты прав! У меня еще и приятель дежурит сегодня на «скорой».

Низко склонившись над телефоном, журналист тихо с кем-то разговаривает, записывает что-то в блокнот.

Положив трубку, он обращается к Паоло. Лицо у него растерянное.

— На «Эндас» срочно вызвали две машины «скорой помощи». Дежурным в больнице не удалось узнать, что там случилось. Машины уже выезжают.

— А ну, давай скорее!

Паоло буквально выдергивает своего коллегу из кресла. Пока они сбегают по ступенькам, генуэзец сыплет проклятиями.

— Когда у них что-то происходит, нам никогда не дают знать. Даже в полицию и в магистратуру не сообщают. Черт бы их побрал вместе с их проклятой внутренней безопасностью, пропусками и дурацкими военными тайнами. Но на сей раз мы их причешем, голубчиков!

У редакционной проходной он останавливается и звонит по внутреннему телефону:

— Отдел хроники? Найдите-ка мне быстренько фоторепортера и направьте его на «Эндас». Нет. Что там случилось, не знаю, знаю только, что им потребовались две машины «скорой помощи». Поторопитесь, я уже еду.

Они садятся в машину, и приятель Паоло изо всех сил жмет на газ. К заводу они подъезжают одновременно с машинами «скорой помощи». Видно, как по заводской территории мечутся люди в форме службы внутренней безопасности. Машины «скорой помощи» пропускают, журналистов задерживают.

Коллега Паоло нервничает, кричит, размахивает своей карточкой.

— Мне необходимо поговорить с директором, — кричит он, но его никто не слушает.

В глубине заводского двора полыхает пожар. Обе машины «скорой помощи», проехав немного, останавливаются, санитары вытаскивают носилки. Один из врачей яростно спорит с каким-то офицером, доказывая, что ему надо подъехать поближе к месту происшествия. До Паоло долетают слова офицера: «…бомба… опасность нового взрыва… их принесут сюда».

Врач все еще что-то доказывает, но тут подкатывают два заводских пикапа. У ограды и вокруг машин собираются рабочие ночной смены.

На глазах у Паоло из пикапов вытаскивают два тела, закутанных в прогоревшие одеяла. Оба мужчины. Один изуродован до неузнаваемости: обезображенное взрывом лицо в крови; другой тоже весь залит кровью. Когда его кладут на носилки, Паоло узнает густую шевелюру, усы. С разинутым в крике ртом он начинает продираться сквозь толпу, но тут же сгибается от сильного удара локтем в живот.

Чьи-то мускул истые руки помогают ему распрямиться.

— Вам плохо?

Паоло встречает взгляд Джулиано. На его осунувшемся лице выражение суровой решимости.

— Иди отсюда, быстро! Уходи! — шепчет рабочий. Внимание всех присутствующих приковано к носилкам. — А… — начинает Паоло, но спросить не решается.

— Дондеро пока жив. Антонио убит. Не высовывайся. До завтра. Увидимся в траттории.

С этими словами Джулиано исчезает в толпе.

8

У Паоло дрожат руки, желудок сводят спазмы. Смочив полотенце, он с силой трет им лицо. Голова должна быть свежей — ему надо думать, думать. Достав из холодильника маленькую бутылочку виски, он двумя глотками опустошает ее. В горле жжет, но тошнота прошла. Ему и раньше случалось попадать в критические ситуации, собирая «взрывоопасные» материалы, но тогда он был как бы сторонним наблюдателем. На этот раз все обстоит по-иному. Он решает в любом случае идти до конца, но действовать осторожно. Надо выиграть время. Разузнать побольше, поговорить с Маринетти, заручиться поддержкой своей газеты. Позвонить Бьонди? Тогда он рискует навлечь беду на Дондеро, да и сам может влипнуть. До чего гнусная история, черт побери!

Направить их по ложному следу? Это он может. Паоло садится на кровать, ставит пишущую машинку себе на колени. Разве он приехал в Геную не за тем, чтобы написать статью о судах, плавающих под чужим флагом, о «морских извозчиках», о кораблекрушении? Закрыв глаза, он пытается вспомнить все, что рассказал ему коллега из генуэзской газеты. Гибель судна, судебный процесс, семьи погибших моряков, адвокаты, подозрения… Сто двадцать строк. Хватит, пожалуй. Внизу он ставит подпись и добавляет: «Продолжение следует». Затем примечание для Бьонди. Всего два слова: «Опубликовать обязательно». Хорошо, если он догадается. Прежде чем покинуть номер, Паоло торопливо чиркает кое-какие заметки в своем блокноте — в сущности, то, о чем он уже сообщил в своей корреспонденции — и кладет блокнот на тумбочку на видное место.

Внизу за конторкой дремлет ночной портье, но, когда он видит ассигнацию в пять тысяч лир, сон с него мгновенно слетает. Не позаботится ли он о том, чтобы эта статья была передана по телетайпу в римскую газету? Паоло будет очень занят, возможно, даже не сможет вернуться в отель. Если на его имя придет корреспонденция, нусть положат в его ящик. Расплывшись в улыбке, портье заверяет, что сделает все в лучшем виде. Паоло оставляет ключ от номера на стойке, и, пока портье вешает его на крючок, быстро направляется к выходу. Однако, не дойдя до двери, юркает в небольшую гостиную рядом с холлом и там замирает в темноте за шторой. Все в порядке, портье ничего не заметил: сквозь щелку видно, как он снова усаживается на свое место и закрывает глаза.

Если Паоло прав, ждать придется недолго. Осмотревшись, он понимает, что это холл, где обычно смотрят телевизор, и, стараясь не шуметь, садится в одно из кресел. Здесь его никто не увидит.

Они являются примерно через час. Двое, между тридцатью и сорока. Оба подтянуты и сосредоточены. У портье при виде удостоверения сонливость как рукой снимает. — Вызвать администратора? — спрашивает он, почуяв неладное.

— Не надо, — отвечают ему четко и твердо, но не грубо. — Где номер синьора Дондеро?

Портье бросает взгляд на ключи, я глазах его заметна растерянность.

— Видите ли, в номере его сейчас нет.

Один из пришедших протягивает руку за ключом и выразительно молчит. Растерянность портье длится недолго.

Минут через пятнадцать оба агента возвращаются в холл. Они несут чемодан Дондеро.

— Можете не беспокоиться, — говорит тот, что постарше, возвращая ключи портье, — этот человек не вернется. Я сам оплачу счет, приготовьте его.

Паоло продолжает наблюдать за стоящими к нему спиной агентами. Руки у него холодеют от напряжения.

Пока тот, что постарше, расплачивается, второй, прежде молчавший, небрежно роняет фразу, от которой у Паоло перехватывает дыхание

— Синьор Дондеро приехал сюда один?

Портье сдвигает брови: заметно, что он колеблется. Неприятностей ему, конечно, не хочется. Но агенты свое дело знают.

— Кто он?

— Вообще-то трудно сказать, были ли они вместе. Я только видел, как они разговаривали, и прибыли оба в один день.

— Имя.

— Журналист, Алесси. Из Рима.

Спины у обоях агентов напрягаются.

— Он здесь?

— Нет, вышел. Совсем недавно. И еще сказал, что не знает, вернется ля утром. Вот, оставил мне корреспонденцию, которую я должен передать на телетайп: сам он очень, занят.

Когда тот, что постарше, протягивает руку — точно как за ключом Дондеро, — Паоло переводят дыхание. Портье колеблется, но агент говорит:

— Никаких проблем. Мне нужно только взглянуть.

Агент пробегает глазами листки, я по его лицу видно, что он в замешательстве. Поджав губы, он показывает листки своему напарнику.

— Ключ, — требует он решительно, и портье тотчас выполняет приказ. — А ты оставайся здесь, — бросает он второму, направляясь к лифту.

Паоло, вынужденному сидеть в темном холле, зверски хочется курить. Сказывается напряжение, накопившееся за день. Краем уха он слушает, как второй агент выпытывает у портье какие-то подробности, но его это не очень волнует: свой ход он уже сделал. Если ход удачный, значит, у него будет несколько дней передышки. В противном случае…

Первый агент возвращается.

— Пошли, — слышит Паоло. — Нечего здесь время терять. Скажем, чтобы завтра организовали проверку.

Они выходят, а Паоло с облегчением засыпает в своем кресле.

Будит его шум лифта. Во рту ужасная горечь. Пока его не заметили, он тихонько выскальзывает на улицу. Ему нужно выпить кофе. Немедленно. И умыться. Еще очень рано, улицы почти пусты, в кафе только собираются поднимать жалюзи. Он проглатывает две чашки кофе и ополаскивает лицо над фонтанчиком в каком-то переулке.

Паоло чувствует, что влип, и сам виноват во всем случившемся. Не встреться он с Дондеро, тому не пришла бы в голову эта безумная затея. Наверное, следовало отговорить его, ведь можно было попытаться добыть нужную информацию другим способом.

Он понимает, что лучше всего тотчас уехать в Рим и рассказать обо всем в редакция или даже написать в газете: пусть бомба разорвется. Но тогда он раскроет карты и погубит Дондеро окончательно. Эх, Дондеро, Дондеро.

Паоло спешит к газетному киоску. В местной газете сообщение о несчастном случае (именно так они и написали) занимает правую колонку на первой странице. Почти ничего нового из этого сообщения он не узнает. Имена не названы, Дондеро и того, кто был с ним, именуют двумя рабочими с завода «Эндас». Дондеро жив, но пока в коматозном состоянии и находится в больнице под охраной. В своем комментарии «Эндас» высказывает предположение, что это был акт саботажа. Пока не известно, жертвы или преступники эти двое, документов при них не обнаружено, а погибший обезображен до неузнаваемости. Поскольку все произошло на предприятии, выпускающем вооружение, к расследованию привлечена военная разведка. Часть архива компании в результате взрыва бомбы и пожара уничтожена.

Паоло несколько раз перечитывает сообщение, подписанное его генуэзским коллегой, пытаясь найти что-то между строк. Это не так уж трудно. Либо ребята оказались в архиве случайно именно тогда, когда взорвалась бомба, которая должна была уничтожить улики, либо их там обнаружили и одним выстрелом, можно сказать, убили двух зайцев. В любом случае след потерян. Больше того — он вел в западню.

Паоло идет пешком в лабораторию Джины Пешетто. Агентов он замечает еще издали. Двое мужчин в белой «джулии» с антенной на крыше. У одного в руках фотоаппарат. Со спины они похожи на тех, в гостинице, которые приходили уничтожить следы Дондеро. Паоло быстро поворачивает назад. Итак, западня. До чего же быстро они действуют. Зато теперь ясно, что он на верном пути. Оскар Штиц, «гепарды», взятки. Только кто же этот Оскар Штиц, черт побери?!

Когда Паоло приходит в тратторию, Джулиано уже ждет его за одним из угловых столиков. Он один. Поздоровавшись кивком, Паоло садится напротив.

Журналист чувствует себя не в своей тарелке, не знает, с чего начать.

— Тот, второй, действительно был Антонио? — спрашивает он наконец.

Джулиано утвердительно кивает. Он водит вилкой по тарелке, но ничего не ест.

— Сейчас разыскивают тех, кто им помогал.

— Я знаю. — Паоло рассказывает о двух агентах в гостинице. Что за домом Пешетто тоже ведется слежка, он умалчивает. Чем меньше Джулиано будет знать, тем лучше для него. — Думаешь, они и до тебя доберутся?

— Если меня в чем-то подозревают, то просто постараются найти предлог, чтобы подвести под увольнение. Вот и все, — мотает головой Джулиано.

Вот и все, вот и все… Да, дела…

— Как Дондеро? Тебе что-нибудь известно?

— Может, он еще и выкарабкается. Может быть… Но нескоро, — говорит Джулиано, медленно прожевывая мясо. Паоло видит, какое усилие он делает над собой, чтобы проглотить. — Ты тоже закажи что-нибудь, а то на нас обратят внимание. Не знаю, что и думать. У меня есть приятели в больнице, они говорят, что его пока держат в реанимации. Очень много крови потерял. Кто он, им неизвестно, а я говорить не стал. — Джулиано смотрит на Паоло. Глаза у него, как два уголька, в них ярость и боль. — Дондеро бомбой оторвало ногу, ее нашли метрах в тридцати. Еще у него внутреннее кровоизлияние. — Лицо у Джулиано бледное, осунувшееся. — Я воевал в горах. И вот теперь, почти через сорок лет, на моих глазах людей снова убивают. Все было подстроено, их ждали. Паоло берет его за локоть и спрашивает:

— Почему ты думаешь, что их ждали?

Джулиано понемногу приходит в себя. Он наливает себе вина и медленно пьет.

— В помещениях, где хранятся архивы, — говорит он, — всегда есть охрана. А вчера ночью там никого не было. Мы и обрадовались. Дондеро и Антонио пробрались туда, и ни у кого из нас не возникло подозрений. Меня послали следить за конвейером. Там у нас узкоколейка, которая проходит как раз под окнами заводоуправления. Люди из службы безопасности появились неожиданно. Они велели мне убраться в цех и даже остановили конвейер. Мы голову себе ломали: что такое могло случиться, и вдруг — взрыв. Подойти поближе не дали. «Пока не прибудут пожарные», — говорили они. А пожарные прибыли только тогда, когда большая часть архивов была уничтожена. Я наблюдал за всем издали. И ничего не мог сделать. Ничего. Я видел, как их вытащили, погрузили, словно кули, в два фургона. Что было дальше — сам видел.

Паоло был готов ко всему, но рассказ Джулиано буквально потряс его. Да, они недооценили противника. Следовало ожидать, что он будет действовать жестоко и решительно. А они — дилетанты, жалкие безмозглые дилетанты. Уж если у Фульви и у Гуараши ничего не вышло!

— Ты ничего и никого не знаешь. Держись спокойно. Если тебе что-нибудь станет известно, предупреди или оставь записку в редакции. — Паоло вскакивает со стула.

— Будь осторожен. Не стоит рисковать жизнью ради какой-то статьи.

— Разве дело в статье? — отвечает Паоло. И это правда.

Они расстаются без рукопожатия. Только сейчас Паоло замечает, насколько Джулиано старше его. Да, он ведь воевал. Поколение Паоло выросло, не изведав горя и тягот войны, теперь наступает его черед.

9

Паоло в кабинете у Бьонди; беседа идет за закрытой дверью.

Главный редактор стоит к нему шиной и смотрит в окно на закат.

— Ты, вероятно, недостаточно хорошо разобрался в обстановке, — говорит он, указывая на разложенную на столе газету. — Читал ночной выпуск?

Паоло настораживается.

— Нет, я был в дороге. А что?

— Компания «Эндас» опубликовала коммюнике, в котором утверждается, что это саботаж. Опознаны оба — и Дондеро, и тот, второй, из заводской комиссии. Дондеро в больнице под стражей. Следователь пока не выдал ордера на арест, но за этим дело не станет.

— Абсурд. Я же говорил тебе, что он здесь ни при чем. — Паоло вдруг охватывает паника; сам того не замечая, он срывается на крик.

— Послушай, — объясняет Бьонди, глядя ему в глаза, — я журналист, и мне нужны факты. Факты же могут в равной мере подтвердить то, что утверждаешь ты, и то, что говорят они. — В раздражении он плюхается на стул. — Как же ты, черт возьми, не понимаешь? Да тут грандиозная провокация. Что им стоит теперь впутать в это дело и тебя, и нашу газету? Ладно, мы организовали тебе «крышу». Ты ездил в Геную, чтобы написать статью о контрабандных судах. Статью мы напечатали. Но достаточно ли этого? Ты был там с Дондеро, и кто может поручиться, что он тебя не заложил?

Пабло нужно разобраться в ситуации, но мысли у него разбегаются.

— Ну а Штиц? А Джина Пешетто?

Бьонди качает головой.

— Штиц? Пока это призрак, о котором знаешь только ты. Ты уверен, что твоя Джина согласится дать свидетельские показания? Да и против кого?

За окном багровые мазки заката постепенно угасают, солнце уже так низко, что отсюда его не видно. Паоло чувствует себя совершенно измочаленным: костя у него до сих пор ноют после ночи в гостиничном кресле. Его взгляд скользит по картинам на стенах, по лицу Бьонди.

Главный редактор распахивает дверь.

— Забудь об этом деле, — говорит он. — Хотя бы на время. Приступай к работе или возьми отпуск на несколько дней. В общем, решай сам, но постарайся не нарываться на неприятности.

В отделе — час пик. На столе заведующего скопилась груда статей спецкоров и сообщений телеграфных агентств.

— Давай помогу, — говорит Паоло и берет пару корреспонденций, которые надо просмотреть и отредактировать. Его стол завален старыми телетайпными лентами и газетами; он сбрасывает все прямо на пол. Остальные сотрудники удивленно поглядывают на Паоло, но молчат: каждый сходит с ума по-своему.

Примерно через час раздается телефонный звонок. Одни из коллег снимает трубку и, прикрыв ее рукой, обращается к Паоло:

— Это тебя. Какая-то Франка.

Паоло почти бессознательно мотает головой:

— Меня нет, я еще не приехал, говори что хочешь.

— К сожалению, его сегодня никто не видел. Нет, когда вернется, не знаю. Если вам вадо что-нибудь ему передать, я соединю вас с секретарем редакции. — И, положив трубку, замечает: — Ничего не сказала.

Паоло поднимается.

— Пожалуй, я действительно возьму несколько дней в счет отпуска.

— У тебя неприятности?

Наверное, у него все написано на лице. Паоло не отвечает и делает неопределенный жест, который можно истолковать как угодно.

Собственная квартира кажется ему теперь тесной, неустроенной. Случайная мебель, сваленные на полу книги, громоздкая кровать посреди спальни, одежда на прибитых к стене старых вешалках — раньше вое это давало ему ощущение свободы. Сбросив туфли, он падает на постель И сразу же проваливается в глубокий сон.

Просыпается он от яркого света: забыл опустить жалюзи, и солнце заливает кровать. Одежда на нем пропиталась холодным липким потом. Проспал он достаточно, но отдохнувшим себя не чувствует. Не взбадривает даже душ.

Паоло надевает халат. Этот ужасный шелковый халат, на спине которого вышит огромный дракон, ему привез из Японии коллега. Паоло надевает его, лишь когда остается один. Он готовит себе завтрак и тщательно накрывает стол. Завтрак для него — ритуал. Хлеб с маслом и медом, кофе, омлет из двух яиц. Эту маленькую роскошь он позволяет себе с той поры, как стал жить один. Дома, у родителей, к завтраку подавался только кофе с молоком: много молока, мало кофе. Кофе вредит здоровью, утверждала мама. Завтракает он не спеша.

Потом выходит за газетами, выпивает еще чашечку кофе в баре на первом этаже своего дома, по пути перекидывается парой фраз с сапожником, багетчиком, переплетчиком. По ночам здесь работает еще и кондитер. Паоло живет в старом римском квартале, где жители знают друг друга и здороваются при встрече, где пахнет стариной и чем-то знакомым, родным, где в траттории можно положиться на совет хозяина и не заглядывать в меню. Кто знает, долго ли еще так будет. Безродные толстосумы скупают и перестраивают старые дома; из окон с латунными переплетами видно, как приходят в упадок старые улочки.

Все разрушается.

Лишь возвратившись домой он заглядывает в газеты. Садится в любимое кресло — огромное, кожаное, с подставочкой для ног. Два воскресенья Паоло приглядывался к нему на рынке подержанных вещей у Порта Портезе, а когда принял окончательное решение, вскочил в пять утра, опасаясь, что кто-нибудь уведет у него кресло из-под носа. В дверь оно не пролезало, пришлось втаскивать через окно.

Генуэзскому покушению газеты отводят еще довольно много места. А Дондеро, оказывается, фигура: его отец — большая шишка в каком-то министерстве. Только сейчас Паоло узнает, что Дондеро — генуэзец и не женат. Хоть какое-то утешение. Все это время он тщетно пытался отогнать от себя мысли о жене и детях погибшего Антонио.

Паоло обеспокоен реакцией некоторых консервативных газет. Оказывается, Дондеро еще студентом университета симпатизировал левым экстремистам и даже участвовал в стычках с полицией. Вообще-то эти газеты высказываются с оглядкой, но свою линию проводят очень хитро и тонко. Много места уделено высказываниям людей, связанных с государственной промышленностью. Кое-кто намекает на проникновение экстремистских групп в профсоюзы, на опасные симпатии, дающие себя знать в федерации металлистов, и даже на попустительство властей.

Паоло не ожидал, что эту историю используют таким образом, но теперь понимает — удивляться нечему. Он снимает трубку, чтобы позвонить Маринетти, но тут же опускает ее на рычаг. Может, это паранойя, но в нынешнем положении он не имеет права на легкомысленные поступки. Тем двоим, которых он видел в генуэзской гостинице, его имя известно, а поскольку сомневаться в их умении работать не приходится, вполне возможно, что за ним уже следят, а телефон прослушивается.

Лучше позвонить Марии. Оказывается, она уже вернулась.

— Два дня звоню и все никак тебя не застану. А в редакции мне не пожелали сказать, где ты, — упрекает она его. Но не сердито.

— Давай встретимся, — говорит Паоло, испытывая неодолимое желание немедленно увидеть Марию. — Завалимся куда-нибудь на всю ночь.

— А как же дети?

— Оставь их у свекрови.

— Ах ты, эгоист, — смеется Мария.

— Полакомимся рыбкой. Поедем во Фьюмичино. — Паоло чувствует потребность в широком жесте.

Хозяйка ресторана на молу знает Паоло. И Марию тоже; наверное, думает, что это его жена. Она без конца говорит о своих детях, о новых школьных программах. Марии тоже хочется поговорить о своих ребятах, но она боится поставить Паоло в неловкое положение.

Мария смотрит, как он расправляется с лежащей на тарелке рыбой, препарируя ее, словно хирург, точными, расчетливыми движениями. Я боюсь его, думает она. Никогда раньше она не признавалась себе в этом, но именно такое чувство внушает ей сейчас Паоло. И его профессия, благодаря которой он знает уйму всяких вещей, знаком со множеством людей; и его столь непрочное настоящее и такое же неопределенное будущее; и то, что ест он не тогда, когда ест она, спит не тогда, когда спит она, потому что его жизнь никак не согласуется с порядком вещей, к которому привыкла Мария. Ее огорчает, что из-за всего этого ей приходится сдерживать свои чувства.

Потом они долго гуляют по пристани, и она время от времени берет его руку в свою. Паоло показывает ей лодки — широкие, пузатые, с высокими бортами, и другие — с глубокой осадкой, в очертаниях которых есть что-то старинное; рассказывает ей о бимсах, вантах, булинях. Мария слушает. Для нее слово «море» всегда ассоциировалось только с йодом — врач находит его полезным для детей.

Хоть она многого не понимает, ей все равно интересно, потому что, рассказывая о лодках, Паоло становится ласковее, и она может держать его за руку.

Потом они садятся на швартовый кнехт покурить. Оба довольны — и своей близостью, и свежайшей рыбой, и сухим вином, которое Паоло выбирал с такой придирчивостью, и лесом мачт, лениво покачивающихся перед ними. Местный портовый рабочий здоровается: Паоло часто видит его здесь, иногда они подолгу беседуют.

— Я взял отпуск на несколько дней, — только сейчас признается он Марии.

Когда Паоло открывает дверь, перед ним стоит Франка.

— По-моему, ты просто трус. — Эти слова звучат не как упрек, а как констатация факта. — Мне надо с тобой поговорить, — бросает она, проходя в комнату. Но говорит не Франка, говорит Паоло. Девушка внимательно слушает его, устроившись на полу на двух больших диванных подушках. И вот, пожалуйста, такой «комплимент».

— Ну, конечно, у тебя все либо трусы, либо герои! Умная какая! Главное, всегда быть уверенной в собственной правоте. Может, ты мыслишь и прогрессивно, но у тебя привычка делить все на белое и на черное, на «да» и «нет», — говорит Паоло, пожимая плечами и подливая себе в стакан.

Девушка не теряется.

— Зато ты — не черный и не белый, а серый, — говорит она. — Тебе когда-нибудь приходило в голову, что кроме серятины существует и что-то другое?

Что-то другое… Море, парусник, ветер, уносящий тебя вдаль. Паоло отгоняет от себя прекрасное видение. Возможно, это тоже своего рода бегство, тоже поиск чего-то среднего между черным и белым. Он раздражен, но не хочет, чтобы она заметила его состояние.

— Давай подойдем к вопросу с другой стороны. Что такое, по-твоему, трус?

— Человек, который, прежде чем ступить на доску, должен обязательно удостовериться, что она лежит прочно.

— Чушь собачья. Он делает это, чтобы не сломать ногу и дойти до цели.

Девушка смотрит на него с вызовом.

— Вопрос в том, намерен ли ты дойти до этой цели даже с поломанной ногой. Вот что главное.

— Послушай, мы уже начали нести вздор, продолжать не имеет смысла.

Он возмущен и до такой степени раздражен, что разговор становится для него невыносимым. И вдруг Паоло чувствует в душе пустоту: а ведь она права, я ужасная серятина и посредственность, думает он, мне нечего сказать людям, да и вообще, кто я такой?

Он окидывает взглядом свою комнату, царящий в ней «упорядоченный» беспорядок, привычные вещи на привычных местах… Да и сама его работа в газете, направление которой, в общем, отвечает его идеалам, в газете, выступления которой всегда соразмеряются с генеральной линией руководства, отчего любой слишком индивидуальный взлет может обернуться однообразной серостью. Говорят, ночью все кошки серые.

— Самое нелепое, что у меня есть только ты, — продолжает Франка. — Никому больше я не могу довериться. Против тебя лично я ничего не имею, но история эта мне не нравится. Убит мой отец, убит его друг, возможно, убит кое-кто еще. Все это входит в условия чьей-то игры, меня же в нее не принимают. А ты в ней участвуешь как пешка в чьих-то руках, хотя и не отдаешь себе в этом отчета. И хочешь ты того или нет, я буду с тобой до самого конца.

Сказав это, Франка вызывающе смотрит на Паоло. А Паоло поначалу и ответить ничего не может. Он привык иметь дело с фактами, с взаимосвязанными фактами, а не с абстрактными рассуждениями. С помощью приемов формальной логики можно доказать все, даже то, что быстроногий Ахилл никогда не догонит черепаху, от которой его отделяют десять метров. Он старается дышать ровнее, потом спокойно и тихо — почти шепотом — говорит:

— Ты сумасшедшая. Какие игры, какие пешки? Что ты, интересно, имеешь в виду?

— В чем состоит твоя профессия? Переводить бумагу на всякую напыщенную болтовню, которая понятна вам одним? Священники, например, всегда переходят на латынь, когда надо морочить голову прихожанам.

— Что ты несешь? Что ты в этом деле понимаешь? И вообще, по какому праву!.. — возмущенно кричит Паоло, но сразу же спохватывается. Увы, поздно. Франка, сверкая глазами, ехидно улыбается.

— «По какому праву», «что ты понимаешь» — так взрослые, разговаривают с детьми, власть имущие — с теми, у кого ее нет. Вечно люди делятся на тех, кто знает все, и тех, кто не знает ничего; на тех, кто может себе позволить все, и тех, кто не имеет права ни на что. Но ведь мы говорим сейчас не о власти, а об ответственности, не так ли? Да, я ничего не знаю, пусть так, но где сказано, что я не имею права знать?

Паоло чувствует, что он обезоружен; вот до чего довел его пошлый скептицизм, поверхностная любознательность, напускная смелость. Наверное, в глазах девушки он выглядит сейчас чемпионом, сошедшим с дистанции.

Глядя на Франку, юную, распаленную гневом, Паоло испытывает жгучую тоску и желание обладать этой девушкой.

Он усаживается на пол рядом с ней и говорит:

— Давай спокойно разберемся во всем с самого начала.

С Маринетти он все-таки встретился. Разговор получился натянутый, скомканный. И не потому, что председателю комиссии по вопросам обороны есть в чем упрекнуть журналиста. Просто Паоло чувствовал себя виноватым: он не постарался встретиться с Маринетти сразу же по возвращении из Генуи. Однажды в два часа ночи ему позвонил Бьонди:

— Тебя разыскивает Маринетти, он никак не может застать тебя дома. Парламент возобновил работу, и Маринетти, по-моему, что-то задумал, но сначала он хотел бы поговорить с тобой.

Они встретились у кабинета председателя палаты депутатов на площади Монтечиторио. Секретарь доложила о его приходе, и со словами: «Я — обедать» — вышла, как-то странно взглянув на него.

У Маринетти, как всегда, царил невообразимый беспорядок, всюду разбросаны газеты, на одном из кресел — полураскрытый чемодан. Хозяин кабинета освободил для Паоло стул, переложив с него на свой стол ворох каких-то вырезок.

— Я потребую, чтобы по этому делу было назначено расследование комиссии по вопросам обороны, и займусь им сам, но прежде мне надо кое о чем тебя спросить.

Паоло рассказал все, не упустив ни единой подробности. Под конец он заметил, что вид у Маринетти обеспокоенный.

Телефонный звонок раздается в десятом часу. Паоло чертыхается: спать он лег почти под утро и поставил будильник на двенадцать.

Звонит Джулио, секретарь федерации металлистов области Реджо-Калабрия. Познакомились они во время судебных процессов над мафией. Джулио выступал тогда свидетелем обвинения. Потом мафиози подложили бомбу в его автомобиль, постоянно угрожали ему, однако он до сих пор жив.

— Прости, я знаю, что в это время ты обычно спишь, но, может, ты слышал сегодня в семь тридцать утренний выпуск последних известий?

Разумеется, Паоло его не слышал.

— Дело в том, — продолжает Джулио, — что решено закрыть «Россано» и «Реджо». Вот так, в один день. Вернее, в одну ночь.

— Кто решил? Что закрыть? — Паоло спросонья соображает с трудом. Он ощупью втыкает в розетку кофеварку.

— Это два завода. Один выпускает аэробусы, другой — запасные части, — поясняет Джулио. — Сейчас там занято шесть тысяч человек, а в ближайшие три года на них планировали трудоустроить еще пятнадцать тысяч. Американцы сорвали соглашение о совместном производстве, говорят, это дело сейчас их не интересует, им выгоднее заплатить неустойку. Выходит, все деньги пока у нас, в фонде экономического развития Юга, это триста миллиардов лир, которые должны были пойти на расширение производства. Ты же знаешь, чего нам все это стоило. Борьба с мафией, покушения, шантаж. И теперь все летит к чертям. Что же это творится, Паоло?

Кофеварка начинает посвистывать, и Паоло поспешно выдергивает вилку. Неужели до сих пор не придумали автоматических кофеварок!

— Помолчи-ка, дай подумать, — говорит он. Для него подумать прежде всего несколько глотков обжигающего кофе и сигарета. — Я об этом ровным счетом ничего не знаю. Они не намекали раньше, не предупреждали?..

— Намекали?! Да на прошлой неделе к нам явился сам министр государственных участий — специально чтобы показать, как печется о нас. правительство — и наобещал всем работы и хлеба. К военной промышленности у нас, понятно, душа не лежит, но разве устоишь, когда предлагают пятнадцать тысяч рабочих мест? Вот мы и завязли по горло.

— Что вы собираетесь делать?

— А что, по-твоему, мы можем делать, если нам не известно, что происходит? Я разговаривал с председателем областной администрации. Он тоже в ужасе. На завтра у нас назначена встреча с представителями правительства. А пока на предприятиях прекратили работу, и сегодня в Реджо состоится демонстрация протеста. Но мы не знаем, что сказать рабочим. По сути дела, строительство обоих заводов — инициатива профсоюзов и левых сил. Черт побери, Паоло, по-моему, кто-то хочет перерезать нам горло.

— Успокойся. Может, это ложная тревога. Там, у вас, и не такое бывало. Сейчас я обзвоню своих коллег, попробуем поднять шум, надавить.

— Возьмись за это. А что касается давления, так у вас его и здесь хватает, — ворчит Джулио. — Либо вы там начнете действовать, либо мы здесь потонем и дерьме.

Чтобы пробить расследование инцидента в Генуе, понадобилось несколько дней. Вместе с Маринетти в главный город Лигурии выехали два докладчика: один от парламентского большинства, другой — от оппозиции. Через неделю им предстояло доложить обо всем комиссии.

По возвращении Маринетти устроил пресс-конференцию. Заседание комиссии проходило бурно. Докладчик от христианско-демократической партии потребовал, чтобы результаты расследования не оглашались до завершения следствия, проводимого органами юстиции. Но Маринеттн был непреклонен: общественность должна узнать всю правду и немедленно. Кое-кто из членов комиссии помчался консультироваться с руководством своей партии; в конце концов было принято компромиссное решение. По крайней мере, так говорят.

Уже четыре часа журналисты чего-то ждут. Вместе с остальными сидит в приемной и Паоло.

— И какого беса они так долго совещаются! — восклицает один из старых газетных зубров, у которого за плечами добрых два десятка лет работы парламентским корреспондентом. Сам он христианский демократ и испытывает неодолимое отвращение ко всяким комиссиям.

— Поживем — увидим, отвечает Паоло, не теряя хладнокровия. После возвращения из Генуи Маринетти избегал встреч с ним. Собравшиеся с напускным безразличием высказывают всякие предположения: так уж принято в их среде. Но все это — камуфляж. Парламентское расследование и пресс-конференция с барабанным боем — штука для всех привычная. Одни хвалят Маринетти, другие ругают.

— Он хоть что-то делает.

— Маринеттн не политик. Неизвестно еще, что он там наворотил.

Члены комиссии выходят небольшими группами. У некоторых мрачные лица. Журналисты засуетились, каждый спешит к «своему» депутату. Но те держат язык за зубами: председатель сам все скажет.

Оператор телевидения, уже начавший работатъ, отключает телекамеру и закуривает. Но ему приходится тотчас ее включить — Серена приглашает всех в кабинет Маринетти. Перед письменным столом рядами стоят кресла. Впервые в этом кабинете порядок.

Слово берет докладчик от парламентского большинства; это он, кажется, хотел, чтобы результаты работы комиссии не стали достоянием гласности. Оператор теленовостей приготовил камеру. Ведущий проверяет микрофон: пощелкав по нему пальцами, он тихо произносит:

— Комиссия по вопросам обороны. Расследование генуэзского дела. Передача первая.

Докладчик бесцветным голосом зачитывает проект сообщения, слюнявя языком палец, когда нужно перевернуть страницу. Сообщение длинное, изобилует фигурами умолчания, где дело идет о тайне следствия, но выводы взрывоопасны. Маринетти молчит, не отрывая взгляда от кончиков пальцев.

Аккредитованные в парламенте журналисты то и дело обращаются за разъяснениями к коллегам из специализированных газет и журналов что-то сосредоточенно записывают.

Под конец старый журналист, который говорил с Паоло, поднимает руку:

— Я хотел бы кое-что уточнить.

— Пожалуйста, — отвечает Маринетти.

На лице докладчика появляется гримаса раздражения и скуки.

— Комиссия ездила в Геную, чтобы провести расследование, а главное, чтобы внести ясность в споры, вспыхнувшие после ареста профсоюзного лидера.

Маринетти утвердительно кивает.

— Но вы, — продолжает журналист, — почему-то рассказываете нам совсем о другом: что компания «Эндас» без санкции правительства или министерства государственных участий заключила соглашение с ФРГ о производстве нового вида оружия.

— Не с ФРГ, а с одним из западногерманских оборонных предприятий, — поправляет его Маринетти.

— Хорошо, пусть будет так. Но при чем здесь покушение, при чем здесь профсоюзы?

— В настоящий момент мы не имеем возможности говорить о покушении. Магистратура еще ведет следствие, а подобные заявления, как известно, может делать только она. Мы же хотим лишь подчеркнуть, что кроме так называемого покушения, — кстати, надо еще доказать, что это было именно покушение, — «Эндас» заключила коммерческую сделку, которую можно квалифицировать как не-

законную. При таких обстоятельствах нам кажется несколько преждевременным поднимать вопрос об ответственности профсоюзного деятеля, якобы причастного к взрыву. Ведь именно благодаря сигналам, поступившим к нам от профсоюзов, мы сумели раскрыть факты незаконной деятельности компании «Эндас». Тут не выдерживает Паоло:

— Выходит, профсоюзный деятель, с которым произошел несчастный случай на заводе, сознательно называет эту историю несчастным случаем — как раз он вел расследование этой незаконной деятельности?

Маринетти, стараясь сохранить официальную беспристрастность, отвечает:

— Ничего подобного я не говорил. Профсоюзный деятель находится еще в коматозном состоянии. Ни я, ни следователь не имели возможности выслушать его версию…

— …которая могла бы оказаться весьма любопытной. Именно это следует из ваших слов? — включается в разговор ведущий телепрограммы. Он устроился рядом с Маринетти, чтобы их обоих можно было дать крупным планом.

Маринетти поднимается, показывая, что пресс-конференция окончена:

— Не приписывайте мне слова, которые на этом этапе расследования я сказать не могу. Но ваше замечание, пожалуй, небезосновательно. Всегда любопытно узнать, что думает человек, обвиняемый в саботаже.

Выходя из кабинета, все живо обмениваются впечатлениями. Многие вспоминают дискуссию о военных заказах, когда левые требовали установить более жесткий контроль, о министре обороны, говорившем на днях о том, сколь благотворно военные заказы отражаются на состоянии платежного баланса. Совсем недавно Италия взяла на себя обязательство внести весьма крупный вклад в межевропейскую программу строительства новых истребителей-бомбардировщиков, способных конкурировать с американскими F-15.

Каждое слово, каждое замечание немедленно берется на заметку: услышанное можно выгодно продать, не делая различия между фактом, гипотезой и слухами.

Все гоняются за парламентариями, более или менее компетентными в этих вопросах, стараясь хоть что-нибудь у них выведать. Потом звонят в свои редакции:

— Да какой там завотделом! Соединяй с главным. У меня такая сенсация!

10

Месье Клошерон не из тех, кто потеет. Потеть могут люди, не принадлежащие к высшему обществу, миллиарды же месье Клошерона обеспечивают ему и весьма высокое положение в обществе, и право не потеть.

Но сегодня швейцарец уже третий раз нервно вытирает лоб платком, заметно утратившим свою свежесть. И все из-за этого проклятого Проккьо, думает он. Надо же ему было впутаться в такое дело. Как сказал американец, некрасиво получается. А то я без него не понимаю.

Американец оказался самым упорным. Прямой, подтянутый, седовласый, розовощекий, с прекрасными манерами и тихим голосом. Не курит, не пьет. Представился консультантом. Прибыл из Парижа. Никогда раньше швейцарец его не видел, ничего о нем не слышал. Клошерон предпочел бы иметь дело с кем-нибудь из этих неуклюжих, грубых, горластых американских атташе, которые глушат виски литрами и курят сигары.

— Некрасиво… — повторяет американец. По его голубым глазам ничего не угадаешь. Когда американец вошел, элегантный, в строгом костюме из серого твида, Клошерон заметил, что он хромает. И еще подумал, что он наверняка еврей.

Немец — тот совсем из другого теста. Баварец. Американца ненавидит. Толст и явно нервничает. В сущности, положение немца не менее щекотливо, чем у тех, кого представляет Клошерон.

И немец, и американец явились не одни. Чтобы устроить эту встречу, пришлось прибегнуть к тонким дипломатическим уловкам и помощи специалистов-посредников. Они тоже присутствуют на встрече — этакие третейские судьи. Оба они сидят в сторонке с папками на коленях, с виду безучастные, на самом деле очень внимательные и настороженные. Скажи, что посредники представляют здесь одну из самых крупных и известных бельгийских юридических контор, они решительно это опровергнут. Естественно. Сегодняшняя встреча — не тот случай, когда можно болтать направо и налево.

Толстый немец нервно ерзает в кресле. Он говорит, что должен проконсультироваться со своим правительством. Американец понимающе кивает: фирма, которую представляет немец, чрезвычайно влиятельна.

— Никто вас не торопит. Главное — прийти к взаимному согласию. Естественно, многое, я бы даже сказал, очень многое зависит от хозяина дома.

Американский джентльмен одаряет улыбкой месье Клошерона. Когда американец улыбается, вокруг глаз у него набегает множество морщин. Но глаза остаются холодными.

Платок в руке швейцарца превратился во влажный комочек. Он бросает его под кресло и нервно поддергивает штанину. Ему, а не Проккьо и его хозяевам приходится иметь дело с этими людьми. «Нашим» хозяевам, мысленно поправляет себя он.

— Ну разумеется, к взаимному согласию. Для этого мы и собрались. — С этими словами Клошерон берет бутылку виски. Немец протягивает свой стакан, из которого уже отпил половицу. Американец с вежливой, ничего не выражающей улыбкой на изборожденном морщинами лице отрицательно качает головой.

Гости прибыли в Пюйи, на виллу Жан-Ива Клошерона одновременно, словно сговорились. Но американец приехал из Парижа, а немец — из Бонна.

Уже несколько часов сидят они, запершись в большом кабинете с двумя огромными, во всю стену, окнами. Каждый прихватил с собой пачку документов, которые переходят из рук в руки. Американец то и дело что-то в них зачеркивает и подчеркивает тоненьким серебряным карандашиком. И всякий раз у швейцарца выступают на лбу капли пота. По его приказанию лакей приносит бутерброды. Американец лишь надкусывает один и просит глоток минеральной воды.

Подождав, когда остальные набьют себе рты, он делает первый выпад:

— Мы не заинтересованы в том, чтобы итальянцы и немцы заключили контракт на производство новых «гепардов». Даже сам факт, что нам об этом ничего не известно, в конце концов не так уж важен. Он свидетельствует лишь о бездарной работе некоторых наших служб, не более. Нас интересует другое: что вы намерены дать нам взамен.

У Клошерона кусок застревает в горле. Немец едва не захлебывается огромным глотком пива.

Американец поднимается и подходит к окну.

— Я не намерен вас торопить, — продолжает американец, направляясь прихрамывающей походкой к столу и усаживаясь напротив швейцарца. — Но не исключено, что в скорейшем достижении соглашения — соглашения, как вы выразились, взаимного — заинтересованы и ваши друзья. Всем понятно, надеюсь, что время очень дорого. Мы уже приняли кое-какие контрмеры, и вашим друзьям, конечно, они придутся не по вкусу.

Чтобы попасть на площадь дель Джезу с площади Венеции, нужно проехать по улице Боттеге Оскуре, где стоит здание ЦК компартии; если ехать по ней дальше, никуда не сворачивая, она приведет на площадь Святого Петра, где резиденция лапы римского. На площади дель Джезу, в высоком здании с двумя колоннами у входа, штаб-квартира христианско-демократической партии. Посетителей встречает один оплачиваемый партией дежурный. Зато на площади постоянно стоит огромный бронированный фургон с дюжиной полицейских в полной боевой готовности. Если хорошенько посчитать, полицейских здесь даже больше, чем перед зданием правительства — Палаццо Киджи.

Министры прибывают сюда по одному, их бронированные лимузины с крепкими ребятами за рулем стоят у подъезда. Это, пожалуй, единственный признак, по которому наблюдательный человек может догадаться, что в здании с двумя колоннами происходит нечто важное.

О совещании официально не сообщалось. Кого нужно обзвонил один из помощников председателя совета министров.

Участники встречи собрались в просторном зале, примыкающем к кабинету генерального секретаря партия. За длинным столом рядом с министрами расселись лидеры фракций, члены секретариата, несколько персон, не занимающих никаких постов, но весьма влиятельных, группа экспертов. Встреча проводится в самом узком кругу. На почетном месте — национальный председатель партии, которого предупредили о совещании за несколько часов до его начала.

Все, кто собрался сейчас за столом, подсознательно сгруппировались: «американофилы» сели по одну сторону стола, «германофилы» — по другую. В зале царит предгрозовая атмосфера; у одних лица нахмуренные, у других — растерянные.

Председатель совета министров слегка постукивает пальцем по сводке, которую, как обычно, рано утром по газетным материалам подготовило его пресс-бюро.

Этот человек редко выходит из себя. Вот и сейчас он говорит спокойно, будто с ленцой.

— Да простит меня коллега из министерства обороны, но сегодня утром я сам связался со штабами. В ВМС и ВВС весьма обеспокоены, как бы модернизация «гепардов» не отразилась негативно на их бюджетах, и требуют созвать Верховный совет обороны. Они хотят пересмотреть распределение ассигнований. Не стану скрывать, что я тоже удивлен. При всем моем уважении к самостоятельным решениям, я бы не хотел, чтобы меня ставили перед свершившимися фактами. — Председатель совета министров поднимает глаза, ожидая, что кто-нибудь выскажется, но поскольку все молчат, он, вздохнув, продолжает: — Друзья и коллеги, возможно, вы не вполне отдаете себе отчет в сложившейся ситуации. Мы не можем заявить общественности, будто нам ничего не было известно о контракте между «Эндасом» и немцами. Это затронуло бы честь правительства и вынудило бы нас назначить весьма неприятное расследование. Вы, я думаю, прекрасно понимаете, сколь опасно расследование подобного рода; в нынешней политической обстановке оно может расползтись, как масляное пятно.

Последовавшая за сим многозначительная пауза заставляет высказываться.

— Этого нельзя допустить! — взрывается министр иностранных дел. — На нас и так уже со всех сторон нападают из-за военных заказов. Нашим противникам только это и нужно.

— Однако чтобы выработать линию поведения, — твердо говорит председатель совета министров, — следует кое-что прояснить. Для того я и созвал наше… неофициальное совещание.

Оба «фронта» бдительно следят друг за другом. До сих пор никто не касался вопроса об отношениях с немцами или с американцами: в этом не было необходимости. Эксперт, которого вызвал министр государственных участий, не отрывает глаз от стола. Уж кто как не он может дать необходимые разъяснения, но своей блестящей карьерой он обязан тому, что всегда умел вовремя промолчать.

Снова воцаряется молчание.

А потом вдруг все начинают говорить разом.

Американец с седыми волосами и голубыми глазами говорил так долго, что у месье Клошерона пересохло в горле. Толстый немец попросил разрешения сделать пару звонков и заперся на целый час в соседней комнате: вел переговоры с Бонном. Было слышно, как один раз он даже сорвался на крик. В кабинет он возвратился весь взмокший, но лицо его утратило прежнюю напряженность. Пожав плечами и ни на кого не глядя, он произнес «Jа»15.

Месье Клошерону звонить некуда. Его облекли полномочиями и тем самым переложили на его плечи весь груз ответственности. Переговоры он ведет со свойственной ему ловкостью, ухитряясь урывать понемногу отовсюду, и надеется, что его доверители будут удовлетворены, поскольку все могло обернуться значительно хуже. В сущности, в результате «дружественного» соглашения они потеряют меньше миллиардов, чем уже вложено. Так он, по крайней мере, думает. Но при всем том месье Клошерон испытывает страх, от которого у него громко урчит в животе.

Ровный голос американца отрывает месье Клошерона от невеселых дум.

— Естественно, мои друзья должны быть уверены в доброй воле лиц, которых вы представляете. Речь идет не об отсутствии доверия. Просто доказательства доброй воли с вашей стороны смягчили бы многие проблемы, которые могут возникнуть в будущем. Вы меня понимаете. Нам нужно хотя бы одно доказательство. Любое. Но надежное.

Буря в животе месье Клошерона несколько утихает, когда он наблюдает, как машины гостей отъезжают от виллы: одна — в Париж, другая — в Бонн.

Подайте им доказательство доброй воли! Крови они жаждут — вот чего. Вендетта, иначе это не назовешь.

Пока он набирает номер, к урчанию в животе добавляется сильная изжога от бутербродов и слишком большого количества спиртного.

— Надо, чтобы кто-то занялся этим делом всерьез, не то все мы потонем в дерьме, — говорит он, обращаясь к стенам, к сверкающим витражам, к зеленому холму, как бы раздвигающему горизонт, отчего парк кажется огромным.

Совещание на площади дель Джезу заканчивается. На этот раз спокойный тон и дипломатические маневры были действенны лишь первые двадцать минут, пока их не смял яростный шквал взаимных обвинений. В довершение всего перед самым концом заседания рассыльный принес вечерние газеты, которые непомерно раздули историю с закрытием двух заводов в Калабрии, забастовкой и рабочей демонстрацией в Реджо.

Ни к какому соглашению они так и не пришли. И ничего такого, чего бы они не знали раньше, не услышали.

— Кто-нибудь должен заняться этим делом всерьез, не то все мы потонем в дерьме, — произносит председатель партии, обращаясь ко всем и ни к кому.

Он человек мягкий, прекрасно воспитанный, набожный. Никто и никогда еще не слышал от него столь вульгарных выражений.

11

У генерала Страмбелли есть привычка выщипывать волоски из носа жениным пинцетом.

Когда генерал выходит из ванной, жена, брезгливо морщась, протирает свой пинцет спиртом. Пончик начинает ее раздражать. Иной раз он ведет себя просто по-свински.

В это утро операция выдергивания волосков кончилась для генерала плачевно: он сделал неловкое движение и больно поранил слизистую оболочку. Даже кровь пошла. Генерал остановил кровотечение специальным тампончиком, но его нос, и без того толстый и широкий, раздулся еще больше.

Пока шофер везет генерала во дворец Бараккини, где назначена пресс-конференция, он, то и дело хмурясь, осматривает себя в зеркале заднего вида: нос-то болит. Хорошо еще, если не прядется сморкаться. Генерал совершенно не выносят боли.

Как и заданий, подобных сегодняшнему. Он его боятся. От страха у генерала вздувается я твердеет живот. В приемной его уже ждут заместитель начальника генерального штаба, начальник службы связи с прессой, секретарь министра, несколько офицеров, штабной генерал и начальник береговой службы. Текст речи, с которой Страмбелли должен выступить, заготовлен еще вчера, начальник службы связи с прессой раздал журналистам ее копии. После краткого обмена мнениями о последних событиях все направляются в конференцзал; вид у генерала мрачный — нос еще болит. Он осторожно прикасается к нему, чтобы проверить, не увеличился ли отек.

За длинным десятиметровым столом его уже ждут журналисты. Некоторые поднимаются навстречу генералу, чтобы пожать ему руку. Паоло Алесси сидят в конце стола: в ответ на его улыбку Страмбелли сдержанно кивает.

— Господа… — произносит генерал, нему кажется, что все смотрят на его нос. Он так и не может собраться с мыслями и механически зачитывает заранее подготовленный текст.

Председатель совета министров намерен в ближайшее время отправиться с визитом в Соединенные Штаты. Цель поездки — обсуждение вопросов общеполитического характера, но одна из главных задач — разработка нового стратегического курса, который предполагает стандартизацию вооружений в странах-участницах блока.

Алесси не спускает глаз с генерала, его нахмуренного лба. Итак, война между западногерманским и амеряканским военно-промышленными комплексами завершается очередным компромиссом.

Страмбелли продолжает читать. Голос его становится все тверже и увереннее. Тысячи новых рабочих мест, приток валюты, резкое повышение платежного баланса, подготовка квалифицированного инженерно-технического персонала, престиж страны… Новая, более благоприятная расстановка сил в НАТО. Под конец генералу уже кажется, что отек в носу стал спадать и боль как будто утихла.

Журналисты задают вопросы. Немногочисленные, главным образом технического свойства: почти все они заранее согласованы с редакторами журналов, близких к министерству стороны. Начальник службы связи с прессой договорился с доверенными лицами: если какой-нибудь журналист вздумает задавать безответственные и провокационные вопросы, они должны вмешаться, чтобы разговор не принял нежелательного оборота.

Но в этом нет необходимости — все идет гладко, и довольно скоро большая часть журналистов направляется к выходу.

Алесси тоже собирается уходить, но начальник службы связи с прессой задерживает его:

— Вы не очень торопитесь? Погодите, по-моему, генерал хотел поговорить с вами.

Завершив церемонию прощания, Страмбелли подходит к Алесси, когда в зале уже никого не остается. Он дружески берет его под руку и, улыбаясь, говорит:

— Документацию получили? Все в порядке?

Паоло показывает генералу папку с документами, полученную в отделе печати. Всем журналистам раздали такие папки из пластика под кожу. В документах данные о предприятиях, которыее заинтересованы в новых заказах.

— Я хочу предложить вам аперитив, не отказывайтесь! — Страмбелли буквально силой тащит Алесси за собой. — А может, что-нибудь безалкогольное?

Едва они заходят в кабинет, как появляется молодой офицер с подносом, на котором стоят бокалы с тем и с другим и тарелочки с маслинами и соленым печеньем.

Генерал заставляет Паоло сесть на диван, и сам опускается рядом.

— Вы, надеюсь, догадались, что мне надо с вами поговорить?

Паоло растерян, он не понимает, что все это значит, и в то же время в нем просыпается любопытство.

— Завидую, знаете ли, вашей профессии, — начинает генерал издалека. — Бывают моменты, когда вы, журналисты, можете сыграть роль кнута, столь необходимого стране.

— Да, порой скандалы бывают кому-то выгодны, — говорит Паоло, — сочувствую вам, но у всех свои проблемы.

— Но ведь бывает, что и скандалы служат поводом для мер, которые необходимы для оздоровления нравов. Наша страна нуждается в чистке, это несомненно.

Генерал держится, как добрый дядюшка; он говорит и говорит, не обращая внимания на рассеянность собеседника, очевидно уже решившего, что все кончится одной болтовней.

По-видимому, Страмбелли просто наводит мосты к левым: обычные словеса о готовности идти навстречу, поддерживать дружественную атмосферу. Сегодня он явно злоупотребляет шаблонными фразами и риторическими приемами:

— Я твердо верю в силу Хельсинских договоренностей, в то, что армия должна прежде всего служить делу обороны. Вот что я вам скажу: наша родина — Республика, рожденная движением Сопротивления. Для меня это не пустые слова, поверьте. Я сам — участник Сопротивления…

Паоло до смерти хочется почесать ногу — иногда у него нестерпимо зудит голень. И он незаметно начинает массировать ее, сохраняя сосредоточенное выражение лица.

— …Вот почему я — сторонник развития нашей национальной военной промышленности, которая должна отвечать нашим требованиям и велению времени. Промышленности современной и эффективной. Способность внушать страх — лучшее оружие в обстановке мира.

Паоло закидывает ногу на ногу и, вроде бы поправляя носок, впивается ногтями в голень.

И тут Страмбелли внезапно пускает пробный шар:

— Чего я никак не могу допустить, так это продажи оружия фашистским странам.

Черт побери! Если генерал рассчитывал захватить Паоло врасплох, своей цели он достиг. У Паоло от удивления просто челюсть отвисает, и генерал может спокойно продолжать свои излияния, как человек, уверенный, что собеседник с ним согласен.

— А мы продаем оружие фашистским странам. Очень осторожно, разумеется, скрывая это не только от широкой общественности, но даже от парламента.

— Да ведь существует контроль!

— Конечно. Целая система контроля. Министерство тяжелой промышленности, министерство государственных участий, министерства иностранных дел, обороны, внешней торговли и сами секретные службы. Но позвольте, какие законы запрещают продавать пушки — Перу, системы наведения — Венесуэле, запчасти — Германии? И разве мы виноваты, что потом все это оказывается в Чили? А самолеты? Официально мы продаем туристские самолеты Южной Африке. А потом, уже на месте, на них монтируют что нужно и превращают их в истребители для борьбы с партизанами.

— А что вы можете сказать о танках, проданных два года назад Ливии? — подает голос Паоло: танки и самоходки — его идея-фикс.

— Да что вы, что вы, это все выдумки. — Страмбелли делает отстраняющий жест. — Какие-то старые М-113, гусеничные бронетранспортеры, которым место на свалке. А так мы за них хоть что-то выручили. К тому же Ливия — дружественная страна. И нефть она нам поставляет, и деньги в нашу промышленность вкладывает. Это вам не шутка. Нет, фашистские страны — дело совсем другое, и снабжать их оружием мы не имеем права.

Что все это значит? Паоло никак не поймет, куда клонит Страмбелли.

Генерал вынимает из кармана несколько сложенных вчетверо листков. Ксерокопии. Прежде чем протянуть листки Паоло, он разглаживает их рукой.

— Вам нужны доказательства? Вот они.

Паоло пробегает глазами документы. О ноге он и думать забыл. Какие документы у него в руках! Просто невероятно. Один из листков вызывает особый интерес журналиста.

— Это… — начинает он.

— …секретный договор, подписанный нынешним министром обороны. Да, да. Сделки подобного рода, заключают лишь с согласия высочайших инстанций. А вы как думали? Конечно, правительство не всегда бывает в курсе… — Страмбелли поднимается с дивана. Вид у него спокойный, удовлетворенный. Он уверен в себе. — Хватит. Я и так_ сказал достаточно. Больше вам ничего и не потребуется. Наша страна накануне важного поворота. Но сначала необходимо все как следует почистить. Мои демократические взгляды вам известны. Я ничего от вас не требую, делайте свой выбор сами. Считайте, что мы с вами не виделись, не разговаривали и я вам ничего не сказал.

Паоло уходит, сжимая в руках пачку опасных листков.

Из большой комнаты, где размещается отдел хроники, сквозь стеклянную перегородку доносится веселый гул. Пока Паоло пробирается между столами, на него со всех сторон сыплются избитые остроты. Сотрудники редакции выражают ему свою симпатию, а он в ответ на шутки только морщится. С директором он встретился в туалете, когда тот стоял у писсуара. Паоло открыл кран и начал неторопливо мыть руки. Затем они поменялись местами.

— Вот это попадание. Да и статья удачная. Спокойная, но бьющая прямо в цель, — говорят директор, которого в редакции называют «на ходу», поскольку с редакторами он разговаривает только в лифте или в туалете. — В общем, прими мои поздравления.

— Спасибо.

Два дня назад, когда Паоло явился в редакцию с «бомбой» от генерала Страмбелли, директор явно забеспокоился:

— Ты хорошо все проверил?

— Ну конечно.

Прежде чем дать «добро», директор закрылся у себя в кабинете и повис на телефоне. Статья Паоло была напечатана в вечернем выпуске на первой полосе. На следующий день ее перепечатали все газеты.

Паоло оказался в центре внимания, телекомпании стран, замешанных в скандале, вымаливали у него интервью. И вот он стоит в свете юпитеров, телекамеры стрекочут, снимая его лицо крупным планом, со всех сторон свисают микрофоны, записывая каждое его слово.

На следующий день по государственному телевидению передавали сообщение совета министров об отставке министра обороны. Появились слухи, что его место займет представитель основного течения ХДП, политический деятель из поколения сорокалетних, пока еще не слишком скомпрометировавший себя участием во внутрипартийных интригах.

12

— «Откажешься подыгрывать одному — подыграешь другому», — говорил мой отец. — Устроившись на подлокотнике единственного в комнате кресла и выставив из-под легкой юбки острые коленки, Франка с издевкой смотрит на Паоло.

Не предупредив заранее, она постучала в дверь и вошла с кипой газет в руках. Паоло только вернулся домой вконец измочаленный и хотел провести этот вечер в одиночестве.

— Придется, наверное, отдать тебе ключи от квартиры, — сказал он, увидев девушку, — ты не находишь, что время для визита не очень подходящее?

Паоло был в одних полотняных брюках.

Франка устроилась на подлокотнике кресла и, вытянув шею в его сторону, стала самым бессовестным образом его разглядывать.

— А ты ничего! — сказала она. — Только тощий. И слишком бледный.

Смирившись с нежданным визитом, Паоло надел рубашку. По всей комнате разбросаны вещи, но наводить сейчас порядок — глупо. Ладно, пусть любуется этим бедламом.

— Слушаю тебя.

Девушка перебирает газеты.

— Первая страница: министр, снюхавшийся с фашистскими торговцами оружием. Еще первая страница: министр подает в отставку. Сообщение телеграфного агентства о Данелли.

— Какого черта тебе от меня надо?

Тут-то она и выдает поговорку генерала Фульви. Сидит, покачивает длинными ногами. Дразнит она его, что ли?

— Так какого черта тебе от меня надо? — повторяет Паоло, а сам думает: никогда никому не подыгрывал и подыгрывать не собираюсь. Он в этом уверен и переходит в наступление: — По-моему, ты хочешь со мной поссориться…

У нее слегка розовеют скулы. А в глазах по-прежнему вызов. И еще этот оскорбительный тон:

— Подумаешь, Дон Кихот, рыцарь без страха и упрека. И дурак к тому же.

Ну вот она я ссора. Слота Франки бесят его, но он не может оторвать взгляда от ее ног. Насколько сам он бледен, настолько она смугла от загара. Выше колен линия мягко округляется. Неужели она не замечает, как он на нее смотрит? Замечает и нарочно выставляет ноги напоказ.

— Послушай, если ты намерена затеять дискуссию, то давай отложим ее до завтра, — говорит он, а сам думает: как бы от нее отделаться? Ага, выход найден: — Ко мне должны прийти.

— Наверняка какая-нибудь порядочная синьора! — Франка явно забавляется. — Ты же не из тех, кто путается с потаскушками. Ну да, может, даже замужняя, мать семейства. Приятная связь без осложнений. Так удобнее, правда?

— Чего ты привязалась?

Увидев, что он краснеет, Франка заливается смехом. Но смех у нее неестественный: вот досада, кажется, попала в самую точку.

Она тоже не железная. Прикусив язык, девушка говорит виновато:

— Прости, я не хотела тебя обидеть. Ладно, мне пора идти.

— Обидеть? Чем это? — Паоло переходит в наступление. Он закуривает сигарету и протягивает пачку Франке, она отрицательно мотает головой и задумчиво смотрит на него.

— Я вовсе не хочу тебя задирать, прости, пожалуйста.

— Так-то лучше.

Паоло продолжает курить с обиженным видом — последние дни ничего кроме восхвалений он не слышал. Франка опускает голову. Ее поза удивительно пластична, хотя сама она об этом не подозревает. Когда она вновь поднимает лицо, глаза ее кажутся какими-то угасшими.

— Прости, — повторяет она. — Мне бы узнать об отце. Не замешан ли и он в этой истории? Что ты знаешь о нем? Я понимаю, всего написать ты не можешь, но если тебе что-нибудь известно, пожалуйста, скажи мне.

Паоло смущенно качает головой.

— О твоем отце… — Паоло ведь и не вспомнил о генерале. Ему и в голову не пришло искать здесь какую-то связь. Он думал только о сенсации. А ведь погибли люди, произошла уйма всяких непонятных вещей. — О нем я ничего не узнал. Клянусь тебе.

— Конечно. Это естественно.

Оба умолкают. Она же совсем девчонка, разве можно искать в ее выходках злой умысел? Какие длинные и крепкие у нее ноги, маленькая загорелая грудь просвечивает сквозь ткань блузки. Франка никогда не рассказывала ему о своей матери. Паоло видел их тогда на кладбище рядом: две серые тени среди сверкающих парадной формой военных. Интересно, где сейчас мать Франки…

— А как твоя мать?..

— Что ты сказал? — удивленно переспрашивает Франка: он оторвал ее от совсем других мыслей.

Паоло прочищает горло; он сам удивлен внезапно проснувшимся в нем желанием защитить эту девушку от беды.

— Я о твоей матери… Где она?

— А! — Франка пожимает худенькими плечами.

— Вы живете вместе? Или встречаетесь?

— Дай сигарету, — говорит Франка, не глядя на него. Паоло тоже закуривает за компанию. Какое-то время они молчат. Первой нарушает молчание Франка:

— Она гостит у дяди в Вероне. Уехала через два дня после похорон, когда я была у Дамианы. Мы с ней перезваниваемся. А сейчас я живу в папиной квартире.

— Одна? — спрашивает Паоло недоверчиво. Ах да, ему ведь уже кто-то говорил об этом. Он пытается представить себе Франку в пустой квартире — той самой, где он видел ее отца, распростертого на полу, мертвого. — Не стоило бы… — Ему немного неловко.

— Почему? — спрашивает она с вызовом. — Я не ребенок. Да и куда мае прикажешь деться?

Внезапно ему в голову приходит идея, от которой сердце начитает биться чаще.

— А что, если ты переедешь сюда? Ко мне?

Франка замечает его смятение. Она почти совсем утонула в кресле: сидит, поджав ноги, обхватив руками колени и, широко раскрыв глаза, испуганно смотрит на Паоло.

Он старается не встречаться с ней взглядом.

— Может, у тебя есть какие-нибудь друзья?

Она отрицательно мотает головой, и тоненькие прядки вьются вокруг ее лица, напоминающего лицо Нефертити.

— Нет, я… — шепчет она и замолкает.

Из замешательства их выводит телефонный звонок.

Паоло с облегчением спешит к телефону: звонок на какое-то время освобождает его от необходимости продолжать разговор. А впрочем, что тут особенного? Почему он не может сделать ей таксо предложение? Его намерения чисты, он готов подумать об этом всерьез. Ведь он же действительно свободен.

— Алло, — рассеянно говорит Паоло в трубку. Но собеседник сразу же приковывает к себе все его внимание.

Когда он кладет трубку, Франка уже чинно сидит в кресле. В руках у нее журнал, и она делает вид, будто читает.

— Знаешь, кто звонил? — говорит он, понимая, что сама она не спросит. — Проккьо. Он приглашает меня к себе домой завтра вечером.

В глазах Франки немой вопрос.

— Ему надо о чем-то со мной поговорить, — добавляет Паоло.

— О, конечно. — Уверенность вновь вернулась к девушке, и она опять замкнулась в себе, готовясь к новой атаке, Что ее сюда привело? Ее жизнь — сплошное противоречие. Она так одинока, мысли об отце неотступно преследуют ее, ей нужна какая-то опора, но, когда она ее находит, тут же заявляют о себе чувство независимости, гордость, сознание, что она может жить одна. Франку злит, когда ей предлагают покровительство, а без помощи и участия жить невыносимо тяжело. Ее тянет к Паоло, он, пожалуй, единственный мужчина, рядом с которым ей хотелось бы свернуться калачиком, и в то же время ее бесит в нем то, что она больше всего ненавидит в людях — склонность к компромиссу.

— Ну конечно, — повторяет она многозначительно и вызывающе.

Франка встает, поднимает с пола свою сумку.

Паоло решительно преграждает ей дорогу.

— Послушай, я хочу, чтобы ты мне объяснила…

— Я еще тебе должна что-то объяснять? Прежде всего ты сам себе объясни, почему синьор Проккьо приглашает тебя к ужину. Это что — награда за уже оказанную услугу или аванс?

— Никаких услуг я не оказываю! — кричит он ей в спинy, но Франка уже за дверью. — Ну и катись ты…

Все, праздник кончился и ругаться можно сколько душе угодно. А факт остается фактом: он бросил камень, который ему вложили в руку, да и голову, которую он этим камнем прошиб, ему тоже подсунули; ничего нового, никакой истины он не открыл, просто сыграл роль доносчика. Но кому он оказал услугу? Паоло начинает строить гипотезы. Давно пора. Сколько дней он ходил, выпятив грудь, надутый, как индюк. Подумаешь, спихнули министра, продавшего оружие фашистам. Может, именно так они расчищают себе путь к махинации с самоходками, на которую намекнул Страмбелли? Да, это вполне возможно, и не Франку надо было послать к такой матери, а его, его самого.

После того как Паоло и Франка вместе ушли с вечеринки на вилле инженера, Проккьо не сидел сложа руки. В мире, в котором он живет, информация даже о самых на первый взгляд пустяковых вещах не просто необходима — без нее не выживешь.

Проккьо держит в своих руках нити, тянущиеся к людям, которые у него есть везде и которым он платит за то, чтобы они говорили или запоминали нужные слова в нужный момент и в нужном месте. У этих людей, консультантов, в свою очередь, десятки собственных осведомителей. Платить осведомителям не надо, они довольствуются ужином в ресторане, билетом на театральную премьеру, в случае необходимости — бесплатным местом в самолете. А иногда и такой малости не требуется. Для многих из них главное — быть на виду, не остаться за бортом. Достаточно Проккьо привести в движение нужные рычаги, как к нему начинает стекаться информация; сам он приводит ее в систему, отделяя правду от слухов, полезную сплетню от бесполезной. Мозг этого уродливого человека обладает удивительной врожденной способностью пропускать через себя, процеживать грязную жижу клеветы и доносов и выделять из нее лишь то, что может пригодиться для козней и шантажа, если понадобится на кого-нибудь надавить.

Однако о журналисте и девушке ему удалось узнать совсем немного. Немного полезного с его точки зрения. Дочь генерала связана с некоторыми группами ультралевых. Но связь эта носит несколько абстрактный, интеллектуальный характер. Проккьо уверен, что здесь просто извечный конфликт отцов и детей, своего рода отторжение младшего поколения от старшего. Никаких конкретных действий, которыми он мог бы воспользоваться. А журналист его и вовсе удивляет. Пара любовных связей, ни к чему, однако, не обязывающих; в общем, ничего компрометирующего. В своих кругах он на хорошем счету, хотя как газетчик не представляет собой ничего особенного. Честолюбив — это да, хотя несколько наивен.

Проккьо решает как следует во всем разобраться, но тут разражается скандал. Он застигнут врасплох. Есть немало вещей, о которых хозяин не считает нужным ставить его в известность, и это ему очень и очень не нравится. Он просто в бешенство приходит, когда инженер попадает в затруднительное положение и все это отрицательно сказывается на делах, с которыми Проккьо связывает свои собственные планы. Проккьо прозондировал обстановку через своих людей — для многих из них вся эта история была неожиданностью, другие из страха предпочли отмолчаться. Тут-то ему и пришла в голову мысль пригласить Паоло Алесси на ужин. Возможно, ему удастся прощупать этого Алесси, человека, стоящего по другую сторону баррикад. Шаг рискованный, но приятно щекочущий нервы.

Проккьо звонит матери — обычно он делает это два раза в день, хотя до сих пор живет вместе с родителями. Услышав ее голос, он, как и всегда, заботливо спрашивает:

— Как ты себя чувствуешь, мама? Что сказал профессор?

Сколько Проккьо помнит свою мать, она всегда чем-нибудь болела. Как другие женщины ее возраста ходят в церковь, так она три раза в неделю у врача. И каждый месяц его меняет. Половина заработков Проккьо уходит на оплату ее счетов за лечение «совершенно новыми методами», причем делается все тайком от отца. Отец, бывший кавалерийский офицер, ненавидит болячки жены. Ненавидит жену. Ненавидит сына, которого медики признали негодным к военной службе.

Проккьо-отец только потому взял в жены эту женщину, что она из семьи потомственных военных. Кстати, именно брат синьоры Проккьо, генерал, пристроил своего племянника на работу к Данелли. Инженер быстро открыл в рекомендованном ему молодом человеке незаурядные способности и с той поры держит его при себе.

Мама по телефону долго распространяется о своей очередной болезни, а Проккьо терпеливо и внимательно слушает ее. Совершенно механически он записывает показатели холестерина, азота и сахара в ее крови, артериальное давление и прочие результаты последнего обследования, которые мама обстоятельно сравнивает с анализами прошлой недели. Сейчас у нее покалывает в печени — скорее всего, это гепатит. Проккьо интересуется, что она ела сегодня на обед; мама, как и все подобные больные, отличается необычайной прожорливостью. Под конец Проккьо, как всегда, заботливо советует ей не перегружать вечером желудок.

— Да, мама, — добавляет он, — я тебя не очень побеспокою, если приглашу завтра к ужину нескольких друзей? Поедим, немного выпьем, никаких деликатесов. Поздно задерживаться не будем.

Мама обожает, когда у сына бывают гости: тогда она может позволить себе открыто нарушить диету, к тому же ей приятно сознавать, что сын у нее такая важная персона. Обычно к нему приходят политические деятели или, по крайней мере, их сотрудники, а также промышленники, журналисты, — словом, люди с весом в обществе. Ее всегда интересуют фамилии гостей, и она наслаждается их звучанием. Она уже знает почти всех. Вот только жаль, что в доме мало спиртного; вечно отец поднимает целую бучу из-за лишних расходов.

— Не беспокойся, — спешит успокоить ее сын, — этим займусь я сам.

Тут до него, как сквозь вату, доносится голос отца: мать рукой прикрывает трубку, чтобы сын не услышал, какими оскорблениями старый кавалерист осыпает их обоих. У Проккьо к горлу подкатывает клубок ярости: ну погоди, старый кретин, я тебе покажу.

— Пригласи и дядю, — добавляет он. — Устрой как-нибудь, чтобы он тоже был.

Когда к ним приходит дядя-генерал, Проккьо-старший не закрывается у себя в комнате, чтобы потом несколько раз за вечер выскочить оттуда, распахнуть окно и высказать все, что он думает о курильщиках. В присутствии генерала старик смягчается из одного уважения к его высокому чину, а Проккьо очень важно, чтобы завтра вечером отец тоже сидел за столом. Отец, конечно, будет жаловаться Алесси на сына, но это в интересах Проккьо: пусть он выглядит в глазах журналиста приниженным, жалким и, следовательно, не таким уж опасным — это может усыпить бдительность гостя.

— Не задерживайся сегодня, я приготовила тебе луковый суп. — В голосе матери нежность. Сын обожает луковый суп. Кстати, отец его терпеть не может.

Заранее предвкушая радости ужина, Проккьо кладет трубку. Пожалуй, потом, когда старый идиот по своему обыкновению уляжется спать пораньше, он сможет навестить двух сестричек-пуэрториканочек. Правда, обходятся они ему дороговато, но стоят того. От него они готовы стерпеть что угодно: каждые три месяца им надо выправлять документы на право жительства, а у Проккьо, разумеется, есть приятель и в квестуре.

Мать не без основания гордится его друзьями. Как же, важные люди. Проккьо тихонько хихикает. Да только все они у него в кулаке. И с Алесси так будет. Да, пожалуй, Проккьо и впрямь заслужил сегодня свидание с пуэрториканочками.

Дверь открывает здоровенная бабища неопределенного возраста с волосами, выкрашенными в чудовищно-розовый цвет, и с густо напудренной, что явно скрывает следы бритья, верхней губой. Возраст у нее неопределенный — от сорока пяти до шестидесяти. Ее бесформенная, но еще плотная фигура задрапирована розовым в сиреневый цветочек шифоном. Весу в этой женщине не меньше восьмидесяти кило. Шесть ниток японского жемчуга подпирают жирную складку под подбородком, придавая ее лицу надменное выражение. Зубы у нее просто чудовищные: огромные, белые, наверняка вставные, открывающиеся в жеманной улыбке до красноватых десен. Паоло, открыв рот от удивления, так и застывает с протянутым к звонку пальцем, когда из недр этой бабищи раздается тоненький, плаксивый, почти детский голосок:

— О, я знаю, вы доктор Алесси, журналист и друг моего сына. Проходите, пожалуйста, сын много говорил мне о вас.

Из-за ее могучей спины появляется Проккьо, словно тусклая тень матери, неожиданный придаток к этой розовой горе. Паоло втягивают внутрь, в квартиру, чья-то мягкая рука ложится ему на плечо, подталкивая его к середине комнаты, где с бокалами в руках стоят пять человек.

— Наконец-то ты явился… Конечно, у тебя такая работа, опоздание простительно. Мы ведь с тобой на «ты», не так ли? Все мы здесь свои люди, все на «ты». — Проккьо подводит его к группе гостей, кто-то передает ему бокал.

Паоло опорожняет его одним духом. Это сладковатый «кюммель», и он с трудом сдерживает гримасу отвращения.

Затем следует официальное представление. Сначала дядюшке-генералу, потом депутату парламента от социалистов, о котором Паоло уже слышал (он член какой-то парламентской комиссии) и которому, судя по всему, здесь не очень уютно; затем секретарю министра без портфеля; потом бывшему послу и, наконец, надменному старику с совершенно седыми волосами и узловатыми пальцами.

— Мой отец, — говорит Проккьо, и старик, не замечая протянутой руки Паоло, по-военному четко кланяется.

Генерал возобновляет прерванную беседу о политической обстановке, о погоде, а затем вместе с бывшим послом предается воспоминаниям, но Паоло понимает, что вся эта мизансцена разыгрывается только для него: Проккьо ни на секунду не спускает с него своих выпученных глаз. Его громадная мама переходит от одного гостя к другому, то и дело запивая разноцветные таблетки здоровенными глотками спиртного и неся чушь, которую, впрочем, никто не слушает. Один лишь Проккьо выказывает внимание своей мамочке. При этом Паоло с удивлением замечает в его взгляде необыкновенную нежность, обожание и даже гордость.

— Так вы — друг моего сына? — спрашивает она своим детским голосом, но ответа не слушает: ей я так известно, что ее сына любят все, он такой способный, такой труженик, а как он боготворит свою мамочку!

С тем же вопросом, воспользовавшись моментом, когда Паоло оказывается у буфета один, к нему обращается, держа руки по швам, и хозяин дома. Журналист с интересом разглядывает его хмурое лицо.

— Я вижу вашего сына третий раз, — отвечает Паоло.

— Вы работаете вместе?

— Я журналист, разве вы не слышали?

— Так что же вам от нас надо?

— Я занимаюсь проблемами военной промышленности. Но

Проккьо-отец его не слушает.

— Вы педераст, я угадал?

Алесси оторопело смотрит на старого вояку, на лице которого появилось вдруг что-то инквизиторское. Но едва он успевает вымолвить: «Ну что вы», как старик раздраженно выпаливает:

— А мой сын — педик, представляете? Мой сын!

В поисках спасения Паоло озирается по сторонам и замечает злую улыбку Проккьо, разговаривающего с дядей-генералом в противоположном углу комнаты. Оба смотрят на Паоло. Генерал выразительно пожимает плечами, словно хочет сказать: «Не обращайте внимания». Они не слышат, о чем говорит старик, но, должно быть, догадываются.

И Паоло отвечает, стараясь, чтобы слова его звучали как можно четче:

— Это меня не касается, синьор Проккьо.

— …А моя жена — потаскуха, — продолжает старик. Теперь Паоло смотрит на него с веселым любопытством.

Оказывается, этот высохший и желчный старикан разговаривает сам с собой: должно быть, он к этому привык.

Вкрадчивый голос Проккьо-младшего возвращает его к действительности, к тому, ради чего, собственно, он сюда и явился:

— Теперь, когда старик сделал из меня исчадие ада, тебе, наверно, и поболтать со мной не захочется? — Он издает короткий смешок, но, сразу же посерьезнев, продолжает: — Бедняга, после того как отец вышел в отставку — он ведь был полковником, — склероз развивается у него катастрофически быстро. Старик живет в каком-то особом мире, ему кажется, что он никому не нужен, что все его преследуют, а излюбленной мишенью своих нападок он сделал нас с мамой.

Проккьо и Паоло усаживаются в сторонке. Остальные, словно сговорившись, к ним не подходят. Журналист чувствует, как в нем поднимается волна отвращения, ему нехорошо, но он старается взять себя в руки, утешаясь мыслью, что сюда его привело дело.

— А знаешь, мы ведь с тобой коллеги, — говорит Проккьо, раскуривая тоненькую черную сигару и распространяя вокруг сладковатый дым, которым он сам не затягивается. — Я тоже был журналистом, давно, правда, еще в молодости: занимался международной политикой. Писал о Ближнем Востоке, о Северной Африке. И подписывался своим Именем. Большие корреспонденции на третьей полосе. — Он называет несколько газет, о которых Паоло никогда не слышал. — Приглашали меня и в центральные газеты, но мои материалы были слишком правдивы, кое-кого это смущало. Ну и зависть, конечно. Ты ведь знаешь журналистов. Вот я и решил оставить это занятие. Но фамилия моя под теми статьями осталась, можно было бы вступить в ассоциацию журналистов, стать профессионалом… Нет, пока я этого делать не стану. Ты лучше меня знаешь этот мир, — говорит он, многозначительно глядя на Паоло. А Паоло не знает, что отвечать, ему не хочется ввязываться в разговор, который его совершенно не интересует. — А если я когда-нибудь передумаю, можно мне рассчитывать на твою помощь? Ты бы не хотел представить меня твоему шефу — без всяких обязательств, естественно? Я ведь и до сих пор остаюсь специалистом по Ближнему Востоку, — добавляет он хихикая, — неплохо знаю закулисную сторону дела и мог бы предложить вам свое сотрудничество.

Паоло смущен. Неужели Проккьо пригласил его только ради этого? Он подыскивает ни к чему не обязывающий ответ, но Проккьо, не дав ему опомниться, продолжает:

— Кстати, услуга за услугу. Я свою тебе уже оказал. — Нижняя губа у него отвисает, он сдавленно смеется.

— Услугу?

— Ну конечно. Правда, ты об этом можешь и не знать. Мы привыкли помогать друзьям, даже когда сами они не обращаются к нам за помощью. — Он уже говорит не только о себе, а о «нас» и, понизив голос до шепота, оглядевшись вокруг, продолжает: — Я имею в виду твою поездочку в Геную с тем профсоюзным деятелем…

Паоло пытается сохранить невозмутимость, но это стоит ему невероятных усилий.

— С профсоюзным деятелем? Ты что-то путаешь. Я ездил туда по командировке редакции. Впрочем, моя корреспонденция опубликована… — начинает он и тут же замолкает, потому что Проккьо смеется. Смех у него низкий, квакающий.

— Нет-нет, все это я прекрасно знаю, вы же не с дураками имеете дело. Я имею в виду оборотную сторону истории. Знает о ней и следователь в Генуе. Они, к вашему сведению, не так уж глупы. У следователя на руках докладная записка от фирмы «Эндас». Неофициальная, разумеется: служба безопасности «Эндаса» — не уголовная полиция.

Паоло продолжает качать головой, лихорадочно соображая, что теперь делать, но он застигнут врасплох и не может собраться с мыслями.

— Да ты не беспокойся, — говорит Проккьо, слегка похлопывая Паоло ладонью по колену. — Беспокоиться не стоит. Зачем тогда на свете существуют друзья? Ну вот друзья и вмешались, прежде чем следственные органы добрались до тебя. Ты, конечно, сумел бы им все объяснить, но твое имя появилось бы в газетах, и тебе пришлось бы отвечать на щекотливые вопросы, а может, дело обернулось бы и похуже; ты ведь знаешь, что такое итальянская юстиция: им достаточно одного подозрения. В общем, я поговорил с инженером, он дал согласие. И мы вмешались. Неофициально, конечно. У нас много друзей. Распространили по надежным каналам слух, что ты находился в Генуе по нашей просьбе; официальные лица это подтвердили. Таким образом, все стало проще, все уладилось. Теперь можешь не волноваться, беспокоить тебя не станут. По крайней мере, до тех лор, пока мы будем в состоянии что-то сделать. Дружба — это ведь гарантия, не так ли? — Проккьо улыбается, все еще держа руку на колене Паоло.

Это угроза. Шантаж. От ярости мысли Паоло прояснились, все стало на свои места.

— Выходит, вы все и организовали! — Голос Паоло звучит ровно, спокойно.

Проккьо недопонимает смысла этих слов:

— Конечно, можешь не беспокоиться, ты как за каменной стеной.

— Щтиц, «гепарды», ликвидация архива, похищение документов, из-за которого подорвались Дондеро и тот рабочий…

Улыбка застывает на губах Проккьо. Он опасливо убирает руку с колена Паоло, взгляд его становится настороженным, в глазах мелькает страх.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Видишь ли, Проккьо, об истории с «гепардами» мне все известно. Я только никак не мог понять, кто все это затеял. Теперь многое проясняется. Вы не хотите, чтобы на свет выплыла старая история, потому что у вас на подходе уже новая, вам надо сорвать второй куш. Поэтому вы и попытались убрать Дондеро, а теперь хотите запугать меня. Ты полагаешь, если Штиц исчезнет, одного этого будет достаточно, чтобы считать вопрос исчерпанным. Ошибаешься. Вы уничтожили архив «Эндаса», но улики уничтожить вам не удалось.

Паоло сам не знает, почему он так сказал; Штиц исчез, не оставив никаких следов: тот единственный его «след» был уничтожен взрывом в Генуе. Паоло продолжает говорить и замечает, что Проккьо как-то съежился:

— И о прокуратуре я совсем иного мнения, чем ты, и убежден, что найдется следователь, который заинтересуется тем, что я могу ему сообщить. Да и того, что мое имя может появиться в газетах, мне тоже бояться нечего. — Он поднимается. — Снимите подозрения с Дондеро. Вам это сделать так же просто, как просто было замарать его имя. Не знаю, кончится ли этим дело, но к нашему разговору можно будет еще вернуться. Помни, Проккьо, что я тебе сказал, и инженеру передай. А потом уж мы подумаем, можно ли с вами договориться.

Паоло подходит к старику и прощается с ним. Закрывая за собой дверь, он видит, что Проккьо, окаменев, все еще сидит в кресле. Толстуха, склонившись над сыном, гладит его жирные волосы и смотрит на Паоло испепеляющим взором. Алесси не может сдержать дрожи отвращения.

— А не прокатиться ли тебе в Геную, Алесси?

— В Геную?

Паоло перелистывает старые подшивки: стол его завален газетами трехлетней давности. Он пытается восстановить во всех деталях историю с «гепардами». Кое-что удалось раскопать и в архиве.

С удивлением берет он телетайпные ленты, которые протягивает ему Бьонди. Быстро пробегает, потом медленнее начинает перечитывать.

Дондеро нашли мертвым в генуэзской клинике, где он находился под надзором полиции. Кто-то отключил кислородный прибор. Дежурные охранники утверждают, что никто к нему в палату не заходил, полиция и магистрат склонны полагать, что произошел несчастный случай.

И еще погибла Джина Пешетто. В телеграмме всего несколько строк: обычная автомобильная катастрофа на скоростной автостраде Генуя — Савона. Машину занесло на повороте, и она, перелетев через оградительный барьер, свалилась в овраг. В показании одного из свидетелей говорится еще о какой-то другой машине, совершившей опасный обгон. Машина умчалась, и номера запомнить он не успел.

В общем, обычное дорожное хулиганство.

— Ты можешь выехать завтра утром. Для вечернего выпуска мы уже получили материал от нашего корреспондента. — Бьонди испытующе смотрит на него. А Паоло слова не может вымолвить.

«…Всех улик вам уничтожить не удалось». Черт возьми, ведь он же сам подсказал Проккьо. И те принялись уничтожать улики, не раздумывая ни минуты.

— Дело очень щекотливое, может, тебе следует посоветоваться раньше с прокурором, — хмуря брови, твердо и убедительно говорит Бьонди.

Паоло не слушает его. Он хватает трубку и набирает номер, который дал ему Данелли: необходимо найти Проккьо. Секретарша отвечает не сразу, но чрезвычайно любезно. Синьора Проккьо нет. Где он сейчас, неизвестно. Паоло отыскивает в справочнике его домашний номер.

К телефону подходит отец. Ответы его весьма нелюбезны. Нет, сын не приходил, нет, к ужину его не ждут. Паоло в сердцах швыряет трубку, аппарат с грохотом летит со стола.

— Может, съездить в Геную лучше кому-нибудь другому? — говорит Бьонди.

— Нет! — почти кричит Паоло. Он пытается прийти в себя, делая глубокие вдохи и выдохи. — Нет, прошу тебя.

— Ты слишком близко принимаешь все это к сердцу. А я не хочу, чтобы мой корреспондент был так взвинчен. Мы делаем газету, и для меня главное — сообщение с места событий, — с напускной строгостью говорит редактор.

— Для меня это тоже главное. Я спокоен, я невозмутим. — Говоря это, Паоло смотрит Бьонди в глаза, слова его звучат задиристо.

Бьонди расслабляется и дружески хлопает его по плечу.

— Ладно. Иди в администрацию за командировочными. Я уже велел секретарше заказать тебе билет на самолет. Есть рейс в пять утра. Номер в гостинице тоже заказан.

У Паоло гора сваливается с плеч.

— Старый жулик, — ворчит он улыбаясь.

— Поступай там по своему усмотрению. И будь осторожен.

— Погоди. — Паоло вынимает из ящика письменного стола несколько машинописных листков, соединенных скрепкой. — Я тут все изложил и под каждой страницей подписался. Положи к себе в сейф — мало ли что.

Дома он так и не поел. Чемодан уже уложен. Проккьо словно сквозь землю провалился. До отлета еще несколько часов. Паоло мысленно пытается привести осколки всей этой истории хотя бы в относительный порядок. Итак, Дондеро и Джина. «…Всех улик вам уничтожить не удалось».

От резкого звонка в дверь Паоло чуть не подпрыгивает. С языка само собой срывается: «Прибыли». У него даже нет сил подняться. Звонок повторяется.

Рядом с дверью в подставке для зонтиков стоит старая прогулочная трость, купленная на рынке у Порта Портезе. Набалдашник — тяжелый шар из слоновой кости. Это, конечно, смешно, глупо, но он хватает трость и взвешивает ее в руке.

— Кто там? — спрашивает он каким-то не своим, дребезжащим голосом.

— Паоло? Это я, Франка, откроешь ты наконец?

Резким жестом он распахивает дверь. Ледяной ком в желудке начинает медленно таять, ноги дрожат от слабости. Из горла непроизвольно вырывается истерический смех. Девушка смотрит на него широко раскрытыми глазами.

— Что с тобой? Тебе плохо?

Паоло, помахивая тростью, словно дубинкой, отвечает:

— Не обращай внимания. Я играю в гольф и каждый день тренируюсь. Ты не знала?

Посторонившись, чтобы пропустить девушку, он ставит трость на место.

— Бутерброды с икрой и лососиной, волованы, белое вино со льда! — Франка высоко поднимает пакет. — Пришла просить у тебя прощения.

Стоя посреди комнаты, девушка из-под длинных ресниц следит за каждым его движением. Она такая свежая, такая легкая, что Паоло не удивился бы, если бы из-за ее пестрого платья-туники выглянули крылья, как у бабочки. Только прикоснись — и с них осыплется пыльца.

Паоло пытается выдержать безразлично-шутливый тон.

— Послушай, как ты узнала, что я сижу тут один и умираю с голоду? Ты просто колдунья!

Они болтают о современных ведьмах, смеются. Страх немного отпускает его: А что, если я ее обниму? Может, она смягчится, растает, но тогда, наверно, я уже не смогу от нее оторваться.,

Они идут на кухню, берут из шкафа стаканы, несколько тарелок. Привычные жесты выручают его. Франка снова возвращается к их ссоре:

— У нас обоих трудный характер.

Что верно, то верно, думает Паоло И принимается ополаскивать стаканы, хотя никакой необходимости в этом нет. Мы прочно стоим на земле, у девушек крыльев не бывает. Крылья бывают у лжи.

Франка, однако, преисполнена самых добрых намерений:

— Мы имеем право говорить друг другу то, что думаем, — хотя бы для того, чтобы лучше понимать друг друга. Только я почему-то, помимо своей воли, вечно создаю всякие трудности. Правда?

— Да уж, — соглашается он и замечает, что всю тяжесть примирения возложил на нее, хотя следовало бы взять что-то и на себя.

— Ты считаешь, что у нас с тобой не все как надо? — продолжает она, опершись о кухонный шкафчик и выгнув спину.

Паоло аккуратно расставляет стаканы на сушилке, стараясь не прикоснуться к девушке. Нужно наконец решиться, да, сейчас самый подходящий момент.

Но он не успевает ничего сказать. От неожиданного резкого звонка Паоло вздрагивает и бледнеет.

Он забыл, что в мире есть страх. К тому же здесь Франка.

— Что с тобой? — спрашивает она, заметив, как он изменился в лице.

— Ты ничего не заметила, когда поднималась? Какой-нибудь суматохи, незнакомых лиц?

— Нет… — Внезапно до нее доходит смысл вопроса, она вспоминает о трости, которую Паоло Держал в руках.

— Что происходит, Паоло?

— Сейчас не до объяснений, попытайся вспомнить: по пути сюда ты не заметила ничего необычного?

У двери снова звонят: долго, настойчиво.

— По-моему, там была какая-то машина, а в ней — двое мужчин, — шепчет она. — Но что в этом странного? Все нормально…

— Ладно. Не волнуйся. Прости, я устал, нервы на пределе. Сиди здесь и не выглядывай. — Он гасит свет. — Боишься темноты?

— Нет.

Ее ответ он слышит, уже закрывая дверь кухни. Бросив взгляд на трость в подставке, он на этот раз ее не берет. Да и к чему? Напряженный до предела, Паоло рывком открывает дверь, готовый тут же ее захлопнуть.

Перед ним серое лицо Проккьо. В слабом свете лестничной лампочки оно, изборожденное глубокими жирными складками, похоже на уродливую маску. Волосы прилипли ко лбу, рука на кнопке звонка дрожит.

— Можно войти? — спрашивает он. Голос у него тоже дрожащий.

Внезапно Паоло охватывает слепая ярость. Схватив Проккьо за воротник, он втаскивает его в комнату и швыряет на диван.

— Я тут ни при чем, потому и пришел к тебе, клянусь, я ни при чем! — скулит Проккьо и старается прикрыть помертвевшее от страха лицо ладонью.

Паоло замечает, что все-таки держит в руке трость с тяжелым набалдашником. Лицо у него в этот момент, наверное, не лучше, чем у Проккьо. Й сердце бьется бешено, надо его унять.

— Придется тебе объяснить все, ничего не утаивая.

— Клянусь тебе, я здесь ни при чем. — Проккьо еще глубже забивается в угол дивана» — Я не виноват, я только передал содержание нашего разговора, это же моя обязанность.

— Кому передал? — Паоло с грозным видом склоняется над ним.

— Этого я сказать не могу, не могу, а то меня ждет такой же конец, как Дондеро, как Джину… Я сам узнал обо всем из газет… собственным глазам не поверил, я не думал, что они пойдут на это. — Голос у Проккьо прерывается, он до смерти напуган я судорожно глотает воздух. Паоло грозно смотрит на него и молчит. Он ждет. Проккьо пытается приподняться, уцепившись за полу его пиджака. Но Паоло сильным толчком возвращает его на место.

— Зачем ты явился сюда? Что тебе надо?

— Я хочу сказать тебе одну вещь, — торопливо, глотая слюну, говорит Проккьо. — Мне надо, чтобы ты знал: я лично с такими методами не согласен я хочу дать тебе возможность отплатить…

— Дальше, — говорит Паоло, закуривая сигарету. Он уже начал приходить в себя.

— Штиц. Оскар Штиц. Все из-за него. Я знаю, где его найти.

Журналист не может скрыть своего удивления. Проккьо сразу же использует ситуацию. Он поднимается с дивана, разглаживая ладонями измятый костюм, лицо его понемногу обретает нормальный цвет. Заинтересованность Паоло говорит о том, что он попал в точку.

— Но мне понадобится помощь. Когда эта история выплывет наружу, мое имя нигде не должно фигурировать. Обещай, что ты меня прикроешь.

Паоло смотрит на него с гадливостью. Вот вонючка. Его отец прав.

— А как ты оправдаешься перед своими хозяевами? Проккьо пожимает плечами:

— Если ты меня прикроешь, они меня ни за что не заподозрят. Там и других неприятностей хватает. Инженер долго не продержится, — говорит Проккьо, и в голосе его слышится злорадство.

— Кто такой Штиц?

— Я могу только сказать, где его можно найти. Есть на склоне Этны городишко, — Проккьо называет его, но Паоло это название ничего не говорит, — ты должен поехать туда и найти организацию, которая называется «Благие деяния в пользу убогих».

Паоло, не скрывая удивления, переспрашивает:

— Благие деяния?

— Да, да, именно так, — подтверждает Проккьо осклабившись. — Религиозное объединение, что-то вроде благотворительной организации. Больше мне ничего не известно, но могу заверить тебя, именно там ты найдешь человека, который вам нужен. Только без хитрости не обойтись, потому что они там тоже хитрые. Стоит им что-нибудь заподозрить — и тебе конец.

Проккьо берет руку Паоло и трясет ее, в лице у него опять ни кровники.

— Но ты не притянешь меня к этой истории, правда? Ты же обещал.

Паоло стряхивает его руку.

— Ладно. Обещаю. А теперь убирайся отсюда, чтоб глаза моя тебя больше не видели.

Паоло торопит Проккьо, очень уж ему хочется придушить этого подонка. Он распахивает дверь. Проккьо угодливо улыбается.

— В общем, ты — мне, я — тебе. Я всегда готов… как другу… Ты произвел хорошее впечатление на мою маму. А она разбирается в людях. Мама просила передать тебе привет.

— Убирайся вон! — орет Паоло, выталкивая его за дверь. Потом вытирает вспотевшие ладони о брюки. Ему кажется, что весь он покрыт липкой грязью, его даже тошнит. Штиц! Теперь, черт побери, он знает, где его искать. Штиц! Тут он вспоминает о Дондеро, о том, что надо ехать в Геную.

— Паоло!

Франка, бледная, стоит в дверях кухни. Они бросаются друг к другу и крепко обнимаются. Кто из них сделал первый шаг? Паоло медленно и ласково гладит ее по содрогающейся от рыданий спине, пока не чувствует, что напряженность спала, пока не осознает, что она сейчас вся в его власти.

— Через несколько часов я уезжаю в Геную, Франка. — Паоло подводит ее к дивану, усаживает, не отпуская от себя. — Мне так много надо тебе сказать.

В машине, стоящей метрах в тридцати от дома Алесси, человек тихо говорит в микрофон:

— Девушка наверху уже полчаса, только что туда поднялся секретарь инженера Данелли.

— Проследите, когда они выйдут. Людей я вам подошлю.

— А если они рванут куда-нибудь далеко? — в голосе спрашивающего звучит сомнение.

— Да хоть на Аляску. На этот раз средств нам хватит.

Операция идет по разряду А-І. Вы не должны позволить им скрыться. Через каждые шесть часов будете обо всем подробно докладывать. Куда они пошли, с кем встретились, что делают, даже о чем говорят — если удастся подслушать. Ошибки недопустимы.

Агент выключает радиотелефон и поворачивается к молчавшему до сих пор напарнику:

— Капитан говорит, что мы не должны спускать с них глаз. Даже если они отправятся на Аляску. Средств не жалеть.

Напарник вздыхает. Ему хочется курить, но огонек сигареты может их выдать.

Внезапно он соскальзывает с сиденья, шепотом приказывая коллеге последовать его примеру. Оба скорчившись сидят на полу, пока мимо них медленно проезжает полицейская патрульная машина: синий свет ее «мигалки» отражается в стеклах других машин.

Петом оба поднимаются. Тот, что говорил по радиотелефону, усмехается:

— Чем не жизнь? Даже гимнастика обеспечена. Второй, не спуская глаз с парадного, отвечает:

— А кто жалуется? Не ешь, не спи, не наделай ошибок, а если все будет в порядке, скажи еще спасибо, что тебя дерьмом не обозвали.

— На этот раз дело вроде поинтереснее… Операция по разряду А-І. Если кто-нибудь из них засядет в ресторане, я смогу накормить тебя черной икрой.

Второй еще больше мрачнеет:

— Если я тебя правильно понял, на этот раз дело действительно нешуточное.

13

На нижней полке тощая синьора из Пьемонта дышит тяжело, с присвистом, время от времени заходится в сухом, хриплом кашле, — у нее тяжелая астма. Наверху от Сильной тряски Франку непрерывно бьет нервная дрожь: должно быть, их купе находится над самыми колесами, это просто невыносимо. На каждом стыке полку резко встряхивает.

Нет, заснуть, видимо, так и не удастся. Она проводила Паоло в аэропорт; после всего, что он ей рассказал, сердце у девушки сжалось и до сих пор не отпускает.

— Что ты думаешь делать? — спросила она, держа его за руку и ощущая во рту какой-то странный холодок.

— Понятия не имею, — ответил Паоло, глядя в сторону, словно пытаясь приуменьшить важность разговора. — Понятия не имею. Я обязан сделать все, чтобы люди узнали правду о Дондеро.

Франка только и смогла выдавить из себя: «Будь осторожен». Хотя ей хотелось повиснуть на нем и не отпускать. Но, взглянув на Паоло, она почувствовала, что он старается отгородиться от нее, избавиться от нежности к ней, что он твердо решил довести дело до конца; поэтому ничего больше не сказала, а лишь быстро поцеловала его, опасаясь, как бы он не заметил охватившего ее безотчетного страха.

На обратном пути из аэропорта, она вдруг надумала съездить в Катанию. Надо что-то делать: разве не из-за нее все началось? Вот она и отправится на поиски Штица, таинственного Штица, в городок на склоне Этны, где находится организация «Благие деяния в пользу убогих». Что это за общество, она не знает, но уже в одном его названии девушке чудится что-то зловещее: какое отношение к религиозной организации может иметь человек, который промышляет оружием? Священники с их таинственным миром, с их непонятными ритуалами всегда вызывали у нее смутное недоверие. Мир, в котором жил ее отец, она тоже никогда не могла донять.

Незаметно Франка погружается в беспокойный, не приносящий отдыха сон, страх исподволь продолжает держать ее в напряжении.

В Катании она снимает номер в привокзальной гостинице, из окон которой видны пролеты железнодорожного моста и сутолока рыночной площади: ее инстинктивно тянет в гущу толпы. Нужно приступать к делу, но как — она не имеет ни малейшего представления. Для начала следует хотя бы узнать, что это такое, — «Благие деяния в пользу убогих». Может, сходить в библиотеку, полистать местную газету?

— Франка! Франка Фульви!

В полупустом зале библиотеки темноволосая молодая женщина в съехавших на нос очках, радостно улыбаясь, останавливается перед Франкой. В руках у нее целая охапка книг.

Франка, которая просматривала уже третью подшивку газет, взятых у библиотекарши, удивленно поднимает глаза.

Незнакомка весело, заразительно смеется:

— Ну конечно, она самая: Франка-бельчонок. Не Забыла, что в лицее тебя звали бельчонком? Худышка, комок нервов. Да, ты не очень-то изменилась.

Смуглая девушка ростом пониже Франки и пополнее, не толстая, но вся какая-то округлая.

Наконец Франка узнает ее. — Мелита Ди Белла! Что ты здесь делаешь?

Девушка, не переставая смеяться, хочет обнять Франку, книги сыплются у нее из рук.

— Ты всегда была смешливая! — говорит Франка, ощущая неожиданное облегчение от встречи со старой школьной подругой. Франка училась тогда в первом классе гимназии, Мелита — В третьем классе лицея. Обе жили в Удине в одном пансионе и подружились, несмотря на разницу в возрасте. У Мелиты отец тоже военный; тогда он был полковником госбезопасности, а теперь, наверное, уже генерал.

— Что ты делаешь в Катании? — снова спрашивает Франка.

— Как это — что? Я же здесь родилась. Папу на старости лет перевели в родные края. Это у тебя надо спросить, что ты делаешь в Катании.

Подруги выходят из библиотеки и устраиваются в маленьком баре. Им есть о чем поговорить. Мелита замужем, у нее сын, сама она работает в университете.

— Чем же ты занимаешься? — Франке интересно все, ей хочется отвлечься от своих мыслей. Ей казалось, что она попала во враждебную пустыню, а тут вдруг встреча с Мелитой.

— Чем занимаюсь? Психологией. Работаю с несовершеннолетними преступниками, неполноценными и трудными детьми. И еще консультирую в министерстве юстиции. В таком городе, как этот, работы для меня предостаточно. — Мелита смеется, но глаза ее становятся серьезными.

Подруги переходят к политике. Мелита принадлежит к «новым левым», ей все еще близки идеалы легендарного шестьдесят восьмого года16, но она придерживается более умеренных позиций. Можно сказать, Мелита примыкает к правому флангу левого экстремизма, а в общем тоже мечется, ищет.

— Конечно, они охотно выгнали бы меня из университета, во я все-таки не совсем бездарная, с работой справляюсь хорошо и к тому же дочь генерала. Веду семинары вместе с баронами и прочими шишками. А ты? Расскажи о себе… — Вдруг лицо ее мрачнеет, она что-то вспомнила: — Недавно я читала… Франка, скажи, это…

— Да, отец. Это мой отец. Мелита горестно качает головой.

— Ну что тут скажешь… Всем сердцем тебе сочувствую.

Мелита вполне искренна. В годы, когда они учились вместе в Удине, Франка была ее маленькой подружкой, Мелита знала ее отца — человека сурового, непреклонного.

Франке сейчас нужна именно такая подруга, как Мелита, и она изливает ей душу, рассказывая все без утайки — и о Паоло, и о том, что ее так тревожит и в чем сама не может разобраться.

— Ну вот, а теперь я приехала сюда: гоняюсь за этими «Благими деяниями в пользу убогих», но где их искать, ума не приложу.

— Знаешь, иногда не захочешь, а поверишь во всякие там гороскопы и предначертания свыше, — смеясь говорит Мелита. — Ты веришь в судьбу?

— Непонимаю. Ты о чем?

— Завтра я приглашена на семинар в эти самые «Благие деяния я пользу убогих». И даже буду там выступать.

Франка оторопело смотрит на подругу. И вдруг разражается нервным смехом: напряжения, не оставлявшего ее после отъезда из Рима, как не бывало.

— Черт побери, — повторяет она, — черт побери! А знаешь, я ведь тоже занимаюсь психологией. Тебе случайно не нужна ассистентка? — Потом, передумав, добавляет: — Прости, я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

— Да тут везде сплошные неприятности. Ты что думаешь, в этом городе можно жить спокойно, если ты занимаешься несовершеннолетними преступниками? Давай лучше поговорим о «Благих деяниях». Там у меня есть друзья. Они помогут. Не волнуйся, мы еще доберемся до твоего Штица.

Старенькая малолитражка неспешно катит по извилистой узкой дороге. Мелита что-то тихонько напевает: у нее хороший голос. Обе подружки в приподнятом настроении.

— Подгонять ее бессмысленно, — говорит Мелита, имея в виду свою машину, — если выжмешь восемьдесят километров, считай, свершилось чудо.

На поворотах она аккомпанирует себе короткими и частыми гудками клаксона. Этой семейной колымагой она пользуется обычно, чтобы вывозить на прогулку ребенка и собаку. Когда она ее купила — уже основательно обшарпанную — мотор хрипел и захлебывался. Но Мелите, у которой к тому же еще и золотые руки, удается поддерживать свою «старушку» в полукоматозном состоянии, не давая ей окончательно испустить дух.

Дважды приходится поворачивать назад и выбираться на другую дорогу. Первый раз из-за преградившего путь обвала, второй — из-за появившихся на обочинах плакатов, предупреждающих о том, что на противоположной стороне участка ведется строительство скоростной автострады и путь временно закрыт. Городок, в который они едут, называется Сопито и, если судить по карте, он стоит на высоте семисот метров над уровнем моря.

— Ты там уже бывала? — интересуется Франка. Мелита отрицательно мотает головой.

— Мне о нем друзья рассказывали. Если все, что они говорят, правда, тебя там ждет немало сюрпризов.

Но в подробности она вдаваться не хочет.

По обе стороны дороги — девушки уже на полпути к цели — тянутся голые холмы, из них местами выпирают зубцы одиноких скал; на которых гнездятся коршуны и вороны. Птицы кружат высоко в поднебесье и почти совсем не опускаются: какая может быть добыча на этой скудной земле!

— Вон, гляди!

Мелита останавливает машину в конце очередного крутого подъема в тени одного из редких здесь деревьев и указывает вперед и немного вверх.

— Это и есть Сопито. По прямой не больше трех-четырех километров, но дорога извилистая, и путь удлинится раза в три, не меньше.

Девушки выходят из машины. Городок прилепился на макушке горы, и кажется, будто она исторгла его из своих недр. Посреди городка возвышается гигантское строение, как бы прислонившееся задней стеной к отвесной скале. Оно похоже на монастырь, а его ярко-голубой купол, вознесшийся над крышами остальных домов, венчает огромная и тоже ярко-голубая каменная статуя.

— Это «Благие деяния в пользу убогих», — говорит Мелита, украдкой наблюдающая за подругой. — Впечатляет, правда?

— Еще как! — Франка действительно поражена. Перед ними строение не меньше сотни метров по фасаду и шестидесяти метров в высоту, не считая купола с его гигантской статуей.

— Отсюда видна только часть здания. Потом сама увидишь! Сюрпризы еще впереди.

Сев в машину, они едут дальше.

В городке — по сути дела, это одна площадь с барочной церковью и парой мрачных высоких палаццо, вокруг которых рассыпались низенькие домики, — их уже ждут друзья Мелиты, и даже сам синдик17. Администрация здесь левая. Мелита представляет Франку как студентку университета, интересующуюся предстоящим семинаром. Афиши уже развешаны на стенах муниципалитета и двух баров. Речь сразу же заходит о «Благих деяниях в пользу убогих», где нашли себе работу в качестве прислуги, садовников, поварих, уборщиц более трехсот местных жителей. Практически городок только этим и живет, ибо сельское хозяйство здесь очень непродуктивно. Все удивляются, что Франка ничего не слышала об этой организации — она же на весь мир славится.

Синдик приглашает обеих приятельниц к себе в кабинет и показывает им здание в рекламных буклетах. У Франки даже дух захватывает:

— Вот это громада!

Как и говорила Мелита, грандиозное строение было лишь малой частью комплекса. На другом конце городка, рядом с древними руинами, возводятся новые стены: они уже наполовину готовы. Современные здания занимают территорию не меньше пяти квадратных километров и расположены уступами среди обширных садов.

— Похоже на гостиницу.

— Это новая больница, — поясняет синдик. — Ее должны закончить в будущем году, в Катании уже объявлен конкурс на замещение должности главного врача, но пока вроде бы никого еще не подобрали.

Франка внимательно читает брошюры и буклеты. Общество «Благие деяния в пользу убогих» учреждено три года тому назад. Его президент и директор — дон Джерландо Траина. Общество находится под патронатом областной и провинциальной администрации и ордена Сердца Христова, его задача — возвращение к нормальной жизни глухонемых и слепых.

Буклеты изданы на четырех языках и изобилуют отзывами знаменитостей, притом не только итальянских. Интерес к обществу проявил даже фонд Рокфеллера, с ним сотрудничают светила медицины. Какое отношение к этой солидной организация может иметь Оскар Штиц?

Мелита расспрашивает синдика:

— А инженерно-технические кадры?

— Ну, этих мы видим редко. Они держатся особняком и часто меняются — через каждые три месяца. Люди из обслуживающего персонала говорят, что там много иностранцев, но ведь сколько оборудования приходит сюда из-за границы.

— А такие семинары, как этот, у вас часто устраивают?

— О да. — Синдик подводит ее к окну. — Видите свободную площадку рядом со строящимися зданиями? Похоже, они собираются соорудить там вертолетную площадку. Здесь часто пользуются вертолетами. Одни специалисты прилетают, другие улетают. Время от времени здесь скапливается огромное количество машин: постоят дня два-три, а то и неделю, и отбывают. Но такой рекламы, как в этот раз, обычно не устраивают.

— Кто же все-таки приезжает?

— Мы этих людей почти никогда не видим: они приезжают вечером и уезжают вечером. Говорят, бывают среди них члены правительства, депутаты, профсоюзные деятели, но я лично поручиться за это не могу. Развлечений у нас здесь почти никаких, а в этих самых «Благих деяниях», по мнению некоторых, есть что-то непонятное, вот фантазия и разыгрывается. Сейчас, похоже, как раз прибыли новые специалисты — монтируют мощные антенны. Но наших местных берут туда только на черную работу, и они не очень-то знают что к чему. Ну, пока эта махина все растет и растет, мы не жалуемся: у людей есть работа. А финансирует все государство.

Франка и Мелита переглядываются. Обе думают об одном и том же. Строительство в таких масштабах на протяжении трех лет должно было поглотить много миллиардов лир. Неужели все это из государственных средств?

Синдик уговаривает девушек отобедать с ним, но подруги вежливо отказываются. Приглашение на семинар предусматривает полный пансион для участников.

— А у тебя не будет из-за меня неприятностей? — беспокоится Франка, когда они выходят на небольшую тенистую площадь, куда смотрит фасад «Благих деяний в пользу убогих».

Но никаких проблем не возникает. Их провожают в небольшую, очень светлую и просторную гостиную с мягким паласом цвета слоновой кости, белыми стенами, удобными диванами и редкими оранжерейными растениями. Вскоре за ними приходит крупная женщина в строгом костюме.

— Это моя ученица, — говорит Мелита, указывая на Франку. — Нельзя ли ей остаться со мной? Она пишет дипломную работу, и я подумала, что ей будет полезно присутствовать…

После минутного колебания женщина говорит:

— Если вы не возражаете, мы поставим в вашу комнату вторую кровать… Лишней комнаты у нас, к сожалению, нет.

— Конечно, какие могут быть возражения. Вы уж простите за беспокойство… И еще… не могу ли я повидаться с директором? Мне бы хотелось поблагодарить его за гостеприимство и коротенько обсудить с ним тему моего доклада.

— Сейчас я узнаю. О вашем приезде ему уже доложили. — С этими словами женщина скрывается за небольшой дверью.

Мелита и Франка озираются по сторонам. В комнате нет окон; рассеянный свет льется из-за экранов, расположенных у самого потолка. Кругом чистота и порядок. Обе молчат.

— Вас не утомила дорога? Спасибо, что приехали. К сожалению, я не мог вас встретить.

Дон Джерландо Траина появляется неожиданно из-за высокого зеленого растения — должно быть, в стене за ним потайная дверь. Человек этот похож на кого угодно, только не на священника. Длинные, аккуратно зачесанные назад волосы, обвислые усы. Лицо у него заурядное, рост небольшой и вид вполне простодушный, если бы не глаза, постоянно перебегающие с предмета на предмет. На нем тонкий трикотажный свитер, джинсы, матерчатые туфли, в которых он двигается легко и бесшумно. На шее — толстая серебряная цепь с медальоном.

Поздоровавшись с Мелитой за руку, он спрашивает:

— Как поживает ваш отец? Когда увидитесь с ним, передайте от меня привет. — Потом резко поворачивается к Франке: — А вы, значит, пишете дипломную работу? Поздравляю. Мне сообщила об этом моя секретарша. Вы — синьорина..?

— Франка Бевере… Дочь одного из офицеров, служащих под началом моего отца, — опережает подругу Мелита. Действительно, фамилия одного из офицеров отца — Бевере, а дочь его посещает лекции Мелиты.

— Вот как! Отлично! — Дон Траина крепко пожимает руку Франке — Надеюсь, вам будет интересно узнать, что мы успели здесь сделать, — говорит он со смехом, напоминающим громкое ржанье. — Вы будете потрясены, уверяю вас. Трудно представить себе, что здесь, в этой безлюдной части Сицилии… Но нет, не хочу предварять события, лучше сами посмотрите.

В этот момент раздается звон колокольчика, тоже спрятанного где-то среди зелени.

— Вы можете пока привести себя в порядок с дороги, вас проводят в отведенную вам комнату. А через полчаса снова встретимся здесь, — говорит дон Траина и, взглянув на массивный золотой наручный хронометр, добавляет: — Мне надо принять еще других гостей.

Уже знакомая подругам крупная женщина ведет их по вырубленной прямо в скале широкой лестнице к лифту, огороженному металлической решеткой. Выбрав из связки ключей нужный, она открывает им металлическую дверь и, едва они входят в лифт, сразу же запирает ее изнутри. Франка с удивлением замечает, что провожатая нажимает на кнопку первого этажа. Когда лифт приходит в движение, она не выдерживает и говорит:

— По-моему… мы спускаемся… Секретарша дона Траины утвердительно кивает:

— Да. Половина здания встроена в гору, и вход в него — на уровне четвертого этажа. — А сколько их всего?

— Всего одиннадцать. — Женщина отвечает механически, она, как видно, уже привыкла к удивлению гостей.

— К какому ордену принадлежит дон Траина? — спрашивает Франка.

— Дон Траина — брат-мирянин, — отвечает она лаконично.

Сначала они идут по просторному коридору, потом поднимаются по ступенькам многочисленных лестниц, тоже, как видно, вырубленных в скале. Время от времени секретарша вытаскивает связку ключей, отпирает очередную железную решетчатую дверь, затем снова аккуратно запирает. Франке хочется спросить, зачем все эти решетки, она вовремя спохватывается и прикусывает язык.

Их комната — маленькая келья с двумя койками, письменным столом, туалетом и душем.

— Это одна из комнат, в которых живут наши подопечные, — поясняет секретарша; она быстро ощупывает постели и открывает окно — тоже зарешеченное. Потом, встав на стул, надевает полотняный чехол на прикрепленную к стене телекамеру с шарнирным штативом.

— В каждой комнате есть телекамера внутренней сети. Это одно из наших средств лечения, — поясняет секретарша.

Перед уходом она вновь звякает связкой ключей.

— Когда вы будете готовы, позвоните в колокольчик, я приду и отведу вас наверх.

Франка прислушивается: интересно, повернет ли она ключ в двери? Хотя со всеми этими решетками запирать комнату нет никакой необходимости. Приводя себя в порядок, оробевшие подруги разговаривают чуть ли не шепотом, то и дело беспокойно поглядывая на зачехленную телекамеру.

— …А здесь у нас залы цветной телезаписи, — широко улыбаясь, говорит дон Траина; остановившись, он пропускает девушек вперед.

Франка и Мелита окончательно сражены. Странный брат-мирянин, показал им только четыре этажа из одиннадцати, но и этого более чем достаточно, чтобы у обеих дух захватило от восторга..

Огромное здание наполовину уходит в землю, и во время экскурсии их все время преследует тревожный приглушенный рокот.

— Это наш источник, — улыбаясь поясняет дон Траина.

Пройдя по бесчисленным коридорам и несколько раз воспользовавшись лифтом, они попадают наконец в центральную часть здания, где из скалы изливается мощный поток и обрушивается вниз, в недра дома. Поразительное зрелище: гигантский колодец обнесен стеклянными стенами, и рассеянный свет, преломляясь в воде н стекле, превращается в живое радужное сияние.

— Для здешних мест источник — это просто благодать Господня. И я решил вывести воду наружу. Не правда ли, красиво?

Франка на какое-то время даже забывает, зачем она здесь, так зачарована она шумом этой вечно движущейся воды, фантасмагорией радужных брызг.

— Сейчас я вам покажу такое… — говорит дон Траина, уводя их из зала, — пойдемте, это еще не все.

На разных уровнях прямо в скале вырублены огромные ультрасовременные залы; есть здесь и небольшой стадион, и бассейн на шестом этаже.

— Для бассейна я решил использовать подогретую воду нашего источника. Между прочим, установлено, что она содержит целебные минеральные соли.

Дон Траина откровенно гордится своим детищем. Но больше всего подруг поражают залы телезаписи. Всего их шесть, они оснащены новейшим телеоборудованием — часть аппаратуры еще не распакована — вдоль стен тянутся ряды мониторов.

— Это одно из моих самых эффективных средств обучения, — поясняет дон Траина. — Благодаря ему мы получили реальную возможность возвращать доверенных мне детей к нормальной жизни.

Пока девушки восторженно озираются по сторонам, он рассказывает, что сейчас на его попечении четыреста мальчиков и девочек: в данных условиях это предел.

— Как вы уже заметили, — говорит он, — в каждой комнате есть телекамера. С одной стороны, это дает возможность персоналу предоставлять нашим подопечным наибольшую свободу, ни на минуту не упуская их из поля зрения. С другой — фиксировать на пленке, можно сказать, всю их жизнь, все привычки, все мелочи, которые могут нам потом пригодиться. Дети просто счастливы, когда имеют возможность увидеть себя на экране, это позволяет им учиться на собственных ошибках и на ошибках своих маленьких друзей и быстрее приобретать необходимые навыки. Кроме того, съемки служат научным материалом для дальнейших опытов.

— Потрясающе!

Мелита, которая уже работала с подростками, в полном восторге.

Дон Траина скромно улыбается.

— Любовь к ближнему — великая сила. Этим несчастным детям я посвятил свою жизнь.

— Но все это… — не выдерживает Франка, глядя вокруг широко раскрытыми глазами, — но все это обошлось, наверно, в целое состояние. Как же вам удалось за каких-то три года…

Дон Траина с добродушно-лукавым видом перебивает ее:

— Провидение Господне, синьорина. И еще — множество друзей, которые, как и я, не могут оставаться равнодушными к переполняющим мир страданиям ближних.

— Все это так, но… — Франке хочется сказать, что для этого потребовались миллиарды — много-много миллиардов. Что же до провидения Господня, то она в этих делах не очень разбирается.

— Мир лучше, чем вы о нем думаете, синьорина, — замечает дон Траина со смиренным видом. — Я искал благодетелей и нашел их. И продолжаю находить… Когда я приехал сюда, здесь был только этот большой дворец — слишком большой и слишком ветхий, чтобы можно было его как-то использовать. И я обратился к людям, стучался в двери, молил, унижался. И провидение помогло мне. Банки открыли свои сейфы. Целый год я работал, неся на своих плечах бремя огромных долгов. Потом мне на помощь пришли добрые граждане, вскоре прибыли и первые дети, нуждавшиеся в лечении и нигде не встречавшие сочувствия. Мы добились кое-каких успехов. Провидению нужно помогать. Наши успехи расположили к нам сердца руководителей государства, областной администрации. Я пригласил сюда государственных инспекторов. Они приехали, сами все увидели и тоже стали нам помогать.

В Беличе18 они почему-то не поехали, а если поехали, то ничего там не увидели, провидение не сработало, думает Франка; ей нужно освободиться от сомнамбулического оцепенения, в которое ввергли ее патетические речи дона Траины о величии его деяний.

А охваченный экстазом дон Траина продолжает говорить; взор его устремлен вверх, пальцы все время играют с висящим на шее медальоном. Поначалу Франка не обращает на это внимания — тик какой-то, и все, а потом уже не может отвести глаз от медальона, цепочку которого дон Траина накручивает на палец. На медальоне изображено странное растение, скорее, дерево, сразу не разберешь. Оно напоминает ей что-то знакомое, но что?

— А где же дети? И специалисты?

С момента своего прибытия девушки не видели никого; это монументальное сооружение напоминает грандиозный собор в пустыне.

— Сегодня суббота, весь технический персонал отдыхает, а дети переведены в новые здания. Я решил, что так будет лучше, поскольку завтра начинается семинар, и не хотелось бы их зря беспокоить: нервишки у них слабые.

Говоря это, дон Траина так и сверлит Франку взглядом. Девушка понимает, что проявлять чрезмерное любопытство опасно. Мелита совершенно сражена увиденным, но обе они никак не могут отделаться от странного беспокойства; железные решетки, конференц-залы, бассейн, залы телезаписи — и полное безлюдье. Ничего здесь не напоминает о благотворительной деятельности, какой они ее себе представляли.

Зачем городку нужна посадочная площадка для вертолетов? И эта новая больница, похожая скорее на гостиницу? Вопросы множатся, но ответа на них ни та ни другая не находят.

Они выходят из здания: за спиной у них — тщательно отреставрированная кирпичная стена старого дома, впереди до каменного забора тянется небольшая лужайка; там теснятся высокие кактусы, среди которых выделяется какое-то могучее растение с широкими листьями и длинным-предлинным стеблем, увенчанным цветком из длинненьких мохнатых метелок; цветок этот называют канделябром, а вот как называется само растение, Франка никак не может вспомнить.

За каменной оградой лишь небо, пустота. У девушки все еще стоит перед глазами иссушенная суровая местность, по которой они ехали сюда.

Кто такой Штиц? Где его искать? — думает она, заставляя себя не отвлекаться от главной цели, приведшей ее сюда. Она помнит, как Проккьо назвал Паоло городок и организацию — «Благие деяния в пользу убогих», — где должен быть Штиц. Может, Штиц тоже примет участие семинаре? А может, он — один из здешних специалистов? Или сам дон Траина? Он приехал сюда всего три года назад, в городке его раньше не видели и откуда он прибыл, не знают. До чего все странно!

Она понимает, что придется все же его порасспросить, пусть он даже и заподозрит неладное. — Как же вы здесь оказались? Почему остановили свой выбор именно на этом месте?

Дон Траина настороженно смотрит на девушку. А она старается придать своему лицу выражение самого невинного любопытства. Франка видит, как он нервно сжимает в руках медальон: даже побелели суставы пальцев. Его глаза темнеют.

— Это долгая история. Не думаю, что она может вас заинтересовать.

— Да что вы! Расскажите, пожалуйста. Вы такой… такой удивительный человек! — Мелита приходит на помощь подруге.

Дон Траина переводит взгляд на нее, словно стараясь разгадать ее намерения; потом, улыбнувшись, сдается:

— Видите ли, все началось с моего деда, а вернее, даже с прадеда. Этот дворец, — он делает широкий жест рукой, — эти руины, которых вы не могли не заметить при въезде в городок, некогда принадлежали князю Патерно. Мой дед, а до него мой прадед были в его доме слугами, садовниками, — ухаживали за княжеским садом. Мой отец привез меня сюда мальчишкой. Князья тогда уже здесь не жили. Все пришло в упадок, вот эта стена — ею были обнесены княжеские сады — тоже начала разрушаться. Из-за стены выглядывала лишь гордая вершина агавы. — При этих словах дон Траина переводит взгляд на медальон, висящий у него на шее. — Я велел вырезать агаву на своем медальоне, это мой талисман. Мысли об агаве, росшей по ту сторону стены, стали каким-то наваждением, они постоянна звали меня в эти края. Когда Пречистая Дева отвратила меня от неправедного пути и указала путь, идя по которому, я могу служить страждущим, я вспомнил о тяжкой доле моего деда — княжеского садовника, и это единственное уцелевшее с тех времен растение показалось мне своего рода символом. Я вернулся сюда.

Дон Траина, опустив глаза, смотрит на медальон. Но в голосе его слышится уже не смирение, а самодовольство.

— Понимаю, — говорит Франка растерянно.

Она действительно понимает, что, даже если этот чело-вех многое скрывает, история, которую он сейчас рассказал, — правда.

Неожиданно резкий смех дона Траины выводит ее из задумчивости.

— Провидение Господне безгранично, — продолжает он. — Возможно, вы действительно меня поняли. Но зачем копаться в прошлом? Вас привело сюда желание собрать материал для диплома. Только ли это? А может, провидение сейчас выводит вас на путь, которого вы пока еще не знаете, но который скоро перед вами откроется?

— Как знать? — Франку поражает двусмысленность ситуации. — Как знать? Провидению не возразишь.

Ты — Штиц, думает она. Неизвестно почему, но она в этом уверена. Агава, дедушка, миллиарды, о которых позаботилось провидение… Провидение ли?

Капитан привел в движение все рычаги, какие только мог, и сейчас испытывает беспокойство. Сидеть без дела ему трудно, а тут приходится ждать. Капитан позаботился о том, чтобы его люди сопровождали выехавшего в Геную Алесси, организовал кое-какую помощь журналисту, но так, чтобы тот ни о чем не догадался. Один из врачей признался следователю, который вел дело о Дондеро, что в течение десяти минут у дверей палаты раненого не было никакой охраны. Кто-то вызвал к телефону дежурившего там полицейского, но вызов оказался ложным. Полицейский подтвердил это. Следователь, заподозрив неладное, потребовал произвести экспертизу рук Дондеро и рабочего, погибшего в результате взрыва. Если бы бомбу подложили они, микроскопические следы материала, из которого она была изготовлена, остались бы у них в порах кожи. Анализ дал отрицательный результат. И вот сейчас следователь допрашивает Алесси. Допрашивает уже более пяти часов. Он вызвал также некоторых сотрудников, ответственных за службу безопасности на «Эндасе», и, как явствует из донесений, подученных капитаном, дело вроде бы сдвинулось с мертвой точки.

Капитан отгоняет от себя мысли об Алесси, сейчас его больше беспокоит девушка. Когда один из его агентов передал, что она отправилась в Катанию, он сразу сообщил об этом Фаэдо. Фаэдо позвонил на следующий же день.

— Сопито. «Благие деяния в пользу убогих». Тебе это ни о чем не говорит?

Капитан удивлен.

— А почему это название должно мне о чем-то говорить?

— Черт возьми! А еще шеф называется, «мозговой центр»! — В голосе Фаэдо слышится вызов. — Гуараши. Страница из сицилийского досье, на которой стояло слово «Агава» и которую он читал перед тем, как его убили. «Благие деяния в пользу убогих» — одна из организаций, финансируемых органами областного управления, и она упоминается на той же странице.

Капитана словно током ударило — вот оно! — Ну что делать теперь? — спрашивает Фаэдо.

— Все что хочешь, только добудь мне что-нибудь конкретное. Если тебе нужна помощь, говори. Проси что хочешь.

— Я сам обо всем позабочусь. У меня есть парочка электронных штучек, которые надо испытать в деле, — говорит Фаэдо.

— Ради Бога, будь осторожен. Малейшее подозрение — и все пойдет к чертям!

От воспоминаний об этом коротком разговоре, капитан вновь покрывается холодным потом. Фаэдо — один из лучших его сотрудников, но он слишком самоуверен и может наделать ошибок. Капитан пробует расслабиться, отогнать от себя тревожные мысли. Время контрольного звонка уже прошло.

И в эту минуту телефон оживает. — Да?

— Это я.

Слава Богу, он слышит голос Фаэдо.

— Рассказывай. Линия надежная?

— Говорю из автомата, — хихикнув, отвечает Фаэдо. — Я собрал все жетоны во всех шести здешних барах; и теперь могу звонить хоть целый день.

— Нашел что-нибудь?..

— Еще бы! Пришлось обследовать архивы трех муниципалитетов, но игра стоила свеч. Значит, так. Во-первых, «Благие деяния в пользу убогих» появились на свет три года тому назад, и это совпадает по времени с появлением денег на счету «Агавы». Во-вторых, бюджет этой организации — сто пятьдесят миллионов лир, и складывается он из государственных ассигнований. В-третьих, на работы по реставрации и на закупку оборудования за последние два года «Благие деяния» выложили около двенадцати миллиардов лир. Есть разница?

Капитан делает пометки в своем блокноте.

— Продолжай!

— В-четвертых… Тут я немного забуксовал. Вся махина — а ты бы посмотрел, что это за махина! — находится в руках некоего дона Джерландо Траины. Зовется он «доном», но на самом деле — брат-мирянин. Появился он в этих местах три года назад, откуда — неизвестно. Но я тут раскопал одну вещь: начальную сумму, которая была положена им в основу этого дела, он получил в качестве ссуды от сицилийских банков; гарантом выступал бывший министр обороны. Более того. Банки запросили сведения о нем у карабинеров катанийского легиона и получили безукоризненную характеристику. Я видел ее: все — сплошная липа, от первой до последней буквы.

— Вот это да!

— Теперь тебе придется положиться исключительно на мое чутье, поскольку в руках у меня нет ни единой улики. Итак, «Благие деяния» занимаются возвращением к нормальной жизни слепых и глухонемых, но, если верить слухам, здесь толчется много народу, не имеющего к этому делу никакого отношения; приезжают даже из-за границы. Кроме того, здесь проводятся какие-то странные научные семинары, о которых мне пока ничего не удалось узнать. Известно только, что по ночам сюда прибывают вертолеты: кого-то высаживают, кого-то увозят. Об этом ничего не спрашивай, потому что ничего больше я не знаю. Могу добавить только, что проводят эти семинары известные экономисты и политические деятели из правых, связанных, полагаю, с окружением бывшего министра обороны.

— Ясно. Давай свою идею.

— Ты только не смейся. Мне подсказал ее один почтальон. — Судя по тону, Фаэдо приготовился к обороне, но поскольку капитан молчит, он продолжает: — Какие-то странные дела связывают «Благие деяния» с одним римским книжным магазином, торгующим главным образом каталогами произведений искусства. Между ними чрезвычайно оживленная переписка. Но книги оттуда в Сопито никогда не приходят. Если бы магазин занимался литературой для неполноценных детей, я бы ничего не заподозрил. В общем, история с книгами по искусству мне кажется сплошной туфтой.

Капитан всегда доверял интуиции Фаэдо. Надо же, книги по искусству!

— Хорошо, я организую проверку. Дай название и адрес магазина.

Четыре автомашины останавливаются в заранее определенных местах. Первая и четвертая — в начале и в конце улицы: сидящие в них люди в случае опасности должны подать условный сигнал. Вторая и третья — перед книжным магазином на площади Фонтанелла Боргезе. Из второй выходят трое и направляются к двери со спущенными жалюзи. Это профессионалы: и десяти минут не понадобилось им, чтобы открыть дверь, не повредив замка, и отключить сигнализацию. Они проникают внутрь, затем аккуратно опускают за собой жалюзи и начинают методичный поиск. Дело не из легких. Проходит добрых полчаса, прежде чем один из них знаком руки подзывает к себе остальных. Сейф спрятан в одном из верхних углов помещения, за толстыми фолиантами. Но, даже убрав книги, не имеющие специальной подготовки люди не смогли бы обнаружить его. Стена сплошь оклеена обоями с замысловатым восточным рисунком, скрывающим очертания дверцы, которую можно только нащупать. Замочная скважина совмещена с черной пастью дракона на рисунке.

Все трое работают неторопливо, умело, пользуясь тонкими инструментами. Наконец дверца бесшумно открывается. Они фотографируют «поляроидом» содержимое сейфа, чтобы, уходя, оставить в нем все как было. Затем переносят пачки документов на стол и быстро переснимают их — листок за листком.

Когда трое выходят из магазина, опустив за собой жалюзи и вновь соединив проводки сигнализации, никаких следов их пребывания в магазине не остается. Четыре машины удаляются в сторону окраины. С начала операции прошло чуть больше полутора часов.

В шесть утра капитан все еще изучает доставленные ему тремя агентами фотоснимки. Он устал, горло саднит, пепельница полна окурков. Звонили из Генуи: в четыре часа утра следователь отпустил Алесси в гостиницу. Журналист валился с ног от усталости, но улыбался. Дожидавшимся его коллегам из генуэзской газеты он сказал всего несколько слов: «Дондеро убили. Ни он, ни находившийся с ним рабочий к покушению не причастны, они сами стали жертвами. Остальное вы узнаете завтра в магистратуре».

Капитан доволен. Теперь он может вплотную заняться «Агавой», теперь он уверен — все дело в человеке, скрывающемся под этой кличкой. Лежащие перед капитаном документы дают ему в руки ниточку, которая может завести далеко, но очень уж она тонка. Действовать надо осторожно. Не все ему ясно до конца, многое еще нужно проверить, но нет сомнений — Фаэдо засёк именно то, что требовалось. Дело взрывоопасное.

Капитан вновь просматривает фотокопию найденного в книжном магазине на площади Фонтанелла Боргезе списка имен.

Здесь фамилии и адреса, указанные «Благими деяниями в пользу убогих». Официально эти лица именуются обычными подписчиками, но капитан уверен, что за книгами, которые отправляют им из магазина, кроется нечто большее, чем любовь к искусству. Это адреса людей, внедрившихся в жизненно важные центры промышленности, политики и информации. Скорее всего, именно эти люди принимают участие в семинарах дона Траины. Что связывает сицилийское благотворительное общество, римский магазин и этих людей, пока не понять. Но он, как и Фаэдо, чует: здесь что-то есть — и от одного вида этого списка у него начинают чесаться руки.

Среди фотокопий он обнаружил еще один документ, заслуживающий особого внимания. Эта брошюра, которая, как указано в докладе агентов, прилагалась к списку. Капитан полагает, что тут не обошлось без шифровки. Он делает пометку для шифровальщиков и откладывает брошюру в сторонку.

Потом составляет краткую, но исчерпывающую докладную записку генеральному секретарю ЧЕСИС. К записке он прилагает задания для прокуратуры. Необходимо взять под контроль телефоны всех, кто в списке. Необходимо также установить подслушивающую аппаратуру во дворце «Благих деяний». И последнее — надо проверить финансовые дела «Благих деяний». Он уверен, что именно сюда стекаются денежки со счета «Агавы». Но нужны доказательства.

14

Ночью прошел страшный ливень. Некоторые улицы на окраинах Рима затопило, что заметно сказалось на работе транспорта и на нервах водителей. Паоло возвратился в

Рим на рассвете. Билет на самолет купить не удалось, пришлось ехать поездом. Кончается время летних отпусков, все устремились в город, так что ему всю дорогу пришлось простоять в переполненном коридоре вагона.

Прошел всего месяц с начала этой истории, а кажется, будто она тянется целую вечность.

Последние четыре дня, проведенные в Генуе, были для него сплошным кошмаром. Зато теперь мучившее его чувство вины перед Дондеро улеглось. Когда Паоло после многочасового разговора со следователем вышел из магистратуры, его ждал Джулиано. Он стоял поодаль от входа в своем нелепом, давно вышедшем из моды, но аккуратном костюме. На его лице было написано страдание. Паоло не хотел, чтобы Джулиано тоже притянули к этому делу, и отказался от его предложения пойти к следователю вдвоем.

— Все кончено, — сказал Паоло.

Твердая рука Джулиано схватила его за локоть.

— Что они будут делать?

— По-моему, следователь собирается докопаться до правды. Номер не удался.

— Спасибо, — сказал он, прощаясь, и выразительно посмотрел на Паоло.

Прокурор снял подозрения с Дондеро и его товарища и начал расследование по делу о гибели Джины Пешетто. Уже одно это говорит о многом. Лица, виновные в смерти Пешетто и Дондеро, пока не установлены. Особых иллюзий на этот счет питать не приходится, но не исключено, что кто-то ответит за случившееся. Тут Паоло еще может кое-что сделать. А пока он только навел магистратуру на след Оскара Штица, ничего не сказав о сведениях, полученных от Проккьо, и считает историю со Штицем в основном своим личным делом.

Напряжение последних дней, поездка в Геную, возвращение в битком набитом вагоне — все это вконец измотало его. И когда Паоло просыпается от уличного шума, ему кажется, что он только прилег. Он не успевает прийти в себя, как ему звонит капитан Эмануэле Инчерти. Странный какой-то звонок.

— Я знаю, ты только что вернулся, но мне необходимо с тобой увидеться, — говорит капитан.

Паоло удивляет тревога, которую он улавливает в его голосе. Всегда такой спокойный, Эмануэле не может справиться со своими нервами.

— Приезжай вместе с Франкой, я потом объясню зачем. Это имеет отношение к Штицу.

Паоло сразу оживляется: интересно, что может знать о Штице Эмануэле Инчерти?

Капитан назначает встречу в баре на площади Фонтанелла Боргезе:

— Через час. Успеешь?

Паоло звонит Франке.

Они решают встретиться прямо в баре. Когда появляется Паоло, Франка и Эмануэле о чем-то спорят за столиком на открытом воздухе. У девушки на коленях живой комочек с длинными ушками и круглыми глазами. Зверек облизывает ложечку со сливками.

Паоло в смущении пытается обнять Франку.

— Осторожней, ты же сделаешь ему больно!

Неожиданно раздается тревожное повизгивание. Паоло сразу же отстраняется.

— Это что такое?

— Фенек19.

Это еще щенок на тонюсеньких длинных лапках. Паоло нерешительно протягивает руку, чтобы погладить зверушку. Фенек, словно поняв его намерения, лижет Паоло руки и смотрит на него большими влажными глазами. Он все еще повизгивает, но теперь уже от удовольствия.

— Похож на тебя. Где ты его взяла?

— На Этне, ночью. Он потерялся и чуть не попал нам под колеса…

— На Этне? Ты была там? С кем?

Эмануэле молча наблюдает за этой сценой и кисло улыбается. А потом говорит:

— Успокойся. Думаю, тебя сегодня ждет еще один сюрприз.

Эмануэле осунулся, его обычно безупречный костюм весь измят.

Паоло растерянно переводит глаза с Франки на фенека, с фенека на Эмануэле. Что все это значит?

— Ты неплохо поработал в Генуе, чтобы обелить Дондеро. А Франка нашла Штица на Сицилии.

Для журналиста это полная неожиданность.

— Какого черта… — Паоло даже не может договорить: он удивлен и слегка уязвлен.

Эмануэле делает знак официанту.

— Три кофе, пожалуйста, — и, подождав, когда тот удалится, обращается к Франке и Паоло: — Я сотрудник одной весьма скромной секретной службы, работающей, как говорится, втихую. То, что вам известно обо мне, всего лишь ширма.

Паоло молчит. Опять его провели. А Франка даже дыхание затаила.

— Зачем ты нам это говоришь? — спрашивает наконец Алесси настороженно.

— Мы с вами вышли на один и тот же след. — Капитан хмурится: — Есть опасность, что вы оба можете забежать вперед и сорвать одну очень сложную и еще не завершенную работу. — Эмануэле Внезапно улыбается. — Мне пришлось принимать решение и выбирать одно из двух: либо вывести вас на какое-то время из игры, либо раскрыть свои карты.

— Ну так давай, выкладывай их. -

Появление официанта с кофе на минутку оттягивает ответ. А потом капитан начинает говорить.

Он рассказывает о миллиардах лир, вывезенных за границу по контракту на производство «гепардов» и осевших на банковском счете о шифром «Агава». О внезапном исчезновении из оборота крупных государственных средств. О расследовании обстоятельств смерти Гуараши. О пятнах крови на одном из документов сицилийской администрации, о написанном на той же странице, а затем стертом слове «Агава». «Агава»!

— Когда ты поехал в Геную, мои люди за тобой следили. Следили они и за Франкой. Она-то и навела меня на сицилийский след «Агавы».

Девушка вздрогнула, когда капитан назвал шифр банковского счета. Сначала она молчит, рассчитывая услышать, как развивались события дальше, а потом пересказывает историю медальона дона Траины, его деда и княжеского дворца Патерно.

— Видишь ли, одного тщательного финансового расследования, пусть и не вполне этичного, оказалось достаточно, чтобы установить непосредственную связь между обществом «Благие деяния в пользу убогих» и банковским счетом с шифром «Агава». Но мы нашли и другие любопытные следы, — говорит капитан, искоса взглянув на книжный магазин метрах в тридцати от них. — Например, один необычный список. Некоторые из перечисленных в нем лиц тоже имеют отношение к миллиардам, осевшим на счете «Агава».

Паоло и Франка впитывают в себя каждое слово капитана.

— И все они — нынешние или бывшие руководители «Эндаса».

— Махинация с «гепардами»? — Теперь Паоло все ясно. Франка вздрагивает.

— Да, махинация с «гепардами», — кивает капитан. — Пока мы еще не располагаем всеми доказательствами, чтобы передать материал в прокуратуру. Мне понадобятся еще несколько дней. А главное — мы не можем допустить не единого промаха. Если люди, замешанные в этой истории, заподозрят неладное, расследование погорит, как погорело оно в Генуе, с Дондеро. — Капитан кладет руку на плечо Паоло. — Ты ни в чем не виноват. Ты просто не знаешь, что дела такого рода делают профессионалы самой высокой квалификации, располагающие большими средствами и широкими возможностями. У них за спиной мощная организация. Сражаться с ними нужно их же оружием. Это страшная игра. Гуараши был профессионалом и все равно погиб.

У девушки в лице ни кровинки.

— Я хочу знать… Ты сказал, что Гуараши убили. А мой отец… Что ты знаешь о нем? — спрашивает она.

— К сожалению, нам известно только, что именно он навел Гуараши на след «Агавы». Но мы не знаем, что было ему известно об этом деле и зачем он добивался его раскрытия.

— Его убили, да? — спрашивает Франка. Глаза у нее широко раскрыты, на лбу выступили бисеринки пота. Она подалась вперед. — Если ты знаешь, скажи мне. Пожалуйста…

Эмануэле поражен силой воли девушки.

— Возможно. Но улик у нас нет. Хотя многое говорит о том, что твое предположение обосновано, — обтекаемо говорит он.

— Кто же это сделал? — тихо спрашивает Франка. Спрашивает, словно сама себя, не рассчитывая на ответ. Мужчины молчат. Боль и гнев девушки сковывают их.

— Мы постараемся найти его, — произносит Эмануэле. Франка нахмурившись смотрит на него и качает головой. Рука ее механически поглаживает спинку фенека.

— Никого вы не найдете, никогда, — говорит она и, как бы отметая возражение Эмануэле, продолжает: — Я не о тебе, в твою порядочность я верю. Но ты не заставишь меня поверить в машину, которую ты представляешь. И все равно я тебе благодарна. Теперь я знаю, что мой отец не покончил с собой.

— Да проснись же ты наконец! — Паоло отводит телефонную трубку от уха и смотрит на часы. Нет и восьми. Что могло привести Бьонди на работу в такую рань? Крики Бьонди становятся еще свирепее: — Чтоб через пятнадцать минут ты был здесь! Ни минутой позже!

Голос в трубке умолкает, раздаются короткие гудки. Пасло осторожно кладет трубку на рычаг, стараясь стряхнуть с себя остатки сна. Он и не знал, что главного редактора можно довести до такого бешенства. Должно быть, произошло что-то совсем из ряда вон выходящее.

По пути в кабинет Бьонди он ловит на себе странные взгляды дежурных редакторов утреннего выпуска, занимающихся внутренней хроникой, но никто ничего не говорит. Удивление его возрастает.

Когда Паоло входит, Бьонди бросает взгляд на часы: после его звонка прошло всего тринадцать минут.

— Садись, — говорит он и швыряет через стол номер «Лотта континуа». — А теперь объясни, что все это значит!

Сонливость Паоло как ветром сдуло. С одного взгляда он понимает, что произошло, и разражается проклятьями на родном тосканском диалекте.

— Если это начало объяснения, — произносит главный редактор, — то я жду продолжения. — По его голосу ясно, что пощады Паоло ждать не приходится. — Ты знал об этом?

Паоло молча смотрит на главного редактора. К чему отпираться? Он утвердительно кивает.

В «Лотта континуа» написано обо всем. И о «гепардах», и о Штице, и о миллиардах, и об обществе «Благие деяния в пользу убогих». Сообщается даже, что все дело раскрыла суперсекретная служба. С журналистской точки зрения — это грандиозная сенсация, хотя в материале много неточностей, упущены важные детали.

Паоло прокашливается.

— Франка Фульви, — бормочет он, стараясь не смотреть на главного.

— Что это значит — Франка Фульви?

И тогда Паоло рассказывает ему все, умолчав лишь о Проккьо и о последней встрече с Эмануэле.

— Если ты прочтешь внимательно, — говорит он устало, — то заметишь, что весь материал состоит из сплошных гипотез, в нем нет ни единой улики. Мне бы еще пару дней… Черт! Пару дней… А теперь все пошло коту под хвост. Они, конечно, успеют заткнуть все дыры.

Паоло с ужасом думает об обещании, которое он дал капитану. Если для него самого это колоссальный прокол, то Эмануэле происшедшее грозит очень серьезными неприятностями.

— В общем, ты позволил какой-то бабенке обвести себя вокруг пальца. — Застарелый антифеминизм главного редактора известен всем сотрудникам. — Ничего теперь не попишешь. Конечно, было бы лучше, если бы ты все это рассказал мне, хотя я, наверное, тоже посоветовал бы тебе не торопиться. Ну что ж, давай посмотрим, что еще можно сделать.

— Что тут сделаешь? Представляешь, какой шум поднимется вокруг этого материала? «Делать» теперь будут другие, — разводит руками Паоло.

В кабинете Бьонди он еще сдерживался, но прямо оттуда мчится к телефону — звонить Франке. Паоло готов задушить ее собственными руками; ему не терпится выложить этой идиотке все, что он о ней думает!

Но даже такого удовлетворения ему не получить: из трубки доносятся бесконечные длинные гудки. Впрочем, этого следовало ожидать.

Он ищет Франку везде, где только можно, но девушка будто исчезла.

Паоло Алесси сидит в одном из последних рядов, а Маринетти — в первом, так что поговорить с ним не удается. Маринетти по телефону пригласил Паоло на совещание в Центр исследования военных проблем и больше ничего не пояснил. Журналист оглядывает собравшихся: есть тут кое-кто из политических деятелей, но в основном — все военные. Рядом с Маринетти сидит главнокомандующий корпусом карабинеров: они о чем-то переговариваются. Совещание заканчивается как-то вяло, наконец все расходятся. Алесси пытается подойти к Маринетти, но тот покидает зал вместе с генералом Фаисом, даже не взглянув на него. Что за фокусы! Обиженный Паоло тоже выходит.

Он не делает и десятка шагов, как за его спиной раздаются два настойчивых гудка клаксона. Из окна машины ему подает Знак Маринетти.

— Ну-ка, садись, да побыстрее!

Не успевает Паоло захлопнуть за собой дверцу, как машина срывается с места.

— Ты знаком с генералом Фаисом?

Сидящий рядом с Маринетти командующий корпусом карабинеров генерал Фаис протягивает ему руку. Паоло удивлен. Так вот в чем дело, оказывается.

— Очень приятно, — бормочет он.

— Вы уж простите меня за эту маленькую хитрость, — говорит с улыбкой Фаис, — но один мой близкий друг просил меня поговорить с вами, а наш Маринетти был настолько любезен, что помог организовать нашу встречу.

Маринетти молчит: похоже, все его внимание приковано к дороге. Да к Паоло ничего сказать не может. Инициативу-то проявили они. Ему остается только ждать.

Машина останавливается перед старинной виллой с садом за высокой оградой.

— Позвольте предложить вам аперитив?

Генерал открывает дверцу со стороны Паоло и вежливо ждет. Журналист бросает нервные взгляды на Маринетти, но, так и не дождавшись от него никакой помощи, пожимает плечами и выходит из машины.

— Нам надо увидеться, — говорит он, прощаясь с Маринетти.

— Позвони потом.

Машина исчезает, оставив Паоло с генералом перед калиткой.

— Прошу вас, проходите. — Генерал церемонно проводит его в комнату, служащую, по-видимому, кабинетом, хотя с виду она больше похожа на старую добрую провинциальную гостиную с диванчиками и креслами в кретоновых чехлах. В комнате чисто, прохладно и пахнет присыпкой, — так пахнет только от младенцев и стариков.

Чем вас угостить? — спрашивает внезапно появившаяся скромно одетая пожилая женщина.

— Моя сестра, — представляет ее Фаис.

— Очень приятно.

Женщина, улыбнувшись, и сказав: «Располагайтесь поудобнее», начинает хозяйничать у изящного серванта со множеством отделений. Из старинного, с тонкой резьбой хрустального графина она наливает в высокие роскошные бокалы какой-то напиток янтарного Цвета.

— Это очень легкая наливка, мы делаем ее из фруктов. Совсем безобидная.

Поставив графин на стол, она уходит так быстро, что Паоло не успевает подняться из глубокого кресла. Он делает глоток. Наливка действительно приятная, чуть терпковатая.

— Хороша, — признает Паоло. О чем говорить, он не знает. Фаис тоже молчит, медленно пригубливая бокал.

— Помните, я сказал вам в машине, что у нас в вами есть один общий друг, капитан, — начинает Фаис наконец, сразу переходя к сути дела. — В настоящий момент, как вы догадываетесь, он оказался в трудном положении.

Паоло продолжает молчать.

— Через несколько месяцев я намерен выйти на пенсию, и мне бы не хотелось оставлять начатые дела незавершенными. Вы уж простите, что я не посвящаю вас во все подробности. Но если вы поверили капитану, то, думаю, можете поверить и мне.

Фаис тяжело поднимается и подходит к книжному шкафу. Глаза журналиста загораются. Усевшись снова, генерал протягивает Паоло какие-то бумаги.

— Вот, взгляните, — говорит он, и Паоло начинает перелистывать документы. — Я одним из первых поспешил в дом генерала Фульви, когда его не стало. Тот, кто побывал там до меня, этих бумаг не нашел, они были заложены в старый сборник стихов, а убийцы поэзией обычно не интересуются. Да я и сам обнаружил их чисто случайно. Такие уж мы, старики, любопытные. В общем, никто об этих документах не знает.

Паоло быстро проглядывает листки. Здесь и выкладки Фульви, выступавшего против приобретения лицензии на производство «гепардов», и расчеты, показывающие, что себестоимость чрезмерно высока и что, завышая цены, хотят покрыть расходы на взятки тем, от кого зависит окончательное решение. Здесь есть обо всем, даже о Штице. Оказывается, Фульви и Гуараши напали на его след — вот их и убрали.

Паоло складывает бумаги и, вопросительно взглянув на Фаиса, кладет их себе в карман. Фаис утвердительно кивает.

— Генерал, вы сказали «убийцы». У вас есть доказательства?

Фаис качает головой.

— Я могу рассказать лишь, что я сам там увидел. Следы борьбы, опрокинутые стулья, разбитая ваза. Потом мне понадобилось выйти из комнаты, а когда я вернулся, все было прибрано. Они уничтожили вое улики, даже труп лежал по-другому.

— Кто еще был в комнате?

— Я могу вам сказать, но вряд ли это что-нибудь даст: люди то входили, то выходили. Я видел там Страмбелли, прокурора, шефа секретных служб, военного и еще двух незнакомых мне людей. И сделать это мог каждый из них.

Паоло разочарован. Но бумаги, перекочевавшие к нему в карман, придают журналисту уверенность. Он ждет, не скажет ли генерал что-нибудь еще, но тот молчит, добавить ему нечего. Паоло поднимается. Генерал тоже встает и провожает его до двери.

— Используйте эти документы с толком. И разумеется, мы с вами не встречались.

— Не беспокойтесь, генерал.

Теперь уж он отплатит Франке.

— Неплохо, — бормочет главный редактор, пробежав глазами гранки.

— Неплохо? — почти кричит Паоло. — Черт возьми, да ведь ничего лучше этого я за всю свою жизнь не давал!

Они решили построить целую полосу на документах, полученных от Фаиса, и фотоснимках.

— Более чем достаточно, чтобы суд возобновил расследование обстоятельств смерти Фульви, а если ты находишь, что этого мало, то уж извини… — не может успокоиться Паоло. — Ничего себе «неплохо»! Ха-ха!

Бьонди улыбается.

— Ладно, ладно, согласен. Я же не спрашиваю, как ты раздобыл эти бумаги, — говорит он, украдкой поглядывая на Паоло. Но тот и бровью не ведет, ничего из него не вытянешь. — Ну хорошо, предположим, ты получил их по почте, а конверт выбросил. — Схватив трубку, Бьонди говорит. — Кутраро, ко мне!

Кутраро ведет рубрику полицейской хроники; едва он появляется, Бьонди протягивает ему бумаги.

— Держи. Отнесешь все это главному прокурору. Сейчас с ним разговаривает по телефону наш директор. Если он спросит тебя, как мы их получили, — главный редактор смотрит на Паоло, — скажешь, что по почте, отправитель неизвестен!

После чего он снова обращается к Алесси:

— Подготовь-ка мне резюме на одну страничку, мы передадим его агентствам печати. Я хочу, чтоб завтра его получили все газеты. А теперь убирайся с моих глаз. Домой, к девочкам, куда угодно, но только чтоб здесь тебя не было. На случай, — добавляет он с ухмылкой, — если с тобой захочет побеседовать прокурор.

Бьонди откидывается на спинку кресла и с довольным видом закрывает глаза.

— Уберешься ты наконец?! — орет он.

Прошедший накануне ливень не оставил и следа от вчерашней жары. Воздух посвежел, дышится легко. Замечательный день. Один из прекрасных римских октябрьских деньков.

15

— Это ложь, господин министр, ложь с ловко подмешанными, для убедительности, крупицами правды. — Генерал Страмбелли гневно взмахивает рукой, словно желая жестом уничтожить кипу газет, лежащих на столе министра.

Министр явно растерян: его вытащили из постели, чтобы прочитать ему хотя бы заголовки. К тому же он узнал, что главный прокурор республики собирается возобновить расследование обстоятельств смерти генерала Фульви и будет вести это дело сам. Едва министр прибыл к себе, Страмбелли попросил принять его.

— Господин министр, прошу вас… Я никогда не осмелился бы вас побеспокоить, если бы того не требовали обстоятельства. Вы должны быть в курсе дела. Я знал генерала Армандо Фульви, мы вместе кончали офицерскую школу в… смутные, скажем так, времена. Я вовсе не собираюсь порочить репутацию своего покойного коллеги, но Фульви… В общем, его служба в период республики Сало… Этот опыт не прошел для него бесследно.

Министр сразу насторожился и внимательно слушает. Было время, когда он кичился своими дружескими связями с правыми, но сегодня такая позиция опасна. Во всяком случае, он старается скрыть свои политические симпатии.

Страмбелли продолжает что-то растерянно мямлить, но тот, кто знает этого человека, сумел бы в его взгляде из-под опущенных вех угадать жесткую решимость.

— Вы, наверное, помните скандал с военными заказами для фашистских режимов. Вашему коллеге… — генерал прочищает горло, — пришлось тогда подать в отставку. Но есть вещи, которых вы не знаете. В этой истории по горло увяз Фульви, да и не только он. Откуда, вы думаете, взялись эти документы? — Генерал тычет пальцем в страницу газеты, в которой работает Паоло. — Я тоже был в тот день в квартире Фульви. И видел там главнокомандующего карабинеров Эльвино Фаиса. Этих бумаг я там не нашел, а если бы нашел, то сразу бы передал в магистратуру. Генерал Фаис был тесно связан с вашим предшественником: он собирался взять на себя руководство одним из предприятий, замешанных в истории с военными заказами, и даже подал прошение об отставке. Но там, по-видимому, чего-то испугались и все переиграли. — Страмбелли приосанивается. — Я не собираюсь никого обвинять, а только хочу подчеркнуть, что стремление представить дело в таком виде весьма смахивает на попытку свалить все с больной головы на здоровую и позволить прикрыть подлинных виновников этого скандала.

На министра слова генерала определенно производят впечатление. Но нужного ответа он не находит. Его совсем недавно перевели сюда из других сфер: на своем нынешнем посту он оказался в силу сложных политических перемещений; опыта, необходимого для этой работы, у него нет, а следовательно, нет и связей, и надежных точек опоры. Он сознает, что попал в самый центр жестокой схватки, но не знает, на чьей стороне ему следует быть.

— У меня нет никаких доказательств, которыми я мог бы подкрепить свои слова, — продолжает Страмбелли, — но я отвечаю за них целиком и полностью. Мой долг сообщить вам об этом, чтобы вас не ввели в заблуждение и чтобы вы не приняли необоснованных мер. Доверьтесь тем, кому положено заниматься этим по должности. Шеф секретных служб — человек компетентный и безусловно надежный.

— Я хочу, чтобы меня постоянно держали в курсе дела, — говорит наконец министр обороны; вероятно, он уже пришел к какому-то решению.

— Спасибо, господин министр. — С легким поклоном Страмбелли направляется к двери, но явно мешкает.

— Вы хотите сообщить что-то еще? — спрашивает министр, глядя на него с интересом.

— Нет, господин министр. Вот только… поскольку неизвестно, кто еще замешан в этом деле… на всех уровнях… В общем, здесь необходима крайняя осторожность.

— Благодарю вас, генерал.

Когда Страмбелли направляется к лифту, на его лице появляется злобная улыбка. Ему ясно, что все это ненадолго. Случается, что и на пост министра республики попадают дураки, но чаще у лиц, занимающих этот пост, бывают иные недостатки. Один из главных принципов, от которых зависит вся их карьера, — никому не доверять. Позднее министр наверняка проконсультируется с начальником генерального штаба, с генеральным секретарем своей партии, со своим военным советником. Но за это время он успеет допустить пару промахов. А может; он вообще ничего не станет делать? Это устроило бы генерала еще больше, Прежде чем отправиться к министру, он долго беседовал с шефом секретных служб, который до сих пор не может успокоиться, что за его спиной была создана сверхсекретная служба информации и что кое-кто из его людей взят на заметку. В сущности, здесь все та же проблема власти, но есть ли на свете более мощный стимул к действию?

В общем, генерал не без оснований считает, что после разговора с министром у него появился известный простор для маневра. Единственное, о чем не подумал Страмбелли, а подумать об этом следовало, что торопливость — плохая советчица и что он, как и министр, не застрахован от оплошностей. Когда, вернувшись домой, генерал звонит инженеру Данелли де Мария и после разговора с ним принимает кое-какие меры, он, сам того не подозревая, кладет начало цепной реакции, остановить которую ему будет не под силу. Дело в том, что его телефон тоже прослушивается.

Капитан Эмануэле Инчерти расстроен. Очень уж категоричен тон генерального секретаря ЧЕСИС.

— Слишком много шуму подняли вокруг этой истории. Пусть теперь государственные органы занимаются ею официально.

— Расследование ведь не завершено, осталось разобраться в некоторых мелочах… — пытается что-то доказать капитан.

Но старый префект непреклонен.

— У вас произошла утечка информации; при таких обстоятельствах мы не можем разрешить вам продолжать это дело.

— Позвольте мне поговорить с председателем совета министров…

Это последний козырь Инчерти, но в ответе префекта слышится раздражение.

— Капитан, председателю совета министров все уже известно, и он согласен с моими решениями, — говорит он и добавляет чуть помягче: — Возьмите отпуск. Более того, дайте отпуск всем вашим людям. Ненадолго, пока страсти не улягутся. А там посмотрим.

— А как же наш отдел? — Капитан пытается поколебать, решимость начальства. Но старик по-прежнему непреклонен:

— Ваша служба засвечена, капитан. Мне пришлось пойти на компромисс с одним из шефов секретных служб. Ваши помещения опечатаны, пока не решат, кто займется вашим архивом, — говорят он и, поняв, как уязвили капитана его слова, после небольшой паузы со смешком добавляет: — Нигде не сказано, что рано или поздно им снова не займетесь вы. Во всяком случае, дорогой мой, я должен передать вам поздравления господина премьер-министра. Вы хорошо поработали. Пусть теперь действуют политики. Свою задачу вы выполнили, пора вступить в дело другим ответственным лицам.

Эмануэле мечется по квартире в ярости, которую он может позволить себе только дома. «Другие ответственные лица! Политики!» Но неразделенная ярость так же, как и неразделенная радость, не может длиться долго. Он усаживается в кресло и начинает просматривать газеты. В глаза бросается небольшое, всего несколько строк, сообщение. Заместителя прокурора республики доктора Антонио Виллу, который занимался уголовными делами, перебрасывают на дела гражданские — в отдел финансовых преступлений. Человека хоронят под грудами опротестованных векселей. Вот они, ваши политики. Именно этот человек умышленно скрывал свидетельства того, что генерала Фульви убили. И делал это по чьему-то приказу. Но по чьему именно, черт возьми? Вот уж чего они никогда не узнают, а возможно, и не захотят узнать.

Когда капитан сообщает своим сотрудникам, что с этого момента все они числятся в отпуске, поднимается шум: «Но ведь мы только начали все раскручивать…»

— Увы, решение принято на самом высоком уровне, — поясняет он, носам не может скрыть своего разочарования.

Как всегда, быстрее всех соображает Фаэдо.

— По-моему, мы сами создаем себе проблемы, — говорит он безразличным тоном. — Мы служба неудобная, нас выручала лишь абсолютная секретность. Мы-то знали, что как только станет известно о нашем существовании, нас прикроют. Следовательно, нам самим надо позаботиться о себе.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что, поскольку нас официально распустили, наша служба снова становится секретной. Нам же никто не давал письменного приказа прекратить работу, не так ли? — продолжает Фаэдо, лукаво улыбаясь.

— Ты забыл о финансовой стороне дела. Ассигнования, как и архивы, арестованы, — нетерпеливо перебивает его капитан.

В разговор вмешивается человек с внешностью робкого чиновника — их казначей:

— Я подготовился к такому повороту. За последнее время мне удалось собрать немного денег и перевести их на секретный счет.

Его слово оказывается решающим. Действительно, почему бы и не попытаться? У каждого из них есть другое занятие. Официально их отдела вообще никогда не существовало. Пусть он так и остается несуществующим.

Меряя шагами комнату, Эмануэле анализирует последние события. Назревает что-то серьезное. Вокруг них буквально земля горит: Штиц исчез, следователя Виллу перевели на другую работу, президента швейцарской компании «Контрарм» Жан-Ива Клошерона нашли вчера убитым в саду собственной виллы. Клошерону раскроили череп металлическим прутом, виллу ограбили. Выходит, воры вели наблюдение за Проккьо, капитан знал, что тот слишком часто разговаривает по телефону с Клошероном. Надо во что бы то ни стало раздобыть записи этих разговоров!

Три раза звонит и замолкает телефон; через некоторое время снова раздаются три звонка и снова наступает тишина. Наконец еще три звонка. Условный сигнал. Кто-то из своих.

Капитан поспешно выходит из дома. Через пять минут он в машине, припаркованной на маленькой площади. Человека, который передает ему плоскую коробку и портативный магнитофон, он не знает.

— Мне сказали, чтобы я дал вам прослушать. В вашем распоряжении четверть часа, потом мне надо немедленно вернуть это в прокуратуру.

Незнакомец удаляется, оставив капитана в машине одного. Эмануэле включает магнитофон. Узнать говорящего не удается; похоже, он нарочно искажает голос:

— …Завтра генерал планирует посетить казармы во внутренних районах. Он полетит туда на вертолете, который ждет его на базе в Вибо. Все должно произойти над горами Аспромонте.

Голос второго тоже искажен:

— В таких случаях обычно используют два вертолета… Как я узнаю, в каком именно…

— Один из пилотов сегодня попал в автомобильную катастрофу, сейчас он в больнице с переломом ноги. Его заменит наш человек, мы об этом уже позаботились. На его машине и полетит генерал.

— Ладно.

Лента продолжает шелестеть, но разговор окончен. Возвращается хозяин машины. Эмануэле отдает ему пленку и магнитофон. Лицо его непроницаемо.

— Откуда эта пленка? Незнакомец пожимает плечами.

— У всех у них свой шифр, — говорит он. — Только следователю известно, кто на какой пленке записан. Я могу передать, что вас это интересует, но понадобится время…

У капитана вырывается ругательство. Именно времени ему сейчас и недостает.

— Неважно, — бросает он, быстро выходит из машины и направляется к ближайшему телефону-автомату. Фаис уже два дня находится в Калабрии, но где именно? Одно ему известно точно: завтра утром генерал должен быть на базе в Вибо.

Сообщение о том, что вертолет с главнокомандующим карабинеров Эльвино Фаисом разбился, налетев на скалу Аспромонте, а с вертолетом сопровождения потеряна связь, ложится на редакционный стол как раз в тот момент, когда Пасло собирается уходить.

Алесси, размахивая обрывком телетайпной ленты, несется к Бьонди. Главный редактор тоже куда-то торопится.

— Они его прикончили! — кричит Паоло. Бьонди читает сообщение поразительно спокойно.

— Тише, тише, может, это несчастный случай, там же был туман, — говорит он лишь бы что-то сказать.

— Я еду туда, — решительно заявляет Паоло.

— Согласен. — Бьонди смотрит на часы. — Если только будет на чем.

— К месту происшествия тотчас кинутся всякие шишки. Кто-нибудь меня подвезет, вот увидишь, — говорит Паоло, хватаясь за телефон: он уже звонит в министерство обороны. А через час в аэропорту Чампино Алесси садится на самолет генерального штаба. С ним еще два журналиста.

В самолете ни одного свободного места. Здесь начальник штаба корпуса карабинеров, крупные военные чины, секретариат министра обороны в полном составе и сам министр.

С подобающим случаю скорбным выражением лица к Паоло подходит Страмбелли:

— Это, конечно, катастрофа, — говорит он. Вокруг толкутся журналисты.

— Вы уверены? спрашивает Паоло. Страмбелли горестно кивает.

— А не мог генерал оказаться на том вертолете, который пока не обнаружен? -

— К сожалению, генерал Фаис находился именно в разбившемся.

— Тела уже найдены?

— Я распорядился никого не подпускать к месту катастрофы. Место оцеплено карабинерами.

Самолет генерального штаба приземляется в Ламеции. Его уже поджидает целая колонна синих лимузинов и несколько джипов. Паоло вместе с коллегами устраивается в одном из них. К колонне пристраиваются две машины телевидения. Длинная вереница автомобилей направляется в сторону Аспромонте.

К самому месту происшествия приходится карабкаться на своих двоих. Туман все еще очень плотный, слоистый, видимости почти никакой. Люди словно плывут среди призрачных силуэтов елей. Вся зона оцеплена сотнями карабинеров. Из окрестных деревушек набежало много любопытных. Местные жители утверждают, что сначала они услышали рокот вертолета, потом вдруг раздался взрыв и над горой взметнулось пламя. И вот все они — мужчины, женщины, старики, дети — прибежали сюда. На них сразу же набрасываются журналисты и телеоператоры.

Из рассказов очевидцев вырисовывается очень путаная картина: говорят все разом, у каждого своя версия.

Есть, правда, среди них человек, утверждающий, что он был во дворе и видел, как вертолет взорвался в воздухе.

— Но что ты мог увидеть в таком тумане?

— Видел странную вспышку, на какое-то мгновение все небо стало красным. Это было над горами, совсем близко от моего дома.

Один из журналистов пару раз щелкает фотоаппаратом. На всякий случай, вдруг пригодится. Телеоператоры направляют на говорящего свет двух прожекторов и снимают его. А он все повторяет:

— Я видел ужасную вспышку прямо над моим домом.

Но тут всеобщее внимание переключается на подошедшие полицейские грузовики с фотоосветительной аппаратурой. Карабинеры и полицейские препираются, слышно, как полицейский офицер переругивается с офицером карабинеров. Есть приказ: не пропускать никого, даже полицейских, а аппаратуру принять. Полицейский скандалит, но подоспевший генерал карабинеров быстро его утихомиривает. Он говорит вежливо, но твердо: аппаратуру надо сдать карабинерам, пройти за оцепление нельзя — на этот счет есть строгий приказ.

Раздосадованные полицейские остаются среди публики, а карабинеры, забрав аппаратуру, направляются на джипах к месту катастрофы, где еще видны последние языки пламени.

За оцепление проходят только генерал Страмбелли, начальник штаба корпуса карабинеров, министр обороны, его секретарь и несколько офицеров.

Паоло и его коллеги тоже поднимают шум, доказывая, что им просто положено все видеть своими глазами, но журналистов без разговоров оттесняют. Сколько ни размахивает Паоло своим удостоверением, сколько ни ругается — тщетно.

Проходит полчаса; никто не знает, что делается в центре площадки, оцепленной карабинерами, прожектора скрыты деревьями, видны лишь движущиеся тени.

Через некоторое время, пошатываясь, вниз спускается бледный секретарь министра. Подойдя к своей машине, он зажимает рот платком. Легкий ветерок начинает разгонять туман и доносит сладковатый тошнотворный запах горелого мяса.

— Ну и мясорубка… О, Господи, ничего подобного еще не видел… — качает головой секретарь.

— Тела уцелели? — спрашивает самый настырный из журналистов.

Секретаря передергивает.

— Да вы что? При такой катастрофе самый большой кусок — с мой мизинец.

В приступе рвоты он резко отворачивается, и вокруг него сразу же образуется свободное пространство. Содрогаясь всем телом, секретарь судорожно цепляется за багажник автомобиля.

— Да, ничего себе взрыв, — комментирует один из коллег Паоло бесстрастно и, тараща глаза, пытается разглядеть, что делается там, наверху. — Вот свинство, ни черта не видать!

В этот момент их внимание привлекает цепочка людей, поднимающаяся снизу. Вскоре становится видно, что они несут на плечах пять оцинкованных гробов. Карабинеры расступаются, чтобы пропустить их.

Все закоченели, торчат здесь на сыром ветру уже не меньше двух часов.

На рассвете вновь опускается туман: серый, липкий, удушливый. Туман, топтание на месте вызывают у Паоло приступ клаустрофобии. Многие любопытные расходятся. Остаются три журналиста, дружно проклинающие все на свете, группа телерепортеров да полицейские, разъяренные тем, что у них отняли осветительную аппаратуру.

Паоло от холода притопывает ногами. Он не захватил с собой ни свитера, ни ветровки.

Вдруг как бы из пустоты возникают люди с гробами на плечах. Они. спускаются вниз цепочкой, журналисты пододвигаются поближе к тропе. Паоло подходит поближе и убеждается, что гробы уже закрыты. Он видит, как носильщики безмолвно удаляются, растворяясь в тумане, словно вереница призраков.

Вслед за ними спускается министр в сопровождении Страмбелли и начальника штаба карабинеров. Лица у всех осунувшиеся, напряженные, бледные от усталости и холода.

Паоло предпочитает идти в деревню пешком. Ему нужно попить горячего, пожевать чего-нибудь. Может, быстрая ходьба немного разгонит кровь. Над долиной уже поднимается солнце, и становится теплее. Паоло с наслаждением подставляет лицо солнечным лучам и, ощущая какую-то пустоту внутри, вглядывается в белесый склон горы. Он вспоминает, как старый генерал угощал его фруктовой наливкой в полумраке своей гостиной, сестру Фаиса, я его охватывает бессильная ярость. Да что же это такое в самом деле? Когда все это кончится?

Добравшись до деревня, Паоло звонит Бьонди, тот сразу же накидывается на него:

— Где тебя черти носят?

Паоло называет деревню, где он находится.

— А тебя тут разыскивают. Какой-то тип начал названивать сразу же, как ты уехал. И сегодня звонит чуть не с рассвета. Довел нашего телефониста до бешенства: видать, придется тебе раскошелиться на ужин.

— А что за тип-то?

— Назвался капитаном, говорит, ты его знаешь. Он просит, чтобы ты ничего не предпринимал, пока не свяжешься с ним, мол, дело очень важное, он дал свой телефон.

Паоло записывает номер. Фаис называл капитана «нашим общим знакомым».

— Хорошо, сейчас я с ним свяжусь и сразу перезвоню тебе.