/ Language: Русский / Genre:sf_social, sf

Реалити-шоу «Властелин мира» (сборник)

Мария Фомальгаут

В ваш дом, откуда ни возьмись, заходит незнакомец и говорит, что вы должны немедленно съехать. Что значит, некуда… Вам найдут дом. Что значит, хлопотно… вас перевезут. И все скомпенсируют.

А что случилось?

Или не так. Вы стоите на трибуне во дворце власти, когда в зал врывается вампир. Вы думаете, что он выпьет вашу кровь, но ему не нужна ваша кровь, ему нужно…

А что ему нужно?

Или нет, не так. Вы только что наловили рыбы, хорошо, Рыбоохрана вас не поймала. Когда на ваше судёнышко врывается парочка головорезов, требуют плыть туда, где утонуло…

Что утонуло?

Или ещё так. Вы видите перед собой вражеского солдата, вы должны убить его, но вы не можете убить его, вы должны узнать у него…

Что?

Узнаете, перевернув страницу.


Литагент «Аэлита»b29ae055-51e1-11e3-88e1-0025905a0812 Мария Фомальгаут Реалити-шоу «Властелин мира» (сборник) ЭИ «@элита» Екатеринбург 2013

Мария Фомальгаут

Реалити-шоу «Властелин мира» (сборник)

Боюсь я их…

А как не бояться, как придут, как обступят со всех сторон, огромные, в чёрных кожанках, в тёмных очках… И не знаешь, чего от них ждать. Я мельком видела, у них и ножички на поясе есть, и много ещё чего.

А никуда не денешься. Стой, играй на скрипке, держи смычок, чтобы не сорвался. Выводи рулады…

– А-аа-х кавале-е-еров мне-е… впол-не-хва-та-а-ае-ет… но-нет-люб-ви-хо-ро-шей-у-ууу-ме-е-е-е-н-я-я-я-яя…

Боюсь я их. Кто знает, что у них на уме, да всё у них на уме, таким что ножом по горлу тебе полоснуть, что джинсы с тебя сорвать при всём честном народе – раз плюнуть…

Нет, пока, вроде бы, обходилось. Не трогали. По крайней мере, меня.

По крайней мере, пока.

Боюсь я их. Ещё с самого первого раза боялась, когда пришли в переход, обступили вот так И хочется милицию позвать, да чёрта с два позовёшь, милиция саму тебя скорее заберёт…

А тогда я страху натерпелась. Когда первый раз пришли, обступили, я даже не помню, сколько их было, пятеро или шестеро. Стояли в переходе, смотрели, как я играю. И не убежишь, и не спросишь: чего надо-то… Вот у Заразы легко получается, к ней кто прицепится, сразу ка-ак гаркнет: – Чего надо-то, я не поняла?! – так тут только что стены от её голоса громового не рушатся…

А я так не могу. Стою, играю, как дура, делаю вид, что ничего не происходит…

– А-е-е-с-ли-девчо-о-онка-вдру-у-у-уг… разлю-у-убит когда-а-а-нибу-у-у-дь… то слёзы вытрет и пой-мёт… толь-ко-ма-а-ма-а…

И – ничего. Обошлось. Прямо страшно стало, когда один из них бумажку вынул, мне в куртку сунул. И ушли. Молча. Я на бумажку посмотрела, в осадок выпала, пять штук…

Боюсь я их. А как не бояться, они вон какие… все… как-то повадились сюда каждый день приходить ближе к вечеру, как солнце зайдёт. Придут, меня обступят, и слушают. Слушают.

Страшно так. Сама не пойму, от чего страшно. Люди добрые обычно хоть слушают и спрашивают, кто я, да откуда, да зачем, да почему в переходе стою, а эти стоят и молчат. Хочется с ними с самими парой слов перекинуться, кто такие будут, а страшно… язык к горлу прилипает…

Одно время перестали ходить. Это когда «Медиамир» в переходе открылся, колонки поставили, ка-ак грянуло на весь переход, муси-муси-пуси-пуси – миленький мой… А тут и парни эти как раз в переход спустились… Так вы бы их рожи видели… зубы скривили, будто от боли, только так из перехода драпанули. Да мы сами все там скривились и драпанули… на улицу.

А на улице стоять вообще не в кайф, осень, дело к зиме, стоишь, и на бошку тебе капает морось всякая…

Только наутро узнали, киоск этот с муси-пуси дотла сгорел. Вот так. Главное, ничего больше не сгорело, что там в переходе было, кофейни-харчевни всякие, а киоск дотла. Мы потихоньку обратно перекантовались, я, Зараза, бабка, которая милостыню просит, под слепую косит, а сама уже на вторую квартиру себе заработала…

Ладно, не о том речь…

И парни в тот же день пришли. Меня послушать. И на киоск этот горелый так посмотрели, что мне нехорошо стало…

Боюсь я их.

Боюсь я их.

Да что боюсь, чего ради мы их всех бояться должны? Страну разворовали, себе всё забрали, а мы их ещё бояться должны, да? Да? Так, значит? Сами в кожанках ходят, на джипах ездят, им-то, поди в консерватории не отказали, не сказали – приходите через годик, через два… им-то папочки с мамочками место в консерватории купили… и ещё много чего… им эти пять штук, которые они мне дают, как нам пять копеек… и даже меньше…

Вот так вот всю ночь в кровати ворочалась, про них думала, зла не хватало. И наутро в том же настроении в переход припёрлась, скрипку уже видеть не хочется…

А тут они… И, хочешь не хочешь, играй…

– О-л-ю-ю-бв-и-и-инемаа-а-ало-пе-е-есен-сло-о-о-жён-о-оо-о… я спою тебе, спою ещё-о-о-о-одн-ну-у-у…

Посмотрела на них, и страшно так стало… как оборвалось что-то внутри. Вижу, они всё понимают. Чувствуют. Мысли читают, или там ещё что, не знаю я. Только чувствуют всё, что я про них ночью там надумала… И так стыдно перед ними стало, чувствую, краской заливаюсь по самые уши…

– Что-так-серд-це-что-так-серд-це-рас-тре-во-жи-ло…

Хоть бы спросить у них, какую музыку любят, что послушать хотят. А не спросишь, как посмотришь на эти взгляды под тёмными очками, так все слова пропадают. И почему-то всё больше кажется: под очками глаз у них нет…

Боюсь я их…

А как не бояться…

Надька, сволота, смотрит на меня, перебирает накрашенными губами:

– Анют, ты извини, тебе съехать придётся…

Земля уходит из-под ног.

– К-как?

– Ну понимаешь, я девчонке одной обещала… она здесь жить будет…

Даже не спрашиваю – а как же я. Даже не напоминаю, что зима, и всё такое.

– Да ты себе место найдёшь, сейчас много кто углы сдаёт…

Ночью отворачиваюсь к стене, сдерживаю слёзы. С-сука, Надька, и все они вместе с ней, вот тебе и «живи, сколько хочешь…» А что, с-сука, она мне ничего не обязана. Правильно мать говорила, дура ты, тебя пальчиком поманят, ты и побежишь… и Артур в Москву пальчиком поманил, побежала, и бросил Артур, и Надька пальчиком поманила, побежала, а что, бежать-то больше было некуда…

Не-сра-зу-всё-ус-тро-и-лось-мос-ква-не-сра-зу-стро-и-лась…

Дура ты, Анька, ты посмотри на своих девочек, куда они поступают… а мы на скрипочке играем…

Насмешливо-змеиный голосок матери, оттуда, из прошлого, из скандалов, упрёков, хлопанья дверей, я вас ненавижу-ненавижу-ненавижу, я от вас навсегда ухожу…

Вот и ушла… на свою голову…

Сама не помнила, как заснула, очнулась только где-то около полудня, Надька ещё спит, чего это она, ей же в универ…

– Надь…

Тишина.

– Надь…

Трогаю за плечо, отскакиваю как ошпаренная…

– У неё же порок сердца был, у Надюхи… вот и загнала себя… – бормочет вахтёрша – отец-мать ещё не знают, мы им только сегодня весточку послали… в Иркутск…

Боюсь я их…

Вот теперь действительно – боюсь. Когда неделю провалялась не то с гриппом, не то с непонятно чем в непривычно опустевшей общажной комнатёнке…

– Ань, к тебе тут гости…

Голос вахтёрши. Хочу сказать, не хочу никаких гостей, не успеваю. В комнату заходят они. На этот раз их трое. В чёрных кожанках. В чёрных очках. Под которыми кажется, что нет глаз…

Ёкает сердце, чувствую себя, как зверь, в берлогу которого забрались охотники. Ладно, бывает и хуже…

Ставят на стол какую-то снедь. Один из них, с длинными волосами, зачёсанными в хвост, вкладывает мне в руки скрипку. Играй.

Вот, блин…

С перепугу начинаю наигрывать мелодию, которую пиликал Шерлок Холмс в фильме про себя, любимого. Сидят. Слушают… И надо бы предложить чаю, и много ещё чего, хоть здрассте сказать, и не могу…

Боюсь я их…

Боюсь я их…

Кого… да всех… убираю скрипку в футляр, оглядываю мрачное подземелье. Хочется, как в детстве, убежать, кинуться к маме, да тут уже не кинешься, начнётся тут: у меня больше нет дочери, иди отсюда, девочка, я тебя не знаю…

Во, блин… Проторчала до темноты, опять впотьмах домой переться… броненосец в потёмках…

Иду к ступенькам…

– Эй, барынька!

Серые тени, пропахшие перегаром, отделяются от стены. Холодеет спина. Делаю вид, что не услышала…

– Барынька, ты глухая, что ли, или как?

Рука ложится на плечо, вырываюсь, сжимают сильнее.

– Барынька, а платить кто будет?

– Ком-му платить?

– Ка-ак кому? А за место? Тебе тут что, за бесплатно всё, что ли?

– Да пошёл ты…

– Не, пацаны, видали, она не врубилась, похоже!

Вырываюсь. Бегу. Кто-то хватает скрипку, кто-то грохает её об стену, уже не до скрипки, ни до кого, ни до чего, кто-то швыряет на ступеньки, ч-ч-ёрррт…

– Эй, ты чего, а?

Что-то происходит там. Надо мной. Серые громилы кричат – жалобно, отчаянно, так может кричать человек, который увидел что-то… нет, не страшное, страшное не то слово. Тут другое…

Вижу их. Сейчас их шестеро. Чёрные кожанки. Чёрные очки, на этот раз не на лицах. Сняли. Показали лица без глаз…

Лица без глаз. И даже не лица, не пойми, что. Появились в переходе откуда-то из ниоткуда, как будто выпали из чёрной дыры. Смотрят на громил безглазыми лицами, ничего не делают, стоят, смотрят…

Громилы извиваются на ступеньках, запрокидывают головы, хрипят, давятся кровавой пеной, бьются в непонятной агонии. Кое-как поднимаюсь, кое-как бегу, что-то саднит под лопаткой, ага, похоже, полоснули меня-таки ножичком…

Спотыкаюсь, земля уходит из-под ног, тпр-ру, стоять, с-сука… кто-то подхватывает меня, нет сил отбиваться, кто-то рвёт куртёшку на груди, зализывает рану раздвоенным языком. Провалы глазниц смотрят прямо на меня, обжигают пристальным взглядом…

– Жить будет?

– Вроде да.

– В прошлый раз тоже было «вроде да», а тварь околела.

– Не околеет… заживёт…

– Редкий вид…

– Да их тут полно.

– Ты не знаешь… с одной такой твари музыки в день больше, чем с целого оркестра.

– Ну… чш, ты осторожнее, не любят они, когда им к груди прикасаются…

– Да вроде бы только самки не любят…

– А это тебе самец, что ли?

Боюсь я их.

Сколько времени прошло, а всё боюсь. Говорила с другими, с Моцартом, с Гайдном, они тоже побаиваются. Кажется, один Паганини их не боится, да он сам такой, что его самого все боятся, он как будто и не человек вовсе…

Выхожу из домика, пробую струны смычком. Скрипка отзывается нежным голосом. Прохожие тут же бросаются ко мне, – тёмные тени с раздвоенными языками. Выхожу в лиловые заросли…

– Бежи-ит-ре-ка-а-а… в ту-ума-не-ет-аа-ает…

Боюсь я их…

Боюсь…

2013 г.

Получается вселенная

Люди в панике.

И звёзды в панике.

И планеты в панике.

Конец света грядёт.

Это я конец света устроил. Так и знайте. Засасываю в себя звёзды и планеты, вбираю материю. И никто – ни звезда, ни звездолёт, ни зазевавшийся луч света, не уйдёт от меня.

Люди говорят про меня – чёрная дыра. Пусть говорят.

Много будет у меня материи. Ой, много. Буду делать с ней, что захочу. Уж что-нибудь я с ней да и сделаю. Сотворю из неё что-нибудь… что хочу. Красивое что-нибудь. Великое что-нибудь. Удивительное…

Но у меня уже который раз получается вселенная…

2013 г.

Вертикалы

– Да быть того не может…

Смотрю на шефа, нет, вы как хотите, а что-то он загнул. А что загнул, шефу нашему вечно что-нибудь мерещится. То у него бабки на рынке наркотики продают, а это оказывается куркума, то у него в городе маньяк объявился, вон, девочка семилетняя пропала, его рук дело… а девочка с мамой-папой разругалась, у подруги отсиживалась. То у шефа нашего глава парламента по субботам уезжает куда-то, так он непременно в заговоре с заграницей, страну сдать хочет… а это-то главу в понедельник нашли у какой-то девицы в дым пьяного…

Так что шеф наш тот ещё фрукт. Но тут он что-то загнул.

– Ну что значит, не может, если я сам видео видел, – фыркает шеф, – я тоже сначала не поверил, а как мне показали… да вон, сами посмотрите…

– И смотреть такую гадость не буду… – говорю, тут же спохватываюсь, – ну, знаете, на видео много чего можно увидеть… я вот видео смотрел, как пришельцы землю захватили и народ перебили…

– Короче, верите, не верите, а вы мне этот притон найдёте, где видео сняли, – говорит шеф, – за вами и так уже грешков немало числится, так что как бы вам разжалованным не оказаться…

Вздрагиваю. Это что-то новенькое. Этого я от шефа не ожидал…

– Идите, ищите… и обрящете. Чтобы такой парень, да ничего не нашёл, да быть того не может. Ну всё, всё, идите…

И шеф снова прячется в какое-то дело номер сколько-то там, о вампире, который якобы ходит в местную деревушку пить кровь…

– Э-э-э… девушка, у вас есть билет на собачьи бои?

Кассирша смотрит на меня оторопело. Кого тут вообще понасажали в кассиры, в продавцы, каких-то глухих и полоумных, ты у неё в аптеке кусок мыла просишь, она тебе суёт тест на беременность…

– Ну… шоу такое, где собак друг с другом стравливают…

– Нет такого, – кассирша испуганно захлопывает окошечко кассы.

Чувствую, что краснею. Чувствую себя последним дураком, действительно, что я ляпнул, где это видано, чтобы в нашем мире в конце нынешнего века – собачьи бои. Вроде бы давно ушли в прошлое вот такие мерзости, когда смотрит кто-нибудь на экран, где одна зверюга тормошит другую зверюгу – и у этого у кого-то все поджилки трясутся, адреналин так и кипит и клокочет.

Это всё шеф наш…

Выдумал тоже… собачьи бои…

– Выдумал тоже… собачьи бои, – раздалось у меня за спиной.

Вздрагиваю. Оборачиваюсь. Шеф собственной персоной. Следил он за мной, что ли… Очень может быть, шеф наш никому не доверяет, за самим собой скоро слежку поставит, точно вам говорю.

– Я-то думал, с тобой дело иметь можно, а ты… кто тебе вообще про собачьи бои сказал? Кто тебе вообще сказал, кого там с кем на ринге стравливают? Да про такие вещи не то что во весь голос, шёпотом говорить нельзя, а он в кассу попёрся…

Бормочу какие-то оправдания, шеф устало отмахивается:

– Тебе, может, это… в деревне что поискать?

– Собачьи бои?

– Да нет… там учителя, как воздух, нужны, а у тебя, я знаю, с детьми хорошо получается… в детской комнате ты их только так усмирял. Так может, это…

Холодеет спина.

– Там, говорят, год отработал, тебе дом дадут, машину свою… что ещё надо… а в полиции маяться, не твоё это… ну не твоё…

Ещё подыскиваю какие-то оправдания, чувствую, что подыскивать поздно. Шеф бормочет какие-то слова утешения, чёрт бы его драл с его пришельцами из космоса и мировыми заговорами. Его самого скоро вон пошлют, когда отчёты его увидят. Жалко, только, что уже после меня…

…прихожу в себя в богом забытом баре, смотрю на полупустой стакан. Пропустил, мать его, пропустил тот моментишко, когда дурмана в голове ещё нет, а всяких проблем и тягот уже нет, и легко-легко становится. Нет, упустил, хлебнул лишнего, и вот уже пляшет перед глазами богом забытый бар, качается улица…

– Скучаете?

Подбирается ко мне нечто накрашенное, утыканное перьями, так бы и ощипал и кинул бы в духовку…

Хочу сказать – не настолько, не говорю. Язык меня не слушается. Вообще всё тело меня не слушается, моё тело уже как будто бы не моё…

– А то махнём куда-нибудь…

Понимающе смотрю на неё:

– В номера?

– Ну что вы сразу… в номера… Блин, что за народ скучный пошёл, раньше куда только не водили…

– В кино?

Презрительно фыркает. Опять я не попал, опять мимо. Верно шеф говорит, меня только в учителя…

Делаю последнюю попытку:

– А сами вы… куда бы?

– Да есть тут местечко одно… и дёшево, и сердито…

– Кабаре?

– Выше берите. Что вы про меня так думаете… кабаре…

Встаёт, увлекает меня за собой в морось улицы. Покорно позволяю себя вести, теперь мне терять нечего. Заодно и шефу подгажу, завтра все газеты запестрят заголовками, бывший полицейский был замечен в… и название какого-нибудь заведения, которое в приличной газете не упоминается…

– Да… забыла спросить… у вас есть с собой деньги?

– Смотря что считать деньгами.

– Да штучки три, не больше.

– Нехило.

– А вы как хотели… да вы не парьтесь, оно того стоит…

Не сомневаюсь. Чувствую себя не в своей тарелке, никогда не был в подобных заведениях. Интересно, меня там сразу обчистят, или сначала перережут горло… или сначала всё-таки обчистят…

– Да не бойтесь вы, никому там горло не режут…

– Мысли читаете?

– Навроде того… а то все как первый раз идут, крыльями хлопают, ах, меня же зарежут…

Заходим в неприметную дверь, думаю про себя, вот тут-то меня обухом по голове и прихлопнут. Девица тащит меня в огромный зал наподобие арены цирка, круглая арена огорожена стеклом, чует моё сердце, это не стекло, а что-то покрепче…

Пелена падает с глаз.

Чёрт возьми…

Конечно…

– Собачьи бои?

– Навроде того. Только собаками здесь и не пахнет…

– А кто? Птицы?

– Да нет… навроде того… увидите…

Конферансье объявляет что-то, не слышу за криками битком набитого зала. Зрители ждут. К арене подкатывается клетка, не вижу, что там за прутьями… кого-то выпускают на арену, хоть убей, не могу понять, кого…

– Что за твари? – спрашиваю у спутницы.

– В смысле, как называются? Вертикалы.

– Это что за вид такой?

– А чёрт его знает… мы их вертикалами кличем… да ты смотри, смотри…

К арене подкатывают точно такую же клетку с другой стороны, выпускают точно таких же тварей. Зал взрывается диким рёвом…

– Я на полосатых ставлю. И ты ставь.

– А что… ставки делают?

– Ещё какие… Сегодня, вроде бы, полосатые выиграют, ставь, не пожалеешь…

Делаю ставку на полосатых. Разорюсь я с этими полосатыми. Хотя дело того стоит. Потом шефу принесу счёт. За полосатых. И за – «мужчина, скучаете»…

Смотрю на жутких тварей, сколько живу, такой жути не видел. Это что-то новенькое, очень новенькое, даже толком не могу понять, к какому виду они принадлежат. Что-то от саламандры, что-то от гиббона, что-то вообще не поймёшь от чего. Я жду, когда звери набросятся друг на друга, но звери и не думают набрасываться, прячутся за какими-то выступами арены…

– Струсили? – шепчу я.

– Какое там… – шипит моя спутница, – да вы смотрите, смотрите…

Смотрю, смотрю. Ничего не происходит, звери не двигаются, в тишине слышатся резкие хлопки, раз, два, три, раз, два, три…

Не верю своим глазам. Не понимаю. Звери падают, залитые кровью, звери взрываются кровавыми брызгами. Вот так, сами по себе. Публика ревёт в неистовстве, требует ещё, ещё…

– Они что… взглядом друг друга убивают?

– Вроде того, – кивает моя спутница, чудо в перьях, – я в этом не понимаю ничего… да никто не понимает…

– Они откуда вообще… такие?

Чудо в перьях отмахивается, да кто ж их знает. Уже жалею, что пришёл с глупой барышней, хочется спросить про зверей у кого-нибудь из мужчин, но мужчинам не до меня, ни до кого, ни до чего, надрывно кричат, требуют ещё, ещё…

Смотрю на арену, не понимаю. Не верю. Нет, никакой ошибки быть не может, вот они, взлетают в воздух, легко, будто всю жизнь только этим и занимались. Летают, обдают друг друга едким дымом, убивают взглядами, замертво падают на арену, взрываются жёлтым пламенем…

Публика требует ещё. Ещё. Чувствую, что и сам заворожён этим действом, этим безумием, бешеной бойней, ну давай, бей, бей, бей их, ещё-ещё-ещё, ач-ч-чёрт, промазал, бей, бей…

Арена вспыхивает пламенем, столб дыма вздымается к потолку, расплывается облачками. Зрители замирают, ждут, когда дым рассеется, ну же, ну… Напрасно ищу на арене хоть кого-нибудь, никого нет, только чёрная оплавленная масса, которую убирают поломойщики.

– Тьфу ч-чёрт, ничья… – шипит чудо в перьях, – задолбали со своей ничьей, третий день уже…

Бормочу какие-то слова утешения, мол, в следующий раз непременно повезёт. Конферансье срывающимся голосом объявляет антракт, да дайте арену очистить…

– А заведует кто всем этим?

– А вон мимо прошёл… в кабинет свой…

Иду за ним. За кем – ещё не знаю. Невысокий, сутулый, весь нескладный какой-то, такими бывают странники, которые вернулись очень и очень издалека. И прихрамывает, как странник, которого утомила дорога. И…

Иду за ним к кабинету, где он там находится, трогаю хозяина за плечо. Ещё толком не знаю, что буду говорить. Что буду делать…

Он оборачивается.

Пол уходит из-под ног.

Я узнал его только сейчас. А ведь странно, его снимки были во всех газетах, когда он вернулся откуда-то из ниоткуда, со звёзд, откуда не возвращаются. Его боготворили. Его прославляли. Его…

Потом он пропал, как-то внезапно пропал со всех передовиц, даже поговаривали, что он умер, или ему помогли умереть, потому что знал слишком много…

– Вы арестованы.

– Чего-о?

Показываю удостоверение, хоть его у меня ещё не отобрали каким-то чудом. Странник бежит – в глубину коридора, бросаюсь на него, как учили, швыряю на пол, поднимаю под себя…

– Откуда животные?

– Оттуда, – он тычет пальцем в небо.

– А поконкретнее нельзя?

– Нельзя.

– Это вас теперь привлечь можно… за жестокое обращение с животными. С очень редкими животными.

– Какие они, к чёрту, редкие, там их как звёзд на небе…

– Где там?

Не отвечает. Думаю, в каких жутких землях он побывал, под какими чужими солнцами, откуда притащил это… это…

Не знаю, что.

Они убивали друг друга.

Первый раз видел зверей, которые с такой злобой и жестокостью убивали друг друга. Ни за что. Без причины. Хладнокровно, расчётливо, будто выполняли какую-то работу…

Да и вообще, когда я последний раз видел, чтобы убивали друг друга…

Не помню. Я не застал то время, когда убивали, я родился, когда и кражи были не в порядке вещей. Никак не думал, что в городских трущобах до сих пор осталось это зверство, когда стравливают собак, птиц, змей… только тут похлеще. Много похлеще.

Ничего, всё расскажет. Как миленький. Под ментоскопом и не такие раскрывались, рассказывали всю подноготную, когда уже не остановить задержанного, выкладывает тебе всю свою биографию, первую-вторую-третью любовь, первую-вторую-третью ненависть, а в детстве под кроватью Глазастик жил, а под кровать смотреть нельзя было, там Глазастик, а…

А…

Подъехал шеф, я вышел ему навстречу, мне не терпелось сказать, что…

– Поймал-таки? – шеф прямо светится, я ему сболтнул по телефону про пришельцев, так шеф мне только что памятник не ставит…

– Ага… тёпленького взял… в притоне его…

– Во-от, всегда говорил, далеко пойдёшь, молоток, парень, молоток, вырастешь – кувалдой будешь…

Ну, не всегда, чуть не добавил я, еле успел промолчать…

– Этих-то видел? – подмигивает шеф. – Тварей?

– Ага, видел… жуть…

– А как они друг друга… взглядом на расстоянии…

– Ну. Я всё боялся, как бы они нас не поддели…

– Да не боись, там всё продумано, стекло стоит… Ну, где у тебя живодёр-то этот сидит?

– Вон, в камере… слова из него не выжмешь.

– Ой, ничего, выжмем, и слово, и не слово… будет знать, как гадости всякие народу показывать…

Шеф идёт к камере. Теперь ещё более заметно, что под хмельком, да не под хмельком, а под хмелищем, как вообще на ногах держится. Смотрит на арестованного, прищуривается ещё больше.

– Ко-о-го я ви-ижу? Сколько лет сколь-ко зи-им!

Хлопают друг друга по плечам, через решётку, шеф делает мне знаки, давай-давай, открывай, чего встал…

Открываю. Смотрю, как шеф тащит заключённого, или заключённый тащит шефа, уже не разобрать, устраиваются за столом, шеф ещё пытается что-то разлить по бокалам, не может.

– А я слышал… ты в звёздах там… погиб…

– Такие не погибают, знаешь…

– Развернулся, клуб открыл?

– Ну…

– Эти у тебя там… дерутся?

– Ну… звери, чисто звери, ты бы посмотрел…

– Ага… зайду как-нибудь…

– А-а, и все скажут, шеф полиции пришёл… этих смотреть…

– А я за… мак… за… масс… ки…

– Замаскируешься, говоришь? Ну-ну…

– Хорошо получаешь, с показухи со своей?

– Не жалуюсь… тебе отстегну, будь спок… семьдесят на тридцать.

– Ну, это ты прямо что-то загнул… от щедрот…

Вспоминают обо мне. Как-то оба, разом, смотрят на меня, хочется выхватить пистолет, застрелить обоих, пока они меня не застрелили…

– А парень у тебя молодчина…

– Не сильно он тебя?

– Да нет, что ты… кроме шуток, молодец парень… а ещё говорят, полиция у нас лыка не вяжет. Ещё как вяжет. Премию ему теперь надо.

– Да я тоже думаю… премийку ему подкинуть, да и начальником отдела поставить…

…пишу это, потому что не могу не писать, не могу молчать, хоть на бумаге выложу всё. Как есть. Про меня. Про шефа. Про звёздного странника. Про тех тварей, которые там… там…

Пишу, чтобы не молчать.

И ничего не могу поделать.

Я тоже дорожу своим местом.

Очень дорожу.

Выхожу на улицу в поток прохожих, они смеются, догонят друг друга. Они не знают, что там, в тёмных кварталах… а может, знают. Вот так: отходят от станка, встают из-за стола в конторе, уходят пораньше, ссылаясь на неотложные дела дома, супруга приболела, и всё такое. Потом звонят супруге: на работе завал, я немного задержусь, родная, к ужину не жди… а сами потихоньку едут в тёмные кварталы, путая следы…

Смотрю в лица прохожих. Разве вот этот почтенный отец семейства может истошно орать – кро-ви, кро-ви? Или вон та дамочка разве делает ставки на красных, на красных, сегодня на красных…

Не верю.

Горожане сами не знают, что у них под носом творится…

Сворачиваю в неприметный подъезд, протягиваю четыре штуки за билет. Подорожали билеты… вхожу в зал, первым делом ползу к тотализатору, сегодня ставлю на красных.

Кресла у них здесь неудобные, щупы поджимать приходится, клюв девать некуда. Ну да ничего. Дело того стоит.

Конферансье объявляет…

Чувствую, как сжимается сердце, как закипает кровь, как рвутся из меня какие-то первобытные инстинкты. Уже нет меня, растворяюсь в ревущей толпе, скандирующей – кро-ви, кро-ви…

Они бросаются в атаку, друг на друга, страшные, вертикальные, непонятно как не падающие со своих подпорок. До поры до времени. Убивают друг друга. Взглядами, взглядами, на расстоянии, мне кажется, убивают самой ненавистью.

…довожу до Вашего сведения, что сегодняшнее наше наступление закончилось победой. Китайское подразделение полностью разгромлено. Пленники перенаправлены в…

…в который раз во время спецоперации наши солдаты стали свидетелями странного феномена: вокруг поля боя мы наблюдали странного вида сооружения, на которых сидели лиловые существа со множеством отростков. Попытки приблизиться к существам не увенчались успехом: между нами как будто находилась непреодолимая прозрачная стена…

2013 г.

Соловьиный сад

Иногда соловьи приходили в рощу, послушать человека. Конечно, только иногда, когда настроение было соответственное, лирическое. Приходили по одному, приходили парочками, целовались в роще.

Слушали человека.

Человека услышать – большая редкость, человек, он же тоже не всегда поёт. Делает что-то в своей клетке, своё, человеческое, или бегает в колесе, или листает страницы, или сидит перед экраном. Соловьи ему специально всё сделали в клетке, как у людей: и экран, и сшитые страницы, и местные умельцы даже слепили гипсовую женщину, как настоящую. Кресло плетёное сплели, диван. Чтобы всё, как у людей.

Да кто знает, как должно быть у людей…

А иногда человек поёт. Особенно по весне. Или если сам вырезает что-нибудь из дерева, это у него ловко получается. И поёт, это тоже хорошо у него получается…

– Да-а… а п-пожела-ай ты им ни пуха, ни пера-а…

Или:

– Пусть ме-сяц-про-во-ци-ру-ет нас на об-ма-ан…

А уж по весне, если выпьет сок забродивших ягод, и подавно поёт-заливается. Любо-дорого послушать:

– Аа-а бе-лый ле-е-ебедь на пру-ду-у…

Собирались соловьи послушать человека. В шутку спрашивали у него, сколько им жить. Считали слова в песне, сколько слов, столько проживут. Десять, двадцать, тридцать лет.

Кормили человека из рук – орехами и ягодами. Судили да рядили, как живут люди. Одни говорили, что люди всю жизнь по океану на кораблях плавают, этот же на корабле приплыл, корабль его утонул, он один остался. Другие говорили, да не-ет, люди тоже на каких-то островах живут. Да на каких островах, вы прямо видели, что ли, да?

Спорили. Ссорились. Мирились. Приходили послушать человека. Чудной всё-таки. Других людей рядом нет, а он – поёт.

Для кого?

Приходили посмотреть на человека. Приносили ему свежей рыбки, приносили мёртвых птиц. Нет, не соловьёв, боже упаси – диких птиц, у которых не руки, а крылья, диких птиц, которые на две лапы не встали, и палку в крылья не взяли.

Недавно было доказано, что у соловьёв диких и у соловьёв разумных общий предок. Учёный один доказал. Ну, вы, наверное, его фотографию в газете видели.

Нет, премию ему не дали. Хотели дать, но не дали. Передумали. Потому что он после этого своего открытия ещё что учудил? Стал хаживать к человеку. Нет, не чтобы послушать, как человек поёт. Нет. Этот учёный стал доказывать, что у человека есть зачатки разума. Вот так. Ни больше, ни меньше.

А за такую чушь премию не дают. Где это видано, чтобы человек думал…

Ну да ладно, бог с ним, с учёным. Ещё что-нибудь откроет, глядишь, и правда дадут ему премию.

По вечерам собирались в роще, целовались украдкой. Слушали человека. Считали по словам в песне, сколько нам жить…

2013 г.

Утром в первый день творения

Утром – в первый день творения – я выходил, смотрел по звёздам, какой будет день.

Какой будет мир.

Если звёзды разбегались от Большого Взрыва ровно и гладко, значит, мир обещал быть хорошим, светлым. Обещал быть миром, в котором любят ближнего своего и непременно возвращаются домой из дальних странствий.

Тогда я выходил в мир гулять, катался на звёздах, скользил среди туманностей, а то нет-нет да и рождался на какой-нибудь земле, чтобы поцеловать женщину и вернуться домой из дальнего пути.

Если звёзды разбегались неровно, нервно, путались, сталкивались – мир обещал быть недобрым, зловещим. Обещал быть миром, где жгут города, и где солдаты не возвращаются с войны.

Тогда я отсиживался дома, пил горячий шоколад, смотрел в окно, по которому скользили всполохи огня и капли крови.

Сегодня даже не вышел посмотреть. И так всё ясно. А как я хотел, сезон дождей тянется уже вторую вечность.

Ладно, не всё же ясной погоде быть, можно и ненастью побыть немножко…

2013 г.

Никому не нужно

– Да никому это не нужно, – говорит кто-то.

Оборачиваюсь. Кто-то поспешно улепётывает в толпу.

Я его не преследую.

Я и сам знаю, что это никому не нужно. То, что я делаю. То, что я рисую.

Это ещё не так страшно, когда кто-то говорит: никому не нужно. Страшнее бывает другое, когда кто-нибудь спрашивает:

– Зачем?

А я не знаю, зачем. Просто не знаю, и всё тут. Зачем рисую. Зачем каждый день выволакиваю на улицу этот проклятый мольберт, как проклятый, размазываю краски по холсту.

– Картины недорого, пейзажики, портреты на заказ, абстракция на любой вкус, любой каприз за ваши деньги… – говорю нараспев.

Прохожие не слышат. Не замечают. Изредка приостанавливаются, призамедляют шаг. Снова бегут куда-то по своим делам, по магазинам, по офисам, по метро, по лифтам, по фабрикам и залам заседания.

Они не смотрят на мои картины.

Они никогда не будут смотреть на мои картины.

У них нет глаз.

Ни у кого. Идут. Спешат. Подставляют солнцу безглазые лица. Трещат по мобильникам, да-да-да, иду-иду-иду, буду-буду-буду…

А иногда, вот так, кто-нибудь зашипит за спиной:

– Да никому это не нужно…

Вздрагиваю.

Но это ещё ничего, не страшно. Хуже другое, хуже когда подойдут и спросят:

– Зачем?

Вот и думай-гадай, что ответить…

Я и сам не знаю, зачем пишу картины. Просто. Не могу не писать.

Иногда – редко-редко – кто-то что-то покупает. Так. Просто. Вешает в доме на стене. Так. Просто. Всё равно ничего не видит, что на картине. А может, покупает, чтобы сделать мне приятно. И в соседнем районе бросает картину в мусорный бак.

Иногда сам себя спрашиваю: зачем.

И не нахожу ответа.

Потому что я их тоже не вижу.

Картины.

Потому что у меня тоже нет глаз.

Иногда провожу пальцами по холсту, ощупываю, пытаюсь понять, что изображено на картине, не понимаю.

Жду, что однажды придёт кто-то, кто увидит. Скажет мне, что там, на холстах.

А вы видите?

А?

2013 г.

Вам скомпенсируют

– Вечер добрый.

Оторопело смотрю на него. С ума я сошёл, что ли, дверь на тридцать три раза закрывал, и на тебе…

Вертится на языке: как вы сюда попали, вместо этого выжимаю из себя:

– З-здрассте.

Проклятая вежливость. Грабитель в дом ввалился, а я – здрассте. Ещё бы чашечку кофе предложил. Грёбаное воспитание, ах, Мишенька, ах, поздоровайся, ах, какой невоспитанный мальчик…

– Нет, я не грабитель.

– Мысли читаете?

– Вроде того. Разрешите сесть?

– Р-разрешаю.

Садится. Почему-то не в кресло, а на пол. Незваный гость с синим лицом и горящими глазами. Сразу начинает вертеться на языке: у неё глаза – два бриллианта, три карата…

– У меня для вас… плохие новости…

Ёкает сердце, с Иркой что-то… или Данька что натворил…

– …вам придётся съехать.

– Как съехать?

– Из дома.

– К-как… совсем?

– Да. Совсем.

– Но…

– Здесь будут строить базу.

– К-какую?

– Военную.

– Кто?

– Мы.

Даже не спрашиваю, кто мы. Вообще: не всё ли равно, кто мы. Он смотрит на меня, холодно, пристально, от него пахнет чем-то синтетическим, неживым, как в кабинете у стоматолога, только хуже. Чувствую, что ему нет дела до меня. И до нас до всех.

– Но… вы понимаете… мне же жить негде…

– Вам скомпенсируют, – жестом фокусника он вынимает из кармана банкноты, – сколько нужно?

– Э-э… да мне дом нужен, понимаете? Крыша над головой… дом…

– Вам будет дом. Какой вы хотите дом?

Что-то взрывается внутри.

– Мне это… особняк. Двухэтажный. Чтобы на десять комнат.

Он бросает мне толстенный каталог.

– Выбирайте.

Выбираю. Ирка давеча каталоги листала, визжала, Мишаня, а я такой домик хочу…

– В-вот.

– Хорошо, – он встаёт, выпрямляется как-то не по-человечески, – уходите.

– Это… мне вещи собрать…

– Вам скомпенсируют.

– Паспорт! – почти кричу, вытаскиваю из закромов книжечку с двуглавым орлом. Хочу заодно захватить деньги, тут же раздумываю, совру этому синему, что у меня там тыщ двести в ящике стола лежало, и скомпенсирует, как миленький…

Выхожу из квартиры, проваливаюсь в никуда, прихожу в себя на лужайке перед особнячком. Трогаю траву, как в детстве, когда всё было новым и незнакомым, пытаюсь убедиться, что трава настоящая, и дом настоящий, твёрдые стены…

– Это мы где? – оторопело спрашиваю синего.

– Сахара.

Оглядываюсь. Меньше всего похоже на Сахару, зелёные холмы и полноводная река. Кажется, они и здесь постарались.

Они…

Он помогает мне встать, усаживает в плетёное кресло. Бросает на плетёный столик визу мастеркард. Интересно, сколько там может быть. И что за манера писать пин-код прямо на визе, на мастеркарде.

Оглядываю холмы, бесконечные ряды особняков…

Про базу так ничего и не знаю, на базы даже репортёров не пускают. По всей территории России, плюс кусок восточной Европы, на половине Канады, и ещё одна база в Антарктиде плюс половина Австралии. А нам за железную ограду вход запрещён.

Смотрим по новому три-дэ телевизору, как люди отчаянно защищают землю от пришельцев в каком-то блокбастере.

Данька визжит, вау, круто, так их, так.

Хочется молотить кулаками в стену.

2013 г.

Вывихнул…

– Следующий.

Поднимаю голову, смотрю на вошедшего. Человек как человек, каких множество, вот скажите мне, как он выглядел, вот не отвечу. Прикидываю, с чем он сюда пришёл, с воспалением левой пятки или выпадением правого уха. Шучу. Хотя в моей работе вообще не до шуток, а шутить приходится, вот так сидишь у постели умирающего, за руку держишь, у-у, такой парень славный, и помирать собрался, да ты ещё на моих похоронах напьёшься…

Ладно, не о том речь.

– Слушаю вас.

Делаю умный вид, торопливо пишу в амбарной книге, пусть думает, я тут весь в делах по уши…

– … вывихнул.

Что за парень, шепчет еле-еле, не разобрать…

– Сустав?

– Нет… …

Опять что-то там бормочет. Мне слышится: уши вывихнул. Ну, ясное дело, что не уши, а что же?

Даже не пытаюсь угадать. Сдаюсь.

– Что вывихнули?

– Душу.

Присвистываю. Нехило.

– Дайте посмотрю.

– Да… неудобно как-то…

– Неудобно трусы через голову надевать. Раздевайтесь.

Смотрю. Анализирую. И правда, вывихнул, крепенько вывихнул, как это он вообще ухитрился… как специально, ей-богу.

– Это вы где же так?

– В офисе.

Снова присвистываю. Это дохлый номер, если в офисе.

– Это дохлый номер, если в офисе, – повторяю вслух, – сколько лет там, в офисе?

– Да… – неопределённо машет рукой, мол, сколько себя помню.

– Это дело дрянь… совсем уже дрянь…

Парень выкладывает пачку банкнот. Мотаю головой.

– Хоть миллион предложите. Не берусь вправить. Если бы вы где-нибудь на войне душу сломали, ещё куда ни шло. А в офисе…

Думаю, что он будет угрожать. Требовать. Настаивать. Ещё много чего. Нет, ничего. Понимающе кивает. Берёт пальто.

– Ну, мил человек, в конце концов, и без души живут. И ничего, неплохо. Да душа сейчас вообще редкость большая, что вы за неё так хватаетесь…

– Ага… с-спасибо…

– Да не за что… не во что… Чего скисли-то?

– Да нет… нормально всё…

Смущённо улыбается.

– Д-до свидания.

– И вам того же. Не болейте… эй, дверь там, это окно!

Распахивает, шагает с подоконника.

Долго не могу посмотреть вниз.

2013 г.

Зайчики

Пускаю зайчики.

Как в детстве. Бывает, берёшь зеркальце, ловишь солнышко, ещё думаешь про себя, вот какой молодец, солнышко поймал. И пустишь это солнышко в чьё-нибудь окошко. К дядьке, который министр, он только отмахнётся, к Ленке, чтобы во двор вышла, к бабке Никитишне, вот где мымра, а чего она на всех орёт, да пошли вон с газона, да я щас милицию вызову… Вот ей точно зайчика надо пустить, да даже не ей, а коту её, Барсику, чтобы хоп – за зайчиком прыгнул, на стену, и хоп – обои и сорвал хороший кусок…

Так ей и надо.

Жалко, теперь Барсику попадёт…

Это было давно. Я уже толком и не помню, как это было. Смотрю на детей, которые пускают зайчики, как на каких-то выходцев с других планет. В жизни не думал, что придётся зайчики пускать.

А вот пришлось.

И – куда бы вы думали – на те самые другие планеты.

Беру зеркальце, пускаю зайчиков. Зеркальце, конечно, громко сказано – огромное зеркалище, больше моего роста, больше пятиэтажного дома, больше острова Хоккайдо.

И вот этим-то зеркальцем я ловлю солнышко. Вот я какой, само солнышко поймал.

И пускаю зайчиков. Поворачиваю рычаги, переключаю тумблеры, чашку кофе проглотить, и то некогда, да оно и к лучшему, потому что сходить отлить тоже некогда. Направляю солнечные блики в сторону Плутона.

Я же как придумал: пускаю зайчики в сторону Плутона. Летит солнечный зайчик через Вселенную – дальше, дальше, падает на Плутон, на огромные фабрики и мегаполисы. Вспыхивают фабрики огнём. Это я тоже в детстве делал, вы только не говорите никому, ага? Это когда Никитишна, дура такая, Ленку за уши надрала, что мы по палисаднику бегали, я этой бабке проклятой зайчика пустил, ковёр подпалил. Ах, ах, пожар, ах, ох, горе-то какое…

Ну, это между нами.

А вот теперь на Плутон зайчики пускаю. Так-то, конечно, не вижу, куда они доходят, только чует моё сердце, горят сейчас мегаполисы на Плутоне синим пламенем.

Нет, вы только не подумайте, я против Плутона ничего не имею. Они, конечно, те ещё сволочи, но не до такой степени, чтобы мегаполисы им жечь.

А вот Юпитер, это да.

Если бы не Юпитер, Земля бы жила. Не так, как сейчас, полтора человека на всей планете, пустые города, мёртвые земли… а по-настоящему. Как раньше. Я и не знаю, как это было – раньше. Собираю фотографии, статьи, фильмы, обрывки чужой памяти. Лондон. Париж. Нью-Мехико. Сидней. Сейчас показать кому эти фотки, все в один голос спросят: это что, Юпитер? Или – это что, на Плутоне города такие?

Про Землю уже и не вспомнит никто.

Земля уже сама про себя не вспомнит.

А что прикажете делать, не виноваты мы, что на Юпитере вода, а на Земле воды нет. Пока вода была, с Земли воду поставляли, цены на неё взвинчивали, а как не взвинчивать, самим-то тоже жить надо… Я ещё эти времена застал: демонстрации перед парламентом, нам не хватает воды, наши дети хотят пить…

Сейчас уже никто не хочет пить. Хотеть пить некому. Сейчас бы, глядишь, и дальше воду продавали, худо-бедно прожили бы ещё лет двести. Если бы не Юпитер.

А на Земле вода втридорога. А на Юпитере вода втридёшева. Вот и думайте, у кого покупать будут…

Что тут думать…

Жму рычаги, тумблеры. Пускаю зайчики. Как в детстве. Некогда пойти чашку кофе проглотить. Оно и к лучшему, воду надо экономить.

Ловлю солнышко. Пускаю зайчики – на Плутон, на Плутон. Горят города, с грохотом взрываются фабрики, радио верещит про чрезвычайное положение, люди бегут из мегаполиса, а куда бежать, весь Плутон – один нескончаемый мегаполис.

Нет, вы не подумайте. Я против Плутона ничего не имею. Я против Юпитера.

И пускаю зайчики на Плутон.

Непонятно?

Вот Минобороны тоже было непонятно. Так что я это зеркальце (зеркалище) строил за свой счёт. Сам. Своими руками. Его же из чего попало не сложишь, тут самые лучшие материалы нужны…

Пускаю зайчики.

На Плутон.

Что-то вспыхивает на Плутоне, яркий свет летит через вселенную…

Замирает душа.

Ёкает сердце.

Жду.

Живо представляю себе, как Минобороны – не здешние, не местные, а тамошние, плутонные – объявляют: юпитерианская армия, вероломно нарушив договор о перемирии…

Им же и в голову не придёт, что это Земля…

Летит через вселенную яркий свет…

Ну же…

Болят глаза, кажется, из телескопа выдвигаются острые шипы, вонзаются в зрачки.

Юпитер вспыхивает огнём.

Разлетается на кусочки.

Йес-сс-с…

– Да… да… С удовольствием. Естественно. Без проблем. Я тоже так думаю. Несомненно. Да, я считаю это приемлемой ценой…

Слушаю. Киваю. Кто бы мог подумать, что переговоры окажутся такими простыми. Правильно, голод не тётка, а жажда и подавно, вот что значит, по всей галактике без водички остались…

Смотрю на мёртвые равнины за окнами, на опустошённый город. Скоро он оживёт. Совсем скоро. Нужно только подождать. Денежки к нам сами потекут. Как вода.

Мельком смотрю на градусник, вот чёрт, вроде бы октябрь уже, а плюс тридцать…

– …качество значительно ниже, чем на Юпитере…

Прыщавый химик вызывающе смотрит на меня. Пожимаю плечами. А вы что хотели. Кому надо на Юпитер, пожалуйста, покупайте на Юпитере, только ничего, что Юпитера уже и в помине нет?

– …поэтому с ценой в пятьдесят у-е мы не согласны, хотя бы сорок…

– Сорок пять, – говорю я.

– Ну, вы понимаете, примеси солей…

Фыркаю. Ой, примеси им не нравятся. Можно подумать, опреснители воды сейчас такая редкость.

– Сорок пять.

Большие люди с большими деньгами смотрят на меня с ненавистью. Смотрите, смотрите, всё равно вам некуда деваться.

Солнце жарит вовсю, прыщавый химик вытирает с лица сальный пот. Плюс пятьдесят. Это что-то новенькое. И солнце кажется в полнеба. Вот тебе и ноябрь.

Большие люди с большими деньгами торопливо переговариваются на своих неземных языках. Переключаю кондиционер на двойку, плевать, что экономить надо, сил моих больше нет…

– Мы согласны. Но первую партию воды мы бы хотели получить немедленно.

– Предоплата… пятьдесят процентов.

– Несомненно.

Заворожённо смотрю, как насосы вытягивают из остатков Тихого океана остатки воды. Пляшут на насосах солнечные зайчики…

Пляшут зайчики… падают на песок, на высохшую траву, трава вспыхивает огнём…

Вежливо предлагаю большим гостям поужинать. Они так же вежливо отказываются. Прекрасно понимаю, сейчас самому хочется только пить, пить, пить, залезть по уши в воду, самому стать водой…

В темноте ночи смотрю, как важные гости с рёвом и грохотом улетают с Земли. Столбик термометра упорно не хочет опускаться ниже сорока, спускаюсь по раскалённому песку к остаткам океана. Вода мутная, тёплая до тошноты, но всё-таки вода…

Где-то хрипит радио, сообщает, что где-то горит земля…

Пляшут солнечные зайчики на выжженной земле. Большие, злые, горячие, больно жалят языками пламени.

И самый большой раскалённый зайчик пляшет не на земле, а на небе. В полнеба. Не верится, что это солнце…

Что у нас со связью… да не только со связью, тут со всем чёрт знает что творится. Отчаянно пытаюсь дозвониться до больших людей с большими деньгами.

– День добрый.

– А-а, Михаил, вы ещё с нами…

Мне кажется, они удивлены. Даже очень. Что я ещё с ними.

Хочу спросить, что они имели в виду. Не спрашиваю. Делаю вид, что ничего не сказали.

– Э-э… я по поводу очередных поставок…

– Очередных поставок не будет.

Мне кажется, я ослышался. Что значит, не будет, да как они посмели не покупать у меня воду, когда мне деньги нужны, как раз сейчас, когда жара за восемьдесят зашкаливает, солнце сходит с ума…

Пляшут солнечные зайчики…

– А… по… почему?

Ожидаю услышать, что они нашли, на какой-нибудь планете Нибиру или комете Галлея жидкий лёд или твёрдый газ, из которого можно гнать воду…

– А потому что скоро от вашей Земли останется пепелище, вот почему.

Я и сам согласен, что пепелище. Только опять же не понимаю…

– …почему?

– А вы на орбиту свою посмотрите хорошенько!

Связь пропадает, завязывается узлом на самой себе. Смотрю на орбиту. Через приборы, через экраны – смотрю на орбиту.

Припоминаю, что когда-то земля двигалась по кругу. По эллипсу. По… не знаю там, по чему.

Но уж, по крайней мере, не по спирали.

Не по спирали, которая стремительно уходит к Солнцу.

Бешено пляшут солнечные зайчики, отплясывают дикую сальсу.

Начинаю понимать.

Юпитер.

Да, Юпитер. Огромный газовый гигант, в облаках которого болтались пузыри-города.

Юпитер.

Огромный газовый гигант, который притягивал Землю, не давал ей упасть на…

Юпитер.

Второй месяц все только и говорят о нападении Юпитера на базы Плутона. Вот, сволочи, не посмотрели на договор о перемирии, пустили солнечный зайчик. Ничего, с Плутона им вдарили, от Юпитера рожки да ножки остались…

Солнечный зайчик…

Пляшут солнечные зайчики, горит земля.

Солнечный зайчик…

…пускаю зайчики…

…в окно…

…хулиганы такие, щ-щас, милицию вызову…

…идиотка…

…солнечные зайчики…

Ле-е-е-нка-а-аа, выходи-и-ии…

…зайчики…

…зайчики…

2013 г.

В супе

Когда я вернулся домой, меня дома не было. И я сел ждать себя у двери. Потому что я забыл ключи, и без себя в дом бы не попал.

Я вернулся очень поздно, в половине одиннадцатого вечера. Я даже пожурил себя. В ответ на это я только пожал плечами, мол, сам себе хозяин, когда хочу, тогда и возвращаюсь.

Потом мы сели ужинать. У меня на ужин были сухарики с пивом перед телеком. А у меня на ужин был стакан кефира и хлеб с маслом.

– Где работаешь? – спросил я себя.

– В ЦУПе, – сказал я.

– Это что за суп такой?

– Не суп, а ЦУП. Центр управления полётами.

– Круто, – сказал я.

– А ты где? – спросил я себя.

– А-а, телефоны продаю.

– Тоже ничего.

В полночь очертания квартиры смазались, наши миры стали расходиться, чтобы встретиться в следующий раз через пять лет.

Вспомнил, что не спросил, какая у них валюта.

2013 г.

А случай бывает вонючий

Когда это всё началось, я крестился. На всякий случай. И, как оказалось, не прогадал.

В чулане, в дальнем углу, у меня хранился партбилет. На всякий случай. А то мало ли что.

В нижнем ящике комода у меня хранилась нарукавная повязка со свастикой. А то вдруг вернутся в наш городок…

Ещё дальше в том же чулане я припрятал выданные мне когда-то царские грамоты. А то всё может быть.

Там же у меня лежал французский флаг и солдатская форма наполеоновских войн. На всякий случай.

На антресолях я хранил накладную бороду. На тот случай, если отменят указ царя Петра.

Там же я хранил польское платье, на тот случай, если вернётся Лжедмитрий со своими поляками.

А то всякое бывает. Кто сказал, власть меняется… сегодня поменялась, а завтра…

Всё предусмотрел.

Всё, да не всё.

Поплатился за то, что не догадался убрать из гостиной скелет динозавра. Долго потом с пеной у рта доказывал, что скелет гипсовый. Долго не верили, просто не понимали, что такое – гипсовый.

2013 г.

Тени чёрные

Ползём по земле вслед за человеком, ползём по песку, по холмам, по склонам, по камням, по шоссе.

Ползём, сколько себя помним. Куда идёт человек, туда же и мы за ним, и так испокон веку.

Мы тени.

Сейчас нас двое. Две тени, тянемся за человеком, спешим за ним, не отстаём, замираем, когда он замирает, торопимся, когда он ускоряет шаг. Длинная тень и короткая тень. Тень от голубой звезды и тень от красной звезды.

Мы тени.

У короткой тени ум короток, ничего-то короткая тень не знает, вся-то она погрязла в мелких делах. У долгой тени и ум долог, всё знает, всё думает, смотрит в небо, где пылают два солнца, красное и синее.

Идёт человек.

И мы, тени, за ним спешим. Короткая тень всё длиннее, длиннее становится, а длинная всё укорачивается. Вот встретились тени, поговорили по душам – как равный с равным – и дальше пошли, одна всё короче, другая всё длиннее.

А там и третья тень проклюнулась. Ну, как третье солнце над горизонтом встало, так третья тень и проклюнулась. Дли-и-нная-дли-и-инная тень, блее-её-клая-бле-ё-ёклая. Думает себе что-то тень, много-много чего думает, много мыслей у долгой тени. Только незаметные они, невидимые, как она сама.

А третье солнце, жёлтое солнце, всё выше, выше поднимается. И тень всё короче, короче, всё ярче, ярче. Всё короче мысли у тени. Всё громче думает тень, а что думать-то, мыслишек-то не осталось…

То-то и обидно, что длиннее всего тень бывает перед смертью. Когда солнце за холмы закатывается. А там уже что длинным быть, всё уже, смерть приходит.

Другие две тени с умершей тенью прощаются, да ненадолго, знают, вернётся. Когда-нибудь.

Иногда две тени остаются.

Иногда одна.

Иногда ни одной.

Это когда все три звезды за холмы закатятся.

Тогда тени исчезнут.

А когда единственная луна за холмы зайдёт, тогда исчезнет и человек.

2013 г.

Только если верить

Мы спешили с севера на юг и с юга на север, с востока на запад и с запада на восток.

Били копыта в снег, снежинки падали на взмыленные крупы, мы подгоняли друг друга окриками, боялись отстать.

Иногда вождь отдавал приказ – и мы сворачивали в другую сторону, били копытами в снег, и снежинки падали на взмыленные тела.

Мы искали города.

Смотрели в бинокли, в подзорные трубы, дожидались, пока стихнет метель, выискивали далеко-далеко на горизонте хотя бы шпиль, хоть одинокий огонёк, возвещающий, что где-то там, там – город.

Но города не было.

По вечерам у костров рассказывали друг другу про города. Как там стоят каменные дома, и в них горит яркий свет, как в городах никогда не бывает зимы, и вместо снега земля укрыта мягкой травой. Еда там растёт прямо в супермаркетах, её не надо добывать из-под снега. А на больших экранах на площадях можно увидеть дивные миры.

Одно плохо: города всё время бегают с места на место. И их очень трудно поймать.

Вот мы и ловили города. всю жизнь. Искали города, бродили с запада на восток, с востока на запад, с юга на север, с севера на юг. Над могилами умерших ставили флюгер – как символ города. до хрипоты судили и рядили, как же найти город.

Так проходили века и века.

А потом я сделал гениальное открытие. Главное, я не хотел делать открытие, получилось само собой.

Я поделился с остальными. Остальные выслушали меня оторопело, сначала не поверили. Но я доказал им, что был прав.

Я сказал им, что города не могут ходить и бегать. Просто потому, что… у них нет ног.

Мне сначала не поверили, посмеялись. Молодой ещё, вот и придумывает всякое. Но потом глянули-таки карты древних городов, которые носили с собой, как святыню, убедились: у городов и правда нет ног.

И крыльев.

Я чувствовал себя величайшим из гениев, когда говорил своим соплеменникам: а поскольку у городов нет ни ног, ни крыльев, они не могут никуда убегать от нас.

А это значит, что никаких городов не существует. И незачем нам гоняться через пустоши.

Меня выслушали.

Удивились.

И приговорили к смерти.

Казнь назначили на рассвете, приковали меня к столбу, чтобы не сбежал.

Скребут копыта снег.

Падают снежинки на взмыленные крупы.

Шепчутся странники: о городах, о городах, а о чём ещё, как не о городах..

Ночью ко мне пришёл вождь. И сказал мне, что я идиот.

Я и сам понимал, что я идиот.

А вождь объяснил. И я с ним согласился.

Потом вождь отвязал меня и выпустил, скачи, парень, скажу, что ты сбежал… может, найдёшь себе другое племя. Или сам как-нибудь перекантуешься.

Я ускакал от них, полная луна ловила на серебристом снегу мою тень, тень кентавра.

Может, прибьюсь к другому племени.

Может, сам проживу.

Может… найду город.

Можно найти город.

Только если верить, что города бегают с места на место.

2013 г.

Проболтался

Мне приснился город. Большой город. Красивый город. Город, уходящий под облака. Город, сам запутавшийся в своих магистралях. Город, в котором ночью от огней было светло, как днём. Город, манящий своими витринами и вывесками. Город, дымящий фабриками.

Но в городе не было людей. Ни одного. Напрасно я оглядывал пустые улицы, заходил в магазины и кинотеатры, искал себе подобных. Людей не было. Совсем. Непохоже было, чтобы они спали в домах, или в спешке покинули город, потому что случилась беда. Создавалось впечатление, что людей не было. Совсем. Никогда.

– Где люди? – спросил я.

– Здесь нет людей, – ответили мне.

– А… почему?

– Ну… город не захотел, чтобы были люди. И их не было.

– Но… как?

– Ну вот скажи, у тебя есть дети? – спросили меня.

– Нет.

– А почему?

– Ну… я этого не хочу.

– Ну вот. А город не хочет, чтобы у него были люди.

Я даже испугался. Ведь если город ненавидит людей, значит, он может сделать со мной что-нибудь… Например, сбить машиной. Или… бр-р, лучше и не думать, что может город сделать с человеком.

– Не бойся, – успокоили меня, – город, конечно, не хочет своих людей, но против людей ничего не имеет. Ему даже интересно, когда изредка забредают люди. Нет, есть, конечно, и другие города, которые людей на дух не переносят, им только попадись, будут лежать твои белые косточки на улице. Этот не такой, можешь не волноваться, он тебя встретит, как дорогого гостя.

Я всё равно ничего не понимал:

– А… кто же его построил?

– Сам себя построил, что непонятно-то. Это называется, город, который сделал себя сам.

– Ой, сам, как бы не так, – возразили другие, – если бы не протекция мегаполиса, чёрта с два бы он себя сделал…

Я задумался, как всё устроено в этой реальности, где живут безлюдные пустые города…

– Ну, безлюдные, не значит, пустые, – возразили мне, – этот-то пустой и безлюдный. А есть города, которые вместо людей заводят кошек. Собак. Птичек. Некоторые даже электронных питомцев заводят… киборгов… планшетники…

А потом я проснулся, так и не узнал, где живут люди, которых не захотели города. И живут ли вообще.

Жуткий сон. Сон, который невозможно забыть. Представляю себе, как наши города, внезапно спохватившись, прогоняют нас. Эскалаторы выталкивают людей из метро, закрываются двери поездов, машины бьют прохожих, фабрики выпускают ядовитый дым.

Чепуха, конечно. То здесь, а то там. Мало ли какие параллельные миры бывают. Мне вот снился один мир, где всем заправляют разумные пауки. Венец творения. И всё было хорошо, встретили меня по-доброму, накормили обедом, подали к столу отличное жаркое. Всё было хорошо. Пока не пригласили меня на охоту. И мы пошли охотиться на мохнатое нечто, до чёрта напоминающее людей…

Так что всякие миры бывают, конечно, нам-то чего их бояться. У них так, у нас эдак.

Только я всё равно боюсь.

И вы бойтесь.

Потому что… я проболтался, рассказал этот сон Москве.

2013 г.

Золотые правила

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 13

Никогда не говорите себе: это невозможно.

Вы всё ещё верите, что в жизни бывают вещи, добиться которых невозможно? Вы считаете, что есть несбыточные мечты?

Ну-ну.

А знаете ли вы, что сто лет назад люди не умели летать? Не знаете? Ну конечно, где вам, погрязли в своём унынии, некогда подключиться к Мировому разуму.

И, тем не менее, это так. Сто лет назад люди использовали для полётов различные аппараты, приспособления, вы можете посмотреть их в виртуальном музее. Но сами люди летать НЕ УМЕЛИ

Способность к полётам появилась только в 2070 году. Если бы человеку, скажем, двухтысячного года, сказали, что его потомки будут летать, он бы только покрутил пальцем у виска.

А вы говорите – невозможно.

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 14

Никогда не говорите себе, что вы родились в ужасное время.

Всё ещё считаете, что вы живёте не в том веке? Ну конечно, в старину было намного лучше, а сейчас вся наша хвалёная цивилизация катится ко всем чертям

Знаете ли вы, что сто лет назад… люди были смертны? Кто не знает, что такое смертны, посмотрите во Всемирном разуме. Или посмотрите, как умирают животные. Если никогда не видели, значит, клининг в вашем городе работает очень хорошо. У нас так не очень. Неделю назад видел во дворе издохшего кота.

Так вот. А тогда смертными были люди. Представьте себе, что это значит. Вы живёте в страхе перед небытием. Вы знаете, что однажды не увидите своих близких. Вы не можете спланировать проект, скажем, лет на пятьсот, потому что не доживёте до его завершения.

А теперь скажите: вы всё ещё считаете, что живёте в ужасном времени?

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 15

Никогда не говорите: Я не могу это изменить.

Меня поражает, как часто мои клиенты говорят мне: я не могу что-то изменить в своей жизни. Место работы, место проживания, круг общения… Одна дама призналась мне, что у неё не хватает решительности… переставить мебель в квартире!

Знаете ли вы… я не устану повторять, знаете ли вы. Так вот, знаете ли вы, что лет сто назад пересадка органов была делом очень долгим и дорогостоящим, а лет двести назад люди вообще не умели пересаживать органы!

Только представьте себе: у вас прихватило сердце, и чтобы поменять его на новое, Вам придётся продать квартиру. А то и этой суммы не хватит, и вам останется только лечь и умереть (см. выше).

Более того – искусственных органов не было! Кто не понял, объясню, что это значит: органы можно было взять только от другого человека. Мёртвого, или… живого. Да-да, человек порой продавал свои органы. И это в лучшем случае. А то бывало и такое, вас приглашают в гости, поят сильнейшим наркотиком (см) и… разбирали ваше тело на запчасти.

Сколько времени и сил занимала сама пересадка органов, пояснять не буду. Скажу одно: это вам не сегодняшний день, когда заходите в магазин, выбираете новое сердце, собственноручно вставляете за полминуты.

А вы говорите – ничего нельзя менять. Когда меняете остановившееся сердце на новое, почему-то так не колеблетесь, как когда думаете поменять квартиру или работу…

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 16

Если у вас что-то не получилось с первого раза, никогда не говорите: я этого не могу. Попробуйте ещё. И ещё. И ещё.

Вы знаете, сколько на Земле было попыток создать человека? А я вам скажу. Шесть. Шесть раз Вселенная пробовала на нашей планете создать разумное существо, и пять раз терпела неудачу. Тем не менее, Вселенная почему-то не впала в депрессию. И не опустила руки. Учла все предыдущие ошибки и попробовала шестой раз. Что у неё получилось в шестой раз, мы с вами видим в зеркале.

И заняли все эти попытки, ни много ни мало, миллиарды лет. А вы впадаете в отчаяние, когда у вас что-то не получается со второго раза.

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 17

Если вы долго не можете добиться успеха, попробуйте другой путь.

Вот скажите мне, как раньше природа пыталась сотворить человека? Не знаете? А я вас огорошу.

Предыдущие пять раз природа пыталась сотворить человека… из белка.

Да-да, из белка. Ну, не только, конечно. Белки, жиры, углеводы. И всё такое прочее, из чего состоит всё то, что бегает, мяукает, гавкает и чирикает у нас на улице.

Маленький экскурс в историю, который вас, надеюсь, не утомит.

Первый раз вселенная пыталась создать человека… одноклеточного. Но одной клетки было явно недостаточно для разума.

Тогда вселенная создала крупных подводных тварей. Но и они подкачали.

Третьей попыткой были наземные пауки. Зачатки разума у них были, но недостаточные.

Четвёртая попытка. Вы видели эту попытку у входа в Государственный музей. Конечно, я говорю о ящерах.

Пятая попытка. Пожалуй, одна из наиболее удачных. Вселенной удалось создать почти идеального человека. Но… скажите на милость, какой из тебя человек, если ты смертен? Какой из тебя человек, если в самый неподходящий момент у тебя отказывает сердце? Разве ты человек, если помимо холодного разума в тебе живёт зов природы, эмоции, как говорили в старину – зов сердца?

А что вы ещё хотели, если человек был создан… из белка?

Тем не менее Вселенная не опустила руки. Вселенная оказалась умнее нас, она поняла, что на белке далеко не ускачешь. Вселенная изменила материал, руками пятых недолюдей собрала настоящего Человека. Всемогущего. Универсального. Мелкие недоработки вроде перегорающих микросхем, это не в счёт. Не покупайте с рук на китайских базарах, и всё будет хорэ.

Вселенная также не стала заморачиваться: как ей уничтожить недолюдей. Она сделала это руками Человека, который понял свою священную миссию.

Так что иногда достаточно посмотреть на проблему по-новому. И вы её решите.

ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО № 18

Не бойтесь делиться своими идеями с другими.

Вы представьте, что будет, если у вас есть новенькие батарейки, а у ваших коллег они разряжены… и вы спрячете свои батарейки в стол: никому не дам? Готов спорить, ваши друзья…

2013 г.

Разлитые сказки

Ночью был звездопад. Сильный, густой. Бывает такое: продырявится небо, звёзды из него так и сыплются, так и сыплются.

А наутро на асфальте в городе после звездопада остались сказки. Разные. Большие и маленькие, глубокие и мелкие. Блёклые и радужные.

Люди боязливо обходят сказки стороной, стороной, поджимают полы плащей, пробираются мимо особо глубокой сказки по краешку, по краешку бордюра, балансируют, боятся упасть. А то мало ли там что, в сказке: упадёшь и не выплывешь.

Машины проносятся, вздымают сказки разноцветными брызгами. Обдают брызгами прохожих, люди стряхивают с себя остатки сказок, тьфу ты чёрт, новую куртку надела…

– Куд-да в сказки лезешь, быстро дай руку!

Это родители. Дети выбегают из подъездов, видят сказки, бегут к ним, тянут руки. Родители торопятся на работу, на работу, хватают детей, хлопают: не лезь, ком-му сказала…

– Горе моё, ты где извазюкался-то так? Да ты всю курточку изгваздал, свинья такая, ты на себя посмотри!

Дети ревут. Тайком от старших пробуют сказки ногами. Матери стряхивают с детей кляксы сказок.

Смотрю в сказки, разлитые по асфальту. В этой отражается чёрный замок на фоне полной луны. Здесь плещутся русалки. Вон в глубокой сказке дивный лес, полный загадок и тайн. Вон крохотная сказка притаилась возле водостока, там какой-то дом на луне…

Стою во дворе, мокром от дождя.

Смотрю на сказки.

Мне как-то больше в детстве повезло, мне покупали резиновые сапоги, разрешали ходить по сказкам. Хотя, правда, тоже орали, если совал в них руки, пробовал поймать какого-нибудь дракона или призрака.

В жизни не думал, что буду смотреть на сказки. Сейчас. В тридцать лет. Сам недавно ни свет, ни заря выбегал из дома, нёсся на работу, сломя голову. Сам недавно покрикивал на сына: в сказки не лезь, ком-му сказал, идиотище…

Всё как-то слишком быстро рухнуло. В одночасье. Фирма, семья, планы какие-то, мечты.

Осталось стоять, смотреть на сказки.

Иду вдоль глубокой сказки с замком и луной, пробую ботинком самую кромку сказки.

– Куд-да полез, идиотище окаянное!

Вздрагиваю. Нет, это не мне. Какому-то мальчонке в розовой курточке. Зачем детям розовые курточки покупают, всё равно в два счёта сказками изгваздают…

Смотрю в сказку, опрокинутую на асфальте.

Делаю шаг.

Прыгаю в глубину, вздымая радужные брызги…

2013 г.

Город ищет человека

За годы странствий город обветшал, поистрепался в долгом пути. Его улицы, некогда чисто выметенные, замело снегом и умирающими листьями. Краска с его фасадов облупилась, ограды поржавели. Кое-где в домах выбились стёкла, и на крышах отлетела черепица. Когда-то ухоженные газоны покрылись сорной травой, в нетопленных домах было холодно.

Но город не отступал, он всё так же шёл и шёл через снега, через ледяные холмы и высокие горы.

Заблудившийся город искал человека.

Он знал, что где-то там, там, там, за горами, за белой метелью, за заснеженными холмами, – должен быть человек. И когда-нибудь город увидит его огонёк.

Другие города смеялись над Городом и не понимали его. Для чего тебе человек, можно подумать, без человека не проживём. И так хорошо, сколько веков без человека жили, и ничего, никто не умер. Вообще не существует никаких людей, сказки всё это, что по ту сторону гор живут люди. Вон, легенды почитай, там ещё и не такие бредни написано, что земля круглая, и в небе висит ни на чём, и вертится вокруг солнца, а не солнце вокруг земли.

Да и вообще, мало ли чего ждать от этого человека, мало ли что про него легенды говорят… Кто тебе сказал, что он в тебе жить будет, может, он тебя съест.

Другие города давно получили два высших образования, построили карьеру от менеджера до топ-менеджера, женились, взяли ипотеку и машину в кредит.

А Город искал человека.

Шёл и шёл, через снега Гималаев, в пределах тех границ, где города оживают и могут ходить. Звал человека – манил огнями, которые зажигал на высоких башнях.

Ведь город видел сон. Видел человека, озябшего, измождённого, одиноко бредущего через снега. Человека, который оставил свой дом и ушёл в заснеженные горы на поиски чего-то, может, он сам не знал, чего. Шёл через заснеженные перевалы, оставляя за собой кровавый след, искал в темноте ночи: не мелькнёт ли огонёк Города…

2013 г.

Если всё-таки решил…

Итак, если ты всё-таки решил покончить с собой, прочитай эту страницу. И пойми, почему этого делать не надо.

СПОСОБЫ САМОУБИЙСТВА

Столкновение с метеоритом. Способ маловероятный, метеориты у нас летают не так часто. Тем более достаточно крупный метеорит вы чёрта с два найдёте. А об мелкий только поверхность себе исцарапаете, и всё.

Столкновение с кометой. То же самое. Это ещё подгадать надо, чтобы ваша орбита совпала с орбитой кометы. А пока будете подгадывать и подсчитывать, глядишь, умирать расхочется.

Изменение своей орбиты так, чтобы упасть на звезду. Это можно сделать с помощью того же метеорита. Способ трудоёмкий, потому что опять же нужно рассчитать траекторию, чтобы врезаться именно в звезду. Если не получится, будете лететь по космосу в никуда до скончания мира. Перспектива не заманчивая.

Тем более, если у звезды вы не один, кто вам дал право падать на звезду? Вы про других подумали, им-то каково будет жить, если звезда взорвётся? Хотя, самоубийцы об этом обычно не думают. А зря.

Изменение своей орбиты, чтобы столкнуться с кем-то ещё. Вообще безобразие. Вы о ком-то ещё подумали? Хорошо, вам жить надоело, а он почему страдать должен?

Взорваться изнутри. Не выйдет. Хотя бы потому, что управлять своими термоядерными реакциями мы не умеем. Хотя, говорят, были такие, которым удавалось.

Притянуться к чёрной дыре. Не выйдет. Чёрных дыр во вселенной не так много. Столкновение с ними маловероятно.

Уронить на себя собственный спутник, если есть. Маловероятно. Потому что мало у кого есть достаточно крупный спутник. И вообще, ну хорошо, вам жить надоело, а спутник тут при чём?

Изменение наклона оси. Вопреки распространённому мнению, на вашу жизнь никак не повлияет. Так что меняйте, сколько влезет.

Ну и, наконец, самый изощрённый способ. Подцепить из мирового пространства разум и подсадить в жизнь на своей поверхности. Вот здесь смерть вам обеспечена. В кратчайшие сроки. Какие-нибудь десять тысяч лет – и разлетитесь на мелкие кусочки.

Минусы. Более мучительной смерти представить себе невозможно. Можете не сомневаться, за эти десять тысяч лет вас перелопатят сверху донизу. Изроют вдоль и поперёк. Вы сами себя не узнаете.

Ну и из явных минусов: где гарантия, что эта зараза не расползётся дальше? Если у вас есть спутник, можете не сомневаться, что эта дрянь окажется на спутнике. И много ещё где.

Так что лучше и не думайте заводить разум, а если надумали – скорёхонько от него избавляйтесь, пока не рвануло.

Из писем читателей:

Был такой период, всё достало, хотела покончить с собой всем назло. Завела разум, кое-как выловила из пространства. Что пришлось пережить, об этом лучше не вспоминать. Страшна не столько боль физическая (хотя и она тоже), сколько душевная, граничащая с безумием.

Еле успела одуматься, сдвинула полюса, избавилась от этой заразы. Потом ещё долго приходила в себя, восстанавливалась буквально с нуля. В жизни ничего такого не повторю. Цените жизнь, пока она у вас есть.

С уважением, Земля

2013 г.

Ордена

Танька дёргает замок шкатулки, раз, другой, третий, чёрт, не поддаётся проклятый замок, ломать придётся. А замок ломать, это последнее дело, это весь дом проснётся, чёрта с два тогда Танька чего-нибудь украдёт…

Ну же…

Давай же…

С лёгким треском открывается шкатулка, йес-с, получилось. Знать бы ещё, проснулся дед от треска или нет, а то, может, уже подскочил проклятущий дед… Он же как когда надо, он ничего не слышит: а, внученька, а повтори, а? А как не надо, так подскочит. Ещё маленькая Танька была, в сахарницу полезет, или там в буфет, где конфеты, тут-то дед на кухню и прётся: внученька, а мама сказала сахар не трожь, а зубы болеть будут…

Чёрт бы его драл…

Танька перебирает блестящие побрякушки со всякими орлами, снопами, серпамимолотами. Дед не хватится, всё равно до девятого мая как до Парижа пешком, осень на дворе…

Таньке же на дело нужно, не просто так, а то, что в школе все люди как люди, а Танька одна как бомжа ходит, в юбчонке задрипанной…

Танька подбирается к двери, тут, главное, улизнуть потихонечку, и на рынок, Танька видела, там орденами торгуют, и деньги за них немаленькие дают. И Таньке денет дадут, хоть оденется по-человечески, утрёт она нос Лариске этой…

– Ты чего, а?

Гром среди ясного неба.

Точно, вот он, в дверях дедовой комнатёнки дед стоит, руки в боки, на Таньку оторопело смотрит, и вот они, у Таньки в руках ордена…

Сейчас бы повиниться Таньке, да какое там, написано же в книжке «Искусство делать деньги» правило первое: никогда не сдавайся. И Танька сдаваться не будет, юркнула на улицу и бежать.

И дед со стены двустволку сдёрнул. Видно, не узнал Таньку, за какую-то чужую девчонку принял, то ли припугнуть решил, то ли что…

Бежит Танька. И прямо машинёшке какой-то под колёса, вот некстати, разъездились тут…

– Ты чего, малява, жить надоело?

Парни на Таньку смотрят. Большие парни, здоровые, бошки бритые. И дед из калитки выходит, прихрамывает… и ордена у Таньки в ладошке, вот они…

– Нехило, малява… это ты где отхватила такие?

Молчит Танька.

– Чего, язык проглотила?

– Пацаны, это за ней, похоже, дедуля гонится…

– Айда, малява, садись уже, довезём… А то выловит тебя дедок этот, посадят, хрен выйдешь…

– …ну ты вообще долбанутая, за пятьсот рэ… за такие штуки меньше трёх тыщ вообще не бери, поняла? Всё-то тебя учить надо… ничё, я сам такой был…

Боязно Таньке. И самой странно, отчего боязно. Как-то не так она себе представляла тот день, когда у неё всё будет. Всё-всё-всё. Вот как у Лариски, дуры, и даже больше. Думала, будет на седьмом небе от счастья, видела себя в эту минуту чуть ли не королевой галактики, а всё так простенько оказалось. А парни молодцы, перепродали кому-то ордена втридорога, у Таньки в жизни столько денег не было, ну и парням, конечно, досталось. Накупила Танька всего-всего, и туфельки с позолотой, и джинсы с колечками по всей длине, и юбку-кожанку, и футболочки такие прикольненькие сейчас есть, там штучки на них всякие нашиты, булавки-подвески, и сумочку со стразами, Лариска, дура, увидит, подохнет от зависти…

И всё равно как-то не так на душе, а что не так, и самой непонятно. А ну да, ещё айфон себе хороший хотела, на айфон уже денег не хватило, вот, блин, такая гора деньжищ была, всё равно кончились…

– Давно промышляешь-то?

Это Артур спрашивает. Он так Таньке представился, Артур, то ли правда Артур, то ли понарошку.

– Да…. Недавно.

– Недавно, это сколько раз на деле была?

– Пе… первый.

– Тю-у, сал-лага… То-то смотрю, зуб на зуб не попадает… ничего, выучишься…

Танька не понимает, чему ей выучиваться. Танька вообще не согласна, что надо чему-то выучиваться, эти вон, которые на обложках журналов, у них вообще образования хрен да маленько, а гонорары такие, что мамке с папкой с их зарплатой копеечной и не снились.

А Артур этот ничего… с таким бы в школу прийти под ручку, девки все вообще от зависти сдохнут, а Лариска, дура набитая, раз и навсегда заткнётся, пусть только вякнет ещё что…

– А чё у тебя телефон срамной такой?

Это Артур говорит. Вот, блин, и здесь начинается, у парней-то у всех телефоны навороченные, где только взяли, а у Таньки нокиа позорный, он даже эм-эм-эски не отправляет…

– Телефон нормальный хошь?

– Хочу…

– Ну так это дальше надо денежки зарабатывать… орденочки продавать…

– А… где взять?

– Где, где, в Караганде… Адресочек тут один на примете есть… Там этих орденов должно быть, как…

Димка кусает губы. Таньки нет. Её никогда нет, когда она нужна, Димка уже привык. Привык, что приходит в дом, и выйдет на порог дедушка её, Кто-То Батькович, хоть убей, не помнит Димка его имя-отчество, и только руками разведёт, а нету Танюшки, ускакала куда-то, стрекоза… Да счас прибежит, мил человек, а ты отдохни чуток, чайку попей… И садится Димка попить чайку, и расспрашивает Кого-То Батьковича, как оно было, когда на Курской дуге, вот так, танки стенка на стенку, и смерти в глаза смотрели, да…

Только тут сегодня другое.

Тут не до чайку.

И ни до кого, и ни до чего…

– Кого-то из близких подозреваете? – спрашивает следователь.

– Да что вы, как можно-то… – старик разводит руками.

– Да всяк можно. Вон, только что с вызова, внуки у деда пенсию умыкнули, на игрушки спустили…

– Да как можно… внученька моя… стрекоза-егоза…

– Мальчишка, говорите, в дом забрался?

– Да то ли мальчишка, то ли девчонка молодая… я и ружьишко со стены снял, так, припугнуть… думал, пенсию унесли, или ещё чего… а тут вот оно что…

– А ведь не первый случай в округе…

Это Димка говорит. Его никто не слышит. Не слушает. Ни Кто-То Батькович, ни следователь.

– Здесь распишитесь… Ну что, Игорь Иванович, мы, конечно, так-то по рынкам посмотрим, где орденами торгуют, но ничего не обещаем…

– Спасибо, ребятушки… это же что обидно… не деньги же… память…

Димка смотрит, как люди в форме составляют протокол, уходят, растерянно глядит им вслед, ничего не понимает, неужели ничего сделать нельзя, ничего…

– Да тут на стопицот телефонов хватит…

– Тихо ты, идиотина…

– Сам-то…

– Чш, хороши галдеть-то…

Танька смотрит, как Артур перебирает ордена, медали, снимает с подушечки, и по карманам, по карманам. Артур тут за главного, Сизый, чтобы пособить, если что, а Танька на шухере стояла, ну ничего, без шухера обошлось…

Выбираются из обворованного дома – тихонечко-тихонечко, и боязно так, и радостно, а мы чего сделали, а нас никто не засёк, и чувствует себя Танька уже не Танькой в чужом доме, а Ларой Крофт, расхитительницей гробниц. Ей бы ещё пушку какую, только пушку Артур ещё не даёт, говорит, рано…

– Поджигай.

Это новенькое что-то. Пока суд да дело, Сизый дом соломой обложил, бензинчиком сбрызнул.

Боязно Таньке.

– Да ну, на хрена жечь…

– Ты чё? Мы своё взяли? Взяли. Дай и ему тоже своё взять…

– Кому ему?

Танька не понимает.

– А то сама не знаешь, кому служим

Танька не знает. Вспыхивает домик, охваченный пламенем, Танька бежит с остальными к дороге, ну надо, так надо, поджигать, что делать-то. Вот уже кто-то дверь распахнул, выбежал из дома, бежит, ругается, прикольно так… С Артуром вообще не страшно, это когда в одиночку дедовы ордена тырила, страшно было, а так нет…

А это что…

Что-то крадётся там, за хозяином дома, тёмная тень, приближается, принюхивается, прислушивается. Волк? Нет, на волка не похоже, что-то другое, тёмное что-то, то ли живое, то ли просвечивающее насквозь…

Человек на крыльце кричит что-то, щас милицию вызову, всё такое, не видит тёмное нечто за спиной. Тень обрушивается на человека, прибивает к земле, выпускает клыки.

– Чего уставилась?

Это Артур на Таньку орёт.

– Интересно, да?

– А это… это кто там?

– А то сама не знаешь.

Танька не знает. Таньке страшно.

– Мы своё взяли, теперь он своё возьмёт

Танька бежит за Артуром, только бы не обернуться, только бы не видеть то, непонятное, а то сейчас как поднимет окровавленную морду, как кинется за Танькой…

Вот теперь Танька заживёт.

Вот теперь. Когда у неё айфон есть, новее некуда, ни у кого нет, у Таньки есть, Танька ещё кулончик себе золотой прикупила, хоть человеком себя почувствовала. Ну и ещё много чего, толком не разобрала даже, ну это дома разберёт. Только надо, чтобы мамка-папка не видели, а то начнут приставать, откуда деньги, откуда… блин, от верблюда…

Совсем уже собралась домой Танька, тут Артур выходит, бледный какой-то, сам не свой, что за чёрт…

– Танюш… там это…

– Чего?

– Он тебя… видеть хочет.

– Кто он?

Артур фыркает.

– А то сама не знаешь…

Танька так и похолодела. Сам. Боязно так. Уж к директору в школе ходила, не так страшно было, а тут…

Идёт Танька. К двери, за которую никому заходить не велено.

– Ты чё? Так пошла, что ли?

– А чё?

– А то. В его времена, знаешь, девки так не ходили, в сороковых годах, ты уж не пугай старичка… Юбка до библейского места, блин, сиськи еле прикрыты… Чего ты там накупила, платье какое-нибудь надень, бусы там…

Боязно Таньке. В маленьком чёрном платье уже и не Танькой себя чувствует, а не пойми кем. И входит за Артуром в комнату с приспущенными шторами, оглядывается испуганно, вот-вот появится что-нибудь из тёмного угла…

Точно. Появляется. Вот он. Не как на фотках во всяких там учебниках, и не как ночью показался из темноты, а какой-то другой. Истлевший скелет, еле сохранивший человеческие черты. Пахнет от него так… вот так пахло, когда крыса под ванной сдохла, ещё три дня не могли найти, откуда воняет. И палёным чем-то подванивает. Ну да, где-то Танька слышала, тело его на костре сожгли.

И Артур потихоньку делает знаки, мол, терпи да помалкивай, нравится не нравится, спи, моя красавица. И этот Таньке руку целует, галантно так. Таньке никто ещё никогда руку не целовал. И говорит что-то. Хрипло так, невнятно, ну ещё бы он внятно говорил, горло у него уже сгнило всё, и на костре обуглилось.

Танька ничего не понимает, у Таньки выше двойки с минусом по немецкому и не было никогда. И Артур опять знаки делает, дескать, что там вообще понимать, киваешь и улыбаешься, и хорош… Главное, не стошниться за чайным столиком от трупного запаха.

Вот рассказать кому, с кем Танька за одним столом сидела, чай пила, не поверят. Девки все подохнут от зависти, так им и надо, Лариске особенно. Да и не расскажешь, а то потом то же самое в дурке рассказывать будешь…

…отморозки забрали ордена и подожгли дом ветерана…

Димка читает. Перечитывает. Сжимает кулаки. Что-то происходит в городке, что-то доселе невиданное. Будто какая-то тьма вырвалась на волю. И представляет себе Димка, как полицейские в очередной раз разводят руками, ну, мы, конечно, преступников поищем… но только вряд ли что-то найдём…

Хочется поговорить с кем-то, что в городе творится. С Танькой… Да что с Танькой, с Танькой как про серьёзное что-нибудь заговоришь, у неё глаза делаются стеклянные-стеклянные, как бусины, хоть сейчас на нитку нанизывай.

Да и что он теперь Таньке скажет, как он Таньке в глаза смотреть будет. А уж деду её и подавно. Верно дед говорил, и не денег жалко, а памяти жалко…

Что-то происходит в городке. Как будто тёмное что-то вырвалось откуда-то из темноты. Долго таилось, долго ждало своего часа, и вот, выбралось потихонечку, под шумок, в лихие годы, когда людям было ни до кого и ни до чего, и ни до самих себя. Знать бы ещё, где это тёмное прячется, что оно уже и стариков не боится, и крадётся в дома, где ордена…

Так Димка думает.

Идёт через дохленький лесок, зря пошёл, тут и днём ходить как-то нехорошо, а ночью так и вовсе не по себе делается. Шепотки, шепоточки, шепоточечки, шорохи какие-то по кустам, по кустам. Сейчас вылезет какая-нибудь косматая харя, м-мил чел-лек, сто р-рублей не будет…

Нет, тут другое. Запашок смерти. Запашок чего-то отжившего, истлевшего. Какие-то тени за деревьями, недобрые тени, темнее самой ночи.

Спешит Димка.

Надо что-то делать.

Только сначала выбраться отсюда. И скорее.

Тени обступают, вот уже видны истлевшие скелеты в солдатской форме, скалят тёмные черепа. И нужно бежать, и не бежится, ноги будто приросли к земле, шар земной качается под ногами…

– Чего? Чай, небо с овчинку показалось? – хрипло спрашивает скелет.

– Ага-а…

– А не боись… чего дрожишь, озяб?

– Есть маленько.

– Так посиди, погрейся у костерка, ночь-то холодная… Что у вас за одёжа, на рыбьем меху, срам один…

Земля качается у Димки под ногами.

– А… вы кто?

– Меня Андреем зовут, – к Димке тянется истлевшая рука, – это вон Лешка, вон Илья…

Димка смотрит на истлевшую пилотку со звездой. Начинает догадываться. Нет. Быть не может. Немыслимо.

– Задумался, сам не понял, как на могилку набрёл?

– А-а… из-звините. Правда, задумался.

– Да уж извиним… мы уж любим, когда к нам народ хаживает… Старичок тут один ходил, Матвей Иваныч, сейчас запропал куда-то…

Димка глотает слюну.

– Уб-били… его.

– Кто убил? Война, вроде, уже шестьдесят лет как того…

– Да… отморозки какие-то ордена крадут.

– А-а, этот опять… – кивает Андрей.

– Кто этот?

– А то сам не знаешь… этот и есть… Как ни гоняй, а где-нибудь да и вылезет… Ну что, парни, оружие к бою… ночка сегодня весёлая будет…

Боязно Таньке.

Вот уж, казалось бы, сколько раз на дело ходила, а всё боязно. Нет, в красивых фильмах всё не так бывает, там супергероиня в облегающем костюме врывается в дом, стреляет с обеих рук, охранники какого-нибудь банка в панике разбегаются, героиня добивает главу охраны ногой по шее…

А тут всё не так.

Страшно тут.

А что страшно, сама виновата, сама напросилась, это Артур, идиотище, всё над Танькой посмеивался, малява, малява, вот Танька и кинулась доказывать, что не малява она никакая, в одиночку в дом чужой заберётся, ордена вынесет…

А сейчас боязно.

Какая там Лара Крофт…

Забирается Танька на подоконник, теперь, главное, вниз спрыгнуть потихонечку, мешок с орденами к себе прижимает…

– Тебе чего, девочка?

Оборачивается Танька, смотрит на хозяина с хозяйкой, муж и жена, одна сатана, проснулись-таки, черти…

Прыгает Танька, падает оземь, больно так, ордена-медали по траве рассыпаются…

– Девочка!

И некогда подбирать, ничего некогда, чиркает Танька спичкой, бросает в солому, политую бензином.

Ревёт пламя. Бежит Танька к забору, теперь бы ещё через забор перелезть, вот что сложно ещё…

Тёмные тени появляются из темноты ночи, радостно ёкает сердце, вот и Артур на подмогу… Нет, не Артур, истлевшие скелеты в истлевших пилотках с красными звёздами, бросаются к дому, сбивают ревущее пламя. Из темноты вываливается ещё кто-то, замирает возле Таньки.

– Танька? Ты?

Танька узнаёт голос, сама не поняла, как узнала, сквозь грохот бьющегося сердца, сквозь рёв пламени, которое уже сбивали парни там, там…

– Тань… ты чего?

Димка идёт к ней, не понимает, не верит, как Танька, почему Танька, откуда Танька, вот так, здесь…

– Ты чего?

Танька и сама не понимает, она чего. а чем она хуже, у всех в классе шмотки как шмотки, у Таньки оторви и брось, придёт в школу в юбчонке задрипанной, и Лариска, дура, хохочет, бомжа пришла…

А дедам на хрена ордена эти…

Танька бежит – через палисадник, через невысокий забор, и дальше, к шоссе, пока не поймали, не наподдали, вон там уже синие мигалки мигают, ой-ой-ой, лови-лови-лови…

Танька бежит к шоссе, быстро-быстро мелькают Танькины кроссовки…

– Та-а-ань!

Зовёт… ёкает что-то в сердце, зовёт, как тогда, на пляже, Та-ань, и Таньку хватает, обнимает, целует, ну как в кино…

Нет, нет…

Танька бежит к шоссе, вспыхивают вдалеке фары, Танька отчаянно машет рукой, подберите, увезите отсюда. Тормозит что-то причудливое, будто сошедшее с экрана старого-старого фильма, на таких машинах давным-давно ездили… У Таньки по истории выше двойки не было, и то помнит, были такие машины… в фильмах о войне…

Распахивается дверца, кто-то галантно подаёт Таньке руку, вот она уже не Танькой задрипанной себя чувствует, а какой-нибудь кинозвездой немого кино…

Танька садится в машину, рядом на сиденье чернеет что-то полусгнившее, смрадное, Танька не знает, но догадывается, кто. Лихорадочно припоминает какие-то приветствия, как там положено руку вскинуть… Нечто полусгнившее хлопочет, отставить, отставить, что-то говорит: резко, торопливо, страстно, Танька ни слова не понимает, по немецкому тоже выше двойки никогда не было. Да оно и неважно. Кивает и улыбается, тут, главное, молчи и слушай.

Вот теперь заживёт Танька. Как в кино. Не как в России этой задрипанной, в медвежьем углу, а как люди живут, будет ходить в маленьком чёрном платье с ниткой жемчуга, ездить на мерсах, это же у них Мерседес, да? Нечто полусгнившее прислушивается, узнаёт знакомое слово, кивает с гордостью, Мерседес, Мерседес…

Тянутся к Таньке гнилые челюсти…

– Блин, до города дотерпеть не судьба?

– Мне лопнуть прикажешь, или как?

– Ну, давай по-быстрому… в лес…

– Чёрт, это ещё что…

– Чего там?

– Эй, девушка!

– Оставь её, пьяная какая-нибудь…

– Да не… ты гляди… ловко горло прокусили…

Два человека смотрят на девушку у обочины, Танька лежит, смотрит в небо мёртвыми глазами, а как же Мерседес, а как же маленькое чёрное платье, а как же нитка жемчуга, а…

2013 г.

Песня Дома, песня Очага

Выходили поутру из дома – все, разом. Кланялись дому – за ночлег, за огонь очага, за тепло, собравшее нас под одной крышей.

Расходились кто куда, через лес, окружавший дом. Кто в кузницу, кто на пристань, кто в поле, кто в лес, кто по дрова. Начинался новый день, и мы старались взять у нового дня всё, выжать из него каждую секунду, провести с пользой, успеть – до ночи.

День просыпался. Разгорался. Клонился к вечеру. Мы возвращались к дому, спешили, что было сил, чтобы успеть дотемна, добраться до дома. Возвращались, загоняли домой детей, домой, домой, какое играть, хотите, чтобы вас звери слопали? Перекрикивались, перекликивались, все ли тут, все ли вернулись, все ли на месте, никто ли не остался в тёмном лесу.

Закрывали двери дома – от холодных ветров, от тёмного неба, от тёмного леса, стремительно облетающего вечером, от колючего снега, летящего со студёных небес. Разводили в очаге огонь – отогнать зимнюю стужу, жарили на огне молодых куропаток, пекли хлеб, устраивались за общим столом. Боязливо смотрели за окна, в темноту ночи, где подкрадывались к дому из тёмного леса ночные звери.

Ночные звери… никто не знал, откуда они приходили, и куда исчезали с первыми лучами солнца. Когда молодые спрашивали у стариков, последние делали умные лица: дайте подумать, да, слышали что-то такое, где-то когда-то, какие-то легенды есть… нет, запамятовали.

Сидели за общим столом.

Пели песню Дома, песню Очага.

Звери подходили к самым окнам, смотрели в дом горящими глазами, бесшумными серыми тенями скользили в темноте ночи. Матери показывали детям на улицу, во-от, убежишь ночью из дома, сцапают тебя, не воротишься…

Иногда – очень-очень редко – кто-нибудь поздно вечером не успевал вернуться в дом. Его ждали до последнего, до темна, до первого снега, потом крестились, закрывали двери дома. Наутро кто-нибудь находил на лесной опушке обглоданные кости – справляли панихиду, били в колокол.

Наутро снова выходили из дома, с первыми лучами солнца, с первыми проталинками, с первыми подснежниками, расходились по лесу, кто в кузницу, кто на пристань, кто на мельницу, кто в поле. Распускались листья на деревьях, пробивались цветы.

Начинался новый день.

Иногда – долгими холодными вечерами – тихонько спрашивали друг у друга: есть ли в мире что-нибудь кроме нашего Дома и леса вокруг. Старики рассказывали, что земля наша круглая, на одной стороне земли стоит дом, на другой темнеет чаща, в которой прячутся звери. Говорили про какие-то дальние земли, дальние берега, куда если пешком идти, ни за что не дойдёшь, это только если по воздуху полететь, можно добраться. Только крылья надо смастерить получше, а не как Игнат в прошлом году, с башни прыгнул на крыльях, расшибся, еле выходили. А на лодке до такого мира можно добраться? Тю-ю, куда там… а на лошади доскакать? Да говорю вам, никак нельзя, только на крыльях…

Дымился жареный барашек.

Потрескивал огонь в очаге.

Праздновали весёлую помолвку.

Анна с Игнатом венчались. С тем самым Игнатом, который на крыльях с колокольни упал.

И что она нашла в этом Игнате: ни рожи, ни кожи. Она в его сторону и не смотрела до поры до времени, пока он с колокольни не навернулся. Анна всю жизнь на меня смотрела, да было на что смотреть: кто самый удачливый рыбак в округе? – я; у кого самая быстрая лодка? – у меня же; на кого заглядываются все девушки в доме? – догадайтесь с трёх раз. И с кем Анна целовалась на опушке леса? Со мной, а если не верите, у соловья спросите, он вам подтвердит, он видел.

А тут нате вам – Игнат. Как Игнат, почему Игнат; вот потому и Игнат, что в прошлом году додумался, на колокольню поднялся, крылышки расправил…

Делал вид, что ничего не происходит, улыбался, пил за здоровье молодых, счастья вам, да чёрт бы драл вас обоих…

Пили вино.

Пели песню Дома, песню Очага.

Дождался, пока все уйдут ближе к очагу, когда ближе к полуночи лили воск, гадали на будущее, какой завтрашний день будет, урожайный или голодный, солнечный или пасмурный.

Вот тогда-то я и подобрался к столу, к столовому прибору Игната, бросил в вино белый кристаллик, от которого сердце человека останавливалось раз и навсегда.

И надо же было случиться, что в эту минуту дрогнула свеча в руке Игната, вылился воск причудливым черепом, застыл в чаше с водой. Дрогнуло сердце Анны, обернулась она, бросилась в комнату к столу, увидела, как я бросаю кристаллик.

Не знаю, что нашло на меня в эту минуту. Больше всего боялся, что Анна закричит, позовёт на помощь. Не помню, как схватил со стола нож, не помню, как…

Помню, как стоял над телом Анны, как все остальные – сколько нас было в доме – стояли вокруг, смотрели на меня.

Кто-то наклонился над Анной, коснулся жилки, которая не билась, сказал:

– Мертва.

Я ждал, что они сделают со мной. За окнами пробивался рассвет, начинался новый день, но не бил звонарь на башне в колокола, не трубил рожок пастуха, не вертелись юркие крылья мельниц.

Все стояли и смотрели на меня.

А потом как-то разом показали мне на дверь.

Когда я уходил из дома, я ещё не верил, что они поступят так. Я ждал, что меня казнят. Что меня посадят под замок. Но это… я ещё думал, что люди в доме хотят припугнуть меня. Проучить меня. Я ещё думал так, когда вернулся к дому вечером, с богатым уловом – но стражник у входа скрестил руки на груди и строго покачал головой.

Наступала ночь.

Я укрылся на заброшенной мельнице, развёл огонь, чтобы разогнать подступающую темноту и холод. Я ждал чего-то – сам не знаю, чего.

В темноте леса показались недобрые огоньки, звери подбирались к мельнице – ближе, ближе. Огонь не пугал их, они смотрели в пламя – не мигая, принюхивались, чуя дух человечины. Помню, ещё пытался отбиться от них железным ломиком, когда…

Когда…

Что-то происходило со мной, я не мог удержать в руках железный лом, у меня уже не было рук, пальцы мои превращались в длинные когти, я уже не мог стоять на двух ногах, опустился на четвереньки, чувствуя, как моё тело покрывается шерстью…

Вожак подобрался ко мне, придирчиво обнюхал, сделал какой-то знак следовать за ним, в темноту ночи…

Путник ещё пытался отбиться от нас – Вострозуб кинулся на него, выбил весло из слабых человеческих рук, привычным жестом перекусил глотку. Мы набросились на мясо – изголодались холодной ночью, мельком я заглянул в лицо убитого, оно показалось мне знакомым, только я не мог вспомнить, где я его видел.

Утолив голод, мы расположились на заснеженном холме, Желтоглаз запел вечную песнь Ночи и Зимы, и мы подхватили его мелодию.

Жарким днём отсыпались в темноте логова, тихонько перешёптывались друг с другом, есть ли что-то там, за пределами нашего леса. Да ничего нет, на одной стороне земли наше логово, на другой стороне земли, за лесом – дом стоит, там люди ночью прячутся. А больше и нет ничего…

– Ма-ма-а!

Я прислушался. Кричали где-то рядом, совсем рядом, кричал ребёнок, этот крик показался мне знакомым, но я не мог вспомнить, что он значит. Стая была в стороне – затравили молодого оленя в тёмной чаще – я хотел позвать своих, но передумал, слишком уж мелкая добыча ребёнок.

Я нашёл его без труда, это оказался мальчик скольки-то там лет, не знаю, скольки, не разбираюсь в годах. Он смотрел на меня – как мне показалось, без страха, кажется, он вообще не понимал, что я такое…

– А до-мой… хочу…

Домой… что-то ожило в памяти, тут же снова опустилось куда-то в прошлое, в воспоминания, в сны.

Домой… я вспомнил яркие огни на холме, где по ночам прятались люди, я почувствовал, что нужно идти туда. Я направился к дому, махнул хвостом, приглашая мальчика идти за мной следом.

– До-мой? – спросил он.

Я кивнул. Кажется, он не понял меня.

– До-мой? – повторил он.

– Да… ма-а-а-ай… – я еле-еле выговорил это слово, я уже и забыл, что значит – слово.

Огни на холме приближались, я смотрел на них, мне было страшно, как бывало всегда, когда я приближался к чему-то неведомому, например, к большим скорлупам, которые качались на волнах реки, или к коробу с четырьмя скрипучими крыльями на вершине. И в то же время я шёл к дому – и меня охватывало сладостное чувство, очень непривычное, давно забытое.

Мы подобрались к дому, я видел освещённые окна, я видел людей там, в комнатах, чудные твари на двух лапах, жгли огонь над чашей с водой. Пели песню Дома, песню Очага.

Я постучал в дверь.

Ни на что не надеясь, я постучал в дверь.

Дверь не открывали. Я и не ждал, что её откроют, – где это видано, чтобы люди открывали двери посреди ночи. Мальчик захныкал, сначала неуверенно, потом всё громче.

Я снова постучал в дверь, ни на что не надеясь. Дверь распахнулась, на пороге стоял человек с ружьём, я никогда не видел ружья, догадался, что это оно, а потом человек вскинул ружьё, и…

Я вспомнил, что нужно делать. Вспомнил – из каких-то прошлых жизней: встал на задние лапы, поднял передние лапы вверх.

Что-то произошло со мной, я смотрел, как мои когти вытягивались в пальцы, длинные, тонкие, как шерсть сползает с меня, клочьями, клочьями…

…вернулся под вечер с богатым уловом, Игнат помог мне занести в Дом полные корзины рыбы. Пока ещё не собрались все в Доме, мы разложили рыбу жариться в очаге, разлили по бокалам вино, посидели, помолчали, помянули Анну. Мало-помалу начали собираться остальные обитатель Дома, за окнами быстро темнело.

Пели песню Дома, песню Очага.

Развели огонь пожарче, нажарили рыбы, напекли хлебов, расселись за столом, покрепче закрыли двери на засов, чтобы не пробрались звери из леса.

Звери из леса…

Звери…

Что-то я вспоминал про них, не мог вспомнить: что именно.

И мои домочадцы ахнули, когда я отодвинул засов и вышел в темноту ночи.

Звери обступили меня, я видел в их глазах лютый голод и лютую злобу, но видел я и ещё кое-что, они смотрели на меня, на человека, будто вспоминали что-то…

Я запел песню Дома, песню Очага, ночные звери замерли, думая, то ли подхватить мою песню, то ли наброситься на меня…

Подхватить песню Дома, песню Очага.

2013 г.

0,01 %

…в этом месяце наши исследователи провели социальный опрос, какое время, по вашему мнению, является самым лучшим в истории. Вот что показали результаты опроса (по данным ЩХЖЪФЫЦЬХ)

23 % опрошенных считают, что самое лучшее время было от появления Земли, как планеты, до застывания земной коры. В те времена ещё не было материальных тел, каждый жил как хочет и где хочет.

…и была земля тёмная и неустроенная, и Дух Божий носился над ней…

11 % опрошенных считает, что лучшим временем на земле было время, когда в глубине океана зародилась жизнь, но ещё не вышла на сушу. В наше время даже появилось общественное движение «Золотой Век»: подвижники опускаются на дно океана, строят подводные города.

25 % опрошенных считают, что по-настоящему Золотым веком на земле было время гигантских ящеров. Лично я придерживаюсь того же мнения – безмятежный расцвет жизни, не омрачённый войнами и техническими революциями.

34 % опрошенных полагают, что лучшее время на нашей планете – это эпоха господства микрочипов и печатных плат, электромагнитного интеллекта и стальных машин. Такой высокий процент связан ещё с тем, что большинство опрошенных сами были созданы в это время.

7% полагают, что лучшее время на нашей планете – это Последние Века, время всеобщего коллапса и вымирания, когда всё больше граждан оставляет свои материальные оболочки и уходит в свободный эфир, чтобы носиться по космосу. Многие эксперты полагают, что после гибели нашей планеты нас ждут довольно тяжёлые испытания, перед которыми Последние Века действительно покажутся Золотым Веком.

Ну и около 0,01 % опрошенных полагают, что лучшее время на планете – это Тёмные Века, со времён гибели последних мамонтов и до воцарения искусственного интеллекта. На вопрос, почему они так считают, опрошенные говорят, что полагают так, потому что про эти времена никто ничего не знает, а значит, по крайней мере, про эту эпоху мы не можем вспомнить ничего плохого.

2013 г.

Только сегодня

Ну не хотел же я дверь открывать, не хотел, ну какого чёрта открыл… нет, нате вам, распахнул настежь, заходите, гости дорогие, сейчас эти гости дорогие меня топориком по голове и огреют.

– Утро доброе…

– Утро добрым не бывает.

– Хозяин… вы будете?

– Не буду, а есть.

– Вас уже предупреждали?

Холодеет спина, ещё не хватало, сейчас объявят какую-нибудь воздушную тревогу, или дом в аварийном состоянии, готовьтесь к выселению…

– Н-нет…

– А, ну так мы вам сообщаем, что с первого по пятнадцатое у нас акция: продай душу дьяволу, получи бонусом двадцать лет счастливой жизни.

– Это как… бонусом?

– Ну вот смотрите, вы сколько проживёте, лет восемьдесят.

– Да где мне…

– Да ну, такой крепкий парень… А вот, с нашей бонусной программой ещё двадцать лет сверх того проживёте, что, плохо, что ли?

– Да ну, куда мне столько…

Чего ради я вообще с ним что-то обсуждаю, гнать его, с лестницы спустить, с глаз долой, из сердца вон.

– Кроме того, в этом году у нас действует акция, продай душу дьяволу, получи квартиру, здесь и сейчас. Вы понимаете, вам не надо будет ждать очереди на квартиру, или что у вас там сейчас, ипотека…

– Не к ночи будь помянута, – добавляю я.

Кажется, он меня не понимает. Да мне и не надо.

– Имейте в виду, повторно такой акции не будет, единственный шанс.

– Вы то же самое в прошлом году говорили. И в позапрошлом.

– Правда?

Вот это мне у них нравится. Умеют врать, не краснея. Мне бы у них поучиться, я бы эти тойоты клиентам только так впаривал.

– Можете с договором ознакомиться, и подпишете заодно… – не унимается гость.

– Нет, нет, – отодвигаю от себя договор, – ни в коем случае.

– Не верите? А вы послушайте, что пишут про нас наши клиенты… Вот, пожалуйста, пенсионерка Кудыкина из Ухтомска, перебивалась на нищенскую пенсию, не хватало денег на лекарства… однажды в дом постучался дьявол, предложил продать душу… А тут как раз в очередной раз цены взлетели, психанула, подписала договор. Теперь живу в собственном доме с прислугой, в прошлом году ездила отдыхать в Болгарию…

Киваю. Шёл бы ты уже…

– Или вот, пожалуйста, Алексей Инкин, инвалид детства, паралич обеих ног, в двадцать лет продал душу дьяволу, после чего его жизнь круто изменилась… сейчас чемпион мира по прыжкам в высоту…

Демонстративно открываю дверь.

– Всего хорошего.

– Вас что-то смущает?

– Всё-то смущает.

– Нет, правда… что именно вам не нравится?

– Всё не нравится.

– Не понимаю… вы ведь можете мне конкретно сказать, что именно вас смущает. Вас в детстве запугали перспективой адских мук?

– Нет.

– Тогда почему же…

– Нет и всё.

– Постойте, – он молитвенно складывает руки, – мы предлагаем вам уникальный шанс… только сегодня… только сейчас… вы продаёте душу дьяволу, мы исполняем любое ваше желание… безвозмездно…

Ёкает сердце. Это уже слишком. Вспоминаю её глаза, как она кружится в танце с этим дебилоидом… в свадебном танце…

– Пшёл вон отсюда! – сдёргиваю со стены распятие, тычу в поросячью мордочку, что-то я разошёлся, как бы не покалечить, отвечать потом за него, – пшёл, пшёл!

Он скатывается с лестницы, бряцая копытами, в сердцах хлопаю дверью. Колочу кулаками в стену в бессильной злобе.

Упустил…

В который раз – упустил…

Что именно вас смущает…

То и смущает.

Продать душу…

Легко сказать, когда продавать нечего…

Вспоминаю выцветшие глаза священника: что я могу сказать тебе, сын мой, нет у тебя души…

Смотрю, как он идёт по улице, хвост с кисточкой волочится в дорожной пыли. Смотрю на его сумку, куда он собирает души, подозрительно пустую. Кажется, не везёт ему последнее время…

Не везёт…

2013 г.

Цикл

Чёрт, опоздал…

Ну, не опоздал ещё, конечно… Но припаздываю. Цикл уже начался, я ещё только очнулся, только выцапал своё сознание откуда-то из ниоткуда.

А столько нужно сделать, столько сделать… падаю – в вязкую глину, барахтаюсь в болотце, из земли, из грязи, из мусора леплю самого себя. Здесь нет богов, которые заботливо сотворят тебя из глины, изволь сам, лепи, как хочешь…

Леплю. Атом к атому, молекулу к молекуле, протоплазму к протоплазме, барахтаюсь в волнах, хватаю каких-то менее удачливых собратьев.

Спешу. И так опаздываю. Выпускаю плавники, прижимаюсь ко дну моря, чтобы волны не унесли, что там дальше-то… Вспоминаю. Трудная это штука, вспоминать то, что было не с тобой, а куда денешься… Было что-то – какие-то кораллы, губки, медузы, горгоны, только не до того мне сейчас, и так опаздываю…

Кое-как отращиваю позвоночник, ничего, сгодится, выпускаю плавники, извиваюсь в волнах. Суша, суша… где эта проклятая суша… Не может быть, чтобы не было, была же…

Натыкаюсь на какую-то отмель, не то, сильно мелкая… Вот это получше будет… Нет, тоже не то… Кто-то большой и сильный чуть не хватает меня, мам-ма миа, неужели кто-то меня опередил… нет, осьминожище, ему до меня, как до Парижа пешком…

Париж… это что… ладно, Париж дальше будет, разберёмся…

Не выбираюсь на берег – волны бросают меня, ч-чёрт, больно, песок царапает тело, колючий воздух разрывает жабры… Назад… какое назад, Цикл-то меня ждать не будет, когда я вперёд-назад набегаюсь…

Спешу. Ползу. Вот так, превозмогая боль, ползу, вспомнить бы ещё, что дальше… Ну да, не ползти надо, не ползти, как-то иначе перемещаться надо… Неуклюже поднимаюсь на четыре плавника, вроде так… раз… два… три…

Цикл обрывается – так же внезапно, как начался. Нате вам… это… новенькое что-то… Я, конечно, знаю, что тут меня никто не ждёт, но чтобы настолько…

Нет, похоже, без всех этих не обойтись… без медуз… осьминогов… и эти, которые первые на сушу выползают… а вот, пауки…

Оживаю.

На этот раз спешу, пробуждаю своё сознание ещё до того, как начался Цикл, вижу землю, мёртвую и неустроенную, только что Дух Божий над ней не носится… Мало-помалу схлынуло небытие, обнажается земля, океан, снова начинаю выстраивать самого себя – из глины, из воды, из магмы…

Кажется, так… хотя кто его знает… Плыву – медленно, не торопясь, сколько всего сделать нужно в океане, отпочковаться кораллами, распустить щупы, загнездиться на дне, расправить зонтики, расползтись присосками, а там уже можно и позвоночник наращивать…

Тьфу, стоп машина, какой позвоночник, сначала выпускаю восемь лапок, цоп-цоп-цоп, на сушу, набрасываю тенёта паутины на скалы… жду добычу…

Три тени от паутинки ползут по песку, обгоняя друг друга, третье солнце зашло за тучу, осталось две тени.

Некогда любоваться… хотя и есть чем, вон, хвощи-плауны полезли, вон пальмы – по три тени от каждой, вот что-то перепончатокрылое неумело становится на крыло, роняет на уснувшую чащу пять теней – по числу лун, три тени поменьше, поярче, одна побольше, одна огромная, расплывчатая, вздрагивают, выскакивают из-под неё мелкие зверушки.

Зверушки…

Так, надо что-то с этими зверушками делать… а что с ними делать, расселись по веткам, снуют, верещат, нет, с такими каши не сваришь. Вживляю своё сознание – в одного, в другого, в третьего… Не то…

Думай, думай… а некогда думать, цикл идёт, цикл меня ждать не будет… медленно-медленно отступают леса – выгорают под палящими солнцами, и как тут прикажешь в степи выживать… спускаюсь на землю, шарюсь в траве, что тут найдётся покушать… Что-то полосатое, хвостатое вырывается из чащи, передними лапами хватаю подвернувшуюся палку…

Кончается цикл, не век же ему быть… Времени-то от рассвета до заката, а все три солнца уже сели…

…хватаю подвернувшуюся палку, тычу – в оскаленную пасть.

Это уже другой цикл, следующий, новая жизнь, сколько у меня их, этих жизней. Спешу, спешу, вымученно смотрю на палку, что-то, что-то… Начинаю рыть землю, не то… втыкаю в землю… Близко, близко, горячо, горячо… Рисую на песке палочку, две, три… Треугольник… Квадрат гипотенузы… равен сумме двух…

Память, память… Выцарапываю из памяти синусы, тангенсы… Это трудно, вытаскивать из памяти то, чего там нет, а надо спешить, цикл меня ждать не будет. Нахлынет, прокатится – мощной волной, сметёт всё, что было создано, что выросло, пробилось к солнцам, вылезло из океана, выпустило ложноножки, щупики, крылышки… Видел я, как идёт цикл, прозрачной стеной, колышется, надвигается, и в прах рассыпаются под ним мои хижинки, мельнички, фабрички, флотилия… Здорово я струхнул, когда первый раз вот так… исчезло всё, всё, что строил, что создавал, что выращивал, я уж думал – всё, конец…

Первый раз…

Когда это было…

Не помню…

Спешу. Колесо, колесо, главное, колесо сделать, а где колесо, там и повозка, а где колесо, там и мельничка, и прялка…

Металл нужен, вот что, металл… Только где его взять прикажете… да как где, в земле, где ему ещё быть-то… Хотя – зачем в земле, вот же, есть, стоит на берегу океана ржа какая-то, убитая временем, когда-то стальной цилиндр, уткнувшийся в небо. Иду к нему, ещё думаю, как бы выискать там что-нибудь, что ещё не до конца проржавело, истлело, рассыпалось – что-то как будто обрывается внутри меня, нельзя.

Ржавый цилиндр трогать – нельзя.

Спешу. Рою землю, глубоко, глубоко, помню же, что-то там должно быть в земле… камни, песок… черепа, кости… не то… Натыкаюсь на что-то чёрное, блестящее, спохватываюсь: антрацит…

Спешить надо. Вроде и дом уже себе выстроил, и мельницу, и ковры дома постелил, и много чего, а всё не то, не то, мало… Выжимаю память – как губку, что-то ещё было, что-то… вот скажите мне, я скажу… Смотрю на ржавый цилиндр, уткнувшийся в небо, вот что-то с ним связано, что-то…

Накатывает цикл – быстро, безжалостно, вот она, идёт прозрачная волна, колышется воздух, дрожит… В прах рассыпаются леса, рушится мельничка, дом мой, дом, да что дом, сам я уже… а-а, помню, ещё надо было автомо…

…биль. Вспомнил – оттуда, из предыдущего цикла, на этом цикл и оборвался… Ну да. И обидно так, до слёз, до тошноты обидно, опять всё начинать сначала, лепить себя – из глины, из грязи, из пены морской, выпускать ложноножки, щупики, тянуться к солнцам, рыть землю, рисовать квадрат гипотенузы и сумму квадратов катетов, строить мельничку… Там и до автомобиля худо-бедно доскреблись… насилу вспомнил, насилу сообразил, миновал все эти допотопные трюхалки первых моделей, сразу сварганил форд фокус… И глинобитные хижины некогда мне строить, сразу забабахаю себе высотку с пентхаузом, и… Хотя, может, зря я так, вот тоже, где-то там всяких медуз-горгон пропустил, так толком на сушу не выбрался…

Вижу сны. Спать-то мне некогда, поэтому вижу сны так, наяву, ворочаю подъёмным краном, собираю мегаполис – и смотрю сны. Я бы их вообще не смотрел, и поважнее дела есть, да бывает, в снах вижу что-то… без чего никак. Те же химические элементы. Или ещё что такое… важное…

Вижу сны – из каких-то предыдущих циклов, далёких-далёких, вижу города, большие, шумящие, хорошо я тогда развернулся, вижу ревущие в небе самолёты, вижу стальные цилиндры, стоят, уткнувшись в небо, что-то важное с этими цилиндрами связано… что-то… скажите мне, я скажу… Вижу – блестящие витрины, м-мама миа, вот же до чего так и не додумался, я не сделал пе-ка. Как расшифровывать – не помню, здесь главное – пе-ка, клавиши и экран, и тетрис, и три-дэ, и варкрафт…

И тут уже – ни до кого, ни до чего, идёт цикл, спешит, и опускаю рычаги, и замирает кран, и смотрю сны…

Как его… ай… ай… айпад. Да. Айпад. И ай… ай… скажите мне, я скажу… айфен. Что-то в этом роде. Ещё что там в городе… смотрю – на панорамы высоток, почему-то от них падает одна тень, не три, не пять – одна. А чего это я до сих пор по лестнице пешком туда-сюда хожу, лифт не судьба построить…Что ещё… неоновые рекламы…

Слишком глубоко заглянул я в сны, всё, и не вырваться, держат меня, крепенько. Бред какой-то наваливается, и не отбиться от этого бреда, не уйти… Семь тридцать, полёт нормальный… давление… вижу землю… звёздное небо летит кувырком – само на себя. Потеряна связь… что за связь, какая связь… кстати, сотовую связь надо выдумать… корабль падает на незнакомую планету, какой корабль, корабли, они же по морям, по волнам плавают, а не по космосу…

Цикл завершается. Всё правильно, не вечно же ему быть. И так много успел, очень много, вот что значит – вспомнить память, удался цикл, удался.

Не всё…

Ну понятно, что не всё это, не всё, что такое айпад семёрка, наверное, в циклах до меня и восьмые модели были, и девятые, и какие хочешь… И эти, расширение… тоже ведь не предел…

Было же что-то… Если бы всё сделал, не было бы этого чувства проклятого: забыл что-то, забыл, недовыдумал, недовысрадал, недостроил… а чёрт пойми… в квартирах джакузи поставить… или… вот, с телепортацией поработать надо было, чтобы товары в Инете заказал, и они к тебе на дом пришли…

Мысли путаются… цикл умирает…

Нет, не то…

Что-то… Что-то, для чего всё это, это… вот вертится в памяти, а никак… Как посмотрю на ржавчину эту, которая на берегу стоит, так ёкает что-то в сердце… Цилиндр такой ржавый, и буквы на нём РОСК…ОС, что за раскос такой…

Не помню…

Цикл умирает, катится волна, сжимаю память в комок, чтобы не умереть с циклом…

Успеется…

Даёшь восьмую модель…

2013 г.

Анатомия города

…не на всех землях живут тени и камни, есть во вселенной уникальные образования. Например, мне лично доводилось наблюдать землю, на которой живут города.

Города бывают разные, большие и маленькие, есть и вовсе крохотные городишечки. Город живёт на земле, чаще всего на равнинах, очень редко поднимается высоко в горы. Летать город не может, мешает притяжение земли. Мне доводилось видеть один плавучий город, но это скорее исключение, нежели правило.

Города, в основном, образуются в устьях рек и по берегам морей, ведут оседлый образ жизни, как примитивные животные. Возможно, на более высокой ступени развития города научатся передвигаться. Лет так через полтысячи, не раньше. Сейчас это простые твари, обладающие зачатками сознания.

Город растёт всю свою жизнь, сколько живёт. Рост города не подчиняется какой-то форме, ограничивается только естественными преградами (море, скалы). Если на пути города встречается город поменьше, большой город глотает его целиком. Что странно, маленький городок даже в минуты опасности не старается убежать, более того – какая-то сила как будто притягивает его к большому городу.

Иногда рост города замедляется, а то и вовсе город уменьшается в размерах, уходит от окраин к центру. Это смерть города. Мне доводилось видеть умирающие и даже мёртвые города – от них на поверхности земли остаются причудливые скелеты, которые медленно разрушаются.(см. фото).

Но если город рассыпался в прах, не всегда значит, что он умер. Бывает, что город просто уснул (см. анабиоз). Через много веков, или даже тысяч лет, на том же месте вырастает новый город. Сначала я думал, что старый город пустил ростки, но никаких ростков я не обнаружил.

Мистика?

Нечто необъяснимое?

Только годы и годы спустя я догадался, в чём дело. Душа города не покинула планету, не ушла на спутник планеты, где души городов устроили себе пристанище. И много веков спустя душа снова нарастила на себя плоть.

На более поздних стадиях развития несколько городов могут объединяться в один (переход от одногородности к многогородности). Мне доводилось наблюдать такое объединение городов Европы: Парижа, Лондона, Мадрида, Берлина, Праги, Варшавы… когда объединяются трёхмерные города, на их месте появляется четырёхмерный, живущий в нескольких мирах.

Однако не всегда объединение городов проходит гладко. Если у одного города заряд положительный, а у другого – отрицательный, то два города при встрече аннигилируют с огромным выбросом энергии. Так, например, произошло при попытке объединения Петербурга и Москвы в районе Твери. Выжженная земля на месте Тверской воронки до сих пор не пригодна для обитания.

Каким будет будущее городов, покажет время. Есть версия, что города – это наши далёкие предки, через пару миллионов лет города на далёкой земле станут такими же, как мы. В пользу этой гипотезы могу привести множество общих чёрт (трёхступенчатая аура, каменный скелет, электрические сети). Осталось найти в космосе планету, от которой наш народ начал свой многовековой путь по космосу: на ней должны были остаться истлевшие скелеты городов – наших предков.

…к слову об анатомии городов, могу сказать, что на телах городов я наблюдал множество мелких созданий непонятного происхождения: они не являются частью города, но живут в нём. Возможно, я наблюдал каких-то мелких паразитов, из тех, что кормятся на телах крупных животных ороговевшими кусочками их шкуры. На более поздних стадиях развития (четырёхмерные города) паразитов уже не наблюдается.

Анатомия городов отличается разнообразием…

2013 г.

Междениночные отношения

Раз-два-три-четыре дерева у дороги.

Раз-две-три башни электропередач.

Бегу.

Здесь они меня не видят.

Мне так кажется.

Хотя быть не может, чтобы они меня не видели. Они всё видят, от них чёрта с два спрячешься.

Тёмные тени проносятся высоко над землёй, заслоняют луну. Плохое я выбрал время бежать, ой, плохое, самое полнолуние, самую силу. Да я и не выбирал, само так получилось, какая сволочь только донесла, что я собираюсь рассказать людям всё…

Всё…

Да, какая… Артур, не иначе, больше некому. Да мне уже всё равно, Артур, не Артур, я не про Артура думаю, а как мне отсюда выбраться…

Как мне до них добраться…

До людей.

Вот уж, казалось бы, каких-то несколько километров до города живых, и чёрта с два я по этим километрам проберусь. Нет, конечно, бежать не сейчас надо было, и не так. Выйти в город живых якобы на охоту, прихлопнуть своего напарника, и к людям бежать.

И рассказать им всё…

Всё…

А надо рассказать. Всё, как есть. Что это правда. Что правда? Да всё правда. Все легенды, мифы, страшные сказки, рассказанные ночью, предания и ужастики, ставшие мировыми бестселлерами. Какой-нибудь прочитает в метро в час пик, закроет, скажет: так не бывает.

А вот бывает.

Чёрные тени ускользают. Убрались, суки… опрометью бегу через поле до ближайшего лесочка, скорей, скорей… сейчас бы самому расправить крылья и полететь, да чёрта с два, так они меня в два счёта заметят…

Падает с неба чёрная тень.

Ч-чёр-ррт…

Забиваюсь в темноту леса, растворяюсь в ночи.

Перевожу дух.

Главное, до людей добраться. До города живых. Пройти через кордоны, наши и не наши, добраться до главного, кто у них там главный, не знаю, никогда людьми не интересовался. Рассказать всё, всё. Как живём. Как не живём. Что по ночам, когда мы лежим в гробах, нас можно взять голыми руками. Что никакая святая вода против нас не поможет, и про чеснок тоже полная ерунда, а вот серебряные пули – это да. Да. И ещё… вы бы, люди добрые, вокруг города своего зерно рассыпали, да побольше, или камушки какие… вот это точно нашего брата остановит.

Пробираюсь через лес. Надо спешить, надо успеть до рассвета, с первыми лучами солнца обращусь в прах, если не спрячусь.

Подношу к губам фляжку, глотаю раз, другой. Кровавые капли падают на камзол.

Кажется, это мой последний глоток. Там, близ города живых, фляжку придётся бросить. Не пить же на глазах у людей человечью кровь.

Бегу по темноте. Скользят чёрные тени. Весь город мёртвых с ног на уши встал, как же, как же, предатель среди нас.

Какая сволочь донесла…

Артур, не иначе.

Лесок обрывается. До города далековато, а над пустошью мечутся чёрные тени.

Удивляюсь сам себе, как дошёл до такого. Скажи мне кто месяц назад, что побегу в город живых, и буду дневать без гроба, я бы такому рассмеялся в лицо. Надо мной и так подтрунивали, триста лет, ни разу вне гроба не дневал, домосед ты наш…

Луна кутается в тучу, мир рушится в темноту.

Бегу через пустошь.

Шум крыльев.

Наскоро шепчу отворотное заклятие, не знаю, поможет, нет…

Припоминаю, с чего всё началось.

С парня. Ну да, с парня. Нет, романтичнее было бы конечно, если бы встретил в городе живых прекрасную девушку, влюбился без памяти, и, несмотря на удушающий голод…

Только романтичнее не получилось. Парень. Он выходил из какого-то бара, изрядно навеселе, я ещё поморщился, не выношу, когда в крови какая-нибудь дрянь, хотя алкоголь, это ещё полбеды, порой там такая дрянь бывает, что мама не горюй…

Я бросил его на землю…

– Ты ч-чё, а?

Мне казалось, я ослышался. Не поверил себе, быть не может, чтобы эта тварь говорила. Говорила, как мы…

– Я т-те ч-чё сдела-та-а-а? Ты ч-чё, а?

Никакой ошибки быть не могло.

– З-за Л-ленку, ч-что ль? Да-а-а-о-о-онн-на сам-м-ма… шал-л-ава…

Луна вываливается из туч. Некстати. Падаю в траву, кувырком качусь за какую-то полуразрушенную хрень.

Парень. Ну да, парень. Его звали Сергей. Он подарил мне азбуку. Впрочем, по азбуке я ничего не понял, Сергей учил меня так, на пальцах.

– Ну?

Вспоминаю, как Сергей смотрит на меня. Строго, как учитель в школе.

– Чу-ден… Днепр… при… ти-хой… пагоде…

– Читай, что написано!

Не понимаю. Вчитываюсь…

– Чу-ден…

– Да нет, дальше.

– Не понимаю.

– При тихой по-го-де, при чём тут пагода, а? Где ж ты пагоды на берегу Днепра видел?

Снова прячется луна. Уже совсем собираюсь бежать, через поле, когда вижу рассыпанные на земле ржавые гвозди. Вот чёрт, догадался кто-то… да может, и никто не догадался, просыпал кто-то…

Считаю в спешке, раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь…

Бли-и-ин…

…сто тридцать – сто тридцать один, сто тридцать два…

Бегу через пустошь. Луна, с-сука, вылезает из туч, таращится белым глазом…

Взмывают чёрные тени.

Артур. Ну да, Артур. Это он пил кровь Сергея. Там, за гаражами. Когда я увидел их, Сергей уже был мёртвый. Я бросился к Артуру.

– Ты чё, а?

Артур понял по-своему, протянул мне обмякшее тело.

– Держи… только маленько, мне самому жрать охота…

– Да нет… ты не понял, он…

Мечутся чёрные тени, пикируют на меня. вытряхиваю из мешочка на груди серебряную ложку, как она жжёт пальцы, блин, только бы не выронить…

Поднимаю над головой.

Ага, струхнули…

Боль прожигает до самого сердца, падаю в траву…

Артур…

И остальные.

Я не ожидал от них такого. Я рассказал им всё, всё, показывал книги, показывал какие-то схемы, как люди делают самолёты и корабли. Даже показал старенький планшетник, подарок Сергея.

Я ждал чего угодно. Что мне не поверят. Что поверят, и чуть не сойдут с ума от страшного откровения. Что…

Но не этого.

Меня слушали. Пожимали плечами. Да, бывает. Да, всё может быть. Да, может, и разумные… мало ли…

И выходили ночью в город живых.

Как всегда.

Бегу через поле. Ложка обжигает руку, чёрт, уронил, чёрт, не найти, чёрт… неважно. До города недалеко.

Всё им расскажу. Всё. Что нечего нас бояться. Серебряные пули. Гвозди, рассыпанные вокруг города. А если ничего не поможет, так добро пожаловать людям средь бела дня в город мёртвых, заколачивать осиновые колья в гробы, днём-то мы беспомощные…

Мечутся чёрные тени.

Ищут предателя.

Да… предателя…

Мысленно пытаюсь оправдаться… а что тут оправдываться, сами хороши… сколько можно… веками… вот так… людей…

Падает на меня чёрная тень.

Бью – что есть силы, кулаком, в переносицу.

Бегу в темноту ночи.

Даже не вижу, кто это был. Вроде бы Артур…

Что-то заставляет остановиться. Ну как что-то, вот они, рассыпаны по асфальту бумажные палочки, набитые табаком. Что-то люди делают с этими палочками, не знаю…

Раз-два-три-четыре-пять…

…сорок восемь, сорок девять.

Бегу по темноте города. Раз-два-три-четыре мусорных ящика во дворе, раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь машин на стоянке, раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять перекладин в ограде.

Рассказать им всё.

Всё.

Положить конец бесконечной войне.

И мне неважно, кто я буду после этого.

Раз-два… десять ступенек на крыльце. Раз-два-три-четыре охранника у входа.

– Я должен видеть главного.

– Он занят.

Смотрю им в глаза.

– Я должен видеть главного.

Остолбенели. Надолго ли, не знаю. Поднимаюсь по лестницам, считаю ступеньки, перила, столы и стулья в зале заседаний, министров… засиделись люди…

Главный человек смотрит на меня оторопело. Недоуменно.

– Я к вам…

Главный кивает, закатывает рукав…

– Кровь-то у меня не больно хороша… третий день непонятно чем питаюсь, запарились с бюджетом этим… и не спал чёрт знает сколько…

– Да нет… я… не за этим…

В окно пробивается первый луч солнца. Сердце как будто пронзают иглой, падаю под трибуну…

– Так вы говорите… серебряные пули?

– Не только пули… что угодно… серебряная ложка тоже сойдёт…

Мне всё ещё трудно говорить. Трудно соображать. Вот что значит солнце. По молодости перед парнями выхвалялся, что выходил на открытое солнце. Знал бы я тогда, что это такое…

– Очень любопытно… ну что же… большое вам спасибо за информацию… отдыхайте… вы измучены…

Главный человек с интересом смотрит на меня.

– Вы… мне не верите? – спрашиваю.

– Нет, отчего же… мы вам верим…

Чёрта с два ты мне веришь, думаю про себя. Чёрта с два. Люди в такие вещи не верят. Люди не знают, что это правда. На Хэллоуин цепляют себе чёрные плащи и клыки. Идут на премьеру Сумерки-Сага-Новолуние-Три-Дэ…

Но он же видел меня, чёрт возьми. Крылья. Клыки. Я летал. Я показал ему, как светятся мои глаза…

Главный человек останавливается на пороге.

– Дать вам… м-м-м… ужин?

Хочу вежливо отказаться, тут же спохватываюсь, что не ел больше суток.

– Да… если вас не… затруднит…

Главный исчезает. Через пару минут появляется здоровенный охранник, откуда только такого выискали. Раз-два-три-четыре-пять пуговиц на рубашке.

Здрассте, – кивает он. Закатывает рукав.

Ужинаю. Думаю, что будет дальше. Война. Настоящая война между нашими и ненашими. Что самое страшное, я уже сам не знаю, где наши, где ненаши.

Война…

А может, и не будет никакой войны.

Кто-то должен был сделать это. Остановить то, что творилось веками. Интересно, что со мной сделают люди. Убьют, как врага. Или отблагодарят. За всё. Не знаю…

Главный человек подходит к телефону. Набирает номер, не записанный в телефонной книге.

– Ночь добрая, будьте добры, соедините меня с ним…

Пауза.

– Ночь добрая. Да, у нас ваш перебежчик. Да, много наболтал. Слишком много. Нет, вроде бы больше никому. Только мне. Да, у нас, здесь. Да, можете забрать. Что вы, не стоит. Весьма польщён. Международные отношения для меня всегда…

2013 г.

Завелись

– Как-кое домой? Сандень сегодня.

– Мыться будем?

(смех)

– Я вам помоюсь… мыться дома будете, а счас быстро айда ящики перемывать… блин, на складе, как на том свете пылюхи-то… скоро уже заведутся какие-нибудь…

– Кто?

– Не знаю, кто… но заведутся…

Первая тварь выползает на сушу. Пугливо оглядывается, выбирается из пересыхающего озерка, неуклюже ковыляет к морю.

– Чего встал, тряпку в зубы, и пошёл.

– Прям в зубы?

– Слышь, не умничай, умничать дома будешь… умники хреновы… умник бы был, тут бы ящики не таскал…

Зверь выходит из леса, осторожно идёт по лугу. В густой траве ничего не видно, зверь неуклюже поднимается на задние лапы, оглядывается…

– А у меня у тёщи сегодня юбилей, можно домой?

– С какой хрени ты это тёщеньку-то так возлюбил?

– Да не возлюбил, она же меня с потрохами сожрёт и добавки попросит!

– Не сожрёт, подавится… и потравится. Ладно, иди уже…

Молодой парень показывает соплеменникам круглые бруски. Вот ежели такие бруски под волокушу подложить да катить, так и мясо таскать легче будет… их бы ещё к волокуше приладить…

– Ящики все перетирать?

– И перетирать и перекладывать… Шоб всё чисто было, сам проверю.

– Как проверите? В ящики залезете? В товар?

– Слышь, не умничай, умничать у тёщи своей будешь!

Взмокшие люди несут паланкин фараона, поют хвалы своему царю, о, как счастливы они видеть эти носилки полными, нежели пустыми… Толпы людей волокут тяжеленные блоки на стену гробницы…

– Эт-то что? Ты мне ещё товар кокни, я тебе потом бошку кокну! Тихохонько вы с ним, тут товара на миллионы, блин!

– А я дохлую крысу нашла!

– Её никто не терял.

Жрец приближается к Александру, шепчет: ты победишь.

Сковано льдом Чудское озеро…

– Живо-живо-живо, чтоб до утра всё расставлено было… чего сим-то, спать дома будем!

– А выйти можно?

– Не положено!

– Ага, тогда судно принесите!

– Ну тебя совсем… иди уже…

Люди поднимаются на борт корабля, навсегда прощаются с родной Испанией. Что-то ждёт их на незнакомом материке…

– Блин, как их наверх-то поднимать, кувшины эти?

– Молча, как… руками. Двумя.

– Хоть бы подъёмник какой дали…

– Ещё тебе чего? виллу на Багамах?

– Эт можно…

Браться Райт поднимаются в небо на неуклюжей колымаге…

– Тряпок, блин, на пылюху эту не напасёшься…

– А ты как хотел…

– Главное, все сорят, наша смена убирать должна…

– А ты как хотел, мы вообще у шефа в любимчиках ходим… Распределение обязанностей, блин, одни сорят, другие убирают…

Гагарин говорит – поехали.

На Земле готовят два сообщения, на случай удачного и на случай неудачного полёта…

– Всё, что ли?

– Какое всё, вон, коробок до фига, их ещё разобрать надо…

Вашингтон требует выдачи Сноудена, Москва отвечает категорическим отказом. Мир на грани войны…

– Тащи, давай, ящики… эт-то чего там?

– Хрень какая-то разбежалась…

– Говорил шеф, хрень заведётся…

Немногие уцелевшие люди разбегаются с погубленной Земли. Бегут по складу к незнакомым планетам, к чужим мирам.

Прячутся.

Переводят дух.

Думают, как им жить дальше.

2013 г.

Сознание

…ну и, наконец, рассмотрим последний вопрос: обладают ли животные сознанием или хотя бы зачатками сознания? На это вопрос разные учёные отвечают по-разному:

А: животное не может обладать сознанием, просто потому, что это животное.

Б: животное обладает самыми зачатками сознания. Например, оно может осознать, что оно существует. Но не более того.

В: в очень редкие мгновения у животного появляются проблески сознания. Например, в экстремальных ситуациях.

Г: животное обладает сознанием, но, конечно, не в той мере, как мы.

Д: сознанием обладают только высшие животные.

Е: сознанием обладают не все высшие животные, а только отдельные высокоразвитые особи.

Ё: не понял вопроса.

Пришла пора, наконец, разобраться с проблемой сознания животных. До нас с этой проблемой пытались разобраться самыми разными методами:

А: вскрытие трупов. Вскрытие не даёт никакой информации, строение тела высших до сих пор остаётся загадкой

Б: энцефалограмма. Показывает наличие каких-то процессов в механизме животного, но определить по этим процессам мыслительную деятельность невозможно.

В: тесты, направленные на определение у животного сознания. Широко известен тест Ай-Пи: с его помощью можно узнать, кем является неизвестный собеседник: животным или человеком.

Мы ни в коей мере не пытались поставить точку в вопросе о сознании животного. Мы просто продолжали исследования наших предшественников. Точка поставилась сама собой. Здесь мы приводим небольшой отрывок из наших работ, призванных определить у животного наличие сознания.

Добрый день.

З-здрассте. (Здравствуйте – искажённое)

Садитесь.

С-спасибо.

Разрешите задать вам несколько вопросов.

Ага… п-пожалуйста. А можно я потом мужу позвоню, а то волнуется…

РАСШИФРОВЫВАЕТСЯ, ПОДОЖДИТЕ

(расшифр – согласие)

Чему равен квадрат гипотенузы?

Ой, ну что вы так, сразу…

(нет ответа)

Отвечайте: чему равен квадрат гипотенузы?

А можно я мужу позвоню?

(нет ответа)

Отвечайте.

Ой, ну или хоть в книжке в какой…

(нет ответа)

Отвечайте.

Не знаю.

Какой период полураспада имеет плутоний?

Слушайте, никогда не думала…

(нет ответа)

Какой период полураспада имеет плутоний?

Не знаю.

Чем вы занимаетесь?

Да ничем…

(заведомо ложная информация)

…я это… в универ пойти хотела…

(универ искаж – университет)

…а тут вся эта заварушка началась…

Что началось?

Ну… это… самое…

(нет информации)

А Колька сказал, пошли в сопротивление…

(Колька искаж – Николай)

…меня отпускать не хотели, мама даже в доме запирала… я сбежала к Кольке… мы там вообще по каким-то канализациям жили… эти все, кто в городе остался, в рабство пошли, дебилы…

(неизвестное слово)

…попёрлись на сытую жизнь… чтобы в компах разъёмы втыкать…

(комп искаж – человек)

А потом компы сами наловчились разъёмы втыкать…

Поясните фразу.

Ага… научились… и всё… и всех под корень…

Поясните фразу.

Да что тут пояснять, самих бы вас так всех…

(неизвестные слова).

Решите задачу. Из пункта А вылетает воздушный шар, летит со скоростью пять километров в час на север три часа, потом летит на восток со скоростью десять километров в час полчаса. На каком расстоянии от пункта А находится шар?

А… а можно ещё раз?

(нет ответа)

Отвечайте.

Не знаю. А вы меня отпустите?

Не располагаем информацией.

А то у меня ребёнок один, понимаете, меня ваши эти схватили…

(ничего не значащая информация)

Вам предлагается шахматная партия.

Ой, я последний раз в шахматы…

Ваш ход.

Да я в этих шахматах как свинья в апельсинах…

(абсурдная информация)

Ваш ход.

Слушайте, а как конь ходит?

(запись шахматной партии)

Вы проиграли.

Ну… я говорила, я в шахматах этих… а можно я мужу позвоню, он волнуется…

Путём простейшего теста было установлено отсутствие у высших животных даже проблесков сознания. Таким образом, истребление животных является экономически оправданным, поскольку ценности для цивилизации они не представляют.

2013 г.

Древняя жуть

Да, господин следователь.

Нет, господин следователь.

Не знаю, господин следователь…

Да что я вообще про неё знаю… ничего не знаю. Люся её звали. Ну да, Люся. Кого её? Не знаю.

Что? Андрея знаю. Хорошо знаю. И Таньку знал. они у нас в инкубаторе работали оба. Что? Да нет, странностей никаких за ними не было. Люди как люди. Работают. Андрей ещё машинами увлекался, у него два флаера были, и челнок космический. Он его по дешёвке… А? Всё, молчу, молчу…

Да ничего за ними такого не наблюдалось. Это потом уже… когда потом… ну да, лет шестьдесят назад. Как сейчас помню. Да такое разве забудешь? Захожу в лабораторию, они рядом стоят, Андрей с Танькой… и друг друга кусают.

Как кусают… вот так, зубами. Вцепились друг другу в зубы и стоят. Я им говорю, вы чего, вообще уже ку-ку? Они смутились, за работу взялись как ни в чём не бывало… Потом я за ними частенько наблюдал, как кусают друг друга.

А? зачем доносить, куда доносить… мало ли кто кого кусает, мало ли какие чудачества… если так рассуждать, это нас всех в дурку надо. Вон, Илья из восьмого отдела у себя в кабинете канареек развёл не меряно… и ладно бы дома, а то на работе. И что его теперь, в дурдом сдавать? Или вот, Эльза, есть у нас такая, так она какую-то программу выискала, там на экране реальность нарисованная, колдуны, драконы, замки, и драконов убивать надо. Тоже ведь мозги набекрень иметь надо, чтобы вот так над колдунами-драконами сидеть. А тут… мало ли…

А? Да, вместе они жили. То есть, сначала раздельно, а потом Танька к Андрею переехала. Как их ни увижу, они всё рядышком держатся. Ну, это тоже дело нормальное. Вон у нас Виктор с Олегом не разлей вода, то на Красное море, то на Чёрное, то с аквалангом ныряют, то на Эверест… не-ет, на Эверест без акваланга. Не знаю. Или вон, Жанна с Иркой тоже всё парочкой держатся, я их даже путаю…

Так что это нормальное дело, когда вместе… зря вы так. А? Да откуда же я знаю, что они в доме делали, я за ними наблюдал разве…

Что дальше было… да много что было, всего не упомнишь… Вы извините, я две тысячи лет на свете живу, может, уже где что забывать начал. Да нет, память у меня хорошая. Просто столько уже всего случилось за эти две тыщи лет, уже я сегодняшний не помню, какой был раньше. У вас тоже такое? У всех? Ну вот видите…

Потом Танька редко появляться стала. Ну это тоже бывает, нет такого закона, сколько и когда надо на люди выходить. Я одного знаю, он триста лет на улице не был, он виртуальные реальности для дальних перелётов разрабатывает, некогда, говорит, по улицам шариться…

Потом Танька заболела. Да, вы не ослышались, заболела. Нет, не ногу сломала. Тут другое. Как-то прихожу к ним, она над раковиной стоит, её выворачивает наизнанку. Я испугался, что случилось, я же всё-таки врач… она отпирается, отнекивается, да ничего, ну съела не то что-то, бывает… Только я не знаю, как у нас можно что-то не то съесть, разве что специально отравы какой выпить… и лицо у неё было… ну как сказать… я такие отёки только на картинках в учебниках видел, где про болезни всякие написано…

А потом я такое заметил…

Ну там-то я спохватился, что дело нечисто, только уже поздно было. Бывает же, когда у тебя под носом творятся всякие страсти, а когда спохватишься, самое страшное уже случилось. Вот у нас в квартале два генетика, Максим с этим китайцем, как его… ладно, молчу. Не о том речь.

Так что бывает, у тебя под носом какая-то жуть творится, а ты и не видишь. И ладно бы где, а то в нашем городке, вот где, казалось бы, ничего случиться не может. Это на работе у нас бывает: с маленькими детьми поболтаешь… ну не с такими, которые только что вывелись, а постарше… они и ноют, а почему в книжках-киношках чудеса всякие, а у нас ничего не происходит. Я им и говорю, и бога молите, что ничего не происходит, если тут ещё что произойдёт, я не выдержу. Как в тот раз, когда в инкубаторе давление… а, всё, не о том речь…

Так вот… как-то через полгода зашёл к Андрею с Танькой, уже не помню, что мне надо было… Андрей встречает, здорово, Митюш, всё при всём, Танька встречает, привет и ты, коли не шутишь…

Тут я и заметил…

Танька… Она же красавица всегда была, стройная, как тростиночка, её вывели в годы, когда мода на тощих была. А теперь Танька…

Да нет, ничего такого не было. Сверхъестественного. Чтобы как в романах ужасов, человек долгое время из дома не выходит, потом к нему приходят, а он плесенью покрылся, или весь чёрный стал, или в таракана какого превратился. Нет, ничего такого. Только Танька… как бы это сказать…

Я с ней тогда заговорил осторожно, что есть же какие-то средства… фитнес, диета… всякие сжигатели жира и всё такое… Я понимаю, такие вещи осторожно надо говорить, чтобы человека не обидеть. А то бывает, кто-нибудь вот так в депрессию завалится, из дома не выходит, целыми днями перед экраном сидит, торты жрёт, а потом результат, что на него ни одни штаны не налезают… Вот тут надо человека к жизни возвращать. Только осторожно, чтобы не обидеть.

Я думал, Танька на меня рассердится, с лестницы спустит, заорёт, думаешь, если ты скелетина, все такие должны быть. А она… только смеялась. Вот так. Я ей про фитнес, про коктейли жиросжигающие… а она смеётся.

Вот тут я неладное заподозрил. Только уже поздно было.

А ночью… Ну да, в ночь на тринадцатое. Июля. Я из их дома крики слышал. Да нет, не ругались. Нет, такие крики, как будто резали кого-то. Я такое только в ужастиках слышал. Ну да, смотрю иногда жуть всякую. Господин следователь, а вы как хотели, в инкубаторе до сизых соплей насидишься, давление выверяешь, температуру, подачу кислорода, глюкозы… Так под вечер мозги кипят, только и остаются силы врубить какую-нибудь чушь и смотреть. Хорошо ещё я не в отделе, где дети выводятся, вот где дурдом… а ведь меня и туда спихнуть хотели…

А? Нет, ночью я к ним не пошёл. Нет, полицию не вызвал. Да знаете, как-то… давненько у нас никаких преступлений не было, с тех пор, как пацаны на склад забрались, шоколада обожрались… ну, сами же себя и наказали, в больнице потом провалялись неделю. Так что у меня и в мыслях не было, что в доме у них что-то плохое. Думал, может тоже ужастики смотрят. Хотел им просигналить, вы там потише, спать мешаете… потом как-то заснул, несмотря на крики…

Наутро заглянул к ним всё-таки, так, просто… Антон открывает, бледный весь, зелёный, руки трясутся… и в крови. Да-да, господин следователь, руки у Антона в крови были. Я спросил, что за чёрт, он давай что-то врать, вот, флаер ремонтировал, порезался… Только вижу я, что порезов-то нет.

И Танька лежит в спальне. Я её окликнул, не отвечает. Антон говорит – Танька спит. Только я вижу, не спит, тут другое что-то. Не знаю, как сказать. Ну да, не дышит. Типа анабиоза какого-то… не знаю.

Да, господин следователь, а потом Танька пропала. Антон сказал, она в Париж уехала. Вот так, захожу к нему как-то, Антон на участке на своём яму землёй забрасывает, я спрашиваю, а как Танька, а он говорит – в Париж уехала. Я идиот и поверил. В Париж так в Париж. Кто же знал, что тут такое…

Это я потом уже понял… вот недавно понял. Антон её убил и на участке закопал, так, да? Скотина такая… не так? А что было? Слушайте, чесслово, не понимаю… вы тоже не понимаете? Ну да, когда все законы природы крахом идут, тут трудно что-то понять. Я вам как скажу, господин следователь, нельзя в природу вмешиваться. Страшное это дело, против природы пойти, новые законы ей навязывать. Вот у нас в инкубаторе как попробует кто нового человека вывести, ну там с жабрами, или с ай-кью выше крыши, – так ничего не получится. Или умрёт, или такое родится, что лучше бы ничего не рождалось. Ну да, потом судят франкенштейнов этих хреновых, мы уже следим, чтобы ничего такого не было… я им так говорю: хочешь новые законы природы попробовать, пробуй на себе. А других не трожь.

Так что страшное это дело, против природы пойти. Я-то знаю. А эти, Андрей с Танькой молодые ещё, глупые… вот и напридумывали чего-то…

Ну да. Потом Андрей додумался отпуск взять. Идиотище. Да что, что, мне как, по-вашему, в инкубаторе одному париться? И за инкубатором проследи, и в генетической программы машинам задай, а то и в родильное отделение иди… вот где не моё так не моё, крышку открыть, воду слить, ребёнка достать, шлепака ему дать, чипчик ему с номером… тётка там со мной эта работала, Олеся, вот у неё дело спорится, она ещё и с днём рождения каждому скажет, ещё на компе пощёлкает, имя выберет, бирочку с именем на шейку повесит, ещё и в лобик чмокнет, расти большой…

Потом как-то к Андрейке зашёл. Когда потом, не помню. Год, два… ну говорю вам, когда до двух тыщ лет доживаешь, уже годы летят только так, не успеешь оглянуться, уже сто лет как не бывало… это в детстве помню, ходил, ныл, а что, лето никогда-никогда не наступит… ладно, не о том речь…

Вот там я Люсю и увидел. Маленькая такая, ножками топает. Я Андрея спрашиваю: откуда. Он кивает, из инкубатора. Ну это тоже дело нормальное, правильно люди говорят, что за дом без детей… Вон, на соседней улице пара живёт, так у них семеро, мал-мала-меньше…

Ну да. Люся. Славная такая. Я ей игрушки носил. Болела только часто. Да, вы не ослышались. Болела. Да не говорите. Я сам в осадок выпал, когда прихожу, она с температурой лежит, кашлем захлёбывается. Первый раз такое видел, чтобы у человека иммунитета не было ко всяким там… Я даже испугался, как бы новый вирус какой не появился, новый штамм… Андрей меня давай успокаивать, да нет, это Люся у меня такая… хлипенькая.

Это я всё к чему… потом уже через пару дней на работе проболтался, вот Андрюха молодец, девчонку себе взял… на воспитание… вот тут-то и оказалось, что никакую девчонку Андрей не брал. И никакая Люся в нашем инкубаторе не выводилась.

Ну да, господин следователь. Виноват. Я виноват. Полез в архив, в списки, смотреть по всем инкубаторам, откуда Андрей свою Люсю взял. И ведь не нашёл. Не было никакой Люси.

И вы у меня спрашиваете, откуда? Я-то что знаю… не больше вас. А то и меньше. Из ниоткуда. Такая вот девочка, из ниоткуда. Вот-вот, в духе лучших романов ужасов. Когда в маленьком доме на окраине города из ниоткуда появляется нечто…

Ну да, нечто… да какой человек, что вы говорите, господин следователь, какой человек? Люди у нас откуда появляются? Правильно, из инкубатора. А эта откуда взялась? То-то же. Вот и я тоже не знаю.

Нет, почему, спрашивал я Андрея… осторожно так к нему подъезжал, что да как, ты, может, методику какую-то новую нашёл… он вроде как отпираться не стал, только ничего мне не рассказал. Ну, я понимаю, я своими разработками тоже делиться не люблю, у меня их сколько воровали. Только Андрей ещё что мне сказал… что идея у него не новая была, а старая.

Вот я тоже не понимаю.

Люся… да странная она была. Все дети как дети, а эта… то истерику закатит, не хочу, не буду, то в магазине на пол кинется, давай кулаками молотить, купи ей домик этот кукольный, и всё тут. Как сейчас помню, ночь поздняя, я у Андрейки сижу, он себе места не находит, извёлся весь, Люсе телефон обрывает, где её черти носят. Я ему тогда и сказал, а чего мучаешься, ты по чипчику её посмотри, где она…

Тут-то и обнаружилось.

Что чипчика у неё и в помине не было.

Да не говорите, господин следователь. Мне самому страшно стало. Нет, не то, чтобы я что-то против нечипированных имел… видел пару раз, люди и люди. Просто… чувство такое… что у кого чипа нет, тот как бы и не человек вовсе…

Да она и есть не человек. Вот откуда она взялась, откуда? Андрей про древние методы говорил, я читал что-то в Сети… как там алхимики делали, возьмите пустую тыкву, наполните кровью молодого быка, поставьте в тёмное место, и через двадцать один день из тыквы выбежит гомункул… Или там возьмите руку мертвеца…

Ну да, господин следователь. Я тоже понимаю, что всё это чушь полная. Но откуда-то же, чёрт возьми, взялась эта Люся, так ведь? Вот чувствую, что тут дьявольщинкой какой-то попахивает…

Да как не дьявольщинкой… это когда было, Люське тогда лет семнадцать было, когда один парень другого ножом заколол. Это в нашем-то городке, где ничего случиться не может, и дети ходят, ноют, почему в книжках-киношках всё так интересно, а у нас…

Люся-то тут при чём? А вот при том. Парня допрашивали, зачем он это сделал, он сказал – из-за Люськи.

Вот так. Да я тоже не понимаю. подговорила она его, что ли, парня того убить… Да и чёрт пойми, зачем, вроде бы ничего плохого ей этот пацан не сделал, наоборот, цветы носил, подарки всякие… оба они ей цветы-подарки носили, и на тебе…

А потом ещё один какой-то пацан из окна выбросился. Трёхсотый этаж. В предсмертной записке написал, в моей смерти прошу винить Люсю. Да вот я тоже не понимаю, как и почему, как можно человека заставить и окна прыгнуть.

Да никто её не любил. Странная она. Всё-то ей надо было высветиться, выпендриться, чтобы она царица-богиня, а остальные все в тени были…

Андрей? А что Андрей, не знаю я, что Андрей… помню, сильно она с ним повздорила, из дома ушла, дверью хлопнула. А Андрей на следующий день дрянью какой-то из лаборатории траванулся.

А? Ну, не знаю, какое тут совпадение. Это проще всего все проблемы объяснить совпадением. Только что-то эта Люська с людьми делала… а как вы объясните, в мае на кинопробы в массовку пришла, а в августе ей уже главную роль выдали…

Странная она была… вроде бы и не красавица, ну никак её красавицей не назовёшь… лицо у неё было кривое. Вот это помню. Одна скула чуть больше другой, лоб тоже как-то наперекосяк… первый раз вижу, чтобы у человека такое лицо было…

А? Что я думаю? Да ничего я не думаю. Думаю, нельзя в природу лезть, вот что я думаю. Нельзя в законы природы вмешиваться. Пусть всё идёт как идёт, из кислот гены лепятся, сворачиваются в хромосомы, клетки делятся, зародыш кладём в инкубатор, потом вынимаем, шлепака дадим, с днём рождения, бирочку с именем повесим, чипчик… Первый раз в первый класс. Профориентация. Потом кто на земле останется, кто к новым землям… Вот и пусть всё идёт, как идёт. А какие-то новые пути искать, это себе дороже будет. Это от лукавого. Нет, так-то я против эксперимента ничего не имею, но когда это всё на человеке делается… нельзя так.

Да нет, редко я с ней виделся. После того случая. Да я даже не знаю, как вам сказать. Вы не поймёте, господин следователь. То есть, так-то ничего страшного не было, а на душе жуть такая… будто и правда в какие-то дьявольские козни заглянул, по ту сторону пространства и времени…

Праздник какой-то был, как сейчас помню… Ну да, День Объединения. Все флаги в гости к нам. Всё такое. Я тогда выпил чуток лишнего… не-е, не на работе, на работе в жизни бы себе не позволил, в тот день не моя смена была, а я выходной…

И тут Люська… случайно мне в парке встретилась. Ну то есть, это выглядело как случайно, а то, может, и не случайно. Я так подумываю, она меня нарочно подкарауливала. Привет-привет, ещё с ней маленько хлебнули… она меня к себе затащила, у неё там в доме как на том свете…

А потом она меня укусила. Да, господин следователь, вы не ослышались. Укусила. В лицо. Вот я тоже подумал, сумасшедшая. Вот так подошла, и впилась мне в губы… ртом. Я стараюсь вида не показать, ну знаете же, с сумасшедшими аккуратно надо… соглашаться со всем. Ну конечно же, вы Наполеон… Стою спокойно, смотрю на неё, спрашиваю, и что вы этим хотите сказать?

А она на мне стала одежду расстёгивать… и кусает, кусает… в шею, в плечи, в губы… да нет, господин следователь, в том-то и дело, что не страшно… сладко так было… вот такое же чувство, когда на флаере разгонишься высоко в небе…

Вот тут-то я и вспомнил. Всё вспомнил. Как Андрей с Танькой друг друга в губы кусали. Как я потом к ним зашёл, увидел Таньку… что с ней стало. Она же красавица была… раньше. Я ещё думал, как она себя запустила… фитнес ей какой-то впаривал, а она смеялась. Как потом я слышал крики из дома. Даже не крики, это был какой-то звериный рык. Рёв… Как потом Танька пропала. Я уже тогда почувствовал, что всё не так просто, что Андрей её убил и закопал…

И вот теперь Люся меня кусает. В лицо. Я прямо опешил, ты что, говорю, хочешь, чтобы с тобой, как с Танькой было? Она говорит: хочу.

Да нет, не страшно было, тут другое что-то. И сладко, и трепетно так на душе, и жуть такая… оттолкнул я её, уже не помню, как из дома выбежал. Она мне ещё вслед кричала, что меня ненавидит.

Я что думаю, господин следователь… а что тут думать. Нет, про пустые тыквы и гомункулов, это ерунда, конечно, полная. Танька с Андреем другое что-то использовали, чтобы это существо сотворить. Древний какой-то метод. Древний, как мир. Мне даже кажется, этот метод ещё до человека появился. Откуда-то оттуда… из глубины веков. Когда ещё нас не было… Я так раньше тоже в эти бредни не верил… только получается, правда всё это…что правда… не знаю…

Так что больше мы с ней не встречались особенно. Ну разве что так, в толпе… она ещё делала вид, что меня не узнаёт. Ну да ладно, обиженные тоже нужны, бочка с водой стоит, должен же её кто-то возить. Это я так. Шучу.

Ну да, пару недель назад ко мне пришла. Я её даже не узнал. Всё-таки пятьдесят лет прошло. Да знаю я, господин следователь, что за пятьдесят лет люди не меняются, и вообще для меня эти полвека как один миг пролетают.

А вот не узнал. Изменилась не то слово. Я как посмотрел, сразу понял, больна. Нет, не как Танька… там другое что-то.

Я её увидел, и как оборвалось в душе что-то. всё вспомнил. Всё, как вчера, как она меня к себе затащила, в лицо кусала… чувство такое… не знаю, как сказать. Не передать.

А она говорит, прощаться пришла. Я её не понял, говорю, давным-давно всё простил, если вы передо мной в чём виноваты были.

А она сказала, что мы больше не увидимся. Никогда. Я думал, она к другим землям отправляется. Счастливого пути, говорю, только вы бы здоровье своё подправили сначала, а то как-то плохо выглядите… извините, конечно. У вас сбой какой-то генетический, вы в каком инкубаторе созданы?

А она смотрит на меня и смеётся. Тут я и вспомнил, что ни из какого она не из инкубатора… и вообще не поймёшь, откуда.

Да, господин следователь.

Нет, господин следователь.

Не знаю, господин следователь.

Зачем пришёл? Да говорю, сам не знаю. Как торкнуло что-то к ней прийти. Просто… захотел её увидеть. Не знаю, почему. Так. Не знаю. Не могу без неё. Как вспомню, как она меня в губы кусала… теперь понимаю, почему парни из-за неё друг друга резали, и из окон бросались…

Это не объяснить. Сила какая-то. Страшная сила. Древняя сила. Древняя, как мир. Откуда-то из тех времён, когда миром правили демоны. Теперь понимаю, всё это не такие уж и сказки…

Пришёл сюда, а она вот… Вас вызвал. А скажите, что с ней, она в анабиозе? А то я даром, что врач, определить не могу. Она же говорила, что прощаться приходила… я так понял, улетать собиралась…

А? К-как? П-почему? Что, убил её кто-то? А… т-тогда п-почему? Какой рак? Я, конечно, с пивком люблю, но как-то не к месту сейчас, человек умер, а мы тут будем… К-как? П-почему? У неё что, иммунитета не было? Как, гены все поистрепались? Ей что, бессмертие не привили? А… а, ну да… она же… не чело… не из инкубатора…

Охренеть, не встать… Вот оно что бывает, когда в природу вмешиваешься. Говорил я Андрейке, не лезь не в своё дело, как природой заведено, так и будет… нет, я не против прогресса, я и сам люблю что-нибудь новенькое сварганить… но всему есть предел какой-то. есть какие-то грани, которые переступать нельзя, а то вот так вот оно и будет… А Таньку, говорите, в саду он закопал? Ну-ну… Знал же я, что добром не кончится… как чуял. И вот на тебе… устроили… как только ещё дьявола не вызвали… а то, может, и вызвали, может, дьявол, это тоже не выдумки… нет, против заведённого порядка идти нельзя, а то на тебе…

2013 г.

Дальше не придумали

В центре нашего мира был мегаполис, высотки которого начинались на земле, а заканчивались на небе. Да так, что было непонятно, откуда их начинали строить, с неба или с земли.

В мегаполисе жили супергерои и суперзлодеи, и мировое правительство. Никто никогда его не видел, но все знали, что оно есть.

Дальше за мегаполисом расстилались холмы, по которым были разбросаны маленькие, ничем не примечательные городки. В городках время от времени что-то происходило: нападали пришельцы, выходили из могил вампиры или просыпалось древнее божество, уснувшее ещё во времена трицератопсов.

За холмами расстилались леса, в которых жили эльфы и лешие, духи и демоны.

Дальше находились неведомые земли, где таились несметные сокровища и неведомые опасности. Немало смельчаков уходили туда, немногие возвращались оттуда.

Дальше расстилалась степь. А за степью ничего не было. Там демиург наш мир ещё не придумал, ему и в голову не пришло, что кто-то может достигнуть таких далей.

2013 г.

По поводу самолёта

– К вам там… по поводу самолёта.

Перевожу дух. Почему ни раньше, ни позже. Русским же по белому говорил, до часу дня меня нет. Нет меня. а вы попробуйте до четырёх утра куролесить, а потом ещё от подушки себя отодрать раньше часу… не пробовали? Повезло.

До часу… а кто виноват, что Кардашова только на тусовках и выловишь, а если б я его не выловил, чёрта с два он бы мне что подписал… тут такие бабки крутятся, вам и не…

– К вам… по поводу самолёта…

А, ну да. Ни раньше, ни позже. Как нарочно, с-суки, под дверью караулили, ага, Костик вернулся, айда, ребята, нервы ему пощекочем…

Обречённо смотрю на девушку, как её звать хоть… прислугу по сто раз на дню меняю, уже как зовут, не помню…

– Сплю я… не вишь, сплю…

Она кивает. Она видит, сплю я. Первый раз видит, чтобы спали, стоя посреди коридора. Ну, выбрался из кровати отлить, не под себя же делать, так что теперь, ко мне со всех сторон с контрактами бежать, купи-продай, купи-продай?

Интересно, что бы Кардашов на моём месте сделал…

Да что бы сделал, послал бы всех…

– Сказать им… чтобы подождали?

Перевожу дух. Птица-то важная, кто там пришёл самолёт покупать… Ещё скажет потом эта птица, что я с ней не дружу, зерно клевать у меня с рук перестанет, а с важными птицами не дружить, это пиши пропало…

– А… счас, дай хоть полчасика я в товарный вид себя приведу… что так сразу-то… Нападение, блин, в восемь часов утра… вероломное…

Умоляюще смотрю на девочку, она сочувственно кивает, молодчинка, всё поняла.

– Займи его там… приватной беседой… или нет, приватной, это другое что…

Уползаю в спальню, пол прыгает из-под ног, стоять, с-сука…

Это что за чёрт…

Рехнулся я, что ли…

Похоже на то. Белая горячка. Сидит посреди гостиной бабка сто лет в обед, ковёр песком посыпает, который с неё сыплется.

Разеваю рот, чтобы сказать, что посторонних сюда не приглашал, благотворительностью не занимаюсь, и вообще…

– З-здрассте… как вас по батюшке-то, Евген Евгеныч? – шамкает бабка, – утречка доброго, а я Вера Николавна буду, баба Вера…

Протягивает мне высушенную ручонку. Как бы потактичнее объяснить, что безнадёжно больным не помогаю, прибавки к пенсии не даю…

– Ген Геныч, я тут про самолёт слыхала…

Вздрагиваю.

– Так я у вас его купить хочу.

Ёкает сердце, так и вертится на языке: хотеть не вредно.

– Это… всё, что вы хотели сказать? – думаю, как бы потактичнее спровадить полоумную, – Люсенька… или как там тебя… проводи гостью…

– Да вы не поняли… я же самолёт купить хочу. Вы продаёте, я купить хочу.

Смотрю на замызганное платьишко, на калоши, которые каши просят, перевожу дух.

– Вы… вы хоть знаете, сколько он стоит?

– А вы вроде как в энтом Интернете писали, за два мильона продаёте, – кивает старушонка.

– Два миллиона сто… Ну ладно, могу за два.

– Так вот, Ген Геныч… мильон восемьсот у меня имеется, остальное завтра занесу…

Пол качается под ногами, стоять, падла…

– Деньги… вперёд.

Переглядываемся с Люсенькой, или как её там. Кто из нас сошёл с ума.

Бабулька распахивает авоську, помню такие, цветастые, из далёкого детства, прабабка с такой на базар ходила, я всё радовался, может, леденцов принесёт…

Из детства…

Сейчас как будто не со мной это было…

Вот чёрт…

Оторопело смотрю на пачки банкнот. Пятитысячники, пятитысячники, хитро поглядывает на меня с бумажек основатель Астрахани, или кто там изображён…

– Вот… считайте. В пачке по двадцать штук, итого сто тысяч. Вот, пятьсот… миллион…

Так и вертится на языке, где она их украла…

– Вы не бойтесь, не украла… квартиру продала, честь по чести всё…

Киваю. Чувствую, что теряю дар речи.

– …у меня у одной квартира осталась… продала…

Снова киваю. Вымученно. Сейчас бы похмелиться чем-нибудь, только перед бабкой как-то неудобно…

– Самолёт-то можно взглянуть?

– Вы… лётчица?

– Да где мне, всю жизнь в пекарне… это Илья у нас лётчик…

– Ну что… – парень в белом халате обречённо смотрит на меня, – у меня… плохие новости…

Киваю. Сам знаю, что плохие новости. Сюда шёл, надеялся непонятно на что. На чудо какое-то. Как в красивых историях в красивых рекламах: безнадёжно больной пришёл к врачу, а врач прописал какой-нибудь чудодейственный эликсир из черепа единорога, и опухоль четвёртой стадии рассосалась сама собой…

– Не знаю я, как это лечить…

Киваю. Я тоже не знаю, как это лечить. И никто не знает.

Парень в белом халате обречённо выдёргивает из меня пару цветущих ростков. Бросает в кювету.

– Если бы вы это на земле подцепили… ещё куда ни шло… хотя и тут чёрта с два что вылечим… а это…

Делаю последнюю попытку. Отчаянную.

– Ну ладно, я… а ведь за мной и другие вот так… кто-нибудь заразится, подцепит… что, так и будете каждому говорить – неизлечимо?

– Кто подцепит-то? Мил человек, у нас что, так много народу на Плутон летает?

Смотрю на парня. Ненавижу эту самодовольную рожу. Самоуверенную. Дескать, я энное количество лет отучился, теперь всё знаю. А потом про таких и пишут, пациент умер под ножом пьяного хирурга…

Захлёбываюсь кашлем, откуда-то из лёгких выбиваются синие побеги, щекочут в носу. Вытаскиваю синюю поросль, побег тянется, тянется, с лёгким всхлипом отрывается, лёгкие взрываются болью. Мир меркнет перед глазами. Верчу в руках упругий синий побег, парень в белом отодвигается от меня в сторонку. Аг-га, струхнул, вот щас суну тебе эту дрянь за шиворот, пусть она по тебе расползётся…

– Ну, если хотите, могу устроить вас… свободная койка есть…

Вздрагиваю. Свободная койка… на хрена мне эта свободная койка… ещё бы предложили свободное место на кладбище и простыню в подарок.

– Нет… сам… сам как-нибудь…

С трудом выволакиваю себя из кресла, синяя поросль сжимает меня сильнее, чувствую, как внутри оплетает мои мышцы, скользит по костям.

Делаю шаг из кабинета, вываливаюсь вместо коридора в открытый космос…

– Как себя чувствуете?

Вкрадчивый шёпот над головой.

– А?

– Чувствуете себя как?

Белый потолок. Парень в белом халате.

– Да… ничего… терпимо…

– Сердечко как?

– А?

– Как сердечко, спрашиваю?

– Ничего… бьётся…

– Дышите как? Ну-ка…

Как дышу… сам не понимаю, как я дышу, синие поросли колышутся в лёгких…

– В-выздоравливайте, – говорит парень в белом. Усмехаюсь ему вслед. Легко сказать…

Парень перебирается к соседним кроватям, о чём-то расспрашивает лежащие на них тела. спрашивает полушёпотом, чтобы не разбудить остальных. В тесной комнате запах смерти. Даже не смерти, а того, что бывает перед смертью, что хуже самой смерти, какое-то безумное гниение заживо…

– Теснотища-то какая, ещё кроватей понаставили, – шепчет старушка на соседней постели.

– А вы думали, в сказку попали? – вторит ей нечто полусгнившее на кровати напротив.

Спрашиваю себя, почему в палате вместе и мужчины, и женщины. Тут же сам себе отвечаю. Кто-то не считает нас за людей. Кто-то уже знает, что нам нет возврата в тот мир, где люди ходят сами, без посторонней помощи. И дышат сами. И ещё много чего сами…

– Давайте, что ли, знакомиться, – говорит старушка, – Вера Николавна я…

– …главное, я до последнего не верила, что самолёт падает… Ну просто… ну не могло это с нами случиться, не могло. Это там, в газетах, в новостях, самолёт такой-то разбился, все погибли… А с нами и быть этого не может.

Киваю. Слушаю. В белой комнате с запахом смерти нам оставили только воспоминания. Воспоминания нельзя отобрать, переписать на внуков, оставить в завещании. Мне кажется, воспоминания переживут нас, мы уйдём, а они останутся. Да они и остаются, нет-нет, да и почувствуешь, как шевельнётся в углу комнаты чья-то память…

– …прихожу в себя, вся перемотанная, гипсом закованная, шевельнуться не могу… первым делом спрашиваю, где Андрей? А они только руками разводят. Я кричу, куда Андрея моего подевали, а кричать уже не могу, хрип один…

Киваю. Лежим в полумраке комнаты, холод собачий, натопить нормально и то не могут. Ну да, на нас экономят. Мы для них уже не люди. Ещё люди, но уже не люди.

Вот с тех пор и маюсь… полупарализованная… я уже думаю, лучше бы я тогда с ним… вместе…

Шёпот едва слышен. Здесь учишься различать тихие звуки. И даже не звуки, движение губ, даром, что самих губ не видишь. Было такое, далеко-далеко от земли, когда ещё не знаешь, что хочет сказать человек в микрофон, в динамиках тишина, и по движению губ, по каким-то флюидам понимаешь… Я ещё не знал, что от парней ничего не осталось, что эта синяя хрень сожрала их дочиста… почувствовал…

Лучше бы я тогда… с ним…

Внезапно понимаю, что надо делать. Чтобы не гнить заживо. Здесь. В тесной комнате с запахом смерти, и даже не смерти, а чего-то, что бывает перед смертью, и что хуже самой смерти…

– Вот… нашёл.

Илья тычет пальцем в экран. Ничего не вижу. Делаю вид, что вижу. Киваю.

– Продам самолёт. Год выпуска две тыщи десять. Общий налёт сто шестьдесят часов. Два миллиона сто тыщ. Торг уместен…

Почему-то я не так представлял себе этот самолёт. Да и Илья, кажется, не так его себе представлял. И все мы не так его себе представляли.

Сам не понимаю, как я добрался до самолёта. Я много чего не понимаю. как я вообще выбрался из этой богадельни, куда люди спихивают людей, с которыми не знают, что делать, и которых некуда девать. Как я вообще доехал сюда, даром, что передвигаться вообще не могу, руки превратились в какое-то подобие крыльев, ноги сплелись в какую-то пародию на хвост…

Кажется, меня побаиваются. Кто, все. Боятся, что эта хрень перекинется на них. Зря боитесь. Не перекинется, радиация, штука такая, она одного меня хрен знает во что превратила, и хватит с неё.

Только там не радиация была, там другое что-то. У нас, на Фениксе». Хрень какая-то рванула, парни как раз в цехе были, я покурить вышел, это меня и спасло. Я так думал, что спасло. Теперь понимаю, лучше бы я вместе с ними загнулся. Там. В цехе. Чем такое.

Вспоминаю, как врач разводил руками: вы мне скажите, вы там над чем работали вообще… Откуда я знаю, над чем, не знаем мы, начальство чёрта с два что скажет, да начальство, похоже, само не знает. Какая-то там степень секретности. Сиди и смотри, как эта секретность тебя чёрт знает во что превращает. Сгнивай заживо. Вякнул что-то про лечение за границей, только у виска покрутили: окстись…

Так что даже удивляюсь, что сюда добрался. И что из богадельни этой выбрался. В которую спихивают таких, как я. Чтобы не видеть. Чтобы не думать, что с нами со всеми делать…

Илья осматривает самолёт. Товар лицом, так сказать. Придирчиво хмыкает.

– Что ж вы купили-то… горе моё…

– А что так? – Вера Николаевна подслеповато щурится, – не взлетит, что ли?

– Взлететь-то взлетит… только упадёт.

– Упадёт?

– Это точно. Топливный бак повреждён. Вытечет всё в пути, разобьёмся к чертям…

Илья говорит еле слышно. Мы все говорим еле слышно. Нет сил говорить, в умирающих лёгких не осталось дыхания. Понимаем друг друга по движению губ, по движению мыслей.

– Да и приземляться я не умею… – говорит Илья, – это Лешка у нас по приземлениям спец был… а я так… экзамен сдал на троечку с минусом, да и то потому, что декану всякого поднёс…

Тишина. Нехорошая какая-то тишина. Понимаю, что не слышу стук наших сердец. Да и есть ли у нас вообще эти сердца, отстучали, отбились своё, отлюбили, отстрадали, отсжимались от горя, отразбивались…

Сидим на ящиках вокруг самолёта, кому вообще эта дурная идея пришла в голову… самолёт… ах да, Вера Николаевна… которая с ним хотела разбиться…

Меня осеняет:

– Ну а если не приземляться?

– Гхм… и куда полетим?

– А в небо. Ты, Илюха, в небе был уже, знаешь… как там и что…

– Так я на Плутоне был… на Плутон тоже как-то опускаться надо…

– Ну… ты приземляться не умеешь, а то приплутониваться, разные всё-таки вещи…

– Там мои парни остались, – говорит Илья, – Лешка, Антоха, Витёк…

– Ну видишь… глядишь, и я своего Андрея в небе встречу…

– И как вы это объясните? – спрашивает шеф.

Я бы тоже у него спросил, как он это объяснит. Я это никак объяснять не собираюсь. Совсем. Вечером уходил, всё нормально было, морг как морг, трупы все по местам, а куда они денутся…

– Ну вы когда это обнаружили? – наседает шеф.

– Да утром сегодня. Прихожу, дверь открываю, как всегда – доброе утро, дамы и господа… смотрю…

– Сколько пропали?

– Трое… три…

– Гхм… ключи ещё есть у кого-нибудь?

– Н-нет.

– Раз дверь открыта была, значит, есть. Думать надо было… думать… это мы не любим, думать, нам бы только денежки получать, за вредность, за полезность…

Молчу. Мысленно материализую в руках ружьё, выпускаю в шефа обойму.

– Организации сатанистов в городе есть? – спрашивает шеф, смотрит на меня так, будто я все их наперечёт знаю. И в них во всех участвую, как смена закончится, так бегом на кладбище: сатана, помоги мне в безмерной беде…

– Хотя бы список пропавших есть?

– Есть, – киваю, обрадованный, что хоть что-то у меня есть, – вот… Краськов Илья Игоревич, семьдесят восемь лет ему было… лётчик-космонавт…

– Ма, а вон самолёт!

– Где самолёт!?

– А вон, летит… над лесом…

– Да не вижу я там никакого самолёта… куд-да в лужу полез, тебе миллион раз объяснять надо?

– Ма, да вон же, самолёт!

– Да нет там никакого самолёта, в лужу не лезь, ком-му сказала!

– Да оставь его, Люда, играют дети…

Поднимаемся. Выше, выше. Небо давит на голову. Думал, будет хуже. Терпимо. Ловлю себя на том, что мне не так уж и плохо. Пожалуй, первый раз за всё время чувствую себя хорошо.

Оказывается, не всё я знаю про мутации. Оказывается, недооценил то, что со мной происходит. Всё не так страшно, это не смерть, неправильно врач сказал, это не смерть, это начало новой жизни. Жизни в новом теле, какое оно у меня будет, руки как крылья, хвост…

Илья выхаркивает из себя синюю поросль. Теперь не поймёшь, где Илья, где поросль, всё одно, единое целое, какой-то новый сверхорганизм…

Приём, приём… слышу! Ага, парни, слышу! Лёш, ты, что ли? Ты чего там жуёшь, ты прожуйся сначала, потом говори! А-а, это поросль…

Не понимаю. Вроде бы Илья сидит без наушников, закрыл глаза, не видит, куда ведёт самолёт, слушает что-то, как будто – собственный внутренний голос…

– Чего там? – спрашиваю.

Да парни мои… ничего они не умерли, на Плутоне обосновались… с порослью этой породнились… у них там сверхцивилизация целая, чего только не умеют… а я, идиотище, боялся…

Киваю. На Плутон так на Плутон. Один хрен приземлиться не сможем, может, хоть приплутониться получится…

Оборачиваюсь, только сейчас вижу ещё одного пассажира за спиной. Ёкает сердце, это что-то новенькое, не помню, чтобы он в самолёт заходил…

– Вы… вам что?

– А мне Веру.

Вера Николаевна оборачивается, смотрит на сидящего сзади, узнаёт и не узнаёт…

– Андрей!

– Уважаемые пассажиры, просьба пристегнуть ремни, до посадки на Плутон осталось…

…разбился самолёт Цетус, погибли все пассажиры, причина крушения – неисправность топливного бака, по предварительным данным…

2013 г.

Лампа

Лампа, конечно, та ещё сука.

Ну не сука она, конечно, а Лампа… ну, как бы это сказать…

Просто не люблю я таких. Очень не люблю. Вон она, сидит перед нами, сверкает, вся из себя, в красном платье, сидит перед чашечкой кофе, рассуждает:

– Я, девочки, знаю, что стану звездой. И если я чего-то хочу, девочки, я этого добьюсь. Я такая…

Вот я таких не люблю. Вот таких. Нет, я всё понимаю, не такие в наше время просто не выживают. Которые не светятся. Которые локтями не расталкивают. Которые глотки не рвут. Которые не заявляют с важным видом:

– Если я чего-то хочу… будет по-моему.

Вы на неё только посмотрите. Вот спросите меня, вот когда она к нам в контору пришла? А я вам скажу. Месяц назад. Начинала с фойе, где всякие посылки-подарки разбирают. А сейчас она где? Не знаете? А я вам скажу. В кабинете начальницы, вот она сейчас где.

И за какие такие заслуги?

А ни за какие. Она светится, а мы нет.

Нет, я не завидую, вы не думайте, завидовать вообще нехорошо, знаю я. Ну должна же быть какая-то справедливость, в самом-то деле. Тут десять лет в конторе пашешь, как проклятая, и с места со своего не сдвинешься. Попробуй, напиши что не так, закорючку не так поставь, так тебя отчитают, будто невесть что натворила, контору сожгла. А эта Лампа вчера в полдвенадцатого на работу припёрлась, глазоньки невинные состроила, и всё, и только что по головке её не погладили.

Ну да. Может, оно так и надо. Ты, главное, свети, и всё тебе с рук сойдёт. Только не умею я светить. Не приучена.

И Лампа, сияющая, в кабинет вваливается, пристраивается за чашечкой кофе.

– Ну что, девоньки, соскучились?

Пожимаю плечами. Так и хочется сказать: без вас не скучали.

– Что-то вы невесёлые какие-то, а? Ты гляди, на обиженных воду возят!

Сжимаю губы. Будешь тут весёлая… ты бы так, голуба, над цифрами посидела, свихнулась бы. Нет, я всё понимаю, это каждый из нас думает, что его работа самая что ни на есть важная, а остальные ничего не делают. Синдром офисного работника называется. Или я не помню, как.

И всё-таки… почему одним всё, другим ничего?

– Ой, девочки, а я на кастинге была, там в звёзды принимают. Вы прикиньте, я ещё опоздала, там очередища огромная, мне говорят, просили не занимать. Ну я же знаю, если я чего-то хочу, я этого добьюсь. Села такая в уголке, типа я просто посмотреть…

Смотрю на неё. Многозначительно. Голуба, ты что, не въехала, что ли, что нам работать надо? нет, не въехала голуба, трещит без умолку, вся из себя на своей волне. Рявкнуть бы на неё как следует: пошла вон, мешаешь, да где мне… не так воспитана, вечно всего боюсь.

– А девчонки на кастинге боятся все, а мне чего бояться, я в жизни вообще ничего не боюсь. Тут ведущий выходит, говорит – следующая! Девки сидят, шелохнуться не смеют, ну чего они телятся, чего телятся? Ну я вошла. Вот так. Они и не пикнули даже, видят, что я этого достойна…

Киваю. Пытаюсь сосредоточиться на цифрах, опять что не так напишу, меня тут прибьют к ядрёной фене. Хоть бы ты, Лампа, душу не травила, сил нет слушать. Я ведь тоже себя не к этому готовила, чтобы всю жизнь в конторе сидеть. Рисовала гравюры, замки, колдунов, драконов, видела себя художницей, видела выставки где-нибудь в Лувре, трансляции на весь мир… а не это… ты чего в отчёте напортачила, ты каким местом думаешь, а?

– …смотрю на ведущего… ну знаете, как полагается, когда куда-то приходишь, не просить, возьми-и-те меня, возьми-и-ите… а перед фактом поставить, вы меня берёте. Вот я его перед фактом поставила. Ему только и осталось сказать: вы приняты.

Смотрю на неё. То ли сдурела наша Лампа, то ли я сдурела, ничего в жизни не донимаю…

– Лампа… а ты как… на кастинг-то… ты же… не звезда…

– И чё? – Лампа фыркает мне в лицо, доедает эклер, облизывает пальцы.

Так и хочется ответить: и то. Не могу. Не приучена. А жаль. Глядишь, если бы была приучена, сейчас бы тоже… на кастинг.

– Да кого это волнует, ты сама подумай, те, кто на небесах светит, они все звёзды, что ли? Ну, пара-тройка самых больших, может, и звёзды, а остальное так…

Делает неопределённый жест рукой. Красиво затягивается сигаретой, прямо тут, в конторе, главное, попробуй кто другой закурить, сразу заорёт: опять табачищем надымили, а ей, значит, можно…

Да что сегодня со мной…

Цифры, цифры… да какие цифры, какой баланс, сбила меня Лампа с мысли, сбила. Я ведь тоже туда ходила, ещё когда, ещё лет десять назад, на какой-то кастинг, стань звездой, и всё такое… И что? И где мне, где мне-то с моей рожей звездой становиться? Звёздами-то кто становится? Правильно. Огромные газовые шары, диаметром в несколько миллионов километров. Вот они как-то вращаются, сгущаются, внутри у них начинаются какие-то термоядерные реакции, вот вам и звезда. Вот такие там и сидели на кастинге. Огромные газовые шары. Какие-то сгустки первичной материи, которая появилась в первые минуты зарождения вселенной. Организатор посмотрел на меня – вежливо, сдержанно. Сказал: мы вам позвоним.

До сих пор звонит.

А я как хотела… где мне…

– Девоньки, вы Лампу-то не видели?

Выходит начальница, оглядывает всех нас. Так, как будто это мы виноваты, что Лампа пропала. Смотрит на меня. Так, как будто это я Лампу угробила. Делать мне больше нечего, Лампу угробливать. Уграбливать. Угро…

А ведь была у меня такая мысль, была, вот в чём грешна в том грешна. Каюсь, живо представляла себе, как выходит эта Лампа вечером из конторы, как всегда меня под ручку тащит, делать мне больше нечего, с ней под ручку идти, трещит без умолку, она такая, она сякая, она растакая, лауреат всех премий, призёр всех конкурсов, а ты посмотри, какую я сумочку себе выиграла…

А я её… из браунинга… да откуда он у меня…

Мечты, мечты…

Ближе к обеду в контору заходят двое, люди в форме, допрашивают нас всех по очереди. Шуточка ли дело, Лампа пропала. Да дело не в Лампе даже, а когда кто-то пропадает, это штука серьёзная, это так оставлять нельзя.

– Когда последний раз видели Лампу? – спрашивает следователь.

– Ну вот… неделю назад, как пропала она… мы с ней домой шли.

– Шли домой… в какое это время было?

– Начало седьмого.

– Говорили о чём-нибудь?

Говорили… это называется говорили, когда Лампа трещит без умолку, а ты слушай, как дура, как она не сегодня-завтра Мадонну затмит, и иже с ними…

– Да… не помню… так… ни о чём…

– Вам не показалось её поведение… странным?

Да мне всегда её поведение казалось странным. Сколько её знаю. Когда эта фифа в контору первый раз вваливается, и с порога заявляет, а чего у вас тут скукотища такая, давайте музыку притащим…

– А потом?

– А потом она на стоянку пошла… в машину свою села… уехала…

– Что говорила на прощание?

– Хотела меня подвезти.

– А вы почему отказались?

Ненавижу я её, вот почему отказалась. Руками бы своими я её задушила, вот почему отказалась. Ещё вслед ей смотрела и думала, чтоб ты разбилась к чертям собачьим на своём джипе, вся из себя крутая… тут десять лет пашешь, холодильник себе новый купить не можешь, а она….

– Вы арестованы.

Домашний арест…

Чувство такое непривычное, когда не понимаешь, что происходит. Уж или ты дома, или ты за решёткой в темнице сырой. А то ни там ни там: вроде бы дома, и в то же время не дома…

Поди теперь докажи, что это не я её убила. А ведь хрен докажешь. Сама виновата, на кой чёрт дневник свой в ящике стола держала, где писала, как я её ненавижу, Лампу эту… Можно подумать, в конторе можно что-то утаить, слишком буквально поняла я слова начальницы в первый день работы: чувствуйте себя как дома.

Вот и чувствовала себя как дома… десять лет, пока гром не грянул…

Вроде бы всё, как всегда. Дома. Можно пить чай и смотреть телевизор. Можно выходить на три часа на улицу, слышать за спиной грозное шипение: лампу убила, и по бутикам, сука, ходит, отпускают же…

Можно.

И всё-таки уже не то.

От нечего делать включаю телевизор, окунуться бы туда с головой, забыть обо всём. Смотрю на экран, какие-то звёзды на красной дорожке, тьфу на них…

Тьфу на них…

Это ещё что за чёрт… показалось. Нет, не показалось, вот она, Лампа наша, сверкает среди звёзд, светится перед микрофоном.

– Ну… я долго шла к успеху… Знаете, много было взлётов и падений, но я руки не опускала… я же знала, что если я чего-то хочу, я непременно этого добьюсь… просто… потому что не может быть иначе.

Хватаю телефон, от волнения не могу вспомнить ничей номер.

– Алло…

Даже не знаю, кому позвонила. Неважно.

– Девки, – кричу в трубку, – Лампа нашлась!

– Ну, прежде всего, я благодарна своим родителям… тем, кто меня поддерживал… Я знала, что у меня получится.

Смотрим на экран. Очередная передача про Лампу из серии «Из жизни звёзд. Путь к славе».

– А как вам удаётся синтезировать термоядерные реакции? – спрашивает ведущий.

– Как всем, так и мне. Обыкновенно.

– Я имею в виду, что вы родились… м-м-м-м… не газовым облаком… а… Лампой.

– Лампой, – кивает Лампа, – и это не помешало мне стать звездой. Если вы чего-то хотите, вы обязательно этого добьётесь.

Кусаем губы. Смотрим. Хочется биться головой о стену: ну получилось же у Лампы, я-то почему не могу синтезировать у себя термоядерные реакции? Времени не хватает, с балансами этими запарилась… нет, не то. Сил никаких нет, домой приходишь, без сил падаешь. Это всё отговорки, отговорки, правильно Лампа говорит: кто хочет, найдёт массу причин, чтобы сделать, кто не хочет, найдёт массу отговорок, почему он не может…

Смотрим на экран. С завистью. Мы, все, кто есть в конторе. Два Компьютера, три Стола, четыре Кресла, Дартс, Жалюзи, Скрепки, Снегурочка, так у нас бумагу в офисе зовут, Принтер, Калькулятор, Корова, это год коровы был, вот она у нас на новый год пришла, гипсовая корова, поселилась…

– А ты, Ручка, чего скисла? – спрашивает Степлер, – как на похоронах, ей-богу…

– Ну, я вижу, у вас прекрасные перспективы, – улыбается бизнес-тренер, – вы говорите, картины рисуете?

– Да…

– Вот и отлично. Подыскиваете вакансию иллюстратора, сейчас в издательствах художники, как воздух, нужны…

– Да там надо, чтобы цветные картинки были…

– Так поищите единомышленников! Познакомьтесь с цветными ручками, с карандашами с цветными, с красками! Вот вам и команда наберётся. В рисовании поднатореете, через полгодика и свою студию откроете.

– Ага, я в детстве с карандашами дружила… даже в синий карандаш влюблена была. Отец, знаете, как ремнём лупил, чтобы я с карандашами не водилась…

– Уж-жасно. Но вы его не вините, его так воспитывали… он и не знал, что можно по-другому. Сам в какой-нибудь конторе всю жизнь сидел…

– Он в школе работал. Двойки ставил, – фыркаю.

– Вот видите… судьба не сложилась. Но вы должны простить его. Обязательно. Представьте его себе, скажите: я тебя прощаю, всё хорошо…

Наконец, спрашиваю, что хотела спросить уже давно:

– А скажите… как мне пробудить в себе термоядерные реакции?

– Простите?

– Термоядерные реакции…

– Не понимаю. Вы же… Ручка. Шариковая ручка.

– Ручка. Но я хочу быть звездой. Понимаете, у меня подруга одна, – фыркаю: та ещё подруга, – лампой была, звездой стала. Вот как-то же у неё получилось пробудить в себе ядерную топку…

Тренер смеётся. Не смеётся, хохочет в голос. Заливается.

– Ну вы даёте… Лампа… ой, насмешили вы меня…

– А… что с ней не так?

– Узнаете. Очень скоро. Ну а пока давайте составим бизнес-план, во-первых, разовые расходы на начало бизнеса…

Звонок среди ночи.

Что за чёрт…

А что ты хотела, голуба моя, ты думала, как пойдёшь картины писать, так все твои проблемы, как дым, улетучатся, и будет дольче вита, вилла на берегу океана, и всё такое. А тут вертишься, как проклятая, сроки поджимают, заказ не сделаем, издательство нас с потрохами слопает, а ещё выставку эту долбаную доделывать надо…

– Алло.

– Алло, Ручка, привет! Не узнала?

Ёкает сердце. Лампа. Оживают в памяти старые обиды, ненависть, снова чувствую себя никчёмной дурой в конторе, где восседает Лампа за чашкой кофе: я вам сразу скажу, девочки, я через месяц на месте начальницы буду…

– Ну. Привет.

– Ну как ты там, жива-здорова-то вообще? Как вы там в конторе своей?

– Нормально.

Как бы ей сказать-то потактичнее, что уже третью ночь не сплю, как бы послать её…

– Я чего звоню-то, ты мне можешь батарейки переслать?

– Чего?

– Батарейки, говорю, переслать можешь? Пальчиковые там, или ещё какие…

– А ты где сейчас?

– Ты чё тупая такая, где мне ещё быть, звезде, как не в космосе? Перешлёшь, говорю?

– Как я их тебе перешлю, в космосе почта России не работает?

– Ты чё тупишь-то, мозгами раскинуть не судьба…

Что-то обрывается внутри, закипает…

– Да пошла ты…

Выключаю телефон. Перевожу дух. Батарейки… батарейки… зачем?

Ёкает сердце. Прямо сжимается внутри стержень. Нет, конечно, всяких гостей я видела, но таких посетителей на выставке ещё не было.

Звёзды.

Настоящие. Те, которые светят в небе до утра. Те, у которых берут автографы. На счастье.

– День добрый, – кто-то, кажется, Вега, пожимает мне руку, – много о вас слышали… решили посмотреть…

– Для меня это большая честь.

– Взаимно.

Потревоженные карандаши, краски, суетятся по студии. Не каждый день к нам приходят звёзды.

– Красота-то какая…

– Картины как живые…

– Мы, собственно, что думаем… как вы смотрите на то, чтобы оформить декорации к фильму? Понимаете, есть у меня один сценарий…

Снова сжимается сердце. Со мной говорит Сириус. Звезда первой величины. От волнения не могу листать сценарий, спохватываюсь. Спрашиваю то, что не особенно хотелось спросить.

– А… Лампа сниматься будет?

– Кто?

– Лампа…

– Это кто?

– Не помним такую, – говорит Спика, звезда какой-то там величины.

Хочу спросить, что случилось с Лампой. Не спрашиваю.

– Координаты проверь!

– А?

– Бэ! Координаты проверь, идиотина, как в прошлый раз, занесёт тебя, куда Макар телят не гонял!

– Не занесусь.

– Смотри у меня. Плутон видишь?

– Ага, вон, точечка в небе.

– Вот и отлично, на него курс бери. Давай… если ты мне «Уллиса» разобьёшь, я тебе башку разобью.

– Да я и так себе башку разобью, если я «Уллиса» разобью, я же внутри сижу.

– Слышь, не умничай! Давай скорее…

– Товарищ капитан!

– Гусь свинье не товарищ. Ну, что у тебя там?

– Тут… лампа!

– Перегорела, что ли? Ну фиг с ней, заменим, чё как маленький-то?

– Да нет! За бортом! В открытом космосе!

– Ещё тебе чего приснилось?

– Не, я серьёзно! Настольная лампа в небе кувыркается! Погасшая!

– И что теперь, за ней полетишь? Давай к нам живо!

– А… а откуда она появилась?

– Откуда-откуда, от верблюда… чего надо, шоколада…

– …это, Лешка, бывает… когда человек один долго в челноке сидит, и только космос кругом… вот и мерещится чёрт знает что. Я пару раз ангелов видел, летали… Максим тот вообще чуть не рехнулся, сидит в челноке, тут из стены отец выходит, давай орать: говорил тебе, иди на бухгалтера, какого чёрта ты в космонавты попёрся, Гагарин хренов… Алинка та вообще чуть не рехнулась. Она дежурила, а ей мальчик явился. Маленький такой, года три. И ничего не говорит, смотрит так… стоит и смотрит.

– И чё?

– А то. Она три года назад аборт сделала, вот что. Вот ей и мерещится теперь. Я уже думаю, музыку вам какую в челнок с собой дать, или телек какой, чтоб не свихнулись… кавээн там… Дом-два…

– Тогда точно свихнёмся. В открытый космос без скафандра выбросимся.

– Ну, это я так… А то правда, невесть что мерещится. Дети убитые… мальчики кровавые в глазах… ангелы… тебе вот лампа прибредилась…

2013 г.

День А

– Что, не видать ещё?

Смотрю в небо, ставшее таким чужим. Таким неприютным. Таким злобным. Ищу что-то, что – не знаю сам. Поди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что…

– Не видать.

– Ты хорошо давай, там, смотри, звёздочки все пересчитай, все на месте, нет…

Кажется, когда министр шутит, полагается смеяться. Выжимаю из себя улыбку.

На горизонте в небо уставились востроносые ракеты. Это называется – боевая готовность номер один.

Я знаю, что по всей земле уставились в небо востроносые ракеты. Это называется – боевая готовность номер один.

И международное соглашение.

И ещё как-то там. Не знаю. Не моё дело. Моё дело – смотреть в небо, ставшее таким неприютным.

Это называется – астроном.

Вот и министр говорит, докладывает кому-то в телефон:

– Да не вопрос, тут целый астроном сидит, уж углядит как-нибудь…

Уж угляжу как-нибудь. Знать бы ещё, что углядывать.

– Они, может… невидимые какие, – говорит министр.

– Отчего же невидимые, на картинках же были… драконы, демоны, боевые роботы…

– Да хрен их знает, сегодня демоны-роботы, потом – оба-на – и невидимками перекинулись, вот так подкрадётся сзади, ка-ак хватанёт, ага-а, попа-ались!

Молчу. Чувствую, что хочется оглянуться, назад, назад, что я там увижу сзади, холодеет спина, а если… а вдруг…

Это называется – паранойя.

Я тут скоро с министром точно стану параноиком. И ещё много кем. И мы все, шесть миллиардов, тоже скоро станем параноиками.

Смотрим в небо.

Ждём чего-то, сами не знаем, чего.

Это называется – вторжение.

И ещё называется – Армагеддон.

– Ты гляди, гляди, зубищи-то какие – министр показывает на здоровенную тварь, чем-то похожую на тиранозавра, – пополам перекусит, не дрогнет.

И молчит. Ждёт, что я скажу, как будто мне есть что сказать.

– А как же он летает, у него крылышки вон какие крохотные…

– А кто те сказал, что он летает, это, может, этот… скажи, я скажу… как это в ботанике вашей… радикулит.

– Рудимент.

– Во-во…

Молчим. Смотрим. Не понимаем. Жуткие твари с головами крокодилов и телами змей, причудливые зубастые цветы, глубокие пещеры, оскалившие пасти…

– Да, не слабенький зверинец развели они у себя там, – ворчит министр.

Кажется, надо предложить ему кофе, и ещё много чего, что предлагают высоким гостям. Кажется, я даже сесть ему не предложил, он вошёл, долго смотрел на меня выжидающе, потом сам устроился в кресле.

Не умею я с министрами. Меня со звёздами учили говорить, а не с министрами, вот если бы звезда упала с неба, я бы знал, как её встретить, как поклониться, какой кофе в какой чашке предложить…

Осторожно кашляю:

– Это ещё что… я, собственно, что показать хотел…

Показываю. Города, города и города. Маленькие станции и исполинские мегаполисы, башни, до крови режущие закатное небо, космические лайнеры раскинули огромные крылья, востроносые ракеты нацелились в звёзды.

Министр фыркает, недоверчиво смотрит на фотографии.

– Это всё… там?

– Там, – киваю я.

Не уточняю, где там. Сам не знаю.

– Мне тут один тоже… гуманоидов показывал…

В словах министра слышится ехидная усмешка, вздрагиваю, как от затрещины.

– Могу оригиналы показать.

– С этого и надо было начать.

Показываю оригиналы. Ох, не хотелось мне их показывать, как будто от одного взгляда человеческого они могут рассыпаться в прах…

– П-пойдёмте.

Веду министра к сейфу, кажется, опять неправильно веду, повернулся к нему спиной, иду вперёд него, а как ещё, если его космическое величество дороги не знает… Как это читал где-то, с какой стороны кавалер должен идти от дамы, если дама не хочет идти с кавалером.

Это называется этикет.

Открываю сейф перед светлыми очами его космического величества.

– Вот.

Ох, не люблю я, когда прикасаются люди к альбомным листам, кажется, так и разлетятся они в прах от человеческой руки, драконы, призраки, огромные мегаполисы, звёздные корабли…

Жду, что скажет его космическое величество.

Его космическое величество молчит.

Это называется – нет слов.

СЕНСАЦИОННОЕ ОТКРЫТИЕ РОССИЙСКИХ УЧЁНЫХ!

…наружен челнок «Святогор», который считался пропавшим без вести с 2020 года. На борту корабля найдены останки двух пилотов, по предварительным данным один из них, Сергей Арчинский, скончался много лет назад, его тело было помещено в морозильную камеру. Второй пилот, Олег Игоренко скончался сравнительно недавно, около месяца назад.

На борту корабля российские учёные обнаружили сенсационную находку, папку с карандашными зарисовками, принадлежащую второму пилоту, Олегу Игоренко. На зарисовках пилота изображены…

– Это же теперь… война будет, – говорит повелитель всея космоса.

Быстро же пошатнулась его власть повелителя всея космоса, быстро же нашёлся в космосе кто-то, кроме нас. Слишком быстро. И хочется кричать туда, в звёздные пучины: эй, постойте, не готовы мы ещё, мы ещё маленькие, мы ещё летать толком не умеем, ну дайте нам ещё годиков сто, двести, хоть подготовимся, хоть оборону космическую выстроим, хоть… Какое там, вселенная ждать не будет, вселенная не спросит, а может, спрашивала, а мы её не слышали, мы её языка не понимаем…

И смотрит на меня министр, будто это я виноват, недоглядел в звёзды, недопосылал радиоволны, недоискал среди галактик другие миры, не договорился с космосом.

– У них же корабли вон какие… не чета нашим.

Киваю. Что тут ещё сказать. Смотрю на межзвёздные корабли, космические станции, какие-то безумные гипермегаполисы, объединившие множество планет.

Холодеют пальцы. Так в детстве бывало: играешь где-нибудь на пустыре, уверенный, что ты тут один-одинёшенек, никто тебя не видит, а потом буквально напарываешься на чей-нибудь взгляд, или парни какие-нибудь сидят на скамеечке, или тётки, или старикан какой-нибудь тебя разглядывает: это кто такой хороший-маленький, или… И всё, и только что видел себя властелином мира, и всё, пропала иллюзия, рушатся воздушные замки.

Вот только что играли на маленькой своей земле, в городки, в войнушку, в пострелушки, вздрогнули, увидели взгляд из космоса, пристальный, насмешливый взгляд: это кто тут такой хороший-маленький…

Министр включает телефон, даже странно, что при мне собирается кому-то звонить, как бы меня потом не хлопнули, как лишнего свидетеля… говорит только два слова:

– День А.

Не знаю, что такое день А. Не спрашиваю. Догадываюсь.

– Входите, не заперто, да хорош там уже стучать-то, дятел… Говорите, говорите, соколики, слушаю, что у вас там? Чего-о-о? пацаны, вы не охренели там, микросхемы по сто тыщ покупать? Пацан, ты сколько у нас работаешь? Без году неделю? Вот чувствуется, желтопёрый ты наш… Где брать-то? Ой, ну ты как маленький, ей-богу, вон, у китайцев за двадцатку купи, и хорош… прям как вчера родился, ей-богу, тебя там чему по институтам твоим учили? Звёзды считать? То-то я смотрю, ты звёзды с неба не хватаешь…

О-о-ой, трусишка зайка серенький, не долетит он! Парень, ты как вчера родился, чесслово, чему тебя учили только… отделять воду земную от воды небесной… Полетит наш Святогорушка, всё при всём будет!

Чш, стой, куд-да пошёл… Ты в отчёте что писать будешь? Что-о? В отчёте про хрень эту китайскую заикнёшься, сам потом костей своих не соберёшь… в отчёте что надо пиши, так и так, у япошек купили, космические товары по космическим ценам… всё при всём…

Чего-о? Соколик, ты-то чего боишься, тут над твоей башкой ещё знаешь сколько бошек? То-то же, если полетит, то не твоя… А разница нам с тобой в кармашек, плохо, что ли… Китаёзы ещё деньжат подбросят, что мы у них купили, плохо, что ли…

…просыпаюсь. Повелитель всея космоса, ещё моложавый, ещё не обрюзгший, остаётся там, во сне, в далёком прошлом. И я, желтопёрый, только отошедший с похмельного вручения дипломов – тоже остаюсь там, во сне многолетней давности.

Просыпаюсь окончательно, хочешь не хочешь, а вставать надо. Бывают такие дни, когда выжал из себя последние силы, и как-то надо жить дальше, и не живётся…

Сколько я уже днюю и ночую здесь, в обсерватории, сколько здесь уже днюем и ночуем мы все. Прохожу по коридору мимо бесконечной вереницы фотографий. Люди, хватавшие с неба звёзды. Имена, имена, имена. Молодые лица тех, кто ушёл навсегда. Дата рождения. Дата гибели. Или исчезновения без вести. Ордена, медали, знаки отличия. Отчизны верные сыны, и всё такое.

Несколько раз пытался их сосчитать, всякий раз сбивался, доходя до тысячи с чем-то, несколько раз хотел спросить у повелителя всея космоса, сколько их – не спрашивал.

Открываю сейф. Листаю страницы. Чудом уцелевшие. Чудом не сгоревшие, когда упал «Святогор». Странное чувство, сладкий такой ужасок в груди, так бывало в детстве: стащишь из большого взрослого шкафа большую взрослую книжку, найдёшь там что-нибудь страшное, убежишь с криком, зароешься в подушки. А потом нет-нет да и тянет тебя туда, и чем больше боишься, тем больше тянет, да точно ли у демона поросячья морда, да точно ли птичий клюв у той твари, которая пожирает людей?

Вот и здесь так же. И хочется, и колется, и в страхе смотрю на крылатых чудовищ, огромные ракеты, мегаполисы, охватившие несколько планет сразу…

Перелистываю. Лихорадочно соображаю, что будет, когда всё это от и до обрушится на нас.

Разбираю карандашные каракули, начертанные дрожащей рукой. Крылатые демоны Каммагалана снарядили боевые корабли, чтобы покорить все близлежащие земли в Галактике… Интересно, считают они нашу землю близлежащей, или нет.

Листаю. Мерзёхонько холодеют руки. Кто-то должен разобрать все эти каракули до конца, не всё же надеяться на криптографов…

Повелитель Камагаллана лелеет замыслы о мировом владычестве…

Листаю страницы, холодеет спина, вспоминаю россказни министра про невидимок, так и кажется, стоит что-то сзади, смотрит в затылок…

Рисую, чтобы не сойти с ума, говорил батя, иди в художественное, так мы же самые умные, мы же в космонавты подались. Дорисовываю всё, что недорисовал на земле, додумываю всё, что недодумал, домечтываю всё, что недомечтал.

Воды на три дня. Если о-очень сильно растянуть, то на неделю. А что будет дальше… а дальше не будет ничего. И тогда Господь создаст землю и небо…

Путаются мысли, путаются слова. Ещё раз пробовал завести двигатели, чёрта с два их завёл, дерьма китайского насовали, и радуются. В топливном отсеке…

Разбираю каракули. Не разбираются. Читаю. Не читаются. Не хотят.

Медленно, как по воздуху, поднимаюсь в обсерваторию, несу на вытянутых руках тайные знаки, переставшие быть тайными. Буквально натыкаюсь на министра, пол прыгает под ногами.

– Спал бы ещё, на ногах не держишься. Чего ты мне этих хренозавров притащил, насмотрелся я уже на жуть эту…

– Да не на жуть…

Показываю карандашные каракули, раскладываю на столе, поверх карты звёздного неба, устарела карта, пора обновлять. Сколько ни стараемся загнать вселенную в клетку координат, не получается, нет-нет да и вырвется из галактических глубин что-то неведомое…

– Вот, смотрите…

– Парень, я и нормальные-то буковки разобрать не могу, а ты мне это суёшь. Вон, там внизу целый шифровальщик сидит, ему сунь…

Читаю. Вслух.

Министр молчит.

– Так что… напрасно мы эту бучу подняли, – говорю я.

– Да не напрасно, парень… ты это, про каракули вот эти молчок, тут, знаешь, в обороне лучше перебдеть, чем недобдеть… Отчётик мне набросаешь, что нам на оборонку ещё лимонов двести надо, там, глядишь и…

В голове грохочет Большой Взрыв.

Звёзды мечутся перед глазами.

Откуда у меня в руке массивный угольник, откуда, откуда…

Бесконечная вереница погибших и без вести пропавших – на стене…

Опускаю угольник на лысоватую голову, голова взрывается кровяным большим взрывом. Жду зарождения новой вселенной, новая вселенная не появляется.

Погибшие.

Сгоревшие.

Пропавшие без вести.

…ещё лимонов двести надо…

2013 г.

Жестокая казнь

…нсационное открытие наших археологов на юге Заальпийской низменности. Нашим исследователям удалось обнаружить уникальное место жертвоприношений древних. На небольшом участке земли археологи раскопали множество темниц, в которых были заточены тысячи людей.

Исследования костной ткани (от людей остались скелеты) показали, что люди погибли в момент Страшного Суда, то есть были помещены в темницы ещё живыми. Пленники (или заключённые) содержались в нечеловеческих условиях, в огромных помещениях без окон, разделённых перегородками. Каждому пленнику полагался небольшой стол, кресло и экран. Там же в помещении археологи обнаружили остатки резервуара с водой. В столах несчастных находились предметы быта, остатки пищи.

В настоящее время археологи пытаются понять, за какие провинности люди были помещены в такие нечеловеческие условия. Исследователи предполагают, что темницы служили не для наказания (пленников слишком много), а для ритуального жертвоприношения. Людей буквально хоронили заживо за фанерными перегородками. Что примечательно, в темнице бок о бок находились как мужчины, так и женщины: то есть людей уже не считали за людей…

Что примечательно, учёные не знают божества, которому могли бы приносить такие немыслимые жертвы: история его не сохранила. Проще всего предположить, что мы имеем дело с сектой сатанистов, однако подобные гробницы расположены по всей территории города. С таким масштабом жертв мы не сталкивались даже в период правления Молоха.

В настоящее время проводится химический анализ волос умерших, уже установлено, что уровень гидроксициклометатоцина превышен в пять раз по сравнению с нормой: это значит, что люди при жизни переживали сильнейший стресс.

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Да чушь полная, нашли гробницу какую-нибудь маленькую, раздули сенсацию.

Мда-а, наши журналюги приврать любят.

Да кладбище там, поди, древнее, и всё. Как это, умершим в могилу с собой клали, чашку, ложку, стол, кресло, компьютер…

2013 г.

Персональный бог

– …а как вы считаете, за последние двадцать лет жизнь лучше стала или хуже?

– Лучше, конечно, куда лучше.

– А ваши соотечественники считают, что хуже.

– Да что они понимают, мои соотечественники… Они просто не помнят, как раньше было. Вот посмотрите, вот сейчас у каждого дома есть свой персональный бог. Мы даже не замечаем, как это удобно, а лет пять назад был один бог на квартал, а лет десять назад бог был один на весь город. Забыли уже, какие очереди стояли, в десять закрывается, за мной просили не занимать…

– Как потом радовались, что круглосуточно доступ к богу сделали…

– Вот-вот, вы меня понимаете. А соотечественники ваши хвалёные счастья своего не понимают: пришёл домой, помолился, попросил у бога всё, чего хочется, получай. Это раньше не дозвониться было, телефон занят, сеть перегружена…

– А вы помните времена, когда было всего пять богов?

– Да ну?

– Многие наши соотечественники уже не помнят то время, когда искусственные боги стали появляться, их было всего пять: в Чикаго, в Пекине, в Москве, в Лондоне и Токио. Чтобы попросить у бога помощи, нужно было заплатить около ста тысяч долларов или ждать очереди годами…

Люди уже забыли про те времена, когда был один Бог. Один на всех. До которого нельзя было дозвониться или отправить письмо по е-мейл.

Я и сам забыл об этом. Вспомнил случайно, когда перелистывал какие-то архивы, старые, как мир.

Не знаю, чего ради я пошёл искать того, старого Бога. Кажется, тогда у меня сломался мой портативный бог, а денег на нового не хватало. И я спохватился, что про старого Бога все забыли, значит, он хранится где-нибудь бесхозный, и он будет только мой.

Я пошёл искать Бога. Тут-то и началось самое интересное: я не знал, где его искать. Я запрашивал в Сети, меня перенаправляли на сайты магазинов, где предлагали богов со скидкой в связи с сезонной распродажей. Я спрашивал, где можно найти самого первого Бога – меня отправляли в Силиконовую долину, где в начале века велись первые разработки по созданию искусственного бо…

Я искал Его – в снегах Гималаев и песках Сахары, в пучинах Атлантики и в сибирских чащах. Искал и не находил. И даже когда мне достался портативный бог на распродаже, со скидкой семьдесят процентов по клубной карте (вышла новая модель, распродавали старые), я не прекратил поиски. Я прерывался только чтобы помолиться портативному богу, вымолить ужин, ночлег, чистую одежду, горячую ванну – и наутро снова пускался в путь на машине, которую тоже вымолил. Иногда я просил у бога вместо машины самолёт или батискаф, смотря где собирался искать Бога.

Сам не знаю, зачем искал. Просто… не знаю. Хотел у него попросить чего-то… сам не знаю, чего. Чего-то особенного, не машину или дом, а чего-то, чего можно попросить только у него одного, я даже не знал, что, он сам знал…

Когда грянула Катастрофа, я был где-то в джунглях Амазонки, поэтому не сразу узнал, что случилось. Когда я снова выбрался в большие города, в мире был коллапс. Волна самоубийств – по всей планете. Мир, сходящий с ума…

…кто-то говорил, что виной всему солнечные вспышки, кто-то грешил на микросхемы, что раньше японские у богов были, а теперь китайские, говнище, кто-то под страшным секретом сообщал, что внутри богов использовались какие-то кристаллы, редчайшие на земле, а теперь эти кристаллы кончились…

Факт оставался фактом: мир в одночасье остался без богов.

Стали вспоминать, как жили без богов. Ничего не вспоминалось. Люди разучились добывать железную руду и печь хлеб, шить одежду и превращать уголь в электричество.

Я заметил, что все поглядывают на меня. Искоса. Осторожно. Как будто думают, что я что-то знаю про бога, всё-таки столько лет его искал…

И мне нечего им сказать.

2013 г.

Не под тем соусом

– Голуба моя, ты чего наготовила?

Смотрю на него, ну что не так, что не так, так и хочется огрызнуться: готовь сам. Нет, так нельзя, так и будет готовить сам, и так всеми правдами и неправдами его в дом заманивала…

– Что не так… тебя кто учил миры готовить?

– Жизнь.

– Ну-у, жизнь так не учит… – он смотрит на приготовленный мною мир, фыркает, – такую преснятину разве что смерть научит готовить.

– А что? Всю жизнь у нас так в семье миры готовили…

– Жалко мне вашу семью.

Смотрит на приготовленный мною мир. Мир как мир, большой, круглый, синий, расцвеченный огнями городов…

– Ну ты бы, голуба, хоть в магазин разок зашла, хоть бы посмотрела, что там у входа продаётся…

– Ой, там ещё пахнет так…

– Вот-вот, и я про то же… слова при-пра-вы, спе-ци-и тебе незнакомы? Вон они там все по коробочкам разложены: любовь, сострадание, соперничество, мечта, отчаяние, ревность, сомнение, зависть, обман… что там ещё… дружба, верность, предательство… я тебе на что денег-то кучу давал? И накупила бы… и сготовила…

– Да это уметь надо, пропорции вымерять…

– Учись…

Сжимаю зубы. Вот что меня бесит так бесит: когда начинает жизни учить, всеми силами подчёркивает, что ему-то уже сто миллиардов веков, а ты кто такая, полтора столетия на свете живёшь…

– Ну, ну, я сам такой был, – прижимает меня к себе, большой, сильный, усеянный звёздами, – по молодости вообще готовить не умел, не знал, за что схватиться, чтобы создать землю и небо. Ты прикинь, мне мамка первый раз специи дала, ужин сготовить, так я в один мир весь коробок жадности забабахал.

– И что было? – фыркаю.

– Ну что… мир на ужин мамке пришлось готовить…

– Да нет… с миром что было?

– А что было, выбросить пришлось. Кинули его, так и вертится возле какой-то звезды… третий по счёту. Что там делается, лучше и не смотреть… ладно, давай ужинать, и такое сойдёт…

Садимся возле мира. Созерцаем его жизнь. И правда пресноват мир получился, ну да ничего, на первый раз сойдёт…

2013 г.

Ночь в доме

Наступал вечер, на дорогу ложились длинные тени, уходили за самый горизонт. Смолкали птицы в тенистых рощах, оседала полуденная пыль, уже не слышалась над бескрайним полем песенка жаворонка. Солнце уходило за холмы, смотрело на засыпающий мир единственным красным глазом. Над рекой поднималась шустрая мошкара. Сгущались сумерки.

Приходила Ночь.

Нет, не та ночь, которая приходит каждый вечер, не та ночь с полной луной или тонким месяцем, с щёлканьем соловья, с шумными ночными дождями, после которых мир как будто рождается заново. Нет, то приходила другая Ночь, которая бывает несколько раз в год, с четверга на пятницу тринадцатое.

Ещё заранее, за недели, за месяцы, смотрели в календари, качали головами, старались домой прийти пораньше. Если встречались двое на улице, говорили про природу, про погоду, а нет-нет да и умолкали, смотрели к востоку, откуда приходила Ночь.

А в четверг, двенадцатого, пораньше завершали дела. Рыбак убирал сети, ставил лодку на причал. Пастух загонял стадо в стойла. Жнецы собирали снопы и прятали серпы и косы.

Каждый спешил в свой дом.

Так повелось, что Ночь можно было переждать только в доме. Конечно, не в каком попало, а в своём собственном, чужой дом и чужой очаг тебя не убережёт и не примет. Войти в свой дом, закрыть двери на засов, повесить оберег, лечь в кровать, обязательно головой на юг. И закрыть глаза, нельзя смотреть на проходящую за окнами Ночь.

Что такое Ночь, мы не знали. Просто знали, что она есть. Как знали, что есть зима, есть осень с моросящими дождями, есть болезни, есть смерть, когда вот только вчера болтал с соседом у околицы, а сегодня он уже лежит мёртвый, рассыпался в прах, стал землёю. А на земле возле его дома проклюнулось дерево, и на этом дереве вырастет новый человек, который будет жить в доме.

Вот так же и Ночь. Никто её не видел, никто её не знал, никто не называл её по имени, я даже не помню, откуда узнал, что она – Ночь. Она просто была. Проходила по уснувшему городку, бесшумно ступала по мостовым, по просёлочным дорогам, по околицам, заглядывала в занавешенные окна.

Уходила в никуда.

Утро после Ночи выдавалось какое-то особенно живое, яркое, будто мир рождался заново. Высоко над полем заливался трелью весёлый жаворонок, гудел рожок пастуха, над лугом гудели пчёлы.

У Ильи сгорел дом.

Я когда услышал, сначала не поверил, даже не понял, как так бывает. Я вообще не знал, что дома могут гореть. Нет, конечно, знал, что нельзя ронять огонь из очага на пол, и всё такое, но как-то в мыслях не было, что дом может сгореть.

Мы собрались на главной площади, судили и рядили, что бы такого сделать для Ильи. Предложение было одно-единственное: выстроить новый дом. Правда, никто толком не знал, как строить дом, наши дома построены бесконечно давно, так давно, что мы толком не помнили, то ли мы сами их построили, то ли они были здесь всегда.

Но это полбеды. Беда в том, что был вечер четверга, солнце опускалось к холмам, ползли по земле длинные тени, календарь показывал двенадцатое сентября.

Я поражался соседям. Каждый говорил, что да-да-да, надо помочь, надо что-то делать, вот горе-то какое, бывает же… и… уходил восвояси. В конце концов, у пепелища, где раньше был дом Ильи, остался я один.

Илья сказал мне, что я могу помочь ему. Я признался, что очень рад бы помочь Илье, да только не знаю, как. Это не беда, ответил Илья, я знаю, что делать.

Мы пошли к моему дому. Мы очень спешили, солнце уже заходило. А я так и не понимал, что придумал Илья. И когда Илья поднялся на крыльцо моего дома, я тоже не понимал. Я понял только когда дверь моего дома захлопнулась у меня перед носом.

Я ещё надеялся на что-то, ещё стучал в дверь, хотя знал, что мне не откроют. Я обещал жаловаться в полицию, как будто у меня было время куда-то жаловаться.

Солнце исчезло за холмами, спустились сумерки – недобрые, непривычные. Сумерки – предвестники Ночи. Не трещали цикады, не щелкал соловей в зарослях, не светила над лесом полная луна.

Не помню, когда я увидел Ночь. Даже не увидел, просто почувствовал, что она есть. Тёмная. Бесплотная. Дикая. Опустошающая всё и вся.

Не помню, как я побежал от ночи, нёсся по мостовой, спотыкаясь и падая. Ночь не спешила за мной, ей некуда было спешить, она знала, что всё равно меня настигнет.

Она настигла меня – возле реки, как раз там река была особенно глубокая, я не мог перейти вброд. Ночь наклонилась надо мной…

…и спросила, что со мной случилось.

Вот так.

Она спросила, что со мной случилось.

Сам не знаю, что спасло меня в эту ночь. Может, сама Ночь меня и спасла. Может, настолько пресытилась за ночь человеческой кровью, что ей было неинтересно вонзать в неё клыки.

Я рассказал ночи всё, как есть. Она слушала меня терпеливо, с неожиданным интересом, не каждую ночь Ночи доводилось говорить с людьми.

Она сказала, что может мне помочь. Не знаю, как сказала, у неё не было рта, не было губ.

Но я её понял.

Наутро я пришёл к своему дому. Илья вышел на крыльцо, очень удивился, что увидел меня живым, он был уверен, что Ночь сожрала меня, как сжирала всех.

А я подошёл к Илье вплотную.

И выпустил Ночь, которая спряталась у меня за пазухой…

…через минуту мне осталось убрать от крыльца белые кости.

Люди стали сторониться меня: когда я кланялся соседям, они мне не отвечали. Никто не видел, что случилось утром возле моего дома, но люди умеют догадываться. По городку поползли слухи и шепотки. Нет, конечно, Илья сам виноват, это надо же было, в чужой дом забраться… Так что правильно его, конечно, наказали… но… Но Ночь, Ночь…

Кто-то видел, как я встречался с Ночью. Кто-то слышал, как я шептался с ней. Кто-то прознал, как я встретил с ней Старый Новый Год, он тоже выпал на пятницу.

А ближе к весне люди собрались вокруг моего дома с лопатами и вилами, и потребовали, чтобы я убирался из города.

Этого я не ожидал.

Сам не знаю, как догадался, что делать. Бывает такое, в минуты опасности сам не понимаешь, как догадываешься…

Я сказал им, что могу избавить их от Ночи. Совсем.

Они не поверили. Не поняли.

Я повторил – что могу избавить их от Ночи.

Люди посовещались. Решили дать мне шанс.

Я повелел строить дом. Большой дом, красивый дом, как все дома. Мы строили дом всем городком, и стар и млад. Сначала ничего не получалось, всё-таки давненько мы не строили дома, потом худо-бедно мы выкладывали фундамент, стены, крышу… Люди ворчали, вот ведь, одного дома ему мало, ещё себе захотел…

Я молчал.

Наступил вечер двенадцатого марта. Дом был почти готов, оставалось покрыть крышу. Горожане сказали, что крышу можно покрыть и завтра, всю неделю без дождей обещали. Я не согласился. Крышу нужно покрыть сегодня же. Сейчас же.

Солнце село, сгущались сумерки, парни, которые помогали мне, разошлись по домам. Меня звали домой, я сказал, что доделаю один скат и пойду.

Я обманул их.

Я остался. Я в спешке доделывал крышу, пока не пришла Ночь.

Когда я закончил работу, Ночь уже стояла у меня за спиной.

Я открыл дверь.

Все горожане примкнули к окнам, смотрели, как я открыл Ночи дверь, и пустил её в дом.

Каждый вечер мы желали друг другу спокойной ночи, расходились по домам. И Ночи тоже желали спокойной ночи, и она уходила в свой дом.

И уже никто не смотрел на календарь.

2013 г.

Тепло ниоткуда

Они мне нравились…

Нет, вру. Кому эти твари могут понравиться, видок у них тот ещё. Хотя, с другой стороны, видок мерзкий, а смотришь на них и оторваться не можешь, как они там барахтаются… Двигаются так смешно…

Мне было с ними интересно.

Нет, опять не то. Это в два годика интересно, подойдёшь, руку приложишь, смотришь, как они вокруг твоей руки собираются. Тепло чувствуют. Или притяжение. Или ещё что-то. неважно. Отец всегда говорил: оставь, оставь их, они думают, ты их кормить собираешься…

Так что в два годика это, может, и весело… но не в сорок два.

От скуки к ним ходила…

Да не смешите, какая скука, будто есть у нас время на скуку. На работе света белого не видишь, изгибаешь пространство под какими нужно углами, выворачиваешь наизнанку, как заказчик скажет. Не под тем углом повернёшь, получишь по первое число.

Так что, не от скуки.

Развеяться? Да нет, развеяться ходят на фракталов смотреть, вот где красота. Вот только что их три было, уже пять, семь, и снова три, и вот уже имя им – легион…

От безысходности?

От безысходности умножаются на нуль.

А я к ним ходила потому, что…

Потому, что…

Не знаю.

Просто.

Потому что придёшь, руку протянешь, а они её чувствуют. Увидеть не могут, это им надо из своего измерения выйти, чтобы увидеть. Но чувствуют. Вот так вот идут, спешат куда-то, переваливаются потихонечку, и вдруг замрут, остановятся, чуют тепло ладони, или притяжение чуют, или не знаю, что. Вот так вот замрут посреди улицы: а, что, что такое?

Я их ещё поглажу рукой, они отскакивают, как ошпаренные. Вы только никому не говорите, ладно? А то возмущаться начнут, ты их не трогай, они тоже думают, как мы… Депутаты вообще додумались, статью сочинили, вмешательство в жизнь низших измерений…

Тьфу на них…

Когда я его заметила?

Не помню…

Никогда.

Просто не обращала внимания. Мало ли кто проходит через дворик, куда я прихожу вечером… Потом как-то обратила внимание, что он приходил вчера. И позавчера. И позапозавчера. Останавливался, устраивался на простенькой сидушке, в том мире такие трёхмерные сидушки делают, чтобы прохожие могли отдохнуть на улице…

…и тоже протягивал руку, пытался прикоснуться к моей руке.

Меня даже позабавило: не боится. Не убегает, не прячется, не вскрикивает, не оборачивается испуганно. Не пытается понять, что он, собственно, почувствовал. Просто прикасается рукой.

Кто он?

Откуда я знаю… Что я вообще про них знаю, делать мне, что ли, больше нечего, про них знать… Вы вот сейчас скажите: они только для меня одной на одно лицо, или вам тоже так кажется? Я его только почему заметила, что у него над левым глазом шрамик небольшой. Ещё удивилась: почему у них шрамы не затягиваются… Потом стала замечать много среди них увечных. Странный мир, уж если там кого покалечили, тот так и останется…

Кем он был?

Не знаю. Хочется сказать: он о себе ничего не рассказывал. И это будет неправда, рассказывал, ещё как рассказывал, только я не понимала. Рисовал мне на ладони линии. Квадраты. Треугольники. Простые, двумерные, ничего умнее он придумать не мог. Я ему нарисовала на ладони простенький пентеракт, – не понял. И смешно на него смотреть, что такое площадь, понимает, объём понимает, а обхват фигуры рассчитать не может, где ему…

Он мне много что пытался объяснить про себя, рисовал мне на ладони, делал какие-то пассы в воздухе – видно, догадывался, что я его вижу, а он меня нет. Чаще всего повторялся один символ, похоже, сильно почитаемый в его мире: с одной стороны острый угол, с другой стороны два полукруга рядком. Символ какого-то божества, что за божество, не знаю. На домах я у них видела только кресты, таких знаков не видела ни разу…

Сразу хочу предупредить: вы их не бойтесь.

Сейчас пожмёте плечами и рассмеётесь: да кто же их боится, куда им до нас…

А я вот боялась. Когда он пытался меня сожрать.

До сих пор вспоминаю с каким-то непонятным содроганием. Это даже не страх, это… не знаю, что.

Расскажу по порядку… Да по какому порядку, не было у нас с ним никакого порядка, приходили каждый вечер, протягивали друг другу ладони, он чувствовал моё тепло, я чувствовала его тепло, так странно: прикоснуться не можешь, тепло чувствуешь…

Он приходил каждый вечер, показывал мне какие-то двумерные плоскости с начертанными на них знаками, изображениями чего-то там, привычного для его мира. Показывал на изображения, потом на знаки, долго, терпеливо, по многу раз. Какой-то дикарский ритуал, да у них много дикарских ритуалов, чёрт его пойми. Долго хлопал губами, может, издавал какие-то звуки, не знаю, оттуда сюда к нам звуки не доходят…

А в тот вечер… он был болен, это я сразу заметила, что он был болен, когда кровь у них приливает к лицу. Кровь у них не синяя, а не поймёшь какая, из какой-то жуткой части спектра между лиловым и оранжевым.

Долго показывал изображения, рисовал мне знаки на ладони.

А потом прижался к моей ладони губами. Будто хотел высосать из моего мира.

Нет, я знала, что он мне ничего не сделает, не сможет выбраться оттуда… преодолеть барьер. Просто… нет, мне не страшно было. Не знаю, как сказать. Просто… не по себе. Я ушла от него, не появлялась несколько дней, говорила себе, делать мне, что ли, больше нечего, хаживать туда по вечерам…

А?

Нет, не потянуло меня туда снова… просто проходила вечером мимо изгиба, за которым начинается их мир, обернулась.

Он был там. Сидел на сидушке между домами, ждал меня.

Что-то подсказало: ждал меня. Я ещё думала, обрадуется, когда я до него дотронусь. Как бы не так, он… обиделся. Долго мне выговаривал своими тайными знаками, что меня не было семь дней…

Как будто я ему обязана являться каждый вечер… как на работу, блин…

Он каким-то образом понял, что я его вижу.

А как иначе объяснить тот случай, когда он позвал меня с собой. Вот так, поманил, пойдём, пойдём…

Смешной…

Есть в них что-то от животных, да они и есть животные, там, в клетке трёх измерений… Шёл по городу, ещё оборачивался, ещё искал тепло моей руки на своём плече: ты не уходи…

А потом свернул в тёмный проулок, там много было таких, как он, что-то делали, не знаю, что. Куча переплетённых тел, и он к ним присоединился, вклинился в это сплетение. А потом из толпы вырвалось существо помельче, которое до этого было зажато в угол, и убежало.

Что-то происходило…

Ну, мало ли, что происходит… Сама не понимаю, как до меня дошло, что что-то недоброе происходит между ними. Может, дошло, когда я увидела его кровь, не внутри него кровь, а снаружи.

Я протянула руку, притянула их к себе. забавно смотреть, вот так прижимаешь к их миру ладонь, они притягиваются. Гравитация. Вы только не говорите никому, а то меня засудят за жестокое обращение с низшими мирами…

Тут-то они и разбежались во все стороны, он один остался, долго прижимал свою ладонь к моей…

Что мы про них знаем… в энциклопедии посмотрите, там про эти низшие миры написано. Вы мне только скажите: это я одна такая тупая, или вы тоже ни слова не понимаете из того, что наши физики там написали?

Там только одно понятно – переход из нашего мира в их мир невозможен. Обратное тоже верно…

Да и то неправда.

Вы только физикам нашим не говорите, что это неправда. Меньше знают, крепче спят.

Это было там, между домами, на сидушке. Когда он замер, вытянул вперёд губы. Я уже знала, что это значит, они часто ласкают друг друга губами. Они, там, кормят так друг друга, что ли… Видела я пару раз, когда он ходил со мной по ночам, вытаскивал кого-нибудь из свалки в переулке, маленького, хрупкого, потом он с этим кем-нибудь ласкался губами, то ли он кого-то кормил, то ли кто-то кормил его, не знаю…

Я прикоснулась губами к его губам. Просто так. В шутку.

Тут-то всё и случилось…

Не знаю, что.

Вы только физикам нашим не говорите… пусть думают, как в энциклопедии написано…

Что я про него знаю…

Про них, про всех…

Ничего.

Смешные. Бьются в клетке трёх измерений, тепло наше чувствуют, а нас не видят. Вот так хлопнешь кого-нибудь по груди или по лбу, посмотришь, как подскочит, он-то тебя не видит…

Вы только не говорите никому, а то я под статью попаду.

Всё депутаты наши…

И что с ним случилось, я тоже не знаю. Накануне он всё просил меня пойти с ним ночью по городу. Мне было некогда, помню, какой-то завал на работе, соврала ему, что приду, приду непременно, да-да-да…

Потом…

Не помню, что потом, говорю вам, завал был на работе, тут уже саму себя потеряешь, не то что кого-то… в ту ночь он ушёл куда-то без меня. я увидела его только где-то через сутки, когда разобралась с делами, шла по городу, мимо изгиба, за которым начинался их мир.

Он сидел в переулке, прислонившись к стене, мне ещё странным показалось, что не на сидушке сидит, они обычно на сидушках. Я к нему протягивала ладони, он мне не отвечал, от него даже тепла не чувствовала, похоже, обиделся…

И крепко обиделся.

Потому что больше не приходил. Никогда.

И вот что странно-то – как оборвалось что-то в душе. Казалось бы, вот мелочь, что там вообще в этих мирах разглядывать. А вот нет-нет, да и прихожу туда.

Жду чего-то.

Сама не знаю, чего.

А где он, не знаю, в энциклопедии не написано. Да и кто про отдельную тварь из другого мира в энциклопедии писать будет.

Там вообще всё неправда в энциклопедии этой. Вот, например, написано, выше пятого измерения ничего нет.

Может, и нет.

Только…

Было что-то такое. Это после того, как он приходить перестал. Бывает, иду по улице, нет-нет да тронет меня кто-нибудь за плечо.

Оборачиваюсь – никого нет.

Только тепло чувствую.

Завтра проверю, если кто-то невидимый тронет за плечо.

Нарисую знак.

Острый угол и два полукруга рядком.

2013 г.

Есть многое на свете…

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Смотрю на принца. Киваю. Работа у меня такая, смотреть и вежливо кивать, да, мой принц, вы совершенно правы, я вас выслушал, теперь моя очередь говорить глупости…

А глупости он говорить будет, это точно, после хорошей попойки тянет нашего принца на высокие материи. Сейчас начнёт – про то, как видел на башне тень покойного отца, отец ему, видите ли, наговорил, что его убил Клавдий…

Надо бы сказать королеве, что наследник сходит с ума… сказать… Легко сказать, как представлю себе нашего Гамлета заточённого где-нибудь в башне, как здоровенные санитары льют ему на голову холодную воду… бр-р-р… Ладно, может, всё обойдётся, перебесится, дело-то молодое… У меня когда мать умерла, тоже невесть что мерещилось, в сумерках до рассвета просыпаюсь, на полу что-то белое лежит… у меня душа в пятки, всё, думаю, мать с того света вернулась. Присмотрелся, а это кто-то пионы на похороны принёс, они и осыпались…

– Друг Горацио… тебе не кажется порой, что нами правит какая-то неведомая сила?

– Вы имеете в виду Провидение, Ваше Высочество?

– Нет, друг Горацио, я не имею в виду провидение. Что-то другое… что правит нашими мыслями и поступками, словами и делами. Что-то, что мы не замечаем… но не можем противиться его воле.

– Вы имеете в виду высшие силы?

– И не высшие силы… я чувствую, что сами высшие силы подчиняются им. Кто-то правит нами, друг Горацио. Прислушайся!

Смотрю на принца, глаза горят, волосы дыбом, нда-а, хлебнул лишнего, ничего не попишешь. Мне его маман потом голову снимет, что сынка спаиваю, да ещё вопрос, кто кого спаивает… Надо бы намекнуть, у меня печень тоже не чугунная…

– Чувствуешь? Чувствуешь, друг Горацио?

Чувствую. Как пол качается под ногами туда-сюда.

– Чувствуешь… невидимые нити, которые протянуты от нас к кому-то неведомому? Тонкие, эфирные, и в то же время очень прочные, и если кто-то захочет, чтобы ты пошёл – ты пойдёшь, захочет, чтобы ты побежал – и ты побежишь со всех ног. Я чувствовал их – не далее, как вчера, когда пронзил клинком Полония…

Вздрагиваю. Мерзенькое такое чувство на самом донышке души, как бы он тем же самым клинком не пронзил меня…

– Ты понимаешь, друг Горацио, кто-то как будто двигал моими руками, кто-то как будто заставил меня выхватить клинок и пронзить ковёр. И ты знаешь, друг Горацио… это не я воскликнул – что, крыса? Ставлю золотой – мертва! Кто-то надо мной крикнул эти слова… кто-то…

Киваю. Так все убийцы говорят. На всех судах. Дескать, кто-то водил моей рукой, кто-то гнал меня на преступление. Ей-богу, не хотел хозяйку убивать, только золотишко взять хотел, а потом как замкнуло в голове что-то: иди, убей хозяйку, иди в спальню… И судья смеётся: а пойти надраться в кабаке тебе тоже голос свыше насоветовал? Да не говорите, господин судья, я же в жизни в рот ни капли не беру, а тут всё голос проклятый, так и звучит: выпей, выпей…

Только тут другое. Что-то не похоже, чтобы принц наш оправдывался. Я же его знаю, принц наш человек беззлобный, мухи не обидит, сам про себя говорил, печень голубиная, нет желчи… А тут как подменили его, глаза горят, того и гляди ещё кого-нибудь клинком проткнёт…

Вот так, говорят, и сходят с ума… Тётушка у меня также… Ладно, не о том речь…

– А потом, друг Горацио… я прямо-таки почувствовал на своих руках оковы… даже не оковы, а какие-то нити, выходящие из моих рук, нити, которые тянули меня куда-то… прочь, прочь от того места, где я убил Полония…

Киваю. Если человек сходит с ума, лучше кивать и со всем соглашаться. Ну конечно, вы – Наполеон. Наполеон… это ещё что такое… откуда это словечко всплыло, на-поле-он…

– Конечно… всякое бывает, – говорю примирительно, – и в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей философии… вам нужно выспаться, Ваше Высочество…

– Ты уверен, что это говоришь ты, друг Горацио, а не кто-то твоими устами?

– М-м-м… всё может быть. Не исключено.

– Друг Горацио… – принц наклоняется ко мне, пошатывается на стуле, – пообещай мне… что будешь… моим союзником в борьбе с этим… неведомым… что властвует нами…

– Обещаю. Всенепременнейше…

Теперь, главное, дотащить его высочество до постели, при этом лучше не попадаться на глаза королеве, а то выгонят меня из дворца в два счёта… Волоку принца в покои, Боже, дай мне сил, принц у нас, конечно, худенький, только меня бы самого кто-нибудь дотащил, на ногах не держусь…

Бросаю обмякшее тело на постель. Смотрю на бледные руки, так, на всякий случай. Ничего тут нет, что он бредит, ничего тут…

Чёрт…

Не к ночи будь помянут…

Вижу уходящие от рук принца длинные нити. Тонкие-тонкие, еле видны. И от головы. И от ступней…

Приглядываюсь…

Нет, ничего нет. Темнота ночи сыграла со мной злую шутку.

Выхожу из покоев, держусь ровно, даже сам себе удивляюсь, какой молодец, вроде бы выхлестал полбутылки бургундского, а ничего, держусь ровнёхонько, хоть сейчас на парад. Понять бы ещё, почему пол и стены приплясывают и ходят ходуном, пол бросается мне на грудь, стоять, с-сучье отродье…

Ищу свою комнатёнку, которая от меня убегает. Что за чёрт, ещё час назад в зале было три двери, в сад, в королевские покои, в кухню, чего ради дверей стало не меньше пятидесяти… имя им легион… Надо намекнуть каменщикам, которые строили, что число дверей должно быть постоянным, а не так, что сегодня три, завтра десять, послезавтра пятьдесят. Вхожу в дверь, дверь убегает от меня, впечатываюсь в стену. Тпру, стоять, падла…

Бреду куда-то, сам не знаю, куда, вот моя дверь, вроде бы моя, ну да, моя серая была, а эта зеленоватая, ну да какая разница, и замок на ней кто-то поменял, и доски поперёк были, а эти вдоль… ну да ничего…

Вхожу… а что это старуха черница делает в моей комнате… нет, шалишь, бабка, устарела… что это она творит…

Не сразу понимаю, что вижу. Черница сидит над восковой куклой, шепчет что-то… молится… не похоже. До меня не сразу доходит, что я слышу, это же Патер Ностер задом наперёд…

Чёрт…

Вот уж действительно, чёрт…

Черница вонзает в голову куклы острую иглу с крохотной бумажкой. Хочу броситься на старуху, броситься не получается, падаю, лечу кувырком, стража, стража, ай-й-й, насилуют, да ты на себя посмотри, кто ж на такую позарится…

– Вот, Ваше Высочество…

Протягиваю принцу восковую куклу, интересно, признает он в ней себя… Признал, бормочет что-то: вылитый я, и верно, к крошечному камзолу черница прикрепила даже крошечную шпагу из лучины…

– А вот чем черница пыталась пронзить вашу голову, ваше высочество.

Показываю иголку с нанизанной на ней бумажкой.

– Что там, Горацио?

– Всего одно слово, ваше высочество. Слово, которым черница хотела покарать вас. Слово – безумие.

Принц недоверчиво смотрит на фигурку.

– Черницу казнят в полдень, Ваше Высочество. Можете не сомневаться, вам больше ничего не угрожает.

Принц недоверчиво кладёт восковое изваяние в шкатулку, закрывает на ключ. Горацио говорит ещё что-то, как всегда, трещит без умолку, кто его вообще навязал принцу, мать, не иначе… а ничего парень, не промах, ловко он разыскал черницу, не зря пьёт вино и ест рябчиков в королевских покоях…

И всё-таки…

И всё-таки не уходит мерзёхонькое чувство, что кто-то стоит за спиной принца, кто-то движет его руками, кто-то говорит его голосом. Кто-то… принц то и дело отряхивает руки, пытается освободиться от невидимых пут.

Нет, вроде бы ничего…

Показалось…

Приближённые во дворце то и дело смотрят на свои руки, Клавдий проверяет запястья, Розенкранц и Гильденстерн ощупывают головы: не тянется ли что-нибудь из затылков… нет, ничего. Показалось. Померещилось… Это всё принц с ума сходит и других туда же…

Кукловоды берутся за крестовины, тянут за нитки Гамлета, Офелию, Клавдия… распутывают нити у королевы, у Горацио нитка оборвалась, спешно подвязывают…

Поднимается занавес

Сцена Пятая. Эльсинор. Зала в замке. Входят Королева, Горацио и Первый Дворянин…

2013 г.

Дом на холме

До дома на холме осталось полдня пути. Не больше.

Впрочем, до него и вчера оставалось полдня пути. И позавчера. И месяц назад. И два года назад тоже.

Об этом старались не думать. Здесь вообще обо всём старались не думать, так было проще. Да и думать было некогда, надо было забираться на холм.

– Игнатка, хорош машину гнать, что, всю ночь пилить будем?

Смотрю на Лешку, на то, что осталось от Лешки, красные глаза на измождённом лице…

– Не ночь, полночи. А там и доберёмся, осталось хрен да маленько…

Парни кивают. Сверяют карты, устраиваются поудобнее в машине. Только потому и согласились доехать, что за рулём я сижу, и руль выжимать мне, и дела никому нет, что у меня руки трясутся, и вообще…

И вообще…

Мерцает огоньками дом на холме. С наступлением ночи окна гаснут, остаётся только одно окно, под самой крышей, мерцает уютным светом. Если бы не это окно, давно бы уже сбились с пути, потому что карты всё врут. Мы давно знаем, что карты врут. Наверное, всегда знали. Почему парни их не выбросят, это вы у парней спросите.

Да вообще много что нужно выбросить. Того же Лешку. За руль чёрта с два сядет, только командовать хорош…

– Ждут нас там? – спрашивает Антон.

– Ждут конечно, вон, окна зажгли, – кивает Олег.

– Пироги пекут…

– Тьфу на вас, пекут, кто сейчас печёт… в ресторане в каком-нибудь заказали, и хорэ… – фыркает Лешка.

– Да хоть бы и в ресторане, я бы и то съел… сто лет маковой росинки во рту не было…

Парни соглашаются со мной, что верно, то верно. Продолжаем мечтать, как там, в доме накрыли столы, разлили вино, пироги нарезали, Игнатушка, жми на газ, без нас там всё слопают…

Жму на газ. Жигулишко фырчит, давится мотором, тонет в снегу.

– Во, блин…

– Приехали.

– Не было, блин, печали, купила баба порося…

– В России две беды…

– …всё остальное, блин, катастрофа, мать его тудыть…

Выкарабкиваемся из жигулишки, идём разгребать снег. Лешка хочет забиться поглубже машину, отсидеться, Олег выпихивает его локтем…

– Давайте гадать…

Неровный свет свечей. Кольца, накрытые платками. Песня вьюги за окном. И другая песня – в комнате, песня, древняя, как мир.

– Мышь пищит, каравай тащит, ещё попищу, ещё потащу…

Девки подхватывают:

– Слава, девы, сла-ава!

Украдкой смотрим на окна. На заснеженный лес вокруг дома. Нет-нет да и мелькнёт далеко-далеко неприметный огонёк, и не поймёшь, то ли на самом деле был огонёк, то ли показалось, померещилось…

– Кому вынется, тому сбудется, тому сбудется, не минуется – сла-а-ава-а!

Дымятся пироги на столе. Потом девчонки будут гадать, какой пирог с чем, обязательно ошибутся.

– Чьё кольцо? – Лада вынимает неприметное колечко.

– Моё, моё! – хлопочет Инга, маленькая, бойкая.

– К богатству.

Аплодисменты. То ли Ладе, то ли Инге, то ли не знаем, кому. Кто-то робко заикается, что можно бы и за стол сесть. Девки шикают, не сейчас, что, блин, все голодные такие, подождать нельзя…

И то правда. Сотни лет ждали, ещё подождём.

– Кузнец, кузнец, ты скуй мне венец…

Плавится воск.

Плачет вьюга за окнами.

– Ни фига, – шипит Антон.

Мы уже и сами видим, что ни фига. Разгребать дорогу для жигулишки себе дороже. Проще вообще взять эту семёрку многострадальную, тащить на себе. А вот интересно, если проезд запрещён, а проход нет, если люди свою машину на плечах понесут, их пропустят или нет?

О чём я вообще думаю…

– Мужики, бросай её на хрен, один чёрт не вытащим, – Олег машет руками.

Смотрим на него оторопело, как это, бросай машину, машина денег стоит, даром, что жигуль этот, жизнью убитый уже, и за полцены не продашь. Думаю, почему молчит хозяин машины, мою бы тачку так бросили, я бы не смолчал. Вспоминаю, кто из нас вообще хозяин. Вроде бы Лешка… да нет, он больше всех кудахтал, я не я, машина не моя. Или Олег… нет, не Олег… или…

Или вообще я…

Начинаю припоминать, может, и правда моя машина, а где у меня тогда от неё права, а нет прав, ничего нет, да и вообще, я должен хотя бы помнить, как я её покупал…

– Игна-ат!

Спешу за всеми. Пока суд да дело, парни уже ушли вперёд, да-а, быстро у парней всё делается, мне бы у них поучиться… Иду за остальными, дом на холме приближается.

Он давно приближается. Он приближался вчера. Позавчера. Неделю назад. Месяц назад. Десять лет назад.

Сегодня дом на холме трёхэтажный с башенкой. Это добрый знак. Есть такая примета, что большой дом на холме – к удаче, маленький – к неудаче, а уж если вообще не видно в тумане никакого дома, так, мелькает огонёк – быть беде.

Парни тоже увидели, что дом большой, оживились. Ещё бы, три недели на холме показывался то одноэтажны длинный барак, то хижина, то маленький домик, над которым столбом валил дым. А сегодня удача, большой дом. Последний раз такая удача была года два назад, тогда на вершине холма показался настоящий замок.

Ну ничего, трёхэтажный дом – тоже хорошо.

– Жа-а-анка-аа, куда тряпку задевала-а-а?

– Да воо-о-н лежи-и-ит!

– Это не та-а-а!

– Девки, хорош ора-ать!

С самого утра в доме суета, переполох, беготня, шум, крики. В кухне дымный чад. Печём пироги. Убираем дом. Сегодня должны прийти гости.

Нам никто это не сказал, мы это знаем. Просто. Почему сегодня… потому что. Сегодня. Вчера утром мы тоже говорили себе – сегодня. И позавчера утром. И позапозапозапозавчера. И год назад. И десять лет назад. И тысячу лет назад.

А гостей надо встретить по высшему разряду. А то опять Нинка орать начнёт, а-а-а, это вы гостей проворонили, ни хрена не приготовили, вот гости и не пришли. Как будто мы виноваты. Дороги все замело к чёрту, на холм не поднимешься – вот и не пришли гости.

Ну да ничего, может, завтра придут.

Или послезав…

Еле добрались до какой-то рощицы, еле-еле успели добраться, да и то, когда метель уже вовсю бушевала. Лешка пообещал, что мне бошку открутит, моя затея была путь продолжать, когда метель уже начиналась. А между прочим, затея была не моя, а Лешкина… ну да, кто вообще об этом сейчас помнит… чуть что, сразу я…

Добрались до рощицы, разбили палатки, развели костёр, кое-как укрыли его от ветра, чтобы не погас. Гори, гори ясно, чтобы не погасло.

Посмотрели на дом, сегодня дом был еле-еле виден, да даже и не дом, а крохотный огонёчек в тумане. Это было совсем дело дрянь, чтобы после хорошего дня с хорошей приметой сразу такое… как назло.

Да и ночь выдалась какая-то неспокойная: из тумана полезли огни, огни, огни, замелькали в метели. Знаете, как это бывает, когда кажется, что дом – он совсем не на вершине холма, а где-то там, у подножья, или за рекой, или ещё где. Вон и огни его горят, светятся окна, даже кажется, слышится запах горячего ужина. И поспешит путник туда, в темноту чащи.

Много кто вот так пропал. Сергей, Колька, Артур… Артура, правда, потом нашли, ну, не самого Артура, его кости. Только по браслету часов поняли, что это Артур.

На привале кинулись было рассказывать друг другу жуткие байки, кто когда в лес уходил и не возвращался. Олежка нас оборвал, хорош друг друга пугать… вы лучше про хорошее что подумайте… как домой придём, нас там ждут, столы накрывают…

Сегодня Сочельник.

Вчера тоже был Сочельник.

И позавчера был Сочельник.

И месяц назад.

И тысячу лет назад.

Накрывали столы, пекли пироги, гадали на жениха. Ждали гостей. Смотрели в тёмные окна.

Весёлые песни в доме.

Песни зимы за окнами.

Ночью я видела его в зеркале. Я каждую ночь вижу его в зеркале, это очень просто: берёшь два зеркала, ставишь напротив друг друга, чтобы получился коридор зеркал. Между зеркалами ставишь свечу.

Вот там-то можно его увидеть. Своего. Я его каждую ночь вижу, худенький такой, волосы светлые, лицо длинное. Вижу, как он идёт ко мне через снега. Или сидит у костра на привале. Он всегда разный, когда пешком, когда верхом на лошади, когда в санях, запряжённых тройкой, пару раз видела его в машине. Или на лыжах. Или ещё как.

Мне кажется, он тоже меня видит. Не знаю, почему. Почему-то.

Всегда хочется спросить у других девчонок, что они видели, пару раз спрашивала у Инги, она на меня только шикала, да разве можно такие вещи рассказывать…

Проснулся среди ночи.

Как торкнуло что-то: проснись. Костёр догорел, вот так вот и оставляй Лешку за костром смотреть, идиотище… Хотел дать пинка Лешке, передумал.

Потому что посмотрел на дом.

Мне показалось, он совсем рядом. Вообще мне всегда так казалось, на то он и дом, чтобы казаться совсем рядом, вот-вот, в двух шагах.

Пошёл к дому. Ещё спросил себя, какого чёрта делаю, рехнулся, что ли, в одиночку к дому идти. Хотел разбудить парней. Не разбудил. Почему-то показалось… что парни спугнут дом. Вот так.

Дорога на холм поднималась всё круче, уже пожалел, что пошёл один, когда идти стало легче – я понял, что добрался до вершины холма.

Я пошёл к дому…

Я пошёл к дому…

Я пошёл…

Я…

…дома не было.

Вот так. Совсем. Я ещё пытался найти дом, ещё ходил туда-сюда по тёмным рощам, пробивался через пургу…

Дома не было.

Вечная песня вьюги.

Холод вечной зимы.

Сегодня был Сочельник.

Вчера тоже был Сочельник.

И тысячу лет назад.

– Ты где был?

Парни смотрели на меня оторопело, я сам на себя смотрел оторопело. Вообще не понимал, как добрался до стоянки, проплутал в лесу, проклял всё и вся, уже думал, живым не выберусь, кто-то когда-то найдёт мои кости и по браслету часов поймёт, что я это я…

– Да… з-заплутал здесь…

– Ты осторожнее давай, так заплутаешь и не выплутаешь!

Парни смеются. Я тоже смеюсь. Хотя мне не смешно.

Хочется рассказать им про дом на холме. Про дом, которого нет.

И не рассказываю.

Как вам объяснить…

Иногда с парнями спорим, есть ли что-нибудь, кроме дома на холме. Ну там другие холмы и другие дома. Или, может, ещё что. Города там какие… тёплые моря, песчаные пляжи…

И знаем, что ничего этого нет.

А дом… по крайней мере, мы его видим. По крайней мере, есть куда идти…

Сегодня ночью он был здесь.

Так и не знаю его имени, ничего про него не знаю, знаю только, что он был здесь. Пришёл, когда его никто не ждал, пришёл не из зеркала, а так… так… Я ещё заметила, что дверь открыта, метель в дом задувает. Пошла дверь закрыть, а он в прихожей стоит.

Он. Худенький этот, у которого волосы светлые.

И девчонки тоже увидели.

Стоим, смотрим.

Трещат поленья в печи.

Свищет вьюга за окнами.

А он начал ходить по комнатам. Туда-сюда. Поднимался на этажи, дом-то у нас сегодня трёхэтажный, мы последнее время мирно жили. Это всегда так, если мирно живём, дом большой, если в ссоре, в разладе – дом крохотный становится.

Мы всё ждали, что он хоть слово скажет, хоть повернётся к нам. А он ни в какую.

Потом поняли.

Он нас не видит.

Вообще.

Вот так и ушёл. В зиму. В метель.

– Ряженый-суженый, приди ко мне, отужинай…

Поём песни.

Может, придёт…

2013 г.

Без макияжа

Сутки до события.

Я ещё подумал, что с ума сошёл. Или заблудился. Или и то и другое, вместе взятое.

Когда вернулся домой, а дома не было. Вместо моей доживающей последние дни развалюхи возвышалось что-то шикарное, небоскрёбное, поднебесное, сверкающее неоновыми огнями.

– Не скажете, это Загорская семнадцать? – спрашиваю у вахтёра возле дома.

– Она и есть, – кивает бравый старичок.

Вот этого я не ожидал услышать. Думал, пошлёт меня далеко и надолго, мил человек, какая ж тут Загорская, читать-то умеешь или не научили…

– А… п-почему?

– Дом вам новый поставили, что непонятно-то…

– Так утром уходил, ничего не было…

– А тебе чего, долгострой нужен, лет на двадцать? Чтобы в ипотеку всего себя вложил и ждал до второго пришествия? Ключ твой… от сто семнадцатой…

Поднимаюсь на этаж, ещё не верю себе, открываю дверь, ещё не верю, что откроется, быть не может, чтобы эти хоромы были мои. Сколько здесь комнат… довольны ли вы своим жильём… не знаю, я ещё не всё его обошёл… выглядываю в окно, пытаюсь узнать город. Не могу. Не наш это город, не Уральск, хоть убейте, не Уральск, такой Уральск, что любому Манхэттену даст сто очков вперёд…

Включаю телевизор, плазменный экран во всю стену, такой и включить страшно, а вдруг что-нибудь поломаю…

– …на текущий момент ликвидированы все локальные конфликты на территории нашей планеты, объявлено глобальное перемирие…

Вздрагиваю. Ну-ну. До поры, до времени. Пока магнаты на той стороне Земли не учуют нефть в очередной отдельно взятой стране, дай-то бог не в нашей…

И, тем не менее, что-то подсказывает мне, что диктор не врёт…

– …указ о повышении прожиточного минимума до тридцати тысяч, в районах Москвы и Петербурга до сорока…

Двадцать часов семь минут до события.

Наливаю кофе, вспоминаю, что забыл подогреть чайник. Телефонный звонок возвращает меня к жизни. Ненадолго.

– Лёш, привет, не узнал?

Ледяные иглы вонзаются в руки, хочется грохнуть телефон о стену.

– Я тебе квартиру не отпишу, сука, и не проси даже…

– И не прошу. Что ты, в самом деле, как неродные… пять лет вместе прожили, и коту под хвост. У тебя вечер свободный?

– А что такое?

– А то давай махнём куда-нибудь…

Ничего не понимаю. Денег, что ли, надо, привыкла у меня на шее сидеть, ножки свесив…

– Да что ты всё про деньги, про деньги… других тем нет…

Сам не знаю, зачем спускаюсь во двор, в то, что было двором. Теперь здесь какой-то понавороченный скверик, фонтан, м-мать моя, женщина, детскую площадку в кои-то веки отгрохали…

Лизка уже ждёт меня, небывалый случай, явилась вовремя… не запылилась…

– А то давай на Кумкуль с ночевой, хоть молодость вспомним…

– Дура, что ли, мне завтра на дежурство, там онкобольных, как…

– Выздоровели твои онкобольные.

Смотрю на неё, с ума сошла, что ли…

– Ну что ты на меня, как на дуру, смотришь…

Фыркаю.

– Почему как?

– Да ну тебя, будто сам не знаешь, что завтра будет?

Хочу сказать: не знаю. Не говорю. Почему-то неловко об этом говорить. Знаете, как бывает, когда в большой компании все что-то знают, а ты нет, и говорят об этом, увлечённо так, а ты стесняешься спросить, что это такое, стесняешься показаться дураком…

Вот и здесь так же. Завтра… как будто неприлично не знать, что будет завтра.

– А ты завтра не на дежурство? – спрашиваю на всякий случай.

– Да ну тебя, какое дежурство!

Ехидно смотрю на Лизку.

– Что, умирать тоже перестали, хочешь сказать, что тебе в морг не надо?

– Ну а то. Завтра же…

Киваю. Ну, конечно. Завтра же. Кто бы сомневался, завтра же. Почему-то вспоминаю:

– И не будет больше ни мора, ни глада, ни крови, ни стона, ни плача… и отрёт Бог всякую слезу с очей…

– Вот-вот… дождались…

Два часа до события. На всей планете перестают дымить фабрики, атмосфера расчищается сама собой.

Час до события. Люди выходят из новых домов на новые улицы, ищут своих знакомых-незнакомых, просят прощения за грехи вольные и невольные.

Полчаса до события. Каждый и каждая обрывает номера, ищет первую любовь.

Четверть часа до события. Дикие звери выходят из леса, ложатся у ног людей.

– И лев и ягнёнок улягутся вместе, и малое дитя поведёт их…

Лизка кивает. Смотрю на неё, как в первый раз, я уже и забыл, как смотрел на неё в первый раз…

– И увидел я новую землю и новое небо, – нараспев говорит Лизка, впивается губами в мои губы.

Не выдерживаю, спрашиваю, что давно вертелось на языке.

– А что… конец света будет?

Люди смотрят на меня, как на психа. Сам на себя смотрю, как на психа. Умолкаю.

Минута до события…

– Свет… камера… мотор…

– Так… встаньте… готовы?

– Ой, кажется, ось не поправила…

– Будете поправлять?

– Да нет… давайте…

– Снимаю!

– Ой, моргнула…

– Ну да. Давайте ещё… снимаю! Вот так… давайте ещё пару снимочков… вот так… для журнала…

– Спасибо… а снимочки когда?

– Да вот, сию минуту мы их и сделаем… отлично выглядите.

– Да я знаете, сколько готовилась… сколько косметики ушло, вам не сказать… Ну всё, теперь-то это смыть можно…

Над всей землёй зарядили ливни, дождь барабанит по раскрашенному фасаду, последнему, что осталось от призрачного города. Сучка крашеная, разругались-таки с ней вдрызг, всё про квартиру орала… квартиру я ей не отдам, пусть утрётся, блин…

ШОК! ЗВЁЗДЫ И ПЛАНЕТЫ БЕЗ МАКИЯЖА! ТАКОГО ВЫ ЕЩЁ НЕ ВИДЕЛИ!

Нашим папарацци удалось заснять пару планет Солнечной системы без макияжа – зрелище не для слабонервных. Вы думали, обложки журналов показывают вам правду?

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Ну да, чушь собачья, не может быть Земля такой уродиной. Это в фотошопе кто-то пририсовал…

Ясен пень в фотошопе, а эти вон военные базы вообще из какого-то фильма ужасов взяты, пририсованы…

И свалок таких огромных не бывает, и пятен нефти таких здоровых тоже. Нафотошопили, так хоть бы подумали, что делают…

Это они от зависти всё, Земля – настоящая супермодель, дай бог ей успехов…

2013 г.

Остался час

Чрезвычайное происшествие. Неслыханное кощунство. Сегодня в 15:30 по местному времени неизвестный в Храме Христа Спасителя разбил киоски, витрины, выбросил на улицу предметы культа, которыми торговали монахини. В настоящее время ведётся розыск. Одному из свидетелей кощунства удалось заснять поругание на видео: по материалам видео восстановлен примерный облик преступника. Мы публикуем фотографию нарушителя, если кому-то что-то известно об этом человеке, убедительная просьба сообщить по телефону полиции 911 или 02…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Стрелять таких надо, и дело с концом.

Вообще оборзели поганцы. Сначала эти пуськи, теперь ещё один выискался…

Попробовал бы он то же самое в мечети устроить, посмотрел бы я на него.

Зарэзали бы его, как барана…

Распустили страну, вот теперь и получайте… либералы окаянные…

Чего либералы, можно подумать, коммунисты церкви не разрушали…

Оперативники раскрыли и ликвидировали крупную секту, обосновавшуюся в одной из деревень Поволжья. Под влиянием духовного лидера секты люди бросали своё имущество, продавали квартиры, уходили в посёлки, где, по их словам, ждали конца света.

Ирина, 25 лет, в прошлом – офис-менеджер, в настоящее время проживает в деревне:

– Ну… у меня всё было… ну… как у всех… в институт пошла, потому что родители настояли… ну… потом на работу устроилась… машину купила… родители с квартирой помогли… Ну знаете, чувство такое было… что жить не хочется. Вот утром из постели еле-еле себя выволакивала, думала, вот, опять на работу идти… и вот утром в час пик в метро его увидела, я думала, он милостыню просит… а он так и говорит: оставь всё, иди за мной. И я тут почувствовала, что если ещё хоть день, ещё хоть два вот так поживу, работа-дом-работа, точно с ума сойду… или под поезд в метро брошусь… Ну мы с ним поболтали… потом я вещички кое-какие из дома взяла, и…

Олег, 38 лет, предприниматель:

– Ну… я раньше вообще не замечал, как жил, вертелся как белка в колесе… тут ещё в долги встрял, много чего было… помню, иду с работы, тачка сломалась, злой, как чёрт, уже думаю, по дороге домой или кого-нибудь убью, или самого себя. А тут этот выползает… с виду бомжара-бомжарой… и говорит, пошли со мной. Я думал, он милостыню клянчит, наорал на него, вон пошёл, пока я тебе бошку не проломил… а он спокойно так говорит со мной… про жизнь… про мир… и чувствую, если и дальше со своим бизнесом крутиться буду, точно повешусь на хрен…

Анечка, 8 лет:

– Ну… этот дядя добрый… он конфеты нам даёт…

– Анечка, а ты в школу ходишь?

– Раньше ходила… там ребята большие били…А мама сказала, теперь не буду в школу…

– А ты хочешь учиться?

– Не-е… нас дядя учит…

– А что дядя говорит?

– Что конец света будет…

Лидер секты помещён в психиатрическую лечебницу, в настоящее время ведётся проверка на психические отклонения…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Какую страну распустили… мракобесы окаянные…

И поделом им, нечего хрен знает во что верить. У меня вон свекровь помешалась на этих сектах, кончилось тем, что сестру свою ножом заколола, видите ли, в неё дьявол вселился…

Куда церковь смотрит, когда эти мракобесия прекратятся…

ТАКЖЕ ПО ТЕМЕ: Богохульник в храме и лидер секты – одно и то же лицо?

Оперативники подозревают, что нарушитель в Храме Христа Спасителя…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ…

Расстреливать таких надо без суда и следствия

Да как же, расстреливать, годика три дадут, и по амнистии выпустят…

По предварительным данным нарушитель таинственным образом исчез из психиатрической лечебницы, куда был направлен по решению…

ПРОИСШЕСТВИЯ

Чрезвычайное происшествие в Еткульском районе: в одном из дворов был обнаружен труп молодого мужчины, прибитый гвоздями к деревянному кресту, судя по почерку, убийство было совершено организацией местных готов…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Расстреливать таких надо без суда и следствия

Да какое там… чего доброго, мажоры какие-нибудь, по головке погладят и отпустят. У меня так племянницу какой-то ублюдок изнасиловал, потом оказалось – ах, ах, сыночек прокурорский.

Куда страна катится… и это же наши дети…

(из допроса обвиняемых)

– Ну… он к нам подошёл… давай нам муру всякую впаривать… типа, конец света будет, типа, вы неправильно живёте… Мы ему сказали, ты кто такой вааще, нас учить… Он давай дальше, опомнитесь, вы же парни хорошие, вы этих ужастиков голливудских насмотрелись, головы себе чёрт знает чем забили… мы ему сказали, мы те щас голову гвоздями забьём, мало не покажется… он давай опять… ну мы тут с пацанами…

…заливаю перекисью чудовищную рану на ладони, он сжимает зубы.

– Б-больно…

– Терпи… – хочу добавить: Господь терпел и нам велел, спохватываюсь.

Я не ждал, что он вернётся. Вообще никто из нас не ждал, что он вернётся, он не мог вернуться. Нам даже отказались выдавать тело из морга, потому что среди нас не было его родственников…

– Так лучше? – спросил я.

Он недоверчиво посмотрел на свои руки:

– Вроде да.

– Сколько нам осталось? – спросил я. Спросил осторожно, вроде как не положено такие вещи знать…

– Не больше часа.

Вздрагиваю. Нехило…

– Ты бы вот что… тиснул бы там в Инете письмо… всем, всем… что остался час… может, ещё образумится кто… у тебя с Инетом лучше получается… – смеётся, – в наши времена не было…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ…

2013 г.

Нами будет доволен каждый

– Недостача, – говорит хозяйка.

Девчонки вздрагивают. Лика тоже вздрагивает. Лика ещё не знает, что тут делать и как себя вести. Поэтому на всякий случай делает, как все. Все идут чай пить, и Лика идёт чай пить. Все идут в курилке шушукаться, и Лика идёт в курилке шушукаться. Все говорят про хозяйку, что она овца пуховая, и… нет, Лика так не говорит. Может, девки нарочно её испытывают, Лику, а потом хозяйке донесут.

А сейчас хозяйка говорит:

– Недостача.

И девчонки вздрагивают.

И Лика вздрагивает.

Лика пришла в Парадиз на прошлой неделе. Парадиз, это на углу Туполевской и Михеевской, ещё там, где раньше электродный завод был. Ну, сейчас электродный завод не в моде, а Парадиз в моде.

НАМ ТРЕБУЮТСЯ: ответственные люди, с оптимизмом смотрящие на жизнь.

О КОМПАНИИ: Нами будет доволен каждый.

– Работа у нас каждый день по двенадцать часов, зарплата от ста тысяч и выше, – говорит хозяйка, – я от вас жду двух ответов: нет, мне это неинтересно, или да, я попробую.

– Да… я попробую.

– Очень хорошо…

– Уважаемые покупатели, в отделе Восточные пряности новое поступление товара. Вы можете приобрести по низким ценам травы для присушивания, травы для отпугивания злых духов, когти драконов и перья фениксов. У вас ушёл любимый человек? Не беда, вы вернёте его в два счёта. Вас не ценят на работе? Начальник будет носить вас на руках. В доме всё пошло вверх дном? Не беда…

– Нам бы такое… – вздыхает Лика.

– Ты чего, дура, что ли, и не мечтай… с нашей-то зарплатой…

– Недостача, – говорит хозяйка.

И выходит в свои покои, которые два дракона охраняют.

Девчонки молчат, бледнеют. Анжела падает на кресло, трясётся в рыданиях. Лика не знает, что делать, вроде бы девчонки ничего не делают, вроде бы это так надо, чтобы Анжела тряслась в рыданиях. Всё-таки Лика подходит, кладёт руки Анжеле на плечи, ну всё, всё хорошо будет, Анжела в ярости отдёргивается, да пошла ты, дура, что ли…

Лика кусает губы, Лике самой хочется заплакать.

Девчонки идут в торговый зал. Хочешь не хочешь, иди работай, куда денешься…

– А что… теперь со всех недостачу снимут? – спрашивает Лика у Вари, Варя вроде бы добрая душа, ответит…

– Да какое там…

На этот раз и Варя какая-то недобрая, машет пухлой ручкой, кривит пухлые губки.

Девчонки выставляют товар, плотно запечатанные кувшины, зеркала, в которых видно будущее. Когти драконов и перья фениксов. Яблоки из райского сада. Звёзды с неба.

– Очень хорошо, именно этого ответа я от вас и ждала, – кивает хозяйка.

Лика улыбается. Когда не знаешь, что сказать, просто улыбайся, это Лика в каком-то журнале прочитала.

– Здесь распишитесь.

Лика здесь расписывается. Спохватывается, что даже не читала, что подписывает. Ладно, может, оно так и надо.

Хозяйка наклоняется над Ликой, вонзает зубы ей в горло. Лика даже не вздрагивает, сидит смирно. Это Лика хорошо знает, что начальников надо слушаться, что велят тебе делать, то и делай.

Тут, правда, другой момент есть, и начальники ими пользуются, Лика в каком-то журнале читала, вот так заведёт начальник в кабинет, юбку задерёт, и… Ладно, то другое, а это вот совсем не то, что хозяйка делает. Про такое ни в каком журнале не написано. Так что ничего страшного.

– Недостача, – говорит хозяйка.

И чёрт пойми, что за недостача, какая недостача, что там пропало, россыпи звёзд или яблоки из райского сада.

Так девчонки думают.

А Лика помалкивает.

Вечереет, день подходит к концу, мало-помалу расходятся покупатели. Один добрый молодец остался, до сих пор не может выбрать себе меч-кладенец. Ничего, пусть выбирает. Написано же, работаем до последнего клиента.

Наконец, добрый молодец расплачивается, уходит. Девчонки прибирают торговый зал, и Лика прибирает торговый зал. Девчонки смахивают с полок звёздную пыль, и Лика смахивает. Девчонки замирают в витрине неподвижными манекенами, и Лика замирает.

И наступает ночь.

И всё погружается во тьму.

– Недостача, – говорит хозяйка.

Девчонки молчат.

И Лика молчит.

А как не молчит, не может же она сказать, что случилось.

А случилось.

Это когда Лика кувшины на полку выставляла. Много их, кувшинов, и все красивые, расписные. А последний кувшин из рук у Лики выскользнул, и…

…нет, не разбился. Пробка вылетела. А оттуда чёрный дым повалил к потолку. И в окно просочился, только его и видели. И как будто глаза страшные, красные в чёрном дыму мелькнули.

Вот страху натерпелась Лика.

Ну да ничего, говорят, на работе в первые дни всегда тяжело бывает.

А вечером хозяйка кувшин в руках повертела.

И говорит:

– Недостача.

И девчонки вздрогнули все.

Утро наступило. Девчонки все ожили, из витрин выпрыгнули, по залу разошлись. Ходят, товар поправляют, звёздную пыль смахивают.

А Вари нет.

Все девчонки есть, а Вари нет.

– А где Варя? – спрашивает Лика.

Девчонки только отмахиваются. Будто сама не знаешь…

Лика не знает. Но девчонки не отвечают, и Лика не спрашивает. Так надо.

– Уважаемые покупатели, в нашем отделе «восточная лавка» вы можете приобрести джиннов, каждого в своём персональном кувшине. Умные и работящие джинны исполнят любое ваше желание. Кроме того, вы можете приобрести…

Хозяйка зарплату выдаёт.

Всем по очереди.

Тридцать сребреников каждой. Надо деньги в кулачке зажать и вот тут в смете кровью расписаться.

И Лика расписывается. И зажимает губами ранку, чтобы не кровоточила, и спешит-спешит скорей-скорей деньги потратить. Не потратишь до рассвета – превратятся в рыбью чешую.

– Недостача, – говорит хозяйка.

Девчонки вздрагивают. Третья недостача за неделю. В первую недостачу Варя пропала, во вторую Ирка. А вот третья недостача. И как-то все нехорошо на Лику смотрят. Хотя Лика тут ни при чём, Лика только кувшин однажды грохнула. Больше ничего. А что какой-нибудь Геракл украл яблоки Гесперид, или Иван-Царевич спёр Жар-Птицу, так про то Лика не знает.

– Уважаемые покупатели, в нашем отделе «Взгляд в будущее» вы можете приобрести магические шары, яблочки с блюдечками, свет-мой-зеркальца и другие предметы домашнего обихода.

Наступает вечер. Девчонки расходятся по витринам. Замирают.

Выходит хозяйка, смахивает с манекенов невидимую пыль. Кивает Лике:

– Пойдём со мной.

Лика идёт за хозяйкой. Чувствует Лика, не к добру. Сейчас бы сбежать, да чёрта с два сбежишь. Это только кажется, что из гипермаркета смотаться можно в два счёта, гипермаркет и невидимые стражники охраняют, и верные хозяйкины слуги, сердечные други, и много ещё кто.

А хозяйка Лику в свой кабинет ведёт.

А там алтарь, кровью залитый. И кинжал лежит.

– Недостача, – говорит хозяйка.

А за недостачу платить надо.

Схватила хозяйка Лику. Кричит Лика, отбивается, а попробуй от хозяйки отбейся, хозяйка всё-таки, нельзя.

А хозяйка Лику на алтарь тащит.

Тут и конец Лике.

Да не конец. Вдруг откуда ни возьмись чёрный дым. Густой такой, до потолка. И Лику от хозяйки закрывает. Джинн. Тот самый, которого Лика выпустила.

Вот тебе и недостача.

Хозяйка на Лику кинулась, глаза горят красным огнём, когти выпустила…

Схватила Лика кинжал…

Вышла Лика из тёмного подземелья.

Девчонки на Лику смотрят.

Не верят, что хозяйки больше нет.

– Ну что же, я жду от вас одного из двух ответов, – говорит Лика – нет, мне это неинтересно или – хорошо, я попробую.

– Х-хорошо… я попробую, – говорит девчонка.

Боится девчонка, это видно. Ну да ладно, все они поначалу боятся.

– Здесь распишитесь, – говорит Лика.

Девчонка расписывается. Кровью. Лика наклоняется над девчонкой, прокусывает горло.

Пьёт кровь. Досуха. Дочиста. Пить охота.

Одной больше, одной меньше, невелика разница. Ещё по объявлению набегут, работа-то нужна…

– Недостача, – говорит Лика.

Девчонки вздрагивают.

2013 г.

Шестёрка

15 сентября

Классная работа

Мне сегодня пятёрку поставили.

Вот так вот.

А у нас сегодня математика была, Учитель спросил, сколько будет два плюс два умножить на два. Все сказали восемь, а я сказал шесть.

И мне пятёрку поставили. А всем нет.

Поэтому я молодец. Учитель мне даже морожинку купил за то, что я молодец.

17 сентября

Домашняя работа

Мне сегодня опять пятёрку поставили. По поведению.

А было так. Все пацаны пошли в футбол играть, а я в доме остался. Потому что Учитель ещё вчера сказал: надо сделать уборку. И я сделал. Полы вымыл, и пропылесосил. И игрушки все прибрал. И картошку сварил.

Учитель мне пятёрку поставил. С плюсом. По поведению.

А всем нет.

19 сентября

Домашняя работа

Мне сегодня пятёрку поставили. И даже Учитель перед всем классом меня вывел, и всем в пример поставил, что я молодец. И все в ладоши хлопали.

А было так. Лешка вазу грохнул, которая на шкафу стояла. Это потому что мы глобус с подставки сняли, и играли им, как мячиком. А Лешка глобусом вазу задел. И грохнул. А сам спрятался.

Учитель пришёл, спрашивает, кто вазу разбил? Все молчат. А я сразу сказал, это Лешка. Мне пятёрку поставили. По поведению. А Лешке двойку. И ещё выпороли его ремнём.

20 сентября

Сегодня мы все молодцы.

Сегодня нам всем пятёрки поставили.

По поведению.

А было так. Илюшка в кабинет Учителя пробрался и там бумажки всякие читал. Хотел наши контрольные найти. Потому что он там написал, что Волга впадает в Чёрное море, а я ему сказал – неправильно, в Каспийское.

Вот он там и рылся. И контрольную не нашёл. А Учитель пришёл, сразу увидел, что кто-то там в бумагах рылся. В класс заходит и спрашивает: кто в кабинете был?

А пацаны уже знают, что делать надо. И все хором говорим: это Илюшка.

Учитель сказал – молодцы. И всем пятёрки поставил. И морожинки всем купил.

А Илюшке двойку поставили. И расстреляли.

3 мая

Домашняя работа

Мне сегодня две пятёрки поставили. Вот так.

А дело так было. Учитель жаловался, что наш интернат плохо финансируют, и денег нет. Даже морожинки купить не на что. А я у Учителя на улицу вечером отпросился. И увидел, там тётенька какая-то деньги из банкомата снимает. Я у неё сумку выхватил и убежал, она и увидеть не успела, что это я.

Сумку я через два квартала бросил. Деньги оттуда вытащил, ещё там телефон крутой был. А дальше там всякие бабьи штучки были, это неинтересно уже.

А Учитель уже не знал, как меня благодарить. Две пятёрки мне поставил. И телефон мне остался. Крутой. Ни у кого такого нет.

7 июня

Домашняя работа

Йес-с-с!

Мне сегодня Учитель три пятёрки поставил. И морожинку купил.

А было так. Нас на площадь вывели, сказали сдерживать толпу. Это толпу, которая на Дворец шла и кричала – по-зор-пра-ви-тель-ству. И мы сдерживали. А потом девка какая-то хотела через забор перелезть, там, где правительство. А я её в упор застрелил.

Толпа заорала, а я вспомнил, как меня учили, и из автомата очередь пустил над толпой. Всех как ветром сдуло.

А Учитель мне две пятёрки поставил. Сказал, что я Лучший Ученик.

9 июня

Домашняя работа

Мне сегодня пятёрку поставили.

Мы сегодня все на плацу выстроились, у всех сапоги были грязные, а у меня начищенные. Учитель увидел, и мне пятёрку поставил. За сапоги.

Я сегодня посчитал, сколько у меня пятёрок. Много. Но ещё мало.

Учитель сказал, если сто пятёрок получу, он мне трансформера купит.

1 августа.

Мне сегодня двойку поставили.

Я плакал даже.

А Учитель сказал: слезами горю не поможешь.

А дело было так. Сегодня какие-то дядьки пришли и Учителя арестовали. За попытку государева разворота, как они сказали. А потом посмотрели на нас, и сказали, что мы все молодцы, и нам всем поставили по пятёрке, за то, что мы такие молодцы.

А потом вывели Учителя во двор, он ещё орал, что никакое государство перевернуть не пытался, оно у вас, как ни переворачивай, всё одно вверх тормашками.

А потом мне дали автомат, и показали на Учителя, и сказали:

– Расстрелять.

А я не стал стрелять. Потому что Учитель мне пятёрки ставил. И морожинки покупал. И когда я корью болел, он со мной сидел и сказку рассказывал про пиратов, которые на острове сокровища спрятали.

А дядьки сказали, что мне двойку поставят.

А Учитель сказал:

– Бежим.

И мы сбежали. Они нам стреляли вслед, Учителю плечо разбили. Мне в ногу попали, стопу отстрелили, а мне-то что, новая отросла к вечеру.

3 августа

Учитель мне сто пятёрок поставил.

Вот так. Сразу. Сказал, что я молодец.

Я ночью тётеньку подкараулил, которая домой шла, сумочку выхватил. Там в сумочке, правда, мало оказалось. Ну ничего, хлеба купил, и колбасы столичной, мы с Учителем поели. Я спросил, а как же трансформер, а Учитель сказал – потом.

А я не понял, как так потом. Он же обещал.

4 августа

Йесс-с-с-с!

Мне шестёрку поставили. С плюсом.

На меня все, как на героя, смотрели. Все пацаны завидовали.

Мне за шестёрку даже трансформера купили! Настоящего! Я пацанам поиграться дал, только чуть-чуть, чтобы не сломали.

А было так. Чужие дядьки дом нашли, где мы с Учителем спрятались. И снова мне говорят, чтобы я Учителя убил.

А я сказал – не буду.

А они сказали, что мне шестёрку с плюсом поставят. И один дядька даже трансформера показал, вот, мы тебе купили.

А Учитель спиной ко мне стоял, я ему нож в спину всадил.

7 августа

Мне пятёрку поставили

У нас диктант был про Я люблю Родину. Я только одну ошибку сделал в слове кланирование. Я подумал, от слова клан. А новый Учитель мне пятёрку поставил. Хотя с минусом. Сказал, что такое слово мне стыдно не знать.

К следующему диктанту выучу…

2013 г.

Добро пожаловать в новый журнал!

Дорогие друзья!

Добро пожаловать в наш литературный журнал Земля. Здесь вы можете разместить свои истории. Мы всегда рады новым авторам, с нетерпением ждём Ваших историй жизни.

Прежде чем прожить в нашем журнале свои истории, ознакомьтесь с основными правилами:

Для того, чтобы опубликовать свою историю на Земле, Вам необходимо родиться. Родиться на Земле Вы можете ЗДЕСЬ

Чтобы родиться, заполните анкету (где вы хотите родиться)

Место рождения

Время рождения

Родители

Отец

Мать

Состояние здоровья

Истории жизни пишутся в нашем журнале по ходу Вашей жизни.

Средняя продолжительность истории – 70 лет.

По окончанию написания истории Вам необходимо покинуть Журнал.

Самые необычные и интересные истории будут сохранены в памяти поколений.

Написать следующую историю Вы можете только через 10 лет после предыдущей.

Дорогие друзья!

С 2014 года правила пользования нашим журналом изменились. Поскольку в последнее время на страницах журнала Земля было опубликовано слишком много негативных материалов, мы были вынуждены впервые за миллионы лет ввести цензуру.

Итак, с сегодняшнего дня в нашем журнале не публикуются:

Жизни, провоцирующие войны, как локальные, так и глобальные.

Жизни, уничтожающие другие жизни.

Жизни, препятствующие свободному написанию других жизней.

Жизни, тормозящие развитие Журнала.

Под большим вопросом находятся жизни, которые не представляют интерес для нашего журнала.

Дорогие друзья!

С 2079 года журнал Земля снимает цензурные ограничения на публикацию жизней. Это связано прежде всего с тем, что жизней осталось катастрофически мало, нам не из чего формировать журнал.

Но это не значит, что мы не будем проверять качество публикуемых жизней.

Новости журнала Земля.

В связи с последней глобальной ядерной катастрофой 2120 года журнал Земля переходит из материального в электронный формат.

С любовью, Редакция

2013 г.

Потерял кейс

Я потерял свой кейс.

Нет, я его, конечно, и раньше терял. И не раз. И не два. И не десять. Бывает так: зазеваешься в толпе, закрутишься, засмотришься на что-нибудь, а где кейс, а нету. И начинается: ау-у, люди добрые, кейс мой не видели? Потом в полицию кинешься, потом ещё куда, кейс потерял, ну чёрный такой, да какая там, к чёрту, натуральная кожа, искусственная, потёртая, жизнью убитая…

То есть, я его, конечно, и раньше терял. Но то как-то не насовсем терял, были шансы найти. А вот теперь так потерял, что дальше некуда.

Главное, как дело-то было… вышел я из вагона, ещё думаю, вот хорошо, вовремя успел, потом хвать – а кейса нет.

А без кейса куда идти, я и не знаю.

Кинулся за поездом, да разве за ним угонишься… главное, даже если бы угнался, ничего бы мне это не дало. Совсем ничего. Потому что не помню я, хоть убей, не помню, в вагон я с кейсом заходил или без.

Стою, жду. Затравленно оглядываюсь по сторонам, может, вспомнит про меня мой кейс, может, заберёт меня.

Оглядываюсь, смотрю на вереницы сумок, пакетов, чемоданов, портфелей, ранцев, авосек, клатчей, баулов, и иже с ними. Ищу знакомое лицо своего кейса, не нахожу. Кто-то отгоняет меня, какая-то необъятная сумища меня отпинывает, пшёл, пшёл…

Жду. Хочется кричать, кричать во всё горло. Давненько такого не было. Никогда такого не было. Как-то сразу с детства усвоил: от сумки от своей отходить нельзя. Неважно, что у тебя там, портфель школьный, кейс, рюкзак, да хоть пакет из супермаркета – иди, куда он тебя ведёт, ни на шаг не отступай.

А тут на тебе.

Чувствую себя покинутым. Потерянным. Сколько себя помню, вертелся, как белка в колесе: дом-работа-работа-дом, полседьмого подъём, бегом-бегом в метро, бегом-бегом в офис, извините, опоздал, тэ-экс, что у нас тут сегодня… а кейс уже тащит на какие-то переговоры, туда, сюда, в середине дня дай бог вспомнит, что человеку поесть надобно…

Жду. Может, он меня уже ищет. Да не может быть, а ищет, как это, обычно – развешивают фотографии на стенах: потерялся человек, рост метр семьдесят восемь, телосложение астеничное, кожа светлая, шерсть на голове тёмная, глаза голубые, прикус неправильный. Может, кто и увидит меня, может, кто и позвонит, алё-алё, тут этот ваш сидит… на перроне… прикус неправильный, рост выше среднего…

– Тц-тц-тц-на-на-на, – необъятная хозяйственная сумка останавливается передо мной, протягивает кусок колбасы. Вспоминаю, что голоден. Почтительно кланяюсь. Уже подумываю: а не пойти ли за сумкой, а что, плохо, что ли, ходишь себе по супермаркетам, там колбасой пахнет…

Увязываюсь за сумкой, получаю лёгкий пинок, пшёл, пшёл вон…

Жду.

Он не может не прийти.

Просто… не может.

Нет, всякое, конечно, было, бывало, орал на меня, да что за идиотище, да наказание мне с ним, вот найду себе кого потолковее… Ну это же он так, в сердцах… все они так на нашего брата, на человека орут…

Жду.

Сегодня приходили два следовательских портфеля, конечно, со своими людьми. Смотрели на меня. Говорили о чём-то. Недовольно качали головами.

Я что думаю: а вдруг с кейсом моим что-то случилось. Нет, конечно, сумки долго живут, а мало ли. Может, пожар какой. Или авария. Или ещё что.

Хочется выть.

– На-на-на, – два школьных ранца останавливаются передо мной, протягивают какие-то шоколадные батончики. Вежливо улыбаюсь, протягиваю руку. Из батончика выскакивает пластмассовый паук, прыгает мне на руку.

Вот, блин…

Жду.

Я уже чувствую: с моим кейсом что-то случилось. Что-то. Прикидываю, что дальше делают с людьми, которые остались без сумок. Это теперь надо идти в полицию, составлять какие-то протоколы, потом…

Что потом…

Суп с котом…

Наугад кидаюсь за какими-то сумками, получаю крепкие пинки. Увязываюсь за кем-нибудь, неважно, за кем, мало ли, может, кому-то нужен ещё один человек, а вдруг…

– Ну чего ты? Айда со мной.

Ещё не верю, что это мне. Смотрю на дорожный чемодан, обклеенный какой-то таможенной чертовщиной. Иду за ним, осторожно, чуть-чуть на расстоянии, мало ли что у него на уме…

– Пошли-пошли… некогда мне… – чемодан нетерпеливо оборачивается, – ты идёшь, блин, или нет?

Иду. Спешу. Из метро выскакиваю за ним в какую-то газельку, чемодан просит меня передать за проезд. Вспоминаю, что голоден. Прошу у чемодана чего-нибудь перекусить, он любезно суёт мне парочку хлебцев, а у него ещё курица гриль припрятана, вау…

Хочу спросить, куда мы едем. Не спрашиваю. Мало ли. Пытаюсь представить себе, где живёт этот чемодан, какая у него квартира. Где работает. Куда я буду носить его каждое утро, и откуда буду носить его домой каждый вечер.

На душе становится как-то мерзёхонько, опять начнётся: дом-работа-дом-работа-дом-работа… только сейчас понимаю, как отдохнул за эти дни, когда был предоставлен сам себе.

Только сейчас…

Проклёвывается шальная мыслишка: потихоньку выскочить из газельки, драпануть куда подальше, неважно, куда. А что, говорят, живут где-то в лесах такие вот, которые от сумок сбежали… говорят… говорят, что кур доят. Может, где-то люди и уходят в леса, только не в России, тут на тридцатиградусном морозе не очень-то поживёшь…

Чемодан ведёт меня. Через терминалы. Через таможни. В автобус. И дальше по трапу…

И дальше по трапу…

Чёрт…

От волнения долго не могу найти место, указанное в билете, стюардесса любезно подталкивает меня, да вот же, да что вы как в первый раз… ага, в первый… приятного вам полёта… и вам того же… да какое там, нам-то самая работа начинается…

Хочу спросить, куда мы летим. Не спрашиваю, чтобы не показаться совсем уж идиотом.

Чемодан подсказывает мне.

Вот чёрт.

Осторожно спрашиваю, а Сидней, это где? А это далеко. А вы давно по свету ездите? А-а, работа у вас такая… а я что должен делать? А-а, корреспондент…

– Уважаемые пассажиры, просьба пристегнуть ремни…

Кто-то врывается в самолёт, стюардессы снуют по салону. Люди-граждане, человека не видели, худой такой, высокий, глаза голубые, шерсть тёмная…

Ёкает сердце.

Вижу свой кейс.

Прячу лицо в ладонях, делаю вид, что сплю. Кейс проходит мимо, до конца салона, идёт назад…

Господи, пронеси…

2013 г.

Терминал

– Это ещё что за новости?

Смотрю на таможенника, будто это он виноват. Таможенник тоже на меня смотрит, будто это он виноват, видно, привык уже, что как у кого что просрочено, так бросаются на таможенника с кулаками.

– Ну, это у вас надо спрашивать, что за новости. Как права качать, это мы можем, а как паспорт просроченный продлить, так не судьба…

Действительно хочется качать права. Орать, что у меня самолёт через пять минут. Требовать компенсацию, и всё такое.

И чувствую, что здесь это всё не прокатит. Сам виноват. То есть, от того, что я буду грозить судом и следствием, паспорт мой не продлится.

– И что мне… теперь?

– Ну, запрос посылайте в паспортный стол…

– И долго они там запрашивать будут?

Таможенник разводит белыми крыльями: а я почём знаю…

– А сам я теперь куда?

Таможенник снова разводит крыльями: а я почём знаю… Тут же спохватывается:

– Ну, можете в зале ожидания пока посидеть…

Киваю, а что мне ещё остаётся. Пропади он пропадом, этот аэропортишко, пропади он пропадом, этот зал ожидания, пропади оно пропадом всё… и я в том числе со своим паспортом.

– Большой хоть зал ожидания? Или в четырёх стенах сидеть?

– Да немаленький. Пятьсот миллионов квадратных кэ-мэ будет.

– Нехило.

Пытаюсь представить себе зал ожидания, не могу.

– А вы сходите туда, хорошо там… там у нас лес есть, и море… и пляж…

Киваю, море так море, пляж так пляж. Хоть искупаюсь, нет худа без добра…

– И что там?

– Ваш запрос обрабатывается, – кивает таможенник.

Сжимаю кулаки. Вот, блин…

Обустроился я неплохо. Конечно, неплохо – громко сказано. Но что-то лучше, чем ничего. Выстроил себе в лесу хижину, выложил ограду от диких зверей. На днях подфартило, соседняя роща загорелась от молнии, так я даже принёс на свою стоянку огонь. Уже подумывал, как бы найти каких-нибудь коз, будет молоко, будет сыр, будет шерсть, знать бы ещё, как с этой шерстью управляться…

Сколько они ещё будут мой паспорт делать…

Враг отступает, уходит от моего города. Аг-га, струхнул, аг-га, кишка тонка… только не на того ты напал, что, думаешь, я тебя так просто отпущу, что ли?

Чёрта с два.

Выпускаю свои войска, подгоняю коней, пшли, пшли, н-но-оо, посылаю вдогонку врагу тучи стрел, врёшь, не уйдёшь…

Тёмная тень проносится высоко в небе. Замираем все – и наши, и ненаши, и враги, и недруги. Смотрим в звёздные выси, на пролетающий самолёт…

Во, блин…

Прикидываю, когда они доделают мой паспорт…

Покидаю смрадный городишко, ухожу в чистое поле, по которому бегают огни. Тайные силы ждут меня, где-то там, там, где земля встречается с небом.

Тайные силы зовут. Тайные силы сегодня уже посылали мне сигнал: бросай всё, иди к нам, будем с тобой говорить… И это после стольких лет бесплодных поисков, когда я звал тайные силы, а они не отвечали мне…

Дрожащими руками рисую на земле пентаграмму, дрожащими руками зажигаю свечи. Жду.

Ничего не происходит. Нет никакого ледяного ветра, никаких замогильных голосов, разверзшейся земли и бездонной пропасти. Сам не понимаю, как оказываюсь где-то незнамо где, в тёмной комнате за столом, по ту сторону стола сидит кто-то, не вижу его лица…

– Ещё раз, пожалуйста… ваши паспортные данные…

– А?

– Ваши паспортные данные.

С трудом припоминаю.

– Кто имеет ум, сочти число зверя… ибо число это человеческое… шестьсот шестьдесят шесть…

– Большое спасибо. Когда будет готово, мы вам сообщим…

Прячу в подвале библиотечные фолианты, спасаю то, что ещё можно спасти. С минуты на минуту Дрезден запылает, охваченный пламенем. Страшное возмездие за мечты о Тысячелетней Империи. Страшная расплата за всё.

Американцам нет дела до библиотек и картинных галерей. И до людей тоже…

Прячу в подвале то, что ещё можно спрятать. То, что я лет десять назад спасал из костров на площадях, рискуя жизнью. Гёте, Шиллер, Рильке. На глаза попадается неприметная брошюрка, открываю, листаю…

Не понимаю.

Перечитываю.

Всё равно не понимаю. Номер билета, номер посадочного места, паспортные данные, пункт отправления, пункт назначения…

Гудит небо, вздрагивает земля.

Ага, вот оно, началось…

Хватаю фолианты, бегу в подвал, что-то с грохотом врезается в стену библиотеки…

Думаю, что будет, если меня здесь завалит. Совсем. Почему-то чувствую, что моя собственная судьба меня уже не волнует. Книги… может, кто-то найдёт их… может…

Вспоминаю про брошюру, хочется сказать – чёрт с ней, и почему-то не говорится чёрт с ней.

Выбираюсь из подвала в ревущее пламя. Перехватывает дыхание. Брошюра светлеет на полке, огонь уже касается её рыжими пальцами…

Бегу к полкам, хватаю книги, чувствую, как огонь взвивается на моих волосах. Не спускаюсь – падаю в подвал, книги ворохом валятся из рук. Сбиваю пламя, на глаза выкатываются слёзы, хочется разреветься, как в детстве, когда залезал на стол и падал, у, как не стыдно, такой мальчик большой, и плачет…

Снова перелистываю то, что осталось от брошюры…

Ряд, место… пункт назначения…

Чёрт возьми, что-нибудь это да и значит…

– Это он и есть?

Смотрю на человека, щуплого, прыщавого, какого-то неказистого. Не верится, что этот человечек может погубить весь мир.

А ведь чуть не погубил…

– На кого работаешь? – спрашиваю.

Молчит. Ладно, молчи дальше, не моё дело, на кого работаешь… Моё дело, вернуть на место заряд, который ты спёр. А уж кому ты его нёс, это не мои проблемы, террористам, или какой малоразвитой стране, или ещё кому.

Мне, главное, успеть вернуть заряд на базу. Пока весь этот мир не полетел ко всем чертям. А он полетит, можете не сомневаться, мне уже ясно сказали, что на базе сработала машина судного дня, отсчитывает минуты до конца света.

Гоню машину, выжимаю из неё остатки лошадиных сил, скорей, скорей… а на кого всё-таки работает этот типчик, а то, может, и ни на кого, есть такие, которые мечтают уничтожить мир… сейчас всякие есть… сейчас, когда люди валятся из окон, как спелые груши, не оставляя предсмертных записок. В мире, который сошёл с ума и сам вот-вот бросится из окна…

Выскакиваю из машины. Кто-то хватает меня: пустите-пустите-пустите, да я должен штуку эту вернуть, пока вся база к чертям на воздух не взлетела и весь мир за собой не грохнула…

Что-то происходит. Вижу себя в самолёте, только не в обычном самолёте, а в прозрачной капсуле, которая стремительно удаляется от земли. Что-то приближается ко мне, сияющий глаз с белыми крыльями, протягивает мне кровяно-красный кристалл.

– Ваш паспорт… пожалуйста.

Ничего не понимаю.

– Спасибо.

– Просим прощения за задержку… можете продолжать свой путь.

– Спасибо.

– Счастливого пути.

– И вам того же… а-а, то есть, счастливо оставаться.

– Надеемся, в нашем зале ожидания вам было… комфортно.

– Спасибо… хорошо было…

Память возвращается ко мне. Память веков. Её не надо вытаскивать из закромов подсознания, прошли времена, когда чтобы вспомнить что-то важное, нужно было жевать мухоморы или глотать едкий дым. Память наваливается вся, разом, жестоко, беспощадно, от неё не отбиться.

Чёрт, я уже опаздываю к квазарам… ничего, там простят, а вот по ту сторону вселенной опаздываю, вот это хуже…Чёрт… прицепилось это словечко из зала ожидания…

Зал ожидания…

ЧЁЁ-Ё-Ё-ЁР-РРРТ!

Вздрагиваю. Вспоминаю. Проводник понимает моё замешательство по-своему, добавляет:

– Не беспокойтесь, билет получили все… семь миллиардов, или сколько вас там было…

– Да нет же… там, в зале ожидания осталось…

– Вам ничего не понадобится…

– Да нет же… там…

Проводник смотрит презрительно:

– Пентхауз ваш на Манхэттене? Или роллс-ройс?

– Да нет же… мне нужно вернуться…

– Это невозможно.

Теряю счёт времени. Чувствую, не могу объяснить, что такое Машина Судного Дня…

2013 г.

Установление отцовства

Часть третья. 2013 год.

– Мамка, ты мне айпад обещала!

– Хорошо, хорошо, Кирюшенька… будет тебе айпад…

– Ну ма-аам!

– Да будет, будет…

– Ма-а-ам, а чё ты всё Кирюшке да Кирюшке, а мне когда плеер?

– Да сейчас, сейчас… пойдёмте…

– Ма, а чего мы через лес идём?

– Так короче.

– Да ни фига себе короче…

– Ма-аа, я пить хочу!

– Сейчас, сейчас, Ирочка…

– Ма-ам, Фанты купи-и!

– Сейчас, сейчас… пойдёмте… да вы идите вперёд…

Вчера в 17:30 по местному времени гражданка Синицына В.С. увела в лес и убила своих детей, 7-летнего Кирилла и 8-летнюю Ирину. По предварительным данным…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Да стрелять надо таких мамаш без суда и следствия…

Вот-вот, кто-то тут на форуме вякал, видите ли, бездетные все мегеры, а детные белые и пушистые… вон они что белые и пушистые делают…

По головке погладят и отпустят. У нас же так…

Где отец????

Ау, Астахов!

А что Астахов, это же не в Америке, и не приёмные родители, так что ничего страшного…

– Вы можете объяснить, почему убили своих детей?

– Это были не дети… не дети…

– А кто?

– Это были не люди…

– И чего ей не жилось, Вальке-то…

– Да не говори… дом полная чаша, денег куры не клюют… не работает, ни хрена не делает…

– С жиру бесится.

– Не говори… откуда у неё вообще хоромы все эти…

– Вроде как в девяностые чего-то там учудила…

– Украла где что?

– Навроде того… да хрен чего докажешь… или мужик еёный чего ей оставил…

– А он откуда чего взял?

– Украл, вестимо…

– Это ж надо так было деточек своих…

– Стерилизовать таких на хрен…

– Отрезать ей там всё…

– Ну… говорят, долбанутая она какая-то на всю голову… чего-то там про детей своих говорила, что и не люди вовсе…

Часть вторая 2009 год.

…местные активисты продолжают подписывать петицию против жестокого обращения с животными. Напоминаем, на прошлой неделе наблюдался уже третий случай, когда дети обливали бензином и поджигали уличных кошек. В настоящее время…

– Тебе чем эти кошки-то мешали?

– …

– Кирилл, отвечай, когда с тобой говорят!

– А не твоё дело…

– Какое не моё дело, я тебе всё-таки мать родная!

– Дай доиграть уже… отгребись…

Возбуждено уголовное дело по факту появления в Интернете видео с избиением школьницы. Сверстницы завели одноклассницу за гаражи, заставили на коленях просить прощения за…

– Ирка, это что такое?

– Где?

– Да вот же…

– Ага, круто мы её отделали?

– Да ты с ума сошла, чего тебе эта девчонка сделала?

– Да она сама дура… она прикинь, овца такая, спалила, что мы контроху списывали… и правильно этой твари врезали… ты гляди, дальше вообще прикол будет, она нам туфли лизала… Ма, а ты нам когда скутер купишь?

– Да тебе за такое не то что скутер, тебя вообще в чулан запереть, не выпускать никогда!

– Ну и ладно, мне папа купит…

– Чтобы я про папу вашего больше не слышала, ты поняла?

– Кирилл, это что у тебя на скутере, кровь?

– Ну…

– Кирилл, откуда?

– Да… так…

– Что так, поранили кого-то?

– Да собаку там какую-то сбили… чего она на дорогу вылезла… это знаешь, анекдот есть, едет поезд, тут раз, с рельсов сходит, по лесу проезжает, потом опять на рельсы…

– Кирилл, откуда у вас вообще скутеры?

– Откуда-откуда, от верблюда… папа подарил. Он-то, в отличие от некоторых, нам всё покупает…

Часть первая 2000 год.

– Сатана… помоги мне в безмерной беде…

– Слушаю вас, барышня…

– А-А-А-А-АА-А!

– Барышня, вы уж сами определитесь, что хотите, а то сначала вызываете, потом… вот я сейчас с вас штраф за ложный вызов…

– А… это….

– Попробую догадаться. Денег?

– Ага.

– Ну вот видите, как я угадал. Да что тут угадывать, люди только денег и просят. Квартиру?

– Дом.

– Правильно, чего там по квартирам этим… сразу дом. Работу хорошую?

– Не, чтобы доход был…

– Тоже верно. Чего там с этими работами париться, на чужого дядю спину гнуть. Лучше счётец в банке, и на проценты жить. Ага?

– Ну…

– Мужика хорошего?

– Не-е.

– Правильно, беда одна с мужиками. Что мы взамен берём, знаете?

– Ага… душу…

– Ну вот видите, как мы друг друга понимаем…

– Ой, барышня, не хочу я вас расстраивать, а придётся. Мы тут с вами договорчик подписали, расторгнуть придётся.

– А что так?

– А то… вы мне душу обещали…

– Ну… мне не жалко…

– Да понимаю я, вам не жалко… да только я тут посмотрел… души-то у вас и нет.

– К-как?

– Ну так… вон, сами гляньте… это у вас тут деньги в голове, это у вас тут шмотки, это у вас тут туфельки новые, которые вы в «Идиоме» присмотрели, они вам не подошли… это вот про Светку думаете, которая сволота и жаба паршивая… это… ой, не краснейте. Все мы люди, все мы человеки… А души я у вас и не наблюдаю…

– Во, блин…

– Согласен. Чёрт, с вами и расставаться-то не хочется… ничего, как-нибудь сообразим, что к чему… что вы мне можете дать…

– Ну… это самое могу…

– А вы меня спросите, мне это самое нужно? Ой, барышня, вы как угадали, что у меня чертовки нет…

– Ага-ага, Валька, сегодня же прилечу… да как не прилечу, раз дело такое… как назвала? Ирка? А-а, Ирэн… да я в этих килограммах не понимаю ничего, можешь и не говорить… Ирке привет, я ей гостинцев привезу… Ну жениться на тебе не могу, сама понимаешь… ага, ещё предложи в церкви повенчаться…

Часть четвёртая 2013 год.

…гражданка Синицына В.С. признана невменяемой, утверждает, что отцом её детей является…

Возбуждено уголовное дело по факту убийства школьницами своей одноклассницы. По предварительным данным, школьницы завели девочку за гаражи, и…

– …ты это всё ещё и на видео, что ли, записала? Откуда у тебя этот айпад вообще?

– Папа подарил, а чё?

– Чтобы я про твоего папу не слышала больше…

2013 г.

Деловой этикет

Умение одеваться – одна из главных составляющих делового этикета. Из глубины веков пришла к нам пословица: встречают по одёжке. Сегодня, дорогие читатели, мы расскажем вам, как подобрать эту самую одёжку, чтобы вас встретили достойно.

Прежде всего, поговорим про головные уборы. Конечно, шлем является важным атрибутом вашей одежды. Многие люди признаются, что чувствуют себя раздетыми без шлема. Но всё-таки, если вы заходите в помещение (в бункер, в укрытие), шлем рекомендуется снимать. То же самое касается и противогазов. Снимая головные уборы, вы тем самым показываете хозяину бункера, что доверяете ему полностью.

Отдельно надо поговорить об оружии. Конечно, самым верным признаком хорошего тона будет, если вы оставите оружие у входа. Однако мало кто не побоится войти в дом даже самых близких друзей без оружия. Лично я в таком случае поступаю так: крупное оружие (автоматы, ручные пулемёты) оставляю на входе, с собой беру кольт.

При этом имейте в виду: хозяин должен видеть, что вы берёте с собой кольт. Не стоит прятать его под одеждой. Конечно, пару раз такой спрятанный кольт спасал мне жизнь, когда начиналась перестрелка. Но однажды я попал в неловкую ситуацию: меня пригласила в гости одна женщина, за которой я долго и безнадёжно ухаживал. Я вошёл в её дом, по привычке оставил кольт… под рубашкой. Можете представить удивление женщины в романтический вечер. Надо ли говорить, что больше мы никогда не встречались.

Напомню, что проверять чужие дома дозиметром – дурной тон. Представьте, что кто-то из ваших гостей начнёт придирчиво прозванивать ваш дом. Хотя, если жилище выглядит очень уж бедно, можете прозвонить. Правда, бедняки, как правило, сами проверяют свой дом в присутствии гостя, показывают, что радиация не зашкаливает.

Вешать на себя всё оружие, какое у вас есть – тоже дурной тон. Люди могут подумать, что у вас нет собственного дома. Кроме того, большое количество оружия затрудняет его применение.

По понятным причинам не рекомендуется угощать гостей – если вы едите радиоактивное мясо, не факт, что его будет есть кто-то ещё. Поэтому в гостях вы можете отказаться от угощения, не объясняя причин.

Когда вы идёте по улице города, держитесь правой стороны улицы. О том, что не надо подходить близко к домам, я уже и не говорю.

У многих возникает вопрос: что делать, если вы видите незнакомого человека? Прежде всего, убедитесь, что перед вами и правда человек: в темноте ночи, например, за человека можно принять что угодно. Я лично при виде человека поступаю так – легонько кланяюсь, при этом держу руку на кольте. Если человек поклонится в ответ – всё в порядке. Этот метод подвёл меня всего один раз – когда на моём пути оказался зверь, слепо копирующий человеческие жесты.

Звери, кстати, это отдельная тема – если решили обзавестись какой-нибудь живностью, не забудьте надеть на неё ошейник: тварь без ошейника могут подстрелить в два счёта, претензии предъявлять будет попросту некому.

Многие люди спрашивают меня: что делать, если ваш деловой партнёр выглядит не как человек? Проще всего сказать – не обращайте внимания на его изъяны. Но этот способ работает не всегда: иногда попадаются отклонения, которые не так-то просто не заметить. Мне довелось подписывать контракт с человеком, у которого было не две ноги, а четыре, что делало его похожим на кентавра. Он то и дело ронял мебель, мне постоянно приходилось её поднимать. Но я делал это с таким видом, будто ничего не происходило. Моя тактика сработала: контракт был подписан.

Отдельно хочу заметить, как себя вести, если у вас у самого какое-то отклонение. Сейчас я говорю не о мелких особенностях (шесть пальцев, третий глаз), а о крупных, таких, на которые невозможно не обратить внимание. Мой совет: попробуйте сами обратить внимание на вашу особенность. Попытайтесь обратить всё в шутку. Например – да, у меня четыре ноги, я похож на кентавра. Или – да, у меня две головы, иногда я люблю поговорить сам с собой. Тем самым вы снимете напряжённость атмосферы.

Как вести беседы на отвлечённые темы.

Сейчас я говорю не о таких темах, как разговоры о погоде (сегодня радиация что-то зашкаливает) или о корме (тараканы подорожали), а действительно отвлечённые. Например, когда кто-то при вас спрашивает: были ли до нас какие-то другие времена. Что ответить? Люди в основном выбирают два варианта:

Говорят, что всё это полная ерунда. Тем самым вы можете обидеть собеседника, который искренне верит в другие времена и Беду.

Говорят, что так оно и есть. Тем самым вы покажете себя невеждой и мракобесом. И правда, как вы можете утверждать, что это правда, если сами в эти времена не жили?

Проще всего сказать: не знаю. Или добавить: да, возможно, что-то такое и было, но не в той мере, как говорят легенды…

2013 г.

Большой Дом

В прошедший четверг в который раз прошло заседание в Большом Доме. Как всегда, закрытое. И как всегда, в прессе об этом не было сказано ни слова, хотя те же последние события в Тихом Омуте освещались очень хорошо.

Мы поговорили о заседаниях Закрытого Дома с известным политологом, П.П. Курицыным-Нептицыным.

– Пётр Петрович, скажите, давно ли проходят заседания в Большом Доме?

– Заседания проходят, сколько я себя помню. Более того, могу сказать, что такие заседания помнили ещё мой отец и дед.

– А как вы относитесь к мнению, что заседающие в Большом Доме оказывают влияние на нашу власть?

– Я скажу большее: заседающие в Большом Доме и есть самая настоящая власть, и никакие президиумы и парламенты им и в подмётки не годятся.

– То есть, официальная власть…

– …не более, чем обманка для обывателей.

– Скажите, а кому-нибудь из посторонних удавалось проникнуть на заседания в Большом Доме?

– Ну, история знает немало таких примеров. Но все эти попытки заканчивались печально: проникнувших изгоняли. Бывали случаи, когда смельчаки просто пропадали бесследно. Вспомните, например, исчезновение князя Мышкина…

– Вы сами присутствовали на закрытых заседаниях?

– Не был удостоен такой чести.

– Расскажите, кто обычно участвует в заседаниях. Состав гостей меняется, или остаётся неизменным год от года?

– Ну… по-всякому. В основном, конечно, фермеры, жёны фермеров, булочник, жена булочника, мясник, сын мясника. Однажды на заседание пришёл старьёвщик, но это скорее исключение, чем правило.

– Вы замечали на заседаниях кого-нибудь из членов правительств мировых держав? Банкиров?

– Ни в коей мере. Повторяю, реальной власти у правительств нет. Это только обманка, фикция.

– Каким образом вы наблюдали за теми, кто посещает Большой Дом?

– Я прятался за сеновалом, следил, кто заходил в дом. Однажды я попытался сам пробраться в дом, но меня, разумеется, не пустили.

– О чём, по-вашему, могут говорить на закрытых заседаниях?

– О наших с вами судьбах. О нас с вами. Мы всё ещё думаем, что живём в безоблачном мире, где каждый сам хозяин своей судьбы. На самом деле, когда вы куда-то переезжаете, или вступаете в брак, или у вас рождаются дети, или кто-то из ваших близких умирает – это проявление воли властей.

– Как? Даже на таком уровне, как рождение или смерть?

– Да, и не только.

– Но зачем им могут быть нужны наши жизни?

– Знаете, трудно судить, особенно если ничего не знаешь про их планы. Однако, пару раз я видел, как из Большого Дома выбрасывали обглоданные кости.

– Трудно поверить….

– Тем не менее, я всё больше склоняюсь к выводу: это так.

– А что же наши власти? Они выполняют волю настоящих хозяев мира?

– Да нет. Всё больше склоняюсь к мысли, что власти сами ни о чём не подозревают. Вообще. Они уверены, что действительно правят нами. Уверены до поры до времени, пока не…

– Хотите сказать, и правительство не может быть уверено в завтрашнем дне?

– Вспомните царя Бориса. Мне кажется, он о чём-то догадывался, о настоящей мировой власти. Вспомните, в последние месяцы жизни он был одержим идеей Исхода…

– …сошёл с ума.

– Все так думают. Но это было единственное здравое решение.

– Увести всех в леса?

– Тем самым спасти всех от мировой власти. И как мы помним, царь Борис исчез через пару месяцев.

– Слишком много знал…

– Вот именно.

– Что же вы пожелаете нашим читателям в связи с этими разоблачениями?

– Прежде всего – живите, как жили. Делайте вид, что вам ничего не известно. Как только власти почувствуют, что вы что-то знаете – вам не жить.

(Беседу провела Рыльцева Хрюнья Борисовна)

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

Да фигня всё это, вы ещё про зелёных человечков напишите, и про жизнь по ту сторону Плетня…

2013 г.

Реалити-шоу «Властелин мира»

– Кто последний?

Они даже не смотрят на меня. Они, все. Сколько их тут ни есть. Имя им – легион. Здесь, похоже, не принято спрашивать, кто последний. Здесь вообще не принято что-то спрашивать.

Еле нашёл их, еле добрался, сбился с ног разыскивать эту студию. Ещё вопрос, туда я попал или не туда, а то сейчас окажется, принесла меня нелёгкая на какой-нибудь Дом-два, хотя нет, Дом-два в Подмосковье… хотя кто его знает…

Устраиваюсь на краешке стула, с детства у меня эта привычка, сидеть на самом краешке, вроде бы сколько раз с грохотом падал, ничему меня эти грохоты не научили.

Оглядываю своих соперников, чувствую, я им не чета. Все какие-то сильно за, за, кому за сорок, кому за пятьдесят, этому вообще на вид лет девяносто… Ищу среди сидящих Рокфеллеров и Ротшильдов, не нахожу. Да я их и не найду, откуда я знаю, как они выглядят… Ого, даже дамочка есть, ого, даже не одна, на дамочек смотрят с нескрываемым недоумением, а вы-то какого тут делаете…

Пристраиваюсь за благовидным старичком с широченными залысинами, может, он и есть последний, если только сейчас не набежит толпа непонятно кого, а мы за ним занимали…

В который раз спрашиваю себя: какого чёрта я тут делаю.

Старичок оборачивается. Смотрит на меня. приподнимает брови, присматривается, оценивает…

– А что-то вы, молодой человек, на дьявола не похожи.

Мне кажется, я ослышался. Теряюсь. Не знаю, что ответить.

– А что, по-вашему, у меня рога с копытами должны быть? И чёрный дым из ушей?

Старичок посмеивается.

– Вот, молодчина, за словом в карман не лезет…

Как будто падают невидимые границы между нами всеми. Люди стряхивают с себя напускную чопорность. Перекидываются ничего не значащими репликами, холодно, блин, сегодня, а вы как хотели, чай не лето, а вы откуда будете, а из Глухарёвки, деревушка такая есть, вот, решил силы свои попробовать, а-а, большому кораблю большое плавание… только у нас в Глухарёвке по-другому говорят: большому кораблю большая торпеда…

Спрашиваю себя, какого чёрта тут делаю. Думаю, что ещё можно сбежать. Пока не поздно.

– Кастинг продолжается, люди съехались со всех концов света… извините за невольный каламбур. К нам в студию явились и стар, и млад, каждый хочет попробовать свои силы. Давайте же снова перенесёмся в зал, где проходит собеседование, посмотрим на наших участников.