/ Language: Русский / Genre:sf, sf_social

Время неместное

Мария Фомальгаут

История доходит до начала двадцать первого века и… замирает. Почему?

Забудьте все, что вы знали о времени. Окунитесь в мир четырех измерений, где люди ездят в соседний век так же, как в соседний город. Добро пожаловать. Если пойдет кровь из носа, не бойтесь, это бывает с теми, кто путешествует во времени первый раз.

Забудьте все, что вы знали об истории. Окунитесь в мир, где люди буквально переживают взлеты и падения цивилизации, после восхождения к прогрессу падают в пучины войн. Если стреляют, бойтесь, вас тоже могут подстрелить.

Можно ли пережить взлеты без падений?

Есть ли какой-то путь из прошлого в будущее, не обагренный кровью?

Может быть, вы найдете этот путь.


Мария Фомальгаут

Время неместное

© ЭИ «@элита» 2014

Пролог

НАША КНИГА ИСПОЛНЯЕТ МЕЧТЫ!

СКОРО ВЫ УБЕДИТЕСЬ В ЭТОМ САМИ!

Дорогие читатели!

Скажите честно, не было ли в вашей жизни такого момента, когда вы выходите из офиса после выматывающего дня, забиваетесь в тесный «пазик», с тоской смотрите на проезжающие мимо дорогие авто?

Не было ли такого, что вы, опять же с тоской смотрите на витрины туристических агентств, манящих на Мальдивы и в Париж, в Лондон и на Гоа?

Не доводилось ли вам, возвращаясь в свою хрущобу, проходить мимо элитного жилого комплекса, читать растяжку: Квартиры от застройщика, и понимать, что при ваших более чем скромных доходах, вам НИКОГДА не купить эту квартиру?

ЗАБУДЬТЕ ОБ ЭТОМ!

ОТНЫНЕ У ВАС БУДЕТ ВСЁ, ЧТО ВЫ ХОТИТЕ!

И наша книга – первый ваш в этом помощник. На примерах биографий известных мультимиллиардеров мы покажем вам, как можно добиться успеха буквально с нуля.

Итак, сегодня мы расскажем про выдающегося магната Роберта Дугласа Роттервельда, который на собственном примере доказал:

(запомните эту фразу раз и навсегда)

НЕТ НИЧЕГО НЕВОЗМОЖНОГО!

* * *

У Роттервельда не было образования, он не закончил школу, но его прозрения намного опередили его время. Человек, который, начав с полпенсовика, через несколько лет купил себе особняк. А ведь были времена, когда никто не мог увидеть в замурзанном замухрышке будущего мультимиллиардера, который положил к своим ногам весь земной шар.

Роберт Роттервельд (в детстве его звали просто Роббит – крольчонок) рано остался без родителей, в возрасте семи лет сбежал из приюта и подался в Лондон в надежде попытать счастья на мануфактурах. Великий город встретил маленького оборвыша далеко не приветливо, и только природная смекалка, острый ум и уверенность в себе помогли ему остаться на плаву, в то время как множество его сверстников…

– Слышь, пацанчик, закурить есть?

– Не курю…

– А какого чёрта ты не куришь, когда все курят, а? не, вы на него посмотрите, пацаны, все курят, он не курит, а ну, стой, ком-му сказал!

– Дяденька, пустите, я…

Кто-то хватает Робби, кто-то тащит за шиворот, обшаривает карманы, полпенса, последние, и локон матери, Робби срезал, когда она умерла, локон, перетянутый ленточкой…

– Это что, от твоей девушки? Не, глядите, пацаны, у него и подружка есть…

– А ну отдай!

Робби кидается за локоном, мощный кулак бросает мальчика в грязь, дай-дай-дай-пусти-пусти-пусти…

Хлопки. Резкие. Отрывистые. Два парня падают, залитые кровью, ещё двое убегают в темноту ночи. Кто-то подхватывает Робби, кто-то большой, сильный…

– Чего, пацан, не сильно они тебя?

– Не-е-е…

Полпенса, полпенса последние, и локон жалко…

– Да ты продрог весь… айда со мной…

– Спа… спасибо…

– Да не за что… тебя как звать-то?

– Ро… Робби…

– Роттервельд?

– Ага… а… а чем это вы их? Вот так… хлоп, хлоп… и нету…

– А так вот…

Робби подумывает, как бы не сам дьявол перед ним оказался, ну да ладно, дьявол и то лучше пацанвы этой…

В юности Роттервельд перепробовал множество профессий, он был приказчиком в магазине, рабочим на верфи, каменщиком, штукатуром, почтальоном… Судьба улыбнулась юному Роберту: благодаря своей усидчивости и каллиграфическому почерку он устроился в адвокатскую контору, где вскоре дослужился до помощника юриста. В семнадцать лет Роберт решил попытать счастья на новом, только что открытом континенте…

– Ну, привет.

Роберт оторопело смотрит на человека перед ним. Где-то он его видел, чёрт возьми, где, где…

– Не узнаёшь старых друзей?

Роберт настораживается: может, задолжал кому, не отдал, да это давно было, не пойдёт человек ради этого Роберта искать…

Роберт хлопает себя по лбу, ну как же не узнал, это же…

Чего, пацан, не сильно они тебя?

Хлоп, хлоп – и нету…

– А-а, мистер…

Гость пожимает руку Роберта, не называет себя, вот это странно: не называет себя, где это видано…

– А вы, вижу… неплохо устроились.

Роберт настораживается. Если будет просить в долг, Роберт не даст, правило у Роберта: в долг не давать…

– Слышал, в Новую Англию собираетесь?

– Да, сэр, думаю, что смогу развернуться.

– Бросьте.

– Простите?

– Бросьте. Даже не вздумайте.

– Напрасно вы так, сэр. В себя надо верить, я уже купил билет, уплываю завтра, в десять…

Гость наклоняет голову. Думает.

– Ну что же… Давайте, что ли, разопьём на прощание, когда ещё увидимся…

…Роберт еле-еле разлепляет веки, клеем они, что ли, смазаны, или пришиты одно к другому… долго ищет, где пол, где потолок, нет ни того, ни другого, почему комната ходит ходуном…

Теперь нужно понять, ночь или день, вроде похоже на утро, по утрам в конторе солнце падает на большие часы.

Часы…

Роберт вскакивает, как ошпаренный, смотрит на стрелки на взводе, тянутся к полудню… Оторопело оглядывается, билет, билет, вот он, билет, в руках у господина, вот господин рвёт его на мелкие клочки…

– Как вы спали?

У Роберта перехватывает дыхание, нет слов.

– Вы… вы…

– Всего хорошего… мистер Роттервельд.

Уходит, вежливо откланивается; нет сил подняться, вмазать как следует, руки не слушаются, будто сами по себе…

…гическое событие: в ночь на воскресенье в результате шторма фрегат «Виргиния» пошёл ко дну. Как сообщают очевидцы с фрегата «Пилигрим», на потонувшем судне спасти никого не удалось, по причине…

Роберт стучит в дверь. Осторожно. Неуверенно. Вроде сказали, что господин здесь, знать бы ещё, что сказать господину…

– Слушаю вас… мой юный друг.

– Вы… вы…

– Это я уже слышал.

– Вы… я… хотел… поблагодарить вас…

– Не за что.

– Да как же, я…

Господин смотрит на Роберта. Холодно. Пристально. Под этим взглядом снова чувствуешь себя маленьким крольчонком, у-ух, счас отец схватит за ухо: не лазай в погреб, где варенье стоит…

– Ну что же… теперь вы мне верите… мой юный друг?

Однако по-настоящему Роттервельд развернулся уже в Новом Свете: он начал делать бизнес на том, что его современники считали мусором, не заслуживающим внимания. Кто же знал, что через пару лет этот якобы мусор станет…

– Ну что же… мой друг, придётся вам скупать месторождения.

Роттервельд оторопело смотрит на гостя. С ума он сошёл, что ли… так и хочется сказать: вам надо, вы и покупайте.

– Я-то, конечно, куплю, если мне надо… только я хочу дать подзаработать вам.

– Хотите сказать, на этой маслянистой дряни можно заработать?

Роттервельд вспоминает, снова содрогается в омерзении. Ботинки-таки пришлось выкинуть, не отчистил, про брюки и речи нет, домой ехал, в экипаже брезгливо отворачивались, зажимали носы. До сих пор, кажется, воняет, хоть с пемзой оттирайся, хоть с чем…

– Друг мой, вы будете есть на золоте и спать на серебре.

– Ну, хорошо… – Роттервельд поднимает руки, – куплю парочку…

– Не парочку, молодой человек. Все, сколько я вам указал, – гость тычет в карту, – все отмеченные участки.

– Вы меня разорите, сэр.

– Я вас озолочу…

Роттервельд борется с желанием выставить гостя за дверь. Вспоминает «Виргинию». Переводит дух.

– Если… если я не заработаю на этом…

– Никаких если. Без вариантов.

Роттервельд прославился своей способностью находить общий язык с любым человеком. Он никогда не опускался до такой мерзости, как убийство или разорение конкурентов. «Уважение и сотрудничество» – такой девиз Роттервельд повесил над своим рабочим столом, и неуклонно ему следовал.

В дверь звонят. И странное дело: вроде Роттервельд уже не мальчик, уже и слуга подойдёт, откроет, снимет с гостя шляпу и пальто – а хочется, как маленькому, броситься к двери, Роттервельд ждал этого человека, как когда-то ждал отца, с подарками под Рождество…

Входит гость. Роттервельд ловит себя на том, что до сих пор не знает его имени. И ещё на том, что обнимает его. Как отца в детстве. Обнимает… что-то чувствует под ладонями, вроде бы всё при всём: сюртук, холодный с улицы, живая плоть под сюртуком, бьётся жилка на мясистой шее… и всё-таки не то…

– Чуете? – гость подмигивает. Садится в кресло. Роттервельд смотрит на гостя, не понимает: вот тень от кресла, вот тень от столика, от бутылки… и…

Гость поднимает брови:

– Впечатляет?

– Вы… дьявол?

– А вы сами как думаете?

– М-м-м…

– А вам не всё равно?

Гость расстёгивает сюртук, показывает нательный крестик, слабое утешение, очень слабое…

Пьют за встречу. Роттервельд по привычке ждёт какого-нибудь подвоха, сейчас поплывёт комната перед глазами, запляшут стены и потолок…

– Я, собственно… по поводу Фельдмана к вам обращался, – говорит Роттервельд.

– Конкурент ваш?

– К сожалению. Сущий дьявол.

– Ну, до дьявола ему далеко, – гость фыркает.

– Я, собственно… как бы его…

Гость хмурится, глаза злые:

– Друг мой, я вам что сказал? Хотите, чтобы я вам помогал, извольте всю подноготную про конкурентов ваших. Кто отец-мать, где родился…

– Достал, достал, – Роттервельд хлопочет, вынимает фотографии, – вот, мать, в девичестве Рэйчел Килпатрик…

– Оч хорошо… Ну что… пойдёмте.

– К-куда?

– А вот… сами нарвались, сказали, что я дьявол…

Роттервельд не понимает. Они выходят на улицу и куда-то сворачивают, не на пятую авеню, и не на сорок седьмую стрит, а куда-то… куда-то…

Куда-то…

Не вправо, не влево, не вперёд, не назад, не вверх, не вниз…

– Пойдёмте. В каком году, говорите, папа-мама его встретились?

– Сорок восьмой…

– Оч хорошо…

Идут куда-то. Через улицы, через пустоши, через опадающие листья, через солнечный зной, через тающий снег, через метель… Роттервельд думает: кто сошёл с ума, он или весь мир, или оба вместе. Гость (как его зовут, чёрт его дери) отмеряет что-то по расчерченным линиям, вбитым колышкам, пятьдесят две, пятьдесят, сорок девять…

– Ну, вот… смотрите, мой друг.

Роттервельд смотрит. По просёлочной дороге несётся повозка, кучер гонит лошадей, скорей, скорей, надо поспеть дотемна. На дорогу выбегает щенок, заливается лаем, за щенком бросается молоденькая крестьянка, Панч, назад, назад, копыто лошади бьёт по спине девушки… Пассажир выскакивает из повозки, осыпает кучера крепкой бранью, у тебя глаза на жопе, или где, подбегает к упавшей, ай, м сорри, мисс…

– Вот так они и встретились, да? – кивает гость.

– Кто они?

Роттервельд не понимает. Неужели Роттервельд такой тупой? Вот что значит, в школе не учился, не до того было, вот теперь друг что-то показывает, а Роттервельд не понимает…

– А теперь назад пошли.

Роттервельд пятится. Гость смеётся, хлопает Роттервельда по спине, да нет, не сюда назад. Опять идут куда-то не вправо и не влево, не назад и не вперёд, не вниз и не вверх. Странное такое чувство, тошнота подкатывает, и во рту металлический привкус, будто рот полон крови…

Гость идёт к воротам, постукивает палкой, Панч выскакивает из-за угла, заливается лаем, р-р-р-разоррр-р-р-ву…

– Панч, Панч!

Выбегает девушка, прячет под косынку выбившиеся локоны.

– Славный у вас пёсик… – говорит гость, дразнит Панча тростью, – сколько за него возьмёте?

– Ах, сэр, единственная собака в доме, не продадим.

– Тоже верно… знатный будет сторож, ишь, какой шустрый…

Повозка проносится мимо, подняв клубы пыли, Панч несётся за лошадьми, поздно, уже укатили за поворот…

Гость дёргает Роттервельда за руку, пойдём, снова идут куда-то не туда, горло сжимает комок. Что-то прорывает, струится из носа, падает красными бусинками на снег, на проталины, на траву, на опавшие листья, снова на снег…

Странное чувство…

Мерзкое чувство…

Подходят к дому, желудок не выдерживает, вырывается наружу, прощай, индейка с пудингом…

– Что-то вас разобрало… – гость поддерживает Роттервельда, ведёт к дому.

– Всего рюмку хереса…

– Да я не про то. Слушайте, и не подумал даже, что вам плохо будет… я-то как-то привык, сызмальства туда-сюда… ну поначалу подташнивало, а теперь ничего… Вы бы отлежались до завтра, прислуга-то где, давайте вам компресс сообразим…

– И всё-таки… Фельдман.

– Какой Фельдман?

– Джозеф Фельдман, я просил вас…

– Не знаю такого. И никто не знает.

Роттервельд в гневе разворачивает газету, издеваются над ним, что ли? Вот же, Фельдман перекупает нефтяные… а где Фельдман, а нету Фельдмана, Роберт Роттервельд, единоличный владелец нефтяных шахт…

Дальновидность Роттервельда не поддаётся описанию: он умел делать деньги буквально на пустом месте. Он видел то, чего не видел ни один из его современников, умел смотреть в будущее, как никто другой…

Итак, ещё одно главное правило Роттервельда:

СМОТРИТЕ В БУДУЩЕЕ!

– А сегодня, Роберт, мы пойдём на ярмарку.

Роттервельд оторопело смотрит на компаньона. Сдурел он, что ли, работы навалом, третьего секретаря уволил, как сам будет расплюхиваться, непонятно, а тут…

– Мне уже не семь годиков, на ярмарку бегать.

– А придётся.

Роттервельд не понимает:

– Вы с ума сошли.

– Отнюдь. Ну, собирайтесь, нечего в конторе сидеть, позеленели весь, скоро плесенью покроетесь.

Что-то прорывает внутри:

– Сэр, я не могу себе позволить прохлаждаться на ярмарке, когда стоят дела. Я думаю, любой здравомыслящий человек на моём месте…

Гость (как его зовут всё-таки?) наклоняется к Роттервельду:

– Фрегат.

Роттервельд не успевает спросить, что за фрегат. Понимает. Обречённо берёт пальто и шляпу.

– На часок, не более.

– Более. Нам придётся пробыть там весь день. Ну-ка выньте изо рта лимон, что вы за рожу состроили… Мы идём за деньгами, Роберт, за деньгами… кстати, возьмите с собой деньжат…

Роттервельд не понимает. Роттервельд покорно идёт за компаньоном. Издеваются над ним, что ли, смотрите, Роберт, что за чудо-повозка, сама едет, без лошадей, давайте-ка прокатимся, ух ты… Пойдёмте, пойдёмте скорее, вы посмотрите, движущиеся картинки, ой, у-х-х, я чуть в штаны не наложил, когда этот поезд на меня попёр… что там, шар воздушный, ой, Роби, не смешите меня, шар… вон, геликоптёр тяжелее воздуха, пойдёмте, прокатимся… да не бойтесь… что? Ярмарочная затея, говорите? А мы с вами куда, по-вашему, пришли, в церковь, что ли? А давайте леденец на палочке купим, мне в детстве не покупали… все дети петушков этих грызли, а мамка: нельзя, нельзя, ах, грязные, ах, инфекция…

– Что, простите?

Роттервельд не понимает. Кто вообще перед ним стоит, взрослый мужик, лет сорок, не меньше, или маленький мальчик, который приволок папу на ярмарку, па-а-ап, купи, па-а-ап, а я ослика живого хоцу-у-у, а я карусельку хоцу-у-у-у…

– Вы… хотите… чтобы я купил… это… это… м-м-м-м…

– Не купили. Купили патент. Конечно, хорошо бы и оборудование, технологии купить.

– Патент? Шутите? Я что, буду заниматься балаганными штучками?

– Будете.

– Ни в жизнь. Знаете, есть вещи, которые лично мне…

– «Виргиния».

Роттервельд чуть не давится собственным языком.

– Ну… хорошо. Но поставить на поточное производство…

– Придётся.

Роттервельд в изнеможении падает в кресло:

– Вы дьявол.

Гость кивает:

– Дьявол.

…ну и, конечно, Роттервельд прославился прежде всего заботой о подрастающем поколении. Он открыл множество детских садов, школ и больниц, дети его рабочих всегда были одеты и накормлены. Поэтому один из важнейших лозунгов Роттервельда:

ДЕТИ – НАШЕ БУДУЩЕЕ!

– Сегодня ещё десять умерли, – говорит Роттервельд, вычёркивает в амбарной книге.

– Судьба такая, – кивает гость, – маленькие ещё, слабенькие…

– Что хотите, там нужны именно детские пальчики… Кружевницы наши…

Гость… Кажется, что у него нет имени.

– Люди опять бастуют.

– С ума сходят на конвейерах, вот и бастуют… – гость фыркает, – бездельники, работать мы не хотим, мы только деньги получать хотим…

– Кто ж не хочет. Вы мне скажите, вы мне на кой чёрт все эти заводы военные впарили в жутком количестве?

– Узнаёте. Завтра в Мюнхен летим, с человечком вас одним познакомлю… вы ему предвыборную кампанию проплатите.

– Может, этому человечку ещё личный самолёт подарить и дом?

– Можно. Окупится.

– Только я в немецком не силён…

– И не надо. Молчите и слушайте, он как глухарь на токовище, ничего не слышит вокруг себя… Я с ним виделся, он мне мозг вынес…

– Что, простите?

– Да нет, ничего… так…

Роттервельд кивает. Чувствует себя беспомощной игрушкой в руках этого, кого этого, непонятно…

– Всё-таки… что вы хотите?

– А?

– Что вы… хотите?

Гость прищуривается:

– А кто вам сказал, что я чего-то хочу?

– Ну… так не бывает…

– Всяк бывает…

– Может… вам процент какой с доходов?

– Процент в дело вложите, больше пользы будет…

…во время войны Роттервельд прославился тем, что спас множество людей от неминуемой гибели, помог множеству евреев эмигрировать за океан, оказывал гуманитарную помощь СССР…

Главная заповедь Роттервельда:

ВЕРЬТЕ В СЕБЯ!

– …а придурок этот до последнего ждал, что мы его из Берлина вытащим…

– Ага, представляю себе его рожу… – Роттервельд вскидывает руку, кричит хриплым басом, – немецкий народ… достоин лучшей участи…

Смеются. Пьют за встречу. За нас с вами и за чёрт с ними, и за всё такое.

– А всё-таки… вы кто?

Гость наклоняет голову:

– А вы как думаете?

Роттервельд никак не думает. Сколько лет прошло, лет триста, не меньше, сколько раз Роттервельд состариться успел, и умереть, и снова родиться в династии Роттервельдов. Династия, хвала Всевышнему, растёт и множится, младшая Берта замуж вышла, в июле первенец будет… Роттервельд думает, может, ему в этого первенца переродиться, ладно, ещё силёнки есть, ещё поскрипим, а вот правнуки пойдут, вот там можно и присмотреть себе замену. А гость всё такой же, волосы те же, тёмные, чуть сединой тронутые, даже в одном и том же сюртуке каждый раз приходит, будто и не было для него этих трёхсот лет…

– Дьявол, – шепчет Роттервельд.

– Дьявол, – кивает гость.

– Нет… нет… не дьявол.

– Не дьявол, – соглашается гость.

Молчание. Надо бы посмотреть у него в волосах, может, три шестёрки где, или ещё что…

– Я что пришёл-то… – Роттервельд открывает чемодан, бережно вынимает хитромудрую машину.

– Уу-берите, видеть не могу, замучился с арифмометрами этими…

– Да и не видьте. Только запатентуйте машинки счётные…

Роттервельд покорно кивает. Да если гость прикажет дерьмо запатентовать, Роттервельд не дрогнет.

– А теперь бумагу возьмите. Пишите.

Роттервельд настораживается, это что-то новенькое…

– Я, Роберт Дуглас Роттервельд в здравом рассудке и памяти завещаю…

…на закате своих дней Роттервельд передал своё имущество своим сыновьям… (запись удалена)

Джон Рокфеллер

Генри Форд

Билл Гейтс

Роберт Роттервельд –?

Между строк…

Пространственно-временной континуум.

Учебник для третьего класса школы с углублённым изучением пространства-времени.

Дорогие ребята, в этом году вы начинаете изучение очень интересного и важного в нашу эпоху предмета – пространственно-временного континуума. Все вы, конечно, слышали о континууме, смотрели на экране путешествия в другие времена и миры. Очень скоро вам самим придётся ступить на путь покорителей других миров и измерений, а пока нам остаётся только пожелать вам удачи в изучении сложного, но очень интересного предмета, ведь без знания теории невозможно стать настоящим исследователем.

Ваши Авторы

Введение

Как менялись представления о времени в разные времена.

До середины XXI века люди полагали, что времени как такового не существует, что время – только последовательность событий, т. е. если не происходит никаких событий, время не движется. Только в 60-е гг. XXI века группой учёных под руководством Сперанского С. Н. доказано, что пространство и время – это самостоятельные, объективно существующие субстанции, которые могут как взаимодействовать друг с другом, так и существовать независимо друг от друга…

Раздел 1 Неподвижное время и события

Вот мы и подошли к изучению событий и времени.

1.1. Для начала, дорогие ребята, рассмотрим самый простой случай, когда одномерное время совпадает с одномерными же событиями.

Здесь время движется в одном направлении, и события происходят…

1

…взрывается раскалённое сверхтяжёлое нечто, разлетается на мириады осколков, зарождаются первые элементарные частицы, первые атомы, первые молекулы. Мало-помалу формируются галактики, газовые облака сбиваются в звёзды, отпочковывают от себя планеты. Планеты постепенно остывают, земля покрывается океанами.

В первозданном океане, в грязи, в глине, от удара молнии появляются первые молекулы рибонуклеиновых кислот, возникает жизнь. Комочки слизи плещутся в горячем океане, более сильные поедают более слабых, выживают сильнейшие.

Время идёт, первые медузы выставляют свои зонтики, слушают приливы, первые пауки выбираются на сушу, плетут свои коконы. Огромные стрекозы летают над деревьями, которые плачут янтарными слезами. Рыбы неуклюже выползают на сушу, перебирают плавниками. Перепончатокрылые ящеры носятся в темноте ночи. Первые звери прячутся в кронах деревьев от проливных дождей.

Леса отступают, зверям некуда податься, выбираются в степь, привстают на задние лапы, чтобы увидеть, не крадётся ли хищник. Вспыхивает дерево, обожжённое молнией, дикие люди боязливо подкрадываются к дереву, чтобы согреться. Человек в одеянии из шкур мастерит копьё. Люди волокут камень на камень, поклоняются первым богам.

Эхнатон хочет основать новую столицу, приказывает поклоняться великому Ра. Чингисхан объединяет монголов. Хан Батый идёт на Русь. После смуты в Москве коронуют Михаила Романова. Колумб собирается в Индию. Братья Райт мастерят самолёт. Рушится Берлинская стена. Марк Цукерберг основывает Фейсбук…

I

Мы с тобой встретились.

Там, на площади.

Помнишь?

Ты ещё спешила куда-то, ты вечно куда-то спешила, волокла сумку, набитую непонятно чем, у тебя ещё порвалась сумка, ты помнишь? Помнишь, как рассыпались по площади не то помидоры, не то яблоки, я кинулся подбирать, ты засмеялась, тоже подхватывала какие-то консервы, окорока, хохотала во всё горло. Я ещё подумал про себя, что раньше никогда не слышал такого смеха, звонкого, заливистого, нежного. Девки современные ржут, как лошади, гы-ы-гы-гы, так бы и дал по морде, извините за выражение…

А ты…

Помнишь?

Я ещё спросил, далеко живёте, а то донесу, куда же вы набираете столько, а что мне прикажете, два раза в магазин идти, неужели некому вам сумки подносить, а кому, попугая прикажете выдрессировать, чтобы в клюве таскал, так, что ли? И смеялась. Смеялась. И чем больше ты смеялась, тем больше я понимал, что никуда не пойду, девушка, а можно на этаж сумку подниму, а у вас глотнуть чего не найдётся, жара такая, я чуть не сварился, да на хрена вы в костюм упаковались, а что мне, раздеться прикажете, боюсь, меня неправильно поймут…

Помнишь?

Ты уже ничего не помнишь.

Потом было что-то, уже потом, миленький, ну тебе трудно, что ли, шторы повесить, да, трудно, ещё на работе паши как чёрт, ещё дома тут шторочки-рюшечки вешай… Ты меня не любишь, всё такое, бросаешь вещи в сумку, хлопаешь дверью, рву газету в какой-то слепой ярости…

Помнишь?

Уже ничего не помнишь.

Потом… уже потом, где-то через месяц, через два, спохватился, одумался, набирал номер, ожидал услышать какое-нибудь разгневанное: «И не звони мне больше», и так далее по тексту.

– А вам кого?

Незнакомый женский голос.

– А… мне Иру.

– А, Ирочку…

Голос дрожит. Срывается.

Так я толком и не спросил, что, где, как, когда, какого чёрта. Почему-то мне всё время кажется: ты садишься в машину, выруливаешь на шоссе, откуда-то из ниоткуда вырывается пьяный лихач…

Помнишь?

Ничего ты уже не помнишь.

И не вспомнишь никогда.

Смотрю на тебя, непривычно неподвижную, берёзовый листик сел тебе на лицо, ты не замечаешь, ты уже ничего не замечаешь, смотришь со своего портрета, не похожая на саму себя…

Глава 1. В лучшем из миров

Ква!

Ква-а-а-а!

– Да-да-да, щас, буду, щас-щас-щас!

Ага, буду я… годика через два. Или через десять. Или вообще когда весь этот город проклятущий истлеет и на куски развалится, глядишь, тогда до работы своей окаянной доскребусь.

Не раньше.

Ква-а-а!

Остальные думают то же самое. Мне так кажется.

Потираю руки, собачка на приборной панели машет головой, ай-яй-яй, встряли мы, хозяин, встряли…

Да уж, встряли, что дальше некуда. Шальная мыслишка, если бы всех их вокруг меня не было, доехал бы в два счёта. Как маленький был, в битком набитом автобусе ревел в давке, пусть все вы-ы-ыйдут, пусть выы-ыйдут, и мать хлопала по затылку, все терпят, и ты терпи…

Ква-а-а-а-а!

Самое смешное, они думают то же самое… эти… все, вокруг, если бы меня не было, глядишь, оказались бы чуточку поближе к работе… ну, чуточку… ну самую капельку… ну…

Город обступает, давит со всех сторон, душит, топчет, окаянный мегаполис. В динамиках надрывается какая-то очередная звездулька, которую не сегодня-завтра все забудут, всё будет чики-пуки, выше руки, выше руки… Лихорадочно вспоминаю какие-то душеспасительные брошюрки, подброшенные в подъезд, если вы стоите в пробке, расслабьтесь, примите то, что не можете изменить, предоставьте свою судьбу воле Всевышнего…

Всевышний, поди, в пробках не стоит… Его ангелы в колеснице возят, или я не знаю там, кто…

И всё-таки мы живём в лучшем из миров.

И в лучшем из времён.

Я это знаю. Точно.

Ква-ква-ква-ква-ква!

Надрываются сигналы.

Продвигаемся ещё на несколько метров вперёд. Знать бы, что случилось впереди, кто кого поцарапал, кто с кем стоять будет до приезда ги-бэ-дэ-дэшников, и страховщиков, а ещё лучше подойти к этим, столкнувшимся, и расстрелять обоих… Трепещет над городом растяжка, здесь могла быть ваша реклама, уже третью неделю висит, шеф меня с потрохами сожрёт, продать не могу…

Далеко на западе грохнуло. Мощно, сильно, земля содрогнулась, кажется. Вот-вот солнце сорвётся с неба, покатится, обрывая провода.

Переглядываемся с шофёрами.

– Атомной, вроде, рванули, – говорит мужик в соседнем жигулишке.

– Точно, – киваю, – вон как дрогнуло…

Вспоминаем, что мы живём в лучшем из миров. Злоба куда-то уходит, улетучивается. Почаще бы так рвало, глядишь, люди бы у нас подобрее и посмирнее бы были. Говорят, хрень какую-то придумали от пробок, как придумали, так и запретили.

Потому что нельзя.

Потому что прогресс.

А прогресс нельзя.

Продвигаемся ещё ненамного, по цепочке водилы передают друг другу про трамвай, в который врезалась газелька, мысленно материм водилу газельки, мысленно желаем ему…

…чш, чш, живём в лучшем из миров…

Снова звонят, снова клянусь в трубку, что буду-буду-буду-еду-еду-еду. Шеф, скотина, на работе уже, ему про пробки говорить не надо, он только театрально руками разведёт, скажет: а я что, на самолёте сюда летел?

Поток машин движется вперёд, живее, живее, неужели проскочили, да быть того не может, жму на газ… чёрт, опять встали, ну ещё бы не встали, куд-да ты вперёд меня прёшь, пшёл вон…

Торможу…

Торможу…

Ещё ничего не понимаю, ещё жму на тормоз, ещё-ещё-ещё, ну не сейчас, не сейчас, ну пожа-алуйста, остановись, мгновенье, ты прекра-асно…

Бумс.

Как я ненавижу этот звук… собачка на капоте вздрагивает, машет головой: да-да-да, попали мы, хозяин…

Смотрю на «мерин» впереди, припоминаю какие-то анекдоты, на перекрёстке «жигулёнок» врезается в «мерс», оттуда выходят крутые братки… а вот дальше я не помню. Блин, сколько анекдотов знал, всё из головы выпорхнуло, вот что значит врезался…

Собираюсь с духом.

Выхожу.

Хозяйка «мерина» несётся навстречу рассвирепевшей фурией, не могу разобрать слов за визгом, да может и нет там никаких слов, крашеные волосы, крашеные губы, визг-визг-визг…

– Да уймись уже, задолбала меня сегодня, – краснощёкий здоровяк вылезает из «мерина», шагает ко мне, – тебя, парень, сразу убить или потом?

Сзади отчаянно сигналят, чего сигналите, не видите, что ли, дорожная… надо бы треугольник выставить, только нет у меня никакого треугольника, щас, найду в багажнике ведро какое-нибудь…

– Пенёк хренов! – орёт кто-то сзади.

– Да сам ты… – водитель «мерина» разражается отборной бранью, думает, что пенёк адресован ему.

Снова грохочет.

Там, на западе.

Сильно, гулко, бу-у-м-м-м-м, грянуло стекло в какой-то высотке.

Замираем.

Все, разом.

Смотрим на запад, в ту сторону, где наше Плато плавно переходит в Склон. Смотрим на дым пожарищ и небо, затянутое пепельно-серыми тучами. Интересно, что на этот раз рвануло, ракета ядерная или что похуже.

– В лучшем из миров живём, – говорю я.

– Куда уж лучше, – хозяин «мерина» хлопает меня по плечу, – чё, с тормозами нелады?

– Ну…

– Бывает… я вот тоже так… там автобус впереди ехал, я в него… блин, сто веков уже на ней езжу, ни хрена нового не будет…

– Не будет, – киваю, – прогресс же…

– Ну чё, давай звонить, что ли…

Утешаю себя, что живём-таки в лучшем из миров, ищу в телефоне страховщика…

– Дяденьки, Турка! Турка!

Чумазая девчушка бросается к нам, тянет за рукава, да что за чёрт, совсем обнаглели цыганята…

– Иди, иди, играй, – отстраняю девчонку, она трясётся в рыданиях, да что за чёрт… Бормочет про какого-то Турку, да что за Турка, что с ним там…

– Да что с ним, ты говори нормально-то!

– Упал… у… пал…

– С крыши, что ли? Или из окошка выпал?

– Не-е… по клоуну…

– По какому клоуну?

– По кло-ону…

– По какому…

Наконец, до меня доходит. Холодеет спина: во, блин, по Склону… ну ясное дело, пацанве всякой делать больше нечего, по Склону бегать, пробраться за ограждения, за таблички ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН, кто дальше, кто больше, а я во-он куда забежал, а я во-он куда, а я до трёхтысячного года добегал, врёшь ты всё, а я во-он какую штуку нашёл, а я вон какую штуку, меняемся?

Мы тоже так бегали. По молодости. Состязались друг с другом, кто забежит дальше всех.

Победитель, как правило, не возвращался. На следующий день в класс приходила директриса, трагическим голосом сообщала про того, кто не вернулся, ах, ах, дети, ни за что, никогда туда не ходите…

Кивали.

И ходили.

У меня до сих пор где-то патроны валяются… оттуда…

Хочу объяснить девчонке, что я занят, за-нят, пусть обратится к кому-нибудь другому, тут же спохватываюсь, что кто-нибудь другой скажет то же самое…

Сворачиваю в арку, перемахиваю ограждение, (ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН), оказываюсь там.

Пробирает холодок, мерзёхонький, колючий, у них тут климат какой-то другой. Оглядываю склон, залитый сумеречным светом. Где-то хлопают выстрелы, рыльца пушек плюются огнём там, там, в тумане…

Где он может быть, этот пацанёнок…

Куда его чёрт занёс…

– Где он… Колька твой, или кто там?

– Та-а-ам!

Девчонка показывает куда-то, куда-то, непонятно, куда. При одной мысли, что придётся туда идти, всё внутри сжимается, как перед дверью стоматолога. Вообще, чего ради я попёрся, есть же, в конце концов, спасатели, чего я-то… А чего спасатели, можно подумать, они кого-то спасают, только руками разведут: пропал без вести…

Спускаюсь по склону. Осторожно, шаг за шагом, ноги скользят в чём-то, то ли в снегу, то ли ещё в чем. Что-то обжигает щёку, вот чёрт, я и забыл, что здесь не райские кущи… Пригибаюсь к земле, ползу на четвереньках, снег обжигает руки… у нас август, а у них снег… Девчонка вертится рядом, трещит без умолку, как они с этим Стёпкой или как его там, пошли, кто дальше, это не они, это всё Кабан решил пойти, он в седьмом классе, его все ребята слушаются, а Кабана подстрелили, а Витька этот или как его там, он там заблудился, и…

– Домой уже иди, хочешь, чтобы и тебя туда же? Иди, иди уже…

Не умею я с девчонками, сейчас бы ей шлепака хорошего дать, чтоб под пули не лезла, да потом её родители меня по судам затаскают… за сексуальные домогательства…

Ничего, поняла вроде, убралась. Кричу в дымную темноту, в лёгкую метель:

– Лёоо-о-о-шка-а-а-а!

…или как тебя там…

Детский крик. Откуда-то оттуда, из темноты, где хлопают выстрелы. Вот тебя куда чёрти занесли, поросёнок ты окаянный… Не иначе пушку какую-нибудь нашёл, или ещё чего, вот так вот таскают всю эту дрянь домой, тайком от папы-мамы, потом в газетах заголовки, подросток подорвался на гранате, которую принёс со Склона… И комменты, а-а-а, родители целыми днями на работе, сына за комп сунут, и дело с концом, вот дети и не знают, чем себя занять… вот мы в их годы… вот так же не знали, чем себя занять, так же на Склон таскались, потому что родители на работе целыми днями…

Спускаюсь по склону. Осторожно-осторожно, больно покалывает сердце, солоно-солоно во рту, так всегда бывает, когда переходишь из года в год. Из родного две тыщи пятнадцатого в две тыщи шестнадцатый, и дальше – семнадцать… восемнадцать…

На двадцать втором останавливаюсь, перевожу дух. Сердце, окаянное… да что окаянное, не создан человек для того, чтобы по временам туда-сюда ходить. Это ещё полбеды, вот когда обратно пойду, вот там будет дело, там и голову сожмёт клещами, и рвать будет…

…откуда знаю?

Как не знать, кто из нас пацанами сюда не бегал… только мы как-то нормально сюда бегали, до туманов, до метелей, подбирали оброненные перчатки, шлемы, гильзы, убегали – со всех ног – если слышали стрельбу…

А теперешние…

– Ди-и-имка-а-а!

…или как его там…

– Ту-у-ута-а-аяя-я-я-я-а-а-а-а!

Где ты тута… Куда тебя чёрт занёс… А что, интересно же вот так спуститься по склону в тёмную бездну, где хлопают выстрелы и грохочут взрывы… посмотреть, что будет там, там, в следующем году, и в последующем, и через год. И ничего, что никому никогда об этом не расскажешь, потому что иначе выдерут тебя дома, как сидорову козу, все равно… знать… что там… там…

– Гри-и-и-шка-а-а!

…или как там его…

– Я-а-а-а!

Иду на крик… чёрт бы драл пацанёнка, далеко убежал… Ладно, знаю, сам вот так бегал, потом просился к временщикам, которые уходили туда, за две тыщи двадцать пятый и дальше, дяденьки, а возьмите, дяденьки, я помогать буду, мал ещё, годиков в двадцать приходи… Дяденьки, да вы не смотрите, что мне десять, я всё умею…

Потом уже, лет в двадцать, мыкался в поисках каких-то работ, кто-то на бирже труда вякал, вот, временщиков не хватает, я фыркал презрительно, я что, дерьмо съел, во времени ковыряться?

Две тыщи тридцатый…

…тридцать первый…

…тридцать третий…

На тридцать четвёртом сердце сжало клещами, подкатили спазмы, хотелось тошниться, не тошнилось, лучше бы вывернуло наизнанку, легче бы было…

Снова обожгло щёку, вот с-сука… падаю в снег, ползу, где ты, Витька, или как тебя там, найду, бошку оторву к хренам собачьим…

Натыкаюсь на кого-то, чёрт, сейчас прихлопнет меня как муху.

– Простите… я… мальчика потерял…

Солдат не отвечает, лежит на мёрзлой земле, сжимает винтовку.

– Разрешите… я… пройду?

Молчит. Что он задумал, м-мать его…

– Я… не ваш… я… из прошлого… не из вашего времени…

Осторожно касаюсь его плеча, солдат скатывается вниз по склону.

Ёкает сердце.

Блин, я и забыл, что здесь убивают…

Тридцать пятый год… вот чёрт занёс пацанёнка…

– Лё-оо-о-шь!

Не отвечает. Может, грохнули его уже там, тогда вообще какого я здесь, заворачивать надо… легко сказать, заворачивать, Плато еле-еле виднеется вдали… вот так и теряют дорогу, вот так и остаются здесь… навсегда… пока не пристрелят…

Ползу. Соскальзываю, теряю равновесие, кувыркаюсь по склону, на какие-то доли секунды теряю сознание. Долго не могу выцарапать себя из обморока, сердце мечется в поисках выхода…

Кто-то прыгает на меня, замурзанный солдат, обросший щетиной, заносит клинок… м-мать моя женщина, русским по белому говорят, не ходите на Склон без оружия, да вообще не ходите на Склон, какого хрена вы там забыли-то?

Наши глаза встречаются…

Чёрт, где я видел это лицо…

Где…

– Не узнаёшь? – он смотрит на меня весело, насмешливо.

– Не…

Ёкает сердце.

Узнаю…

Редкий случай, даже не знаю, к чему он, к счастью, или к беде. Нет, вроде как встреча с самим собой не предвещает ничего хорошего, так все хронологи говорят… хронологи… хренологи…

Расходимся. Сейчас бы поболтать, перекинуться парой слов, что, да как, да ты тут как, да какими судьбами… только нельзя. Так можно и всю историю шиворот-навыворот повернуть…

Расходимся. Бегу дальше, в темноту, натыкаюсь ещё на кого-то, бью – больно, сильно…

– У-у-у, за что?

Обиженный детский голосочек, а, вот ты где, Минька, или как тебя там…

– Дяденька, я из прошлого…

– Ага, знаю… пошли.

– Дяденька, да я…

– Да ты, ты… айда уже… домой…

– Пус-ти-те…

– Ты чё, парень? Во время своё не хочешь?

Смотрит на меня, улыбается, ага, спохватился, наконец, что я из его времени…

Идём назад. Назад идти тяжелее, и не только потому, что по склону. Склон, это ещё полбеды, а вот по времени назад, это да, на каждом рубеже во рту становится солоно-солоно, сердце сжимается клещами, больно-больно, ноги подкашиваются… Тяжело идти против потока времени, из дня завтрашнего в день вчерашний, вроде и не чувствуешь этот поток, только грудь сжимает и кишки наизнанку…

На полдороге всё-таки вывернуло, хорошо вывернуло, прощай, утренний кофе со сливками… Стало как-то легче, хоть мутить перестало, появилась надежда, что дойду-таки до своего времени…

Воздух свистит пулями. Плюются огоньками невидимые в темноте пушки.

Две тыщи тридцатый…

– Стой, малец… передохнуть надо…

– Стра-ашно.

– Сердце остановится, вот будет страшно. Видишь, рубеж десятилетий, отдохнуть надо… ты-то молоденький, у тебя сердечко крепенькое, а у меня уже на ладан дышит…

Идём. Медленно. Осторожно. Переступаем через трупы, ржавые обломки каких-то орудий, на ходу подбираю какой-то хренфон тысяча какого-то поколения, может, работает… Темнота выплёвывает на нас солдата, он замахивается ножом, сам не понимаю, зачем нажимаю на кнопки хренфона, может, подумает, что мы из его времени, из его армии… хренфон плюётся синими лучами, солдат растекается по земле кровавым месивом.

Мальчишка зажимает рот рукой.

– Ты этого не видел.

– Ага, – кивает, забавно таращит глазёнки. В тумане проблёскивает Плато, родное, милое, огромный город, визжание и кваканье сирен, ква-а-а, ква-а-а, гау-гау-гау-фью-фью-фью…

Грохнуло. Где-то там, сзади. Сильно, крепко, швырнуло взрывной волной нас в снег. Оглядываюсь, вижу где-то там, там, там, над туманом, шляпку атомного гриба.

– Во рвануло…. Клёво…

– Пацан, тебе чё, ещё приключений мало?

– А я чё… а я ничё, я, что ли, бомбу эту бросил?

– А может, и ты, кто тебя знает… стал в будущем каким-нибудь диктатором… из-за тебя, может, вся войнушка эта…

Смотрит на меня испуганно, неужели поверил… а нет, заулыбался, понял, что шучу… хоть на том спасибо…

Небо гудит, расправляет крылья, бросает бомбы, земля ощеривается взрывами. Что-то мы сюда в самый разгар войнушки попали, ну как всегда, как посмотришь из своего времени, тишь да гладь, а как зайдёшь за ограждения, начнётся, пиф-паф-ой-ёй-ёй…

Обжигает плечо. Больно. Сильно. Под лопаткой. Там, где сердце.

Во, блин… Земля выскакивает из-под ног, больно бьёт по лицу. Пацанёнок бежит к ограждениям, на Плато, во, гадёныш… а что гадёныш, всё правильно, мамочка с папочкой учили, лежит на улице какой-нибудь, не трогай, не подходи, не помогай, он грязный, он пьяный…

Не, вернулся, потащил меня за руки, куда так тянешь, ты бы меня ещё за волосы потащил… давай, пацан, я и сам потихоньку могу… что-то влажное, липкое стекает по спине, да что – что-то, как будто я не знаю, что это что-то… какая-то колючая хрень вонзается в руку, выдёргиваю чьи-то истлевшие косточки…

Падаю на ограждения, колючая проволока не пускает, должна же быть тут дыра, просто обязана… Женька, или как его там, услужливо выстригает дыру ножничками, тащит меня, погоди, пацан, б-больно…

– Сюда нельзя.

Голос часового, как в тумане.

– Ты чё, а?

– Ты мне не чёкай, у вас своё время, у нас своё.

– Да чё время, мы из вашего, во, блин! – орёт Гошка или как его там – Ты по шмоткам моим не видишь, слепой, чё ли?

Так и хочется гаркнуть на него, ты как со взрослыми, тебе кто разрешил взрослым хамить, вот мы в ваши годы… вот так же хамили, если не больше.

– Это кто с тобой… тоже наш, что ли… Эй, парень, вставай давай потихонечку… во-от так… пошли, пошли… и-дет-бы-чок-ка-ча-ет-ся…

Кто-то подхватывает меня, кто-то ведёт в город, к людям, машины в пробке стоят, милые вы мои, родные, водилы злые, как собаки, хочется перецеловать их всех, всех, чумазые цыганята тянут смуглые ручонки, да-а-а-ай, да-а-а-й, так и тянется рука раздать им всё, что есть в бумажнике, или пойти вон купить самого большого плюшевого медведя, вон той замурзанной девчушке…

Как по воздуху плетусь к жигулишке своему, где стоит хозяин джипа, милый мой, дорогой, в какое время всё-таки замечательное мы живём… спохватываюсь, он что-то не рад меня видеть, смотрит на меня, на пацанёнка, так и кажется, выпустит из глаз синие лучи…

Пацанёнок идёт к хозяину джипа, бормочет что-то…

– Ты чё, пацана моего вытащил?

Кажется, обращается ко мне. Не понимаю.

– Во, мужик… Эстелла, ты гляди, Артурка наш опять туда попёрся, а этот его выволок! Во мужик… не перевелись ещё… на земле русской…

Ничего не понимаю. Почему он трясёт мою руку, почему я вою от боли, как оглашённый, почему усаживает в джип, а-а-а, осторожнее, сиденья-сиденья-сиденья, кровью заляа-а-апаю… почему… по кочану. Да по капусте. Кто-то срывает с меня костюм, прощупывает плечо, тюу-у, парень, рана-то пустяковая, кровищи, правда, много…

Надрывается телефон, не сразу понимаю, что мой, непринятых вызовов до фига и больше, шеф, шеф, шеф-шеф-шеф, шефшефшеф, долго не могу нажать зелёную клавишу…

– А… да-да-да, буду-буду-буду, щ-щас…

– Можете и не приезжать, вы…

Даже не сразу понимаю, что он сказал, киваю, да-да-да, счас, счас, приеду, а почему не надо, а…

Только потом до меня доходит….

Можете больше не приезжать…

Тьфу, блин…

Падаю на сиденья, мир проваливается в тартарары…

Между строк…

1.2. Рассмотрим ещё один вариант одномерного времени, но на этот раз события у нас существуют в трёх измерениях.

Из рисунка мы видим, что только один вариант развития событий попадает на время, все остальные события находятся вне времени. То есть существует только один вариант событий, другие «живут» только потенциально, в возможностях, в планах, в вариантах, в «Если бы».

2

Жизнь не выходит на сушу, навеки остаётся в глубинах океана. Братья Райт погибают, разбиваются при испытании своего самолёта, авиация так и не получает должного развития. Крохотное поселение первобытных людей погибает – от эпидемии, от голода, от какой-то нелепой случайности. Нишу сапиенс сапиентис занимает другой вид. Разумные пауки. Разумные летучие мыши. Разумные осьминоги.

Кто-то из приближённых убивает Чингисхана, хан Батый не идёт на Русь.

Хан Батый идёт на Русь, сжигает славянские поселения дочиста, территорию России занимают монголы.

Климат Земли не меняется, нет великого оледенения. Ящеры продолжают господствовать на Земле, зачатков разума нет и не будет.

Земля сталкивается с астероидом, раскалывается на части. Жизнь зарождается в другом уголке вселенной много миллионов лет спустя.

Компьютеры появляются намного раньше, к концу ХХ века искусственный интеллект полностью вытесняет людей из всех сфер промышленности. Люди частично вымирают, частично возвращаются к первобытному состоянию, постепенно дичают.

Человечество так и не смогло выйти в космос. Нет спутниковой связи.

Бурное развитие мистики, эзотерики, люди делают основную ставку на магию, сверхспособности, учатся жить в гармонии с природой.

В точке сингулярности нет достаточной массы для Большого Взрыва. Вселенная не появляется.

События.

Из раздела – если бы…

II

Надо спать.

Какое там, к чёртовой матери, спать. Ворочаюсь в постели, перебираю все варианты, как могло бы быть, если бы, ох уж это проклятущее – если бы…

Повесил бы тебе эти окаянные шторы, или что тебе там надо было, сам же раньше старался предугадать и выполнить любое твоё желание, а то, может, кофейку заварить, а то, может, купить чего, а то, может…

Или сгрёб бы тебя в охапку, в объятия, люблю тебя, всё такое, на хрена они нужны, эти шторы, смотрят все, и пускай смотрят, завидуют чёрной завистью, так им всем и надо…

Или позвонил бы тебе наутро после той ночи, когда хлопнула дверью, прости меня, люблю тебя, всё такое. Первые дни бросала бы трубку, и не звони мне больше, и ненавижу тебя, забрасывал бы тебя сообщениями, люблю тебя, всё такое… приносил бы цветы к дверям твоей квартиры…

Бы…

Ох уж это бы…

Может, и не помирились бы… Да это неважно, неважно. Увидел бы тебя в тот вечер, как ты садишься в машину, кинулся бы к тебе наперерез, не смей, не смей этого делать, дай я за руль сяду…

Или…

Представляю отчаянный случай, как я выхожу на улицу, меня сбивает насмерть тот самый пьяный лихач, его хватает полиция, и до тебя этот идиотище уже не доберётся…

Или…

Или…

Перебираю в памяти варианты.

Я их не вижу.

Я только чувствую их, они где-то рядом, здесь, только дотянуться до них не могу, потому что они вне времени…

Глава 2. Телескоп, упавший на солнце

На табло над площадью высвечивается первое сентября две тыщи пятнадцатого года.

И год назад здесь высвечивалось первое сентября две тыщи пятнадцатого года.

И год назад.

И десять лет назад.

– Неправильно.

Дрель Дрелич смотрит на мой отчёт, фыркает по-хомячьи, сопит носом, говорит:

– Неправильно.

Вот терпеть его за это не могу. Сам не знаю, за что. Вроде бы не орёт, как Вик Викыч.

– Я-стесняюсь-спросить-ты-на-кой-чёрт-сюда-припёрся-идиотище.

Вроде бы не бормочет таким ехидным насмешливым шёпоточком, как Сом Сомыч…

– Молодо-ой челове-ек, а вы в школе вообще учи-ились? А что-то незаме-етно…

Вроде бы не ворчит, как Пал Палыч:

– Понаберут дебилов, а мне потом учить… нет, не умею я с дебилами… не умею…

Только посмотрит на расчёты, скажет:

– Неправильно.

А у меня всё так и кипит, и клокочет внутри. Хочется убить его… или себя. Или нас обоих. И так и кажется, что сидит этот Дрель Дрелич в аспирантах, а власти у него побольше, чем у некоторых будет.

– А… ч-что?

– Солнце. Вот, посмотрите. Оно у вас каждый день всё выше и выше поднимается.

– Ну… осень же… так должно же…

Тут же краснею до кончиков ушей. Зря я ему возражал, лучше бы я этого не говорил…

– Так оно опускаться должно. У вас и звёзды поднимаются. И луна…

…и гром небесный, – мысленно добавляю про себя.

Дрель Дрелич смотрит на меня. Многозначительно. Мысли он читает, что ли…

– Переделайте.

Переделайте. И всё. И ни слова больше. И поди-разбери, где что не так посчитал, да всё везде так посчитал, не знаю, какого чёрта солнце не оттуда на небо выехало…

Хочется колотить кулаками в стену. Сильно, больно, отчаянно. Действительно, на кой чёрт я сюда попёрся, ну надо же было куда-то переться, на безрыбье и рак рыба… кушать-то хочется… Менеджеров развелось как грязи, ткнёшься в какую контору, смотрят на тебя, как… даже не скажу, как на что, напяливают дежурную улыбку:

– Большое спасибо, мы вам позвоним…

…и чёрта с два вы мне позвоните.

Нет, был, конечно, вариант, универсальный, на все случаи жизни, в хронологи, в хронологи, о-ох, как нашей стране хронологов не хватает, досрочный выход на пенсию, до которой вы не доживёте, отпуск сорок дней… до которого вы тоже не доживёте, ваши родственники получат компенсацию…

Пошли на фиг…

А теперь начинаю понимать, что есть кое-что похуже всякого хронолога. Это обсерватория. Здесь. На вершине башни. Помню, таскали нас сюда ещё в школе, показывали какие-то космические выкрутасы, которые светились и крутились, и это было здорово. Помню, тоже одно время мечтал быть астрономом, парни в школе только крутили у виска, ты чё, с дуба рухнул?

Теперь понимаю, почему.

– Ну, молодой человек… мы вас возьмём, кадров-то не хватает… только зарплата у нас… сами знаете… никакая…

– Знаю.

– Где живёте?

– Да вон… в соседнем квартале…

– Ну, вот и отлично, пешком ходить будете… я тоже пешком хожу, мы все пешком ходим… полезно… ну а какие у вас планы… на будущее?

– Работать… здесь… всю жизнь астрономией интересовался, хочу уже… послужить науке…

Ну что ты так смотришь на меня, что смотришь, сам же знаешь, пришёл сюда от безысходности, и как только подвернётся что-нибудь стоящее, только вы меня здесь и видели…

– Меня просто… ваше спокойствие поражает… по поводу зарплаты…

Меня самого моё спокойствие поражает. По поводу всего. Надо искать. Хоть что-то стоящее. И побыстрее. Грёбаный капитализм, грёбаное всё…

Утешаю себя. Вслух.

– Всё-таки, живём в лучшем из миров.

– Ну… вашими бы устами…

Кадровик смущённо улыбается.

…стряхиваю с себя сонное оцепенение, замечтался… а что тут ещё делать, когда сидишь над этими расчётами, как проклятый…

Поднимаюсь на вершину башни. Здесь можно побыть наедине с собой. И со всем миром. Отсюда видно Плато, и огромный мегаполис, раскинувшийся по Плато от края до края. На юге и на севере Плато обрывается в бездну, в небытие, может, там есть какие-то другие времена и миры, не видимые нами. Не знаю. Не видел.

К востоку плато переходит в склон, на нём видны дымные фабрики, обломки транзисторов, электронных ламп, каких-то первых искусственных спутников. Дымные пожары войн, новое поколение уже и не знает, что это за войны. Отлетавшие своё кукурузники. Какие-то допотопные вундервафли времён непонятно чего.

В ясную погоду можно увидеть кусочек девятнадцатого века – там, по склону, можно заметить, как пыхтит по рельсам какой-нибудь первый паровозишко, чумазые парни кидают уголь в ненасытную глотку печки…

На западе плато переходит в склон. Склон, уходящий резко вниз. Дым пожарищ. Грохот атомных взрывов. Синие всполохи, теперь-то я знаю, что это за всполохи. Ещё какие-то вспышки непонятно чего.

В ясную погоду можно увидеть…

Да ничего там нельзя увидеть. Ни в ясную, ни в какую. Склон, уходящий резко вниз. В темноту.

Отсюда же, с башни, видна крыша Дворца Народов, где люди власти когда-то подписывали договор, что дальше не пойдём. Туда, на склон. Дальше две тыщи пятнадцатого. Историческое место и всё такое.

Севернее…

– К вам мальчик.

– Чего?

Оторопело смотрю на прыщавого лаборанта, какой чёрт его сюда занёс.

– Какой мальчик… сынуля мой, что ли?

Тот разводит руками:

– Откуда я знаю, как ваш сынуля выглядит?

Я уже сам не знаю, как мой сынуля выглядит, полтора раза его видел…

– Ну… пусть зайдёт.

– Пропуск ему выписать?

Вот, блин…

– Ну, выпишите…

– Тогда паспорт ваш нужен…

Кусаю губы… знать бы ещё, на кого я выписываю пропуск…

Он заходит, легко так, как к себе домой, смотрю на него, чувствую, что встреча не предвещает ничего хорошего…

– Ну, привет…

…Минька, или как тебя там.

– А… здрассте, – усаживается в кресло, как у себя дома, ну правильно, папочка его скоро весь мир купит…

– Это… папа вам передать велел…

Лёшка, или как его там, протягивает мне пухлый конверт. Мысленно отмечаю про себя, что конверт надорван с края, как бы Васька или как его там, из конвертика уже не пощипал. Ну, да и ладно, дарёному коню зубы не смотрят…

– Спасибо большое.

Хочу добавить, как раз кстати, с работы турнули, сынуля девятый класс кончает, алименты платить, и… ладно, кому это всё интересно…

Пацанёнок не уходит. Сидит. Как у себя дома. Ну что, что тебе ещё надо, чаем тебя, что ли, должен поить… с конфетами? Я вообще-то сам домой идти хотел, если ты не в курсе…

– Ну, чего такое?

Он смотрит на меня в упор, ёрзает на кресле, хочет что-то сказать, что он там задумал… Только не надо, пожалуйста, а можно я телескоп посмотрю, а можно я вон ту ручечку покручу, а где у вас машина такая, которая…

Пошёл вон.

– Я это…

– Ну, чего?

– Там… на склоне… когда мы… я видел.

Гром среди ясного неба.

Вот этого я и боялся. Нет, ещё надеялся на что-то, что пацанёнок умный окажется, да где они умные-то… Ещё надеялся, хватит у него умишка не ляпнуть, что я там, на склоне, человека подстрелил. Я вообще его убивать не хотел, если уж на то пошло, я же не знал, что штука эта синими лучами выстрелит. Да что не хотел, да, хотел, он сам хорош, напал, и вообще, законная самозащита, и вообще…

И вообще…

Протягиваю пацанёнку конверт.

– На. Тебе.

– Не-е, это вам папа просил…

– Ну а я тебе дарю.

– Да не-е… мне папа каждый день по столько…

Чуть не давлюсь собственным языком. Мда-аа, чтобы такого задобрить, это квартиру продать надо и самого себя на органы…

– Я видел, – повторяет мальчишка.

Так и хочется сказать ему, дурище ты, дурище, я тебе жизнь спасал, а ты…

– Вы же тоже… видели, да?

Кусаю губы.

– Ну… что ты хочешь… чтобы ты молчал?

– А чё молчать-то?

– А то… будто сам не знаешь.

– А что… про это говорить нельзя… что мы видели?

– Нет, конечно.

– А чё будет?

– То и будет… тюрьма мне будет, вот что…

– Как-кая тюрьма? За то, что там другая вершина, вам тюрьма будет?

И снова гром среди ясного неба.

– Какая ещё… другая вершина?

Другая вершина, другая вершина…

Начинаю припоминать. Ну да. Там. На склоне. Когда воздух свистел от пуль, и земля ощеривалась взрывами. Когда вжимался в снег, когда…

Там-то и увидел.

В тумане.

Не на горизонте, а где-то дальше, дальше, там, где кончалась сама бесконечность. Светилось что-то в тумане, высоко-высоко, выше нашего плато, огни какого-то города – там, там. Впереди. Так впереди, что я понять не мог, где это впереди находится. Тогда и мысли не было, что там может быть другое возвышение, другое плато, да не смешите меня, какое возвышение после такой бойни, после такого падения цивилизации – в пропасть…

Теперь припоминаю.

Вершина.

Ну да.

Как насмешка над здравым смыслом.

Вершина.

– А телескоп у вас есть?

Тэ-экс, начинается. Сначала телескоп ему, потом крутилку ему, которая модели планет крутит, потом ещё эту штуку ему, которая звёзды показывает и светится, потом космический корабль ему, и на Луну…

Хочу сказать нет, не могу, где это видано, чтобы не было…

Надеваю на себя маску строгого дяди:

– Есть, но детям мы ничего не даём.

– Тогда… может, вы сами?

– Чего сам?

– Ну, это… на вершину посмотрите?

– Смотрел я на вершину.

– Да не-ет… вы в телескоп на неё гляньте, чего там…

Хочу огрызнуться, что телескоп – чтобы смотреть туда, в звёзды, тут же осекаюсь, кто сказал, что в звёзды, в какие звёзды, куда хочешь, туда и смотри…

Смотрю на телескоп, маленький, страшненький, из каких-то там германий-японий, каждый винтик этой штуки стоит больше, чем вся эта обсерватория. С телескопом не работал никогда, кто бы меня пустил, просто показали, как величайшую из святынь, только что не приказали приложиться лбом к полу, о великий…

Осторожно нажимаю рычаг, ме-е-е-едленно поворачиваю купол, чтобы окошко смотрело на запад. Пацанёнок вздрагивает, я тоже первый раз так и подскочил, когда завертелось…

Выдвигаю телескоп. Бережно. Бережно. Умная машина, сама знает, куда выдвигаться, на что смотреть. Что-то мерзёхонько похрустывает, гос-ди прости, нежели сломал… нет, вроде обошлось…

УВЕЛИЧЕНИЕ ×100.

Смотрю. Ничего не вижу, серая дымка, серый туман…

УВЕЛИЧЕНИЕ ×200.

Пустота. Какая-то особенная пустота, будто издевается надо мной.

– А можно я… – верещание под рукой, чёрт, я уже и забыл про мальца…

– А неможно… говорю тебе, детям не даём…

Мальчишка в ответ шепчет какую-то пошлятину насчёт детям не даём, обиделся… Ну ещё бы, папочка ему в хорошие времена Луну с неба только так доставал, только чадушко захочет, а тут на тебе, злой дядя телескопом не даёт побаловаться… Злому дяде самому завтра бошку отпилят, если узнают…

УВЕЛИЧЕНИЕ ×300.

Ну же…

Спохватываюсь.

Бью себя по лбу, что есть силы, идиотище я, идиотище, заслонку-то кто открывать должен…

Открываю заслонку.

Навожу резкость, пла-авно-плавно, ме-едленно-медленно, вижу…

Сжимается сердце.

Вот теперь никакой ошибки быть не может.

Вершина.

Там.

А на вершине…

…там…

Город.

Не город – огромный мегаполис, не мегаполис – гигаполис, насколько хватает глаз. Высотки… нет, не высотки, что-то лёгкое, воздушное, полупрозрачное, что-то появляется, исчезает, приходит из ниоткуда, уходит в никуда. Трассы, которые закручиваются на самих себя, изгибаются как будто не только в пространстве, но и во времени. Что-то не то пролетает в небе, не то скользит по небу, цепляясь за пустоту.

Где-то там, там.

На огромной высоте, перед которым наше Плато – жалкая кочка.

Где-то там. По ту сторону тёмных бездн и тёмных войн.

– А можно я, можно я-а-а?

– Мы детям ничего не да…

– …так нече-естно…

Понимаю, что так и, правда, нечестно.

– Ну, смотри, тихохонько только… поломаешь, век потом не распла…

Тут же осекаюсь. Он-то расплатится, можете не сомневаться. Папочке позвонит, и…

Ладно, не о том речь.

Парень буквально присасывается к телескопу, кажется, стальной тубус сейчас хрустнет под побелевшими пальцами. Ну, куда ты его так вертишь, куд-да вертишь, это тебе карусель, что ли…

– Вау, крутяа-ак…

– Да уж, крутяк…

– Он по ней ка-ак даст из пушки, а она от него на самолёте…

Вздрагиваю. Не понимаю, серьёзно он, или так, меня подразнить. Отпихиваем друг друга от телескопа, как дети, дай я, нет, дай я…

– Вон, дядька этот, видели, да? Он в неё палил…

Не вижу никакого дядьки. То есть, много вижу дядек, который из них – не знаю.

Город, который запутался сам в себе.

Город, который плюнул на все законы пространства и времени. Какие-то порталы. Миры. Измерения. Дамочка в чём-то эфирном, призрачном, щёлкает пальцами, в воздухе мелькает изобилие картинок, она выбирает что-то на призрачном экране, перед ней открывается одна картинка за другой… выбирает какую-то тряпку, даже не поймёшь, на какое место эта тряпка надевается, щёлкает на ввод…

Мысленно киваю: у нас тоже такое есть… закажи-ка с одного клика… потом тётки толпятся на почте с необъятными посылками, хрен через них пробьёшься за квартиру заплатить…

О чём я…

Ну да…

Экран расступается, в воздухе перед дамочкой зависает аккуратный свёрток. На экране надпись на каком-то понавороченном новоязе: если не заберёте в течение тридцати секунд, товар уйдёт обратно…

– А можно я-а-а…

– Ну, смотри, смотри…

Лихорадочно прикидываю, сколько лет или сколько веков может быть от них до нас. Или сколько войн. Историю человечества давно пора измерять в войнах.

Заглянуть бы в глубины города. В подземелья. В подпространствья. В дымный чад фабрик, во внутренности, за счёт которых живёт город. Узнать, как он живёт, как дышит, как думает; почему-то кажется, что он думает…

– А можно я? Ну ещё чуть-чу-уть, ну пожа-алуйста…

Поворачиваю телескоп, ну на-на-на, смотри, не ори только, сторож услышит, мало никому не покажется… Стою ошарашенный, припоминаю какие-то учебники истории, твердящие в один голос: живём в лучшем из миров, после две тыщи пятнадцатого начинается эпоха хаоса и насилия, тёмные века, ведущие в бесконечность…

Вот, блин, сколько туда ходили, города никто не видел, а может, его раньше и не было, этого города, может, он недавно появился, из ниоткуда, вот так, родился в каких-то водоворотах истории, когда не тот человек раздавил не ту бабочку, или та бабочка не того человека…

Что мы вообще знаем про времена… я сам удивился, что телескоп видит сквозь время…

Навожу резкость, больше, больше, не терпится увидеть всё…

Мерзкий хруст, что-то щёлкает, вижу впереди небо, пустое, холодное…

Ещё не понимаю, что случилось. Ещё смотрю вниз, в лабиринты города, нашего города, ищу, куда закатилась труба телескопа…

Смотрю на обломки на асфальте…

ПРИЛОЖЕНИЕ

РАБОТА С ДОКУМЕНТАМИ

ДОГОВОР ОТ 11 ОКТЯБРЯ 2015 ГОДА ОБ ОСТАНОВКЕ ХОДА ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Между строк…

1.3 Ещё один вариант сопоставления событий и времени: на этот раз мы имеем дело с двумерным, то есть плоским временем, на плоскости которого располагаются все события.

Из рисунка легко увидеть, что разные варианты событий в таком мире сосуществуют одновременно. Такой мир действительно обнаружен учёными, нашими соотечественниками, в 2134 г…

3

Корабли Колумба причаливают к берегам Индии. Тут же, параллельно, корабли Колумба причаливают к берегам Америки. И тут же корабли Колумба никуда не причаливают, плывут и плывут в бесконечном океане, потому что в этом варианте мира Земля не круглая, а плоская, длинная плоская лента с клочком суши – Евразией и Африкой. И тут же корабли Колумба, подхваченные штормом, идут на дно. И тут же корабли Колумба причаливают к берегам Атлантиды, которая не затонула. И тут же на кораблях Колумба поднимают мятеж. И…

Джордано Бруно под покровом ночи бежит из Венеции. И шесть лет спустя понимает, что поступил правильно – когда видит, как его самого сжигают на костре.

Люди из царской России хотят сбежать в страну большевиков, люди из страны большевиков хотят сбежать в царскую Россию.

Кто-то из братьев Райт в очередной раз падает на очередном неудачном летуне, с завистью смотрит на огромные самолёты, рассекающие небо в иной реальности.

Человек разумный в тёмном переулке пугливо шарахается от паука разумного – альтернативы ему самому. Паук разумный перебирает лапками по берегу моря, пугливо обходит осьминога разумного.

Астрономы в безлунные ночи наблюдают свечение огромных осколков альтернативной Земли, разлетевшейся от столкновения с альтернативным метеоритом.

III

Сегодня видел тебя с другим. Ещё ревность какая-то проснулась в душе, вот, блин, теперь он тебе шторочки вешает, не я. Не удержался, обогнал вас на улице, заглянул в лицо тому, другому, увидел самого себя.

Ещё радовался, что есть какой-то мир, где ты не разбилась. И мы не поссорились.

В тот же вечер увидел тебя, ты выходила из машины перед кинотеатром, вспышки видеокамер, толпы поклонников, ты раздаёшь автографы направо и налево. Твоё имя на афише, ты в доспехах какой-то воительницы. Пробился к тебе через толпу, попросил чиркнуть подпись, да вот, хоть на футболке, ты только руками развела: вы же из другой реальности, как же я вам автограф чиркну… На премьеру, правда, просочился, с меня даже денег не взяли, потому что я из другого мира, я места не занимаю.

На днях был на кладбище, увидел в какой-то из реальностей нашу с тобой общую могилу, ага, всё-таки сели с тобой в одну машину, вместе разбились…

Ещё через пару дней увидел тебя, когда тебя избивал какой-то громила, помню, кинулся тебя защищать. Легко сказать, защищать, будто можно повлиять на людей из параллельного мира. Ты повернулась ко мне, вежливенько так объяснила, что это дела семейные, и вообще, не ваши, мужчина, проблемы, вы в своём мире идите порядки наводите…

Долго искал тебя в той единственной реальности, где мы с тобой вместе. Вычислил, где мы вместе живём. Караулил у подъезда. Смотрел в окна. Кончилось дело тем, что однажды ко мне на улице подошёл я сам из другой реальности, сказал, что если я ещё буду околачиваться возле нас, то он меня…

…от себя такого не ожидал.

Глава 3. Смерть из будущего

Грохнуло.

Ещё.

И ещё.

Там, на Склоне. На западном. На восточном склоне, бывает, тоже грохочет, отголоски каких-то прошедших войн, помню, дед прислушивался, кивал, говорил:

– Мессеры.

Или:

– Фугаской.

Или:

– Наши вдарили… из «катюш».

С тех пор лет пять прошло, прислушиваться и говорить больше некому. Очень-очень редко долетают с восточного склона отголоски выстрелов не то Первой мировой, не то Наполеоновских войн, не то это одно и то же. Отголоски слабые, человек их уже не услышит, только собака какая-нибудь забрешет или кошка уши встопорщит: что-что там такое…

А сегодня ночью грохочет там. На западном склоне. Изредка слышится что-то знакомое, атомные взрывы, а потом за ними нечто и вовсе непонятное, вспышки, всполохи, вау-вау-вау-фью-фью-фью, пик-пик-пик-хрр-р-р-р…

Люди в домах прислушиваются. Гадают по всполохам, что там может быть. В сентябре там, в будущем, всегда как с цепи срываются, расстреливают друг друга вдоль и поперёк…

А это вот наши вдарили. На границе Плато и Склона, не иначе как со Склона перебежчики попёрлись. Это тоже каждую осень. Пытаются пробраться сюда, в мир прошлого, во вчерашний день, где ещё нет войны. Если завтра пройти на рассвете мимо ограждений, можно увидеть, как с проволоки снимают трупы. Смотрят, с какой стороны умершие, с ихней или с нашей. Если с ихней, бросают туда, вниз по склону, на труп тут же набрасываются солдаты, как голодное вороньё, ищут пушки, патроны, срывают амуницию… если с нашей стороны, увозят куда-то на скорой, напишут в протоколе – погибли в уличных перестрелках, не будут уточнять, в каких…

Родственникам компенсацию. И всё такое.

Стучат в окно.

Дождь, что ли… или град… бывало так по весне, просыпаюсь от стука в окно, в страхе бегу в комнату родителей, куда ходить нельзя, мама-папа, воры, и отец идёт к окну, смеётся, а-а, это капель… Ты смотри, Тимка, если бы там был кто, так тень бы на штору падала…

Вспоминаю отца, становится как-то спокойнее на душе. Надо бы позвонить как-нибудь… Позвонить уже не по самсунгу моему со стёртыми клавишами, а по во-он тому, понавороченному, стоит на полке, чёрт пойми, как им пользоваться; девушка, соедините меня с позапрошлым годом, когда папа мой умер… или самому там год набирать…

Стук повторяется.

Смотрю на тень в окне, есть-нет.

Холодеет спина. Тень. Чёткая, тёмная, и не обманешь себя, что это птичка какая-то или ещё какая безобидная хрень. Человек. Человек и есть, тёмный силуэт, как из ночных кошмаров, и вдруг в окне показалась стра-аашная чёрная голова

Думаю, что делать. Проще всего высунуться и гаркнуть, чего надо-то, я не понял… и получить пулю в лоб. А то и не одну. Жалобно бренчат решётки на окне, решёточки у меня одно название…

Или позвонить куда следует. Алло, полиция… то-то на смех поднимут, здоровый мужик, какого-то попрошайку боишься.

Снова стучат в окно. Бренчат решётками. Хочется как в детстве, кинуться к папе с мамой, или позвонить отцу, папа, там воры, воры… И слышу в памяти голос отца, что ты как девчонка, чессслово…

Тьфу.

Кто это придумал, что мужчинам бояться нельзя… нет, если бы делали нашего брата из нержавеющей стали или титанового сплава, вживляли бы сразу вместо левой руки пушку, у которой заряды не кончаются, тогда конечно… а так…

Отдёргиваю штору. Нет, у других это как-то получается, ка-ак высунется, ка-ак гаркнет, эт-то што такое, я щ-щас милицию вызову…

Стоит за окном в свете огрызка луны. Стоит как-то нехорошо, привалившись к стене, слабо поводит рукой. Распахиваю окошко, чёрт, что я делаю…

– Ч-чего надо-то, я н-не по… по-н-нял?

…исчез. Как-то быстро исчез, как будто растворился, издевается, что ли…

Треск домофона…

Хочется выйти, напинать хорошенько. Зачем-то нажимаю на клавишу. Жду.

Звонок в дверь. За стеной у Пал-Палны заходится лаем Зена, вот, блин, опять её хозяюшка сама лаять будет, а-а-а, вам звоняа-а-ат, а у меня соба-а-ака, я её успоко-о-оить не могу-у-у… А я после твоего ора тоже успокоиться не могу…

Открываю дверь. Что я делаю, с ума сошёл…

Солдат.

Вот теперь вижу в свете ещё никем не выкрученной лампочки, солдат, в форме каких-то грядущих империй, лицо залито кровью, крепенько его зацепили…

Шагает мне навстречу, дуло пушки утыкается мне в шею.

– Ну, привет.

Даже не могу отозваться: привет и ты, коли не шутишь. Он идёт на меня, позорно отступаю назад, какого чёрта я пускаю его в свой дом, а легко сказать, попробуй не пусти, когда тебя на мушке держат… Да что на мушке, у него там такие оружия, какие мне и не снились…

В комнаты врывается едкий дух чего-то жжёного, ядовитого, прогоревшего. Солдат теснит меня. Даже не могу сказать, что дело подсудное. И что наши полицейские его как только найдут, расстреляют на месте. И что…

Грохот выстрелов. Там, на западе.

– Из пи-кьюшника грохнули… – шепчет солдат.

Киваю. Хочется спросить, что такое пи-кьюшник. Не спрашиваю. Всё равно не пойму. Я даже айфон с айпэдом не понимаю, сорванец мой на день рождения просит какой-то там андроид, мне стыдно спросить: а что это такое…

– Это… вот что…

Смотрю на пушку, приставленную к моему горлу:

– Ты чего, а?

Он будто сейчас замечает пушку, спохватывается:

– А-а… извини…

Снимает оружие, бросает в угол, так и жду, что сейчас эта штука выстрелит или взорвётся. Парень хочет что-то сказать, не может, в изнеможении опускается на пол, чёрт, ему же голову прострелили, а я тут крыльями хлопаю…

– Скорую?

Машет рукой, нет, нет, нет, ну ещё бы, наша скорая только руками разведёт, не своё время не обслуживаем… а потом ещё в полицию передаст, у вас тут этот… оттуда…

Ищу по квартире аптечку, где она, чёрт бы её драл, аптечка-то у меня живая, бегает по дому туда-сюда, прячется в самых укромных местах, а когда её хочешь вытащить, огрызается и рычит. Неожиданно сам для себя натыкаюсь на аптечку, вот ты где, мать твою, ищу бинты, не нахожу, чёрт, где они, а-а, ну я же их не в аптечку положил, а куда-то, куда-то… куда…

Ищу бинты, бинты не ищутся, разбегаются по комнате, выскакивают из рук, руки тоже меня не слушаются, дрожат, кажется, вот-вот вырвутся, убегут…

Солдат неуклюже высвобождается из-под шлемов, перчаток, чего-то бронированного, вынимает из головы какие-то гаджеты-виджеты-хренжеты, мда-а, а в наши-то времена всё шутили, что надо бы просверлить в черепе отверстие для флешки… Оторопело смотрю, как он вытаскивает тюбик с какой-то едкой дрянью, подклеивает оторванные на руке пальцы, они приживаются с лёгким шипением… кивает мне, давай, давай свои бинты, привяжем для крепости.

Привязываю. Для крепости. Потихоньку думаю, как бы у него умыкнуть тюбик этой дряни, так, на всякий случай, а случай бывает вонючий… он как будто и сам всё понимает, протягивает мне, дарю, дарю…

Поворачивается затылком.

Вот, блин…

Хочется ляпнуть: я вам в нейрохирурги не нанимался. Не ляпаю. Склеиваю этой дрянью кусочки черепа. Бережно, прямо-таки ювелирно. Что-то подкатывает к горлу, вспоминаю, как в детстве первый раз потрошил глухаря, подбили с отцом на охоте, тогда вот так же мутило от розовых внутренностей, отец посмеивался: у-у, какие мы нежные…

Солдат довольно кивает, вытаскивает знакомую мне хрень с синими лучами. Ёкает сердце, вот ты каков, скотинище, подлечился, а теперь свидетеля, значит, того…

Нажимает невидимые клавиши.

Комнату окутывает тропический лес с кусочком ночного пляжа, где-то в кухне шумит призрачное море.

Благодарно киваю. Нехило. Штучку эту тоже надо будет уточнить…

Грохнуло.

Там, на восточном склоне. Смотрю на часы, киваю, час в час.

– Хиросима.

Говорю, сам пугаюсь своего голоса. Мой гость не отвечает. Он, может, уже не знает, что такое Хиросима, ему собственных Хиросим хватает.

Можно подумать, мы много знаем… от нас тоже много чего скрывают, это только в книжках главгерой уходит в прошлое, убивает там своего дедушку… лопатой… рыжий, рыжий, конопатый… У нас попробуй в прошлое просочись, кордон чёрта с два пропустит, а эти экспедиции, которые уходят туда под грифом секретно… сенсационные расследования… Наполеон Бонапарт – внебрачный сын Владимира Ленина…

Чёрта с два кто-то нам скажет правду…

Потихоньку встаю, плетусь в зал, посмотреть, как там мой гость. Уворачиваюсь от пальм, забываю, что они призрачные, призрачный попугай садится на моё плечо…

Солдат смотрит на меня блестящими глазами, похоже, не видит…

– Вам плохо?

Не слышит. Не понимает. Похоже, что-то не то я склеил ему в голове, да и то сказать, меня клеить никто не учил…

– Пи-кьюшники… не формат, не формат, ай-ти-эр не подходит…

– Ну конечно… где ж ему подойти…

– Эксы… эксы наступают… взяли… формат взяли…

Киваю:

– Сволочи.

Соображаю, что бы ему вколоть, или вызвать врача, какого-нибудь частника, которому половину сбережений отдашь за вызов, вторую половину – за молчание… да какие сбережения, всё за телескоп отдал, ещё должен остался…

– Урал… Уральская республика… ай-ти-эр…

Вздрагиваю. Во, блин…

– Европа… беженцы… беженцев не брать…

– Почему?

– Ривик… ривик… девяносто процентов… смертей…

Не понимаю. Болезнь какая-то, или какой-то новый метод не знаю чего, от чего мрут, как мухи…

– Наводи-наводи-наводи, цель по азимуту, бе-е-е-ей!

Зажимаю ему рот рукой, ты ещё заори, чтобы соседи сбежались… На кой хрен я его вообще пустил, вывести бы сейчас тихонечко и положить во дворе… вообще, в доме пятьсот квартир, нет, надо ко мне вломиться… Зена, ну только тявкни там за стеной, тварь…

– Маккензи наступает… договор о неразархиваци…

– Нарушил?

Не отвечает. Слишком не понимаем друг друга.

– …открыл экс-докс…

Смотрю в его лицо, чуть подсвеченное призрачной луной над призрачным морем, может, очухается, может, поймёт, что к чему…

Вздрагиваю.

Зачем я посмотрел в его лицо, зачем я узнал его…

Так вот какого чёрта припёрся ко мне… куда же ему было ещё переться с войны… Вспомнил, лет через десять – через двадцать вспомнил, где жил когда-то, ещё до войны, ещё до всего, а может, вообще, с пробитой головой забыл, что была какая-то там война, вернулся домой…

А ведь, чёрт возьми, надо узнать у него хоть что-нибудь, из первых рук: кто, куда, откуда, зачем, с чего вообще началась эта бойня… Нет, я понимаю, что наш лучший из миров всегда на грани войны, но что-то же случилось, что-то же послужило той последней каплей…

– С чего… с чего началось?

Смотрит на не меня, а куда-то сквозь меня, не видит, блин…

– Кто… кто начал?

Тот же эффект.

– Отвечай!

Встряхиваю его, самого себя, резко, грубо, что я делаю, раненый же…

– А… да нет, мой командир… мы не смогли… мы не удержим… у нас же нет ай-ти-пи…

– А почему у вас нет?

– Вы что… откуда… мы же не чипуем…

– Давно пора научиться, – говорю, понимаю, что несу какую-то чушь, – с чего началась война? С чего?

– Неизбежно… неизбежно…

– Неизбежно… всегда можно что-то попробовать… я не знаю…

– …все варианты… все варианты… неизбежно… тупиковый путь…

Снова трясу его, что я делаю…

– Плато! Там, наверху, плато!

– Плато… – повторяет за мной, явно не понимает, что говорит.

– Как добраться? – уже сам понимаю, что кричу, – добраться… как?

Отворачивается. Засыпает. Или делает вид, что засыпает. Ладно, фиг с ним, тем лучше… отоспится, там и поговорим, что, куда и зачем…. Если он вообще хоть что-то знает… А то ведь мы всё знаем про все времена, кроме одного-единственного, своего собственного…

…шучу…

Подскакивает, смотрит не то на меня, не то сквозь меня, сжимает моё плечо:

– Мост… мост…

– Какой мост?

– Мост…

– Бруклинский, Тауэрский, Босфорский?

– Мост… идите по мосту…

– Да по какому мосту, м-мать твою?

– По мосту… по мосту…

Зена, сука паршивая, заливается лаем, кто-то уже стучит в стену, правильно, нечего орать среди ночи, как изменить ход истории. Отпускаю самого себя, бредящего, раненного, укрываю самого себя каким-то пледом, ухожу спать, на моей кровати призрачное море лижет призрачный песок, акантастер гложет кораллы… как бы не ужалил… тьфу, чёрт, это же иллюзия…

Выкарабкиваюсь из-под одеял, не сразу понимаю, где я. Спальню окутывают вечнозелёные заросли, глазастая игрунка примостилась на краю дивана, чистит какую-то тропическую хрень. Где-то на улице бухает, бахает, не сразу поймёшь, на котором из склонов, неважно, лишь бы не на нашем Плато…

Спохватываюсь.

Вспоминаю.

Вот, чёрт…

И как теперь с ним жить прикажете… с ним… с этим… прятать в квартире… или не прятать… брат приехал из Юго-Западного Кызыл-Тулук-Каракалмыкска погостить… а на какие шиши я его кормить должен, я уже сам на свои гроши не протяну, долг ещё этот за телескоп, и…

Без документов пришёл, вот где дело-то дрянь. Так бы устроился куда-нибудь… не знаю, куда. А что, мужик толковый, умеет что-нибудь… что он умеет… не знаю… а, ну да, он же – это я, что я умею… ничего я не умею. Совсем. В офисе сидеть, рекламные площади продавать. Траекторию солнца и то рассчитать не могу, оно у меня каждый день всё выше и выше… и все звёзды с ним… как будто плато наше день ото дня опускается.

Накатывает какая-то злоба на себя самого, нет, чш, так день начинать нельзя. Этот день передо мной ещё ни в чём не виноват, нечего на него собаку спускать. Тянусь к призрачной игрунке, тц-тц-тц-на-на-на, фьють, ускакала в заросли…

Выхожу в комнату, мой двойник лежит на диване, уснул наконец, и хорошо, может, отойдёт… нет, я в хорошем смысле, отойдёт. Человек – такая скотина, всё выдержит.

Не нравится мне, как он лежит. Подкрадываюсь, осторожно трогаю за плечо, что я делаю, спит человек, а я тут…

– Ты как… живой?

Левая рука безвольно соскальзывает с дивана, стукает о ковёр. Трясу его, ищу жилку на шее, не умею я искать эти жилки, холод, холод, запашок смерти…

Блин.

Соображаю, что делать дальше. Закопать во дворе. Ага, щ-щас. У всех на виду. Изрубить на куски, и… ты чего, Тимка, детективов обчитался? Ещё что… и как ни крути, остаётся только одно…

Одеваюсь. Долго не могу найти ключи, они у меня тоже живые, тоже бегают по всему дому, прячутся в самых укромных местах, а иногда приворовывают с собой ещё что-нибудь, ручку, например, или сотовый телефон, уносят в своих остреньких зубках. Выхожу из квартиры. Медленно. Как по воздуху. Кто-то проходит мимо, кто-то бряцает – здрасст, так и кажется, все на меня смотрят, все видят, все знают, что у меня дома лежит труп, да ладно бы труп, а то труп оттуда, откуда приходить не велено ни живым, ни мёртвым…

От волнения не сразу вспоминаю, где у нас полиция, вот, блин, как не надо, так то и дело выскакивает из-за угла этот домик полицейский, а как надо, так не найдёшь.

Вваливаюсь в холл. Ещё надеюсь, что будет какая-нибудь очередь из ограбленных, изнасилованных, зарезанных, ещё успею подождать, собраться с мыслями…

– Что у вас?

Человек в форме смотрит на меня. Вот, блин, не отвертишься.

– Человек… умер.

– Родственник?

– Не-е… з-знакомый.

– Пьяный?

– Нет.

– От чего умер?

– От ран.

Ага, вытаращился полицай, всполошился… Тэ-экс, и вот теперь поди-докажи, что не я его хлопнул… Так и хочется повернуться, уйти, а-а-а, из-звините, я вам ничего не говорил…

– Кто его?

– Не знаю… он ко мне ночью пришёл… оттуда…

Показываю на запад.

– Это вы на западный квартал сейчас показали, или дальше?

– Дальше.

– Вы что, с тамошними дружите?

– Да нет… он просто приполз… раненый…

– А говорите, знакомый.

– Ну да… это… я сам.

Уже нечего скрывать. Уже нечего таить. Полицай идёт за мной по рассветным улицам, мимо западных кварталов, мимо колючей проволоки, с которой снимают убитых, жаркая была ночка… правильно, нечего в чужое время лезть, вы сами в своём порядок наведите.

Порядок…

Он же говорил, все варианты…

Мост…

Что за мост…

– Здесь?

Открываю двери, какое-то чувство, что сейчас он оживёт, встанет и уйдёт… не знаю, почему. Мне так кажется.

Он лежит там же, на диване, рука безвольно свисает до пола. Страж порядка оторопело смотрит на цветущие джунгли и тропических змей, не бойтесь, не кусаются, не настоящие.

– Что делать будем? – спрашиваю.

– Это я у вас должен спрашивать, что делать будем…

– А что… не было таких случаев?

– Да как-то не припомню я, чтобы…

…чтобы люди добрые всяких в дом пускали, – мысленно добавляю про себя.

Тело чуть вздрагивает.

Во, блин.

Ещё, ещё… ожил, что ли… да нет, тает, тает, медленно, верно, растворяется сам в себе, сливается с призрачным пляжем, исчезают оба – и он, и пляж, будто и не было ничего…

– Ну вот, – кивает страж порядка, – нет человека… нет проблемы… кто сказал?

Пожимаю плечами. Не помню.

Только сейчас понимаю, как я устал…

Между строк…

1.4 И последний вариант, который мы, дорогие ребята, рассмотрим в этой главе. Линия событий и линия времени идут параллельно друг другу и не пересекаются.

До недавних времён считалось, что такой вариант существует только теоретически. Но последние исследования учёных (К. Джаймс, Сумь Гау Чун) показали, что существуют как минимум три таких параллельных мира. Также есть великое множество миров с мнимым непересечением времени и событий: то, что кажется двумя параллельными прямыми, на деле оказывается прямыми, которые пересекаются под очень острым углом в очень далёком будущем:

Почувствовать такое пересечение можно только с помощью сверхчувствительных приборов (Например, Ультратаймометр)

Лабораторная работа № 1 Путешествие на машине времени в прошлое до Большого Взрыва, измерение течения времени с помощью таймометра.

1. Внимательно ознакомьтесь с инструкцией по работе с капсулой времени…

4

Точка сингулярности не взрывается. Не появляются первые молекулы. Земля никогда не была раскалённым огненным шаром. Живые клетки никогда не складывались в многоклеточный организм. Хвощи никогда не вырастали на суше. Трицератопсы никогда не паслись на зелёных холмах. Первые звери никогда не рыли землю в поисках червей. Первые люди никогда не разводили костры вокруг стоянки, отгонять диких зверей. Армия Македонского не поворачивала назад где-то в Китае, заскучав без родного дома. Христос не делил среди своих слушателей хлеб и рыбу. Фарадей не превращал магнетизм в электричество. Эйнштейн не писал знаменитое эм-цэ-квадрат. Гагарин не говорил – «Поехали!». Военные в Пентагоне никогда не собирали первые компьютерные сети…

IV

Мы с тобой не встречались.

Никогда.

Не было такого, чтобы у тебя рассыпались из сумки румяные яблоки, шоколадки, какая-то консервированная хрень, ты не смеялась, не собирала всё это по площади, я не предлагал донести сумку до дома.

Не было.

И про попугая ты не говорила, и я не жаловался, что жарко, и мы с тобой не пили вино, и я тебя не обнимал, и ты не говорила, ну что ты, нельзя так, после первой встречи, я хотел спросить: а после последней можно? – тут же спохватился, что скажу что-то не то.

Ты никогда не хлопала дверью.

Такого тоже не было.

И я не ругал тебя на чём свет стоит, я не звонил тебе – через два месяца, не было незнакомого женского голоса, а вам кого, а мне Иру, а-а, Ирочку…

Не было такого.

Никогда.

Разрозненные события мечутся где-то там, там, пустое время течёт само по себе, без них…

Глава 10, пришла откуда-то из прошлого

Как там сейчас над горами

– Гляди, гляди, щ-шас рухнет!

– Мост-то, мост!

– А-а-а, завалился!

– Йес-с, свершилось!

– Архитектор хренов…

– Парни, вы ему скажите, в следующий раз вдоль пусть строит, а не поперёк!

– И чо?

– Может, устоит!

– Чего там?

– Да опять он свой мост между горами возводит… выдумал тоже…

– Денег куры не клюют у папочкиного сыночка, что ещё делать-то…

– Надо думать, там в ущелье цивилизации нет, мост и не держится…

– Мне бы такое бабло, я бы уж…

Он меня убьёт…

Может, не сейчас.

Может, не убьёт.

Нет, убьёт. Нарочно велел идти впереди него, вышагивает сзади, приноравливается для броска – один удар ножа, и меня нет.

Он-то своё дело знает…

На всякий случай оборачиваюсь:

– Я… никому не скажу.

– Знаю.

– Могила.

– Знаю.

Кивает. Голос добрый, глаза тусклые, будто смотрит не наружу, а внутрь себя. Зачем я здесь про могилу ляпнул…

Нет, не убьёт.

Хотя…

Чёрт его пойми…

Добрались до города. Хотели добраться к полудню, добрались затемно. Ну да ничего. Хотели добраться в июне, добрались в сентябре. Ну, тоже ничего. Хотели добраться в двенадцатом году, получилось – в сорок восьмом. Ну, это тоже не страшно. Хотели в десятом веке, получилось – в восемнадцатом.

Тоже ничего.

Главное, добрались. Дошли, доползли, домечтали, довоевали, доизобретали. Добрались до города на вершине холма, если это вообще можно назвать холмом – он, что ни год, становился всё круче, всё выше, уже не холм – гора, не гора – утёс. Уже давно побросали повозки, обозы, лошадей, давно пересели на паровозы и паромобили, давно разогнали почтовых голубей, вместо них провели телеграф.

Добрались до города.

Истосковались, конечно, без города. Замаялись ночевать незнамо где – в бедняцких хижинах, в деревянных избах, замаялись таскать воду из колодца, замаялись тачать сапоги в кустарных мастерских, сжигать еретиков на кострах, умирать от чумы. Поднимались к городу – из века в век, из поколения в поколение, водили детей на воскресную службу, показывали на город, там, на вершине горы, смотрите, смотрите… Не сейчас, не сейчас, но когда-нибудь… не мы, не вы, но ваши дети…

Добрались. Вошли в город – большой, светлый, белокаменный, со стеклянными окнами, с паровыми котлами и воздушными шарами. Первым, конечно, открыл ворота города сын вождя, примчался, смотрите, смотрите, а там и мосты разводные есть, и телефон есть, папка, айда к себе в кабинет, я тебе сейчас позвоню!

Выскочка чёртов…

Этому-то выскочке и дом достался первее всех, на площади, нам уже что похуже. Нет, мне грех жаловаться, мой отец тоже вельможа не последний, а всё равно мне до сына вождя как до города пешком…

Тьфу, сказанул… до города пешком… дошли уже до города…

Он меня убьёт.

Затылком чувствую – убьёт.

А может, нет. С чего я взял, что он меня прихлопнет, что я, тайны хранить не умею…

Идём к городу – по узкой полоске земли, на которой всё: и города, и не-города, и вся наша жизнь. Тянется полоска земли из ниоткуда в никуда, то поднимается – неприступной горой, то опускается – в пропасть.

Идём. Тащим лопаты – непривычно тяжёлые, ещё думаю, как бы он этой лопатой не разбил мне голову.

Я не скажу, кого мы хоронили.

Не скажу…

Уходили из города.

Не сразу, конечно. Жили в городе на вершине горы – века и века, строили какую-то эпоху благоденствия, поэты наперебой восхваляли наш просвещённый век. До последнего не верили, что скатимся вниз – с горы. Да как это можно – вниз, с горы, да что там дальше – только крутой спуск, глухие леса, дикарские хижины, огни костров. Так зачем идти куда-то дальше – вниз, вниз, в холодный туман…

И всё-таки – случилось.

Нет, сначала ничего не случилось – к исходу из города мы катились постепенно. Всё началось с вельмож, которые хоть и получили дома хорошие, а всё не такие, как у вождя, и тем паче, у сына вождя. Хаживали вечерами к моему отцу, сиживали в закрытых комнатах. Говорили про цены на зерно, про неурожай, про уголь, про сахар, про то, что выгодно торговать шёлком. И между делом – тихохонько, осторожненько – намекали, что неплохо бы вождя… и сынульку его… и самим бы…

Отец донёс вождю – слишком поздно, когда уже вспыхнуло восстание, город пылал, охваченный пламенем, люди лезли на баррикады. Должно быть, мой отец тоже до последнего думал, как бы вождя… и сыночка его… и самому…

Вот тогда-то и покатились – из города, объятого пламенем, вниз, вниз, по горе, по склону – к плетёным хижинам и кострам. Даже не сразу заметили, что падаем, ещё сражались, ещё брали штурмом дворцы, которых уже не было, ещё палили из пушек, которых тоже не было… давай, бей, долой вождя, за родину прольём свою кровь, позор правительству, хлеба и зрелищ… а… а что такое? А… а почему… а как же… а был же город… Стояли, оглядывались – у подножья горы, на вершине которой догорал город.

Убьёт он меня…

Идём. Молчим. От этого молчания становится совсем не по себе.

– Жалко его, – говорю, просто чтобы что-то сказать.

– А?

– Жалко его, говорю.

– Само собой.

Убьёт…

Мёртвый не выдаст тайну…

Оборачиваюсь, смотрю в его глаза, серые, серебристые, ничего не могу прочитать в этом взгляде.

– Вы-то как… ничего?

– А?

– Вы-то… ничего?

– Да я ничего, – машет рукой, – переживу…

– А то вы… вы это… вы нам нужны…

Смотрит на меня так, что чуть не давлюсь собственным языком. И верно, забыл совсем, нельзя об этом говорить…

Что мы делали… ночью…

Пережили.

Перебесились, переболели, перемёрли, перевоевали, перемирились, перемечтали о потерянном рае. Пережгли костры, перебили диких зверей, перекутались в шкуры, переплели плетёные хижины.

Встряхнулись.

Очнулись – от многовекового сна.

Огляделись.

Увидели самих себя – на дне глубокого ущелья между двух скал. На одной скале мы уже были – там, где был город, теперь сожжённый дотла. На другую скалу – впереди – нам только предстояло забраться.

Стали забираться. Медленно, потихонечку, полегонечку, по крупиночкам вспоминали дорогу наверх. Кто-то торопился, пытался обогнать соседние племена, кто-то не спешил, мол, все там будем, кто-то и вовсе оставался в низинке, жёг костры, жарил мясо диких зверей….

Мы бы тоже остались в низинке – ещё на век, на два, если бы не сын вождя, чёртов выскочка. Всё-то ему не сиделось в низинке, всё-то выискивал какие-то стёкла, мастерил телескопы, смотрел на звёзды, на новый город на вершине горы. Строил прогнозы: каким может быть город, звал нас – туда, туда, строил какие-то прогнозы, каким может быть город – там, на холме. Два раза уходил – с горсткой отчаянных парней, два раза возвращался назад: измождённый, израненный, потерявший почти всех спутников.

Путь наверх обещал быть непростым.

И всё-таки – пошли. Потихоньку. От плетёной хижины к деревянной избе. От волокуши к повозке, запряжённой лошадью. От костра в пещере до газовых рожков над кроватью. От… до…

Убьёт.

И так я слишком много видел в эту ночь. Угораздило меня оказаться здесь, угораздило увидеть.

Вот так всегда, по молодости мечтаешь увидеть что-то исторически значимое, оказаться в центре событий – и неважно, каких – а когда всё случается, думаешь: нет, не надо, только не со мной, только не мне…

Убьёт…

Такие долго не живут… которые знают…

– Хорошо здесь.

– Хорошо…

Вздрагиваю. Вот принесла вождя нелёгкая ни раньше, ни позже, когда я уже и забыл, что сижу на работе, выискал какую-то игрушку, где нужно собирать кирпичики одного цвета…

И тут вождь, тут как тут, я думал, он уже домой ушёл, а он вот он… Выходит из кабинета, к распахнутому окну…

– Хорошо у нас в городе.

Вторю ему:

– Хорошо.

Только бы не заметил, только бы я не попался. А то шуточка ли дело, первый день в администрации вождя, и так опростоволосился с игрушкой с этой…

Выбился… из грязи в князи…

Смотрю на город – за распахнутым окном. Это у нас в крови, куда вождь смотрит, туда мы и все смотрим. Огромный, большой, многоэтажный, каменные дома рвутся ввысь, под нами носятся туда-сюда юркие машины. Хочу сказать, что не такой уж у нас и чудный город, скорее, чадный город, дымный город – не говорю.

– Этот-то видишь?

Вождь не говорит, что – этот, понимаю сам. Город – другой город, там, на вершине соседней горы, далеко-далеко от нас. Он хорошо виден – ясными вечерами, когда ветром разгоняет туман. Блестящие синие высотки, рвущиеся вверх, запутанные магистрали. Которые вот-вот задушат самих себя, огни, огни, огни…

– Нравится? – спрашивает вождь.

– Ага… здорово.

– Туда бы сейчас.

Хочу сказать – что между нами километры и километры, и глубочайшая пропасть между двумя скалами. Не говорю.

– Дело у меня к тебе есть… – говорит вождь, устраивается за моим столом, – ты у нас парень смышлёный…

Холодеет спина. Вот я не люблю таких прелюдий, когда меня называют парнем смышлёным, и всё такое, отец покойный тоже так делал, начинал издалека, вкрадчиво, мягко, а потом как гаркнет: ты сколько ещё школу будешь прогуливать…

– Дело к тебе есть… Реактор в городе знаешь?

– Знаю.

– Вот… ночью туда пройдёшь, я тебе пропуск выпишу… и…

Объясняет. Не верю своим ушам.

– Так город-то взлетит к чёртовой матери.

– Оно и надо, чтобы взлетел.

– Не понимаю.

– А что тут понимать… вот только такая беда людей вниз и отбросит. Туда, в пропасть, с горы.

– З-зачем… с горы?

Чтобы на другую гору подняться, что непонятно-то? Дальше надо двигаться, дальше… а если в пропасть не спустишься, на новую гору не поднимешься… – вождь смотрит на экран, только сейчас видит мою игру, – ты что делаешь-то, идиотище?

– А… что?

– А то сам не видишь, а что… э-эх, дебилище… кто же так делает, тут видишь же, три камня в ряд надо, а потом…

Убьёт.

Только что прижимал меня к стенке, допытывался, не проболтаюсь ли кому, не скажу ли. Женат ты, парень, нет, не женат, мать жива, жива, это не к добру, ещё матери сболтнёшь… Я отнекивался, отпирался, ну что вы, никто не узнаёт, кого мы хоронили. Я же всё понимаю, государственная тайна…

И всё-таки…

Убьёт он меня.

Почему-то хочется обернуться, сказать, что лучше пусть он убьёт меня, здесь, сейчас, чем потом пошлёт своих людей пристрелить меня, и мою мать заодно, и всех друзей, а то, может, я уже кому проболтался…

Это всё сын вождя виноват…

Выскочка чёртов…

Что за манера у него: если кто в администрации у папочки работает, так сынок его уже не то что своим работником считает, а чуть ли не своей собственностью. Сколько раз заходил в кабинеты, толкал кого-нибудь из работников, чаще всего меня, говорил:

– Пойдём мосты строить.

Мосты…

Ну да, мосты.

Какие мосты…

Всякие. Разные. Мы строили мосты, когда добирались до очередной вершины горы, до очередного города, и сын вождя первый восторженно вбегал в город, и кричал: вау, телепортация появилась, или – шесть-дэ-эффект, вообще крутяк! Вот тогда-то все расползались по домам, по уютным норкам, обживали город, вешали занавесочки и покупали телевизоры в кредит. Вот тогда-то сын вождя (выскочка!) покупал телескопы, смотрел на горы – которые дальше, дальше, смотрел на дивные города – там, там…

Вот тогда и взбрендило ему в голову – строить навесные мосты между вершинами гор, между городами, между пиками, перебираться – от одного города к другому, бесконечно – вверх. Мосты сгорали, мосты рушились, мосты падали в бездну. Порою мы сами чуть не падали в бездну, спасались с обрушенных мостов каким-то чудом. И не отпускала меня подленькая мыслишка, что если бы сыночек вождя свернулся с моста… вот так… несчастный случай… нечаянно… то я бы… правая рука вождя… я бы…

Убьёт он меня…

– Устал?

Вздрагиваю: не ожидал вопроса.

– А… есть маленько.

– Так дай я понесу.

Забирает у меня лопату. Тащит. Это плохо, оставил меня без лопаты, без оружия. Теперь точно проломит мне голову.

А может, нет…

Жили. Карабкались – вверх, вверх по скалам к очередному городу. Из года в год. Из века в век. Из поколения в поколение. Достигали очередного города, очередного пика цивилизации, и сын вождя открывал ворота города. Жили. Смотрели на далёкие пики, далёкие города – в тумане. Делали прогнозы: что может быть там. Губили свой город – в войнах, в катастрофах. Скатывались – в пропасть, в бездну, с высокой горы – вниз. Дичали, жгли костры, прятались в руинах. Понемногу забывали свою историю, самих себя.

А потом сын вождя смотрел на вершину скалы – где был очередной город. И мы – медленно, но верно поднимались по склону вверх. Потихоньку учились добывать огонь и запрягать в повозки лошадей. Потихоньку рассчитывали число пи и расщепляли атом. И искали в древних книгах ответ, а мы первые идём вверх по горе или кто-то до нас поднимался в горы – с каждым разом всё выше?

Входили в город – сын вождя открывал ворота города. вешали занавески и покупали технику в кредит. Смотрели на другие вершины гор и дальние города.

А потом сын вождя входил в администрацию и толкал кого-нибудь, чаще всего – меня:

– Пошли строить мост.

Убьёт…

Всё равно не поверит, что я никому не скажу.

А может, не убьёт, может, ещё хуже, вернёмся в город, прикажет меня арестовать, бросить в тюрьму, буду там гнить заживо до конца моих дней, потому что слишком много знаю. А однажды ночью усну и не проснусь, скажут – скончался от сердечного приступа.

А как вы хотели, наш вождь – он такой. Сейчас идёт за мной, тащит на себе две лопаты, дышит мне в спину. А потом опустит лопату мне на голову.

Может.

И так уже крепко отметелили меня в камере – в те дни, когда всё случилось…

Тогда…

Тогда…

– Со дня на день война будет, – сказал вождь.

Я кивнул. Я и так чувствовал: будет война, и не со дня на день, а, чего доброго, завтра. Слишком разрозненные племена жили в городе на вершине горы, слишком много людей, слишком мало топлива. Скоро его не станет совсем, и тогда люди – все, разом – вцепятся друг другу в глотки, покатятся кувырком – с вершины горы.

– Там и с горы покатимся, – сказал вождь.

– Покатимся, – согласился я.

Мы сидели в пентхаузе, который вождь облюбовал, чтобы смотреть на мир. Отсюда был виден весь наш город на вершине горы, город, залитый светом солнца, склоны горы, уходящие в темноту, мрачные ущелья. Дальше виднелись другие горы, далеко позади – уже покорённые, пройденные взлёты цивилизации, впереди – почти скрытые в тумане ещё не покорённые вершины.

– В который раз уже, – сказал вождь.

Я попытался вспомнить, в который раз – понял, что не помню. И никто не помнит. Слишком много сменилось поколений, слишком много эпох. Я даже подумал грешным делом: а не поднимались ли мы когда-то на горы ещё выше этой, а то, может, были в нашем прошлом – там, там, там, – заоблачные вершины, потерянные безвозвратно в какой-нибудь войне…

И опять завтра – война…

Мысленно прощаюсь – с огромным мегаполисом, с огнями реклам, с высотками, ранящими небо, с электронной почтой и кофе по утрам. Завтра всего этого не будет, завтра покатимся вниз, вниз, в тёмное ущелье, к первобытным кострам и звериным шкурам.

Тогда-то и заглянул сын вождя, увидел меня, обрадовался, махнул рукой:

– Пошли со мной.

Что-то будто оборвалось внутри, я отчаянно посмотрел на вождя: это уже слишком, хоть бы вразумил своего великовозрастного сыночка…

Опять пойдёт свои мосты строить, делать ему больше нечего…

Пускай, пускай, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось… Перебесится, успокоится, все мы по молодости такие были, мечтали, чтобы из одного города сразу в другой перескочить… Так что давай, пособи ему… я тебе сверхурочные оплачу, как за работу…

Я пошёл строить очередной мост. Знал бы я, что это будет не мост, знал бы, что придётся делать…

…когда всё было готово, я сам не верил, что мы такое сварганили. Сами. Вдвоём. Своими руками.

И уж тем более не верилось, что это будет работать.

– Ну… кто попробует? – спросил сын вождя.

Меня передёрнуло.

– Нет уж, увольте… Ваша затея была, вы и пробуйте…

Он кивнул, он ждал от меня этого ответа, он сам забрался в причудливую конструкцию, собранную из обломков чего-то там, завертел педали…

Я ещё не верил, что это полетит, я вообще не верил, что эта штука оторвётся от земли. Как назло мне – оторвалась, полетела, то повыше, то пониже, неуклюже взмахивая крыльями – в туман…

Тогда…

Вот тогда водили в отделение. Вот тогда допрашивали, били: какого чёрта не уследил, ты-то где был, когда он улетал, а, а… Ты-то куда смотрел…

Убьёт.

Приостановился за моей спиной. Окликнул.

Не иначе приноравливается, как обрушить на мою голову лопату…

– А на хрена мы вообще эти лопаты тащим?

Пожимаю плечами. Я откуда знаю…

Вождь бросает лопаты в пропасть. Не в ту пропасть, которая между двумя скалами, а в ту, которая по обе стороны от полоски земли…

Идём.

К людям.

К городу.

Я не скажу им, кого мы хоронили.

Не скажу.

Он не вернулся.

И когда началась война, и мы стремительно скатились с вершины горы вниз – он не вернулся.

И когда мы жили на дне ущелья, одичавшие, озверевшие, забывшие самих себя – он не вернулся.

И когда мы мало-помалу начали смотреть на вершину горы, и потихоньку подниматься – по склону – он не вернулся.

Менялись времена. Менялись эпохи. Менялись вершины гор. Менялись расщелины. Менялись мы сами.

Мы ждали его. Мы знали, что он вернётся, он не может не вернуться. Когда-нибудь ему наскучит там, на дальних вершинах, в дальних городах, он вернётся, чтобы забрать нас с собой.

Нет, не все верили, конечно, старики только презрительно фыркали: делать больше нечего, второго пришествия ждать. Поругивали молодых, которые тайком передавали из рук в руки откровения, якобы переданные им оттуда… А уж если кто мастерил крылья и пробовал летать, того и вовсе пороли на площади, или делали строгий выговор – в зависимости от эпохи.

И всё-таки – строили, пробовали неокрепшие крылья.

Ждали его.

Верили, что когда-нибудь вот так же – поднимемся над горами, над расщелинами, над городами, увидим эпохи – с высоты…

Верили.

Убьёт…

Хоть и обещал я ему – слова не скажу никому…

Сам виноват.

Сам виноват – что не спал ночь, сам виноват, что видел неспящего вождя, как он вышел из своей хижины, направился вверх по склону. Вождь часто уходил вперёд – по ночам, разведывал дорогу. Раньше он брал с собой воинов, сейчас всё чаще уходил один.

И я сам виноват – что потихоньку пошёл за ним.

Здесь, в глубоком ущелье, мне уже и не верилось, что где-то могут быть большие мегаполисы, скоростные магистрали, огни реклам, что там ещё бывает – на вершинах гор. Я вспоминал что-то: были там какие-то штуки, дощечки такие, на неё нажмёшь, она тебе картинки показывает… или не было никаких дощечек, это мне приснилось…

Вождь поднимался вверх по склону.

И я шёл за ним.

Всё было новым, незнакомым: глиняный очаг, глинобитная хижина, повозка на колёсах, чуть дальше – кусочки железа, широкая железка на длинной ручке, я ещё думал, для чего она, потом спохватился: копать землю.

Я увидел вождя – когда вышел на поляну, он стоял на коленях перед чем-то истлевшим, почти рассыпавшимся в прах. Мы с вождём смотрели друг на друга – и на то, что лежало перед нами.

Я не мог понять…

Не мог поверить…

– Там эти штуки лежали… железки такие на палках… принеси, что ли, землю рыть будем… могилу сделать надо…

Я принёс штуки; пока нёс, вспомнил, как они называются – лопаты. Вот что значит подняться на гору чуть повыше. Здесь и думается легче, и говорить можешь, не то что на дне ущелья – вау, вау, ар-р-р, да, да, да…

Вырыли могилу, я хотел поставить над могилой камень, вождь сказал:

– Не надо.

Постояли.

Помолчали.

– Пошли… назад, – сказал вождь.

Мы пошли назад. Потащили лопаты на плече.

– Ты это… людям не говори, что видел.

Не понимаю. Но всё-таки отвечаю:

– Не скажу.

– Вот-вот… ничего не было, никого не хоронили.

Киваю.

– Могила.

– Про могилу забудь.

– Да нет. Могила. Слова не скажу…

Вождь кивает. Идём дальше. К людям. Скоро люди пройдут здесь, не узнают, кто здесь лежит…

– Пусть крылья строят, – говорит вождь.

– Пусть.

– Может, когда и полетят.

– Может быть.

Идём. Лопата непривычно натирает плечо.

– Знать бы, как оно… сверху когда смотришь, – говорит вождь.

– Он знал.

– Про него забудь.

Киваю.

– Там, всё по-другому наверное… когда сверху смотришь… летишь, и видишь всё, – говорю я.

– Ну…

Убьёт он меня.

А что, очень может быть… вождь всегда с собой клинок носит.

Хоть и пообещал я ему молчать.

А мало ли…

Идём к людям.

Пытаюсь представить себе, как сейчас наверху, в горах, где скоростные магистрали и телескопы Хаббла.

И как сейчас – над горами…

Между строк…

2.1 В этом разделе, дорогие ребята, мы перейдём к изучению времени и событий не на плоскости, а в трёх измерениях. Для начала рассмотрим вариант, когда события располагаются не на прямой линии, а на синусоиде с амплитудой +1. Такой мир обнаружен отечественным таймологом Крыленко А. И. в 2313 году. Время в этом мире линейное, пересекается с синусоидой событий только в определённых точках.

Обнаруженный Крыленко мир уникален ещё и тем, что со временем соприкасаются только положительные события, как показано на рисунке. Крыленко назвал этот мир лучшим из миров.

5

Живой рачок на дне океана находит дохлую рыбёшку. На склоне холма цветёт первый цветок. Два птеродактиля сплетаются в брачной игре. Первый человек вырезает из кости мамонта фигурку любимой женщины. Давид играет на арфе. Бюргеры пляшут на весёлом карнавале. Братья Райт поднимаются в небо. Матрос на корабле Колумба кричит: Земля! Некий человек находит через Фейсбук девушку, с которой познакомился прошлым летом и, как казалось ему, потерял…

Мало что было. Много чего не было. Рыба, выброшенная на берег, не задыхалась, не ползла на плавниках к морю. Каин не убивал Авеля. Не двигалась земная ось, вымораживая землю. Воины Аттилы не пили кровь из черепов поверженных врагов. Рим не пожирал самого себя, задыхаясь в роскоши. Еретиков не сжигали на кострах. Пётр Первый не возводил город на человеческих костях. Не умирали солдаты в Бресте. Януш Корчак не рассказывал сказки детям в газовой камере. Комаров не разбивался в упавшем космическом корабле. Страны свободы и демократии не гнали своих солдат на земли, где есть нефть.

V

У нас с тобой было только хорошее. Плохого не было. Совсем. Мы встретились. Ты рассыпала по площади румяные яблоки и смеялась. Я обнимал тебя, и ты говорила: нельзя после первой встречи. Мы стояли в загсе, и строгая тётечка говорила: только через месяц, уж никак раньше, о-ох, молодёжь, всё-то им скорей-скорей…

Плохого не было. Не было скандалов с битьём посуды: ты меня не любишь, я тебя ненавижу. Не было хлопаний дверями. Не было долгого молчания.

Не было звонка в никуда, не было срывающегося женского голоса: Ирочку вам, а она… И пьяного лихача тоже…

…не было.

Глава 4 Десять шагов

Вхожу в обсерваторию, останавливаюсь на пороге. С таким видом, будто сам чёрт мне не брат.

Вот это самое главное: остановиться с таким видом, будто сам чёрт мне не брат.

Сом Сомыч многозначительно смотрит на меня. Потом на часы. Потом снова на меня. Потом снова на часы.

Молчу. Испытываю терпение.

– Молодой человек… вы мне ничего сказать не хотите?

Включаюсь в игру:

– А что я вам сказать хочу?

– А я стесняюсь спросить, у нас во сколько рабочий день начинается?

– Как только, так сразу.

– Вы мне не умничайте, умничать дома будете… В восемь тридцать у нас в обсерватории работать начинают. А сейчас сколько?

– Счастливые часов не наблюдают.

Ага, испугался…

– Вы во сколько работу начать должны?

– А мне плевать… у вас, может, и восемь тридцать… а у меня и в десять… и в одиннадцать…

– Это где это у вас… у вас что, обсерватория своя есть?

– Да вот, думаю открыть… дом себе прикупил, Тойоту прикупил, можно и о науке подумать…

Прохожу по комнате, чтобы все меня видели. Да дохлый номер, что увидят, они в брендах ничего не понимают. Я сам в брендах ничего не понимаю, отхватил костюм в каком-то храме одежды на главной площади, а то же самое продаётся в подворотне у китайцев за одну миллионную цены…

Ладно, через это надо пройти… перебеситься… когда шальные деньги на голову падают, главное, эту голову не совсем потерять… а так, чуть-чуть…

– Ну, я вас поздравляю… большому кораблю… большая торпеда. Мил человек, а ещё вопросик можно?

– Нужно.

– А… за телескоп кто отдавать будет?

– А-а вы про телескоп… сколько?

Называет сумму.

Бросаю на стол пачку банкнот, как в каком-нибудь казино.

– Сдачи не надо. На сдачу себе ещё астролябию какую-нибудь купите.

Кажется, я переборщил, перераспустил хвост, как бы с пьедестала не навернуться. Ну да ладно. Один раз можно перья распустить, я и так много раз с пьедестала наворачивался…

Это было сегодня.

А вчера было вот что…

Я-то думал, что умею ходить… мне так казалось…

Мама, почему ты меня не научила ходить…

…десять шагов. Ни больше, ни меньше. Десять. Не одиннадцать. Не девять. Не сто. Не девять с половиной. Не девять с тремя четвертями. Не девять поделить на нуль и помножить на корень из минус единицы. Десять.

Раз.

Два.

Три…

– Осаночку держим…

Так бы и прибил этого цемерони… цереноми… мейстера. Да он бы и сам меня сейчас прибил. Когда всё это кончится, выйдем на задний двор стреляться на дуэли. Кто хочет быть моим секундантом, поднимите руку.

Семь…

Чихаю. Громко, оглушительно, от души. Цере-и-так-далее смотрит на меня так, будто я нарочно. В памяти голос училки из прекрасного далёка: тебе, Игнашев, лишь бы внимание к себе привлечь, летать бы умел, в окно вылетел… И я, обиженный, бормочу: я не нарочно упал, чего, думаете, так приятно со стула падать?

– Сначала.

Уже и сам понимаю, что сначала. Десять шагов. Десять. Не три, не минус два, не тридцать три и три в периоде. Голову повыше, осаночку держим, руками не размахиваем (вы улететь пытаетесь, или как?), ноги ровно (миш-ка-ко-со-ла-пый-по-ле-су-и-дёт), не сутулимся, я ни в чём не виноват, не надо делать вид, как у побитой собаки…

Поднимаюсь на пьедестал. Цере-как-его-там сует мне конверт, знаю, что пустой, когда научусь ходить, дадут полный.

– Я… очень благодарен всем, кто меня поддерживал…

…а что, разве были такие…

– …моим коллегам…

…чёрт бы их драл…

– …моим родителям…

…тоже…

– …всем, кто меня знает…

Цере-мастер делает отчаянные знаки, ты не на Радио-универсаль: я хочу передать привет своей девушке и всем, кто меня знает, поставьте для неё песню Ну, что ж ты страшная такая, ты такая страшная…

Запинаюсь о самого себя, роняю сам себя с постамента, осталось самому себе дать в морду…

Это было вчера…

А позавчера…

– Вопросы?

Затравленно оглядываю зал, ну спросите хоть что-нибудь, я же хоро-оший, я же вас спрашивал, когда вы на трибуну выбирались, я даже не смеялся, когда вы выступали…

Тянутся руки.

Во, блин.

– П-пожалуйста.

– А вы уверены, что это был не мираж? – спрашивает старый дед, сто лет в обед.

– Ну… даже если это был мираж, всё равно где-то есть объект, этот мираж породивший.

Кто-то восхищённо фыркает: какой слог… Ну-ну, посмотрим, какой слог у тебя будет, когда тебя на трибуну чёрт вынесет…

– Нет, я имею в виду, что есть такие миражи… в военных целях… чтобы обмануть противника…

– Вы бывший военный?

– Нет… но я же знаю, я же в газетах читал, я же…

Смешки.

– В газетах много чего пишут.

Хохот.

– И вообще, чего ради они этот мираж держат там три месяца?

Чувствую, что победа осталась за мной. Смотрю на руки в зале.

– П-пожалуйста.

– Как, по-вашему, возможен переход от нас… к ним?

– Вы же знаете, что между нами бездна. Бездна войны.

– А… если не через бездну?

– Как? Перелететь, что ли?

Смотрю на неё. Свитерок с какими-то вязаными кошками, светлые волосы собраны в хвост…

– Да… я… думал об этом. На данный момент это невозможно… пока… по крайней мере, пока…

Это было позавчера.

А вот что было завтра.

И послезавтра.

И послепослезавтра…

– Тим, чего как неродные-то? Из грязи в князи, уже загордился, да? Уже старые друзья все пошли они псу под хвост? Видал, про тебя тут в журнале напечатали, я ещё такой иду себе, никого не трогаю, мимо киоска прохожу, думаю, чё такое… рожа знакомая… потом такой смотрю, ма-ать моя женщина, Тимка наш, ботан хренов, дикошарый… да чего как неродные-то, давай, посидим где-нибудь… или тебе некогда теперь, ты же у нас птица ва-ажная, тебе сейчас в Париж какой-нибудь лететь… на саммит там какой-нибудь… не-е, пра-ально классуха говорила, что мы все дурьи бошки, а Тимка далеко пойдёт…

ШОК!

Нобелевский лауреат Тимофей Игнашев не мог ответить на элементарные вопросы нашего журналиста!

– …ну что мы всё о работе о вашей… давайте о вас поговорим…

– Да что обо мне… про плато-то интереснее…

– Да зрителям и про вас интереснее… вот, например, андроид какой модели вы предпочитаете?

– Ну… как-то не разбираюсь.

– Нет, ну а на данный момент у вас какой?

– М-м-м… да никакого.

– Ну… вы хотя бы представляете, что это такое?

– Да… как-то нет.

– …Тимофей, я стесняюсь спросить, нас-то помянуть как, не судьба было? А то, значит, как работать вместе, так пожа-алуйста, а как лавры делить, так все сливки Тимошечке… чей телескоп-то кокнули? Да знаю я, что расплатились, упомянуть-то коллег нельзя было поимённо? Да не помянуть, а упомянуть… я те помяну… идиотище… хоть бы заехал как-нибудь, а то…

А это было неделю назад.

Что я там хотел говорить…

Всё я там хотел говорить…

Не помню…

Ну да. Как я обнаружил это клятое плато, как я его обнаружил… Не говорить же, как на духу: в чужое время полез… не простят мне полезание в чужое время, даже на то, что пацанёнка спасал, не посмотрят… Присочинил же я какую-то легенду: однажды, во время ночного дежурства…

Нет, не так.

Или там… однажды компьютеры высветили странный объект…

Не то…

Не помню, блин, не помню… а надо что-то говорить, здесь, сейчас, люди собрались, люди ждут, уже пересмеиваются, перешёптываются, перешушукиваются…

– Я… тут одного мальца спасал… он заигрался, туда побежал… за буйки… тьфу, чёрт, за ограждения… на западный Склон… ну вот, я его вытаскивать пошёл… пока туда-сюда… а тут углядел… свет какой-то впереди, я ещё думал, взорвалось, что ли, что-то… а потом смотрю, нет, город… там, впереди… высоко-высоко. Выше нашего.

Только сейчас слышу гробовую тишину. Мёртвую тишину. Эффект разорвавшейся бомбы. Или чего похуже. Чтобы человек вот так, с трибуны, объявлял, что ходил туда, в будущее…

Интересно, меня сразу арестуют, как только с кафедры сойду, или потом…

– Ну вот… я тогда внимания не обратил, сами понимаете, не до того было… меня там самого чуть не убили… на войне стреляют, если кто не знал… Потом уже выбрался с пацанёнком, в себя пришёл… начальник, скотина, ещё с работы выгнал…

Боже, что я несу…

– А потом пошёл в обсерваторию, деньги нужны бы… м-м-м-м… я хотел сказать, я решил дальше заниматься изучением будущего, направил телескоп на плато…

Я хоть правильно сказал, обсерватория, а то слово какое-то неблагозвучное получилось… а, ну оно и есть такое неблагозвучное…

– Сделал кое-какие снимки… счас я вам их покажу… Я бы ещё больше сделал, если бы телескоп не разбился…

Гос-ди, да неужели я это вслух сказал…

А на следующий день было вот что…

– С кем имею честь?

Высокие гости смотрят на меня, как…

…даже не скажу, как они на меня смотрят.

– Тимофей Игнашев. Слышали?

– Н-не имели чести, – цедит расфранчённый старичишко.

– Ну как же… Нобелевка по хронографии…

– М-м-м… а поподробнее?

– Плато. Плато.

– Какое плато?

Какого чёрта они меня не понимают, какого чёрта они все на меня уставились, так и хочется заорать, как лягушка-путешественница, это я сделала, я…

– А за хронографию вроде Эльберет Дитрих получил… – цедит отгламуренная кукла рядом со старичишкой, откуда она такие слова вообще знает…

– Ну да, кисуля, Дитрих, доказал, что в истории без взлётов невозможны падения. А вы, видно, в какой-то другой области…

И снова смотрят на меня…

Не скажу, как.

И в тот же день вечером… когда зарывался с головой в Википедию, выискивал лауреатов, нобелевка по литературе за культовый роман «Две половинки одной жопы…» честь и хвала… нобелевка по математике, какой-то хмырь доказал, что прямая небесконечна… счастья ему… Чш, стой, вроде бы по математике не вручают, жена Нобелю с математиком изменила… а-а, это в другой реальности было, сейчас подкорректировали… нобелевка…

Нобелевскую премию по хронографии в нынешнем 2015 году получил шведский исследователь Эльберет Дитрих за…

Бли-и-ин…

Кто из нас сошёл с ума, я или весь мир… или оба…

Очень похоже.

– Очень сожалею, не могу помочь, – девушка за стойкой подобострастно улыбается.

Я тоже подобострастно улыбаюсь. Я тоже очень сожалею. Ещё раз смотрю на стопку журналов, а может, если я их ещё раз открою, всё поменяется, и нобелевским лауреатом снова буду я, я, я….

Счас…

Чёрта с два…

Знать бы ещё, где искать справедливости…

– Вечер добрый, вас беспокоят по поводу плато…

Вздрагиваю. Ага, есть. Великая вещь интернет, разместил статейки, где надо, ожили, вспомнили моё открытие…

– А… да-да, очень приятно…

– Нам тоже очень приятно. Про Плато забудьте.

– А?

– Про Плато, говорю, забудьте. Нет его.

– Но…

– Но оно есть, да?

– Я за него Нобелевку…

– Поздравляю. Молодчина, парень, далеко пойдёшь. А про Плато забудь.

– А…

– …по кочану. Забудь. Ты не дрейфь, деньжат тебе ещё подкинем, не меряно… заслужил, молодчина… Сколько люди на вашем плато живут, соседнее плато три человека увидели.

– А… ещё двое…

– А-а, ты их не знаешь, они на кладбище Новомосквореченском… могу познакомить…

Тихий смешок.

– Не…

– Не надо? Я тоже так думаю… Деньжат тебе подкинем, даже не думай… заслужил…

А потом…

Это уже потом…

Это потом я вычислил по голосу, кто звонил, нашёл этих злодеев, всех перестрелял, одного оставил в живых, чтобы узнать, на кого он работает. Он мне назвал имя хозяина, а потом я застрелил и последнего злодея тоже, и пошёл искать хозяина. А потом я разоблачил мировой тайный заговор, члены которого не хотели, чтобы люди знали про Плато, а потом я пробрался в их логово, и…

Ага, щассссс….

Боевиков обсмотрелись, да?

Ничего я не делал. Молчал в тряпочку. У меня ещё сын. И жена, хоть и бывшая, хоть и стерва крашеная, а жена… Денег мне на счётец перевели, нехило перевели, всем бы так. Так что если у кого с деньгами проблемы, совет постороннего: растрезвоньте на всех углах, что видели в далёком будущем Плато. Вам позвонят и скажут приятным мужским голосом, чтобы вы про Плато заткнулись. Посулят златые горы и реки полные вина.

Берите, не пожалеете.

А?

Какая, к ядрёной фене, наука…

Ага, можно подумать, вы бы тут на моем месте за правду до конца боролись…

Между строк…

2.2. Дорогие ребята, наверняка вас волнует вопрос, что будет, если искривление времени больше числа пи. В этом разделе мы рассмотрим именно такой вариант: время в таком случае замыкается в кольцо. У событий в таком случае может быть двоякая судьба.

Рассмотрим самый простой вариант: время замкнуто в кольцо, события тоже замкнуты в кольцо. В этом мире мы видим постоянное повторение событий. Жители такого мира помнят свои прошлые жизни, соответственно, знают, что с ними случится в этой жизни. Однако изменить события своей жизни не могут.

О возможности существования такого мира писал ещё Ф. Ницше в…

6

Крадущийся в зарослях тираннозавр уже знает, что переживает свои последние годы: уже подули северные ветры, уже подступает с севера что-то холодное, снежное, белое, что унесёт всех, всех. Ящер уходит на юг, пытается что-то переменить, знает, что не уйдёт от того, белого, снежного. От него нельзя сбежать, его нельзя загрызть мощными клыками…

…Авель играет на свирели, он уже чувствует спиной приближение брата, уже знает про нож в руках Каина. Авель ещё надеется обернуться, убежать – в последний момент, вскакивает, тут же падает, сражённый клинком…

…Вещий Олег идёт на холм, он чует, что его советники приготовили клинки, он знает, что останется лежать на холме, а приближенные будут бормотать что-то про змею, которая оказалась в черепе коня. Олег обнажает клинок, но сам падает замертво… не успел…

…Джордано Бруно бежит из Венеции под покровом ночи, он помнит, что будет схвачен и казнён, но всё-таки надеется на что-то…

…Ермак смотрит в темноту ночи, он знает, что в какую-то ночь на его отряд нападут, и он погибнет, только не помнит – в какую. Может быть, не в эту…

…вождь вглядывается в сияние кремлёвских рубинов, он помнит, что война должна начаться вроде как где-то скоро, то ли в сорок втором, то ли в сорок третьем, ладно, до сорок второго ещё успеем…

…мистер Президент, мы рекомендуем Вам ехать в закрытой машине. Вы же знаете… Не беспокойтесь, мои люди уже проверили все окрестные дома, снайперов нет…

…перед стартом Комарова конструкторы ещё раз проверяют корабль, вроде всё учли, вроде не должен разбиться… вроде…

…Доди аль-Файед открывает дверцу машины перед Дианой, а может не надо, милый, ты же знаешь, в прошлой жизни… не бойся, моё сокровище, Анри поведёт машину аккуратно, я тоже помню… на этот раз всё будет хорошо…

VI

Странно: я вспомнил тебя только когда увидел там, на площади. И даже не так. Вышел на площадь, увидел тебя, скользнул глазами, ещё отметил про себя, ничего девушка, хорошенькая… Пошёл дальше. И только когда ты рассыпала яблоки по мостовой, во мне как перевернулось что-то… да это же она… та самая… моя судьба.

Вот только тогда вспомнил. Вся прошлая жизнь пролетела перед глазами. До этого были какие-то обрывки воспоминаний, детские какие-то мечты, которым не предавал значения. А теперь вспомнил, все, разом, даже голова заболела, даже затошнило, как бывает от Прошлых воспоминаний.

Всё вспомнил. Ещё раз прокручивал в памяти, когда помогал тебе нести сумку, как встретились, как расстались, как…

– А можно я вам на этаж подниму?

Миленький, а ты мне шторочки не повесишь?

– А у вас хлебнуть чего не найдётся, жара такая…

Да ты меня не любишь, не любишь, я тебя ненавижу!

– Да после первой встречи нехорошо…

А вам Ирочку? А Ирочка…

У нас всё будет по-другому. На этот раз. Я тебе повешу эти проклятущие шторочки, или что тебе там надо куда повесить, и ты не будешь хлопать дверями… Лежали с тобой в полумраке спальни, клялись друг другу, больше никогда-никогда-никогда не поссоримся, и…

Было же…

Когда разругался с начальником в пух и прах, своими руками бы задушил долбохлёба окаянного, пока домой добрался, дебилы какие-то столкнулись на проспекте, всё движение встало, открыл дверь, в раковине посуда грязная так и лежит, чёртова цаца, хлеба в доме и то нет, какого хрена она вообще дома сидит, ах, я поступать буду, третий год поступает…

Было…

Упал в кресло, щёлкнул пультом, на экране очередной супергерой сражался с очередным суперзлодеем на очередной крыше очередного небоскрёба.

Потом была ты, ворвалась в дом, волоча какие-то пакеты, вот куда деньги-то деваются, миленький, а шторочки мне…

…как оборвалось что-то внутри.

И странное дело: вчера помнил прошлое, сегодня утром помнил, а вечером Прошлую память как отшибло.

Хлопанье дверей…

Я тебя ненавижу…

Взаимно…

Я спохватился через пару дней. Поостыл, всё хотел позвонить тебе, всё что-то мешало. Как нарочно, как назло, шеф соловьём заливался: ты прости, что я тут вчера наговорил, я тут в Париж по делам еду, ты со мной, помогать мне будешь, ты у нас парень толковый… Потом были какие-то друзья и недруги, Петро, я тут домишко на Кулькумкуле снял, вода кристальная, форель сама из воды прыгает…

Я спохватился только через два месяца, м-мать моя женщина, так и прощёлкать недолго, и упустить тебя, мою судьбу. Ничего, ещё не поздно, ещё позвоню, ещё проору в трубку: не садись за руль, ты ещё вспомнишь…

– А вам кого?

– А мне… Иру…

Уже знаю, что услышу дальше…

…долго молотил кулаками в стену в бессильной злобе…

Глава 5. Новая горячка и вертолёт

– Па-а-п, ну-у-у?

– Не нукай, не запряг.

– А надо говорить: баранки гну.

– Он меня ещё учить будет… Яйца курицу не учат…

Артурка хохочет, ловко папка сказал, папка всегда как скажет, так Артур только так хохочет, заливается.

Только…

– Па-ап, а когда?

– А что, разве рак уже свистнул?

Артурка снова хохочет.

– Па-а, ну у всех в школе е-е-е-сть…

– В кои-то веки ты в школу наведался… чудо моё…

– Не-е, правда…

Артурка хнычет, как тут не хныкать, у всех, ну у всех вертолёт есть, как настоящий, летает, а у Артурки нет…

– Ну, посмотрим, посмотрим…

– Знаю я, как ты смотришь!

– Сына, ты, может, не заметил, а папа работает, думаешь, папа так сидит, от не фиг делать бумажки перебирает… достали уже…

Артурка выметается из кабинета, разозлился папка, а чего злиться, купил бы вертолёт, да и спи спокойно… А тут нате вам…

Опять, что ли, по склону вниз драпануть, что ещё делать. Там прикольно, там ка-а-ак бомбой грохнут, бум-м-м-м, а потом из пулемётов тра-та-та-та-та, а потом ещё штуки у них такие есть, на человека направишь, он сгорит дочиста… Или к этому пойти, который с телескопами сидит. Прикольный мужик такой, тощий, на роже прыщей больше, чем самой рожи, у него там всякие штуки есть, чтобы время видеть. И не хрен орать, что детям не даёт…

Артур потихоньку подбирается к двери, главное, чтобы папка не просёк, а то не умеет Артур врать, сразу папка увидит, куда Артур пошёл, тэ-э-экс, и это куда наше королевское высочество намылилось? Блин, невовремя папка из кабинета в спальню попёрся, а дверь в спальню открыта, папка углядит…

Тихо-тихо крадётся Артур мимо спальни папкиной. Не было бы там никого, Артур бы туда просочился, там прикольно, на кровати прыгнешь, аж до потолка, а флакончики всякие, ими душиться можно, потом папка самого Артура задушит…

Артур проходит мимо, смотрит в спальню, на кровати сидит тётя, Артур про себя думает, а почему у тёть на груди не как у дядь…

– Это кто такой хороший-маленький? – тётя улыбается, идёт к Артуру, кутается в халатик, – тебя как зовут?

– Ар… Артур…

– А меня Альбина. А ты сынок Борисов, да?

– А…

– Ты чей сынок?

– Папин.

– Тоже верно, папин сынок, – Альбина смеётся. В спальне появляется Борисов, выходит из кабинета, остолбеневает.

– Э-то что… за явление Христа народу…

– Па, а это новая горячка, да?

– Да не горячка, а горничная, горюшко ты моё…

– А то мама горячку новую ищет…

– Чш… ты это… Артурка… мамке-то про Альбину не говори… ты же хороший мальчик…

– Ага, – Артур уже и думать забыл про Альбину, – а я погулять… а можно?

– Ага, беги, беги…

– А я туда… я недалеко, я тихо-онечко…

– Ага, ага, беги…

Альбина смеётся. Артур выметается из дома, йес-йес-йес. Вот это главное, подловить, когда папка занят, спросить, па, а можно, а папка только головой махнёт, ага, ага, беги… Потом если заорёт, ты какого хрена по Склону бегал, Артурка только плечами пожмёт: а ты сам разрешил…

– А чипсов пожалуйста… и колы… и здрайверов ещё…

Ну только спроси, что такое здрайверы… не спрашивает, просекла киоскёрша… Артур считает мелочь, опять хрень какая-то осталась, бли-ин, только папка денег даст, только начнёшь на вертолёт копить, потом тут киношка пять-дэ, там пострелушки, и всё, и нету…

Артурка спускается вниз, по склону. Да не по тому склону, который в будущее, где штуки всякие, и не по этому, который в прошлое, где папка говорит, мафия и братки. Там-то любой дурак спустится, а я досюда добегу, а я вот досюда, а я вон докуда, пока не схватят дядьки в шапках с красными звёздами, ваши документы, товарищи… а-а, вы оттуда… домой бегите ребятишки, играйте себе… Эй, что там, на Марсе-то яблони цветут?

А Артурка похитрее будет, он по склону спустится, который боковой. Крутой такой, отвесный, по нему и спускаться страшно. А там и заглянуть можно туда, в бездну, в безвременье. Если в ясную погоду смотреть долго-долго, можно увидеть какие-то другие миры…

Артурка давно тут заприметил, где плато чуть-чуть дугой изгибается: там в тумане другое плато видно. Про то другое плато Артур даже передачу какую-то видел, что то, другое плато – это наше плато. Это ось времени так изогнулась, что две разных эпохи рядом оказались.

Вааще атас.

Чувак один в телеке говорил, там будущее. Там вааще зашибись, у людей такие виджеты-гаджеты, какие нам и не снились…

Вот Артурка туда и пойдёт. Да нет, прыгать не будет, ну на хрена прыгать, Артур тихохонько, вон тут кто-то мостик между временами сварганил. Мостик дрянной, из железок скрученный, железки поржавели уже, ну да ничего, Артур пройдёт…

Хоть бы посмотреть, какие там гаджеты у людей. А то и прикупить что, правда, чувак в телеке говорил, там бабло уже другое ходит, наше не возьмут. Ничё, Артурка с собой баксов взял, баксы везде возьмут…

Артур перебирается по мостику, чего-то людей не видно, и домов не видно, и вообще всё как-то не так…

И шар.

Прикольный такой, весь в щупиках, Артурка такой в киоске каком-то видел, купить хотел, а тут пацаны в три-дэшку позвали, так и не купил. Потерял кто-нибудь, чего он тут валяется…

Артурка тянет руку, а шар отскакивает. Как играется. Прикольно так.

И говорит Артуру:

– Пошли со мной.

Артур мнётся, чего ради ему идти. А шар опять за своё:

– Пошли… я тебе вкусненького дам.

Артурка идёт за шаром, шар по пустыне катится, пустыня горячая, раскалённая, так в Египте было, когда папка в Египет возил. Только тут вообще крепко жарит, и солнце в полнеба, это не солнце, это вааще чёрт пойми, что такое…

– Пойдём… пойдём… вкусненького дам.

Артурка настораживается. Папка говорил что-то такое, что если кто-то с собой зовёт и вкусненького дать обещает, за таким идти нельзя, а сразу в полицию надо, пока не порезали и на органы не продали.

Артурка вытаскивает айфон, знать бы ещё, как эту полицию вызывать, ноль-ноль-два, ноль-ноль-три, ноль-ноль-семь, во, точно, Джеймсбонду позвонить, он ка-ак на своём этом прилетит, ка-ак из своего этого всех перестреляет…

Шар шарахается от айфона, как чёрт от ладана, Артур слышит в голове:

– Больно же…

Надо же, от айфона больно. Артурка думает, это же можно шар и помучить, во прикол, на экран нажмёшь, этот ка-аак подскочит…

Не. Папка говорил, нельзя мучить. Артурка тогда кошку поймал, поджечь хотел, папка сказал, он сам Артурку бензином обольёт и подожжёт за такие дела. А кошка прикольная оказалась, по дому как бешеная носится, бах на стол, бах, тарелки со стола…

Артурка прячет айфон, ладно, если что, айфоном шар этот прогонит…

– Пойдём.

Идут в тенёчек, бли-ин, насилу тенёчек нашли, а там уже шаров до хрена набилось, в воздухе висят, чёрт пойми, на чём держатся. И шар Артурку ведёт.

– Друзья, милые сердцу, покажу вам чудо из чудес величайшее…

– Что же покажешь нам, друг, милый сердцу?

– Покажу вам человека.

И смотрят все на Артурку, нехорошо смотрят, и говорят:

– Так не бывает.

И шар говорит, на Артурку показывает:

– Бывает.

И тишина.

– Вы посмотрите: точно такой он, как видели на обломках скал, на фантомах статуй, в снах, в странных фильмах, тени которых до сих пор летают, неприкаянные по пустыне.

– Насмешил, друг, милый сердцу, насмешил… ты ещё расскажи, что человек дома построил, фантомы которых до сих пор гонит ветер пустыни.

И шар к Артурке тянется:

– Ты дома построил?

Артурка честно говорит:

– Не я. А я видел, люди строили.

Не понимают шары, странно отвечает человек – и он, и не он. Наверное, так человеку положено.

– Ой, насмешил, друг, милый сердцу, насмешил. Да за такое зрелище не глоток воды, за такое и целую флягу воды дать не жалко. Вот ловкач, мистификацию состряпал…

Артурка обижается:

– Да я правда!

А шары все хором:

– Мисс-ти-фи-ка-ци-я.

Артурка не знает, что такое. Неприличное что-то. На заметку взять надо, Лёха, идиотище, полезет, Артурка ему: ты, мистификация долбаная…

Шар благодарит. Вот так. Без слов.

Артурка прямо чуть не обиделся, а вкусненькое, а обещали…

Ах да… шар бросает кусочек в ладони Артурке, бережно прячет мысли, что от себя отрывает, сам бы ел…

Артурка грызёт, вот, блин, сахар… было бы что хорошее…

И шар, жульё грёбаное, не унимается, расспрашивает:

– А всё-таки… как тебе удалось так хорошо сымитировать человека?

Надоело Артурке. Ни виджетов здесь, ни гаджетов, всё чувак в телеке наврал. Артурка тихонько назад перебрался, по мостику, может, на своём плато чего поинтереснее найдёт…

– Чш, тихо ты уже…

– Переводить?

– Я тебе так переведу, мало не покажется… чучелко… Осторожнее, бережно, бережно, что ты эту вилку в руках крутишь, ты не макароны жрёшь…

Ослышался Артурка, что ли…

Нет, не похоже, не ослышался, так и есть, голоса. Там, внизу, в глубине – голоса.

Артурка спускается. Осторожно. Тут, главное, не соскользнуть, соскользнёшь – уже не разобьёшься, будешь вечно падать и падать. В бездну.

– Вот так… Да куда ты её влево переводишь, вот сюда переводи! Во-от так… нормуль.

– А чего будет, парни?

– А не нашего ума дело… чего будет… чего надо хозяину, то и будет…

Артурка спускается, смотрит на дядек, а чего они делают, а чёрт пойми, чего делают. Время внизу разлиновано, по линеечке, и дядьки по этим линеечкам скачут, чего-то там творят…

Тут, главное, разобраться, дядьки добрые или злые. Если скажут – иди, пацан, играй, значит, злые. А если скажут – чего, интересно? – значит, добрые, может, разрешат тоже на линейке чего поделать…

Дядьки Артурку увидели:

– Парни, атас…

Смотрят на Артура. Странные какие-то дядьки, не добрые и не злые.

– Это оттуда, похоже…

– Да ясен пень…

– Привет. Тебя как звать?

– Ар… Артур.

– Ух ты, моё любимое имя… у меня тоже сына Артуркой зовут…

– А… а вы чего делаете?

– Помочь хочешь? Ну, айда… смотри, как интересно…

Артур идёт, странные какие-то дядьки, вроде добрые, да то-то и оно, что вроде, что-то не то…

– Вот, смотри, это тут время у нас…

Артур смотрит. Но не на время. А на кольт у дядьки в руке, на Артура направленный, это новенькое что-то, это…

Артур бежит.

– Парни, атас!

– Не на-а-а-адаа-а!

Артур бежит, карабкается на плато, вот, блин, встрял… Пришёл бы этот сейчас, тощий этот, который тогда Артура вытащил, да где его взять, он у себя там сидит, в хреноскопы смотрит…

Артурка выбирается на плато, ну всё, тут можно и дух перевести, сюда дядьки уже не доберутся…

Как же, щас-с, не доберутся, вот они, лезут на плато, да куда лезете, не ваша это земля, не ва-ша…

– Малой, ты чего такой? Да не боись, ты нас не так по…

Ага, держите карман шире, не так понял… всё так понял…

К дому бежит Артур, к дому, бли-ин, мимо полиции пробежал, надо было в полицию юркнуть, там бы точно не достали… Бегом-бегом, домой, чипсы рассыпал, голубям на радость, и в дом, к папке, папка всё может, он защитит…

Щёлк-щёлк, дядьки замок открывают, откуда у них ключ от дома… и папка из кухни выходит, кофе размешивает, ну уж папка-то дядькам задаст жару…

Входят дядьки злые. Смотрят на папку.

На Артура.

– Борис Борисович, вот… нарушитель.

– Чего нарушил?

– Ну как… видел… как мы…

– Ясно всё с вами… молодцы, молодцы, ребята… идите, работайте… всем премию. А с нарушителем разберусь…

– Па, а чего они там?

– А того они там…. Вертолёт хотел?

– Ага…

– Айда, выберем тебе… Только это, чур, сам за штурвал не сядешь, нос не дорос… Лётчика тебе какого выищем, счас один хрен в аэрофлоте сокращают всех…

Артурка так на месте и прыгает, вот, блин, офигеть не встать, это у всех в классе эти, фитюльки пластмассовые, которые по коридору летают, а у Артурки настоящий будет… вааще…

Зашибись…

Между строк…

2.3 Дорогие наши ученики, в этом разделе мы рассмотрим очень сложную структуру времени – трёхмерное шарообразное время, на поверхности которого расположены события. Они могут переходить одно в другое, пересекаться, замыкаться сами на себя. Более подробно трёхмерное время вы будете изучать в пятом классе, здесь мы рассмотрим только основы…

7

Корабли Колумба…

Войска Тамерлана…

Джордано Бруно…

Орфей…

Первый полёт первого человека в космос…

Архимед основывает Фейсбук…

Всё смешалось в бешеном переплетении событий…

VII

– А можно, я вам на этаж подниму?

Миленький, а ты мне шторочки не повесишь?

– А у вас хлебнуть чего не найдётся, жара такая…

Да ты меня не любишь, не любишь, я тебя ненавижу!

– Да после первой встречи нехорошо…

А вам Ирочку? А Ирочка…

Глава 6. А это точно не я

Вон пшли, ком-му сказал…

Ага, щ-щас. Пойдут они вон. Разбежались. Бегут и падают…

Не уйдут. Знаю, не уйдут, если уж вломились в дом, ворвались, так чёрта с два я от них избавлюсь, чёрта с два. И так уже давненько они у меня не были, то соседа сверху пугали, то соседа снизу, то соседа ещё где-нибудь, мало ли их…

А теперь до меня добрались.

А?

Кто?

Да сны.

Какие?

Да эти… самые. Нехорошие. Тревожные. Нет, не эти, после которых проснёшься с криком, сердце колотится, и как маленький, свет в комнате зажжёшь, потому что в темноте оставаться боишься… Это-то ещё полбеды, хотя тоже ничего хорошего. А такие сны, после которых ещё не сразу проснёшься, выволакиваешь себя из сна, по кусочку, выныриваешь, и как будто держит тебя кто-то снизу, тянет. Как бывает на речке, когда запутается за ногу дрянь какая-нибудь…

Ладно, не о том речь. Так вот. Сны. Дрянные сны. Конечно, если так посмотреть, ничего дрянного, только…

Это даже не мои сны. Сны каких-то предков, откуда-то из ниоткуда, как поднимаемся, идём по склону, по горе, вверх, вверх. Через войны, через революции, через крестовые походы и костры инквизиций, через безумные бойни и гекатомбы жертв, через колючие проволоки и газовые камеры.

Идём, поднимаемся, выше, выше, высылаем разведчиков – самых отчаянных, самых беспокойных, они уходят вперёд, возвращаются израненные, измученные, измождённые, рассказывают про паровые котлы и самолёты, адронные коллайдеры и плоские экраны.

Их выслушивают.

Обвиняют в ереси.

Жгут на кострах.

Идут дальше. Через холод и тьму, через битвы и заговоры, иногда – своими глазами во сне видел – так заблудятся в тумане, что повернут назад по оси времени, отсюда и появляются легенды про оживших мертвецов и яблоки, падающие вверх…

Сны…

Нехорошие сны…

Снится плато, наше плато, великое, светлое, блаженное, лучший из миров, чёрт бы его драл. Вижу в земле под плато что-то чёрное, клокочущее, оно тает, его всё меньше, меньше, и плато – чёрт бы его драл – медленно-медленно скользит вниз.

Оседает.

Проваливается само в себя…

…просыпаюсь – с бешено бьющимся сердцем, выволакиваю себя из сна, пусти-пусти-пусти, сон не пускает, держит зубами за ногу, штаны пижамные порвал, тварь…

Просыпаюсь, оглядываюсь: а я где, а я кто, а я что, а что тут качки борисовские делают, кто их сюда приглашал, а никто их сюда не приглашал, чего встали…

– Проснулся? – здоровый бычара смотрит на меня. – Айда с нами.

– Не-е.

– Чего не-е, хозяин велел, не-е…

– Не пойду.

– Ты чего, а?

– Чего-чего, три часа ночи, вот чего, так и скажите господину вашему и повелителю…

– Мужик, как тя там… вопрос жизни и смерти, чесслово… – бычара смотрит на меня умоляюще. Задним числом догадываюсь, что трогать меня хозяин не велел, а если головорезы меня не доставят, Борисов с них шкуры спустит и у камина своего положит…

Хочу сказать: плевать я хотел на вашего хозяина, не говорю. Одеться дайте, гады, выдумали, тоже… вообще жаловаться буду, выдумали… нобелевского лауреата… вот так…

Меня ведут в машину, кто-то бормочет, вон, в машине доспишь, аг-га, щас-с, сон как рукой сняло…

– Парень… как тя там… а это точно не ты? – шепчет бычара.

– Что не я?

– Ну… не ты же его?

– Кого его?

– Ну его… не ты же?

– Не я. Конечно, не я.

Ещё не знаю, что к чему, каким-то седьмым-тридесятым чувством понимаю: лучше говорить не я. Мало ли…

Машина скользит по улицам, понять бы ещё, куда везут, а то может, мы не на Плато уже, а где-нибудь в параллельном времени, и вообще…

Выбираемся перед борисовским домом, подбираю какие-то фразы, уместные, если тебя вытащили из постели в три часа ночи, знаю, что никогда эти фразы не скажу.

Борисов выходит, при параде, видно, спать и не собирается. Протягиваю руку, рука повисает в пустоте, мда-а, руки пожимать здесь не принято…

– Ну… что скажешь, парень?

Что-то прорывает внутри.

– Это вы мне… что скажете?

– Это не ты?

– Что не я?

– Не ты же… его?

– Нет, конечно.

– А не знаешь, где он?

Фыркаю:

– Откуда же мне знать.

– Тоже верно… Я почему-то думал, ты чего-то знаешь… А вдруг. Ты извини, что среди ночи вот так… Ну, сам понимаешь, дело такое… тут уже и не знаешь, чего думать…

Молчу. Не знаешь, так и не думай. Как будто ты вообще думать умеешь… кошелёк вместо мозгов и кредитка вместо сердца…

– Он же всё к тебе хаживал… – Борисов фыркает, – то телескоп тебе кокнет, то ещё чего…

Спохватываюсь. Понимаю, что случилось.

– Артур?

С перепугу вспоминаю имя, вылетели из головы все Димки-Сашки-Петьки…

– Ну…

Осторожно предлагаю:

– В полицию…

– Парень, ты сам хоть знаешь, что у нас за полиция? Такая полиция, что лучше бы никакой… эти вон… только умеют на дороге стоять, палочкой махать…

Киваю. Не к ночи будь помянуты эти, с волшебными палочками.

– Вот чего… ты, может, чего знаешь…

Мотаю головой. Ничего я не знаю, я его сынуленьке в няньки не нанимался, если бы я его сынуленьке в няньки нанялся, я бы в обсерватории не работал, я бы вообще не работал, я бы уже дворец себе построил… с павлинами и райскими гуриями…

А что…

Мысль…

– Тебе вроде как деньги нужны… на науку твою всякую…

Фыркаю. Всякую-такую-эдакую…

– За находку миллиард зелёными. Без обмана…

Сегодня в 18:30 по местному времени на территории начала двадцать первого века найден труп тринадцатилетнего подростка. В настоящее время эксперты пытаются опознать тело, что затруднено тем, что тело сильно изуродовано, буквально изрублено на куски. Предположительно, труп принадлежит кому-нибудь из современных подростков. Как это часто случается, дети, начитавшись книжек о военной романтике прошлых лет, отправляются на поиски приключений…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

$@$@ Давно пора уже эти романы про попаданцев запретить… Вот так начитаются всяких рыцарей печального образа…

Integral_is_0 Давайте уж вообще литературу запретим, один вред от неё…

#0P@ Ученье – вот чума, учёность – вот причина, правильно Пушкин сказал…

Integral_is_0 Это Гоголь, балда…

$@$@ Сам ты Гоголь, это вообще Грибоедов…

Отворачиваюсь. Смотреть на растерзанное тело не хочется, какого чёрта я вообще привёл сюда Борисова, он сейчас вообще озвереет, когда увидит… Или расплачется… почему-то не могу себе представить Борисова плачущим, но почему-то кажется, он заплачет…

– Не… не мой сорванец.

Перевожу дух.

– На вот, – в руку мне ложится пачка банкнот. Не миллион, но и не маленькая.

– Да… за что… я же ещё…

– Да молодец, парень… помогаешь…

Чувствую, что краснею.

– Сегодня в девятнадцать-тридцать по местному времени….

…ох уж мне это местное время…

– …обнаружено уникальное явление на параллельном времени, которое раньше считалось необитаемым. Теперь наши исследователи могут с чистой совестью заявить: в других временах есть жизнь.

Слово нашему корреспонденту Казанскому Виктору.

– Ну… я сначала ничего не увидел… Потом смотрю, мелькнуло там что-то… в параллельных временах… Ну, я вообще не люблю к параллельным временам подходить… Да никто не любит….. сами знаете… только нервы мотать… А тут как торкнуло что-то, смотри…

– Телепатическое воздействие?

– Не-е, просто… Посмотреть… захотелось… Подошёл… а там мальчик бегает. Маленький такой, в куртёшке… по параллельному времени… Ну я вообще остолбенел, оператор мой поумнее был, сразу камеру схватил, давай снимать… А мальчик прыгнул в какие-то времена и исчез…

– Мы предлагаем вашему вниманию уникальную видеозапись, которая подтверждает: в параллельных временах тоже есть жизнь…

Смотрим.

Мы оба, я и Борисов.

Не верим себе.

Узнаём.

Опять не верим себе…

– Это же как это оно так… это как оно… а?

Борисов обречённо смотрит на меня. Я сам обречённо смотрю на себя: я-то откуда знаю, как, так вот… как всегда…

– Парень… слышь, парень…

Слышу, слышу… мотаю головой, не я это, не я…

– Парень… достань мне его… слышь, достань… а?

Киваю, бормочу какие-то слова утешения, чёрта с два я тебе его достану, ты-то сам это как себе представляешь…

Достань…

Между строк…

2.3 Сегодня мы с вами вернёмся к некоторым вариантам двумерного времени, без которых невозможно дальнейшее понимание пространственно-временного континуума. Итак, перед вами плоское время, на котором расположено несколько линейных событий.

События могут идти параллельно друг другу, пересекаться.

8

Мир, полный цветущей жизни, пересекается с миром, в котором жизни нет. Из живого мира в мёртвую пустыню падает зелёный росточек, проклёвывается в песке.

Первобытные люди расселяются по земле, расходятся по материкам, перекочёвывают в другую реальность, пересечённую с нашей.

Джордано Бруно бежит от преследователей, перескакивает в мир, который пересёкся с его миром, в мир, где нет инквизиторов и мракобесов, где люди во времена Бруно уже додумались до электричества и аппаратов тяжелее воздуха.

Эдисон после безуспешных попыток изобрести электрическую лампочку крадёт лампочку в другом варианте действительности, где её уже изобрели.

Два человека после Революции бегут каждый из своего мира, сталкиваются друг с другом, разводят руками: нет-нет, у нас не лучше.

Изобретатели айпадов и айфонов зорко следят за новинками в других вариантах действительности: чтобы в случае чего умыкнуть к себе. А заодно смотрят, чтобы у них самих кто чего не умыкнул.

VIII

Я долго искал тебя.

Тебя, живую.

Перебирал миры и измерения, где ты живёшь, где мы с тобой не поссорились, где ты не лежишь под каменной плитой, где…

Я нашёл тебя.

Я следил за тобой, сначала открыто, потом украдкой, когда тамошний я сказал, чтобы я оставил его девушку в покое.

Я ждал.

Я чувствовал, что наши миры пересекутся. Когда-нибудь. Скоро. Я подкарауливал вас. Я прямо-таки чувствовал желанный миг…

Я дождался. Я ощутил это на себе, когда наши миры пересеклись. Ты выходила из кино со мной под руку, с другим со мной, я стоял у входа, я почувствовал исходящее от тебя тепло, помню, как схватил тебя за руку, потянул к себе, в свой мир, помню, как обернулся тот, второй я…

…очнулся на тротуаре, ещё посмотрел вам вслед, как вы уходите быстрым шагом, странно, охранник у входа не шелохнулся, видно, не знал, как вести себя при атаке из параллельных миров…

Глава 7. Мёртвая петля

Звонят.

Как всегда, сначала пытаюсь понять, куда звонят, откуда звонят, из какого места, а то много что у меня в доме может звонить, телефон один, телефон другой, телефон третий, этот, чёрный, которым не пойми как пользоваться, в какое место говорить, в какое место слушать, девушка, соедините меня с прошлым веком…

Да. Много что может звонить. Микроволновка, дзинь-бряк, кушать подано, будильник, хозяин, вставай бабло зарабатывать, или холодильник, орёт, что дверца не закрыта, ещё бы орать научился, когда лишний кусок ветчинки беру, как всегда на руках хоть бы что наросло, а с живота уже лишнее сгонять надо… Или телевизор… нет, вру, телевизор ещё не звонит, он только это: в эфире новости, сегодня Президент освободил крепостных крестьян…

Звонят.

Доходит до меня, медленно, нехотя – в дверь. Вот это хуже всего, что в дверь. К телефону подходить не боюсь, там робот какой-нибудь скажет: ваша задолженность составляет… и дальше, давится цифрами, двес-ти… де-вя-нос-то… А вот в дверь ещё роботы не ломятся, и на том спасибо…

Открываю. Задним числом спохватываюсь, хорош я, в халате и шлёпанцах… в Петербурге, блин, в Гороховой улице, лежал утром на своей кровати Илья Ильич Обломов… И как назло дамочка за дверью, в полицейской форме, при параде, только что наручниками не бряцает…

– День добрый, повесточка вам, распишитесь…

Земля уходит из-под ног, не успеваю поймать.

– Помилуйте, мне тридцать лет…

– Да не бойтесь, не в армию!

Смеётся. Лихорадочно соображаю, что я натворил, да всё я натворил, за ограждения ходил, потом… и так далее по тексту.

– Суд?

– Ну что вы… вот… здесь распишитесь.

Вот здесь расписываюсь. Задним числом спохватываюсь, за что вот здесь расписываюсь.

Опять земля уходит из-под ног, опять не успеваю поймать.

– Охренеть, это же…

– Ага, выпала вам удача.

– Ну, я бы так не сказал.

– Да не беспокойтесь вы, что побледнели… как-то все справляются… Я вот тоже… было у меня…

Хочу спросить, что у неё было. Не спрашиваю. Тайна государственная, или ещё какая-то там…

– …мимо!

Сам вижу, что мимо. Нда-а, тот ещё из меня снайпер, вот что значит в армии не служил. Ещё на тех, кто служил, смотрел, как на лохов каких-то: мы-то умные, мы-то универ кончили…

Снова целюсь.

Винтовка бьёт больно, еле удерживаюсь на ногах, сержант повторяет присказку про больше-каши…

– Пять баллов.

– Йес-с…

– Вильгельм Телль долбаный.

– Пацаны, мы знаете как делали, заранее мишень дырявили… ну так, дырок набросаем, чтобы близко к десяточке было… один идиотище выдумал, все десять дырок в центре сделал. Его – хоп, на соревнования какие-то международные.

Хохочем. Сержант тут же хмурится, строго показывает на мишень, смех смехом, а дело-то своё знай.

Дело своё знаю. Хочется поставить вместо мишени сержанта с яблочком на голове. Точно попаду. В смысле, в сержанта.

Вот тебе и не в армию повесточка.

Цельсь…

– Хуже, три…

Теперь хочется застрелить самого себя.

Вот тебе и не армия… Осторожно спрашиваю парней:

– Робя, а если не справлюсь, тогда что?

– Тогда жить не будешь.

Холодеет спина.

– А… бывало такое, чтобы не справлялись?

– А я почём знаю… гостайна, всё такое…

Прикидываю, сколько может валяться в архивах каких-нибудь эф-эс-бэшников досье на бедолаг, которые не справились. Вскидываю винтовку…

Цельсь…

– Пять.

– Уже лучше, – сержант чуть кивает.

– А… если я не…

– Да что ты если да если, так настраивать себя будешь, ничего хорошего не будет.

– Не, а миру тогда ничего не будет? Человечеству…

– А я почём знаю, я тебе что, судьбами заведую? Конец света будет, и всё.

Цельсь…

В десяточку, ну пожа-а-алуйста…

– …мимо.

Оказывается, на войне стреляют.

А я и не знал. То есть, знал, конечно, кто не знает, читал, смотрел, по праздникам носил цветы к памятникам… Только почему-то всё время кажется, что убивают – это не про меня, это не со мной, ну как это меня могут убить, раз – и нет меня… не бывает так. Не бывает…

Оказалось – бывает.

Вжимаюсь в землю. Как червяк. Хочется стать самой землёй, нет меня, нет-меня-нетменя, ну не надо, ну пожа-алуйста…

Свистит пуля. Вспоминаю что-то: если свистит – значит, пролетела… Сейчас кажется, это не более чем примета какая-то, народная, а-ля если чёрная кошка с пустым ведром…

Стреляют. Я их боюсь, тех, кто стреляет, там, по ту сторону окопов, смуглые люди с недобрыми глазами, почему-то кажется, что если поймают меня, выпустят кишки…

Здесь вообще много чего начинаешь бояться… а если форма на мне не так надета, и вообще не та, то-то парни косились… бли-ин, сколько ни изучай прошлое, сколько себя под эпоху не переделывай, а нет-нет проскользнёт что-то… может, и не что-то, сама аура какая-то, тогдашняя, из будущего. Как в рекламе какой-то: не хрустишь Бородинскими? Да ты не наш!

Хохочу. Истерически. Хорошо, не видит никто, уже с ума схожу… чумазый сослуживец смотрит на меня пристально, вот, блин… из фляжки сбрызгивает мне лицо водой, окстись, сынку… война кого хошь с ума сведёт…

Война…

Пытаюсь вспомнить какие-нибудь песни про Афган, понимаю, что ни одной не знаю. Может, оно и к лучшему.

Ёкает сердце.

Я вижу его. Того. Его фотографию мне показали на тридцать три раза, перед тем, как сюда забросить.

Отец.

Смотрю на него, не понимаю, что это отец, отец – он немолодой, с проседью в висках, а ближе к кончине и вовсе седой, подводит руку к подслеповатым глазам, Тимка, ты, что ли… А этот мальчишка совсем, юнец…

Целюсь. Как учили. Пляшет мушка, пляшет винтовка, что вы мне винтовку поганую дали, она войны боится, вишь, дрожит в руках. Ты-то успокойся, дурёха, тебе-то ничего не будет…

Отец… узкая спина, в такую хрен попадёшь, вот тебе и больше каши есть надо… похоже, у нас это наследственное, у всех…

Цельсь…

Свистит пуля, снова вжимаюсь в окоп, как червяк, война грёбаная из людей делает червяков…

А… а отец где… неужели упустил, упустил я его, трус паршивый… холодеют руки, тут же становятся горячими-горячими. Вот он, никуда не делся, тоже вжался в землю, сбереги, мать-сыра-земля…

Цельсь…

Стреляю. Бьёт в плечо винтовка, мало того, что боится, ещё и дерётся. Задним числом спохватываюсь, не так стрелял, слышу в голове голос сержанта: мимо.

А как вы хотите, в отца стрелял… вы бы смогли?

Поднимаю голову. Мать моя, подбил… Кровь, почему-то не красная, какая-то чёрная, струится по земле…

– Сынку? Ты чего?

Они смотрят на меня. Они. Все. Солдаты. Бросаю винтовку. Ухожу.

Просто ухожу.

По склону. Вверх. Кто-то стреляет мне вслед, не попадает, чёрта с два попадёшь…

Считаю года. Где-то через пяток лет меня ждёт машина, сержант хватает меня за плечи, молодчина, парень, я за тебя пальцы крестом держал… человек в белом щупает моё запястье, переволновались вы, мил друг, переволновались… нельзя же так…

– Стойте, я… посмотреть хочу…

– Ещё на войне не набоялся?

– Да нет… получилось… или нет.

– Да всё океюшки.

– Не-е, дайте гляну…

Кто-то суёт мне хроноскоп, прижимаю к глазам, смотрю на залитого кровью отца, почему ему никто не помогает, почему, почему… а нет, вот, девушка тащит раненого, вспоминаю какие-то плакаты спасибо-тебе-сестричка…

Смотрю, смотрю, ну хоть бы шевельнулся, хоть бы рукой махнул, что жив, жив, а то вдруг… нет, не дрогнет…

Неужели…

Чуть дрожат веки…

Перевожу дух. Смотрю на сестричку и солдата, мысленно оберегаю их от пуль, мысленно ограждаю собой… в голову лезет что-то неуместное, чтоб я тебя с причёской этой не видела больше, я тебе во сколько сказала вернуться, ты учиться собираешься или нет, а что, в комнате убирать не надо уже, мама, если ты мои стикеры выкинула, я тебя убью, и убей, хоть глаза мои на тебя глядеть не будут…

Лезет что-то неуместное.

Слезы наворачиваются, закусываю губу, они от этого ещё больше…

Странно, что лицо матери тоже не узнаю. Она, оказывается, красивая была когда-то, раньше в жизни не замечал…

– Вот они и встретились, – говорит кто-то…

Между строк…

2.4. Рассмотрим ещё один вариант расположения времени и событий, его ещё называют вариантом Ку в честь учёного Годфрида Ку, его открывшего. Здесь мы имеем дело не с линейными, а с двумерными событиями. На плоскости событий расположены два линейных времени, одно движется в одном направлении, другое в противоположном. Долгое время учёные не понимали, каким образом времена не аннигилируют друг друга, – до тех пор, пока не…

9

Две истории идут в противоположном направлении, два мира поглядывают друг на друга.

В одном мире вселенная только что появилась, в другом – её уже постигла тепловая смерть.

В первом мире родились первые звёзды и планеты, во втором – еле теплится жизнь последней гаснущей звезды.

В первом мире огненный шар Земли потихоньку остывает, во втором – раскалённое Солнце расширяется, глотает планеты.

В первом мире рыбы неуклюже выползают на сушу, во втором в это время последние пауки отчаянно цепляются за жизнь в раскалённой пустыне, какой стала Земля.

В первом мире древний человек показывает соплеменникам, глядите, как я выдумал, берём рогатину, привязываем воловью жилу, сюда камень кладём, натягиваем, отпускаем, эдак можно рябчиков бить… Нда-а, голова у тебя, Адам, что надо… да как в него попадёшь, в рябчика этого…

Во втором мире в это время президент планеты решает сложный вопрос: в условиях топливного кризиса надо временно отключить от тока виртуальных людей… Но при этом про себя он точно знает, что это временно растянется на постоянно. Топлива нет, и не будет.

В первом мире Коперник смотрит на звёзды, во втором – трёхдневный траур царит на планете, экспедиция на Тау Кита пропала без вести.

Два мира пересекаются – где-то там, там. В одном мире в это время последние люди прячутся под землёй от раскалённого солнца. Во втором мире в это время земля, ещё не знающая человека, цветёт и благоухает, отогретая после оледенения. Миры пересекаются, горстка выживших людей перебегает из бункера – на зелёные холмы, здесь и заживём, парни, зажигалка с собой есть у кого, а то без огня невесело?

IX

Я завидую ему.

Я завидую самому себе.

Я завидую самому себе, идущему навстречу. У него ещё всё впереди, он ещё только вышел из дома, ещё только перебирает в памяти, что нужно купить, сигареты, ещё что-то хотел, не одними же сигаретами питаться…

У него ещё всё впереди. Он ещё только встретит тебя, ты ещё только порвёшь сумку, вы ещё будете вместе собирать по площади не то помидоры, не то яблоки…

Он ещё не терял тебя. Он ещё не звонил через два месяца, ещё не слышал в трубке незнакомый голос: а вам Ирочку, а Ирочка…

Я завидую.

И я ненавижу его.

Он идёт мне навстречу, он кивает мне – как старому знакомому.

Наши миры встречаются на какие-то доли секунды, я бросаюсь на него с ножом, чтобы занять его место…

…просыпаюсь.

Половина третьего ночи.

Тебя нет.

Тебя уже нет.

Глава 8. Маленький самолёт

Разбегаюсь – вдоль по шоссе, бегу со всех ног, давненько не бегал, со времён каких-то физкультур, бегу, разбрызгиваю осенние лужи с первым снежком.

Бегу – на ограждения, на колючие проволоки, во весь дух.

Кто-то одёргивает меня, кто-то покрикивает: сюда нельзя, нельзя, какое нельзя, что нельзя, ничего не слышу, попрыгиваю над Склоном, уходящим в бездну.

Плохо понимаю, что делать дальше.

Расправляю руки.

Лечу.

Как всё просто, как всё естественно, как никто раньше не догадывался, просто подойти к краю, расставить руки, полететь. А может, раньше этого сделать было нельзя, может, это пришло только сейчас, когда одолели столько веков…

Чуть-чуть помогаю себе руками, лавирую в воздухе, спохватываюсь: надо же ногами, ногами двигать, как будто плывёшь… вот так.

Войны остаются где-то там, там, внизу, на склоне, здесь нет ничего, только пустота, только холодное небо. Кто-то показывает на меня пальцами оттуда, снизу, смотрите-смотрите-смотрите, кто-то пытается подстрелить, врёшь, не достанешь, здесь, наверху, уже не действуют законы времени…

Вижу то, новое плато, там, там, впереди, совсем близко, не надо до него добираться века и века, вот оно…

…просыпаюсь. Долго не могу вытрясти из головы остатки сна, пшли, пшли вон, кш, кш… Ещё закимарить мне здесь не хватало, если найдут меня здесь спящего, мне не жить…

Работать надо. Кому надо, не знаю. Никому не надо, все уже расползлись по домам, спят уже, в три часа ночи, что бы не спать, я один тут как дурак… почему как…

Осторожно прикладываю к джипу крылья. Маленькие, голубиные. Маловаты крылышки, это же сколько голубей надо будет, чтобы машина полетела…

Прикладываю крылья орла. Уже лучше. Но не намного.

Может, вообще отказаться от крыльев, пробовал же я подцепить этот джип на воздушные шарики… или на один воздушный шар, только тогда придётся развести на крыше джипа костёр, мне хозяин потом подо мной костёр разведёт…

Не то.

Припоминаю ещё какие-то возможности. Было у кого-то, подсмотрел, что утром роса поднимается с земли обратно на небо, наполнил бутылки росой, и полетел… Или вот ещё, у Пушкина, всю склянку выпил – верь не верь, и к небу вдруг взвился я пухом…

Знать бы ещё, что в этой склянке было…

Нет, такие методы я тоже пробовал. Привязывал к джипу метёлки, думал, полетит. Чёрта с два. Метёлки, может, сами по себе и летают, но джип они не поднимут, у него три иконки на переднем стекле…

С тихим отчаянием приклеиваю к джипу крыло от самолёта. Второе. Не держатся, отваливаются, но не падают, а зависают в воздухе, а-а, привыкли летать…

Не держатся. Приколачиваю гвоздями, вот так, бум, бум, прямёхонько по корпусу джипа, хозяин мне потом бошку оторвёт… Да и в аэропорту мне тоже бошку оторвут, где я крылья спёр, самолёты их на ночь в гардероб сдают, а я спёр…

Приколачиваю хвост. Для верности ещё цепляю сверху хвост от воздушного змея, теперь точно полетит…

Прислушиваюсь. Не слышит ли кто меня. Не идёт ли кто. А то если кто сюда ввалится, мне точно не жить. Сюда. В темноту гаража. Борисов сейчас дома чаёк потягивает, или чего покрепче, он и не знает, что я тут…

А где ещё, как ещё, можно подумать, даст мне кто-то расправить крылья… ни в жизнь. Засели в своём лучшем из миров, пораспихались по офисам, по квартирам улучшенной планировки, по супермаркетам, сидят, боятся высунуться туда, где обрывы и дальние города, где происходит что-то такое, что не укладывается в бизнес-планы и тайм-менеджмент…

Обречённо разводят руками, ну конечно, надо, надо, ну вы дерзайте, вам кто-нибудь денег даст, желаем успеха…

Чёрт…

Нет, померещилось…

Нет, чёрт…

Поворачивается ключ в замке, ну не на-адо, ну пожала-алуйста, ну меня не-ет, не-ет, хочется как в детстве, сложить руки: я в домике, я в домике, или вообще огрызнуться, пошли на фиг, я не играю…

Чёрта с два.

Заходят. Двое. Узнаю Митяню, он тащит за собой ещё двух здоровяков, а не до хрена на меня одного, или вы думали, тут целая стая на хозяйский джип налетела…

Он ещё не нападает. Он ещё только смотрит. Он ещё играет со мной. Как кот с мышом. Может, ещё можно выкрутиться… не знаю, как…

– Чё делаем?

– Джип ломаем, – отвечаю как можно непринуждённее.

– Я серьёзно.

– И я серьёзно. Хозяин вон сказал… самолёт ему… чтобы туда, на плато улететь…

Митяня не верит, Митяня ещё сомневается, Митяня ещё звонит кому-то, да кому кому-то, хозяину и звонит… Тихохонько-тихохонько подбираюсь к двери, может, ещё улизну, ещё успею…

– Шеф, а вы этого нанимали самолёт вам делать… ну этого… ну такого… ну, этого… он ещё джип вам сломал… ну, тогда разбил, а сейчас сломал… а? Яссн…

Бегу. Раньше надо было бежать, ещё когда не обступили, не окружили, так и кажется, счас начнут толкать лапками, как кот мыша, беги, беги, а мы тебя погоняем…

Бегу. Вот так, юрк, у них под руками, игра такая была, кошки-мышки, вот там тоже надо было под руками проскочить. Забиваюсь в джип, ему уже всё равно, джипу, оприходовали его по полной, завожу мотор…

…разбегаются, только бы не сбить кого, только бы…

Набираю скорость…

Джип покачивается, подпрыгивает, хочет оторваться от земли, не может, ну ещё бы, где это видано, чтобы джипы летали… и крылья самолётные ни черта тут не помогут, тут двигатель нужен реактивный, а где он, двигатель, а нету, ку-ку…

Склон приближается. Как-то до неприличного быстро приближается, и уже не свернуть, как назло, ни одного проулка, разбежались они все, что ли… как меня завидели, сразу все врассыпную, айда, ребята, а то он по нам проедет, мало не покажется…

Крики.

Выстрелы.

Кто-то спешит за мной, кто-то догоняет, знаю, догонит, чёрт возьми, догонит, впереди-то склон, а по склону-то не очень проедешь…

Выжимаю скорость.

Надеюсь непонятно на что, выжимаю скорость…

Джип отрывается от земли, взмывает над склоном. Ёкает сердце, тут должна быть вся жизнь перед глазами, за секунду до того, как джип ухнет вниз…

Не ухает.

Секунда… другая… третья… минута… две…

Ещё не понимаю, ещё не верю себе.

Лечу.

Джип машет крыльями, несётся над склоном, где это видано, чтобы крыльями самолёта махать, ну да ладно, ему виднее…

Не сразу набираюсь смелости – чтобы посмотреть вниз. Сначала ничего не вижу, темно, не видно, соловушки не поют. Начинаю различать какие-то всполохи, огненные шары, это что за хрень, а-а, это атомные взрывы так сверху выглядят… Как бы меня не задели… а, меня не заденут, они же там, во времени, а я над временем…

Смотрю на склон, уходящий всё ниже и ниже. Войны, войны, революции, какие-то заговоры-переговоры-договора. Небольшие подъёмы, маленькие холмики, короткие перемирия, попытки спасти то, что спасти уже невозможно. И снова – тысячу долларов за баррель, Китай атакует, Россия обещает вмешаться в случае…

Снова спуск, крутой склон – ниже, ниже, взрывы, выстрелы, каким-то чудом вижу далеко внизу солдата с залитым кровью лицом, он лежит в траве, видно, что бой кончился недавно. Чёрт возьми, он меня видит, видит, даже пытается сделать какой-то знак рукой… Наверное, перед смертью человек начинает видеть по ту сторону времени…

Хочется притормозить, хочется забрать его, увезти с собой, не знаю, куда, только увезти, отсюда, где стреляют, где убивают… ка-а-а-ак-кое там, джип несётся сам по себе, без руля и без ветрил, не повернёшь, не остановишь… дёргаю поводья, джип только грызёт уздечку, откуда у джипа уздечка, чёрт бы его драл…

Уже не видно внизу всполохов, отгремели взрывы и выстрелы. Склон уходит резко вниз, отдельные группки выживших бьются остатками оружия, переходят на арбалеты и каменные топоры… Тощий дикарь с размозжённым черепом видит меня бесконечно далеко, воздевает ко мне руки в бессильной злобе, что он там, а я здесь, наверху…

Лечу.

Не останавливаюсь.

Склон потихоньку поднимается вверх. Медленно-медленно. Люди в шкурах тащат по склону волокуши, худой погонщик нахлёстывает мулов, запряжённых в повозку с грубо сколоченными колёсами. Кто-то неуклюже мастерит первый ткацкий станок. Какой-то чудак клеит кожаные крылья, прыгает с колокольни, летит… чёрта с два он летит, падает. Пытаюсь поймать его, увезти с собой, не могу, слишком низко пали люди, чтобы до них дотянуться…

Люди поднимаются по склону. Медленно-медленно. Скатиться-то много времени не надо, а вот попробуй-ка поднимись, сто веков пройдёт, и ещё столько же.

Появляются какие-то машины, которых я раньше не видел, ну ещё бы, люди не стоят на месте, выдумывают крылатые велосипеды, какую-то хрень на воздушной подушке, посылают в космос самолёты, вот дурачье, одного реактивного двигателя тут мало, вы микросхемы-то изобретите…

Крестьянин обрабатывает поле причудливой сохой, выуживает что-то блестящее. Несёт на торжище продавать. На счастье, блестящий предмет видит молодой учёный, отдаёт за сверкучку последние деньги… В холодной комнатёнке на чердаке исследует переплетение проводов… пра-авильно, чем самим до микросхем додумываться, проще старые взять, которые от нас остались… учёный публикует за свой счёт дешёвенькую монографию, умирает от чахотки.

Лечу дальше. Вот, блин, сколько веков прошло, они наконец-то копаются с электронными лампами и транзисторами. Пра-ально, ну на хрена какого-то учёного слушать, лучше самим… а потом, когда уже вовсю пойдут айфоны и андроиды, кто-то раскопает архивы, спохватится, братцы-кролики, а это ещё такой-то Имярек сто лет назад открыл!

Так и вышло…. Что я говорил…

Город на плато приближается. Медленно, но верно, приближается. Джип машет крыльями быстрее, похоже, и сам увидел город, обрадовался. Дома, уходящие в бесконечность, улицы, запутанные сами на себе.

Город… понять бы ещё, с чем я приду в этот город, что им скажу, на каком языке, они, чего доброго, уже наш язык забыли, им наши А и Бэ сидели на трубе, как нам финикийская грамота или египетские иероглифы, как мы читали в школе… чет-вёр-тый-сын-бо-га-Ра-со-ба-чий-бог-А-ну-бис… Вот так вот припрусь в какую-нибудь местную школу, открою учебник, История древних времён, буду тыкать пальцами в картинки, это вот я, это дом мой, это шеф мой, скотина, это мы в пробке стоим, к вечеру, глядишь, дома будем…

А может, и не Историю древних времён придётся открывать, а вообще какие-нибудь захудалые книжонки типа: «Древние цивилизации – миф или реальность?». Ладно, там разбе…

…чёрт.

И ещё раз чёрт.

И ещё миллион раз – чёрт.

Стреляют. И никакой ошибки нет, по мне стреляют. Оттуда. Из города. Ну, всё правильно, это снизу меня достать не могли, пускали ракеты и булыжники в бессильной злобе, а здесь, с плато, достанут в два счёта.

Включаю фары.

Зачем я это сделал, на что надеялся… Так они меня хоть не видели, а теперь нате вам, только так посыпают меня своими лучами смерти, или что у них там… а джип молодец, уворачивается…

Не знаю, зачем, передаю сигналы сос, три коротких вспышки, три длинных, три коротких, три дли… тьфу ты, чёрт, они уже и про сос-то ничего не знают…

Гоню джип выше, да что выше, нет никакого выше, выше уровень цивилизации ещё не придумали. А вниз опуститься, там эти поджидают, с арбалетами, пушками, пращами…

Выруливаю влево. Знаю, что нет во времени никакого право и лево, есть только вперёд и назад. Плевать я хотел на время, на всё я хотел плевать, гоню левее-левее-левее…

Гаснет приборная панель.

Глохнет мотор.

В мёртвой тишине слышно только, как джип мерно взмахивает крыльями.

Сначала не понимаю, что случилось. Смотрю на время – которое осталось там, там, позади. Огромная изогнутая труба, которая тянется из бесконечности в бесконечность.

Ещё не сразу понимаю, что вокруг безвременье. Беспространствье. Безлюдье. Безмирье. Без… Мёртвая пустота, насколько хватает глаз.

Да пустота ли? Нет, что-то виднеется, что-то мелькает вокруг. Другие трубы, другие времена, идущие из прошлого в будущее. Из будущего в прошлое. Задом наперёд. Передом назад. Справа налево. Слева направо. Сверху вниз. Снизу вверх. Наискосок. Причудливая сеть. Миры пересекаются, вытекают один из другого, сливаются. Два раза вижу время, кольцом замкнутое само на себя.

Не сразу понимаю, что потерял своё время. Не сразу кидаюсь искать, вот же оно… нет, это не оно… так вот же… нет, это течёт наоборот… или вот… нет, оно только сначала течёт из прошлого в будущее, а потом скользит резко вниз… или, может, это и есть наше время…

Тьфу, нашёл, вот оно, родимое, вот он, город на плато, до сих пор успокоиться не могут, ещё пускают лучи смерти. Ничего не поделаешь, придётся просачиваться назад, здесь, сейчас, о-ох, хлопнут, как муху…

Гоню джип к своему времени…

Гоню джип к своему…

Гоню джип…

Гоню…

Ч-чёрр-т…

Джип со всего маху врезается во время, подушка безопасности душит меня со всех сторон, ремень рвёт пополам. Блин…

Вот так вот.

Оттуда можно, а туда уже никак.

Ещё пытаюсь просочиться. Ещё ищу какую-нибудь лазейку, норку, дырку, в конце концов, выбрался же я как-то из своего времени, может, там портал какой… Джип недовольно фыркает, ржёт, встаёт на дыбы, пришпориваю его, ну давай же, давай, пшёл… да куда он пшёл, идти некуда…

Хрусь.

Хресь.

Хрясь.

Ещё не верю себе. Показалось. Померещилось. Это не крыло, это-не-крыло-этонекрыло, это всё, что угодно, сломалось, только не крыло. Ага, щ-щас, как бы не так, не крыло, крыло и есть…

Переплетения времён уносятся вверх, вверх, редеют, вот уже пустота вокруг, нет-нет, да попадётся одинокая ленточка времени. Падаю. Стремительно, камнем вниз, обгоняя самого себя. Парю внутри машины в невесомости, не к месту вспоминаю Кэррола, который пил чай в падающем доме, и все предметы были невесомыми…

Жду, когда машина ударится о землю. Тут же спохватываюсь, что никакой земли нет и не будет. Есть только бездна. Бесконечная, чёрная, с редкими временами…

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Откуда-то снизу, всё громче, явственнее, тук-тук-тук, звук страшный, звук недобрый, звук зловещий, тук-тук-тук, что-то подкарауливает меня там, внизу…

Не сразу понимаю, что кричу, подскакиваю, подброшенный своим криком:

– Не-на-а-а-а-да-а-а-а-а-а-а-а!

Джип, джип, где джип, нет джипа, ничего нет, подушка на полу, простыни сбились в комок, одеяло непонятно где, лежу на краешке кровати…

Тук-тук-тук.

По привычке тянусь к телефону, ох, хорошо, успел подхватить, а то бы грянулся мой самсунг вдребезги… смотрю время, тут же забываю, что смотрел, тут же смотрю ещё раз, тут же снова забываю.

Тук-тук-тук.

А вот это уже не сон. Стучат. Кому чего надо…

Тук-тук-тук.

Холодеет спина.

Никакой ошибки быть не может.

Стучат в окно.

Между строк…

2.4. Дорогие ребята, рассмотрим ещё один вариант, на самом деле не такой уж и редкий в параллельных мирах. В таком мире линейное время замкнуто в кольцо, а линия событий лежит в стороне от времени, и в кольцо не замкнуто.

Такая система очень нестабильная, её могут ожидать следующие варианты развития:

А. События постепенно приближаются к кольцу времени, притянутые силой притяжения времени, сами замыкаются в кольцо. Этот вариант, дорогие ребята, мы рассматривали в предыдущих параграфах.

Б. События находятся слишком далеко от кольца времени, сила притяжения времени на них не действует. Без времени события существовать не могут, постепенно отмирают.

Дорогие ребята, обратите внимание, речь идёт только о кольцевом времени. Если время и события – две параллельные прямые, они могут сколь угодно долго существовать на расстоянии друг от друга.

ЗАДАЧА: Линия событий лежит на расстоянии 0,345 цыф от кольца времени. Узнайте, притянутся события ко времени или нет, если сопротивление безвременья составляет 4,5 эщ, а сила напряжения континуума – 0,4 цуж

10

В абсолютной пустоте История ищет своё Время – чтобы произойти. Ждут Тутанхамоны и Тамерланы, Колумбы и Коломбины, Шлиманы и Шекспиры, Свифты и Сфинксы, эмираты и минареты, паланкины и паладины, музеи и мавзолеи, Эдисоны и Амудсены, Челленджеры и Челубеи, перебежчики и Пересветы…

История медленно-медленно нащупывает время. Тянется к нему – беспомощно, бессознательно, как травинка тянется к солнцу. История медленно тает, потихоньку задыхается без времени.

Тянутся ко времени Аполлоны и абсолюты, королевы и каравеллы, Мамаи и Моэмы, Королёвы и Комаровы, Эйнштейны и Эйзенштейны, гаудеамусы и гаубицы. Замерли. Застыли в вечном небытие. Ждут своего часа. Ждут времени, чтобы жить.

Медленно тает история. Тянется ко времени. Потихоньку рассыпаются в прах мониторы и Манхэттены, пирамиды и пиротехники, ладанки и Лондоны, Каиры и кратеры, крестьяне и христиане, Э-Вэ-Эмы и Эм-Ка-Эсы.

История тянется ко Времени, старается коснуться Времени своими ещё уцелевшими событиями, и…

…не успевает, рассыпается в прах.

X

Тянусь к тебе. Через чёрную пустоту небытия. Может, успею – до того, как рассыплюсь в прах, до того, как перестану существовать.

Я не знаю, где ты. Я только чувствую: ты там, там, по ту сторону непроглядной ночи. Тянусь к тебе, таю, как снег на солнце…

…просыпаюсь.

Глава 9. Стопицот лайков

Тук-тук-тук.

Так уже было. Месяца два назад. Когда приходил он. Он, который я. Я, который он.

Тук-тук-тук.

Дежа-вю. Это называется – дежа-вю. Так уже было. Тогда. Поэтому сейчас так не может быть. Не должно…

Холодеет спина, приходят какие-то дурные предчувствия, я их не звал, а они пришли, сами собой, незваные гости хуже татаринов. Так уже было. Вот такая же ночь, осколок луны в небе, стук в окно.

В страхе смотрю на часы в телефоне. Точно, минута в минуту, тогда тоже было ноль-три-ноль-четыре, я ещё пожалел, что не посмотрел на часы минутой раньше, мог бы загадать желание, как маленький, верил, что оно непременно исполнится.

Тук-тук-тук.

Ищу в телефоне календарь, где у меня календарь, гос-ди прости, неужели…

Нет.

Тридцатое октября. Значит, время не повернулось вспять, значит, кто-то другой стучит в окно… а-а, ну конечно, скоро, блин, Хэллоуин, ходят дети по домам, просят сладости или гадости, а за ними церковники, аа-а-а, поганый праздник, в честь демонов…

Стук в окно. И почему-то нет сил подойти, отдёрнуть штору, гаркнуть на них: пошли спать, задолбали на хрен, щас ка-а-ак выйду… а чёрта с два, они знают, что я не выйду, дурак, что ли, из тёплой постели вылезать…

Что-то карабкается на окно, что-то мерещится, недоброе что-то, вспоминаются какие-то строки, как мы учили, в школе, или где мы там учили, Пушкин, что ли… Из-за туч луна катится – Что же? голый перед ним: С бороды вода струится, Взор открыт и недвижим, Всё в нём страшно онемело, Опустились руки вниз, И в распухнувшее тело Раки чёрные впились…

Во-от, блин, хорошо натаскала Мариванна, до сих пор помню…

Тук-тук-тук…

Уйди, мертвец, уйди… не пущу я тебя… знаю, виноват, не уберёг, не вылечит, не выходил, а что ты хочешь, я тебе нейрохирург, что ли…

Что-то забирается на окно, тёмное, разлапистое, мне кажется – мохнатое.

Это уже слишком.

Поднимаю штору.

Смотрю на девушку, голая она, что ли, да нет, вроде что-то надето на ней, а сейчас мода пошла, чёрт пойми, одетая или голая… Делает какие-то знаки, машет рукой, улыбается: пусти, пусти…

Ещё не хватало…

Вот только сумасшедших мне и не хватало… или наркоша какая-нибудь, вон, шприцы по всем почтовым ящикам попрятаны. Надо бы звякнуть куда следует… Да ну, на фиг, потом ещё меня допрашивать будут: где живёте, с кем живёте, зачем живёте…

Делаю знак рукой. Сгинь, нечистая.

Нечистая не сгинывает, нечистая проходит сквозь окно. Вот так, стекло выгибается под ней, рвётся, тут же снова склеивается. И на том спасибо, что склеивается, а то мне без окна в ноябре как-то невесело остаться…

Прыгает на пол, так и не могу понять, голая или одетая… толкает меня рукой, обиженно, как ребёнок, говорит детским голоском:

– Ба-ан!

Не понимаю. Расхаживает у меня дома, как у себя дома, хватает то одно, то другое, разглядывает. Только сейчас спохватываюсь, что не включал света, а девчонка светится в темноте… Цепляет на себя мои ремни, галстуки, это уже не как человек, а как обезьяна какая-то…

– Ла-айк.

Чего тебе, перчатки мои лайковые дать? Да чего ради я тебе их должен давать…

– Ла-а-йк.

Делать нечего, лайк так лайк. Протягиваю перчатки. Надевает, прыгает восторженно, как ребёнок:

– Ла-айк!

Лайк, лайк… чёрт пойми… вытаскиваю из шкафа резиновую лайку, которая осталась ещё со времён моего детства босоногого, сую ей в руки.

– Ла-а-айк!

Жмёт лайку, лайка пищит, девушка кружится по комнате, приговаривает: лайк, лайк, лайк…

Спохватываюсь. Лайк. Ну, конечно…

Киваю:

– Твит.

– Твит, – оживляется гостья, – твит, твит, твит…

Как это я угадал сразу… Подходит ко мне, бочком-бочком:

– Фре-е-енд.

– Френд.

Протягиваю ей руку, не понимает. Отдаёт мне лайку. Кажется, у них пожимать руки не принято. Вообще спасибо, что френд, а не лав.

Тук-тук-тук.

Стоп-стоп, это уже было, вот это тук-тук-тук, только в окно, а не в дверь. А теперь ещё и в дверь стучат, блин, звонок для кого повесил… или спёрли звонок… не-ет, обычно звонок не прут, только батарейки вытаскивают… дебилы…

Гостья мечется по комнате, бормочет что-то, бан, бан, фейл, фейл. Не понимаю, только догадываюсь, что пришли не откуда-то, пришли за ней, и надо бы её спрятать… легко сказать…

Шагнула в угол комнаты, исчезла. То ли провалилась в какие-то подпространства, то ли стала невидимой.

Долго шаркаю в коридоре, приговариваю: иду, иду, делаю вид, что ищу ключ, а что вид делать, я и так ищу ключ, он же у меня живой, прячется по самым укромным уголкам, а то и ещё какую-нибудь вещичку унесёт в своих острых зубках… ах вот ты где, в ботинке, вот чёрт, как туда только залез… замёрз, наверное, ночи-то холодные…

Открываю. Делаю лицо о-о-о-о-чень заспанного человека, который о-о-о-о-чень хочет спать.

– Чего надо-то?

– Девушка у вас?

– Какая девушка, вы мне льстите… чтобы ко мне девушки ходили… Если Нинка, так она уже пятьсот лет как не девушка…

Стоят. Двое. В чудных одеждах, то ли одетые, то ли голые.

– Ты мне не дури, – шепчет один.

Широко зеваю.

– Кирюха, что ли? Слышь, не трогал я Нинку твою, чё ты сразу… сама пристала, да она ко всем пристаёт, как напьётся, так…

– Пойдёмте, – шепчет один другому. Почему-то показалось, что не шепчет, а передаёт на расстоянии. Мысленно.

Уходят. Как-то быстро уходят, опять непонятно, то ли растворились, то ли что. Возвращаюсь в комнаты, там никого нет, оно и к лучшему, баба с возу, коню легче…

Ага, щ-щас, как бы не так, баба с возу – вот она, баба, расхаживает по комнате, как ни в чём не бывало.

Между строк…

2.5. Ну и напоследок, дорогие ребята, давайте рассмотрим ещё один уникальный случай трёхмерного времени в форме куба – на гранях которого располагаются события.

Как видно из рисунка, разные варианты событий доходят до конца грани и дальше не развиваются: развиться им просто некуда.

11

Корабли Колумба плывут и плывут в никуда – они никогда не достигнут берега.

Войска Македонского идут в бесконечность, порабощая всё новые земли – они никогда не вернутся домой.

Безумный диктатор отдаёт приказ о начале войны, и… ничего не происходит.

Ветви эволюции обрываются в никуда.

Корабль поднимается в космос – он никогда не достигнет Луны.

Смуглые люди строят пирамиду, поднимают камень на камень, выше, выше, выше, до самого неба – они никогда не прекратят свой труд.

XI

Есть два варианта событий, я оба вижу их отсюда.

В первом варианте мы с тобой не встретимся. Никогда. Я выхожу на улицу, сигареты кончились, сахар кончился, всё кончилось, сворачиваю на площадь, и…

И всё.

Ты никогда не уронишь сумку, никогда не рассыплешь по площади румяные яблоки, я никогда не…

В этом варианте я только мельком увижу тебя на площади. Потом долго буду искать тебя – в огромном городе, в толпе прохожих, знаю, что не найду.

Есть и второй вариант. Где ты успеешь рассыпать по площади румяные яблоки. И я успею собрать их. И ты успеешь сказать, ну что ты, нельзя после первой встречи. И тётечка в загсе успеет поворчать…

А потом…

А вот не будет никакого потом. Я не приду домой злой, как чёрт, и ты…

Глава 10. Прозрачное, как хрусталь, вещество

– Алло.

– Ну, давайте… заходите, мил человек… на расправу.

Ёкает сердце. Хочется швырнуть всё к чёртовой матери, швырнуть им в лицо ихние хвалёные микроскопы-телескопы-хреноскопы, уйти в никуда, неважно, куда, уйти…

А не уйдёшь, так воспитан, что не уйдёшь, нахлынывают воспоминания, ещё со школьной скамьи, стою у доски, училка, идиотина, думает, что она острит, класс ржёт, выродки долбаные, выбегаю в коридор, хлопаю дверями, бегу домой, и мать мне потом выговаривает: ты не имеешь права так поступать, кто, кто тебе дал это право…

А им кто дал право…

Дрель Дрелич смотрит на меня. Нет, он ещё варежку свою не разинул, он ещё только намеревается, он ещё раскладывает по столу какие-то бумажки…

– Ну что… дорогой… как жизнь?

– Р-работаем, – отвечаю.

– Эт хорошо. А вот скажи мне, мил человек, а что у тебя в школе по астрономии было?

Отвечаю честно:

– А у нас в школе астрономии не было.

– Оно и чувствуется. А ты скажи мне, мил человек, а какого ж чёрта у тебя солнце-то что ни день, то выше поднимается?

Так и хочется ляпнуть: а кто ему запретит.

– Ну… осень.

– И что же?

И то же…

– Ну… солнце…

Стою, как нашкодивший ученик.

– Солнце…

– Солнце-то по осени опускаться должно, а оно у вас вверх. Идите, переделывайте, горюшко моё…

Иду. Переделываю. Ненавижу эту самодовольную харю и этот самодовольный тон, так бы и расстрелял его из чего-нибудь, неважно, из чего. Как в универе, стоит какой-нибудь лектор у доски, мозг выносит, и на парте уже кнопка пририсована «выключи лектора», и студент какой-нибудь потихохоньку заходит в аудиторию, и делает вид, что расстреливает лектора, пока тот его не видит…

Поднимаюсь в обсерваторию, не сразу понимаю, что тут стало на несколько человек больше. То есть, не на несколько.

Их было пятеро.

Пятеро в масках, я ещё подумал, почему в масках, грипп у нас, что ли, ходит, да нет, от гриппа вроде бы чёрные маски с прорезями не надевают… и вообще…

– Чем… обязан?

Не договариваю. Оторопело смотрю на направленные на меня пушки. Домечтался. Додумался. Не, вы не поняли, парни, не в меня, не в меня, вон там, на два этажа ниже, Дрель Дрелич сидит, скотина паршивая, вот в него, пожалуйста, и разрывными, и чтобы мучился подольше…

О чём я думаю….

– Мой дорогой друг…

Вздрагиваю от его голоса.

– Мой дорогой друг, я думаю, мы не погрешим против истины, если скажем, что вы располагаете одним из мощнейших телескопов в мире.

– Ага… располагаю… то есть, не я… то есть… ага…

– И, насколько нам известно, мой дорогой друг, вы имели честь лицезреть в данный телескоп далёкий мир будущего?

– Имел.

– Отлично. В таком случае, не соизволите ли вы показать нам эту, так сказать… землю обетованную?

Хочу сказать: соизволю. Что-то прорывает внутри:

– Пушки… уберите.

– Прошу прощения, что?

– Пушки…

– О, мой неосведомлённый друг, это называется пистоли… ваши познания в истории оставляют желать лучшего…

Настраиваю телескоп, никуда не денешься. Да и вообще, что такого… ну захотели люди посмотреть, ну что с того… Дрелич зайдёт, скажу, а они мне пистолями своими угрожали, или как это называется… ещё бы Дрель Дрелича подстрелили, цены бы им не было…

О чём я вообще…

– Вот… смотрите… вон там, между пустотой…

Они смотрят. По очереди. Задним числом думаю, что мог бы смотаться отсюда, или прихлопнуть их… один пятерых. Или… или…

…поздно спохватился, вон, снова уставились на меня, все пятеро…

– Большое спасибо, наш дорогой друг… а теперь не будете ли вы столь любезны, что покажете нам музей летательных аппаратов, который находится здесь же?

Хочу сказать, что сегодня музей на клюшке, не работает. Вспоминаю про пистоны, или что у них там, не говорю. Долго копаюсь с ключами, ну не любят меня ключи, так и рвутся из рук. Задним числом думаю, что какой-нибудь Ален Делон или Брюс Уиллис на моём месте что-нибудь сделал бы… что-нибудь… интересно, что – что-нибудь… и вообще, мне самому интересно узнать, чем дело кончится…

– Не… нельзя!

Неужели это я кричу, нет, я не умею так кричать, а что ещё делать, когда эти пятеро самозабвенно разбирают аппараты, которые должны были летать, но так и не взлетели, мастодонты отечественной авиации… как там про них ещё экскурсовод говорит…

Снова вижу пендели, или как их там. Мне в руку падает горсть золотых монет. Они как-то тоже по-похожему называются, пи… пистоли… пистойи… пи… а вот, пиастры, пиастры, пиастры…

– Герберт, друг мой, вы были абсолютно правы, здесь мы найдём всё, что нам нужно для полёта.

Это один из них обращается к кому-то. Не знаю, к кому. Знаю, что не ко мне. Хотя бы потому, что я не Герберт.

– Мсье Жюль, если эти многострадальные аппараты так ни разу и не взлетели, с чего вы взяли, что они полетят сейчас?

– От вас не ожидал, Артур… честное слово, мне казалось, что вы как никто верите в успех предприятия.

– Никогда не основывал свои действия на слепой вере, всегда опираюсь на точные данные науки…

Что они делают… смотрю, как из обломков дельтапланов, кукурузников, боингов, собирают нечто… нечто…

Чёрт…

Только сейчас понимаю, что мог сбежать. На тридцать три раза мог сбежать. Нет, опоздал, прощёлкал, Герберт уже смотрит на меня, кажется, это Герберт… многозначительно подмигивает, мол, всё будет хорошо…

Мне так не кажется.

Тихохонько-тихохонько по стеночке подбираюсь к двери, эти пятеро вроде не видят, так поглощены своим хренолётом, что меня не видят. Выскальзываю в коридор, спотыкаюсь, вот, блин, как всегда, когда надо тихо, не могу я тихо, органически не могу…

Выискиваю телефон, ну ты у меня только выпади из рук, ты у меня только разбейся, падла…

Набираю…

Ноль-ноль-два…

Интересно, что это за номер… и номер ли… и куда сейчас полагается звонить, когда врываются пятеро с пенделями или с чем там…

Гудки…

– Здравствуйте. Вы позвонили в районное отделение полиции. Для связи с оператором нажмите нуль или оставайтесь на линии…

Вот, блин…

Ну, скорее же…

Смотрю на дверь, так и жду, что она распахнётся, вылезет кто-нибудь из пятерых… Как в детстве, когда лез в буфет, тихохонько-тихохонько, оглядывался, во-от, войдёт кто-нибудь, во-от, увидит…

– Полиция слушает.

Чёрт, это же мне…

– Говорите!

Говорю. Шёпотом, чтобы не услышали:

– Вологодская семнадцать. Обсерватория. Пятеро в масках ворвались… угрожали оружием…

– Говорите громче!

Да не ори ты так, они услышат, мне вообще не жить…

– Адрес ещё раз!

– Вологодская, семнадцать!

Услышали. Точно услышали. Не могли не услышать. Дамочка в телефоне бормочет что-то, что будем через сколько-то минут, ну вот как застрелят вас ко всем чертям, и обсерваторию взорвут, вот так полиция и приедет…

Блин.

Почти физически чувствую на себе взгляд. Кажется, это месье Жюль. Или нет, другой парень, его назвали Райт. Стоит за спиной, смотрит, сжимает свою пиастру или что у них там, из чего стреляют…

– Любопытная штуковина… – осторожно берёт телефон у меня из рук.

Сжимается сердце. Берите, берите мой самсунг, только меня не трогайте…

– Вы не возражаете, если мы снимем чертежи с вашей переговорной машины?

Не понимаю, о чём он. На всякий случай, говорю:

– Н-не возражаю.

– Большое спасибо, вы очень любезны. Что же, мой дорогой друг, мы надеялись оставить вас в живых, но…

Я тоже надеялся. Очень.

– …но как вы понимаете, лишние свидетели нам не нужны.

– У меня сын маленький, – вру напропалую, – мать больная…

– …куча бедных родственников, жена – инвалид детства, вы являетесь директором сиротского приюта… – в тон мне добавляет Райт, – сожалею, мой друг, вам придётся…

…рушится мир.

– Отправиться с нами.

Он подталкивает меня в затылок своей пистолей, надо же, даже слово вспомнил. Вот, блин… ваше слово, товарищ маузер… как по воздуху поднимаюсь в обсерваторию, смотрю на жуткую хрень, собранную хрен знает из чего, да не смешите меня, да даже не говорите, что это… это… полетит…

Меня сажают куда-то между Гербертом и мсье Жюлем, где эта долбаная полиция, моя милиция, блин, меня бережёт…

Трещат винты.

Завывают двигатели, собранные невесть из чего.

Хочу спросить, куда мы полетим. Не спрашиваю. Догадываюсь.

Герберт поворачивается ко мне, шепчет то ли мне, то ли непонятно кому:

– Он был сделан из слоновой кости… и какого-то прозрачного, похожего на хрусталь вещества…

– Чего?

Спрашиваю, не могу перекричать рёв двигателей.

Раздвигается крыша, показывает панораму ночного неба… Орион бабочкой, Большая Медведица таращит квадратный глаз…

Неведомая сила вжимает меня в кресло, бормочу что-то, да полегче ты, интересно, кому я это сказал…

Плато уходит вниз, вниз, огни города….

Яркая вспышка в темноте ночи.

Ещё.

Ещё…

Рушится мир, рушится наша летучая хрень, ещё успеваю понять: подбили, подбили, м-мать вашу…

Интересно, кто подбил… Из пропасти, из будущего, или с нашего же Плато…

Земля летит навстречу, молюсь непонятно кому, только бы на Плато, только бы на Плато, только бы не в пропасть…

НЕПРИНЯТЫХ ВЫЗОВОВ – 10

Вот, блин…

ВЫЗОВ…

Ну, давай же, вызывайся уже… или этот Райт, или как его там, в телефоне нахимичил…

– Фрее-е-енд!

Ага, дамочка проклюнулась… извелась, похоже, меня нет и нет.

– Ага, френд, френд…

– Ок?

– Ок, ок…

– Игно-о-ор…

Голосок по-детски обиженный.

– Ок, ок… – добавляю, сам не знаю, зачем, – лаа-а-в.

– Лав, лав! – лает в трубку, радуется, только что хвостом не виляет.

Спохватываюсь. Судья смотрит на меня, как на врага народа, ну ещё бы, допрос свидетеля, а я тут кричу непонятно что… Всё, всё, суд идёт, слушаю… что вы там спрашивали…

– Вы подтверждаете, что мистер Райт хотел убить вас?

– Ну… я бы так не сказал.

– Да или нет?

– Нет.

– Но он угрожал вам?

– Да. Под дулом этой своей… пенсталоцци заставил сесть в эту их… машину.

Смешки в зале. Райт смотрит на меня, тихонько кивает. Благодарит. Это младший Райт. Их два. Старший и младший.

Суд оглашает приговор. Быстро у нас как-то всё делается на Плато. А что вы хотели, век больших скоростей…

Слушаю.

Мне кажется, я ослышался.

Нет, быть того не может… нет, я понимаю, пожизненное, или там казнь, но это…

Давненько у нас так никого не наказывали…

– …приговариваются к ссылке с Плато, – судья смотрит на виноватых, – назад по Оси.

Вздрагивают. Все, в зале. Мсье Жюль смотрит на меня так, будто я виноват…

– Я… требую обжалования, – басит Артур.

– Обжалованию не подлежит, – судья кивает конвоирам, – приступайте.

Конвоиры приступают. Ведут виноватых через задний двор к краю плато, за которым начинается прошлое. Отсюда оно еле-еле видно в тумане, всполохи каких-то революций, выстрелы каких-то Аврор, искры поездов, белые грибы атомных взрывов. Если очень-очень присмотреться, можно увидеть далеко-далеко на горизонте карету, запряжённую четвёркой лошадей.

Осуждённых усаживают в вагонетку. Простенькая такая вагонетка на рельсах, на каких в старину спускались в какие-нибудь шахты. Ещё не верю себе, быть того не может, это их нарочно, припугнуть, сейчас скажут – отбой, в тюрьму лет на двадцать, или выпороть публично на площади… шучу.

Не говорят. Смотрю на них, осуждённых, обречённых, вон они, пятеро, мсье Жюль, Артур, Герберт потирает нос, братья Райт…

Ёкает сердце.

Начинаю понимать.

Всё.

Чувствую. Профукал, прощёлкал, продрал, а ведь мог бы автографы выклянчить… тьфу, чёрт, какие автографы, о чём вообще думаю, сейчас побежал бы в библиотеку, раздел классики, а распишитесь на форзаце, пожалуйста…

Да не о том думаю, не о том, мог бы не звонить ни в какие полиции, мог бы улететь с ними… туда… они же знают, как что построить, у них руки куда надо каким надо концом вставлены, и головы тоже… это мы, современные, по сто раз на дню телефон к уху прижимаем, что у него внутри, даже не задумываемся… А эти сразу: разрешите чертежи снимем… Надо бы им как-нибудь потихоньку телефон передать, глядишь, сотовые у нас не в девяносто каком-то году появятся, а раньше…

Бегу к вагонетке, конвоиры отпихивают меня, тьфу, чёрт…

– Постойте! Вы… вы забыли! Телефон ваш…

В спешке сую кому-то телефон, не то Герберту, не то мсье Жюлю, не то Герберт, не то мсье Жюль так же наскоро меня благодарит. Проклинаю себя, что у меня нет при себе флешки, плеера, да и ноутбук можно было им с собой дать…

…и много ещё чего…

Конвоиры сталкивают вагонетку с плато. Артур кивает мне, как старому знакомому, Герберт подмигивает заговорщически, мол, мы-то с тобой понимаем, что происходит, но молчим…

Вагонетка срывается с Плато, катится в пустоту, в дым пожарищ, в грохот сражений, восстаний, революций, краем глаза вижу огромный пароход, идущий ко дну, почему-то мне кажется, что это Титаник, да этих Титаников было как звёзд на небе…

Конвоиры снимают фуражки, кто-то бормочет: аминь.

Ещё смотрю в туман прошлого, ещё пытаюсь увидеть, добрались отчаянные парни до своих времён, или нет. А то, может, загинули где-нибудь там, там, вот сейчас войдёшь в библиотеку, а там половины классиков нет…

Да, вот такие у нас порядки на Плато. Нет, такое редко бывает, но уж если случается…

Помню, как насильника какого-то в прошлое спихнули… что с ним стало, не знаю, я на казни не был, как-то в лом было идти. А вот когда двух отморозков казнили, видел. Девчонки, лет двенадцать, не больше, заманили сверстника за гаражи и забили до смерти. Вот их и спихнули туда… в прошлое, по склону. Они ещё на суде такими орлами держались, а чё мы такого сделали, а он сам, а чё он плеер слухать не даёт… Там, внизу, быстро хвосты поджали, сопли размазывали, ма-а-амочка – в какой-то войне их подстрелили ненароком.

Поделом.

Так что у нас туда, вниз, только за большие грехи сбрасывают. Пару раз каких-то серийных убийц вышвыривали вниз в будущее, туда, где вообще шансов нет…

Так что…

Останавливаюсь посреди улицы.

Вот, блин.

Дамочка.

Эта.

Которая лайк и твит. Только сейчас до меня доходит, что её выкинули из будущего, выкинули из будущего, значит…

ЗНАЧИТ…

На светофоре догорает зелёный, машинёшки снуют туда-сюда, сигналят мне, кто-то орёт, парень, ты чё, жить надоело, тут встал?

Жду очередного зелёного между потоками машин.

Дамочка…

Лайк и твит. Френд и лав.

За что её вышвырнули из её дивного нового мира, за что…

А ведь за что-то скинули. И явно не за красивые глаза… кто её знает… Уже сейчас бабы дадут вперёд сто очков мужикам, и парнишку за гаражами девчонки забили, не кто-нибудь…

Добираюсь до дома, спохватываюсь, что дома у меня убийца, с чего я взял, что она убийца, а кто же ещё, такая хлопнет кого-нибудь, не почешется…

Рывком открываю дверь, что-то бросается мне на шею…

– Ла-а-а-йк!

Отталкиваю от себя это, чужое, непонятное, жуткое…

– Пшла!

– Квест?

– Пшла! Пшла вон отсюда!

Она исчезает. Как-то стремительно исчезает, ага, испугалась, просочилась через стену, кинулась в туман осени…

Перевожу дух.

Только теперь спрашиваю себя: с чего я вообще взял, что она…

С чего я взял…

Выбегаю в осень, оглядываюсь, чёрт, где она…

Хочу позвать по имени – вспоминаю, что даже не знаю, как её зовут…

Между строк

3.1. Ну вот, дорогие ребята, во второй четверти мы подобрались к самому сложному и самому интересному разделу. В этом разделе мы рассмотрим подвижное время.

Начнём с самого простого варианта подвижного времени: точечное время, которое двигается вдоль событий, разветвлённых на несколько вариантов. В этом мире, как нетрудно догадаться, живёт только один вариант событий, остальные существуют в небытие. Особенность данного мира – мы не можем точно сказать, какой вариант событий будет жить, а какой нет, пока точка времени не дойдёт до него.

12

Джордано Бруно бежит от преследователей – до развилки событий, в одном из вариантов его хватаю церковники, в другом – Бруно выбегает на двор, седлает лошадь, скачет в города, где его не преследуют, где его ждут.

Точка времени доходит до развилки, сворачивает на тот путь, где Бруно бежит от церковников. Другой вариант остаётся мёртвым, безжизненным, разбитым на кадры событий: палач истязает Бруно пытками, палач подносит факел…

Колумб смотрит в серебристую даль океана, там, где расходятся два пути: по одному пути корабли Колумба благополучно доплывут до Индии, в другом – причалят к неведомым берегам, где живут люди с красными лицами. Колумб кричит рулевому, тот ещё отчаянно пытается вывернуть руль, доплыть до нужного пути, пути в Индию, но что-то беспощадно относит корабль туда, к неведомым берегам с краснокожими людьми…

– Мистер президент…

Президент делает знак, чтобы ему не мешали. Смотрит в переплетение развилок и вариантов событий – он видит их каким-то внутренним зрением, иначе бы никто не выбрал его президентом. Он видит впереди развилку, видит два варианта событий. Первый вариант, назовём его вариант Эй – Земля раскалывается на кусочки в пламени ядерной войны. Второй вариант, назовём его Би – сильные мира сего договариваются, угроза войны отступает в неопределённое будущее.

Президент медленно – силой мысли – поворачивает время к нужному ему событию. Он это умеет, иначе бы его не выбрали президентом, но он умеет это недостаточно хорошо – поэтому не все хотели видеть его президентом. Время дёргается, ползёт к нужному варианту, не слушается…

Чёрт…

Неужели…

Капризное время доходит до развилки, – о, ужас! – катится к варианту с войной и гибелью, президент пытается его удержать, ну же, ну же, ну же…

Время неожиданно легко перекатывается на вариант событий без войны. Кто-то подтолкнул его. Кто-то с той стороны планеты тоже смотрел на события, толкал время.

Сильные мира сего перекликаются – телепатически, на ментальном уровне, это они тоже умеют, иначе бы не стали сильными мира сего. Отличная работа, товарищ, как у вас говорят, одна голова хорошо, а две лучше?

XII

Как я тебя ненавижу…

Ну что тебе, трудно было помочь мне? Трудно перевести стрелку, тьфу, время, на нужный вариант? А я ведь тянул время на развилку, где мы не поссорились, тяну-ул… Я, конечно, время передёргивать не умею, я тебе не какой-нибудь царь-бог, но всё-таки что-то получалось, сдвигалось окаянное время…

И на тебе…

Это ты всё испортила, со шторочками со своими, с истериками со своими, а-а-а, ты меня не лю-у-убишь, с хлопаньем дверями, вот и передёрнула время на вариант событий, где мы рассоримся в пух и прах.

Так что помогать тебе и не хочется. Вот сейчас, когда пьяный лихач уже несётся на тебя, и ты отчаянно пытаешься передёрнуть точку времени на тот вариант событий, где этот лихач врежется в столб, в стену, перевернётся ко всем чертям, не заденет тебя…

Ну же, ну же, ну же…

Вот, блин, должен думать, как тебя спасти, а только и вспоминается, как ты хлопала дверями: ты меня не любишь, я тебя ненавижу…

Ну же…

Ещё передёргиваю время, ещё пытаюсь что-то исправить, ещё не сразу спохватываюсь: упустил…

Глава 11. Не в лучшем из миров

– Итак, вы по-прежнему уверяете, что наш мир лежит на оси времени?

Инквизитор смотрит на меня с состраданием. Как мне кажется, с искренним. Почему-то мне кажется, что это Торквемада, почему-то хочется спросить у него, Торквемада он или кто-то другой. Почему-то…

Нет, не Торквемада. Торквемада по-русски бы так живо не шпарил. Только почему у него тогда католический крест со всеми причиндалами, и бормочет всякую латиницу, Патер Ностер и далее по тексту…

– Нет… нет…

– Что нет?

– Не… уверяю.

– Почему же вы раньше утверждали это?

– Дьявол… дьявол меня надоумил… попутал, окаянный.

– То есть, вы подтверждаете свою связь с диаволом, отцом лжи?

Ёкает сердце. А ведь придётся подтвердить, а то они из меня это подтверждение клещами вытянут. В буквальном смысле клещами. И со всей остальной инквизиторской хренью мне знакомиться как-то не хочется.

– Да… было дело… он мне дом обещал, потом смарт… э-э-э… в Самарканд ночью уносил… на дьявольские оргии…

Инквизитор подходит, обнимает, целует меня в лоб, вот блин, чуть не отвернулся, крепенько у него из пасти воняет, чем же ты болеешь-то… Ничего у них поставлено, нашим бы полицаям поучиться… признался, раскаялся, и всё, расцеловали тебя, отпустили с миром…

– Отпускаю тебе грехи, сын мой… на тысячу лет вперёд…

Ёкает сердце, вот, блин, он как в воду глядел… что я на тысячу лет вперёд живу… что я… эй, а это ещё чего, а это ещё зачем, э-эй, привязывать-то меня не надо в тюремном дворе, а хворост зачем, а…

Взвивается пламя…

– Не на-а-а-доо-о-о!

Подскакиваю. Оглядываю сидящих вокруг. Пытаюсь вспомнить, наяву я кричал, или во сне кричал, а то вообще сдадут меня куда-нибудь в дурку, тем дело и кончится…

Борисов смотрит на меня, как на психа. Ну, точно, вопил наяву, при всем честном народе… ещё не хватало заснуть на совещании…

– Блин, мы только в школе так шутили, – фыркает Борисов, – Свинтус такой скажет, спать хочу, а я ему – ну поспи, на уроке-то, а он мне – не-е, мне ещё чего-нибудь страшное приснится, я кричать начну…

Смущённо улыбаюсь. Ну, заснул, заснул, ну что меня теперь, на костре жечь за грехи… вон, инквизитор мне грехи на тыщу лет вперёд отпустил, не надо ля-ля…

– Тэ-экс, значит… где ещё мой Артурка может быть…

Смотрим из окна вниз по склону. Нет, это другой склон, не в будущее, а в прошлое. Рывками, рывками, спускается склон вниз, в темноту. Кое-где мелькают какие-то проблески света, какие-то подъёмы, возвышения, всякие там возрождения, реформации, просвещения – а потом снова всё ухает в темноту. Как бы не пришлось искать Артурку нашего как раз там, в темноте, а где ещё, на свету его явно нет. Да и то сказать, не манит мальчишек свет, им выпущенные кишки подавай и танки против крестоносцев…

Мы сами такие были…

Хвалились друг перед другом, кто тайком спускался по склону, видел Вторую Мировую. А кто-то и Первую. Конечно, врали, и сами знали, что врём. Те, кто на самом деле бегал на войну понюхать пороху, назад не возвращались.

Вот это и было самое прикольное. То, во что Борисов хоть убей, не врубается, что сынулю его искать, как иголку в стоге сена, чёрта с два найдём; а найдём, так мёртвого…

Настраиваю телескоп. А что мне ещё остаётся. Делать вид, что я что-то делаю. Делать вид, что я что-то ищу. Борисов за каждый день поиска бешеные бабки платит, так может, мне и на мои планы хватит наполеоновские… нет, к Наполеону я не собирался на его место… а вот добраться бы туда, до плато впереди…

…ладно, не о том речь…

Настраиваю телескоп. Ищу мальчика. Блин, кто бы знал, сколько у нас в истории мальчиков. Вон какого-то хлещет плёткой надсмотрщик, что не так смешал ладан и розовое масло, чтобы умаслить ноги императрицы египетской… Не то. Или вон мальчик роется в куче отбросов под окнами богатого вельможи. Тоже не то. Или вон мальчики собираются в крестовый поход, их ведут к морю, потом посадят на корабли и продадут в рабство. Ищу среди чумазых мордашек одно-единственное лицо, не нахожу.

Вон мальчиков каких-то ведут в покои к Папе Римскому, что он, благословлять их будет, или другое что… а то ведь Папы Римские, они тоже не святые… Вижу какую-то медицинскую хрень, бли-ин, это они ему кровь мальчишек переливать будут… знаю, что мальчишки умрут, читал историю. Одно радует, что проклятый старикан после этого тоже умрёт, про группы крови в те времена слыхом не слыхали…

Мальчики, мальчики, мальчики. Умершие от голода на улицах больших городов. Зарубленные воинами. Раздавленные танками. Задушенные в газовых камерах. Зарезанные всякими докторами-менгеле. Вон какой-то идёт на первое причастие, задыхается в воротничках, и маман его подталкивает, не сутулься, Мими…

– Ну да ладно, хорош уже носом клевать, спать иди, – фыркает Борисов, – исклевался весь… и вы все тоже… один хрен стемнело, не увидишь ничего…

Расходятся. Мне как-то легче думается, когда они расходятся, надо бы им намекнуть… только они мне потом так намекнут, мало не покажется. Перевожу телескоп в будущее. Смотрю на тёмную пелену веков, на редкие-редкие проблески-возвышения.

Ловлю себя на том, что ищу её. Даже не успел спросить, что она, кто она, откуда она. Вот так всегда, боимся друг друга, а потом спохватываемся… когда остаёмся в гордом одиночестве на своём плато. В лучшем из миров.

Женщины… много их, женщин… вон какая-то летит в боевом самолёте, бомбит города, теряет управление, бли-ин, это ж надо было так навернуться… женщина, блин, за рулём… за штурвалом… вон ещё какая-то роется в обломках, ищет что-то, трясётся в рыданиях, выволакивает какую-то девчушку, зовёт по имени, отсюда не слышу имени… неважно… Вон ещё женщина, стоит на трибуне очередной объединённой организации, всем и каждому втолковывает, что война в Джиннистане – вынужденная мера, им всем очень жаль, но…

Женщины.

Много их.

Вон, сидят по домам, по компам, ставят лайки, шлют мейлы, терзают аськи, френдятся и чатятся. Ищу одну-единственную, не нахожу.

Почему-то мне кажется, она могла бы мне помочь.

Может, только кажется…

Гипотеза первая. Самая простая. Никуда этот малец не убегал, отсиживается у кого-нибудь из друзей-приятелей. Поссорился с папашей, что тот не купил ему новый хренфон, решил папашу проучить. Ещё пошлёт папочке письмо, гони бабки, а не то твоего сынка зарежем. Папочка погонит бабки, сынок вернётся, а на бабки купит себе чипсов до фига и больше, обожрётся и сдохнет.

Гипотеза вторая. Тоже простая. С Артуркой что-то случилось. Но здесь. В нашем лучшем из миров. Если вы не знали, здесь тоже убивают. Иногда. И на органы сдают. Тоже иногда. Значит, и искать надо здесь. Если ещё есть, что искать.

Гипотеза третья. Спустился в прошлое понюхать пороху. Решил поиграть в передовую на самом деле. Или не в передовую, или ещё дальше пошёл. Во времена рыцарей и драконов. У нас же молодёжь думает: это красиво и романтично, как в книжке, некий лузер попадает во времена круглого стола, становится доблестным рыцарем, побеждает всех драконов, завоёвывает всех принцесс… Нда-а, многонько лежит по полям там, внизу, косточек таких попаданцев…

А что… очень возможная гипотеза…

Гипотеза четвёртая. Спустился по склону в будущее. На спор, на слабо, кто дальше пробежит. Победил. Не вернулся. Подстрелили. Да нет, маловероятно, он ещё в тот раз крепенько перетрухнул, видно было, больше не попрётся. Хотя… кто его знает. Нынешнему поколению хоть кол на голове теши.

Нынешнему…

Мы сами такие были…

Гипотеза пятая. Пошёл, поехал, полетел, искать то, другое Плато. В будущем. Конечно, не добрался. Просто… потому что туда не добираются.

Очень возможно. Видели бы вы, как он смотрел на телескоп…

Гипотеза шестая. Самая бредовая. Ну, мы же с вами знаем, что самые бредовые гипотезы в конце концов оказываются правильными.

Параллельные времена. А представим себе, что наше время не единственное. Что таких осей времени до фига и больше. Вот он на такую ось времени перескочил. Посмотреть. И, конечно, не вернулся.

Что ещё…

Кто больше…

Глаза слипаются, сон сам переносит меня куда-то в никуда…

Тощий мальчишка целится в солдат. Что делаешь, что делаешь, идиотище, тебя обманули, тебя послали на бойню, штурмовать чужие города, захватывать чужие земли. Тебя обманули, тебе сулили златые горы и реки, полные вина.

Бегу к нему. Он меня не видит, он остервенело расстреливает из своего лучемёта кого-то там, в обломках домов. Добежать, вырвать у него эту пушку, пушки детям не игрушки, отшлёпать, вернуть домой, пока не убили, да всех их отшлёпать, вернуть домой, пока не убили…

Интересно, что они на этот раз не поделили… нефть, или графит, или иттербий какой-нибудь, или менделевий-ломоносовий…

Добегаю до мальчишки, хватаю за плечо, точным движением выбиваю пушку из рук… смотрю в исхудалое личико, нет, не Артурка… это дитя своего мира, мира будущего…

Не сразу вижу направленные на меня дула, пытаюсь успокоиться: это не на меня, не на меня, это мальчонку этого стрелять будут… Нет, меня… кто-то властным жестом приказывает идти за ними, и не объяснишь, что я не ихний, что я вообще не отсюда, отпустите меня домой, к маме…

Чёрта с два…

Щёлкают пушки, догадываюсь: сняли с предохранителей, счас будут стрелять… и чёрта с два убежишь, и чёрта с два…

Что-то происходит. Замирают все, и правые, и левые, и правые, и виноватые, смотрят в сторону, в осенний туман…

И я тоже – забываю, что на тридцать три раза мог бы убежать, смотрю в сторону, в туман.

Сначала не понимаю, что они там углядели, даже хочется спросить, даром что не знаю их языка. Приглядываюсь, начинаю понимать…

Неужели…

Вот оно. Там. Дальше. За туманом. Если не приглядишься, ничего и не заметишь, подумаешь, померещилось. Если приглядишься, тоже ничего не заметишь, оно как будто боится пристального взгляда. А если вот так, потихонечку, боковым зрением…

И сразу понимаешь, что это не в нашем мире. Вот это. Склон, идущий вверх. И на склоне – шалашики, деревеньки, города – по нарастающей.

Другой мир.

Другая ось времени.

Разглядываем, пытаемся что-то понять, что-то запомнить, пока не исчезло. Спохватываюсь, вытаскиваю телефон, пытаюсь заснять что-то. Кто-то из солдат хлопает меня по руке, говорит на малопонятном руинглише: зря ты это, парень, затеял, один хрен на экране ничего не будет…

Видение тает. Медленно. Верно. Будто вспугнутое нашими взглядами. Ещё пытаемся что-то рассмотреть, ловлю себя на том, что идём туда, в сторону видения, кто-то кого-то одёргивает, тпру, стой, куд-да тебя чёрт понёс, так там и останешься на хрен…

Всё исчезает. Так же быстро, как и появляется. Спохватываюсь. Слишком поздно, они спохватились чуть раньше меня. Бегу – через руины, через туман, через войну, жду выстрелов, выстрелов нет, да откуда они здесь, в двадцать пятом веке, леденящее сияние окутывает со всех сторон, душит, растворяет…

Кто-то подхватывает меня. Откуда-то из ниоткуда, тащит куда-то в никуда, прихожу в себя уже на плато, на своём плато, под дверями обсерватории… тихонько думаю про кого-то: могли бы и до дома донести, и до кровати…

А делать нечего, а надо идти на работу, опять выслушивать: а почему у вас солнце всё поднимается и поднимается, и от Борисова выслушивать: слышь, пацана моего не видел, и…

Пропади оно всё. Выгнать всех и смотреть на Плато. Пока взглядом не притяну его сюда. Пока не срежу это расстояние между плато, эту тьму…

Пропади оно всё… захожу к себе, натыкаюсь на Борисова, так и хочется гаркнуть: тебе какого тут надо, здесь люди работают…

– Ну, чего? Пацана моего не видел?

Мысленно щёлкаю языком: так и знал, блин…

– Много пацанов… вашего не видел…

Борисов смотрит на меня недоверчиво:

– Я чего думаю… может, это… узнал чего пацан мой?

– Что… узнал?

– Ну, не знаю я… чего знать не надо… про время там… про Ось…

– И…?

– Ну а его эти забрали.

– К-какие эти?

– Ну… которые не хотят, чтобы мы про Ось чего знали…

Хочу спросить, кто эти. Не спрашиваю. Сейчас модно верить во всяких там этих, и всяких там тех. Которые всё видят, всё слышат, всё знают. Вспоминаю ласковый мужской голос, который по телефону велел мне забыть про Плато…

– Это вообще дохлый номер, если они… Это вообще хрен чего найдёшь…

– А он про них знает…

Даже не сразу понимаю, кто это сказал. Даже не думал, что борисовы люди умеют говорить, что у них есть голоса. Стоит здоровый детина, показывает на меня, приговаривает:

– А он с ними заодно… с этими… которые те.

Не подаю вида. Ещё в связи с зелёными человечками меня не обвиняли. Может, у меня ещё ребёнок от инопланетянки прижит на стороне. И вообще…

– Я видел… он это… он сюда не пришёл, его эти принесли…

– Какие эти? – хмурится Борисов.

– Ну, эти… которые те…

Охранник не может объяснить, какие эти. Я тоже не могу объяснить, какие эти вытащили меня из пекла войны и принесли сюда. И почему эти эти, которые те, которые эти уничтожили Артурку, а меня заботливо перенесли домой, только что не положили в постельку, не поцеловали в лобик…

Борисов смотрит на меня. Нехорошо смотрит. Не люблю я, когда он так нехорошо смотрит.

– Артурка где?

Чувствую: ответа не знаю, и от меня никто не ждёт. Чувствую, что сейчас вся инквизиция со всеми торквемадами мне покажется раем небесным.

Бегу. Вниз по лестнице, на улицу, в никуда, похоже, не затеряться мне на плато, это с плато надо бежать, знать бы ещё, куда бежать с Плато…

Между строк…

3.2. Дорогие ребята, рассмотрим ещё один вариант подвижного времени: линейное время движется вдоль плоскости событий. В этом варианте, время выхватывает отдельные эпизоды из цепочки событий, проходит по ним, выхватывает из небытия следующие события. Очевидцы, путешествовавшие в такие миры, рассказывают, что пребывание в этом мире похоже на сон: появляются какие-то обрывки сюжетов, образы – тут же исчезают, уступают место другим…

13

Взрывается точка сингулярности, разлетается во вселенную.

И тут же, рядом: точка сингулярности не взрывается, покоится в небытие.

Вертится раскалённый огненный шар, окружённый огненными кольцами, ещё не знает, что ему предстоит стать солнцем…

И тут же – огненный шар разлетается газовым облаком.

…бактерии задыхаются в кислороде, которые сами же и породили…

…рыба неуклюже выползает на сушу…

…и тут же – плывёт Земля, на которой так и не появилась жизнь, мёртвое море лижет мёртвые скалы.

…огромный ящер крыльями рассекает темноту ночи…

…и тут же, на другой стороне сна – мир, где на суше господствуют огромные пауки, которые так и не позволили рыбам выбраться на берег из океана.

…Пересвет пронзает Челубея копьём, армия монголов отступает в страхе.

…и здесь же – монголы истребили славян, двинулись на запад, Золотая Орда раскинулась на всю Евразию…

…время выхватывает из небытия Колумба, который причаливает к берегу, но ещё не знает, что это – берег Индии, или неведомой земли…

…время ненадолго оживляет человека, который придумал колесо. Потом долго тянется небытие, неподвижные события, и вот – две фуры столкнулись на задымлённой трассе, сигналят машины, люди в белом вытаскивают из раздавленной кабины что-то, залитое кровью…

…время вылавливает Пьера Кюри, который разделывает атом, потом время снова ненадолго исчезает, а появляется время уже когда Земля дымится чёрным пепелищем…

XIII

Время ловит нас – на перекрёстках событий. Не может поймать.

Время выхватывает нас из небытия – когда ты рассыпаешь по площади не то помидоры, не то яблоки, подхватываешь, смеёшься…

И снова ничего нет.

Время ловит нас – когда я обнимаю тебя, ты отбиваешься, как-то неуверенно, ну что ты, нельзя после первой встречи…

И снова приваливаемся в небытие.

Время оживляет нас, когда ты хлопаешь дверью, проклятое время, не могло выбрать что-то получше…

И опять – неподвижное безмолвие. Безвременье.

Время ловит тебя, ты не можешь от него убежать, время хватает тебя, когда ты едешь в машине, и пьяный лихач…

Время ловит меня, когда набираю твой номер, что у тебя с голосом, охрипла, что ли, а-а, это не твой голос, а мне Иру, а Ирочка…

Проклятое время…

Глава 12. Весь мир насилья мы разрушим

Если бы у меня шина не села, в жизни бы ничего этого не увидел.

Да что греха таить, если бы у меня шина не села, тут бы вообще ничего не было. Тут бы нас не было. И плато не было. И вообще…

Вот так обычно катастрофы и начинаются. Рано утром. На рассвете. Когда все спят, когда ни сном, ни духом не ведают, что подбирается беда. А потом, когда проснутся, когда спохватятся – поздно просыпаться, поздно спохвачиваться, спохватываться, спохва… уже всё случилось.

Так и бывает… я ещё тоже сначала ничего не заметил, не обратил внимания, ну мало ли что мелькает внизу на склонах, в прошлом, всякое случается… Потом присмотрелся: м-мать моя женщина…

Об этом писали в самых диких пророчествах, в самых дешёвых газетных сенсациях, об этом снимали блокбастеры-однодневки, про которые забывают быстрее, чем выходят из кинозала. Об этом… Ну да, пугали друг друга от нечего делать, во-от, случится, во-от, придёт…

Но чтобы вот так…

Всерьёз…

Помню, как бежал до полицейского участка, ещё думал, куда бежать, в участок, или куда повыше, в минобороны, в…

Участковый измученно смотрит на меня, уже готовится записывать, как у такого-то, Имярек, спёрли телефон, а такого-то, Имярек, избили в подворотне…

– Там… там…

Говорю, что там.

– Парень, ты ужастиков обсмотрелся, или как?

Повторяю. Несколько раз. Пока не дойдёт, что не придуриваюсь я, не прикидываюсь, не при… Что так оно и есть. На том склоне. Где прошлое.

Это уже потом было. Рёв сирены над городом, чрезвычайное положение, превентивный удар…

Это уже потом…

А через пару дней…

Вот опять же без лишней скромности. Если бы не я, не знаю, что и было бы. Вот так же, ехал на работу, с утра пораньше, чтобы не стоять в пробках, не сбиваться в кучи металла, не орать – ква, ква-а-а!

Вот тогда и увидел.

Там.

На том склоне, где будущее.

Мне ещё показалось… что показалось. Мало ли. Померещилось. Какие-то манёвры. Бои. Склоки. Бывает.

Какое там…

Мне даже странно стало: как никто не догадался до этого раньше…

Не помню, как бежал к полицейскому участку. Помню только, что бежал, напрочь забыл про машину, про всё напрочь забыл, помчался со всех ног, тормошил прохожих, где тут полиция, где полиция, люди хлопали глазами: а что случилось, а что такое, ограбили, что ли, да житья от этих воров нет…

Участковый уставился на меня, уже готов был заполнять протокол, как у такого-то, Имярек, украли телефон, а такого-то, Имярек, избили в подворотне…

– Там, там…

Я сказал, что там. Мне не поверили. Опять началось: парень, ты чего, боевиков обсмотрелся, тебе делать нечего, иди, играй…

– Я серьёзно.

– Вы хоть понимаете, что за дачу ложных показаний полагается…

– Понимаю.

– Здесь распишитесь… что с ваших слов записано верно…

Хочу сказать, что пока с моих слов записывать будут, от плато рожки да ножки останутся. Не говорю. И так понятно.

А что понятно…

Даже странно, как они до этого раньше не додумались…

Они…

Кто…

Все… там. На склонах. Голодные, сирые, обездоленные, истерзанные войнами, революциями, переворотами, недоворотами… люди там, на склонах, которые все века смотрели на плато…

На наш лучший из миров…

Так и представляю себе каких-нибудь отчаянных мечтателей, которые смотрят на плато, шепчутся между собой в бессонные ночи, полные вдохновения: когда-нибудь мы поднимемся на плато, когда-нибудь… ну не мы… наши дети… внуки…

И там тоже, в будущем, в тёмных веках, измученные войнами смотрели на плато, мечтали: вот, было же когда-то, жили же когда-то, там, в мире, в лучшем из миров…

Тогда ещё ничего не произошло.

Произошло пару дней спустя, когда объявили комендантский час: под страхом смерти не выходить на улицы, сидите по домам, запаситесь продуктами, х-ха, легко сказать, запаситесь продуктами, если из дома выходить нельзя.

Через пару дней.

Когда плато уже штурмовали и с той, и с другой стороны, люди – истерзанные войнами, изголодавшиеся, измёрзшиеся. С теми, из прошлого, ещё можно было как-то справиться, всё-таки у нас оружие помощнее, а вот отражать атаки из будущего оказалось трудновато…

– Чой-то хлипенький вы… не ходил бы ты, Ванёк… во солдаты…

Врач недоверчиво смотрит на меня: где тебе, дохляк, сидел бы дома, а то туда же…

– Ничего, сгожусь…

– Ещё скажите, одной левой всех врагов переколотите…

– Ага, вы всех отфутбольте, кто тогда воевать пойдёт?

– О-ох, все бы так в бой рвались… а то как призыв, так не дозовёшься, все по деревням прячутся…

Настоящий кошмар начался, когда кто-то догадался грохнуть ракетами по войскам из прошлого. Да, теми самыми, которые много лет прятались в подземных шахтах, ждали своего часа. Наутро от одного из мегаполисов Плато остались дымящиеся руины. Сначала грешили на повстанцев из двадцатого века, они тоже ядерным оружием не обделены, потом, когда в тот же день увидели на пепелище двухголовых крыс, спохватились…

…дение войн против прошлого недопустимо, так как любое воздействие на вчерашний день вызывает аналогичное воздействие на день завтрашний, соответственно…

Головорезы из будущего быстро смекнули, что к чему, атаки прекратились как-то сами собой, а вот из прошлого рвались и рвались на плато новые голодные орды. Правые, левые, красные, синие, зелёные, бывшие враги и бывшие друзья, с винтовками, с саблями, с копьями…

Солдатом представлял себя только во сне, никак не думал, что придётся вот так, на самом деле, вживую… прут и прут на нас, куда прёшь, куда прёшь, думаешь, здесь лучше, что ли… Ты в своём времени сделай лучше, в другие-то времена чего лезешь, да тебя в другое время пустишь, ты и там какую-нибудь заварушку устроишь, будешь жить в разрухе и нищете….

Солдат рядом со мной стреляет в толпу нападающих, ай, молодца, попал, подбил… Мучительно сглатывает, бледнеет, чего с тобой…

Во, блин…

…растворяется в воздухе, падает к моим ногам пустая одежда, винтовка бряцает по камням…

– Что за чёрт…

Кто это сказал… я это сказал… слышу свой голос как со стороны…

– Отца своего грохнул… там, в прошлом… – подсказывает сержант.

Ёкает сердце: как мы можем стрелять, так и самого себя хлопнуть недолго, вот здесь я хлопну самого себя окончательно, что там сержант орёт, куда наступать, зачем наступать, пошли вы все, куда они бегут на нас, мы дети ихние, дети…

Дрожит земля.

Падаем все, как подкошенные, плато дрожит, ворочается, мягко оседает вниз…

Кто-то падает на колени, молится непонятно кому, кто-то отступает, ур-ра-а, йес-с-с, знай наших…

Снова дёргается плато. Раскачивается туда-сюда, будто выдернули из-под него опору…

– Пошли вниз, – генерал толкает меня в плечо, – похоже, через низ они на плато полезли…

Хочу сказать, что чёрта с два они через низ полезли, не говорю, мне и самому не терпится узнать, что там…

Осторожно подбираемся к краю плато, к краю нашей оси времён. Думаю, как мы будем заглядывать за плато, и позволит ли нам плато заглянуть за него, и…

Смотрю.

Сначала не понимаю, что вижу.

Чем больше смотрю, тем больше не понимаю.

Пустота, облепленная чем-то чёрным, маслянистым, тягучим. То же самое чёрное и тягучее плещется где-то там, бесконечно далеко внизу, вижу, как в него впиваются буры…

– Во, блин… – шепчет сержант.

Смотрю на него. Ты хоть объясни, что блин, то есть я и сам вижу, что такой блин, что блиннее некуда, а почему…

– Видал, а?

– А что?

– Ты чё, смотришь, не видишь?

– Похоже на то.

– Нефть… видал, нефть всю, с-суки, выкачали, а на нефти вся эта хрень, считай, держалась…

– Плато?

– Ну…

– Так это сказать надо… чтобы не качали…

– Сказа-ать… раньше надо было сказать, а сейчас-то что… доигрались уже…

Плато дёргается. Ещё. Ещё. Оседает. Медленно, но верно. Пусть теперь хоть кто-нибудь вякнет, что солнце у меня поднимается, оно не у меня, оно у всех поднимается, ч-ч-ч-ч-ч-ёр-р-р-р-р-т…

Ищу сержанта, а сержанта нет, ищу армию нашу, армии нет, ищу наш город, города нет, город сложился всмятку, всё наше плато сложилось всмятку, оседает, проваливается в самоё себя…

Кто-то бросается мне на плечи, закрывает мне глаза ладонями, пш-шёл вон, это ещё что, куда вы на плато прёте, нет никакого плато уже, что вы тут забыли… что мы все тут забыли…

– Тви-и-и-т!

Вздрагиваю, вот, блин, чуть чирикалку свою не пришиб… да что я, её сейчас плато пришибёт, оно сейчас всех пришибёт, оно у нас такое…

Не уходит, тащит меня за рукав, ну что, что такое, чего тебе, чего, что ты там мне показать хочешь, лю-юк, лю-юк… люк, что ли, никогда не видела…

Вон она уже, прыгает на продавленном пуфике, айда сюда, давай, давай, попрыгаем вместе…

Ага, щас-с… я ещё не сошёл с ума… мне так кажется….

Плато вздрагивает, покачивается, оседает…

Чирикалка тащит меня на пуфик, ну тебя совсем, пропади оно всё пропадом…

Земля раскачивается под нами, вот, блин, крепко затрясло, чирикалка держит меня, ок, ок, да уж, такой ок, что дальше некуда…

Оглядываюсь, а где земля под нами, а земли под нами нет, пуфик покачивается, летит, над погибающим плато, над взлётами и падениями истории. Башка кружится, прижимаю ладони к лицу, только бы не стошниться тут…

…на историю…

Вон они под нами, взлёты и падения, глубокие провалы, где клокочут войны, недолгие подъёмы, на одном из таких возвышений человек на чем-то летающем пытается подняться в небо, выше, выше, взлетает, ч-чёр-р-т, подбили его откуда-то из ниоткуда, расшибся…

Бывает.

Как бы нас не подбили, низко летим, безобразно низко, делаю знаки чирикалке, ты бы, голуба, выше взяла… чувствую, не может взять выше, не может, это всё равно как из жигулишки моего покойного выжимать вторую космическую скорость…

Между строк…

5.1. В этом параграфе, дорогие ребята, мы рассмотрим варианты взаимодействия трёхмерного времени и трёхмерных событий. Более подробно эту тему вы будете изучать в шестом классе, сейчас же нас интересуют только самые азы.

Итак, первый вариант: мир, обнаруженный Г. Кроггом в 2343 году. Время и события полностью совпадают друг с другом:

14

Каждая частица мира, каждый вариант наполнен временем, события плавно переходят одно в другое, герои Истории сами решают, какой вариант событий им выбрать.

Ермак, застигнутый врагами врасплох, бросается в Иртыш, идёт ко дну, увлекаемый тяжёлыми доспехами. Огромным усилием воли перемещается во времени назад, выставляет на ночь караул, принимает бой – гибнет в бою. Снова отматывает время назад, вечером снимает доспех, приказывает своим солдатам бежать от врага, переплыть Иртыш….

Цезарь восклицает: и ты, Брут, отматывает время назад, чтобы помешать заговору. Заговорщики точно так же идут назад по оси времени, чтобы устроить заговор по-инакому…

…метеорит падает на Землю, сбивает земную ось, холод охватывает планету, ящеры гибнут. Королевские тираннозавры отматывают время назад, перетаскивают мир туда, где метеорит проходит мимо земли. Теплокровные звери так и остаются ничтожными грызунами в джунглях, живёт земля, не знающая человека…

…рыба, выброшенная на берег, отчаянно барахтается в песке, неуклюже ползёт на плавниках. Ну, уж нет, рыбе это не нравится, она ползёт по времени назад, до начала отлива, уплывает поглубже, в океан…

…и позвоночные никогда не выходят на сушу.

XIV

– А вам кого?

– А мне Иру.

– А, Ирочку… а она…

Отматываю время назад. Смешно сказать, отматываю. Можно подумать, отдельно взятый человек может это сделать. Коллективный разум, и то не всегда справляется, уж на что мотали время перед Великой Отечественной, и то ничего не получилось. Хотя, немцы тоже коллективным разумом пытались переиначить историю, перетягивали варианты событий…

И всё-таки тяну время назад. Отматываю. Теряю сознание. Прихожу в себя на полу в кухне, из носа текут струйки крови. Смотрю на календарь. Понимаю: получилось.

Бегу к твоему дому, терпеливо жду, у подъезда. Ты выходишь, бросаюсь к тебе, ну что ты так смотришь на меня, как на врага народа, ах да, мы же с тобой поссорились, я уже и забыл из-за чего, да ты подожди, ты не уходи, ты послушай, Ирка, ты в будущее-то глянь, трудно, что ли?

Ты ещё дёргаешь плечиками, руки убери, вон пшёл, я сказала, ты (вот, чёрт) открываешь дверцу машины, всё-таки смотришь на несколько часов вперёд, кричишь. Ну да, я где-то читал, что когда человек видит свою смерть, ему больно…

– Спасибо, – переводишь дух, – спас меня… перевёл время…

– Да не за что… рад стараться…

Ты хочешь сказать ещё что-то. Не успеваешь. Как во сне вижу аккуратную дырочку на твоём виске, как во сне слышу выстрел, ещё не понимаю, кто, в кого, почему, зачем…

Отматываю время назад…

…тебя сбивает машина на перекрёстке.

…отматываю время…

…ты хрипишь, задыхаешься, падаешь с сердечным приступом…

…отматываю…

…ищу тот единственный вариант, где ты не умрёшь…

…не нахожу.

Глава 13. Облайканные

Даже не сразу понимаю, что это такое. Вот это, возвышается надо мной, нависает, подбирается ко мне – с утробным рёвом. Ещё думаю: ошибся, ну не может быть комар таких размеров, не может, ну с кошку, ну с собаку, ну не со слона же…

А что не может… доигрались генетики, довыводились… Мичурин погиб оттого, что полез на берёзу за яблоками… а его оттуда арбузами придавило…

Дёргаю дверь, сильно, отчаянно, поддавайся, с-сука, ну знаю, электронная, ну знаю, ключа нет, ну пусти-пусти-пусти, вишь, человек погибает…

Комар прыгает. Неуклюже, неловко, пытается присосаться ко мне хоботком, пшёл-пшёл-пшёл, да какое там – пшёл, чёрта с два от него отобьёшься…

Доигрались генетики… нет, ожидал чего-то такого, но не в такой мере, не в таком масштабе, так бывает в дешёвых триллерах, но не самом же деле…

Хватаю со стола хрень, которая кажется увесистой – в отличие от всех невесомых планшетов и эфирных экранов. Бью комара – что есть силы, ах, хорошо хрустнул, хорошо, но мало. Хрень у меня в руках разлетается на куски, тэ-экс, теперь с кем-то за неё расплачиваться буду… Это они со мной расплачиваться будут. За всё.

Комар идёт на меня, шуршат по полу мерзкие крылья. Дёргаю дверь, да откройте же, с-суки, да не знаю я, как они открываются, пусти-пусти-пусти… комарище валится на меня, пинаю ногами то ли комара, то ли воздух, да откройте же…

Проклятое жало вонзается мне в грудь, пусти, пусти, ч-чёрррт…

Дверь раздвигается, на пороге появляется Кверти, заливисто хохочет, чего ты ржёшь, не видишь, что ли, тут… Хочу оттолкнуть Кверти, чтобы не лезла к чудищу, а где чудище, а чудища нет.

Кверти хохочет. Жмёт на иконку на одном из своих бесчисленных гаджетов, снова появляется огромный комар.

Кверти жмёт на иконку. Комар исчезает.

Хохочет Кверти, хохочут её бесчисленные зафренденные и облайканные, в реале и онлайн, ставят лайки, твитят и чатятся.

Очень смешно.

Ухожу от них, знать бы ещё, куда уйти, чтобы не ввалиться в какую-нибудь подсобку, не вляпаться в который раз в дурацкое положение, опять будут щёлкать на фото и выкладывать в сети…

В сети…

В сети, в которые попали мы все.

Плато меня не понимало. Уж никак не ожидал, что плато меня не примет – да ещё вот так, категорично, чужой – и всё. Как будто выбросили меня на проезжую часть, и вокруг несутся машины, гудят, сигналят, и не знаешь, куда от них деваться.

Вот так и было. Город гудел, город сигналил, город прогонял меня – отовсюду. С первого дня, когда ступили на площадь, и Кверти дёргала меня за руку, сюда нельзя-нельзя-нельзя, но-но-но, и я не понимал, почему на зелёные полоски на тротуаре наступать можно, а на красные нельзя, а когда свернули за угол, наоборот, на красные можно, а на зелёные нельзя, а вот здесь можно идти только по бордюру, а вот здесь надо дотронуться до стенки…

Я так толком и не мог понять, то ли издевается надо мной Кверти, то ли что. Очень похоже, что издевается. Так и хотелось сказать, что я сюда пришёл не в классики играть, это не со мной, это не ко мне. Кончилось тем, что я сел на бордюр, да пошла ты, да пошло оно всё, но тут уже прохожие заохали, заахали, загалдели, нельзя-нельзя тут сидеть, но-но-но, и кто-то чуть ли не насильно сдвинул меня в сторону, а вот здесь можно сидеть, а сантиметром левее – нельзя…

Город издевался надо мной.

Город лайков и фейков, смайлов и флаеров.

– Лю-юк!

Кверти. Терпеливо делаю вид, что мне это интересно, что она мне показывает…

Прёт!

Прёт!

Чё-дешь?

Ни-чё.

Люк!

Ла-айк!

Твит?

Твит!

Думаю, надо бы подучить их язык. Думаю в ответ: что тут учить…

Сижу перед экраном. А что ещё остаётся, здесь вся жизнь перед экраном, что наша жи-и-и-знь – экран… Как-то здесь живут, понять бы ещё, как…

Захожу на какой-то форум, на котором меня не ждут, да меня нигде не ждут, в этом городе нигде никого не ждут, этот город сам себя не ждёт. Сначала мне кажется, что ослышался, да нет, не ослышался, родная речь, русская, чуть было не сказал – человеческая…

– Итак, господа… Что же помешало Александру Македонскому продолжить победоносный поход на Москву?

– Здрассте, гость, – приветствует меня кто-то невидимый у двери. Хочу ответить, тут же спохватываюсь, хорош я буду, если отвечу роботу… хотя кто сказал, что это робот… хотя здесь, может, роботам тоже кланяться надо…

– Ну, я бы предположил, что виной тому суровый климат России. Македонский был мудрый и опытный полководец, он отлично понимал, что его войско не выдержит русских зим.

– И всё-таки… он остановился у ворот Москвы и повернул назад. Вам не кажется это… странным?

Подхожу к круглому столу, из пустоты передо мной возникает кресло. Знаю, что оно меня удержит, и всё-таки сажусь осторожно, знаю – иллюзия, как и весь этот зал с форумом…

– Ну… я думаю, русские пригрозили ядерной атакой. Дескать, разнесём всю твою Македонию к такой-то матери.

– Однако по тогдашним данным Македонский располагал гораздо большим количеством боеголовок.

– Количеством, но не качеством. Не забывайте, что солдаты Македонского могли делать только так называемые грязные бомбы, в то время как Москва делала полноценные ракеты.

– Господа, у меня есть гениальная гипотеза. Именно в это время столица Македонии ушла на дно океана, из чего я делаю вывод, что Москва нанесла ядерный удар по Атлантиде.

– Думаете, Мак струхнул?

– Уважаемый, вы нарушаете правила форума. На форуме не допускаются бранные, просторечные выражения, неологизмы, приветствуется только классический язык прошлых тысячелетий. В случае повторного нарушения будем вынуждены удалить вас с форума.

Перепуганный форумчанин торопливо вешает модератору на пиджак лайки.

Кто-то разносит кофе, мне кофе не достаётся, это что ещё за дискриминация, а, ну да, я же не зарегился, как здесь говорят… Слушаю умные речи, пытаюсь припомнить сам из истории, что там с Македонским случилось, вроде бы танки его под Москвой завязли в грязи, осень, слякоть… он назад повернул по той же дороге, по которой на Москву шёл, а на дороге уже сожгли всё вчистую… На Смоленской, кажется…

Чёрт, что я несу…

Спохватываюсь. Стучу по столу, хлопаю в ладоши, прошу слова, прошу слова, что вы дичь несёте, академики…

– Вы не зарегены. Вы не можете оставлять сообщения. Вы не можете вступать в дискуссии. Вы не можете получать бесплатный кофе…

Вот это самое страшное, я же этого вообще не переживу, вы что…

Пытаюсь зарегиться, как у них говорят, не могу, блин, сколько живу, столько в этих соцсетях ничего не понимаю. Надо у Кверти спросить, она тут в два счёта… она ещё добьётся, чтобы ей тарталетки с красной икрой подали, и паштет с трюфелями…

Lord_of_Word Ну что, Кверти, получилось?

Qwerty: ОК

Lord_of_Word ОК. Когда забирать?

Qwerty: хоть щас.

Lord_of_Word Здоровый?

Qwerty: Йес.

Lord_of_Word Генетическая совместимость?

Qwerty: 95

Lord_of_Word 95 %, сколько тебе говорить можно…

Qwerty: По фиг.

Lord_of_Word Всё-то тебе по фиг… Ладно, жди, щас буду.

Qwerty: ОК.

Вызывает Qwerty:.

Lord_of_Word Ну чего ещё?

Qwerty: А лайки?

Lord_of_Word Ох, мне бы твои проблемы… ладно, на, на…

МНЕ НРАВИТСЯ

Не спится.

Что за чёрт, не спится. И это здесь-то, в квертиных покоях, на матраце каком-то понавороченном, с микромассажем и всей такой хренью. Я когда первый раз лёг, так и подскочил, думал, там живой кто-то внизу…

Кверти смеялась.

Кверти вообще много где надо мной смеётся. Когда пытался обуздать эти плавающие в воздухе экраны, выберите напиток, выберите температуру, а вам латте или эспрессо, или фрай, или экзотик, выберите аромат… а потом стоишь как дурак, думаешь, куда руки подставить, где этот стакан с фрай-экзотик ловить, а потом бац, падает мне этот фрай-экзотик на голову, все ржут, просят на бис, а то они камеры не включили, в инстаграмм выложить не успели, сволочи…

Не спится.

Бегут по потолку ласковые волны, какие-то голограммы, вы ещё акулу сюда в волны пустите… вот, блин, чем больше всего напридумывают, чтобы человек заснул, тем меньше спать хочется…

Не спится. У Кверти конфетки есть, съешь, и вырубаешься, только, боюсь, в наше тёмное время за такие конфетки арестовали бы, и поделом, нечего наркоту плодить.

Не спится.

Воспоминания. Я их не зову, они лезут, как кошки, на одеяло, пшли, пшли вон, как же, щас-с, пойдут они.

Воспоминания… осторожно иду назад по времени, вниз по склону. Пробираюсь через девяностые, вот, блин, пока жил в них, не боялся, а теперь назад иду, все жилки трясутся, а никак братки поналетят, застрелят, ой, сильно я им нужен…

Пробираюсь через восьмидесятые, не удерживаюсь, бросаю нашенские пять копеек в автомат, надо же, принял, газировочки налил… Пью, сладко щиплет нос, теперь такую не делают, секрет утерян, вроде, говорят, собирались у восьмидесятых на продажу газяву покупать… Москва нынешняя с Москвой тогдашней договор подписали…

Иду дальше, потихоньку, в семидесятые, как-то не по себе, вот что значит, в этом времени меня не было никогда. Лихорадочно припоминаю номер квартиры, сейчас в домофон звонить, вот куда звонить… тьфу чёрт, какой домофон, дверь нараспашку, заходи, кто хочет.

Захожу. Поднимаюсь на этаж, вроде, третий, нажимаю кнопку звонка, тр-р-р, хр-р-р, ну только не окажись дома…

– Здравствуйте.

Я её не узнаю. Она меня тоже.

– Ты… меня не узнаёшь?

– Нет, простите…

Молчим. Нужно что-то говорить, не знаю, что…

– Да вы проходите… вы к Одинцовым? Они месяц назад съехали, на Чистые…

Наконец, выжимаю из себя:

– Мама.

Смотрит на меня. Понимает. Люди как-то сразу чувствуют, кто не из их времени…

– Так вот ты какой будешь… – обнимает меня, – Тимка….

– А откуда ты знаешь, что я Тимка?

– А я всегда знала, что ты Тимка будешь… Ну давай, рассказывай, кем работаешь, как живёшь… наши-то на Марс полетели?

Ёкает сердце. Вот, блин… и на Марсе будут яблони цвести…

Нагло вру про свою карьеру в ай-ти, а это кибернетика такая, рассказываю какие-то байки, как американцы на Марс марсоход ткнули, он фотки на Землю передал, в смысле, фотографии, а они зеленоватые… американцы фотки подкрасили, чтобы красноватые получились, в и-нет выложили… ну это… м-м-м… в газетах напечатали… а Марс на самом деле вблизи зелёный, и все это знают, и скандал был, и все орали, что ни на каком Марсе американцы не были…

Мама…

Я тебе не скажу, как наши утопили спутник в океане.

Не скажу.

И что будет в девяносто первом.

Тоже не скажу.

Чай. Настоящий. Варенье. Тоже настоящее. Я уже и забыл, что такое настоящее… Осторожно уклоняюсь от вопросов про мир во всём мире, про колонии на Луне, про торжествующую победу социализма, про искусственную пи… а-а-а, вот про искусственную пищу могу, е-двести, е-триста-сорок-пять, ароматизатор, идентичный натуральному… как это… в детстве мечтал, что доживу до тех времён, когда еда будет искусственная… к сожалению, дожил…

Напоследок говорю то, ради чего пришёл:

– Это… в девяносто девятом… ты сходи, у врача проверься…

Не могу выговорить страшное слово. Правда, сейчас на всех углах кричат, что не такое уж и страшное, если на первой стадии, да даже и если на второй, да даже и если на третьей…

Мать кивает. Вижу, что она поняла.

– Нельзя так, Тимка…

– Как?

– Нельзя так… ход истории…

Еле сдерживаюсь, чтобы не выматериться, звучно, раскатисто, вот, блин, грёбаное советское воспитание, наш бы глазом не моргнул, историю под себя перекроил… и фильмы о том же снимают, главгерой Имярек меняет ход истории, развязывает мировые катастрофы, войны, цивилизация летит к чёрту в задницу, и всё это для того, чтобы спасти любимую девушку, чтобы не сбил её пьяный лихач на джипе… а эти… ходят слухи, что склон потому резко вверх пошёл в двадцатом веке, что наши отцы-деды костями своими его выложили…

Готовлюсь что-то доказывать. Объяснять. Уговаривать. И вообще, мама, кто ты такая, чтобы из-за тебя мир не туда покатился, ты же не в Кремле сидишь, или сказок этих начиталась, как не та бабочка не там крылышком махнула, и в не той стране не того президента выб…

Мать прижимает палец мне к губам, чш, чш…

– Беги.

– Чего?

– Беги… через чёрный ход давай, скорее… эти… пришли…

Уже не спрашиваю, кто эти, уже понимаю, кто эти, ещё бы, поделом, чтобы неповадно было, ишь какие, повадились в прошлое шастать…

Всё понимаю.

За мной.

Выскальзываю на лестницу, где здесь чёрный ход, ну-у, если это чёрный ход, что тогда парадный, выбираюсь на улицу, прячусь за какими-то сараями, мимо меня ковыляет малыш, тащит за ухо синего медведя, хочу спросить, где ж твоя мама, а-а, это семидесятые, тут малыши так и ходят по двору… молодая женщина смотрит из окна, даже не дрогнет, когда видит, как её сынулька ковыляет к какому-то дядьке…

Вот они.

Их трое.

Выходят с чёрного хода, просекли-таки, с-суки, оглядываются, переговариваются тихонько.

Вон они. Идут через пустошь. Идут прямо на меня, надо куда-то бежать, ха, бежать, легко сказать, подстрелят, хлопнут, как муху…

– Товарищ, здесь нельзя.

– А?

– Здесь ходить нельзя. Закрытая зона.

– А… я только…

– Идите, идите… вон дорога нормальная, если вам в город, так в два счёта дойдёте.

Иду. Запоздало прошибает пот, обошлось, приняли за товарища, который стоит в очередях за кефиром и делает пятилетку за пять минут. Иду к городу, за сараи, так непривычно, ни одного фантика от сникерса, ни одной бутылки из-под колы, дикие люди…

Оборачиваюсь.

Смотрю на этих, которые здесь-нельзя, чего они там задумали. Припоминаю какие-то дешёвые передачи про контакты КГБ с пришельцами и тайные заговоры.

Зарывают что-то в землю, отсюда вижу – камертон. Слышу обрывки фраз, от которых не по себе:

– Трындец Чернобылю.

Оборачиваются. Смотрят на меня. В упор.

Исчезаю. Вот это бывает, когда страшное что-то, вот тут психанёшь, сам не поймёшь, как побежишь вперёд по времени, домой, домой. Задним числом спохватываюсь, мог бы уйти за сараи, да поздно уже.

Бегу.

По времени.

Со всех ног. Главное, первей этих головорезов добраться до Вершины, затеряться в мегаполисе, хрен найдут… А ведь они, чего доброго, не пешочком через время прутся, у них там таймоходы какие-нибудь, в жизни таймоходов не видел, в фильме в каком-то фантастическом попадались…

Добираюсь до Вершины, долго не могу открыть дверь квартиры, а я чё, а я ничё…

Воспоминания.

Приходят, ложатся на грудь, давят, душат…

Далёкий шум моря… а-а, это не море, это Квертины штучки всякие…

Воспоминания… как сижу на кухне с борисовскими головорезами, гадаем, куда чёрт Артурку занёс, да его всегда чёрт куда-нибудь заносит, мы потом виноватые бываем…

– Может, убрал его кто… – говорю шёпотом.

– И я даже знаю, кто, – кивает здоровый бычара, который представился Кириллом.

– Да вы… что?

– Папаша евоный и убрал. А потом комедию разыграл, ах, сыночка мой пропал, найдите сыночку…

Чуть не давлюсь языком, это новенькое что-то.

– А… почему?

– А по кочану. Знал сильно много сыночка. Папочка человечков неугодных убирал, а сыночка пронюхал…

Прыгает сердце.

– Убивал?

– Да не убивал, тебе говорю, а у-би-рал. Нас в прошлое закинет, покажет, вот, человечек, вот папа-мама его, сделай, чтобы папа-мама не встретились… и все.

– Так это же… криминал.

Бычары и слоняры фыркают. Кому ты тут говоришь про криминал…

Воспоминания.

Неуместные. Нездешние.

Подхожу к окну, небо сегодня ясное, чистое, видно далеко-далеко. Где-то там, там, мелькают другие миры. Вон мир, в котором так и не появилась жизнь, стелется прямой ровной дорогой из бесконечности в бесконечность. Этим миром нас ещё в школе пугали, ну-ка, кто верещал, что без войн можно жить, вот вам мир без войн…

Вон вспышка какая-то бесконечно далеко, это Большой Взрыв, рождение новой вселенной. И тут же, через какие-то доли секунды – Большой Разрыв, сильно много оказалось тёмной материи, разметала частицы в бесконечность.

А вон ещё мир. Потихоньку поднимается вверх, как наш, а потом бац – вертикально вниз, в бесконечность. И через пару минут снова резко поднимается из бесконечности, почти на ту же высоту. Ясно понятно, жизни на земле после такого падения не осталось, ничего не осталось, миллионы лет пройдёт, прежде чем поползут первые трилобиты…

Наши учёные гадают, что там случилось. Кто-то говорит – с коллайдером доигрались, церковники хлопочут, Бог прогневался, кайтесь, грешники, математики какие-то тангенсоиды-параболы рисуют…

Правда, люди в том мире поумнее оказались. Выстроили мост над пропастью, в будущее перебрались, разбили сады, понаставили городов, живут… Мальчишки развлекаются, бегают на мост, бросают с него камни, смотрят, куда полетит. Взрослые их шугают, не фиг тут мост раскачивать, один раз уже вот так на мосту туда улетели, и чёрт их пойми, правду говорят или пугают. Я, правда, видел, как один пацан верёвку туда вниз спустил, так что-то там, внизу, верёвку эту вырвало, пацан сам туда чуть не улетел, руки в крови, ма-а-а-ма-а-аа…

Не спится.

Высоко-высоко над нами тянется мир, не параллельный нашим мирам, а перпендикулярный. Он так разнится с официальной хронологией миров, что говорить про него не принято. Чуть в будущем светлеет ещё один мир – идущий то ли вертикально вверх, то ли вертикально вниз. Про него тоже не говорят. Не понимают. Только девки иногда друг друга подтрунивают, зовут повертеться на мире, показать стриптиз…

Не спится.

Под каким именем будете на форуме.

ИСТОРИК

Пользователь с ником ИСТОРИК уже существует.

ИСТОРИК 123

Пользователь с ником ИСТОРИК 123 уже существует.

Тьфу на вас… выбираю что-то абстрактное, чего не может быть….

ИНТЕГРАЛ

Пользователь с ником…

Тьфу.

Выбираю из предложенного списка, мне выдают какую-то галиматью из букв, цифр и знаков, ладно, чёрт с вами, и на том спасибо.

Ваш пол

М Ж Б А

Это ещё что за а, бэ… а и бэ сидели на трубе… в наши времена было два…

М

С кем на форуме вы хотели бы общаться?

М Ж Б А

Выбираю М, даром мне не нужны ваши а, бэ…

Ваша ориентация.

Нехило…

Дата рождения.

Понимаю, если укажу сейчас свою дату, меня отвезут в дурку. Родился в две тыщи третьем, а сейчас, слава богу, две тыщи двести сколько-то там. Вспоминаю, сколько-то там какой сейчас год. Вспоминаю, сколько мне лет, прикидываю, когда бы я мог родиться в этом веке…

– Как мы рады вас видеть, – говорит голос из темноты. Ага, всё-таки зарегился я, свершилось чудо…

– Итак, вы полагаете, что Македонский, попросив у Берлускони политического убежища, подписал себе смертный приговор?

Сажусь за стол, все оборачиваются на меня, только что не расстреливают взглядами.

– Уважаемые дамы и господа… было… всё не так.

Смотрят на меня. Похоже, ждут. Кто-то тихонько шепчет: тролль, стараюсь этого кого-то не слышать.

И надо говорить. Как было на самом деле, как Македонский захватил полмира, и как его империя распалась после смерти, как Наполеон отступил из разорённой Москвы, по той же дороге, что и пришёл, как…

Спохватываюсь.

А сам-то я откуда всё это знаю?

И знаю ли…

Из учебников. Щ-щас-с, можно подумать, авторы учебников сами с Наполеоном Москву жгли…

Смотрю на них, обречённо, затравленно, что они знают, что они узнали за века и века, может, они уже по склонам только так шастают…

Нет, надо что-то говорить… то, о чём думал уже давно…

– Дамы и господа… предлагаю дискуссию на тему… возможно ли двигаться вперёд по оси истории без падений?

Кто-то невидимый появляется из темноты.

Ёкает сердце.

– Вы нарушили правила форума, вы удаляетесь без права…

Даже не успеваю спросить, что я нарушил. В такую минуту меня должны спустить с лестницы, с лестницы меня не спускают, я просто оказываюсь в комнате у Кверти.

– Кверти, ты прикинь, чего бы… Кверти?

Очередные шуточки, шуточки. Направила на меня пушку, думает, я испугаюсь, да чёрта с два я после борисовых братков кого-то испугаюсь…

Бегу. Только сейчас понимаю, не шутит она, не шутит, ушло с мордочки глупенькое выражение, смотрит так… так…

Нехорошо смотрит.

Хлопок выстрела.

Звон разбитого стекла там, за стеной.

С-сука…

Вываливаюсь на улицу, где можно прыгать по красным полоскам, и нельзя по синим, и можно по зелёным квадратам, и нельзя по жёлтым, и можно по косому бордюру, но нельзя по кривому. Меня обдаёт фонтанами брызг, шибает током, вспыхивает яркий свет. Задним числом понимаю, что это я всё устроил, ну так меня в два счёта сцапают…

Выстрелы.

Такое чувство, что за мной бежит весь город, все, кому не лень, бог ты мой, что ж я такого нарушил-то, ну спросил про ось истории, что теперь… или тут как в средние века, за учение об осях истории – на костёр?

Не похоже… да они за своими лайками и фейками про ось истории и не слышали ничего…

Выстрелы.

Звон разбитого стекла, кажется, город рушится.

Кверти бежит за мной, кричит что-то на своём лайково-фейковом языке своим подельникам, вон их четверо, нехилую за мной охоту устроили…

Понять бы ещё, что я им сделал…

Не знаю. Не на ту полоску наступил, не ту кнопку нажал, не так встал, не так сел… хочу крикнуть им: не виноват я ни в чем, не хотел я – первый раз понимаю, что не знаю их языка…

Бегу. Вовремя понимаю, что некогда что-то спрашивать, некогда понимать, бежать надо, бежать из этого города, из этого мира, знать бы ещё, куда. Назад… бр-р, вспоминаю, что там сзади, кровь и смерть, смерть и кровь, испепелённые дочиста люди… Вперёд, в будущее… думаю про себя, что там может быть ещё хлеще, а выбирать не приходится, а хлеще, чем здесь, уже не будет…

Понять бы ещё, где у этого города прошлое, где будущее, хоть бы указатели какие повесили, ха, нужны они здесь кому-то, указатели… Вроде бы люди как-то по звёздам ориентируются, только из меня тот ещё звездочёт…

Обрыв.

Там, впереди.

Ещё не вижу, ещё только догадываюсь по внезапно оборвавшейся темноте, что там впереди ничего нет.

Обрыв.

Неужели лоханулся, кинулся в прошлое… исключено, до прошлого я бы так быстро не добрался, я вообще бегать не умею, вон, сердце как бешеное, лёгкие щас наизнанку вывернутся…

Подхожу к обрыву, смотрю, что там, за краем плато. Уже мысленно готовлю себя ко всему и больше, смерть, кровь, город, расплавленный неведомой силой…

Ничего.

Плато обрывается в чёрную пропасть. Почти вертикальную. Ещё пытаюсь разглядеть там что-то, уже знаю: разглядывать нечего.

Ещё пытаюсь представить себе, что здесь было, какие акции упали ниже плинтуса, какой король не договорился с каким самодержцем, кому не хватило топлива-финансов-автомобильных-покрышек-нужное-подчеркнуть.

Что тут представлять…

Прислушиваюсь.

Кажется, оторвался от погони, даже странно, что оторвался. Вот так. Вдруг. Подбираюсь к краю пропасти, всё-таки наступаю на какую-то не ту полосу, не та полоса обдаёт меня потоком воды…

Выволакиваю из-за пазухи бинокль, что я там собираюсь разглядеть этим биноклем… и всё-таки разглядываю, высматриваю, да быть того не может, чтобы там, впереди, ничего не было. Тем более – ночь сейчас, ночью видно далеко-далеко, когда рассеивается смог пожарищ и облака ядерных грибов.

Вижу.

Там, впереди.

Огни.

И ещё огни.

И ещё.

И ещё.

Плато. Островки подъёмов среди тьмы. Ещё пытаюсь разглядеть там что-то, а что там можно разглядеть кроме огней, огней, огней…

Я их не слышал.

Я их не видел.

Просто почувствовал. Они здесь. Всё-таки разнюхали, расчуяли, добрались, гады, Кверти со товарищи, стопицот лайков им за это…

Знать бы ещё, как нашли… Какими-нибудь навигаторами какого-нибудь поколения, это теперь мне по-хорошему надо бы выкинуть все виджеты-гаджеты, которыми она меня одарила, чтобы не попасться…

– Что ж ты, голуба… упустила?

Вздрагиваю от этого голоса, такого близкого, не сразу понимаю: в динамиках у Кверти.

– Фе-ейк…

– Да уж, такой фейк, что фейковее некуда… Что мне теперь прикажешь, твоё сердечко взамен своего поставить?

– Но-о-о!

– Вот те и но-о… Нашла себе лошадку… сердце-то у меня тоже не железное, менять пора… а на что менять?

– Ещё есть…

– Ещё… по совместимости-то как?

– Восемьдесят… семьдесят пять…

– На хрена, ну на хрена, а? Было же, девяносто пять процентов, упустила, мымра… не найдёшь, твоё возьму, даром, что ни к селу, ни к городу…

Вот оно как…

Ёкает сердце.

Прижимаю к груди ладони, как будто у меня его уже сейчас собираются выдернуть.

Нехило…

Бизнес, однако…

Идут сюда. В закоулок, где я стою. Чуют, суки, чуют… на всякий случай отбрасываю от себя виджеты, гаджеты, блекджеты, может, хоть так они меня не найдут, если найдут, то не сразу… Не сразу слышу хлопки. Не сразу понимаю, что стреляют в меня. По привычке прислушиваюсь, жду свиста пуль, свиста нет, что-то вонзается в голову, больно, сильно, что вы делаете, вы же так меня убьёте…

Убьёте…

…а зачем они, спрашивается, за мной гнались…

Мир заволакивается кровавым туманом, качается под ногами, чем это тротуар забрызган, да быть не может, чтобы у меня одного столько крови. Тротуар приближается, медленно, медленно, наверное, когда человек умирает, время останавливается.

Наверное…

Жуткое такое чувство, как бывает, когда весь вечер балду прогонял, а наутро – Игнашев, к доске, и холодок в груди, не я, не я, не меня… Почему я, как так я, за что я… и училка фыркает: цвет волос мне твой не нравится…

Училка…

…а вечером с пацанами первый раз полезли за ограждения…

Память… раскручивается, разворачивается передо мной, так, говорят, и бывает перед смертью… откуда-то сверху вижу всю свою жизнь, с восемьдесят пятого и – по много раз две тыщи пятнадцатый, потом разрыв, и – смерть в три тыщи сколько-то каком-то там…

Это что…

Не сразу понимаю, что вижу. Не ожидал этого увидеть. Ждал каких-то с крылышками, с рожками, которые будут показывать мне всю мою жизнь, а вон, мамкино ожерелье спёр, порвал, рассыпал, на Полкана сказал, ай-яй-яй, а вон, парту раскачивал, завалил, ай-яй-яй, а вон, временщиком хотел быть, а попёрся в менеджеры, чтобы как у всех, чтобы не хуже, чем у других, ай-яй-яй…

Не то, чтобы сильно набожный, но ждал чего-то такого, раз уж есть она, загробная жизнь. Но не этого.

Вижу время. Не линейное, как обычно его вижу, а разветвлённое, веточки, ветушечки, ветвишечки, расходятся, разбегаются от той точки, когда вывалились на меня из-за угла Кверти энд компани, расстреляли в голову, в голову.

В спорте это называется – вернуться на исходную позицию. И можно не выйти из-за угла, свернуть на другую улицу, отсидеться, да вон их сколько, вариантов, веточек, ветвишечек, ветушечек, выбирай, не хочу…

Выбираю. Тут, главное, не психануть. А то нервы на пределе, хочется с ходу схватить первый попавшийся вариант, где меня не убьют, и пропади оно всё, дальше хоть трава не расти. А нельзя. Вот так вот умирающие хватаются за что попало, а потом начинаются в мире революции, войны, земля мокнет от крови…

Сворачиваю на одну из веток, где я отсиживаюсь в переулке, меня не видят. Из-за угла выходит женщина с коляской, выстрелы приходятся по ней, залитый кровью асфальт, раздробленный череп… нет, не то.

Прощупываю варианты. Осторожно. Бережно. То и дело напарываюсь на женщину, бли-ин, сложноватенько будет, сложноватенько, чтобы и себя не угробить, и её не угробить… и ребёнка… отсеиваю варианты, отсеивается слишком много, задерживаюсь на одной из развилок, где все остаются живы, правда, малышу пробивают позвоночник, прикованный к инвалидному креслу, всё такое… Утешаю себя, что это тоже жизнь, ну живут же, катаются на колясках вечером по бульвару, парень, может, каким гениальным художником будет, или программером, или ещё кем…

Нет.

Главное, не спешить. Медленно перебирать варианты, как чётки, один за другим. Забыть, что надо торопиться. Потому что вообще-то так не бывает, чтобы перед смертью кто-то вот так, силой мысли отматывал время назад, выбирал себе второй шанс… Так что всё это может оборваться в любой момент, и останусь я лежать на тротуаре с пробитой головой, и мерзёхонький голосочек – Ла-а-а-йк!

– …вопросы… мои юные друзья?

Декан грозно смотрит на меня и на мой смартфон, шёл бы ты, декан, не видишь, мы с Кабанюкой в бешеных монстриков играем…

– Э-э-э… профессор… а вот… говорят…

Кто-то шепчет за моей спиной: говорят, что кур доят…

– Говорят, человек перед смертью может отмотать время назад… или поменять ход времени. Ну, вот так, в экстремальной… ситуации. Вот так, шёл человек через дорогу, на него машина едет, и что-то такое в мозгу проклюнулось, сверхспособности какие-то, он время назад отмотал… и в другом месте улицу перешёл…

– И что же?

– А вы… в такое верите?

Смешки в аудитории. Сам знаю, чушню сморозил, в следующий раз декан ко мне не полезет…

– Что значит, верю, научно доказанные факты… вот пожалуйста, игуана обыкновенная… в минуты опасности уходит в прошлое, выбирает вариант, в котором охотник его не найдёт…

– А… люди?

– Человек во многом утратил свои инстинкты… наши предки были способнее нас, не исключено, что они выбирали варианты истории. У человека подобные способности пробуждаются в минуты опасности, а вы верно подметили, коллега…

– А у меня… могут?

– У вас? Дайте-ка взглянуть… глаза у вас серые… ровные… нет, это только у людей, у которых радужка крапчатая…

Вот тебе и радужка… крапчатая…

Перебираю варианты. Натыкаюсь на какую-то веточку, где все живы, здоровы, кто-то из братков случайно подбивает Кверти в мягкое место, так ей и надо, да и вообще нет у Кверти мягких мест, кости одни. На всякий случай смотрю вперёд, вот это главное, вперёд глянуть, ну так и есть, столица в руинах, паутина какая-то всё облепила, хрень какая-то горит на горизонте, по первому снегу ползёт истощённый человек с обожжённым лицом… не, шалишь, это какая-то дорогая цена за мою шкуру получается.

Время приближается. Уже не с высоты смотрю на время, ниже, ниже, тают ветки, тают варианты, а я как хотел, можно подумать, тут кто-то до конца света ждать будет, пока я себе судьбу выберу. Счас, разбежались. Бегут и падают. Перебираю варианты, ну же, ну же, хочется закричать, громко, отчаянно, ни хрена не подходит, что у вас за ассортимент поганый, я жаловаться буду… Везде, где вроде сначала всё хорошо, под конец руины и обожжённые люди, бли-ин, неужели я каким-то диктатором стану… да ну вас, с моими мозгами только телескоп протирать… хотя нет, чтобы диктатором быть, мозги не надо…

Оступаюсь, падаю в канализацию.

Вот блин, как я этого варианта не заметил, так просто, свалиться в подземелье, где трубы и краны, разбить губу до крови, затаиться, отсидеться, чёрта с два меня кто найдёт.

А что дальше нужно делать, вы мне хоть скажите, выбрал я вариант, вот этот, этот, а дальше что, пальцем ткнуть, или на кассу отнести, чтобы мне его завернули, карточку постоянного клиента дали, или что…

А ничего. Там уже всё поняли. Не знаю, где. Если вообще есть какое-то там. Или я сам приманил к себе вариант, вот он, сросся со мной, вцепился в меня, привет, я твоя судьба.

Привет и ты, коли не шутишь. Задним числом смотрю вперёд, малыш вылезает из коляски, тянется к канализации, маа-а, я туда тозе хоцу-у-у, ма тащит его домой, руки мыть, порося ты эдакая… все живы-здоровы, как-то подозрительно все живы-здоровы, даже курс доллара не упал…

Смотрю вперёд.

Вот, чёрт…

А смотреть не на что, впереди черно, не темно – черно, и красный огонёк мерцает.

Откуда я знаю, что так показывают самые гибельные варианты… откуда… от верблюда… память предков. Чёрную пелену и красный огонёк видел Цезарь в ночь заговора, чёрную пелену видел торговец в Помпее, когда загудел Везувий, красный огонёк приснился клерку из Нагасаки в ночь на…

Пытаюсь вырваться обратно, в пространство вариантов.

Понимаю, что не знаю, как это делается.

Преследователи ушли. Мне так кажется. Осторожно выбираюсь из ямы под шумок, слизываю кровь с губы, солёную, со вкусом ржавой железки… нет, железку ржавую не пробовал, но кажется, по вкусу именно то…

Между строк…

5.2 рассмотрим вариант, где время и события пересекаются только частично. В таком мире существует как чистое время без событий (его можно измерить таймометром), так и события без времени, неподвижные события. Кроме того в таком мире можно найти участки, где нет ни времени, ни событий – в таких районах таймометр покажет нуль.

15

На данный момент нет достоверной информации о мирах в связи с проблемами сингулярности.

XV

Пересечение.

Пересечение тебя и меня.

В нашем мире есть участки, где есть я – и нет тебя. Всё, что было до того вечера, когда ты рассыпала сумку на площади. Как родился, как учился, Скворцов, дневник на стол, что забыл, голову ты ещё не забыл… Ну, не поступил, на следующий год поступишь, списки на отчисление, к службе не годен, куда вы с межпозвоночной-то грыжей, нам таких в армии не надо, требуется мастер в автосервис, ну, молодой человек, что вы умеете? – всё, – Всё, значит, ничего… Ладно, научим…

Это было время без событий. Первое событие было, когда ты рассыпала сумку…

В нашем мире есть участки без меня. Что-то было у тебя до меня, какие-то события, застывшие в рамочках фотографий, ты на море, ты на суше, ты на выпускном, ты на каком-то корпоративе, не похожая сама на себя, ты…

В нашем мире есть пересечение времени и событий. Ты роняешь сумку. Ты смеёшься. А давайте донести помогу, куда ж вы такую тяжесть таскаете. И что мне прикажете, по три раза в магазин ходить? Что же вам не помогает никто… кто помогает, попугая, что ли, выдрессировать сумки таскать? А водички у вас глотнуть не найдётся, жара такая… Что же вы в костюм упаковались-то… А что прикажете, раздеться донага, меня неправильно поймут…

И есть в нашем мире участки, где нет ни тебя, ни меня, ни событий, ни времени, ничего. Когда ты хлопнула дверью.

Что потом было, это не события, это…

Глава 14. Максфакторинтернешнал-зебест

Кверти была дочерью тёмной колдуньи Эвтаназии и пришельца с далёкой звезды Описторхоза. Незадолго до её рождения родителям было предсказано, что у них родится дочь, которая покорит весь мир. Когда Кверти родилась, и открыла свои огромные, в пол-лица, васильковые глаза, все вокруг ахнули, а главная фрейлина воскликнула: да она же настоящая красавица!

Кверти росла умной не по годам, в десять лет она получила диплом государственного университета магии, а в пятнадцать лет стала капитаном космического корабля. Учёба в школе давалась Кверти удивительно легко, она на лету схватывала задачи, над которыми другие бились часами.

Королева-мать купила Кверти настоящего пегаса, Кверти ездила на нём удивительно легко, все говорили, что она прирождённая наездница.

Кверти была ослепительно хороша собой, среди сверстниц выделялась не по годам высоким ростом, за спиной у неё развивались сапфирово-серебристые волосы, которые в моменты опасности становились огненно-красными. Грудь пятого размера венчали огромные аметистовые глаза. Обычно Кверти ходила в коротком серебристом топике с буквой Б и в платиновых джинсах.

От отца Кверти унаследовала умение дышать в безвоздушном пространстве и умение двигаться со сверхскоростью света. От матери наша героиня получила недюжинные способности к магии и умение предвидеть будующее.

Настал пятнадцатый день рождения Кверти, на который она получила в подарок розовый меховой пенал со стразами, он играл чудесные милодии…

ОСТАВИТЬ СВОЙ КОММЕНТАРИЙ

…дочерью тёмной колдуньи Эвтанзии и пришельца с далёкой звезды Описторхоза…

Автор, вы хоть в курсе, что такое эвтаназия? Хотя, если применительно к злой колдунье, то да, подойдёт. А про описторхоз вообще молчу…

…родилась, и открыла свои огромные, в пол-лица, васильковые глаза…

Дорогой автор, вы вообще новорождённых видели?

…за спиной у неё развивались сапфирово-серебристые волосы…

Как развивались, от простого к сложному, или наоборот?

Грудь пятого размера венчали огромные аметистовые глаза.

…Чернобыль наступает…

…в коротком серебристом топике с буквой Б…

Автор, вы что имели в виду?

…платиновых джинсах…

МАЯ РЫДАЕД ПАЦЦТАЛОМ…

Королева-мать…

Так королева или колдунья?

…умение предвидеть будующее

А вот умением грамотно писать по-русски как-то обделили.

…играл чудесные милодии…

Автор, мелодии – это не от слова милый…

Аффтар убей сибя ап стену с йадам…

– Фе-е-е-йк!

Кверти закрывает старинную книгу. Не понравилось. Кверти читать начала, потому что про неё, про Кверти написано, имя гэ-гэ как у неё самой. А там…

Ужас какой.

Вот ведь бывает. Думаешь, книжка хорошая, дождливый вечер занять… у камина. Кверти специально дождь заказала, чтобы погрустить. И тут нате вам, вместо хорошей книжки гадость такая попалась…

– Многабукаф, – говорит Кверти, – ниасилил.

Кверти снова смотрит книгу, нет, ничего, вон, картинки, пенал розовый, пушистый, фап-фап-фап, и пегас розовый, ми-ми-ми, няшка…

Кверти думает.

Заказывает себе розовый пенал. Со стразиками. И чтобы музыку играл.

Потом думает, как это раньше люди жили без Сети, что они вообще делали. Пытается представить. Не может. Девчонки бы сказали: не бери в голову.

Что за мысли такие…

У девчонок таких мыслей нет.

Из портала выпадает пенал, как Кверти хотела – Кверти кидает его в кучу косметичек, сумочек, пеналов, пенальчиков, пеналищ. Думает, чего ради она его заказала. Не помнит.

К ночи дождь рассеивается, бли-ин, дождь и то нормально сделать не могут. Далеко-далеко в тумане за городом видно что-то, какое-то возвышение там, там, там. Кверти щёлкает на камеру. Знает, что не отпечатается, скорее по привычке.

Как всегда думает: что там.

Девчонки сказали бы: не бери в голову.

И ещё покрутили бы пальцем у виска.

Кверти вызывает портал. Портал вызывается не сразу, грузится, ждёт, быстрее, быстрее, быстрее…

ИЗВИНИТЕ, НАШИ СЕРВЕРЫ ПЕРЕГРУЖЕНЫ. МЫ СКОРО ВСЁ ПОЧИ…

– Фе-е-е-йк!

Кверти с силой бьёт по экрану, экран тугой, упругий, мягкий, специально рассчитан на такие случаи. И ещё и не на такие. Кверти переключает на другой портал. Ждёт.

ЗАГРУЖАЕТСЯ, ПОДОЖДИТЕ…

Скорее же… да что у них там…

Портал нехотя открывается.

СЧАСТЛИВОГО ПУТИ

Да уж…

Кверти прыгает в портал, интересно, а как это работает, что Кверти заходит в портал тут, а выходит в Сити. Кверти маленькая была, всё открыть пыталась коробку портала, а как это делается…

Девчонки бы сказали: не бери в голову.

И ещё бы сказали: ты чего, чокнутая?

Кверти вбегает в зал, бли-ин, на каблуках не удержалась, кувырком полетела, каблук сломала. Скорей-скорей заказывает новый каблук, топик со звёздочкой И-сердечко-ЭН-Ю, это письмена какие-то древние, интересно, что значат.

Девчонки бы сказали…

Шеф недовольно смотрит на Кверти:

– Фе-е-е-йк!

Кверти кивает, фейк, фейк, виновата, опоздала…

Шефу этого мало, шеф в гневе, у-ух, рвёт и мечет. До того разозлился, что Кверти в сети за фотку двойку поставил. А Кверти так старалась, в туалете в зеркало себя фоткала, потом в фотошопе маялась, унитаз закрашивала…

Ладно, пора уже и за работу приниматься. Сегодня задание сложное, очень сложное. Ничего, Кверти справится, Кверти не привыкать…

Свет софитов.

Мотор, камера, начали.

Кверти выходит в розовую комнату, садится на пуфик перед зеркалом. Роняет на губы крохотную капельку жидкой помады, капелька растекается ровным слоем по губам.

Кверти говорит:

– Лаа-а-а-айк!

Ну и дальше там. Максфакторинтернешнал-зебест, это уже сложно, это Кверти ниасилит, эту запись уже готовую сделали…

Стопицот фейков.

И бан.

Кверти вымоталась. Что за день сегодня, три дубля сделали, три дубля, Кверти как будто в машинке простирнули и отжали, вот так Кверти себя чувствует.

У ВАС СООБЩЕНИЕ

НА ВАШ СЧЁТ ПЕРЕВЕДЕНО…

Кверти не знает, сколько; там, где больше трёх, там Кверти не знает. Училка, дура, в школе весь мозг выела, ну Кверти, ну два плюс три, ну сколько будет? Не выучила? Забыла? Ну вот, ногти накрасить не забыла, а выучить забыла…

Смешная такая, ногти, это самое главное….

Кверти заныривает в портал, на сайт Капитоль-Маркта, теперь шопинг, мать его, шопинг, шопинг, и забыть, забыть ко всем чертям и начальника этого с его двойкой, вон, Кверти уже пятёрок понаставили, и помаду эту, тьфу на неё, Кверти, правда, бесплатный образец достался, нет худа без добра…

Интересно, как это получается, что капельку капаешь…

Начальник бы сказал…

Нет, не – не-бери-в-голову.

Сказал бы – коммерческая тайна.

Кверти идёт к Капитоль-Маркту, через порталы, прикольно так, не идёшь, паришь над землёй. И витрины светятся, мерцают, во-он, Кверти теперь себе розовую сколопендру купит, про неё все рекламу по сети крутят, и Рейнбо-Турбо, и много ещё чего, и джинсики такие, все сплошь в стразах, в темноте светятся, как звёздное небо, и сумочку такую, на ней ещё звёзды переливаются…

Кверти прыгает из портала в портал, роняет телефон.

Вдре…

Нет, не вдребезги, хуже, соскальзывает с плато в…

Нет, не в прошлое, хуже.

И не в будущее. И того хуже. С плато. С края. С самого времени падает куда-то вниз, застревает в каком-то безвременье, вон он светится…

– Ба-а-а-н!

Кверти чуть не плачет, на телефоне все деньги, и фотки там ещё с нового года, Кверти там себе на бошку гирлянду нацепила, прикольно так. И вообще… там пароли все, и всё, всё…

Тут бы вызвать спасателей, только чтобы вызвать спасателей, телефон нужен, а телефон упал.

Кверти идёт к краю времени.

Боязно.

Ничего, не фиг бояться, вот Бэсси Кэт вчера в сериале с крыши на крышу прыгала, не испугалась, а потом по облакам бегала, не испугалась. И Кверти не испугается. Раньше как-то никогда туда не смотрела, а чего смотреть, магазинов там нет, шмоток нет, гаджетов нет. Разве нет-нет мелькнёт что-то на горизонте, да чёрт его пойми, что. И когда фоткаешь, на фотке не остаётся ни фига.

Кверти спускается по времени. Тут холодно, не как зимой, а как-то по-другому холодно. И страшно. Кверти хватает телефон, прижимает к себе, сейчас и правда себя какой-нибудь супергероиней чувствует, вот как Бэсси Кэт, на неё скелет напал, съесть хотел, а она…

Что-то мерцает там, там, далеко внизу. Огни какие-то, как стразы. Может, там магазин какой, распродажа, обычно на распродажу такую иллюминацию устраивают…

Девчонки бы сказали – не бери в голову.

Кверти спускается вниз по времени, осторожно, осторожно, какого чёрта тут порталы не сделали, ни порталы, ни эскалаторы. Как хочешь, так ползи. Ну, вот еле-еле Кверти какую-то дорожку нашла ровную. Дорожка вся на цифры поделена, Кверти что-то такое в школьном музее видела, ленейка называется, Кверти ещё спросила, а ею ленятся, да? А училка только руками развела…

А тут тоже все на цифры поделено. Все цифры большие, непонятные, только везде в начале тройка стоит, вот эту цифру Кверти знает – три.

И дядьки ходят, цифры считают, что-то там про себя бормочут, здесь вот вилка, парни, отметьте, да какая на хрен, вилка, Кирюха, тебе уже везде вилки мерещатся, жрать поди, хочешь, да ничего не мерещатся, во-он, тут если человечка вот этого убрать, годков через десять акции втридорога подскочат, тут-то мы и…

И штуками какими-то эту ленейку меряют, где вилка, там ленейка под штуками синим огнём светится.

Кверти фоткает. Это же лайк, когда синий огонь, это в сеть надо…

Дядьки поднимают глаза.

– М-мать моя женщина… милая барышня, чему обязаны…

Кверти к дядькам бежит, а то давайте сфоткаемся, а чего у вас там ещё эта штука умеет, а покажите… А вон тот парень ничего, надо на примету взять, а то давненько у Кверти не было…

И тут большой дядька появляется.

Нет, не то, чтобы больше других, просто чувствует Кверти – большой.

– Это у вас ещё что за фифа? Ну, ты попала, голуба, ой, попала… вы-то, парни, чего уставились, ждёте, пока она вас заснимет и в этот свой По Сто Грамм выложит?

– А чего прикажете? Сотик отобрать? Да у них этот сотик только с руками вырвешь…

– Да не сотик, а…

– Вы чё? Жалко…

– Жалко у пчёлки, пчёлка на ёлке, ёлка в лесу, дальше по лесу… я вам за что плачу, чтобы время линейками мерили?

Кверти чувствует нехорошее что-то, так было, когда в переулке пятеро парней из темноты вышли, вот тоже чувство было – не к добру… хорошо, Кверти тогда через портал ускакала, а здесь даже портала нет, ускакать некуда… кто-то хватает, скручивает руки за спиной, пустите-пустите-пустите, фе-е-е-ейк…

– Ишь, какие слова знаем… а ну айда рот с мылом мыть… не, это я шучу, давайте её, ребята… чтоб не мучилась…

Кверти падает на колени, понимает, что-то натворила она, пустите, пустите, Кверти вам что хочешь сделает, Кверти умеет… ничего Кверти не умеет. Ну, хотите, унитаз в фотошопе закрасит, есть у вас унитаз, или там помаду разрекламирует, есть у вас помада…

– Я у вас в зверинце работать буду… звери у вас есть? Так, да? – фыркает большой человек, – кто сказал?

– Гамлет, – кивает Кирюха.

– Сам ты Гамлет, кол тебе с минусом. Садись, два. Ну чего, девонька, раз такая шустрая, давай, столкуемся… помогать будешь…

– Вы что, у неё ай-кью отрицательный.

– По фигу… О-ой, сырость-то нам разводить не надо, а… Парни, покажите ей там чего… да не это… во, гляди чего есть, тут кнопочку нажимаешь, а линейка синим светится, а вон вилки на линейке… прикол, да? Лайк?

– Стопицот лайков.

– Ну вот, уже и стопицот. Давай… столкуемся…

Рушится мир.

Кверти смотрит на него.

Вот он.

Да, это он. Тот самый. Никаких ошибок быть не может.

Вот он, заходит в зал, в дымный чад трактирчика, неспешно шагает к стойке, перемигивается с трактирщицей. Какого чёрта – с трактирщицей, когда Кверти здесь…

Он заказывает вино, устраивается за столом.

Ну, смотри на меня, смотри, смотри…

Наконец, оборачивается на Кверти. Смотрит. Подмигивает. Кверти идёт к нему, уворачивается от сидящих по углам, раздаёт щипки и затрещины, фейк, бан, тьфу, Борисов велел ни говорить ни фейк, ни бан. Пробивается к НЕМУ, садится за стол, мы не могли, не могли не встретиться…

– Ну, здравствуй, красавица… сколько за ночь берёшь?

Кверти показывает три пальца. Тоже как Борисов учил.

– Нехило… это ты целый бордель заменишь, если столько берёшь.

Кверти не понимает ни слова. Кивает.

– Я тут в городе на одну ночь… найдёшь, где переночевать?

Кверти снова кивает. Не понимает ни слова. И не надо. Кивает на дверь, айда, айда, покажу тебе, где можно провести весёлую ночку…

Кверти ведёт ЕГО по загаженным улицам, что за город, не город, городишечко, смрадный, мерзкий, душный, а что, туалетов нет, что ли, в городе… Борисов так и говорил, тут в городах туалетов нет, Кверти не поверила, так не бывает… И запах… дезиков, что ли, нет, Борисов сказал – нет, Кверти тоже не поверила… А Борисов велел без дезика идти, вот так, как есть, и шмотки эти дурацкие напялить… как бабушка прямо, на улицу топлесс только через мой труп… Шарится что-то в куче мусора, крысища здоровенная, ой, ми-ми-ми, няшка…

– …атом, скажу тебе – великая вещь. Кто мог подумать, что в такой крохотной частичке содержится такая безграничная энергия. Бессонными ночами я открыл, что если взять большую массу атомов, то выброс энергии уничтожит весь этот город…

Кверти слушает, кивает, ничего не понимает, ей и не надо. Ведёт к домику на краю времени…

– Далеко живёшь, красавица… неужели не можешь позволить себе что получше?

Входят в дом. Кверти и ЕГО окружают люди Борисова, вот и сам Борисов, смотрит, сверяет по фотке, он, не он… Кверти прыгает от радости, он, он, привела, привела, ла-а-а-йк…

– Лайк, – кивает Борисов, – стопицот лайков.

Чтобы не быть голословным, ставит лайки на страничке Кверти. За все фотки подряд.

– Чему обязан… – спрашивает гость, не договаривает. Ловко парни работают, ножом по горлу – и все.

Кверти не понимает, а как же, а почему же, а что же…

– Лайк, лайк, – кивает Борисов, высылает Кверти классную фотку с Манхэттеном.

Между строк…

5.3. Рассмотрим также варианты миров, в которых события и время не пересекаются.

В настоящее время учёные насчитывают три варианта развития событий в таких мирах.

Первый вариант – время и события неподвижны, они никогда не пересекутся друг с другом.

Второй вариант – время и события движутся, однако их траектории не пересекаются: в таком мире точно также, как в первом пункте, ничего не происходит.

Третий вариант – время и события движутся, пересекаются ненадолго и снова расходятся, на этот раз уже навсегда.

Четвёртый вариант, уникальный в своём роде – время и события периодически встречаются и расходятся. Такой мир обнаружен Э. С. Тунцовым в 3000 году.

16

На данный момент нет достоверной информации о мирах в связи с проблемами сингулярности.

XVI

Мы движемся навстречу друг другу – каждый в своей вселенной, я выхожу из дома, сворачиваю на площадь, у меня сигареты кончились, чай кончился, всё кончилось. Ты выходишь из гипермаркета, несёшь полную сумку, ещё думаешь про себя, что-то ручки непрочно держатся.

Мы идём навстречу друг другу.

Мы идём навстречу…

Ты проходишь мимо. Ручка обрывается, не то помидоры, не то яблоки – уже не помню – рассыпаются по асфальту.

Кто-то другой – здоровенный толстяра с во-от такенными щёками – неуклюже собирает твои покупки, смеётся, ага, пожадничали, да что ж вы такие сумки носите, а то давайте до дома донесу…

Наши миры не встретились.

…идём навстречу друг другу, ты несёшь полную сумку, я вспоминаю, что ещё нужно, кроме чая и сигарет, ручка сумки обрывается, я кидаюсь ловить какие-то консервы, коробки, коробушечки. А то давайте помогу, да что ж вы такую тяжесть таскаете, а что мне прикажете, раз пять в магазин сходить, что же вам не помогает никто, а кто, прикажете попугая выдрессировать, чтобы сумки таскал?

…ты меня не любишь, я тебя ненавижу, хлопаешь дверью, хочется швырнуть тебе вслед газету…

Наши миры расходятся, я ещё не знаю, что навсегда…

А всё могло быть иначе. Сегодня ты не в духе, захандрила что-то, после завтрака чмокнула мужа в щёчку, ушла к подругам, я уже звоню Михеичу, ну что, лодка готова, с меня мотыль, мангал, через час буду…

Наши миры расходятся, чтобы встретиться вечером, ты где был, я уже всех обзвонила, на Кумкулькуме я был, где мне ещё быть-то, кинь карасиков в морозилку… Обнимаю тебя, маленькую, хрупенькую, наши миры встречаются…

Этот уникальный мир ещё никем не открыт…

Глава 15. Салат Цезарь

Возьмите столько-то тирании, добавьте самодержавия, разбавьте революцией, перемешайте всё в котле истории…

Борисов бежит по улице, разбрызгивает лужи, расталкивает прохожих, смотреть надо, мужчина, куда прёте, я те щас руку сломаю… забивается в пазик, ехать, как всегда, стоя, да ладно бы стоя, а то вприсядку…

– Передайте за проезд…

– Подайте сами, у меня рука болит, – тявкает дамочка на переднем сиденье. Что-то вскипает в груди Борисова, а может, ему эту дамочку…

…нет, не стоит.

Ждёт сдачи, не дожидается, а ведь двадцатку давал, где два рубля сдачи, а нема… Борисов думает, может, с водилой чего сделать… нет, не чтобы он мёртвый был, это слишком просто, а что-нибудь такое с ним сделать, чтобы всю жизнь в параличе валялся…

А ладно, не стоит…

Борисов вываливается из газельки, спешит к универу, опоздал, опоздал, безнадёжно опоздал, счас головорезы уже разбежались, а что они, ждать, что ли, Борисова этого будут… Вот они идут все навстречу, толпой, девки, атас, Боров идёт, на пару, живо…

Боров…

Борисов думает, а не устроить ли чего с этими девками… ну, чтобы инвалидами какими стали без рук, без ног, или там…

…не стоит.

– А-а, не успели, перехватил вас препод… – Борисов пытается острить, – и поделом… Ну давайте… мои юные друзья… итак, Наполеон отступил из разорённой Москвы… и тут-то, мои юные друзья, он совершил ещё одну непоправимую ошибку… какую? Кто скажет? Крикну, а в ответ тишина… Он начал отступление по Смоленской дороге, по той же самой, по которой пришёл в Москву. Все деревни вдоль дороги сожжены, мои юные друзья, негде пополнить запасы…

Юные друзья плевать хотели на Наполеона, и на Борисова заодно. И на всех. Парни на задней парте режутся в какую-то хрень на смартфонах, девчонки переписываются в сетях, хихичут, это что за куча тряпья лежит, а-а, это дрыхнет кто-то… Борисов вспоминает себя в его годы, тоже верно, в общаге чёрта с два кто выспаться даст, вот и спят люди где ни попадя…

Чего завозились…

А… ну да… Борисов смотрит на часы.

– Урок окончен, всем спасибо…

Кто-то буркает – всегда пожалуйста, студенты вываливаются из аудитории, Борисов переводит дух. Здесь можно остаться наедине со скифами и гуннами, с развилками истории, вот если бы Аттила повернул…

– Борис Борисович, ко мне зайдите, будьте добры.

Декан… Борисов спохватывается, а что, разве есть на свете ещё какой-то декан, откуда он здесь в стане гуннов, они же его счас съедят, зажарят на костре, и…

Борисов заходит в шатёр Аттилы, хоть бы руки развязали пленному. Вождь гуннов обгладывает молодого барашка, алая кровь течёт с губ.

– Ну что… Борис Борисович… вы очень хороший историк…

Борисов настораживается, если его называют хорошим историком, значит, будет что-то плохое. Например, голову отрубят, или на костёр кинут, им это раз плюнуть…

– Мы очень довольны, как вы работаете…

…не пытай уже, инквизитор, скажи…

– …но кафедра больше не нуждается в ваших услугах.

Атомная бомба рвёт Хиросиму.

Везувий жжёт Помпею.

Атлантида уходит на дно.

– С вашими способностями вы легко найдёте себе новое мес…

Вождь гуннов готовит топор, чтобы размозжить голову пленнику. Инквизитор подходит к еретику со словами утешения – за минуту до того, как полыхнёт костёр.

Борисов не знает, что говорить.

– И ты, Брут…

– И я, Брут, – декан вымученно улыбается…

– Что я им не так сделал?

Вопрос повисает в пустоте. Клеопатра не ответит. Конечно же, не ответит. Клеопатре некогда думать о таких мелочах, как какой-то там Борисов, эка невидаль, Борисов, Клеопатра видела, как гибнут империи, а тут какой-то препод, в одном и том же пиджаке со студенческой скамьи ходит…

– Да не бери в голову.

– А?

– Да не бери в голову… забей. Ты у нас вообще голова… это этот сынка своего поставить хочет…

– Кто?

– Декан.

– Аттила…

Клеопатра оторопело смотрит на Борисова. Да никакая она не Клеопатра, как её там, Людка или Любка, чего она на кафедре делает, ничего она не делает, чай пьёт… работа у неё такая, чай пить…

– Сынка?

– Ну… сынуля у него хрень какую-то там кончил, так папочка теперь голову ломает, куда сынка своего приткнуть…

– Вот как…

– Ну а ты чего думал, он…

Борисов думает. Мысленно разворачивает перед собой историю, от первых пирамид до последних ламповых приёмников, от неумело нарисованных мамонтов до чёрных квадратов, от отравленных кинжалов до информационных бомб.

Чуть шевелятся пальцы Борисова, перебирают, переплетают историю, он распутывает невидимые нити, пробует на зуб…

– …а ну-ка, что делал слон, когда пришёл на поле он?

Студенты молчат. Даже не слышат. Вот блин, по молодости Борисова из класса выгнали за то, что Хрюкину загадку загадал, а сейчас уже никто и ответа не знает…

– Травку жевал, – говорит Борисов.

Студенты кивают. Кто-то оживляется при слове травка. Совсем хорошо, скоро начнут воодушевлённо перешёптываться, как Наполеон травку курил… и умер на Святой Елене…

Чего все завозились… ну да, пора и завозиться, перемена уже…

– Борис Борисович, зайдите ко мне, пожалуйста.

Декан. Сегодня он не похож на Аттилу, он даже сам на себя не похож. И деканат сегодня не деканат, а гробница Тутанхамона, вот зайдёшь, вот вцепится в тебя мумия…

Вместо мумии в гробнице сидит девчонка, сидит на столе у декана, жрёт конфеты.

– А вы к кому? – спрашивает девчонка.

– К декану…

– А папы нет, щас придёт… а у меня вон чего есть… тут кнопку нажмёшь, она вот так летает…

– Да ты что? – Борисов выжимает из себя удивление.

Девчонка убегает, девчонки, они такие, на месте не стоят, всё бегают…

– Младшенькая его, – говорит Клеопатра, которая сидит в углу.

– А у него ещё дети есть? – спрашивает Борисов.

– Сын у него был… маленький ещё умер, из окна выпал… они с женой потом дочурку выдумали…

Борисов кивает. Значит, всё получилось, как хотел Борисов. Заходит Тутанхамон, ну что, Борис Борисович, решено с квартирой вашей, кошку на новоселье не надо?

Борисов испуганно оглядывается – на самой вершине мегаполиса не был никогда, всё-то здесь какое-то непривычное, вроде и дома те же, и улицы, а… не то.

Вершина.

Венец цивилизации.

Отсюда, с вершины, видно всё. Прошлое. Будущее. Если ночью в ясную погоду присмотреться, можно увидеть далеко-далеко-далеко там-там-там другие вершины, другие времена.

– Ну, как оно вам? – спрашивает Цезарь.

Он действительно Цезарь. Зовут его так. Цезарь. Цезарь Николаевич, завкафедрой, и всё такое.

– Отпад, – говорит Борисов, – хотел бы я так… каждое утро просыпаться… видеть прошлое и будущее. Сразу.

– Вы другие миры не забудьте, вот где красота… да погодите, я вам покажу… – Цезарь хлопочет у хроноскопа, хотя нет, это не хроноскоп, это другое что, – вот, глядите…

– Это… Это что?

– Не узнаёте? Эх вы… это же время, время! Где-то там… параллельное время!

– Быть того не может… закручено само на себя… кольцом…

– Именно так! Только это, чш, между нами, всё-таки официальной наукой не признано… – шепчет Цезарь.

Цезарь хлопочет у стола, разливает винишко, ну давайте, за нас с вами и за чёрт с ними, пьют, крепко винишко в голову ударяет, тут, главное, не забыть спросить…

– Давно работаете?

– Да… как со школьной скамьи в историки пойти хотел… мы же с пацанвой туда бегали, за ограждения… Да кто не бегал… меня полиция за шиворот, к отцу, я думал, он мне сейчас всыплет… а он так спокойно: а-а, сынка, историком будешь… Ну я так, чтобы батю не расстраивать в историю ударился… а там и втянулся как-то…

– Это вы когда за ограждения бегали?

– Да… лет тридцать назад дело было…

Борисов кивает. Пьёт. За нас с вами, за чёрт с ними, за всё такое.

– Это… а детских фото у вас не осталось? Посмотреть охота на того сорванца, который…

Борисов ждёт.

Если здесь, на склоне, вжаться в землю, то тебя как бы и нет, не увидят тебя, не подстрелят… может быть. А может быть…

Борисов ждёт.

Где-то там, там, в будущем, грохает взрыв. Один. Большой. Тяжёлый. После этого взрыва склон идёт почти вертикально вниз, цивилизация отброшена далеко-далеко, к первобытным стоянкам и обрывкам легенд, а вот раньше люди по небу летали, а-а-а, ври больше, ты ещё скажи, раньше люди на Луне жили… да жили же… Уймись, дед, отстал ты от жизни…

Борисов ждёт.

Появляется ватага ребятишек, подбирают гильзы, обломки чего-то неизведанного. А я чё нашёл, а я чё нашёл, а у меня чё есть, а у меня чё есть, а давай махнёмся не глядя…

Борисов целится.

Вроде этот…

Не перепутать бы…

Жмёт крючок.

Пацанёнок падает с простреленной головой, остальные разбегаются врассыпную, не боись, ребята, не трону…

Борисов заходит в универ – жутковато здесь как-то, ну да ничего, Борисов привыкнет, человек такая скотина, ко всему привыкает. Поднимается на кафедру, отсюда видно из окон и прошлое, и будущее, и там, в небе, то ли огрызок Луны, то ли время, замкнутое в кольцо…

– Ну что, друзья мои, сегодня поговорим про гуннов… кто что знает?

– Аттила, – шепчет кто-то.

– Верно, Аттила… между прочим, по преданию меч Аттилы делает своего хозяина непобедимым в бою. Но этот меч жаждет крови ещё и ещё, и в конце концов перерубает своего владельца…

Вздох ужаса. Ага, сработало.

Студенты на последней парте пускают самолётики, ох, доиграются они у меня сегодня, учинили аэродром…

– Аттила убил своего брата Бледу, и…

Самолётик, пущенный нетвёрдой рукой, летит в голову Борисову, студенты зажимают руками смешки…

– Что упало, то пропало, – кивает Борисов, – да?

Студенты облегчённо хохочут.

– Аттила потребовал от Византии шесть тысяч литр… золота, а не водки, кто там про водку бормочет…

Чего все завозились… а, ну да… урок окончен, всем спасибо.

Кто-то шепчет: всегда пожалуйста. А это ещё что… на кафедру идёт парень, который пустил самолётик, ну-у, мил человек, это вообще верх наглости, вы как хотите, я вам самолётик не отдам…

– Это… – бормочет скороговоркой, – Борис Борисович, простите, пожалуйста.

– Смотреть надо… и вообще шли бы в коридор играться.

– Простите, пожалуйста, я не хотел, это Лёха всё со своими самолётиками…

Борисов хочет добавить известную присказку про прыжки с девятого этажа, не добавляет.

– Простите… не… не убивайте, пожалуйста.

Борисов фыркает.

– Чего ради мне тебя убивать?

– Ну, вы всех…

– Что всех?

– Убиваете…

– Ага, щас, как стемнеет, на улицу выхожу с гранатомётом, и пошё-о-о-ол…

– Нет, ну вы так… историю подкрутите, и…

Борисов сжимает зубы. Вот, блин… вот теперь я тебя, парень, точно… того…

Витёк не верит глазам.

Померещилось.

Нет, не померещилось, так оно и есть, вот он, Борисов, идёт к склону, за которым прошлое, ещё и воротник поднял, думает, так его никто не узнаёт…

И вот как ему объяснять прикажете, не виноват Витёк, не виноват, это Лёха всё, Лёха, с аэродромом своим, трансатлантический самолёт терпит крушение…

Витёк бежит за Борисовым, ну точно в прошлое пошёл…

– Борис Борисович… прошу вас…

– Ну что ещё?

– Не… не убивайте…

– Слушай, делать мне больше нечего, тебя убивать?

– Нет, ну вы же в прошлое пошли…

– И чего? Ты теперь везде следить будешь, куда я пошёл, да? В туалет тоже вместе ходить будем?

– Но вы… не за мной?

– Да вот знаешь, много чести за тобой в прошлое ходить…

Витёк переводит дух. Борисов уходит в прошлое, куда, зачем, зачем…

– Это… как тебя там… Сашок!

Витёк даже не говорит, что он не Сашок, да хоть Варфоломей… хотя нет, Варфоломей не надо, а то устроит Варфоломеевскую ночь…

Оборачивается…

– Это… ты туда в прошлое не ходи… загинешь на хрен.

– Знаю.

– Да не знаю, а серьёзно… не ходи…

– Я, Роберт Дуглас Роттервельд в здравом рассудке и памяти, завещаю…

…на закате своих дней Роттервельд передал своё имущество своим сыновьям…

(запись удалена)

– …а кто такой Борисов?

– Человечек один.

– Нет, я понимаю, что не собака… но… чего ради я должен переписать на него?

– Ну того ради… сыновей своих любите? Дочерей любите?

Роттервельд сжимает кулаки:

– Только попробуйте… – рвёт бумагу, – нет, нет, нет…