/ Language: Русский / Genre:sf_history

Пиар по-старорусски

Михаил Фёдоров

Владелец крупного питерского пиар-агентства Василий Зубов решил поохотиться на волков. Откуда пиарщику было знать, что приглянувшийся ему серый хищник и не зверь вовсе, а коварный волхв Простомир? И не его ли чарами Василий перенесся в альтернативную Древнюю Русь аккурат к началу предвыборной кампании в Новограде? Неизвестно, чем бы закончилось для Зубова это приключение, если бы не взял его под покровительство боярин Михайло Докука – один из претендентов на должность новоградского Посадника. Пришлось питерскому пиарщику, получившему прозвище Вася Зуб, засучить рукава и приниматься за привычную работу. Уж больно плата высока…

Михаил Федоров

Пиар по-старорусски

Ай-яй-яй! Как же это случилось – Василий Николаевич Зубов заблудился! Выехал с друзьями на волчью охоту километров за двести от Питера, во время которой и заблудился – как ребенок!

Волков в тот год в округе развелось – немерено. Охота на них запрещена, вот и расплодились. Сначала они съели всех местных зайцев, потом лис и даже выгнали из чащи почтенное медвежье семейство. Медведи, понятно, присутствовать на волчьем пиру в качестве закуски не пожелали, но и соседство серых разбойников показалось им слишком обременительным. Озираясь на волчью стаю, медведи отступили. Напасть волки не решились. Только один молодой, глупый, а потому очень смелый волчонок кинулся на младшего Топтыгина и вцепился ему в лохматый бок. За что тут же и поплатился: младший Мишка, не говоря худого слова, так цапнул его когтистой лапой, что тот откатился в кусты с разодранным брюхом, приобретя, таким образом, немного жизненного опыта. А он, увы-увы, очень часто бывает слишком болезненным. Больше желающих атаковать не нашлось. Медведи ушли, и волки остались полными хозяевами в местных лесах. А так как всю живность в округе они уже съели, только и оставалось, что нападать на деревенских овец да собак.

Деревенским мужикам тоже, естественно, не понравилось, что серые режут скотину, и они стали требовать от властей разрешить отстрел обнаглевших бандитов. Власти разрешили, и даже объявили, что в большой охоте могут принять участие все желающие – добывать разрешалось по одному зверю на ружье. Ружей понаехало – едва ли не больше, чем волков! Даже издалека, из Питера, прикатили. Ну, деревенские обрадовались, всех разместили без обиды, а ночью егеря обнесли лес флажками и утром началось…

Василий Николаевич Зубов был создателем, хозяином и генератором идей рекламного агентства «Дебри пиара». Начав еще в далекие 90-е, он сначала писал рекламные материалы для производителей печенья и творожных сырков, но быстро пошел в гору, так как обладал огромной работоспособностью и креативным мышлением. От рекламных статей, прославляющих достоинство лапши быстрого приготовления или молочных продуктов местного производства, он быстро перешел к предвыборному пиару, который оказался куда более доходным занятием. Именно он придумал ставший впоследствии популярным прием, когда рекламные предвыборные листовки печатаются от имени оппонента своего заказчика огромным тиражом, после чего разбрасываются по городу и валяются в подъездах, магазинах, на рынках и улицах, превращаясь под дождем в бумажную кашу и вызывая у дворников приступы вдохновения на почве матерного словотворчества. И у остальной «электоральной массы» – тоже. Ну и текст такой листовки (с крупным портретом, разумеется) был соответствующим ситуации – «выбери меня, я знаю, как накормить страну!». Или что-то в этом роде. Или другой пример его изобретательности – на региональных выборах в богатом сибирском мегаполисе Василий Николаевич нанял за смешную в общем-то плату местного скандального лидера движения «Голубая Сибирь». И тот в интервью телевидению заявил, что действующий губернатор (противник Васиного заказчика) – прекрасный человек, по-европейски образован, мил и по-европейски же толерантен, в том числе и по отношению к секс-меньшинствам. Кондовые сибиряки сначала не поняли, что означает нездешнее слово «толерантен». После осознания же, что толерантность значит всего-навсего – терпимость, разразились потоками нецензурного негодования, а за резиденцией губернатора прочно закрепилось наименование «дом терпимости», или просто «голубой дом». После этого рейтинг губернатора упал, как выразился один из местных журналистов, «ниже плинтуса», а Васин заказчик выиграл выборы. Много чего придумал Василий Николаевич Зубов, завоевав славу и расположение богатых клиентов. Большинство его выдумок даже вошло в сборник «Шедевры черного пиара», который выпустило одно никому не ведомое издательство. К созданию коего, кстати говоря, приложил руку и кошелек именно Василий Николаевич, дабы от якобы чужого имени рекламировать свои успехи. Вот такой он был хитрец. Как сказал один доктор медицины после прохождения Василием Николаевичем одного модного психологического теста (пряча в карман приятно шелестящий гонорар):

– Коэффициент адаптации у вас, батенька, зашкаливает за девяносто процентов. Это очень много. Вы легко воспринимаете все новое, усваиваете его и пытаетесь извлечь из этого пользу. Проще говоря, вы с одинаковой легкостью cможете носить как смокинг дипломата, так и арестантскую робу. Не в смысле – сия чаша вас не минует, а в смысле, что и в том и в том обществе вы с большой степенью вероятности будете пользоваться авторитетом, а то и достигнете командных высот. Ну, или бездны падения – это уж как посмотреть, вопрос терминологии. Надо лишь работать над собой.

Болтливый доктор медицины долго объяснял Василию Николаевичу премудрости науки психологии, но тот не слушал, уяснив для себя главное – у него большие шансы выпутаться из разных неприятностей, какими бы страшными они ни казались. Включай мозги, напрягай волю – и вперед, нет таких крепостей, каких бы он не смог взять!!!

Охота проходила по плану. Подкопаться под флажки волки не догадались. Егеря расставили стрелков по местам, загонщики вышли на другую сторону леса вовремя. И – вперед. Деваться серым некуда. Вот и Василий Николаевич Зубов тоже стоял на своем месте с заграничной винтовочкой в руках, подарком американского своего знакомого. Хорошая винтовочка, настоящий «винчестер» самого что ни на есть нездешнего производства. Американец, чрезвычайно гордясь продукцией отечественной оружейной промышленности, заявил, что винтовка настолько мощная, что с ней можно охотиться хоть на динозавров, а точность боя такова, что можно на лету отстрелить «боллз» даже комару… Как показала практика, американец натурально заблуждался относительно непогрешимости своих инженеров и рабочих. «Винчестер» – оружие, конечно, хорошее, но Вася скоро убедился, что в жизни не все так просто, а косорукие рабочие и кривоглазые работники ОТК (или как там за океаном они называются?) есть везде…

Загонщики сработали хорошо, выгнали волков прямо на охотников. Василий Николаевич слышал их крики (загонщиков, конечно, а не волков) вот уже совсем рядом. Опаньки! Вон и серый бок мелькнул в кустах. Волк еще не заметил охотника и находился на удобной для стрелка позиции. Охотник привычно вскинул ружье. Волк рядом, промахнуться невозможно. Выстрел! Что такое? Волк только оглянулся, клацнул зубами и ринулся куда-то в сторону. Вот позорище!!! Лишь бы не увидел никто – промахнуться из такого выгодного положения… Надо бы этого серого все же подстрелить, он должен ответить за то, что Василий Николаевич промахнулся!!! Незадачливый стрелок ринулся за зверем, бежать хищнику было трудно – густой подлесок мешал ему показать всю свою прыть.

Василий Николаевич всеми своими девяносто пятью килограммами вломился в молодую поросль осины и шиповника, словно слон в мангровый лес в погоне за слонихой в сезон случки. Как бы то ни было, но серому нельзя дать уйти! Взыграло и уязвленное самолюбие, да и, чего греха таить, представлял уже себе Василий Николаевич, ой представлял, как роскошно будет смотреться мохнатая волчья шкура на стене или, нет, лучше – перед камином! И с какой великолепной небрежностью можно отвечать на восхищенные вопросы (да что там вопросы – просто на восхищенные взгляды) знакомых барышень:

– А, этот волк? Это еще не очень большой экземпляр. Пусть полежит пока. Думаю вот съездить к моему другу на Аляску – поохотиться на тамошних белых волков. Они раза в полтора крупнее наших… Добуду такого – и шкуру поменяю…

Но пока белые волки из американского штата Аляска могли спать спокойно: Василий Николаевич Зубов не мог подстрелить даже самого обычного серого европейского волка, близкого родственника того, кто скушал в свое время Красную Шапочку с бабушкой, семерых козлят и пытался сожрать трех поросят.

Василию Николаевичу сейчас было не до этого, сейчас он пробирался сквозь бурелом, пытаясь догнать мелькавшего где-то совсем недалеко хищника. Уже и крики загонщиков не слышны, уже и соседи-охотники неизвестно где остались, а он все шел через густую поросль. Волк трещал ветками где-то неподалеку, пару раз показавшись Васе на глаза, но, как назло, в неудобном для стрельбы положении. Все, что он успел заметить, – обгорелый бок. Наверное, серый подпалил его на лесном пожаре, где же еще?

Внезапно что-то заухало, засвистело, захохотало, и – ух – земли нет под ногами, и вот он уже, выпустив из рук ружье, пытается выбраться из бочага – маленького лесного болотца, внезапно выступившего из лесной чащи. Минут десять он барахтался, пока не выбрался на берег. Ружье, конечно же, утопил, жаль. И сам изгваздался, словно пьянчужка на городской свалке. И, самое нехорошее, непонятно, куда идти. Лес во все стороны одинаковый, откуда пришел – непонятно, даже сломанных кустов не видно, чтобы определить, как шел… А тут еще смеркаться стало, и есть нечего, и даже спичек нет – в общем, целый букет ништяков.

И тут оказалось, что не напрасно, ой как не напрасно присваивает ученые степени Высшая аттестационная комиссия!!! И к Василию Николаевичу это имело самое непосредственное отношение. Проще говоря, тот пожилой и любящий гонорары доктор каких-то там медицинских наук, который определил, что величина Васиного коэффициента адаптации зашкаливает за девяносто процентов, был прав, ой как прав! Посему терпящий бедствие горе-охотник не стал метаться в сумерках в поиске обратного пути, что, собственно говоря, в данной ситуации было бесполезно. И тем более впадать в панику и биться в рыданиях (что было бесполезно в абсолютной степени), а совершенно в духе героев русских народных сказок рассудил, что утро вечера мудренее. Отжал, насколько это было возможно, мокрую одежду, нарвал елового лапника на подстилку, им же укрылся и заснул, благо ночь была не очень холодной – хоть в этом ему повезло…

Наутро Василий Николаевич, порывшись в памяти, нарыл там полузабытые сведения из читанных в детстве книжек «про индейцев». Сведения сии гласили, что для того, чтобы выбраться из лесных дебрей, нужно найти ручеек и пойти вниз по его течению. Маленький ручеек впадает в большой, большой ручей – в маленькую речку, маленькая речка – в большую реку, а на большой реке всегда есть люди… Применив теоретические знания на практике, Василий Николаевич нашел ручеек и пошел вниз по течению. Вскоре его знания о лесных ручейках расширились, так как он узнал, что они могут впадать не только в большие ручьи или маленькие речки, но и в болота…

Василий Николаевич побрел наугад. Насколько он помнил, за волком он вчера побежал навстречу солнцу. Значит, возвращаться сейчас надо было на запад. Авось да выведут его чутье да удача если и не к человеческому жилью, то, худо-бедно, хотя бы на какую-нибудь дорогу. Ведь должны же быть здесь дороги, черт побери! Чай, не Такла-Макан какая-нибудь и не Занзибар, где, как известно, водятся одни лишь злые крокодилы.

Но дорога все не попадалась и не попадалась. Василий Николаевич старался строго придерживаться западного направления, не смотря – лес, овраг или поляна на пути. В конце концов забрел он в совсем уж непролазную чащу. Вокруг – столетние ели, густой шиповник. Вон – даже куртку изорвал.

В ближайших кустах послышался шорох. Василий Николаевич насторожился. Из кустов вышел волк. Василий Николаевич готов был поклясться – тот самый! Вон – обгорелым боком повернулся! Как будто для того, чтобы Вася его узнал. Потом глянул и даже – честное слово – улыбнулся! Ну, или оскалился так добродушно, что это было похоже на улыбку. А потом… подмигнул! И прыг – обратно в кусты! Как будто пришел, проверил – на месте ли подопечный – и пошел по своим делам. Чудеса! За ним, что ли, пойти? Да нет, волка уже не видно, даже треска веток или шелеста травы не слышно… Как испарился, сердешный! Что ж, мы будем искать другую дорогу. И Василий Николаевич пошел в прежнем направлении.

Впереди замаячило что-то высокое и массивное, по своему виду явно не вписывающееся в лесной пейзаж. Василий Николаевич с трудом пробрался через густой кустарник и вышел на небольшую полянку. И раскрыл от удивления рот. Посреди поляны стоял огромный – метра четыре в высоту и почти метр в обхвате – столб, вкопанный в землю. На столбе чьи-то не шибко умелые ручки грубо выстрогали лицо с окладистой бородой и сурово сдвинутыми бровями. На верхушке – колпак, а по бокам – высечено что-то вроде рук, причем в правой было заметно какое-то оружие: то ли меч, то ли палица. А может, просто дубина. И хотя обработка бревна была грубой, неведомый ваятель несомненно обладал даром скульптора. Идол получился грозным и величественным. И, судя по плотности древесины, это была не сосна, а что-то более тяжелое и прочное. Скорее всего – дуб. Но черт возьми! Дубы нигде в округе не растут! Этого идола откуда-то и неизвестно для чего сюда притащили! Кто они – эти неведомые идолопоклонники? Неужели такие еще остались? Или это мода такая пошла?

Обуреваемый сумбурными мыслями, Василий Николаевич обошел вокруг истукана. У его основания валялись куски ткани, несколько обгрызенных костей неизвестного животного и стоял настоящий берестяной туесок с какой-то жидкостью. В ней плавали три клюквинки. Стало быть, недавно стоит… В растерянности почесав затылок (от такой находки растеряешься!), Василий Николаевич решил сделать окончательный вывод по поводу своего нечаянного путешествия по лесам попозже, когда выберется в город. А пока что надо искать дорогу. И он пошел дальше.

Внезапно он почуял какой-то неземной аромат. Наверное, именно так должна пахнуть пища богов – мелькнуло в голове. Как там ее – амброзия, нектар, прасад? Впрочем, скоро он понял, что так пахнет свежесваренная уха. И впрямь – к запаху ухи добавился запах дыма, а где-то недалеко зазвучали голоса.

С трудом проломившись сквозь густой кустарник, Василий Николаевич вышел к речке (знать, не так уж и врут старые книжки!). На противоположном берегу и чуток ниже по течению сидели четверо мужиков и варили на костре уху. Справедливо рассудив, что сюда ему никто ухи не принесет, Вася скинул одежду и переплыл речку, держа вещи над головой, чтобы не замочить. На том берегу оделся и направился к мужикам – не оставят же они его в беде!

Компания, как сразу разглядел Василий Николаевич, ему попалась престранная: мужики все как на подбор – рослые, крепкие. Как сборная штангистов-тяжеловесов. И одеты как-то очень уж по-деревенски, подчеркнуто по-деревенски: простые холщовые штаны, рубахи навыпуск. Что это под кустом валяется? Ни хрена себе – настоящий лук со стрелами!!! Кино, что ли, снимают?

Мужики заметили Васю, когда он подошел поближе. Один встал (здоровенный, как танк, и, наверное, такой же сильный), уставился на гостя:

– Ну что, побегал? Пора и честь знать. Божью обитель строить надо.

И тут же быстрым и сильным ударом в ухо свалил ошарашенного Василия Николаевича на траву. Пока тот, оглушенный, валялся, словно мешок, подошел второй из мужиков, чуть меньше первого, но тоже очень большой. Вдвоем они сноровисто связали Васе руки (сразу видно, делали это много и часто), пинками подняли и пинками же заставили идти. Привязали его к дереву – наподобие коровы на выпасе – и уселись доедать уху. Пленнику поесть, конечно же, не предложили. Поев, быстренько залили костер, а Васю, ни капли не церемонясь, взяли за руки и ноги и, раскачав, закинули в лодку, которая стояла тут же у берега.

В голове избитого, униженного и оскорбленного Василия Николаевича Зубова, гения пиара, человека, вхожего к сильным мира сего, клубились нехорошие мысли. Он обдумывал, как накажет обнаглевшую деревенщину, когда доберется до Питера. Надо будет позвонить одному своему доброму знакомому, хорошо известному в определенных кругах. На хлеб себе этот знакомый зарабатывал, как он сам любил говорить, с помощью «ликвидации дебиторской задолженности». А бойцы его – виртуозы утюга и паяльника (не в том смысле, чтобы что-то погладить или запаять, а совсем в другом), а также в самых разнообразных видах различных единоборств, готовы были выполнить приказ своего шефа быстро и четко, причем в любое время суток…

Но не прав, ох как не прав был Василий Николаевич! Ничем ему сейчас не смогли бы помочь ни знакомый бандит, ни высокопоставленные чиновники или офицеры спецслужб. Никто. Отныне полагаться ему надо было только на свои девяносто процентов коэффициента адаптации. Только на них, и ни на что больше!!!

Лодка между тем шла вниз по течению. Двое гребли, течение было быстрым, и примерно через час причалили к берегу. Васю выгрузили из лодки тем же неприятным способом, что и загрузили в нее.

Метрах в ста от берега стоял деревянный двухэтажный терем. Именно – терем. Слово «дом» к нему не подходило ну никак. «Декорация, фильм снимают», – снова мелькнула у Васи в голове мысль. Сознание никак не хотело принимать новую реальность и цеплялось за привычное. А в нем, в привычном-то, таких вот теремов не бывало. Разве что в Кижах. Но здесь же не Кижи. Да и мужички ведут себя совсем не как нынешние деревенские обыватели. «Да, – мелькнула вторая мысль, – не бывает сейчас таких теремов, не строят их. Не нужны просто. А что не декорация это – видно сразу. Декорации все, как правило, свеженькие, красивые, бревна желтеют свежеободранными боками. А ведь два-три года – и от желтизны не останется и следа. Темнеет древесина под открытым небом, ой как быстро темнеет. Вот и этот терем – сразу видно, что не вчера построен. И не позавчера. И не позапозавчера. Давно построен. Лет тридцать назад – самое малое. А кому бы в то время надо было строить здесь терем и все эти годы за ним смотреть? Вот и думай, Вася, думай. Привыкай, что в действительности все совсем не так, как на самом деле. Такой вот воплощенный афоризм. Включай, Вася, свои девяносто процентов».

Пока Василий Николаевич предавался этим размышлением, его провели в терем, где, как и следовало ожидать, все было сделано в духе седой старины – и лавки, и столы, и стены, и посуда. Абсолютно все. Не было здесь электричества и алюминия, синтетики и двигателей внутреннего сгорания, генетически модифицированных продуктов и корнеплода по имени картошка. Здесь много чего не было, в этом мире. Но зато здесь был высокий и могучий старик в непривычной глазу одежде – малиновой, расшитой золотыми петухами рубахе, бархатных штанах и сапогах с загнутыми носками – ну прям как с картинки из старой русской жизни. И с внимательным взглядом из-под косматых бровей. Сидел он на красивом резном стуле, выточенном из цельного массива дуба. Впрочем, сказать «старик» было бы не совсем верно. Ничего старческого, немощного в его облике не было. Мощный, умный и властный – эти эпитеты подошли бы к нему больше всего. «Главный здесь» – подумал Вася, не кланяясь, но и не задирая нос.

Хозяин дома некоторое время сидел, пристально разглядывая Васю, словно изучал. Заговорил он первым.

– Вижу, не здешний ты. Одежда на тебе чужая, да и чину не знаешь, ведешь себя не по-нашему. Опять же меня не знаешь, сразу в ноги не бухнулся. А меня здесь все знают.

Помолчал еще немного. Потом усмехнулся.

– Ну что, мил-человек, рассказывай, кто ты и откуда. Чем дышишь и чего ищешь.

Не просто, ох как не просто было Васе рассказывать этому человеку свою историю. В самом деле, как и что мог он объяснить средневековому (в чем уже не осталось сомнений) русичу из того, каким образом он здесь очутился? Начнешь говорить о перемещении во времени – не поймет просто. Хозяин дома подстегнул его:

– Да ты не молчи, рассказывай. А то ведь ребят моих кликну, не то что заговоришь, запоешь, как соловей в мае. А, может, и вправду тебя на Соловки отправить – божью обитель строить? А то работа там аховая, мрут людишки-то, словно мухи осенние.

При слове «Соловки» Васю аж передернуло, и он решился:

– Видишь ли, хозяин (ах как естественно вырвалось это слово!), я из другого времени, не ваш я.

Хозяин дома перебил его, не выказав никакого удивления:

– Я уже догадался. Это сразу видно. Встарь один аглицкий немец, Рожа Быков кличут, может, слыхал? – писал о таком. Его еще за это тамошние попы в острог сажали. Да здоровый мужичок оказался, выдюжил. Потом еще много пользы принес. Знающий человек был, ученый. Уважаю.

Вася слегка обомлел от столь вольной адаптации имени знаменитого английского философа и ученого Роджера Бэкона к старорусской жизни, но виду не показал. Вызывала удивление и общая эрудиция хозяина дома. Никакого «культурного шока» при известии о пришельце из дней грядущих, ни-че-го… Вася рассказал о себе все – и о том, каким трудом приходилось зарабатывать на хлеб с маслом (да что там стесняться – на хлеб с маслом и с черной икрой), и о том, как он здесь очутился. Хотя, собственно говоря, как он здесь очутился, Вася и сам не понял: погнался за волком, провалился в болото, заблудился в лесу, а потом – бац – получил в ухо и теперь вот стоит здесь, пред ваши светлые очи, хозяин…

Хозяин внимательно все выслушал и сказал:

– Так, говоришь, мастер ты народные бунты вызывать или усмирять? Это хорошо. Такие люди мне нужны. К делу тебя пристрою, сыт будешь и нос в сметане… Только служи верно, смотри. А то знаешь… Кличут меня Михайло Докука. А Докука – это потому что докучаю людям своими вопросами да делами. И видишь ли, никто мне не отказывает и хворью не отговаривается. А теперь ступай, скажи дворне, пусть тебя пристроят в лучшую светелку, одежонку дадут чистую – твоя-то совсем оборвалась, а завтра говорить будем, скажу, что мне от тебя надо… а звать тебя теперь будут не Василий Николаевич Зубов – чести много, а Вася Зуб. Ступай.

Наутро дюжий детина, один из тех, кого Вася повстречал на берегу реки, бесцеремонно растолкал его и заявил, что Михайло Докука требует его к себе…

Василий Николаевич, новоиспеченный Вася Зуб, благоразумно решил не тянуть с появлением пред своим грозным хозяином. Одет тот на этот раз был попроще, в простую холщовую одежду, только сапоги оставил прежние – вычурные.

– Думал я тут, Вася, как лучше тебя использовать, и вот что решил, – не здороваясь, начал Докука, – главный город в нашей земле – Новоград, есть еще несколько поменьше, но они пойдут за Новоградом, о них речи не будет. И Новоград – город вольный, князей мы приглашаем, когда в них нужда есть – ну, там от врагов отбиться или самим кого пограбить. Как приглашаем, так и выгоняем, это у нас просто. А правит Господином Великим Новоградом в простое время посадник, и кому быть посадником, решает Вече Новоградское. Кого народ на Вече крикнет – тому и быть посадником. Но кричать там могут не все. Только свободные и никогда в кабале не бывшие. Еще голь всякую мы на Вече не пускаем, только крепких хозяев, а крепких хозяев в Новограде почитай все, кроме ушкуйников-горлопанов да бездельников-лодырей. Ушкуйники живут в Ушкуйной слободе, за городом, как их к делу приспособить – решим потом. Народец они смутный, беспокойный, живут разбоем, но в лихое время от них большая польза, потому что в битве лучше них никого нету. Если б захотели – в один день Новоград разграбили бы, но понимают, что без Новограда защиты у них не будет – разбредутся кто куда да сгинут совсем. А тут – где они городу подсобят, где город им – беспокойно, а живем, и всем хорошо… Скоро на Вече посадника кричать будут. Старый-то посадник умер давеча, болел очень, сейчас без власти живем, смута может быть, а смута – это и нам, боярам, и посадским – одна беда. В посадники метят трое. Один – думный боярин Аскольд Белозерский. Богатый очень и алчет многого. Торговля у него большая с Ганзой, в Любеке и Гамбурге много лавок держит, думает под немцев уйти. И Новоград хочет немцам отдать. Не понимает, что русскому человеку под латинян-еретиков – нельзя. Онемечат, сожрут, и не станет русского человека. Но много есть у него сторонников в Новограде – такие же, как он, кто на заход смотрит и мнит большую выгоду с немецкой земли поиметь, а за это готов даже веру свою продать. Поддерживают его ганзейцы, готовы даже деньгами его ссудить, лишь бы он все по их делал. И не только ганзейцы…

Докука остановился, чтобы хлебнуть квасу из жбана в углу, и продолжил:

– Второй – Филипп Соловей. Богатый купчина. Этот – злейший враг Аскольда. Хочет он от всего мира отгородиться и жить старым укладом. Мол, мы – самостийники, сами с усами и всех победим. Человек, как я думаю, недалекий, но хитрый и ушлый. На будущее думать не может или не хочет, а вот что касаемо сиюминутной выгоды – за то у него тыковка неплохо работает, и многие бояре по его думают. Да и люд новоградский за ним идет. Не все, но многие. Боятся людишки перемен, хотят как встарь жить, а по-старому нельзя, время не то. Перемены нужны, без них – смерть. Растащат, разорвут землю Новоградскую. Ляхи, литовцы, ливонцы, шведы – волков вокруг много. Биться с ними можно только сообща. Но немногие пока это понимают. Вот я и хочу, когда стану посадником, объединить все русские земли. Если надо – даже под московского царя пойти…

Вася сидел, как на армейской политинформации, позевывая. Работа на поприще связей с общественностью выработала у него ироничное отношение к напыщенно-пафосным построениям, коими так богата предвыборная политическая риторика. Вместе с тем он прекрасно понимал, что «пипл хавает» эту мишуру в основном вполне серьезно, и научился ни словом, ни жестом, ни движением бровей не показывать своего к ней отношения. А Докука между тем продолжал витийствовать:

– Суров он, но веры православной, своих купцов да мастеровых не обижает, да и врагов бьет изрядно. И стать посадником поможешь мне ты. Сумеешь – ни в чем тебе отказа не будет. Не сумеешь – ну что ж, не повезло тебе…

Тут Михайло Докука замолчал, а Вася Зуб подумал – насколько же сильно ему не повезет в случае поражения Докуки на выборах посадника. Что тут сейчас в моде – сажание на кол, заливание в горло расплавленного свинца или зашивание в медвежью шкуру с последующим затравливанием собаками? А может, что-то еще более «прелестное» из того, о чем историки умолчали или что им попросту неведомо? Все это было для Василия Николаевича Зубова одинаково неприемлемо. Да-а-а-а, надо срочно включать на полную мощность свои девяносто процентов…

– Ты, Вася, осваивайся пока. Если куда надо съездить – говори, сделаем. В помощь тебе будут двое из моей дворни. Люди они надежные, каждый в своем ремесле – дока. Будут тебе помогать, объяснять. Защищать. Ну и присмотрят, чтобы ты не сбежал. Хотя не сбежишь, некуда тебе бежать. Если все же сбежишь, дальше Аскольда или Филиппа никуда не денешься. А они не такие добрые да радушные, как я, ох не такие. Ладно, ступай пока…

Первым из помощников оказался дворовый человек Федя по прозвищу Пасть Порву. Росту он был – как самый высокий баскетболист, а в ширину – как три баскетболиста, поставленные рядом. Весу в нем было, пожалуй, под два центнера, как на глаз определил Вася Зуб. При этом – ни грамма жира. Два центнера стальных мышц и безграничная преданность Михайле Докуке – вот что такое был Федя Пасть Порву. Воспитывался при дворе с младенческих лет, когда отец его, дровосек, погиб в лесу, придавленный лесиной, а мать умерла еще при родах. Докуку почитал не то что как родного отца, молиться на него готов был как на бога. Выгоды своей ни в чем не искал, а учитывая общую легкую тупость Феди, можно было с уверенностью сказать, что на предательство такой человек не способен и, если надо, выполнит любое приказание хозяина. Прозвище свое получил он за постоянную приговорку – «пасть порву», хотя, в сущности, человек он был добродушный, как многие сильные люди. На медведя он ходил даже без рогатины. Встретив в лесу Топтыгина, просто дружески обнимал его, ломая кости. Когда он в базарный день выходил биться на кулаках, желающих находилось мало. Победить его никто и не тщился, предметом спора было – кто дольше против Феди выстоит. Что, впрочем, тоже было лишь досужим спором. Стоило Феде попасть кулаком хотя бы один раз – выстоять не мог никто. А если какой-нибудь очень искусный боец задевал Федю всерьез, тот, разъярясь, начинал бить, нет, не в полную силу и даже не вполсилы, а так… в треть или даже в четверть силы. И легко мог зашибить до смерти. Не со злобы, а по недоразумению… Даже ушкуйники – на что уж отчаянные оторвы – предпочитали с Федей не спорить.

Как-то раз один цыган, в летнее время водивший ученого медведя по ярмаркам и заставлявший его плясать под балалайку, решил по осени своего лохматого артиста, чтобы не нести убытки (мишка собирался ложиться в спячку), забить и шкуру продать. Умирать медведь активно не желал и невзначай сломал цыгану руку. Тот обратился к судье, дабы казнить животное по приговору суда (с выдачей шкуры пострадавшему). Федя, узнав о таком чудном суде, собрался уже было цыгана прибить, но тот, несмотря на сломанную руку, показал завидную прыть, благодаря в душе своего цыганского бога, что мишка сломал ему всего лишь руку, а не ногу. Медведя, пережившего такой стресс и едва не ставшего жертвой судебного произвола, Федя откормил и отправил в лес ложиться в спячку, объяснив ему при этом, чтобы летом ему не попадался… Вот такой был Федя человек.

Второго из дворовых людей, кого приставили к Васе, звали Кирилл, а откуда у него такое чудное прозвище – Упал Отжался – Вася Зуб узнал во время поездки в ушкуйную слободу, в которой его сопровождали и Кирилл (попросту Киря), и Федя. В сущности, никакой особой нужды ехать к ушкуйникам не было, но Вася, имея по истории России твердую и честно заработанную школьную «пятерку», решил лично взглянуть на этот буйный народ, державший в напряжении весь Север, а в довесок еще Поволжье и запад Сибири – авось пригодится в деле. Да не наверное, а точно пригодится. Сила никогда лишней не бывает. Сборы в поездку были недолги, но от внимания дворни не ускользнули. Ехать решили с утра, чтобы к вечеру вернуться обратно – ночевку ценного специалиста на чужой территории Докука запретил. Ехали на лошадях: Федя с Кирей на резвых скакунах, а Васе, как несведущему в конном деле, подобрали старенькую смирную лошадку.

Дорога была широкой и шла в основном через лес, не очень густой. Только в одном месте она сужалась так, что ехать можно было только по одному, в затылок друг другу. По краям рос густой кустарник, пробраться через который было довольно сложно. Вот на этой узкой тропинке и подкараулили троицу злые вороги. Ехавший впереди здоровяк Федя получил по лбу здоровенной дубиной и, не успев даже ойкнуть, мешком свалился с коня. Тут же из кустов спереди и сзади всадников вышло десятка полтора крепких мужичков. Вооружены были – у кого ножики, у кого – кистени, у кого – еще какое-то разбойничье непотребство. Оглушив Федю, нападавшие посчитали дело сделанным, и старший из них – среднего роста жилистый мужичонка средних же лет, без оружия и с цепким взглядом – спокойно заявил:

– Ну что, человечки, слезай с лошадок. Дальше мы вас поведем.

«Кранты, – подумал Василий Николаевич Зубов, – у меня, кажется, смена хозяина сейчас будет…»

Но второй его спутник, Киря Упал Отжался, так не считал. Он насмешливо глянул на разбойничков, три раза плюнул налево, потом махнул в воздухе собранными в пучок пальцами правой руки, нарисовав что-то вроде «знака Зорро», и пробормотал при этом себе под нос нечто хотя и непонятное, но очень грозное. Где-то вверху громыхнуло, сверкнуло, потом запахло озоном, как после грозы. А Киря из тщедушного человека превратился, казалось, в великана.

– Ну вы, душары, – громовым голосом заревел он, – а ну, упали, отжались!!!

Мужики сначала оцепенели, потом глаза их стали стеклянными, а оружие вывалилось из рук. Сначала один, а потом и остальные действительно упали и стали отжиматься, словно неопытные солдаты на курсе молодого бойца. Последним плюхнулся на усыпанную рыжими иголками землю главарь и тоже стал отжиматься.

– Салабоны, на кого хлеборезку раскрыли, – продолжал бесноваться Киря, – да вы еще мамиными пирожками какаете! Делай – раз!!!

Лес наполнился пыхтением и жалобными стонами:

– Не могу больше…

– Командир, мы же не железные…

– Делай – два! – Не унимался Киря.

– Мы больше не будем…

Так продолжалось минут пять. Потом пыхтение и стоны постепенно затихли и неудавшиеся разбойнички, казалось, потеряли сознание. Киря удовлетворенно усмехнулся, потом помог подняться почти пришедшему в себя Феде, и троица продолжила путь. Забраться на коня Федя пока не мог и шел рядом, держась за узду. Киря и Вася ехали следом.

– Слышь, Васек, – сказал Киря, – напали-то на нас не простые разбойнички. Главным-то у них – Андрюшка Хрен – ушлый черт. В бою с ним обычному человеку тяжело. Кистенем работает – как жид на скрипочке пиликает. Мастер! Ну, мне-то не страшно, я ведь не простой, а ты берегись, если что… Он старший тиун у боярина Аскольда.

И замолчал. Про то, как справился с нападавшими, говорить он, похоже, не собирался.

Вася недоуменно и заинтересованно посматривал на Кирю, не решаясь задавать вопросы человеку с такими невероятными способностями. Киря же, видя Васино любопытство, нарочно ехал с важным видом, не говоря ни слова, только мурлыча под нос песенку:

Ой-е, мама, не могу, да,
Ой-е, мама, не могу, да,
Ступил комар на ногу, да,
Ступил комар на ногу, да,
Больно ножку вередил, да,
Больно ножку вередил, да…

– Слышь, Кирюха, – перебил его Вася, – как это ты их?

Киря напыжился еще больше и продолжал мурлыкать:

Сердецюшко востряхнул, да,
Сердецюшко востряхнул, да…

Потом все же замолчал и надменно сказал:

– А зря я, что ли, столько лет в учениках у самого Простомира проходил?

И снова затянул:

Сходи, мама, в кузницю, да,
Сходи, мама, в кузницю, да,
Скуй-ка, мама, топорок, да,
Скуй-ка, мама, топорок, да…

Вася не выдержал:

– Слышь, Кирюха, тебе обязательно надо, чтобы Докука приказал мне все рассказать? Смотри, как бы он не осерчал…

При упоминании имени всемогущего Михайло Докуки Киря никакого страха не выказал, а только кивнул и почтительно привстал в стременах.

– Ладно, Вася, расскажу тебе все и про Простомира и про свое учение – как я научился разным забавным и нужным штукам. В общем, дело было так… Был я когда-то молод, зелен и глуп. А слава Простомира уже тогда по всей Новоградской земле гремела. И не только по Новоградской. И не только по земле. Ну ладно, об этом пока не буду… Поступил я к нему в обучение. Думал я, он сразу меня разным заговорам да заклятиям учить станет. Так нет, он меня семь лет гонял на всякой черной работе – котлы и горшки скрести, кашу ему варить да нужник чистить. Ну и учил меня всякой нерусской грамоте, русскую-то я с детства знаю, в Новоградской земле все с детства читать-писать умеют…

Киря опять задрал нос, чрезвычайно гордясь родной Новоградчиной. Погордясь немного, продолжил:

– Так вот, учил он меня, значит, грамоте латинской и греческой, потом какой-то чудной басурманской грамоте, буквы чьи, если не знаешь, можно принять за детские каракули – алиф, ба, та, са. Еще была грамота из картинок. Ею писали в стране, где люди строили горы. И совсем странная заморская грамота того народа, что не знал колеса. Много чему он меня учил первые семь лет. Когда я начал понимать все эти премудрости, стал он меня учить языку зверей, птиц, рыб, всяких гадов и растений. Еще семь лет я учил эти языки. Правда, теперь он на меня ругался и часто бил дубиной – говорил, что я бестолочь. А дубина у него знатная – дубовая, суковатая…

Киря поежился, видно, вновь ощутив на своей спине прелести Простомировой дубины.

– Когда я изучил языки всех живых тварей, взялся он меня учить языкам Земли и Воздуха, Огня и Воды. Это было самое трудное. Они ведь не живые. Вернее живые, но не по-нашему. И говорят совсем не так. Когда я выучил и это, прошло еще семь лет…

– Постой, – воскликнул пораженный Вася, – а сколько же тебе лет?

Киря опять напыжился:

– Сколько надо, столько и лет.

Потом, видно, желание похвалиться постигнутыми в учении премудростями оказалось сильнее важности, и он пояснил:

– Много мне лет. Только у Простомира время ведь не как здесь бежит. Оно у него то вперед, то назад. Для этого у него особая избушка есть. Намаешься за день, потом в той избушке выспишься – время там обратно течет – и как будто бы и не постарел ты на день. Все такой же остался… Простомир часто и сам там сидит. Он ведь, если по-настоящему, а не по-волшебному, наверно, уже тыщу лет прожил, а то и две… Я точно не знаю, да и никто в Новограде не знает. Думаю, даже сам Простомир забыл, сколько он годочков уже живет на белом свете. Так вот, и я всегда ночевал в той избушке, поэтому и остался таким. А по-настоящему я, пожалуй, постарше Докуки буду… Ну ладно, слушай дальше. Отправил он как-то меня за трын-травой. Есть такая, да. У нас она не очень сильная, а вот в индейской земле – куда как сильнее. Короче, отправил он меня за этой самой травой, и сроку дал три дня – добраться, нарвать полную котомку, а котомку-то дал – полкопны влезет, и обратно… Ну пошел я. А идти было – за три реки, за три горы, три поля перейти, три оврага обойти. Словом, куда идти – знать тебе без надобности, все равно не найдешь, даже если знать будешь. Волшебное это место. Решил я не три дня ходить, а меньше – мол, смотри, Простомир, какой я резвый да послушный. И припустил чуть не бегом. Добежал в один день, нарвал трын-травы, решил переночевать тут же, а с утра пораньше – обратно, чтобы к вечеру быть на месте. Положил котомку с травой под голову, и – как в речку нырнул, заснул сразу. А запах какой от травы душистый! Я весь такой, словно в реке и плыву. Вижу самого себя как будто со стороны, а то и сверху. Заснул, словом. Выспался – слаще не бывает. Спозаранку котомку за плечи – и обратно. На закате дошел. Простомир меня, конечно, не ждал. Я, не стукнув в окошко, захожу в избу – и чуть на пол не сел.

Тут Киря перекрестился и, перейдя на шепот, сказал:

– Захожу я в избу, а там за столом Простомир сидит, а напротив – я сижу… Натуральный я, только смурной какой-то. Ну то есть второй я – точно такой же, что и первый, настоящий. Я, вон, пока за трын-травой ходил, рукав на рубахе о шиповник разодрал, так тот, второй, тоже сидит с драным рукавом. Короче, одурел я немного от такого дела. Простомир глянул на меня так недовольно, тот, который за столом с ним – тоже глянул, мне аж страшно стало, не дай бог никому такое испытать. Потом что-то громыхнуло и я исчез. То есть не я исчез, а тот второй я, который с Простомиром сидел. А Простомир встал из-за стола, схватил свою проклятущую дубину и ну меня охаживать! Бьет и приговаривает: «Дурилка ты картонная позорная бесталанная! Сказано тебе, дураку, было – три дня, значит, три дня. Не бывать тебе волшебником, не постигнуть тайн причины и следствия, пшел вон, скотина, ночью родившаяся!» Побил он меня так, потом успокоился вроде. Ни слова больше мне не сказал, а наутро заявил, что неспособен я к учению и сам закрутил свою нить. Мойры, говорит, недовольны остались. Потом еще добавил, чтобы уходил я от него в мир, но память мне оставляет, чтобы помнил все премудрости, которые постиг, авось еще пригожусь. На прощание треснул меня по хребту своей проклятущей дубиной, и я ушел. Спасибо вот Докуке, приютил сироту… Такие вот дела, да.

Вася с растерянным интересом слушал Кирин рассказ. Мало того, что надо опасаться виртуоза кистеня Андрюшку Хрена, так еще, оказывается, попал он не в простой средневековый Новоград, а в сказочный! Тут, оказывается, настоящие волхвы есть, колдуны. А значит, скорее всего, и прочая сказочная живность – русалки, лешие, а может, и вампиры. Короче говоря, как в песне – с каждым днем все радостнее жить!

– А что, Киря, – спросил он, – сам-то ты что по этому случаю думаешь? Что это там, у Простомира, было?

– Известно что. Морок это. Простомир, оказывается, такие штуки тоже умеет делать. Я до этого и не знал. Многое у него раньше видел, а морока – впервые.

– Морок – это когда он по облику живого человека делает его как бы подобие? И он, морок этот, потом все приказания Простомировы выполняет беспрекословно?

– Верно, Вася. Сразу ты уловил суть этого непростого колдовства. Ой какого непростого и опасного! Мало того, что морока делать – особое мастерство нужно. Не всякий волхв с этим делом справится. А если попы об этом узнают – не миновать костра. Простомир, конечно, от костра убережется, а вот его помощникам надо опасаться, схватят для начала и закуют в железо, а потом поповский суд – суд скорый и безжалостный. И тут уж ничего иного, кроме костра, они не присуждают. Хотя, конечно, наши попы по сравнению с Явропой – агнцы. Жгут нечасто. Вот если б за такое дело во французской или испанской земле поймали – еще до костра так бы изувечили, что огня ждал бы, как божьего избавления от земных мук. А вместе с виноватыми еще бы и семью пожгли – мол, почему не донесли о колдовстве? Или из дома бы выгнали и по миру пустили.

– Говоришь, много лет в учении у Простомира провел. Что он еще может, кроме того, что мороков делать?

– Это, Вася, долгий рассказ, на много зимних вечеров. Расскажу только пару случаев. К Простомиру часто приходят не только заговоры делать, но и просто хворобу вывести. А порой и не решишь сразу, что это – обычная болезнь или наведенная порча или сглаз. Или просто духово наказание за дерзость или неведение. Вот, приводят к нему как-то два парня свою сестру-молодицу, сама-то она еле ноги передвигала. Вернее, одну ногу, вторая у нее здоровая была. Рассказала, что случилось. Забрела она, собирая ягоды, на кладбище и засмотрелась на могилки, стала читать на крестах – кто где похоронен. А потом ушла домой, а наутро у нее нога так распухла, что ни сесть ни встать. Болит – страсть, а возле коленки – черное пятнышко и кровь там как будто гниет, даже запах пошел. Говорит, как раз в это место укусил ее на кладбище муравей, очень сильно укус чесался. Простомир на это укоризненно головой покачал, увел ее к себе в избушку, меня позвал помочь. Начертил на полу круг, положил девку, юбку выше колен задрал, а мне велел вбить три гвоздя: два в ногах, а один в изголовье. Потом что-то шептать начал, я и не понял ничего, хотя в учении много языков выучил. Потом перестал шептать и вроде как начал с кем-то ругаться, а с кем – не видно! Потом крикнул – мол, ты почто же, гад, невинную бестолковую девку до смерти уморить хочешь! – и двинул посохом перед собой, в пустоту. Кто-то закричал, заблеял по-козлиному. А девка вскрикнула и глаза открыла, а до этого без сознания лежала. И вижу я – чернота у коленки сразу спала и кожа стала обычного цвета, ну, может, красноватая немного. Да и краснота сразу сходить начала. Девка встала как ни в чем не бывало и вышла из избы. Мы за нею, а там братья ее поджидают, дрожат от страха. Простомир им и говорит – вы, ребятушки, за своей сестрой присматривайте, чтобы не шлендала где попала. Вот, вчера, мол, забрела, собирая ягоды, на кладбище, а не надо было. Если никто из родственников на кладбище не похоронен – лучше не ходи туда, беда может быть. Вот Хранитель Кладбища и осерчал – если у девки никого там нет, пусть, мол, сама тут ляжет. И наслал хворобу. Вздорный он, хранитель-то, мелочный и гадкий. Еще денечек повременили бы – точно, легла бы на кладбище. А девку – хрясь по спине посохом – он у него для всех приспособлен, и для людей, и для духов – и, говорит, ты давай замуж выходи да детей рожай, а не по кладбищам бездумно бегай. Чтоб до Покрова, говорит, свадьбу сыграли! И ни гроша с нее не взял, потому как безвинная она, глупая только. Вот такое дело у Простомира как-то было, а еще…

– А что, девка потом свадьбу сыграла? – заинтересовался Вася.

– А как же? Она так напугалась, что и Покрова дожидаться не стала. Через месячишко и замуж вышла. Братья ей хорошего жениха нашли, богатого. Да. С перепугу и детей нарожала – два раза тройни были и три раза по двое приносила.

Он замолчал, а Вася принялся пихать его локтем:

– Ну а что еще хотел рассказать?

Любил он такие истории, ой любил!

Киря встрепенулся и продолжил:

– Да, был еще такой случай. Повадился кто-то резать в Новограде и окрестных деревнях скот. Да ладно бы, зарезал и сожрал, это понятно. Волк или медведь. А то придут утром в хлев или на пастбище – одна-две овцы мертвые, и крови ни капли. Как будто из-за крови их и режут. Ну, в Новограде и запоговаривали – оборотень появился, кровь сосет. Стали владыку беспокоить – давай молебен об убиении оборотня! Тот отбрыкивался как мог – мол, неизвестно еще, отчего овцы дохнут, а молебен такой, какой вы требуете, – это не молебен, а колдовство называется. И отказался наотрез. Мужички уже собирались его дубьем проучить да силой заставить молебен отслужить, да, на счастье, вспомнили о Простомире. Отправили к нему лучших людей о помощи просить. Владыка на это и глаза закрыл, потому как сам ничего сделать с напастью не может. Может, думает, у Простомира получится, вот людишки и угомонятся. Пришли люди к нему, стал он ворожить, а я рядом стою, смотрю. Помогать он тогда не велел. Костер жег, траву туда бросал и в дым глядел. Сначала вижу – удивился сильно, потом усмехнулся и говорит посланникам от общества – вы, ребятушки, ступайте назад. Сами все сделаете, без моей помощи. Все и удивились – как так? А он им ничего не ответил, только спросил – в Новограде сарацинским товаром сейчас торгуют или как? Ушли они. Я потом узнавал, сразу по приходу взяли за шкирку сарацинских купцов – в Новограде тогда и вправду десять галер стояло. Те сначала в недоумении – за что? Испугались уже, что их жизни лишат. И могли бы! Уж больно люди злые были. Потом толмач им растолковал, что почем и какие к ним вопросы у общества. Успокоились они. Задумались. Потом говорят, что есть в их краях, в полуденных горах, такой зверь – мумен называется. Повадка у него такая: режет мелкий скот и кровь пьет, тем и жив. Но для человека не опасен и крупный скот не трогает. Никто из сарацин этого зверя не видел, потому как редкий он, знают только понаслышке от своих единоверцев-земляков. Взяться ему в Новограде неоткуда, кроме как с одной из сарацинских галер. Старшина их так и сказал, что это, скорее всего, мы по недосмотру в трюме привезли. Спрятался зверь среди товара, а в Новограде выскочил на берег – и был таков! Потом еще добавил, что зверь сей тепло любит и зиму новоградскую не переживет. Мужики зимы ждать не захотели, еще чего! До зимы этот мумен половину скота перережет! Сарацинам велели – поскольку по их недосмотру зверь здесь оказался и поскольку они его повадки знают, пусть сами его и убивают. А пока зверя на общее обозрение не предоставят, торговать не сметь! Сарацины посовещались, покурлыкали что-то по-своему, потом нашим и говорят – через толмача опять же: согласны мы. Толь зверь сей днем спит, а на разбой по ночам ходит. Посему просили охотиться ночью, и чтобы ночная стража их не имала. На том и порешили. Две ночи сарацины охотились – да без толку, а на третье утро притащили зверя. Не знаю уж, как они его выследили, их ведь мало было, а зверь безобразничал не только в городе, но и по деревням. Наверное, очень торговать хотели. Видел я потом этого мумена. Страшный и неведомый. Не волк, не рысь и не росомаха. Да и вообще на зверя не похоже. А похоже на огромного паука, ростом с доброго пса. Да и пса-то такого рослого не часто встретишь. Повисел он с неделю на воротах, потом завонял и его закопали в лесу.

Вася внимательно слушал Кирин рассказ. Что-то подобное он слышал от ферганских таджиков, когда бывал там по делам агентства. Интересно, есть ли в этом доля правды или это лишь байки?..

Умолкнувший было Киря встрепенулся и резко сменил тему разговора:

– Кажется, добрались.

Вскоре лес закончился, и Вася Зуб со товарищи выехали на берег реки, где располагалась ушкуйная слобода.

– Оскуй, – сказал Киря, – по его имени и ушкуи назвали.

Ушкуйная слобода разместилась на обширнейшей поляне, застроенной деревянными домами. В каждом доме жило по тридцать-сорок человек. Тут же стояли лавки купцов, как русских, так и иноземных. Ловкие купчины скупали по дешевке товар, награбленный ушкуйниками на Волге или Балтике. Нраву ушкуйники были самого крутого, и не раз купцам приходилось спасаться бегством от разъяренных разбойников, возмущенных бессовестностью барышников. Их так и называли презрительно – барыги. Кое-кто через этот гнев и жизни лишился, но больно уж выгодной была торговля с ушкуйниками. Награбленное они отдавали задешево, а за оружие, вино и роскошную одежду платили не скупясь. Держать буйную вольницу в узде невероятно трудно, и такая задача была по плечу далеко не каждому. Лишь умные и сильные ветераны, славные не одним десятком дерзких походов и разбоев и к тому же обладавшие чем-то неуловимым, что византийские греки называли словом «харизма», могли заставить этих профессиональных воинов подчиняться.

Единая в бою, в слободе ушкуйная вольница разделялась по заслугам и воровскому стажу на несколько сословий. Первая называлась «порчаки». Порчак, говорили, это «порченый мужик», еще не боец, но уже и не крестьянин (слово «мужик» считалось у ушкуйников ругательным). Это были те новоградцы, кто только что пришел в слободу и, будучи уже принят в общество, не совершил еще ни одного похода и не отличился ничем замечательным. К порчакам принадлежала в основном крестьянская молодежь, которой сельская обыденность казалась хуже ножа под лопатку и которую манили дальние походы, жаркие схватки, богатая добыча. За такими присматривали старшие товарищи, наставляли в науке владения саблей и кистенем, учили стрелять из пищали, боевому строю. Чем больше хорошо обученных воинов в походе – тем скорее все вернутся живыми и здоровыми и с добычей. Одевались порчаки обычно как простые крестьяне. Да и не было у них ни дорогих сапог, ни ярких рубах. Не награбили еще…

Совершивших 2–3 похода (пусть даже и не шибко удачных – на войне ведь всякое бывает) называли пацанами. Пацаны были резкими, крикливыми, гордыми и заносчивыми. Еще бы: они теперь настоящие ушкуйники, и с ними не спорь! Одевались пацаны ярко, дорого и вычурно. По молодости и неопытности считая, что яркая одежда добавляет человеку чести. Спорили, у кого на кафтане больше золота, а на сабельных ножнах – самоцветов. В бою первыми бросались в самое пекло (даже когда без этого вполне можно было обойтись), завоевывая себе славу и боевой опыт. В споре много кричали, опять же в силу молодости и глупости считая, что кто громче, тот и прав. Но тут же замолкали, когда к ним обращались или вмешивались в спор старшие товарищи, кои звались реальными пацанами или просто – реальными.

Эти уже много лет провели в дальних походах и жарких битвах. Говорили мало и по делу, не повышая голос. Но порчаки и пацаны их слушались беспрекословно и с почтением. Оружие и одежду ценили не за красоту и богатство, а за удобство и безотказность в бою. В сражении действовали смело, умело, но без излишнего бахвальства, каждый из них стоил трех, а то и пяти пацанов. До статуса реальных доживало не так много ушкуйников. Большинство гибло в многочисленных схватках, коими так богата беспокойная ушкуйная жизнь. И, наконец, последнее, самое малочисленное и самое опытное и уважаемое сословие – «паханы».

Паханами становились самые умные, самые сильные, самые ловкие, жесткие и удачливые из ушкуйников. Те, кто занимался этим промыслом не один десяток лет. Кто поседел в битвах, кто мог с закрытыми глазами провести ватагу по волоку из Волхова на волжские притоки или договориться с булгарским князем (дабы не тратить время и силы на прорыв), чтобы тот беспрепятственно пропустил их вниз по течению – грабить Казханское ханство. Казанцы досаждали булгарам не меньше, чем новоградцам или москвичам. Паханы знали чужие наречия и были, как правило, хорошими дипломатами. Словом, много всего должен был ушкуйник знать, уметь и пережить, чтобы стать паханом. Конечно, при таком раскладе паханами становились единицы. Одновременно их в слободе жило не больше десяти-пятнадцати. Таково было устройство ушкуйной вольницы, этого удивительного образования в пределах Новоградской земли.

Сейчас всей слободой правил старый пахан по имени Гриша и по прозвищу Рваное Ухо. Гриша, Григорий – это имя было у него по крещению. По крайней мере, сам он так говорил. А правда это или нет – никто точно не знал, а проверять или просто интересоваться, так ли это, желающих почему-то не находилось. Ибо крут был Гриша и на расправу скор. А левое ухо у него действительно было рваным. Повредил он его в одной из бесчисленных схваток или сражений, коими так богата была его жизнь. Человеком Гриша был весьма примечательным, много повидавшим и во многих странах побывавшим. В молодости попал он в плен к булгарам, те продали его казанцам, а те, в свою очередь, свезли (пока буйный пленник не сбежал) в приморский город Геленджик, известный своим невольничьим базаром, где и продали от греха подальше за море константинопольским туркам. Турки вскоре поняли, что их приобретение – совсем не сахар. Работать не желает, а норовит все время сбежать; сломал челюсть не в меру ретивому надсмотрщику, выбившемуся на свое место из невольников и стремящемуся доказать, что турецкий господин не зря поставил его присматривать за пленными урусами. За столь непочтительное обращение с начальством был Гриша (тогда еще с целым ухом) нещадно бит кнутом и неделю отлеживался, приходя в себя. За время вынужденного безделья сдружился Гриша с другим непокорным пленником – бывшим стрельцом из Москвы Алексеем. Был Алексей ростику небольшого, совсем маленького ростику. И силы тоже не так уж чтобы сильно большой. Из-за маленького роста никто его полным именем – Алексей – не звал, а величали просто – Алька. После бегства из стрелецкого полка довелось ему несколько лет разбойничать на реке Дон, где он с товарищами изрядно порезвился, поочередно грабя крымчаков, ногайцев, турок и московских купцов. Он очень ловко управлялся с ножиком и кистенем, метко палил из пистолета, пищали и даже пушки. Правда, насколько велики эти Алькины таланты, проверить пока было невозможно. Впрочем, когда пленники немного оклемались от побоев, показал Алька, что умеет не только стрелять и резать. Освободившись совершенно непостижимым образом от веревки, коей был связан, он ею же ловко задушил того самого надсмотрщика со сломанной челюстью. После чего они с Гришей без лишнего шума покинули трюм корабля, где их держали, и тайно пробрались на другой корабль, хозяином которого был православный грек. Там беглецы открылись единоверцу, полагая, что тот не даст им пропасть и вывезет из басурманской страны – пусть хоть в виде рабов или матросов. Но оказалось, что грек не желает принимать на себя даже тени подозрения турецких властей, и просто взял да выдал русичей туркам. В результате Гриша и Алька вновь получили свою порцию кнута и вновь отправились в трюм зализывать раны. Правда, хозяин-турок, восхищенный неукротимостью и ловкостью, проявленной ими при побеге, предложил поменять горькую участь раба на место янычара при своей особе – он был знатным и богатым вельможей и мог позволить себе содержать собственную гвардию. Естественно, он получил отказ, но предпочел не наказывать непокорных, а подождать – авось передумают ребята; добрые воины ведь всегда нужны. Но ребята не передумали и, улучив ночку потемнее, вновь бежали, по пути зарезав охранника. Тут-то Гриша и подставил неосторожно свое ухо под удар размахавшегося ятаганом сторожа. Наученные горьким опытом, на греческие корабли пробираться не стали, а, высмотрев в порту флаг Мальтийского ордена, предстали пред ясны очи капитана корабля, на котором возвращалось из Стамбула посольство Ордена. Суровые рыцари, столетиями воевавшие за веру Христову, не боялись ни чертей, ни турецких властей. Ни даже бесчестья в случае, если турки обнаружат, что послы помогают укрыться беглым рабам. На этом корабле и уплыли из басурманской неволи Гриша и Алька… В пути они честно отработали гостеприимным хозяевам проезд, поочередно садясь за тяжелые весла галеры. Корабль направлялся в Рим с докладом Папе. Но туда беглецам ехать было без надобности, и они попросили высадить их, не доезжая до Вечного города. В результате рыцари, как настоящие воины, уважающие мужество других, высадили их на Сицилии и даже дали немного денег, пожелав успешно и побыстрее добраться до дому. Вследствие всего пережитого Гриша и Алька относились к католикам терпимо. Ну то есть без особой необходимости старались их не грабить, а если и грабили, то с превеликими извинениями. И обирали они католиков не «до последней нитки», а оставляли толику имущества – «для восстановления нажитого». А вот единоверных православных греков оба невзлюбили пуще язычников-магометан и грабили с особым удовольствием, отбирая у тех буквально все. А часто для смеха отбирали и одежду, даже исподнюю.

На Сицилии Гриша Рваное Ухо и Алька справедливо решили, что денег слишком мало, чтобы добраться до Руси. Посему приняли решение – заработать себе на дорогу. Но, так как оба испытывали стойкое отвращение к крестьянскому труду и учитывая сумбурное состояние местной жизни, часто нарушаемой набегами турецких и алжирских пиратов, они быстро сколотили в шайку несколько десятков здешних сорвиголов. Гриша стал атаманом, Алька – его первым помощником. Они обложили данью местных торговцев-барышников-барыг, в случае отказа платить разграбляя все их имущество. Впрочем, налог этот разбойничий был небольшим и честных негоциантов не особо обременял. Гришина шайка даже могла при необходимости защитить, когда окрестные князья и бароны пытались взять с купцов сверх меры. Словом, разбойничали Гриша с Алькой справедливо.

Помимо грабежей, Гриша помнил и о том, что не надо ссориться с местным бедным населением, и никогда бедняков не грабил. Шайка разбойничала в болотистой местности – сырость, утренние туманы, бррррр. Дабы позаботиться о здоровье своих соратников, Гриша распорядился приобрести у крестьян (расчет был скрупулезно точным и честным!) два десятка молочных коз. И теперь разбойники регулярно пили целебное козье молоко, дабы не заболеть злой болезнью чахоткой. Гришино стадо паслось вперемешку с крестьянским скотом, и частенько случалось, что селянин, перепутав животных, уводил разбойничьих коз к себе в хлев. В этом случае к нему не позднее следующего утра являлся кто-нибудь из шайки, указывал на животное и заявлял, что эта коза, мол, наша. На местном наречии это звучало как «коза ностра». Очевидная правота визитера, а еще более – его зверский вид вкупе с мушкетом и большой саблей убеждали крестьян лучше, чем убеждает священник, уговаривая мирян пожертвовать на строительство храма. Разбойник, получивший от Гриши строгое внушение не чинить никому зла, забирал имущество шайки и спокойно удалялся. А крестьянин благодарил Бога, что их разбойники такие добрые. Другие могли бы и убить. Благо – в окрестных областях примеров было изрядно… А название «Коза ностра» с тех пор так и закрепилось за благородными разбойниками, которые и грабят справедливо, а при случае и от беззаконных мародеров защитят…

В конце концов Гриша посчитал, что накоплено достаточно денег для возвращения на Русь. Но Алька ехать отказался, очень уж ему понравилось здесь, на Сицилии. Тогда Гриша сердечно попрощался со старым товарищем, с которым пережито столько бед и радостей. Попрощался и с новыми своими товарищами – сицилийцами. Взял, сколько нужно, денег из общей кассы и отправился на северо-восток. Там, в Новоградской земле, ему в силу знания многих языков и обычаев разных народов и высокого боевого мастерства вскоре предстояло стать одним из предводителей ушкуйников.

А Алька еще долго и славно разбойничал на Сицилии. И сейчас еще передаются из уст в уста в нынешних поколениях здешних разбойничков рассказы о легендарном Альке, о его подвигах здесь, на Сицилии, в турецком плену, а также на далекой, загадочной и невыносимо прекрасной реке Дон. Его даже так и стали называть почтительно – Дон. Из-за невысокого своего роста ездить на высоком статном коне он не мог, поэтому прикупил по случаю маленькую лошадку – пони. Да и в здешней гористой местности она больше подходила для передвижения. Из-за своей невеликой лошадки он и прозвище получил, его теперь называли – наш Дон Алька Пони. Однажды некто, впервые видевший маленького Алькиного коня, начал насмехаться над животным. На что Алька спокойно заявил: «Над конем смеется тот, кто боится смеяться над его хозяином». После чего насмешник умолк, а один бывший при этом разговоре шустрый француз восторженно закричал: «О-ля-ля! Великолепно сказано, мсье!» После чего быстренько обглодал лягушачью лапку и заскрипел гусиным пером в своей тетради… Да, все именно так и было. И никак иначе…

– Оскуй, – сказал Киря, – по его имени и ушкуи назвали…

Река Оскуй, приток Волхова. Здесь строили свои ушкуи лихие новоградские ребята, отсюда и название пошло. Здесь же и стояла знаменитая, буйная и вольная ушкуйная слобода. Гостей сразу заметили: по виду – явно не местные и не купцы. Свои-то купцы – все наперечет, их все знают. Подошли несколько разодетых в пух и прах ушкуйников. Судя по виду – явные пацаны из молодых. Хотели позадирать приезжих, потом узнали Федю и решили, что лучше не надо.

– Ну что, сынок, – ласково обратился Киря к самому пестрому и яркому, – покажи, где нам найти Гришу Рваное Ухо.

Молодец об особых Кириных талантах и не догадывался, но перечить человеку, который пришел в одной компании с Федей Пасть Порву, посчитал неверным.

– Там, – махнул рукой в центр слободы, – вон высокий дом с хоругвем.

Когда подъехали к хоругвеносному дому, Гриша Рваное Ухо встретил гостей на крыльце:

– Здравствуйте, люди добрые, – сказал хозяин, потом персонально Феде, – здравствуй, Федор, рад тебя видеть в полном здравии. Сейчас сядем обедать, а потом расскажете, зачем приехали.

Сели есть. Кушанья были не боярские, простые. Щи да каша. В углу комнаты какой-то рослый ушкуйник, накрошив в миску черного хлеба, заливал его водкой. Васю аж передернуло от отвращения… Был, чего уж там скрывать, был у Васи такой опыт в самой что ни на есть сопливо-прыщавой юности. Когда самому хочется все попробовать, все испытать. Одного раза хватило, чтобы на всю жизнь выработать у себя отвращение к подобной похлебке.

О том, что Гриша – старик тертый, матерый, Вася догадался сразу. Этакая непринужденность, простота манер, радушие на лице, а глаза острые. Внимательные глаза. Оценивающие. Глаза народных вождей, старых милицейских следователей и вахтеров рабочих общежитий. Все замечающие, все быстро и верно оценивающие глаза. Не упускающие ни малейшей неопрятности в одежде, ни фальшивого жеста, ни одной оплошности.

Разговор состоялся сразу после обеда.

– Михайле Докуке – наше почтение, – начал Гриша, – уважаю. Человек он правильный, без нужды никому гадости не сделает…

И замолчал. Вася сидел, не зная, как реагировать на эти слова. А ведь прав Гриша, очень даже прав. Ладно, сейчас надо о деле думать.

– Вижу я вас, ребята, насквозь, – продолжил Гриша. – Федя – он человек светлый, безобидный человек. Честный, добрый и верный. Такого товарищем иметь – лучше не бывает. Ты, – он ткнул пальцем в Кирю, – человек, многими знаниями отягощенный. Вижу тебя впервые, но сразу понял, – не прост ты, ой как не прост. Ты тоже верный, но по-другому. Не от сердца твоя верность, а от ума. И от благодарности. Не знаю уж, чем Докука ее заслужил, но здорово ты стараешься для него, здорово.

Опять помолчали. Все ждали, что еще скажет гостеприимный хозяин.

– А вот ты, – Гриша указал на Васю, – для меня загадка. Всех людей я вижу, кого больше, кого меньше. А тебя не вижу. Муть одна. Туман. Да ты не обижайся. Это не оттого, что ты плох. Просто ты какой-то нездешний. Не наш ты, не от мира сего… Не знаю уж, плохо это или хорошо. Хотя ладно, давайте о деле. Что Михайле Докуке от меня надо?

Теперь заговорил Киря. Так и было решено заранее – говорить с главарем ушкуйников будет он, как человек ушлый и знающий. А Вася будет лишь слушать, поддакивать и высказываться только по необходимости.

– Докука прислал узнать, – сказал Киря, – как у вас дела. Помня вашу давнишнюю службу на благо земли Новоградской, готов помочь при необходимости харчами или боевыми припасами. Не испытываете ли каких затруднений?

– Понимаю, – ответил Гриша Рваное Ухо, – Докука хочет знать, чего от нас ждать. Собираемся ли мы в поход или будем здесь колобродить. Понимаю его, понимаю. Ребятушки мои – люди суматошные. Здесь останутся – много беспокойства выйдет для новоградских обывателей. Ну что же ты, Кирюха, – обратился Гриша к послу, – мог бы и по-простому, без обиняков спросить. Я завсегда Докуку поддерживал. И дальше поддержу, если он на наши вольности посягать не будет. Так и передай ему. А про его непонятки с Аскольдом и Филькой-дурачком я знаю. Если что серьезное будет – подсоблю. Эх, – это к Феде уже, – жаль, Федор, не идешь ты к нам. Славный бы из тебя ушкуйник вышел! Давно зову тебя, да знаю ведь, что ты Докуке сильно обязан. Но если надумаешь – всегда примем.

Киря сидел с каменным лицом, не выдавая своих чувств. А между тем Вася видел, что он сильно озадачен умом и проницательностью старого разбойника Гриши Рваное Ухо… Считая главную задачу – заручиться поддержкой ушкуйников на случай непредвиденной ситуации – выполненной, маленькое посольство засобиралось в обратный путь. Гриша задерживать не стал. Если собираются – значит, надо людям. Не женщины же – уговаривать их!

Обратно добрались быстро. На месте былой встречи с вражескими силами никого уже не было, только трава примята. Перед ужином рассказали о поездке Докуке. Михайло доклад выслушал внимательно. При известии о договоре с ушкуйниками обрадованно покряхтел, а вот когда рассказали о нападении, он грозно нахмурился:

– Думаю я, кто-то из дворни моей к Аскольду бегает, докладывает, что тут деется. Это я разберу сам. Быстро разберу. Надо остановить гаденыша, пока он всех нас не продал…

Купчина Филипп, старшина первой купеческой гильдии Новограда, кушал пельмени со сметаной. Вместе с ним кушали несколько бояр – из тех, что разделяли его взгляды, и начальник городской стражи Иван по прозвищу Вострая Сабля – старый и опытный воин. Такие вот совместные посиделки с поеданием пельменей, осетров или печеных кроликов с недавнего времени стали традицией. С тех пор, как клятый Михайло Докука стал посматривать в сторону Москвы, спать спокойно Филипп и его близкие и друзья больше не могли. Казалось бы, ну чего ему надо, этому старому хрычу Докуке? Денег – что грязи, пол-Новограда под собой держит, так все ему мало, хочет всех своих соперников раздавить, один богатство загребать, и для этого готов даже под руку московского царя уйти. А ведь москали, они – ууууууууу, проклятущие! Наглые, жадные и с татарами водятся. С дикими кочевниками… Не то что светлая Новоградчина – вся в сиянии древней святости и с просвещенной Европой по соседству!!! Вот, кстати, дворня к пельменям буряковую наливочку тащит. Ляпота! Ну, вздрогнули!

Туго набитое брюхо, орошенное крепкой буряковкой, требовало приятственной беседы. Начал ее хозяин дома.

– Ну что, друзья, давайте думать да гадать, как нам от замыслов Докукиных избавиться. А не то он силу возьмет – все вместе и пойдем под клятых москалей. Тогда навоемся.

Изрядно выпивший боярин Василь Нетудышапка смачно икнул и привычно начал:

– Нет, ну вы только подумайте, честная братия, до чего клятые москали озверели: на наш, на мой новоградский сбытень как говорят – сбитень! Мол, его при готовке сбивают, отсюда и сбитень. А мне ли не знать, вся торговля им в Новограде – моя, еще и ливонцам сбываем, и шведам. Вот и сбытень поэтому. Маслицем постненьким его покропишь – дабы не скис, и сбываешь.

– А еще они на наше пыво говорят – пиво, – нетрезво буркнул кто-то из угла, – вот где поруха новоградской вольности! У, поубивал бы!

Собрание согласно зашумело, посыпались привычные претензии клятым москалям:

– Они у нас язык украли! Это мы, новоградцы – истинные русичи, а они – невесть что!

– Еще они работать не хотят, только пьянствуют да обижают всех!

– Если б не эти варвары-москали, мы бы сейчас жили, как в просвещенной Европе…

Филипп резко оборвал поток нелепых претензий:

– Это все так, честной народ. Но не пора ли от слов переходить к делу? Докука силен, и многие в Новограде за него. Если будет сидеть без дела, станет он-таки посадником, и тогда все. Придет Москва и не будет у нас ни одежды парчовой да атласной, ни пельменей медвежьих, ни буряковки вкусной. Словом, есть у меня одна мысль, как от него избавиться.

Все собрание заинтересованно замолчало. К тому времени слуги вынесли из обеденной грязную посуду и никто посторонний не мог слышать, о чем беседуют заговорщики.

– Ходили прошлый год мои людишки к самоедам на Югорский шар за ясаком, и вот что там было… Мишка, рассказывай.

Мишка, старший из филипповских служилых людей, встал со стоящего в сторонке стула, и вышел на середину комнаты:

– Так было, бояре: ходили мы в прошлый год к самоедам на Югорский шар. Ну, все как обычно: набрали шкур песцовых и лисьих, рыбий зуб, да много чего еще набрали. Как водится, пару-тройку самояди прибили – а что они отдавать нам песцов не хотели, жадные какие! Идем обратно. Все довольные такие – еще бы, добыча богатая. Да только стали вдруг замечать, что идти-то мы идем, да все куда надо не выйдем. Я сам в пятый раз в этих краях, места знаю. Братва у меня – многие по десять раз и больше бывали, все знаем назубок, а вот ведь заблудились же! Давно пора к переправе через Печору выйти, а реки все нету и нету! Мы уж и не знали что делать. Случись бы такое под Новоградом, сразу ясно – леший водит. А тут – какой леший, лесу-то нету совсем. Тундра. На третий день под вечер идем – глядь, стоит посреди тундры самоедская изба – чум называется… Жерди шалашиком составлены, шкур сверху накидано – вот и изба. Русскому человеку – глянуть противно, а самоеды привыкли, им в самый раз. Ну, думаем, сейчас еще поживимся – чум богатый, сразу видно. Шкуры все новенькие, молью не побитые, не облезлые. Видно, что добрый, зажиточный хозяин живет. Подходим все – два десятка нас было, и выходит из чума самоед. Росту среднего, хлипкий. Возрасту не понять какого. Да у них, у басурман, бывает так: лицо сморщенное, как печеное яблоко, и не поймешь сразу, то ли тридцать лет, то ли шестой десяток. Мы толмача нашего вперед вытолкнули – говори, мол, чтобы сам шкуры сдал. А самоед сам и говорит по-нашему: «Вы, мол, песцы позорные, бакланы голодные, крикливые, какого хрена наших людей обираете, последнее у мужиков затырили». И по матушке нас обложил. Да заковыристо так, мастерски. Даже я так не умею. Мы сначала ошалели от такой наглости, потом посмеялись и решили полоумного не обижать, а просто надавать по шее для порядку. Подхожу я к нему, а он насмешливо так на меня глянул и дунул в небо. И снег сразу пошел. Только что ясное солнышко светило, теплынь, и враз – хлопья падают, пуржит. У меня руки сразу и опустились. Тут Митька – молодой он, впервые в тундре – кинулся с ножом на самоеда, да и не добежал даже. Сомлел, упал. Понял я, что не простой это самоед, а волхв ихний, шаманом звать. А того и гляди, выдутана – так самые сильные шаманы зовутся, вроде как шаман шаманов. А он хитро так глянул и говорит, «мол, правильно думаешь». Такой вот непростой самоед нам попался. «Отдавайте, говорит, все, что награбили, а то будете по тундре кружить, пока моржиха олененка не принесет, не отпущу я вас». Это у них поговорка такая, по-нашему значит – пока рак на горе не свистнет или после дождичка в четверг. Ну, мы – делать нечего – отдали ему все, что взяли у басурман. В печали стоим, решили тут же и заночевать, а самоед и не против. Разместились, костерчик развели, ушицы сварганили. Водочки польской достали – у нас было немного. Я решил пошутить, запалил водку в кружке да и выпил ее, горящую. У самоеда глаза на лоб полезли. Забормотал что-то по-своему, челюсть отвисла. Потом оклемался немного, говорит – я, говорит, выдутана – шаман над шаманами, самый сильный в тундре, а такого не умею. Могу зверями разными обращаться, птицами, рыбами, гадами, мухами. Могу ветром летать или сделать так, что в чуме снег идет. А вот воду огненную ни разу не видел, поджигать и пить ее не умею. Покажи, научи – ничего не пожалею. Я тут же смекнул, что неведение самоедово можно нам на пользу обратить. Говорю ему – показать да научить могу, конечно, только наука эта дорогая, многого стоит. А он на все согласен. Взял я еще немного водки, поджег. Выпил он – с непривычки одурел немного. Потом, как похорошело, еще захотел. Я ему еще налил. Короче говоря, скоро мы с ним были лучшими друзьями. Я ему полведра водки подарил, а он мне за нее все, что отобрал – вернул и еще от себя семь чернобурок добавил.

Собрание развеселилось. Филипп, довольный расторопностью да сообразительностью Мишки, громко заявил:

– Вот, ребята, как надо дела вести: полведра водки – и два воза мягкой рухляди в кармане… но это еще не все. Мишка, продолжай.

Мишка откашлялся, хлебнул воды и продолжил:

– Утром мы распрощались. Самоед, а имя у него, кстати, чудное было и длинное, по-ихнему я не выговорю даже, а если по-нашему сказать, то – Хитрый И Осторожный Песец, Который Подкрадывается К Своей Жертве Незаметно. Так вот, самоед остался опохмеляться, голова-то у него с непривычки сильно болела. А я думаю: добычу мы вернули, с волхвом басурманским подружились. Казалось бы, куда еще лучше? Потом смекнул, что такими знакомствами не разбрасываются. Шаман – человек знающий, волшебный. Но не шибко хитрый – вон как на мою водочку-то попался! Такими управлять легко, и много пользы они могут принести. Только хотел к нему подойти, узнать, где его найти, коль нужда будет, а он сам ко мне идет. Говорит, что, мол, нравится ему огненная вода, а делать ее самоеды не умеют. А ее выпьешь – и паришь, словно гагара в поднебесье. Возьми, говорит, от меня вещь, с ее помощью всегда можешь меня вызвать, чем могу – помогу, да только за дело мое огненной водой брать буду. И протягивает рыбий скелет. Тухлятиной воняет! А он говорит – бери, не брезгуй. Если нужен буду, ты кость в огонь кидай, тут я и приду… А как, что – не говорит. Повернулся и ушел. Я его расспрашивать больше ни о чем не стал, собираться мы стали. А Песец, Который Подкрадывается Незаметно, исчез. Он и исчезает, оказывается, тоже незаметно. По крайней мере, никто из наших не видел, куда он подевался. Вот и весь мой рассказ.

Собрание минуту помолчало. Потом Филипп сказал:

– Думаю я, надо этого самоедского волхва вызывать. У Докуки в друзьях Простомир ходит. Трудно будет с ними тягаться. И откладывать ничего не будем, сейчас же и позовем. Мишка, давай кость рыбью!

Все молчали, выражая тем согласие. Мишка, покопавшись за пазухой, вытащил чистую тряпицу – в ней была завернута заветная кость. Печь по летнему времени не топилась, но дрова для такого случая были припасены заранее. Мишка развел огонь и через несколько минут, когда пламя разгорелось, бросил туда кость.

Ничего не произошло, но потом горницу наполнила из печки такая вонь, что пришлось приоткрыть окно.

– Закройте створку, – сказал кто-то, – никто не должен видеть.

Никто не понял, кто это сказал, но Мишка заулыбался. Он-то сразу узнал, чей это голос…

В углу стоял он, тот, кто подкрался незаметно. Во всем своем шаманском великолепии – меховой одежде, меховых сапогах, меховой шапке, с посохом, бубном из оленьей кожи и котомкой.

– Здравствуй, Мишка. Что, понадобился я тебе или просто соскучился по старому другу?

Мишка молчал, за него сказал Филипп:

– Мишка – мой слуга. Теперь ты со мной говорить будешь.

– Я тебе не слуга, а Мишка – мой друг, – проворчал сварливый и строптивый самоед, – ему помогу, чем могу, а ты никто и звать тебя никак!

Все, и особенно Филипп аж обалдели от такой наглости и дерзости, но вовремя сообразили, что ссориться с шаманом сейчас не с руки. Он еще пригодится. Шаман, казалось, прочел сомнения и борьбу в мыслях бояр, так как его рот растянулся в довольной улыбке:

– Во-во. С выдутана ругаться нельзя. Людишки-то твои, ну, может, не твои, а чьи-то еще, вон, поругались с учеником одного вашего русского выдутана. Им было велено человека одного неизвестного, что Докукины люди в лесу подобрали, пленить да привезти, а они не смогли. Тот ученик их без сил оставил. Так ведь это всего ученик был, а если тебе с самим вашим русским шаманом встретиться придется, а? Будешь плакать и мамку звать.

Хитрый Песец на минутку задумался, а потом сказал:

– Мамка тебе, конечно, не поможет, а вот я помогу. Для этого ведь меня и позвали, да? Не за бесплатно, конечно. Дашь мне огненной воды, сколько я захочу, и вдобавок еще огненный лук с огненными стрелами, тоже сколько захочу. Ну что – по рукам?

Филипп, хоть и, по мнению Докуки, невеликого ума человек, деловую хватку имел. Он быстро сообразил, что получить в полное распоряжение такого могучего волшебника за очень смешную, в общем-то, плату – пищаль с пулями и порохом да пару ведер водки (вряд ли этот пьянчужка сможет выпить больше) – большая удача.

– По рукам!

Боярин и самоедский колдун пожали друг другу руки.

– Ты пока отдыхай, Хитрый Песец, а завтра утречком мы обмозгуем, как твое колдовство к делу приспособить. Иди, тебя покормят и келью укажут, где жить будешь. Эй, уведите самоеда на кухню да накормите от пуза!

Вбежали слуги и отвели странного гостя ужинать. А Филипп подозвал ключницу:

– Положи этого чумазика в каморке, что у нужного чулана. Ну, где раньше старые дерюги держали. А то он весь терем завоняет и запоганит своими блохами.

Один из дворовых людей Михайлы Докуки исчез. Его никто не искал и не интересовался, что с ним стало. По тому, как его хозяин был спокоен, Вася Зуб понял, что предатель найден и больше никого и ничто не предаст. Между тем надо было готовиться к предстоящим схваткам на том поприще, на котором Вася был силен как никто другой – на поприще пиар, паблик рилейшнз, связей с общественностью, все это разные термины, означающие одно – искусство манипулирования общественным мнением. И пусть политкорректно-демократически-либеральные авторы утверждают, что паблик рилейшнз – это управленческая деятельность, направленная на установление взаимовыгодных, гармоничных отношений. Ой, как же они, эти авторы, не правы или лицемерны! Все не так, совсем не так! Дедушка Сэм Блэк, ты тоже кругом не прав! Народная мудрость говорит, что кто платит – тот и заказывает музыку. А по мнению одного умного немчина, кто любит хорошую колбасу и хорошую политику, не должен знать, как делается ни то, ни другое. И со времен Рима и до дней нонешних, пиар (какими бы словами его не называли) – средство убедить людей, что к определенному мнению они пришли самостоятельно… Только так и никак иначе… Так или примерно так думал Вася Зуб, переваривая свое нынешнее положение.

…Поездка к таинственному волхву-волшебнику Простомиру была задумана после посещения ушкуйной слободы. Докука и сам подумывал о том, что неплохо было бы приспособить знаменитого и могучего колдуна к своему делу. Но не так-то это было просто. Волшебник, во-первых, жил, как и подобает кудеснику его ранга, за семью холмами, семью лесами и семью реками. Добираться до него пешему – два дня, конному – день. «Километров сорок примерно» – оценил Вася. Причем дойти до него мог не всякий. Кто сразу, легко и просто доберется, а кто проплутает в лесах неделю и едва живой ни с чем вернется. Это те, кто вздумал тревожить чародея по пустяшному, вздорному делу, а то и просто из чистого любопытства. Кому никогда не отказывал Простомир – так это больным. Бывало, принесут ему человека – медведь на охоте помял, чуть живой. А обратно уходит своими ногами, а то и на коне. Особо горячие да смелые девки тоже приходили – приворожить им, видите ли, любимого. Таким Простомир отвечал – мол, любовь, это дело божеское, человек или даже волхв тут управлять не может. А если продолжали упрашивать – давал им такого шлепка по мягкому месту, что летели они до дому как на крыльях, в полдня проходя двухдневный путь. А по другим просьбам – ну там, падеж от скотины отвести, дать удачу в делах или еще что – Простомир смотрел по человеку и по делу его. Кому поможет без платы, с кого маленькую денежку возьмет, а с кого и большую. А кому и откажет. «Уходи, скажет, – зря я тебя сюда допустил». И все… Если кого Простомир невзлюбит (а надо отдать должное – без причины он ни на кого зла не держал), то берегись! Нет, никого он в лягушку или змею не превратил. Насылал просто на негодяя медвежью болезнь – и все. Идет такой человек, скажем, среди бела дня по главному новоградскому торжищу, и вдруг – так приспичит, что до нужного чулана добежать – не успеть. Так и опорожнялся на глазах у всех. И никто не знал, когда следующий приступ стыдной болезни и в каком месте случится. А все ему в спину пальцами тычут – «а, этот тот, который…» – и взрыв жизнерадостного смеха. Тут, может, и участь лягушки или змеи покажется пряником. Главный новоградский поп владыка Пафнутий уже неоднократно проклинал Простомира как поганого язычника, а на тех, кто к нему ходит, угрожал наложить анафему. Обещать-то обещал, да не наложил. Злые и ехидные языки поговаривали, что владыка Пафнутий сам как-то бывал у Простомира, и тот вылечил его от какой-то очень уж заковыристой болезни. Вот и не зарастала народная тропа к страшному, сильному, умелому, а вообще-то очень неплохому и доброму волхву Простомиру. А что касается проклятий и обещания анафемы – что ж, у Пафнутия просто работа такая…

К Простомиру выехали – Вася Зуб, Федя Пасть Порву, десять человек из дворни – в том числе те четверо, кто пленил Васю в лесу, а дорогу показывал Киря Упал Отжался. Вася уже догадался, что Докукина дворня – не простая дворня. Мужики все как на подбор – крепкие, жилистые, каждый владел каким-то оружием – пищалью, саблей, луком или бердышем. И все – владели кистенем. Словом, личная гвардия, телохранители, боевики, спецназ. Как нравится, так и назовите. Михайло Докука тоже не захотел сидеть дома. Даром, что в возрасте – был он силен, ловок и на подъем легок. Простомира он знал много-много лет, говорил, что тот еще его прадеду помогал в разных там делах и делишках.

Выехали еще рано утром, затемно, чтобы добраться до Простомира пораньше. Дорога шла лесом, Киря уверенно вел группу. Где-то ближе к обеду Киря вдруг заволновался, стал останавливать всех и сам отлучался – говорил, разведывать дорогу. Часто останавливался в нерешительности, не зная, какое направление выбрать на лесной развилке. Тогда глаза его делались страшными. Становилось жутковато.

– Ничего не пойму, – бормотал он, – кто-то водит нас, что ли. Неужто Зеленый Дядька шутить вздумал?

Когда в очередной раз встали на лесном перекрестке, Киря внимательно осмотрел ближние кусты и коряги, и лицо его просияло, будто осенила его какая-то, видимо, очень правильная и радостная мысль. «Я тебе сейчас устрою», – взревел он и ринулся куда-то вбок, в самую гущу. Докука поехал за ним – неуместно боярину казаться робким! Хотя робким, собственно, Докуку никто никогда и не считал. Вслед за ними отправился Вася – из любопытства, а за ним уж и Докукина охрана – доказывать, что не зря боярин платит им звонкую монету.

Ехать пришлось недалеко. Когда Вася продрался сквозь чащобу на поляну, там он увидел презабавную картину: у сосны стоит детина – вот те крест, не вру – ростом чуть не в половину этой сосны, весь зеленый, как огурец, и рожа совершенно невозможная. Ну не бывает у людей таких рож – шишковатая какая-то, кривобокая и поросла зеленой порослью, причем не повсеместно, а клочками – словно борода у новоградского дьячка Авенира. И этот великан робко жмется к дереву, а вокруг него прыгает разъяренный Киря и лупит его суковатой дубиной по коленкам – выше-то тщедушный волхв-недоучка просто не доставал.

– Ах ты, сопля зеленая, – ревел Киря, – да я тебя сейчас… легче закрасить будет, чем отскрести… да я тебя… моргалы выколю!!!

– Ай-ай, – басом гудел великан, – не надо, Кирюха, не надо моргалы!

Но Киря совсем разошелся.

– Я те щас… самое страшное заклятье… ЧТОБ ТЫ ВСЮ ДОРОГУ ПАРЕНЫМИ ЛУКОВИЦАМИ ПИТАЛСЯ И ТЁПЛОЙ ВОДКОЙ ЗАПИВАЛ!!!

– Нет, Киря, только не это, – громовым шепотом пролепетал из последних сил Зеленый Дядька и исчез.

Вернее, как сразу же понял Вася, не исчез, а уменьшился. Теперь перед ними стоял не великан, а совсем маленький зеленый человечек – ну как большой кузнечик примерно или как саранча. Киря, сразу успокоившись, заговорил с очень даже доброжелательными интонациями:

– Ты что, зеленый, шутить так вздумал? Не видел, что ли, кто идет?

– А чего бы и не пошутить, Кирюха, – теперь пищал коротышка, – сам ведь знаешь, для чего я здесь приставлен. А тебя давненько не видел, не признал. Извини.

– Ну ладно, больше так не делай. – Киря легко щелкнул по носу зеленому малышу. От этого щелчка колпак слетел с головы лешего и затерялся где-то в траве. Тот не обратил на это ни малейшего внимания. – Ладно, чеши отсель.

Приказ был исполнен лешим моментально. Ну то есть он просто исчез. Не отпрыгнул в сторону, на затерялся среди травы, а исчез. Моментально, как будто свет выключили.

Вася и Докука смотрели на эту комичную сценку, разинув рот и округлив от удивления глаза. Остальные – подобострастно и даже с некоторым испугом поглядывая на Кирю. Еще бы: их товарищ, оказывается, с нечистыми знаком, и не только знаком, а они его даже побаиваются. Такого зауважаешь…

Киря надменно взглянул на охрану и на Васю и с подобострастным выжиданием (мол, видишь, насколько я крут, не зря мне деньги платишь) – на Докуку. Потом сказал:

– Все, теперь нам никто не помешает. Скоро будем у Простомира.

По дороге Вася упрашивал Кирю рассказать, что случилось, но тот высокомерно молчал, пока боярин на него не прикрикнул:

– Ты давай говори, когда он тебя спрашивает. Нос задираешь не по чину.

После этого Киря немного сник и все рассказал:

– Этот зеленый – нечисть лесная. Кто его кличет Лешим, кто – Боровиком, а немцы ганзейские – Генрихом. Приставлен за лесом присматривать. Все леса в округе Новограда – его. Я его узнал, когда у Простомира в учении был. Волхв ему поручил ненужных людей к нему не допускать, кружить по лесу. За это ему делает так, чтобы в лесу засухи или шелкопряда не было, чтобы орехи родились, грибы да всякие ягоды. Для Лешего это – первое дело, он и лес – это ведь одно и то же. Вот он и рад стараться, свои обязки строго всегда выполнял, да вот сейчас что-то распоясался. Не думаю я, что Простомир велел ему нас кружить. Спутал, наверное, что-то или просто пошалить захотел, посвоевольничать. Справиться с ним легко, но только не всем, а кто знает заветное слово. Видел, как я его лупил, а он даже с места не сошел? Это я у Простомира такое слово волшебное выучил и теперь власть над ним имею. Он ведь сначала меня не узнал, вырос вон, с полсосны, напугать захотел. ХА!

Тут Киря умолк, полагая, что сказал достаточно и, видно, поправив своим рассказом пошатнувшееся было самолюбие, дальше ехал молча.

Больше никаких преград в дороге не было, за исключением, конечно, семи рек с семью же холмами. Лесов, правда, было не семь, а всего один, но очень большой. К вечеру добрались до места. Знаменитый волшебник жил на небольшой поляне у ручья. Избушек у него было три. Одна – обычная, как у всех – срубная. Другая – чудная какая-то, как будто из веток плетенная с крышей из соснового лапника. Третья – скорее даже не избушка, а склад, трубы там над крышей не торчало, значит, для зимнего жития она не предназначалась. «Вон та, что с крышей из сосны – в ней время обратно идет, а без трубы – там Простомир всякие свои волшебные штучки держит, которые в избе не поместились», – шепнул Киря с видом опытного гида. Волшебник их встретил на пороге:

– Ну, здравствуй, Михайло Докука, – сказал он, потом нахмурился в сторону Кири:

– И тебе привет.

Обернулся к Васе, улыбнулся:

– Здравствуй, Василий Николаевич, не устал ли с дороги?

И, не дожидаясь ответа, опять обернулся к Кире:

– Давай-ка ты, балбес, людишек размещай. Пусть шалаш соорудят, в избы их не пущу. Да кашу себе сами пусть варят, не могу же я своими харчами такую ораву кормить. Как справишься, зайдешь ко мне.

Докукины бойцы и сами не рвались посетить жилище грозного волшебника. Они быстрехонько расседлали, накормили коней и принялись готовить себе ужин. А Киря пошел в избу, знакомую ему по многолетнему учению у Простомира. Хозяин избы, Докука и Вася уже сидели за столом и уминали перловку с тушеным мясом. Кирю тоже пригласили присесть. Разговор шел об участии Простомира в предвыборной кампании Докуки. Слово держал волхв:

– Знаю я, зачем приехали, какое дело у вас до меня. Сразу говорю: помогу всем, чем смогу. Ну, тебе, Михайло, придется раскошелиться, конечно. Дело у меня будет хлопотное и непростое, придется сильно постараться.

– За этим дело не станет, – пробасил Докука, – сколько надо, столько и отсыплю. А что делать-то?

– Это тебе, Мишаня, знать без надобности, это дело волшебное. Знать до поры и до времени об этом буду только я да еще он, – Простомир указал на Васю.

Михайло Докука внимательно посмотрел на своего нового работника:

– Да, Васятка, чуял я, что ты не простой человек, ох как чуял. Да ведь так и оказалось – если сам Простомир тебя из всех выделил и дело у вас общее и тайное, для других пока неведомое.

– Ты, Мишаня, не суетись, – сказал Простомир, – колдовать я буду. Колдовство мое будет опасным. Если что не так, если хоть одна живая душа разнюхает – не сносить тебе головы. Не то что про посадничье кресло забудешь. Рвать когти будешь из Новограда, чтобы даже не имущество – голову сберечь. Помнишь, как у тебя недавно Васятку-то отбить хотели? То-то же. Меньше знаешь – быстрее доедешь, – переврал волхв народную мудрость.

– Колданешь? – с надеждой спросил Докука.

– Колдану, – с улыбкой заверил его волхв.

Простомир достал из чулана бутыль темного стекла, всю в паутине да пыли, разлил по серебряным рюмкам:

– Выпьем за наш успех. Пейте смело, это настойка полезная, на бруснике с клюквой. Для крепости еще трын-трава положена. Это питье силы укрепляет и сон целебный за собой ведет. По одной рюмке – в самый раз, больше не дам.

Выпили по рюмке, и Простомир утащил бутыль обратно в чулан – словно хозяйственный хомячок орешек в норку. Потом снова уселся за стол.

– Рассказывайте, гости дорогие, как вам ко мне ехалось, не было ли чего примечательного в дороге?

– Было, – ответил за всех Докука, – Зеленый Дядька нас кружил, да твой ученик его вразумил, так что добрались мы хорошо.

– Вот как? – удивился Простомир. – Сейчас узнаем, что это он самовольничает.

Он щелкнул пальцами и прокричал какое-то непонятное волшебное слово. Тут же на улице загомонили Докукины бойцы. Вася и Докука бросились к окошку: мужики, достав из ножен сабли и подняв заряженные пищали, уставились куда-то в сторону, готовые в любую минуту начать сражение. Впереди всех стоял Федя с обнаженной саблей. Даже издали было видно, что они напуганы, хотя напугать таких отчаянных – дело нелегкое. Вскоре стало ясно, что напугало бойцов. От леса к Простомировой избушке шло кошмарное существо – ростом еще поболе, чем давишний лешак, с утиными лапами, все в коричневой шерсти, как медведь, изо рта торчали, не помещаясь там, четыре клыка, по два сверху и снизу. Глаза размером с суповые миски горели красным, в довершение картины за спиной существа хлопали два огромных кожистых крыла. По виду – как у летучей мыши, а размерами – как парус на морском ушкуе. Существо громогласно порыкивало, воняя, как нужный чулан, и, похоже, собиралось дохнуть огнем. По крайней мере, искры из его пасти сыпались, правда, пламени не было. То ли горючего не хватало, то ли еще чего… На мужиков чудовище обращало внимания немного, совсем чуток. Лишь зыркало в их сторону глазами да, клацая клыками, пару раз сделало движение, как будто собиралось на них броситься с целью кем-нибудь закусить.

Бойцы, не выдержав, все же разок-другой-третий пальнули из пищалей, но чудовище в ответ лишь ревело, а может, так оно смеялось – кто ж его разберет, бессловесное-то! Вася и Докука смотрели на эту картину, разинув рты и не зная, что делать. А Киря, глянув в окно, выскочил на улицу и побежал к чудовищу:

– Ах ты, мерзавец этакий! А ну быстро обратно превратился, а то опять тиранить начну!

Он уже поднял над головой руку, собираясь сделать какой-то магический жест, как существо тряхнуло головой, мелко-мелко задрожало и съежилось до размеров обычного человека. И вот – нет уже ужасного монстра, а стоит на Простомировом подворье тот самый Зеленый Дядька, который кружил по лесу отряд Докуки, а потом терпел от Кири побои. Он испуганно заморгал и проблеял дрожащим голоском:

– Киря, я же опять пошутил. Не надо про моргалы!

– Нет уж. Сам виноват, будешь знать в следующий раз. Чтоб ты…

– Остынь, Киря, – вступился за нечисть Простомир, – пошутил он. Я вижу. Мне понравилось. Смешно ведь.

Бойцы во дворе не разделяли мнения Простомира. Они переминались с ноги на ногу и с опаской поглядывали на Лешего. Оружие пока не прятали. На всякий случай – мало ли что…

Киря сердито глядел на Зеленого Дядьку, а тот стоял скромненько, даже взор потупил – ни дать ни взять, красна девица. Знал ведь, знал лесной хулиган, что не надо Кирю сердить. А то ведь он и сам, своей волей, без Простомирова одобрения накажет. Поймает как-нибудь в лесу и припомнит все его безобразия. А память у него – не приведи господь. Долгая.

– Ты почто так проказишь? – добродушно спросил Простомир Лешего. – Тогда, в лесу, да и сейчас?

А тот и воспрял духом. Видит – волхв не серчает, можно и подерзить. В меру, конечно.

– На то и щука в речке, чтобы карась не дремал.

– Верно говоришь. А знаешь про то, что на чужой каравай рта не разевай? – бодро начал Простомир.

– Ешь пироги, а хлеб вперед береги! А еще – бойкий скачет, а смирный плачет.

– Так ведь не забывай: жизнь висит на нитке, а думает о прибытке. Хотя ты – нечисть бессмертная, конечно…

– Ищи себе прибыли, а другому не желай гибели!

– Маленькая рыбка лучше большого таракана, – уже неуверенно ответил Простомир. – Или еще: а дело бывало – и коза волка съедала.

Леший засмеялся:

– Не в лад, не в лад, поцелуй собачий зад!

– Но-но! – построжал Простомир. – Забыл, с кем разговариваешь?

Но Леший уже разошелся:

– Молодец для овец, для коров не здоров. На других умен, на себя глуп. На час ума не стало, а навек в дураки попал. Осла знать по ушам, медведя по когтям, а дурака по речам. А еще – кто спит с кошкой, у того лягушки в голове заводятся.

– Если уж про кошек разговор зашел, – спокойно сказал Простомир, – то помни и о том, что – знай, кошка, свое лукошко! Все. Прием закончен. Киря, проводи гостя, а то, чаю, он сам дорогу до порога не найдет.

Обрадованный Киря схватил дубину и кинулся провожать Зеленого Дядьку до порога – ну то есть до края поляны. Но тот, видя такое дело, показал завидную прыть. Не успел Киря сделать и трех шагов, как Зеленый Дядька уже был у самого леса и пропал в лесу, как карась в пруду – не найти и следа, только ветки дрожат. Простомир, а следом Докука и Вася засмеялись.

– С Лешим поговорками лучше не спорить, – сказал волхв, – знает их уйму. Ничего не забывает, а наоборот, новые ищет. Бывает, знающего человека нарочно закружит в лесу и отпускает только после того, как он новую, неизвестную поговорку расскажет. Или сам придумает. Некоторые этой лешаковой страстью пользуются. Обещают новые поговорки рассказать, а он им помогает в охотничьем или лесорубном деле.

– А если обманут?

– Не обманут. Леший злопамятен. Раз его обдуришь, потом никакой удачи не будет. В трех соснах заблудишься. Или поедешь в Тверь, а попадешь за дверь. Да мало ли что он придумать может. Говорю же – злопамятен.

Простомир задумчиво и внимательно посмотрел на Кирю:

– Думалось мне, не ученик ты, а так, балбес балбесом. Но, видно, коль бывает, что порой ухваты да оглобли хороводы водят, так и случилось, что такой бесталанный кое-что усвоил. Редко, да бывает… А Зеленый Дядька кружил вас по недомыслию и самовольству. Правильно ты, Кирилл, его проучил, молодец. Теперь долго помнить будет. Ты теперь над ним власть имеешь.

Киря от похвалы расцвел, словно тюльпан майским днем. Еще бы: столько лет – одни побои да ругань, а тут оказывается, что кое-чему научился все же.

– Ладно, с этим разобрались, – продолжил Простомир, – теперь я хочу, ой как сильно хочу поговорить с тобой, Вася Зуб. Расскажи-ка мне подробно о своих делах там, откуда пришел. Про предков своих расскажи, про кого знаешь. Надо мне.

Вася и начал – про свое агентство «Дебри пиара», про стремительный карьерный рост и про неудачную волчью охоту. Про предков своих до четвертого колена (больше он не знал). Простомир слушал внимательно, не перебивая, даже когда Вася повторялся. Наконец он закончил.

– Это хорошо, – сказал Простомир, – что ты хоть до четвертого колена своих предков знаешь, многим и того не известно. А знаешь ли ты, кем был твой пращур по отцовской линии в пятом колене?

Вася, конечно же, этого не знал:

– Знаю, что прапрапрадед мой родом откуда-то из Белоруссии. Больше ничего – ни кем был, ни чем занимался, ничего не знаю. Даже имя не знаю.

– Так вот, слушай меня, Вася, внимательно, и не говори, что не слышал. Пращура твоего белорусского я хорошо знал, друзья мы с ним были. Потому я тебя и выбрал. Звали его, как и тебя – Вася, по-белорусски – Василь. Васек, стало быть, Полищук. Из Полесья то есть. Знакомы были мы с ним много-много лет. Как бы не соврать, еще с Илионского сидения. Да не вылупляй ты глаза, Вася. Волхвом был твой пращур. Таким же, как и я. И годов ему было, как и мне. Эх, помню как сейчас: ахеец этот, Ахилка, мечом своим размахивает, всех, кричит, порешу! А Васек Полищук бац из лука – и перебил ему жилу на ноге. Тот и шлепнулся со скалы, разбился. Он ведь на скалу залез, Ахилка-то. Гордый очень был потому что. Потом говорили, что это Аполлон Ахилку подстрелил, бог такой у ахейцев, но это брехня. Правда, мы потом все равно не победили. Очень уж сильны были ахейцы тогда.

Простомир мечтательно уставился в потолок, заново переживая дела давно минувших дней.

– Я тебе, Вася, мог бы еще про деяния твоего пращура много рассказать, да времени нету. Мы с ним потом еще при острове Саламине очень так бодро выступили. И на Тразименском озере латинян в капусту крошили… А позже Царьград от персияков защищали. И в учении вместе с ним были. Пифагор, Виридовикс-друид, Герберт Орильякский. Да ладно, чего там вспоминать… Чего смотришь так пытливо? Узнать хочешь – жив ли? Умер он. Через бабу сгорел. Нам ведь, волхвам, нельзя семью заводить. Как женишься, все, пропал. Нет тебе ни долголетия, ни дара волхвовского. А он как увидел в своем Полесье эту, как ее… кудесницу леса. Так сразу и закричал – женюсь, мол. И женился. Потом детишки пошли, прапрадед твой народился. Эх, какой кудесник был!!! Такие вот дела, Вася Зуб.

Вася слушал Простомира, разинув рот. Было, конечно, лестно слышать такое о своем прапрапрадеде. Но какая-то мысль глодала его, не давала покоя. Что-то в повествовании Простомира было не до конца понятным, хотелось задать ему для уточнения вопрос, а какой именно – Вася понять не мог. Он прокручивал в мозгу весь Простомиров рассказ, пытаясь понять – чего в нем не хватает. Наконец в голове всплыло: «…потому я тебя и выбрал…» то есть как это – выбрал? Получается, Простомир, который называет себя другом Васиного прадеда, причастен к его, Васи, появлению в этом мире? К тому, что он чуть не утонул в бочажке, продрог как собака, а потом очутился в этом чужом мире, получил в ухо и теперь занимается делом с неясными перспективами и последствиями???

– Знаешь ли ты, старый хрен, что я в молодости боксом занимался? – спокойно спросил Вася. – Даже первенство Питера выигрывал. Левый крюк у меня особенный, даже в профессионалы предлагали перейти.

Нервный импульс уже вышел из Васиного мозга и начал путешествие к мышцам левой руки, сжимая ее в кулак и немного отводя назад для более верного удара. Но удара не случилось. Васе вдруг стало так хорошо, так спокойно, что и бить никого не хотелось. Даже в сон стало клонить. А Простомир насмешливо смотрел на несостоявшегося боксера.

– Знаю я твои руки-крюки. Сиди уж. Знаю, что тяжело тебе, а здешним – легко, что ли? Помоги, Докука тебя наградит щедро. Наградишь ведь? – обратился он к боярину.

Михайло Докука послушно затряс головой.

– Вот видишь, он согласен. А тебя я выбрал потому, что ты – лучший в своем деле, потому, что ты – правнук моего друга. А яблоко от яблони все же недалеко падает, что бы там ни говорили. Правда, испаскудился ты там, у себя. За злато на неправое дело шел, ворюгам да душегубцам помогал. Так?

Вася молчал. Чего уж тут говорить – так. Было дело. А как ему, делу этому, не быть, коль работа такая? Ему платят деньги, и неплохие, а он делает свое дело. Он простой наемный работник. Как токарь на заводе, официант в ресторане или учитель в школе. А то, что в клиентах у него в основном жулики ходят – так где ж других набрать-то, честных, но богатых? Так уж повелось, что богатыми как раз жулики и бывают. Исключения крайне редки. Как говорят американцы – только бизнес, ничего личного!

– Да это ничего, – продолжал между тем Простомир, – корни в тебе здоровые. Дело поправимо. Думаешь, легко было тебя к нам направить? Сначала волков наплодить да заставить их сожрать все вокруг. Да тебе неисправную винтовку подсунуть. Думаешь, много за океаном оружейники неисправного оружия выпускают? Может, этот «винчестер» – единственный такой. Легко ли в нужный момент тебя в темпорально-топологический контур запихать, а потом по лесу тебя кружить да в нужное время на Докукиных молодцев вывести? Они ведь там ненадолго остановились. Еще бы полчасика – и ушли бы, а ты слонялся бы по лесу и неизвестно на кого бы попал. Вышел бы на кого другого – тебя бы в самом деле куда-нибудь на Соловки закатали – обитель строить, и не поглядели бы, какой ты умный.

Увидев, что Вася совсем скис, он замолчал и отправил всех спать, заявив, что все дела будет делать завтра… Наутро он имел долгий разговор с Васей. Но уже не о причинах и способе появления его в этом мире, а о деталях предстоящей спецоперации для устранения врагов Докуки с политической арены Новограда. Разговора никто не слышал: Простомир выстроил вокруг них глухую магическую стену – ни один звук оттуда не доносился. По окончании разговора волхв тут же отправил гостей обратно, заявив, что в этом деле Васю должны слушаться все, даже Докука. И вопросов лишних не задавать… С тем и уехали.

Обратная дорога прошла без приключений, и до Новограда добрались задолго до вечера. То ли кони так резво бежали, то ли Зеленый Дядька помогал, искупая безобразное свое поведение. Известно ведь: Леший может человека неделю вокруг родной деревни кружить, а может и помочь, дорогу спрямить. Это уж кому как.

В Новограде Вася не стал откладывать дела в долгий ящик и сразу же стал пытать Докуку – есть ли среди Аскольдова окружения свой человек. Вася справедливо рассудил: если враги заслали к Докуке своих осведомителей, то и Докука вполне мог отправить своих в терема врагов. Как Вася и ожидал, такие люди имелись и среди Аскольдовой дворни, и у Филиппа. Засланец в лагерь самостийников Васю пока не интересовал, а вот тот, кто терся возле Аскольда, заинтересовал даже очень. И действительно, личность шпиона и способ его внедрения были очень даже интересны.

Михайло Докука давно подумывал, что надо бы иметь осведомителей о делах своих врагов. А кого отправить? Перекупать слуг – дорого и ненадежно. Предавший один раз предаст всегда. Подкинуть ему полезного человека из своих, новоградцев? Так ведь тут все на виду, и сразу ясно, кто чем дышит, кто за кого стоит. Стало быть – надо чужака, кого никто не знает. А где ж его взять? Вот и отправил Докука своего самого верного, самого хитрого своего слугу Кирю Упал Отжался в Москву – шпиона искать. Москали ведь – известные прощелыги. Нашелся в Москве некий дьячок, тяжко переживавший свое бедственное положение звонаря небольшой церквушки. Ни тебе денег, ни почета. С ним-то и сговорился Докукин гонец. За денежку немалую и обещания еще больше. Был тот дьячок умен, хитер и словоблуден до умопомрачения. Знал он несколько языков, и хвалился, что как-то раз даже приезжих купцов-жидов обсчитал на базаре. После заявление, конечно, было сомнительным, ведь обсчитать жидов – это примерно то же самое, что и утопить водяного. То есть вроде бы и можно, но никто этого не делал.

Должен был явиться этот дьячок в Новоград под чужим именем да под чужим званием и втереться в доверие к боярину Аскольду. А как втереться – о том Докука с Кирей уже договорились. Побрил Киря ушлого дьячка налысо, даже бороду сбрил, не пожалел. Объяснил, как себя вести, как докладывать Докуке о настроении Аскольдовом. И укатил в Новоград – готовиться к встрече… Вскоре разнеслась по Господину Великому Новограду весть, что едет сюда великий целитель – ученик еще более великих Асклепия, Галена, Авиценны, Гиппократа и даже самих (вот это да!) Святослава Федорова с Доктором Илизаровым! Лечит этот целитель все – хоть запор, хоть понос, хоть энурез, хоть педикулез, хоть бесплодие, хоть рукоблудие.

А молва сия не зря была Докукой (им конечно, кем же еще?) пущена по Новограду. Знал ведь, знал старый лис, что одолевают Аскольда хвори многочисленные. И его самого, и супругу его тоже. Пытался тот нанять ганзейского лекаря, да только у немцев – вот беда! – каждый лекарь только по своей части мастер. Ну то есть, если научили его лечить левое ухо, к правому он даже не притронется: «Ихь шмале шпецалист! Рехьт ухо – дас ист нихьт майн компетенц. Ихь знать все про ничто!» Надо сказать, что левые уши тот лекарь пользовал очень даже хорошо. А вот правые или, скажем, животы – вообще никак. Помучился-помучился Аскольд: к Простомиру за помощью обращаться – не с руки – еще владыка проклянет! Да и чего говорить – просто страшно, тот ведь в друзьях у Докуки ходит. Подсыплет какую-нибудь травку – будешь всю жизнь в нужном чулане сидеть. Нет, мы пойдем другим путем! Поэтому и известие о скором прибытии в Новоград такого именитого лекаря мимо ушей Аскольдовых не прошло….

…И еще говорила молва, помимо всяких-разных порошков-микстур-бальзамов есть у лекаря волшебные иголки из самого что ни на есть червонного золота. Говорили, что выкованы они заморскими горными лешаками из зуба сатаны в ночь перед Рождеством дубинами из бес-дерева вместо молотов и на чертовом камне вместо наковальни. Никто, правда, не знал, что это за дерево и камень такие и, вообще, – существуют ли они на белом свете? Но звучало сие очень грозно, а потому и доверие внушало. И хоть никто не верил, что иголками этими лечить можно (эва, нашли дураков!), золотые иголки очень сильно заинтересовали кое-кого из ушкуйной слободы. А так как никто не знал, когда появится лекарь (а откуда, известно было – из Москвы конечно же; все беды и все пряники оттуда), то выслала ушкуйная братия свою делегацию по встрече верст за пятьдесят по Московскому тракту – перехватить знахаря да отнять еретические иголки, дабы не смущал честных християн. Ушкуйникам они больше пригодятся, чем московскому лекарю. Но опоздала вольница: навстречу попался, пыля копытами, большой конный отряд вооруженной дворни боярина Аскольда. Помимо прочих, тут же скакал (впрочем, скакал – слишком сильно сказано) на самой смирной лошадке и знаменитый лекарь. Его с почетом встретили в придорожном шинке и пригласили (настоятельно пригласили) к боярину Аскольду, поелику тот спиной хвор – порой так прихватит, что ни согнуться, ни разогнуться. И не только спиной он хвор. Да и боярыня его животом вельми скорбна – дернуло же дуру поругаться с самим Простомиром! А ежели ведун пожелает и черных людей пользовать – тому Аскольд противиться не будет. Был бы толк!

Вступать в схватку с Аскольдовыми головорезами ушкуйники не стали – слишком неравны силы, да и все знали – неумелых бойцов боярин не держит. Так и прибыл дьячок в самое логово Аскольда под именем Пунима-Тинджол. Мол, в Беловодье, в заоблачных горах, где он в учении был, так нарекли. Его, конечно, ни боярин, ни дворня так не звали (еще чего – язык сломаешь), а нарекли просто, по-новоградски, Пашкой. Он был не против, на новое имя откликался исправно. Тем более что при крещении именно это имя и получил. Жил Пуним-Пашка в боярском тереме в отдельной каморке, кушал почти что с боярского стола и жалованье получал изрядно. Как и было уговорено с посланцем Докуки, прогулявшись в первые дни после прибытия по Новограду, приволок с собой безродную дворнягу, стал прикармливать. Собачонка бегала туда-сюда, внимания на нее никто не обращал. С ней и передавал Пашка доклады Докуке. Пришпилит записку под мохнатое брюхо и выкинет из каморки. А песик свое дело знает: бегом в знакомый терем! Там отчет снимут, если надо – новое задание пришпилят, так и сносились. Ему (шпиону, конечно, а не песику) и у Докуки жалованье капало. Чем не жисть? Ласковый теля, как говорится…

Но Пашка-то – мастер! Мало того, что шустрый и ловкий, еще и по-взаправдашнему наловчился людей лечить. Аскольда живо поставил на ноги, супружницу его напоил таким крепким отваром коры дуба, что медвежьей болезнью та больше не страдала. Скорее наоборот. Да и дворня к нему потянулась: кому зуб заговорить, кому лишай свести. И все были Пашкой довольны: глянет, сверкнет очами, потом руками над хворым помашет, пошепчет что-то, еще и бальзамом болячку намажет или микстуру даст выпить – у кого что болит. И все – хвори как не бывало!.. Эх, не в то время и не в том месте родился Пашка! А не то писали бы о нем на бумажных листах ровными буквами, какими ни один писарь не напишет, или говорили бы по волшебному ящику с одной стеклянной стенкой: «Волхв в семнадцатом поколении, Великий Адепт девятого посвящения, с лазерными лучами вместо глаз, владеет черной, белой и серой магиями, а для тех, кто любит погорячее – магия голубая. Вылечу, заговорю, сниму, исправлю. Вход бесплатный, выход – сто баксов. Налетай, подешевело!»

И вот, вернулся как-то песик от Докуки – а там задание – нужна срочно шапка Аскольдова, или какая другая одежда, или след от сапога. Поскучнел Пашка разом: смекнул, что речь о колдовстве идет. А за такое дело не то что кнута попробовать, это еще полбеды. За колдовство в кипятке варят да живьем в землю закапывают. Но делать нечего: не в том ты, Паша, положении, чтобы привередничать. Знал, на что подписывался. И денежки тебе платят немалые, да и исправно. Так что не ерепенься, мил человек!

Подобрал Пашка брошенную Аскольдову шапку (боярин был очень неаккуратен), спрятал за пазуху. Дворовому холопу, что стоял у ворот на страже, небрежно бросил – мол, если боярин спросит, я на торжище, там ладья недавно пришла басурманская. Гляну, нет ли каких снадобий по моей лекарской части из стран полуденных. И ушел.

Новоградский торжище – всем торжищам торжище. Кого там только нет! Вон голландские немцы торгуют соленой селедкой и бархатом. Немцы ганзейские – оружием и всякими механическими премудростями, поляки – дорогим платьем. Булгары волжские – седлами, конской упряжью да кожаными сапогами. Помалу здесь не торгуют. Соль – мешками, мед, вино – бочками. Здесь есть все. Иной мещанин зайдет сюда просто – поглазеть, да приглянется какая-то вещь, даже названия которой не знает. И все – без покупки не уйдет. Была на торжище и такая лавка, где торговали разной мелочью. Тут и старые шкатулки, и ношеные сапоги. Рядом – отрезы дорогой ткани или самоцветы сарацинские. Народу здесь всегда много, за всем и не уследишь. Держал лавку какой-то небогатый купчишка без роду без племени, никому не известный. Если б могли покупатели узнать самое недавнее прошлое этого купца, они сильно удивились бы, увидев его нищим на паперти заштатной церквушки в литовском захолустье. Вытащил его оттуда Докука, пригрел и велел торговать в Новограде под своим именем. Казалось бы – зачем ему это? А затем, что через купчишку этого наловчился Докука лихо уходить от ушлых новоградских мытарей, готовых, по его мнению, за пошлины и налоги последнюю копейку вытрясти. Нет, в казну новоградскую Докука давал много. Да только мытари хотели еще больше. Хотя ладно – не об этом сейчас речь.

Вот через этого купчишку и велено было Пашке передать какую-нибудь Аскольдову вещь. Эх, знал бы он, по какой острой кромке сейчас пройдет, ни за что бы не пошел в лавку!.. Как и велено было, под видом привередливого покупателя отозвал хозяина в дальний конец лавки, там и передал ему шапку. Кто же знал, кто ведал, что тут же, рядом, ковырялся в товаре Аскольдов портной – искал дорогие и красивые ткани. Глянул он – интересно, лекарь боярский что-то купцу сует, вроде шапку. Да ладно, это его дело. Мало ли, кто чем торгует. Может, ему боярской платы не хватает!.. Это бы ничего, да случилось так, что через недельку глазастый портной, снова посетив приглянувшуюся ему лавку, углядел, что имеет нищий купчишка обстоятельную и дружескую беседу с самим Михайло Докукой. И Докука вроде как дает купчишке какие-то указания или советы. Тут репу почешешь!

А Пашка между тем, уверенный, что никто его не заметил, зашел в лавку, где торговали сарацинским товаром, купил нездешней травки кус-кус, коя, как известно, от зубной боли – первое дело, и вернулся в боярский терем.

А шапка Аскольдова в тот же вечер оказалась у Докуки и утром была отправлена Простомиру. Повез ее, как и велел волшебник, Вася Зуб, а сопровождали его, как и положено, верные Федя Пасть Порву и Киря Упал Отжался… Дорога на этот раз была без приключений, только Киря порой, усмехаясь, что-то с хамской улыбочкой на лице кричал в лес на нечеловечьем языке, а в лесу оскорбленно посвистывали и поухивали неизвестные голоса. Но никто не выходил и никаких гадостей не делал. Слава о Кире – победителе Зеленого Дядьки разнеслась по самым захолустным чащобам, и связываться с ним лесные жители не торопились.

Простомир шапке обрадовался, довольно заурчал и уволок ее сразу к себе в избушку, велев гостям ждать на улице. Он так торопился, что даже не огрел привычно Кирю дубиной… Отсутствовал он недолго, а вернувшись, велел Кире и Феде ночевать во дворе, а Васю пригласил в дом.

– Слушай меня, сынок. Все будет, как я сказал. Я уж постараюсь. Но и вы постарайтесь. Как узнаете, что я все сделал, как уговорились, сразу народ подымайте. Ну, не мне тебя учить, ты ведь в этом деле дока. Смотри, не подкачай. Если Аскольдушка оправдаться успеет, не сносить вам головы, ой не сносить. Сразу все откроется, а на расправу люд новоградский ох как скор! До меня им, конечно, не дотянуться, а вы будьте в опаске. Если что – тикайте сразу. Ну, шучу, шучу. Никуда тикать не надо будет. Спроворим мы с тобой все ладно. Значит, через семь дней перед обедом?

– Да, мы с Докукой так рассчитали. Через семь дней на обедне сам владыка Пафнутий молебен будет служить по поводу давнишней победы над ливонцами. Там все именитые бояре соберутся и многие из простых.

– Вот и славненько. Делайте свое дело, а я сделаю свое.

На том и порешили. Переночевали у Простомира, а утречком тронулись в обратный путь. Семь дней до назначенного времени пролетели незаметно. В условленный день на обедню по случаю давней победы над ливонцами Софийский собор был набит битком. На почетных местах стояли самые именитые бояре, были там и Михайло Докука, и Филипп Соловей, и боярин Аскольд. Заклятые враги, едва кивнув при встрече, в дальнейшем как будто не замечали друг друга. Владыка Пафнутий начал службу. Все шло своим чередом, ничто не нарушало старинный, прадедами заведенный порядок. Служка размахивал кадилом, трещали свечи, голосили певчие, паства привычно ковырялась в носу, дожидаясь окончания службы… Внезапно в церковь, словно пьяный в трактир, вломился здоровенный мужичина с вымазанным сажей лицом и завыл:

– Ратуйте, православные! Боярин Аскольд… Что вытворяет… только что в кузнечной слободе!

Все с удивлением обернулись на крикуна, а тот продолжал скулить:

– Налетел, как вихрь, говорит, мол, меня кричите на посадника, я вас в обиду не дам! А у самого конь как сатана – черный, глаза горят. Да и сам боярин не лучше. Да ладно бы глаза только горят, стал он еще по дворам скакать, заборы сшибать. Углежога Алешку в колодец кинул, тот еле выбрался. Спасите, православные, не дайте пропасть от дури боярской!

– Что ты мелешь, – взревел Аскольд, – тут я стою, давно уже, не было меня в кузнечной слободе!

Детина изумленно вылупил на боярина глаза, закричал:

– Да как же так, православные! И тут – Аскольд, и там – Аскольд!

И тут побелел, как свежая холстина, и стал часто креститься, приговаривая «чур меня, чур». И выбежал из церкви.

– То есть как это – и там он, и здесь? – послышались громкие голоса из толпы, где стояли простые новоградцы, – надо бы разобраться, что за дела творятся в Новограде!

А образованный дьячок Авенир сказал:

– Фантом. Без колдовства не обошлось, это точно.

По церкви прошел ропот, владыку уже никто не слушал. Аскольд, почуяв, что пахнет жареным, стал пробиваться к выходу, расталкивая толпу локтями. Его близкие и дворня помогали протиснуться между людьми. Наконец выбрались на улицу. Аскольд прыг в повозку и – домой. Авось, побуянит люд новоградский да успокоится. А там – браги полные бочки выкатить, да выпить с людишками по-немецки – на брудершафт. То есть на братство. А потом уж разберемся, кто там по слободам под его видом народ баламутит…

Но нет, не для того Докука с таким трудом подсунул ему Пашку-лекаря, не для того с великой опаской привлек к делу Простомира, чтобы вот так все – пшиком, словно сырой порох – и закончилось. И вот пошли по улицам, церквам да торговым рядам Докукины молодцы, крича: «Колдовство! Аскольд с нечистым знается!». Забурлил утихнувший было люд, закричал: «Пошли к боярину, спросим, что за дела!» И подоспела ушкуйная братия, почуяв разбой безнаказанный, подошли молодцы подзаборные с засапожными ножами, кои в иное темное время на улицах воровством промышляли. Собралась толпа немалая у терема боярского…

А что у Аскольда? А у Аскольда дело было так. Вспомнил-таки портной боярский, как видел в той лавке лекаря боярского – иноземца Пашку и как в ту же лавку хаживал и с тем же купчинкой беседовал Докука. Рассказал все боярину. Побледнел Аскольд, все сразу понял, и куда шапка его подевалась – тоже понял: скорый ум был у него, ой какой скорый. Пожалел горько, что недооценил коварство Докуки. Ай-яй-яй! Надо же так опростоволоситься! Но… не все еще потеряно. Велел привести лекаря. Эх, не понял Пашка вовремя, когда настанет час бежать из боярского терема, не понял. И вот – стоит перед грозным хозяином своим:

– Знаю все, – сказал Аскольд, – сейчас под окнами много черных людишек, меня резать пришли. А я этого не хочу, ой как не хочу! Посему сейчас – откроем ставни, и ты все расскажешь – как шапку у меня покрал, как передал ее Докуке, и вообще – кто ты такой есть и для чего вообще сюда приставлен. А не сделаешь – умрешь вперед меня.

Побледнел и Пашка. Не ждал, что так быстро и внезапно раскрыт будет. Вместе с тем – быстро смекнул бывший московский дьячок, ушлый и рисковый человечек – коль расскажет он, как дело было, его вместе с Докукой и порешат. Не скажет – порешит его Аскольд, ему терять и взаправду нечего. Отсюда что? А отсюда то, что надо и не так, и не этак. Надо держать сторону Докуки и вместе с тем постараться, чтобы его не зарезали люди Аскольда, пока новоградцы будут ломать ворота-двери. Рисково? Да, рисково, но если выйдет по его, Докука ему за смелость да за верность благодарен будет. А когда такой знатный да богатый тебе благодарен – это очень хорошо. Хорошо и денежно. Все это быстро смекнул Пашка-лекарь, но виду не подал, лишь сделал испуганные глаза да кивнул головой согласно. Открыл Аскольд ставни, подошел Пашка к окну. Но не стал он обличать Докуку и оправдывать Аскольда. А вместо этого закричал в толпу:

– Спаси, люд новоградский! Колдун меня порешить хочет!..

Больше ничего крикнуть Пашка не успел, ибо оттащил его Аскольд от окна. Но и этого хватило за глаза. Всколыхнулась толпа, хорошо всем был знаком Пашка-лекарь, ох как хорошо! Многих он вылечил от разных болячек: кому руку сломанную срастил, кому жар лихорадочный сбил, кого на удачу на охоте заговорил. Не зря, не зря Пашка пользовал простых людей, много друзей приобрел, вот и пригодились. А друзья – они, как ни крути, дороже денег. Особенно сейчас.

Ринулась толпа – ломать ворота боярские. А Пашка тем временем с трудом отбивался от боярина ножиком, который из опаски постоянно носил с собой. Вот и пригодился. Очень, очень хотелось Аскольду прибить змеюку, которую пригрел на груди, но не вышло. Выдержал ловкий москаль Пашка-лекарь натиск и боярина, и той дворни, коя не разбежалась и осталась верна господину до последнего, жив остался. Дважды ошибся боярин в человеке, а Судьба такого не прощает. Ладно бы еще – простым ремесленником был или рядовым купчиной. А то ведь – именитым боярином, да еще в посадники метил! Проиграл Аскольд все – и место посадничье, и богатство немереное, да и саму жизнь… К утру только вороны каркали над разоренным боярским теремом, да команда стрельцов увозила тела погибших на погост… Разграбили и все лавки Аскольда, ничего не осталось. Богато поживились в ту ночь ушкуйники и иные разбойнички, да и простой люд новоградский тоже внакладе не остался.

Одним соперником у Докуки стало меньше. Именно так предвыборная борьба порой и ведется. И никак иначе… А вы не знали?

В тереме Михайлы Докуки пировали и ликовали. Вернее, ликовали только те, кто знал, что случилось, а именно: сам боярин, Василий Николаевич Зубов, в миру Вася Зуб и Киря Упал Отжался. Верный Федя Пасть Порву знал то же, что и его более умные товарищи, но в силу легкой природной тупости собрать все в кучу и сделать вывод не мог. Поэтому полностью осознать, что произошло, он не мог и радовался уже тому, что радуется Михайло Докука и что он, Федя, к этой радости причастен.

Докука поднимал тосты за хитроумного Васю Зуба, который, узнав от Кири, что Простомир умеет делать двойников, или, как верно сказал дьячок Авенир, фантомов, и придумал весь этот изощренный план. Вася – за умелого волшебника Простомира, который своим колдовским мастерством сделал возможным осуществление сложной и хитрой задумки. Киря – за мудрого Михайло Докуку, дальновидность которого позволила ввести в круг ближних людей боярина Аскольда никому не известного лекаря Пашку, который и украл у Аскольда шапку, необходимую для создания колдовского двойника. Федя никаких тостов не говорил, он просто пил один больше, чем трое его собутыльников, вместе взятые, и тихо радовался, что у него такой добрый хозяин и такие хорошие и верные друзья.

А что же с Пашкой-лекарем? А ему в суматохе кровавой ночи специально для него присланный человек Докуки нашептал один на один, чтобы шел он в ушкуйную слободу да притих там на время. Ушкуйники – люди буйные, но серьезные. И лекарей, так им в походах нужных, ценят. Если уж сумел Пашка уберечь от них свои знаменитые иголки по прибытии в Новоград, то теперь его с такой лекарской славой не тронут, не обидят. Будет там для него всегда миска каши да кружка браги. А насчет жалованья у Докуки пусть не беспокоится. Уговор остается прежним.

За ужином у Филиппа Хитрый Песец потребовал водки. По распоряжению хозяина ему выдали чекушку. Когда же он, выпив, захотел еще, категорически отказали. Мол, завтра дело делать, а с пьяного или похмельного – какой работник? Самоед не возражал, покорно отправился спать. Слуги указали, где ему спать, и ушли. А Хитрому Песцу не спалось. Выпитая чекушка водки требовала продолжения банкета. Хитрый Песец включил все свои колдовские силы, дабы выведать – где в тереме хранится огненная вода? Он повел своим носом – вроде где-то недалеко, да только, сидя в комнате, и не сообразишь. Надо бы выбраться и посмотреть, но как? В тереме Филиппа по ночному времени стояла стража – два дворовых мужика с бердышами. Справиться с ними, конечно, можно, да ведь завтра у боярина вопросы разные возникнут. Надо бы как-то поосторожнее, незаметно.

Хитрый Песец был мастер по превращению в разных животных, птиц, гадов и козявок. Для того, чтобы превратиться, ему надо было съесть того, в кого надо превратиться. Давно, еще в детстве, он научился превращаться в оленей, моржей и гагар, попробовав их мясо. Потом, пока был в учении у шамана, пришлось отведать лягушек и змей. Самой неприятной была учеба по превращению в насекомых. Сначала он научился превращаться в тех, кто жил на шкурах его чума и на меховых одеждах, потом стал ловить в тундре многочисленных мошек. Не просто это было, зато сейчас, пожалуй, ни один шаман в тундре не мог превращаться в такое количество живых существ, как Хитрый Песец!

Как незаметно пробраться к заветной каморке с огненной водой, шаман сообразил быстро. В его жилище в изобилии водились небольшие рыжие усатые насекомые, которых русские назвали почему-то по-татарски – кара-хан, то есть черный правитель. Песец быстро поймал шустрое насекомое и тут же разжевал его и проглотил. Пока его астральное тело усваивало магическую сущность нового существа, в которое Песец теперь мог превращаться, он сидел спокойно, когда же процесс завершился, чпок – и нет больше Хитрого И Осторожного Песца, Который Подкрадывается К Своей Жертве Незаметно. Вместо него на полу сидело насекомое. Но то ли усвоение сущности прошло неудачно, то ли еще по какой-то магической причине, но обычного прусака из него не получилось, на полу сидел зеленый тропический таракан величиной с палец. Пошевелив усиками, он выполз из кельи. В коридоре этой ночью службу несли два стражника – Ефим и Наум. Хитрый Песец на скорую руку навел на них дрему, а то, не ровен час, растопчут великого шамана до самой что ни на есть смерти!

Стражники задремали, а Хитрый Песец в виде зеленого таракана пополз, куда вел его волшебный нюх. Нюх привел его к запертой на огромный замок двери. Известно: любое веселящее пойло от вороватой дворни надо запирать на крепкие засовы и большие замки – дабы внушали уважение и не возбуждали в страждущих даже мысли их взломать. Но что такое любой запор для кудесника, пусть даже и нездешнего? Песец принял свой обычный облик и внутренним взглядом изучил конструкцию замка. После чего дунул на него, и замок, чудо технической мысли лучших мастеров-механиков Ганзейского союза, открылся безо всякого сопротивления и совершенно бесшумно. Вот дверь открыта, и самоед добрался, наконец, до вожделенного хранилища огненной воды. В каморке стояла бочка водки и пару бочек вина – только для домашнего употребления, а остальные запасы пития Филипп хранил в другом месте.

Не откладывая дела (тем более – такого приятного) в долгий ящик, Хитрый Песец в рекордно короткий срок упился до беспамятства, и тут же заснул, обнимая бочку и тоненько похрапывая. Как только он заснул, чары, коими он отправил в сон Ефима и Наума, исчезли и оба стража проснулись.

– Ох, Ефим, – сказал Наум, – что-то мы с тобой заснули, как бы чего не случилось. Давай-ка пройдемся по дому, глянем – все ли в порядке.

Ефим промолчал. Он вообще, пока трезвый, говорил мало. Стражники стали проверять все кладовые и конечно же сразу же наткнулись на раскрытые настежь двери водочной каморки. Посреди нее в обнимку с бочкой храпел давешний гость боярина. Некоторое время они молча смотрели на него, потом Наум сказал:

– Все. Боярин нас запорет.

– Запорет, – подтвердил Ефим. Увиденная картина ввергла его в шок и вызвала необычайное для него красноречие. – Что делать будем?

– Замок сломан, скрыть не удастся. Если б басурман просто напился, мы бы его так же просто обратно и оттащили бы, а так…

– Что – так?

– Если сделать ничего нельзя, и кнута не миновать, то надо пользоваться тем, что имеем. А то боярин ведь скуп, от него вина не дождешься.

– Не дождешься.

– Тогда стой здесь, а я слетаю на кухню, принесу стопки да капустки квашеной на закуску.

– Давай.

Наум быстро сбегал на кухню за капустой и стопками, и пиршество началось.

– Ну что, Ефим, – сказал Наум, – вздрогнули?

– Вздрогнули, – сказал Ефим.

Они выпили. На душе стало немножко спокойнее. Но только совсем чуть-чуть.

– Ну что, Ефим, – сказал Наум, – между первой и второй перерывчик небольшой?

– Небольшой, – сказал Ефим.

Выпили по второй. На этот раз похорошело значительно больше. Вроде бы и кнута завтра получишь… Да и хрен с ним!!!

– Ну что, Ефим, – сказал Наум, – Бог троицу любит. По третьей?

– По третьей, – сказал Ефим.

Выпили и по третьей. Стало совсем весело. Эх, гуляй, русская душа!

– Ну что, Ефим, – сказал Наум, – изба о четырех углах, да и та… эта… спотыкается? По четвертой, что ли?

– По четвертой, – сказал Ефим.

После четвертой стопки Наум попытался вспомнить, под какую бы прибаутку выпить по пятой, но ничего на ум не шло, поэтому они выпили молча. В самом деле, о чем говорить, и так все ясно… Тут Ефим вспомнил вдруг о товарищах, которые сейчас спят и не могут по этой причине составить компанию.

– Я сейчас, – крикнул он и сорвался с места. Скоро он вернулся, ведя с собой троих друзей. Чуть позже подошли и другие. Хоть и пьяный, Наум смутно догадывался, что не кончится добром эта пьянка, ой не кончится! Ладно бы – старый самоед открыл каморку да один напился. А вот привести сюда всю дворню и напоить – это уже совсем другое дело! Но уже было поздно. Шумная компания, обрадованная неожиданно свалившейся на нее дармовой выпивкой, тут же начала опорожнять бочки. Разбуженный шумом, поднял голову Хитрый Песец. Его приветствовали криком «Ура!», сказали, что для всех присутствующих он теперь лучший друг, а потом налили ему ковшик водки, он выпил и снова захрапел.

– Да што мне Филипп? – орал пьяный Наум, – да я его если што – башкой об стенку!

– Во-во, я тоже, – поддакнул холоп, которого недавно выдрали батогами на конюшне за кражу двух алтын.

В самый разгар пира, когда дым стоял коромыслом, от дверей раздался знакомый голос:

– Кого это ты там башкой об стенку собрался, Наумша?

Все застыли и почему-то почувствовали себя неуютно. Самые трезвые и сообразительные прикинулись спящими: мол, знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю; напился пьян – каюсь, было, но слов никаких не говорил и не слышал, как другие говорят. Те же, кто совсем уж осоловел, изумленно уставились на стоящего в дверях Филиппа, словно не понимая – чего этому человеку туточки надобно? Филипп сразу понял, что разговаривать с собравшейся толпой бесполезно, и громко сказал:

– Всех – в холодную, в поруб. А говорить завтра будем. Елпидифор, работай.

Елпидифор по прозвищу Красная Шапка – Филиппов заплечных дел мастер – мужик высокий, и хотя и худой, но жилистый и сильный. Лица самого ужасного, такие лица в кошмарных снах снятся. Ему даже почти не пришлось никого подгонять. Все покорно склонили головы и пошли в поруб. Знали: завтра будет правеж – расплата за нонешний пир, и Елпидифора сейчас лучше не злить. Когда все вышли, у бочки остался лежать лишь спящий Хитрый Песец, зачинщик всего этого непотребства.

– Боярин, а с этим что делать? – спросил Елпидифор.

– Окуни его башкой в жбан с водой, – ответил Филипп, – да кинь в каморку, что возле нужного чулана. Пусть проспится, а завтра разберемся…

Наутро Филипп велел вытаскивать из поруба пьянчуг по одному – на правеж. Дознание решил не вести, и так все ясно: Хитрый Песец с помощью своей колдовской силы открыл каморку с водкой, напился сам и напоил дворню. Дворне – кнута, да изрядно, а что делать с самоедом – сейчас решим… Первым на свет белый вытянули Наума.

– Слышал я, слышал речи твои, – сказал Филипп, – что ж, по речам и награда. Елпидифор, приступай!

Елпидифор, всегда исполнительный без лишних слов, на этот раз не торопился выполнять распоряжение:

– Барин, дозволь, со мной мальчонка пусть будет, в учении он у меня.

Филипп удивился:

– Что за мальчонка?

– Да прибился тут один. Сиротка. Батька, говорит, умер, податься некуда. Ну не гнать же его. Я ведь и сам сирота, знаю, каково сызмальства по чужим людям ходить. Я его и приютил, пусть учится. Ремесло-то мое – он всегда в почете будет, без работы не останется. Хочу вот сейчас, пусть руку набивает, кнутом работая. Дозволь, барин.

– Пусть учится, – разрешил Филипп, – как звать-то мальчонку?

– Вот спасибо, боярин. А имени своего он не помнит, сам малой такой, от горшка два вершка. Я его так и прозвал – Малюта. Сынок, иди сюда.

Огненно-рыжий Малюта подошел к боярину, степенно, с достоинством поклонился.

– Ты уж не серчай, барин, – сказал Елпидифор, – что он в ножки не падает, с гонором он у меня, ничего не могу поделать. Но исполнительный, старательный малыш, честный.

Филипп махнул рукой – мол, хватит болтать, начинайте правеж… Елпидифор сноровисто разложил Наума на козлах, сдернул портки. Вытащил из голенища кнут – толстый, бычьей кожи, у конца – тоненький с кисточкой.

– Вот, сынок, – обратился он к Малюте, – это для тебя как для пахаря соха, а для стрельца – пищаль. Им ты себе на жизнь будешь зарабатывать. Для начала знай, что добрый кнут завсегда надо в молоке вымочить, а как стегать кого начинаешь – смотри, как надо.

Елпидифор почти без замаху ударил Наума. Тот даже не вскрикнул, только обмяк бесчувственно.

– Вот, сынок, видишь, я его вроде и не сильно стеганул, а он уже сомлел. Это потому что бить надо с оттяжкой. Тогда и сам не вспотеешь, и вора с первого стежка в беспамятство отправишь. А можно еще так, что на вид – сильно бьешь, а человек после этого встает – как будто в баньке веничком попарили, бодренький. Это уметь надо. Ну, возьми, пробуй.

Рыжий Малюта взял кнут и стегнул пришедшего было в себя Наума. Тот опять потерял сознание.

– Добре, сынку, добре, – сказал Елпидифор.

Малюта принялся махать кнутом – как будто всю свою короткую жизнь только этим и занимался. Елпидифор с умилением поглядывал на приемыша. И откуда столько силы у мальца!

Филиппов палач отсчитал положенное число ударов, снял Наума с козел и оттащил в сторону – приходить в себя. На смену ему из поруба вышел Ефим. Он покорно улегся на козлы и правеж продолжился. Малюта работал без устали, под его ударами все впадали в беспамятство. Когда все провинившиеся были наказаны, Малюта хмуро вернул кнут Елпидифору.

– Батяня, а когда ты меня в Москву отпустишь?

– Сынок, ну зачем тебе эта Москва? – ласково спросил палач. – Здесь же хорошо. Боярин ласковый, не обижает. Выучишься у меня, а когда я преставлюсь, – всплакнул Елпидифор, – будешь главным заплечных дел мастером. Чем не жизнь?

– Тесно здесь, батя, размаху нету, хотя чую я – Москва скоро сама сюда придет, – ответил Малюта и, недовольный, отошел, оставив приемного отца в печали…

Филипп пожелал видеть Хитрого Песца, с которого и началось все это безобразие. Выпоротые слуги тот час же привели к нему самоеда. Тот, хотя тяжело страдал с похмелья, держался бодро и не выказывал ни малейшей вины.

– Так, – грозно сказал Филипп, – что с тобой делать теперь? Работу ты еще не сделал, а плату уже взял. Водка-то тебе ведь назначена была, а ты ее дворне споил.

Не ожидавший такого поворота событий Песец аж с лица спал – так ему стало жалко, что его плата уже вся выпита, причем не им. И ничего ведь не попишешь – виноват! Правда, утешало то, что пищаль с порохом и пулями никуда не денется. Их не выпьешь. Только пропить можно.

После разгрома Аскольдова терема в Новограде стало спокойно. Народ выплеснул всю свою копившуюся не один год злобу на богатеньких и затих. «И так все время, – думал Докука, – копится, копится, потом враз – выплеснулось все. Побуянил народ, побуянил и снова затих до поры до времени». Сегодня Михайле Докуке, как старшему приказному в Посольской палате, надо было принимать посланника от аглицкого короля. Немцы аглицкие давно подбивали Новоград на то, чтобы дал им проход в глубь земель русских. Очень уж им хотелось найти короткий путь в Индию. Вокруг Африки-то – долго, дорого и опасно. А тут – рядышком как будто, надо лишь русских убедить в очевидности выгоды – и все. На прием Докука взял собой и Васю Зуба – под видом приказного дьячка. Авось его хитроумие и здесь свою службу сослужит… Посланника принимали по малому чину – без пышности. В таких делах пыль в глаза не пускают. Тут серьезные люди серьезно разговаривают и все выгоды да убытки подсчитывают.

Аглицким посланником был сэр Джон Пендергаст, граф Голубая Шкурка. Назначение его посланником в Новоград с таким нелегким и (чего греха таить) опасным поручением было наказанием за непотребное поведение в старой доброй Англии. Был Пендергаст из древнего валлийского рода, его предки еще с самим королем Артуром за круглым столом сиживали. А это вам не хухры-мухры. Был лорд Пендергаст умен, образован и хорош собой. Все бы ничего, да вот такая закавыка: не мог никак граф Голубая Шкурка жениться. Как отец ни грозился лишить наследства и титула, ничего не выходило. Да и отец его грозился чисто для острастки, не мог он единственного сына лишить наследства. Так ведь точно род пресекется, а если не лишит – может, он еще и образумится, возьмется за голову, а за такого богатого и родовитого не то что подданная английского короля, любая пойдет – хоть испанка, хоть австрийка, хоть француженка. Потом отец умер и Джон Пендергаст унаследовал титул и родовые богатства. Да вот беда: вместо женитьбы да продолжения рода думал младший Пендергаст больше о мальчиках пухлых, женитьбу на коих католическая церковь не то что не приветствовала, а даже не рассматривала как возможную. Оставалось ему только почитывать античных авторов, воспевавших любовь мужчины к мужчине, да расхваливать знаменитого законодателя Солона, одного из семи мудрецов древности, в законах которого прямо было указано, что любить мальчиков разрешается только свободным афинянам, а всяким там рабам и разным-прочим бродящим вокруг периэкам – ни-ни. Под угрозой казни. Любил Пендергаст в свободное время почитать и великого древнего историка Плутарха. Особенно то место в его сочинениях, где повествовалось о том, чем же занялись (дабы воодушевить друг друга перед неизбежной гибелью) знаменитые триста спартанцев накануне Фермопильского сражения, когда требовалось ценой жизни задержать огромную персидскую армию. А также про не менее знаменитый фиванский «священный отряд», состоявший из ста пятидесяти пар… ну… сами понимаете, что за пары были. И ведь хорошо сражались фиванцы, в свой последний бой покрыв себя славой не меньшей, чем бойцы царя Леонида при Фермопилах, и погибнув в полном составе под мечами гоплитов Филиппа Македонского, но не отступив… Эх, вот же времечко было!..

Вдохновленный древней мудростью, Джон Пендергаст начал активно склонять епископа соседнего городка к тайному венчанию его (Пендергаста, конечно, а не епископа) со своим грумом – юношей небесной красоты. Епископ поначалу отбивался от такого непристойного предложения, но потом сдался. Этому немало способствовали настойчивость графа, размер предложенного гонорара и обещание подключить все свои связи (коих, надо признать, у Пендергаста, аристократа с древней и обширнейшей родословной, было не то что много, а очень много; можно даже сказать – навалом), чтобы епископ покинул свой малодоходный пост, сменив его на место, более приличествующее такому достойному человеку.

Конечно, обряд венчания проводить в божьем храме было невозможно – тут же об оном молва пошла бы, и тогда никому не поздоровится. Поэтому для совершения обряда Пендергаст пригласил епископа к себе в замок. И надо же было такому случиться (о Мойры, как причудливо вы переплетаете нити!), что как раз в это время в замок забрел сэр Генри Морган – известный капер, суровый корсар, взявший на абордаж не одно французское и испанское судно. Даже страшные алжирские пираты трепетали при его имени. Так вот, забрел этот Морган в замок к Пендергасту, дабы просить того финансировать очередную разбойничью экспедицию. На подобострастный вопрос с полупоклоном «Как о вас доложить?» он по старой пиратской привычке ответил дворецкому кулаком в зубы и пошел докладывать о себе сам. И вот, в тот самый момент, когда епископ прочитал молитву и новобрачные обменивались поцелуями, в кабинет графа вошел, по своему обыкновению, без доклада и даже без стука, старый пират Генри Морган, капер Его Величества, прошу любить и жаловать! Мгновенно сообразив, что здесь происходит, Морган столь же мгновенно пришел в дикую ярость. Честный, прямой и богобоязненный пират был до глубины души возмущен таким преступлением против веры Христовой. Не успевший увернуться епископ поплатился за такое непотребство сломанной челюстью, а «невеста» шарахнулась из-под венца, словно зайчик от своры волков. Хозяин дома сошелся с гостем в честном поединке на шпагах, но тут набежали слуги с дубинами и стали пирата бить. Конечно, многие из них обзавелись чудными перламутровыми фингалами, а у других частокол зубов был сильно прорежен. А кое-кто поплатился дырками в одежде и порезами от шпажных ударов. Но все-таки силы были слишком неравны, через десять минут противостояния сэр Генри Морган был выдворен из замка посредством пинка под зад. Шпагу ему, конечно, из соображений безопасности, сломали.

Тут капер показал, что он не только мастер рукопашной схватки, но и имеет недюжинный дипломатический талант. В то время, как противная сторона посчитала инцидент исчерпанным и решила не давать делу хода, Морган вскочил на коня и через несколько часов был в Лондоне, где добился приема у самого премьер-министра, благо сделать ему это, учитывая былые заслуги, было несложно. На аудиенции он представил дело в выгодном для себя свете, упирая, естественно, не на попытку заколоть одного из знатнейших дворян королевства (поединки были запрещены под страхом смертной казни), а на то противоестественное венчание, свидетелем которому он был. Премьер, взвесив все «за» и «против», принял решение встать на сторону Моргана и наказать участников инцидента. Пендергаста следовало приструнить, дабы указать старой знати на ее истинное место как подданных короля, а епископ… Эти церковники совсем распоясались, да и в последнее время в окружении короля прямо поговаривают о желании Его Величества порвать с диктатом папы римского и создать собственную церковь – под прямым управлением короля. Посему священнослужителей тоже – к ногтю. Благо повод для этого подвернулся подходящий. Доклад королю был составлен в нужном свете, и вердикт Его Величества был следующим: епископа отправить в африканскую страну Дагомею – нести свет веры Христовой черным язычникам-людоедам, Моргана – с глаз долой на очередной разбой во славу британской короны, а графа Голубую Шкурку – послом в новоградскую землю. Надлежало ему выторговать у русичей разрешение на провоз по их землям товаров в Персию и Индию. И обратно. Этот путь много короче и дешевле морского.

Епископ с ближайшим попутным кораблем отплыл в Африку, где он начал читать проповеди туземцам. Аборигены его слушали недолго. В самом деле – чего его слушать, если даже его бог не смог себя защитить. То ли дело их сильные боги – с большими зубами и с дубинами! Взяли они (не боги, конечно, а туземцы) и съели тучного епископа. На первое, второе и на десерт. Епископ им очень понравился.

Генри Морган после вынесения этого королевского вердикта отправился разбойничать, а так как человеком он был любознательным и неугомонным, то попутно совершил и кругосветное плавание. Первым из англичан.

Что касается же лорда Джона Пендергаста, графа Голубая Шкурка, то после того, как вся эта грязная история стала достоянием черни, не мог он спокойно появляться на улицах Лондона: отовсюду слышны были насмешки и летели комки грязи. Собираясь в Новоградчину, взял он с собой не только грума, но еще и молоденького смазливого поваренка, чей умильный взор так будоражил его воображение (на всякий случай, вдруг грум надоест). Когда они, завернувшись в голубые плащи (голубой – родовой цвет Пендергастов), направлялись в порт, дабы отплыть по королевскому поручению, за ними бежали веселые лондонцы и кричали вслед – «Смотрите, смотрите, вон голубые идут!»

С тех пор не только в Англии, но и повсюду всех пендергастов стали называть голубыми. Да, все именно так и было.

Посланник аглицкого короля решил поразить русских варваров пышностью наряда. Помимо небесно-голубого плаща, который сам по себе – ценность великая, ибо голубая краска стоит немало и секретом ее производства владеют только несколько голландских купцов; так вот помимо этого дорогого плаща напялил на себя посланник шляпу с тремя павлиньими перьями, ботфорты из крокодиловой кожи и увешался самоцветами, как чучело жестянками. Грума и поваренка нарядил поплоше – дабы разницу в чине видно было. Впрочем, теперь они именовались не грумом и поваренком, а секретарями посланника Его Величества английского короля.

Докука встретил его в Посольской Палате важный. Чтобы не ударить лицом в грязь, оделся в соболью шубу, хотя и не сезон был, и медвежью шапку – это уже по чину боярскому. Вася Зуб скромненько примостился сбоку за столиком со свитком, пером и чернильницей – мол, я весь при делах, не мешайте мне. Хотя, конечно, не умея писать по-здешнему, просто по школьной да студенческой привычке рисовал на свитке пергамента рожицы и чертиков.

Посол, даром что Пендергаст, начал речь как положено – издалека. Сначала – о тех выгодах, которые имеют от торговли и славная Земля Новоградская, и Английская Корона. Потом посетовал, какие расходы несут купцы на море, на датских и норвежских пиратов. Михайло внимательно слушал, не перебивая и не делая замечаний, стараясь понять, к чему перейдет посланник. Наконец, когда тот стал расписывать, какие огромные прибыли имеют те купцы, кто ведет торговлю с Индией, Докука все понял, речь об этом уже заходила в Новограде – ганзейские купцы тоже подбивали его искать короткий путь в Индию.

– Английские купцы готовы взять на себя все бремя расходов по прокладке пути, по созданию факторий и постоялых дворов. Мы даже готовы сами охранять эти дома от злых людей. Подумайте, мы готовы платить пошлину даже в четверть цены товаров. Это же огромные деньги! А вам лично (тут посол искоса глянул на Васю) – будет доставаться один настоящий английский фунт стерлингов с каждых двадцати фунтов прибыли.

«Охо-хоюшки вы мои, – вздохнул про себя Вася. – Система откатов не нами придумана и не нами забыта будет. Это хлыщ Докуке пять процентов предлагает. Вот жмот, а питерские чинуши меньше чем за десять даже задницу от кресла не оторвут».

А Пендергаст между тем продолжал заливаться соловьем о выгодах индийского транзита через новоградскую землю:

– С реки Волхов – на Волгу, по ней в Каспийское море, а оттуда могут быть речные пути в Индию. Если даже и нет таких, Персия – это тоже хорошо…

Докука сидел, подперев щеку рукой. Суть предложения была ему понятна. Как и положено, опытному дипломату, отказывать или соглашаться не торопился:

– Такие вещи с кондачка не решаются. Мне надо с Думой посоветоваться.

– Да-да, конечно, мы не торопим. Думаю, тут надо подумать получше. Надеюсь, недели будет более чем достаточно.

«Вот паршивец, – думал Вася, – говорит, что не торопит, а сам жесткий срок назначил. Ладно, видали мы и не таких шустриков».

– Ты, посол, ступай отдыхай, а мы, как все обмозгуем, тебе сообщим. Дело сурьезное, не мешкотное. Ступай, мил человек, ступай.

Вася помог боярину выпроводить посла. После чего Докука спросил:

– Что думаешь, Васек? Говори. У меня свои соображения уже есть по этому делу, хочу тебя послушать.

– Да что тут думать. Хотят англичане прибрать к рукам всю торговлю из Персии да Индии, а тебе деньги сулят да барыш с торговли. Тебе и делать-то ничего не надо будет, только дай добро на провоз товара да на строительство иноземных факторий.

– Я, Вася, мзду не беру. Мне за державу обидно! – важно сказал Докука. – И, видишь ли, дело не в том, что нужны мне деньги или не нужны. Конечно, нужны – что я, дурак, что ли, какой! А в том дело, что с этой торговли мы можем прибыль иметь и без всяких немцев – хоть аглицких, хоть голландских, хоть ганзейских. Дай только время. А барыш малый, что они мне сулят – тьфу, наплевать и растереть. Наша с тобой задача сейчас – поиметь побольше с посланника, да не сделать ничего, что он просит. И сделать это надо так, чтобы он посчитал, что мы на его стороне и всячески ему способствуем. А если что и сорвется – то это не благодаря нам, а вопреки. Вот и думай, Вася, думай. На то тебе и голова дана. Зря я тебе, что ли, деньги плачу?

– Ну, боярин, задал ты задачку. Тут кроме посла еще Филипп за спиной маячит, неизвестно, что выкинет. Тяжело будет… Да, кстати, денег от тебя я еще не видел.

– Ты думай, Вася, – пропустил Докука Васины слова мимо ушей. – Как надумаешь – мне соображения свои скажешь. А я и решу, чему быть, а чему – нет.

В своем тереме снова заседал Филипп с единомышленниками. В тот день, когда Филиппова дворня в полном составе валялась пьяная да похмельная, потирая бока после Малютиного кнута, как раз и случилось разграбление поместья боярина Аскольда. Догадался, сразу догадался Филипп, что без колдовства тут не обошлось. Слишком уж хорошо помнил он те изумление и негодование, какие были на лице Аскольда в церкви, когда пришел первый вестник появления двойника. Нет, не может быть, чтобы он сам такое спроворил. Чтоб такое самому сделать и так поплатиться за это, как поплатился Аскольд, надо быть слишком уж бестолковым. А между тем бестолковым Аскольда, пожалуй, не назвали бы и злейшие враги.

– Не иначе, как Докука к делу Простомира привлек, другого объяснения этому нету, – вещал Филипп, – поэтому меня особенно радует, что мы вызвали этого пьяницу-самоеда. Ведь бороться с Докукой, пока за него Простомир – бесполезно. А Хитрый Песец, хоть и не здешний и многого у нас не знает, все же колдун сильный. Его надо только направлять в нужную сторону, дабы не накуролесил похлеще, чем давеча у меня в тереме.

Собрание с почтением внимало речам своего вожака. Все были согласны с Филиппом.

– Теперь, друзья, хочу услышать ваши соображения – как нам использовать самоеда, чтобы и на нас никто плохого не подумал, и на Вече своего добиться?

– Порчу на него навести, – тут же встрял начальник стражи Иван Вострая Сабля, – вон он и не сможет быть на Вече. А кого нету – за того и не кричат.

– Хороший ты воин, – сказал Филипп, – и воевода тоже хороший. А вот политесу не знаешь. Тут тоненько надо. Да и не забывай – у него Простомир есть. Тот за сто верст любую порчу видит. Снимет сразу же, да еще тому, кто ее навел, не поздоровится, и тому, кто думал навести или способствовал – тоже. Тут надо так, чтобы все обычным казалось.

Собрание задумалось. Ничего тонкого на ум не шло. И толстого тоже.

– Может, просто – подкараулить в темном переулке и, не говоря худого слова, кистенем по кумполу? – с надеждой спросил Василь Нетудышапка.

– А про Федю забыл? – возразил Филипп. – Он от Докуки если и отходит, то лишь для поручений, он его от кого угодно отобьет. А просто так Михайлу из терема не выманишь.

– Может, устроить, как он Аскольду? – не унимался Нетудышапка.

– Дурак ты, – с сожалением сказал Филипп, – одно и то же два раза гладко не бывает. Если сейчас двое Докук будут по Новограду бегать, народец сразу заподозрит, что дело нечисто. Сразу начнут искать – а кому это выгодно? – убирать тех, кто в посадники метит. Угадай с одного раза, на кого подумают в первую очередь? Один раз это сработало, а кто придумал – голова. Наверное, тот иноземец, кого Докукины кметы в лесу подобрали.

– Ты кого дураком назвал, купчина?! – взъерепенился Нетудышапка. – Меня, боярина из древнего рода! Я тебе сейчас чучу-то зачебучу!

Он уже стал выбираться из-за стола, чтобы намять бока хозяину дома, вытаскивая из-за пазухи кинжал, который всегда носил с собой. В спор вмешался Иван Вострая Сабля. Он выхватил саблю (очень вострую, конечно) и с размаху хватил ею по столу, перерубив пополам лежавший на нем парчовый кафтан, который по жаркому времени тучный Нетудышапка скинул и не успел еще приказать слуге убрать его на лавку. К таким спорам Иван был привычен – не единожды доводилось усмирять своих буйных стражников, когда они готовы были сойтись в рукопашной схватке.

– Ша, малята, я сказал, – стальным голосом молвил он, – все сидят и молчат в тряпочку!

Не привыкшие к такому обращению бояре замолкли и ошалело уставились на Вострую Саблю.

– Что, успокоились? – спросил он. – Тогда можно продолжать.

Собрание продолжилось как будто и не прерывалось.

– Есть у меня одна мыслишка, – сказал Филипп, – да только вот не знаю, как на нее посмотрит честное собрание. Да и самоеда неплохо бы спросить – сможет ли?

Все заинтересованно смотрели на Филиппа. Он продолжил:

– Навести порчу на Докуку не удастся. Простомир враз раскусит что почем. А вот если бы хворь какую? Докука ведь стар, если заболеет чем – никто не удивится. За Простомиром сразу не побегут, а со стариком мало ли что может случиться? Иные вон – живут, крепкие как дубы, а там глядь – в три дня сгорают. В одном сомневаюсь – сможет ли наш самоед такую болячку навести – чтобы и выглядела не слишком страшно – ну, вроде простыл слегка – и Докуку скрутила бы похлеще, чем вериги каторжника.

Воцарилась тишина, собрание обдумывало Филиппово предложение. Наконец слово взял Василь Нетудышапка:

– Не бог весть какая придумка, но ничего лучшего на ум нейдет. Давайте позовем самоеда и спросим – сможет ли?

Тут же отправили слуг за колдуном, а когда он пришел, рассказали, кто будет его соперником, и задали тот же вопрос. Хитрый Песец подумал, почесал затылок:

– Второго человека сделал, говорите? Сильный шаман, однако, очень сильный. Жил бы в тундре, и правда, был бы выдутана. На простого человека хворь навести просто. Никто и не узнает, что хворь волшебная. Сильный шаман узнает, конечно. Но если его все время рядом не будет, то можно и попробовать. Почему бы не попробовать?

Все облегченно вздохнули. Дело, кажется, сдвинулось с мертвой точки.

– Хотя, конечно, – продолжил Песец, как бы разговаривая сам с собой, – проще будет Докукиных помощников от него забрать. А без них он один ничего не сможет. Один в тундре – неволен. Да и не только в тундре. Один человек – ничего не может. Ни оленей сохранить, ни от чужаков отбиться. Забрать от него самых лучших людей, самых верных помощников – вот он уже и никто. Такие дела, однако…

Собрание опять согласилось. Всем просто надоели долгая говорильня и долгое сидение в душной комнате. Ну сколько же можно болтать, давайте же дело делать, в конце концов!!!

С тем и разошлись по домам, выполнение задуманного с общего молчаливого согласия, возложив на Филиппа: он колдуна нездешнего пригласил, по рукам с ним ударил – ему и руководить всем. В конце концов, в посадники ведь он метит, а не они!

Пока в стане Филиппа думали, как расправиться с Докукой, Вася ломал голову над двумя проблемами. Обе они были непростыми. Первая задача – Филипп Соловей, вторая – английский посланник. И пока ничего дельного в голову не приходило. Поэтому Вася решил использовать правило, которым всегда руководствовался в сомнительных ситуациях. Правило сие гласило: главное – влезть в драку, а там видно будет. Невзирая на то, что очень уж неосмотрительно влазить в драку, не зная всех обстоятельств дела, Васе это правило всегда помогало. И в самых критических ситуациях его девяносто процентов коэффициента адаптации включались на полную мощность, помогая ему выбраться из заведомо проигрышной битвы с почетом и победой. Вот и сейчас он кое-что задумал.

Отпустил Докука Васю Зуба в город. Надо было тому по торговым рядам потолкаться, послушать, что и кто о Докуке, Филиппе и о последних событиях в Новограде говорит. Охрану давать не стал – вся дворня была занята, даже Федя с Кирей. Вот и пошел Вася в Новоград один. Впервые со дня своего прибытия в город. Для этого дела велел Докука выдать ему одежонку – неброскую, дабы глаза никому не намозолил, но и не совсем зряшную, чтобы всякая мелюзга вроде стражников или ярыжек Торговой палаты, что за всякую мелочь пошлину собирают, не цеплялась зазря. Нарядили Васю как купца средней руки, отсыпал ему Докука немного серебра – авось что дельное для себя на торжище углядит, и отпустили по городу побродить. Что Вася сбежит – Докука уже не опасался. Некуда ему бежать. сейчас ведь в городе все – завертелось, как вода в водовороте, и человек – словно щепочка малая. Не пристанешь вовремя к берегу – закрутит и с размаху о камень шмякнет. Нет, уверен Докука, что Вася – не дурак (сие доказал недавно очень убедительно), а себя он почитал таким вот надежным пристанищем, к которому малые всегда рады прибиться и покидать его в трудную годину не спешат.

Отпустили Васю с утреца, ждали после обеда, крайний срок – к ужину. Но к ужину Вася не явился. Докука заволновался. Когда Вася не явился и после ужина, Докука разъярился не на шутку. Правда, ярился на самого себя – ну как он, такой хитрый и ушлый, мог так просчитаться! Понятно же, что сбежать Вася не мог, а значит, украли его. Или убили. Ну как же можно было предположить, что Филипп (больше некому) после расправы с Аскольдом испугается и будет сидеть тихохонько, словно мышка в подполе? Нет, сейчас в Новограде такие дела заворачиваются, что рубка в конном строю в сравнении с ними – словно детская игра в бирюльки! На кону не только посадничье место, а – чего там греха таить – вся дальнейшая судьба Новограда, а то и всей земли Русской! Помочь в розыске мог только Простомир. К нему и направил Докука гонца – кудесника-недоучку Кирю Упал Отжался.

Докука был прав. Никуда Вася не бегал – даже в мыслях у него ничего подобного не было. Хотел он потолкаться на базаре, а к ужину вернуться обратно. Побродил Вася не только по рынку, по городу тоже. Сделал для себя маленькое открытие: оказывается, писать на заборах всем известные буквы начали уже теперь. И с тех пор написание их не изменилось нисколечко. Кто сказал, что срамные слова – это у русичей от татар? Ничего подобного, они наши, свои, родные. Исконно русские, одним словом! Еще умилило – водопровод в Новограде! В самых настоящих трубах, только не в металлических, а в выдолбленных из цельных березовых бревен. На улицах чистенько. Если кого стражники заметят – кидает человек мусор на каменную мостовую или деревянные пешеходные дорожки – сразу хватают и тащат на правеж. А там: простолюдину – пять горячих кнутом, а гостям своим или иноземным – немалая вира. Тут хочешь не хочешь, будешь аккуратным… Походил Вася, подивился – интересно же! – и перед возвращением решил вновь зайти на торжище – авось что новенькое узнает. Здесь ведь все меняется на день по нескольку раз.

А новоградский торг – он ведь только на ночь замолкает, а так шумит до позднего вечера. Вот и сейчас – никто и не думал сворачиваться да собирать товары. Люди идут – значит, будем торговать до последнего!.. Шумно: купчины кричат, товар свой предлагают. Самые крикливые – сарацины. Эти как привыкли у себя на родном базаре горланить да покупателей хватать за полы кафтанов, так и здесь. Ганзейцы сначала посматривали на них брезгливо и высокомерно – мол, что с них взять, дикари… азия… Потом, правда, образумились и мнение свое поменяли. Это когда народ толпами повалил к сарацинам, а в ганзейские лавки стал заходить пореже. На рынке ведь как? Главное – продать, все остальное вторично… Бегали тут же и продавцы сбитня и пирогов. Эту торговлю почти полностью держал в своих руках Филипп и его друзья. Выкупили у Новограда свидетельство на право такой торговли – и никому боле торговать не разрешали. Все мелкие торговцы под ним ходили. Вот и сейчас бегают по рынку, предлагают пироги – хоть с капустой, хоть с медвежатиной – да еще чем их запить. Привязался и к Васе один. Мелкий такой, глаза у самого носа стоят. Услужливый и настырный – спасу нет! На что уж Вася привычен к такому «навязчивому маркетингу» (задолбали эти коробейники, таскающиеся из офиса в офис и предлагающие все – от ботинок до туалетной бумаги), а и он не удержался – купил пирог с зайчатиной в надежде, что здесь еще не научились разбавлять настоящее мясо соевой массой. Пирог оказался на удивление вкусным и острым. Вслед ему захотелось попробовать знаменитый новоградский сбитень из воды с медом и разнообразнейшими пряностями. Там бывали: вонючая смола, китайский анис, ваниль, порошок гвоздики, имбирь, аптечный корень, кардамон, корица, зарчава, лавр, мускатный орех, розмарин, шафран, халапенья. Много пряностей использовали новоградские сбитенщики, благо торг большой, недостатку ни в чем нету.

Выпил Вася сбитня – и поплыл. Голова закружилась, ноги стали ватными. Хорошо, нашлись добрые люди, поддержали, не дали упасть. И повели куда-то. Силы сопротивляться не было. Поздно, эх поздно вспомнил Вася народные сказки, в которых запрещалось есть чужую еду и пить чужое питье. Не зря же их люди придумали, в самом деле! А тут – один, из рук неизвестного человека да неизвестные еду-питье. Да еще в городе его никто не знает, не вступится. Докука далеко, до него сейчас и не докричишься. Есть его лавки на торжище, есть, конечно, как не быть! Да только где они – откуда знать? А если и знать – к кому обратиться за помощью? Его ведь никто, кроме дворни и самого Докуки, не знает, а их здесь нету… Пока Вася все это обдумывал, его завели в какую-то лавку, провели в дальнюю комнату. Последнее, что помнил Вася, пока не потерял сознание – лицо какого-то старика-азиата, все в черно-седых космах, в обрамлении вонючих звериных шкур.

Докука ждал известий от Простомира к следующему вечеру. Быстрее Кире просто не обернуться. Однако Киря обернулся быстрее. Причем вернулся не один, а в компании с самим Простомиром. Вернее сказать, это Простомир явился в Докукин терем, прихватив с собой Кирю.

Когда Киря глубокой ночью добрался до жилища могущественного волшебника (лесная нечисть его не трогала, все помнили о случае с Зеленым Дядькой), была уже глубокая ночь. Простомир встретил гонца на ногах – волшебным чутьем узнал о грядущей дурной вести. Докука выделил Кире лучшего скакуна, а Киря был отменным наездником. Тот путь, который конный отряд обычно проходит за день, он одолел за треть времени. Волшебник стоял у входа в избу с обратным временем – видно, только что вышел оттуда. Хотя никакой ограды у его жилища не было, никто к нему не лез – всех отпугивала Простомирова слава. А если б и нашелся какой-нибудь совсем оголтелый бродяга, не боящийся ни бога, ни черта, ни Простомира, на такого у волхва всегда были специальные сторожкие заклинания. Никто не мог к нему подойти незамеченным, а тем, кого он заметит, – не позавидуешь.

– Беда, хозяин, – сказал запыхавшийся Киря, едва спрыгнув с коня, – Вася Зуб пропал!

Простомир застыл, сгорбившись, переваривая известие. Потом начал бормотать. Киря сначала подумал – колдует. Ан нет: «…старый дурак, долбан тупорогий, куда смотрел, о чем думал, на пенсию пора…» и прочие не совсем понятные слова.

Внезапно Простомир перестал бормотать, выпрямился во весь свой немалый рост и, не глядя на Кирю, сказал.

– Коня оставь, о нем позаботятся. Идем в Новоград тотчас.

Киря, хорошо зная волхва, и спрашивать ни о чем не стал. Сказано же – идем в Новоград сейчас, и конь не нужен. Тут уж, вне сомнения, еще до рассвета будем на месте.

Киря немного ошибся. В Новоград они попали не к рассвету, а буквально тотчас же. Ну или почти тотчас. Простомиру потребовалось лишь подготовить колдовство для мгновенного перехода. Он начертил на земле своим посохом круг, линия начертания сразу же загорелась сиреневым нежгучим пламенем. Потом тем же посохом внутри круга – замысловатую загогулину, напоминающую запряженную колесницу, которая тоже загорелась, но уже почему-то зеленым пламенем, и тоже без жара. После чего приказал Кире встать в центр круга, сам встал рядом и начал читать заклинание. Киря разобрал слова: «Владыка Абсолюта, заклинаю тебя четой и нечетой, водой и землей, навью и правью… гондурас тегусигальпа…катманду антананариву… килишь милишь, трешь мнешь… перенеси нас, слуг твоих… кранты!»

Лесной полумрак, освещаемый полной луной (откуда полная луна – мелькнуло у Кири, – сейчас же первая четверть только), на мгновение исчез, пахнуло холодом и плесенью погреба, но только на мгновение. И сразу же вновь настала теплая летняя ночь. Только вот ведь какое дело: не было теперь никакого леса вокруг, не было и Простомировой заимки. А была улица недалеко от Докукина дома, пыльная каменная мостовая, терема богатых бояр и купцов да еще над головой – луна в первой четверти. А перед лицом – оскаленная лошадиная морда, рядом с которой качался желтый фонарь, который держал в руке спешившийся кмет ночной конной стражи. Еще четверо гарцевали чуть поодаль. Стражник оскалился не хуже своей лошади:

– Это кто тут еще шлендает по ночам? А ну пойдем в караулку, начальство разберется, что к чему.

Киря прекрасно знал, что начальник стражи Иван Вострая Сабля – единомышленник Филиппа и разбираться он будет по-серьезному. А этого очень уж не хотелось. Иван был прям, честен, суров, а к нарушителям заведенного порядка жесток не меньше Филиппова ката Елпидифора. Киря оглянулся по сторонам: где же Простомир, пусть выручает. Простомир стоял рядом, но стражники внимания на него обращали не больше чем на шмыгнувшую только что в подворотню кошку. Простомир глянул на Кирю и пошел по направлению к терему Докуки (а ведь ни разу там не был, стало быть, не должен знать, где он – мелькнуло у Кири). Потом остановился и буркнул:

– Ну, чего стоишь, пошли.

Киря взглянул на стражников: они вместе с лошадьми застыли в неестественных позах. Самый ближний – с протянутой вперед рукой, которой, по всей видимости, готовился схватить Кирю за шиворот. Его лошадь – с поднятой ногой и вздернутой верхней губой. Другие стражники – кто с полувытащенной из ножен саблей, кто с рукой в кармане. Никто из них не шевелился.

Киря отпрыгнул от стражников, словно от зачумленных, и подбежал к Простомиру.

– Пошли, – повторил волшебник.

Когда они сворачивали за угол, он дунул назад через плечо, и через пару мгновений из-за угла Киря с Простомиром слышали замысловатые многоэтажные ругательства и недоуменные возгласы, но это их уже не волновало.

Ворота и калитка Докукина терема были заперты. Волхв подошел и толкнул дверь. Она открылась, словно и не запиралась на толстый дубовый засов и увесистый замок, изготовленный лучшими механиками Ганзы. Стоящий на страже недремлющий кмет (с этим у Докуки было строго!) изумленно вытаращил глаза и схватился было за саблю, но потом, узнав Кирю и Простомира (он был из тех, кто участвовал в путешествии к жилищу волшебника), подался в сторону. Волхв закрыл за Кирей калитку, причем замок оказался закрытым, а засов – на своем месте. После этого двое волшебников – один старый и опытный, а второй недоучка – вошли в терем.

Простомир крикнул слуга:

– Иди боярина подними, скажи – я пришел.

Тот моментально исчез. Через пять минут появился заспанный Докука.

– Быстро ты. Прямоступом, наверно?

Простомир молча кивнул:

– Говори, что случилось и как.

– Я тут с вечера заслал своих людей, потолкались под шапочный разбор на торжище, поспрашивали кого надо. Выяснили вот что. Видели его перед ужином на торгу, вроде как смурной какой-то был. Увели его неведомые люди неведомо куда. Кто такие – никто не знает, раньше их у нас не видели. Да, вот еще что. Видели, как он сбитень покупал у сбитенщика, пил. После этого, говорят, и засмурнел. Сбитенщика тоже никто не знает. Вот и все, что пока удалось узнать.

Простомир слушал, закрыв глаза. После того, как Докука закончил говорить, сказал:

– Это Филипп, больше некому. Думаю, что и без колдовства не обошлось. Такой сбитень приготовить – это не шутка. Сдается мне, что Филька догадался, какую игру ты ведешь, и привел сюда своего волхва. Только вот ума не приложу – кого? Верст на пятьсот вокруг я всех знаю, никто бы против меня не пошел. Похоже, немчина какого-то пригласил или кого-то из стран полуденных. А может, еще кого-то, мне неведомого. Ну, это я к утру выясню.

– Как же ты можешь знать, что это не из местных? – удивился Докука. – Может, кто и нанялся к нему, никто же не знает, что ты со мной.

– Это простые люди не ведают, – спокойно ответил Простомир, – а у нас, у волхвов, все знают, кто чем занимается. Знают, и друг другу не мешают без крайней нужды. У нас свои дела, вам не понятные, да и незачем вам это знать. Ладно, слишком мы разговорились что-то. Надо Васю из беды выручать. Сейчас я ворожить буду. Ты, Михайло, выйди из горницы, ворожба – дело сложное и для вас, людей, опасное. А Киря мне помогать будет. Даром что балбес балбесом, а кое-что усвоил. Может, и не совсем пропащий еще.

Докука покорно вышел из комнаты, Простомир и Киря остались вдвоем. Волхв ножом начертил в центре горницы на полу круг, затем велел Кире встать в центр, поднял свою знаменитую дубину и, треснув Кире по спине, произнес:

– Нарекаю тебя ягненком.

Потом добавил:

– Ставь среднюю защиту от младшей нечисти, сейчас волховать буду. Если не выставишь – пропадешь. Они хоть и младшие, но утащить могут.

– Какую защиту, – взмолился Киря, – я уж и подзабыл, как это делается!

– Дубина ты стоеросовая! – рассердился Простомир. – Неуком жил, неуком и помрешь. Защита сейчас – это значит очень сильно не хотеть, чтобы тебя утащили. И заклинание какое-нибудь вспомни, что я тебя учил. Все, читай заклинание, балбес, я начинаю!

Он принялся ходить вокруг Кири, взмахивая руками и произнося страшные слова для вызова нездешних сил:

Шумливые люди утихли,
раскрытые замкнуты двери,
Боги мира, богини мира,
Шамаш, Син, Адад и Иштар,
Ушли они почивать в небесах;
И не судят больше суда,
не решают больше раздоров,
Созидается ночь, дворец опустел,
затихли чертоги,
Город улегся, Нергал кричит,
И просящий суда исполняется сном;
Защитник правых, отец бездомных,
Шамаш вошел в свой спальный покой.
Великие боги ночные,
Пламенный Гибиль, могучий Орра,
Лук и Ярмо, Крестовина, Дракон,
Колесница, Коза, Овен и Змея,
Ныне восходят.
В учрежденном гаданье,
в приносимом ягненке
Правду мне объявите!

Пока он читал, внутри круга разгоралось зелено-голубое сияние, в воздухе запахло свежими арбузами. Киря стоял, усиленно вспоминая слова заклинаний, произнося вслух то немногое, что всплывало в памяти. Он с ужасом думал о том, какие демоны могут сейчас здесь появиться и хватит ли у него сил и умения уберечься от них. Простомиру легко говорить – ставь среднюю защиту! Как ее ставить, если он никакой защиты почти и не помнит, ни средней, ни даже малой. Только и хватает умения, что на расправу с Зеленым Дядькой. Так ведь он свой, тутошний. Можно сказать, почти родной. А тут… Повылазят какие-нибудь козлища, коих он и названия-то не знает, не то что защиту от них строить! Это ведь любому магу известно, даже самому завалящему, даже самому несмышленому и неопытному: чтобы справиться с нечистью, надо знать ее имя. Если не знаешь, то лучше не связывайся, потому что в таком случае ты для нее, для нечисти-то, не волхв совсем, а простой человек, и схарчит она тебя как цапля лягушку – быстро и без разговоров. Конечно, амулеты да обереги могут и помочь, но не всегда и не во всем. Так что лучше не рисковать без большой надобности.

Пока Киря так размышлял, сияние превратилось в светящийся столб, ограниченный контуром круга. Когда Простомир закончил читать заклинание, откуда-то сверху раздался кашель и сиплый голос спросил:

– Что тебе надо, чужой маг?

– Есть у меня к тебе дело, Мушруш. Надо мне знать, приходил ли к нам некий волшебник из вашей страны, а если приходил – то каково его имя, какой он степени посвящения и какими делами – плохими или хорошими – он известней у вас? Сможешь ли ты дать мне ответ на эти вопросы или ты несведущ?

– Я знаю все. Но знающий все не должен говорить все. Что мне за дело до дел твоих?

– Это верно, тебе нет дела до моих дел. Мне это известно. Поэтому я пришел к тебе не с пустыми руками.

– Вот как, – равнодушно сказал голос, – что ты дашь мне за это, если я отвечу на твои вопросы?

– То, что внутри круга, нареченное ягненком.

На мгновение воцарилась тишина, словно обладатель голоса рассматривал – что же там такое в круге интересного? Потом раздалось:

– Это хорошая плата. Я забираю…

– Стой! – криком оборвал его колдун. – Ты еще мне ничего не сказал. Разве ты забыл Главное Правило, Основополагающий Императив, Основу Основ? Если забыл, я напомню: Вначале Было Слово!

– Нет, я не забыл, – с сожалением сказал голос, словно сокрушаясь, что его собеседник оказался таким памятливым, – ладно, так уж и быть, скажу…

– Стой! – опять крикнул Простомир. – Как я могу знать, что ты скажешь мне правду?

– Как ты суетлив и недоверчив, чужой маг. Если второе достойно уважения, то первое недостойно мага. Я тебе уже сказал, но, если ты забыл, повторю: мне нет дела до дел твоих. Поэтому я не буду тебе лгать.

– Хорошо. Ты меня убедил. Можешь отвечать.

– Из нашей страны никто – ни человек, ни маг, ни дух в ваши края не забредал и никакого волшебства у вас не творил. Еще вопросы есть?

– Очень хорошо. Но плата, которую я тебе предложил, очень велика, поэтому я хочу тебя спросить еще кое о чем.

– Это уже не по Правилам и противоречит Основополагающему Императиву, поскольку уговор уже состоялся и о втором вопросе в нем нет ни слова. Но плата, которую ты предложил, действительно очень велика, поэтому я готов ответить еще на один твой вопрос. Спрашивай.

– Твоя страна не очень велика и ограничена лишь землей между и около двух рек, пусть и великих. Поэтому я хотел бы знать: из тех стран, с которыми граничит ваша, был ли кто у нас с теми же намерениями?

– Это правда, наша страна не очень велика, но она древнее всех, какие только были. И связаны мы были со многими государствами и многими магами, появившимися на свет из небытия позже нас. И нам известно все обо всем, что бы они ни делали, и не только. Нам известно, что они намеревались сделать, но не сделали. Пусть даже не по своей воле.

Простомира уже стало утомлять многословие духа и он оборвал его:

– Итак, отвечай: из стран, сопредельных с вашей, был ли человек или волхв, который пробрался к нам в Новоград и стал здесь с помощью недоброго колдовства творить зло?

– Из сопредельных стран ни человек, ни маг к вам не приходил и ничего у вас не творил. Теперь ты доволен ответом? Ты получил от меня все, что хотел?

– Да, – ответил Простомир.

– Теперь я хочу получить то, что мне надо и что ты обещал.

– Да.

– Я могу забрать то, что внутри круга, нареченное ягненком?

– Прыгай! – крикнул Простомир.

Киря, стоя в кругу, с трепетом ждал окончания беседы. Отправляться в качестве платы к обладателю сиплого голоса он не желал, поэтому выкрик Простомира подействовал на него словно удар кнута. Из круга он вылетел, как вылетает пробка из бутылки шипучего французского вина. Приземлившись за пределами круга, он тут же оглянулся, как бы боясь, что оттуда высунется когтистая лапа и утащит его в неведомую тьму.

Не ожидавший такого коварства, голос взревел, как раненый слон, и стал сыпать проклятиями и, кажется, какими-то заклинаниями. Простомир в ответ на это только смеялся и делал пальцами «козу».

– Ах ты, негодяй! – ревел голос. – Я к тебе со всей душой, все тебе открыл, все поведал, а ты так низко, так подло, так…

Он даже захлебнулся от негодования, не находя слов, чтобы охарактеризовать степень подлости Простомира. Когда голос начал грозить Простомиру страшными карами, тот ткнул в светящийся зелено-голубой столб дубиной и произнес:

– Исчезни, ты мне больше не интересен!

И все сразу же пропало. Запах свежих арбузов держался в воздухе еще некоторое время, постепенно слабея. Киря облегченно вздохнул.

– Что, натерпелся страху? – с улыбкой спросил Простомир. – Хорошо, что заклинания защиты вспомнил, а то бы отправился сейчас до конца жизни в каменоломню, а жизнь тебе эти маги дали бы бесконечную…

Киря молчал, осознавая, от какой беды он только что избавился. А Простомир между тем продолжал забавляться:

– А еще тебя молодые маги могли для опытов использовать. Учились бы на тебе, как, например, человека в жабу или в мокрицу превращать, они это любят – людей превращать-то. А то, чего доброго, просто съели бы. Есть там у них нечисть, которая любит человечиной полакомиться… Хотя она и у нас есть… Ладно, не пугайся, все уже прошло.

Киря от Простомировых шуток побледнел едва ли не больше, чем от пережитого.

– Впредь тебе наука: что выучил – крепко помни. Если что-то забудешь – до смерти умереть можешь. Э-э-э, я вижу, ты совсем загрустил. Не кручинься, Киря, это только начало. Сейчас мы еще волхвов из закатных стран спросим то же, о чем этого спросили. Так что ты не расслабляйся.

От такого известия Киря совсем скис, а Простомир, не тратя времени попусту, начертил по старому контуру ножом второй круг.

– Не бойся, Киря, – сказал он, – теперь тебе ягненком не бывать. С закатными магами по-другому буду говорить. Они мне поближе, да к тому же знакомые есть. Их обманывать нельзя. С ними иначе надо. Они там, на закате, все высокомерные да напыщенные, считают, что лучше их никого и ничего нетути. Вот на этом и сыграем. Сначала я усомнюсь в их всеведеньи, а потом они сами мне все и расскажут. Причем, Кирюха, совершенно бесплатно! Эти-то, полдневные – сами привыкли других обманывать, а тут нашла коса на камень. А если вздумают меня на Великий Суд тащить – у меня есть, чем оправдаться. Но не потащат, знают, что морда у них в пуху.

Он велел Кире стоять в сторонке и не мешать. А сам между тем начал нараспев:

Солнце встало рано, людям жарко-жарко,
Беленус, солнечный бог богов, ответь мне,
Цернун, хозяин леса, да будут твои стада обильны,
Слышишь ли меня?
Дагда, ученый муж бессмертный,
и к тебе я обращаюсь,

Диан Кехт целитель, мир твоим пиявкам
Гоибниу, хозяин железа,
да не утомится твоя рука,
И не расплющится твой молот,
Знаете ли вы нечто в вашей стране
или
Скрыто многое от вас?

Опять, пока он говорил, внутри круга снова разгорался столб зелено-голубого нежаркого огня. Когда же он закончил, в центре столба уплотнилось лицо прекрасного солнцеликого юноши. Лицо спокойно и выжидательно смотрело на Простомира. Тот начал первым:

– Странные дела у нас творятся, Огма, – сказал он, – приходит к нам некто из вашей страны и начинает волховать, без спросу на чужой территории. Вот и хочу я узнать: как вы собираетесь наказать нечестивца?

По лицу юноши пробежала тень замешательства, как будто он был озадачен вопросом Простомира, но потом все же ответил:

– Приветствую тебя, о Простомир достойный.
Нет от тебя ну ни малейшей тайны.
А только размышлял я о причинах
И следствиях, рекомых просто – кармой.
Сия концепция божественно логична.
И я, возможно, упустил из виду,
Как наши стражники уже поймали лихо
То мерзкое созданье, что посмело
В твоей отчизне колдовать без разрешенья!

– Ты, уж коли был весь в размышлениях, все же поинтересуйся у своих, – сказал Простомир, – что там за поганец шляется туда-сюда и пакости всякие безобразничает.

Лицо из живого внезапно превратилось в безжизненную маску, как будто одухотворяющее его существо покинуло круг. Через некоторое время маска ожила:

Я уверяю вас, о Простомир достойный,
Что никакое существо живое
Иль мертвое, или наполовину,
Не оскорбляло действием преступным
Твоей отчизны славные пределы!

– Огма, ты можешь не выпендриваться! – вскипел Простомир. – Говори по-простому, без виршей. Тем более что получается у тебя плохо!

Даже сквозь зелено-голубое свечение было видно, что лицо внутри круга покраснело. Видно, слова старого волшебника здорово задели за живое.

– Ну я же стараюсь, дяденька Простомир, – плаксиво заканючило лицо, – я же не виноват, что этот размер у меня еще плохо получается. Вот если бы ямбом или хореем…

Простомир смягчился:

– Ну ладно, не пищи. Лучше упражняйся. Да, кстати, батюшке привет передавай. И всем вашим – тоже привет.

Лицо, увидев, что Простомир больше не сердится, расцвело в улыбке и произнесло вопросительно:

– Дяденька, я пойду?

– Ступай, ступай, – добродушно пробурчал волхв.

Когда свечение угасло, Простомир помрачнел.

– Плохо дело, Кирюха. Не узнал я, кто и как нашего Васю украл. Ума не приложу, кто же это мог быть. В наших краях если какие волхвы и встречаются, так это или из полдневных стран, или из закатных. Другие мне не попадались. Наверное, придется к Олбанскому царю на поклон идти. Он сведущ поболе иных. Думаю, поможет.

В это время в дверь без стука вошел хозяин дома. По мрачному виду волхва понял, что тому ничего узнать не удалось, и тоже помрачнел.

Простомир и Киря собирались к Олбанскому царю. Докука командовал дворней, помогая собрать все необходимое в дорогу:

– Покушать несите побольше, дорога долгая будет.

Обернулся к Простомиру:

– Оружие какое надо?

– Нож добрый только. Да и то не для боя. А против вражеского железа и огня у меня свое оружие есть. Не человеческое.

– Понимаю. Эй, тащите из оружейки дамасский кинжал. Тот, за который я фунт золота отдал.

Докука покосился на волхва – оценит ли тот его рвение и стоимость кинжала. Что и говорить, за фунт золота многое можно купить. Целое стадо коров, например. Или штук двадцать прекрасных ганзейских пищалей. А уж если такую прорву добра отдали за один лишь кинжал – о многом говорит. Такое оружие в бою не подведет… И не только в бою. Но Простомир сидел бесстрастный, словно идол Перуна на языческом капище… А Докука продолжал командовать:

– Обувку добрую, одежонку.

И опять Простомиру:

– Кожушок меховой нужен, или по летнему делу…

– Не надо, – ответил Простомир, – там всегда лето.

Докука недоверчиво взглянул на Простомира, но ничего не сказал, свято веря в его знания и опыт.

– Ну понятно. Так, одежонку-обувку на двоих принесли, запасные сапоги каждому – дорога-то дальняя, чаю. Так, котомка с крупами и сушеным мясом. Людишки мои такое берут, когда за ясаком к самоедам ходят. Ну, думаю, вино вам без надобности – не на гулянку собираетесь. Ничего не забыли?

Простомир на мгновение задумался:

– Котелок давай – кашу варить будем. Да укрыться чем от росы. Да, пожалуй, вьючную лошадку. Одну.

– А верховых?

– Верховых не надо. К Олбанскому царю пешком ходят. Иначе дороги не будет. А если и будет, то не туда. А если и туда, то неудачная. А если и удачная, то назад не выберешься…

– Хорошо, – оборвал волшебника Докука, – возьмете Савраску гнедого. Он в ходу не быстр и под седло идти не хочет. Но поклажу везет поболе любого першерона.

– Савраску так Савраску, – согласился Простомир, – вели дворне его навьючить. Сейчас выступаем.

– Как сейчас? – опешил Докука. – Так сразу и выступаете?

– Время не ждет. Васятка наш там, может, в неволе томится да всякие неприятности терпит, а мы тянуть будем?

– Тебе виднее. Ну что, присядем на дорожку?

Пока слуги навьючивали Савраску, Докука и Простомир с учеником сидели на лавке во дворе. Потом по очереди сердечно обнялись с боярином, Киря взял Савраску за узду, а волхв не оглядываясь направился к воротам. Киря последовал за ним, ведя коня.

Вася открыл глаза. Голова дико болела, как после жесточайшей попойки. Над головой нависал деревянный потолок из неструганых досок. Маленькое окошко было забрано толстой решеткой. Вася подошел к двери, толкнул. Заперто. Он стукнул раз, другой, потом повернулся спиной и принялся колотить ногой. В конце концов за дверью послышались голоса, шаги. Дверь отворилась, и в комнату вошли двое. Звероподобные молодые мужики. «Ну типичные быки из бригады», – мелькнуло у Васи. Тот, чье лицо было слегка испорчено тенью интеллекта, сказал:

– Сиди и не рыпайся. А то в лоб получишь.

Второй молчал, почесывая кулак. Вася сидел и не возмущался. Больно уж вид у ребят серьезный. Вошедшие мордовороты между тем не выходили и, казалось, чего-то ждали. Вася понял, что должен подойти еще кто-то. По всей видимости, тот, кто заказал, организовал и совершил его похищение. Придет и объяснит, что ему от Васи надобно. И в самом деле, долго ждать не пришлось. Скоро в каморке появились двое: один высокий, крепкий, в богатой одежде. «Наверное, главный здесь, заказчик», – подумал Вася, и не ошибся. Это был сам Филипп, купчина первой руки, кандидат на посадничье кресло. Второй – старый азиат, тот самый, кого Вася видел перед тем, как потерял сознание. Он, судя по тому, что держался чуть сзади, был на вторых ролях. Это, конечно же, был Хитрый И Осторожный Песец, Который Подкрадывается К Своей Жертве Незаметно… Филиппу подвинули стул, он сел. Васе присесть не предложили. Разговор начал Филипп.

– Я не спрашиваю, кто ты такой и откуда. Мне это все равно. И зла тебе я не желаю и не сделаю. Желал бы – сделал бы еще тогда, когда ты на надписи заборные таращился. Но я человек мирный. Посидишь здесь до тех пор, пока меня посадником не крикнут, потом отпущу. Вопросы?

– Можно, я уйду? – не сдержался, чтобы не съязвить, Вася.

– Нельзя, – не принял шутку Филипп, – хотя… если поможешь мне, я подумаю… Говорят, это ты придумал тот фокус с двойником Аскольда? Если так, то – мое тебе уважение. Хитер, не спорю. Сейчас, думаю, тебе выгоднее мою сторону принять. Докука далеко, выручить тебя не сможет. Да что там выручить! Он и не доищется, кто и как тебя умыкнул. Вот такие дела, Вася. А за Аскольда, кстати, я тебе только благодарен. Он ведь не только Докуке поперек горла стоял… А насчет моего предложения ты подумай, хуже тебе от этого не будет.

На том разговор и закончился. Все встали и убрались из Васиной каморки, а дверь опять закрыли снаружи, пообещав вскоре принести еду. Вася же остался в раздумье. С одной стороны, что тут необычного? Сменить работодателя – ничего больше. Как говорится, это только бизнес, ничего личного. Кто ему Докука? Да никто. Сложись все по-другому, он вполне мог выйти на людей Филиппа, и с самого начала был бы на его стороне. Так говорил его разум… С другой стороны, после беседы с волхвом кое-что в Васе изменилось. Эти рассказы про героического дедушку, высказывания Простомира про собственную мутность… Это «кое-что» говорило Васе, что нельзя принимать предложение Филиппа. И разум здесь был ни при чем. «Это сердце, наверное, – думал Вася, – оно же без мозгов, вот и толкает меня к этому». И все-таки, несмотря на сомнения, чувствовал он, что откажется. И не просто откажется, а попытается сбежать отсюда и добраться до Докуки, дабы помочь ему одержать окончательную победу. Осталось только решить – как это сделать…

Киря и Простомир второй день шли через лес. Сколько еще идти – Киря не знал, а волхв не считал нужным извещать о том своего ученика. Киря маялся, не зная, как разговорить молчаливого волшебника. Наконец решил, как обычно он это делал, прикинуться наивным несмышленым дурачком. Подметил ведь, хитрец, у старого волшебника тягу к поучениям.

– А это… Олбанский царь – он кто?

Простомир строго взглянул на Кирю, но тот лишь часто хлопал широко раскрытыми честными и глупыми глазами. Не разглядев на его лице насмешки, волхв процедил:

– Он все знает…

И опять замолчал.

– Он человек или нет? – не унимался Киря.

– Конечно, человек, – ответил Простомир, – просто не такой, как все.

– А какой он?

– Говорю же – он все знает.

– Даже больше тебя?

– Если бы я знал больше его, то, наверное, не я бы к нему ходил, а наоборот. Как считаешь?

– Действительно, – сконфузился Киря, жалея, что задал такой дурацкий вопрос и выставил себя в глазах наставника глупцом. – А он волхв?

– Нет, он не волхв. Он Олбанский царь.

– То есть колдовать не умеет?

– Не только колдовать не умеет, он и руками ничего делать не умеет. Да Олбанскому царю этого и не надо. Он все знает.

– А может, он не захочет нам говорить, где Вася?

Простомир остановился. Такая простая мысль ему и в голову не приходила. Почесал затылок, соображая.

– Это вряд ли. Олбанскому царю нет интересу до людских дел. Он всем все рассказывает. Он, кажется, даже рад показать всем свое всеведение. Олбанский царь – он такой.

Некоторое время они шли молча, потом Киря спросил:

– А Олбанское царство большое?

– Как тебе сказать? Оно и большое и маленькое.

– Как это?

– А это как смотреть. С одной стороны, оно вроде бы маленькое – в одной светелке уместится. А с другой – оно бесконечное, как мир.

Киря заморгал глазами, пытаясь представить – какое же оно, это чудное Олбанское царство? Ничего не представив, опять спросил.

– А с чего царство сие живет? Ну, Новоград, например, ремеслами и торговлей, кто-то пшеницей или еще чем. А Олбанцы чем занимаются?

– Чем-чем! – рассердился почему-то Простомир. – Чем надо, тем и занимаются. Болтаешь много. Привяжи лучше Савраску да костерок разведи. Дошли до Прорвы. После обеда спускаться будем.

Киря остановился и уставился туда, куда тыкал своим посохом Простомир. Дорога кончилась. Местность обрывалась отвесно вниз.

Прорва была, как ей и положено – бездонной. Ну, то есть дно у нее, конечно же, было. Где-то там, внизу. Но разглядеть его не представлялось ну никакой возможности. При взгляде с обрыва вниз открывалась лишь безграничная пелена серых облаков и ничего более. Киря пугливо поежился. Как спускаться в Прорву – он и представить не мог. Беспомощно оглянулся на волхва – может, он знает?

Простомир не выказывал никакого волнения или озабоченности. Деловито стащил с Савраски котомку с крупой и, прикрикнув на Кирю, снова велел разводить костер… Через час, когда гречка была съедена и Киря, подгоняемый простомировым посохом, тщательно выскоблил миски, настало время спускаться в Прорву. Простомир деловито достал из котомки шкатулку со своими волшебными штуковинами, порылся в ней, бормоча что-то себе под нос. На мгновение озадаченно замер, как будто не находя того, что искал, потом, победно блеснув глазами, вытащил из магического хлама затертое, потрепанное перо размером с ладошку. Довольно урча, бросил перо на догорающие угли костра.

Перо сразу же вспыхнуло, полыхнуло и погасло, оставив после себя неприятный запах паленой шерсти. Ничего не случилось. Простомир продолжал сидеть у костра, а вместе с ним и Киря. В конце концов деятельному волхву-недоучке надоело это бессмысленное занятие и он решил прогуляться по окрестностям. Авось найдет что-нибудь интересное. Любопытен был Киря, ой как любопытен!

Он встал, развернулся в сторону от Прорвы и тут же снова сел. Прямо перед ним – рукой дотронуться – стояло кошмарное животное. Огромная курица, ростом и статью никак не меньше заморского зверя по имени слон, изображение которого Киря видел в одной из Простомировых книжек. Курица, склонив голову набок, с насмешливым любопытством смотрела на пораженного ужасом Кирю. Вдоволь натешившись потешным видом едва не обмочившего портки волхва-недоучки, курица раскрыла свой огромный и ужасный клюв и… нет, не заквохтала и не закукарекала, а сказала вполне по-русски, причем почему-то с вологодским акцентом, упирая на О:

– Ну, чего звал? Вот она я.

При этом смотрела она поверх Кириной головы, в спину Простомиру. Кудесник медленно встал, обернулся.

– Что так долго не появлялась, птица Рух? – спросил Простомир. – Мы уж заждались.

– Вижу, вижу. Особенно вот он заждался, – махнула птица Рух коротким крылом на Кирю, – чуть не обделался, сердешный.

Киря пристыженно опустил глаза. Курица, оказывается, была совсем безобидной и пожирать его не собиралась.

– Дело есть к тебе, – не дожидаясь ответа на вопрос, сказал Простомир.

– Знаю я твои дела. В Прорву опять?

– В нее, родимую.

– И что ты все туда шастаешь, позвольте узнать?

– А это уж, птичка, не твое дело. Ты давай обет исполняй. Иного от тебя не требую.

– Да ясно, ясно. Исполню. Я же очень честная. Что мне для этого надо – сам знаешь. Все по-прежнему. Лишнего не запрошу. Я ведь честная птица.

– Кто все время твердит о своей честности, навряд ли таковой обладает, – наставительно произнес Простомир.

– Ну, заладил, старый моралист! Поучи меня пшено клевать!

– Значит, так, птица Рух, надо будет меня, да ученика моего, да лошадку Савраску отнести в Прорву, а потом в нужное время вынести обратно. Сможешь?

– Тебя с учеником – легко. А вот Савраску – едва ли. Это ведь Синдбад тогда всего лишь ловко наплел, что питаюсь я быками и за раз могу унести из стада сразу двоих. Брехня это, не верь. Я птица честная!

Простомир поскучнел лицом.

– Плохо. Лошадки нам в Прорве очень не будет хватать. Дорога до Олбанского царства долгая.

– А-а-а-а! – торжествующе заклекотала птица Рух. – Вот, значит, куда ты собрался! Но клянусь, я никому не скажу. Я ведь птица честная!

Простомир лишь грустно махнул рукой. Рух – птица, конечно, честная. Но очень глупая и болтливая. А болтливость хуже честности… Савраску Киря стреножил и оставил пастись у Прорвы – на обратном пути пригодится. Простомир взял котомку с припасами, шкатулку с волшебными штуковинами и помог Кире правильно усесться на птице. А то мало ли – звезданется на вираже в Прорву – и поминай как звали!.. Потом взобрался сам и изо всей силы вцепился в птичью шкуру.

– Щекотно, – сказала птица Рух.

– Потерпишь, – невежливо ответил ей Простомир.

– Куда деваться, – согласилась птица.

Разбежавшись, она хотела красиво спланировать в Прорву, но у самого края запнулась о корень сосны и кувыркнулась туда вверх тормашками. Простомир и Киря едва не свалились со спины птицы. Спасло их только то, что со страху они судорожно вцепились в птичий загривок и никакая сила не смогла бы разжать их кулаки. Рух закудахтала от боли – уж очень сильно седоки сдавили ей шею. Но вскоре полет выровнялся, и захват ослабел. Началось плавное снижение. Когда прошли облака, внизу показалась земля Прорвы. Надо сказать, ничего необычного в ней не было. Земля как земля. Лесочек, речка, лужок. Птички летают.

– А я Простомира к Олбанскому царю везу! – гордо закричала птица Рух, издали заметив пролетающего орла.

Орел ничего не ответил, лишь плавно шевельнул крыльями и отвернул в сторону. Птицу Рух он, похоже, хорошо знал и к болтовне ее относился брезгливо. А Простомир, рассердившись, звонко щелкнул ее по макушке. Птица ойкнула, на время умолкла и болтовней не докучала.

Вскоре путешественники приземлились на дне Прорвы. Невдалеке бежала речка. Наверное, та самая, которую они видели сверху. Сбоку шумел ельник, а под ногами бежала дорога. Не так, чтобы очень наезженная, но и не заросшая. Видно, что повозки по ней ездили, хотя и не очень часто.

– Будешь нас ждать здесь три дня и три ночи, – сказал Простомир птице, – может, раньше управимся. Если же в назначенный срок не вернемся, улетай куда сама захочешь.

– А как же обещанная плата? – заканючила меркантильная птица.

– Экая ты! – скривился Простомир. – Нас, может, уже и в живых не будет, а ты о плате беспокоишься!

Птица пристыженно умолкла, а Киря насторожился: Простомир раньше ничего не говорил об опасностях, которые могут подстерегать их в Олбанском царстве. Но волхв незаметно для птицы подмигнул Кире, и тот успокоился. Ясно, что Простомир всего лишь заставил таким образом птицу замолчать. А то разболтается глупая – объясняй ей, что и как!

Оставив птицу, Простомир и Киря пошли по дороге. Киря тащил котомку с едой, а Простомир – свою драгоценную шкатулку. Дорога была веселенькой. Если и попадался ельник – то не густой и не темный, если березняк – то непременно светлый и радостный, а если сосны – то прямые, величественные и торжественные.

– А долго идти до Олбанского царя? – спросил Киря. – До вечера успеем?

– Успеем, – ответил Простомир, – я ведь птичке срок в три дня и три ночи назначил – чтобы с запасом. На самом деле если все будет как положено, то мы обратно до завтрашнего вечера обернемся. Лишь бы траянских жуликов проскочить незаметно.

– А это еще кто такие?

– Это такие паразиты. Залезут под кожу и сидят тихохонько. Ты и не знаешь, что они к тебе прицепились. А потом бац – и начинают тебя грызть, словно волки злобные. И нетути от них никакого спасения. Говорят, что одолеть их может только заморский волхв Гаспар. Но кто он такой и где живет – я не знаю. По Олбанскому царству он – главный кудесник. А вот у нас в Новоградчине он даже с лешаком не справился бы.

Впереди послышался стук топора и показался редкий дымок. Простомир остановился, оглядывая окрестности. Потом решительным шагом пошел на стук. Киря зашагал следом. На поляне, куда они вышли, стоял хилый шалашик, перед которым горел костер, на котором висел котелок, где булькало какое-то варево. Невзрачный мужичонка размахивал невдалеке топором, пытаясь свалить высокую сосну. Увидев Простомира с Кирей, бросил свое занятие и сказал:

– Добро пожаловать, гости дорогие! Садитесь, сейчас обедать будем.

Путешественники сложили вещи и уселись возле костра. Простомир внимательно оглядывал окрестности, а Киря, наоборот, всматривался в лицо мужичка, пытаясь решить, чего больше оно вызывает – симпатии или неприязни. В конце концов решил, что, наверное, больше все же симпатии. Лицо было хоть и некрасивым, но открытым и как-то сразу располагало к себе. И, поскольку особого ума Киря в его глазах не рассмотрел, то решил для себя, что мужичок – хоть и добродушен, но явно недалек. Простомир вытащил из котомки хлеб и стал нарезать куски. Мужичок почему-то забеспокоился.

– Не утруждайте себя. Вы же мои гости, я угощаю!

Он приоткрыл крышку котелка, и на изрядно проголодавшихся путешественников пахнуло таким неземным ароматом, что Киря сглотнул густую слюну и подумал, что никогда в жизни еще он не едал столь вкусной пищи. Даже, пожалуй, в тереме Докуки на праздники кормят поплоше. Интересно, из чего мужичок сварил такую похлебку? А, впрочем, какая разница, раз угощает. Дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят. Он уже радостно потирал руки, предвкушая роскошный обед. А Простомир, как будто не слыша слов мужичка, продолжал спокойно нарезать хлеб.

Хозяин кушанья между тем сбегал в свой шалаш и притащил оттуда свой каравай и кисет с солью. Аккуратно порезал хлеб, взял щепотку соли и бросил в котелок.

– Щепотку, только одну щепотку, – сказал он, доброжелательно улыбаясь.

Простомир внимательно смотрел на него, ничего не говоря. Когда гостеприимный хозяин стал помешивать варево, он встал и направился куда-то в сторону, небрежно бросив:

– Пойду травку для приправы поищу.

И скрылся. А мужичок уже разливал похлебку по мискам. Дожидаться возвращения Простомира он, похоже, и не собирался.

– Давай начнем без него, а он потом наверстает.

Радушие его было таким обезоруживающим, что удержаться было невозможно. Киря уже поднес ложку ко рту, но что-то заставило его опустить ее обратно в миску.

– Нет, так негоже. Вместе пришли, а есть – по отдельности? Нет, давай дождемся.

Мужичок, видя, что гость не собирается отведывать угощение, словно взбесился. Глаза его побелели, волосы встали дыбом, рот оскалился, словно у бешеной собаки, и он вихрем налетел на Кирю, опрокинув его.

– Ешь, гад, пока кормят! – ревел он. – Ешь лучше сам, а то хуже будет, умрешь ведь с голодухи, для тебя стараюсь!

Киря не ожидал такого напора. Мужик лежал на нем, ловко сдавив ему руки и ноги – и не шевельнуть. Одной рукой нажал на основание челюстей так, что рот открылся сам собой. Другая рука с ложкой, полной мерзкой (в чем Киря теперь не сомневался) похлебки, приближалась к лицу.

– Я тебя сейчас накормлю, – орал мужик, – век мою доброту помнить будешь.

Киря чувствовал, что сил для сопротивления осталось немного. Еще чуть-чуть, и ему придется съесть ужасное кушанье, и тогда произойдет что-то непоправимое… Внезапно послышался звук, как будто деревянным молотком ударили по войлоку. Напор нападавшего сразу ослабел, и он повалился набок без сознания. Киря оглянулся и увидел возвышающегося над собой Простомира. В руке он держал свой посох, которым и успокоил негостеприимного хозяина. Киря с облегчением перевел дух. Опасность миновала.

Простомир перевернул лежащего на спину и разрезал Докукиным ножом рубаху от ворота до пояса. На груди синела надпись: «Нету в жизни щастья». Чуть ниже – «Конь троянский». Простомир поднял его левую руку. Под мышкой был наколот целый столбец нерусских букв:

Back Orifice

NetBus

Pinch

TDL-4

Trojan.Winlock

– Что это? – испуганно прошептал Киря. – Кто это?

– Это, Киря, – наставительно сказал Простомир, – как раз один из этих троянских жуликов, про которых я тебе говорил. Вот съел бы ты его кушанье, и все – залез бы в тебя троян. Все бы о тебе вызнал, и делал бы ты все, чего бы он ни пожелал. А как не нужен ты стал бы ему – сжег бы твой мозг. Они это легко… Если уж заразился трояном, помочь только Гаспар может. Ну, ты помнишь, я говорил уже. Но где ж его искать-то?

Киря перевел дух, только теперь поняв, какой ужасной участи он избежал.

– А что же нам с этим делать? Мы-то с ним справились, а вдруг те, кто после нас здесь пойдет, не справятся?

Киря лишь пожал плечами. Что делать, он не знал.

– Я, конечно, не Гаспар, но все же волхв. Пусть и не для здешних мест мои умения. Думаю, не зря у него под мышкой эти басурманские буковки накарябаны. Только вот сводить их – дело долгое и хлопотное. Мы пойдем другим путем.

Он вытащил из котомку клубок ниток, в который была воткнута толстая игла. Потом набрал золы из почти потухшего костра и, выплеснув из миски гнусное варево, набрал в нее воды из пробегавшего мимо ручья и развел в ней золу. Намотал на иголку ниток таким образом, чтобы из мотка торчал самый кончик, и велел Кире держать троянского жулика, да покрепче. Сорвав с него рубаху, макнул иголку в воду с золой и принялся тыкать ею в буковки. Жулик задергался, застонал, но Киря держал его крепко… Через некоторое время буквы исчезли, закрашенные въевшейся в кожу сажей. На их месте теперь располагалось черное пятно.

– Вот так, – удовлетворенно сказал Простомир, – думаю, этого будет достаточно. Теперь он надолго, а может, и навсегда потеряет способность пакостить людям.

Киря отпустил пленника. Тот уже пришел в себя и сидел, скуля и размазывая сопли по лицу.

– Вот так-то, милок, – сказал ему Простомир, – это чтобы ты не безобразничал. А вашим передай, что расправился с тобой волхв Простомир. Пусть знают и боятся. Пошли, Киря, нам пора. Олбанское царство рядом уже. Видел, как у коня троянского слово «счастье» было наколото? То-то же. По-олбански наколото – «щастье». Это значит – недолго нам идти осталось, где-то рядом оно уже… Вон, гляди, что там такое, что написано?

На обочине дороги стоял полосатый столб, на котором была прибита доска с надписью нерусскими буквами: «Albany kingdom».

– Ну вот и дошли, – сказал Простомир. – Сейчас будем царя искать.

– Неправильное какое-то царство, – ответил Киря, – в доброй-то державе обязательно на границе – застава со шлагбаумом. Отряд стрельцов проверяет – кто и для чего в царство едет. А то мало ли… Ходят тут всякие…

– Олбанское царство – не такое, как остальные. Здесь не пашут, не сеют и не строят. Нет здесь ни ремесленников ни воинов, ни крестьян, ни бояр, ни купцов, ни каторжников…

– А чем тогда живет эта держава? Если ни крестьян, ни ремесленников, ни воинов в ней нету? Кушать-то все хотят…

– Сдается мне, – неуверенно сказал Простомир, – что в Олбанском царстве только царь и есть. А больше никого. Вот на него никто и не нападает. Чего нападать-то, если ничего не награбишь? Да и царь Олбанский многим нужен. Он все знает, за тем к нему и идут. А о том, чтобы завоевать – ни у кого и в мыслях нет. Наоборот, даже подсобят, защитят, если какой-нибудь неумный разбойничек здесь побезобразничать пожелает.

– Так откуда же Олбанский царь такой сведущий?

– Тайна сия велика есть. Но только не было еще человека, кому он не дал бы ответа. Да ты и сам увидишь. Скоро уже у него будем.

– А почему он нам помогать будет? Может, выгонит просто, и все тут.

– Не выгонит. На него такой обет наложен – искать ответы на вопросы и всем помогать.

– А разве на царей обеты накладывают? Я думал, это все больше на монахов. Ну или на простолюдинов..

– На царей как раз самые большие, самые тяжелые и самые длинные и страшные обеты и накладывают. На царей не только обеты, на них много чего накладывают. И не унесешь порой.

Они зашагали дальше и в скором времени дошли до маленькой невзрачной избушки, сколоченной из потемневшего от времени горбыля. Крыша была крыта тесом, окна затянуты бычьим пузырем, а дверь болталась на одной петле. Зато над входом была приколочена серебряными гвоздями большая квадратная пластина, на которой золотыми буквами была выгравирована нерусская надпись: «Residence of the Albany king». Киря уставился на это чудо, разинув рот. Такого он ну никак не ожидал.

– А может, Олбанский царь того… по-нашему ни бум-бум? Как он нам говорить-то будет?

Простомир снисходительно посмотрел на Кирю:

– Забыл, что ли, как семь лет у меня в учении нерусскую грамоту постигал? Вот и поработаешь толмачом.

– А ведь верно, – смутился Киря, – я и забыл.

– Да только без надобности это, – продолжил Простомир, – говорит он по-нашему, хотя и не все порой понятно бывает. Но – из наших он, только одурел немного в своем царстве… Ну ладно, чего стоишь? Пошли.

И первым вошел в невероятное логово Олбанского царя. Киря шагнул следом.

Дверь за ними захлопнулась сама, мягко, но сильно подтолкнув в спину. Простомир, хотя не раз уже здесь бывал, завороженно замер. А про Кирю и говорить нечего: он стоял, широко раскрыв все, что только можно. Маленькая и невзрачная снаружи, резиденция Олбанского царя внутри оказалась светлой и просторной палатой. Мягкий белый свет струился из многочисленных светильников, расположенных как на потолке, так и на стенах. Окон не было, но воздух не казался затхлым. Напротив, он был насыщенным свежим запахом моря, и даже, казалось, откуда-то издалека доносился шум прибоя. Киря тут же понял – откуда. У противоположной стены стояли большие ящики в половину человеческого роста, одна из стенок ящиков была забрана тонкой железной решеткой. Вот оттуда и доносились вздохи и шорох прибоя. Посреди комнаты стоял чудной столик со множеством полочек и непонятных штуковин, названия которых Киря не знал. На столе маячило нечто большое, квадратное и плоское, со светящимся боком. С этого светлого бока на Кирю и Простомира смотрел совсем черный человек, чернее самого смуглого сарацина, и что-то кричал под музыку на языке, немного напоминающем язык аглицких немцев, но только сильно исковерканный. На голове он имел коротенький черный же колпачок, а на теле – белую рубашку без ворота и без рукавов, на которой было написано нерусскими буквами: «40 Glocc».

Под столом послышалась какая-то возня, потом показался тощий зад, обтянутый грубой синей дерюгой, выгоревшей и почти обесцвеченной от долгой носки. Обладатель зада вылез из-под стола, встал и выпрямился. По виду молодой, не больше двадцати лет от роду, росту высокого, но тощ до невероятности. Помимо штанов из старой синей дерюги был он одет в такую же, как у черного человека, рубашонку, правда, надпись на ней имелась другая – «Eminem». А вот черный колпачок на голове у него отсутствовал. Вместо этого на ушах красовались какие-то непонятные приспособления, соединенные сверху гибким стальным ободком. «Корона, наверное, олбанская», – подумал Киря. Нос у молодого человека был в пыли.

Тощий юнец вытаращил на гостей глаза, похожие на две тусклые серые блямбы, и чихнул.

– Аццкий сотона, – сказал он, – вам чиво нада?

– Олбанский царь, – шепнул Простомир Кире, – не в духе он что-то нынче.

Олбанский царь смотрел на гостей, ничего не говоря. Первым высказался Простомир:

– Исполать тебе, Олбанский царь!

– Превед, – ответил царь.

– Мы, это… по делу пришли…

– Данунах, – сказал Олбанский царь.

– Серьезно. Человека одного ищем.

– И чо?

– Да вот, надеемся на твою помощь.

– И чо?

– Чо-чо! Человека надо спасать! Баран ты тупоголовый!

– Нифакт.

– Что не факт? Что ты – баран или что спасать не надо?

– Ужоснах.

Простомир поднял свой посох и опустил на голову Олбанскому царю. Раздался звук, какой бывает, когда искатели кладов простукивают стену в поиске тайника и находят нужное место. Голова Олбанского царя дернулась и глаза приняли осмысленное выражение.

– Драться-то зачем? Словами нельзя, что ли?

– Так тебе, балбесу, словами же было говорено, что человека спасать надо, а ты заладил – превед, ужоснах…

– А-а-а-а, – протянул Олбанский царь, – у меня это бывает. Двое суток в Сети сижу. Ни капли не спал. Ну, присаживайтесь, излагайте свою проблему, так сказать.

Он пододвинул гостям черные ящики, из которых доносилось нерусское бормотание. За ящиками тянулись какие-то тонкие веревочки. Сам же уселся на стоящий возле чудного стола олбанский трон – мягкий, на колесиках и вертящийся. Достал из ящика большой блестящий и хрустящий пакет, ловким движением вскрыл его и предложил гостям:

– Со вкусом грибов. Угощайтесь.

Киря осторожно вытащил из пакета тонкие желтые пластинки, смазанные постным маслом, и откусил. Вкус был непривычным, но вот – ей-богу – вкуса грибов Киря так и не ощутил. Так, непонятно что… Простомир на предложение Олбанского царя и внимания не обратил. Привык, видно, к его гостеприимству, или, скорее, не по вкусу ему была олбанская еда.

– Так вот, значит, какое дело, – сказал волхв, – человек у нас пропал. Зовут Василий Николаевич Зубов, тридцати девяти лет. Ведаем, что умыкнули его враги наши, а вот куда его поместили да как его вызволить – о том не знаем. Не подсобишь ли?

Олбанский царь надулся, словно хряк перед случкой, важно запыхтел и процедил высокомерно:

– Ну само собой. Лехко.

– Ну так давай, помогай.

Олбанский царь крутанулся на своем троне и повернулся лицом к столу. Подвинул к себе черную дощечку со множеством кнопок и забарабанил по ним. Светящийся четырехугольник повернул плоской стороной к себе. Черный человек пропал (хотя продолжал бормотать), и на его месте появились и замелькали разноцветные буквы и цифры.

– Щас погуглю для начала, – начал Олбанский царь читать заклинание, – в других поисковиках пороюсь, а потом по социальным сетям.

Он продолжал лупить по кнопкам и орал, как будто не в себе. Глаза его снова стали заволакиваться пленкой, наподобие стынущего свинцового расплава:

– Так! Гугл! Яндекс! Рамблер! Нигма! Апорт! Странно. Голяк.

– Собачку, что ли, зовет? – шепотом спросил Киря Простомира.

– Не. Колдует, – так же шепотом ответил тот. – По своему, по-олбански колдует. Колдовство сие неведомое.

– Фигассе! – продолжал царь. – Низачот!

– Чего это он?

– Ругается. Васю нашего найти не может.

– Бинг! Гого!

– Чего это он по-лошадиному-то?

– Да ляд его знает. В этом Олбанском царстве все не по-людски!

– Яху! – выдал в изнеможении царь. У него явно ничего не получалось.

– Кто ты? – не понял Киря.

Простомир пихнул его локтем – не мешай, мол, человеку делом заниматься.

– Абзац, – сказал царь, – ниасилил, моск кончилсо.

– Что он сказал? – спросил Киря.

– Не нашел Васю – вот что.

– Ладно, – сказал Олбанский царь, – попробую в соцсетях теперь. Может, пролезет…

– Ну так пробуй, пробуй.

– Щас. Дайте передохнуть.

Царь встал из-за стола, подошел к стоящему в углу большому белому шкафу и открыл. В нем сразу же зажегся свет. Он достал две жестяные банки и закатанную в прозрачную пленку половину рыбины. Ножиком аккуратно разрезал пленку, и по комнате распространился ароматный запах копчености. Царь ловко откупорил банку, потянув за расположенное сверху колечко, отчего банка издала чпокающий звук. Он с наслаждением приложился и сделал несколько глотков.

Киря уже стал привыкать, что во дворце Олбанского царя много всяких непонятных и красивых вещей, поэтому не стал выказывать удивления. Царь, заметив, что гость с интересом смотрит на его действия, протянул ему вторую банку и показал, как ее открыть.

– Зачотный бер. Натуральный будвайзер.

Киря осторожно отпил из банки. Пойло было премерзким. Он протянул будвайзер Простомиру, тот отказался:

– Нельзя мне. Волхвы не пьют хмельного.

Так и пришлось Кире самому допивать проклятый будвайзер. И ведь не откажешься. Как же – сам Олбанский царь угостил. От себя, так сказать, оторвал. Еще обидится! Пришлось еще и похвалить невкусное пиво:

– Прекольный зачот!

Олбанский царь посмотрел на него снисходительно. Как взрослые смотрят на любознательных, но пока неумелых детей.

– Э! Харош бухать! – встрял в беседу Простомир. – Мы здесь, вообще-то, по делу.

Царь кивнул головой и опять присел к столу. Его пальцы снова забегали по клавиатуре.

– Так, начнем с «Одноклассников». Как там, говоришь, его зовут? Сколько ему годиков?

– Василий Николаевич Зубов, – услужливо подсказал Простомир, – тридцати девяти лет.

Олбанский царь нажал на кнопку и откинулся на спинку своего трона. На мониторе вылез длинный список Василиев Николаевичей Зубовых самого различного обличья – лысые и волосатые, толстые и худые, симпатичные и с такими мордами, что впору хоть разбойников пугать.

– Гля! – сказал Олбанский царь. – Вашего тут нету?

Простомир с Кирей внимательно всматривались в лица. Нужного им не было. Царь нажал кнопку и череда картинок Василиев Николаевичей сменилась. Но и там его не было. Это действие царь проделывал несколько раз, но все без толку. Васи Зуба среди них не было. На последней страничке вместе с полуторами десятками Вась Зубовых оказались почему-то Инесса Варфаламеевна Неприходько, тридцати восьми лет от роду и пятнадцатилетний Акакий Мафусаилович Анджапаридзе.

– Низачот! – презрительно скривился Олбанский царь. – Сисадминам за такой поисковик – руки бы вырвать!

«Суров, суров Олбанский царь!» – подумал Киря. – «Не завидую я этим сисадминам!»

Простомир горестно молчал. Васю ведь так и не нашли.

– Ничо, – сказал царь, – щас ищо кой-куда залезим.

Простомир оживился, а вслед за ним и Киря. Царь плюхнулся на трон, от избытка энергии крутанулся пару раз на нем и опять застучал пальцами по клавиатуре.

– Так, что там у нас самое ходовое? «ВКонтакте» наверное. Ну-ка-ну ка! Что там интересного? Так…Нет, ничего нету. Давай «Фэйсбук» попробуем.

В «Фэйсбуке» Василия Николаевича тоже не оказалось. Но царь не унывал. Он поочередно перебрал все социальные серверы, но нигде нужного Василия Николаевича не нашлось. Ну то есть, Василиев Николаевичей было навалом, благо – имя не редкое. Чай, не Богумил Альбигоевич и не Катар Вальденсович какой-нибудь. Но все не те Васи ему попадались. Простомир устроился рядом с царем и вперился взглядом в экран, однообразно повторяя: «Нет. Не тот. Нет. Нет».

Покончив с серверами, так сказать, «общечеловеческими», царь взялся за профессиональные и за те, что по интересам. Сообщество ай-ти профессионалов, клуб водителей-дальнобойщиков, даже некая «сторожка любителей подледного лова»! Но все не то. Когда же Василия Николаевича не оказалось и в «Дневнике для молодой мамы», Простомир понял, что дальше искать бесполезно. Царь угрюмо сидел на троне, опустив руки. Это был первый случай в его практике, когда он ничем не смог помочь обратившимся к нему людям.

– Ы-ы-ы-ы! Пайду выпйу йаду!

Царь вытащил из холодильника… нет, не яд, а еще одну банку пива и, чпокнув кольцом-открывашкой, выпил ее в один присест. Кире так и не предложил. Очевидно, с горя… В это время компьютер загудел и на экране забушевали разноцветные пятна и полосы. Царь уставился на монитор:

– Абзац. Видюху пора на дембель. А то и маму.

Цветной ураган постепенно успокоился, упорядочился и сложился в буквы, а буквы – в слова.

«Требую Руя, – прочитал царь, – ты тупайа абизьяна. В Бабруйск, мерзкайе жывотнайе!!!»

У царя отвалилась челюсть. Такого раньше никогда не бывало: железо взбунтовалось!!!

Надпись между тем исчезла, опять замелькали цветные пятно и сложились в другой текст:

«Не там ты ищешь, волхв! Тот человек, что нужен тебе и твоим близким, есть рядом с вами, но сокрыт он. Ступай обратно. Там отыщешь. Лишь приложи свое умение да силу. Везение ж тебе ниспослано».

Строки стали медленно гаснуть на экране. Простомир понял, что делать здесь больше нечего. Все, что мог здесь узнать, он узнал. Пора и в обратную дорогу… Послышалось рыдание. Олбанский царь стоял на коленях перед своим троном и старательно бился головой о сиденье, тщательно следя, чтобы не попасть лбом по металлическим частям.

– Ну что ты, цареныш, – ласково сказал Простомир, – не надо. Лучше успокойся. Пиво больше не пей, да говорить начинай по-человечески. Русский же ты.

– Нет, не утешайте меня, – бился в истерике царь, – убьюсь апстену. Так облажацца! А тут еще железяка эта меня прилюдно чехвостит! Нет, жисть кончена!

– Дурачок, это не железяка тебя чехвостит. И видеокарта с материнской платой здесь ни при чем. Это кто-то повыше нас с тобой знать дает, что иначе надо делать. Иначе. А чего ты так чудно говоришь-то? Порой и непонятно вовсе.

Ласковая речь подействовала. Царь начал успокаиваться:

– Да вы не подумайте, я не какой-нибудь юзер беспонтовый. – Простомир поморщился. – У меня, между прочим, за плечами две «вышки». Филфак МГУ и факультет приборостроения Южно-Уральского госуниверситета. А это вам не хухры – мухры. А албанский я выучил только за то, что им разговаривал Зогу.

– Кто?

– Зогу. Это и есть настоящий албанский царь. Последний из албанских царей. Вот же человечище был! Между прочим, в современной истории единственный глава государства, который во время покушения на него открыл ответный огонь из пистолета. И нападавшие на него негодяи разбежались!.. Куда мне до него!

– Ну не расстраивайся. У тебя еще все впереди…

– Да? – спросил Олбанский царь. Правда, он так и не понял, что именно Простомир имел в виду, говоря, что все впереди.

– Ладно, мы пойдем, наверное. Ты как – не сильно расстроился?

– Спасибо. Мне уже лучше, – улыбнулся царь. – Только вы не рассказывайте никому, что я не настоящий царь. А то ко мне люди ходить перестанут. А надежду у людей отнимать нельзя. Придет какой-нибудь горемыка, думает – вот великий Олбанский царь, он-то мне и поможет, раз никто больше не помог. Я по Сети порыщу, авось что и найду. А если и не найду, словами подскажу. Многим ведь и этого достаточно. Тут ведь как? Порой достаточно только поверить в себя – и все получится.

Простомир посмотрел на него с уважением:

– Хоть и молод ты, но соображаешь. И добр ты к людям. Причем ко всем. А это не многим дано. Только вот язык-то зачем коверкать?

– Так это ж атрибутика всего лишь. Мишура. Ну, типа как в театре декорации строят, так и я свои декорации из слов полупонятных возвожу. Да ничего, лишь бы людям польза была.

– Хорошо. Оставайся. А мы пойдем.

– Может, в дорогу что надо? У меня есть.

Простомир задумался. Предстоял подъем на спине птицы Рух со дна Прорвы на поверхность. Не мешало бы запастись едой. А то вдруг своей не хватит.

– Ну, коли так, то давай. Не откажемся.

Царь метнулся к стене и открыл незаметную дверку. За ней оказалась просторная кладовая, битком набитая коробками с едой. Киря присвистнул от изумления:

– Да ты никак собирался тут в осаде сидеть? Эвона сколько харчей запас.

– Да нет. Это я одной фирме заказ делал – мониторинг рынка сбыта. Вот они со мной своей продукцией и рассчитались – пригнали целую фуру чипсов. Берите сколько унесете. Вы на чем сюда прибыли?

– Птицу Рух знаешь?

Царь аж с лица спал:

– Эту балаболку? Надеюсь, ее здесь нет?

– Нет. Она нас у подъема на поверхность дожидается.

– Слава те господи. Была бы здесь, сегодня вся Прорва о моем позоре узнала бы, а завтра – и на поверхности.

– Не кручинься, царь. Никто ничего не узнает.

Пока Киря беседовал с царем, Простомир копался в коробках. Чипсы со вкусом грибов были им забракованы сразу. Как и со вкусом лука и сметаны. Над коробками, где были чипсы со вкусом креветок и красной икры, Простомир некоторое время постоял в раздумье, но потом забраковал и их. Заинтересовали его лишь те, на которых была нарисована аппетитная свиная вырезка. Он выбрал из кучи две коробки – больше им все равно не унести.

Попробовал прикинуть – как удобнее? На загривки – руки быстро устанут, под мышкой – так ведь не охватишь короб, велик больно. Олбанский царь метнулся к своему столу и вытащил оттуда маленький рулон липкой прозрачной ленты. Сноровисто соорудил на коробках корявые рукоятки, несколько раз обернув ленту вокруг. Получилось хоть и неуклюже, но довольно удобно. По крайней мере, недалекий путь до места, где они оставили птицу Рух, проделать будет можно без усталости.

– У меня еще консервы есть! – поторопился сообщить царь. – И свиные, и говяжьи!

Он открыл другую дверь в стене. Там оказалась зима. По стенам шли какие-то трубы, и все – и стены, и потолок были покрыты толстым слоем изморози. Прямо хоть в снежки играй. На стеллажах лежали цельные бараньи туши, стояли какие-то коробки. Царь схватил одну и вытащил в тепло. Там оказались железные банки, на которых были нарисованы свиные и коровьи головы. Царь тащил тяжело, ящик явно был очень увесистым.

– Во! Берите! – радостно сверкнул глазами царь. – Ничего не жалко!

– И что нам с этими железяками делать? – недоуменно спросил Киря. А умудренный опытом Простомир вытащил Докукин дорогой кинжал и ловко открыл консерву. В банке лежали сочные куски великолепной тушенки. Без хрящей, сухожилий и жира. Простомир зацепил ножом, дал попробовать Кире (тому неведомое кушанье очень понравилось), потом попробовал сам и удовлетворенно крякнул.

– Это мы, пожалуй, тоже возьмем.

Он взял свой посох, поддел ногтем большого пальца едва заметный выступ в верхней части и – чпок – маленькая круглая крышечка отлетела в сторону. Посох оказался полым… Киря уже устал удивляться. Да и в самом деле – чего там удивляться? Волхв – он и есть волхв.

Простомир взял банку и засунул внутрь посоха. Его не смутило, что ширина банки была раз в пять больше толщины посоха. Она как-то естественно вошла внутрь, как будто всегда там была. Простомир взял вторую банку и отправил туда же. В посохе уместился весь ящик без одной банки. Киря специально считал – двадцать шесть банок, да двадцать седьмая – открытая – осталась у царя.

– Сам съешь, – сказал Простомир, – хватит тебе чипсами хрустеть. Нездоровые они. Много нельзя.

Царь послушно затряс головой и утащил банку, засунув ее в давешний белый ящик с фонариком внутри. Потом вызвался проводить дорогих гостей, сколько они пожелают. Хоть до самой птицы Рух, чтоб ей ни дна ни покрышки. Простомир, однако, по унылому лицу царя догадался, что он вовсе не горит желанием топать с ними невесть куда и, тем более, общество птицы будет ему явно неприятно. Поэтому от сопровождения отказался. Царь вышел проводить их лишь на крыльцо своего дворца. Помахал на прощание ручкой и скрылся за дверью. Вернулся к милым своему сердцу железкам. А Простомир и Киря отправились в обратный путь. Внезапно Киря остановился, как будто его осенила какая-то очень умная мысль.

– Послушай, учитель, а почто это мы с тобой ноги били-то? Да на птице этой болтливой летали? Надо было как в Новограде – прямоступом. А так – столько времени даром потеряли!

Простомир посмотрел на него насмешливо, но насмехаться не стал, а объяснил вполне серьезно.

– Не ходят сюда прямоступом. Олбанское царство – не наше место. Чужое. И законы здесь работают другие. Пойдешь прямоступом к Олбанскому царю, а окажешься невесть где. Потому как здесь ничего никому не известно. Видишь, оказалось, что даже Олбанскому царю не все известно.

– Но время…

– А время, Киря, никогда и нигде даром не теряется. Только не все это понимают. Порой за год столько не сделаешь, сколько за один удачный да правильный вечер. Ну и наоборот, конечно. Да и вернемся мы в Докукин терем ровно в ту минуту, как вышли из ворот.

– Как это?

– А я такое особое заклинание перед началом похода прочитал. Так что все будет хорошо…

Обратно они шли быстро, нигде больше не задерживаясь. Лишь когда проходили мимо места встречи с троянским жуликом, Киря робко спросил:

– Может, глянем, как он там?

Простомир подумал и кивнул. Они свернули с дороги. На том месте, где жулик хотел угостить их своим варевом, по-прежнему горел костер, над которым висел котелок с булькающей похлебкой. А вот хозяина места нигде не было видно.

– Эй, конь троянский! – закричал Киря. – Ты где?

– Сами вы кони, – донеслось откуда-то сбоку.

Они повернулись на голос. Там из земли торчала высокая скала, на вершине которой сидел жулик. Он показал им язык и радостно засмеялся:

– А не достанете, не достанете! Тра-ля-ля!

– Как здоровье? – спросил его Простомир, не обращая внимания на кривляние.

– Отлично. Лучше, чем было. И лучше, чем у вас.

– А ты почем знаешь, как у нас?

– Знаю, знаю. Не узнали вы того, за чем пришли. Не помог вам Олбанский царь.

– Откуда известно?

– Откуда, откуда! Это вы здесь новенькие, ничего и никого не знаете. А я здесь, почитай, с того самого дня, как Олбанское царство и появилось. Я здесь все знаю. Я, если хочешь, знаю все, что было, есть и даже будет. Гаспар говорит, что я здесь, в Олбанском царстве, даже могу создавать то, что будет. А Гаспар – он знаете, какой умный!

– Так ты и Гаспара знаешь? – поинтересовался Простомир.

– Еще бы мне его не знать. Это было бы смешно – не знать. Ты думаешь, волшебство мое закрасил – и все тут? А вот хренушки в глазушки! Откуда, думаешь, вот это берется?

Жулик снял рубаху и поднял левую руку. Там на черном пятне краснели буквы. Жулик решил задачу просто и эффективно. Он справедливо рассудил, что если черное пятно нельзя стереть, то надо нанести на него буквы какой-то яркой краской. А тут как раз охра в шалаше завалялась.

Как заметил Киря, теперь букв стало больше. К прежним надписям добавились новые. Киря вгляделся, различая буквы. Столбец стал раза в полтора длиннее:

Back Orifice

NetBus

Pinch

TDL-4

Trojan.Winlock

Trojan.Genome.BUY

SpyTrooper

SpyAxe

– Все не просто, а очень просто, – ухмыльнулся жулик, – достаточно лишь голову на плечах иметь, а в ней мозги. Тогда никакие Простомиры и Гаспары не страшны.

– Красное на черном, – задумчиво сказал Простомир, – что ж, действительно, неплохо придумано и неплохо сделано. Будь, что будет. Что было – есть. Эй, конь троянский, уж больно ты хитроумен, как я погляжу. Тебя, случайно, не Одиссеем зовут?

– Именно так, – сказал жулик.

– А по батюшке, наверное, Лаэртович?

– Тоже верно.

– И фамилия твоя – Итаков.

– Нет. Итакович.

– Ну, я и не сомневался.

Одиссей Лаэртович сидел на скале, весело болтая ногами. Он явно был в хорошем настроении.

– И ничего вы со мной не сделаете. Это мое царство.

– Пойдем, Киря, – грустно сказал Простомир, – не смогли мы с конем троянским справиться. Вывернулся он и еще больше силы набрал. Учись.

Они зашагали дальше.

Птица Рух никуда не улетела. Она честно дожидалась своих седоков. Увидев, что Простомир и Киря тащут с собой большие коробки, радостно закудахтала:

– Ой, добытчики! Никак харчами разжились! Я так рада, я так рада!

Простомир устало поставил ношу на траву, Киря опустился рядом.

– Ну, птичка божья. С полчасика отдохнем и в дорогу!

– А я чего? Я завсегда готова! Не забывайте только меня кормить, а то ведь не вынесу.

– Не беспокойся. Не обидим.

Птица Рух успокоилась и отошла в сторонку – червячков поклевать. А Простомир велел Кире быстро развести костер и на скорую руку сварить каши – проголодались они в Олбанском царстве.

– Кинжал держи наготове, – сказал волхв, – будем в дороге банки открывать да мясо птичке в рот кидать.

– А я думал – мы это сами съедим, – приуныл Киря, – уж больно вкусная еда.

– Нельзя, – вздохнул Простомир, – это птичке. Ей ведь работа тяжелая – нас наверх тащить. Мы же с тобой и перловкой обойдемся. Как там каша?

– А, может, ей эти, как их… чипсы дать? Каша готова. Накладываю.

– Тоже нельзя. Нету в них настоящей сытости, – сказал Простомир, ковыряясь ложкой в миске с дымящейся перловой кашей. – Их мы в конце пути дадим. Авось обманется птичка. А сразу нельзя – силы у нее кончатся и упадет вниз. Хотя, может, ей и консервов хватит. Может, и нам еще останется.

На том и порешили. Простомир подозвал птицу Рух, и они привычно взгромоздились ей на спину. Птица взмыла вверх сразу, без разбега.

– Поехали! – сказал Простомир.

Первое время полета все шло хорошо.

– Первая минута. Полет нормальный, – сказала птица.

Лес остался далеко внизу. Мелкие пернатые чирикали где-то под ногами.

– Вторая минута. Полет нормальный.

В это время они как раз на крутом вираже обгоняли ворону. Хорошо отдохнувшая птица Рух от избытка сил решила показать, на что она способна в воздухе, и начала выделывать разные замысловатые штуки, приговаривая:

– Сейчас, ребятушки, вы увидите то, чего никогда раньше не видели и вряд ли увидите в будущем. Итак, я начинаю. Номер первый – горизонтальная восьмерка.

Птица Рух стала кружить, выписывая в воздухе гигантскую восьмерку. Простомир и Киря еще крепче вцепились в перья, чтобы не свалиться на вираже со спины.

– Теперь кое-что посложнее, – гордо заявила птица, – восходящая спираль.

Она стала резко набирать высоту, двигаясь по кругу.

– Можно еще нисходящую спираль сделать, но это мы опять вниз уйдем. А время и пища у нас ограничены. Поэтому пропустим. Номер третий – петля Нестерова. Держитесь покрепче, а то полетите вверх тормашками.

Простомир уже начал поругивать глупую птицу, которая так опрометчиво тратит силы и подвергает жизнь седоков опасности. Но птица, вся во вдохновении полета, его не слышала… Петля Нестерова прошла благополучно, только Кирю едва не стошнило. Когда птица вышла из виража, он сказал:

– Дура, предупреждать надо, хоть ремнями бы пристегнулись или веревками привязались.

– Номер четвертый – переворот Иммельмана, – радостно объявила она, – это попроще, но все равно держитесь.

После переворота Иммельмана птица Рух перешла к фигурам высшего пилотажа.

– Номер пять – чакра Фролова.

Она, почти зависнув в воздухе, стала переворачиваться вниз головой, медленно возвращаясь в нормальное положение. Киря с Простомиром уже не ругались – просто сил не было. Не до ругани тут! Не свалиться сил хватит – и на том спасибо!

– Шестой номер – кобра!

Птица вошла в раж и после кобры поочередно показала уже оцепеневшим от ужаса седокам фигуры высшего пилотажа: кульбит, хук, колокол, а также самые сложные – разворот на кобре и переворот на колоколе.

– А в завершение, – орала Рух, – так сказать, на сладкое, фигура моего собственного изобретения. Называется «Пляска палого листа на осеннем ветре». Сокращенно – ПЛОВ. Первое П – сдвоенное.

Простомир и Киря ничего не успели ответить ненормальной птице. Она действительно закувыркалась в воздухе, словно оторванный от дерева сухой лист, кидаемый в разные стороны неласковым осенним ветром. Седоки буквально окостенели от обуявшей их жути. Они не свалились со спины птицы только потому, что их руки и ноги были сведены жесточайшей судорогой и никакая сила не смогла бы их сейчас разжать. А птица Рух, казалось, не замечала состояния седоков и весело металась в воздухе – и вперед головой, и вперед хвостом, и даже, кажется, вперед боком. И вниз головой, и по диагонали, и наискосок, и вообще непонятно как. Киря не выдержал такого испытания – его все же стошнило съеденной перед путешествием перловой кашей, а Простомир подумывал – не дать ли обет в случае удачного окончания полета отказаться от волховства и креститься по православному обряду. Так продолжалось довольно долго, но наконец птице это надоело, и она снова полетела в нормальном положении, то есть – головой вперед.

Простомир и Киря с трудом перевели дух. Неужели действительно все? И они еще живы? Киря украдкой выгребал с птичьего загривка остатки каши и скидывал вниз, а Простомир тихо радовался, что выдержал эту пытку и не дал обет отказа от чародейства. А морской болезнью он не страдал – то ли от природы был крепок, то ли, скорее, применил волшебство, укрепляющее желудок.

– Курица ты безмозглая, – дрожащим голосом сказал Киря, – ладно, тебе на наши юные жизни наплевать. А о своей еде ты подумала? А если бы мы короба с мясом уронили – как бы ты наверх вылетела? Силушки-то не хватило бы.

Птица на мгновение задумалась.

– Действительно, что-то я сплоховала, – и тут же забеспокоилась, – надеюсь, все на месте?

– Только о еде и думаешь, – упрекнул ее Простомир, – а о нас даже не побеспокоилась.

– А чего о вас беспокоиться? – резонно заметила птица. – Если вы меня сейчас ругаете, значит, на месте.

Простомир не нашелся, что ответить. Да и не до этого сейчас. После сеанса высшего пилотажа он еле пришел в себя и не хотел, чтобы птица заметила, как он был напуган. Еще чего не хватало – терять лицо перед курицей-переростком!

Теперь они летели обычно, без выкрутасов. Встречный беркут, который издали видел их кульбиты, как показалось Кире, посмотрел на них недоуменно и даже вроде бы покрутил правым крылом у виска. Мол, сдурели совсем, высший пилотаж здесь устраивать…

Вскоре начались сбои. Подъем замедлился. Усталость птицы дала о себе знать.

– Не хватает тяги, – сказала Рух. – Включить дополнительное питание.

Одна из банок уже была вытащена из посоха и лежала у Простомира на коленях. Он быстро открыл ее и опрокинул содержимое не в птичий клюв, а прямо на перья.

– Тьфу ты, вон незадача! – огорчился Простомир.

– Питание давай, говорю! – закричала птица. – Тяга катастрофически падает!

Киря моментально сгреб мясо с птичьей спины и крикнул:

– Башку свою вбок поверни, дура! Куда питание-то бросать?!

Птица послушно повернула голову направо и раскрыла пасть. Киря ловко закинул туда тушеную говядину. Птица благодарно зачавкала и подъем возобновился. Через некоторое время кормежку повторили. Седоки приноровились: Простомир открывал банки и вываливал их содержимое в подставленные Кирины ладони. А тот здорово наловчился закидывать тушенку в пасть птицы Рух. А та, похоже, уже чувствовала, когда ей будет предложена очередная порция питания и без надобности головой не вертела. Киря с грустью подумал, что похоже, эта проклятая Рух сожрет всю тушенку еще до подъема на поверхность. «Может, начать ее чипсами кормить»? – подумал Киря, но тут же поймал на себе грозный взгляд Простомира, который, казалось, прочитал его мысли. А может, и действительно прочитал, кто его знает!

Наконец прошли облака и где-то далеко вверху показался край Прорвы. Киря было обрадовался, но оказалось, что тушенка кончилась. На загривке птицы Рух возвышалась целая горка пустых консервных банок. Почти все – из-под говяжьей тушенки и две почему из-под свиной. Простомир перевернул посох и постучал по затылку птицы – авось застряла там еще одна банка (в посохе, конечно, а не в голове). Но посох был пуст.

– Открывай чипсы, Киря, – устало сказал Простомир.

Он, похоже, тоже хотел принести с собой в Новоград если не тушенку, то хотя бы это хрустящее олбанское лакомство. Но, видно, не судьба. Киря открыл картонные коробки и принялся зубами рвать блестящие пачки. Содержимое нескольких упаковок собирал в одну большую кучу, и пахнущую беконом еду скармливали птице Рух. А та, казалось, совсем не замечала, что ее кормят не мясом, а непонятно чем. Подъем продолжался. Когда до края оставалось совсем рукой подать, птица съела последнюю пачку чипсов. Путешествие в Прорву завершилось.

Птица высадила седоков рядом с терпеливо дожидавшейся их Савраской и без сил повалилась на траву. Простомир велел Кире достать из поклажи овса и сварить для уставшей птички кашу. Варево обильно приправили постным маслом. Рух съела все, что сварил Киря, и стала понемногу приходить в себя. Посмотрела на людей строго:

– А ведь не той пищей вы меня кормили, не той!

– То есть как…

– То есть так, что сначала мясом кормили. Ничего плохого не скажу, нормальное мясо было. А под конец пути какой-то дрянью. Бумагой, что ли, в которую когда-то жаркое заворачивали? Теперь точно изжога пару дней будет мучить.

Простомир и Киря пристыженно молчали.

– Но за что я вас хвалю, так за то, что легенде следовали верно. Сильно хвалю. Что, обратно мясо приставить надо?

– О чем ты? – удивился Простомир.

– Как о чем? В легенде четко сказано: как поднимаю я путешественников из Прорвы на белый свет, кормят они меня мясом, а как мяса не хватает, отрезают от себя куски и мне дают, чтобы долетела я до поверхности. Эту легенду все наши хорошо знают. А я вот учуяла, что последние две порции мяса были не такие, как начальные. Сначала ведь вы меня коровьим мясом кормили, а потом – другим. Значит, человечиной. Я этот вкус хорошо знаю.

Простомир подошел к груде пустых банок и выбрал из нее две последние:

– Вот, смотри. Свинина это была. А вот насчет того, что ты вкус человечины знаешь, я с тебя спрошу. Чем ты во время, свободное от выполнения обета, занимаешься!

Он вдруг как-то сразу изменился, пострашнел. Глаза загорелись фанатичным блеском, голос зазвенел сталью:

– А ну! Смотреть в глаза! Отвечать быстро, кратко и честно! И по существу! А не то! В лагерную пыль! Сотру!

– Опаньки, – испугалась птица, – как это я оплошала! Простомир, клянусь, я ни при чем. Это было всего лишь предположение!

Простомир, взяв себя в руки, решил не раздувать ссору. Птичка еще может пригодиться. Мало ли, кто кого ест. Вон, Баба-яга, тоже, говорят… Однако очень даже нужная дама… порой бывает. Поэтому он лишь сказал как ни в чем не бывало:

– Да? Хорошо. Ты это… смотри у меня.

– Ну ладно, я, может, пойду? – робко спросила птица.

– Иди, иди…

Но птица не уходила, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, что тебе еще?

– Да это… Я вроде как насчет обета узнать.

– Что узнать?

– Да насчет обета, – мямлила птица Рух.

– Ах да. Ты же последнее задание выполнила. Хорошо!

Простомир поднялся и с размаху треснул посохом птицу по голове:

– Отныне ты свободна. Лети отсель, глаза б мои тебя не видели.

«У него чуть что – сразу посохом по голове, – подумал Киря, – хорошо, меня лишь по спине дубасит, а то б я давно уже с ума спрыгнул».

Простомир на такие мысли лишь зыркнул на него глазами, но ничего не сказал.

Птица Рух с места взмыла вверх и улетела куда-то по своим птичьим делам, а Простомир и Киря стали собираться в дорогу. Навьючили Савраску, закопали банки из-под тушенки и пакеты от чипсов и двинулись в путь.

Обратное путешествие было недолгим. Сработал то ли третий закон путешественников, согласно которому возвращаться всегда быстрее, чем уходить, то ли заклинание Простомира. Но вскоре они уже входили в новоградские ворота. Когда подошли к терему Докуки, кто-то как раз закрывал ворота. Киря подбежал и стал колотить. За воротами замешкались и из-за створки показалась недоуменная физиономия Феди Пасть Порву:

– А вы чего это все никак не уходите?

Простомир победно взглянул на Кирю: мол, я же тебе говорил, что особое заклинание читал! А Феде ответил:

– Да все уже. Вернулись мы. Три дня нас не было.

Федя удивленно выпучил глаза, но ничего не сказал – привык уже к волховским странностям… Простомир и Киря загнали Савраску во двор и прошли в терем, оставив животное на попечение Феди.

Докука принял их тотчас. Он сам провел путешественников в светелку и усадил на лавку. Сам же уселся на свое обычное место – красивое кресло заморской работы. Первым слово держал Простомир.

– Ошибся я, – сказал он, – не было здесь волхвов ни с заката, ни с полудня. Это кто-то другой. У Олбанского царя узнали только, что надо искать Васю здесь, в Новограде. Надо бы нечисть лесную, городскую, воздушную, водную да огненную спросить – авось кто и знает.

– Только не у меня в тереме, – ответил Докука, – а то как припрутся сюда кикиморы с лешаками – то-то в городе радости будет, новоградцы потом мой терем разметут не хуже Аскольдова.

– К себе я вернусь, – сказал Простомир, – быстро все спроворю и обратно. Киря, ты со мной!

– Слушаюсь, – ответил верный Киря.

– Тогда чего тянуть, пошли, – сказал Простомир и стал привычно чертить на полу круг…

Обратный переход прошел так же быстро, как и первый. В лесу уже совсем рассвело, вовсю чирикали птицы. Нечисть уже укладывалась спать – не вся, конечно, но большая ее часть.

– Эх, тяжело будет всех сейчас собрать, – пробормотал Простомир, – не все придут.

Он отправился в свою избушку и долго там рылся, собирая разные травки, которые любит нечистая сила. Достал из заветного сундука старые свитки с заклинаниями. Потом велел Кире развести костер. Когда тот запалил огонь, подошел и велел ему держаться позади:

– Я сейчас по-сильному колдовать начну. Ты такого и не видел еще. Стой и ничего не делай, не мешай… Что с Зеленым Дядькой справился – молодец, но здесь такие идолища могут объявиться, с какими Зеленый Дядька и рядом не валялся. Схарчат тебя без злого умысла – просто по привычке.

Этого можно было и не говорить: после случая с полуденными магами Киря и не рвался вперед… А Простомир между тем начал колдовать. Сначала высыпал в пламя красный порошок, от чего воздух наполнился запахом горелого мяса, потом, сразу же, кинул пучок сухой травы – завоняло тухлой редькой. В довершение всего плеснул в костер из кувшина какой-то пенящейся жидкости. От резкой вони Киря чуть было не потерял сознание.

– Терпи, Кирюха, терпи, – говорил Простомир, – нечисть – она тяжкий дух любит, за то ее нечистью и кличут. Для них это – как для человека розовое масло или голодному – горячая каша. Да и чистые вслед подтянутся. Они хоть тяжкий дух не очень любят, но из любопытства придут. Нечасто я их собираю всех вместе. Сейчас повылазят, друзья сердешные…

Первым из лесу вышел, как и следовало ожидать, Зеленый Дядька с двумя племянниками. Им по малолетству (по пятьсот лет всего – совсем несмышленыши) доверили пока что лишь небольшие рощицы, одному – березовую, второму – дубраву, поэтому звания лешего они еще не носили, а именовались лишь рощевскими или рощиными. Из всей нечисти Зеленый Дядька жил ближе всех, к тому же состоял у Простомира на службе. Да и был он из тех, кто днем в спячку не впадает. Вернее, может и днем прикорнуть, но так… ненадолго, а вообще-то от него в любое время пакостей ждать приходится. Он с опаской поглядывал на Кирю, словно опасаясь, что тот, даже несмотря на присутствие волхва, опять начнет его тиранить.

Потом появилась заспанная кикимора, распространяя вокруг себя ароматы болота и таща за собой целый выводок своих детенышей-игошей.

– Детей-то зачем притащила, дура? – громким шепотом спросил Зеленый Дядька. – Пожалела бы, пусть спят.

– Тебя забыла спросить, – сварливо огрызнулась кикимора, – своих нету, так чужому счастью завидуешь, импотент проклятый.

И понесла далее такой вздор в лучших традициях базарной склоки, что у Кири дух захватило от обилия незнакомых вычурных оборотов, а Простомиру, дабы ее утихомирить, пришлось даже прикрикнуть на разошедшуюся бабу.

Пришли несколько мавок, штук пятнадцать русалок во главе с двумя водяными, явилась кострома с румяной улыбкой, прилетел змиулан, попыхивая огоньком, словно печка; глянул на Кирю, облизнулся почему-то, но Простомир погрозил ему пальцем, и тот успокоился. За ними потянулись остальные – индрик-зверь, симаргл, искоса поглядывающий на индрика (не ладили нечистые, ох не ладили), пришли шуликуны, дый, переплут. Приковылял даже Велес. Потом потянулись городские жители: домовые с помощниками своими – коргорушами, за ними банники, овинники, базарники. Позже всех появились, шумя крыльями, Сирин, Алконост и Гамаюн… Простомир терпеливо ждал, пока все соберутся. Увидев, что поток прибывающей нечисти иссяк, поднял руку. Все собравшиеся затихли, выжидая, что же скажет могущественный колдун. Простомир начал речь:

– Приветствую вас, жители лесов и рек, жители городов и сел, воздуха и земли.

– Здравствуй, – нестройно зашумело собрание.

– Собрал я вас вот для чего: кто-то пробрался в наш лес. Чужой кто-то, и вздумал этот чужой здесь колдовать. И нужна мне ваша помощь, надо этого человека или нечеловека найти и выгнать из нашего края. Если кто-то чего-то слышал, видел, унюхивал или иначе как-то узнал об этом существе, дайте знать.

Собрание зашумело.

– Может, это, в пятницу у родника…

– Да нет, это пьяный боровик со старшим рощиным в дурака играли…

– А кричал кто?

– Он и кричал. Проиграл, вот старший рощин ему щелбанов и наставил, а пальцы-то у него дубовые.

– Нет, это русалки водяного тухлыми мухоморами накормили, вот он животом и мучился, а потом им устроил такое – мама не горюй!

– Да шо вы говорите! Бывает же такое. Ай-яй-яй!

– А я вот полагаю, это все флуктуации темпорально-пространственных процессов…

– Это кто там такой умный нашелся?

– Это библиотечный. Очки надел и думает – лучше всех. Совести у него нет, а еще в шляпе!

– Развелось тут интеллигентов! Скоро плюнуть некуда будет.

– А что нам этот чужак? Или твой каравай сожрал?

– Сожрал не сожрал, а в наш огород не суйся.

– Мы же к ним не лезем, и они пусть не лезут.

– Поймать бы его, да по сопатке.

– А по мне – лишь бы мужчина был хороший, я бы и такого взяла. Одной бабе тяжело семерых поднимать…

Последнее высказывание, конечно, принадлежало кикиморе. Многодетная мать мечтала заполучить хоть какого мужа, пусть даже самого завалящего. Простомир слушал гомон нечисти, уже понимая, что ничего для себя интересного не узнает. Внезапно его осенило. Он опять поднял руку. Гомон стих.

– Все ли здесь, никого не забыли?

– Все, все, – ответило собрание.

– Нет, не все, – раздался чей-то голос.

– Кто это сказал? – спросил Простомир.

С ветки спорхнула Гамаюн, села на плечо волхва.

– Не все, говорю. Жар-птицы нету. Ее тут конек-горбунок один в полон брал, еле вырвалась, сейчас раны зализывает. – Гамаюн хихикнул. – Говорила я ей, не надо, не надо есть что попало, тем более – из ненадежного источника. Так нет ведь, наклевалась хмельного винограда и заснула. А этот дурачок – ну, хозяин горбунка – ее цап-царап – и утащил.

– Когда сможет явиться передо мной? – перебил болтливую птицу Простомир.

– Да хоть сейчас, только вряд ли она что-то знает, в плену же была, как-никак.

– Зови ее скорее, – уже начал сердиться волхв, – болтаешь много.

– Да пожалуйста, – обиделся Гамаюн, – легко.

И заклектал как-то по-особенному, с присвистом и придыханием. От этого клекота шум пошел по лесу, зашумели деревья, поднялся ветер. У Кири заболела голова и заломило кости. Но продолжалось это недолго. Послышался шум крыльев, вспыхнуло что-то в лесной чаще и не погасло. Свет стал ближе и, наконец, из лесу, из-под самых верхушек деревьев выпорхнуло чудо – светящаяся желтым светом птица размером с доброго беркута. Когда птица подлетела поближе, то оказалось, что это обычный петух, просто светящийся и очень большой, да еще летающий, тогда как простые петухи не летают. Подлетев к собравшимся, птица уселась на крышу Простомировой обратно-времянной избушки, разбрасывая вокруг себя искры.

– Ты смотри, мне хату не спали, – забеспокоился волхв, – мне для полного счастья только этого не хватает.

– Спрашивай, – сказала Жар-птица, – ведь вызвали меня для чего-то.

Простомир собрался с духом, как будто хватаясь за последнюю соломинку:

– Появился у нас тут чужой. То ли человек, то ли волхв, то ли нежить – не ведаю. Только творит он здесь дела нехорошие, а вот найти его мы никак не можем.

– Ну конечно, – забрюзжала птица, – превратили Новоград в проходной двор, из каких только краев здесь не толкутся. Сами и виноваты.

– Не из полуденных стран он, и не из закатных, – не слушая ее, продолжал Простомир, – а откуда – я пока не знаю. Не слышала ли ты что об этом?

– Конечно, не с полудня и не с заката, – ехидно сказала Жар-птица, – Песец Подкрался Незаметно. Шаманишку этого самоедского так кличут. Что мне, его прикрывать, что ли? Сожрать меня хотел, мерзавец. Я, говорит, в такую прекрасную птицу превращаться еще не умею, надо учиться…

– Так-так, продолжай, – поддакнул птице Простомир.

– Ну, короче, едва вырвалась. Недели две как все было. Да и то случайно. Он меня держал, когда к нему гагара прилетела, говорит ему – а я по еенному понимаю, у меня двоюродный дедушка на гагаре был женат – говорит ему, что, мол, вызывают тебя, вроде как один русич, который прошлым летом сюда за ясаком приходил и потом Песца научил огненную воду пить. А что да как, каким способом вызывает – не знаю. Наверное, по-волшебному как-то. Пока этот Песец от известия чухался, я и вырвалась, он еще на меня так с сожалением посмотрел и говорит – потом научусь в тебя превращаться. И пропал тут же. Вот и все что я знаю. Думаю, в Новоград он и пошел, больше некуда.

– Хорошо, Жар-птица, – сказал Простомир, а потом, обернувшись к своему ученику, – Киря, дай ей ведро пшена, пусть порадуется.

Жар-птица довольно зачирикала, а волхв обратился к собранию:

– Всем спасибо, все свободны.

И хлопнул в ладоши. Нечисть сразу засобиралась и в считаные мгновения убралась восвояси.

– Ну, Киря, – сказал Простомир, – кажется, дело ясное. Филипп нанял самоедского волхва – они шаманами зовутся. Умен, умен, зря его Докука за дурачка считает. Догадался ведь, что Докука ко мне за помощью обратится. Догадался и сам волхва пригласил, только из наших никто за него да против меня не пошел бы, вот он и взял этого Песца-самоеда. Ну что ж, теперь нашим легче, знаем теперь, кто наш враг.

– А почему ты их всех нечистью называешь, – задал Киря мучающий его вопрос, – Жар-птица или кострома – разве это нечисть?

– Да кто их там разбирает? – ответил Простомир. – Не люди они и не волхвы. Существа непонятные, нездешние. Не людские. И интересы у них не людские. Так что не все в жизни так просто и однозначно! Вот такие дела, Киря!

Простомир и Киря вернулись в Новоград так же, как и добрались до заимки – прямоступом. Киря уже начал привыкать к этому способу перемещения и даже стал подумывать упросить Простомира научить его пользоваться им. Надо сказать, Киря был немного лентяем и всячески старался увильнуть от любой работы, а если это не получалось – сильно ее облегчить. Некоторые считают, что такие лентяи – суть развития, потому что стремятся выполнить работу с наименьшими усилиями, придумывая для этого разные приспособления.

До терема Докуки на этот раз добрались без приключений, при дневном свете их появление осталось незамеченным, к тому же и стражники по улицам днем не ходили. Простомир сообщил Докуке о том, что узнал от нечистых. Сели решать – что же теперь делать.

– Что думаешь, Простомир, – сказал Докука, – что нам теперь делать? Как Васю искать и выручать будем?

– Думаю, что он сейчас хотя бы жив. Похищать человека для того, чтобы тут же отправить на тот свет – глупо, а Филипп, как ты уже наверное, понял, не глуп. Васю украли или для того, чтобы выпытать что-то о тебе, или чтобы устранить до того времени, когда посадника кричать будут. Похоже, очень он их напугал своей изворотливостью да умом недюжинным. Это ведь никакими запретами не скроешь, сколько ты своей дворне не запрещай болтать. А вот одного его ты зря тогда отпустил. Расслабился, посчитал, что Филипп напуган и сидит как мышка. Ан не так это оказалось.

Докука тяжело вздохнул. А Простомир между тем продолжал:

– Васю нашего скорее всего держат за городом. Так от людских глаз подальше, да и Васе труднее сбежать будет. Не знаешь ли, Михайло, есть у Филиппа места вне Новограда, где человека тайно держать можно?

– Домов у Филиппа много, и человека, почитай, в любом можно спрятать. Для того и строились. Везде есть порубы или клети с крепкими стенами да железными решетками. Можно, конечно, послать людей, они все выведают, да только долго это будет, Филипп ведь сейчас настороже. Ты бы глянул своим волшебным оком, авось разглядишь что. Мы тогда всеми силами налет и сделаем, освободим Васю.

– Глянуть-то можно, конечно, да только чаю я, толку от этого будет мало. Филипп себе колдуна самоедского взял. Он и поставит защиту, чтобы я чего не надо не высмотрел. Хорошо еще, хоть имя его знаем – Хитрый Песец, можно теперь с его колдовством тягаться.

– Как же так, ведь твое имя тоже все знают, ему тогда, получается, тоже будет легче бороться?

Простомир самодовольно улыбнулся:

– Все, да не все. Мое имя в Новограде никто не знает. У нас ведь, у волхвов, как? Знаешь имя противника – на него можно всякие нехорошие заклинания читать, и будем мы от этих заклинаний чахнуть и силу свою волшебную терять. Вот этот самоед – он имя свое не скрыл, потому что не думал, что в Новограде окажется и что я у него на пути встану. А о таком всегда надо думать. Я вот, например, думаю. И имя мое волшебное – совсем не Простомир.

– А какое?

– Незачем тебе это знать. Ни тебе, ни кому другому. Вы ведь как? Можете сдуру или по неосторожности проболтаться, и тогда со мной справится волхв, который слабее меня стократ. Самый завалящий волхвенок справится. Нам, когда принимаем первое посвящение, когда становимся на путь волшбы, наш наставник говорит имя – на ухо, чтобы никто больше не слышал. А потом уже мы придумываем себе то имя, которое вслух говорим. Волшебное имя – длинное и непростое, оно многое о волхве сказать может, а громкое имя – короткое, чтобы с людьми было удобнее разговаривать. Я об этом всегда помню, потому и назвался Простомиром. Люди слышат, что я простой, вот и не стараются нутро свое как-то от меня скрыть – мол, простой он, дурачок, хоть и волхв. Мне тогда проще понять, что за человек ко мне пришел и с какими мыслями и желаниями. А то мало ли – явятся такие ухари, что не успеешь и волшбой отмахнуться, тюкнут кистенем в темя, и избушка с обратным временем не поможет. Но пока оберегаюсь, не ошибался пока. А этот, самоедский волхв – Хитрый И Осторожный Песец, Который Подкрадывается К Своей Жертве Незаметно, что он там в своей тундре видел? Ему бы только оленей пасти, да моржей на охотников выгонять, да весну на раннее тепло заговаривать, а это колдовство хоть и важное и свою ухватку требует, но совсем не то, что страстями людскими управлять. Вот где самое сложное-то! А он расслабился там, в самоедщине, да и выболтал настоящее свое имя. И вот теперь я его знаю, а он меня – нет. Поэтому, хотя они нанесли удар первыми, победим все равно мы, дай только время.

– Хорошо, что так, – сказал Докука, – так как же нам узнать, где Васю держат?

– Это уж моя забота, – ответил Простомир. – Попробую глянуть волшебным оком, авось разгляжу, где он. Да вы оставайтесь, это колдовство маленькое, не помешаете. Заодно и со мной приглядите, пока я там бродить буду. Киря, – обратился он к своему ученику, – сейчас я пойду по Нави поброжу, а ты следи. Если я вдруг метаться начну, кричать что-то или задыхаться – тотчас возвращай меня обратно в Явь.

Киря кивнул головой. Во время учения у Простомира ему не раз и не два доводилось стеречь тело волхва, когда тот бродил по Нави по своим волшебным делам. Пару раз приходилось возвращать его в Явь в срочном порядке, когда ему по каким-то причинам самому вернуться бывало затруднительно или просто невозможно.

Волхв постелил на середину комнаты дерюгу, улегся на нее и закрыл глаза. Киря и Докука стояли рядом и смотрели на него. Лицо Простомира постепенно разгладилось, обмякло, как это бывает у засыпающего человека, он задышал ровно, глазные яблоки под темными веками стали вращаться в разные стороны. Он ушел в Навь.

Простомир поднялся над своим лежащим на полу телом, взглянул на стоящих рядом Кирю с Докукой и вылетел в окно. Сначала он сделал пару кругов вокруг терема, чтобы привыкнуть к новому своему положению, и поднялся выше – почти до облака. Новоград сверху казался совсем небольшим. Цветными пятнами выделялись на нем скопища людских страстей. Вон торжище новоградское – лилово-коричневое. Там плохие страсти – нажива, обман, воровство. Как там купцы говорят? Не обманешь – не продашь? Простомир медленно проплыл над рынком. Никаких следов Васи Зуба. А вон, кажется, место, где его пленили – грязно-коричневое пятно. Нашлепка злобы и ненависти. Надо бы проследить, куда след ведет… Но след терялся среди мутных пятен торжища, не видно, куда его повели или понесли.

Простомир отправился к терему Филиппа. Но взглянуть на то, что происходит под его крышей, волхву не удалось. Терем был плотно укутан серым облаком защиты. Проникнуть сквозь него было ну никак нельзя. Когда Простомир попытался все же взглянуть, что же там происходит, то получил такой удар, что чуть было не спланировал на новоградскую мостовую. «Да-а-а-а, защита здесь знатная, – подумал Простомир, не здесь ли все-таки Васятку держат? Кто же там оборону держит? Надо бы выяснить…»

Простомир стал осторожно летать вокруг дома, стараясь не попасть под удар защитного колдовства, и, вместе с тем, пытаясь понять – кто же эту защиту поставил? Наверняка тот самый самоед. Его колдовство хоть и незнакомое, но одолеть его можно. Потому как чужой он здесь, все ему здесь враждебно, а Простомиру дома и стены помогают… Пару раз волхв все же получил удар, но потом нашел слабое место. Самоедский колдун, привыкший к простой защите у себя в тундре, выстроил мощную магическую стену, какую в лоб преодолеть очень трудно, а скорее, и просто невозможно. Но Простомир быстро нашел способ, как ее пройти. Для этого надо было использовать Колдовство Времени. Об этом Хитрый Песец не подумал. Иными словами, применив это колдовство, он переместился на несколько дней назад, когда эта стена еще не была построена, и пробрался на подворье, после чего вернулся в свое время. Все! Магическая защита осталась за спиной, а Простомир оказался внутри Филипповой усадьбы, беззащитной перед ним, как беззащитен курятник перед забравшимся в него хорьком. Он обыскал весь терем, все надворные постройки и обширный поруб, в котором и впрямь были клети для содержания узников. Но там почти никого не было, кроме стражника Наума, который, не удержавшись, снова напился и, получив свою порцию кнута, был посажен туда Елпидифором – «пока не протрезвится, скотина». Но Васи не было в Филипповом тереме.

Простомир покружил еще над Новоградом, быстренько слетал за город – взглянуть на родовое имение Филиппа. Защита там тоже стояла, но какая-то хлипкая, волхв без труда преодолел ее и обшарил почти весь терем, тоже не найдя в нем ничего интересного. Он уже возвращался в усадьбу Докуки, когда получил такой жестокий магический удар, что сверзился с небес на грешную землю. Пока он приходил в себя, откуда ни возьмись выскочили двое дюжих мужиков с дубинами и, не говоря худого слова, принялись его дубасить. Простомир даже растерялся от такого невежливого обращения со своей персоной. За долгую жизнь волшебника он давно уже отвык от прямых схваток, имея дело в основном с такими же, как он, волхвами. А волхвы ведь дубинами бьют только своих учеников, а между собой выясняют отношения по-другому – с помощью громов и молний, волшебного ветра и тому подобных магических штуковин…

…А в тереме Докуки верный Киря с хозяином дома внимательно следили за телом Простомира. Пока он бродил в небе над Новоградом и рыскал за городом, все было хорошо. Правда, один раз он дернулся – это когда преодолевал магическую защиту загородного дома. Но тут же успокоился, и дальше все опять было спокойно. До того момента, когда Простомир был сбит на землю. Тут его тело начало махать руками, пинаться, дважды попав: Докуке – кулаком по коленке, а Кире – каблуком в челюсть. Докука принялся тормошить волшебника, а Киря стал суетливо читать заклинание выхода. Но Простомир все не возвращался. Его как раз в это время те двое молодцев собирались вязать, чтобы отнести куда надо. Этого допускать было нельзя ни в коем случае, и волхв лихорадочно вспоминал приемы кулачного боя, опробованные им в Илионское сидение и при Саламине. И вот, когда его обидчики уже готовы были торжествовать по случаю пленения такого важного лица, Киря прочитал нужное заклинание, а Простомир вспомнил нужный прием. Одному – локтем в пах, второму – в прыжке «маваша» в челюсть. И все: два «мяса», постанывая, корчатся на земле. Простомир мысленно поблагодарил великого Накатика-сенсея, обучившего его астральному карате. Тут как раз Киря закончил заклинание, и астральная сущность Простомира вернулась в тело, и он пришел в себя. Последнее, что он помнил перед пробуждением – побитых им мужиков. Были они явно самоедского обличья, причем похожи, как близнецы. «Хитрый Песец по своему образу этих стражей создал, – догадался Простомир, – хорошо, хоть теперь я знаю, как он выглядит».

Киря и Докука едва дождались, пока Простомир отдышится после схватки.

– Ну что – нашел?

– Нет его ни в Новограде, ни в загородном имении Филиппа, – ответил Простомир.

– Так где же они тогда Васятку нашего держат?

– Не знаю. Теперь, думаю, нам остается только одно – пленить кого-нибудь из Филипповых людей и у него силой выпытать, куда они его спрятали.

– Да кабы знать, кого хватать! А то схватишь несведущего, что с ним потом делать? А Филипп, коль узнает, что его людей хватают, такой шум поднимет!

– А может, самого Филиппа схватить? – встрял в разговор Киря.

– Да в своем ли ты уме, Киря? Двое ведь осталось, кто в посадники метит. Если Филипп пропадет, все сразу поймут, чьих рук дело. Тогда Филипповы сторонники Докуку просто разорвут, а новоградцы и не вмешаются с помощью. Кому захочется за убивца вступаться?

– А если… – сказал Киря и умолк. Больше на ум ничего не шло.

Простомир горестно опустил голову.

– Есть у меня человечек при Филиппе, – сказал Докука, – да только не знаю, верить ли ему. Давал я деньги его повару – жаден он и глуп. Взял. Надо бы посулить еще, пусть разнюхает, где Вася. Повара ведь, они такие – молчат да слушают. А во время обеда можно многое услышать…

– Зря ты Филиппа дураком считаешь. Он доказал, что не такой. И мы за это здорово поплатились… Не станет он за обедом болтать.

– Может, и не станет. Но попытаться надо. Другого ничего не придумали.

– Хорошо. Обещай повару что угодно – хоть мешок золота сули, лишь бы ухо востро держал. Надо торопиться – через две недели на вече посадника кричать будут.

Васю в заточении не обижали. Кормили от пуза, даже вино предлагали. Но охраняли строго, всегда за дверьми стоял недремлющий страж. Два раза в день обыск, как в самой строгой тюрьме. Как личный, так и обыск его каморки. Мало ли, что там узник придумает для своего освобождения! Как известно, он о побеге думает больше, чем страж о его охране.

А Вася маялся от безделья. Книжек ему по понятной причине не дали, журналы и газеты тогда еще не научились издавать, а до изобретения компьютера и Интернета оставалось несколько сотен лет. Да и кто знает, будут ли они придуманы в этой реальности, где наряду с людьми существуют лешие, русалки и кикиморы? Может, и нет. Может, через пятьсот лет придумают какое-то иное средство общения и обмена информацией, учитывая склонность и возможности местного населения пользоваться услугами магии, а не развивать научно-техническую мысль.

В тот самый момент, когда Вася пришел к такой мысли, под печкой что-то зашуршало. Вася насторожился. Может, мышка? Прикормить – все не так скучно будет. Пусть бегает, живет божье создание. А если крыса – ну что ж, существо неприятное, конечно, но, говорят, узники старинных тюрем их тоже приручали. Хоть какое-то развлечение…

Но это была не мышь и не крыса. Шуршание усилилось, и из-под печки показалась лохматая мордочка. На лукавом почти мартышечьем лице светились зеленым огнем два огромных круглых немигающих глаза. «Нечисть какая-нибудь», – подумал Вася, после случая с Зеленым Дядькой готовый спокойно, без дрожи, страха и волнения к беседе с любым, самым экзотическим и неведомым существом. Существо полностью вылезло из-под печки. Ростика оно было – не выше колена, но держалось очень важно.

– Привет, – сказало существо, – ты кто такой?

– Я Вася, – сказал Вася, – а ты кто?

– А я Пантелеймон Авессаломович Пыхтяркин, – сказало существо и напыжилось, – и попрошу по отчеству!

Вася прикинулся, как будто не слышал последних слов:

– Стало быть, Понтик.

– Сам ты понтик, – чуть не заплакало от обиды существо, – а я Авессаломыч. Родителя моего Авессалом звали, понял?

Васе внезапно стало его жалко. Существо было такое беззлобное, так неуловимо чем-то располагающее к себе, что сердить его не хотелось.

– Ну ладно, Авессаломыч так Авессаломыч. Ты кем тут будешь-то, Авессаломыч?

Существо, услышав доброжелательный голос Васи, моментально успокоилось:

– Да я домовой тутошний. Живу, стало быть, здесь, за домом присматриваю. Чтобы не пакостили тут, опять же обычаи дедовские блюли. А то мало ли что. И меня чтоб не забывали – молочко чтоб каждый день в блюдечке. Ну, хотя бы пару раз в неделю. Вот так и живем.

– Да, интересная у тебя жизнь, – с иронией сказал Вася, – куда там другим!

Авессаломыч оказался домовым сообразительным и иронию Васину уловил:

– А ты не смейся. Не хуже других живем. В свободное от работы время, бывает, соберемся с ребятами, в картишки перекинемся, в домино, шашки. Один наш умник все хочет себе напарника для шахмат найти. Не составишь ему компанию?

Васе показалось забавным: сыграть в шахматы с домовым!

– Могу и сыграть. Шахматы есть?

– Есть, только умника нету. Старшой наших всех собирал, вот он и ушел, еще не вернулся. А я проспал. Как придет – скажу. А шахматы у него знатные – из слоновой кости. А доска из самшита. Хвастался, что какой-то Равана ему их подарил. И где его только носило, умника нашего?

При воспоминании о красивых шахматах Авессаломыч даже зажмурился от удовольствия.

– А сейчас-то что делать, – спросил Вася, – пока вашего умника нету? Может, в картишки перекинемся?

– Верно, – обрадовался домовой, – сейчас за колодой сбегаю!

Он исчез под печкой, но вскоре вернулся, против Васиного ожидания, с новенькой запечатанной колодой карт, распространяющей вокруг себя запах свежей типографской краски.

– Вы что – сами их печатаете, – удивился Вася, – совсем ведь новая колода.

– Вроде того, – туманно и с неохотой отозвался Авессаломыч, – во что играть будем, Вася?

– Давай для начала в дурачка, – сказал Вася, – условия: первый отбой пять карт, карте место, за мухлеж – пять щелбанов!

– Да без проблем, Василентий, – весело сказал Авессаломыч, быстро и сноровисто тасуя и раздавая карты.

Карта Васе пришла так себе: две семерки, две девятки, валет и туз. Он глянул на Авессаломыча: домовой, шевеля ушами, полностью погрузился в рассматривание карт и обдумывание хода. Разглядеть что-то на его лице было невозможно. Да и то: какая мимика домового соответствует хорошей карте, а какая плохой? Не знаете? Вот и Вася не знал.

Первая партия закончилась Васиной победой. домовой выглядел огорченным, но бодрился.

– Слышь, Авессаломыч, – сказал Вася, – без интереса играть скучно. Давай на интерес!

– А что ты можешь предложить? – резонно возразил домовой. – Ты же пленник на чужой территории и у тебя ничего нет.

– Ничего, – согласился Вася. – ну так давай хоть на щелбаны играть.

Авессаломыч замолчал, с сомнением поглядывая на Васины внушительные габариты. Такой по лбу щелкнет – и голова долой! Потом решительно махнул рукой – была не была! Нечисть – она ведь почти как люди, поиграть или выпить ого-го как любит!

– Давай!

Вася раздал карты. Игра пошла. На этот раз ему не повезло – проиграл. Авессалом оживился, обрадовался, стал требовать Васину голову. Вася наклонился. Домовой как-то по-особенному, по-хитрому сложил пальцы и влепил Васе такой мощный, такой великолепно-звонкий щелбан, что несчастному гению пиара показалась, что голова его треснула и его уникально-гениально-креативные мозги выплеснулись из трещины наружу… Пока Вася приходил в себя после щелчка, Авессалом ехидно хихикал. «Ладно, – подумал Вася, – я из тебя спесь-то повыбью еще».

С этого момента удача покинула Авессаломыча. Ну не шла к нему карта – и все тут! Вася выигрывал раз за разом, не оставляя сопернику ни малейшего шанса. Эх, не знал домовой о существовании науки психологии, не знал и о том, что один корифей этой науки определил Васин коэффициент адаптации аж в девяносто процентов! А дело в том, что несколько лет назад довелось Василию Николаевичу Зубову общаться с одним своим заказчиком, одетым в малиновый пиджак и увешанным золотыми цепями, глядя на которые пушкинский кот сдох бы от зависти. И усвоил он у того не только пресловутые «понятия», но и, чему сейчас был несказанно рад, умение хорошо владеть игральными картами. Заказчик тот во времена оны был известным питерским каталой. Вот и не мог сейчас понять Авессалом, почему же ему так не везет? А щелкать по лбу победитель проигравшего не торопился, утешая того – «а вдруг отыграешься?» В конце концов счет Васиных побед достиг числа тринадцать. Вася остановился.

– Ну что, милейший, – сказал он домовому, – пора бы и расплатиться.

Авессаломыч теперь напоминал собаку, побитую боготворимым хозяином. Как же так – он со всей душой, а его так бесцеремонно мордой да в собственную лужу! Маленького домового даже стало трясти. Но делать нечего, карточный долг – долг чести. Это правило все чтут свято, и люди, и нечистые. Он покорно склонил голову… И Вася ему влепил!!!

Не зря, эх не зря Василий Николаевич Зубов занимался в юности боксом и тяжелой атлетикой. И, став старше, поддерживал физическую форму занятиями в тренажерном зале. Жим лежа двести двадцать кило – это вам не хухры-мухры! От Васиного щелчка домового отбросило, словно от удара пули крупного калибра. Он отлетел в сторону, ударившись при этом головой о бревенчатую опору. С потолка посыпалась какая-то труха, а дубовое бревно загудело, как набат. За дверью послышались шаги. Это задремавший было страж решил взглянуть – что мешает ему спать. Надо сказать, что спать он готов был всегда, даже сейчас, средь бела дня. Дверь была оборудована по всем тюремным правилам: окошко с «кормушкой», запиравшееся снаружи. Послышался скрежет ключа – надзиратель открывал окошко… К тому времени оглушенного домового Вася засунул под печку, велев сидеть тихо и не забывать, что он обязан получить еще дюжину щелчков, а поэтому чтоб не смел сбегать. Авессаломыч и не думал об этом. Он с ужасом представлял, чего ему будет стоить выплатить весь карточный долг.

Стражник открыл окошко, осмотрел камеру. Потом открыл дверь и обошел все углы.

– Что у тебя тут было – упал, что ли?

– Не знаю делов, начальник – куражился Вася, подражая своему краснопиджачному знакомому, – я спал, никого не трогал, ничего не видел…

Потоптавшись немного, стражник ушел, не забыв прикрыть за собой дверь и окошко. Вася вытащил из-под печки оклемавшегося домового.

– Ну что – продолжим, – сказал он нечисти, делая зверское лицо, – готовь лоб!

Авессаломыч встал на колени:

– Вася, Христом Богом, то есть тьфу, честное домовое, сделаю все, что захочешь, помогу чем смогу, только прости долг!

– Нет, мелочь пузатая, – ерепенился Вася, – ты меня не пощадил, и я тебя не пощажу. Однако ж я не зверь – по одному месту бить. Показывай, где у тебя еще не болит – туда и щелкну!

– Везде, Вася, болит, – заплакал Авессаломыч, – ты ведь сильный очень. Не бей, Вася, я тебе золота принесу!

– Купить хочешь? – гордо сдвинул брови Вася. – Не получится. Не продажный я!

– Ну Васенька, назначь свою цену. Все сделаю, все выполню. Только не бей!

– Хорошо, – сказал после некоторого раздумья Вася, роняя в душу (или что там у нечисти вместо души?) зерна надежды, – я, возможно, прощу тебе половину (Авессаломыч затрепетал), или даже весь (бурная радость) долг, но ты должен (напряженное ожидание), ты должен… ты должен помочь мне сбежать отсюда.

Авессаломыч сник. Такого еще не бывало, чтобы домовой помогал чужаку против хозяина своего дома. Но получать по лбу Васиными железными пальцами тоже ой как не хотелось! Домовой лихорадочно искал выход.

– Вася, это такое дело… небывалое. Я не могу сам принять такое решение, мне надо посоветоваться с товарищами.

– Что? – сразу посуровел и поднялся с места Вася.

– Но я буду на твоей стороне – сразу заторопился домовой, – и сумею убедить наших, чтобы они тоже приняли твою сторону.

– Ну смотри, Авессаломыч, – сказал Вася, – не сумеешь убедить ваших, бойся. Должок!

– Все будет в ажуре, Вася, – уже совсем успокоился домовой, понимая, что по меньшей мере отсрочки выплаты долга он добился. А там видно будет! Ночью наших соберу!

Наступила ночь. Авессаломыч выбрался из-под печки, подошел к двери и дунул в замочную скважину. Извне послышался длинный стон, потом как будто упало что-то тяжелое.

– Все, – самодовольно сказал домовой, – теперь он до утра не проснется.

Обычная наглость сразу вернулась к нему. На нем даже шерсть теперь топорщилась как-то особенно дерзко. Казалось, он уже поверил, что удастся избежать Васиных щелчков. Правда, когда его взгляд падал на Васю, он немного съеживался.

Авессаломыч подошел к печке, наклонился и свистнул в поддувало. Оттуда поднялось облачко золы.

– Сейчас придут, – сказал он.

Некоторое время стояла тишина, потом послышался шорох. Из-под печки показалась мохнатая ручонка, пошарила по полу. И вот на свет вылез еще один домовой – почти точная копия Авессаломыча, только ростиком чуток повыше, да шерсть седая.

– Здрасти, – сказал вновь прибывший и протянул ладошку, – я – Аполлинарий Гермогенович Пшепшепшетский. Это фамилия такая. Из шляхтичей я.

Наличием в своей родословной шляхетских корней он явно очень гордился.

– Очень приятно. Вася Зуб, – едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться в полный голос, сказал Вася и тоже протянул руку.

Из-под печки вылез еще один представитель маленького народца, за ним – еще и еще. Все по очереди подходили к Васе, вежливо раскланивались (куда там японцам с их церемониями!) и протягивали ручонки для рукопожатия. Имена были самыми вычурными и разнообразными: Акакий Модестович, Далмат Исаакиевич, Варсанофий Евфимиевич… Наконец появился последний – Библиофил Евелпистович. Был он в шляпе, а на волосатом носу поблескивали очки.

Авессаломыч на ухо изложил Аполлинарию Гермогеновичу суть проблемы, потом они немного пошептались в углу, и Пшепшепшетский, как старейшина, вызвался начать собрание.

– Итак, собратья мои, – заявил он, – собрались мы по просьбе всеми нами уважаемого Пантелеймона Авессаломовича Пыхтяркина. На собрании также присутствует в качестве гостя с правом совещательного голоса человек, его зовут Вася Зуб. Для ведения собрания необходимо выбрать председателя и секретаря. Какие будут предложения?

– Да какие там предложения, – зашумели домовые, – давай как обычно!

– Тебя – в председатели, ты ведь самый старый, а секретарем – Библиофила. Он ведь в очках.

– Не, а может еще кто-то хочет секретарем. Чего это очкастому такая честь? Давай голосовать!

– Ишь ты, умный какой – голосовать! Сам за шестьсот лет читать-писать не научился, а в начальство лезет! Балдуин несчастный!

– Кто лезет? Сам ты лезешь! А за балдуина – по сопатке получишь!

– Сейчас сам получишь!..

– А я сейчас встану и обоих успокою, коль такие резвые!

– Ты у себя в деревне будешь командовать, а тут демократия… Или тоже по сопатке захотел?

Пшепшепшетский решил навести порядок, иначе собрание, еще не начавшись, грозило перерасти в общую драку.

– Всем молчать! Заклинаю Гринписом и Вертухаем, Кимирсеном и Хошимином, Хунвэйбином и Цзаофанем! Заткнитесь все, пожалуйста, а не то я папе пожалуюсь!

В каморке моментально воцарилась гробовая тишина. Пшепшепшетский триумфально заулыбался. Из дальнего угла раздался голос:

– Ты это… не упоминай всуе. Знаешь, какое сильное заклятие. А вдруг они здесь появятся?

– А ты не ори, не ругайся, не грозись и слушай старших, – назидательно произнес Пшепшепшетский, – и никто нигде не появится. Ну что – все пришли в себя?

Собрание промычало что-то неразборчиво. Увидев, что никто не собирается возобновлять склоку, он продолжил:

– Итак, я тут проверил всех по списку – кворум есть. Какие будут предложения по кандидатурам председателя и секретаря собрания? Попрошу всех отнестись к делу серьезно…

– Развели бюрократию, – буркнул кто-то, – давай без протокола.

– Без протокола решение собрания будет недействительным. Увы, – вздохнул Пшепшепшетский.

– Ну давай за твою кандидатуру голосовать, чего тянуть-то?

– Положено не менее двух претендентов. На это указано в скрижалях Священного Принципа Демократического Централизма.

– Ну давай меня вторым, – не унимался голос.

– Хорошо, кандидатура принимается. На должность председателя собрания претендуют двое: Аполлинарий Гермогенович Пшепшепшетский и – как там тебя?

– Феофил Кондратьевич Рыжиков, – сказал бывший обезличенный голос, а теперь Феофил Кондратьевич.

– Итак, Аполлинарий Гермогенович Пшепшепшетский и Феофил Кондратьевич Рыжиков. Еще кто-то желает?

Больше никто не желал.

– Голосование производится в порядке поступления кандидатур. Кто за то, чтобы председателем собрания был избран Аполлинарий Гермогенович Пшепшепшетский, прошу голосовать.

Поднялся лес рук.

– Ну, практически единогласно. Значит, председателем собрания избран…

– А ты не части, – строптиво перебил его Феофил Кондратьевич, – за тебя не все проголосовали. Дай народу высказать свое волеизъявление. Вот.

Вася Зуб едва не хохотал со всего этого шоу. Где бы он еще мог увидеть такое представление: общее собрание домовых выбирает себе председателя и секретаря на принципах демократического централизма?

Пшепшепшетский в ответ на предложение конкурента лишь тяжело вздохнул – ничего не возразишь, буква закона соблюдена.

– Хорошо. Ставлю на голосование: кто за то, чтобы председателем собрания был избран Феофил Кондратьевич Рыжиков, прошу голосовать.

Рыжиков и три его ближайших приятеля дружно вскинули руки, нагло и насмешливо поблескивая глазенками.

– Большинством голосов председателем собрания избран Аполлинарий Гермогенович Пшепшепшетский, – объявил ведущий, – попрошу теперь без шуток, ибо я беспорядка не потерплю!

– Секретаря еще не выбрали, – ехидно вставил Рыжиков, – а без секретаря собрание не считово.

Пшепшепшетский только зубами заскрежетал. И ничего ведь не сделать с этим склочником. Развели тут, понимаешь, демократию!

– Хорошо. Теперь приступим к выборам секретаря собрания. Какие будут предложения?

– Меня предлагаю, – торопливо выкрикнул Рыжиков, – я достоин!

Пшепшепшетский, посчитавший было, что зловредность Рыжикова иссякла на процедуре выборов председателя, только устало вздохнул.

– Еще будут предложения по кандидатурам? Напоминаю, надо еще хотя бы одну.

Собрание молчало. Кто дремал, кто ковырялся в носу, кто смотрел в окно или ловил блох в шерсти впереди сидящего. Словом, все было как обычно.

– Библиофил, ты что молчишь? – рассердился председатель. – Выдвигаешь свою кандидатуру или нет?

– А я что? Я не знаю…

Библиофил был слишком интеллигентен, он жил в библиотеке. И, с трудом перенося хамский напор Рыжикова, соперничать с ним не хотел.

– Если ты не знаешь, то я знаю. Предлагаю кандидатом на должность секретаря собрания Библиофила Евелпистовича. Как там у тебя фамилия?

– Ариал-Двенадцатый.

– Итак, вторым на должность секретаря собрания претендует Библиофил Евелпистович Ариал-Двенадцатый. Голосуем в порядке поступления кандидатур. Кто за то…

– Подожди, – оборвал его Рыжиков, – а мы еще кандидатуры не обсудили.

Вася уже видел, что Рыжиков – еще тот юморист, и забавляется сейчас от души, требуя от Пшепшепшетского буквального соблюдения процедуры ведения собрания. «Такого бы работника мне на предвыборные собрания и диспуты, – думал он, – что угодно заболтают, засмеют и доведут до абсурда.»

– Кто желает обсудить кандидатуры? – послушно спросил председатель.

– Я желаю обсудить Библиофила, – сказал Рыжиков, – мне вот интересно, а почему это он в шляпе? Да еще и в очках в придачу?

Тут уж не только Вася, все собрание откровенно ухахатывалось, наблюдая за поединком Пшепшепшетского и Рыжикова.

– Рыжиков! – закричал председатель. – Я тя в бараний рог… ну, то есть сниму тебя с голосования… согласно скрижалям…

– А нетути такого в скрижалях, – сказал Рыжиков, – ты их сам прочитай для начала, а потом и козыряйся образованностью, если сможешь!

Джон Пендергаст, граф Голубая Шкурка, томился от безделья. Решения по тому вопросу, с которым Его Величество отправил его к этим варварам, он пока не дождался. Проклятые варвары тянули с ответом. То у них, видите ли, престольный праздник, то лорд Докука уехал в свою вотчину по делам, а если он и на месте, то местные придворные писцы, или как там они на здешнем тарабарском языке называются – дьяк энд под-ячи, тянут время, похоже, выжидают подарков. Отговариваются то занятостью Докуки, то собственной, то начинают смеяться и рассуждать что-то насчет осадков в ближайший четверг или «когда канцер свистнет на маунтин». Так ведь и говорят, мерзавцы.

А он, между тем, поиздержался. Хозяин постоялого двора плату берет совсем уж несуразную, да еще вперед требует. И эти… грум с поваренком… что ни день – требуют новых подарков. Подавай им изумрудные подвески да золотые с рубином и карбункулом перстни. Зря он, наверное, взял с собой двоих, хватило бы и одного грума. А то обнаглели совсем…

Пендергаст вздохнул. Сколько ему еще торчать здесь, на краю света. Как далеко прекрасный Лондон! Если эти варвары будут тянуть с ответом, неизвестно, хватит ли золотых на кров и еду. Придется занимать, а это так не хочется. А может, написать письмо королю? Три недели туда, три недели – обратно. Неужели Его Величество не ссудит своего посланника деньгами? Особенно, если намекнуть, что вопрос близок к разрешению? Пендергаст достал чернильницу с пером, песок, лист бумаги и уселся за стол.

Рыжиков, наконец, угомонился. Секретарем собрания, как и следовало ожидать, был выбран Библиофил. За него проголосовал и сам Рыжиков, мотивировав свой выбор следующим непробиваемым аргументом: «Да по хрену!»

– На повестке дня один вопрос, – сказал Пшепшепшетский, – заявление Пантелеймона Авессаломовича Пыхтяркина. Суть его он сейчас изложит сам.

Авессаломыч взобрался на печку, чтобы его было видно из последних рядов. Откашлялся, словно провинциальный конферансье на сцене дома культуры, и начал.

– Братья! Все вы знаете меня как честного домового. Я всегда честно нес свою службу, честно присматривал за домом и честно требовал от хозяина дома соблюдать отеческие обычаи.

«Плохо, плохо начал – подумал Вася, – в одном предложении три раза слово «честно» – какой же олух этому поверит?». Но, очевидно, тонкости домовничьего менталитета были Васе неизвестны, так как собрание внимало речи вполне серьезно. Авессаломыч между тем продолжал разливаться:

– Все вы знаете меня, братья. Вместе мы провели немало времени, совершенствуя свое умение в игре в дурака. Как все помнят, я больше выигрывал, чем наоборот. И за шестьсот лет знакомства немало щелбанов я понаставил многим уважаемым братьям моим…

«А вот это он зря – могут озлобиться и отказать». Но домовые слушали Авессаломыча доброжелательно и даже с ностальгическими улыбками.

– …Но, представляете ли: появился этот человек…

Тут домовой широким театральным жестом указал на Васю.

– …и доказал мне, что играть я по-настоящему не умею. Поверьте, братья, осознать это было мучительно больно.

Собрание с уважением поглядывало на Васю.

– …В конце концов из четырнадцати сыгранных нами партий тринадцать я вчистую проиграл…

Закончить ему не дали. Кто-то проорал:

– А слабо у меня выиграть?

– И у меня!

– И у меня!

Собрание загалдело, в воздухе замелькали свежие и распечатанные колоды карт. Нечисть – она ведь азартная. В общем гвалте Авессаломыч втихаря шепнул Васе:

– Василентий, придется играть. Братву сейчас ничем не успокоишь. А когда выиграешь – в лепешку расшибутся, но все для тебя сделают.

Вася так глянул на бестолкового домового, что, казалось, готов убить. Даром что домовые бессмертны. Но делать нечего, кашу уже заварили, теперь настало время расхлебывать. Он поднял руку. Домовые зашикали друг на друга, призывая к порядку, и скоро в келье воцарилась тишина.

– Что же, я готов показать вам, как надо уметь играть в дурака. Но…

Договорить ему не дали. Собрание взревело от восторга, забыв о том, что шуметь не надо, а также о причине, по которой они здесь собрались. Лишь Библиофил сновал меж своими соплеменниками и вяло попискивал:

– Братья, братья, но у нас же повестка осталась нерассмотренной.

На что ему резонно отвечали:

– Какая еще на хрен повестка? Нет сейчас повесток. Уймись, а то по сопатке получишь!

Одним словом, глас интеллигенции, как не раз это бывало в мире, остался неуслышанным.

Пшепшепшетский был самым старым из домовых. Поговаривали, что он – тот самый легендарный перводомовой, от которого и пошло все их племя. Но – чего не знаем, того не знаем. Так вот, Пшепшепшетский, как домовой-патриарх, насмотрелся за свой долгий век всякого, и потому прекрасно понимал, что идти против народной стихии (пусть это даже не люди, а домовые) – дело безнадежное. Сомнут, растопчут, по мостовой размажут, а потом ведь, дураки, сами жалеть будут. Отсюда что? А отсюда то, что если против стихии нельзя идти, то стихию нужно возглавить. Поэтому председатель прерванного собрания заорал громче всех:

– Даешь дурака! Чур, я первый!

– Чур, я второй!

– Чур, я третий!

– Нет, я второй! А то по сопатке!

– Цыц, – осадил всех председатель, – вторым будет Рыжиков, а за ним…

Он на мгновенье задумался.

– Ты, ты, и ты, – ткнул пальцем в самых горластых, – а дальше посмотрим.

Про Библиофила он даже не вспомнил.

«Правильно делает, старый шельмец, – подумал Вася, – классический вариант работы с лидерами мнений. Кинь крикунам подачку, они – за тебя, а за ними и остальные потянутся».

И началось великое карточное сражение. Вася играл как опытный гроссмейстер с начинающими – сразу на тринадцати досках. Или, вернее, на тринадцати столах. Точнее, там и столов-то не было. Просто домовые расселись в одну линию – все тринадцать. Тут хватило места и Пшепшепшетскому, и Рыжикову, и еще одиннадцати самым влиятельным из маленького народца. Игру было решено вести до тринадцати побед. Вася напомнил, что это слишком долго, и кое-кто может и не успеть поиграть. На это председатель, хитро улыбаясь, ответил, что иную ночь неплохо бы и остановить, не так ли? На это Вася не нашелся, что ответить, и послушно принялся тасовать карты. Все тринадцать колод по очереди. Так уж у нечисти принято – когда домовой садится играть с человеком, первым должен раздать карты человек. А потом – какая уж кому планида выпадет.

Васе везло. Да и опыт общения с малиновыми пиджаками тоже давал о себе знать. Партии выигрывались влегкую, махинаций никто не замечал. Чтобы сильно не сердить азартных, но неумелых игроков, Вася проигрывал одну партию из тринадцати. Обычно к финалу серии. После выигрыша огорченные было домовые немного приободрялись и передавали игровое место уже не полностью обескураженными от поражения, а слегка даже приободренными – еще бы! Им удалось один раз выиграть у такого сильного соперника!

Игра продолжалась долго, очень долго: домовых было много. Если б Пшепшепшетский не остановил ночь, до утра бы не управились. У Васи даже пальцы устали месить колоды. Наконец последняя группа. Семь домовых. «Наконец-то, – мелькнула мысль, – с семью побыстрее управлюсь.» И вот – о триумф! Выигран последний «дурак». Вася так устал, что решил больше не поддаваться и выиграл у последних домовых всухую. Да и правда – чего перед ними политес разводить? Последние – они и есть последние, от них ничего не зависит.

И вот – дело сделано. Все домовое население новоградчины обыграно в дурака с разгромным счетом. Теперь Вася на всех них имеет! Эх, порезвимся! Цветики-приветики-козявочки-букашки!

– А можно, я тоже сыграю?

Как кувалдой по голове… Это что еще за чучело? Перед Васей стоял смущенный Библиофил. Он аж трепетал от того, что посмел обратиться к такому великому игроку. Вася растерянно уставился на него. Чего ему еще надо? Садился бы как все и играл! Так ведь нет – он особенного отношения к себе требует!

– Можно, я тоже сыграю? – повторил Библиофил. – Только я в карты не умею. Может, вы не откажете мне в партии в шахматы?

У Васи заныло сердце. Вот ведь достал его этот интеллигент. В самый момент триумфа – так подгадить! Не признаваться же этим мохнатикам, что в шахматы он играл только один раз в жизни!.. Но делать нечего, если уж назвался груздем – корзинки не путай.

– Ну что ж, можно и в шахматы. Давай доску.

Сели играть. Вася ходил первым. Недолго думая, он сделал ход – е два – е четыре. Библиофил схватился за голову и уставился на доску. Потом ответил пешкой дэ семь – дэ пять. К четвертому ходу стало ясно, что Вася играет скандинавскую защиту. Если бы кто-то Васе сказал, что он играет такую мудреную защиту, он бы очень удивился. Это был старинный дебют, который, как заверяют специалисты, вошел в повседневную практику только в начале двадцатого века, хотя был известен очень давно.

Библиофил играл, честно говоря, довольно слабенько. Нечисть вообще, в любые настольные игры, будь то карты, шашки или «чапаева», играет не ахти. Хотя и, конечно, очень азартна. Вот и сейчас Библиофил, несмотря на то что в соперниках у него был совсем неопытный игрок, никак не мог переломить ход поединка в свою пользу. Вася же, считая, что видит перед собой опытного мастера, осторожничал. Наконец он, помня знаменитый шахматный турнир в Васюках, решил применить тот же прием, что и Остап. Благо записи игры домовые не вели.

Но Вася (ах, эти пресловутые девяносто процентов коэффициента адаптации – с таким багажом нигде не пропадешь!) превзошел своего предшественника. Если Остап сумел незаметно на глазах нескольких десятков человек слямзить с доски ладью, то Василий Николаевич Зубов на глазах нескольких сотен домовых (а это, согласитесь, значительно сложнее) незаметно стянул с доски вражеского ферзя. Памятуя при этом, что играть все равно никто, кроме Библиофила, не умеет и ничего не поймет, а тому заткнуть рот, если начнет выступать, легче простого.

Одураченный соперник сначала долго сидел, не в силах понять – что же на доске не так. Когда до него дошло, то он стал вспоминать – когда же он допустил такую промашку, что проиграл ферзя. По старинной интеллигентской традиции сомневаясь – то ли это так и должно быть, то ли его надули. Сомнения свои он по той же традиции вслух не высказывал, боясь оскорбить подозрением такого высокого гостя. Как раз в тот момент, когда чаша сомнений склонилась в сторону «обманули» и он уже собирался высказать свои сомнения вслух, Вася и поставил ему мат и положил короля соперника на доску. Его победу домовые приветствовали дружными криками. Как оказалось, все были на стороне Васи. Теперь его авторитет был непререкаем, а популярность среди маленького народца не имела границ. Толпа кричала:

– Вася! Вася!.. – совсем не опасаясь, что охранник мог проснуться и услышать – за окном уже светало. «Так, елки-палки, – подумал Вася, – уже утро, а я им еще своих условий не сказал». Он поднял руку. Все сразу замолчали.

– Как вы и просили, я показал, что значит – настоящая игра. Никто из вас не смог меня обыграть больше одного раза. Так?

– Так! – сказали домовые.

– А кто помнит – на что мы играли?

Все молчали, вспоминая. Потом Пшепшепшетский тихо сказал:

– Ни на что не играли. Мы не договаривались.

Он был старше всех и лучше всех знал, что это значит.

– Верно, – сказал Вася. – А если мы перед игрой не договаривались, на что играем, то сейчас предмет и размер выигрыша устанавливает выигравший. Это общее правило. Для всех миров и для всех народов. Так?

– Так! – грустно сказал Пшепшепшетский, гадая, какую же неимоверную плату потребует Вася за проигрыш. Эх, если б он проиграл хотя бы Библиофилу, можно было бы сказать, что это ничья. Мол, в карты выиграл ты, а в шахматы – мы. В результате – один-один, ничья. Слабенькое оправдание, но ведь в трудной дороге и жук – мясо. Можно было за него зацепиться и не выполнять Васиных требований, какими бы они ни были. А сейчас – и крыть нечем.

– А если так, то давайте, платите должок…

Нечисть напряженно застыла: что же сейчас потребует боготворимый Вася?

– А должок ваш вот каков: должны вы мне пуд золота…

Собрание облегченно вздохнуло.

– …и помочь мне выбраться из этого дома и доставить в Новоград. Все.

Воцарилось молчание. Условие было неслыханным.

– Вася, – сказал за всех Пшепшепшетский, – это не в наших правилах. Нам нельзя идти против хозяина дома, где живет кто-то из нас. Проси чего хочешь, но не этого. Хочешь, мы тебе не один, а два пуда золота принесем?

– Не хотите мне помочь, тогда я вам за каждую проигранную партию буду щелкать по лбу. спросите у Авессаломыча, он в курсе.

Пшепшепшетский взглянул в его расширившиеся от ужаса глаза и на Васину внушительную фигуру и решил, что этого лучше не делать.

– Вася, нам надо посовещаться. Такого еще не бывало в нашей истории.

– Так совещайтесь, какие проблемы? Надеюсь, десяти минут вам хватит?

– Хватит.

Председатель несостоявшегося собрания повернулся к своим соплеменникам и сказал:

– Братья! Небывалое дело случилось в нашей общине. Все мы в долгах перед этим человеком. И расплатиться не можем. Он требует такое, чего еще ни разу у нас не бывало. Он требует, чтобы мы пошли против хозяина дома, где живет наш уважаемый Пантелеймон Авессаломович Пыхтяркин. Но по закону это запрещено. Стало такое возможно потому, что мы перед началом игры не договорились, на что же мы играем. А посему он вправе требовать что угодно. И это тоже закон.

Собрание молчало. Лишь из угла доносилось похрапывание: какой-то домовой, утомленный долгой и насыщенной событиями ночью, не выдержал и заснул.

– Оксюморон, – сказал кто-то.

– Не, когнитивный диссонанс, – поправили его.

– Отнюдь, коллеги, – влез в разговор умный Библиофил, – это всего лишь конфликт интересов или конфликт законов.

– Правда, есть еще выход, – продолжил Пшепшепшетский, – каждому по щелбану за проигрыш – и дело в шляпе. Что скажете на это, братья?

Тут вперед выскочил Авессаломыч:

– Братья, вы все меня знаете. Я никогда не отличался мягкостью головы. Я даже, если кто помнит, могу головой гвозди забивать. Да-да, и не надо улыбаться так недоверчиво. Но Васины щелбаны – это хуже, намного хуже, чем забивать лбом гвозди. Вы уж мне поверьте, я знаю…

– А пусть вон председатель свою тупую башку за всех и подставляет, – сказал Рыжиков, – мы-то чего из-за этого недоумка страдать должны?

Пшепшепшетский недовольно запыхтел.

– Братья, есть еще один способ, на котором настаивает Вася: помочь ему выбраться отсюда. Я, как здешний домовой, не возражаю. Дело за вами. Дадите «добро» на это – первыми сделаете дело, которого еще у нас не бывало. Небывалое сделаете, вот.

– А почему он здесь оказался, – спросил Рыжиков, – и как его сюда притащили? Общество интересуется. Может, какие нарушения нашего закона были?

– Это верно, – обрадовался Авессаломыч, – если были нарушения, то тогда наш священный долг – эти нарушения исправить. То есть вернуть Васю туда, откуда его взяли. Вася, расскажи, что от тебя надо Филиппу?

– Надо ему, – медленно сказал Вася, выбирая слова, – чтобы я на его стороне был, на Вече посадника кричать станут.

– Ну, это дела человеческие, мы в них не лезем. Нас они не касаются. Нарушений здесь нет. Поведай теперь, как тебя сюда заманили?

– Да никак не заманили, в беспамятстве привезли. Опоили на торжище какой-то дрянью, я и заснул. Потом еще в полусне помню – человек нездешней наружности. Северный кочевник, наверное, самоедами их у вас зовут. И одет он так… весь в шкурах, с бубном шаманским. Наверное, шаман самоедский и есть. Думаю, он мне то сонное снадобье и приготовил, больше некому.

– Шаман – это волхва самоедского так называют, – пояснил начитанный Библиофил. Он жил в Новоградской общественной библиотеке, чем очень гордился, и знал разные умные и редкие слова.

– Волхв иноземный? – заорали домовые. – Это не тот ли, про кого Простомир сегодня на общем сходняке спрашивал?!!

– Шаман, – задумчиво сказал Пшепшепшетский, – чужой волхв. Да, это про него речь была. Теперь мы не то что имеем право. Мы просто обязаны тебе помочь, Вася. Если Филипп привел в наши края чужого волхва, он нарушил второй принцип мирного сосуществования систем с различным магическим строем. Теперь мы можем на законном основании встать против него на твою сторону.

– Ну так что – выводите, что ли, меня отсюда, – с нетерпением сказал Вася. – А то вон – уже утро скоро.

– Да ты не спеши, Вася, – ответил Пшепшепшетский, – вывести мы тебя отсюда, конечно, выведем. А дальше что? Терем этот далеко от Новограда. Пока доберешься – тебя по дороге десять раз перехватят. Угадай с трех раз – что с тобой тогда будет? А своими тропами мы тебя тоже вывести не можем, ими только мы сами ходим. Ну, еще Простомир может. Да ведь он – не совсем человек. Он волхв.

Вася молчал.

– Вот то-то же. Ты лучше посиди здесь еще немного, а мы сейчас обо всем Простомиру и Докуке сообщим. Это быстро.

Он повернулся к толпе и крикнул:

– Эй, есть тут кто от Докуки?

Вперед вышли несколько домовых.

– Ступайте к боярину, скажите, что Вася Зуб сидит здесь, в тайном тереме возле деревни Новые Портянки. Пусть высылает своих людей сюда. Сами его выпускать мы опасаемся – как бы по дороге не перехватили. Все. Ступайте.

Посланники исчезли под печкой.

– У вас там что – тайная тропа начинается? – кивнул на печь Вася.

– Ага. Прямоступ – так ее люди зовут. Кто знает, конечно.

Пшепшепшетский обернулся к своим. Кто спал, кто просто скучал, прислонясь к стенке, кто выжидательно смотрел на него. Председатель засунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Задребезжали стекла, все встрепенулись.

– Ша, братва! Объявляю собрание закрытым. Все по домам.

Домовые послушно, одним за другим стали нырять в подпечье. Последним нырнул председатель, на прощание пожав Васе руку. В комнате из нечисти остался один Авессаломыч. Он, как местный житель, решил не лезть под печь, а просто подошел к стене и растворился в ней… За дверью послышалось сонное бормотание, нетвердые шаги, зазвенели ключи. В открытых дверях стоял только что проснувшийся страж и недоверчиво смотрел на Васю, как бы удивляясь – а почему это он еще здесь, почему не сбежал? Потом обшарил все углы, успокоился, на прощание буркнул снисходительно: «Ты это… не того…» и удалился. Вася наконец-то остался один. Прошедшая ночь здорово утомила его. Он растянулся на топчане и заснул. Уже засыпая, он подумал – если домовые ему были обязаны помочь по своему закону, то зачем надо было с ними играть? Тем более что должок ему так и не отдали. Это надо запомнить, пригодится, мало ли что…

Докука с Простомиром были в растерянности. Они не знали, что делать, как вызволить Васю из неволи. Да и где он – тот Вася? От повара не было никаких известий. Значит, либо ничего не знает, либо Филипп так пристрожил своих людей, что нет возможности передать весточку. Они сидели в тереме у Докуки и ждали неизвестно чего. Верного Кирю отослали со двора – и без него тошно.

– Ну что – вот этот, что ли, Докука, – послышался громкий шепот, – а рядом кто?

– Ты что – совсем не того? Это же Простомир.

– А-а-а-а! Ну тогда пошли докладывать.

От стены отделились две тени. Потеряли прозрачность, уплотнились, и вот они – два домовых. Вернее, один был Докукиным домовым, а второй – овинником, вон – и соломинка в шерсти запуталась.

– Вам чего, – грозно нахмурил брови Простомир, – по какому делу и почему без вызова?

Но домовые не испугались грозного голоса. Один выступил вперед и церемонно, с достоинством, поклонился:

– Здравствуй, батька Простомир! Извини, что без вызову, но дело неотлагательное и важное.

– Ну, чего там у вас?

– Старший наш, Аполлинарий Гермогенович Пшепшепшетский, тебе челом бьет…

– И это все ваше дело?

– Нет, – ни капли не смутился домовой, – дело у нас вот такое. Нашли мы нарушения одного из наших законов…

– Ну так что с того? Я сам закон по десять раз на дню нарушаю…

– Тебе можно, ты волхв и ничего во вред обществу не сделаешь. А нашли мы не простое нарушение, а нарушение второго принципа мирного сосуществования систем с разным магическим строем. То есть, проще говоря, знаем мы, что того, чужого волхва, о котором Жар-птица говорила, привел на Новоградчину купчина Филипп. И даже человек есть – свидетель этому.

– Ну так что? Я сам об этом знаю.

– Человека того Филипп взаперти держит, говорит, что пока посадника не закричат на Вече, его не выпустит. И еще сказал тот человек, что очень хочет уйти от Филиппа обратно к Докуке.

– Так что ж ты, бесово отродье, сразу не сказал, что нам тут песни поешь? – закричал Докука, до этого внимательно слушавший домового.

– Прошу прощения, – смутился тот, – но я не бесово отродье, я домовой, а это, знаете ли, две большие разницы.

– Что за человек, как зовут, где его Филька держит?

– Сильный очень человек. Пантелеймону Авессаломовичу Пыхтяркину, тамошнему домовому, чуть голову щелбаном не пробил. А у нас у всех в дурака столько раз выиграл, что мы теперь, получается, кругом ему должны. Он даже у Библиофила в шахматы выиграл, а он уже лет пятьдесят не может найти себе достойного соперника. А зовут его Вася.

– Наш! – сказал Простомир и даже прослезился от избытка чувств.

– Наш, – повторил Докука, – можно даже имени не спрашивать. Раз уж весь маленький народец в карты и шахматы обыграл – значит, он. Очень уж ушлый.

– А чего вы его сразу сюда не привели? По закону, если хозяин дома чужого волхва привел, вы от его обязанностей освобождаетесь.

– Думали мы об этом, для нас ведь выпустить его из дома – дело простое, ты ведь знаешь. А потом что? За домом наша власть кончается, а до Новограда далеко. Мало ли что в дороге случится, вдруг перехватят его Филипповы люди? Что тогда? Вот мы и решили сообща, что надо тебе, Михайло Докука, и батяне Простомиру все рассказать, вы и решите, что и как лучше сделать.

– Где, где его держат?!!

– Да верстах в двадцати от Новограда. Там лет десять как деревушку построили. Новые Портянки назвали. Там у Филиппа тайный терем и построен. Ну, то есть был тайный.

Простомир встал.

– Благодарю за службу, братцы!

Домовые вытянулись перед ним, как молодые воины перед суровым ветераном:

– Рады стараться!

– А теперь ступайте, куда сами пожелаете, дальше без вас справимся.

Домовые, не говоря лишних слов, подошли к стене и исчезли в ней.

– Михайло, поднимай своих бойцов, дело предстоит нешуточное. Хорошо, если Филька на тайность своего терема понадеялся да охрану добрую не выставил. Я сам с ними поеду, мало ли что, вдруг Хитрый Песец попадется.

– Федя! – загремел по терему голос Докуки. – Собирай всех. Пять человек оставляй в тереме, остальные со всем оружием по коням. Где Киря? Где этот недоучка?

Прибежал Федя Пасть Порву.

– Так ведь, боярин, эта… Ты же его сам со двора отослал, чтобы глаза не мозолил. В сердцах ты был очень.

– А, ладно, не до него сейчас, сами управимся. Пойдете с Простомиром, куда скажет. Я здесь остаюсь. Луки возьмите – бесшумное оружие пригодится. Выполняйте!

Федя убежал, топая тяжелыми сапожищами.

Через пять минут из ворот Докукина терема выехал отряд в тридцать вооруженных людей. Все с саблями, ножами для рукопашной схватки, десять – с луками. У каждого – кистень – очень удобное и надежное оружие ближнего боя – для тех, кто понимает, конечно. Все в плотных рубахах, под которыми позвякивали тонкие, но прочные кольчуги. На головах – суконные шапки, на первый взгляд – ничего особенного, самые обычные. Но между слоями ткани в них были вшиты железные пластины, предохраняющие голову от удара. В центре отряда скакал на резвом сером жеребце старик в плаще с капюшоном. Несмотря на возраст, в седле он держался очень уверенно. Видно было, что опыт в части верховой езды он имеет большой, да и силенкой не обижен. Всадники выехали из города через южные ворота и пропали в лесу, ведя в поводу одного пустого коня… Куда они направились – никто не видел.

Через некоторое время они появились около деревни Новые Портянки, которую построили выходцы из деревни Портянки. Жили в ней скорняки и портные, но деревня разрасталась, места на всех не хватало, и вот несколько семей решили отделиться и перейти на новое место. Получив разрешение и благословение общины, построили на давно присмотренном месте деревушку из двенадцати изб. Новое селение было решено назвать Новые Портянки – в память об отчизне. После этого прежнюю деревню стали называть Старые Портянки. Чтобы не путаться в названиях.

Место было глухое, лесной тупик, дороги дальше не было, посторонних людей – тоже. И вот еще через пару лет на окраине Новых Портянок построен был терем-теремок. Он, как и положено, был не низок не высок. А так, средненький. Кто там жил – селяне не знали. Видели только, что человек не бедный. Так и решили – какой-то богатей новоградский. Мало, что ли, там богатеев! Забор высокий, крепкий, ворота тяжелые. Терем в два этажа, крыша крыта не тесом, а железом. Во дворе никто из деревенских и не бывал. Посудачили-посудачили портные и скорняки, да и забыли. Нам жить не мешают – и то ладно!

Появившиеся у Новых Портянок всадники шуму не поднимали и внимание к себе старались не привлекать. Спешились за полверсты от деревни, одного человека оставили с лошадьми и всей гурьбой пошли к новому терему. Вернее, «всей гурьбой» – не совсем так. Шли они в затылок один одному, старик – в середине. Шли чутко, неслышно, сторожко. Ни веточки нигде не обломили, ни птицу не вспугнули. Сразу видно – люди привычны к лесному хождению. Так незамеченными и дошли до терема. Остановились недалеко, двое обошли вокруг, ища слабые места. Таких не оказалось.

– Что делать будем? – спросил Федя Простомира. – Не зная броду сунемся – как бы в омут не затянуло. Может, мальца какого поспрашать – кто здесь живет да чем дышит. Все не наобум.

– Времени нельзя терять, – ответил Простомир, – Филька со своим шаманом не дураки, могут что-то заподозрить. Понаедет сюда Филькиной дворни – втихую не управимся. Нет, надо сейчас все спроворить. Да и – чувствую я – волхва самоедского здесь нету, да и охраны немного. Даже без моей помощи управитесь.

– Ну коли так, то я пошел, – сказал Федя и направился к воротам. – Ребята, хату берем на арапа.

Простомир не успел ничего сказать, как Федя подошел к воротам и, крякнув, просто навалился на них плечом. Толстые дубовые створки ввалились внутрь двора. Массивные кованые петли на четвертных гвоздях были вырваны с мясом. Федя прошел во двор, легонько пнув здоровенного кобеля, так некстати для себя выскочившего из конуры. Оглушенный пес отлетел под крыльцо и в дальнейших событиях участия не принимал. Другого кобеля пристрелил из лука второй из вбежавших в усадьбу. Больше живности там не оказалось.

Дверь в терем оказалась запертой изнутри на засов, но после ворот это было для Феди мелочью. Внутри дома оказалось пятеро сторожей. Докукины молодцы, не говоря им худого слова, просто перестреляли их из луков и перерезали ножами. Те и сообразить-то ничего не успели – так стремительна была атака. Двое спали после бессонной ночи, еще двое присматривали за пленником да лузгали семечки. Пятый – тот, кого минувшей ночью усыпил Авессаломыч – бродил по терему, мучаясь головной болью. Наведенный сон – он ведь хуже водки. Голова с него трещит – ой-ей-ей!

Последним в терем вошел Простомир. Как он и угадал, волшебной защиты в тереме не было, а с немногочисленным гарнизоном прекрасно подготовленные бойцы справились быстро и без шума. Федя, не озадачивая себя поиском ключа, без труда взломал дверь кельи, где томился Вася. Гигант так расчувствовался, что даже прослезился, увидев Васю живым и невредимым. Простодушный и прямой силач успел привязаться к этому странному чужаку, который был так не похож на жителей Новограда. И говорил не так, и умел многое, чего никто больше здесь не умел. Да и зря, что ли, его сам Простомир привечает!

Вася был обрадован и удивлен, с какой быстротой и эффективностью действовал Докука и его люди. А Федя между тем не собирался задерживаться в тереме:

– Все, ребята, уходим.

Бойцы, не задавая вопросов и спокойно, без суеты, быстро вышли из дома и скрылись в лесу. Через десять минут конный отряд, увеличившийся на одного человека, лесными дорогами уходил в сторону Новограда.

Филипп был вне себя от ярости: как так – пленник исчез! Охрана перебита, ворота и двери взломаны и никто ничего не видел и не слышал! А тут еще этот… Песец окаянный опять пьяный спит. Толку-то от него… Хитрый Песец одному ему известным способом находил где-то вино и каждый день ходил навеселе. Сильно не напивался, помня угрозу Филиппа лишить его платы за работу.

Филипп велел привести Песца. Слуги едва растолкали обленившегося самоеда. Когда шаман явился, Филипп сказал:

– В Новых Портянках терем разорили, охрану перебили, пленник исчез. Что думаешь по этому случаю?

– А что тут думать, боярин, смотреть надо, однако. Говорил я тебе – шаманскую защиту ставить надо, ты не захотел.

Филипп промолчал. Ничего ведь не возразишь этому блохастому и вонючему самоеду. Действительно, от волшебной охраны он отказался, помня слова Песца, что такую защиту трудно пройти, но легко обнаружить. Не человеку, конечно, а волхву. А Филипп очень боялся, что его тайный терем найдет Простомир. Он – сила известная, а этот Песец, хоть и показал себя с хорошей стороны при пленении Докукина советника, Васи Зуба, да кто его знает, как он себя поведет, когда в борьбу Простомир вступит? Тот ведь на своей земле, а Песец здесь – чужак.

– Пошли в Новые Портянки сходим, я гляну. Потом и скажу, кто там был.

– Не надо туда ходить, – ответил Филипп, – и так понятно, что Докукины люди налет сделали и советники увели.

– Э, начальник! А как он это место нашел? Может, у тебя предатель, а ты и не знаешь. Нет, надо идти.

Филипп согласился. Тут же велел седлать коней, взял с собой пятерых из дворни, посадили на коня Песца и выехали. Песец на коне ездить не умел. В тундре попривык на нартах с собачьей упряжкой да на оленях. Лошадь казалась ему слишком высокой, он все время наклонял голову и прижимался к шее, чтобы было пониже. Вернее – чтобы казалось пониже. Ехать быстро он, конечно, не мог. Поэтому до Новых Портянок добрались только к вечеру. Разбитые ворота все так же лежали посреди двора, дверь в терем тоже была выбита и висела на одной петле. Тела погибших уже увезли отпевать. Хитрого Песца за недолгое путешествие верхом, уже проклявшего все на свете, вынули из седла едва живого. Филипп, видя, что от него сейчас толку немного, велел принести воды и окатить сомлевшего ведуна.

После водной процедуры Песец пришел в себя и даже что-то замурлыкал по-своему.

– Не время сейчас песни петь, – сказал Филипп, – ступай в дом да глянь, может, узнаешь, как они это место нашли.

Песец не сразу пошел в терем. Сначала он постоял в центре двора, оглядываясь по сторонам, как будто что-то вынюхивая и выслушивая. Потом начал бродить по двору по спирали, расширяющимися кругами. Дойдя до терема он, не останавливаясь на пороге, вошел внутрь и стал бродить внутри здания, обнюхивая, как ищейка, каждую стенку, каждую половицу. Филипп шел следом, внимательно наблюдая за действиями шамана.

Временами тот бормотал что-то на непонятном языке. То ли сам с собой разговаривал, то ли заклинания какие-то читал. В конце концов вошел в келью, где держали Васю. Здесь Песца что-то заинтересовало, он стал обнюхивать стены, потолок, каждый вершок пола. Особенно заинтересовала его печь, около нее он задержался дольше, чем в других местах. Обнюхивая ее, он внезапно и быстро запустил руку в поддувало и вытащил оттуда какое-то маленькое отчаянно вырывающееся, дерущееся, царапающееся, кусающееся и плюющееся существо.

– Вот, начальник, – сказал шаман, – у него и надо бы спросить, как Докука узнал об этом месте.

Существо (а это был, конечно же, Авессаломыч) перестало трепыхаться. Песец держал его крепко, не вырвешься.

– Ты кто такой? – спросил Филипп. – Отвечай быстро и честно. А не то беда будет.

– Напугал, – презрительно фыркнул Авессаломыч, – ничего ты мне не сделаешь.

– Так кто же ты такой? – словно не слыша дерзости, повторил вопрос Филипп.

– Да домовой я твой, бывший, – ответил Авессаломыч, – вот, за вещами пришел, а этот басурман меня и сцапал.

Под печкой послышалось слабое шуршание. Авессаломыч насторожился.

– Почему же бывший?

– Ухожу я отсюда, другое место мне предложили. Получше!

– Чем же тебе здесь не глянется?

– Нарушил ты второй принцип мирного сосуществования, вот чем.

– Что-что я нарушил?

– Ах да, ты же не в курсе. Пригласил ты сюда вот этого чумазика, что меня держит. Волхва басурманского, чужого. А это – запрет.

– Вот, значит, что. Так это, стало быть, ты Докуке сообщил, что человек его здесь находится?

– Нет, не я. Другие сообщили. Из наших. Ну ладно, бывший хозяин, пока, мне пора.

– Куда ты торопишься? – спросил Филипп, не понимая, почему пленник держится так смело и дерзко. – Тебе теперь торопиться некуда и незачем. Ты сделал мне очень большую гадость, а я такое не прощаю.

– Да плевать я на тебя хотел, – нагло сказал Авессаломыч, поглядывая на печку, под которой уже было заметно какое-то движение. Он очень сильно надеялся, что это кто-то из братьев-домовых пришел его выручать.

– Вот как? – фальшиво изумился Филипп. – Сейчас ты пожалеешь о своих словах. Песец, сделай так, чтобы он пожалел.

Хитрый Песец кивнул, прикидывая, чем бы таким пострашнее огорчить наглого домового. Пока он раздумывал, из-под печки выбрался еще один домовой. Вернее, не совсем домовой. Это был библиотечный, Библиофил. За собой он вытащил железный молоточек. Для человека он был невелик – вроде сапожного, но домовой тащил его с трудом. Быстро подскочив к Песцу, он с размаху ударил его молотком по коленке. Не ожидавший такого коварства шаман взвыл от боли, выпустил из рук Авессаломыча и повалился на пол, воя и корчась от боли.

Получивший свободу Авессаломыч юркнул под печь, куда за мгновение до него скрылся и Библиофил, таща за собой молоток (неча добру пропадать). Еще через миг оба домовых мчались тайным ходом, недоступным для человека, в библиотеку, где обитал Библиофил. По пути Авессаломыч изливался в благодарностях:

– Ну ты молоток! Если б не ты, этот волхв басурманский меня бы… Ну ты молоток… Запомни, Библик! Если кто еще будет тебя очкариком дразнить – ты мне говори. Я тому живо – по сопатке… Ну ты молоток!..

В ответ Библиофил бурно восхищался геройским поведением Авессаломыча в плену и заверял, что как только кто-то обзовет его очкариком, то он сразу же ему пожалуется. А по сопатке обидчику можно и вдвоем надавать. Так даже сподручнее будет.

А в келье в то же время побитый Песец, тихо подвывая, тер ушибленное место, сидя посреди кельи. Филипп же, плюнув с досады, вышел во двор – дать распоряжения насчет ремонта ворот и дверей.

Ушкуйники готовились в поход. Идти собирались на волжских булгар и дальше – вниз по Волге, на казанцев. Судовые мастера конопатили знаменитые ушкуи – большие лодки, вмещавшие по двадцать-тридцать бойцов. Для морского похода на ушкуй готовили косой парус, а спереди и сзади судна делались трюмы для лучшей устойчивости: морская волна – не речная. Сейчас же паруса ставили прямые – для речного похода. Кормовое весло делалось из крепкого мореного дуба, за его изготовлением следили специальные мастера – кормчие. Дело было важным, ведь крепость и надежность руля в бою на воде или при проходе речных порогов может стоить жизни всех бойцов.

Гриша Рваное Ухо был весь в делах. В слободу везли из Новограда оружие: стрелы для бесшумного боя, огненное зелье – порох и свинец для пуль, а отливать их ушкуйники и сами умели. Да в походе это и сподручнее. Привезли на подводах десять пушек, а лафеты для них сейчас делают слободские умельцы. Везут и съестное: крупы и вяленое мясо, бочки с вином (какой же бой без вина? нет, без вина никак нельзя). Но много припасов не надо: отяжелеют ушкуи, подвижность потеряют, а это – смерть. Нет, съестное нужно только на первое время, пока не будет разграблен первый встречный городок или купеческий караван, а дальше – война сама себя кормит! Вместо съестного лучше взять побольше боевых припасов, ведь голод хоть и не тетка, но перетерпеть его можно, а вот смерть от вражеской стрелы или пули не перетерпишь. Так что, мешок крупы – долой, на его место – порох и свинец!

Но и это еще не все. В походе ведь не только оружие и еда нужны. В бою можно добыть многое, но не все. То малое, без чего может сорваться любой, даже очень хорошо подготовленный набег, это лекарская помощь. В захваченном городе можно награбить одежду, еду, золото, оружие. А вот врача вы там найдете вряд ли. Какой знахарь, даже самый лучший, согласится лечить людей, которые ограбили его дом и убили его близких? Он, скорее, затаится на время. А если принужден будет силой лечить своих пленителей, то особого рвения в работе не покажет, при малейшей возможности будет стараться навредить или сбежать. С таким больше хлопот, чем пользы. А без хорошего лекаря порой бывает, что даже легко раненный боец не доживает до утра. В то время как при правильном уходе, глядь – через денек оклемается, а через пару дней в строй встанет. Пусть на весла его сразу не посадишь, но стрельнуть из лука или пищали он сможет… Вот и приходится поэтому брать своих лекарей. Пусть бойцы они слабые, зато спасут после боя бойцов сильных, от которых пользы потом будет немало.

И все это – и боевые припасы, и крупа-мясо-вино, и лекаря подыскать, да желательно не одного – все на плечах старшего среди ушкуйников Гриши Рваное Ухо. Без помощников, конечно, не обойтись, и помощники есть, но последний спрос с него будет. И спрос будет по самому большому счету. А на счету – жизни его товарищей. Оплошает он, недосмотрит что-то по лени или доверчивости – в походе и бою может это обернуться гибелью бойцов. Гибелью, которой можно было избежать…

Так, десять мешков перловки есть. До первой схватки хватит, а там видно будет. Пороха и свинца завезли даже более чем достаточно. А вон – мастера пушечные стволы на лафеты навешивают. Хорошо. Запас стрел уже десять дней как готов – тоже более чем… При случае можно одними стрелами даже от татар отбиться – известных мастеров лучного боя… Два лекаря есть – каждый уже не раз ходил с ушкуйниками в набеги, даже сами стали неплохими бойцами. Да еще этот, как его там – Пашка, что ли? Бывший личный лекарь боярина Аскольда. После разграбления Аскольдова двора и гибели боярина прибился к ушкуйникам и показал себя неплохим лекарем. Посмотрим, как он себя поведет в походе.

– Гриша, мне под припасы врачебные сундук нужен и место в ушкуе, – заглянув в начальничью избу, сказал Пашка, у ног его крутилась мохнатая дворняга, – куда мне определиться?

– Ступай на берег, – ответил ему патриарх разбойного дела Гриша, предводитель ушкуйников, мудрый атаман и просто бывалый человек, – найдешь там Ваську Шестопера, он за погрузкой следит. Скажешь – я велел тебя на мой ушкуй определить. Там возле кормового весла и разместишься. Ступай.

Пашка ушел. За ним семенила дворняга. Не доходя до берега, он скрылся в ближайших кустах и нацарапал на куске бересты несколько слов. Затем свернул послание в трубочку и спрятал в маленький пенал, который прикрепил на брюхо дворняге. Густая шерсть свисала с боков, скрывая тайную депешу от постороннего взора. Дав собаке пинка (так уж она была приучена), Пашка отправил ее в Докукин терем. Далековато, конечно, но к завтреву вернется с ответом. А как же? Иначе никак. У Докуки, поди, уже немалая денежка для него скопилась (заработанное у Аскольда Пашка предусмотрительно спрятал в лесу недалеко от ушкуйной слободы). Ну ладно, пора и на берег – искать Ваську Шестопера да укладывать свои лекарские принадлежности. Да и с иголок нельзя глаз спускать. Мало ли, что ему сам Гриша защиту обещал. Ушкуйники – ребята дерзкие. Могут и ослушаться своего атамана. Ищи-свищи потом эти иголки. Они ведь золотые все-таки.

Предаваясь таким размышлениям, Пашка отправился грузить свои пожитки на ушкуй. А его ловкая и безымянная помощница-дворняга, ловко ускользая от лис, волков и росомах, уверенно пробиралась через лес к Новограду.

Кудлатая беспородная собачка беспрепятственно прошла городские ворота и засеменила по улицам Новограда. На нее никто не обращал внимания. Собака обладала хорошим нюхом, что не часто встретишь у дворняг. Нос вел ее по отлично знакомому пути к терему Докуки. Если в лесу она чуть было не заблудилась, вспоминая длинную дорогу через лес, по которой она прошла лишь единожды, вслед за Пашкой в ушкуйную слободу, то в городе никаких сомнений, куда идти, не было. Она быстро нашла нужный терем, и стоящий на страже Докукин боец беспрепятственно пропустил знакомую псину на двор, дав знать об этом Феде Пасть Порву. Федя привычным движением ощупал бока и живот животного и, найдя пенал с донесением, взял его в руки. Собаку отправил на кухню – пусть откормится, путь проделала немалый, а вскоре ведь возвращаться с ответом. Пенал же, не открывая, отнес Докуке. Тот сразу же послал за Васей, который уже пришел в себя после освобождения из плена.

– Так, значит, ушкуйники собираются на Волгу, – сказал Докука, – давай-ка обмозгуем, нам от этого выгода или совсем наоборот. И в любом случае – как мы этот их поход можем использовать для нашей пользы.

Вася уже давно освоился в Новограде, и местные дела не казались ему чем-то чужим и неведомым. Ну подумаешь – Средневековье, ну подумаешь, здесь кистенями дерутся! Ну подумаешь – лешие здесь водятся, да еще домовые в придачу! И неизвестно, какая еще нечисть! Тьфу! По сравнению с моими девяноста процентами коэффициента адаптации это – ошметок от высохшего плевка! Люди-то, они ведь везде и всегда одинаковые. Ну или почти одинаковые. Во всяком случае, понять их и просчитать линию их поведения можно легко. А там – понеслась душа по кочкам!

– Нам от этого не было бы ни выгоды, ни пользы, – ответил Вася Докуке, – если бы не одно обстоятельство: предстоящие выборы посадника. Вот смотри, боярин. Ты становишься посадником. А ты станешь посадником, я уж постараюсь. Уходишь под руку московского царя. И это верно, ведь одному Новограду не выстоять, вокруг столько волков – и шведы, и поляки с литовцами, и ливонцы, да и про Булгарию волжскую забывать не надо.

Докука внимательно слушал Васю, на деле доказавшего свой ум и изворотливость.

– Сейчас ушкуйники помогают отбиваться от врагов, а потом чем они займутся? Когда придут сюда московские стрельцы? Не у дел они останутся, и придется им или смириться, или заняться разбоем – но уже в пределах царства Московского. А это царю не понравится. Да никому не понравится, и самим новоградцам – в первую очередь. Вывод такой: после присоединения к Москве ушкуйники здесь не нужны. Но воины они добрые, такими воинами не разбрасываются. Поэтому считаю, что нужно их отправить туда, где они принесут больше пользы. А сейчас это – Волга и южные земли. Надо сделать так, чтобы в поход по Волге они ушли, да обратно не вернулись. Чтобы остались там – кто на Волге, кто на Дону. Места там много, а людей мало. Татары простым крестьянам селиться не дают, но ведь ушкуйники – не крестьяне. Они и от татар отобьются, да и сами еще на них нападать станут. Те коней своих и попридержат, не станут так часто на русские города с грабежами ходить. Вот и польза.

Докука внимательно и даже, казалось, подобострастно слушал Васины доводы.

– Верно ты говоришь, Василий Николаевич, – впервые назвал он Васю по имени-отчеству, – я и сам об этом думал, да только никому не говорил до времени. Не нужны будут здесь ушкуйники при московской власти. И спровадить их отсюда нужно, да только сделать это так, чтобы врагов не нажить. Чтобы они сами, своей волей выбрали себе эту стезю. Только как это сделать – не знаю.

– А на что у нас свой человек в ушкуйной слободе? Пашка-лекарь? Немалые деньги ты ему платишь ведь. Вот пусть он исподволь и готовит разбойничков к грядущим переменам. Пусть расскажет о своих странствиях по Дону и Волге. По Крыму и Турецкой земле. Какие там богатые города, богатые земли да прекрасные женщины. А мы с тобой еще кое-что придумаем, чтобы ушкуйнички склонились к перемене мест. Как считаешь, боярин?

– Считаю я, что истину ты говоришь, Василий Николаевич. Так все и надо сделать. Пиши приказание Пашке – пусть отрабатывает плату немалую.

– Да я ж не умею по-здешнему.

– Забыл, ястри тя. Ну, сходи позови Кирю – он грамоту знает.

Вася вышел из Докукиной горницы для секретных разговоров, которую он про себя называл «кабинетом», поймал за руку пробегавшего мимо дворового мальчишку, велел позвать Кирю – мол, боярин кличет. Тот убежал, быстрый, как ветер… Через пять минут Киря был у Докуки.

– Такие дела, Кирюха, – сказал Докука, – надо послание нашему человечку в ушкуйную слободу написать. Бери чернила, бумагу, береста для такого дела не пойдет. Бери песок – написанное сушить. Сейчас мы с Василием Николаевичем письмо придумывать будем. А коль сам что дельное надумаешь – говори, тоже запишем.

«Ого, – подумал Киря, – видать, сильно Вася Зуб Докуке угодил, коль тот его по батюшке величает, ой сильно!» Но вслух ничего не сказал, конечно, а взяв письменные принадлежности, уселся за стол.

– Пиши, Киря. Имя не указывай, дабы человека нашего в случае, если грамота не в те руки попадет, не спалить. Пиши: ступай со всеми в поход на Волгу или еще куда ватага и атаман пожелают. Дело свое, с каким в Новоград явился, делай в ватаге ото всей души, без устатку и лени. Как будут разграблены первые городки, рассказывай братии о вольной жизни в южных землях – на Дону, Яике и нижней Волге. Если чего-то о той жизни и не знаешь, то сочини и соври. И чем красивше соврешь – тем лучше. За плату не беспокойся. Уговор остается в силе. Все.

Потом, спохватившись, Кире:

– Все – это писать не надо. Это я тебе сказал.

Киря кивнул, привыкший уже к боярским письмам, ведь все они были написаны им.

– Пообещать ему надо еще чего-то, – сказал Вася Зуб (нет, теперь снова – Василий Николаевич), – Пашка, мужичонка тертый, ушлый. Вмиг сообразит, для чего ему поручено такие песни петь. Пожалеет о плате, которую ты ему обещал, да так пока и не выплатил. Может не слишком рьяно о южных землях рассказывать, чтобы ушкуйнички не соблазнились. Чтобы потом с ними вернуться обратно в Новоград и деньгами своими распорядиться.

– Верно говоришь, – ответил Докука, искоса взглянув на Кирю: мол, не следует при слугах обсуждать, как их лучше обманывать, – пиши еще, Киря: а как вернешься в Новоград, плату получишь сполна, как уговорено. А сверх того, в случае, если ушкуйнички на Дону или Волге насовсем жить останутся – еще награду немалую. Все.

И опять спохватившись:

– Все – тоже не пиши.

Привычный Киря уже закончил писать и привычно присыпал бумагу мытым песком – дабы чернила высохли побыстрее. Докука потянулся к письму:

– Дай-ка гляну – все ли верно написано.

Киря сдул с послания песок и протянул его боярину. Тот быстро пробежал глазами текст.

– Все правильно. Смотри, никому ни слова.

Киря лишь кивнул. Он был не из болтливых. Докука свернул лист в трубочку и засунул в пенал.

– Теперь передай это Феде, скажешь – я велел отправлять.

Киря взял пенал и без слов вышел из «кабинета», притворив за собой дверь. Но не успел он еще, наверное, дойти до Фединой каморки, как в горницу Докуки постучал слуга:

– Боярин, тут у ворот дьячок из Посольской палаты стоит. Впускать или как?

– Пусть заходит, – ответил Докука, развалясь в кресле.

Привели дьячка. Тот отвесил Докуке приличествующий его положению поклон и начал:

– Боярин, тут посланник от аглицкого короля бузит. Пеняет нам, мол, дело тянем, ни да ни нет не говорим. А он уж поиздержался весь, пора королю ответ давать. Короче говоря, требует у тебя этава… как его… еди… еби… тьфу ты, слово-то какое срамное… единенции. Вот! Причем немешкотно.

– Аудиенции, наверно? – встрял с подсказкой Василий Николаевич.

– А ты не умничай, – сдерзил дьячок, – видал я таких умных. Желает он говорить с боярином без свидетелей, один на один по делу секретному. Вот значит, и единенция, а не эта… как его… да ну тебя вообще со словесами заморскими, сам ими язык ломай, а я не желаю.

– Передай посланнику, – перебил дерзкого болтуна Докука, – что через час я жду его в Посольской палате. Ступай, да не задерживайся.

Дьячок церемонно поклонился и вышел.

– Дерзок он не по чину, – сказал Вася, – почему не осадил наглеца?

– Ни к чему это. Дело свое он добре знает. Даже очень добре. Да и богат он на родню, и вес среди нее имеет. Прислушиваются к нему. А родни у него – чуть не каждый десятый в Новограде. И все горластые такие! Вот и подумай, стоит ли перед тем, как на Вече будут посадника кричать, ссориться с таким человеком. Он хоть и небогат деньгами, и чин имеет небольшой, а считаться с ним надо. Такие-то дела, Вася.

«Эх, Мишаня, – подумал Вася, – после того, как Новоград войдет в Московское царство, как же ты разочаруешься, узнав, что там все устроено совершенно иначе. Ой как ты разочаруешься!»

Но промолчал и перевел разговор на другое:

– А зачем тебе этот английский посланник сейчас понадобился? Не до него сейчас.

Докука хитро подмигнул Васе:

– А-а-а-а! Это отдельная песня. Не ты один у нас хитромудрый. Посланника сего надо выпроводить из Новограда и в запросе ему отказать, но обстряпать дело надо так, чтобы и он, и его король считали, что мы с ними согласны и во всех их начинаниях идем навстречу. Вот для этого я сейчас посланнику и велел в Посольскую палату явиться. Потому как времени у нас мало осталось. Ладно, разговорился я что-то. Пошли, Вася, на двор, сейчас на встречу с посланником поедем.

Во дворе их ждали два оседланных коня. За время пребывания в Новограде Вася уже прилично освоил верховую езду. И если совершенства Докукиных бойцов в этом деле ему достичь пока не удалось, то, по крайней мере, небольшое путешествие верхом на коне он вполне мог выдержать. Без всяких болезненных ощущений впоследствии. Не то что в первое свое путешествие в Ушкуйную слободу, после которого он пару дней отлеживался в своей келье… По настоянию Васи взяли с собой пять бойцов сопровождения – на всякий случай. До выборов посадника ведь совсем ничего осталось, а противник делом доказал, что способен на решительные действия. Потерпев неудачу с похищением, как бы он не решился на что-то посерьезнее. Поэтому надо бы поостеречься.

Бойцов оставили у входа в палату, велев пропустить только английского посланника, которого все знали в лицо, а с ним – не больше двух человек. Сами же Докука и Вася поднялись наверх, в горницу, где проходил официальный прием посланников и торговых гостей. Вася опять изображал секретаря, только бумагу и чернила с перьями решили не готовить – посланник ведь настаивает на тайной беседе. Едва успели приготовиться, как внизу послышались шаги – прибыл англичанин. Один.

Беспрепятственно пропущенный охраной, он поднялся в палату. Удивился, увидев там, кроме Докуки, Васю. Боярин успокоил его:

– Ты, посланник, не бойсь. Что он, – указал на Васю, – что я – это одно и то же. Говори, какие заботы тебя гложут. Может, я чем смогу помочь…

Джон Пендергаст, граф Голубая Шкурка, мешая русские и английские слова, поведал, что совсем не имеет уже ни сил, ни денег, чтобы дожидаться боярского решения. Проклятый хозяин постоялого двора Иван Кубышка (олд девил!) дерет с него втридорога, а прислуга необязательна и, похоже, воровата. По крайней мере, деньги, отложенные на проживание, как-то неожиданно быстро поистратились почти все, осталась самая малость. И, похоже, к тому приложили руку работники Кубышки, которые прибирались в комнатах постояльцев.

Докука только усмехнулся. Кубышка раньше был его дворовым, за ум и проворство жалованный волей и деньгами на обзаведение постоялым двором. Теперь он часто выполнял различные поручения своего бывшего хозяина (впрочем – бывшего ли?), в том числе и поручение побыстрее «ощипать» англичанина, дабы тот на переговорах не ерепенился и был посговорчивее. С щекотливым заданием Иван Кубышка справился блестяще.

Далее англичанин повторил свои предложения насчет волжского торгового пути в Персию и Индию, добавив, что личную долю Докуки готов довести до одного фунта с каждых десяти фунтов прибыли. «Ого, видно, здорово приперло англичан, – подумал Вася, – сначала предлагали пять, а теперь согласны на десять процентов отката».

Докука сидел с важным видом – мол, предложение посланника не сильно интересно. Когда же тот выдохся и не мог придумать ни одного нового аргумента, боярин степенно откашлялся, давая понять, что сейчас будет говорить. «Правильно, молодец, Докука, – радовался Вася, – пусть англичашка думает, что мы едва-едва снизошли до него. Сговорчивее будет».

– Мы тут посовещались с самыми сильными из людей новоградских и вот что решили.

Он замолчал, придавая тем весу своим словам.

– И вот что решили… Твое предложение принять.

Англичанин облегченно вздохнул.

– Насчет одного фунта с каждых десяти – это правильно, без этого ничего бы и быть не могло. Теперь что касаемо самого пути от Новограда до моря Хвалынского, сиречь – Каспийского. Путь сей нам ведом, не раз и не два по нему хаживали. И в Персию тоже хаживали. Только вот ведь какая закавыка…

Докука замолчал, сомневаясь, понял ли англичанин «закавыку». Но тот понял. Еще бы, ведь дело касалось бизнеса, торговли. И выше того – поручения самого Его Величества английского короля. Как тут не понять? Захочешь – не только новоградскую речь поймешь, но и эфиопа из Аддис-Абебы…

– Вот ведь какая закавыка, – продолжил после паузы Докука, – дорога эта и длинна, и опасна. Ладно бы, если б только с булгарами и татарами казанскими о проезде договариваться приходилось. Так нет ведь. Развелось на речном пути разбойничков без числа. А какая может быть торговля, если торговые ладьи в пути пограбят? И вы вместо прибыли получите одни убытки. А стало быть, и я не получу своего одного фунта из каждых ваших десяти. А отсюда что? Отвечай, посланник.

– Отсюда следует, – сказал Пендергаст, что надо отправить полк солдат, дабы они своей доблестью расчистили дорогу честным негоциантам.

– Верно мыслишь, да только маленькая поправочка. Надо отправить не полк солдат, а много полков солдат. Так как дорога длинная, а разбойников много. К тому же надо присмотреть места – где ставить фактории и остроги. То есть по-вашему – форты. И не только присмотреть, но и начать стройку. А для этого нужны люди, ведь факторий нужно много. Ты как думаешь, посланник, какие вам фактории больше подойдут: в устье, где малые речки в Волгу впадают, или у городов и селений? Как мы сейчас договоримся, так и сделаем. У меня сейчас войско немалое в поход собирается. Будем разбойничков разгонять да остроги ставить.

Пендергаста аж затрясло от радости. Еще бы! Недаром он сидел здесь, в этой глуши. Дело за малым: объяснить бестолковым новоградцам, в каких местах ставить фактории. Эх, если б он смог совершить с войском этот поход! А что? За лето пройти всю Волгу до моря, а к холодам вернуться в Новоград. А там – и в Лондон доложить Его Величеству о блестяще выполненном поручении. А что этому дикарю обещан аж каждый десятый фунт с прибыли – то дело поправимое. Сегодня десятый – завтра двадцатый. А там, глядишь, совсем платить не придется. Жизнь ведь – она такая. Переменчивая. Нет, надо напроситься в поход, надо.

– Могу ли я просить господина лорда сопровождать войско в походе, дабы указать наилучшие места для постройки факторий и фортов?

Докука опять замолчал с важным видом. Думаю я, мол, не мешай мне, дело нешуточное.

– Сопровождать, конечно, можно. Только я вот что думаю: кто же уведомит твоего господина аглицкого короля, что мы его предложение приняли? Чтобы готовились ваши купчины к новому торговому пути?

– О, Майкл, – от волнения Пендергаст даже перестал соблюдать посланичьи приличия и назвал Докуку по-простецки, да к тому же на аглицкий манер, – о, Майкл, пусть тебя это не беспокоит. Я отправлю к королю одного из своих секретарей, а сам вместе со вторым отправлюсь с войском в поход.

– Ну что ж, – медленно, с расстановкой произнес Докука, сделав вид, что не заметил фамильярности посланника, – хорошо, пусть будет так. Отправляй своего секретаря не мешкая, да и сам собираться торопись. Войско уже в сборе и не сегодня-завтра выступит.

Пендергаст уже топтался на месте, словно боевой жеребец в стойле перед решающей битвой.

– С вашего позволения, дорогой Майкл, я отправлюсь снаряжать своего секретаря и писать письмо моему королю.

– Ступай, ступай, любезный, – произнес Докука, – собирайся, а я пока письмо начальнику войска напишу, чтоб не гнал тебя восвояси. Передашь лично в руки!

В его глазах застыл смех, а густая борода скрывала насмешливо изогнутые уста… Когда посланник Его Величества выбежал из Посольской палаты, Докука дал волю веселью. Вася, который во время беседы Докуки с англичанином понял замысел боярина (девяносто процентов работают, как ни крути), веселился вместе с ним. Дело – избавиться от настырных и наглых английских притязаний и одновременно сохранить добрые отношения с королевством (мало ли чего – а вдруг пригодится!) – было сделано неожиданно быстро и решительно. Впрочем, заметил про себя Василий Николаевич Зубов, очень, очень часто спонтанное решение и действие более эффективно, чем тщательно планируемая операция… Наитие – оно, знаете ли, штука мало изученная.

Конечно же, Докука и не собирался давать «добро» на строительство английских факторий на волжских берегах. Что он – дурак, что ли? Это пусть англичанин так думает. Пусть отправляет своего «секретаря» (содомник проклятый!) с письмом к королю. Пусть сам идет с ушкуйниками в поход. В поход-то он уйдет, а вот вернется ли назад – вопрос. Зачастую из набегов не возвращались и опытные бойцы, а у этого Пендергаста навыка к таким набегам и подавно нет. Уйдет на Волгу, а там – ищи-свищи! Ау, Пендергаст, где ты??? Да и вернутся ли сами ушкуйники из этого похода? Может, жизнь на привольном юге им понравится больше, чем суровые северные леса?

Собачка с пришпиленным под брюхом пеналом с посланием лекарю Пашке бежала через лес. Феноменальный нюх и чутье местности безошибочно вели ее к Ушкуйной слободе, где с нетерпением ждал ее бывший московский дьячок, а ныне лекарь ушкуйной ватаги Пашка-Пуним. Страшный лес, где так легко стать едой для здешних обитателей, уже почти пройден. Осталось совсем немного. Дворняга уже почти чуяла запах вкусной похлебки, которой ее всегда кормили после успешно выполненного задания. Вот уже между деревьями виден просвет. Еще немного… еще… Внезапно – странный свист, удар позади передней лапы, короткая боль, и все… Больше не было ничего, только тьма.

К испустившей последний вздох собаке из кустов вышел человек с луком. Пинком перевернул еще теплое тело, осмотрел со всех сторон, ощупал. Сорвал с брюха пенал с письмом, положил в заплечную сумку и пошел в сторону слободы. Тело собаки осталось на месте. Через час от него ничего не останется: хищников в окрестных лесах много…

Через полчаса человек с луком взошел на крыльцо избы, где жил предводитель ушкуйников Гриша Рваное Ухо. Без стука войдя в комнату, молча положил перед атаманом пенал… Гриша внимательно посмотрел на него:

– Хорошо. Никому ни слова. Ступай.

Также не говоря ни слова, таинственный стрелок из лука вышел из избы и растворился в шумной предпоходной толкотне ушкуйной слободы. Гриша открыл пенал и внимательно прочитал послание. И задумался.

Кому послание предназначено, он знал прекрасно. Осторожный и подозрительный, Гриша давно догадался о двойной жизни нового лекаря. Но смотрел на это сквозь пальцы. Соглядатай Докуки? Ну и пусть. Докука, конечно, не товарищ ему, но и не враг же. Лучше уж знать шпиона в лицо, чем потом гадать – кого же еще пришлет для подсматривания да подслушивания заклятый друг – боярин Михайло Докука. А то, что лекарю велено соблазнять ушкуйничков разговорами о южных землях – это, может, и хорошо. Гриша и сам давно подумывал о том, чтобы поменять холодную сырость северных земель на тепло и раздолье вольного юга. Косточки, понимаешь, от сырости ломить стало. Ревматизм, понимаешь, разыгрался… Но это еще бы полбеды. А настоящая, большая беда, в том, что скоро дотянется сюда крепкая рука Москвы. А Москва – сила новая, цепкая и жесткая. И чуял Гриша, чуял носом, печенкой и селезенкой, и рваным ухом своим тоже чуял, что не будет тогда в Новограде места ни для него, ни для всей ушкуйной братии. Останется только: или в крестьяне податься, ковыряться в нищей, плохо рождающей земле – а кто из братвы на такое пойдет? Напротив, все бежали от скучного крестьянского быта в веселое да разухабистое буйство шумных попоек, дальних походов, горячих схваток да богатой добычи. А то, что большинство заплатит за это увечьями, болезнями, жизнью, а то и того хуже – пленом да невольничьим базаром, – что ж, у кого какая планида. Зато сейчас гуляем! Лучше быть коршуном, чем вороном…

Или идти в стрелецкое московское войско. А служба государева – это не фунт изюму. Не воля вольная ушкуйной ватаги, совсем нет! Велит тебе полковник – делай. А коль не желаешь – тут уж деваться некуда, добро пожаловать в колодки, царев ослушник! И – вот тебе пятьдесят горячих! Не смирился, мало? Еще сто. Живой остался? Ступай в полк да не своевольничай более. А коль бежать надумаешь, поймаем – и тогда точно голова с плеч… Не обессудь уж, царева служба така…

Нет, не для ушкуйной вольницы такой выбор. Не примут его люди. А посему – надо уходить. На восток – нельзя. Там сильные Булгарское и Казанское царства. Одно дело – лихой да быстрый набег. Другое – постоянное становище. Не потерпят ни булгары, ни казанцы у себя под боком многочисленное буйное воинство, ой не потерпят! Изведут всех поголовно. Не по причине звериной лютости, а лишь для собственного спокойствия.

На запад – тоже нельзя. Там народы с нравами чужими, суровыми. Воевать горазды, да и многочисленны они, а земли там немного. Да и привычка у них нехорошая: чуть кто не по-ихнему в Бога верует, того сразу в охапку – и на костер. Говорят, мол в огне душа грешника очистится от скверны еретичества и безбожия. Нет уж, такая участь не для нас. На север – просто идти некуда. Тундра да снег. А дальше – Ледовитый океан. Не оленей же, в самом деле, пасти вместе с самоедами.

Остается одно – юг. Гриша сам бывал там и знал: земли в Подонье много, и земля там стоит пустая. Хоть и благодатные там места, да плохо приживаются на них люди. Потому как – часты там лихие гости. То татары крымские безобразничают, хватают кого ни попадя да волокут на волосяном аркане на невольничий базар в Геленджик или в Кафу. Да если бы только они! Тут все понемногу: и калмыки, и кочевые киргизы, с Кавказа заходят и отряды касогов и черкесов. Ну да ничего! Была бы земля, а уж как ее к делу приспособить да от ворогов уберечь, мы разберемся!

Значит, решено. Уходим на юг. Братве пока говорить об этом без надобности, дабы не смущать предстоящими переменами. Как оторвемся подальше от Новоградчины, так и скажу…

Так, или примерно так, думал предводитель ушкуйников Гриша Рваное Ухо.

Что же касаемо нового лекаря Пашки, то лучше ему обо всем пока не рассказывать. А то еще сбежит от радости, что ни в какой поход идти не надо, что ушкуйники сами уходят. Хотя припугнуть стоит, а то забеспокоится, что послания долго нет, может что-то заподозрить… Гриша велел крикнуть Пашку.

Пашка явился. Посыльный нашел его на опушке леса. Лекарь бродил по кустам и насвистывал что-то. Когда посыльный его окликнул, он вздрогнул и подался вперед, как бы собираясь бежать. Но не таких посыльных снаряжал Гриша для поручений, чтобы вот так просто от них сбегали люди. Нет! Пашка был остановлен (со страху он даже обмочил штаны) и препровожден к Грише. Первое, что увидел лекарь в Гришиной избе – это пенал, в котором он отправлял донесения Докуке и получал ответные распоряжения боярина. Пашка вторично обмочил штаны и даже чуть было не обделался, но вовремя спохватился. Решив, что убить его могли и в лесу, где он ждал верную дворнягу с посланием от Докуки, а раз не убили и привели к атаману, значит, есть до него дело. А посему не стоит унывать и надо попытаться набить себе цену в предстоящем торге. Гриша с усмешечкой наблюдал за переменой мыслей, чувств и эмоций на Пашкином лице. Лекарь был ему понятен как свои пять пальцев, как удар кистенем или как мысли подвенечной девицы. Выждав минутку для приличия и для весу, Гриша заговорил:

– Соглядатаем, значит, ко мне ты Докукой подослан? Так?

Не смутил Пашку ни грозный голос, ни сурово сдвинутые брови. Чего отпираться, и так он все знает.

– Так, да не так. Можно сказать – соглядатаем, а можно – советчиком да помощником. Я же во вред тебе ничего не делал и не сделаю, ты ведь знаешь, – с надеждой заглянул в атаманские очи лекарь.

– Если бы я считал, что ты мне вредить подослан, не посмотрел бы я и на Докуку. У нас ведь просто: соглядатая в мешок с камнями – да в воду. Иль ты не ведал об этом? – пытливо прищурился Гриша.

Пашка содрогнулся при мысли, по краю какой бездны ходил. Такую смерть – врагу не пожелаешь!

– Почему же не ведал? Ведал. Да только не было у меня умысла на злое дело. А с Докукой списывался – это чтобы решить, как тебе лучше подсобить. Не знаю, что написал Докука, но верю – во вред ни тебе, ни ушкуйной братве там ничего нет.

Промолчал Гриша. Хотел было спросить – зачем списываться с Докукой, чтобы решить, как лучше подсобить атаману ушкуйников. Не лучше ли решить то с самим атаманом? Но не спросил. Знал, что и как ответит ему лекарь. И Пашка понял, о чем хотел спросить, да не спросил атаман… Стоили они один другого – умные, хитрые, дальновидные и рисковые. Каждый – по-своему… Поняли они это и решили, что лучше не враждовать, а дружить.

– Ступай к себе, готовься. Завтра утром выходим, – сказал Гриша, – да насчет Докукина письма не беспокойся. Все будет правильно. Да, из слободы не бегай, нам лекари ой как нужны. А вернемся с добычей – богатым человеком станешь. Думаю, и у Докуки ты свои денежки тоже оставил. Так что выполнишь это его поручение – до смерти нужды знать не будешь… Понял?

– Как не понять? – спокойно улыбнулся Пашка. – Я к походам привычный. Не сомневайся – служить буду не за страх, а за совесть. А что там все-таки Докука мне в том письме написал?

Гриша кинул письмо в очаг. Задумчиво глядел, как корежится в пламени дорогая бумага.

– Делай свое дело, а остальное тебе знать без надобности. Вернемся с честью и добычей – не пожалеешь.

Что ж, без надобности так без надобности. К делу лекарскому Пашка привычный. Благо в бытность свою новоградскую здорово он наловчился недуги исцелять. И хотя в походе больше будет у него не хворых, а рубленых, колотых, резаных и стреляных, такое ему тоже лечить доводилось. Охотников да дровосеков новоградских. Дело привычное! Да и заработанное у Аскольда золотишко надежно зарыто в землю недалеко от ушкуйной слободы. Место навеки врезалось в Пашкину память – у разбитого молнией кедра, десять шагов к северу, а потом пятнадцать на восток. Там будет небольшая прогалина. Вот на ней, под слоем дерна, и зарыл он шкатулку с Аскольдовым золотом. А чтобы звери лесные случайно не разрыли тайник, протер он шкатулку тиной болотной, и тины же вокруг набросал – очень уж она хорошо запах человеческий отбивает. Теперь ни звери, ни собаки-ищейки тот схрон не найдут. Лес – он и есть лес. Тиной пахнет, благо кругом болота…

Вышел Пашка от Гриши Рваное Ухо и отправился к своей ладье: там на бережку у костерка можно и переночевать, ночи уже теплые. А завтра – в поход.

Едва Пашка отошел от Гришиной избы, послышался стук копыт. К дому подъехали двое конных. Стоявший на страже молодой ушкуйник из «порчаков» аж рот раскрыл от удивления: прибывшие были одеты вычурно, по-немецки, а поверх дорогой одежды – плащи небесно-голубого цвета.

По обычаю, заведенному у ушкуйников, перед походом все иноземные купцы изгонялись из слободы, а доставкой съестных и боевых припасов ведали специально назначенные люди из своих. И если какой-то иноземец волей случая попадал в это время в слободу, то в Новоград он возвращался сильно побитым, раздетым и обчищенным буквально донага и вывалянным в нечистотах… Посему знающие люди из заморской братии не рисковали появляться в буйной слободе в это время. Если же кто-то и появлялся, то можно было с уверенностью сказать – это заморские купцы решили нехорошо подшутить над своим неопытным собратом. Правда, бывали случаи, когда иноземцы появлялись в слободе накануне выхода ватаги в набег и потом возвращались в Новоград целыми и невредимыми, а порой и с честью и с деньгами. Только случаев таких было чрезвычайно мало, и все они были связаны с предстоящим походом. Это бывало, когда иноземцы приходили, чтобы помочь ушкуйникам словом или делом. Так было, когда немчин Пауль Хамке предупредил атамана, что на озере Селигер ожидает их засада – несколько тысяч булгар, которые решили дать ушкуйникам бой вдалеке от своих земель – там, где они не ждут нападения. Пауль возвращался из Москвы и собственными глазами видел, как булгары стоят лагерем в лесной чащобе. Благодаря этому новоградцы не только сумели избежать разгрома, но и, напротив, сами разбили булгарское войско… Или купец-жидовин Сруль Какман, который щедро снабдил ушкуйников пищалями и припасами для огневого боя, за что выторговал себе одну двенадцатую часть добычи. Опосля на эти деньги Какман открыл в Новограде несколько общественных уборных, за что городские власти были ему сильно благодарны. Гости города, коих в Новограде всегда было много, отныне справляли нужду не по углам да подворотням, а исключительно в отведенных для этого местах, за малую плату. Двойная польза: и в городе чище, и в казну денежка капает, пусть и небольшая. Да и страже новоградской заботой меньше – тех, кто справляет нужду в неположенном месте, хватать не надо.

Но случаи, когда иноземцы появлялись в слободе перед походом, бывали редко, поэтому неопытный страж и раскрыл от удивления рот. К избе уже стали собираться ушкуйники в надежде увидеть увлекательное зрелище. Но иноземцы, нимало не смущаясь, спешились, и старший, которого сразу можно было узнать по богатой одежде, прикрикнув на растерявшегося стража, велел доложить о себе начальнику войска. Держались приехавшие уверенно, не выказывая ни малейшего смущения, и кое-кто из ушкуйников уже стал расходиться, смекнув, что разодетые как петухи иноземцы, несомненно, прибыли по важному делу и поэтому развлечения сегодня не будет.

Стражник уже скрылся за дверью и через минуту вернулся, пропустив вперед Гришу Рваное Ухо. Видавший виды атаман ушкуйников посмотрел на гостей озадаченно – не ожидал он от предстоящего похода никаких неожиданностей. По крайней мере, таких, которые потребовали бы присутствия в слободе иноземных гостей:

– Ну, докладывайте, гости дорогие, с чем к нам пожаловали. Коли по делу – глянем, что за дело. Если стоящее – отпустим с почетом. А коли из любопытства пустого – уж вы не обессудьте, порядки у нас строгие, на всю жизнь вы эту поездку запомните.

Собравшиеся ушкуйники одобрительно зашумели, размышляя, что, возможно, еще не все потеряно и им удастся повеселиться перед дальним походом.

– Я имею честь передать письменную депешу для начальника войска, – сказал Пендергаст, – от лорда Майкл Докука. И имею добавить от себя лично.

– Вот как? – изумился Гриша. – Что бы это Докуке передавать послание с иноземцем? Или у него дворни мало? Уж не врешь ли ты, иноземец?

– Айм нот врать, – мешая слова, ответил Пендергаст. – Читать депеш, потом говорить. Вери важный. Очень импортент…

– Что ж, вери так вери. Заходи, разговор разговаривать будем.

Гриша впустил в избу Пендергаста, велев его спутнику оставаться у дверей.

– Гриша, – крикнул кто-то из толпы, – а ну как немчин что недоброе задумал? Может, я рядом постою? Так вернее будет.

Гриша обернулся на голос, укоризненно улыбнулся молодому и горячему крикуну:

– Сынок, не учи отца щи варить.

Невесть откуда в руке атамана появился нож. Почти невидимый взмах, бросок – и самый краешек сапога молодого ушкуйника пригвожден к земле. Все лишь ахнули. Никто не то что сообразить, что случилось, не успел, не успел даже шевельнуться.

– В бою, сынок, ты бы уже два раза умер, – спокойно продолжил Гриша, – иди лучше руку набивай на метание, живее будешь. Нож можешь не возвращать – дарю.

И вошел в избу вслед за иноземцем… А молодой ушкуйник с раскрытым от удивления ртом вытаскивал ногу из сапога, чтобы убедиться, что нигде нет ни царапины.

Пока Гриша читал письмо Докуки, лорд Пендергаст, граф Голубая Шкурка, нетерпеливо барабанил длинными, тонкими аристократическими пальцами по грубому дубовому столу. Наконец атаман закончил чтение и поднял глаза на англичанина:

– Будешь ты, значит, указывать нам, где ставить острожки да заимки?

– Йес, йес. Острожки и заимки, – закивал головой Пендергаст.

– Дело это хорошее и важное. Но мы ведь в походе. Порой будут и сражения нелегкие. Доводилось ли тебе бывать в бою или к тебе охрану придется приставить, дабы уберечь такого важного гостя от стрел ордынских да булгарских?

– Конечно. Я был в бою. Война красной энд белой роуз. Я храбро дрался. Шпага, мушкет, пистолет – я все умею. Мой э-э-э-э паж также стрелять мушкет и драться испанский стилет. Очень хорошо.

– Добре, коли так. Нашим меньше головной боли. Ладно, располагайся в моей избе. Сейчас распоряжусь, чтобы тебе с пыжом твоим сенца в углу кинули. Укроетесь своими синими хламидами…

Гриша из долгих своих странствий вынес знание нескольких языков и теперь к месту и не очень применял разные нездешние слова… Он встал, чтобы отдать распоряжение насчет сена, оставив письмо на столе. Краем глаза Пендергаст выхватил освещенные свечкой строки: «…иноземца сего используй по своему разумению. Ставь его в сражении в первый ряд или с дозором высылай пути разведывать. Человек сей Новограду опасный и будет лучше, если он останется на Волге или еще где…» Эх! Не успел Пендергаст выучить новоградское письмо. Речь на слух – да, понимал, а вот письмо так и не освоил. А стоило ему прочитать и понять эти малые строчки, чтобы решить: бежать надо отсюда без оглядки! Бежать даже голышом, ограбленным до нитки и вымазанным нечистотами! Коварен и двуличен проклятый Докука. Какие фактории, какие форты? Не нужны Новограду иноземные люди на великом волжском пути, совсем не нужны! На смерть неминучую ты отправлен сюда, Джон Пендергаст, валлийский вельможа, посланник Его Величества в дикой северной земле…

Но не знал всего этого граф Голубая Шкурка, поэтому лишь скользнул взглядом по освещенному свечой листу и отвернулся равнодушно. Письмо доставлено, начальник войска прочитал, готов выполнять его распоряжения по строительству факторий, чего еще надо? Все идет хорошо, а осенью, когда вернется он с почетом в Лондон, король будет милостив к нему, забудется та история с Морганом и епископом. А может, Его Величество разрешит ему участвовать в большой торговле по новому торговому пути на льготных условиях. А что? Это было бы справедливо.

Дверь отворилась. В избу вошел Гриша, за ним – стражник с охапкой сена. Кинул его в угол возле печи. Гриша заметил забытое на столе письмо, взял и внимательно посмотрел на англичанина – разумеет ли по-нашему, читал ли? Но безмятежное лицо гостя убедило его – не разумеет. Вот и все. Песец подкрался незаметно…

Знаменитый самоедский выдутана, шаман шаманов, Хитрый И Осторожный Песец, Который Подкрадывается К Своей Жертве Незаметно, страдал от похмелья. Вчера он здорово перебрал, уверяя Филиппа, что огненная вода помогает ему справиться со страшной болезнью, которую навел на него коварный и злобный домовой посредством удара молотком по колену. Филипп не то чтобы верил, но закрывал на проделки самоеда глаза. Он сейчас больше был занят тем, что собирал оружие и готовил свою челядь к решающей схватке за посадничье кресло. На колдуна нездешнего надежды, похоже, никакой. Отсюда что? Отсюда то, что в день, когда на Вече будут кричать посадника, нет лучшего крикуна, чем большой, хорошо вооруженный отряд.

Филипп зашел в каморку к Песцу. Тот со стоном отпаивал себя после вчерашнего клюквенным компотом. В каморке воняло плохо выделанными шкурами, позапрошлогодним потом и какой-то тухлятиной. Из всего нового, что Песец узнал в господине Великом Новограде, он пристрастился только к водке. Баня в круг его интересов не входила… Филипп, молча свирепея, смотрел на шамана, на которого поначалу возлагал большие надежды. Самоед глянул на купца, буркнул недоброжелательно:

– Чего смотришь? Вишь – болею. Поднес бы шкалик!

Все. Чаша терпения Филиппа переполнилась. Он подскочил к Песцу и, схватив того за грудки, крепко и с размаху приложил к бревенчатой кедровой стене. В детстве Филипп не болел, а напротив, питался очень сытно и вкусно. Став постарше, купался в проруби, гнул подковы, таскал на загривке по два мешка пшеницы, показывая пример своим нерадивым работникам. Песец же, наоборот, был тщедушен и невелик ростом, поэтому мотался в руках Филиппа, как кукла. Голова шамана с размаху ударилась о стену. Раздался звон, словно били в набат. Причем непонятно было – то ли это звенит кедр, из которого сложены стены, то ли голова колдуна. В соседнем доме всполошились и заквохтали куры, гулко залаяла сторожевая собака, заплакал разбуженный младенец.

Филипп, выпустив пар, отпустил шамана. Тот сполз по стенке на пол, бесформенный, как кусок тины. Неужто совсем зашиб? Филипп уселся на лавку, переводя дух…

Кто-то похлопал его по плечу. Он поднял глаза – Песец! Стоит, как будто и не шваркнули его изо всей мочи о стенку! Стоит прямой, глаза ясные, цепкие, твердые. Словом, как тогда, при первой встрече. Стоит и ехидненько так ухмыляется Филиппу в лицо:

– Что, Филя, похоронил меня, поди? Не спеши. Не ты меня в жизнь выпускал, не тебе меня и ворачивать оттудова. Что о стенку меня ударил – не виню тебя. Вытащил ты меня из хмельной ямы, враз вытащил. Вот ведь как бывает: сколько я ни старался, никак от водки избавиться не мог, а ты меня – хлоп о стенку – и готово! Думаю я, во времена грядущие назовут такое лечение шоковой терапией. Время, думаешь, упущено? Да, но не все. Осталась и надежда кой-какая. Все, все тебе отработаю, что обещал. Из кожи вон вылезу, и мышью, и орлом обернусь, но слово свое сдержу. Не грусти, Филя, сейчас колдовать буду. Воровать Докукиных помощников поздно, не поможет это, времени мало у нас осталось. А вот его самого украсть или погубить – это может и получиться. Что хочешь, Филя?

Филя хотел всего. Побыстрее и побольше. Наверстывая потерянное время, Песец решил не откладывать дела в долгий ящик:

– Сейчас колдовать буду. Сначала в нижний мир схожу, гляну, что там и как. Может, про этого… Простомира чего узнаю. Без схватки с ним мне никак не обойтись. Филя, скажи слугам, пусть притащат мой бубен и котомку. Прям здесь камлать стану.

Филя заинтересовался. Еще никто из новоградцев не видел, как камлает настоящий самоедский шаман. А тут еще повод такой… нужный.

– Эй, кто-нибудь, тащите сюды самоедские причиндалы! – закричал он. – Да поживее!

– Еще мне надо, – продолжил Песец, – пятилетнего мха, который на дубе рос. Если нет пятилетнего, подойдет и трехлетний, только его побольше надо будет, в силу еще не вошел. Высушенного помета молодого олененка, которого два месяца трын-травой кормили. Немного – кружки две. Печень мертвеца, умершего от запоя, немного бобрового мускуса, три волоса непорочной девы и толченый изумруд – с наперсток примерно… Ну что, Филя, скоро ли все это достанешь?

Филя, озадаченный, молчал. Мох с дуба принести несложно. Можно даже со стен терема наковырять, не зря он в свое время не позарился на дешевое сосновое бревно, а разорился на дорогую дубовую древесину. Вообще-то, дуб специальным указом посадника еще лет двести назад запретили использовать на иные цели, кроме строительства ладей. На том и стоял господин Великий Новоград: крепкие, надежные суда, военные и торговые, не гниющие в воде и выдерживающие любой шторм, хоть в немецких морях, хоть в суровом Ледовитом океане, хоть на волжских просторах…

Только вот поди ты разбери, какой мох пятилетний, а какой трехлетний. Или двухлетний? Или столетний? Может, наковырять этому балбесу какого ни попадя, пусть сам там разбирается?

– Эй, кто-нибудь еще, а ну брысь мох со стен ковырять – целый короб надо!

В шаманскую каморку вбежали пятеро слуг.

– Два короба, – вставил шаман.

– Два короба наковырять!

– Каждый короб на два ведра.

– Каждый короб… Ты что – охренел? Не наберется на тереме столько мха.

– Надо, Филя, надо.

– Хорошо. Эй, коль на тереме мха не хватит, доковыривайте недостающее на конюшне и псарне. А ну быстро!

Слуги ринулись было на выход.

– Да не все, черт бы вас побрал. Один за мхом, другим тоже сейчас задание найдется! Песец, что там еще?

– Две кружки сухого помета молодого олененка, которого два месяца трын-травой кормили.

– Ну ты совсем рехнулся – помет кружками мерять! Кружками бражку меряют… Что? Олененка? Да ты точно с глузду съехал, самоед вонючий. Где я тебе олененка в Новограде найду, да еще два месяца кормленного трын-травой? Ее у нас только волхвы пользуют, а где берут – никто не ведает.

– Надо, Филя, надо…

– Давай, басурман, придумывай другое колдовство. Неоткуда здесь сухих оленьих какашек раздобыть. Думай быстро, зря, что ли, ты у меня полтора годовых запаса водки выжрал за три недели!!!

– Остынь, Филя. Будет замена помету олененка. Сейчас скажу, только со своими посоветуюсь.

Песец замер в неподвижности, закрыв глаза. Изредка по лицу пробегала судорога, дергались веки, шевелились губы. Он блуждал в одному ему известных далях, говорил то ли с шаманами, то ли с людьми, то ли с духами. Так продолжалось довольно долго, наконец он, не меняя выражения лица, улыбнулся, прищелкнул от удовольствия языком и открыл глаза.

– Поговорил я с нашими. Они говорят, что для этого колдовства есть замена помету молодого олененка, которого два месяца трын-травой кормили. И называется это… сейчас вспомню…

Он пошевелил немного губами, поморщил лоб.

– Называется эта вещь – розовое масло. Вот! И надо немного – всего две кружки, как и помета надо было бы. Филя, а розовое масло – это чье? Роза – это такая корова, что ли? Или коза?

За время жития в Новограде Песец выучил названия некоторых животных, дающих молоко, из которого потом сбивают вкусное масло… Филя смотрел на него ошалелыми глазами, обдумывая сказанное и прикидывая, во сколько ему обойдется это колдовство и стоит ли оно такой цены. Может, проще и дешевле собрать все пожитки и отплыть на постоянное место жительства куда-нибудь в Ганновер или Бристоль? Наконец он собрался с духом. Нет, мы еще поборемся!!!

– Розовое масло, Песец, это такое масло, которое получают из такого цветочка, который называется роза, и растет роза, дающая это масло, только в Персии. Делать масло очень долго, трудно и дорого. А спрос на него есть всегда, поэтому персияки ломят несусветные цены. Хорошо, сейчас в новоградском порту стоит персидская ладья. Только вот не знаю, найдется ли на всей ладье две кружки масла. Возят его по причине редкости и дороговизны помалу. И стоит оно вдвое дороже золота. То есть, ты понимаешь, дубина самоедская, мне придется отдать за него, если оно еще осталось, четыре кружки золота?

Песец озадаченно теребил редкую свою бороденку. Он явно не ожидал такого поворота. А ведь это всего второе составляющее для сложного колдовства! Филя, увидев, что привел в замешательство невозмутимого самоеда, смягчился. И в самом деле, чего взъелся на него? Колдовство – штука дорогая. Тут уж – назвался груздем – полезай в кузов. Ведь если про это новоградцы узнают, сделают, как с Аскольдом. Рисковать – так рисковать! Колдовства здесь не любят и боятся его, особенно колдовства нетутошнего. Одному Простомиру можно колдовать, и то не в Новограде, а за сорок верст. Да и что такое – четыре кружки золотого песка? Не ремесленник же он, в конце концов, а старшина богатейшей купеческой гильдии Господина Великого Новограда. Да для него плюс-минус пуд золота – тьфу, наплевать и растереть!

– Эй, Васька, возьми у ключницы полпуда золотого песку и бегом на пристань. Найдешь там персидскую ладью да выторгуешь у басурман четверть пуда розового масла. А ну, быстро убежал, а то разберут товар! Ладно, Песец, что там еще тебе для колдовства надо?

– Печень мертвеца, умершего от запоя.

– Час от часу не легше. Мне что – мертвяка потрошить, что ли? Да его еще найти надо, этого умершего от запоя. Вот умер пьяница – как узнать, от запоя он умер или не от запоя? Может, он от болезни какой окочурился? Может, у него желтуха была или несварение желудка? Или вообще – от старости человек умер. К старости же многие поддавать начинают.

Песец задумался. Что тут решить, в самом деле?

– Не знаю. У нас учат – надо непременно печень умершего от запоя. А как решить, от чего умер – не говорят. Может, если человек пьяным умер – это и считается, что от запоя?

– Так что ж мне теперь, можно кого-нибудь из дворни или холопов вином напоить, а потом его придушить и печень у него вытащить? А духам ты скажешь, что печень именно у запойного пьяницы взята?

– Не знаю, получится ли, – с сомнением сказал Песец, – духам ведь опасно врать. Можно и обмануть, конечно, но если они обман распознают – все. Пакостить будут до самой своей смерти, по-злому пакостить. А они ведь бессмертные… Там, внизу, у себя бессмертные. А если здесь, наверху, появятся – может, и не бессмертные. Даже точно – не бессмертные. Хотя… если другого выхода нету, почему бы и не попробовать?

Песец задумчиво глянул в сторону троих оставшихся в каморке слуг. Те зябко поежились и стали, незаметно переминаясь с ноги на ногу, перемещаться к дверям.

– Всем стоять! – прикрикнул на них Филя. – Чего боитесь, мне же один нужен, а не трое! Кто-нибудь в живых да останется!

– Барин! – взмолился один из дворни. – Да на что мы тебе сдались, из нас и колдовство-то не получится. Мы ж непьющие. А вдруг духи догадаются, что будешь делать?

– Что делать, что делать, – передразнил Филя, – не знаю, что делать. Придется вам жребий бросать, кому вино пить.

– Барин, да не спеши ты так. Вон, давеча на паперти у Софии бездомный умер. Похоронили его в лесу на старом кладбище. Так он пил – у-у-у! Бывалоча, идешь на заутреню, а он сидит на паперти, и уже хлещет прямо из кувшина, проклятущий! Идешь на обедню – тоже хлещет. На вечерю – тоже! Вот если кто и умер от запоя, так этот забулдыга… Я и место покажу, где его похоронили – сам могилку копал. И выкопаю сам.

Мягкосердечный Филя аж перекривился от отвращения. Он до того боялся крови, что даже курицу не мог сам зарезать. А уж выкапывать да потрошить мертвяка… Б-р-р-р. Сам не буду и другому не разрешу…

– Песец, едрена вошь, посоветуйся с вашими – что они там взамен печени посоветуют?

Песцу посоветовали взять вместо печени умершего от запоя два фунта копченого сала. Обрадованный такой несложной заменой, он отослал слугу в погреб за салом… Следующим в составе волшебного снадобья был бобровый мускус. Это тоже не вызвало у Филиппа затруднений. Следующий слуга убежал к охотнику Ивану Векше, который приторговывал звериными шкурами и бобровой струей. Вещь эта тоже дорогая, но, как говорит народ на новоградском рынке – коль пошла такая пьянка, режь последний огурец!

Из двух оставшихся составных частей снадобья толченый изумруд не вызвал у Фили никакого огорчения. Сам принес из потайной комнаты изумруд покрупнее и велел слуге растолочь его в порошок. А вот три волоса непорочной девки – это, конечно, задача! То есть три волоса – не проблема, Филя готов был заплатить за каждый волос по золотому. Да только где взять у него в тереме девку, да чтобы непорочную? Охальником Филя был известнейшим на весь Новоград. Из дворовых девок ни одна не была обделена барским вниманием. А если кто из свободных новоградцев за долги отдавал свое чадо ему в услужение, пусть даже ненадолго, то таких девок потом никто замуж брать не хотел, ибо слава о Филькиных проказах гремела громче самого громкого грома. Иные родители и рады бы чадо при себе оставить, да Филькины стражники придут с судейскими, объявят всех должниками, опишут имущество, продадут с торгов за бесценок (а сам Филя или кто из его приспешников и купят дом или скотину несостоятельного должника). А там – хоть по миру иди! Вот и терпели люди Филькины художества. Правда, порой несостоявшиеся женихи его дворовых девок поколачивали купчину, иногда даже сильно, но все без толку. После того, как ему перебили руку, нанял Филя себе стражу и без нее в присутственных местах, как то: рынок, Вече, даже заседание купеческой гильдии, не показывался. И то верно. С годами напроказил он столько, что теперь очень спокойно и до смерти прибили бы. Да, очень просто.

Так вот, поэтому найти три волоса непорочной девки в Филином тереме было попросту невозможно за отсутствием оной (девки то есть). А что делать, размышлял Филя, к соседям же не пойдешь с такой просьбой, чтобы у доченьки своей ненаглядной три волосиночки выдернули и ему отдали. Да за такую просьбу и по мордасам получить проще простого! И даже более чем по мордасам.

– Что делать-то? – спросил Филя Песца. – Где девку непорочную взять? Ты спроси там у своих еще раз – может, взамен волос непорочных что другое можно?

– Спроси, спроси, – заворчал Песец, набивая себе цену, – думаешь, так легко в колдовском снадобье одни части другими заменять? Это такой расход волшебной силы, что у тебя никакой водки не хватит за это мне заплатить!

– А ты все же спроси, – не унимался Филя, – вдруг там разрешат. А за водкой дело не станет. Купаться в водке будешь.

– Купаться? – с сомнением спросил Песец.

Как и все самоеды, он не купался ни разу в жизни, но слышал, что некоторые народы это делают.

– Да, купаться, – подтвердил Филя, – и еще с собой возьмешь столько, сколько унести сможешь. И еще я тебе дам чаю, соли, настоящую новоградскую пищаль и запас свинца и огневого зелья. Мое слово твердое. Мы, купцы, никогда никого не обманываем! Особенно друзей.

Песец, все еще не веря, что Филя забыл о его непотребствах во время проживания в Новограде и готов заплатить за колдовство сполна, лишь кивнул головой.

– Хорошо, Филя. Сейчас спрошу у наших, чем можно девкины волосы заменить.

Он снова погрузился в транс, но теперь пробыл в нем значительно дольше. Он хмурился, улыбался, даже ругался с кем-то на неизвестном языке. Потом по-русски пообещал надавать кому-то по шее и вернулся. Вид у него был виноватый.

– Плохо дело, Филя. Поспрошал я и у наших, и у ненаших. Не знают они такой замены. Я даже к своему наставнику заходил, Мудрому Оленю. Ты его не знаешь, он сто пятьдесят солнц назад умер. Он тоже не знает. А если он не знает, значит, такой замены нету. Девка, которая непорочная – сильная очень. Из них шаманки хорошие получаются. А в волосах вся сила. Волосы если состричь – сила пропадет, пока новые не вырастут. Придется, Филя, девку искать.

– Да где ж ее взять, непорочную-то? Разве что у басурман купить? У тех же персюков? Хотя эти жлобы всех непорочных себе оставляют, а торгуют только порчеными. Тьфу ты, прости господи, непруха какая! Что делать-то будем, Песец? Думай, басурманское отродье, думай, а не то я велю тебя высечь, все твои лохмы сбрить и голым в тундру запущу!

Филя, порывшись в своих бездонных карманах, вытащил оттуда невесть как там оказавшиеся ножницы, которыми стригут баранов, и стал угрожающе щелкать ими перед носом Песца. Бедный шаман, в мыслях нещадно ругая себя за то, что сдуру выболтал такую важную тайну про волосы, лихорадочно искал пути выхода из тупика, в который он сам себя загнал. Вот ведь проклятый Филя! То всякие блага сулит, то волшебной силы лишить грозится! Сбежать бы обратно в родную тундру, но ведь не выпустят слуги из терема! И колдануть не успеешь, враз по шеям накладут и сделают все, чем купец грозился.

Ножницы, щелкая, приближались к Песцову носу. Ничего не оставалось делать, как прыгать в окно, выбив раму, и попытаться выбраться со двора. Благо дворовые псы давно прикормлены и не тронут. Песец решительно ринулся к окну, пригнув голову и выставив вперед правое плечо. Но не тут-то было. Филя оказался быстрее. И сильнее. Мощной оплеухой он опрокинул Песца наземь. Оглушенный шаман распластался на полу, не в силах пошевелить рукой или ногой. Филя схватил его за жидкую шевелюру и приподнял над полом:

– Все, Песец, ты подкрался незаметно. Сейчас я тебе припомню и всю водку, которую ты выпил, и пятилетний мох, и печень пьянчуги, и особенно – волосы непорочной девки!

Щелк! – клацнули ножницы, и пучок черных с проседью волос упал на пол. Песец дернулся, как будто отсекли часть его тела. А Филя между тем снова заносил над повинной шаманской головой карающие ножницы.

Но внезапно… То ли духи самоедские были к нему не в меру милостивы и не давали в обиду даже в далеком от родной тундры Новограде. То ли его наставник Мудрый Олень, сидя в горних своих высях в новой яранге, укрытой свежими шкурами и попивая крепкий чай, обильно разбавленный оленьим молоком, не оставлял без защиты непутевого ученика. Одним словом, сдвинулись с места известные только шаманам, волхвам, колдунам и прочей волшебной братии камни причин и следствий и – свершилось то, что нужно было Хитрому Песцу. Как бы то ни было, когда карающие ножницы уже были готовы во второй раз сомкнуться на редкой шевелюре шамана, лишая его остатков волшебной силы не меньше чем на полгода, в тереме Филиппа раздался истошный вопль:

– Девка! Девка!

Филя удивленно обернулся на крик, недоумевая, кому бы это понадобилось так сильно вопить.

– Девка! Девка! Господи, радость-то какая! Доча заневестилась, теперь жди сватов!

Заинтересованный Филя оставил бедного Песца лежать без чувств и вышел из каморки – узнать, что там за повод для радости?.. Кричала ключница Дарья. Причина для радости была следующая: у ее тринадцатилетней дочки Лушеньки впервые началось это… как бы сказать… ну, словом, ежемесячное женское безобразие. Вот Дарья и возликовала: доча теперь невеста, скоро замуж выдавать. Вот радость-то!

– Однако! – сказал озадаченный Филя. – Как кстати!

Он вернулся в каморку и пинком привел в чувство Песца.

– Повезло тебе, басурман. Девка у нас новая появилась. Непорочная покудова. Пошли волосы дергать, пока не поздно.

Бедный Песец, чья волшебная сила уменьшилась вместе с количеством волос на голове, едва сдерживая слезы, поплелся за хозяином дома.

– Дашка! – орал Филипп. – Тащи дочку сюды. Дело есть!

– Охти мне, – запричитала Дарья, – барин, доча ведь только-только заневестилась. Не обижай ее, дай замуж выдать!

– Молчи, дура. Отродье твое мне без надобности. Для дела она нужна, а не для потехи. Где она, время не ждет! Тащи быстро, не трону, а на приданое пятьдесят золотых дам!

– Донечка, донечка! – закричала обрадованная Дарья. – Иди сюда скорее. Барин не обидит!

Молодая… нет, уже не Лушка-чумазое рыльце, как звала ее дворня, а Лукерья-невеста, чистенькая, опрятная, в цветастом платке… Филя, не говоря ни слова и даже не обращая внимания на свежее смазливое личико девушки, сорвал с ее головы платок и одним быстрым движением вырвал пучок волос:

– Все, обе свободны. Золото вечером отсыплю!

Дарья схватила заплакавшего ребенка и утащила куда-то – от греха подальше. Пес его знает, этого Филиппа. Как появился в тереме этот вонючий и блохастый самоед, он совсем с глузду съехал. Как бы беды не было!

Гордо вышагивающий Филя и отрешенно бредущий за ним Хитрый Песец вернулись в каморку.

– Воняет у тебя здесь, – потянув носом, сказал Филя, – пошли в думную палату, там колдовать будешь.

Песец покорно кивнул головой.

– А бежать – даже не думай! Приставлю к тебе Елпидифора с Малютой. Они непьющие – один по малолетству, другой по набожности. И преданы мне до последнего. Так что с пути их сбивать – даже не думай. Они тебе шкуру обдерут и без моего разрешения.

Песец опять кивнул. Он и без этого видел, что Елпидифор с Малютой – далеко не просты, особенно этот рыжий малец Малюта, которого, похоже, ждет громкое будущее – так подсказывало волшебное чутье. Околдовать их, как людей обычных, трудно даже тогда, когда у тебя на голове все волосы в наличии. А сейчас действительно об этом лучше и не думать. Колдовство ведь как? Сильнее всего бьет по сомневающимся, малодушным да одержимым страстями. А если человек тверд, честен и бескорыстен – на него колдовать тяжело, с таким больше возни, чем толку.

Взвалив на удрученного шамана его бубен, колдовские штучки и все, принесенное слугами для грядущего колдовства, Филипп повел его в думную палату. Сам он тащил только пучок волос бедной Лушки, крепко сжав их в руке.

В палате Песец велел Филиппу сесть на лавку и не мешать:

– Хоть ты мне волосы и обрезал, но сила еще осталась. Не такая, как была. Меньше. Но хворь на Докуку напустить могу. Сильную хворь. Не успеет даже Простомира крикнуть. Верь мне, Филя. Мы, шаманы, никогда никого не обманываем. Особенно друзей. Сильно наколдую сейчас – завтра помрет твой враг.

Филипп хмуро слушал разболтавшегося самоеда, ковыряя в зубах очищенной от коры веточкой акации. Этот новый обычай завезли в Новоград нехристи-персияки. Ему понравилось.

Песец развел в очаге огонь, подождал, пока пламя разгорелось. Достал бубен из хорошо выделанной оленьей шкуры, туго натянутой на костяной остов. Достал било – деревяшку с набалдашником из какого-то твердого дерева. Стал бродить кругами по комнате, слегка ударяя деревяшкой по бубну.

– Ты чего вытворяешь? – изумился Филипп.

– Молчи, Филя, я камлать начинаю. Мешать будешь – умрешь.

Испуганный Филя замолчал и больше Песца не тревожил. А тот между тем продолжал бродить по кругу, все убыстряя темп.

– Плохо у тебя камлать, Филя, – бормотал Песец, – вход в нижний мир нужен. Лучше всего – яма большая. В тереме плохо, ямы нету. Но я сильно постараюсь.

– Яма-то тебе зачем, нехристь?

– Как зачем? В нижний мир дорогу делать. Чем глубже яма – тем легче в нижний мир попасть. Только все равно не каждый может. А я могу, – погордился Хитрый Песец, – даже у вас, в Новограде. Хотя у вас не тундра. В тундре легче.

– Где же ты в тундре ямы видел? – удивился Филипп. – Там у вас одни болота. Если и появится яма – сразу водой зальется. И опять будет болото. Или озеро.

Хитрый Песец прищурил на Филиппа и без того узкие глазки:

– Э-э-э-э! Совсем тундру не знаешь. Сам-то был там?

– Бывал, – сказал Филипп, – по молодости раз десять ходил – ясак с вас, басурман, брал. Мерзкое место. Слякоть, мох, болота. И гнус – не приведи господь! Мелкий, аж под кожу влезет. А чуть из тундры в лес войдешь – наоборот, здоровенные комары. Как воробьи. Так эти мало того, что кусаются – волдыри от них как пятиалтынные монеты. Они, если замешкаешься, толпой навалятся, с ног собьют и до смерти запинают. Ха-ха-ха!!!

Филипп захохотал, довольный своей шуткой. Песец подобострастно захихикал, давая понять, что оценил Филин юмор.

На столе лежали все снадобья для колдовства. Песец взял одну из двух кружек с розовым маслом, которое приготовили взамен помета молодого олененка, которого два месяца трын-травой кормили, и выплеснул на угли. Раздалось шипение, вспыхнуло красноватое пламя, и комнату наполнило благоухание. «Хорошо, что масло взяли вместо какашек, – подумал Филипп, – представляю, какая бы сейчас здесь вонь стояла».

Песец вдохнул пары масла и что-то закричал. Что-то непонятное, но, без сомнения, очень страшное и волшебное. После этого он стал бегать по кругу, пританцовывая и произнося какие-то заклятия на волшебном языке. Глаза его постепенно потеряли осмысленное выражение, зрачки расширились и заняли то место, где раньше была радужная оболочка. От этого взгляд шамана стал каким-то неестественным. Как будто он надел страшную маску сказочного чудовища – не человека и не животного. Внезапно он повернул к Филиппу свое раскрасневшееся лицо и, тряся остатками волос, громко сказал, вперив в него страшный и притягательный взгляд:

– Пошли со мной, Филя. Одному мне не пройти, силы ты у меня отнял. Теперь сам помогать будешь.

Филипп поднялся как будто против своей воли и встал в круг к шаману. Он был словно цыпленок перед удавом, совсем безволен и беспомощен. Теперь они ходили по кругу вдвоем, одинаково пританцовывая и даже вроде произнося одинаковые слова. Песец бросил в огонь пучок мха, тот вспыхнул, как сарацинский лен, и тут же угас. Дров в очаг больше не подкидывали, но он каким-то непостижимым образом продолжал гореть. Песец поочередно бросил в волшебный огонь кусок копченого сала, бобровую струю – маленький темный комочек, похожий на воск, одну из трех волосинок Лушки-замарашки и в завершение – щепотку толченого изумруда, который при измельчении утратил свой красивый зеленый цвет и стал похож на невзрачный серо-бурый порошок. Пламя плясало, пело и, казалось, радовалось каждому подношению.

– Вижу, вижу вход, – кричал Песец, – Филя, иди за мной.

В центре комнаты воздух сгустился, потемнел, появился небольшой смерч.

– Пошли, Филя, пошли, – забормотал Песец, – пока вход не закрылся.

Филипп зябко поежился, оцепенение немного отпустило его:

– Да-а-а. А обратно как? Вдруг он не откроется – так там навечно и оставаться?

– Вернемся обратно, не бойся. Людям в нижнем мире делать нечего, чужой он для них. Да пошли, пока не поздно, едрить твою через коромысло!!!

Песец тщательно запоминал самые замысловатые новоградские ругательства и применял их где ни попадя.

Взбешенный от того, что Филипп медлит, Песец схватил его за рубаху и силой втащил в центр смерча. Филипп не сопротивлялся. От необычности увиденного он снова растерялся и оцепенел, поэтому тщедушному шаману удалось сделать это легко… Что-то щелкнуло, свет на мгновение померк, а когда снова стало светло, Филипп увидел, что они уже не в тереме, а в какой-то незнакомой местности. Редколесье, небольшое болотце, кустарник. Речка небольшая бежит. На земле – цветочки беленькие и желтенькие. Незнакомые птички чирикают, в лесу – кукушка начала было кому-то года отсчитывать, да, споткнувшись, замолкла на половинке «ку». «Не по мне ли счет, – испуганно подумал Филипп, – чур меня, Господи Исусе, не дай пропасть рабу твоему». Он сначала перекрестился, а потом на всякий случай сложил за спиной кукиш.

Песец между тем, наскоро осмотревшись, нашел тропинку, которая вела куда-то в глубь редкого леса.

– Пошли, Филя. Потом кукушку считать будешь. Не про тебя она.

«Вот же чертов шаман, – подумал Филипп, – мысли читает, что ли?»

Песец только громко рассмеялся.

– Пошли, Филя, времени у нас с тобой мало. Надо нужных духов найти да уговорить их болезнь на Докуку наслать.

– А как уговаривать будем?

– А для чего ты волшебный состав покупал? Одну треть его мы потратили, чтобы в нижний мир попасть. Вот это все вокруг – и есть нижний мир. Еще одна треть – чтобы выйти отсюда. Остальное – заплатить духам за болезни для Докуки.

– Это что, мы им волосами да розовым маслом платить будем? Тьфу ты, а если бы все было, как задумывали – мы бы им олений навоз предложили, что ли?

– В нижнем мире все кажется не таким, какое оно есть на самом деле. И плата, которую мы будем предлагать, – это только в твоем мире это масло или сало. Здесь это – совсем другие вещи. Очень ценные. Тебе этого не понять, ты не шаман. Пошли, не будем болтать, время для нас сейчас дороже всего.

Они зашагали по тропинке. Впереди Песец, за ним – Филипп. Тропинка вилась между чахлых елей и берез, наконец вышла на поляну, посреди которой стоял большой камень.

– Бел-горюч камень Алатырь, – прошептал Песец, – это по-вашему, а у нас его оленным камнем кличут. Волшебный очень.

С поляны в разные стороны уходили еще три тропинки. У камня лежали кости каких-то животных, стояло несколько кожаных туесков с темной жидкостью. Ветки ближайших деревьев и кустов были увешаны матерчатыми и кожаными ленточками. А на камне сидел небольшого росточка человечек и болтал ногами. Глаза у него были бледно-голубые. Светлые-светлые, почти белые.

– Сиртя, он духов пасет, – сказал Песец, – поклонись с почтением, но без униженности.

И изо всей силы так пихнул Филиппа в бок, что тот ойкнул и сложился чуть не пополам.

– Молодец, – одобрил Песец и сам склонил свою недостриженную голову перед невеличкой.

– Привет, сиртя, – сказал он, – а я к тебе по делу.

Малыш посмотрел на него насмешливо и продолжал сидеть, молча качая ногой. Слегка уязвленный, Песец продолжил:

– Знаю я, что ты всеми духами запросто командуешь.

Сиртя продолжал молчать. Песец решил продолжить без околичностей, времени мало же.

– Надо мне на одного человека болезнь навести. Сильную болезнь, страшную.

Сиртя посмотрел на него заинтересованно.

– Я порядок знаю, – продолжил Песец, – плату принес хорошую.

– Показывай, – наконец снизошел сиртя.

– Вот, – разложил перед ним шаман, – пятилетний дубовый мох, копченое сало, бобровая струя, толченый изумруд, розовое масло. Это из среднего мира. Ну как – оценил?

– Ничего не забыл? – насмешливо спросил сиртя.

Песец сокрушенно вздохнул и вытащил чистенькую тряпицу, в которую он по-хозяйски бережливо завернул Лушкин волос.

– Это другое дело, – сказал обрадованный малыш, – а то заталдычил – «бобровая струя, бобровая струя»! Еще бы свою собственную струю предложил. Давай сюда. Кого болеть будем?

– Человека зовут Михайло Докука. Боярин он в Господине Великом Новограде.

– Знаю, бывал. Славный городишко. А как его болезнью огорчить – совсем или чтобы потом порадовался?

– Совсем, совсем, – сказал Песец, – а то бы к тебе не обращались. Ты смотри, чтобы без ошибки было.

– Ты что – меня первый день знаешь? Если я сказал – будет болеть, значит, будет болеть. Если все как надо собрал – не сомневайся. Ну ладно, засиделся я с вами, пойду уж.

– Иди, иди, да про дело забывать не сметь.

После того как сиртя взял плату, Песец немного осмелел и даже стал тому дерзить. Таковы законы колдовской сделки: когда плата получена, а дело еще не сделано, то хочешь не хочешь, а терпи дерзости заказчика.

Сиртя соскочил с камня и принялся укладывать полученную от Хитрого Песца плату в мешок. А шаман стал поторапливать Филиппа:

– Возвращаемся. Времени почти не осталось. Если хоть минутку просрочим, останемся здесь навсегда, а это нельзя. Не людской это мир.

– Ты же говорил – нам здесь никак нельзя остаться. Что все равно вернемся! Врал, что ли?

– Э-э-э! Врал – не врал, какая сейчас разница. Сейчас бежать надо быстро-быстро, пока смерч держится.

И первым засеменил по тропинке обратно. Филипп кинулся за ним. На бегу он оглянулся: сиртя стоял возле оленного камня, где они оставили подношение, и копался в большом мешке, который взялся неизвестно откуда. Мешок был открыт и в нем что-то позванивало и поблескивало желтыми зайчиками. Опытный купец, Филипп без труда определил, что же там, в мешке: «Так вот, значит, какую бобровую струю с салом мы сирте принесли; в мешке, почитай, пудов пять золота, а то и больше».

Но эти мысли существовали как бы отдельно от Филиппа. Сейчас он был больше занят тем, чтобы не отстать от Хитрого Песца на обратном пути до Ворот. А самоед, несмотря на возраст и коротенькие ножки, оказался страсть каким резвым. Филипп еле за ним поспевал, правда, не забыв спросить (любознателен был – спасу нет!):

– А кто такие эти сиртя?

– Потом скажу. Бежим скорее, если хочешь дома оказаться.

И припустился еще быстрее, делая такие длиннющие прыжки, какие по-настоящему-то никто и не может. Такие только во сне и получаются. Филипп тоже оказался страсть каким прытким: очень уж не хотелось ему остаться навеки в этом мрачноватом мирке.

Вскоре они добрались до болотца, возле которого еще продолжал крутиться смерч. Правда, он уже почти стих, а когда умрет совсем, дверь в средний мир закроется, и открыть ее будет очень трудно, если вообще возможно. Песец на бегу шарил за пазухой, доставая все оставшиеся волшебные предметы. Подбежав, метнул в центр вихря последний пучок мха, потом, облизывая пальцы – кусочек сала, комок бобровой струи, щепотку толченого изумруда, бросил кружку с остатками розового масла. Каждый раз вихрь становился чуть выше, шире, быстрее, но тут же уменьшался до прежнего размера. Песец недоуменно застыл – чего же ему еще надо, прожорливому? Потом его осенило, и он достал тряпицу с последним волосом и так, не разворачивая, и бросил в середину смерча… Ветер зашумел, столб вихря вырос почти до неба. С деревьев полетели листья, испуганно закричали птицы.

– Быстрее, Филя, быстрее, пока сила не кончилась, не то ворота закроются! – орал Песец, хватая купца за руку и таща его в центр смерча.

Филипп не заставил его повторять дважды и одним прыжком очутился в центре перехода. Песец прыгнул за ним…

…И тут же оба вывалились на середину Филипповой думной палаты. Сели на пол, отдышались. Здесь все было тихо и обычно. В очаге тлели угольки. Казалось, и не отлучались они никуда. За дверью послышалось шумное дыхание и шорох. Кто-то постучал.

– Что еще? – недовольно спросил Филипп.

– Барин, что там за шум у вас? – спросил слуга. – Чаю, как бы не изобидел тебя проклятый басурманин.

– Пшел вон, без тебя разберусь, – рявкнул Филипп, – совсем распоясались, лезут без спроса, пороть пора.

– Басурманин этот самоедский тебя не обижает? А то я его живо…

Филипп уже успокоился и ответил почти миролюбиво:

– Кто меня обидит, тот дня не проживет. Я сам кого хочешь обижу – мало не покажется. Пшел вон тебе сказано!

За дверью послышался сокрушенный вздох и затопали удаляющиеся шаги. Филипп взглянул на Песца:

– Когда Докука болеть начнет?

– Сиртя свои слова крепко держат. Если сказал – сделает. Может, уже сегодня и начнет. А завтра с утра – это крайний срок.

– Это хорошо, – улыбнулся Филипп, – а ты мне не ответил тогда, сиртя – это кто такие?

– Были такие люди в тундре, когда там еще ненцев не было. А потом мы пришли, стали с ними воевать. Они и ушли в нижний мир. Стали выдутана – шаманами шаманов. А может, и духами. Не знаю, этого никто не знает. Знаю только, что сильные они очень в волшебном ремесле, сильнее их никого нету. Все духи их слушаются. Ну, может, не все. Но все равно, если они пообещали, то сделают. Если обманут, силу потеряют. Заклятие такое на них положено.

– А кто положил-то?

– Точно никто не знает. Но кто-то на них положил. Вот и живут в нижнем мире. А там ведь не шибко сладко, пусть ты даже выдутана из выдутан.

– А-а-а! – сказал Филипп.

Хотя ничего, конечно, не понял.

– Ладно, Филька, спать надо, однако. Завтра будем смотреть, как Докука болеть станет.

Филипп уже было собирался крикнуть слуг, чтобы отвели Хитрого Песца в его вонючую каморку, но вдруг хлопнул себя по лбу и спросил:

– Слушай, ты сказал, что вы, самоеды, воевали с сиртя и они от вас сбежали в нижний мир?

– Да, было такое дело. Ненцы – великие воины, победили сиртя.

Филипп не стал говорить, какого он придерживается мнения относительно боевых качеств самоедов, его волновало другое:

– Меня вот что интересует, Песец. Если вы их так сильно обидели, то они на вас должны теперь быть сильно злыми. А при случае – навредить как можно больше? Так?

Шаман задумчиво почесал затылок. Такая мысль его еще не посещала. Он задумался.

– Давно сиртя знаю. Не водилось такого за ними.

– Ну, раньше не водилось, так сейчас, может, водится. Все в мире однажды случается впервые.

– Правильно говоришь, Филька. Бывает и так. Да только зачем сиртя это? Обманут нас – не будет им больше веры ни у кого. Я ведь об обмане на всю тундру кричать буду. И никто с ними дела иметь не будет. Кому они нужны – обманщики-то? Они ростиком, конечно, маленькие, но умом шибко большие. Нет, не будут они обманывать. Да и времени сколько прошло с тех пор, как ненцы сиртя обидели. Может, они и забыли уже об этом. А если не забыли, так простили. А не простили, так сделать ничего не могут – сил мало. Такие дела, Филька…

Филипп отправил Песца в его каморку, не забыв поставить у дверей Елпидифора. Старый палач от бердыша и пищали отказался. Оружием в охранном деле он признавал только кнут, который и взял с собой. И то сказать: не посчастливилось бы этой ночью и самому вооруженному человеку, попытайся он освободить Песца из заточения. А в полуночь сменил его на посту малолетний его выученик – рыжий Малюта. Приняв от наставника кнут, встал у дверей. Сейчас не поздоровилось бы и самому Хитрому Песцу, вздумай он бежать этой ночью. Пусть даже и с помощью колдовства… Но на то он и хитрый, чтобы знать, что, когда и как надо делать.

С Оскуя – на Волхов, с Волхова – на Ильмень мимо Новограда, с Ильменя – на Мсту, по Мсте до Вышнего Волочка, оттуда волоком – до валдайских озер и болот, в которых берет начало Волга. А там – простор-просторище! Гуляй, душа молодецкая!

Ушкуйники шли в поход. Вместе с ними шел и английский посланник сэр Джон Пендергаст, граф Голубая Шкурка, со своим «секретарем». Шел и лекарь Пашка, бывший дьячок, променявший спокойную, но скучную жизнь при московской церкви на беспокойную и опасную, но развеселую и богатую приключениями судьбину ушкуйника. Шел, еще не зная, что замыслы его известны предводителю братии Грише Рваное Ухо, который лучше всех понимал, что это – последний поход ушкуйной вольницы и что обратной дороги нет. Теперь им надо искать новое пристанище, Новоград для них потерян навсегда. Был он немного колдуном и немного пророком – каким становится к старости каждый умный человек. Доверяя ему, буйная ватага даже и не помыслила возвращаться обратно, а решила отправиться завоевывать для себя новые земли.

Прошли Осташков, Ржев, Тверь. Под Угличем была первая короткая, но яростная схватка с передовым отрядом булгар. Враги не выдержали натиска, бежали. Дальше до самого Нижнего Новгорода дорога была свободной.

Выходили из чащи лесные жители – те молодые и неспокойные, кому надоело молиться своим лесным богам, кому скучно в лесу. Брали их ушкуйники с собой, в походе сильные люди всегда нужны. А силы лесовики были неимоверной, привыкли ходить на лесного хозяина – овто, или медведя по-новоградски – с одной рогатиной.

Ниже по Волге, когда начались степи, подъезжали к новоградским ушкуям лихие степные воины, смелые рубаки и лучники. Те, кому тесно стало в широкой степи со своими ханами и мурзами. И их тоже брали с собой ушкуйники. Шла конница по берегу, зорко наблюдая – нет ли поблизости врага или добычи? Иные ушкуйники сами садились в седло, обучаясь незнакомому им искусству верховой езды.

В одной из стычек погиб английский посланник сэр Джон Пендергаст, до последней секунды своего бытия свято уверенный, что нашел для Его Величества короткий путь в Персию и Индию и вот-вот на реке начнут строить фактории. Выслал Гриша Рваное Ухо дозор по левому берегу Волги – охранять ушкуйный речной караван от набегов кочевников, которые пасли свои обильные стада меж Волгой и Яиком, да разведать заодно – далеко ли от берега кочуют киргизы да калмыки? Народы сии, схожие меж собой по образу жизни и по обличью, были в жестокой вражде по причине расхождения языка и веры. Если киргизы говорили на языке, похожем на татарский, и верили в Магомета, то калмыки говорили по-монгольски и верили в странного бога, которого изображали толстым, голопузым, сидящим скрестив ноги и любующимся на собственные пятки. Но, несмотря на то что народы эти враждовали меж собой, пограбить русские деревни и те и те были большие любители. При удобном случае нападали и на ушкуйников. Правда, поживиться при этом им мало чем довелось: новоградцы, сами опытные воины, неохотно отдавали свое добро и свои жизни, немало кочевников полегло в стычках. Видели это кочевники и понимали: появился у них на Нижней Волге новый соперник, умелый, сильный и безжалостный. Вот и продолжали нападения, дабы новички имели почтение к старожилам и не беспокоили их понапрасну. Ошибались они, конечно. Не имели ушкуйники почтения ни к кому: ни к кочевникам, ни к московским стрельцам, ни к турецким или крымским пашам и бекам. Имели почтение только к самим себе и немного позже, взяв себе новое название КАЗАКИ, они убедили в этом всех своих новых соседей.

Но это немного позже, а пока плывут себе ушкуи вниз по Волге, беспокоят караван киргизы да калмыки, вот и приходится Грише отправлять ушкуйников в дозор – дабы не застали враги врасплох. Вот и сейчас: сотня татар, которые и раньше воевали – и с киргизами, и с калмыками. В степи всегда так – все воюют со всеми. С ними два десятка конных ушкуйников. Да увязался в дозор посланник аглицкого короля – Джон Пендергаст, граф Голубая Шкурка, со своим секретарем».

Далеко от реки решили не отъезжать. Верст пять до ближайших холмов, а с их вершин оглядеть окрестности – авось что и разглядят. Татары, великолепные наездники, оставили непривычных к верховой езде ушкуйников позади. А вот Пендергаст, как настоящий английский дворянин, с малых лет освоивший конные скачки, старался не отставать от степняков, секретарь тоже держался невдалеке… Пять верст до гребня гряды одолели быстро: первыми на вершину взлетели татары, вслед – граф Голубая Шкурка с секретарем. Конные ушкуйники остались у подножия: навыков подъема на коне в гору у них пока не было.

Татары стояли на вершине, зорко осматривая горизонт, что-то бормотали по-своему. Все было спокойно. Очень спокойно. Чирикали воробьи, стрекотали кузнечики; гадюка, недовольная появлением людей, забилась под камень и смотрела оттуда круглыми глазками, поигрывая раздвоенным язычком. Посвистывая, столбиком стоит суслик, чуть в сторонке – еще один. И тоже посвистывает. И еще. И еще…

«Что-то много сусликов, – подумал Пендергаст, – со всех сторон свистят». Опять раздался свист. Рядом с ним упал татарин. Из спины торчала стрела, ее оперенье еще дрожало. Вокруг стали падать и другие. Пока дозорные поняли, что это не суслики свистят, треть отряда была перебита. А противника меж тем даже не было видно. Оставшиеся в живых закричали «киргиз шайтан!» и ринулись вниз с холма, им вслед летели стрелы. Едва они достигли подножия гряды, на ее вершине появились всадники. Их было много. Очень много. «Пятьсот, не меньше, – прикинул Пендергаст, – для многих из нас сегодняшний день станет последним».

Киргизы – не менее искусные наездники, чем татары, поэтому уйти от погони – дело безнадежное, если только… Если только большая часть отряда не останется сдерживать врага, давая возможность нескольким самым быстрым всадникам доскакать до реки и предупредить караван о нападении… Все это быстро понял Джон Пендергаст, а татары это знали испокон веков – обычная степная тактика, без этого степнякам просто не выжить.

Трое молодых татар без лишних слов резво поскакали к реке. «Это верно, что молодых отправили, – подумал английский посланник, – им еще свой род продолжать надо, зеленые совсем. Да и в ближнем бою от зрелых воинов больше проку будет».

Нападавшие в момент слетели с холма вниз, кое-кто попытался ринуться в погоню за гонцами, но им не дали этого сделать. Татары успели сделать по два выстрела из луков, а Джон Пендергаст и его секретарь – разрядили свои пистолеты в киргизов, после чего завязалась жаркая конная схватка. Кочевники рубились саблями, а ушкуйники, кто остался жив после первых выстрелов из луков, крушили головы врагов кистенями – по старой новоградской привычке. Кое-кто наловчился орудовать одновременно и саблей и кистенем. С такими не было никакого сладу, в рукопашном бою их не мог одолеть никто. Уже немало голов разбито сноровистыми новоградцами, да и татары не спешили умирать: гурии подождут, нам пока и здесь неплохо! Джон Пендергаст ловко крутился в сече, размахивая длинной шпагой, которую не захотел заменить на лучше приспособленную для конной схватки саблю. Но не предназначена шпага для такого боя, не предназначена. Понял наконец-то английский аристократ сию простую истину. На своем горьком опыте понял. И горько пожалел, что не сменял шпагу – символ дворянской чести на кривую татарскую саблю. Ой как пожалел! Но было поздно. Очень поздно. Совсем поздно. Хоть и прикрывал секретарь своего господина, хоть и смотрел, чтобы не зашли язычники со спины, но ловки, очень ловки кочевники. Какой-то вечно прищуренный низкорослый всадник ужом юркнул меж Пендергастом и пажом и одним почти незаметным движением засунул саблю меж пластинами кирасы – точно под сердце. И поскакал дальше, точно зная, что от такой раны никто жив не остается. Оглянулся недоуменно Пендергаст: что это его кольнуло и почему он уже сползает с коня на пыльную степную траву? Вот уже лежит он на земле, взгляд тускнеет, а перед носом по травинке ползет какая-то букашка, да топчутся вокруг в яростной схватке всадники. Одно радовало Пендергаста – Англия теперь получит речной торговый путь в Персию и Индию. Его Величество будет доволен…

Подоспевшие ушкуйники отогнали киргизов, но в живых из обороняющихся остались немногие. Погибших похоронили тут же, на берегу Волги, насыпав над общей могилой курган – не по-христиански и не по-магометански, а по-степному. Лежали там и татары, и ушкуйники, и английский посланник сэр Джон Пендергаст, граф Голубая Шкурка, вместе со своим секретарем, погибшим от стрелы, когда помощь уже подходила к месту сечи…

Так и не вернулся Джон Пендергаст в Лондон из трудной и опасной поездки в Новоград, так и остался английский король без ответа – будет ли открыт для него короткий путь в Персию и Индию? А Война Алой и Белой розы тем временем развернулась во всю ширь, и стало ему не до этого.

В том месте, где Волга сближается с Доном, ушкуйное войско разделилось. Часть ушла на Дон, положив начало славному казачеству донскому, немало сделавшему для народа русского на поле брани. Другая часть спустилась по Волге до Астрахани, а потом, перейдя по Хвалынскому морю в реку Яик и поднявшись выше по течению, основала Яицкий городок, столицу казачества яицкого, славного азиатскими походами и великими бунтами. Третья часть пожелала остаться на Волге, разбойничая, а зачастую помогая и тем и другим.

Бывший московский дьячок, а впоследствии ушкуйный лекарь Пашка-Пуним остался на Дону и уже никогда не вернулся в Новоград. Участвовал во многих походах донцев, сильно не разбогател, но прожил долгую жизнь, с годами все реже вспоминая оставшиеся у боярина Докуки деньги, а также зарытый им в пределах ушкуйной слободы ларчик с золотом, которое он заработал в бытность свою лекарем у боярина Аскольда. А клад этот так и пролежал в земле долго, очень долго, много сотен лет, пока поменявший русло Оскуй не вымыл его из земли талой водой. Разнесло монеты на многие версты. Кое-что, доля малая, было найдено и отправлено в музей, а большая часть так и осталось на дне речном, занесенная песком да илом… Не все клады дожидаются своих кладоискателей.

Гриша Рваное Ухо прожил недолго. Он тоже пошел вместе с теми, кто выбрал Дон. И там, на берегу тихого Дона, умер. Не в бою и не на плахе, а от старости. Что для ушкуйных паханов – большая редкость. Похоронили его на высоком берегу, а на могиле поставили крест из белого камня и посадили тополь и дуб. Крепок духом и телом был Гриша, как дуб, и высок умом да дерзостью, как тополь. Хорошую после себя память оставил Гриша. Много спустя рассказывали донцы о нем молодым казакам невероятные истории. И зачастую сложно было отделить правду от вымысла. Да и не надо…

Наутро Филипп проснулся с больной головой и жутким ознобом – путешествие в нижний мир даром не проходит! Даже не вышел к завтраку, велев принести еду в спальню. Да и аппетита никакого не было. Отослав слуг, велел привести Хитрого Песца – пусть у своих узнает, что там у Докуки творится. А то городских новостей не дождешься. Даже если боярин и захворал, не станут же его люди тут же кричать об этом на весь Новоград!

Привел Песца этот малец, Елпидифоров ученик. От его рыжины, казалось, даже светлее стало в темной спаленке – словно факел зашел. Как его зовут – Малюта вроде? Отправил Малюту отсыпаться после бессонной ночи, а сам стал расспрашивать Песца:

– Что там про Докуку слышно – не окочурился еще? Поспрошай своих.

Песец внимательно и как-то странно посмотрел на Филиппа. Очень ему не понравилось это его недомогание. Что-то здесь не так.

– Ну давай, чего медлишь? – настаивал Филипп.

И вдруг, ойкнув, соскочил с кровати и бегом ринулся к нужному чулану, моля всех богов, каких только знал – лишь бы успеть и не опозориться. Особенно перед дворней!

Песец нахмурился еще сильнее. Это уж совсем ни в какие ворота не лезло. Не должно быть так, ну не должно! Сиртя плату взял, сделать все обещал как надо. А тут вместо Докуки почему-то Филя недомогает… Ждать Филиппа пришлось долго. Наконец он явился, измученный, с лицом такого цвета, который бывает у молодых листьев капусты. Он тяжело дышал.

– Песец, спрашивай быстрее у своих, что деется? – с трудом выдавил из себя он. – А не то я умру, пожалуй…

Песец удобно уселся в кресле, закрыл глаза и привычно отправился к своим знакомым шаманам и духам – поинтересоваться, что там насчет обещания сиртя?.. На этот раз отсутствовал самоед недолго. Видно было, как сидящее в кресле тело вдруг начало ерзать по сиденью, потом бормотать слова на нездешнем языке и по тону было понятно, что слова эти оправдательные. В завершение всего голова Песца как-то резко и неестественно откинулась назад, словно кто-то или что-то сильно ее толкнуло. Шаман издал короткий стон и почти сразу вернулся в тело. Во взгляде его светились недоумение и обида, а под глазом дивным перламутровым цветом наливался великолепный синяк. Видно, досталось ему от души… Увидев это, Филипп, несмотря на недуг, чуть не захлебнулся со смеху. Картина действительно была развеселой: тщедушный всклокоченный шаман в облезлых одеждах из звериных шкур, с головы выстрижен клок волос, в глазах – обида, по-детски оттопыренные губы, а под глазом – большой свежий синяк, еще не поменявший первоначальную перламутровость на темно-синий колер. Таким он станет только назавтра.

Тут Филиппа опять скрутила брюшная хвороба, и он во всю прыть убежал в нужник. Когда он вернулся, уже успокоившийся Песец, поглаживая синяк, сидел за столом и выкладывал из веревочек какие-то узоры. Одни напоминали собак, другие рыб или птиц, третьи – оленей.

– Ну, выкладывай, что у тебя случилось? – спросил Филипп.

– Не у меня, а у нас, – ответил Песец, продолжая свое занятие.

– Хорошо, у нас, – покладисто ответил Филипп, – но все равно рассказывай.

– Поспрашал я наших. Все недовольны. Говорят, приходили сиртя и сильно-сильно сердились. Говорят, что я их со снадобьем обманул, поэтому ничего с болезнью не получится. А потом мой наставник Мудрый Олень… Ну, эта…

Песец совсем сник и мямлил, словно нерадивый ученик, не выучивший урока.

– …эта… Ну, словом, посох у моего наставника был очень твердый, и он сначала сломал им мой посох, потом вот, – Песец указал на глаз, – а потом хотел мне голову пробить – говорит, я глупый и ничему не научился у него, если делаю такие глупые ошибки.

Песец чуть не плакал от обиды, и Филиппу даже стало немного жалко его: вызвали его, понимаешь, в чужую землю, потом научили пить водку, треснули головой об стену, выстригли клок волос, а в довершение он еще получил посохом в глаз от своего же наставника. Вот непруха-то!

– Да почему, можешь объяснить? При чем тут снадобье?

– Говорил я тебе, Филя, надо мох с дуба брать. Пусть трехлетний, пусть пятилетний, но обязательно с дуба! А твои слуги что притащили? Сиртя сказали, только половина была с дуба, а остальное: третья часть – с сосны, три шестых части – с кедра карельского, а одна шестая – вообще с осины! Вот позорище-то!

– Ты ври, да не завирайся. Может, баньку или овчарню мне и сложили из кедра или сосны – не знаю, я в породах дерева не разбираюсь. Но чтобы осина – этого просто быть не может. Не строят из осины домов, это даже я знаю.

– А вот это откуда? – показал Песец на синяк. – Сиртя никогда не врут. Они очень честные. Им врать невыгодно потому что. Вот от неправильного моха и колдовство получилось неправильное. Вместо того, чтобы на Докуку хворь навести, навели на тебя.

– Ну ладно, ладно. Что-то ты страдаешь не в меру. Ну подумаешь, синяк поставили. Делов-то. Что дальше делать-то будем? Как Докуку побеждать? Ты пока думай, а я в нужник сбегаю…

Филипп снова собрался бежать, но Песец жестом остановил его. Покопавшись за пазухой, достал бурый комочек размером с ноготь, пахнущий преомерзительнейше. Велел съесть. Филипп одной рукой зажал нос, а другой засунул глубоко в горло, чтобы не ощущать вкус, и тут же запил целой кружкой воды. Ему и впрямь полегчало. Теперь можно было разговаривать, не боясь, что вдруг приспичит бежать в нужник.

– Еще я разговаривал с самим сиртя. С тем, которого мы с тобой видели. Он, конечно, очень зол. Я успокоил его, как мог, и вот что мы решили.

Филипп заинтересованно насторожился.

– Коли нельзя справиться с твоим врагом волшебной силой, то можно справиться с ним силой военной. Вот такие дела.

Филипп посмотрел на него, как смотрят на маленьких детей и блаженных дурачков:

– Да в своем ли ты уме, басурман? Какой еще силой можно справиться с Господином Великим Новоградом? Он же сам – сила великая. Тут и стража городская, и дружина, и ушкуйная вольница. А если надо, поднимется и черное, низовое ополчение – ремесленники, мелочь торговая, посадские. Даже дворня пойдет биться. Да и где взять такую силу да незаметно в Новоград привести? Нет, Песец, тебя, наверно, слишком сильно твой наставник посохом приложил. Да и я тоже немного раньше. А тут еще водка…

– А ты не торопись, Филипп, а подумай. На Вече тебя не закричат в посадники – Докука силу набрал большую. Это все проклятый Васька Зуб, его советник! Эх, жаль, что мы его упустили! Он один десяти шаманов стоит. Поэтому у тебя сейчас одна надежда – взять посадничье кресло силой, а потом объяснить людям, что ты все делал для их же блага. Кто-то поверит, а кто-то нет. Но будет уже поздно. Главное – власть захватить, тогда те, кто не поверит, поневоле за тобой пойдут.

– Ну хорошо, а как ее, власть эту, захватить-то? Не с дворней же своей за нее биться? Бойцы у меня, конечно, хорошие, но против всего Новограда не выстоят. А у Докуки, вон, один Федя Пасть Порву чего стоит!

– А вот насчет этого я с сиртя и говорил. Дадут они тысячу своих воинов на такое дело. Не смотри, что маленькие, они страсть какие ловкие да настырные. Конечно, надо будет рассчитаться с ними за помощь. Но плата будет для тебя легкая. Помнишь, в нижнем мире разные вещи ценят, которые здесь, в мире среднем, порой вообще за ценность не считаются?

– Да-а-а-а, – протянул Филипп, – задал ты мне задачу. Так с ходу и не ответишь. Надо бы всех моих соратников собрать да посоветоваться.

– Так собирай, – только и сказал Песец.

Филипп разослал своих дворовых с посланиями и требованием собраться немедленно. Что и было исполнено точно и в срок, то есть немедленно. Еще бы: тут такие дела решаются, посему медлить или обижаться на то, что послания к ним, боярам с древней, еще от Рюрика и Гостомысла, родословной, написаны без должного почтения, было ни к чему. Если надо будет – потом, мол, обидимся, когда к месту будет… Явились все – и начальник стражи Иван Вострая Сабля, и боярин Василь Нетудышапка, и остальные. Филипп в двух словах обрисовал честной компании, что предложили Хитрому Песцу подземные жители сиртя… Собрание молчало, обдумывая предложение. Наконец Василь Нетудышапка спросил:

– И как же мы все это спроворим? Хотя дело это мне нравится, но очень уж опасно.

– Дело я мыслю так, – сказал Филипп, – начнем мы сами, своими силами. У меня тридцать вооруженной да обученной военному делу дворни. У тебя, знаю, не меньше двадцати будет.

Нетудышапка еле заметно самодовольно усмехнулся. У него была полусотня отменных бойцов, но об этом никто не знал, даже единомышленники. Мало ли что – пусть считают его слабым, так надежнее.

– У остальных по десять-пятнадцать человек. Так мы наберем сотни полторы бойцов. А это уже сила. Да еще городская стража. Иван, стража за кого пойдет?

Вострая Сабля на мгновение задумался.

– В страже всего две сотни человек, из них, думаю, не наберется и десяти, кто пойдет против Господина Великого Новограда. Остальные не пойдут. Совсем не пойдут. Даже наоборот – при любой опасности за Новоград костьми лягут. Думаю, стражу лучше сюда не привлекать. Хорошо будет хотя бы то, если она ничью сторону не возьмет. Это я беру на себя.

«Вот же хитрый, черт, – подумал Филипп, – кто бы мог подумать, что старый воин еще и такой хитрый интриган. Он, видите ли, на себя возьмет, чтобы стража не вмешалась в распрю! Скажем лучше – будет со своей стражей сидеть в казарме, чтобы в случае победы любой стороны сказать – я, мол, за ваших противников не воевал!»

Но вслух этого, конечно, не сказал. Кто его, этого Саблю, знает? Обидится еще, пойдет и все Докуке расскажет. Вот тогда узнаешь ты, Филька, что такое – «колесовать» и «четвертовать». И самое нехорошее, что узнаешь ты это на своей шкуре. А этого, знаете ли, не шибко хочется… А вслух сказал совсем другое:

– Отлично, Иван. Пусть стража сидит в казарме и никуда не вмешивается. Эта задача будет на тебе. Значит, так я мыслю: сегодня вечером выступаем. Один отряд – самый сильный – идет к дому Докуки и любыми путями пленяет этого старого медведя. Если не получится взять живым – что ж, значит, так ему на роду написано. Двадцать бойцов отправим в головной терем, он сейчас пустой стоит, пусть держат там оборону, дабы никто посадничью булаву не стащил да посадником себя единолично не объявил. А то – мало ли, людишки за таким пойдут, а пока разберутся, что к чему, и дело наше – тьфу, пропало. Чтобы все семь городских ворот под свою охрану взять – у нас сил не хватит, тут уж пусть эти сиртя-маломерки постараются. По сотне сиртя на каждые ворота. Меньше не надо, больно уж дело важное. Нельзя, чтобы в самый неподходящий момент в Новоград кто-нибудь подмогу Докуке привел, а сторонников у него вне городских стен изрядно. Потом уж, когда власть себе возьмем да меня посадником крикнем, можно этого не бояться. Сотню отправим на пристань – чтобы по Волхову никто не ушел и не пришел. Оставшиеся две сотни сиртя разобьем на десять отрядов и пусть они под началом наших бойцов по городу дозором ходят.

Все молча кивали в знак согласия, а Филипп тем временем продолжал:

– Надо, чтобы особые глашатаи ходили по улицам и призывали горожан оставаться в своих домах. Чем меньше будет жертв и шума – тем проще нам будет на следующий день объяснять народу на Вече, что все это было сделано в его интересах. А Докука, скажем, хотел без выборов власть взять да править, как царь. А мы, дескать, спасли люд новоградский от тирана. С рассветом, когда с Докукой вопрос решим и все в Новограде будет по-нашему, срочно собираем Вече. Будем кричать меня посадником. А там – все наше, и морда в крови!

Василь Нетудышапка раскрыл было рот, чтобы спросить, а какую же плату потребуют сиртя за помощь? Но тут все загомонили, стали решать, кто каким отрядом будет командовать в грядущую ночь, и его вопрос все равно никто не расслышал бы. Поэтому он плюнул, предпочитая считать, что у Филиппа с сиртя уже все решено и плата будет не такой уж и большой. Эх, знали бы они!

«Давным-давно жили в тундре маленькие люди-сиртя. Пасли они оленей, охотились на морского зверя, ловили рыбу и были счастливы. Но потом пришли в тундру ненцы. Были ненцы выше ростом и сильнее. Стали они обижать сиртя: угонять их оленей, отбирать шкуры зверей и рыбий зуб, а самих сиртя убивать. И тогда обратились сиртя к своему богу, который был у них один и звали его Мушта-Хуу: помоги ты нам избавиться от злых ненцев. Мы ли не давали тебе лучших оленей и лучшие куски мяса морского зверя и самых больших рыб? Мы ли не варили тебе вкусное пиво из спелого ягеля и не отдавали твоим истуканам? Мы ли не приносили тебе в жертву каждый год самую красивую девушку из нашего народа? Мы ли не слагали для тебя песни и не сочиняли танцы? Все мы это делали для тебя, поэтому и ты помоги нам сейчас, спаси от злых ненцев.

И ответил сиртя Мушта-Хуу: да, все это вы делали для меня, и я ценю вашу заботу и вашу преданность. И я помогу вам, чем только могу. Но вот какая закавыка, я конечно, бог, но переть против исторической предопределенности и естественного отбора даже я не в силах. Я ведь тоже подчиняюсь законам этого отбора. Но помочь вам я смогу, но только не так, как вы думаете. Я укажу вам, где вы сможете укрыться от злых людей и постепенно набрать такую большую силу, что будут вас бояться. А когда-нибудь вы вернетесь, и тогда начнется такое – мама не горюй!

Заплакали сиртя, что придется уйти им из такой родной и привычной тундры в земли неведомые да страшные, да делать нечего. Если уж сам Мушта-Хуу ничего не может сделать, куда уж им – маленьким и слабым? И послушались они своего бога и ушли из среднего мира в мир нижний, где все совсем не так, как здесь. И стали они пасти духов, и сами от духов набирались силы нездешней и знания неведомого, чтобы однажды вернуться в средней мир и отомстить этим злым людям за все свои беды. А будут то ненцы или другие народы – дело десятое. Будем считать, что им просто не повезло».

Так говорила древняя легенда, которую передавали из рода в род самоеды. Новоградцы ее, конечно, не знали. Зачем им слушать самоедские легенды? Самоеды ведь предназначены для того, чтобы брать с них ясак. И все. Хитрый Песец легенду знал, но забыл. Еще бы – столько лет прошло, как мама, давая ему в чашке вкусную олен