/ Language: Русский / Genre:love_history

Арденны

Михель Гавен

Зимой 1944–1945 годов немецкие войска предприняли на Западном фронте в районе Арденнского хребта наступательную операцию против союзных англо-американских войск с целью разгрома их бельгийской группировки и высвобождения частей для переброски на Восточный театр военных действий. Первоначальный успех немецкого наступления, особенно в Бельгии, во многом был обусловлен действиями специальных десантно-штурмовых подразделений, одним из которых руководил оберштурмбанфюрер СС Иоахим Пайпер, после войны обвиненный в военном преступлении — массовом расстреле пленных американских солдат. Известный немецкий писатель-историк Михель Гавен в своем новом романе предлагает оригинальную и где-то даже спорную версию событий Арденнского сражения.

Михель Гавен

АРДЕННЫ

Человечество приговорило меня и моих солдат к пожизненному проклятию, но мы не щадили себя во имя страны, которой присягали.

Иоахим Пайпер

Тяжелый мокрый снег медленно падал на землю. Налитые влагой снежинки не кружились, а, словно отрываясь от нависших серых облаков, сплошной стеной беззвучно шлепались на дорогу, закрывая видимость и превращая шоссе, замерзшее за ночь, в сплошной каток. Джейк Керк, сержант американской армии, вылез из кабины безнадежно заглохшего джипа, обошел вокруг автомобиля. Бесполезно. И ни одной машины на дороге, чтобы подтолкнуть. Бывает же такое! Он проклинал капрала, пославшего его в такую непогоду по пустяковому делу — ящик виски. Могли и подождать, пока кончится снег.

Он присел на корточки у колеса, осматривая, не повреждена ли ось. Джейк замерз. Конечно, можно было бы открыть виски. Он вспомнил, как на базе сержант, его старый приятель, отпуская спиртное, пошутил:

— Смотри довези, не выпей по дороге.

Будто сглазил. И ни души. Джейк встал, подошел к кабине. Вдруг ему показалось, что сзади кто-то смотрит на него. Хрустнула ветка в лесу. Насторожившись, Джейк обернулся, рванул автомат с сиденья автомобиля. Огляделся. Никого. Показалось, наверное. Не выпуская оружие из рук, он снова было полез в кабину за виски, но тут совершенно отчетливо услышал приглушенный смех, раздавшийся буквально в нескольких шагах от него. Джейк спрыгнул с подножки и, прижавшись спиной к кабине, навел автомат туда, откуда, как ему показалось, доносился смех.

На этот раз долго всматриваться не пришлось. За снежной пеленой, у деревьев, подступавших к самой обочине дороги, он различил тонкую фигуру в зеленоватом защитном комбинезоне, запорошенном снегом. Незнакомец стоял, прислонившись спиной к стволу. Ветви деревьев, отягощенные снежными комьями, низко наклонялись над его головой. Увидев, что его заметили, человек отделился от деревьев и сделал несколько шагов вперед. Это оказалась женщина. Длинные темные волосы, мокрые от снега, падали ей на грудь до самого ремня, перетягивающего тонкую талию. Она подошла ближе.

— Хай! — привычное приветствие, казалось, успокоило вновь пробудившуюся тревогу. Она оказалась невысока ростом. Обычный походный комбинезон американской армии, повязка с красным крестом на рукаве. Медсестра.

У Джейка отлегло от сердца.

— Хай! — ответил он на приветствие, опуская автомат и с любопытством рассматривая ее.

«Хорошенькая» — это определение не подходило к ней. Она была красивая. Мокрые волосы завитками падали на лицо, подчеркивая классические линии лба, носа и подбородка. Красивые темные брови и ясные зеленоватые глаза дополняли гармоничное сочетание. Высокая грудь, стройные ноги — казалось, форма американской армии была создана специально для того, чтобы подчеркнуть ее прелести. Джейк присвистнул. Настроение у него явно улучшилось. Она подошла к машине.

— Застрял? — по-английски она говорила немного с южным акцентом.

— Заглох. Ты кто?

— Сестра. Из госпиталя. Здесь, недалеко, — она неопределенно махнула рукой куда-то в сторону.

— А что ты делаешь в лесу, одна? Тебя как зовут? — спросил он притворно строго.

— Кейт. А тебя?

— Джейк. Сейчас опасно ходить одной. Говорят, немцы высадили десант. В тылах — диверсанты.

— Правда? — на ее лице отразился испуг. — Я ничего не слышала.

— Ну как же… А ну-ка скажи, — он снова навел на нее автомат, — кто считается королем бейсбола?

Она побледнела.

— Бебб Рут, — пролепетала растерянно. — А что?

— Правильно, — Джейк опустил автомат. — Ладно, я пошутил. Теперь ведь, знаешь, какие времена — всех надо проверять.

— Ну ты даешь, однако, — пересилив себя, она улыбнулась. — А что с машиной? Может, помочь?

Он усмехнулся.

— А что, ты в машинах понимаешь?

— Ну, не так чтоб очень. Но все же…

— Ладно, сам справлюсь. Садись в кабину. В такую погоду нечего ходить по лесу. Простудишься. Хочешь виски?

— Ага. А откуда у тебя виски? Ой, так много!

— Да тут на весь взвод. Послали. Привези, мол, к Рождеству. Вот и везу. Нажми-ка там на газ. Ты хоть знаешь, где газ? Вот-вот. Ну, хватит, осторожнее.

Он еще поковырялся в моторе. Она высунулась из кабины.

— Да брось ты, — прокричала она весело. — Потом починишь. Давай в самом деле выпьем виски.

Джейк поднял голову. Она разрумянилась. Глаза блестели. Конечно, какой мотор, зачем мотор? Такой удачный случай. Он захлопнул капот и раскрыл дверь кабины. Внезапно ему показалось, что за спиной у него что-то мелькнуло, словно тень метнулась между деревьев. Он прислушался. Кругом царила тишина. Беззвучно падал хлопьями снег. Никого. Кейт недоуменно смотрела на него. В руках у нее были две кружки с виски. А, к черту все это! Он вспрыгнул в кабину и захлопнул дверцу. Капрал подождет. Пусть завидуют.

— Ты откуда родом? — спросил он, беря кружку из ее рук.

— Штат Миссисипи. Слышал?

— А как же. А я из Чикаго. Ну что, за Америку. Поехали.

— О’кей. За Америку.

Он выпил виски до дна. Жар ударил в голову. Он взглянул на нее. Она раскраснелась и морщилась от горечи.

— Что, горько? — он взял ее за руку и привлек к себе. — Сейчас будет слаще.

— Зачем? Не надо, Джейк, — она слабо сопротивлялась, притворно разыгрывая из себя недотрогу.

Он чувствовал ответные движения ее тела. Что-то скрипнуло рядом с кабиной джипа, как шорох пролетели приглушенные голоса. Но Джейк уже не слышал их. Он целовал разгоряченное лицо Кейт, ее послушные сладкие губы. Она отвечала ему и больше не сдерживала себя, он рванул молнию на ее комбинезоне, расстегивая его, чтоб обнажить грудь. Он хотел скорее почувствовать, сжать рукой эту нежную мягкую плоть, но почувствовал совсем другое. Неожиданно его рука наткнулась на что-то холодное и твердое, как металл. Удивленный, он поднял голову. Кейт смотрела ему прямо в лицо. И он не узнавал этого жесткого, холодного взгляда.

Опустил глаза и… отпрянул. Под комбинезоном он увидел немецкий мундир СС с металлическими пуговицами и блестящей пряжкой на портупее. Потрясенный, он снова вскинул на нее глаза. Она полулежала, прислонившись к противоположной дверце кабины. Ее бледное лицо словно застыло. Красивые бледные губы были неподвижны. Он сорвал с нее комбинезон, открыв серебряный погон на плече и металлические знаки СС на рукаве. И только в этот момент почувствовал, как холодная струя воздуха ударила ему в спину. Дверца машины за его спиной была открыта. Кейт посмотрела куда-то мимо него, за его плечом, вероятно на того, кто стоял за ним. Джейк резко протянул руку, чтобы взять автомат. Бесполезно — автомата не было. Тупой конец ствола уперся в спину. Он обернулся. Высокий человек со шрамом на щеке приказал по-английски выйти из машины. Из-под защитного комбинезона выглядывал белоснежный ворот рубашки с черным галстуком. Джейк оглянулся. Машина была окружена вооруженными людьми. Все — в камуфляже.

Он выпрыгнул из джипа — раздалась очередь. Американец, охнув, упал на снег, лицом вниз.

— Ты в порядке? — Скорцени протянул Маренн руку. — Выходи.

— Да, пожалуй, — она наклонилась вперед, он помог ей спуститься.

Снег летел в глаза; глядя на убитого Джейка, она прикрыла лицо рукой. Вокруг американца снег стал красным.

— Я уверена, Джилл не вынесла бы этого, — Маренн вздохнула. — Это точно. Хорошо, что она осталась в Берлине. Мне и то непросто.

А все еще только начинается.

— Господин оберштурмбаннфюрер, — к ним подошел Раух. — Виски оставлять или с собой возьмем?

— Возьмите несколько ящиков, — распорядился Скорцени, обернувшись. — По такой погоде пригодится. Как считает госпожа доктор? — он взглянул на Маренн.

— Я согласна, — кивнула она равнодушно и неотрывно смотрела на Джейка — его запорошило снегом. А у нее в ушах еще звучал его настороженный вопрос: «А ну, скажи, кто считается королем бейсбола?»

— Побыстрее, Раух, — властный голос Скорцени вернул ее к действительности. — Не задерживайте нас.

— Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер!

— Пора, его могут хватиться, — кивнув на мертвого американца, он взял Маренн за руку. — Нам нельзя раскрывать себя. Мы должны хорошенько помотать их, чтобы они занервничали.

— Ты знаешь, я категорически против участия Джилл в любых операциях, — у себя в кабинете на Беркаерштрассе Маренн опустилась в кресло, достала сигарету. Скорцени дал ей прикурить.

— Это приказ Кальтенбруннера, — мягко возразил он.

— Приказ можно изменить, — Маренн вскинула голову. — Во всяком случае, сейчас это еще возможно. Я не пустила Джилл во Францию, где опасность была не так велика, хотя маки и планировали покушение на Петена. Но это ничто по сравнению с тем, чтобы отправиться с диверсионной группой в тыл американцев в самый разгар нашего наступления. Я бы хотела знать, с чего Кальтенбруннер вообразил, что Джилл способна на подобное, и кто надоумил его включить ее в список группы?

— Никто, — Скорцени сел, постукивая карандашом по столу. — Личная инициатива. Он знает, что Джилл родилась в Чикаго, и американский английский для нее родной язык. Он решил, что такой человек обязательно нужен в отряде.

— Непременно тот, который родился в Чикаго? — Маренн усмехнулась. — Даже если Джилл и родилась в Чикаго, она знает об Америке даже меньше меня. Мы уехали, когда она была совсем ребенком. Вся ее жизнь прошла в Европе. Конечно, английский у нее отменный, именно американского типа, но ведь Кальтенбруннер, насколько я понимаю, посылает вас не на нелегальную шпионскую работу в Вашингтон или Нью-Йорк, где важна каждая мелочь в костюме, не говоря уже об акценте. Он посылает группу диверсантов для проведения подрывных действий в тылу врага во время наступления. Это грубая работа, здесь тонкости ни к чему. Здесь надо иметь физическую подготовку, выдержку, уметь стрелять, закладывать мины. Акцент не главное. А Джилл как раз ничего этого не умеет. У нее слабое здоровье. Она сразу простудится. Кроме того, она плохо стреляет. У нее только американский английский — все остальное в минус. Зачем Кальтенбруннеру такой диверсант, с которым забот больше, чем от него пользы? Ты объяснил ему? — она внимательно посмотрела на Скорцени. — Отто, я надеюсь, ты объяснил ему о Джилл?

— Я объяснил почти все то, что ты сказала, и даже больше, исходя из секретных деталей операции. Но шеф стоит на своем — в отряде обязательно должна быть женщина. Операция начнется в канун Рождества, американцы любят этот праздник, они наверняка расслабятся. А тут — красивая леди с хорошим английским, поманит одного, другого, — он усмехнулся. — Ну, Кальтенбруннер так рассуждает. Ведь нам главное не много убить в одном месте, а убить, желательно много, как можно в большем количестве мест, чтобы их охватила паника.

— Что значит поманит? — от возмущения Маренн выпрямилась. — Кем он считает мою дочь? У нее вряд ли получится! Она весьма сдержанна с мужчинами, стеснительна. У нее и с Ральфом все не просто, даже притом, что они знакомы почти шесть лет. Ты знаешь, она до сих пор не решается пригласить его в дом. Они встречаются в гостинице, даже когда я уезжаю на фронт и она дома одна. Это Ральф сказал мне, что они встречаются, она же и заикнуться боится. И все от смущения. А Кальтенбруннер ждет от нее, что она соблазнит взвод американцев. Нет, это невозможно. Она испугается, быстро выдаст себя. Кроме того, я повторяю, это очень опасно. Крайне. Наверняка будут стычки, перестрелки. Ее могут ранить и даже… — Маренн замолчала, опустив голову, пепел с сигареты упал на ковер рядом с сапогом. — Нет, я никогда не соглашусь на это, — она решительно покачала головой. — Если Кальтенбруннеру так нужна женщина, пусть посылает меня. Только не Джилл.

Зазвонил телефон. Скорцени снял трубку.

— Слушаю! — потом протянул ее Маренн.

— Тебя. Де Кринис, из Шарите.

Она подошла, взяла трубку.

— Говорите, Макс, — произнесла, стряхнув пепел.

— Я прошу прощения, что прерываю, фрау Ким, — послышался мягкий вежливый голос профессора. — Здесь в клинике вас дожидается некая фрау Эберхарт. Она привезла сына. Он был ранен на Восточном фронте, и вы обещали принять его в клинику.

— Фрау Эберхарт? — Маренн наморщила лоб, вспоминая. — Ах, да, конечно. Скажите ей, что я скоро буду. Благодарю вас, Макс.

Она повесила трубку.

— Я сейчас поеду в Шарите, — сказала, повернувшись, Скорцени. — Надеюсь, ты сегодня же донесешь мое предложение до обергруппенфюрера. И постараешься убедить его, что это правильный выбор.

— Ну, в некотором смысле — да, — Скорцени усмехнулся. — Я не сомневаюсь, что, в отличие от Джилл, если ты поманишь, прибежит не один американец, а целый взвод. И вполне может статься, сам Эйзенхауэр не усидит в штабе, такое я тоже допускаю. Это было бы большой удачей.

— Отто… — в ее голосе явно слышался упрек.

— И что ты, — он будто и не заметил его, — хорошо стреляешь и годишься для подобной операции.

— Ты сам знаешь, что стреляю я неплохо, — ответила она, — во всяком случае, получше Джилл. И на Восточном фронте мне не раз приходилось делать это. Имею опыт, во всяком случае. И английский у меня на должном уровне, хотя я и родилась в Париже, если это так важно. К тому же в отряде нужен врач. Я не права?

— Права.

— Тогда звони в канцелярию Кальтенбруннера и договаривайся, чтобы он принял тебя сегодня же. Не будем тянуть время. А я поговорю с де Кринисом, — она подошла в вешалке, сдернула кожаный плащ. — Не сомневаюсь, он меня отпустит. В клинике меня заменит доктор Грабнер. Ему не привыкать. Он очень опытный хирург, имеет солидный боевой опыт.

— Слушаюсь, — Скорцени приподнялся из-за стола. — Если так пойдет дальше, мне придется просить обергруппенфюрера назначить тебя командиром группы, а самому исполнять роль заместителя по подрывной работе.

— Не надо иронизировать излишне, — Маренн поморщилась. — Ты знаешь, я всего лишь хочу избавить Джилл от ненужного риска. Мне вполне хватает того, что с нами нет Штефана. Куда уж больше?

Фрау Лотта Эберхарт присела на стул в белом, чистом коридоре клиники Шарите. Ее сына санитары только что увезли в палату. Элегантный профессор с богатой седой шевелюрой, любезно улыбаясь, попросил немного подождать, фрау Сэтерлэнд приедет с минуты на минуту. В его голосе сквозил приятный австрийский акцент, сам же он буквально очаровал фрау Эберхарт своей обходительностью. Кругом было тихо. Утренний обход только что закончился.

Ей вспомнилось, как два месяца назад она приехала сюда впервые. Не зная, что ее ждет, руководствуясь отчаянной, последней надеждой. Поезд пришел в Берлин рано утром. Всю ночь фрау Эберхарт провела в общем вагоне без сна. В сером утреннем тумане вышла на перрон, поеживаясь от сырости, прошла в здание вокзала. Багажа у нее не было. Хотя она не знала, сколько времени предстоит провести в Берлине. Она не представляла себе, где будет ночевать и хватит ли денег на длительное пребывание в столице, если придется задержаться. При себе она имела скудные сбережения — все, что было. Многое зависело от того, удастся ли ей встретиться в клинике Шарите с женщиной, странное, не немецкое имя которой было записано у нее на листке. Эта бумага являлась самым дорогим сокровищем фрау Эберхарт. Она постоянно держала ее в руке и не выпускала всю ночь напролет, пока ехала в поезде, время от времени осторожно разжимая кулак и перечитывая строчки, написанные дрожащей рукой раненого офицера, однополчанина сына:

«Фрау Ким Сэтерлэнд, клиника Шарите, Берлин».

Она чувствовала, что в этих строчках заключено ее будущее. Под мерный перестук вагонных колес за бессонную ночь пронеслась вся ее жизнь. Фрау Эберхарт была вдовой. Ее муж погиб на Первой мировой войне. Она в полной мере испытала все тяготы послевоенной жизни — голод, холод, безработицу. Сын Пауль был призван в армию в сороковом году и вернулся спустя три года… инвалидом. Под Сталинградом осколок попал в голову. Жизнь парню спасли, но вернуть к полноценному существованию уже не смогли. Врачи отказались от дальнейшего вмешательства, опасаясь, что жизнь пациента может оказаться под угрозой. Его ожидало слабоумие. К кому бы ни обращалась фрау Лотта за помощью — везде получала отказ. Ничего сделать невозможно более того, что уже сделано, — таков вердикт. Изо дня в день, из недели в неделю она видела, как разум угасает в глазах ее сына, а вместе с ним уходит и жизнь. Какая же это жизнь? Он лежал часами неподвижно, на спине, бессмысленно уставившись в потолок. Казалось, выхода нет, надо принять неизбежное. Но Бог смилостивился — не зря фрау Эберхарт каждый день ходила в костел и молила святых о спасении сына. Два с половиной месяца назад навестить Пауля приехал его бывший однополчанин. Он был ранен при отступлении из Белоруссии, получил отпуск, а теперь снова направлялся на фронт. Пауль не узнал друга. Выслушав горестный рассказ фрау Эберхарт, за чашкой кофе у камина офицер сказал:

— Мне кажется, фрау Лотта, что есть доктор, который обязательно сможет помочь Паулю. Это женщина, хирург, она работает в берлинской клинике Шарите. Она специализируется как раз на повреждениях головного мозга и делает уникальные операции. Она очень многим вернула жизнь и здоровье. Вам надо обязательно обратиться к ней. Только попасть, говорят, очень трудно. Огромная очередь, к тому же еще надо добиться, чтобы военное ведомство выделило деньги на операцию, ведь вы, как я понимаю, стеснены в средствах. Хотя слышал фрау Сэтерлэнд оперирует и бесплатно. Вам нужно поехать в клинику Шарите и проявить настойчивость. Уверен, она спасет Пауля. Я запишу ее имя, название клиники и адрес.

Слова офицера оживили в душе фрау Эберхарт уже угасшие надежды. Проводив гостя, она на следующий же день собралась в путь, оставив сына на попечение сиделки. Она осознавала, что по сути едет в неизвестность, финансы ее скудны, и шансы на успех, следовательно, весьма призрачны. Ведь офицер сказал, такая операция стоит дорого. А как добиваться квоты в военном министерстве — этого фрау Эберхарт вообще себе не представляла. Скорее всего, там с ней и разговаривать никто не станет, просто на порог не пустят. Но все равно, выбора не было. Она прикидывала, у кого занять, сколько принесет половина дома, которой она владела, если продать. А жить переехать к сестре Хельге в деревню — хотя бы на конюшню они с Хансом ее пустят.

Будет питаться чем Бог пошлет, все какая-то крыша над головой. Но главное — найти, встретить эту самую фрау Сэтерлэнд. Уж она уговорит ее, упросит, встанет перед ней на колени. Только бы встретить ее!

Теперь фрау Лотта с улыбкой вспоминала, как в ту ночь в вагоне пыталась себе представить, как выглядит эта фрау Сэтерлэнд. Как всякая знаменитость, она представлялась ей женщиной с рекламных плакатов, спасительницей рейха, высокой, статной, с сильными руками и толстыми белыми косами, перекинутыми на грудь или убранными вокруг головы по древней германской традиции. Теперь ей и самой было смешно вспоминать об этом.

В Берлине фрау Эберхарт не была с середины тридцатых годов. Перед отъездом с трудом припомнила адреса некоторых берлинских знакомых той поры, на случай, если ей придется задержаться в городе. И со страхом подумала, что они, наверное, давно уже забыли ее и не захотят принять. А может, у них в семье такое же горе, как и у нее? Куда же деваться, если они ее не примут?

Впрочем, главное — Шарите. Где это? Куда ехать? На вокзале, только сойдя с поезда, фрау Эберхарт подошла к дежурному и, смущаясь, спросила, как ей лучше добраться до клиники. Дежурный, как ей показалось, весьма подозрительно взглянул на нее.

— Там у меня знакомая работает, — пояснила фрау Лотта и испугалась, что сейчас покраснеет, как это частенько с ней случалось.

Но дежурному, как оказалось, все равно. Равнодушно поглядывая по сторонам, он в нескольких словах объяснил фрау Эберхарт дорогу. Привыкшая к тому, что в ее родном Хайме все близко, фрау Эберхарт решила не брать такси, чтобы не тратить деньги, и даже не пользоваться метро, а отправилась в Шарите пешком. Она порядком намучилась на заполненных машинами и людьми улицах столицы, едва не угодив на Вильгельмштрассе под колеса новенького черного «хорьха» с правительственными номерами. Высокий подтянутый военный в блестящем кожаном плаще сердито отчитал ее.

Наконец, уставшая, растерянная, ни маковой росинки во рту, однако твердо решившая во чтобы то ни стало идти до конца, фрау Эберхарт очутилась перед входом в старинное здание клиники Шарите в самом центре Берлина. Задержавшись на мгновение и мысленно воззвав к Деве Марии, она толкнула рукой массивные двери и вошла в холл.

Было раннее утро. В холле никого. Не зная, куда идти, фрау Эберхарт, расстегнув пальто, поднялась по мраморной лестнице на второй этаж. На лестничной площадке стояла темноволосая женщина в белом халате. Она курила сигарету, задумчиво глядя в окно на облетевшие ветви деревьев в саду.

Фрау Эберхарт подошла к ней.

— Извините, вы не скажете, — с трудом, запинаясь от волнения, произнесла она, — как мне пройти в отделение… — и вот катастрофа, она забыла, как называется это отделение, сложное слово вылетело у нее из головы.

Фрау Эберхарт покраснела, окончательно растерявшись. Женщина внимательно и серьезно смотрела на нее красивыми зеленоватыми глазами. В них фрау Лотта не заметила ни капли насмешки, которой так боялась, только сочувствие. Это ободрило смутившуюся женщину.

— Мне надо туда, где операции на голове делают, — пролепетала она. — Простите, я не помню, как называется.

— В отделение нейрохирургии? — спросила женщина мягко.

— Да, да, — обрадовалась фрау Лотта, вспомнив, что именно это слово называл однополчанин сына.

— Это по коридору прямо и направо, — произнесла женщина и сделала жест рукой, показывая направление. — Туда.

— Спасибо, спасибо вам.

Фрау Эберхарт заспешила по указанному пути. «Наверное, сестра», — подумала она о женщине, которую встретила на лестнице. Она даже не догадалась ни о чем в тот момент.

В коридорах было безлюдно. Совсем как теперь. Фрау Эберхарт свернула направо и… оказалась в тупике. Дальше дороги не было. По левой стороне она увидела дверь без таблички. Здесь? Или нет? Фрау Лотта снова ощутила растерянность. Она осторожно подергала за ручку. Дверь открылась. Яркий свет ударил в лицо. Она не помнила, как переступила порог. Какие-то люди в белых халатах с любопытством смотрели на нее. Одна из них, высокая белокурая женщина, подошла и громко спросила:

— Что вам угодно, фрау?

— Я бы хотела, вот…

Фрау Эберхарт поспешно раскрыла сумочку, ища драгоценную бумажку. Но, о ужас, бумажки не было.

— Сейчас, сейчас, минуточку…

Где же она? Была же здесь.

— Я ее вчера сюда клала.

— Что клали? — женщина пожала плечами.

Пот выступил на лбу у фрау Эберхарт. Сумочка выскользнула из рук и упала на пол.

— Я ищу…

Она с отчаянием взглянула на женщину, которая недоуменно рассматривала ее и вдруг… увидела бумажку у себя в руках. Она совсем забыла! Господи! Все время помнила и забыла! Радостно улыбнувшись, она прочла:

— Фрау Ким Сэтерлэнд. Я ищу фрау Ким Сэтерлэнд. Это вы? — она с надеждой взглянула на женщину. Высокая, сильная, как она и представляла себе. Женщина нахмурилась.

— А зачем вам фрау Ким Сэтерлэнд? — строго спросила она.

— Понимаете, — фрау Эберхарт заискивающе улыбнулась, как бы заранее задабривая незнакомку, и начала торопливо объяснять. — Мой сын был тяжело ранен на фронте. Сейчас он дома. У него ранение в голову. Очень серьезное. Ему никто не может помочь. Мне сказали, что вы…

— Но вы же должны знать, — женщина резко оборвала ее, не дослушав. — Вы должны знать и прекрасно знаете наверняка, что война идет на огромном фронте и таких раненых, как ваш сын, у нас десятки тысяч. И всем необходима помощь.

Дверь открылась. Темноволосая женщина, которую фрау Эберхарт встретила на лестнице, вошла в палату и подошла к столу у окна. Она стояла молча, перебирая какие-то бумаги на столе, не проявляя никакого интереса к происходящему. Только один раз фрау Лотта поймала на себе ее долгий внимательный взгляд. А белокурая докторша тем временем продолжала громогласно вещать:

— Существует очередь. И, как я уже сказала, она состоит даже не из десятков — из сотен человек. Вашему сыну пока помогли, он может подождать, запишитесь в очередь. Есть раненые, которым необходимы немедленная операция и лечение, мы не можем отказать им в помощи, занимаясь с вашим сыном. Кроме того, на какие средства вы собираетесь его лечить? За свой счет? Вы получили санкцию в военном ведомстве, что оно готово погасить расходы? Если нет, тогда есть ли у вас страховка? На какую она сумму? В каких войсках вообще служил сын? В вермахте, в люфтваффе, в СС?

— Он в пехоте, просто в пехоте…

— Ну вот видите, вы толком ничего и не знаете. Сходите в военное министерство, там надо оформить бумаги, это тоже займет время. Давайте я запишу вас… Как ваша фамилия? Не могу обещать, что все будет скоро. Очевидно, через год-полтора, не раньше.

— Нет! — фрау Эберхарт вскрикнула, и слезы против воли полились из глаз. — Я умоляю! Вы слышите, я умоляю! У меня нет страховки, платить каждый год мне не по карману, и я не знаю, к кому идти в военном ведомстве. Я знаю только одно, что год-полтора мой мальчик не проживет. Я потеряю его, навсегда! Поймите! Я готова заплатить любые деньги, я все продам, все, что имею, влезу в долги, буду жить на улице, но, пожалуйста, возьмите его на лечение, он у меня единственный, мой мальчик. На прошлой войне я потеряла мужа. Поймите…

— Успокойтесь, — негромко сказал кто-то рядом с ней. — Встаньте, пожалуйста.

Поддержав под руку, ей помогли подняться. Сквозь пелену слез фрау Эберхарт с трудом различала лицо женщины, стоявшей рядом. Густые темные волосы заплетены в косу и собраны в узел на затылке. Красиво очерченные темные брови выделяются на благородном лице. В руках она держала стакан воды и лекарство.

— Успокойтесь, фрау, — повторила она. — Примите это.

Достав из сумочки носовой платок, фрау Эберхарт поспешно вытерла слезы, судорожно глотнула воды. Она заметила, что все, кто окружал их, в том числе и высокая блондинка, почтительно отступили на шаг. В палате воцарилась тишина. Женщина взяла из рук фрау Эберхарт стакан и поставила его на стол.

— Покажите мне историю болезни, — попросила она, внимательно взглянув на фрау Эберхарт.

— Что? — фрау Эберхарт снова растерялась. — Я…

— История болезни у вас с собой? — повторила женщина терпеливо. — Я хочу посмотреть, какой диагноз у вашего сына. У вас есть какие-то документы на него?

— Да, да, конечно, — фрау Эберхарт достала из сумочки смятые листки бумаги. Женщина взяла их, быстро просмотрела.

— Вы приехали из Хайма? — спросила она.

— Да, — фрау Эберхарт подтвердила, чувствуя, что от волнения силы покидают ее. — А что?

— Это довольно далеко. Время у нас еще есть, — женщина взглянула на высокую блондинку. — Можно попытаться получить страховку от военного министерства. Чтобы вам не тратиться и ничего не продавать, — пояснила она фрау Эберхарт. — Займитесь этим, Герд, — кивнула она блондинке. — Я возьму вашего сына на операцию примерно через месяц.

— Но! — фрау Эберхарт в отчаянии сжала руки на груди.

— Ничего страшного, — женщина успокаивающе тронула ее за локоть. — Поверьте мне, за этот месяц состояние вашего сына вряд ли изменится к худшему, все самое страшное позади. При проникающих ранениях в голову почти девяносто процентов раненых умирают, помочь им нельзя. Но ваш сын выжил, это уже чудо. И мы сможем сделать для него большее, вернуть к полноценной жизни. За это время вы получите деньги от военных, и вам не придется влезать в долги. С вами поедет сиделка, фрау Кнобель, — она указала на полноватую даму с белоснежной заколкой на голове. — Она подготовит вашего сына к операции. Уход за такими больными сложен, в одиночку вы можете не справиться. Как только военные расщедрятся, я возьму вашего сына, не сомневайтесь в этом. Герд, внесите фамилию в список и сегодня же свяжитесь с министерством, — распорядилась она. — Фрау Кнобель позаботится о том, чтобы вы благополучно добрались до Хайма. Она очень опытная сестра, и ей известны все рекомендации. А я на сегодня прощаюсь.

Коротко кивнув фрау Эберхарт, темноволосая женщина отошла в сторону, открыла шкаф, сняла белый халат. Под халатом на ней был черный мундир с серебряным погоном на правом плече.

В палату постучали, фрау Эберхарт вздрогнула. Дверь открылась, на пороге показался офицер в черной форме и блестящем кожаном плаще, точно таком, как посетительница видела на обругавшем ее молодом человеке из «хорьха».

— Машина у подъезда, фрау, — доложил он, подняв руку в приветствии. Затем подошел к женщине, помог ей надеть форменный военный плащ.

— Бригадефюрер ждет, — произнес уже тише.

— Хорошо, идемте, — женщина кивнула. Потом снова повернулась к блондинке.

— Фрейлейн Герд, когда приедет профессор де Кринис, передайте ему, что я в Управлении. Пусть позвонит мне туда.

— Слушаюсь, фрау.

Женщина вышла в сопровождении офицера. Фрау Эберхарт смотрела ей вслед, когда до нее донесся голос сестры:

— Подойдите сюда, фрау. Как фамилия вашего сына? В каком он звании? В каких войсках служил? Где и когда получил ранение?

— Пауль Эберхарт, — пролепетала фрау Лотта, едва повернувшись к ней. — Он служил в пехоте. Обер-лейтенант. Ранен под Сталинградом, в ноябре сорок второго года… А кто это был, скажите? — спросила она сестру, указывая взглядом на дверь, в которую только что вышли женщина и офицер.

Высокая блондинка усмехнулась.

— Вам повезло. Это сама фрау Ким Сэтерлэнд. Ее решение — закон здесь. Дайте мне, пожалуйста, историю болезни, я выпишу оттуда данные.

— Но постойте же, я даже не поблагодарила ее!

Оставив Герд, фрау Эберхарт выбежала из палаты и, как могла быстро пробежав по коридорам, спустилась по лестнице вниз.

«Только бы она еще не уехала!» — стучало в голове.

Она выбежала из подъезда, когда фрау Сэтерлэнд как раз садилась в машину. Она сразу заметила фрау Эберхарт.

— Ральф, подождите, — попросила она офицера, сидевшего за рулем.

Задыхаясь, фрау Эберхарт подбежала к ней.

— Какие-то трудности?

— Я так благодарна, фрау, вы не представляете, — прошептала женщина срывающимся голосом. — Если бы я только могла объяснить…

— Ничего не нужно объяснять, — врач ответила мягко, даже ласково. — Я вас прекрасно понимаю. У меня тоже был сын. Единственный. Он воевал под Сталинградом. А спустя год погиб под Белгородом. Наверное, он был ровесник вашему. Не волнуйтесь, — она взяла фрау Эберхарт за руку и сочувственно пожала ее. — Все будет хорошо. Вашему сыну можно помочь, и я это сделаю. Пока же во всем полагайтесь на фрау Кнобель, а я жду вас примерно через месяц. Всего хорошего.

Доктор едва заметно улыбнулась. Дверца захлопнулась. Разбрызгивая лужи, машина тронулась по осенней слякоти. А фрау Эберхарт долго смотрела ей вслед. Потом повернулась и медленно вошла в подъезд. Поднялась по лестнице, вернулась в палату — отдать историю болезни сына. Она не могла поверить, что все устроилось лучше, чем она даже смела надеяться.

Однако подождать пришлось подольше, чем предполагали. Военное министерство хотя и работало четко, как все ведомства Третьего рейха, несмотря на почти трагическое положение на фронтах, но документы Пауля задержало и вместо месяца рассматривало почти два. Но, как и предполагали, решение оказалось положительным — деньги выделили. Вместе с фрау Кнобель Лотта привезла сына в Берлин. Помимо операции военные оплатили им проезд. Фрау Кнобель сообщила по секрету, что это вовсе не входило в планы ведомства, но госпожа Сэтерлэнд сама разговаривала с чиновником и настояла.

— Фрау Лотта, здравствуйте! — она повернула голову, Маренн шла по коридору. — Мне сказали, что вы приехали. Как добрались? Где ваш сын?

— Его отвезли в палату, так распорядился очень вежливый профессор, который принял нас, — сообщила ей фрау Эберхарт. — Я волнуюсь.

— Не стоит, — Маренн поспешила успокоить женщину. — Все волнения уже позади. Вашего сына взяли на обследование, чтобы определить его состояние. Вы же пока можете отдохнуть. Герд сообщила, что вам заказан номер в гостинице. Это недалеко, можете пока отдохнуть с дороги.

— Но… — фрау Эберхарт потупилась и покраснела, — у меня нет денег на то, чтобы жить в центре Берлина. Конечно, мы сэкономили на проезде…

— Платить ничего не придется. Все уже оплачено. Мне удалось уговорить военное ведомство и на это. Дело в том, что ранение, которое получил ваш сын, требует длительного, серьезного лечения. Операция, которую мы собираемся делать, весьма дорогостоящая, уход тоже недешев. Но я пообещала военным, что за операцию они заплатят меньше, так как сама я буду работать бесплатно, а мои услуги обычно обходятся им в приличную сумму, за это они оплатят вам жилье. Вот такая сложная арифметика.

— О, я не знаю, как благодарить, — фрау Эберхарт низко склонила голову. — Но когда же мне находиться в гостинице? Я бы хотела все время быть с Паулем.

— Боюсь, придется потерпеть, — Маренн взяла фрау Эберхарт под локоть. — Во-первых, нет никакой необходимости оставаться с сыном, потому что все это время с ним будет очень опытный персонал. Пауль будет находиться в специальной палате. Вы сможете видеть его, но только через стеклянный экран. Допустить вас к нему мы не сможем. Это произойдет уже после операции. Так что пойдемте, фрау Эберхарт, к фрейлейн Герд, она позаботится о том, чтобы вас поселили в гостиницу. Можете погулять по городу, хотя Берлин бомбят неустанно, но центр более-менее сохранился. И очень прошу, — фрау Ким внимательно посмотрела на женщину. — Никакого пренебрежения опасностью. Как только услышите сигнал воздушной тревоги, немедленно спускайтесь в бомбоубежище. Обратитесь на улице к сотрудникам военной полиции, к любому военному, если не сориентируетесь, даже к девушкам из гитлерюгенд — они подскажут, куда идти. Вы поняли меня?

— Да, конечно.

— Фрау Кнобель будет постоянно сообщать, как идут дела. Надеюсь, вы нашли общий язык?

— О, это замечательная женщина!

— Маренн, я категорически против твоего участия в этом наступлении, — в Гебесберге начальник Шестого управления РСХА бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг не скрывал своего раздражения. — Это авантюра, полностью провальная операция. Американцам уже прекрасно известны все ее подробности, они дешифровали наши радиограммы, к тому же активно используют данные воздушной разведки. Им известны все перемещения наших войск и их концентрация к востоку от Арденн. Наша агентура сообщает, что Эйзенхауэр и Брэдли абсолютно уверены в неизбежности этого наступления, и готовятся к отражению, оттягивая крупные мобильные группировки своих войск к северу и югу от Арденн, вот сюда, — Шелленберг показал на карту. — А в самих Арденнах они намеренно ослабляют оборону. Ты не военный человек, но посмотри, это понятно даже дилетанту, чем может закончиться для нас такое наступление в форме клина, когда нас с севера и юга атакуют мобильные силы противника. Это котел, окружение. И следовательно — плен. Наступление в Арденнах серьезная ошибка, оно обречено на неудачу. Только совершенно бессмысленные жертвы.

— Но разве нашим военным не известно, что американцы разгадали их планы? — Маренн пожала плечами. — Зачем тогда они настаивают? Возможно, операцию надо перенести, внеся в нее изменения.

— Это понятно, — повторил Шелленберг, усаживаясь за стол, — но только не Кейтелю и не фон Рунштедту. Они согнали к Арденнам полмиллиона человек, две тысячи танков и артиллерийских орудий. Вдохновили фюрера грядущей молниеносной победой и теперь не знают, как сказать ему, что, скорее всего, все провалится, так как их же собственный абвер, с которым у меня одна головная боль, допустил утечку информации, а это позволило американцам дешифровать радиограммы. Я докладывал рейхсфюреру положение дел, и он не далее как сегодня утром имел беседу с Кейтелем. Они стоят на своем. Возможный прорыв километров на сто на запад под Рождество окончательно затуманил им мозги, они даже не хотят думать о том, что будет дальше, лишь бы фюрер был в восторге и простил им все, что они натворили в последнее время на Восточном фронте. К тому же они уверены, что Арденны — счастливое местечко для Германии. В августе 1914 года там проводил наступление принц Альбрехт Вюртембергский, и французов разгромили наголову.

— Я помню.

— Но теперь не четырнадцатый год, начало Первой мировой войны, а конец сорок четвертого, и положение наше значительно отличается от прежнего. Кроме того, я уверен, союзники наверняка договорятся с большевиками и потребуют от них решительных действий, чтобы смягчить удар в Арденнах. Зачем тебе лезть во всю эту мясорубку, тем более отправляться туда даже не с медицинской миссией, а в составе диверсионной группы?!

— Я же сказала тебе, Вальтер, — Маренн подошла и опустилась в кресло напротив. — Потому что Кальтенбруннер включил в состав группы Джилл. Никого не спрашивая, ни с кем не советуясь, просто вписал ее — и точка. И поставил подпись. Все. Делайте что хотите. Боец со знанием английского найден. А то, что она и двух километров не пройдет пешком по снегу ночью в лесу, это кого волнует? Она же офицер, оберштурмфюрер СС, извольте исполнять.

— Я знаю, Кальтенбруннер упрям как осел, — Шелленберг кивнул. — Рейхсфюрер поручил ему заниматься всеми аспектами этой диверсии, и уж он развернется во всю ширь своей глупости, можно не сомневаться. Мне не совсем понятно, зачем ему женщина со знанием английского, если все участники группы прошли специальные курсы подготовки. Они вполне способны изобразить американцев, хотя бы в общих чертах.

— Как выразился Кальтенбруннер, будет Рождество, американцы расслабятся, — Маренн улыбнулась. — Джилл поманит одного-другого, в общем, ты понимаешь. Это в его стиле. Ни на что большее он не способен.

— Если Кальтенбруннер собирался придать всей эпопее сексуальный шик, — Шелленберг криво усмехнулся, — то ему следовало позаботиться о подготовке к заброске в тыл противника особого женского подразделения, у нас есть такие кадры, которые без всякого английского ловко справляются со своим делом. У Мюллера таких красоток, хоть отбавляй. И уголовный элемент, и повыше рангом, аж для министров. В салоне Кити, например.

— Как бы то ни было, — Маренн вздохнула, — он включил Джилл в список. И не хочет слушать никаких доводов, хотя Скорцени пытался объяснить ему, что в этом нет никакой необходимости. Еще неизвестно, согласится ли он заменить Джилл мной. Ты понимаешь, я не могу отпустить дочь. После смерти Штефана — ни за что.

— Если он не уступит, я попробую поговорить с рейхсфюрером, — наклонившись вперед, Вальтер внимательно посмотрел ей в лицо. — Но отправить в Арденны тебя для меня едва ли легче, чем Джилл, ты знаешь это.

— Тем более со Скорцени, — она опустила голову. — Я понимаю.

Прекрасная и знаменитая Марлен Дитрих, прощаясь, едва скрывала слезы. Но, как истинная актриса, старалась держаться непринужденно и даже весело. Гордость не позволяла дать понять, как она подавлена и как глубоко страдает.

— Я уезжаю, — сказала она как бы небрежно, невзначай, — в Америку.

— Замечательно. Я рад.

Он был вежлив, но холоден, не давая ей ни малейшего повода к сближению. Для него эта история уже была закончена.

— Я рад за тебя. Ты увидишь небоскребы и Миссисипи. Говорят, в Америке много интересного.

— Я уезжаю, — повторила она громче, в голосе сквозили рыдания.

Она смотрела на него с мольбой. Синева ее глаз была полна отчаяния. Он будто не замечал этого.

— Счастливого пути, — ответил он холодно и встал, потушив сигарету в пепельнице. Надел фуражку. Оставались секунды до полного и окончательного расставания. Уже не владея собой, она вскочила. Слезы потекли по щекам, и ему в лицо она прошептала сдавленным голосом:

— Я ненавижу тебя. Ненавижу. Будь ты проклят. Ты не будешь счастлив. Никогда.

Его холодные глаза удивленно блеснули из-под черного козырька фуражки. Он молча повернулся и вышел из комнаты, не произнеся ни слова. Так же, как когда-то вошел в ее жизнь.

«Когда он вошел, в высокой черной фуражке, я поняла, что это опасный мужчина…»

Голос Марлен на старой, заигранной пластинке затих, раздавалось лишь шипение иглы по крутящейся поверхности диска.

Оберштурмбаннфюрер СС Скорцени, оставив фужер с виски на столе и недокуренную сигарету в пепельнице, подошел к проигрывателю и поставил пластинку сначала, потом снова улегся на диван, затянувшись сигаретой. Сегодня он вспомнил Марлен и их прощание. Он понимал, как она страдала. Его собственная боль, которую он старался заглушить спиртным, заставляла вспоминать и понимать Марлен. Тогда он прекрасно знал, что она уезжает из-за него. Потому что не может вынести, что он так холодно и бесповоротно решил поставить точку в их отношениях, поменяв ее на Анну фон Блюхер. Мог ли он представить тогда, что эта далекая страна, эта самая Америка, пришлет ему другую женщину, как бы в отместку, в наказание за страдания Марлен. Женщину с похожим именем и совсем-совсем не похожую на известную актрису. Женщину, ранившую его сердце.

— Она была права, Алик, — после долгого молчания произнес он, обращаясь к другу.

Науйокс сидел в кресле и так же молча курил, размышляя над какой-то бумагой.

— Кто? — не понял он.

— Она, — Скорцени кивнул в сторону проигрывателя. — Марлен Дитрих. Я несчастлив.

— Брось, — поморщился Алик, — кто теперь может быть счастлив, когда английская бомба в любой момент может шарахнуть по макушке? Война. Знаешь, — он оживился и, видимо, желая повеселить Отто, лукаво произнес: — я, вообще, тебе завидую. Вот видишь, Ирма мне написала, сколько ей надо на расходы. У меня волосы дыбом, куда ей все это. А тебе совсем не надо тратить денег.

Скорцени недоуменно поднял бровь, не понимая, при чем тут это.

Но Алик бодро продолжал:

— Нет, я, конечно, очень люблю Ирму, кто спорит. Но я же — не банк. И даже не обергруппенфюрер. У меня жалованье поменьше. Сердце кровью обливается, когда она идет тратить мою зарплату. Видишь? — он махнул листком. — Тут на три месяца вперед. Большевики уже будут в Берлине, а Ирма все еще будет расплачиваться с кредиторами. Если они, конечно, не разбегутся от страха. А у тебя — полный порядок — никаких расходов, все на государственном обеспечении. Маренн получает не меньше, чем ты сам, к тому же ей доплачивают за степень, за работу в боевых условиях, еще черт знает за что. И, кроме всего прочего, она получает от государства пособие как мать погибшего солдата, тем более героя. Джилл — тоже обеспечена. Ей хватает жалованья. В общем, никаких проблем.

— Кроме одной, — поправил его Скорцени.

— Какой? — удивился Алик.

— Что Маренн, собственно, мне никто. Она живет совершенно отдельной, самостоятельной жизнью.

— Мы с Ирмой тоже не расписаны и не обвенчаны, — возразил Науйокс. — Но это ведь ничего не меняет. Деньги все равно надо тратить.

— Твоя Ирма постоянно с тобой. Она любит и ждет тебя, — Скорцени произнес эти слова намеренно равнодушным тоном, но в голосе предательски прорвалась тщательно скрываемая тоска. — Она любит и ждет только тебя, — повторил он задумчиво.

Алик промолчал. Он наблюдал, как пепел с сигареты медленно падает на ковер, и ничего не отвечал. Потом произнес негромко:

— Не всегда было так. Но я стараюсь не вспоминать.

Скорцени зло усмехнулся.

— Лучше всех Шелленбергу, — с сарказмом произнес он. — Ему не надо тратиться на любовницу. Утехи в Гедесберге обходятся бесплатно. Всем надо содержать любовницу, а Шелленбергу — нет. Вот здорово, — и, не сдержавшись, он с яростью швырнул недопитую бутылку виски в патефон. Раздался пронзительный визг иглы по пластинке, звон разбитого стекла. Аппарат опрокинулся, пластинка упала на пол и разлетелась на куски. Разлитая по тумбочке пахучая коричневая жидкость стекала на ковер собираясь в большое темное пятно, похожее на лужу крови.

Немецкая овчарка Вольф-Айстофель, недовольно фыркнув, вышла из-под стола и улеглась на свободное кресло.

— Ты разбудил собаку, — заметил Алик и пожал плечами. — По-моему, ты преувеличиваешь. К тому же тебе представляется шанс поквитаться с соперником. Ты отправляешься с ней в Арденны. На свежем воздухе, вдали от Берлина, знаешь ли…

— Не иронизируй. Арденны — не курорт. Я бы предпочел, чтобы они остались в Берлине. И она, и Джилл.

— А что же Кальтенбруннер? Ты был у него? Что он сказал?

— Пока ничего. Насупился и обещал подумать. То, что Джилл не поедет, я почти уверен. Ради этого она сейчас поехала в Гедесберг к Шелленбергу. В случае, если Кальтенбруннер упрется, тот надавит через рейхсфюрера. Возможно, поедет она сама. Но мне бы не хотелось, чтобы Шелленберг лез в это дело. Операцию планировали без него.

— Как же без него? Он начальник Управления и, конечно, в курсе всего. Кальтенбруннер шага не сделает, не заручившись поддержкой рейхсфюрера, он трусоват, а тот всегда сообщит Шелленбергу, у них удивительное взаимопонимание. Впрочем, если он надавит и в список внесут Маренн, ты чем недоволен? Что бы там ни случилось, она будет под твоей защитой. А строить глазки и стрелять, между прочим, — я даже и не знаю, кто лучше справится и с тем и с другим одновременно.

— Ей лучше всего оставаться дома.

Скорцени подошел к шкафу, достал бутылку коньяка, плеснул в рюмку.

— А кто против? — Алик усмехнулся. — Тут все за. Кроме Кальтенбруннера. А он заместитель Гиммлера. И все. Приехали. А Марлен, я слышал, — Алик кивнул на разбитую пластинку, — теперь для американцев выступает. Наверняка в Арденны приедет. Так что если вы в американскую форму оденетесь да джипами обставитесь, она и для вас споет. Еще встретитесь.

— Мне не хотелось бы, — Скорцени пожал плечами. — Ведь тогда ее придется убить. У нас приказ — убивать всех.

Прислонившись спиной к стенке окопа, капитан Джеймс Монтегю поднял голову. Высокие заснеженные сосны, казалось, устремлялись ввысь, к высокому голубеющему небу. Какой краской передать эту ускользающую синеву? Смешать кобальт и ультрамарин? Небо над головой напоминало ему по цвету воды Ла-Манша — когда дует восточный ветер, они мутнеют, покрываются рябью, а у песчаного берега вскипают мелкими сердитыми бурунами, а потом утихомириваются так же неожиданно и сияют под высоким прозрачным небом, переливаясь неуловимым кобальтом и ультрамарином. Чайки с криками носятся над водой, то и дело ныряя вниз в поисках корма, и их серые перья искрятся от соленых брызг. Сколько времени провел он на берегу в рассветные часы, пытаясь передать на холсте волшебство природы? Он ставил по нескольку мольбертов, и как только свет менялся, начинал новое полотно. Он писал Ла-Манш почти сорок пять раз, и ни одна из картин не походила на предыдущую. И ни в одной он не поймал истинного цвета. Небо ослепляло, от его радостной голубизны кружилась голова. Джеймс закрыл глаза. И вдруг… он услышал музыку. Кто-то играл на рояле «Лунную» Бетховена. Спокойная, романтическая, она звучала как-то по-особенному. Сначала у Джеймса мелькнула мысль — он задремал, и «Лунная» слышится ему во сне. Он открыл глаза. Но музыка не исчезла. Она еще тонула в редких автоматных очередях — на флангах продолжалась перестрелка с немцами, — стонах раненых, криках команд, отдаленном уханье пушек. Но стрельба вскоре стихла, а музыка осталась.

— Пит, это что? Радио? — Монтегю окликнул одного из солдат своего взвода. — Кто это включил?

— Никак нет, сэр, — ответил тот. — Похоже, немцы музицируют. Вот взгляните, — он протянул Монтегю бинокль.

Джеймс взял, поднес к глазам, всмотрелся. Действительно, музыка доносилась с немецкой стороны, с развалин бельгийской деревни, которую они только что штурмовали и вынуждены были откатиться, столкнувшись с упорным сопротивлением. Солнце, пробиваясь сквозь дым, золотистыми стрелами скользило по остроконечным остовам стен, точно в растерянности, заглядывало в пустые глазницы окон разрушенных домов.

— Вот в том доме играют, мне кажется, — Пит указал рукой вправо. — Может, кто из жильцов остался?

Но разглядеть что-то даже в бинокль было трудно. Вокруг точно вымерло все — только музыка, и больше ничего. Еще несколько минут назад мелькали каски немецких пехотинцев, а теперь — как сквозь землю провалились, никого.

— Размузицировались, Шопены! — от соседнего взвода подполз лейтенант Эшли. — Ты что-то видишь? — спросил Джеймса насмешливо. — Где они?

— Нет, — Джеймс пожал плечами, — хотя нет, погоди. Вижу.

Лучик осветил развалины дома, на который только что указал Пит, — и он действительно увидел. На высоте второго этажа над лестничным пролетом, как над пропастью, нависал черный концертный рояль, казалось, он каким-то чудом держался, не падая вниз. За роялем на круглом вертящемся стуле сидела женщина в полевой немецкой форме. Длинные темные волосы покрывали ее плечи, падали на клавиатуру, закрывая лицо. У ее ног лежала большая серо-черная овчарка. Только они вдвоем — никого больше. А еще — Бетховен.

— Там женщина, — Джеймс повернулся, — она играет.

— Из местных?

— Нет, похоже, немка.

— Хорошенькая?

— Не знаю. Но судя по гриве, не дурна.

— Дай взглянуть, — Эшли отобрал у него бинокль и через мгновение свистнул громче. — Да, штучка. У нее погоны на плечах. Ни много ни мало, эсэсовка.

Порыв ветра разворошил волосы женщины, движением головы она отбросила их назад — теперь и Джеймс, взяв бинокль назад, видел серебряный погон и металлические буквы SS на черном бархатном воротнике мундира под форменным плащом.

Музыка неожиданно прекратилась. Немка повернула голову. Овчарка, лежащая у ее ног, вскочила. Большие светлые глаза женщины взглянули прямо в окуляры бинокля — словно она посмотрела прямо ему в сердце. Печальный взгляд, в котором он прочел и горечь, и боль, и тоску, и смертельную решимость — все в долю секунды, в одно мгновение.

— Она похожа на Венеру Боттичелли, на Мону Ванну Россетти, на девушку с картины Генри Мэгона «Моя возлюбленная», — произнес Джеймс взволнованно. — Он написал ее во время Первой мировой войны. На ту, которую он изображал на картинах «Звуки цветов» и «Свет жемчуга». Я много раз пытался копировать, когда учился в Королевской академии. Но ни разу мне не удалось передать ее взгляд… вот этот…

— Что-что? — Эшли в недоумении уставился на него. — На кого она похожа? Я, конечно, не художник, но тоже кое-что читал о прерафаэлитах и их последователях. Мэгон писал свою подругу. Она была то ли француженкой, то ли англичанкой, какая-то знатная девица.

— На самом деле она была австриячкой, — ответил Джеймс. — Это ее взгляд. Другого такого не найдется во всей истории живописи. Я всегда думал, что Мэгон придумал его. Я никогда не верил, что «Моя возлюбленная» существовала на самом деле.

— Ты хочешь сказать, что это она? — Эшли недоуменно пожал плечами. — В этой эсэсовской бригаде, которая укрепилась в деревушке? По-моему, это бред.

— Я только хочу сказать, что этот взгляд я искал почти десять лет. И мне плевать на все остальное.

Бросив бинокль, он схватил папку с рисунками, лежавшую рядом с автоматом, перевернув какой-то пейзаж, начал делать набросок. В это время послышался артиллерийский залп. Из укрытия, где затаилась немецкая пехота, выбежал офицер, схватил женщину за руку и увел с собой. Через мгновение снова ухнул снаряд. Обломок стены, удерживавший рояль, накренился и вместе с инструментом рухнул вниз. Застонали, заохали струны, вдалеке жалобно завыла собака. Но вскоре все звуки потонули в грохоте канонады. Снова застучали автоматы, медленно маневрируя вдоль фронта, поползли танки.

— Приготовиться к атаке! — пронеслось по траншее.

— Все, я пошел к своим, — Эшли побежал, пригибаясь, по окопу.

Спрятав набросок, Джеймс снова взял бинокль. Теперь он видел только развалины — больше ничего.

Они поднялись в атаку. Он не слышал, как свистнула пуля, сразившая его. Споткнувшись, упал лицом в снег с пробитой головой. Кровь текла по щекам, капала на униформу. Он хотел пошевелиться и не мог. Замолкли взрывы, растаяли, точно унеслись в вечность голоса солдат. Осталась только музыка. Она звучала все громче, громче и вдруг… оборвалась.

— Английские художники, это твоя слабость, я знаю, — высокий немец со шрамом на лице усмехнулся, повернувшись к ней. — У нас приказ убивать всех. И художников тоже. Разве ты не знаешь?

Его захватили, когда он потерял сознание. Было темно. Он лежал на еловых ветках, укрытый теплым плащом. Наверху в кронах деревьев гудел ветер. Горел костер, весело трещали поленья, рассыпая алые искры, скрипел снег под ногами часовых, слышалось бряцание автоматов. Он повернул голову — вокруг костра сидели немцы. Впрочем, он догадался, даже не глядя, только услышав их речь. Он попал в плен.

— Как вы себя чувствуете? — его спросили по-английски.

Женский голос, чуть надломленный, певучий. Он приподнялся. Она стояла на коленях рядом с его ложем и складывала бинты после перевязки.

— Вам лучше?

Он потрогал повязку на голове. Отбросив длинные волосы, слипшиеся от снега, она посмотрела на него. И он почувствовал, как сердце заколотилось от волнения. Этот взгляд он узнал бы из тысячи.

— Я видел картины Генри Мэгона в Академии художеств в Лондоне, — проговорил, едва переведя дух. — Я там учился. Пытался их копировать, но у меня ничего не вышло. Вы знали его?

— Больше того, — уголки ее губ дрогнули, — он был моим мужем. И отцом моего сына.

— Так это вы…

Она опустила голову. Потом спросила, ее голос прозвучал глубже.

— Так вы художник?

— Да, я закончил Академию в тридцать восьмом. Все это время я думал, что вас не существует на самом деле.

— Я тоже, бывало, думала, что не существую. Но память о Генри помогала мне жить.

— Но вы же… как же вы оказались… — он осекся, не зная, как выразиться.

— Среди немцев? — закончила она вместо него. — Наверное, для того, чтобы вы убедились, капитан, — Генри Мэгон меня не выдумал. Я была и есть. И нам суждено было встретиться. Вот поешьте, — она пододвинула ему дымящийся котелок. Второй рядом безнадежно остывал на ночном морозе. — Не бойтесь, вас не убьют, — она протянула руку, тонкие пальцы Моны Ванны прикоснулись к его обросшему щетиной лицу.

— Я не боюсь, — преодолевая слабость, он взял ее руку, поднес к губам. — Теперь мне не страшно умирать.

— Не говорите так. Ешьте. Вам нужны силы.

Он вынул из кармана рисунок и протянул ей.

— Я видел вас сегодня. Хотел нарисовать. Но не успел закончить. Возьмите, на память.

Она взяла рисунок, взглянула, на нем запеклись капли крови. Потом вернула ему.

— Нет, нет. Вы закончите, еще будет время, я уверена. Вот вам карандаш. Я так хочу.

Подошел офицер в немецкой форме. Маренн повернулась.

— Фрау, — произнес он, — господин оберштурмбаннфюрер просит срочно подойти к нему.

— Сейчас иду, Фриц, — кивнула она. И поднялась.

Сидя у костра, Скорцени рубил жареное мясо ножом с зигзагом SS на рукоятке. Рядом на снегу расположился Айстофель, терпеливо дожидаясь своего куска. Когда она подошла, Отто взглянул на нее мрачно.

— Я знаю, чего ты хочешь, — начал без вступления. — Чтобы мы сохранили ему жизнь. Но это невозможно. Мы убиваем даже собственных раненых, чтобы они не стесняли нас.

— Он нас не стеснит. Я сама отвезу его на джипе в американское расположение. Меня никто не заподозрит, медсестра — и медсестра. Сдам в госпиталь.

Скорцени смотрел перед собой, протыкая ножом снег. Он знал, что должен отказать, и понимал, что не сможет. Не сможет расстрелять этого англичанина у нее на глазах, после того, как она попросила сохранить ему жизнь. Он уже один раз сделал так, в сорок первом под Москвой, и это едва не разрушило их отношения. Нет, повторить подобное невозможно. Все и так держится на волоске. Английскому сэру повезло.

— Вот что, — он поднял голову и взглянул ей в лицо, она затаила дыхание. — Одна ты его не повезешь, с тобой поедет Раух, — он кивнул адъютанту. — Ни о каком госпитале не может быть и речи. Оставите в расположении и — все, никакого риска. Так, чтобы его быстро нашли. Думаю, он будет молчать. Иначе ему придется объяснить, как случилось так, что он попал к диверсантам, а его оставили в живых. Контрразведка с живого с него не слезет. Так что придумает что-нибудь более правдоподобное. Мы будем ждать вас в квадрате Ф, — он показал на карту. — Ясно, Раух?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер.

Когда она вернулась к Джеймсу, тот протянул ей рисунок.

— Вот, я закончил, возьмите.

— Что это? — Скорцени подошел следом за Маренн и сразу заметил, что она держит в руке. — Еще один шедевр для Национальной галереи с твоим изображением? Англия неравнодушна к тебе, прямо скажем.

— Я тоже неравнодушна к ней, — улыбнулась она. — Несмотря ни на что.

— Вы должны помнить, капитан, — Скорцени внимательно посмотрел на Джеймса, — кому обязаны своим спасением.

— Я буду помнить всю жизнь, — проговорил тот, неотрывно глядя на Маренн. — Женщине с картины английского лейтенанта.

— Вы пока поспите, — Маренн заботливо укрыла его плащом. — Мы тронемся утром, когда утихнет пурга.

Потом повернулась к оберштурмбаннфюреру.

— Раненый нуждается в покое.

Скорцени молча отошел к костру. Она подошла сзади, положила руку ему на плечо.

— Ты знаешь, это противоречит инструкции, — сказал он, не поворачиваясь. — Уж лучше бы было взять с собой Джилл. С ней хоть и мороки больше, но зато у нее нет столько знакомых по всей Европе и Америке. Ее портреты не пишут под разрывы снарядов. Собственной кровью.

— Спасибо, — она приникла головой к его плечу и уже не чувствовала ни ветра, ни мороза, только привычный, родной запах его тела. — Мне было бы больно смотреть, как он умрет.

Он наклонился, поцеловал ее в губы.

— Еще бы, с таким-то рисунком. У парня недюжинный талант.

— В его манере есть что-то от Матисса, ты не находишь?

— Матисс, прерафаэлиты, это все слишком тонкая материя для нашего диверсионного дела. Но если ты так считаешь, я согласен.

Она теснее прижалась к нему и прошептала:

— Я так считаю, я так считаю. И я рада, что Кальтенбруннер все-таки разрешил поехать мне вместо Джилл. Она бы никогда не уговорила тебя сохранить жизнь английскому офицеру, пусть даже он талантливый художник. Пойти против инструкции и циркуляров. Мне, правда, тоже удается это не всегда, — она явно намекала на сорок первый год. — Но хорошо, что на этот раз получилось.

Пауля Эберхарта оперировали через два дня после того, как началось обследование. Операция длилась три с половиной часа. Маренн, как всегда, была точна и искусна. Бригада врачей под ее руководством, как слаженный ансамбль, действовала четко. Все это время фрау Лотта ожидала там, где ей указали, — в специальной комнате для посетителей, обставленной уютной мягкой мебелью. Она не могла найти себе места и сама сбилась со счета, сколько раз она прошла по комнате — от окна до двери и назад.

— Вы должны знать, что каждая операция на головном мозге уникальна. Будем надеяться — все завершится успешно, — сказала ей доктор накануне. Теперь эту последнюю фразу: «Все завершится успешно», — фрау Лотта повторяла как заклинание.

В этот же день Кальтенбруннер прервал затянувшееся молчание и без особого удовольствия сообщил Скорцени, что его рапорт удовлетворен — вместо Джилл Колер в составе диверсионной группы в Арденны направится Ким Сэтерлэнд.

— Я слышал, что без вмешательства рейхсфюрера дело не сдвинулось, — иронично осведомился Алик, узнав новость. — А того как следует подзадорил наш общий шеф.

— Да, Шелленберг имел беседу с Гиммлером. После чего тот позвонил Кальтенбруннеру.

— Ему отпускать Маренн в Арденны под пули — как нож по сердцу, но он понимает ее чувства — все ради того, чтобы спасти Джилл. Я думаю, это правильно. Коли Кальтенбруннер не может пережить, что отряд вообще останется без дам. Чепуха какая-то!

— Он не может пережить, чтобы признать, что его затея — глупость, и ничего больше.

— Я согласен.

— Я еду в Шарите, надо сказать Маренн.

Скорцени спустился к машине. Они приехали в клинику, когда операция уже подходила к концу. Невзирая на протесты медсестер, Отто поднялся к операционной, подошел к стеклянной перегородке, наблюдая за Маренн. Она, конечно, его не заметила. Тогда он спустился в вестибюль.

— Скажите, как там, — невысокая женщина в простом темном платье с кружевным воротником, волнуясь и стесняясь, подошла к нему, — я видела, вы поднимались, господин офицер?

— А что как? — Скорцени не сразу понял, о чем она спрашивает.

— Мой сын, ему сейчас делают операцию, — пролепетала женщина, вконец растерявшись. — Вы не видели?

— Он вряд ли что-то понимает в этом, — вместо него ответил Науйокс. — А вы кто? Матушка солдата, которого оперирует фрау Ким? — догадался сразу. — Не волнуйтесь, — он ободряюще поддержал женщину под локоть. — Фрау Ким знает свое дело. И если она сказала, что все будет в порядке, значит, так и будет. Она ведь вам обещала?

— Да, — фрау Эберхарт кивнула.

— Значит, ждите и все, не волнуйтесь зря, — успокоил ее Науйокс. — Ты тоже отдохни, — он кивнул Отто на кресло. — Сядь, право, посиди. Дай человеку закончить дело. Успеет она узнать о великом решении Кальтенбруннера. Ты и так всех переполошил. Дежурному персоналу до сих пор нехорошо.

— Да, наверное, ты прав.

Бросив плащ на спинку кресла, Скорцени сел. Достал сигарету. Прикурил.

Сверху спустилась высокая медсестра, было видно, что она только что из операционной.

— Фрейлейн Герд, — фрау Эберхарт бросилась к ней. — Я знаю, вы ассистировали доктору. Как там? Как там Пауль?

— Все хорошо, любезная фрау Лотта, — Герд даже улыбнулась. — Уф, устала, — сняв шапочку, она встряхнула волосами. — Я как раз к вам. С сыном все благополучно, пока еще он находится под наркозом, но его уже отвезли в палату, и вы можете пройти к нему. Фрау Ким довольна. Все прошло хорошо. Идемте.

Она повернулась, чтобы подняться наверх, фрау Эберхарт поспешила за ней.

— Одну минуту, фрейлейн, — Скорцени остановил сестру. — А где фрау Сэтерлэнд? Она уже вышла из операционной?

— Да, у себя в кабинете.

Когда они вошли, Маренн сидела за рабочим столом и что-то писала. Рядом лежала белая шапочка, марлевая повязка с лица. Длинные каштановые волосы волной закрывали плечи. Она подняла голову, на лице явно читалась усталость.

— Что вы? — спросила недоуменно. — Случилось что-то срочное?

— По мне, так легко можно подождать до вечера, — ответил Алик, усаживаясь на диван рядом с дверью. — Куда спешить?

— Кальтенбруннер изменил приказ, — сообщил Скорцени, подходя к столу. — Ты включена в состав группы вместо Джилл. У тебя в распоряжении неделя. До второго декабря ты должна закончить все свои медицинские дела и договориться, кто тебя заменит. Мы вылетаем в Арденны второго декабря, и не днем позже.

— Я рада, что Джилл останется дома, — Маренн откинулась на спинку стула и едва заметно улыбнулась. — За себя я не боюсь. Я справлюсь. Мне будет спокойно знать, что она, как всегда, утром едет на Беркаерштрассе в Бюро переводов, а не пробирается где-то по снегу в лесу под обстрелом американцев.

— Скажи спасибо бригадефюреру, — как бы невзначай заметил Науйокс. — Пришлось все-таки вмешаться Гиммлеру. Шелленберг убедил его.

— Я знаю.

— Айстофель, за мной, за мной!

Она бежала между заснеженных елей, распахнув плащ, серебристые комья падали ей на распущенные волосы. Она бросала палку Айстофелю, и тот несся черно-серой стрелой со щенячьим визгом, находил «добычу» и прыжками возвращался к хозяйке, радостно махая хвостом.

— Айстофель, отдай! Еще раз, еще!

— Раух, остановите их! — приказал Скорцени, обернувшись.

— Зачем? — адъютант пожал плечами. — Тебя волнует, что американцы увидят ее коленки?

— Меня волнует, что они вообще ее увидят, — отрезал он. — В форме и с нашивками оберштурмбаннфюрера СС. Не исключено, что у них есть снайперы. А вот то, что она по медицинской части, издалека они как раз могут не разглядеть.

— Что ж, это верно.

Раух направился к Маренн. Айстофель зарылся в сугроб, торчали только уши и хвост. Маренн наклонилась, чтобы потянуть его за ошейник. Волосы волной упали вперед.

— Фрау, я прошу прощения, — за спиной она услышала голос Фрица. — Господин оберштурмбаннфюрер просит подойти к нему.

— Да? Хорошо. Мы сейчас.

Маренн выпрямилась, повернулась, закинула голову, смеясь. Лицо ее раскраснелось, снежинки падали на темные волнистые локоны, длинные, чуть загнутые ресницы. Она тяжело дышала после игры с собакой, грудь под распахнутым плащом взволнованно приподнималась. Их скрывали две высокие ели с широкими, раскидистыми лапами. Раух молча смотрел ей в лицо, потом опустил взгляд. Она не пошевелилась, словно не заметила. Рядом Айстофель сделал прыжок, схватив в пасть еловую ветку. Снова посыпался снег. Он упал Маренн на щеку. Сдернув перчатку, Раух провел пальцами по ее щеке, прикоснулся к ее губам. Она не отстранилась. Сказала негромко, почти шепотом:

— Не надо.

— Конечно, — ответил он так же тихо, глядя ей в глаза. — Я всего лишь адъютант. Мне не положено чувствовать.

— Не потому. Если он поймет, тебя пошлют на Восточный фронт. А там убивают теперь чаще. Мне не хотелось бы этого.

— Он понимает. Мы говорили об этом.

— Он ждет, не будем задерживаться, — она сделала шаг в сторону.

Он удержал ее за руку и, наклонившись, поцеловал в губы. Она толкнула его в плечо, но так слабо, что он едва заметил это. Отстранилась не сразу, позволив себя обнять. Но потом решительно отступила назад. Глядя перед собой в снег, снова сказала:

— Не надо.

И повернувшись к Айстофелю, позвала:

— Идем, нас ждут.

— Нельзя выставлять себя напоказ, — Скорцени встретил ее холодно. — Не стоит забывать, что мы в тылу противника. И опасность может возникнуть самым неожиданным образом. Сейчас не время для игр.

По его бесстрастному лицу нельзя было понять, сердится ли он, подозревает ли. Раух подошел следом, но во взгляде, который Отто бросил на адъютанта, не было ревности. Казалось, он ничего не заметил. Но Маренн знала — это не так. Он все понял. Но до поры до времени не покажет вида.

— Нам приказано, — оберштурмбаннфюрер продолжал весьма сдержанно, — захватить мост через Маас, чтобы воспрепятствовать переброске войск союзников. На пути у нас американская бригада. Особо шуметь нельзя. Надо решить, как ее обезвредить. Раух, — он снова бросил взгляд на адъютанта, — позови ко мне командиров подразделений. Действовать необходимо с особой аккуратностью, чтобы не раскрыть себя раньше времени. Желательно без стрельбы. Только холодным оружием. Иначе может подоспеть подмога, а это очень некстати для нас.

Красивая француженка в платье с глубоким декольте, артистка из Парижа, пела для солдат генерала Брэдли лирическую предрождественскую песню из старого довоенного кинофильма. Никто не знал, откуда она появилась в расположении. Должно быть, приехала попутной машиной. Но томный звук ее голоса мгновенно очаровал всех. Говорили, ее прислал генерал Омар Брэдли, чтобы сделать своим солдатам подарок к Рождеству.

Она сидела у костра в окружении офицеров, черные лепестки ее бархатного платья рассыпались, открывая стройные ноги в высоких военных сапогах. Офицерская шинель, заботливо накинутая кем-то, соскользнула на снег, мокрые снежинки падали на обнаженные плечи.

Она пела о любви, и перед каждым возникали картины ушедшей мирной жизни. Их опьянял вольный воздух Парижа. Завороженные ее голосом, околдованные воспоминаниями, они не заметили, как со стороны леса появились люди в камуфляже. Неслышно ступая по снегу, перебежками они приблизились к костру, окружили плотным смертельным кольцом тех, кто слушал песню.

Никто из американцев не услышал, как сдавленно вскрикнул один из них, пронзенный кинжалом в спину, как застонал, опустившись на снег, другой, как третий захрапел, обагрив кровью белый снег вокруг. Никто не увидел, как погиб четвертый, пятый, седьмой…

А песня все неслась над поляной, где резали живьем ножами с изображением готических букв на рукоятках лезвий. Лирическая песня о любви… Рождественский подарок генерала Брэдли.

Оставшихся, уже без музыкального сопровождения, расстреливали из автоматов в упор. Они все остались лежать в снегу, глядя безжизненными глазами на несущиеся ввысь сосны. Никто из них уже не видел, как высокий человек со шрамом на лице накинул на плечи француженки черный китель с погоном и она встала, подняв с земли обагренный кровью кинжал с надписью SS.

Песня кончилась. Наступила мертвая тишина. Сырая мелкая пороша, сменив симфоническую торжественность снегопада, саваном укрывала землю и мертвые тела на ней. Маренн шла, переступая через трупы. Длинный шлейф платья волочился позади, ноги то и дело проваливались в снег.

— Не хотелось бы, чтобы Джилл смотрела на подобное, — поравнявшись с ней, Раух поддержал ее под руку.

Она только молча кивнула и сжала его пальцы, затянутые в перчатку.

— Наша задача изменилась, — продолжил Раух. — Командующий 6-й танковой армией Зепп Дитрих требует, чтобы мост через Маас был захвачен в неповрежденном состоянии, быстрым безжалостным ударом. Времени у нас в обрез. Они собираются наступать по этому мосту, так что нам придется удерживать его до подхода танков.

— Наступать, здесь? — Маренн остановилась. — Вальтер говорил, что местность здесь пересеченная, танкам придется туго, вокруг густые леса. К тому же выпало много снега.

— Ты думаешь, тут кто-то слушает Вальтера, а тем более нас с тобой? — Раух усмехнулся. — Я так понял, что здесь каждый сочиняет как умеет. А тем более Зепп Дитрих. Ему вообще море по колено. Отто предложил им захватить мост южнее, там более подходящие дороги для наступления, но они и слушать не хотят. Дивизия «Гитлерюгенд» пойдет через Льеж, а «Лейбштандарт Адольф Гитлер» должна выйти к реке между Ги и Омбре-Рауз. Вот так-то. Авангардная группа «Кульман» уже на подходе, она движется по шоссе «С», они торопятся прорвать оборону, чтобы проложить дорогу основным силам, значит, и нам надо действовать быстрее. Вообще, наступать будут только эсэсовские части, фюрер сказал, что после июльского покушения он вообще больше не верит армии.

— Но при нынешних погодных условиях эти проселочные дороги, по которым они хотят наступать, быстро превратятся в грязное месиво. Будет так же, как в России в сорок первом, когда танки безнадежно застряли после продолжительных дождей.

— Я не думаю, что командиры танковых дивизий станут советоваться с нами, они, наоборот, торопятся, мол, пока снегопад, авиация союзников вынуждена бездействовать, — Раух грустно усмехнулся. — Наше дело захватить мост и дать им пройти. Зепп Дитрих обещал нам прислать на подмогу своих десантников. Батальон «Хергет», во главе с самим оберштурмбаннфюрером СС Хансом Хергетом. Они прибудут завтра к утру.

— С Хансом Хергетом? — Маренн остановилась. — Я слышала, он погиб, еще в Польше, в тридцать девятом году.

— Был тяжело ранен. Но вот теперь вернулся.

— Был ранен, — Маренн покачала головой, — да. Мне сказали, он умер в госпитале.

— Значит, вышла ошибка, — Раух удивленно посмотрел на нее. — Ты с ним знакома?

— Немного, — скрывая смущение, ответила она и снова пошла вперед.

Знакома ли она с ним? Еще бы. Она вспоминала о нем не раз. В тот день, когда узнала о смерти сына. Но и подумать не могла, что придется встретиться еще раз. Мысленно она попрощалась с ним давно, пять лет назад. Стоило отправиться в Арденны, чтобы узнать, что он жив. Она попрощалась с ним в Польше. Тогда как встретилась куда как раньше. Разве она могла забыть?

Осенью 1939 года, вскоре после оккупации Польши, вместе с Альфредом Науйоксом она впервые приехала на территорию генерал-губернаторства. Герой гляйвицкой операции штандартенфюрер СС Науйокс вполне уверенно чувствовал себя на польской земле.

Польша лежала в руинах. И хотя армия ее уже была разгромлена, то там то здесь вспыхивали бои местного значения — эсэсовские зондеркоманды занимались уничтожением последних остатков Войска польского, осевших в немецком тылу.

Проведя весь день в госпиталях, Маренн вечером встретилась с Аликом Науйоксом в штабе одной из эсэсовских дивизий. Они поехали поужинать. В ресторане было многолюдно. В основном немецкие офицеры со своими дамами, встречались полячки, поляков не было. Обсуждая с Аликом события прошедшего дня, Маренн случайно взглянула на парадные белые ступени, ведущие от входа вниз, в зал и… замолчала, заметив в группе только что вошедших офицеров бывшего коменданта лагеря, в котором ее держали вместе с детьми, Ханса Людвига Хергета, теперь он имел звание штурмбаннфюрера СС. Офицеры спустились по лестнице и прошли в зал. Они сели за столик невдалеке. Теперь Маренн могла видеть Ханса только в профиль. Он знаком подозвал официанта.

— Маренн, ты слышишь меня? — Алик Науйокс нетерпеливо тронул ее за рукав. — Что ты там увидела?

— Да, да, Алик, — ответила она рассеянно. — Ты не знаешь, кто эти офицеры? Из какой они части?

— Где?

— Вон, за тем столом.

— А… Это одна из наших зондеркоманд. Они здесь работают с партизанами. Ее командир, штурмбаннфюрер Хергет, сидит во главе стола, мы общались сегодня утром. А что? Тебе приглянулся кто-то из этих молодых людей? — Алик лукаво посмотрел на нее.

— Да нет же, — Маренн опустила глаза.

— Я так и понял. Их командир — красавец, прямо скажем.

— Ну что ты говоришь, Алик! — Маренн рассердилась.

— То, что есть. Ты совсем не ешь.

— Извини, Алик, — она встала. — У меня очень болит голова. Я, пожалуй, пройдусь.

— Хорошо, — Алик пожал плечами. — Если что, я буду здесь.

— Договорились.

Маренн прошла мимо столика, за которым сидел Хергет. Ханс курил сигарету, он разговаривал с оберштурмфюрером, который сидел рядом с ним. Она вышла в холл. И, подойдя к распахнутому окну, закурила сигарету. Ей казалось, в тишине еще теплой осенней ночи она снова услышала лай собак, удары лопатой по замерзшей земле, крик Штефана: «Мама!» Он успел крикнуть прежде чем комья земли обрушились на его голову, скрывая в яме, выкопанной посреди лагерного плаца, на глазах шеренги заключенных. И холодное, бесчувственное лицо коменданта. Перед тем, как потерять сознание, она успела увидеть, как он спускается со смотровой вышки. Короткая команда — и все остановилось. Крик прекратился. Она подумала, Штефан умер. Но нет, он был жив. Потом ее отправили в тюрьму — там били. Ни в чем не обвиняли, просто били, за непослушание. Она слышала шаги кованых сапог по коридору тюрьмы. Она знала их наизусть, шаги охранников, которые выводили узников на казнь. И ее казнят — она ждала этого. Она была уверена. Осталось девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, всего два шага. Вот. Заскрежетал замок, дверь открылась. В рассветном полумраке, в проеме двери она увидела высокую фигуру в плаще. Нет, не приземистый унтершарфюрер, не толстый вальяжный начальник тюрьмы — высокий, статный Ханс Хергет стоял на пороге. Он появился, чтобы отвести смерть.

Ей едва хватило сил, чтобы удержаться на ногах, она едва узнала его. Он вошел в камеру. За ним подобострастно шаркая ногами, семенил потерявший всякую спесь начальник тюрьмы. Она ждала, что вот-вот появится Ваген. Но Вагена не было. Она опустилась на нары, потом, теряя сознание, упала на пол. По приказу Хергета охранник помог ей подняться. Ее провели по коридору, потом — во двор. В какое-то мгновение мелькнула мысль, что казнь все-таки состоится. Ее отведут к стене, и все будет кончено — за непослушание. Но провели мимо. Ханс Хергет шел за ней. Она слышала его уверенные шаги, слышала властный голос, которым он отдавал приказания. Ее вывели за ворота, подвели к машине. Охранник распахнул дверцу.

— Садитесь, — сказал он.

Она села. Ханс Хергет сел за руль. Машина тронулась с места, и… все осталось в прошлом. Они были вдвоем. Только вдвоем. Хергет молчал. Но она видела — в зеркало заднего вида он улыбался ей одними глазами. Уткнувшись лицом в спинку переднего сиденья, Маренн не могла сдержать слез. Она плакала. Машина затормозила. Повернувшись, Ханс Хергет провел рукой, затянутой в черную перчатку, по ее спутанным волосам. Потом вышел из машины и открыл перед ней дверцу.

— Иди, — сказал он.

Она подняла заплаканное лицо. Она не поняла, о чем он говорит. Идти? Куда? Кругом — ни души, поля, леса, все тонет в серой рассветной дымке.

— Иди, — повторил он. — Ты свободна. Я отпускаю тебя.

Ей показалось, от всего пережитого она бредит. От неожиданности она на мгновение онемела. Свободна? Как свободна? После всего, что она пережила, это казалось невероятным. Как она может быть свободна? Это невозможно.

— Выходи скорей, — он торопил ее. — Пойдешь через перелесок, там Битбург. Это небольшой, тихий городок. На самой окраине, на улице Золленштрассе, 5, тебя ждут. Это хорошо знакомые мне люди. Они согласились помочь. Они дадут тебе одежду и новые документы. Я все подготовил.

— Но дети? — она не верила собственным ушам. — А как же Штефан и Джилл?

— На поезде доберешься до Мюнхена. Там остановишься в гостинице «Людвиг». Я постараюсь, чтобы к твоему приезду они оба были уже там. Из Мюнхена отправитесь в Париж. И как можно скорее. Я потяну время, но рано или поздно гестапо все равно начнет тебя искать. Они искать умеют, это общеизвестно, так что к этому моменту вы должны быть уже далеко. Это все, Ким, что я могу для тебя сделать. Иди, другого случая не будет.

Откуда только взялась эта радость? То, что казалось несбыточным, свобода, Париж, все предлагалось ей сейчас. Но какой ценой? Кто должен заплатить за ее освобождение и чем? Она внимательно посмотрела на Ханса. Лицо его было бесстрастным. Как и обычно, оно не выражало никаких чувств. Темно-голубые глаза холодны и спокойны. Как будто он не предлагал ей ничего особенного. Он ждал.

— А как же ты? — спросила она вдруг. — Ведь если они начнут искать, они выяснят, кто устроил мне побег. Тебя накажут. Если не хуже…

— Меня накажут, — уголки губ дрогнули, он едва заметно улыбнулся. — Разжалуют, это точно. Но это уже мое дело. Иди.

— Нет, — она ответила резко, опустив голову. — Нет.

— Что? — он переспросил удивленно, слегка приподняв бровь.

— Я никуда не пойду, Ханс. Я не хочу, чтобы тебя наказали.

Она заметила, что, несмотря на все умение владеть чувствами, он смутился и отвел взгляд, чтобы не выдать выражение глаз. Потом, опустив козырек фуражки ниже, спросил строго:

— Ты остаешься? Решай скорей. Мы больше не можем стоять здесь, — он кивнул на дорогу.

Она оглянулась — из-за поворота показался военный транспорт.

— Да, остаюсь, — сказала она решительно и, усевшись на сиденье, захлопнула дверцу автомобиля. Он обошел машину и сел за руль. Транспорт приближался. В зеркало она увидела, что он смотрит на нее, и не узнала его взгляд. Теплый синий свет струился, отраженный зеркальной поверхностью, обволакивая и согревая. Он повернулся и, перегнувшись через спинку кресла, поцеловал ее поблекшие губы, на которых запеклась кровь. Транспорт поравнялся с ними. Притормозив, проезжавший офицер спросил:

— Нужна помощь, господин гауптштурмфюрер?

— Нет, благодарю, — Хергет махнул рукой. — Все в порядке. Поезжайте.

Вскоре он уехал по новому назначению. Без предупреждения, ночью. А утром к шеренге заключенных вышел новый комендант, гауптштурмфюрер СС Габель.

Сзади послышались шаги. Маренн обернулась. В сопровождении своих офицеров штурмбаннфюрер СС Хергет направлялся к гардеробу. Сколько же времени прошло? Сигарета давно потухла. Бросив ее в урну, Маренн подошла к штурмбаннфюреру. Он не обратил на нее внимания. Тогда она назвала его по имени:

— Ханс!

Харгет обернулся. Все тот же резкий, холодный взгляд.

— Вы не узнаете меня, Ханс?

Она подошла ближе. Холодное недоумение сменилось удивлением, в глазах мелькнула радость.

— Ким? — он окинул взглядом ее форму. — Я вижу, вы сделали карьеру, фрау Ким. Вам идет.

Потом, оглянувшись на офицеров, приказал:

— Отправляйтесь в расположение, господа. Я буду позже. Ты здесь одна? — спросил, когда офицеры ушли.

— Нет, но я предупрежу. Подожди.

Она почти вбежала в зал. Потягивая прохладное белое вино, Алик все еще сидел за столиком. Она подошла.

— Ну, наконец-то. Где ты была? — спросил он.

— Алик, дело в том, — она запнулась. — Я должна сейчас оставить тебя. Ты понимаешь, Ханс Хергет, он бывший комендант лагеря, где я находилась.

— Не понимаю, — Алик пожал плечами. — Насколько я помню, ваш комендант Габель довольно скучная личность, старый и толстый.

— Хергет был всего несколько месяцев, до Габеля.

— Что ж, ясно.

— Он много сделал для меня. Он спас меня.

— Похоже, он не зря старался. Ладно, договорились. Я никому ничего не скажу, ты понимаешь, — Алик заговорщицки посмотрел на нее. — Но при одном условии. Вон там, видишь, сидит красивая полячка. Она давно уже мне подмигивает. Так что сделай милость — тоже никому не говори. По рукам?

— По рукам! — Маренн рассмеялась. — Ты — хитрый лис, Алик. Умеешь извлечь выгоду из всего.

— Ну-ну, — сказал Алик, вставая из-за стола и одергивая мундир. — Я посмотрю, какая у нас будет выгода завтра, когда нам позвонят из Берлина. Ты там возвращайся пораньше. А то, понимаешь, мне ночью некогда будет придумывать, что объяснять известным людям.

Они провели ночь в одном из немногих уцелевших после бомбардировки отелей. Она вспомнила, что в лагере, когда он впервые пригласил ее к себе, она ударила его по лицу, едва он попытался обнять ее. Молодой комендант схватился за пистолет. Она закрыла лицо руками и только просила:

— Стреляйте, стреляйте скорей. Ну, что же вы?

Он убрал пистолет в кобуру и, сдерживая ярость, приказал:

— Убирайся.

Всю ночь в лагерной лаборатории, куда по приказу Хергета ее с больными детьми перевели из барака, она не могла заснуть, со страхом ожидая рассвета. Ударить по лицу начальника лагеря — за это можно было поплатиться жизнью. А что же будет со Штефаном и Джилл? Прижимая к себе спящих детей, она почти раскаивалась. Но утром ничего не произошло. Она не увидела его на поверке, не последовало никаких указаний, ее не перевели обратно в барак — все оставалось по-прежнему. Фельдшер, повинуясь приказу Хергета, как всегда, принес лекарства. Никто ничего не знал, никаких особых распоряжений не поступало. К обеду она услышала, что комендант уехал по вызову в город. Теперь она со страхом ждала его возвращения. Он приехал вечером. Вошел в амбулаторию, молча окинул холодным взглядом Маренн и детей, взглянул на фельдшера и вышел. В тот вечер он не посылал за ней.

— Ты помнишь? — спросила она, улыбаясь.

— Да, помню, — ответил он. — Ты была смелой женщиной.

Через два дня зондеркоманда СС под командованием штурмбаннфюрера Ханса Хергета проводила ликвидацию группы польских военнослужащих, состоявшую из разрозненных остатков нескольких частей регулярной польской армии. Поляков окружили, операция уже подходила к концу. У медицинской машины с красным крестом Маренн принимала и осматривала раненых. Издалека она наблюдала за Хансом, который, находясь на замаскированном командном пункте, руководил заключительными действиями своих подчиненных. Потом он подошел к ней. У него в руке она увидела розовый цветок гладиолуса. С улыбкой он приколол гладиолус к нагрудному карману ее кителя и поцеловал в губы. В сумятице угасающего боя никто не заметил польского солдата, который, осторожно прокравшись в кустах, прицелился в Маренн — его привлек ее мундир, в отличие от членов зондеркоманды на ней не было камуфляжа.

— Господин штурмбаннфюрер, сообщение из канцелярии гауляйтера, — подбежавший связист отвлек Хергета.

Он отошел на несколько шагов и вдруг заметил, как среди ветвей мелькнул автомат. Он бросился к Маренн.

— Ложись!

Но было поздно. Раздалась очередь. Одна пуля вонзилась ему в голову, другая прошла под сердцем. Ответный свинцовый шквал, пронесшийся по округе, уничтожил всех еще надеявшихся на спасение в своих укрытиях поляков, в том числе и стрелка.

Маренн бросилась к Хансу — он был еще жив.

— В машину, в машину срочно! — приказала она эсэсовцам.

Его привезли в госпиталь. В машине он на некоторое время пришел в себя. Его подернутые тусклой пеленой глаза взглянули на нее, губы разомкнулись, он произнес едва слышно, с хрипом:

— Ты зря так поступила, Ким. Лучше бы ты тогда бежала. Тебе не простят. Ты можешь потерять все, ради чего ты согласилась.

Потом в уголках губ выступила кровь. Он закашлялся. Голова откинулась. Он закрыл глаза.

Она вспомнила его слова, когда погиб Штефан. «Ты потеряешь все, ради чего согласилась». Наверное, он был прав.

В госпитале она сама сделала ему операцию, понимая, что шансов на спасение немного. Потом ее срочно вызвали в Берлин. Она оставила Ханса на попечение профессора Шульца, главного врача Краковского госпиталя, намереваясь забрать в клинику Шарите, как только это станет возможным. Но едва она прилетела в Берлин, ей сообщили, что он умер. И вот теперь оказывается, он жив и вернулся в строй. Это казалось невероятным. У него было тяжелое ранение в голову, и его лечение прошло мимо нее. Без его собственного желания такое не могло произойти.

— Американцы в сильной неразберихе. Без дорожных указателей, которые мы сорвали, многие подразделения сбились с пути и заблудились, — доложил командир передового отряда. — Этому способствует также густой туман. Части, стоявшие в Линьевилле, покинули его. Десять минут назад штаб зенитно-артиллерийской бригады во главе с генералом Тимберлейком сбежал. Путь свободен.

— Что ж, если это так, вступаем туда, — распорядился оберштурмбаннфюрер, взглянув на карту. — На всякий случай пустите вперед танки.

Уже через несколько минут он похвалил себя за принятое решение. На юге Линьевилля танки столкнулись с тыловыми подразделениями 7-й бронетанковой дивизии США, идущими в Сен-Вите. Первая «пантера» на большой скорости пыталась атаковать американцев у моста через реку, но была подбита замаскированным «шерманом» и вспыхнула.

На улицах городка замелькали фигуры в американском обмундировании. Они явно были ошарашены неожиданным появлением немцев. Танки передовой группы Пайпера наползали на Линьевилль, как черные жуки. Под прикрытием разбитой «пантеры» бронетранспортер на полугусеничном ходу громыхнул выстрелом, и головной джип американской колонны исчез во вспышке оранжевого пламени и черного дыма. Остальные танки еще оставались за бугром. Застигнутые врасплох американские солдаты рассыпались в поисках укрытия. Кто бросился в канаву, кто в близлежащий сарай, кто спрятался за стогом сена. Многие просто падали в снег, притворяясь убитыми, чтобы потом спокойно уйти, когда немцы пройдут. Снова выстрелил замаскированный «шерман».

Маренн услышала гул. Снаряд врезался в снег совсем близко, ледяная крошка с силой ударила в лицо. Она вскинула голову.

— Лежи, вставать нельзя!

Раух схватил Маренн за руку и потянул к себе. Они лежали близко друг к другу. Маренн вжалась в снег, ожидая следующего выстрела. Он последовал скоро. Но в другом направлении — внимание американского танка привлекли «пантеры», выползающие из-за бугра. Раух прижал Маренн к себе, повернул ее лицо. Даже сквозь взрывы она услышала его слова.

— Я люблю тебя. Война катится к концу. Все катится к концу и ко всем чертям. Молчать больше нет смысла, возможно, другого случая уже не будет.

Она промолчала. Немцы открыли шквальный огонь — из всех стволов одновременно. Выстрелы «шермана» прекратились — его подбили панцерфаустами. Он горел в клубах черного дыма.

— Я прошу тебя, — она сказала негромко. — Я прошу, Фриц. Между мной и Отто и так все очень сложно. На грани разрыва. Если бы у Германии был шанс, а так ты прав, все катится к концу, и мы не знаем, что ждет нас завтра.

— Мне все равно. Я люблю тебя, — повторил он.

Он добрался до ее губ. Несколько мгновений они оставались неподвижны, потом она ответила на поцелуй.

Потеряв один танк и два БТРа, группа Скорцени вошла в Линьевилль. Остатки разгромленной колонны взяли в клещи и оттеснили к центру города. Понимая, что сопротивление бессмысленно, американцы побросали оружие на брусчатую мостовую и подняли руки, сдаваясь в плен. Немцы окружили пленных, обыскали, чтобы изъять спрятанное оружие.

— Оставлять их здесь нельзя, — прокричал Скорцени командир панцергруппы Иоахим Пайпер.

Он подкатил на бронетранспортере, на правом плече болтался «шмайсер».

— Там у развилки дорог поле, я прикажу, чтобы всех отвели туда.

— Как знаешь, — Скорцени только кивнул. — Они твои, мне они ни к чему, только обуза.

— Тогда я оставлю с пленными нескольких солдат, а остальным отдам приказ идти вперед.

— Хорошо! Раух, — Скорцени обернулся к адъютанту. — Я еду на встречу с командиром зондеркоманды «Хергет», он приглашает меня в свой штаб. Нам надо согласовать дальнейшие действия. Со мной поедут командиры подразделений. Ты остаешься здесь за главного. Особенно не расслабляйтесь, бдительности не теряйте, — распорядился он.

— Ты пока можешь отдохнуть, — подойдя к Маренн, он с нежностью прикоснулся пальцами к ее щеке.

— Я займусь ранеными, — она едва заставила себя улыбнуться. — Если возможно, я бы хотела осмотреть и тех американцев на поле. Возможно, там тоже кому-то требуется помощь.

— Зачем? — Скорцени нахмурился, но, заметив, как сжались ее губы, согласился. — Ладно. Если ты считаешь это необходимым. С Пайпером договаривайся сама.

— Хорошо, — она заставила себя улыбнуться.

Пленных было несколько сотен. Сюда же добавили тех, кого захватили в Буллингене. Выглядели они испуганными, на лицах явно читалась тревога. Солдаты Пайпера особенно не церемонились с янки. Охрана искала любой повод, чтобы открыть огонь. Когда Маренн подошла, она почувствовала — в воздухе витает призрак смерти, напряжение достигло апогея. Она сняла камуфляж, чтобы было видно, в каком она звании, не только американцам, но и эсэсовцам тоже, — пусть попридержат свою ярость и неуместные скабрезности.

Американцы сидели прямо на заснеженном поле, им разрешили курить. На двух дорогах, пролегающих от них по обеим сторонам, несметное количество немецких танков со знаками SS и гербами легендарных арийских дивизий на борту выписывали сложнейшие маневры. Они направлялись от Линьевилля к Мальмеди.

Маренн сразу поняла, что это своеобразная психическая атака. Завороженные американцы смотрели в холодные, как сталь, глаза молодых эсэсовских офицеров, которые с высоты танковых башен упивались победой, вкус которой они уже подзабыли. И она без труда замечала — многие американцы начинали испытывать страх. Она знала, их убеждали, что германская армия, потерпевшая не одно сокрушительное поражение на Восточном фронте, на грани развала. Солдаты не хотят воевать. Теперь они видели совершенно противоположное. Элитные эсэсовские части, сформированные только из тех, кого фюрер считал истинными арийцами, по-прежнему отличались железной дисциплиной и свойственным немцам педантизмом в выполнении приказов. Конечно, американцам было невдомек, что четыре танковые дивизии, под командованием Зеппа Дитриха, только что были переброшены с Восточного фронта, где понесли чудовищные потери, доукомплектованы и без малейшей передышки отправлены в Арденны. Солдаты и офицеры измотаны до последней степени. Но противникам этого было незаметно. Маренн хорошо знала, что это будет незаметно даже большевикам, если они в конце концов окажутся на подходе к Берлину. Боевой дух эсэсовских дивизий вряд ли сокрушит даже полная катастрофа рейха, они останутся такими до конца.

Оглушительный рев, раздавшийся неожиданно, заставил ее вздрогнуть. Это начался обстрел реактивными ракетами «Фау-1». Американцы прижались друг к другу. Когда первый залп стих, Маренн подошла к одному из охранников, унтершарфюреру СС.

— Раненые есть? — спросила она, кивнув на американцев.

— Есть. Но они…

— Я знаю, что делаю, — оборвала его Маренн, и эсэсовец вытянулся.

Прямо напротив сидел молоденький лейтенант. От напряжения у него пересохли губы, и он все время облизывал их.

— Как вас зовут? — спросила Маренн у него по-английски.

— Лейтенант Лэрри, — ответил тот, попытавшись приподняться. — Лейтенант Вирджил Лэрри.

Восьмидесятивосьмимиллиметровая самоходная пушка остановилась и угрожающе развернула ствол, направив его прямо на пленных американцев, скрючившихся на снегу. Немецкий шарфюрер зло усмехнулся.

— Что вы встали? — крикнула Маренн. — Немедленно проезжайте. Нечего создавать трудности другим. Еще успеете насмотреться.

Очень кстати она сняла камуфляж, полевая шинель с погоном оберштурмбаннфюрера СС сделала свое дело. На лице шарфюрера мелькнуло удивление, но ее мундир и властный голос заставили его подчиниться. Он выругался, но приказал продолжать движение.

— Я врач, — Маренн снова повернулась к американскому лейтенанту. — У кого есть жалобы? Раненые? Я могу оказать помощь.

— Помощь им вряд ли понадобится, — услышала она позади веселый голос Пайпера. — Им теперь прямая дорога в Типперери, — добавил он по-английски. — Увидимся в Типперери, ребята! Как называется эта солдатская песенка, я ее специально разучивал.

— «Долог путь до Типперери», — подсказала Маренн. — Вы очень кстати, Иоахим.

Пайпер спрыгнул с брони «королевского тигра», на котором приехал. Увидев Маренн, улыбнулся.

— Что вы здесь делаете, фрау Ким? Где Скорцени?

— Он уехал к командиру батальона «Хергет».

— Понимаю, хотят занять высоты Мааса первыми, чтобы посмотреть на Антверпен. Держу пари, я буду там раньше их.

— Не сомневаюсь, вы же на колесах, — Маренн рассмеялась, — и на гусеницах, да еще с непробиваемой броней.

На фоне проходящих мимо эсэсовских танков Пайпер казался самим олицетворением мужественного и храброго немецкого воинства. Маренн знала его по Восточному фронту. Это был по-мужски красивый и умный двадцатидевятилетний офицер. Он прилично владел тремя иностранными языками, обладал завидным мужеством и, что она особенно ценила, — незаурядным чувством юмора.

На Восточном фронте о его смелости рассказывали легенды, он снискал репутацию командира, который хорошо знает, когда нужно выполнять приказ и когда его можно нарушить.

Среди подчиненных Пайпер прослыл истинно прусским служакой, который не искал наград ради наград, хотя за свои ратные дела получил Рыцарский крест — высший боевой орден Германии. И старался никогда не оставлять раненых товарищей на поле боя, что также вызывало у Маренн уважение.

— Вы хотите их подлатать? Зачем? — Пайпер пожал плечами. — Мы долго держать их здесь не будем, отдадим кому следует. А там, в лагере для военнопленных, с ними займутся.

— Я понимаю, но хотела бы оказать помощь тем, у кого тяжелые ранения, — возразила Маренн.

— Хорошо, — он снова улыбнулся. — Но тяжелых у них нет. Они же не оказали сопротивления. Просто бросили оружие, и все. Впрочем, если вы считаете нужным, фрау Ким, я не возражаю. По медицинским вопросам вы — главная. А нам надо вперед. Я думаю, в Антверпене мы будем через неделю.

Он снова вскочил на броню «тигра», выпустив клуб сизого дыма из выхлопной трубы, танк отъехал.

— Желаю удачи! — Маренн махнула рукой.

Маренн снова повернулась к американцам. И видом, и настроем они явно уступали немцам. Скорее всего, необстрелянные парни откуда-нибудь из Небраски, Омахи, Миссисипи. Конечно, они не выдержали натиска эсэсовской лейб-гвардии. Но сражение еще только начиналось, и Маренн помнила, что говорил ей Шелленберг в Берлине, — американская авиация не так долго будет прикована к земле, погода быстро может перемениться, горючего тоже — в обрез, снабжение тоже оставляет желать лучшего. Арденны — это захолустье Европы, сеть железных дорог здесь развита слабо. И уж конечно, главная проблема — местность. Густые леса и узкие средневековые улочки в населенных пунктах — как там лихо покатят семидесятитонные бронированные машины, пусть даже и на американском горючем. Так что — все еще впереди.

— Ранен мой товарищ, — услышала она голос американского лейтенанта, — он водитель. Ему попали в плечо. Может быть, у вас найдется, чем перевязать.

— Не только чем перевязать, но и все остальное тоже, — Маренн заставила себя отвлечься от размышлений. — Есть санитары? — громко крикнула она по-английски. — Будете помогать мне, чтобы я не тратила время на перевязки.

— Я санитар, — поднялся высокий американский парень, с немного раскосыми, по-индейски, глазами. — Рядовой Сэмюэль Добинс.

— Отлично, — кивнула Маренн. — Идите сюда. Будем работать вместе.

— Вы говорите совсем без акцента, — удивился он.

— Я долго жила в Чикаго, хотя сама из Вены, — ответила она.

— Я тоже из Чикаго, — радостно улыбнулся лейтенант Лэрри.

— Будем надеяться, что вы еще туда вернетесь, — кивнула Маренн. — А пока ведите вашего раненого товарища, у меня мало времени. Мои непосредственные обязанности никто не отменял. И меня ждут раненые немецкие солдаты.

Она осмотрела водителя, постепенно образовалась очередь — оправившись от страха, раненые американцы потянулись на импровизированный медицинский пункт. Вдруг неподалеку остановились два немецких бронетранспортера. Рядовой эсэсовец расстегнул кобуру, достал пистолет и спрыгнул на землю. Размахивая «люггером», он подошел к толпе пленных и выстрелил. Один из американцев упал. Еще выстрел — и еще один труп остался лежать на снегу. Среди пленных началось волнение. Послышалась автоматная очередь. Маренн вскочила.

— В чем дело? — сдернув перчатки, она оглянулась вокруг.

Три американца, напав на охранника, вырвали у него автомат и бросились к дороге.

— Куда? Куда? — Маренн крикнула в сердцах.

Танки неслись на предельной скорости — арьергард колонны Пайпера торопился догнать основные силы. Двое беглецов немедленно угодили под гусеницы. Третьего с башни пристрелил офицер. Ответ же на побег последовал немедленно. С обоих остановившихся бронетранспортеров застрочили в унисон тяжелые пулеметы — воздух наполнился гулким и частым треском. Американцы посыпались в снег, скошенные смертельным огнем, как кукурузные початки, срезанные комбайном.

— Ложитесь! Ложитесь! — напрягая голос, Маренн приказала тем из пленных, кто находился рядом. И сама упала на снег.

Она понимала, сделать ничего нельзя. Ярость прорвалась. И несмотря на ее погон, на ее звание, на то, что она немка и офицер СС, ее скосят так же, как большинство американцев, не разбирая. Просто не заметят, кто она такая. Надо переждать. Кто-то вдалеке крикнул:

— Убейте их всех.

— Фрау, фрау, уходите, — она услышала над ухом шепот лейтенанта Лэрри. — Они и вас не пощадят. Это бандиты.

— Это не бандиты, это солдаты, — возразила она твердо. — И над ними есть командиры. А если они заняты чем-то другим, вместо того чтобы следить за подчиненными, им придется ответить, как положено по уставу.

Она понимала, что надо встать. Пулеметная стрельба стихла. Несколько немцев проходили между лежащими американцами, держа наготове пистолеты и автоматы. Они спрашивали друг друга:

— Этот дышит? — и добивали, если убеждались, что пленный жив.

Снова послышались щелчки — пистолеты ставили на боевой завод. Умирающие стонали и выкрикивали проклятия. Американский офицер, раненный пулей при обстреле, попытался подняться. Ему прострелили горло — кровь хлынула струей. Маренн открыла кобуру, вытащила пистолет. Два эсэсовских охранника, которые слышали, как она разговаривала с Пайпером, встали за ее спиной, держа автоматы наготове.

— Что здесь происходит? — Маренн крикнула громко, голос ее звучал спокойно. — Кто дал приказ? Как фамилия?

Первый из эсэсовцев, тот, кто и начал стрелять, вскинул голову, взглянул на нее, криво улыбнулся.

— Фрау доктор, и вы здесь?

— Во-первых, не фрау доктор, а госпожа оберштурмбаннфюрер, — оборвала его Маренн. — Вы не у меня в лечебнице в койке, а при исполнении боевого задания, если вы еще помните. И устав никто не отменял, как и субординацию. Тем более в условиях проведения боевой операции. Как фамилия, я спрашиваю, какое подразделение?

— Унтершарфюрер Флепс, — ответил эсэсовец. Было заметно, что его наглость постепенно сменяется озабоченностью. — Третий моторизованный батальон СС второго моторизованного полка штурмбаннфюрера СС Дифенталя.

— Очень хорошо, — Маренн кивнула. — А это ваши сослуживцы, — она указала на других участников бойни. — Так вот, унтершарфюрер Флепс, — она сделала шаг вперед. — Я приказываю вам сдать оружие. Да, да, мне, и без всяких разговоров. А вернуть вам его или нет, решит сам оберштурмбаннфюрер Пайпер, в группу которого, как я понимаю, входит ваше подразделение. Он же рассмотрит вопрос о трибунале. Слава богу, это не моя компетенция.

— Но это пленные, скот, — возмутился Флепс.

— Молчать, — оборвала его Маренн. — Вы бы хотели, чтобы с вами поступили так же, когда вы окажетесь в плену?

— Я верю в победу Великой Германии и моего фюрера!

— Мы все верим в победу, — ответила Маренн твердо. — И все верим в фюрера. Но завтра о том, что вы только что сделали, раструбят американские газеты, и кто-то из ваших товарищей лишится жизни, потому что американцы решат членов ваффен СС в плен не брать, а убивать на месте. Вот и все, чего вы добьетесь. И никого не напугаете.

— Мы через неделю будем в Антверпене, — вызывающе бросил Флепс. — Зачем нам их плен?

— Возможно, мы и будем в Антверпене, — согласилась Маренн. — Но война еще будет идти долго. Или вы хотите, чтобы на Западном фронте с нашими пленными обращались так же, как на Восточном? Я не думаю, что это правильно. Оружие! — она протянула руку.

Забрав «люггер», приказала одному из охранников:

— Возьмите под стражу и отведите в Линьевилль. Дальнейшее я оставляю на усмотрение оберштурмбаннфюрера Пайпера.

— Ким, что случилось? — она услышала сзади шаги и знакомое дыхание. И сердце радостно дрогнуло — Раух. Она повернулась — да, он, и с ним еще пятеро эсэсовцев из отряда Скорцени. Зарычал Айстофель, уселся рядом, злобно наморщив нос. Ну, так поговорить еще можно. Так легче.

— Ты сам видишь, Фриц, — она вздохнула. — Оказали услугу рейхсфюреру, лучше не придумаешь.

Он понял без слов. Снова заухали «Фау», надрывая слух.

Когда обстрел стих, плоды деятельности Флепса и его «соратников» оказались плачевными. Трупов было немало, но еще больше раненых, которые стонали на снегу, истекая кровью. Лейтенанта Вирджила Лэрри нашли под двумя трупами его товарищей. Он казался мертвым — весь залит кровью. Но когда Маренн наклонилась к нему, открыл глаза.

— Фрау, это вы? — он с трудом разжал губы, произнес глухо, сдавленно. — Вы живы. Наверное, я остался один из моих товарищей? — спросил он, в его воспаленных глазах Маренн ясно различила страх.

— Нет, не один, лейтенант Лэрри, — поспешила сообщить она. — Но в вас попало четыре пули. Без операции теперь не обойдешься.

Рядом с Лэрри лежал санитар Добинс. Его тоже придавило мертвым телом, он тоже был ранен — ему перебило обе ноги.

— Сколько же они уложили всего? — Раух с осуждением покачал головой. — Человек сорок, не меньше.

— Прибавь к ним еще тех, кто все-таки перебежал через дорогу от страха и там попал под руку нашим солдатам, которые приняли их за американцев, изрядно перепивших в кафе и отставших от своих, а не за пленных. Так что с сотню наберется.

— Да, поработали вы на славу, унтершарфюрер, — Раух взглянул на мрачного как туча Флепса. — Порадовали рейхсфюрера. Уведите! — приказал он двум своим солдатам. — И не спускайте с него глаз, пока за ним лично не приедет оберштурмбаннфюрер Пайпер.

Перевязывая Добинса, Маренн подняла голову.

— Раненых необходимо отправить в госпиталь и обеспечить им должный уход. Это хоть как-то сгладит впечатление. Вызови санитарную машину.

— Да, конечно, — согласился Раух.

— Скажите, мэм, — лейтенант Лэрри, собрав силы, приподнялся на локте. — Я умру? Я вижу, вы хороший врач. Скажите мне правду.

— Вас сейчас отвезут в госпиталь, и я сама сделаю вам операцию, — Маренн осторожно прикоснулась к его плечу и помогла ему лечь удобнее. — Я вам скажу честно, положение ваше тяжелое, но не смертельное. Мы справимся. Вы все-таки увидите Чикаго, я уверена в этом.

— Благодаря вам, мэм, — едва слышно прошептал он. — Если я выживу, я буду молиться за вас…

— Пришла машина, госпожа оберштурмбаннфюрер, — сообщил один из эсэсовцев.

— Я слышал, вас зовут Ким, мэм, — Лэрри снова открыл глаза. — Фрау Ким. Я назову так свою дочь, если вернусь в Америку. В честь женщины, которая спасла меня…

— Вы обязательно вернетесь, — пообещала она. — Я прослежу за этим. Несите в машину, — скомандовала немецким санитарам, прибывшим с транспортом. — Я поеду с ними. Скорее всего, вернусь вечером, — добавила, обращаясь к Рауху.

Она вернулась, когда уже стемнело, — на бронетранспортере самого оберстгруппенфюрера СС Зеппа Дитриха. Для надежности. Раух подошел к машине и помог ей спуститься.

— Благодарю, штурмфюрер, — она махнула рукой офицеру, который сопровождал ее, — передайте оберстгруппенфюреру, что со мной все в порядке, и мою признательность. Он в ярости от всего, что случилось, — сказала Рауху, когда бронетранспортер уехал. — Зепп уверен, что американцы все представят так, что он сам отдал приказ не брать пленных и расстреливать безоружных. Одним словом, история получилась некрасивая, и она еще аукнется. Доктору Геббельсу придется напрячь все воображение своего аппарата, чтобы найти достойное объяснение. Отто вернулся?

— Нет еще. Он пока у Хергета, — ответил Раух. — А тот американец из Чикаго? Он выжил?

— Да, потерял много крови, но все-таки мне удалось вытащить его. И санитара. Они одни из немногих, кто хоть как-то будет свидетельствовать в нашу пользу.

— Благодаря тебе. Я понимаю, тебе было непросто один на один с разъяренными бойцами. Устала?

— Я испугалась, Фриц. Был момент, когда я поняла со всей очевидностью, что меня вот-вот убьют свои. Такого прежде не случалось. Никогда. Ни на Восточном фронте, ни на Западном. Я всегда могла рассчитывать на тех, кто носит такую же форму, как и я. А здесь, только дай я малейшую слабину, покажи немного неуверенности, и он пристрелил бы меня вместе с этими американцами. Несмотря на мой мундир, на погоны, я уж не говорю — несмотря на то, что я женщина. Что-то происходит. Что-то страшное, Фриц. Если это в элитных частях СС, что тогда говорить об остальных? Слово старшего офицера скоро потеряет свою силу, дисциплина держится на волоске.

— Не думаю, что дело обстоит именно так, — Фриц покачал головой. — Просто нервы у всех на пределе. Этот Флепс из «Лейбштандарта Адольф Гитлер», элита из элит, но их так отутюжили осенью в Белоруссии и Польше, что, конечно, это не может не сказаться на общем настроении. Наверное, сейчас не время для милосердия.

— А когда бывает время для милосердия? — она посмотрела ему в лицо. — Ты знаешь такое время? Милосердие всегда не вовремя.

— Наверное, ты права, — он вздохнул и добавил: — Оказывается, здесь есть местечко, где можно провести время с большим комфортом.

— Что ты имеешь в виду? — она удивилась.

— Недалеко усадьба, весьма приличный дом, я посылал солдат, там пусто, американцев нет, а хозяева, видимо, уехали от войны. Причем совсем недавно.

— Но дом наверняка заперт, — предположила она.

— На первом этаже от артподготовки «Фау» вылетело несколько стекол.

— Ты хочешь предложить мне влезть в окно? — Маренн с грустной улыбкой покачала головой. — После всего, что мне пришлось пережить сегодня, у меня не хватит сил.

— Тебе не придется. Влезу я, а потом открою тебе дверь изнутри. Там тихо, затопим камин, будет тепло.

— Я бы с удовольствием посидела у камина, — она вытащила заколку, волосы тяжелой волной опустились на плечи. — И что-нибудь поела.

— Я приказал подготовить все необходимое. Поужинаем там, — предложил Раух.

— Но кто там будет готовить? Я? — Маренн посмотрела на него с укоризной.

— Я все сделаю сам, — успокоил ее Раух. — Тем более, что и делать-то особо нечего, в основном полуфабрикат, а мясо пожарим в камине. Мы там будем одни. Всю ночь, — он пристально посмотрел на нее.

Маренн отвела глаза.

— Отто наверняка вернется скоро, — произнесла она негромко. — Он будет нас искать.

— Я скажу гауптштурмфюреру Цилле, где мы. Если он захочет, то сможет присоединиться к нам.

Раух произнес это как-то вяло, без особого настроения, и Маренн с сомнением покачала головой. Она была уверена, Фриц, конечно, скажет гауптштурмфюреру Цилле, где они будут, но не ради того, чтобы Отто к ним присоединился, а для того, чтобы знали, где его искать на случай военной необходимости. В это она поверит.

Она понимала, что должна отказаться, но почему-то промолчала. Он принял ее молчание за согласие — да и как иначе?

— Сейчас я дам знать Цилле, и идем, — решил он. — Это близко.

— Хорошо, — она кивнула, стараясь, чтобы он не прочел в ее взгляде больше, чем ей самой хотелось бы.

То, что Раух называл «приличным домом», на деле оказалось почти замком, отстроенным в стиле барокко, весьма строгим на вид. Его окружал парк, к парадному входу вела широкая аллея, по обеим сторонам которой возвышались старинные вековые платаны.

— Кому принадлежал этот дом? — Маренн не скрывала удивления. — Аристократической семье?

— Да, мне сказали, одному из нынешних потомков принцев де Линьи, — ответил Раух. — Но он уехал в Швецию еще в тридцать девятом, когда война только началась. А до недавнего времени в доме обитала его двоюродная сестра с компаньонкой. Они бежали в Амстердам.

По узкой тропинке, протоптанной солдатами, которых Раух посылал обследовать дом, они подошли к флигелю.

— Неужели американцев здесь не было? — спросила Маренн, отряхивая снег. — Они любят расположиться с комфортом.

— Можно сказать, этому дому повезло. Здесь должен был располагаться штаб 7-й бронетанковой дивизии, той самой, которую опрокинула группа Пайпера. Так что они просто сюда не дошли. И обстановка осталась не тронутой. Во всяком случае портреты принцев де Линьи в картинной галерее оказались избавлены от участи наблюдать, как янки будут усаживаться на старинные диваны, обитые шелком, и класть на золоченые столы ноги в военных ботинках.

— Почему сюда не пришли наши?

— Пайпер ушел далеко вперед. А нам, согласно условиям операции, вообще запрещено останавливаться в подобного рода строениях, чтобы не привлекать излишнего внимания, мы можем так легко растерять всякую секретность.

— Понятно, — Маренн кивнула. — Наше место — в лесу. Подальше от американских разведчиков.

— Верно.

Они поднялись по засыпанной снегом лестнице к старинным, дубовым дверям флигеля. Рядом несколько окон выходило на опоясанную балюстрадой террасу. Маренн сразу заметила, что в них не было стекол.

— Подожди здесь.

Раух скрылся в одном из оконных проемов. А через несколько мгновений замок заскрипел, двери открылись.

— Прошу, фрау, входите, — Раух пригласил Маренн внутрь.

За дверью сразу почувствовался сладковатый аромат увядших цветов, какой обычно можно уловить в самом конце осени, перед тем как выпадает снег и природа засыпает. Раух зажег свет — они находились в небольшой полукруглой прихожей, обитой темно-синим бархатом. Прямо напротив себя Маренн увидела зеркало — перед ним в корзине на подставке склонили поблекшие головки увядшие розовые герберы. Это от них исходил запах.

— Действительно, хозяйка покинула это место недавно, — негромко произнесла она. — Цветы завяли не более чем сутки назад. Я полагаю, она любила цветы. Во всяком случае, эти подобраны со вкусом. Может быть, мы напрасно зажигаем свет? — спросила она Рауха. — Заметив такую иллюминацию, американцы могут догадаться о нашем местонахождении, ведь вся группа практически находится на территории поместья, в перелеске.

— Конечно, свет — это лишнее, — Раух вошел в гостиную. — Мы зажжем только камин. Этого достаточно. Зачем нам свет?

Маренн взглянула ему в лицо и промолчала. Выключила лампы. Вслед за Фрицем прошла в комнату. Раух зажег три свечи над камином. В их неярком свете Маренн заметила, что гостиная напоминает Лаковый кабинет в Шенбруннском дворце австрийских императоров, только значительно больше по размеру. Та же обшивка красным деревом, лаковые панно восточной тематики с позолоченным рисунком в декоре, та же изысканная мебель, обтянутая ярко-желтым полосатым шелком. Впрочем, в этом не было ничего удивительного — аристократы де Линьи близки ко многим европейским дворам, в том числе и к австрийскому. И часто старались копировать условия жизни монархов. Тем более во времена императрицы Марии-Терезии, когда, как догадалась Маренн, этот дом и был построен. В те годы красоты Шенбрунна вызывали у состоятельных людей восторг и служили предметом всеобщей зависти.

— Я вижу, тебе здесь многое знакомо, — Раух помог Маренн снять шинель, бросил ее вместе со своей на кресло. — Ты можешь чувствовать себя как дома.

— Да, похоже на Шенбрунн, — согласилась она. — Де Линьи любили обезьянничать. Им казалось, что они если не полностью, то почти совсем монархи. Не хватает только лаковых панно. Хотя, сказать по правде, они куда больше вертелись в Париже, чем в Вене. Я не удивлюсь, если другие комнаты похожи на Версаль или Лувр.

Раух улыбнулся. Он наклонился, чтобы разжечь камин.

— Располагайся, — предложил он. — Я сейчас схожу на кухню. Я распорядился, чтобы все, что нам понадобится, оставили там.

— Очень предусмотрительно.

Огонь постепенно разгорался, стало тепло. Маренн подошла к креслу и, облокотившись на высокую спинку, наклонила голову. Густые длинные волосы упали вперед. Движением головы она отбросила их с лица. Мощным потоком они заструились по плечам, отражая оранжевое пламя в камине. Раух подошел и, протянув руку, осторожно положил себе на ладонь один из волнистых локонов.

— Говорить тебе, что ты красивая, наверняка банальность. Тебе, должно быть, надоело даже слышать это, — негромко произнес он. В голосе скользнула нежность. — Ты красивая.

— Не такая банальность, как ты думаешь. И не так уж часто мне говорят об этом. К тому же женщине никогда не надоедает знать, что ею восхищаются.

Она отвечала так же тихо, словно боясь спугнуть неожиданную нежность, мелькнувшую между ними.

— Я рада слышать, что ты считаешь меня красивой. На войне такие вещи быстро начинают считаться ничего не стоящими мелочами.

Он наклонился, целуя ее руку, потом поцеловал локон на ладони.

— Я рада, что нравлюсь тебе. Не знаю, почему. Но очень рада…

Он поднял голову, глаза их встретились. Через мгновение она уже чувствовала жадность его языка, страстные теплые губы. Она обняла его за плечи, отвечая на поцелуй. Что-то внутри предостерегало — этого не нужно, совсем не нужно, ведь он друг и подчиненный Отто. Но все препятствия оказались существенными только на расстоянии. В его объятиях она не могла отказаться. В это мгновение она не думала, что, скорее всего, Скорцени уже вернулся в расположение, что он наверняка догадается, не может не догадаться. Впрочем, она ведь все понимала, когда шла в этот дом. Ни секунды себя не обманывала. Ей нравилось, как он целовал ее, как потом жарил мясо, нанизанное на эсэсовский нож, на огне в камине и разливал в бокалы красное терпкое вино. Вместе они, смеясь, ели мясо с ножа с двух сторон, пока губы не встретились.

Ей нравились его крепкие плечи и сильные мускулистые руки, мягкие светлые волосы. Но все-таки она не могла позволить себе расслабиться окончательно. Она знала, цена может оказаться высока. Не для нее — для него. Впрочем, и для нее тоже. Если перспектива возвращения в лагерь теперь уже казалась призрачной и судьбе Джилл тоже ничего не угрожало, готова ли она была к окончательному разрыву с Отто? И, задавая себе этот вопрос, понимала, что нет. Нет. Ей были неприятны все слухи, которые ходили о нем и сестре Евы Браун Гретель, а незадолго до отъезда в Арденны одна из генеральских жен впрямую сказала, что ребенок, который недавно родился у Гретель, от Отто. «Как, вы разве не знаете? Но это же общеизвестно. Да и фрау Фегеляйн этого не скрывает, муж-то давно с ней не живет». Другая бы не выдержала — устроила истерику. Но Маренн, как всегда, переживала молча. Она понимала, такова плата за собственное решение, которое она приняла в декабре сорок первого года, когда у нее на глазах он сжег целую деревню вместе с людьми, среди которых в основном были старики, женщины и дети, только потому, что она попыталась повлиять на его решение расстрелять пленных. Она решила отдалиться от него, и приняла чувства Шелленберга, чего прежде никак не собиралась делать. Теперь она пожинала плоды и не имела никакого морального права упрекнуть Скорцени. Первый шаг сделала она, она дала понять, что он в ее жизни не единственный. И тем самым подарила ему полную свободу.

Однако, имея привычку смотреть на все здраво, Маренн понимала, что, несмотря на его фривольное увлечение женой венгерского посла, самого мужа Гретель группенфюрера СС и адъютанта рейхсфюрера СС Гиммлера Германа Фегеляйна никто не отменял. Вот он-то точно не собирался рвать отношения с сестрами Браун, учитывая близость Евы к фюреру. И отношения их были не так уж плохи, как казалось многим сплетникам. Это Маренн знала из первых рук — от Евы.

Конечно, Гретель ревновала мужа, заводила любовников, чтобы досадить ему. И чтобы знамениты были, и хороши собой — Отто Скорцени, например, куда уж лучше. Но ребенка, скорее всего, она родила от мужа, Маренн была почти уверена в этом. Чтобы сильнее привязать его, чтобы поставить на место, вызвать сочувствие фюрера — пусть-ка Ева нажалуется ему, и он даст Фегеляйну хороший нагоняй. От него не убудет, а Гретель легче. Нет, она вовсе не собиралась давать мужу «вольную» и соглашаться на развод. Да и самому Фегеляйну развод с одной из сестер Браун не снился даже в страшных снах.

Так что между Скорцени и Гретель, скорее всего, не было ничего всерьез, хотя он и посещал ее спальню, это Маренн тоже знала. Опять же от Евы. Но глубокие отношения были не нужны ни тому ни другому. Гретель злила мужа, Скорцени злил ее, зная, что Ева за чашкой кофе обязательно ей расскажет.

Маренн понимала, что сама это начала. И все зашло так далеко и стало до невозможности запутанно. Участие Рауха и превращение треугольника в четырехугольник и даже шестиугольник, если иметь в виду Гретель Браун и жену Шелленберга Ильзе, окончательно пустило бы под откос отношения с Отто.

— Нет, нет, Фриц, я прошу.

Маренн высвободилась из объятий Рауха и, встав с кресла, отошла к окну. Не поднимая шторы, прижалась к плотной золотистой ткани лицом. Она не заметила, как задела свечу на низкой подставке, свеча покосилась, Раух едва успел подхватить ее и поставить на место.

— А вот пожара нам не нужно, — заметил он. — Спалить такой дом по неосторожности жалко, раз уж его не задели «Фау» и обошли стороной танки. Кроме того, пожар точно привлечет к нам внимание американцев.

— Прости, я не заметила, — Маренн приподняла штору и взглянула на улицу. — Кажется, к нам гости.

Она увидела трех вооруженных мужчин в камуфляже.

— Американцы? — Раух взял автомат, который оставил на кресле рядом с шинелью. — Сколько их?

— Всего трое. В американской форме, — ответила она. — Может быть, американцы, а может быть, наши.

Раух подошел к ней, взглянул в окно.

— Это Цилле, — узнал он, — и с ним два эсэсмана. Наверняка, они за нами. Что-то случилось.

«Слава богу», — подумала Маренн про себя. Ситуация, из которой она никак не могла найти достойный выход, разрешилась сама собой.

— Я выйду им навстречу.

Раух надел шинель и направился в прихожую. Маренн пошла следом.

Она слышала, как щелкнула дверь, потом раздался знакомый голос гауптштурмфюрера СС Цилле.

— Господин штурмбаннфюрер, — произнес он, — вернулся оберштурмбаннфюрер. Он требует, чтобы вы немедленно явились в расположение. Получено новое задание.

— Хорошо, мы идем.

Он повернулся к Маренн, она кивнула.

— Да, мы идем, Йорген, спасибо, что сообщили.

Затушив камин и погасив свечи, они покинули дом принцев де Линьи. По узкой тропинке, протоптанной в снегу, по направлению к лагерю шли цепочкой, друг за другом. Цилле и один из эсэсовцев впереди, Раух и второй эсэсовец замыкали.

— Пришло сообщение, что довольно много американцев из бригады Тимберлейка просто попрятались в лесу, — объяснил Цилле предосторожности. — Так что могут случиться самые неожиданные встречи. Надо быть начеку.

Маренн понимала, сбрасывать со счетов опасность нельзя, но ее гораздо больше заботило другое. Скорцени вернулся, и Цилле, конечно, доложил ему, что Раух отправился на ночь в замок де Линьи, оставленный хозяевами, и она пошла вместе с ним. Если учесть, что Отто известно о чувствах своего адъютанта, ее ожидал неприятный разговор. Впрочем, она понимала, что так и будет, когда соглашалась на предложение Рауха. Избавить ее от объяснений могла только срочная военная необходимость. Хотя у Отто прекрасная память. Когда они вернутся в Берлин, он наверстает упущенное с лихвой.

В лагере большинство солдат отдыхало. Спали прямо на снегу около костров, разведенных в глубоких ямах, чтобы пламя было менее заметно, в теплых, отделанных мехом и войлоком костюмах, поверх которых были надеты специальные непродуваемые балахоны белого цвета, с капюшонами, чтобы на снегу было незаметно.

В небольшом шалаше из широких еловых ветвей Скорцени при свете фонариков по карте изучал местность, по которой предстояло двигаться с рассветом. Рядом с ним находились командиры подразделений.

Отпустив солдат, Раух и Цилле подошли первыми. Услышав их шаги, Скорцени вскинул голову, он был несколько бледнее обычного, но в целом вполне спокоен.

Маренн подошла последней. Он кивнул ей, только на мгновение задержав взгляд, усталый, почти что равнодушный. Она даже удивилась.

— Присоединяйтесь, господа, — приказал он Рауху и Цилле. — Одну из первых задач, которая стояла перед нами, мы выполнили, — объявил он. — Мосты захвачены, наши основные силы подошли к реке и переправились. Рейхсфюрер очень доволен. Особенно тем, что нам удалось разминировать мост в районе Линьевилля так, что американцы вообще этого не заметили и были очень удивлены, что Пайпер прошел по нему. Но завтра предстоит не менее сложная операция. До наступления темноты передовая группа оберштурмбаннфюрера СС Пайпера дошла до городка Ставелот, там они натолкнулись на мины и вынуждены были прекратить движение. Сейчас ждут саперов. Скорее всего, с рассвета Пайпер начнет артподготовку и пробьется в долину реки Амблев. Там ему предстоит пересечь мост. У нас нет точных сведений, заминирован ли он. Это нам необходимо выяснить еще до начала его артподготовки и сообщить ему. Если мост заминирован, мины нужно будет снять. Дальнейшая цель — мосты через Амблев в Труа-Пон, где пересекаются шоссе «Д» и «Е». Здесь нас поддержит группа оберштурмбаннфюрера СС Хергета. Это очень важно, так как шоссе «Е» хорошо проходимое, на нем танки могут развить более высокую скорость. Метеорологическая служба сообщает, что погода, скорее всего, наладится, и американцы смогут поднять в воздух авиацию. Скорость будет иметь решающее значение. Шоссе «Е» выходит в ту же точку, что и шоссе «Д», в район Ги-Амуар, но оно безопаснее. В дальнейшем в развитие успеха нам приказано захватить железнодорожную станцию, вот она, — Скорцени ткнул в карту. — Скорее всего, американские части, отступающие под давлением группы Пайпера, а также боевых групп «Хансен» и «Зандиг», сконцентрируются здесь. Мы должны ударить им в тыл и полностью блокировать движение по железной дороге, взорвав железнодорожные пути, чтобы они не получили подкрепления. Задачи ясны? — он обвел взглядом командиров.

Услышав утвердительный ответ, заключил:

— На отдых еще два часа, в три часа выдвигаемся. Все свободны. Раух, задержись, — попросил адъютанта, когда офицеры встали и начали расходиться. — Я просил тебя оставаться в расположении, каким образом ты очутился в этом доме, про который мне сообщил Цилле? — он пристально взглянул на адъютанта.

— Это я виновата.

Маренн оставаться не просили, но она уходить не спешила. Она понимала, она может взять на себя больше, и ей простится, тогда как Рауху его «самоволка» может обернуться крутым выговором.

— Я очень устала сегодня, — сказала она негромко, — солдаты сказали, что в доме никого нет, и я попросила Фрица позволить мне отправиться туда, хотя бы ненадолго. Но он не захотел отпускать меня одну и вызвался сопровождать, я ему очень благодарна.

— Я слышал, пока меня не было, вы ввязались в перепалку и в перестрелку, — Скорцени закурил сигарету. — Я предупреждал тебя, — он взглянул на Маренн, и она заметила, что взгляд его потеплел, — американцы вполне обойдутся без твоей заботы. И уж конечно, инцидент, который случился днем и о котором только и толкуют при штабе Дитриха, без вашего участия не обошелся? Без твоего участия?

— Да, фрау пришлось взяться за налаживание дисциплины, — ответил вместо Маренн Раух. — Видно, сам Пайпер и подчиненные ему командиры немного упустили это из вида. Слишком увлеклись преследованием американцев.

— А что сделали с этим Флепсом, который устроил бойню? — спросила Маренн.

— Я еще не видел Пайпера, — ответил Скорцени, доставая из вещмешка флягу с горячим кофе. — Но вряд ли его накажут всерьез. Он опытный боец. А после потерь, которые дивизии понесли на Восточном фронте, каждый такой солдат или унтер — на вес золота. Ну, наставления выслушает, конечно. Но особо заниматься воспитанием никто не станет, надо двигаться вперед.

— Однако американцы не собираются оставлять этот случай без внимания, — сообщил Раух. — Уже все известно аж в Вашингтоне. Они обещают, что, когда вернут себе Линьевилль и Мальмеди, пришлют корреспондентов, все сфотографируют, в общем, раздуют дело. Хотя знаешь, сколько их просто изображало из себя мертвых, а потом, когда начало темнеть, драпануло на север — почти что с сотню. Мы не стали за ними гоняться. В конце концов, все равно рано или поздно нарвутся на наших. Только тратить силы впустую. У них вообще, я заметил, — добавил Фриц, открывая банки с консервированной колбасой, — это отработано, притворяться мертвыми. Один упадет, убитый по-настоящему, и тут же еще пять рядом падает, как бы за компанию, на всякий случай. Просто полежать. А потом сбежать, пусть другие отдуваются. За англичанами я такого не замечал. А американцы просто через одного — актеры. Очень практичный народец.

— Я, пожалуй, пойду, посплю хоть час, — Маренн встала с подбитого войлоком плаща, расстеленного на снегу. — У меня от этого Флепса и его фокусов голова раскалывается.

Она решила, что Скорцени ничего не заподозрил. И успокоилась. Как оказалось, совершенно напрасно. Едва она отошла на несколько шагов, он спросил Рауха:

— У тебя с Маренн что-то есть?

Она с трудом заставила себя не повернуться. Последовала пауза. В напряженной тишине звякнул нож о банку.

Потом Раух ответил:

— У меня с Маренн не что-то. У меня с ней — все. Но не волнуйся. С моей стороны инициативы не будет. А насчет нее ты все сам знаешь. Если она захочет быть со мной, я готов отправиться на Восточный фронт. Ты знаешь, я на ее стороне.

Маренн повернулась. Она поняла, что должна вмешаться.

— Я хотела спросить, — она произнесла почти беззаботно, как будто ничего не слышала. — А оберштурмбаннфюрер Хергет не приедет к нам? Было бы интересно познакомиться. Я много слышала о нем.

— Сейчас не время ездить в гости, — Скорцени ответил сухо, он понимал гораздо больше, чем она думала. — Но возможно, он появится завтра.

Артподготовка Пайпера началась в шесть тридцать утра. Артиллерия работала часа полтора. Затем около восьми утра немецкие танки начали движение вниз с холмов в сторону городка Ставелот. Они шли по проходам, подготовленным за ночь саперами. Их встретило выстрелами только одно противотанковое орудие, но и его быстро подавили огнем. В это время диверсанты Отто Скорцени, проникшие в тыл к американцам еще ночью, завершали разминирование моста через Амблев. Оказалось, что, несмотря на панику, расчет, который был оставлен на специальном командном пункте, обнаруженном метрах в пятистах от объекта, все-таки получил приказ взорвать мост, как только танки поднимутся на него.

Проникновение в тыл прошло без происшествий. Если не считать трех американцев, заплутавших в лесу. Они приняли отряд Скорцени за своих и долго выясняли, как им вернуться в Линьевилль в кафе «Бодарв», где они не допили пиво. Убрали их тихо, при помощи холодного оружия, а тела надежно спрятали.

На командном пункте американцев оказалось побольше — десятка полтора.

— Действовать бесшумно, только ножами, — приказал Скорцени.

Окружив деревянную хижину, в которой находился пункт управления, диверсанты ворвались в нее одновременно со всех сторон, через дверь и окна, и с расчетом было покончено без единого выстрела.

Затем группа отправилась исследовать мост. Заряды были обезврежены. Когда танки спокойно преодолели его и продолжили движение по шоссе, американцы в спешке покинули Ставелот. Пайпер вошел в город, не встретив сопротивления. Все действия союзников ограничились стрельбой из пулемета на рыночной площади и еще одним противотанковым орудием, команда которого держалась мужественно и вела огонь, но танки обошли пушку по другой улице, снова вышли на главную дорогу и двинулись в Труа-Пон. Поняв, что делать им больше нечего, американцы бросили орудие, заклепав ствол с вложенным в него снарядом, и ретировались. Это дало возможность танкам двигаться по главной магистрали Ставелота, которая была более прямой и потому более удобной. В других районах города еще оставались американцы, но на них уже не обращали внимания, оставив их поимку специальным подразделениям, к десяти утра колонна Пайпера начала выход из Ставелота, чтобы сосредоточиться для удара на Труа-Пон.

— Теперь наша задача, господа, — сообщил Скорцени, собрав офицеров, — железнодорожная станция около населенного пункта Стумон. Как мне сообщили, оберштурмбаннфюрер СС Пайпер планирует захват станции при поддержке групп «Хергет», «Хансен» и «Зандиг». Нам приказано поддержать с тыла, подготовить диверсии, которые внесут панику в ряды противника и тем самым способствуют скорейшему достижению успеха. Какова обстановка вокруг станции и что докладывает разведка, Цилле? — он повернулся к гауптштурмфюреру.

— По нашим данным, со стороны американцев в районе станции находится рота танков 740-го бронетанкового батальона, рота 119-го пехотного полка и две зенитные батареи. В настоящее время «пантеры» оберштурмбаннфюрера СС Пайпера приблизились к Стумону. Под прикрытием тумана они довольно легко миновали открытые участки, но на подходе к населенному пункту столкнулись с американцами, силами до батальона. Сейчас идет бой. Пайпер атаковал танками с запада, а приданная пехота — с юга. Американцы, похоже, вовсе не напуганы, отступать они не собираются, сопротивляются жестко. Несколько «пантер» подбито из зенитных пушек. Пайпер ждет подкрепления. Раньше чем через три-четыре часа ждать перелома не приходится.

— А что на станции? — оберштурмбаннфюрер взглянул на карту. — Велико ли скопление войск? Какова охрана?

— Скопление плотное. Охрана заметно усилена. Причем не только на станции, но и на путях. До десяти человек на километр пути.

— Этот железнодорожный узел очень важен для американцев, — согласился Скорцени. — В местных условиях, когда железнодорожная сеть не очень развита, это практически единственный путь быстрой доставки подкреплений. Обе шоссейные трассы пострадали от снегопадов и обледенели, так что движение по ним ограничено.

— Кроме того, господин оберштурмбаннфюрер, — добавил Цилле, — не исключено наличие засад на ближних подступах к железной дороге.

— Этого вполне стоит ожидать, — Скорцени кивнул. — Но, несмотря ни на что, мы обязаны выполнить приказ. Наша задача состоит в том, чтобы перекрыть движение по железной дороге как минимум на двенадцать часов и запереть отступающие войска в районе Стумона, чтобы они попали под удар оберштурмбаннфюрера Пайпера. Сколько зарядов требуется для достижения этой цели, вы посчитали, Цилле? — спросил он главного подрывника.

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — ответил тот.

— Какие ваши предложения?

— Для достижения перерыва в двенадцать часов необходимо произвести не менее шести или семи взрывов, — доложил Цилле. — В первую очередь мы предполагаем использовать неизвлекаемые и камуфляжные заряды замедленного действия с различными сроками замедления от получаса до восьми и десяти часов на близлежащих перегонах и в непосредственной близости от станции. Это затруднит быстрое восстановление полотна. Мы планируем действовать четырьмя группами, исходя из плотности охраны, у каждой из них будет не более десяти минут на установку взрывного устройства. Расположение мин не под рельсами, а на некотором отдалении, будет способствовать тому, что восстановительные работы окажутся более трудоемкими.

— Вы уже определили конкретные места? — Скорцени наклонился над картой.

— Так точно.

— Покажите.

— Первый взрыв мы планируем произвести непосредственно около станции, на максимально приближенном расстоянии, вот здесь. Это должно оказать влияние на поведение противника — они обязательно ослабят охрану на перегонах и бросятся искать там, где прогремел первый взрыв. Это облегчит работу остальных групп. Второй взрыв планируется на этом спуске, — Цилле показал на карте карандашом. — Он достаточно продолжительный, и взрыв нанесет серьезные разрушения, сразу выйдет из строя довольно крупный участок дороги. Затем вот здесь, — он показал новую точку на карте. — Высокая, кривая насыпь, тоже очень трудна для восстановления. И еще несколько похожих мест.

— Что ж, это все разумно, Цилле, — Скорцени кивнул, внимательно глядя на карту. — А что с шоссейными трассами?

— Шоссе не представляют большой опасности, они завалены снегом, движение по ним затруднено. Но в целях профилактики мы подготовили американцам несколько подарочков к Рождеству, — Цилле усмехнулся.

— Что конкретно?

— Например, мина-ловушка в виде мешка с сахаром. Мы оставим ее на дороге, якобы мешок упал с проезжающей машины. Кто-нибудь да клюнет на сладенькое. Это произведет соответствующий эффект, я уверен, — точнее, усилит впечатление от взрывов на железной дороге. Американская тара для такого дела у нас заготовлена. Еще, — Цилле кашлянул, — есть мысль бросить недалеко от дороги трофейный мотоцикл, который мы подобрали прошлой ночью, заминировать его. Для создания общей паники весьма полезно.

— Что ж, это все хорошо, — Скорцени кивнул и, закуривая, снова взглянул на карту. — Но меня волнует сама станция. Там скопилось много войск; если бы удалось устроить там подрыв, это имело бы колоссальное значение. Каковы наши возможности на этот счет? — он пристально взглянул на Цилле.

— Весьма ограниченные, к сожалению, — тот удрученно покачал головой. — Американцы не хуже нашего понимают значение диверсии на станции. Там охранники на каждом шагу. Очень сложно.

На несколько мгновений повисло напряженное молчание.

— А вот что это такое, Йорген? — спросила негромко Маренн, показывая на карту. — Тут отмечен красный крест. Это госпиталь? Ты не проверял?

— Конечно, мы проверяли, госпожа оберштурмбаннфюрер, — ответил Цилле немного удивленно. — Да, это госпиталь. Он находится рядом со станцией.

— Насколько я понимаю, чтобы попасть в него, надо пройти через станцию или далеко в обход? — продолжала расспрашивать она.

— Да, так и есть, — Цилле кивнул. — Но я полагаю, что станция закрыта на спецрежим. Там пускают только по специальным пропускам.

— Этот спецрежим обеспечивают люди, — проговорила Маренн задумчиво. — Если медсестра из госпиталя, которая ничего не знает и в голове не держит таких сложных вещей, наивно попробует пройти, ее, конечно, кто-то не пропустит, а кто-то может и пропустить. Стоит попытаться.

— Попытаться что? — Скорцени в упор посмотрел на нее. — Что ты хочешь сказать всем этим?

— То, что все прекрасно поняли, господин оберштурмбаннфюрер, — ответила она. — В нашей группе только одна женщина. И мне довольно просто представиться медсестрой, у меня найдется тысяча доказательств, что я смыслю в этом деле.

— Это невозможно, Ким, — отрезал Скорцени, — ты не можешь подвергать себя такому риску. К тому же ты не умеешь обращаться со взрывным материалом. Одно неверное движение, и он взорвется у тебя в руках.

— Но Йорген научит меня, — она словно не заметила его резкости и взглянула на Цилле. — Я еще не потеряла способности учиться. Я сделаю все, как он скажет. Если меня пропустят на станцию, я оставлю бомбу там, если нет, ну, где-то рядом, где будет побольше американцев. Обратно не понесу, не волнуйся.

— Это невозможно, — снова жестко повторил Скорцени. — Мы будем искать другие способы.

— Но других способов нет, — парировала Маренн. — Ты сам видишь, этот единственный, да и то все вилами на воде писано.

Снова наступила пауза. Потом Раух сказал.

— Это правда, Отто. Но я могу пойти вместе с фрау, так будет надежнее.

— Ни в коем случае, — запротестовала Маренн. — Вдвоем мы точно привлечем к себе внимание, и нас не пропустят. Одинокая женщина может вызвать сочувствие, но женщина в столь представительном сопровождении, — она улыбнулась, — никогда. Только ревность и злость. Кроме того, кем ты представишься? Санитаром? Мужчины такого телосложения и здоровья в военное время должны находиться на фронте, а не слоняться в тылу с девицами из санчасти. Нет, это точно вызовет подозрения. Я пойду одна. Только научите меня, как и что делать. Я справлюсь.

— Ким, пойми, взрыватель сработает через определенное количество времени, тебя могут не пропустить, с тобой может произойти все что угодно, а мина будет при тебе, и ее никто не остановит. Нет, это очень опасно.

Скорцени не соглашался.

— Если со мной произойдет что-то непредвиденное, — ответила она твердо, — я найду способ от мины избавиться. Но что непредвиденного может произойти со мной? — она пожала плечами. — Меня расшифруют? С какой стати? Я пойду в американском обмундировании, я к нему привыкла. Мой английский меня не выдаст, я пятнадцать лет прожила в Чикаго и все это время практически не говорила ни на каком другом языке, кроме английского. Я много знаю об этом городе. И поверьте, есть немалое число американцев, которые никуда не выезжали и обо всем прочем знают только понаслышке. Конечно, — она улыбнулась, — наш шеф бригадефюрер Шелленберг много раз повторял, в том числе и мне, что разведчик попадается на деталях, и в Чикаго за те годы, что я там не была, построилось что-то новое и что-то старое разрушилось. Но я не думаю, что что-то поменялось кардинально. И потом, все это имеет значение, когда идешь на серьезное задание, когда надо подтвердить свою легенду, вжиться, надолго и всерьез. Но я-то всего лишь несу бомбу. Моя миссия ограничится часом, не больше. Конечно, они проверят у меня документы. Но если Мюллер сработал на совесть, там придраться не к чему, и они ничего не заподозрят.

— Они сразу поймут, что ты не медсестра, — сказал Раух. — Лицо тебя выдаст.

— Ты хочешь сказать, что мне не двадцать лет, как большинству сестер в госпиталях, — она взглянула на него с иронией.

Фриц заметно смутился.

— Нет, я вовсе не то имел в виду, — он поспешил исправиться. — Я хочу сказать, что ты не похожа на большинство этих дурочек из Оклахомы и Луизианы, которые устраиваются сестрами в госпиталь, чтобы поискать себе мужа. У них это на лбу написано.

— А что у меня написано? — Маренн рассмеялась. — Мне тоже муж не помешал бы. Хотя бы американский. С ранчо и стадом коров откуда-нибудь из Техаса. Что скажешь? — она внимательно посмотрела на Скорцени.

— Господин оберштурмбаннфюрер, разрешите доложить, — проговорил вдруг Цилле. — То, что предлагает госпожа, действительно единственный шанс. Пайпер и так увяз на подходах к Стумону. Если американцы получат подкрепление и наладят оперативное управление войсками, его наступление может захлебнуться, скорее всего, отбросят, и инициатива перейдет к противнику. Мы не должны давать им передышки. Только в этом случае можно рассчитывать на успех.

— Да, я понимаю это, Цилле, — мрачно глядя на карту, Скорцени кивнул. — Но имейте в виду, — вскинув голову, он посмотрел гауптштурмфюреру прямо в глаза. — Вы головой отвечаете за то, как сработает механизм, и за инструктаж. Имейте в виду, я не посмотрю ни на какие прежние заслуги. Цена слишком высока.

— Я понимаю, господин оберштурмбаннфюрер, — Цилле вытянулся. — Мы сделаем все от нас зависящее.

Шел снег. Сержант Джон Лейк прохаживался вдоль железнодорожного полотна. Чувствовал он себя неуютно, знобило — всю ночь с дружком тайком от командира резались в карты и пили бренди, а утром вот погнали на станцию, поставили часовым, теперь жди смены, чтобы пропустить стаканчик и освежиться. А еще хотелось есть. Галету пожевать — и то не дали. «Диверсанты! Диверсанты! Держи ухо востро». Конечно, он знал, что положение — хуже некуда. То и дело доносилась канонада — это немцы пытались захватить станцию. Привозя раненых, они говорили, что прорыва не избежать, срочно нужно подкрепление. А не более часов двух назад к станции выскочили два немецких танка. Похоже, немцы сами не ожидали такого успеха, не сориентировались, и первый танк получил попадание, второй же развернулся и ушел. Но все говорило о том, что они близко.

А сестра Мэгги пишет, что этот бугай Билл, у которого автомастерская напротив их дома, начал ухлестывать за Лизи. И она даже кокетничает с ним на танцах. В армию его не взяли, у него, видите ли, зрение плохое. В прицел плохо видит. Зато женские прелести видит нормально, даже очень хорошо. Очки ему не нужны. Так бы и повыдергал ноги. А Лизи, что, она заметная, на нее каждый позарится. Что ей дожидаться, пока он вернется, да еще неизвестно, вернется ли, когда тут, под боком, живой, невредимый, влюбленный да еще с собственной мастерской. А он кто? Студент, без особых перспектив, только и умеет, что растягивать рот мизинцами, изображая лягушку, и тем смешить девчонок. Правда, недурно играет в бейсбол, питчер он незаменимый, подача у него не хуже, чем у Гарри Райта. Но в остальном — одна надежда на папочку. Что отпишет дом, тот самый, напротив автомастерской, где жили его дед и прадед, выкрашенный в белую краску, с полуциркульным окном над парадной дверью, с лепными карнизами в стиле Роберта Адама.

Дом стоит в глубине сада, и весной, бывает, выйдешь поутру раненько, захлопнув за собой дверь с металлической сеткой от москитов, а вокруг набухает почками сирень с могучими, чуть не в два обхвата, стволами. Вязы на улице смыкают кроны через дорогу и отливают желтизной сквозь молодую листву. Солнце сверкает на крыше банка, на серебристой башне газового завода, и на утренней улице только одна живая душа — рыжий сеттер мистера Голдфилда, местного дантиста.

Он не был дома почти полтора года. Сначала учебка, ежедневная муштра и усиленные занятия, казарма, длинный коридор, из него комнаты без дверей на восемь человек каждая, общий душ, туалет, подъем в четыре тридцать утра, практические и теоретические занятия, не успеваешь, заболел, отстал — все заново. Потом перелет в Англию, подготовка к броску через Ла-Манш, сама высадка 24 июля, был ранен у Сент-Мер-Энглиза, провалялся в госпитале, зато сержанта дали. Теперь вот здесь. А Лизи все смешки. За это время что и прислала, так три письма, и все про ерунду всякую, а будет ждать, не будет — не поймешь. Верно Мэгги говорит, что ее если интересует, так только старый дом. А что еще? Фирму отец младшему брату обещал. А ты, мол, сам зарабатывай, дома хватит. Да и чтоб дом получить, еще выучиться надо, такое условие. А то возьмет и тоже перепишет на Робина, если лениться будешь.

Он и на фронт отправил, не стал залог вносить, что деньги зря тратить, мол. Понюхай пороху, узнай, почем фунт лиха. Правда, как ранили его, расчувствовался, Мэгги пишет, плакал, жалел, да поздно уж. А он думал, война — это прогулка такая и стреляют там понарошку. Ан нет. Но Лизи ему не нравится. Мэгги думает, что он его для того в армию и послал, чтоб Джон сам узнал, что она за штучка. Может, выйдет так, что и прав он. Надо бы Лизи назло самому девчонку присмотреть, вот написать Мэгги, что подвернулась, ну просто Барбара Стэнвик из кинофильма, и от него без ума, пусть тогда Лизи позлится. Быстро забудет своего авторемонтника.

Стоп. Что такое? Ему показалось, что за вибрирующей пеленой мелкого колючего снега мелькнула фигура. Джон остановился, внимательно глядя по сторонам. На него тоже смотрели, он чувствовал это, но кто, откуда? Впереди только белая пороша, засыпанные снегом пустующие вагоны на путях, разрушенное снарядом административное здание. Может, правда, после бессонной ночи почудилось? И отойти нельзя. Стукнув ботинком о ботинок, Джон стряхнул снег и снова принялся прохаживаться вдоль железнодорожных путей. За спиной упал камень. Джон резко повернулся, снег скрипнул под ногой. Снова — никого. Что за чертовщина! Вдалеке опять разгорелась перестрелка. Автоматы и пулеметы стрекотали некоторое время, потом снова все стихло.

Прижавшись спиной к холодной кирпичной стене разрушенного здания, Маренн тоже всматривалась сквозь метель. На плече у нее висела санитарная сумка, в ней находилось взрывное устройство, замаскированное под большой пакет с ватой. Часовой механизм был заведен на час. Когда она только отправлялась на станцию, не только она, но даже опытный подрывник гауптштурмфюрер СС Цилле, считали, что этого времени ей хватит. Но все оказалось иначе. Станция действительно охранялась очень плотно. Патрули встречались чуть не на каждом шагу, к тому же ходили они по двое, по трое. Не так-то просто, оказалось, найти одиночного часового, как планировала Маренн. Обращаться сразу к нескольким военнослужащим опасно — так она решила как психолог, и вполне обоснованно. В группе всегда найдется кто-то, кто старается верховодить, и обязательно есть кто-то, кто пытается противодействовать. Значит, к договоренности прийти весьма трудно, а времени — в обрез. Охранять было что — у перронов Маренн заметила платформы с тяжелым вооружением, танками, зенитными установками, минометами. То ли их только что привезли, то ли собирались куда-то отправлять. Обойдя станцию, Маренн решила проникнуть с тыла. Когда она, пробравшись между руинами дома, увидела перед собой одного американца, который лениво прохаживался вдоль путей, позевывая, сердце ее радостно забилось. Маренн взглянула на часы. У нее оставалось минут двадцать, не больше. Еще неизвестно, как этот американец среагирует. Но отступать некуда, механизм заведен, никто его не остановит, бомба взорвется, и если она разнесет на мелкие кусочки и без того разрушенное здание какой-то вокзальной канцелярии, тогда как на станции на платформах стоят новенькие тяжелые танки Т9 и самоходные гаубицы «Прист», это будет очень обидно. Надо попытаться, хотя опасность нарастала с каждым мгновением. Она двинулась вперед.

«Интересно, удастся ли Мэгги в этом году достать меда и мака, чтобы сделать сладкую индейку на Рождество, как всегда делала мама?» О чем еще думать под пронизывающим сырым ветром, когда торчишь у каких-то вагонов, а немецкие танки вот-вот поддадут под задницу, как не о семейном тепле и уюте? Только мыслью и согреешься. Здесь на многое рассчитывать не приходится. На прошлое Рождество в армейской столовой давали мясной рулет и тыквенный пирог со сгущенкой, а на нынешнее, видать, не разбежишься, будешь есть консервы на ходу, еще немцы огоньком помогут, чтоб подогрелось лучше. А Лизи, наверняка, наденет новое платье, обязательное новое, хоть для этого старое перекроить придется, но она такая. И завяжет бант в волосах. И будет строить глазки Биллу, свои ореховые беличьи глазки. Эх…

Вдруг кто-то легонько прикоснулся рукой к его плечу. Что такое? Он даже не слышал, как подошли к нему сзади. Называется, часовой, предался воспоминаниям, а ведь предупреждал капрал — держи ухо востро. Джон застыл на мгновение, не зная, повернуться, нет, или сразу стрелять. Но сзади приятный женский голос сказал негромко:

— Привет, ты что, испугался, что ли? А еще часовой…

— Я испугался? Как бы не так! — Джон обернулся.

«А чудеса под Рождество случаются, — мелькнуло в голове. — Только что мечтал о брюнетке вроде Барбары Стэнвик — и вот она. Как говорится, нежданно-негаданно. Однако неплохо все начинается. Может, и немцев отобьют, и индейка под соусом все-таки будет».

Она стояла молча, глядя на него большими зеленоватыми глазами. Темные, промокшие волосы прилипли ко лбу. Американская форма, на плече — санитарная сумка.

— Ты кто? А ну-ка документы, — Джон отступил на шаг, вспомнив о своих обязанностях. — Что тут делаешь?

— Я медсестра, из седьмого бронетанкового, нас немцы отбросили у Ставелота. Вот мои бумаги, — она достала из нагрудного кармана документы, протянула их Джону.

Он взял, развернул, прочел.

— Значит, мисс Кейт Стивенс, верно? — взглянул на нее строго.

— Да, — она смущенно улыбнулась.

«Черт возьми, красавица! Лизи рядом с ней каракатица, да и только, да и зачем она, эта Лизи. Пусть с Биллом прохаживается».

— Здесь что делаешь? — тем не менее он старался держаться холодно.

— Я же говорю, — ответила она, пожав плечами, — нас отбросили немцы, мы ушли в лес, со мной еще были четверо солдат, один раненый. Они ушли на север, к генералу Брэдли, а мне сказали, здесь госпиталь рядом. Так я туда иду, разве нет? — у нее в глазах мелькнула тревога. — Я, может быть, неверно иду? Сбилась с дороги?

Было видно, она искренне расстроилась, и Джон поспешил успокоить ее.

— Есть там госпиталь, за станцией, — сказал он. — Толком не знаю, какой только. Но здесь ходить нельзя, — он сдвинул брови. — Здесь запретная зона, ты не знаешь, что ли? Я тебя пропустить не могу. Так что иди в обход или лучше обожди, пока оцепление снимут.

— Но ведь это долго ждать, я так устала, — у нее в глазах мелькнули слезы, — двое суток в лесу, маковой росинки во рту не было. И так страшно! У меня на глазах танк немецкий наше орудие вместе с расчетом в землю впечатал, только кровавые ошметки остались. Ведь через станцию быстрее, — она умоляюще посмотрела на него.

«С такими глазами да фигуркой по фронтам бегать, что ее понесло?» — подумал он сочувственно.

— А ты, это, — он подошел ближе, — там, в госпитале, что, на время или постоянно будешь?

— Я не знаю, — она пожала плечами, — если меня там возьмут, останусь, конечно.

— Да, возьмут, — он решительно мотнул головой. — Там сестры нужны, я знаю. Раненых-то много, немец давит…

— Как думаешь, прорвется? — спросила она с затаенным страхом.

— Не прорвется, — уверенно ответил Джон. — Все говорят, скоро подкрепления прибудут, так что мы их отбросим, не сомневайся. Ты думаешь, отчего тут секретность такую развели? А? Вот то-то, — он прищелкнул языком. — Ждут это самое подкрепление.

— Ну, все-таки можно мне пройти? — она прикоснулась тонкими, озябшими пальцами к его рукаву. — Я быстро пробегу, никто и не заметит.

— Да не положено, — Джон отмахнулся, прошелся туда-сюда. Потом повернулся к ней.

— Если не возражаешь, я к тебе в госпиталь потом загляну? — спросил как бы невзначай. — Прогуляемся. Ты сама-то откуда родом?

— Из Чикаго.

— Ясно. Я так и понял. У меня дружок оттуда, мы с ним в карты режемся, он так же тараторит, как и ты. Все северяне куда-то торопятся. А мы в Миссисипи говорим протяжно. Нам спешить некуда, городки маленькие, все под рукой, все рядом. Ну, так приду? — он взял ее за локоть и притянул к себе. — Согласна?

— Хорошо, приходи, — она улыбнулась, как ему показалось, ласково. — Я буду ждать.

— Тогда беги, — он легонько хлопнул ее по попе, — и побыстрее, как бы капрал тебя не застукал, он у нас мужик склочный. А я скоро сменюсь, так увидимся.

— Спасибо, до встречи, — она чмокнула его в щеку и заспешила через пути. Юркнула за вагоны.

«Так-то лучше, — подумал Джон. — Соображает, девчонка, видать, с мозгами. Другая бы так и пошла по рельсам. А навстречу — капрал. Здрасьте, приехали — и под арест за нарушение приказа под самое Рождество. Было бы обидно. А теперь — скорее бы пришел этот чертов Эштон, который меня сменяет. Ну и капрал вместе с ним. А то много дел появилось, некогда тут стоять».

Осторожно ступая по снегу, Маренн пробиралась за вагонами, прислушиваясь. Где-то рядом, с другой стороны, прокричал мужской голос.

— В районе Коо пущен под откос эшелон. Бомбу заложили прямо под поезд!

Ему ответил другой, нервный, визгливый.

— Это диверсанты! Диверсанты! Второй взрыв за сегодня! Похоже, помощь не придет!

Маренн остановилась, присела, затаившись. Между колесами она видела, как пробежали две пары высоких ботинок с брезентовыми гетрами. Она взглянула на часы — у нее оставалось ровно семь минут. Когда шаги затихли, она встала и поспешила дальше. Ей казалось, она слышит, как стучит таймер, хотя это было невозможно. Она стремилась подойти как можно ближе к эшелону с танками. Но успела дойти только до крайней платформы. Сзади ее окрикнули.

— Сестра! Сестра! Скорее!

Маренн повернулась. От неожиданности она поскользнулась и с трудом удержала равновесие. Упади она, могло случиться непоправимое — мина взорвалась бы и ее разнесло в клочья.

— Сестра? Вы из госпиталя? К нам?

Перед ней стоял американский офицер в форме капитана.

— Мы посылали в госпиталь за медсестрой. Пойдемте. Господину майору надо срочно оказать помощь.

«Да, Отто был прав, — мелькнуло у Маренн в голове, — даже если ты отправляешься в расположение противника всего на час, приключений подвернется столько, что можешь и не вернуться».

Несколько мгновений Маренн напряженно обдумывала ситуацию. Отказаться она не может — сразу вызовет подозрения, этот капитан ее арестует. Если она попала сюда не по специально выписанному пропуску, как она вообще здесь оказалась? Пойти с ним — это исключено. В санитарной сумке между медикаментами у нее тикает мина, которая вот-вот взорвется. Положение получалось безвыходным.

— Да, да. Вы знаете, я новенькая, только недавно прибыла, — она виновато улыбнулась. — Тут столько военных, я заблудилась.

— Я понимаю, — американец подошел к ней. — Хорошо, что я вышел вам навстречу. Мисс… — он вопросительно взглянул на нее.

Маренн промолчала, словно не расслышала. Не исключено, что им известно имя медсестры, которую должны были прислать из госпиталя, и он просто проверяет ее. Американец помедлил и, не дождавшись ответа, продолжил:

— Идемте скорей, мисс. Господин майор потерял много крови.

— Да, да, я сейчас, — она наклонилась, чтобы завязать шнурок на ботинке.

В это время появился еще один офицер. Она не рассмотрела его звание. Заметила только, что он солидного телосложения и заметно сутулится.

— Что, Крис, ты нашел эту Долли? — спросил он насмешливо.

Как хорошо, что она не выдала себя, очень умно. Медсестру, оказывается, зовут Долли. Еще бы, ведь пропуск ей выписывали на определенное имя, а не просто так. Тем более в такой напряженной обстановке, как сейчас.

Капитан повернулся, загородив Маренн собой.

— Да, нашел. Мы идем. Знаешь, несмотря на всю болтовню, она хорошенькая.

— Сейчас не до этого, — ответил второй офицер. — Эшелон пустили под откос в Коо, слышал?

У нее было всего лишь несколько секунд, чтобы выжить и сделать то дело, ради которого она пришла на эту станцию. Быстро расстегнув сумку, Маренн вынула мину и сунула ее под колесо платформы, самой последней из тех, на которых стояли покрытые брезентом танки. Она понимала, что лучше бы положить бомбу в середину состава. Но теперь это было невозможно.

— Я готова, господин капитан, — она вскочила. — Идемте быстрее. Я и так запоздала.

Взрыв прогремел через считанные минуты. Они успели отойти, но расстояние оказалось недостаточным, а найти укрытие — рядом с двумя американцами совершенно нереально. Маренн сильно ударило в спину, она упала наземь, на нее посыпались обломки. Где-то совсем близко надрывно кричали люди. Американский капитан, имени которого она не знала, упал рядом с ней. Ему в голову вонзился осколок. Он лежал в луже крови, половина лица лежала рядом. Приподняв голову, Маренн взглянула на изуродованного офицера. Один уцелевший глаз неподвижно смотрел в небо. Половина губы слегка подрагивала, точно силилась растянуться в улыбку. Все говорило, что этот осколок предназначался ей. Американец шел за ней следом и принял удар на себя. Выходит, спас.

Сержант Джон Лейк с нетерпением ожидал смену, когда всю станцию потряс ужасный взрыв. Джон повернулся. Его с силой отбросило назад. Он упал, почувствовав боль в груди. Сразу попытался встать, но сил не хватало, дышать становилось все труднее, боль нарастала, становясь невыносимой. Над ним в сером, тусклом небе все так же вяло кружились снежинки. А за ними по голубой дороге, точно по улице, обсаженной вязами в его родном городке, рыжий терьер мистера Голдфилда убегал, становясь все меньше и меньше, пока не сделался черной точкой. «Видно, все, конец, вот так штука. Не придется вернуться, — мелькнула мысль. — Выйдет Лизи за громилу Билла, слезы не проронит. Отец поплачет, а все достанется Робину. Не повезло».

— Господин оберштурмбаннфюрер, — доложил Цилле, — по предварительным данным выполнить задание удалось только двум группам. Подорваны железнодорожные пути в районе Коо и Шателе. Группа оберштурмфюрера СС Крюгера, посланная в район Ги-Амуар, наткнулась на засаду, вступила в перестрелку, в результате которой к железной дороге приблизиться не удалось. Вместо этого был взорван склад с горючим. Они вернулись, потеряв двух человек. К сожалению, полностью потеряна четвертая группа, штурмфюрера СС Монке. В районе Труа-Пон они нарвались на засаду, были окружены, чтобы не быть захваченными в плен, сами себя подорвали, — Цилле сделал паузу, потом продолжил. — Диверсии, предпринятые нами на шоссе, имели следующий результат: подорвался грузовик с солдатами, а также была взорвана штабная машина, в ней ехали четыре американских офицера, судя по документам, контрразведчики.

— Если я правильно понимаю, Цилле, — Скорцени наклонился над картой, — мы перерезали только две ветки для доставки соединений противника. Перегоны у Ги-Амуар и Труа-Пон они вполне могут использовать. И хотя численность этих войск, скорее всего, сократится вдвое, все-таки американцы смогут прислать подкрепление.

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — Цилле кивнул. — В определенной степени это им удастся. Но необходимо иметь в виду, что они потратят намного больше времени, ведь надо провести перегруппировку. Кроме того, они не смогут пригнать эшелоны прямо на станцию Стумон, она разрушена взрывом, повреждены пути, пострадало много техники, значительные потери среди личного состава. Им придется выгружать войска на соседней станции и двигаться по шоссе, которое завалено снегом, потому узкое, кроме того, оно пострадало от наших диверсий, так что его еще надо сначала залатать. Все это займет у них время, немало времени. К тому же войска на марше, прекрасная мишень для авиации.

— Как давно произошел взрыв на станции? — Скорцени спросил сухо, неотрывно глядя на карту.

— Час двадцать пять назад, господин оберштурмбаннфюрер, — без запинки доложил Цилле.

— Вы считаете, этого времени вполне достаточно, чтобы фрау Ким вернулась на базу?

— Так точно. Мои люди ждали ее в условленном месте. Они видели и слышали, как произошел взрыв. Фрау Сэтерлэнд по договоренности должна была появиться в пределах двадцати минут после него, так как мы рассчитывали, что она покинет станцию раньше того, как произойдет взрыв. Фрау Ким не пришла.

— И что? Ваши люди ушли? — спросил Скорцени резко.

— Мои люди ждали еще десять минут, — Цилле явно смутился, — больше оставаться они там не могли. Американцы ринулись прочесывать окрестности.

— Понятно.

Скорцени кивнул головой, постукивая пальцами по карте. Все молчали. Каждый боялся произнести вслух мысль, которая поневоле приходила в голову.

— Может быть, она где-то спряталась, — Раух отважился нарушить напряженную тишину. — Но даже если так, она сейчас среди американцев, и я не удивлюсь, что ее нашли и арестовали.

— Судя по всему, — кашлянув для смелости, предположил Цилле, — фрау Ким удалось положить бомбу в самый последний момент. Она оказалась если не в эпицентре взрыва, то где-то рядом. Это значит, что она могла пострадать и сама. Это не исключено. Если позволите, господин оберштурмбаннфюрер, я пошлю людей на станцию, чтобы они разведали.

— Это безумие, Цилле, — Скорцени резко мотнул головой. — Вы пошлете их на верную гибель. Напуганные диверсантами, американцы будут теперь палить без разбору по всякому незнакомцу, какая бы форма на нем ни была надета. А мы и так потеряли одну боевую группу полностью и половину второй. К тому же, насколько мне известно, оберштурмбаннфюрер Пайпер собирается атаковать станцию и выбить американцев оттуда. Его передовые танки уже вышли на эту позицию. Мы сделаем по-другому. Мы примем участие в атаке и постараемся оказаться на станции первыми, — решил он. — Американцев в плен не брать, ни в какие затяжные поединки не ввязываться. Действовать быстро, наверняка. Форма американская, между собой говорить только по-английски. Наша легенда — мы передовые части того самого подкрепления, которое они ждут. Наша задача — ввести американцев в заблуждение, усилить сумятицу, помочь Пайперу.

— И найти Ким, — негромко добавил Раух.

— Да, и найти Ким, — Скорцени снова опустил голову, взглянув на карту. Скулы на его лице дрогнули, шрам на щеке стал заметнее. Но он быстро справился. Повернувшись к связисту, приказал:

— Соедините меня с оберштурмбаннфюрером.

— У меня трудная ситуация со снабжением, Отто, — Пайпер спрыгнул с бронетранспортера, махнув рукой в приветствии. — Мы значительно оторвались от снабженцев. Так что, боюсь, атака получится не блеск. Максимум на что мы сейчас способны — это удерживать уже захваченные позиции. Нам самим нужны подкрепления.

— Но, ожидая подкрепление, не дождемся ли, что укрепятся американцы? — Скорцени проводил танкиста в охотничий домик, где расположился. — Моим людям удалось взорвать только два встречных перегона. Два других остались в целости и сохранности. Американцы перегруппируются, довезут войска до соседней станции, даже если асы Геринга хорошенько пощиплют их во время перехода по шоссе, они могут явиться раньше наших.

— Могут, я согласен, — Пайпер кивнул. — У меня диспозиция следующая, — он наклонился над картой. — 1-я танковая рота оберштурмфюрера СС Крензера занимает позиции ближе всех к станции. 2-я танковая рота гауптштурмфюрера СС Криста контролирует Ля-Гляйц с севера и северо-востока. 84-й зенитно-штурмовой батальон майора фон Закена занимает окрестности Шенье и переправу через Амблев. Пехотный батальон штурмбаннфюрера СС Дифенталя усиливает танки у станции. Туда же подтянулась группа штурмбаннфюрера СС Хергета. Американцы сопротивляются, везде идут затяжные бои. Фронт, ты сам видишь, растянут на три километра, удерживать его трудно. Зепп распорядился, чтобы вся дивизия «Лейбштандарт» выдвигалась нам на подмогу, чтобы развить успех. Но, по моим данным, до Ставелота дошла пока только группа «Книттель». «Хансен» застряла из-за ужасного состояния дорог. А «Зандиг» не смогла переправиться через реку и вынуждена была свернуть на Ванн. Скорее всего, они появятся не раньше полудня.

— Но можем ли мы атаковать станцию сейчас, не дожидаясь подкрепления? Я полагаю, это может принести успех. Американцы напуганы, они в смятении. Психологически сейчас очень удобный момент.

— Я не спорю, — Пайпер покачал головой. — Но у меня горючего в танках на полдня, не больше. Если мы захватим станцию, как мы ее удержим? Придется потом отступать. Только зря потратим силы.

— А если промедлим, упустим благоприятный момент.

— И это верно, — Пайпер задумался на мгновение, потом предложил: — можно провести атаку силами твоей группы и группы «Хергет», при поддержке небольшой бронированной группы моих танков, которую мы обеспечим нужным количеством горючего и боеприпасов. Время действительно терять обидно. Будем надеяться, что «Зандиг» действительно придет к полудню или хотя бы к двум часам дня. До этого времени мы продержимся.

Мощный артиллерийский огонь накрыл станцию и деревню Стумон. Это была явная подготовка атаки. Маренн только выбралась из-под обломков разбитого вагона, когда земля под ногами дрогнула, надрывно завыли снаряды, ее снова отбросило взрывной волной, и она сильно ударилась о край перевернутой платформы. Слева и справа взметнулись ввысь столбы пламени. Все вокруг стонало, сотрясалось. Пороховая гарь, дым и отблески взрывов заполнили и воздух, и небо — все вокруг. Острой болью ломило в ушах. В глазах потемнело. Она попыталась встать, но боль мгновенно пронзила спину, она только успела заметить, как бронированная машина вползает на станцию, на ее башне красовался новенький значок дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», жерло орудия поблескивало красно-белым огнем. За ним мелькали фигурки пехотинцев с автоматами наперевес — в немецкой форме. Потом все стихло — она потеряла сознание. Когда открыла глаза, обстрел уже стих. Снопы искр взлетали в серое, темнеющее небо. Рядом с ней кто-то сидел. Превозмогая боль, Маренн повернулась — она узнала бы его лицо из тысячи, несмотря на боль, на страдание. Все тот же широкий разворот плеч, те же правильные, точно с плаката доктора Геббельса, черты невозмутимого лица. Только один глаз слегка искривился и на левой щеке отпечаталось несколько глубоких шрамов.

— Ханс, — она с трудом заставила себя произнести это имя, и сама не узнала свой голос, точно услышала его откуда-то издалека. — Я думала, мы никогда не увидимся. Я звонила в госпиталь, ездила туда. Мне сказали, он умер. Зачем?

— Я сам просил, чтобы так сказали, — оберштурмбаннфюрер СС Ханс Хергет наклонился, осторожно поднял ее голову. — Я знал, ты повезешь меня в Берлин, в Шарите, я не хотел всего этого, не хотел, чтобы ты меня лечила.

— Но почему? — она не могла скрыть растерянности. — Почему?

— Я знал, кто покровительствует тебе в Берлине, и знал, что он может сделать твою жизнь невыносимой так же, как он сделал ее лучше. Этого я тоже не хотел.

— Но столько лет! Даже ни полслова.

— Зачем?

— Ты был во многом прав, — она поперхнулась, закашлялась.

Он помог ей сесть.

— Штефан погиб в прошлом году. Если бы я послушалась тебя и мы тогда уехали в Париж, он был бы жив.

— Но ты не тот человек, чтобы уехать, — он сказал это мягко, даже с нежностью. — Ты осталась.

Что-то холодное уткнулось ей в руку. Маренн опустила голову — Айстофель, его влажный черный нос. Пес весело крутит хвостом, заглядывает в лицо.

— Хороший мой, хороший, — она погладила жесткую шерсть на спине. — Я жива, хоть и сама удивляюсь.

Раз Айстофель здесь, это означает, что Скорцени рядом.

— Мы взяли станцию? — спросила она, прислушиваясь к отдаленной перестрелке. Только сейчас она обратила внимание, что поодаль стоят несколько эсэсовцев из группы Хергета, а метрах в пятидесяти, сминая и переворачивая все, что попадалось под гусеницы, проехал «королевский тигр». Командир, высунувшись по пояс из башни, поприветствовал Хергета взмахом руки.

— Да, станция наша, — ответил Ханс. — Но, по данным разведки, американцы готовят контрудар. Они сформировали несколько оперативных групп, которые постараются ликвидировать такой серьезный прорыв. Так что можно ожидать, что они скоро атакуют нас. И нам нужно переходить к обороне, чтобы удержать захваченные рубежи.

— Мы уходим?

— Да, — он кивнул. — Она разрушена и, по сути, для нас уже ничего не решает. И для американцев тоже. Ты можешь идти? Тебя сильно ранили? — поддержав под руку, он помог ей подняться.

— Нет, кажется, я цела, — Маренн даже нашла в себе силы улыбнуться. — Только сильно ушиблась. И страху натерпелась…

— Ханс, Зандиг пришел, — услышала она голос Скорцени. — Вполне вероятно, что к вечеру прибудут остальные. Пайпер настаивает на том, чтобы занять оборону на высотах у Стумона.

Отто подошел ближе. Маренн заметила, он смотрит на нее с упреком. Айстофель весело прыгал между ними.

— Отойди, отойди, — Скорцени отогнал его рукой. — Не мешай. Я рад, фрау Ким, что все закончилось благополучно. Хотя вы всех нас заставили поволноваться.

Он говорил сдержанно. Она понимала, Скорцени ни за что не покажет своих чувств при Хергете. Оба делали вид, что едва знакомы с ней. Это было слегка смешно, но больше — грустно. Учитывая, что она едва не погибла.

— Я и сама поволновалась, господин оберштурмбаннфюрер, — ответила она. — И не раз вспоминала ваши наставления.

— Хорошо то, что хорошо кончается. Хотя надо признать: то, что станцию все-таки удалось взорвать, внесло едва ли не решающий вклад в успех сегодняшнего дня, — он едва заметно улыбнулся, одними глазами. — О вашей смелости, фрау, я обязательно доложу рейхсфюреру.

— Если это возможно, то рейхсфюреру обо мне лучше ничего не докладывать, — попросила она. — Мы все знаем, что у него ранимое сердце, и если он узнает, что я подвергалась такой серьезной опасности, он обязательно расскажет об этом супруге, а она засыплет меня упреками, когда я приду осматривать ее детей.

— И фрау Марта будет абсолютно права, — голос Скорцени явно смягчился. — Да и рейхсфюрер тоже, если всем нам объявит выговор за то, что мы позволили вам так рисковать собой. Но попробовал бы он с вами спорить, фрау Сэтерлэнд.

— Он пробовал не раз. И с тем же успехом.

Скорцени усмехнулся и покачал головой.

— Сейчас придет Раух, вы отправитесь с ним в тыл. И только медицинские вопросы, больше никаких инициатив, фрау Ким. Диверсантской практики с вас, по-моему, достаточно.

Маренн только пожала плечами.

Подняв тучу грязного, темно-серого снега, остановился бронетранспортер. Оберштурмбаннфюрер СС Пайпер спрыгнул с брони. Поприветствовал офицеров. Увидев Маренн, широко улыбнулся.

— Когда мне сказали, что все это удалось сделать вам, фрау, я не поверил.

— Я и сама до сих пор не верю, Йохан, — она откинула влажные волосы со лба. — Меня едва тут не засыпало заживо.

— Примите мой восторг, — Пайпер отдал ей честь. — Поверьте, далеко не каждый мужчина справился бы с таким делом.

— В той обстановке, которая сложилась, мужчине даже не удалось бы проникнуть на станцию, — ответила она. — Вот пришлось мне.

— Но теперь только в госпиталь, фрау Сэтерлэнд, только к своим непосредственным обязанностям, — Пайпер сдвинул брови над переносицей. — Знайте, я заранее присоединяюсь к тем, кто будет вас отговаривать от дальнейшей боевой практики.

— Таких здесь собралось немало, — Маренн взглянула на Скорцени. — Да я и не настаиваю. Уже соскучилась по своей работе.

— Господин оберштурмбаннфюрер, — к Пайперу подскочил связист. — Штаб дивизии на проводе.

— Одну минуту, господа.

Пайпер вернулся к бронетранспортеру. Сразу вынул карту. Появился Раух. Подойдя к Маренн, встал за ее спиной, сжав ее руку в знак приветствия. После короткого разговора Пайпер передал трубку связисту и, вернувшись к офицерам, разложил карту на перевернутом зарядном ящике у разбитой платформы.

— Зепп приказал занять позиции у деревни Стумон до двадцати одного ноль-ноль сегодня, — сообщил он. — Приказано закрепиться на высотах и готовиться к контратаке. По данным разведки, американцам удалось сформировать несколько оперативных групп, в основном это средние танки «шерман» и части воздушно-десантных войск. Сейчас по шоссе на Стумон движется оперативная группа «Джордан». Скорей всего, они пойдут вот здесь, — Пайпер указал на карте направление.

— Но здесь движение танков затруднено, — заметил Хергет. — Местность изрезана, у них ограничен маневр.

— Это нам на руку, — кивнул Пайпер. — Другого пути у них все равно нет. А чтобы они вдоволь насладились всеми трудностями прогулки в Арденнах в период обильных снегопадов, мы подготовим им сюрпризы. Я выставлю засады, которые встретят их огнем. Так что будем надеяться, до Стумона они вовсе не дойдут. Вторая группа, они назвали ее «МакДжордж», движется на Боргумон и Ля-Гляйц. Это направление ты возьмешь на себя, Ханс, — Пайпер взглянул на Хергета. — Не думаю, что и тут они продвинутся далеко. Третья группа, с изящным названием «Лавледи», — Пайпер усмехнулся, — скорее всего, доставит нам побольше хлопот. Они идут на юг, этот участок у нас оголен. И если мы не придумаем, как нам заделать эту дыру, они вполне могут отрезать нас от снабжения и зайти с тыла. Мост у Ставелота охраняется, там стоят наши танки и противотанковые орудия. Но если американцы выйдут к Ставелоту, этого будет недостаточно. Предлагаю направить туда второй батальон СС из группы Зандига. К счастью, там перед мостом открытая местность, так что наступать им придется в чистом поле, а значит, у нас есть все шансы нанести существенный урон. На западном фланге у нас Стумон и вилла Сент-Эдвард, это на самой окраине деревни. В этом направлении движется группа «Харрисон», судя по имеющимся данным, в ее состав входят 119-й пехотный полк и 740-й танковый батальон, тоже «шерманы», тяжелых танков нет. Тяжелые танки остались здесь, на станции, благодаря невероятной смелости фрау Сэтерлэнд, — Пайпер с улыбкой взглянул на Маренн. — Это значительно облегчает наше положение. Но все равно будет горячо. У Стумона со мной останешься ты и твоя группа, — Пайпер обратился к Скорцени. — Группа «Книттель» займет высоты к западу от Ставелота и будет прикрывать наши тылы. Вот такова диспозиция, господа, — Пайпер слегка хлопнул ладонью по карте. — Если вопросов нет, приказано выполнять.

В восемь вечера американцы начали обстрел Стумона. Группа Пайпера и приданные ему подразделения едва успели занять позиции.

— Мне докладывают, что пока никаких признаков того, что американцы близко, нет, — отпив кофе из походного термоса, Пайпер взял бинокль и начал осматривать местность. — Это странно. Они должны быть уже рядом.

— Господин оберштурмбаннфюрер, четвертый на проводе, — сообщил связист.

Пайпер взял трубку и радостно стукнул рукой по сколоченному из досок столу.

— Есть! Экипаж штурмфюрера Ланге, находящийся в одной из засад, уничтожил два «шермана», шедшие во главе колонны. Движение застопорилось. Скорее всего, они повернут на Сент-Эдвард и начнут обход.

Только оберштурмбаннфюрер успел произнести эти слова, воздух загудел от сотни взрывов. Голос Пайпера растаял в хаосе звуков.

— Всем в укрытие! — надрывно кричал Пайпер. — Всем в укрытие! На местах остаться только дежурным наблюдателям! Машины вывести из-под обстрела!

Маренн юркнула в наспех вырытую траншею и спряталась под навес. Брезент над головой ходил ходуном. Сыпалась обледенелая земля со снегом.

— Открыть ответный огонь! — услышала она с командного пункта. — Подавить артиллерию противника!

— Господин оберштурмбаннфюрер, американские танки выдвигаются с запада, — доложили Пайперу.

— Это «Харрисон».

Маренн вернулась на наблюдательный пункт, на бруствере лежал бинокль, она взяла его. Всматриваясь, долго не могла ничего различить. Протерла линзы — стало немного лучше. Сквозь туманную дымку она увидела какие-то бесформенные серые пятна, через мгновение они обрели очертания танков — издалека они казались темными коробками.

Казалось, машины стоят на месте. Только по тому, как сокращалось расстояние между ними и линиями траншей, выкопанными на высотах, можно было понять, что американцы уже перешли в атаку. Немецкая артиллерия открыла заградительный огонь, и перед танками выросла огненная полоса взрывов. Маренн видела, как один задымил. Остальные, маневрируя, стали спускаться в лощину. Следом показались пехотинцы. По-прежнему полыхали выстрелами американские пушки. Впереди них прямо по открытой местности мчались бронетранспортеры, автомобили, тягачи.

— Фрау Сэтерлэнд, к санитарам, к санитарам! — услышала она над собой голос Пайпера. — Вам здесь не место!

— «Джордан» встала, — доложил наблюдатель.

— Отлично! — Пайпер рассмеялся. — Здесь им не в прериях нестись на джипах, местность пересечена ручьями, а от обильных снегопадов они в оттепель вышли из берегов и залили все, так что теперь тут почти болото. Двигаться можно только, строго соблюдая маршруты, а мы их заблокировали засадами. Так что остается только Сент-Эдвард, но это узкое горлышко, можно и подавиться.

— Они могут пустить авиацию, — Маренн взглянула вверх.

Снегопад прекратился. Облака поднялись выше, небо голубело в сумерках.

— Они ее обязательно пустят, — уверенно ответил Пайпер. — Если погода позволит.

— Десантники атаковали мост у Ставелота, господин оберштурмбаннфюрер! — доложил связист. — Зандиг докладывает, что противнику с ходу удалось захватить первый ряд домов в Ставелоте. Но сейчас атака отбита и наши позиции восстановлены.

— Они не успокоятся, полезут снова, — Пайпер взглянул на карту. — Передайте — пусть эффективнее использует все виды огня. Их надо держать на расстоянии, не допускать до рукопашной. Иначе они влезут в Ставелот на наших шеях.

— К Сент-Эдварду вышли штук пятнадцать танков, — Маренн услышала голос Скорцени и повернулась.

Он подошел.

— Почему ты здесь? — проговорил, наклонившись к уху. — Я сказал Рауху, чтобы он проводил тебя на медицинский пункт. Уже поступают раненые. Немедленно иди туда.

— Пятнадцать танков? — переспросил Пайпер, обернувшись. — Не густо. Я говорю, горлышко узкое, широким фронтом, как на параде, не пойдешь.

— Два подорвались на минах, которые мы установили, еще два подбили из противотанкового орудия. Остальные приближаются к траншеям.

— Что там такое? — взглянув в бинокль, Маренн замерла от неожиданности — по ходам сообщения мелькали фигурки пехотинцев. — Неужели дрогнули?

— Кто дрогнул? — Пайпер взглянул в сторону Сент-Эдварда. — «Лейбштандарт» дрогнул? Этого не может быть. Крамер, — подозвал он одного из офицеров, — немедленно приведите в порядок людей на высоте. Что там за суета? Они что, «шерманы» не видели? Или они страшнее, чем русские «Т»?

Оберштурмфюрер СС выбежал с наблюдательного пункта и, пригибаясь, прыгнул в траншею. Маренн продолжала смотреть в бинокль. Еще один американский танк подорвался на мине у самых позиций. Остальные десять, маневрируя, заходили с левого фланга. Первый шел прямо на расщепленное снарядом высокое дерево, у которого начинались немецкие ходы сообщения. В бинокль Маренн хорошо видела их черные ответвления. Уже два танка поравнялись с деревом.

— До первой траншеи не больше семидесяти метров, — закусив губу, произнес Пайпер. — В этих ходах должна быть группа Кранца. Если они проскочат, придется туго.

Скорцени повернул Маренн к себе.

— Я иду к своим, Раух проводит тебя в госпиталь. Уходи отсюда, — он смотрел ей прямо в глаза.

— Хорошо, я буду ждать, — она прикоснулась пальцами к его плечу, большего сейчас она позволить себе не могла, да это было и ни к чему.

— Я пришлю его.

Пригибаясь, Скорцени побежал на позиции, занятые его группой. Проводив его взглядом, Маренн снова поднесла бинокль к глазам. Первый танк накатился на ближайший окоп, его черная громадина закрыла собой просвет. Артиллерия прекратила огонь. Теперь стрелять было нельзя — снаряды могли поразить своих. Неумолимо сокращалось расстояние между громыхающими махинами и первой траншеей. Считанные метры — и танки заскрежещут гусеницами по каменистым траншеям, обледенелая земля начнет обваливаться, погребая под собой раздавленные тела людей.

— Неужели группа Кранца погибла? — спросила Маренн у Пайпера.

Оберштурмбаннфюрер молчал, неотрывно наблюдая за происходящим. От напряжения у Маренн дрожали руки, она держала бинокль, перед глазами плясало дымное поле. В первой траншее перебегали пехотинцы. Огонь танковых пушек кромсал брустверы и снег на позициях. Головной «шерман» почти вплотную подполз к траншее и остановился. Под ним взметнулся огонек, и через мгновение на башне показалось пламя.

— Есть! — Пайпер сжал кулак. — Есть! Кранц на месте, они пропустили их вперед.

Задымили и два других танка. Закрутился на месте еще один. Уцелевшие неуверенно прошли еще несколько метров, остановились на мгновение и начали медленно пятиться назад. Спешившие за ними бронетранспортеры с пехотой развернулись и на полной скорости понеслись в лощину. Снова заухала немецкая артиллерия — теперь она стреляла по отступающему противнику.

На какое-то время на участке вокруг расщепленного дерева бой затих. На остальном фронте он закипал со все большей яростью. Из лощины снова поползли «шерманы», появилась и пехота.

— Господин оберштурмбаннфюрер, — к Пайперу подскочил связист. — Сообщение от Зандига. Американцы навязали рукопашную схватку и вошли в Ставелот. Сейчас идут уличные бои.

— Передайте, ни в коем случае нельзя допустить их до моста, — резко произнес Пайпер, повернувшись, — это смерти подобно. Если американцы захватят мост и взорвут его, мы окажемся в котле, отрезанными от дивизии. Я пошлю в подкрепление панцергренадеров. Позиции надо вернуть во чтобы то ни стало! Так и передайте — противник должен быть отброшен! Артиллериста мне! — приказал он связисту. — Франц! — крикнул, когда тот подал трубку. — Весь огонь на сосредоточение техники! Весь огонь туда! — бросил трубку. — Крамер, — снова подозвал помощника. — Танкистам вести огонь из засад. Весь удар — по танкам. По танкам!

С трех сторон загремели выстрелы. Ровное поле покрылось высокими дымными кустами разрывов.

Снова подскочил связист.

— Оберштурмбаннфюрер СС Хергет сообщает, что в районе Ла-Гляйца американцы совершили обход и атаковали колонну снабжения, которая двигалась к нам через мост в Пети-Спа. Атаку удалось отбить. Группа ведет бой.

— Хорошо, — Пайпер кивнул. — Передайте, чтобы помнил о «Лавледи», она движется у него на фланге. Эта «дама» может оказаться очень кусачей.

— Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер.

Связист убежал.

На ровном поле полыхали четыре огромных костра — подбитые «шерманы». Стремительный разбег танков был остановлен, и они, пятясь, отползали в лощину. Американская пехота тоже отступила. Однако в самом центре расположения группы Пайпера противнику все-таки удалось закрепиться, американцы заняли небольшую рощу, и отсюда могли теперь развивать дальнейшие действия.

— Все-таки они подтаскивают резервы, — Пайпер покачал головой, глядя на карту, — по шоссе или не по шоссе, но соотношения сил все очевиднее — в их пользу. На каждую нашу пушку — их штук пять или шесть. И количество танков все время увеличивается. А у нас потери. Они пытаются разрезать нашу оборону. У нас пехоты маловато, и взять ее неоткуда. «Книттель» подошла не полностью. «Хансен» все еще движется по разбитой дороге. Только пушки.

Маренн снова взяла бинокль — за позициями, удерживаемыми группой Скорцени, пехоты действительно не было. Одинокими пятачками темнели только позиции артиллерии.

— Без пехотного прикрытия артиллерии трудно вести бой, — произнес Пайпер, и это прекрасно понимали все. Но именно в этом направлении устремились две группы американских «шерманов», прекрасно уловив, в каком месте и без особых усилий можно решить судьбу всего поединка.

— Из леса выдвигается еще одна колонна танков, — напряженно сообщил наблюдатель.

Пайпер, а за ним Маренн и другие офицеры — все устремили взоры туда, куда указывал дежурный. Действительно, еще одна колонна танков спускалась в лощину. Правее и левее ее вынырнули из тумана еще две колонны.

— Они подтягивают вторые эшелоны, — Пайпер присвистнул. — Все-таки прорвались. Связист, артиллерию, — приказал он. — Франц, видишь? Давай частично и их прихвати. Я знаю, что мощи маловато. Но либо они, либо мы, сам знаешь, третьего не дано. Исполняй.

Все понимали, наступает кризисный момент. Перевес был явно на стороне противника. С подходом вторых эшелонов центр и правый фланг могли не устоять.

— Соедините меня со штабом дивизии, — распорядился Пайпер, а спустя несколько секунд уже докладывал обстановку Зеппу Дитриху, командующему шестой танковой армией. — Где? Где они застряли? — она слышала, как он спрашивал вышестоящих командиров, и, видимо, их ответы не удовлетворяли его. — Черт, — Пайпер бросил трубку и, взглянув на Маренн, добавил: — Прошу прощения, фрау, забылся.

— Меня не надо стесняться особенно, — ответила она. — Я же врач — привыкла к тому, что людям больно и они страдают, а значит, не помнят о галантности.

— Они придут только к утру, — Пайпер взглянул на карту. — В светлое время суток они бы справились за три часа. Но идти придется ночью по бездорожью, а это еще плюс два-три часа. Надо продержаться. Ну, хорошо, Зепп поможет артиллерией. Они возьмут на себя вторые эшелоны, а также ударят по флангам. Это немного облегчит нашу задачу. Но где же этот Раух? — вдруг вспомнил он. — Вам надо уходить отсюда, фрау. Я пошлю с вами Крамера. Оберштурмфюрер!

— Нет, нет, благодарю, — Маренн отрицательно покачала головой. — Офицеры нужны здесь. Сейчас каждый человек на счету. Я пойду сама.

— Я не могу тебя отпустить!

— Я доберусь до госпиталя, ничего со мной не случится! — уверила она. — Поверь, у меня большой опыт.

Маренн уже покинула командный пункт Пайпера. Схватив с бруствера автомат, выбежала в траншею. Идти собиралась вовсе не в госпиталь — сразу отправилась на позиции, которые занимала группа Скорцени. Она понимала — там произойдет решающее столкновение. Там находились все, кто был близок ей, кого любила, и она должна быть с ними. И либо они все погибнут, либо американцам придется отступить.

Она не задавала себе вопросов, что будет, если гитлеровской Германии в результате все-таки удастся переломить ход войны в свою пользу. Не превратится ли вся Европа в один сплошной Аушвиц, который она не так давно посетила по просьбе Шелленберга? Не станет ли доктор-изувер Бруннер и иные любители расовой чистоты решать судьбы многих народов — быть им или не быть? Она почему-то была уверена, что, если Германия выстоит, все изменится, Гитлер вынужден будет уйти и уступить правление более либеральным силам. Только в этом случае Германия имела шанс сохраниться как культурная общность, как историческое явление. Но как выстоять? Как выстоять после того, как совершено огромное множество непоправимых ошибок? Что еще сделать, если не бороться насмерть? Как боролись французы под Верденом почти тридцать лет назад, практически так же, не имея ни малейшего шанса на победу. Во всяком случае, она знала точно — да, впереди американцы, да, это люди из той страны, где уважают права человека и соблюдают конституцию, где она прожила пятнадцать лет и ни на что не могла пожаловаться. Но она сделала свой выбор, и она останется на этой стороне, потому что она австриячка по рождению, потому что так вышло, потому что в этой армии погиб ее сын. Потому что она так решила.

Еще яростнее с обеих сторон били артиллерия и минометы. Перед рощицей, которую заняли американцы, творилось что-то страшное. Вся сила огня и той и другой сторон была сейчас обрушена туда. В дыму Маренн разглядела, как восемь американских танков рванулись к позициям двух немецких орудий. Вокруг одиноких пушек клокотал огонь и дым. Один за другим вспыхнули два танка, но остальные неотвратимо надвигались на пушки. Маренн даже вскрикнула, когда спустя несколько секунд танки с трех сторон наехали на огневые дворики и вмяли их в землю. Больше ни одного орудия перед «шерманами» не было. Это означало, что в обороне бригады Пайпера образовалась первая брешь. В нее хлынули танки и пехота.

А на дальних высотах колонны вторых эшелонов развернулись, и все испещренное взрывами поле покрылось сизо-дымчатыми коробками. Маренн начала считать, но сбилась — их было очень много, штук семьдесят, не меньше. Как Эйзенхауэру и Брэдли все-таки удалось подтянуть такое количество техники, оставалось загадкой. На броне танков сидел десант, на некотором отдалении маячила пехота.

По приказу Дитриха подключилась дивизионная и армейская артиллерия, снаряды сыпались градом, много танков горело, но те, которым удалось увернуться, подходили к лощине, все время стягиваясь к центру, где только что оборона была прорвана. «Они устремятся в эту брешь и ударят в тыл „Хергету“ и „Книттель“», — мелькнуло в голове Маренн.

Снаряд ударил в самый бруствер траншеи, в которой она находилась. Снег, перемешанный с землей, брызнул в лицо, на мгновение все померкло. Сбило каску с головы. Маренн опустилась на дно — голова кружилась, в ушах шумело. Потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Смахнув комья земли, прилипшие к волосам, Маренн снова выглянула из траншеи.

Из рощицы, занятой американцами, выдвигались все новые и новые машины. Волнистой цепью штук в сорок — сорок пять они устремились к скатам высоты, на которых окопалась группа Скорцени. Пехота и бронетранспортеры немного отставали. Танки шли как на параде — по ним никто не стрелял. Маренн затаила дыхание — неужели все погибли? Когда?

Танки пожирали расстояние, и до позиций, на которых группа Скорцени смыкалась с группой Хергета, оставалось менее трехсот метров. «Шерманы» шли как на параде. Бронетранспортеры тоже придвинулись к танкам, за их броней виднелась пехота. Маренн казалось, что теперь уже нет силы, которая могла бы остановить эту лавину. Только сейчас она заметила, что осталась в траншее одна — рядом лежали только убитые. И тоскливое, холодное предчувствие охватило ее — предчувствие смерти. Ей казалось, что со всей этой махиной она осталась один на один. И конечно, ее раздавят, сотрут в порошок. Как скажет Джилл? Что будет с Джилл, и кто поможет ей, если и она, и Отто погибнут здесь, а большевики дойдут до Берлина? Конечно, Вальтер был прав, когда убеждал ее, что операция заведомо провальная, и, скорее всего, танковые армии СС будут раздавлены, разбиты, и возражал против ее участия в этой авантюре, тем более в качестве даже не врача, а члена диверсионной группы. Но Кальтенбруннер… Его тупости никто не отменял, а он по этой тупости никогда не отменял своих решений. Сладковатая тошнота подступила к горлу, она ощущала ее последний раз очень давно — когда первый раз попала в газовую атаку в меловых пещерах, недалеко отсюда, во время Первой мировой войны, и потеряла сознание.

Тогда, открыв глаза, она увидела целые горы мертвецов в самых невероятных, уродливых позах. Их было так много, что невозможно и сосчитать. Сколько мог охватить взгляд — только мертвецы, и больше никого. Она оторопела от ужаса. Ее спас Генри, лейтенант Генри Мэгон. Он нашел ее и не позволял дышать, пока они бежали по меловым пещерам.

Когда, в конце концов, они выбрались из этого лабиринта смерти и упали на траву на берегу реки, она почувствовала, что что-то надломилось в ней, надломилось навсегда. Юность окончательно прошла, в тот день в ее темных волосах появились первые седые волосы. А было ей тогда всего шестнадцать лет. Теперь сорок два, и многое пройдено, многое увидено и пережито. Но ужас, который она испытывала, глядя на лавину американских танков, — он ничуть не изменился за эти годы. Он, казалось, возвращается точно такой же, каким был и двадцать шесть лет назад. Прав был ее учитель Фрейд, личность человека не меняется, человеку только кажется, что с ним происходят изменения, но он рождается уже взрослым и умирает таким же, каким родился.

Вдруг впереди раздался сильный взрыв. Маренн прижалась к брустверу и слезящимися глазами напряженно всматривалась вперед. Только теперь она заметила, что в дымном небе тает зеленая ракета, — взрыв прозвучал по сигналу, значит, на позициях кто-то был. Взлетела вторая ракета — еще один взрыв потряс землю. Маренн упала на дно траншеи. Она почувствовала, как что-то стремительное с чудовищной силой рвануло ее и придавило к стенке. Что это было — она терялась в догадках. Земля еще некоторое время мелко-мелко вздрагивала, оглушительный грохот задавил все звуки.

Когда Маренн смогла подняться на ноги, увидеть что-то впереди оказалось невозможно, впереди вздымалась огромная черная туча. Американские «шерманы», только что беззаботно катившиеся по полю, неподвижно стояли на месте. Пехотинцы, казалось, намертво вросли в снег. Нигде не слышалось ни одного выстрела. Только где-то рядом сверху в траншею с водопадным шорохом падали глыбы земли, камней, искрошенная в порошок щебенка.

— Огонь! Огонь! — услышала Маренн надрывный голос Пайпера где-то совсем рядом — как оказалось, она не так далеко ушла от его командного пункта. — Франц! Почему прекратили огонь? Что сидим? Нельзя дать противнику опомниться. Огонь!

Одна за другой вновь заговорили немецкие батареи. Минут через десять стали стрелять и американцы.

Когда рассеялся дым, метрах в трехстах от высоты чернел огромный ров, длиной не менее километра. Во рву, впереди него и позади бледными кострами догорали четырнадцать танков и девять бронетранспортеров.

— Скажите, что это было? — спросила она порученца Пайпера, пробегавшего мимо нее по траншее.

— Это гауптштурмфюрер Цилле, подрывник оберштурмбаннфюрера Скорцени, — радостно сообщил он. — Заложили всю взрывчатку, которая осталась, теперь уж не до мостов, какие теперь мосты. Они не ожидали, — на его черном от гари лице мелькнула улыбка, потом она сменилась озабоченностью. — Вам нужна помощь, фрау?

— Нет, нет, не волнуйтесь, — успокоила она. — Со мной все в порядке. Скажите, к Скорцени туда? — она указала направление рукой.

— Да, — быстро ответил тот. — По фронту они к нему больше не сунутся, — и побежал дальше.

Маренн взглянула в бинокль, который позаимствовала на командном пункте Пайпера. На левом фланге расположения группы Скорцени тонули в пожарище какие-то деревянные постройки — скорее всего, егерское жилье. Там же стояла батарея, до которой лавина «шерманов» так и не дошла. До ее огневых позиций оставалось метров триста, не больше — за ней начинались позиции группы Скорцени. Видимо, получив приказ, оставшиеся танки и бронетранспортеры совершили маневр и теперь заходили с фланга, объезжая ров. В бинокль Маренн хорошо видела каждого артиллериста — у них кипела жаркая работа. Артиллеристы сбросили шинели, а кое-кто даже и китель, оставаясь в одной рубашке. Они сновали от орудия к орудию — пушки в упор били по приближающимся машинам. Через мгновение все, что только что видела Маренн, скрылось в черных клубах дыма — американская артиллерия накрыла батарею.

— Подавить пушки! Весь огонь на артиллерию, черт тебя подери, Франц! — это было последнее восклицание Пайпера, которое она слышала в траншее. Надев каску и взяв автомат, Маренн выбралась на бруствер и, пригибаясь, побежала к позициям Скорцени. Когда она подбежала к артиллеристам, дым над батареей начал медленно рассеиваться. Картина, которая предстала ее взору, заставила сердце сжаться — практически все артиллеристы были мертвы, только несколько тяжелораненых стонали на окровавленном снегу. Никаких санитаров и в помине не было. Одна пушка с перебитым колесом свалилась на бок. У орудий Маренн увидела только одного офицера. К ее удивлению, им оказался адъютант Отто Скорцени гауптштурмфюрер СС Фриц Раух. Он склонился над орудием; рядом с ним, стоя на коленях и истекая кровью, подавал снаряды другой офицер, на его распахнутом кителе Маренн увидела погоны оберштурмфюрера, наверное, это был командир батареи.

— Подождите, давайте я, — утопая в окровавленном снегу, Маренн подбежала к пушке. — Вот перевяжите себя, если сможете, — она протянула раненому санитарный пакет.

— Маренн, откуда ты здесь? — с удивлением спросил Раух, повернув к ней измазанное гарью лицо. — Мы думали, Пайпер отправил тебя в тыл, в госпиталь.

— Он пытался, — ответила она, пожав плечами. — Где теперь тыл? Они обстреливают нас повсюду.

— Это верно, — Раух вытер рукавом пот со лба. — Я как раз шел за тобой, Отто меня послал, но тут вот такое…

— Позвольте я, — Маренн наклонилась к раненому офицеру, видя, что тот с трудом справляется с перевязкой.

— Нет, я сам, — артиллерист поднес бинокль к глазам, взглянув на поле боя. — Снаряд, снаряд несите. Они уже близко.

Маренн бросилась к ящикам.

— Любой, любой берите, — прохрипел оберштурмфюрер, — скорее.

Он даже попытался встать, но Раух остановил его.

— Генрих, не надо, мы справимся.

Снова заухала дальнобойная артиллерия. Тяжелые снаряды с шелестом пронеслись над их головами. Донеслись разрывы. Маренн взглянула в лощину. Американские танки ползли вперед, но вот один остановился, закрутился на месте, беспорядочно паля из пушки и пулемета. За ним второй размотал гусеницу по снегу. Несколько снарядов взорвались позади них.

— Они боятся задеть нас, — объяснил оберштурмфюрер, — и все в перелет. Давайте, давайте, — торопил он.

Снаряд блеснул медью, когда Маренн передавала его Рауху. Фриц приник к прицелу. Орудие дернулось, Фриц отскочил назад. Головной «шерман» замер на месте. Четыре же остальных обошли его и ползли прямо на орудие. Маренн поднесла еще один снаряд, потом еще — еще два американских танка встали, выбрасывая черный дым.

— Снаряд, снаряд, — кричал артиллерист.

Маренн подбежала к ящику и отпрянула — снарядов больше не было.

— Их нет, — отбросив растрепавшиеся волосы со лба, произнесла она, как ей самой показалось, с удивлением.

Оберштурмфюрер и Раух несколько мгновений молча смотрели друг на друга.

— Тогда остаются гранаты, — произнес Фриц как-то совершенно обыденно. — Они должны быть в том ящике.

Маренн вернулась к артиллеристу и поправляла его повязку, только ради того, чтобы что-то делать. От предвкушения того, что должно было произойти, у нее бешено колотилось сердце. Но она не останавливала Рауха. Она понимала, если не он — тогда никто, и будущее Германии окончательно будет раздавлено этими наглыми, огрызающимися огнем громадами, танками тех, кто уже однажды в Компьене, подписав драконовский мирный договор, обрек немецких женщин и детей на голод и страдания, из-за упрямства которых фюрер и пришел к власти. Раух наклонился над ящиком. Когда он распрямился, Маренн увидела у него в руках две противотанковые гранаты. Головной танк был уже близко.

Маренн выпрямилась и подошла к Фрицу.

— Пригнись! Пригнись! — он заставил ее упасть на колени. — Ты с ума сошла!

Вокруг пушки пули вздымали фонтанчики снега.

— Фриц, постарайся…

Она хотела сказать: «Постарайся остаться в живых», — но понимала, это глупо. Шансов почти нет, еле-еле наберется один против девяноста девяти.

Он прислонился щекой к ее волосам.

— Я тебя люблю.

— Скорее, скорее, — торопил артиллерист.

— Отойди, отойди, спрячься, — Фриц толкнул Маренн в укрытие, где лежал раненый.

Передовой «шерман» надвинулся на пушку. Раух рванулся в сторону, швырнул гранату, но танк продолжал упорно двигаться вперед. Раух покачнулся и упал в снег.

— Фриц! — Маренн рванулась вперед.

— Стой, нельзя! — артиллерист схватил ее за руку. — Куда?!

Потом он закричал:

— Есть! Есть!

Танк замер буквально в нескольких метрах от Рауха.

— Фриц! Фриц! — Маренн подбежала к нему, приподняла голову.

— Я живой, живой, — он открыл глаза, произнес хрипло, провел пальцами по ее щеке. — Как там?

Маренн обернулась — остальные «шерманы» поспешно уходили назад. Сотни взрывов полыхали вокруг них.

— Кажется, на сегодня все. Они уходят, — выдохнула она и даже заставила себя улыбнуться.

Справа послышалось знакомое «Хох!» — это пехотинцы Пайпера бросились в контратаку.

Из-за туч брызнули лучи заходящего солнца. Маренн взглянула на поле — его покрывали десятки дымных факелов. Стрельба затихала. Остатки «шерманов» скрылись в лощине. Пехота лениво огрызалась огнем. Все заканчивалось.

— Фриц! Где он? — она услышала знакомый голос Скорцени и обернулась. — Живой?

Отто подбежал к разбитому орудию, с ним были Цилле и еще несколько солдат.

Айстофель с радостным лаем прыгнул к Маренн, облизывая ее лицо.

— Живой, живой, — Раух с трудом поднялся.

— Я видел в бинокль, что здесь произошло, — Отто обнял его, похлопав по спине. — Пайпер уже доложил Дитриху. Железный крест первой степени. Без всяких сомнений. Ты молодец.

— Я оказался здесь и сделал то, что мог, — Раух только скромно пожал плечами. — Любой бы на моем месте сделал то же.

Маренн встала и подошла к раненому. Его бил озноб, воспаление усиливалось, бледное лицо покрылось испариной.

— Это командир батареи, — сказала она, обернувшись к Отто. — Надо срочно в госпиталь.

— Оберштурмфюрер Шульц, — увидев старшего по званию, артиллерист хотел приподняться, чтобы отдать честь, но чудовищная боль приковала его к земле.

— Нет, нет, не двигайтесь, — Маренн обхватила его за плечи.

— Цилле, — распорядился Скорцени, — организуйте носилки, и необходимо доставить оберштурмфюрера. Кстати, надо сообщить Пайперу, нужно еще одно награждение. И тебе тоже, — он взглянул на Маренн.

— Мне ничего не надо, — она недовольно нахмурилась. — Во-первых, мне не дадут, ты сам знаешь. А потом, я уже просила, пожалейте нервы рейхсфюрера или хотя бы фрау Марты. Я могу только представить себе, какое произведет на нее впечатление, что я не только взорвала железнодорожную станцию, но еще едва не угодила под танки.

Оберштурмфюрера Шульца положили на брезент, Цилле и солдаты подняли его. Артиллерист уже был без сознания. Когда его принесли в полевой госпиталь, Маренн сразу же сделала ему инъекцию пенициллина По просьбе Шелленберга профессор де Кринис на свой страх и риск взял несколько ампул этого чудо-лекарства в секретной лаборатории, когда узнал, куда они отправляются, и что им предстоит.

— Возьмите, мало ли что, — взволнованно говорил он, передавая ампулы Маренн. — Пусть мне голову оторвут, лишат кафедры, но я умоляю, возвращайтесь живыми. Только возвращайтесь живыми.

Она вышла из палатки — было уже совсем темно. Горел костер. Сидя на перевернутых ящиках, ее дожидались Скорцени и Раух, рядом на снегу лежал Айстофель.

— Ну как? — Отто поднялся ей навстречу.

— Я думаю, все будет в порядке. Спасибо де Кринису, — она слабо улыбнулась. — Я знаю, что Зепп прислал Пайперу к Рождеству пирог с клубникой.

— Это с той колонной снабжения, которую атаковали американцы? — Скорцени усмехнулся. — Наверное, пирог они забрали в первую очередь.

— Они любят индейку с трюфелями, но и от пирога, конечно, тоже не откажутся.

Маренн прислонилась лбом к его плечу.

— А может быть, все-таки они его не нашли?

— Как бы то ни было, нам все равно не достанется, — Скорцени провел рукой по ее спутанным волосам. — Пайпер и его ребята все съедят без нас. После боя у всех зверский аппетит.

— Нет, это несправедливо, — запротестовала Маренн. — Я хочу пирог с клубникой.

Она слегка стукнула его пальцами по плечу.

— Ну, тогда пойдем скорей, — Скорцени обнял ее за талию и, обернувшись, приказал:

— Вставай, Фриц. Айстофель — за мной.

Приставив зеркало к толстому стволу сосны, Маренн расчесала волосы и застегнула пуговицы на парадном кителе. На поляне в кругу из боевых машин горел огромный костер — его отблески плясали на броне. Прямо на снегу на вытоптанной площадке стоял белый рояль. На нем на большом подносе в хрустальных бокалах искрилось шампанское и лежал тот самый пирог — клубника со сливками.

— А откуда рояль? — удивилась Маренн, подходя.

— Привезли с виллы Сент-Эдвард, — сообщил Раух. — И посуда оттуда же. Американцы захватили виллу, но наши отбили, взяв тридцать человек в плен, и уничтожили пять «шерманов». Вот даже бокалы не побили.

На круглом концертном стуле за роялем сидел Пайпер. Он импровизировал на ходу, мешая Бетховена, Моцарта и джазовые мелодии. Маренн подошла. Пайпер встал, уступая ей стул, сам же продолжал играть, не отрываясь. Она вступила на очередном аккорде, и дальше они играли в четыре руки. Медленно, торжественно падал снег.

Маренн подняла голову — на черном бархатном небе алмазами поблескивали звезды. Заснеженные верхушки сосен слегка покачивались на ветру. Скорцени подошел сзади, накинул ей на плечи кожаный плащ. Айстофель, встав на задние лапы, пытался лизнуть край пирога, взмахом руки Пайпер отогнал его.

— Он хочет попробовать первым! Но не получится, первой — фрау Ким.

Маренн встала, подошла к пирогу, ножом с широким лезвием и буквами SS на рукоятке начала резать — кокосовая стружка, поскрипывая, осыпалась на белую лакированную поверхность рояля. «Так скрипит и сыплется снег в морозе», — мелькнуло у Маренн. Послышались аплодисменты, зазвенели бокалы с шампанским.

— С Рождеством! С Рождеством!

Айстофель, наконец-то, получил свой кусок и, махая от радости хвостом, скрылся за сосной. Скорцени взял с пирога ветку — на ней, еще зеленой, со свежими листьями, покачивались две спелые ягоды. Протянул Маренн. Она с полуулыбкой несколько мгновений смотрела, как ягоды покачиваются у него в руке, потом откусила одну — красный спелый сок упал на белые взбитые сливки.

Подъехал еще один бронетранспортер.

— Принимайте «Периньон» и «Вдову Клико»!

С брони спрыгнул оберштурмбаннфюрер Хергет, с ним — его офицеры и несколько солдат. Шампанского оказалось два ящика.

— Позаимствовали в разбитом ресторане, — объяснил Хергет.

Он тоже был в парадном мундире. На нем — два ряда самых высоких наград.

— «Ля гранд дам» специально для фрау, — пояснил он.

Он открыл бутылку — шампанское, пенясь, брызнуло на снег. Маренн подала бокал.

— Благодарю, оберштурмбаннфюрер, — произнесла негромко. — Это мое любимое шампанское.

— Я об этом помню.

Она не ответила, наблюдая, как белоснежная пена, переливаясь, поблескивает в хрустальных гранях.

— Я слышал, ты снова была героиней? — он осведомился с легкой иронией.

— Ты не поверишь, но, пожалуй, впервые с начала войны я очутилась в госпитале и занялась делом, когда боевые действия длятся уже почти неделю. Я бы и не хотела оказаться в центре событий, но приходится.

— Как погиб Штефан?

Она опустила голову.

— Мне сказали, сгорел в танке. Осталось только несколько личных вещей. Тот медальон, если помнишь, он был у него на груди и в лагере, небольшая женская головка в профиль…

— Твой портрет, — он кивнул.

— Он весь оплавился. Я берегу его как зеницу ока.

Она отвернулась, чтобы смахнуть невольно навернувшуюся слезу, и увидела Рауха. Он шел по снегу с… женщиной и держал ее за руку. Да, с самой обыкновенной женщиной, в обычной одежде, не в униформе. Она была немного полновата, с трудом шла по снегу, и Раух поддерживал ее. Они направлялись к небольшой сторожке на краю поляны, где расположился штаб Пайпера. «Личность человека не меняется, — сколько раз она вспоминала это утверждение своего учителя. Даже здесь, всего-то сутки назад, в окопе, когда лавина „шерманов“ двигалась на батарею. — Каким родился, таким и умрет, но все время будет играть роли, которые ему предложит жизнь». И вот теперь снова. Почему так случается?

Память вдруг совершенно неожиданно переносит назад, на все те же двадцать шесть или двадцать семь лет, в годы Первой мировой войны. И она видит себя шестнадцатилетней девочкой, влюбленной в сероглазого английского лейтенанта, который ведет под руку какую-то ярко раскрашенную девицу, упрямо делая вид, что вовсе не видит, как она смотрит на него. А спустя всего несколько минут они оба укладываются на траву перед окнами штаба, где генерал Фош ведет военный совет, и он сдергивает с нее одежду.

Они занимаются любовью, можно сказать, на глазах у всей армии. А она смотрит, и слезы льются из глаз. И не может вымолвить ни слова, ни в тот самый момент, ни час, ни два спустя, и даже через три дня после этого события.

Та женщина была проституткой, и Генри нанял ее, чтобы генерал Фош, который, конечно, не стерпел бы подобного поведения, разжаловал его в солдаты. Его и разжаловали — без разговоров. Она узнала об этом и о том, зачем он это сделал, от самого Генри, но запомнила не это, не его объяснение, не свое прощение, а вот именно этот миг, миг, когда у нее с болью вздрогнуло сердце, — он вел за руку другую женщину, и та заливисто смеялась. И вот теперь все повторяется. Теперь, когда самой ей сорок два, и столько горя пришлось увидеть, и столько разочарования испытать, а сердце вздрагивает все так же, как много лет назад. Фрейд был великий психиатр — он понял о человеке правду.

— Куда ты смотришь? — Хергет тронул ее за рукав.

— Откуда здесь эта женщина? — она пожала плечами. — Я не видела ее. Кто она?

— Мне сказали, ее привезли с виллы Сент-Эдвард, то ли кухарка там, то ли горничная, — ответил он равнодушно. — Когда все эвакуировались, она уезжала навестить мать в деревне и потому ничего не знала. Во время сражения пряталась в подвале. Солдаты Пайпера ее оттуда достали, когда потребовалась посуда.

— Пожалуйста, подожди меня, одну минуту.

Она сама не знала, для чего она пошла за Раухом и этой женщиной, как когда-то, спрыгнув с санитарной повозки, пошла за Генри и его проституткой. Но человек не меняется, он слаб — она спорила с учителем, теперь же сама поступала так, как он описывал. Но для того, чтобы пойти за ними, ей надо было снова пройти мимо рояля. Оберштурмфюрер Крамер играл вальс Штрауса. Увидев Маренн, Пайпер спрыгнул с рояля, на котором сидел с бокалом шампанского, и одним прыжком оказался перед ней.

— Фрау, тур вальса, не откажите. Я прошу прощения, — он бросил лукавый взгляд на Скорцени, который стоял тут же.

Она не успела ни согласиться, ни отказаться. Он подхватил ее за талию и завертел вокруг рояля — ее длинные распущенные волосы парусом летели за ними, а сосны, казалось, бешено кружились над головой. У нее перехватило дыхание. Она улыбалась. Но навязчивая мысль о том, что надо идти, надо идти за ними, за Раухом и его подругой, не отпускала ее.

— Прошу, — прокрутив ее три раза на месте, Пайпер легко поднял Маренн на руки и усадил на рояль, на то самое место, где только что сидел сам. — Возвращаю, — он подмигнул Скорцени. — Надеюсь, никакой ревности, — и предложил Маренн бокал. — Шампанское, фрау?

Маренн повернула голову — Раух и горничная с виллы Сент-Эдвард скрылись за углом сторожки.

— Это твои солдаты привезли ту даму? — спросила она Пайпера, кивнув в сторону сторожки, и пригубила шампанское.

— Это не дама, — ответил Пайпер и, легко подтянувшись, уселся рядом, — это горничная, — он отвернулся, закуривая сигарету, — к тому же весьма широких взглядов на жизнь и на некоторые весьма специфические ее удовольствия. Ей заплачено, так что вы не волнуйтесь, фрау Ким, — он внимательно посмотрел на Маренн. — У нас все четко, услуга по добровольному согласию, и деньги. Никто не собирается ее насиловать. Это не наш стиль.

— Ты хочешь сказать, ее привезли для господ офицеров? — внимательно глядя на него, Маренн отпила еще немного шампанского.

— Ее привезли для солдат, кому захочется, — Пайпер криво усмехнулся. — Некоторым низшим чинам бывает необходимой такого рода разрядка, ты сама знаешь. А господа офицеры потерпят. Кто до Берлина, а кто до офицерского борделя в Аахене. Кому как нравится. Офицеры и солдаты вместе — это недопустимо. А что ты беспокоишься? — в его взгляде Маренн прочла искреннее удивление. — Ты полагаешь, что если унтершарфюрер Флепс не справился с нервами на поле у Линьевилля, то значит, вся дисциплина — к черту, каждый делает что хочет? Как бы не так! Ты сама могла убедиться в этом сегодня во время сражения.

— А кстати, что стало с этим Флепсом? — Маренн опустила голову. — Я надеюсь, он наказан.

— Наказан по всей строгости он будет после окончания операции, — спокойно ответил Пайпер и добавил: — Если останется в живых. Сейчас я не могу отстранить его от его обязанностей. Мне некем его заменить, потери немалые. Но сегодня за свой проступок он отправлен на дежурство и не присутствует на празднике. Это все, что я пока могу себе позволить в порядке санкций.

— Я понимаю, — Маренн снова бросила взгляд на сторожку, Раух не появлялся.

Ее охватило какое-то необъяснимое беспокойство. С чего? Какое, собственно, ей дело? Они объяснились, он ей признался, она, по сути, дала отказ, она иначе не могла. Ведь он адъютант Отто, и сам Скорцени здесь, рядом с ней. Но можно ли признаться в любви и броситься с гранатой под танк, а потом, как ни в чем не бывало, отправиться на сеновал с горничной с какой-то виллы? Впрочем, конечно, не на сеновал. Пусть даже не на сеновал, пусть даже в заброшенную охотничью сторожку. Люди не меняются, дорогой учитель, а может быть, они порой меняются так сильно, что даже сами не узнают себя. Или это тоже роли? Она знала, что великий Фрейд умер в Лондоне в сентябре 1939 года, и спрашивать ей больше было некого. Более того, уж поздно спрашивать. У нее самой докторская диссертация, и теперь все чаще спрашивают ее.

Неужели она ревнует его? Ревнует Фрица, как ревновала Генри? Но Генри она любила, он был для нее всем. Что же теперь? Признание Рауха ранило ее сердце. Больше никогда она не сможет относиться к нему так, как прежде. Тогда как сможет?

Маренн спустилась с рояля. Крамер играл мелодию Гленна Миллера, и крупные снежинки, казалось, покачивались в такт, опускаясь на землю.

— Ты куда? — Отто, который стоял рядом, облокотившись на полированную поверхность инструмента, придержал ее за рукав.

Она не ответила, только высвободила руку — не резко, даже осторожно. И пошла к сторожке. Шальные, нелепые образы теснились у нее в голове, заполоняя собой все — фантазию, мысли, даже слух. Она шла не спеша, и не только потому, что снег был достаточно глубоким, а протоптанная к сторожке тропинка — узкой. Она боялась себя. Она опасалась того, что испытает, если, толкнув дверь, услышит захлебывающиеся всхлипы наслаждения и поймет — они вместе, они занимаются любовью. А что она испытает? Удушающую ревность? Только откуда она возьмется, откуда уже взялась?

Нисколько не убыстряя шаг, хотя ей хотелось бежать, она подошла к сторожке. Помедлив мгновение, приоткрыла дверь — ей показалось, она оглохла. Внутри царила полная тишина. То, что солдаты и офицеры все находились на поляне, это она знала, но Раух и та горничная с виллы Сент-Эдвард точно зашли в дом, это она видела. Но если их здесь нет, то когда они ушли и где они вообще?

Она перешагнула порог. Впереди что-то звякнуло. Маренн прошла еще немного и в тусклом свете масляной лампы, мерцающей на печке, увидела Рауха — он был один и наливал кипяток из большой жестяной кружки во флягу. Заслышав ее шаги, он обернулся. Спокойное, усталое лицо, никаких следов пережитых недавно бурных эмоций.

— Это ты? — он слабо улыбнулся. — Отто приказал отгородить для тебя небольшое местечко, что-то вроде комнаты. Ты можешь здесь отдохнуть, до рассвета еще есть несколько часов. Утром американцы снова пойдут. У Пайпера будут гулять до утра, вряд ли тебе все время захочется быть с ними. Однако претенденты на место уже нашлись. Вот смотри.

Он показал на устроенную из еловых лап лежанку. Та была застелена пледом. Сверху лежал еще один, сложенный вчетверо — чтобы накрыться. На лежанке, развалившись на спине, спал Айстофель. Язык болтался на боку.

— Он съел два куска пирога и попросту свалился, — объяснил Раух. — Ничего, пусть погреет, теплее будет. Вот здесь чай с барбарисом, если захочешь, — он кивнул на флягу.

Потом взглянул на нее.

— Что ты так на меня смотришь? — в его голосе послышалась тревога. — Что ты, Маренн?

— А где та женщина? — неожиданно резко спросила она.

— Какая женщина? — он искренне удивился.

— Ты шел с ней, я видела. Горничная с виллы Сент-Эдвард.

— Не знаю, — он ответил недоуменно и потер усталые, слезящиеся от бессонных ночей глаза. — Да, была какая-то женщина. Ее привезли солдаты Пайпера. Она меня спросила, как пройти в сторожку, я как раз шел сюда, и она дошла со мной. А что? — он внимательно посмотрел на нее. — Что ты такое подумала, Маренн?

— Но если она пришла сюда с тобой, то куда она делась? — Маренн спросила настойчиво. — Здесь есть еще одна комната? Она там?

— Здесь больше комнат нет, — Раух отрицательно покачал головой. — Но за сторожкой есть еще одно строение, что-то вроде сарая. Она пошла туда. Там все для нее приготовлено и для того, зачем ее сюда пригласили. А почему ты все время о ней спрашиваешь? — он подошел. — Ты хочешь на нее посмотреть? Я не думаю, что тебе будет приятно смотреть и на нее и на то, что там происходит. Я думаю, все это продлится недолго. Вряд ли Пайпер позволит развлекаться вволю. Американцы атакуют, как пить дать, значит, все должны быть в боевой готовности.

— Нет, меня вовсе не интересует, что там происходит, — Маренн наклонилась и погладила Айстофеля, он дернул лапой во сне.

— Тогда что? — он встал рядом. — Ты подумала, — по его голосу она поняла, что он догадался. — Ты подумала, что я привел эту женщину для себя? Ты считаешь, я могу это сделать у тебя на глазах после всего, что я тебе сказал?

— Я не считаю и не считала, — она выпрямилась, они стояли очень близко друг к другу. — Но я испугалась, что я ошиблась.

Наклонившись так, что ее щека почти касалась его щеки, она провела пальцем по плотной ткани мундира на его груди, натолкнувшись на пуговицу на нагрудном кармане, на прохладную кожу портупеи.

— Если это не так, я спокойна, — она почти прошептала.

— Если тебя это заботит, — он осторожно прикоснулся губами к ее виску. — То для меня это большая награда, чем Железный крест первого класса, к которому меня представил Пайпер. Это самая главная награда для меня. Для этого стоило броситься под танк.

— А для того, чтобы американцы не прошли? — она отстранилась, взглянув ему в лицо. — Это как?

— Но это само собой. Это даже не обсуждается, фрау.

Он взял ее за плечи. Его губы скользнули по ее щеке, она зажмурила глаза, ожидая, что они вот-вот коснутся ее губ. Но он не торопился. Она открыла глаза. Его рука спустилась с ее плеча, он расстегнул верхние пуговицы на ее мундире и пальцем провел от шеи до груди. Потом положил всю руку. Ее грудь приподнималась от волнения, и его рука приподнималась вместе с ней.

— Положение тяжелое, — дверь хлопнула. — Тут как ни веселись, а как бы плакать не пришлось.

Они услышали голос Пайпера. С ним вошли еще несколько офицеров.

Раух быстро поцеловал Маренн в губы и отступил на шаг.

— Отдыхай, — сказал он. — Я вернусь к Отто.

Он вышел. Кусок брезента, который он прикрепил, чтобы отделить ей место, опустился за ним. Маренн села на лежанку, обхватив колени. Потом прижала руку к губам — она как будто еще чувствовала его поцелуй, и на глаза навернулись слезы. Рядом Айстофель перевернулся на бок. Она погладила его морду, собака лизнула в ответ ее руку, на секунду открыв красновато-коричневые, как вишни, глаза, и снова заснула.

Звякнула бутылка о край стакана.

— Виски, господа? — спросил Пайпер. — Трофейный, весьма недурен, рекомендую. Мост у Ставелота — наше самое уязвимое место, — продолжил он скоро. — Ахиллесова пята. Вчера попытка американских саперов взорвать его провалилась, но они будут пробовать снова, это точно. Нам ничего иного не остается, как сосредоточить все силы для того, чтобы удержать мост.

— Значит, отход от Стумона? — Маренн услышала голос Скорцени.

— Да, а если мост удержать не удастся, мы перейдем реку и закрепимся на той стороне.

— А что Зепп? Когда подойдет дивизия? — спросил Хергет.

— Штаб армии отклонил запрос 1-го танкового корпуса СС на наш прорыв к основным силам «Лейбштандарта», — ответил Пайпер. — Зепп хочет, чтобы дивизия развила успех. Но они завязли в боях по всему фронту и движутся чрезвычайно медленно.

Пайпер сделал паузу. Все молчали.

— Нам придется пойти на крайние меры, господа, — наконец произнес он. — Во всяком случае, оставить всех пленных, это точно. А это сто тридцать человек.

— Я думаю, они будут только рады, — заметил Хергет.

— Раненых заберем с собой. Хотя они и будут нам обузой. Надо постараться отойти к мосту без потерь, хотя американцы будут висеть у нас на хвосте. Это уж они не упустят.

Снова звякнула бутылка, стаканы. Маренн прилегла на лежанку рядом с Айстофелем. Едва она почувствовала мягкий ворс пледа под щекой, как ее тут же начал обуревать сон. Брезент приподнялся. Она повернула голову. Наклонившись, чтобы не сорвать все сооружение, Отто Скорцени вошел в ее импровизированную комнату.

— Ты спишь?

— Нет еще, — она снова села на лежанке, отбросив волосы назад. — Я слышала, раненых возьмут с собой.

— Еще бы, — Отто усмехнулся. — Зная, что ты здесь, никто даже не заикнется, чтобы их оставить. Иначе немедленно в курсе окажется наш непосредственный шеф, бригадефюрер Шелленберг, а через него сам рейхсфюрер.

Он сел рядом с ней.

— А у тебя тут еще и сосед есть, оказывается, — он кивнул на Айстофеля, который даже головы не поднял на приход хозяина и продолжал спать. — Слюни пускает.

— Да, пригрелся, — она кивнула. — И мне теплее. Что же касается пленных, ты напрасно иронизируешь, — она с легкой обидой покачала головой. — Я не говорю о том, что это живые люди, которых ждут родные. Такие мелочи нынче вообще не принимаются в расчет. Но это солдаты, которых можно вернуть в строй. Опытные, бывалые солдаты, члены ваффен СС, то есть элита. Теперь, когда фюрер призывает под ружье юнцов, а скоро дело дойдет и до стариков, это непростительное расточительство, — она помолчала, потом добавила: — Кроме того, оставлять раненых даже опасно. После того, что произошло на поле у Линьевилля, американцы будут обращаться с ними жестко. Членов ваффен СС приказано убивать на месте, в плен не брать.

— Ты, как всегда, права, и никто с тобой не спорит, — Скорцени обнял ее, прислонив ее голову к своему плечу. — Все давно убедились, что это совершенно бесполезно. Кроме того, обстановка действительно напряженная.

Он помолчал, гладя ее по волосам, потом спросил:

— Что Раух? — это прозвучало как-то обыденно, так что Маренн даже сначала и не поняла — к чему.

— А что Раух? — она постаралась ответить как можно спокойнее.

— Он сделал все удобно, ты довольна?

— Он сделал все, как ты приказал ему.

— Я ему не приказывал, — он вдруг резко отстранил ее. — Сколько можно, Маренн?

— Можно что?

— Имей в виду, что я с удовольствием бы написал рапорт на вас обоих, на него — рейхсфюреру, а на тебя — самому себе, — его голос прозвучал жестко. — Но пока мне не хотелось бы иметь другого адъютанта. И другую женщину — тоже. Так что я прошу тебя…

— Было бы неплохо, если бы в рапорте самому себе, — она вовсе не собиралась терпеть от него выговоров, — ты бы упомянул еще и фрау Браун-Фегеляйн, которую регулярно посещаешь в Берлине. Что же касается Рауха, то ни один другой адъютант не сможет с тобой работать, как он. Это всем известно. Так что и здесь не стоит торопиться.

Она отвернулась, показывая, что больше не намерена обсуждать ничего подобного.

— Меня всегда удивляло, что тебе удается отрицать даже очевидное, — заметил он, — то, что происходит прямо у меня на глазах, даже не где-нибудь в Гедесберге, а просто в двух шагах, в соседнем окопе. И всегда находятся аргументы, которые трудно опровергнуть. В тридцать восьмом тебя надо было определить не в ведомство рейхсфюрера Гиммлера, а в ведомство Риббентропа, например. Ты бы преуспела на ниве дипломатии.

— Меня и моих детей в лагерь направил не Риббентроп, как тебе известно, — ответила она, не поворачиваясь к нему. — Кто отправил, тот потом оттуда и взял. Во временное пользование. Если я правильно понимаю.

Дальше — только хуже. Он прекрасно осознавал это. Если раньше сомневался, то теперь — точно. Лучше стиснуть зубы и делать вид, что ничего не знаешь. Что-то выяснять — все довести до разрыва, она такая. Сама ничего не скажет, но и не спросит, а если спросит, то редко, как сейчас о фрау Фегеляйн. Даже не спросит — объявит, точно свершившийся факт. Наверное, это потому, что наполовину она все-таки француженка, а они экспансивные, бесшабашные и очень просто смотрят на любой флирт. С ней упоительно в постели, но во всем остальном — трудно. А значит, лучше уйти, «пока Марсельеза не заиграла громче». И он ушел, не сказав больше ни слова.

Маренн снова опустилась на плед. Конечно, она не рассчитывала на то, что он ничего не заметит. Но выслушивать его претензии — она никогда не позволяла себе такого. Либо он доверяет ей, либо — нет. Хотя… Сама-то она себе разве доверяла? И как он мог доверять, зная о ее связи с Шелленбергом? Ведь не далее как две недели назад, в собственной спальне в Грюнвальде, накануне отправки в Арденны, она обещала, что — все, теперь уже окончательно, она поставит на место, раз и навсегда. Она простила, забыла, она не хочет, чтобы они расстались. Но если и простила, то не забыла. Он делал вид, что ей поверил, и мягкий шелк пеньюара шуршал под его рукой. Но не поверил, конечно. И что теперь? Однако переживать уже просто не было сил. За брезентовой завесой офицеры еще ходили, разговаривали, звенели стаканы, шуршали карты.

Она задремала. Нет, не заснула, это был не сон — она слышала почти все, что происходило. Но сознание пугало ее. Она-то ясно понимала, что находится в лесной избушке в Арденнах, в лагере группы оберштурмбаннфюрера СС Пайпера, которая накануне отбила атаки американцев и готовилась отразить новые. То вдруг ее снова переносило на годы назад, когда вот так же она спала, и не спала, и не могла понять, все то, что происходит, это реальность, или просто сновидения обретают объем и плоть.

— Зачем ты приехала? Тебе здесь не место, — в Праге в самом конце мая сорок второго в Буловском госпитале, куда только что доставили раненого рейхспротектора Чехословакии обергруппенфюрера СС Гейдриха, на которого было совершено покушение. Отто Скорцени взял ее за руку и отвел в сторону. — Немедленно уезжай обратно в Берлин.

— Но меня просила приехать Лина, его жена. Почему? — Маренн искренне удивилась. — Она позвонила мне в Шарите.

Он молчал. Глаза смотрели жестко и холодно.

— Уезжай, — резко повторил он. — Немедленно.

— Нет, — ответила она и уже решила отойти, чтобы поговорить с врачами, но он снова крепко взял ее за руку и предложил тоном, который не допускал отказа:

— Фрау Ким, вы, должно быть, устали с дороги. Я приглашаю вас выпить кофе в городе.

— Но…

Он так сжал ее руку, что она чуть не вскрикнула от боли. Не дожидаясь, он едва ли не силой вытащил ее из здания Буловского госпиталя и усадил в машину.

— Зачем? Я никуда не поеду, — протестовала Маренн. — Я совершенно не хочу пить кофе. Отвези меня обратно.

Но он упрямо молчал. Машина проскочила несколько улиц и резко остановилась в узком, пустынном переулке, недалеко от Градчан, правительственного района Праги.

— Ты слышишь, я спрашиваю, зачем ты меня привез сюда? — возмутилась Маренн. — Немедленно поехали назад.

Он повернулся, взгляд светлых глаз из-под черного козырька фуражки — острый, яростный — заставил ее замолчать.

— Тебе нечего делать там, — он повторил то, что говорил и в Буловском госпитале, четко выговаривая каждое слово. — О чем бы ни просила тебя Лина. Ты должна понимать сама…

— Что я должна понимать?

— То, что если бы ты на самом деле была нужна, тебя бы позвали. И без инициативы Лины. Но никакой необходимости нет. Потому тебе лучше не появляться в госпитале. И как можно скорее вернуться в Берлин. Твое имя не должно фигурировать. Здесь есть другие врачи.

— Какие врачи? — она смутно начала догадываться, и это испугало ее.

— Те, которых уполномочил рейхсфюрер.

Маренн молча смотрела в сторону. Значит, это не покушение, это убийство, к которому в той или иной степени причастны все. И совершили его вовсе не чехи, которых теперь, как она слышала, безжалостно уничтожают по всей стране, и даже не шпионы, засланные британской разведкой. Гейдриха убивают свои.

Ей всегда хотелось развернуться и уйти, когда он так разговаривал с ней. Только вот уйти было некуда, ни теперь, в арденнских лесах, ни тогда, на узкой улочке в Праге.

Черная машина с флажками СС на крыльях стояла, перегородив улицу. Маренн молчала, как и сегодня. А он ждал, что она ответит. Пожилая чешка с коляской, в которой она везла разнообразный скарб, прошла по тротуару, испуганно взглянув на двух офицеров в открытом «мерседесе». Особенно ее внимание привлекла женщина. Она была в форме, но длинные темные волосы распущены, скатываясь на плотную черную ткань мундира. Пройдя мимо, пожилая чешка обернулась, остановилась, потом сделала шаг назад, потом еще один и вдруг… присела в реверансе, низко склонив голову.

— Ваше высочество… — произнесла она по-немецки.

Задумавшись, Маренн не обратила на женщину никакого внимания, но ее обращение заставило ее повернуть голову.

— Это вы мне? — спросила она удивленно.

— Да, ваше высочество. Я последняя графиня Коловрат, если изволите помнить, — проговорила чешка с почтением. — Мария-Розалия Коловрат. В 1914 году я имела честь быть представленной эрцгерцогу Фердинанду. Это случилось незадолго до его несчастной гибели, — она продолжала, не поднимая головы. — Благороднейший человек. Я боготворила Габсбургов, ваше высочество. Я крайне сожалею о них.

— Но… как вы узнали, — Маренн совершенно растерялась.

— Ваше лицо, оно один в один напоминает императрицу Зизи, — чешка улыбнулась. — Я была девочкой, когда она проезжала по Праге, и мы приветствовали ее. Я запомнила это лицо на всю жизнь. Чудная красавица, и очень, очень добрая. Она подарила мне розу из своего букета. Как нынче изменились времена! Прошу простить меня, ваше высочество. Теперь, умирая, я буду с радостью думать, что видела не только императрицу Зизи, но и ее прелестную правнучку.

Еще раз низко поклонившись, женщина засеменила по улице, толкая перед собой коляску.

— Она видела правнучку императрицы Зизи в форме оберштурмбаннфюрера СС, — добавил Скорцени, глядя ей вслед. — Если она кому-нибудь действительно об этом расскажет, ее сочтут сумасшедшей.

— Почему же, — Маренн пожала плечами. — Мой родственник, эрцгерцог фон Кобург-Готтский весьма дорожит этим мундиром и не скрывает своей принадлежности к организации. А он не то что оберштурмбаннфюрер по медицинской части — группенфюрер СС, хотя и почетный.

Эрцгерцог фон Кобург-Готтский, главный виновник многих ее несчастий, давно уже не появлялся в Берлине, а когда-то был первым гостем на приемах у фюрера. Он очень рассчитывал обогатиться при новой власти, пока она и ее дети закончат свои дни в лагере, куда попали при его непосредственном участии. Однако его намерениям не суждено было сбыться. И помог ей в этом не только Отто Скорцени, хотя он сделал главное. Не только Вальтер Шелленберг, хотя он добился решения. Гейдрих тоже помог — и без него никаких решений просто не могло быть принято. Она помнила об этом. И приехала в Прагу не только потому, что ее просила Лина. Приехала, чтобы отблагодарить, помочь так же, как он помог ей. Но ее не пустили. Они все сделали, чтобы он умер.

Сквозь забитое фанерой окно она слышала, как воет ветер в верхушках арденнских сосен. Так же безотрадно он плакал в кронах ее любимых вязов, когда она приезжала в Кобург, туда, где не была с самого детства, в чудесный дом своей матери, Софии-Ангелики фон Кобург-Заальфельд, эрцгерцогини Верхней Франконии.

Ее пригласили на празднование дня рождения Гейдриха. Торжество устраивал герцог Верхней Франконии, давний друг Гейдриха, рьяный поклонник фюрера и нацистской партии герцог фон Кобург-Готтский. Устраивал не где-нибудь, а в имении ее матери, где теперь сам уютно обосновался.

Приглашены были только высшие чины армии и СС, а также аристократия. Ни Скорцени, ни Науйокс приглашений не удостоились, и потому Маренн удивилась, когда в Шарите приехал адъютант Гейдриха и передал ей конверт.

— Это, верно, какая-то ошибка, — пожав плечами, сказала Маренн офицеру.

— Никак нет, — уверенно ответил тот. — Господин обергруппенфюрер распорядился, чтобы вы обязательно присутствовали, в бальном платье. За вами пришлют машину с шофером.

Скорцени воспринял ее сообщение о приглашении на бал в Кобург крайне холодно.

— Интересно, для чего это? Чтобы среди всех постных лиц нашлось хоть одно привлекательное? — съязвил Науйокс. — Нас с тобой, Отто, не приглашают. Мы костью не вышли. Мы только если где чего взорвать. А танцы — это без нас. Не доросли еще до дворцов-то. Сиди в своей конторе на Беркаерштрассе и будь доволен.

Ничего не сказал ей и Шелленберг — ничего особенного. Но она сразу почувствовала, ему не понравилось приглашение Гейдриха. Однако воспрепятствовать он не мог. Не было подходящего повода.

С тяжелым сердцем ехала Маренн в бывшее поместье матери. Еще бы, когда-то она проводила здесь детские годы, а теперь земли, дом, ее любимый парк — все принадлежало другому человеку, а она приглашена лишь гостьей. Замком Кобург и прилегающей к нему территорией владел эрцгерцог фон Кобург-Готтский. Законно владел или нет — об этом Маренн судить не могла. В конце концов, сама от всего отказалась.

Она понимала, что будет выглядеть унизительно в гостях в собственном доме, но надо было пережить это испытание, ничего другого не оставалось. Она не сомневалась, что Гейдриху прекрасно известно, кто она такая и кем приходится новоявленному владельцу усадьбы. Он хотел унизить ее — что ж, она стерпит. И так стерпела уже немало. Ей было горько, когда, проходя по зеркальной галерее, где когда-то строила рожицы и смеялась — как много отражений получается за раз и какие они все забавные, — видела теперь себя повзрослевшей, в черном платье-тюльпане от Шанель и изумрудном колье, взятом, увы, напрокат. Принц фон Кобург-Готтский и его супруга смотрели на нее с нескрываемым высокомерием. Она холодно поздоровалась с ними и, так и не найдя с кем перемолвиться хотя бы словом, незаметно ушла из главной залы замка, где собрались гости в ожидании приезда Гейдриха и Гиммлера.

Ей не хотелось возвращаться обратно. Этот дом, полный детских воспоминаний, теперь стал чужим. Навсегда улетучился голос матери, исчез нежный облик, ее дух, венское очарование. Как, кстати, исчезли ее портреты и вещи, которые когда-то ей принадлежали. Только парк, казалось, хранил память о ней. Каждый закоулок этого чудесного парка был знаком Маренн с детства. Казалось, среди старинных деревьев и античных статуй с вековой историей она еще слышит свой детский смех, видит мелькающие у пруда детские ножки в туфлях с бантами. Как давно все это было! Присев на старинную мраморную скамью у пруда, где всегда во время прогулки сидела ее строгая няня, Маренн не могла сдержать слез. Впереди на острове в пруду возвышалась беседка, увитая летом дикими розами и виноградом.

Когда-то, уступая капризам, служащий замка отвозил туда на лодке юную принцессу, и она часами играла там, прячась от придирчивых глаз няни. Пожилая дама очень боялась ездить на лодке и наблюдала за воспитанницей с берега в лорнет, как резвится ее подопечная. Все давно прошло, растаяло, растворилось в пруду. И она совсем не помнила свою маму. В детстве она присутствовала только на портретах, и Маренн не понимала, почему мама смотрит на нее и все время молчит.

Увлекшись воспоминаниями, она не заметила, как подошел адъютант Гейдриха.

— Фрау, обергруппенфюрер распорядился пригласить вас в зал. Он спрашивал, приехали ли вы.

Маренн обернулась. Слезы еще не высохли на ее щеках.

— Что случилось, фрау? — адъютант явно забеспокоился. — Вы плачете?

— Нет, нет, все в порядке, — Маренн смахнула слезы с лица и заставила себя улыбнуться. — Идемте.

В сопровождении адъютанта она вошла в парадный зал. Гости стояли полукругом, ожидая именинника. Как только она появилась, зеркальные створки противоположных дверей широко раскрылись, и появился Гейдрих в парадной черной форме СС, подтянутый, элегантный, статный. Он был один, без Лины. Не было ее среди приглашенных. Маренн вдруг обнаружила, что стоит в самой середине зала, в центре внимания. Она испуганно попятилась, подхватив длинный шлейф платья. Не останавливаясь и не отвечая на льстивые поздравления, Гейдрих направился прямо к ней.

Он наклонился, целуя ее руку, и произнес негромко, но так, чтобы мог слышать стоявший неподалеку эрцгерцог фон Кобург-Готтский:

— Я рад приветствовать вас в вашем доме, фрау. И благодарен, что вы приняли мое приглашение в столь знаменательный для меня день.

— Я поздравляю вас, — она едва заставила себя произнести эту фразу.

Заметила, как побледнел герцог, услышав слова Гейдриха. Скорее всего, они означали бесславный конец его надежд на пополнение доходов. Их заочный спор был разрешен в одно мгновение, одним словом первого заместителя Гиммлера. Гейдрих решил, что замок должен принадлежать ей. Впрочем, в этом была справедливость — он мог принадлежать герцогу фон Кобург-Готтскому только после ее смерти, которую он так старательно пытался организовать, оставаясь все время за ширмой.

А Гейдрих уже элегантно предлагал свою руку.

— Я прошу вас оказать мне честь, — попросил он, склонив голову, — быть на сегодняшнем балу моей дамой.

Его тонкая, холеная рука скрипача твердо повела Маренн за собой. За столом он усадил ее рядом с собой, напротив как-то незаметно появившегося Гиммлера, и поднимая тост за дам, превозносил, глядя на нее, «эллинскую красоту» каштановых волос и самые красивые на свете зеленые глаза Афродиты. Все были поражены, в Маренн сразу же увидели новую фаворитку всесильного заместителя рейхсфюрера. Она ловила на себе заискивающие взгляды. Для эрцгерцога фон Кобург-Готтского это означало почти крах. Он изо всех сил старался сохранить хорошую мину при плохой игре, но у него неважно получалось. Заметив, как она напряжена, Гейдрих наклонился к ней и сказал вполголоса:

— Расслабьтесь, вы у себя дома. А мы все у вас в гостях. Что касается его, — он указал глазами на ее заметно поблекшего кузена, — он будет здесь жить столько, сколько вы ему позволите. Только прошу, не выгоняйте его сразу. Он все-таки кое-что сделал для партии. А вечером я прикажу вернуть в галерею портреты вашей матери, мы обнаружили их на чердаке, я обещаю.

Он налил ей в бокал шампанское.

— За ваше возвращение, фрау.

Потом он играл на скрипке для гостей и просил ее аккомпанировать ему на рояле. На том самом старинном венском рояле, на котором ее когда-то обучали музыке. А когда гости разъехались, а чета фон Готтен-Кобург отправилась в свои покои, чтобы переживать случившееся, он сам принес и повесил в гостиной портрет матери Маренн, Софии-Ангелики, герцогини Верхней Франконии. Превосходный кавалер, человек очень светский, Гейдрих вел себя великолепно. Он все умел, когда хотел. Конечно, он флиртовал с ней, но не мог позволить много в присутствии Гиммлера, который остался в Кобурге ночевать — и весь отнюдь не маленький штаб при нем, естественно. Пока в кабинете герцога фон Кобург-Готтского Гиммлер и Гейдрих обсуждали дела, Маренн, накинув шаль на обнаженные плечи, снова вышла в парк.

Весна еще не наступила, было прохладно. Но снег уже сошел. Она снова прошла по аллее к пруду и села на скамью, зябко кутаясь в шаль. Холодные мартовские звезды отражались в воде, как едва колеблющемся черном зеркале, подернутом рябью. Было безветренно и тихо. С неутихающей болью в сердце она снова подумала о матери. Как ей не хватало ее всю жизнь! Не хватало любви, нежности, заботы. Не к кому было обратиться в трудную минуту, не к кому прильнуть, не у кого спросить совета. Одна на всем белом свете с самых ранних лет.

Говорили, ее мать была не только красива — истинная внучка прекрасной императрицы Зизи — она обладала обаянием, невероятной способностью притягивать к себе людей. Эти качества не отражают холодные парадные портреты, которые остались и здесь, в Кобурге, и в Версале, и украшают парадные залы Хофбурга и Шенбрунна в Вене. Она умерла, подарив жизнь дочери, умерла от сильного кровотечения, которое не смогли остановить. Значит — все отдала ей, все, что имела сама. Вечно юная принцесса фон Кобург-Заальфельд, теперь вдвое моложе своей повзрослевшей дочери.

Она никогда не увидит, какой стала ее малышка. Она — в зарослях осоки у этого пруда, в высоких кобургских звездах, в белеющих снегами верхушках гор вдалеке, в старинных вязах, обрамляющих аллеи, и в криках селезней в каналах, призывающих уток. «Может быть, это и к лучшему, что ты не знаешь ничего, что со мной случилось, мамочка, — подумала она. — Ты бы сильно переживала. Но, скорее всего, если бы ты была жива, ничего такого просто не было бы в моей судьбе. И мы прожили бы счастливо, без бед, вместе. Ты, я и папа. Мой родной папа. Он бы ведь тоже тогда наверняка остался бы в живых».

— Вы не замерзли? — кто-то накинул ей на плечи теплое меховое манто. — Вы простудитесь, фрау, так нельзя.

От неожиданности она встала. В прозрачных голубоватых сумерках, окутавших сад, она увидела Гейдриха — он стоял перед ней, высокий, в элегантной черной форме, подогнанной по фигуре до малейшей мелочи, начищенные пуговицы и несколько наград поблескивали в блеклом свете звезд, струившемся сквозь ветви деревьев.

— Я напугал вас? Простите, — его голос прозвучал виновато. — Вы плакали? — он наклонился вперед, вглядываясь в ее лицо. — Что-то случилось?

— Нет, нет, что вы, господин обергруппенфюрер, все в порядке, — тихо ответила Маренн, стараясь совладать с чувствами. — Слишком много воспоминаний…

— Я понимаю, вы жили здесь в детстве. Полагаю, счастливо?

— Да, — она кивнула. — Насколько счастливо может жить ребенок, оставшийся с рождения без матери, а в возрасте четырех лет потерявший отца. Но тогда я не задумывалась об этом, — она снова присела на скамью. — Я ни в чем не знала недостатка. И мой приемный отец заботился обо мне, как мог.

— Он был маршалом Франции, я слышал? — Гейдрих сел рядом, достал портсигар, закурил. — Тот самый маршал, который выиграл Первую мировую войну?

— Да. Но когда он взял меня к себе, то был самым обычным офицером. Молодой капитан Фош, вернувшийся из Алжира, где погиб мой отец. Нам было трудно жить на его скромное жалованье, ведь ему стоило огромного труда добиться официального опекунства надо мной у венских родственников. Сами же они и слышать не хотели, чтобы принять меня к себе. Официальное же опекунство давало ему возможность распоряжаться моим наследством, в том числе и этим замком. А Габсбурги, да и не только они, наши английские родственники в немалой степени тоже, предпочли бы всем распоряжаться сами. Даже не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы Фош не проявил настойчивости. Скорее всего, она давно бы закончилась в больнице для умалишенных, куда они бы меня спровадили, чтобы не кормить лишний рот. Ведь моего деда кронпринца Рудольфа официально объявили сумасшедшим, а мать уехала во Францию, потому что не могла выдерживать отношения, которое к ней проявляли император Франц-Иосиф и его приближенные. Они считали ее дурной овцой в своем благородном стаде. Ради меня капитан Фош отказался от женщины, которую страстно любил, она не захотела принять меня в свой дом. Ради меня он от многого отказался. Но я ничего не знала об этом, пока не стала взрослой. И жестоко поступила с ним, уехав в восемнадцатом году в Америку. О чем горько сожалела потом. Да и сейчас жалею. Но уже поздно.

— Пойдемте в дом, фрау, — затушив сигарету, Гейдрих встал и предложил ей руку. — Рейхсфюрер распорядился подать кофе. Мы ждали вас.

Поздно вечером она спустилась в гостиную. Он сидел у горящего камина, в расстегнутом кителе, положив ноги в начищенных до блеска сапогах на ажурную каминную решетку. Пил виски, курил. Услышав ее шаги, обернулся. Она заметила, он удивлен.

— Вы не спите, фрау Ким? — спросил, поднимаясь и застегивая китель. — Рейхсфюрер уже отправился отдыхать.

— Не спится.

Она подошла к огню и уселась прямо на ковер, раскинув шлейф великолепного черного платья и обняв руками колени, обтянутые тончайшими шелковыми чулками, и сбросив на одну сторону густую каштановую массу волос. Так она всегда делала в детстве вечерами — сидела на ковре перед камином, глядя на ковер, а няня читала ей по-французски и по-немецки. Она смотрела на пляшущие языки пламени, в них она видела маленького оборотня по прозвищу Крошка Цахес, Белоснежку братьев Гримм, Снежную королеву Андерсена и Синюю птицу Метерлинка. Ей грезились дальние страны, увлекательные путешествия, бескрайние моря и высочайшие горы, и она мечтала увидеть все это. И увидела — только часто сквозь слезы, с отчаянным желанием вернуться домой, туда, где уже ничего и никого не было. Туда, куда вернуться было нельзя. Она заметила, что Гейдрих рассматривает ее. Потом он подошел к портрету ее матери и долго молча смотрел на него.

— Вы на нее похожи, — наконец, задумчиво произнес он. — Но это только внешнее сходство. Вы совершенно другая. От нее исходит покой, а в вас живут бури контрастов. У вас роскошные волосы цвета спелого каштана на юге и холодные, светлые, настоящие арийские глаза. В вас легкомыслие и твердость уживаются запросто. Вы не то, что кажется на первый взгляд.

Он понял ее сразу. Ее натуру, ее характер. То, на что Скорцени потребовались месяцы, а то и годы. Наверное, потому, что он побывал в Кобурге, в доме ее матери, и имел возможность сравнить их. А Отто там не был никогда.

Она рассказывала ему о детстве, а потом заснула, в кресле перед камином, от тепла и усталости. И оттого, что прошлое сильно захватило ее. Она всегда засыпала перед камином, и старая привычка сработала. А потом няня относила ее в спальню.

На этот раз она так же проснулась в спальне. Уже рассвело. Она лежала на кровати, укрытая теплым пледом. Одежда ее была не тронута, постель не смята, никто ее не беспокоил. За окном ветер гудел в кронах старых вязов. В дверь постучали. Поднявшись и оправив платье, Маренн открыла дверь. Перед ней стоял адъютант Гейдриха.

— Господин обергруппенфюрер просил передать, что он ждет вас в столовой к завтраку. Вам следует быть в форме, так как после завтрака рейхсфюрер уезжает в Берлин. Господин обергруппенфюрер хочет, чтобы вы поехали с ними.

— Благодарю, — Маренн кивнула. — Передайте господину обергруппенфюреру, я буду готова через минуту.

Когда она спустилась, Гиммлер, который из-за проблемы с желудком вечно сидел на диете, ел яйцо «в мешочек» на подставке и запивал чаем с медом. Гейдрих же наслаждался куда большим разнообразием — жареная грудинка на ребрышках, биточки с картофельным салатом, крепкий кофе с сахарными кренделями. Его примеру следовали и офицеры, составлявшие свиту Гиммлера. На противоположном конце длинного стола Маренн увидела хозяев — герцога фон Кобург-Готтского с супругой. Они сделали вид, что не заметили, как она вошла, что было крайне неучтиво. Но Маренн понимала их настроение. Оно было ниже некуда. Гиммлер же, поприветствовав ее кивком головы, указал на место рядом с собой — между ним и Гейдрихом.

— Садитесь, фрау Ким. Мы уже заканчиваем, так что поторопитесь. Я разговаривал вечером с Мартой. У Нанетты снова начались судороги, Марта переживает. В чем может быть причина?

— Я говорила вашей супруге, господин рейхсфюрер, что сейчас начало весны, надо быть осторожнее с прогулками, — ответила Маренн. — Иногда самая обычная простуда может вызвать мышечную нестабильность, а Нанетта очень восприимчива, у нее лабильная психика, она крайне впечатлительна. В этом нет ничего страшного, с возрастом, как правило, наступает устойчивость.

— Вот-вот, — Гиммлер приложил салфетку к губам. — А она вчера потащила малышку на озеро. Вот и результат. Я попрошу вас, фрау Ким, — он повернулся, блеснули стекла очков, — как только мы вернемся в Берлин, навестите Марту в Хоенлихене. А то она места себе не находит, хотя сама во всем виновата.

— Я обязательно сделаю это.

— Благодарю. Господа, — рейхсфюрер поднялся, все встали. — Завершайте вашу трапезу, через десять минут выезжаем. Господин герцог, госпожа, — Гиммлер вышел из-за стола и подошел к чете фон Готтен-Кобург. — Я чрезвычайно благодарен за прием. Все было великолепно, — пожав руку герцогу, повернулся к Гейдриху. — Я поднимусь наверх, распорядитесь, чтобы все были готовы.

— Слушаюсь, господин рейхсфюрер.

Когда Гиммлер вышел и все снова сели за стол, Гейдрих сам налил Маренн кофе.

— Вы вчера заснули перед камином, и я позволил себе отнести вас в спальню. Надеюсь, это никак вас не обидело?

— Что вы, господин обергруппенфюрер, я даже благодарна, — Маренн улыбнулась. — Вышло бы неловко, если бы рейхсфюрер спустился в гостиную, а я сплю прямо на полу.

— Не на полу, а в кресле. Но в любом случае, он мог бы вас разбудить. Вы хорошо спали?

— Сладко, как в детстве, — призналась она.

Она уехала из Кобурга в кортеже рейхсфюрера СС и больше не возвращалась туда — много дел в Берлине, ей некогда бывать здесь. Она не стала настаивать, чтобы эрцгерцог фон Кобург-Готский с семейством покинули замок, пусть живут пока, во всяком случае, дом не будет стоять пустым. Все-таки герцог — ее кузен, и если не владеть замком, то, по крайней мере, пожить там он имеет полное право. А старые вязы в парке Кобурга, заваленные снегом, покачиваются и стонут теперь под ветром так же, как эти арденнские сосны за стеной сторожки.

Она сказала Гейдриху: «Я спала сладко, как в детстве». На самом деле она спала так же, как сейчас, — очень чутко, тревожно. Конечно, она почувствовала, когда он поднял ее на руки, почувствовала, как нес, как осторожно укладывал на постель и поцеловал спящую.

Он поцеловал ее спящую, она знала это, но не дала понять, что знает, чтоб не смущать, чтоб не было повода думать, что можно пойти дальше.

Он поцеловал ее с нежностью, потом еще раз, сильнее. Не размыкая век, она подняла руку и положила ему на плечо — жесткая ткань мундира коснулась ладони. Она обвила его шею. В ответ крепкие мужские руки сжали ее, приподнимая, и это было уже не во сне.

Маренн открыла глаза. Фриц Раух прижимал ее к себе, губы почти касались ее лица. Мгновение он смотрел, потом приник к устам сильным, жадным поцелуем. Рядом завозился Айстофель, отряхиваясь после сна. Она пыталась оттолкнуть Фрица, но потом бессильно опустилась на лежанку. Она позволила ему целовать и обнимать себя со всей страстью, которая в нем клокотала. И отвечала на его поцелуи. Молча, не произнося ни слова. Она понимала, надо сказать: «Нет», надо сейчас же остановиться, но как-то не получалось. Айстофель взволнованно зачесался. Раух с силой сжал ее бедра, словно желая втиснуть ее в себя. Она в полной мере ощутила весь жар страсти, которая обуревала его. Ее точно пронзило раскаленным прутом, насквозь.

Тихо звякнув, расстегнулись пуговицы на кителе, затем и на рубашке. Он несколько мгновений смотрел на ее груди, выступающие из тонкого шелка бюстгальтера, потом, наклонившись, начал целовать их. Остановить она не могла. Не то что его — себя. В последней отчаянной попытке предотвратить неотвратимое она уперлась руками ему в плечи, отстранилась, хотя все внутри нее протестовало и желало обратного. Между щелями в досках, которыми было заколочено окно, брезжил серый свет. Вдали нарастал какой-то гул. Маренн прислушалась.

— Фриц, что это?

Он с неохотой оторвался от ее груди, подняв голову. Его зрачки были расширены, черны от эмоций.

— Что? Где? Все еще спят, — голос прозвучал хрипло.

— Мне кажется, это моторы, — она взглянула на него и провела рукой по спутанным светлым волосам. — Не один, не два, много.

Он приподнялся, не выпуская ее из объятий, тоже вслушался. Через мгновение лицо его изменилось.

— Черт, «шерманы». Проспали. Отто был прав, какие праздники. Расслабились. Собирайся.

Он вскочил, поправив обмундирование, поднял упавшую фуражку. Несколько секунд неотрывно смотрел на Маренн, потом, сжав ее в объятиях, крепко поцеловал.

— Выходи на поляну, — сказал негромко. — Сейчас начнется. Айстофель, пошли, — позвал пса.

Маренн быстро застегнулась. Затянула ремень, проверила оружие в кобуре. Схватила плащ и выбежала вслед за Фрицем. В сторожке уже никого не было. Фриц ждал ее у порога, взял за руку.

«Шерманов» уже не было слышно. Их перекрыл гул немецкой техники — танки и БТРы разъезжались с поляны, спеша занять боевые позиции. Суетились люди. Слышались громкие крики команд.

— Они еще в получасе отсюда, — Маренн услышала голос Пайпера. — Рано утром далеко слышно. Так что успеем. Нормально.

Пайпер стоял у своего БТРа и разговаривал по рации. Рядом они увидели Скорцени.

— Идем, — Раух направился к нему. За ним весело побежал Айстофель.

Но Маренн не торопилась, она высвободила руку.

— Иди, я сейчас. Хочу узнать о раненых, — и подошла к главному хирургу «Лейбштандарта», прикомандированному на время операции к группе Пайпера.

Она слышала, как Фриц, подойдя, спросил:

— Американцы?

— Что, рано? — глаза Скорцени зло блеснули. — Могли бы и попозже, чтобы ты успел вволю повеселиться с госпожой докторшей?

— С кем? — Фриц пожал плечами. — Если речь идет о Маренн, я думал, она твоя жена.

— Я тоже думал, что ты так думаешь.

— Я говорил тебе, что, если она захочет, я не смогу отказаться.

— Она захотела? — Отто взглянул ему прямо в лицо.

Раух промолчал. Но взгляда не отвел. Вопрос повис без ответа.

— Она захотела, и десять лет дружбы — вон, — Отто ответил сам. — Я знаю, всех тянет к ней, как пчел на мед. Здесь — любой готов, только помани. Но ты меня удивил, Фриц. Второй после Шелленберга. От него я тоже не ожидал, что он способен на такое. Вплоть до развода, рискуя сломать карьеру.

— Я только могу повторить, что готов отправиться на Восточный фронт. Простым солдатом, — холодно ответил Раух.

— Вот-вот. И он тоже, я думаю. Прямо из своего кабинета на Беркаерштрассе.

Маренн не хотела никаких объяснений, но Скорцени сам нашел ее. Группа выходила с поляны, когда она почувствовала, как он положил ей руку на плечо и резко повернул к себе. Лицо его было серым от ярости, которая его переполняла.

— Чего ты хочешь? Я не понимаю, чего ты хочешь. Чего тебе не хватает? Видно, мне никогда этого понять. Ты как вода, ускользаешь между пальцами. После того, как мы вернемся в Берлин…

Рука Скорцени сильно сжала ее плечо.

— Не надо. Не надо ничего делать.

— Ты хочешь, чтобы я терпел, глядя, что он вытворяет прямо у меня под носом? Этого не будет, Маренн. Я многое изменил в своей жизни, чтобы ты оставалась со мной. Я отказался от многих привычек, которые тебе не нравились. Я на многое закрывал глаза. На то, что происходит у тебя с Вальтером в Гедесберге, в том числе. Но делать вид, что не вижу, как ты отдаешься моему собственному адъютанту, — этого ты не добьешься. Не говоря о нашей дружбе — с ней покончено. Он адъютант и больше никто. Я говорю о нас, о тебе и о себе тоже.

— С этим тоже покончено? — она сбросила его руку и отступила на шаг.

— Если все происходит так, как происходит, — то да. С меня достаточно Шелленберга. Раух — это чересчур. Да и как ты себе все это представляешь? Кстати, я догадываюсь, в чем дело. Ты думаешь, ты у него единственная, он будет любить только тебя и никогда ни на кого не променяет? В этом главная причина. Все идет из юности. У этого английского художника, отца Штефана, ты была не одна, он параллельно с тобой встречался с Шанель и еще с дюжиной дам. Ты не простила его, несмотря ни на что. То же самое тот француз, из-за которого ты оказалась в Германии, он тоже делил твою любовь с девушкой, на которой женился, когда ты уехала. У Шелленберга, как ни крути, все-таки есть Ильзе. И пока Клаус не вырастет, он никуда от нее не денется. Любит — не любит, но она будет вокруг него вертеться и тянуть с него деньги, это раздражает. Насчет меня — у тебя и вовсе длинный список, даже перечислять скучно. Начиная с Анны фон Блюхер и так далее. А вот Раух — ты для него богиня, ты для него все, ты для него одна. Это верно, у него нет постоянной любовницы, и сколько я его знаю, он ни в кого не был влюблен всерьез. Ни с кем не встречался долго. Так, случайные подруги, имена которых он вряд ли помнит. Наверное, он ждал тебя. Но если так, что ты медлила все эти годы? Ты дотянула, дальше некуда, большевики уже в Польше, до Берлина рукой подать. Боялась, что я тебя не отпущу? Да делай что хочешь! Не пострадает Джилл, а Штефану теперь и вовсе все равно. Можешь начинать прямо сейчас. Впрочем, ты уже начала, не дожидаясь моего разрешения. Но если так, Маренн, я только руководитель группы, остальное — все.

— Все так все. Если я для него единственная, а для остальных — одна из прочих, то почему я должна сказать «нет»?

— Неужели ты думала, я буду терпеть? — его глаза сузились.

— Неужели ты думал, я буду оправдываться?

— Фрау Сэтерлэнд, — их разговор прервал хирург «Лейбштандарта». — Я распорядился, чтобы тяжелораненых эвакуировали в тыл. И уже отобрал тех, кому это необходимо в первую очередь. Вы посмотрите?

— Да, я иду. Прошу прощения, господин оберштурмбаннфюрер, — она пошла за врачом.

Зарычал БТР. Сзади она услышала голос Пайпера.

— Вообрази, Отто. Они навели понтон у Пети-Спа. И загнали на него с ходу САУ Ягдпанцер IV/70, тяжелую технику. Мост рухнул. Американцы же заметили и теперь открыли артиллерийский огонь.

— И где они застряли?

— Основные силы «Лейбштандарта» стоят между Труа-Пон и Ванном. Когда они смогут переправиться — это вопрос.

— А что у нас?

— Янки наступают. Хорошо отдохнули ночью, подкрепились яичницей с беконом, — Пайпер рассмеялся. — Уже произошло несколько стычек, так, постреляли, для разминки. Но сейчас пойдут основные силы.

Действительно, на холмах часто били автоматы и пулеметы. Так продолжалось минут десять, потом все стихло. Осмотрев раненых и убедившись, что всех тяжелых действительно отправили в тыл, благо мост у Ставелота до сих пор удерживался группой Зандига, Маренн вернулась на позиции. Ее поразила тишина — было слышно, как стучит дятел в соснах и перелетают, шурша крыльями, птицы.

Раух смотрел в бинокль в лощину, откуда должны были появиться американцы. Она подошла. Он повернул голову, его взгляд потеплел. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Потом она спросила:

— У тебя в Берлине есть кто-то, кто тебе близок? Или не в Берлине?

Он пожал плечами.

— Почему ты спрашиваешь? У меня давно никого нет. Родители умерли. Я один с четырнадцати лет. Только квартирная хозяйка весьма расположена ко мне. Она очень пожилая дама, ей почти восемьдесят. Баронесса фон Фишбах. Истинная аристократка, хотя и не очень богатая. Она относится ко мне как к сыну, очень заботится, я ей признателен за это.

— Я не это имела в виду, — она покачала головой.

— Ты о женщине? — он усмехнулся. — Нет, меня в Берлине никто не ждет. Во всяком случае, с того самого дня, как я увидел тебя, еще тогда, в лагере, шесть лет назад. Я полюбил тебя тогда, но понял это сам не сразу. Даже и не знаю, как это получилось. Но ты необыкновенная, в тебя невозможно не влюбиться.

— Я даже не замечала.

— Я видел и старался, чтобы не замечала. Но я был все время рядом с Отто. Часто о тебе думал. Мне все нравилось. Все.

— Он сказал, ты больше ему не друг.

— Я знаю это, — Раух грустно кивнул. — Но скоро всем нам придется поставить на карту собственную жизнь, и, скорее всего, с ней расстаться, так что играть в прятки бессмысленно. Я решил, что ты должна знать. Что с этим делать — зависит от тебя.

Она видела, что он хочет ее поцеловать, но сдерживает себя. В небольшом окопе они были вдвоем. Слегка потянув за ремень портупеи, она привлекла его к себе, он приник к ее губам, обнимая за талию.

Земля тяжело дрогнула. Птицы испуганно взметнулись с сосен. Последовал один взрыв, потом еще и еще. Удушливая гарь наполнила окопы. Потом взрывы переместились вглубь, за позиции. Впереди приглушенно взревели моторы.

Сверху крикнули.

— Господин гауптштурмфюрер, вас вызывает оберштурмбаннфюрер!

Раух взял автомат, лежавший на бруствере.

— Я должен идти. Возвращайся в госпиталь.

— Да, сейчас уйду.

Он наклонился и, еще раз поцеловав ее, убежал.

Вслед за ним Маренн тоже поднялась на поверхность. Снова пошел снег, причем сразу повалил густо. Набежали тучи, стало темно. В снегопаде со всех сторон загремела суматошная стрельба. Автоматная очередь полоснула шагах в двадцати от Маренн, но она не видела, кто это. По звуку она определила, это немецкий автомат. Но вслед за ним, тут же — застучала американская винтовка М1. Маренн плашмя упала в снег.

«Неужели прорвались? Как? Откуда?» — мелькнула тревожная мысль.

Она поползла по грудам обледенелого кирпича. Куда — сориентироваться было трудно. Позади, там, где она только что лежала, треснул взрыв гранаты, и пули хлестанули над землей.

Маренн ползла все быстрее и быстрее, наткнулась на какую-то стенку, обогнула ее и свалилась в узкую расщелину.

Рядом громыхали танки — американские танки. Один из них двигался прямо на нее. За ним бежали американские пехотинцы, они кричали, стреляли. Маренн прижалась к стене и замерла. Танк прогромыхал, удаляясь, за ним исчезли и черные силуэты «джи ай». Стрельба гремела уже где-то позади. Раз американцы здесь, положение создалось серьезное — Маренн четко понимала это. Кроме того, пожалуй впервые за эту войну, да даже за две войны, она в сложной обстановке боя осталась совсем одна, с офицерским маузером, который только годится для самообороны, и то ненадолго, или, в крайнем случае, — застрелиться.

Страха она не испытывала, разве что растерянность. Маренн хотела выбраться из расщелины, но совсем рядом опять загомонили американцы. Она вытащила пистолет из кобуры и притаилась.

Откуда-то издалека открыла огонь немецкая артиллерия. Один «шерман» вспыхнул прямо рядом с ней. Маренн увидела, как второй танк развернулся и двинулся к расщелине, в которой она находилось. Это было похоже на конец. Она уже не думала, как скажут Джилл, кто ей поможет. В голове вдруг стало совершенно пусто. И не страха, не паники, просто неотвратимая очевидность происходящего. Ствол пушки чернел перед ней темным кружком. Маренн вдавилась в расщелину и закрыла глаза. Через мгновение раздался взрыв — ударил снаряд с немецкой стороны. Маренн засыпало комьями стылой, заледеневшей земли. Она приподнялась, вглядываясь, — черная громада «шермана» уползала. Пламя пожирало подбитый танк. Впереди она услышала знакомое:

— Огонь!

Маренн выбралась из расщелины. Со всех сторон трещали выстрелы. Теперь уже — никакого одиночества. Впереди в окопах она видела поблескивающие шлемы с зигзагами SS, слышала команды, различала родной, знакомый говор «шмайсеров». Она добралась до хода сообщения, вбежала в окоп и… тут же натолкнулась на Рауха. Он схватил ее в охапку, прижимая к себе.

— Я иду за тобой, куда ты пропала?

— Они прорвались? — подняв голову, она взглянула ему в лицо.

— Прорвались с ходу, — он смотрел ей в глаза, — но их вернули на место.

— Что, живы? Оберштурмбаннфюрер спрашивает, нашлась ли фрау, — к ним подбежал Крамер. — Все в порядке?

— Да, Ханс, вроде цела, — Маренн кивнула. — Передайте оберштурмбаннфюреру мою благодарность.

— Он приказал привести вас на его командный пункт, чтобы вы оставались при нем, — сообщил Крамер. — Во избежание всякого рода недоразумений.

— Нет, если возможно, я останусь со своими.

Она взглянула на Рауха, ища у него поддержки.

— Она останется с нами, Ханс, мы проследим, — он сказал то, что она и ждала.

— Ну, смотрите, — помощник Пайпера недоверчиво усмехнулся. — Я доложу оберштурмбаннфюреру.

Он побежал обратно по окопу, пригибаясь под выстрелами. Маренн взглянула вниз — в лощине, недалеко от первой траншеи, мелькали силуэты американцев. Их было человек двадцать, может и больше. Рядом застрочили «шмайсеры», американцы стали отвечать.

— Пригнись! Пригнись! — Раух наклонил голову Маренн, прижав ее к брустверу. — Идем.

И, схватив за руку, потащил с собой по окопу. Над головой чиркали пули. Рядом с Маренн солдат размахнулся и бросил две гранаты, послышались взрывы, за ними — стоны. На наблюдательном пункте, где стоял Скорцени, было горячо — прямо на него бежало с полсотни американцев. Их встретили дружным автоматным огнем, первая шеренга рухнула, как исчезла, растаяв в снежной пыли. Раух втолкнул Маренн в окоп. Скорцени даже не повернул голову, когда она появилась. Где-то недалеко взревел танк и темной громадой стал наползать, изрыгая пламя.

— Стой здесь, — Раух оставил Маренн и, схватив автомат, приник к брустверу.

За первым танком появился второй. Залаяла артиллерия, снаряды чиркали по броне танка, выбивая искры, чертили огненные зигзаги в воздухе. Танк приблизился к окопу.

— Приготовить гранаты, — скомандовал Скорцени.

Но снова ударил снаряд, и над танком взметнулся столб пламени. Но вместо одного «шермана» из снежной круговерти появилось еще три. За ними шли американские солдаты. Автоматный огонь заставил всех их лечь. Еще один танк приблизился. Раух бросил гранату, потом еще одну.

— Приказ отходить к мосту, — передал связист, — сконцентрироваться восточнее Зальма.

— Уходим, — спокойно скомандовал Скорцени. — Без лишнего шума, в стычки не ввязываться.

Он прошел мимо Маренн, как будто вместо нее была только земля на краю окопа — и больше ничего. Холодное презрение — разве она заслужила? Ей больше всего сейчас хотелось оказаться в госпитале «Лейбштандарта» вместе с тяжелоранеными, куда ей предлагали отправиться утром, или хотя бы на командном пункте Пайпера. Только не здесь. Только бы его не видеть.

— Скорее, скорее, фрау, — Цилле подхватил ее под руку. — Тут носа не высунешь через пару минут.

Они пробирались перелесками, то и дело застывая в снегу под пересвистами пуль. Пайпер постоянно был на связи и координировал их отход. В присутствии Скорцени Раух больше не обращался к Маренн, ей приходилось рассчитывать на себя и на Цилле, он следил, чтобы она не отставала. Приблизившись к шоссе, остановились. На востоке в бледно-сером небе синели верхушки гор. Они заслоняли горизонт. И в горах, и там, куда, извиваясь, уходило шоссе, мерцали бледные вспышки.

— Они атакуют по всему фронту, спохватились, — серьезно заметил Скорцени. — Что у Пайпера? — обратился он к связисту.

— Фрау, глоток горячего кофе, — Цилле протянул ей термос. — Вам тяжелее всех.

— Благодарю, Йорген, — она кивнула и, стянув мокрую перчатку, отпила горьковатый напиток. — Признаюсь, глубокий снег я любила только в детстве.

Да, усталость была нешуточной, хотелось лечь прямо в снег и тут, прямо у дороги заснуть, ни о чем не думая. «Что бы делала Джилл на моем месте, — мелькнула мысль. — Если даже я готова расплакаться от отчаяния, как будто мне пять лет».

— Нам на помощь по понтону переправился 1-й моторизованный полк СС, — доложил связист. — Приказано перекрыть шоссе «Е», чтобы не допустить к мосту через Амблев танки противника, а также его десантников.

— Шоссе «Е» перед нами, — Скорцени взглянул на карту. — Здесь и займем оборону. Раух, — он впервые за весь этот день обратился к адъютанту. — Распорядитесь.

— Слушаюсь.

— Фрау доктор, перевяжите, — к Маренн подошел один из подрывников.

Вся левая щека и подбородок у него были залиты кровью.

— Еще там, на высоте, ранило.

— Почему сразу не обратились? — упрекнула она.

— Не до перевязок, — ротенфюрер явно смутился. — Если бы не ушли сразу, нас вообще могли бы отрезать от остальных.

— Господин оберштурмбаннфюрер, впереди танки, — доложил Цилле.

— Мы вовремя, — кивнул Скорцени. — Приготовиться к бою.

Действительно, из-за поворота показались «шерманы», штук десять, на броне — десантники в белом камуфляже.

— Подпустить, не стрелять, — приказал Скорцени.

Головной танк был уже близко. Позади него шлейфом расстилался черный дым. Ударили первые автоматные очереди. С брони комьями посыпались десантники. С немецких позиций разом открыли огонь. Пули защелками по деревьям, по камням и, взвизгивая, рикошетом взмывали в небо.

— Мины установили? Успели? — спросил Скорцени Цилле.

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — ответил тот. — Все, что остались.

Углубления между камней надежно укрывали от пуль. Маренн видела небольшую опушку перед шоссе и бледные вспышки выстрелов. Из-за гор неожиданно брызнули лучи солнца, снег вокруг заискрился алмазной россыпью. «Не хотелось бы погибнуть в такую чудную погоду», — с грустной иронией подумала она. Из-за леса рявкнула американская артиллерия. Черные клубы дыма и пыли взметнулись перед скалами, которые огибало шоссе. Вторая серия взрывов громыхнула где-то в горах. Снова заурчали моторы — теперь их звук доносился из леса.

— Никак не меньше двух десятков, — предположил Цилле.

— Ущелье загородить! — приказал Скорцени.

— Слушаюсь.

Цилле и его подрывники быстро связали восемь гранат. Гауптштурмфюрер на всякий случай разогнул усики. К кольцу одной из гранат прицепили провод. Двое помощников Цилле поползли вперед, их прикрывали огнем. Выбрав замшелый валун, подернутый инеем, подложили под него связку гранат и со всех сторон навалили груду камней. Быстро завершив работу, отползли и притаились в небольшом углублении. Цилле рванул провод. Земля вздрогнула. В серой пыли померкло солнце. Маренн взглянула вперед — груда щебня и обломков выглядела довольно внушительно, но для танков она серьезной преграды не представляла. Подрывники подтаскивали еще камни. Вокруг полыхали взрывы. Дым и серая пыль пропитали воздух. В горле першило, на зубах хрустело.

— Двинулись! — сообщил Раух, глядя в бинокль.

Головной танк пополз вперед, за ним — остальные. От них до позиций, занятой группой Скорцени, оставалось не более трехсот метров. Конечно, некоторые подорвутся на минах, но все равно — их много.

— Гранаты — по шесть штук в связке! — скомандовал Скорцени.

Цилле метнулся к своим людям. Стонущий рев моторов задавил все звуки. Танки надвигались, пушки изрыгали пламя. Стреляя, перебежками за танками следовали десантники. Вскоре послышались взрывы — головной танк завертелся на месте, подорвавшись на мине. Остальные приостановились, начали обходить. Один «шерман» вырвался вперед и устремился в ущелье. Маренн видела, как подрывник Цилле — тот самый, которому она только что сделала перевязку, — выполз вперед, на край обрыва. Наклонился, швырнул связку гранат вниз и отпрянул за камень. Взрыва слышно не было. Солдат приподнялся, бросил вторую. Упругая волна горячего воздуха накрыла всех. Солдат отползал назад. Хватая воздух пересохшими губами, он осматривался вокруг, Маренн поняла, что он оглушен. Его втащили за большой валун. Маренн взяла флягу со шнапсом.

— Глотните.

Он с благодарностью кивнул. Отпив, отстранил флягу, передохнул, спросил хриплым голосом:

— Как танки?

— Шесть штук подбили, горят, — сообщила Маренн.

Она выглянула из-за камня. Невооруженным глазом было видно, что танки отползают, чтобы подготовиться к новой атаке. Между ними мелькали десантники в камуфляже. Из-за леса, не умолкая, доносились орудийные залпы. Над ущельем поднимались столбы буро-сизого дыма и таяли в безоблачном небе. Шоссе не было видно — так его заволокло дымом.

К вечеру их сменил батальон первого моторизованного полка СС, переправившийся через Амблев. Отбив еще четыре атаки «шерманов», группа Скорцени, изрядно потрепанная, отошла к Ставелоту.

Остановились в предместье, где было довольно тихо, в одном из домов, принадлежащем выходцам из Германии. Их встретили радушно, предложили ночлег и горячий ужин. Что-то невероятное — какая-то отчаянная мечта, сбывшаяся случайно. Маренн получила возможность принять теплую ванну, сменить одежду. Ей уступили одну из комнат на втором этаже, где ее ждала мягкая постель, застеленная атласным покрывалом. Она накупалась вволю и, завернувшись в широкое махровое полотенце, улеглась на кровать. В дверь постучали. Она почему-то подумала, что это Раух. Накинула на себя покрывало.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге появилась хозяйка дома, еще не старая дама, весьма привлекательная, аккуратно причесанная, одетая тщательно, даже изысканно — с украшениями и прочими деталями, которые всегда выдают стиль. В руках она держала поднос.

— Прошу прощения, фрау, — проговорила она. — Я принесла кофе. Хочу предложить вам, если позволите, конфитюр и сыр с лесными орехами. Нашего собственного изготовления.

— Благодарю, — Маренн искренне улыбнулась. — Не откажусь попробовать.

Хозяйка прошла в комнату, поставила поднос на столик около кровати.

— Аделаида, — представилась она. — Аделаида Гроссман. В девичестве фон Курц.

«Ах, вот в чем дело, — подумала Маренн. — Сразу заметно благородное происхождение».

— А вы, я слышала, доктор? — фрау Гроссман взглянула на Маренн с явным любопытством.

— Да, я хирург, — ответила она.

— Это впечатляет, — хозяйка всплеснула руками. — Мужественная профессия, мужская профессия. Одна среди мужчин, — она понимающе улыбнулась. — Я обратила внимание, — фрау Гроссман перешла на полушепот. — Все офицеры как на подбор. Сразу видна наша германская кровь. Здесь стояли эти американцы. Увальни. Грязнули. Я их даже на порог не пустила. Слава богу, они и не лезли, сразу поняли, с кем имеют дело. Признаюсь, я даже вам немного завидую. Такой красивый мундир, — она кивнула на китель Маренн, который висел на спинке кресла. — Такие красивые мужчины вокруг, и все храбрецы, я не сомневаюсь. Надо же, хирург! — она покачала головой. — Ой-ой. Вы режете, достаете осколки, море крови, страдания? И все это на поле боя. О, мадонна, — она сложила руки. — И это с такими хрупкими руками, с такой внешностью киноактрисы. С такой фигурой. Я обратила внимание, — она подошла поближе, — у вас очень красивая фигура, фрау. Такие стройные ноги, — простите мою бестактность, — тонкая талия, красивая, высокая грудь, это даже заметно в мундире, под ремнями. А волосы! Я чуть не ахнула. Просто невероятно. Всю жизнь мечтала иметь что-то подобное, даже упражнения делала, — призналась она смущенно, — но сами видите, ничего особенного, все так заурядно. А таких, как вы, я видела только в кино. Вы меня просто покорили, И не только меня, я полагаю, это закономерно, — она как-то заговорщицки подмигнула. — Вы молодая…

— Я не такая уж молодая, — Маренн хотелось как можно скорее прекратить эти излияния восторга. — Я была здесь, в Арденнах, еще в четырнадцатом году, в санитарном отряде.

— О, четырнадцатый год! — на лбу хозяйки залегла трагическая складка. — Весной мой первый муж, барон фон Матцан, разбился на скачках. Потом началась вся эта ужасная война. В конце года мы познакомились с Вилли. Он служил в кайзеровской армии. Дослужился до майора. Сами мы из Аахена. И хотя обосновались здесь, тогда это была немецкая территория, а теперь оказались как бы на бельгийской. Но мы все равно немцы. И никого другого знать не желаем. Правда, теперь мне все приходится делать самой, все решать, — в ее голосе послышались жалобные нотки. — Вилли мой нынче уже ни на что не годен. Ну совершенно ни на что, — добавила она многозначительно. — Не то что этот ваш гауптштурмфюрер. Впрочем, любой из них, я полагаю.

— Какой гауптштурмфюрер? — Маренн насторожилась.

— Гауптштурмфюрер Раух, кажется, — ответила хозяйка. — Это он обратился ко мне, чтобы вам отвели отдельную комнату и приготовили ванну. Я не разбираюсь в чинах, но хорошо разбираюсь в мужчинах, фрау. Очень красивый молодой человек, гладко выбрит, и этот парфюм. Это очень, очень аристократично. И о вас он очень заботится. Я заметила.

— Гауптштурмфюрер Раух адъютант командира отряда, — произнесла Маренн сдержанно. — Ему положено заботиться о всех.

— Ну, конечно, о всех, — фрау Аделаида снова как-то двусмысленно улыбнулась. — Командир ваш тоже хорош. Но он явно не в духе. Хотя вежлив, этого не отнимешь.

Маренн опустила голову. Она понимала намеки хозяйки, но ей не хотелось обсуждать ни собственные женские прелести, ни мужские достоинства гауптштурмфюрера.

— Вы, должно быть, устали, простите меня, — фрау Аделаида сообразила, что разговорилась излишне. — Пейте кофе.

Она направилась к дверям.

— Простите, не могли бы вы… — Маренн остановила ее.

— Да, я слушаю, — хозяйка повернулась, глядя на нее с любопытством.

— Не могли бы вы попросить гауптштурмфюрера Рауха подняться ко мне. Он должен быть внизу.

«Зачем? Зачем?» — спросила себя Маренн.

— О да, конечно, — улыбка, скользнувшая по губам фрау Аделаиды, как бы свидетельствовала — «я так и думала». Но от дальнейших комментариев она воздержалась, сообразив, что Маренн это не нравится.

— Я обязательно передам вашу просьбу гауптштурмфюреру, — пообещала она и вышла.

Дверь тихонько закрылась. Маренн сбросила покрывало, сдернула полотенце и начала одеваться.

«Вот болтушка, — думала о фрау Аделаиде. — Она мне завидует. Конечно, есть чему позавидовать. Особенно, когда надвигается танк, а у тебя только пистолет в кобуре. Вот только руки у меня не хрупкие. Тонкие, но не хрупкие. Очень сильные. Иначе какой из меня хирург? Но она вправе этого не знать».

Хозяйка снова заглянула. В ее взгляде мелькнуло недоумение.

«Она удивилась, что я оделась, — догадалась Маренн. — Она думала, я буду ждать его голой. Дама с фантазией, ничего не скажешь».

— Я ему сказала, — сообщила фрау Аделаида. — Он придет. Правда, красивый молодой человек, фрау, — снова похвалила она Рауха. — Только очень усталый. По-моему, он засыпает на ходу. Но рядом с вами он живо проснется, уж я-то знаю, — она снова как-то заговорщицки улыбнулась и исчезла.

«И откуда она все знает, — подумала Маренн, застегивая китель перед зеркалом. — Видно, в молодости имела большой опыт. Да и сейчас не отказалась бы. Возможно, и соблазнит кого-нибудь, когда муж захрапит, коли уж он так ни на что и не годен, как она выразилась. У нее просто зуд какой-то. Заскучала здесь, в Ставелоте. Американцы ее не вдохновили. Еще бы — деревня по сравнению с „Лейбштандартом“. Подумаешь, какие-то фермеры или маклеры. Не та фактура, не тот размах. Да и культура — не та. А дама, сразу видно, со вкусом к жизни и всем ее удовольствиям».

Она закурила. Подошла к окну — падал снег, было тихо. Только изредка внизу слышались мужские голоса. Солдаты и офицеры выходили на двор, возвращались в дом. Кто-то еще возился с машинами, готовя их к завтрашнему дню.

В дверь снова постучали. На этот раз она сразу поняла — Раух. Она повернулась.

— Входи.

Он перешагнул порог. Как и говорила фрау Аделаида — высокий, красивый, в свежайшей рубашке и в аромате парфюма от Хьюго Босса.

— Мне сказала хозяйка, что ты звала меня, — проговорил он сдержанно, даже холодно.

— Да, это так.

— Я слушаю.

— Ты слушаешь? — она покачала головой, улыбнувшись. Положила сигарету в пепельницу.

Потом подошла к нему почти вплотную, сама расстегнула пуговицы на своем кителе — сквозь светлую рубашку просвечивало тонкое кружево белья на выступающей груди.

Раух опустил глаза. Его лицо, осунувшееся, бледное, стало еще белее — до синевы.

— Нет, Маренн, я не могу, — через мгновение произнес он.

— Но ты же сам хотел этого, накануне.

— Это виски, прости меня, — он не поднимал на нее глаз. — Я не должен был этого допускать.

— Я тоже. Это шампанское, наверное. «Ля гранд дам». Но ты допустил, и я допустила. Ты хочешь этого, — она положила руку ему на плечо. — И я хочу. Если так — давай сделаем. Пока есть время. И постель, — она показала на разобранную кровать.

— Но, Маренн, — он вскинул голову, она увидела, как он взволнован.

— Не думай ни о чем, — она прикоснулась пальцами к его щеке, неотрывно глядя в глаза. — Он сказал, между нами все. Все так все.

— Нет, нет, Маренн, — Раух вздохнул, покачав головой. — Он просто ревнует. Это сгоряча. Он мне по-прежнему друг. И ты для него значишь столь же много, как и прежде. Не нужно, Маренн. Ты будешь жалеть об этом.

— Я не жалела даже тогда, когда мне было шестнадцать лет и я знала, что меня сватают за английского принца. Раз и навсегда лишилась возможности стать королевой, выбрав пусть не бедного, но простого художника. Чего ж мне жалеть теперь? — она отошла и села на кровать. — Теперь и вовсе жалеть нечего. К тому же американцы напирают так, что мы оба вполне даже можем не вернуться отсюда в Берлин. Ну а если и вернемся…

— Маренн…

— Ты хочешь, чтобы я сейчас пошла к нему?

— Нет. Но я не хочу, чтобы ты жалела.

— Я ни о чем не жалею, никогда. Просто делаю то, что считаю нужным. Пожалуйста, я прошу.

Она встала, подошла к нему, обняла за плечи.

— Мы тратим слова напрасно. Скоро наступит утро, Пайпер прикажет заводить машины.

По напряжению, исходившему от него, она видела: он готов сдаться. Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Дверь распахнулась. На пороге стоял Скорцени. Раух обернулся. Маренн отступила на шаг, застегивая китель. Отбросила назад еще влажные волосы. Взяла сигарету.

— Гауптштурмфюрер, спуститесь вниз. Я вас никуда не отпускал, — произнес Отто тоном, который не допускал возражений. — Это приказ.

— Слушаюсь, — щелкнув каблуками, Раух вышел.

Закрыв дверь, Скорцени подошел к Маренн.

— Что ты делаешь? Ты с ума сошла? Из-за чего? Из-за фрау Фегеляйн? Из-за Греты? Мне кажется, это какой-то бред.

Он обнял ее за талию.

— Не трогай меня, — она отошла.

— Даже так? — он помолчал. — Ты не любишь его, — продолжил через мгновение. — Меня ты не любишь, ладно, я к этому почти привык. Пустила в дом, и то хорошо. Семь лет препирательств по каждому пустяку и редкие минуты счастья. Шелленберга не любишь, тот тоже согласен, отступать уже некуда. Но не достаточно ли? Фриц тебя любит, я знаю. Но ты его — нет. И никогда не будешь любить. Зачем тогда давать надежду? А для тебя все — забава. Ты когда-то говорила, что Первая мировая война убила твою наивность. Но она убила в тебе сердце. Война тебя развратила, Маренн. Ты ничего не хочешь — ни покоя, ни уюта, ни любви, ни детей. Только твоя профессия и война, где всегда найдется кто-то, кто будет тобой восторгаться, падать к ногам. Но это твое дело. Зачем тебе еще одна жертва? Я даже не ревную, мне просто жаль. Я знаю, чем все это закончится. Тем же, чем закончилось у нас. Твоей изменой и равнодушием. Твоей изменой, — он повторил. — Не моей. Я был тебе верен. Ты не можешь этого отрицать. Как хочешь, Раух останется при мне всю ночь. Я найду для него поручение. Он мой адъютант и вынужден будет подчиниться. Я мог бы объясниться с ним, но он ничего о тебе. Он тебя идеализирует. Но ты не такова, как кажешься на первый взгляд.

— Да, — она слушала его, глядя через стекло, как падают снежинки. Сигарета дымилась между пальцами. — Но только скажи, пожалуйста, сколько раз в неделю ты посещаешь фрау Гретель Фегеляйн и чем вы с ней занимаетесь? Да, да, будь так добр, — она повернулась, ее зеленоватые глаза были почти черными от гнева, — и с какой стати ты считаешь, что я должна принимать это как должное? С какой стати? — она повторила очень жестко. — Только потому, что я доктор? Ты сам вызвал меня на этот разговор. Почему ты решил, что я проглочу эту интрижку? Ничего серьезного, так, легкий флирт… Только родился ребенок. Случайно.

— Это не мой ребенок.

— Меня это не касается. Если ты не отпустишь Рауха, — она бросила сигарету в пепельницу, — я сама спущусь вниз, и позволю поиметь себя любому из твоих офицеров, на глазах у всех прочих. И не одному. С меня станется, ты знаешь. У меня нет сердца, война меня развратила. Нет! У меня есть сердце, и на нем немало шрамов. Ты их нанес ничуть не меньше, чем прочие, которых ты упоминал недавно. Да, я не простила Генри и де Трая. И тебя не прощаю. Я не прощаю, когда меня предают. Прошу иметь это в виду. Меня взяли на службу, резать и зашивать, и я режу и зашиваю, как тут выразилась одна дама, по локоть в крови каждый день, честно отрабатывая свою свободу и паек. Но требовать, чтобы я поддерживала нацистские идеалы, от этого отказался даже рейхсфюрер, он согласен закрыть глаза на многое, лишь бы у Нанетты не было коликов, и Марта не плакала по ночам. Что еще от меня нужно? Изображать идеальную арийскую семью перед объективами Геббельса? Меня — увольте. Я — врач, хирург, и это для меня главное. Сейчас, когда идет война. Да и в другие времена тоже. Однако я никого не прошу делить со мной жизнь. Не нравится — не надо, я привыкла жить одна. Что вы все крутитесь вокруг меня? Что вам надо? Не думаю, что мой ум, это уж никак, — она усмехнулась, встряхнув влажными волосами. — Тогда что? Ах, да. Фигура? Внешность? Габсбургская порода? Я понимаю, у Лизхен и Гретхен толстые задницы, они много сидят дома, мелят языком, и насморк — это главное событие их жизни. С ними не советуются крупные ученые, их портреты не висят в Британской галерее, им не предлагали руку и сердце принцы крови, их не обожали великие художники. Пусть они были распутники, изменники, предатели, но они были великими. Да, скучно. К тому же у Лизхен и Гретхен просто толстые ноги, и они быстро старятся и теряют привлекательность. У них не та энергия, не тот запал. А хочется Мадонну с картины Боттичелли, грешную Венеру, чтобы и фигура, и страсть, и полет, и дерзость, и не только в двадцать лет, а всю жизнь, да и чтоб она еще была счастлива при каждом вашем появлении. И молча терпела все интрижки. Не слишком ли для Венеры? Это для Лизхен и Гретхен в самый раз. А у всего есть своя цена. И у Венеры — тоже. И у страсти, и у дерзости, и у самостоятельности, и у свободы. Я заплатила сполна, жизнью единственного сына в том числе. И мне ничего больше не страшно. Я тебе сказала еще в сорок втором, когда ты ударил меня, узнав, что я была с Вальтером. Позволил себе меня ударить по лицу, точно шлюху из борделя. Живи, как тебе хочется, с Гретель, так с Гретель. Но мне не мешай. Нам нечего делить, у нас нет совместного имущества, у нас вообще нет ничего совместного, все государственное, все собственность СС, и сами мы собственность СС. И меня это вполне устраивает. И, наверное, надо было поехать в Арденны, чтобы выяснить все это. В Берлине никак не получалось.

— Ты так ревнуешь меня к Гретель? — он подошел, прикоснувшись к ее волосам.

— А ты с ней не спишь? И Ева врет? Не трогай меня, — она снова отступила на шаг. — Уходи! Уходи от меня. Не хочу тебя видеть. Я устала. И хочу спать.

Он повернул ее, приник горячим страстным поцелуем к устам.

— Ты глупая, глупая, ты глупая, как все женщины. Я люблю тебя, только тебя, все эти годы. Только тебя.

Но она не ответила. Пожалуй, впервые она осталась холодна.

Отстранилась и отвернулась.

— Ты не позволишь мне остаться с тобой? — спросил он.

— Ты отослал Рауха, чтобы остаться самому? — она осведомилась с явной иронией. — Нет, я не позволю. Уходи. Я просила не трогать меня. И можешь не держать Рауха при себе. Он устал, ему надо поспать. Здесь его не будет. Что же касается его чувств ко мне, мне ничто не мешает ответить на них.

— Тебе ничто не мешает ответить на его чувства? Ты так сказала. Я не ослышался?

— Я так сказала. И в последний раз настоятельно прошу оставить меня одну.

— Ты, правда, хочешь, чтобы я ушел? Маренн, — его рука легла ей на спину, он провел ладонь до талии. Она сбросила его руку.

— Я все сказала. Ты меня знаешь.

— Да, знаю, к сожалению. Что ж, хорошо.

Он вышел. Щелкнул замок. Маренн опустилась на постель, закрыв глаза. Но о сне больше не могло быть и речи.

Она не любила такие разговоры, просто ненавидела. И в Берлине никогда бы не позволила выяснять отношения. Да и он не стал бы вызывать ее на откровенность, зная, что она не постесняется сказать то, что наболело. Но усталость, непрерывные бои сделали свое дело. Ее привычка строго контролировать эмоции, выработанная годами, и его железная выдержка не устояли, дали трещину, и плотину прорвало. Теперь сказано многое из того, чего и не следовало бы говорить. Особенно про Гретель Браун. Да, она слышала обо всем от Евы, порой чувствовала себя больной от ревности, но ведь знала, что там нет ничего серьезного. Зачем же показала, как все это занимает ее? Тем более что к Рауху это вообще не имеет никакого отношения. Да, они оба устали, и не столько от боев, как от самих себя, от собственных характеров, от груза недоразумений и взаимных упреков, который накопился за семь лет. Только от того, что она сейчас наговорила, легче не станет.

Она встала с постели, надела плащ и вышла из комнаты. Спустилась по лестнице вниз, прошла через гостиную. За столом, уставленным бутылками с виски и шнапсом, сидело человек пять офицеров. Они встали, когда она проходила. Еще несколько человек спали, кто на диване, кто в креслах у камина, кто прямо на полу, расстелив плащ. Ни Скорцени, ни Рауха среди них не было.

— Куда вы, фрау, уже поздно? — Цилле спросил обеспокоенно.

— Я выйду на воздух, Йорген, — она заставил себя улыбнуться. — Что-то не спится. Так бывает от усталости.

Рауха она увидела сразу. Он сидел на разбитом стволе дерева, срезанного осколком снаряда, и курил. Отблески луны виднелись на лакированном козырьке фуражки, серебряном погоне, отражались в ярко начищенных сапогах.

Она подошла сзади, положила руку ему на плечо. Фриц прислонился к ее руке прохладной гладкой щекой.

— Приказано всю ночь сидеть на улице? — она даже нашла в себе силы пошутить.

— Нет, — он едва заметно улыбнулся. — Я больше не видел его. Думал, он там, с тобой.

— Нет, он ушел.

Он взглянул на нее. Она не отвела взора, они смотрели друг на друга. Потом Раух заметил, что волосы у нее присыпаны снегом.

— Маренн, ты же простудишься, зачем ты вышла так?

— Если я простужусь, то сама себя и вылечу, — она ответила даже беспечно. — Хотя бы на это я способна.

— Ты способна гораздо на большее.

Он затушил сигарету, встал, снял перчатку с руки, смахнул снег с ее волос.

— Ты способна заставить мечтать даже в такой обстановке, как сейчас.

— Зачем же сопротивляться мечте?

— Фриц, — на крыльце показался Цилле. — Оберштурмбаннфюрер требует, чтобы ты вернулся в дом. Пришло сообщение от Пайпера.

— Что, провалился еще один мост? — Раух обернулся.

— Напротив, они переправились, наконец, — ответил тот.

— Кто бы мог подумать, мы уже не ждали, — Раух усмехнулся и, взяв Маренн за руку, с нежностью сжал ее. — Пошли?

Он не выпускал ее руки, пока они не вошли в гостиную. К Маренн сразу подбежал Айстофель. Радостно уткнулся мордой в колени. Она потрепала его между ушами.

— Ты тоже наелся, дружок? Мне сказали, две миски костей. Тебе не много?

Айстофелю явно было не много — он с удовольствием съел бы еще.

— Раух, подойдите сюда.

Скорцени стоял у стола, бутылки сдвинули, теперь посередине лежала карта. Сбросив плащ, Фриц подошел к офицерам. Маренн же поднялась по лестнице на второй этаж, кликнув Айстофеля с собой — чтоб не мешался.

— Как сообщает Пайпер, — до нее донесся хрипловатый голос Скорцени, — на данный момент дивизия «Лейбштандарт» практически полностью пересекла Амблев. А на левый фланг вышла 9-я танковая дивизия «Хоенштауфен» из состава 2-го танкового корпуса СС. Таким образом, фронт стабилизировался. Оберштурмбаннфюрер с основными силами группы сейчас находится здесь, — он указал на карте. — Это замок Фруад-Кур. Однако запасы топлива в танках очень малы. Оберстгруппенфюрер СС Зепп Дитрих распорядился, чтобы транспортные самолеты совершили вылет в расположение группы «Пайпер», а также нашей группы и группы «Хергет», чтобы доставить грузы. Скорее всего, их сбросят с воздуха. Надо подготовиться к этому. У Ля-Гляйца в районе дислокации группы «Хергет» весь день шел напряженный бой, и сейчас американцы продолжают обстрел. Пайпер предполагает, что с рассветом они атакуют район замка Фруад-Кур и продолжат теснить нас у Ля-Гляйца. Напротив Фруад-Кур сосредоточились наши старые знакомые, оперативная группа «Мак Джордж» и 119-й полк. Транспортные самолеты ориентировочно прилетят в пять утра. Как только мы получим провиант и топливо, нам приказано выдвигаться к Фруад-Кур на соединение с основными частями группы. Вопросы есть?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — послышался голос Цилле. — Можно ли считать, что наша переброска на противоположный берег Амблева окончательно отменяется?

— Я не могу вам ответить точно, — ответил Скорцени. — Вы знаете стиль приказов нашего командующего обергруппенфюрера Зеппа Дитриха. Вы атакуете справа, вы слева, я буду наблюдать, а там посмотрим. Там посмотрим, можно считать так. Как получится, одним словом. Пайпер формулирует все примерно так же. Это же не в вермахте, где штабами детально прорабатывается каждый вариант на любой случай жизни. У нас все наскоком.

— Так что не исключено, что на противоположном берегу Амблева мы все-таки окажемся? — спросил Цилле.

— Если нас туда вышибут американцы — да.

Маренн вошла в отведенную ей комнату. Фрау Аделаида уже унесла кофейник с остывшим напитком и заботливо заменила его теплым. Маренн сняла салфетку, налила в чашку ароматный напиток, добавила сливки. Отпив несколько глотков, подошла к окну. Работа все еще кипела — машины готовили к утреннему переходу. На лестнице послышались шаги. Маренн сразу узнала — Скорцени. Неужели будет вторая часть, и она не приляжет никогда, до самого рассвета? Через мгновение он открыл дверь. Даже не постучался. А зачем, собственно?

Она молча поставила чашку на комод перед зеркалом, ожидая, что он скажет. Но он, как ни странно, не сказал ничего. Вошел как-то обыденно, как всегда входил в ее спальню в Грюнвальде, где проводил едва ли не каждую ночь. Даже не взглянул на нее — словно ее и не было в комнате. Бросил фуражку и плащ на спинку кресла и, отстегнув ремни, улегся на кровать, аккуратно застеленную фрау Аделаидой. Расстегнул китель. Сказал как-то даже грустно, словно ничего и не произошло.

— Я устал, Мари.

— Нет, я прошу прощения, — Маренн наблюдала за ним с нескрываемым любопытством. — А мне вы прикажете спать на полу, господин оберштурмбаннфюрер? Эта кровать на вас, на одного. А как же я?

— Что ты? — он взглянул поблекшими от усталости глазами. — Иди сюда. Иди, — протянул руку. — Иди ко мне.

— Нет, это невероятно! — Маренн села в кресло напротив. — Он пришел и лег.

— Я пришел к тебе. Куда мне еще идти?

— Ну да, Гретель Браун здесь нет, — она усмехнулась. — Куда еще? Если только к фрау хозяйке, я думаю, она бы не возражала. Это даже смешно. Я вспоминаю свою няню, которая воспитывала меня в детстве. Когда Черчилль привез в первый раз наследника английского престола, за которого меня сватали, она меня наставляла перед встречей. «Вы с ним построже, построже, ваше высочество, много-то не позволяйте. И не глядите, что принц. Мужчины, они уважают, когда им сначала по голове, а потом вроде как и ничего». Сама она замужем никогда не была, но теперь я вижу — она хорошо понимала, как надо. Очень полезно иногда по голове, хотя бы словами, это верно.

— Хорошо, что эта няня исчезла до того, как мы с тобой познакомились, — Скорцени взглянул на нее с явной иронией. — А то бы она надавала тебе советов, и Джилл заодно, как ей общаться с Фелькерзамом. Но я вижу, что ее уроки все равно не пропали. Ты способная ученица. Во всех отношениях. Принц, я слышал, вообще потом отказался от престола и женился на какой-то американке. Так вы с ним обошлись неласково, что он даже в короли не захотел.

Он приподнялся, взял ее за руку и притянул ее к себе.

— Ты моя жена, нравится тебе это или нет. Никому тебя не отдам. Я тебя люблю. И если между нами есть какие-то недоразумения, их никто не решит, кроме нас самих. Иди ко мне, — он обнял ее, увлекая на кровать. — У нас только два часа времени. Скоро прилетят транспортники.

Все как-то решилось само собой. Она бы и хотела возразить, но не было сил. Она только обняла его за шею, прислонившись лбом к груди. Теперь ей самой стало страшно, что она хотела раз и навсегда разорвать все, что их связывало.

Маренн чувствовала себя спокойно в его руках. Он осторожно перевернул ее на спину, волнистые темные волосы рассыпались по подушке. Расстегнул пуговицы на мундире, несколько мгновений смотрел в лицо, потом приник поцелуем к ее губам. Все было как всегда, то, что никогда не надоедало ни ему, ни ей. И все всегда заканчивалось этим. Сколько бы она ни протестовала, сколько бы ни злилась, сколько бы он ее ни ревновал, какие бы дамы ни вешались ему на шею. Стоило им только оказаться в спальне вдвоем, все оставалось где-то позади, все теряло остроту и значимость, казалось чем-то несущественным, глупым, далеким, ненужным. Их связь невозможно было разорвать, они оба берегли ее, они любили друг друга. Это началось сразу и длилось долго, хотя порой ей казалось, семь лет пронеслось, как один миг.

Он снял с нее китель, расстегнул рубашку. Каждое прикосновение знакомо и желанно, они давно понимали желания друг друга без всяких слов, даже без жестов — по наитию. И оба не хотели никаких изменений. Он, как и всегда, все делал с нежностью, она отдавалась, уступая постепенно, ни в коей мере не сдаваясь сразу на милость его ласк. Когда он вошел в нее, она с трудом подавила стон, предавшись волнующим, захватывающим ощущениям. Потом заснула в его объятиях, как всегда засыпала дома в Грюнвальде. После тяжелой операции, после возвращения с фронта, когда бомбили и стреляли, и смерть ходила где-то близко. Она находила покой в его руках, если он был рядом. И в ожидании этого покоя, если его не было.

Накануне их вылета в Арденны Джилл была грустной. Она спустилась к завтраку и, пожелав всем доброго утра, села за стол, глядя в тарелку. Маренн сразу заметила ее настроение. Она подумала, что Джилл переживает перед разлукой. Но это же не в первый раз. Она налила дочери кофе, а в высокий стакан — апельсиновый сок.

— Что случилось, Джилл? — спросила осторожно. — Ты чем-то расстроена.

— Мама, я даже не знаю, как тебе сказать, — Джилл не отрывала взгляда от пустой тарелки.

— Что такое? — Маренн насторожилась.

От такого вступления она не ожидала ничего хорошего.

— Пора рожать детишек для фюрера, — усмехнулся Науйокс. Ирма легла на несколько дней в Шарите на обследование к де Кринису, и Алик ночевал у них. — Ральф наконец-то постарался и сделал что-то стоящее, — съязвил он.

— Вовсе нет, — Джилл слегка покраснела.

— Алик, оставь ее в покое, — Маренн недовольно взглянула на него. — Ешь, пей, что еще? У девочки есть мать, чтобы разбираться с ее проблемами.

— Кстати, отец у нее тоже есть, — Скорцени оторвался от партийной газеты, — вроде как. Так что поосторожнее.

— А еще жених и заботливый бригадефюрер в начальниках, — Алик закивал. — Девочка обеспечена, я не сомневаюсь. Как хорошо, что ничего этого не было у Ирмы, когда мы с ней познакомились. А то бы меня к ней и на пушечный выстрел не подпустили. Какой-то грязный докер из порта.

— Так что, Джилл? — Маренн внимательно посмотрела на дочь.

Сама она подумала, что, не дай бог, Кальтенбруннеру пришла в голову еще одна «светлая» мысль, и он решил послать в Арденны не одну женщину с блестящим знанием английского, а двух, чтобы американцам совсем уже не было скучно. Но вылет сегодня, группа сформирована, не поздновато ли?

— Мама, — Джилл подняла голову. — Я даже не знаю, как тебе сказать. Я всю ночь думала.

— Фелькерзам на дежурстве, вот она и думает, — хохотнул Алик. — А то бы думать было некогда. Ночью.

Джилл посмотрела на него обиженно. Но ничего не сказала.

— Ты помнишь мою подругу, ее зовут Ингрид, мы вместе заканчивали школу?

У Маренн отлегло от сердца. Дело касалось не Кальтенбруннера и даже не того, на что намекал Алик.

— Да, да, — Маренн кивнула. — Конечно. Очень приятная девочка. Отец у нее, по-моему, скрипач в филармоническом оркестре. Верно?

— Да.

— И что Ингрид? Ты с ней видишься?

— Она сейчас сама много занимается музыкой, играет на рояле. И будет концертировать. Кстати, у нее скоро первый концерт в Потсдаме. Она нас приглашала.

— Это замечательно, — теперь Маренн совершенно спокойно могла налить кофе себе. — Не знаю, смогу ли я, но ты сходи обязательно. И обязательно поздравь ее. Я попрошу бригадефюрера тебя отпустить. А что тебя смущает? — она намазала конфитюр на тост и положила его дочери на тарелку.

— Ты представляешь, мама, — Джилл придвинулась ближе и понизила голос. — Мы вчера встречались с ней в кафе. Ну, мы часто встречаемся. Это на углу Беркаер-штрассе. Мы пьем кофе днем, когда у меня перерыв. Ну я, конечно, прихожу в форме, не буду же переодеваться, чтобы попить кофе. Ингрид знает, что я служу в Управлении, но я сразу ее предупредила, что всякие разговоры о службе мне запрещены. Она это понимает, да ее и не интересует вся эта политическая ерунда, как она выражается.

— Мы, оказывается, ерундой занимаемся, — снова подал голос Алик, — с точки зрения молодых и хорошеньких женщин. Как обидно!

— Конечно, ерундой, по сравнению с фасоном ее платья, — ответила Маренн. — Так что случилось?

— Как ты, Джилл, все долго, — заметил Алик. — А ты и бригадефюреру так докладываешь. Всю предысторию, что было, чуть ли не от Нибелунгов. Это только у Вальтера хватает терпения слушать. Работала бы у Мюллера, он научил бы живо, что надо докладывать и как. Ты бы плакала в уголке, но делала.

— Так, не прерывайте, — Маренн строго взглянула на Науйокса. — При чем здесь Мюллер? Там вообще совсем другая работа. И другие люди там работают поэтому.

— Мама, вчера Ингрид мне сказала, — Джилл наконец-то отломила тост. — Ты не представляешь, вот так вот, прямо, без всяких вступлений, мол, музыка музыкой, а я хочу родить элитного ребенка от элитного мужчины. Мол, пока не поздно, пока большевики не явились и не перебили всех элитных мужчин и… — Джилл смутилась. — Мама, она так и сказала.

— Ну, и пока не поимели всех наших женщин, — помог ей Науйокс, — а заодно, кстати, и мужчин. Гомосексуалистов у них хватает. В НКВД. От самого верха и до низа. Я встречался кое с кем там, когда они желали с нами дружить и решили произвести обмен информацией. Очень скользкая публика, нечистая на руку и на все другие места тела. Я сам не барон, из простых парней, в порту много чего видел, но от их развлечений меня тошнило. Вопиющая пошлость и разврат.

— Ну вот, ты знаешь, мама, Ингрид примерно так и сказала, как Алик, — в голосе Джилл послышался испуг. — И говорит, мол, ты работаешь там, где все эти элитные, устрой мне это. Мама, говорит, согласна, отец, правда, пока не знает. И что мне делать? — Джилл пожала плечами. — Я не хочу сводничать.

— А кстати, девочка правильно мыслит, — продолжил Науйокс, наливая себе вторую чашку кофе. — Ты бы сама подумала об этом. Тебе даже искать никого элитного не нужно, у тебя и так есть жених. А то, как начнут тут палить, вдруг одна останешься? Что скажете, папа? — он бросил ироничный взгляд на Скорцени.

Тот покачал головой, но промолчал.

— Алик, не надо, я прошу, — Маренн прервала его. — Не надо нагнетать. Джилл не останется одна, ни при каких обстоятельствах. И даже не нужно забивать этим голову. Что же касается Ингрид, — она повернулась к дочери. — Раз она так хочет, это ее дело. Поговори с Ральфом, у него много друзей в дивизии, конечно, найдутся и холостые, кто и не прочь познакомиться с девушкой.

— А она как из себя, ничего так? — не унимался Науйокс. — А то эти музыкантши, они вечно кривые, косые. Природа, она ведь скупая, дает что-нибудь одно. Талант так талант, внешность так внешность.

— Нет, она не кривая и не косая, — Джилл снова обиделась. — Мама ее видела.

— Обыкновенная девушка, вполне симпатичная, — поддержала ее Маренн.

— Но вот ты говоришь: спроси у Ральфа, — Джилл снова подвинулась на стуле. — Но как я ему скажу? Знаешь, там одна моя подруга хочет элитного ребенка. Я даже не представляю. Это бред какой-то.

— Сама-то она элитная, чтобы элитного хотеть? — Науйокс допил кофе. — На нее еще посмотреть надо. А то мужчину элитного, а сама неизвестно кто. Ее проверить надо, по данным гестапо у Мюллера. Нет ли нежелательных примесей. Кстати, сходи к Мюллеру, Джилл, доложи, он тебя поучит, как надо службу нести. Пока мамочки нет. Будет полезно.

— Но она не хочет никаких чувств, — Джилл уже не обращала на него внимания. — Это меня смущает. Как у животных, что ли?

— Ну да, не только…

— Алик, придержи язык, — Маренн рассердилась ни на шутку. — Не надо устраивать балаган.

— А что? — Науйокс усмехнулся. — Ты сама послушай, кого ты воспитала, Маренн. Это же уму непостижимо. Она носит черный мундир, у нее маузер в кобуре, погон на плече, а что она говорит? И это офицер?

— Это не офицер, — отрезала Маренн, — это секретарь бригадефюрера и переводчик с английского и французского языков. Весьма неплохой переводчик, кстати. И с бригадефюрером не могут работать люди, которые не состоят в организации или принадлежат к какой-либо вспомогательной службе. Ты сам это знаешь. Слишком высокая степень секретности. Во всем остальном, вспомни, что говорит рейхсфюрер о высоких моральных качествах офицеров СС. Сами вы не часто следуете его наставлениям. Можно сказать, никогда.

— О высоких моральных качествах — да! Что-то было, рейхсфюрер высказывался, — согласился Науйокс. — Но вот насчет наивности — вряд ли. Кстати, чтобы долго не мучиться, познакомьте меня с этой фрейлейн Ингрид, — предложил он. — Тем более что даже мама согласна. У меня все просто, чувства меня не волнуют. Мигом устроим девушке что она хочет — и без проблем. Она и имени моего не узнает. А приятно. Давай адресок, Джилл. И больше не морочь себе этим голову.

— Не вздумай, — предупредила дочь Маренн. — Я не сомневаюсь, что он все устроит, такой мастер. Но как мы потом будем смотреть в глаза фрау Ирме? Тем более что она сейчас в клинике.

— Ты сначала Ирме что-нибудь устрой, — негромко заметил Скорцени. — А потом уж молоденькими девушками займешься. А то ты с Ирмой план не выполнил, а уже решил свернуть в сторону.

— Так на стороне всегда интереснее.

— Вот вы смеетесь, — Джилл вздохнула. — Но по-моему вообще так говорить — это какой-то бред. Приведи мне, чтоб ростом от ста восьмидесяти, блондин, со светлыми глазами. И обязательно в черном мундире.

— Я подхожу, — откликнулся Науйокс. — Дай адресок, Джилл. А что, Ральф разве не таков? Вот твоей подруге и завидно.

— Да, Ральф таков, — Джилл пожала плечами. — Но Ингрид с ним не знакома, и я ей даже не говорила никогда, Да и сама я никогда не думала, как она. Мы просто многое делали вместе, выполняя распоряжения бригадефюрера, и так получилось, я даже сама не знаю, как все это получилось. Как-то поздно вечером, я разбирала какие-то папки, он наклонился и поцеловал меня. Я испугалась. Просила больше никогда так не делать. Но потом он уехал в командировку. И я, сама не знаю почему, бросила службу и побежала встречать, когда увидела, что машина въехала во двор и он вернулся.

— Девочка моя, — Маренн обняла ее за плечи, — я когда-то пробежала чуть не три мили по глубокому снегу, даже не заметив этого, чтобы успеть сказать английскому лейтенанту свое имя. А он даже не спрашивал меня. Просто прошел мимо, и только.

— Но потом вернулся, как все мы знаем, — добавил Науйокс. — И написал целую дюжину твоих портретов, да и вообще наделал много разных дел, так что у твоего папочки волосы дыбом встали. Так что, адрес дадите? Надо помочь женщине. Пока большевики еще, правда, в Польше.

Под окном остановилась машина. Джилл вскочила со стула и подбежала к окну.

— Это Ральф. Бригадефюрер просил меня сегодня приехать на полчаса раньше. Мне надо идти. Мама, — она повернулась к Маренн, — ты, пожалуйста, я тебя прошу…

В глазах девушки блеснули слезы. Мать подошла и обняла ее, проведя рукой по волосам.

— Не волнуйся. Я уезжаю не в первый раз. Все будет хорошо.

— Я хотела спросить, мама, — Джилл отстранилась, заглядывая ей в лицо. — Можно, пока тебя не будет, Ральф останется здесь? Но ненадолго.

— Не то что останется ненадолго. Я бы даже просила его пожить здесь с тобой, — ответила Маренн. — Мне будет спокойнее. Я бы вообще почаще приглашала его оставаться у нас, а то от некоторых, — он бросила взгляд на Науйокса, — просто не протолкнуться. Как будто у них нет своего дома.

— А мне у вас больше нравится, — ответил Алик просто и предупредил: — Джилл, ты имей в виду, я к тебе сегодня зайду, так что адресок подготовь. А не то я доложу прямо рейхсфюреру, что ты препятствуешь воспроизведению элиты нации.

— Ты Ирме сначала доложи, — одернул его Скорцени. — А потом мы посмотрим, не убавится ли твой пыл.

— Иди, иди, — Маренн проводила Джилл до дверей, помогла надеть ей плащ, еще раз обняв, поцеловала в лоб и в щеку.

— Ничего не бойся, девочка моя, мы скоро увидимся.

Потом закрыла за дочерью дверь. В окно она видела, как Ральф вышел из машины, открыл перед Джилл дверцу, она юркнула в с «мерседес», и машина уехала.

— Как ты думаешь, — Маренн открыла глаза и прислонилась щекой к плечу Скорцени. — Алик все-таки взял у Джилл адрес этой ее подруги Ингрид?

— Что это ты вспомнила? — не открывая глаз, он поцеловал ее шею. — Нет, я даже уверен.

— Почему?

— Наверняка Ирма в тот же день выписалась из клиники и взяла его под свой контроль. У нее нюх на все его похождения. И никакой профессор де Кринис ее не удержит, если Алик решил где-то развлечься на стороне. Сколько я знаю их обоих, она не пропустила не одного такого случая.

— Господин оберштурмбаннфюрер, — за дверью послышался голос Цилле. — Самолеты.

Скорцени поднял голову.

— Сколько времени?

Маренн наклонилась и взглянула на часы.

— Сейчас около пяти.

— Пора.

Он встал, быстро оделся и, поцеловав ее, вышел. Маренн тоже начала одеваться. Вдалеке послышался гул. Он нарастал с каждым мгновением.

Маренн застегнула китель, скрепила волосы на затылке. Взяв плащ, тоже спустилась вниз.

— Они спросонья, что ли? — услышала она в гостиной резкий голос Скорцени. — Чуть не полгруза сбросили на Стумон, а там уже американцы. Дайте мне Пайпера.

— Покушают янки от души, — насмешливо отозвался Цилле.

— Покушают — ладно, главное — топливо для машин.

Это говорил Раух. Маренн остановилась на последней ступени лестницы и, положив руку на высокие перила, смотрела, что происходит в гостиной. Айстофель вылез из-под стола, сладко потягиваясь. Его топливо для машин волновало меньше всего, куда больше заботило другое топливо — для желудка. Раух открыл банку консервированного мяса и, вытряхнув в миску содержимое, поставил перед собакой. Пес принялся с аппетитом есть. Спуститься вниз и столкнуться с Раухом — Маренн вдруг почувствовала некоторое замешательство. Но он сам обратился к ней. Подняв голову, сказал.

— Доброе утро, фрау. Хозяйка сказала, что кофе и тосты для всех приготовлены на кухне.

Он произнес это равнодушно, даже как-то скучно.

— Благодарю, Фриц.

Маренн спустилась по ступеням.

— Пайпер получил едва ли не десятую часть того, что просил, — Скорцени отошел от рации. — Он шутит, ему хватит на один танк и, может быть, еще на половину второго. Сейчас короткий завтрак, и выступаем, — он обвел взглядом офицеров. — Группа Пайпера занимает огневые позиции перед Фруад-Кур. Мы идем им на усиление. Самое слабое место — это, как и прежде, Ля-Гляйц, — он прошел на кухню, за ним последовали офицеры. — Американцы обстреливали его всю ночь. Пайпер предполагает, что к полудню начнут снова. Мы займем позицию около Ла Ванна, — Скорцени налил себе кофе. — Это между Ля-Гляйцем и Фруад-Кур. Против нас будет наступать группа «Джордан». Пайпер выделит нам несколько «тигров» для огневого усиления и одну «пантеру». Он хочет, чтобы мы заняли позиции до того, как американцы снова начнут обстрел.

— Возьми, — Раух протянул Маренн чашку с ароматным кофе. — Я рад, что все встало на свои места, — добавил как-то буднично, без тени горечи в голосе.

— Спасибо.

Маренн взяла чашку. Она понимала, что он имеет в виду. Он не был рад — она знала это точно, но обсуждать свои чувства больше не собирался. Наверное, думал, что она использовала его, чтобы отомстить Отто за похождения с Гретель.

Что-то очень хрупкое, что соединило их в последние дни, разбилось, она чувствовала это, да и могло ли быть иначе. Она все-таки уступила, чувство глубокое, многогранное, сложное взяло вверх над новым, зародившимся под высокими устремленными к небу арденнскими соснами.

Но ей не хотелось, чтобы он ощущал боль. Она дорожила его чувством, только не знала, как выразить это.

Он все сделал сам. Когда Скорцени, допив кофе, снова вышел в гостиную, Раух повернулся, его темно-серые глаза взглянули на нее с прежней теплотой. Он сжал ее руку, очень быстро, потом вышел за оберштурмбаннфюрером. Он понимал, она не могла поступить иначе. Но это не имело никакого отношения к тому, что он чувствовал.

Из Ставелота выступили спустя час. И через полтора часа достигли замка Фруад-Кур. Отсюда до Ла Ванна рукой подать. Он виднелся за пологой равниной, перерезанной лентой шоссе. В неярких лучах утреннего солнца строения расплывались призрачным видением. Все пространство между поселением и высотой, на которой им было приказано закрепиться, казалось пустынным и безлюдным. Слева виднелись заросли сухих камышей вокруг покрытого ледяной коркой озера. Связисты быстро подтянули провода. Скорцени взял трубку.

— С добрым утром, — услышал он бодрый голос Пайпера. — Что-то вы припозднились. Мы уже съели шикарные булочки с маком, которые испекли сегодня утром в Аахене специально для нас, но нам достались совершенно случайно — не улетели к американцам, как остальные части груза. Но немного сметаны с клубникой осталось, могу прислать, если желаете.

— Нет, благодарю, Йохан. Мы хорошо позавтракали в Ставелоте. Попались радушные хозяева. Какие будут распоряжения?

— По данным воздушной разведки, они на подходе. У нас еще примерно час. Закрепитесь на позициях и будьте готовы к отражению атаки. Я послал вам три «тигра» и одну «пантеру» для поддержки, как договаривались, они должны подойти в течение получаса. Старший обер-штурмфюрер Майер. Расположите их в укрытиях, на свое усмотрение, я бы обратил внимание на левый фланг, он у вас открыт, его надо прикрыть. Зепп прислал обращение рейхсфюрера. Там зачитают вашим связистам. Приказано довести до сведения всех. Но не особенно напрягайтесь. Лучше активнее поработать лопатой. И кстати, наш дивизионный врач просит, чтобы фрау Ким приехала к нему на перевязочный пункт. Отпустишь ее? Я ее подхвачу, если надо.

— Хорошо, я не возражаю, — Скорцени кивнул, — чем дальше от передней линии, тем лучше. Раух, — он повернулся к адъютанту, — примите обращение рейхсфюрера и сообщите фрау Ким, что ее вызывают в дивизионный госпиталь.

— Ладно, удачи, — он услышал, как Пайпер рассмеялся. — Натрем им зад еще разок, будут помнить «Лейбштандарт» у себя в Техасе, ну кто в живых останется, конечно. Я приготовил им сюрприз. Увидишь. Хайль Гитлер!

— Хайль!

Скорцени передал трубку Рауху. Тот быстро что-то записал в блокнот.

— Ну, что там пишет рейхсгейни? — спросил, не оборачиваясь, когда Фриц положил трубку.

— «Воины СС, — прочитал Раух. — Враг готовит наступление. Он дрожит перед смертью и хочет отдалить час своей гибели. Но ничто не спасет его! Ваша высокая выучка и стойкость сорвут его замыслы! Мы сделаем арденнскую землю кладбищем для заокеанских выскочек и их союзников. Я призываю вас не щадить врага — вбивайте в землю его пехоту, всю силу огня — против танков противника, которые рассыплются, как спичечные коробки. Мы превратим их в груды металла. Сорвем планы наших врагов и — вперед, на Амстердам. Этот второй фронт будет закрыт, не успев открыться, заколочен намертво. На нас смотрит отечество, все ждут победы, которая станет поворотной в судьбе Германии. С нами Бог и Адольф Гитлер. Хайль!»

— Это лихо, — Скорцени усмехнулся. — Впечатляет. Не обошлось без редактуры доктора Геббельса.

— Что с этим делать? — Раух пожал плечами. — Всех строить? Когда американцы от нас — дай бог, час езды по хорошей дороге. А сейчас подморозило, им только на руку.

— Нет, строить никого не надо, — Скорцени поморщился. — Это лишнее. Пусть каждый занимается своим делом. Отдай офицерам, пусть прочтут. Без лишнего шума и помпы.

— Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер!

— Где Ким?

— Я сейчас найду ее.

— Поторопись. Скоро приедет Пайпер.

По сосредоточенности лиц, по четкости и слаженности действий Маренн понимала — предстоит трудный бой. Каждый занимал место, которое знал заранее, — без особых указаний. Артиллерия укреплялась, пулеметчики и гранатометчики с «панцерфаустами» с одного места перемещались на другое. Повсюду сверкали саперные лопатки, черными брызгами взлетала земля, перемешанная со снегом. Солдаты-снабженцы разносили ящики с патронами, гранатами, снарядами. Подошли «тигры» и «пантера». Оберштурмфюрер Майер доложил Скорцени о прибытии. Затем они отошли за высоту, и там смолк рев их моторов. Кругом стало почти тихо.

В только что отрытом окопе Маренн осматривала раненых, тех, кому требовалась перевязка. Раух, подбежав, спрыгнул вниз.

— Пайпер хочет, чтобы ты подъехала в дивизионный госпиталь. Он сейчас сам за тобой приедет.

— Хорошо, я готова, — кивнула она, отпуская последнего пациента.

— Внимание, самолеты! — пронеслось из окопа в окоп, вмиг охватив весь фронт.

В тусклых лучах утреннего солнца показались первые бомбардировщики В-24. Набрав высоту, ведущая машина резко накренилась и почти отвесно пошла вниз. Послышался стук зениток. Высоко в небе десятками вспыхивали серые бутоны. Раух обхватил Маренн за плечи, прижимая ее к стенке окопа.

— Есть! Попадание!

Первый самолет не успел выйти из пике и врезался в землю за холмом. Строй рассыпался. Они отвернули и взяли обратный курс.

— Первое действие сорвано, — Маренн услышала голос Пайпера. — Будем ждать второго. Фрау Ким, я за вами.

Около окопа остановился БТР.

— Вы готовы?

— Да, Йохан, одну минуту.

Приподняв Маренн за талию, Раух помог ей выбраться из окопа.

— Садитесь! — Пайпер стукнул рукой по борту машины. — Доставим с ветерком.

— Благодарю, Йохан, — Маренн легко вспрыгнула на броню. — Очень кстати.

— Я доложу оберштурмбаннфюреру, что вы уехали, фрау, — сказал Раух вдогонку.

Она кивнула.

— Поехали, — приказал Пайпер водителю.

Осыпая землю, БТР развернулся.

— Как спалось, фрау Ким? — осведомился Пайпер весело, взглянув в бинокль вниз, в сторону озера.

Она улыбнулась.

— Замечательно, Йохан. Мы остановились в одном очень приятном доме. Теплая ванна, мягкая постель, чашка крепкого кофе, что еще нужно?

— Ну, некоторым этого явно показалось бы мало. У вас хороший характер для женщины, — Пайпер посмотрел на нее внимательно, и когда БТР притормозил, заботливо поддержал под руку.

— У меня хороший характер для военного хирурга, — ответила она. — Трудно быть хирургом на войне с капризным характером. Надо иметь терпение. И со многим приходится мириться.

— Да, но надо же еще иметь недюжинный ум и храбрость. Невероятное сочетание. Я всегда удивлялся, что такая женщина, как вы, выбрала тяжелый, мужской труд. Многие бы предпочли дорожку попрямее, да и поглаже. Без кочек, — добавил он многозначительно.

— Я рано осиротела, Йохан, мне пришлось самой зарабатывать на хлеб, — ответила она спокойно. — А Первая мировая война сама подсказала, кем быть — сестрой милосердия. В общем, выбор невелик — либо в солдатский бордель, либо в госпиталь. Я все-таки выбрала последнее. А из санитарного обоза Первой мировой — прямая дорога на медицинский факультет, тем более опыт у меня уже имелся немалый.

— Вы смелая. И вы блестяще справляетесь. Скажу честно, я восхищаюсь вами. Я не встречал таких женщин. Вообще.

— Спасибо, Йохан. Сначала было необыкновенно трудно. Порой хоть плачь, да кому поплачешься, и времени нет, человек перед тобой умирает, хоть в лепешку разбейся, а делай что-нибудь. Потом уже опыт стал помогать. Не скажу, что стало легко, но как-то привычно. Просто я делаю то, что должна. Чему меня учили или научилась сама. Стараюсь победить смерть, хорошенько дать ей по морде, как говорится. И иногда получается…

Не успела она закончить мысль — все потонуло в сплошном грохоте. Американская артиллерия открыла шквальный огонь.

— Проверяют, нет ли мин перед передним краем, — заметил Пайпер. — Сейчас «Джордан» двинется. Приехали, фрау Ким, осторожно, — БТР остановился у широкой палатки с красным крестом. — Спускайтесь, доктор Вилланд ждет вас.

Она спрыгнула с БТРа, Пайпер поддержал ее за руку, потом помахал на прощание.

— Будьте осторожны!

И скомандовал водителю:

— Поворачивай. На командный пункт.

Обстрел все усиливался. Среди взрывов послышались плескания и шорох тяжелых снарядов.

Маренн юркнула в небольшое углубление, похожее на воронку. Вдруг опять все стихло. Казалось, какая-то необыкновенная сила разом подавила все звуки.

— Внимание! Приготовиться! — донеслось с передовой.

Маренн выбралась из воронки, стряхнула землю, отбросила волосы со лба. Сначала показалось, что ее оглушило, и в глазах не то что двоится — троится. Даже без бинокля было видно, что внизу, вокруг шоссе, там, где стояли ряды придорожных деревьев, все заполнило сплошное движение людей и машин. Черными, окутанными дымом громадами ползли «шерманы» с белыми звездами на башнях. Позади и впереди танков бежали пехотинцы.

Воздух опять застонал от гула артиллерии. Это уже заговорили пушки с немецкой стороны. Множество разрывов кромсали участок поля, где все сильнее и сильнее развертывалось движение противника. Несколько танков и автомашин вспыхнули дымными кострами. Однако передние катили на предельных скоростях. Они неудержимо приближались. Почти вплотную подошли к высоте, но вдруг со стороны озера показались два «юнкерса». За первой двойкой шла вторая, третья… Артиллерия с обеих сторон прекратила огонь.

Воспользовавшись передышкой, Маренн вошла в госпитальную палатку. Доктор Вилланд собирался делать раненому противостолбнячную прививку и открыл заполненный спиртом металлический ящик, в котором хранились шприцы и иглы.

— Фрау Сэтерлэнд, — приветствовал он ее, обернувшись. — Вы видите, меня вырвали из полевого госпиталя, и я теперь делаю то, с чем обычно справляется батальонный врач, это с моей-то квалификацией.

— Я тоже не в клинике Шарите, — вздохнула она. — Но приказ есть приказ. Мы обязаны его исполнить. Готова оказать всяческое содействие.

Атака «юнкерсов» принесла плоды — движение на равнине застопорилось. Все пространство между шоссе и немецкими позициями покрылось стелющейся пеленой дыма и пыли. Сквозь зыбкую синеву в разных местах пробивалось пламя пожарищ. Только передовые танки еще продолжали движение. Но у самого перекрестка, где шоссе сходится с дорогой на Фруад-Кур, наткнулись на засаду — Пайпер замаскировал в перелеске несколько «пантер», которые неожиданно ударили в упор. И наступление американцев окончательно захлебнулось. До полудня они больше не предпринимали активных действий. После обеда вспыхнула яростная перестрелка, но и она быстро закончилась. Тем не менее раненых на перевязочном пункте оказалось довольно много. Маренн делала перевязки, вправила два вывиха, образовавшиеся при падении в траншеи, но больше всего времени занял связист с тяжелым кровотечением, который получил проникающее ранение в живот, когда восстанавливал под обстрелом оборванные провода. Остановить кровь и снять болевые спазмы удалось только при помощи лекарств, которые Маренн привезла с собой из Шарите, с обычным полевым набором медикаментов парню пришлось бы туго.

— Унтершарфюрер Макс Брандт, — Маренн подала доктору Вилланду документы связиста. — Положение тяжелое, надо немедленно отправлять в тыл.

— Да, да, вы совершенно правы, фрау Сэтерлэнд, — согласился тот, заполняя медицинскую карту. — Это на сегодня пока самый серьезный случай. Ему повезло, что вы оказались тут. Я сейчас оформлю всех остальных, санитарный фургон уже готов, так что отправим через полчаса, это максимум. Я бы хотел, чтобы вы написали свои рекомендации для наших врачей, — Вилланд протянул Маренн карточку Брандта. — Когда еще удастся получить консультацию специалиста с вашей квалификацией.

— Да, да, конечно, — Маренн присела к складному походному столу. — Вы не возражаете, Мартин, если после того, как раненых эвакуируют, я вернусь на время в расположение, до новой атаки, — спросила она, закончив записывать. — Вы справитесь?

— Ну, безусловно, — Вилланд с готовностью кивнул. — Вы и так сделали за меня львиную долю работы. Все, что мне остается, это распаковать перевязочный материал, который сбросили с транспортников, но для этого совсем не нужен доктор вашего уровня, с этим благополучно справятся санитары.

— Я приду, как только снова начнется обстрел, — пообещала она.

Уже начало смеркаться. Американцы по-прежнему отсиживались в Ла Ванне. Когда она вернулась на позиции, заканчивался обед. Благодаря тому что запасы провианта пополнились, обед оказался едва ли не царским — аж из трех блюд. Мясной суп, порция вареного картофеля с мясом и салат из капусты. Но без хлеба. Его не догадались доставить, и теперь по распоряжению Пайпера хлеб давали только на ужин, зато с маслом. Офицеры ели то же, что и солдаты. Прямо в траншеях, рядом с наспех замаскированными пушками и танками, стоящими на огневых позициях и нацеленными на Ла Ванн. Чуть поодаль она увидела грузовик, на нем стоял белый рояль, взятый на вилле Сент-Эдвард, помощник Пайпера Крамер наигрывал на нем мелодии.

— Фрау, присоединяйтесь, вы как раз во время, — увидев ее, предложил Цилле. — Штурман, — подозвал он одного из хозяйственников, — принесите фрау обед.

— Слушаюсь.

— Благодарю, Йорген.

— Обязательно принесите фрау те булочки с маком, которые я оставил специально для нее, — послышался бодрый голос Пайпера. — Или вы их съели? — грозно осведомился он у штурмана. — Под шумок, пока здесь янки безобразничали?

— Никак нет, господин оберштурмбаннфюрер, — тот испуганно выпрямился, — все на месте, в отдельной коробке, как вы распорядились.

— Тогда несите, вместе с обедом.

— Слушаюсь.

— Вы меня балуете, Йохан, — Маренн улыбнулась, отбросив волосы. — То пирог с клубникой, то булочки с маком.

— А кого мне баловать? — он рассмеялся, спрыгивая с БТРа. — Их, что ли? — кивнул на Цилле и его подрывников. — Они и сами не промах. Только обед объявили, а они уже первыми едят.

— Приятного аппетита, — Скорцени спрыгнул в траншею, подошел к Маренн. — Как дела на перевязочном пункте?

— Все в порядке, — ответила она. — Раненых было много, но в основном легкие.

— Не понял, что ты придумал и что ты называешь «главным злом Ла Ванна», — Скорцени направился к Пайперу, который под камуфляжной сеткой внимательно рассматривал в бинокль населенный пункт. — Это просто как в романе, высокий стиль.

— Суп, фрау, — штурман передал Маренн большую фарфоровую тарелку, похожую на салатник. И при ней — серебряную ложку и несколько мягких салфеток.

Она удивилась:

— В тарелке?

— Для вас особая посуда, — не оборачиваясь, сообщил Пайпер. — В замке Фруад-Кур много всякой всячины, так что не убудет. А вам приятней. Я распорядился.

— Да, действительно, это сюрприз, — Маренн даже смутилась. — Спасибо. И очень вкусно, — она попробовала суп.

— Вот булочки, фрау, — штурман передал ей желтую коробку, перевязанную синей лентой.

— Но это просто как подарок к Рождеству, — воскликнула она, рассматривая.

— Ешьте на здоровье, — Пайпер опустил бинокль и, повернувшись, широко улыбнулся. — Вам труднее всех, и сил надо больше. Взгляни туда, — он передал бинокль Скорцени, показывая рукой вперед. — Это что-то вроде крепости впереди. Было бы неплохо взять ее атакой, если мы в ней закрепимся, они никогда нас оттуда не выкурят. А Ла Ванн будет полностью под контролем. Им придется попрыгать, чтобы организовать что-нибудь существенное.

— Ты считаешь, мы можем атаковать? — спросил Скорцени, глядя в бинокль на строение, на которое указывал Пайпер.

— Вполне, — уверенно ответил Йохан. — Мы даже обязаны атаковать, чтобы не дать им очухаться. Неплохо бы захватить эту штуку сразу. Отличный плацдарм для развития успеха. Но она далеко не проста — тут ни танки, ни артиллерия не помогут. Только пехота и врукопашную.

— Как думаешь атаковать?

— Есть только один вариант — ночью. На первый взгляд — это так, пустячок, а если присмотреться — ого-го-го. Взгляни на стены, — продолжал Пайпер. — Они только сверху разбиты, а внизу целехонькие, и толщина метра, наверное, полтора. Видишь выбоины, это я прямой наводкой их пощупал, все снаряды перепробовали, а ни один не берет. Что-то вроде дота, а то и похлеще будет.

Маренн отдала пустую тарелку штурману.

— Благодарю.

— Второе, фрау? — с готовностью предложил тот.

— Нет, нет, спасибо, — она покачала головой, — порция большая, с меня хватит. Принесите кофе, если возможно.

— Одну минуту, фрау, — штурман выпрыгнул из траншеи.

— С сахаром, с сахаром, не забудьте, — добавил Пайпер.

— Мне и без сахара хорошо, — ответила Маренн, подходя к ним.

— Без сахара в Берлине можете щеголять, а у нас с сахаром. Мы же на передовой, энергия нужна, тепло.

— Если бы о тебе так заботился твой начальник в Шарите, профессор де Кринис, а? — Скорцени усмехнулся.

— Если бы обо мне хоть кто-нибудь так заботился, — ответила она с иронией. — В том числе и некоторые сослуживцы.

— Вот, амбразуры внизу, видишь, — тем временем продолжал Пайпер.

Скорцени смотрел в бинокль, Маренн же пыталась различить хоть что-то невооруженным глазом.

— Семь амбразур смотрят в нашу сторону, из них четыре пушечные, я уже наизусть выучил. Да по бокам еще, справа четыре и слева пять. Просто цитадель какая-то. Куда ни сунься, везде огонь. А местность кругом открытая.

— А на самом деле что это? — спросила Маренн. — Какое-то здание. Благодарю, — штурман передал ей кружку с кофе.

— Это старый дом, — ответил Пайпер. — Просторный, комнат на десять. Раньше вокруг был сад, но теперь одни головешки.

Облака разошлись, небо прояснилось. Теперь Маренн могла рассмотреть и сама. Действительно, впереди виднелись нагромождения обломков кирпичных стен. Их окружали реденькие пни, кое-где виднелись мелкие кустарники. Левее дома равнина полого спускалась вниз и уходила к окраинам Ла Ванна.

— Ну и какие имеются примеры борьбы за подобного рода опорные пункты? — спросил Скорцени Пайпера, опуская бинокль. — Ты ваффен СС, тебе виднее. Какие случаи боевой практики?

— Примеров немного, — Пайпер сдвинул брови над переносицей. — Даже я сказал бы, их вообще нет, или мне они неизвестны. Одно ясно — в лоб ничего не сделаешь, покосят пулеметами и пушками. Обойти также невозможно — видишь, огонь сверкает, строчат, успели закопаться.

— Да, окопчики соорудили на всякий случай, — Скорцени понимающе кивнул, — и мин, наверное, успели понаставить. Неужели уверены, что мы атакуем?

— Их разведка наверняка сообщает, что «Лейбштандарт» почти полностью переправился на этот берег. Их и ждут. «Лейбштандарт» подойдет, в кустах отсиживаться не станет, сразу атакует, для чего шел тогда. К этому они и подготовились. А мы им что? Нас они всерьез не принимают. Хотя я поручил оберштурмфюреру Бучеку, чтобы он пощупал поле перед укреплениями. Ни одного взрыва.

Послышался рев бронетранспортера. Все обернулись, на броне — значок оперативной группы «Хергет». Машина остановилась.

— Ну что, мозгуете? Хайль Гитлер! — сам оберштурмбаннфюрер Ханс Хергет легко спрыгнул на землю.

Маренн сразу заметила, что рука у него перевязана.

— Хайль, — вяло ответил Пайпер и тут же осведомился. — Как у Ля-Гляйца?

— Мост мы удержали. Они откатились. Пока.

Хергет спрыгнул в окоп.

— Никак надумали атаковать? — догадался он. — Вижу по вашим загадочным лицам. Когда речь идет об обороне, физиономии у вас кислые, как правило.

— Да, верно, показалось нам, что засиделись малость, — Пайпер кивнул. — «Лейбштандарт» не привык подолгу в обороне скучать.

— Хотите повеселиться?

— Хотим, — подтвердил Скорцени. — Только вот не знаем, как получится.

— Можем подсобить, — предложил Хергет. — Рассказывайте.

— Вы силы-то не распыляйте, — одернул его Пайпер. — Ваша задача Ля-Гляйц, мост, тылы. А мы тут уж сами как-нибудь.

— Но что задумали?

— Да вот ночью хотим овладеть вот этим укрепленным пунктом, — Пайпер передал Хергету бинокль. — Видишь?

— Вижу, — ответил тот. — И кто в домике живет?

— Шестнадцать огневых точек, как насчитал обер-штурмфюрер Бучек. Может, и больше. Семь или восемь пушек точно есть. А все подступы открытые, простреливаются перекрестным огнем.

— А танки могут действовать ночью? — спросил Скорцени.

— Могут, — ответил Пайпер. — Чего им не действовать. Топливо прислали, снаряды есть. Но только на короткое расстояние. Для «тигров» фланговый огонь — это очень неприятная штука. Понесем потери, а машин у нас — и так каждая на счету. Пушки-то ничем не подавишь.

— Значит, надо атаковать с флангов, — предложил Хергет, — я ничего нового не сказал? — он иронично взглянул на Пайпера и Скорцени.

Йохан только усмехнулся.

— Нам трудно сказать что-то очень новое, во всяком случае в том, что касается войны. Вот только фрау Ким еще может нас чем-нибудь удивить, — он бросил теплый взгляд на Маренн. — Если, например, исполнит для американцев песенку про милорда из репертуара Эдит Пиаф. Вот тут еще можем удивляться. Мы из засады смотрели, как она — снег валит, мороз, а фрау Ким — плечи обнаженные, на ногах туфельки, подол этого роскошного черного платья летает, ножки в ажурных чулках. «Аривере, милор». От генерала Брэдли, плиз. Я сказал Крамеру, они рты раскрыли, их сейчас просто живьем режь, они даже не заметят. Так оно и получилось. Да что они, мы сами-то чуть не забыли, что нам делать надо. Я не первый день на войне, но такого не видел. Приезжали, конечно, артистки. Но чтоб с такой страстью, с таким запалом. И после этого, как ни в чем не бывало, к операционному столу. Кто там приказ подписал, чтоб фрау Ким в группу включили, — он взглянул на Скорцени, — Кальтенбруннер? Но ему отдельно орден выдать нужно за отличную идею, не только американцы посмотрели, что такое на самом деле красивая женщина, мы тоже впечатлились. Теперь хоть знать будем. Вы с виду, фрау Ким, такая хладнокровная, а внутри огонь. И голос восхитительный. Обещайте, что когда мы вернемся в Аахен, вы нам споете и станцуете. А я сыграю на рояле. Договорились?

— Боюсь, Йохан, как бы мне вообще в связи с инициативой Кальтенбруннера не превратиться из главного хирурга СС в главную певицу, — пошутила Маренн.

— И танцовщицу, — добавил Пайпер. — Это, кстати, неплохое сочетание. Так что, Ханс, — он снова обернулся к Хергету, — ты нас уже ничем не удивишь. Мы так и мыслили себе — атаковать с флангов, другого выхода нет.

— Ну, я не сомневаюсь в вашей компетентности ни секунды.

— Придется рассчитывать на темноту и быстроту, — Пайпер сделал вид, что не заметил иронии. — Обойти с флангов и ударить с тыла. Точнее, с одного фланга, — поправился он. — С двух огня больше. Рванемся по одному флангу, сомнем и выйдем в тыл. Я думаю, по правому, — он снова посмотрел в бинокль. — Слева озеро, там наверняка вязкая почва, можем засесть, а это нам совсем ни к чему. Пехоту посадим на танки. Один мой взвод, и твоих людей, — Пайпер взглянул на Скорцени. — Пушки и минометы будут прикрывать атаку. Соедините меня со Шлеттом, — приказал он связисту. — Франц, — через мгновение уже говорил в трубку. — Обдумываем, как взять эту штучку, которую ты пробовал прямой наводкой. Да, фланговая атака на танках. Прикроешь огнем. Как только ворвемся в здание, огонь прекратить. Ясно? Не отключайся пока. Теперь подрывники. Я использую твоего гения, Отто? — спросил он Скорцени.

— Конечно, — тот согласно кивнул. — Цилле, подойдите.

— Слушаю, оберштурмбаннфюрер, — тот вытянулся перед Пайпером.

— Надо бы дорожку проложить для танков, — произнес тот, глядя в бинокль на развалины здания.

— Сколько проходов?

— А сколько сможете? Сколько у вас людей?

— Люди есть. Но все зависит от времени. Если до темноты, то осилим два, не больше.

— Ты же сказал, что мин, возможно, и нет, — напомнил Скорцени.

— Надо рассчитывать на худшее, на то, что они есть, — ответил Пайпер. — Двух проходов нам, пожалуй, хватит.

— Но лучше бы, чтобы мин вообще не было, — заметил, подойдя, Крамер.

— Лучше, чтобы не было войны, — усмехнулся Пайпер. — Чем бы мы все тогда занимались? Играли бы на рояле в ресторане, а фрау Ким пела. И танцевала. Так, смотрите, — продолжил он уже серьезно. — Франц, ты слушаешь?

— Так точно, оберштурмбаннфюрер.

— Пойдем по двум проходам. Первый вон от того дерева, высокого, на черный бугор. Второй — от нас на группу воронок, — он показал рукой вперед. — Идем в атаку двумя группами. Первая группа справа обходит опорный пункт, и атакует с тыла левую половину здания. Это мой взвод. Вторая — это твои люди, Отто, левее первой атакует с тыла правую половину здания. Артиллерия бьет прямо по зданию, Франц, — сказал он в трубку. — Понял? Огонь прекратить, как только танки пройдут наш передний край.

— Сигналы надо установить, — предложил артиллерист.

— Это само собой, — ответил Пайпер. — Еще все уточним, не один раз. А пока надо определиться с составом групп и назначить старших. Пусть договариваются с командирами машин, я сейчас назову экипажи.

Неожиданно с американской стороны просвистели пули.

— Это что еще за наглость? — Пайпер пригнул голову. — Тоже пообедали, что ли? Шницель из говядины и свинина барбекю? Осмелели? Ответьте им, — приказал он артиллеристу. — Пусть не рыпаются. Из миномета.

Через несколько мгновений с немецких позиций в американскую сторону пронесся беглый огонь.

— В десант назначить тех, в ком уверен полностью, — сказал Пайпер Скорцени. — Им придется несладко, особенно в первые минуты, когда на них обрушится вихрь огня. Главное — не запаниковать.

— Я понимаю, — Скорцени кивнул. — Старшим пойдет гауптштурмфюрер Раух, — он повернулся к адъютанту. — Выбери тех, с кем готов идти.

— Слушаюсь, — офицер вытянулся.

Маренн опустила голову, она вдруг почувствовала страх. Конечно, она понимала, кого еще Отто может послать вместо себя. Только Фрица. И дело не в счетах, не в ревности. Просто действительно только ему он доверял как себе. Всегда. Но вероятность того, что из атаки вернутся немногие, была очень велика.

— Командира первой танковой роты «пантер» оберштурмфюрера Крензера — ко мне, — приказал Пайпер связисту. — Подойдите, гауптштурмфюрер, — подозвал он к себе Рауха. — Возьмете десант, — продолжил, когда танкист спрыгнул в окоп. — Вот старший. Пойдете по правому проходу. Как только проскочите первые окопы, развернуться влево, обойти здание и атаковать левый дальний угол. Что там у янки — неизвестно, все загораживает стена, но ясно — ничего хорошего, того, что бы нас устроило. Поэтому действуйте самостоятельно, опыт у вас есть, немалый. Смелость тоже, как я сам видел, — он бросил взгляд на Рауха. Главное — как можно быстрее ворваться внутрь здания и сразу же захватить огневые точки. Все будут решать быстрота и смелость. Малейшая заминка — гибель.

— Американцы снова атакуют Ля-Гляйц, господин оберштурмбаннфюрер, — доложил связист. — По полученным данным, идет беспорядочный и яростный бой.

— Все, я поехал, удачи вам. — Ханс Хергет выпрыгнул из окопа, направляясь к БТРу.

— Не подпускай их к мосту, и прекрати этот так называемый беспорядочный бой, — напутствовал его Пайпер. — Это значит, что они сошлись там нос к носу, чуть не врукопашную. Надо отбить американцев как можно дальше от наших позиций. Используй панцергренадеров. Мост — это жизненно важная для нас артерия. И для них — тоже.

— Я понял, — Хергет кивнул, — сейчас они успокоятся. Фрау, — он наклонился к Маренн. — Я не видел, как вы давали концерт от имени генерала Брэдли, но надеюсь присутствовать в Аахене, когда вы будете выступать перед «Лейбштандартом».

— Вы смеетесь, Ханс, — Маренн улыбнулась. — Поверьте, здесь преувеличивают мой успех.

— Ни в коей мере, — откликнулся Пайпер. — Кстати, где вы так научились петь, фрау? Ведь не в госпитале во время Первой мировой войны?

— Нет, еще до войны, — ответила она. — Когда были живы мои родители, мне давали уроки музыки.

— Думаю, я буду иметь возможность выразить восхищение вашими талантами, — Хергет галантно наклонил голову.

— Ханс, не задерживайся, — подогнал его Пайпер. — Они там у тебя переколотят друг друга, пока ты любезничаешь.

— У меня там оставлен надежный помощник, — отдав честь, Хергет вспрыгнул на броню.

БТР взревел, разворачиваясь. Снова разгорелась ожесточенная перестрелка.

— Саперов не пускают к зданию, — доложил Цилле.

— Что ж, будем надеяться на то, что Франц поработал добросовестно и мин действительно нет, — вздохнул Пайпер.

— Идемте к машине, гауптштурмфюрер, — обратился танкист к Рауху. — Она замаскирована недалеко. Сколько у вас людей?

— Двенадцать человек, — ответил Раух.

— Нормально. Осилим.

Вслед за танкистом Раух поднялся из окопа. Маренн повернулась, он лишь мимолетно взглянул на нее, занятый своими мыслями. Она видела, как он собрал вокруг себя солдат. Они подошли к танку, который был закрыт большим плетнем так, что виднелся только ствол пушки. Сумерки сгущались.

— Убрать плетень! — Маренн услышала команду. За плетень с обеих сторон взялись люди. Он качнулся, дрогнул и пополз в сторону. Теперь на фоне снега отчетливо вырисовывались очертания «пантеры». Танкисты один за другим влезали в открытую башню.

Немецкие батареи открыли огонь. Гул заполнил всю округу. Маренн видела, как оберштурмфюрер что-то жестами показывал Рауху и его людям. Скорее всего, он объяснял, как удержаться на танке при попадании в рытвины и что надо делать, когда танк прорвется к зданию. Десантники в камуфляже слушали внимательно — у всех были суровые, сосредоточенные лица.

Наконец инструктаж закончился, десант разместился на броне. Заработал мотор, «пантера» рванулась и ходко пошла вперед. За ней вырулил второй танк — тоже с десантом. Маренн взяла у Крамера бинокль. Видно было плохо, невооруженным глазом даже лучше. Танки быстро проскочили равнину и приблизились к переднему краю американцев. Два «джи ай» выскочили из окопа, бросив винтовки, и что-то отчаянно кричали. Танк, на котором находились Раух и его солдаты, резко повернул влево. Маренн испугалась, что люди просто поп а дают с брони. Но этого не произошло, все удержались. Из башни появился оберштурмфюрер и куда-то показывал Рауху рукой. Совсем близко можно было различить стену метра два высотой. Танк вплотную прижался к ней и остановился.

— Не надо ли тебе отправиться к доктору Вилланду? — спросил, подойдя, Скорцени. — Он тебя наверняка дожидается. Сейчас привезут раненых от Хергета.

— Успею, — резко ответила она, неотрывно глядя вперед.

Встав на башню, Раух первым вскочил на стену. За ним последовали другие. Через мгновение он спрыгнул в темноту. Рокот танковых моторов, автоматная стрельба и гул артиллерии мешали слушать, что происходило там. Еще спустя несколько минут Маренн увидела в темноте розовые отблески.

— Там амбразура, — услышала она голос Пайпера рядом.

Сердце ее похолодело. Они нарвались на амбразуру, и Фриц шел первым… Она сжала руками комья земли на бруствере окопа. Впереди с треском ахнуло, затем еще раз — гранаты. Теперь уже по всему разбитому зданию трещали автоматные очереди, взрывались гранаты, раздавались беспорядочные крики.

— Тебе надо идти к доктору Вилланду, — еще раз настойчиво повторил Скорцени. — Там безопасно.

— Не надо стоять около меня. Ничего со мной не случится.

— Они двигаются вперед, — удовлетворенно произнес Пайпер. — Кажется, наш план сработал.

Снова замелькали розовые огоньки — вероятно, еще одна стена и еще одна амбразура. Но вскоре они исчезли.

— Франц! Прекратить огонь!

Громкий голос Пайпера перекрыл все остальные звуки.

Маренн вздрогнула, она не сразу поняла, что все кончено. Неожиданно для самой себя она выпрыгнула из окопа и побежала вперед, к захваченному зданию.

— Фрау Сэтерлэнд, куда? — услышала она сзади крик Пайпера. — Прикройте ее! — скомандовал он кому-то.

Но никто уже не стрелял. У первой амбразуры стояла разбитая пушка и лежали трупы. Фрица среди них не было. «Слава богу!» — не думая об опасности, она двинулась вперед и натолкнулась на поперечную стену. В ней виднелся пролом. Рядом — перевернутая пушка и — несколько солдат Пайпера. Они отбирали оружие у американцев, стоявших с поднятыми руками.

— Как у вас? — Маренн снова услышала голос Пайпера и вздрогнула. — За вами, фрау Сэтерлэнд, угнаться можно только на бронетранспортере, — заметил он, когда она обернулась.

— Задача выполнена, — доложил командир десанта. — Захвачены две пушки и двое пленных.

— Прекрасно, — Пайпер кивнул и тут же приказал: — Занять оборону. Где остальные? — он имел в виду группу Рауха.

— Они прошли вперед, оберштурмбаннфюрер, — доложил офицер.

— Хорошо, посмотрим, что тут у нас.

Он заглянул в пролом стены.

— А неплохо, а? — улыбнулся, обернувшись. — Захватили четырнадцать пушек, девять пулеметов. И сколько пленных всего? — он повернулся к Крамеру.

— Восемьдесят шесть.

— И восемьдесят шесть янки. И все за несколько минут. Связист, — крикнул он, — соедините меня с командиром корпуса. Надо срочно доложить Зеппу. Такой успех надо развить.

— Они отходят, Иоахим, они отходят, — Крамер дернул Пайпера за рукав.

Тот опустился на кирпичи и внимательно всмотрелся в белесую равнину. «Шерманы» отползали за Ла Ванн, за ними отходила и пехота.

— Господин оберштурмбаннфюрер, — Раух проскочил в пролом. — Мы все обследовали. Ни огневых точек, ни живой силы противника в этом районе больше нет.

— Молодец, гауптштурмфюрер, — Пайпер дружески хлопнул его по плечу. — Я бы выписал тебе еще один Железный крест. Но два сразу точно не дадут.

Маренн прижалась спиной к стене. От сердца отлегло — живой и даже не ранен. Только весь перепачкался в известке. Вдруг невдалеке она услышала стон. Это был американец. В темноте она не различила, солдат или офицер. Маренн подошла ближе. И только теперь увидела, что на нем горит одежда. Он шевелил руками, но сам выбраться не мог, его придавило обрушившимся куском стены. Американец глухо стонал, огонь пожирал его. Маренн бросилась вперед, схватила американца под руки, стала тянуть изо всех сил, огонь дышал ей в лицо. Тогда, сбросив плащ, она начала тушить им пламя.

— Фрау Ким, что вы делаете? — подбежал Пайпер.

— Иоахим, помогите мне! — крикнула она. — Он еще жив.

— Крамер, потушите его, — приказал он. — И вытаскивайте сюда.

Помощник Пайпера и несколько солдат быстро потушили одежду на раненом, потом стали осторожно отодвигать кирпичи, чтобы освободить его.

— Это очень опасно, фрау Ким, — Пайпер посмотрел на нее с упреком. — Одной вам бы не справиться ни за что. Вы могли пострадать.

— Я не думала об этом, — ответила она, отряхиваясь. — Просто хотела помочь парню. Мой сын погиб в танке. Сгорел заживо, — ее голос дрогнул. — Я часто спрашиваю себя, смогла ли бы я его спасти, если бы находилась рядом. Ему никто не помог. Да и некому было помогать, все погибли. А я была совсем недалеко, в госпитале его дивизии — и ничего не смогла сделать. Тоже ничего не смогла.

— Я знаю, что ваш сын погиб геройски под Белгородом, ему присвоено посмертно офицерское звание, — Пайпер взял ее за руку. — Я не решился вас об это спрашивать. Вы мужественно держитесь и находите силы помогать другим. Это все рейхсгейни, — добавил он с горечью. — Мы были там. «Лейбштандарт» и «Дас Рейх». Если бы Гиммлер не убедил фюрера вывести две наших дивизии из сражения, мы бы сломали им шею. И никакой упреждающий удар Иванам бы не помог. Чихать мы хотели на их удары. Но Гиммлер струсил, нас оттянули почему-то в тыл. Он вдруг испугался, что все будет опять, как под Сталинградом, из-за генералов вермахта его войска попадут в котел, и он останется без своих лучших дивизий. А на деле «Мертвая голова» и «Викинг» в первом эшелоне оказались лишены поддержки ваффен СС, вермахт не потянул, как обычно. Кто-то что-то боялся доложить. Генералы долго думали. Результат известен. Большевики в Польше. А мы вот здесь — в Бельгии. А могли бы быть в Москве, это совершенно точно. Не только в сорок первом, но и год назад, в сорок третьем. Хотя и там, в Варшаве, мы им дали по зубам, пока нас не перебросили на север. Отогнали Жукова за Вислу. Он доложил Сталину, что нас было пять дивизий. А был только один «Лейбштандарт». Да, что говорить. Я понимаю вас, фрау. Стараюсь не оставлять товарищей на поле боя. Не то что раненых, даже убитых. Но получается не всегда. Отправьте этого янки к доктору Вилланду, — распорядился он. — Скажите, я приказал, чтобы ему оказали помощь.

— Я сейчас пойду туда, — сказала Маренн, стараясь сдержать слезы, комком сдавившие горло, — я сама с ним займусь.

— Вас отвезут, фрау Сэтерлэнд, — решительно возразил Пайпер. — Не может быть и речи, чтобы вы ходили пешком. Скоро прилетят «юнкерсы», чтобы не дать им закрепиться на новых позициях.

Розовый край солнца показался из-за горизонта. Промерзший воздух был чист и прозрачен. Выйдя из госпитальной палатки, Маренн прислонилась к холодному обледеневшему стволу старой могучей сосны, которая одиноко высилась рядом с палаткой, открытая всем ветрам, закурила сигарету. В низине уже невооруженным взглядом можно было разглядеть редкие группы отступающего противника. А с противоположной стороны из лесного массива выдвигалась танковая колонна, она шла на большой скорости, уже были заметны кресты на бортах — это передовые части дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» спешили развить успех, пока американцы деморализованы и не оправились от неожиданной атаки. Утреннюю тишину нарушал приглушенный гул моторов. Высоко в небе показались «мессершмиты». Их уже освещали лучи солнца, машины ослепительно сверкали, проходя над наступающими войсками. Вслед за истребителями с ревом неслись «юнкерсы». Это означало, что миссия оперативной группы Пайпера, а заодно и их группы тоже, практически закончена. Продвижение войск обеспечено, захваченный плацдарм удержан до подхода основных сил. В самое ближайшее время должен поступить приказ — отойти в тыл. Но даже это сделать будет непросто. Люди целую неделю были без перерыва в бою, в самых суровых условиях, и усталость, которую Маренн чувствовала и на себе, хотя ей досталось куда меньше испытаний, чем всем прочим, была столь сильна, что их вряд ли удастся заставить пройти еще какое-то расстояние и даже проехать. Они заснут на месте, сразу, как только напряжение спадет и станет ясно, что все кончено.

Из низины снова послышался гул — все нарастающий. Через мгновение уже казалось, что надвигается могучая штормовая волна, всплескивая, разбрызгиваясь и переливая тысячи тонн воды. Гул растекался в стороны, захватывая все больше и больше пространства, и вбирал в себя все прочие посторонние звуки. Говорить стало невозможно — голоса просто не было слышно. Даже шум авиационных моторов и тот оказался подавлен.

— Танки! Танки! Смотрите, фрау Ким! Наши танки! — Маренн не слышала голоса Вилланда, только по движению губ поняла, что он кричит.

Она посмотрела в ту сторону, куда он указывал. С высоты в низину на полной скорости мчались «пантеры» и «королевские тигры», за ними — самоходные установки и бронетранспортеры с пехотой. Вся эта громыхающая, сверкающая лавина накатилась на Ла Ванн. Послышалась ожесточенная стрельба. В небе появились новые эскадрильи «юнкерсов». Они пронеслись над головой и устремились в тылы противника. В клубах дыма еще синели верхушки гор за Ла Ванном. Над ними появились американские бомбардировщики в сопровождении истребителей, наперерез им ринулись «мессершмиты», завязались первые воздушные схватки. Головные танки «Лейбштандарта» прошли вперед так далеко, что их уже не было видно. Все говорило о том, что в обороне противника пробита огромная брешь. Гул отдалялся, стало заметно тише. Маренн уже хотела вернуться в палатку.

— Фрау Сэтерлэнд!

Она обернулась. На «королевском тигре» к госпиталю подъехал командир «Лейбштандарта» бригадефюрер СС Вильгельм Монке.

— Вы были все это время с Пайпером? — удивился он. — Он ни словом не обмолвился мне.

— Я была включена в состав диверсионной группы оберштурмбаннфюрера СС Скорцени, господин бригадефюрер, — Маренн всегда испытывала трудности с формальностями, предписываемыми уставом, но от нее, по счастью, никто и не требовал многого. Так что она всего лишь подняла руку в приветствии, так как не отреагировать на появление генерала было невозможно.

— Вы героиня, фрау Сэтерлэнд, — Монке покачал головой. — У вас здесь все в порядке? — он кивнул на госпитальные палатки. — Требуется какая-то помощь?

— У нас совсем не в порядке, — она не могла не воспользоваться ситуацией, — ваши танки, господин бригадефюрер, мешают проезду нашего санитарного транспорта. Мы не можем эвакуировать раненых в тыл. А среди них есть очень тяжелые, которые нуждаются в срочной помощи.

— Наши танки вам мешают, это замечательно, — Монке рассмеялся. — Хорошо, я распоряжусь, чтобы раненых немедленно отправили на БТРе. Вас это устроит?

— Безусловно, господин бригадефюрер, — Маренн взглянула на Вилланда, тот был явно озадачен. — Это даже существенно больше того, на что мы рассчитывали. Благодарю вас.

— Организуйте, — Монке повернулся к одному из помощников. — Я полагаю, что сегодня вечером, фрау Сэтерлэнд, вы уже сможете отдохнуть в Аахене, — продолжил он. — Пайпер переводится в тыл, там его группа будет переформирована. Вы славно потрудились. А где главный заводила? — он явно имел в виду Иоахима.

— Оберштурмбаннфюрер впереди, у захваченного опорного пункта, — ответила Маренн.

— Не оберштурмбаннфюрер, а штандартенфюрер, — поправил Монке с улыбкой. — Уже получен приказ. Всем офицерам — Железный крест, тут у меня с собой целый багаж драгоценного металла, на танке не увезти. Гауптштурмфюреру, то есть уже штурмбаннфюреру СС Рауху Железный крест первой степени. Самому Пайперу — Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. А вам, фрау Сэтерлэнд…

— Мне бы только бронетранспортер, и хватит…

— Рейхсфюрер сообщил, что он будет иметь честь лично благодарить вас в Берлине, ну и наградит соответственно.

«Чем он может меня наградить, — мелькнула у нее мысль, — если я до сих пор числюсь заключенной лагеря? Но может быть, пожмет руку, и то слава Богу, как говорится».

— Бронетранспортер сейчас придет, — Монке повернулся к адъютанту. — Краузе?

— Так точно, господин бригадефюрер, — отрапортовал помощник.

— Хорошо, — Монке кивнул. — Тогда вы поможете доктору Вилланду отправить раненых в тыл и обеспечите все формальности.

— Слушаюсь, господин бригадефюрер.

— Оберштурмбаннфюрер, — Монке обратился к главному хирургу «Лейбштандарта». — Поручаю вам справиться с эвакуацией самостоятельно, так как считаю необходимым, чтобы фрау Сэтерлэнд присутствовала на вручении наград тем, с кем она прошла столь трудный и опасный путь. Краузе окажет вам содействие.

— Господин бригадефюрер, — прервал его связист. — Генерал Шмидт на проводе.

— Прошу простить меня, фрау Сэтерлэнд, дайте, — бригадефюрер взял трубку. — Доброе утро, дружище. Я вижу, как работают твои асы. Да, противник практически раздавлен, он несет огромные потери, резервы они израсходовали, и, скорее всего, их командование потеряло управление на этом участке фронта, откатываются в беспорядке. Мы движемся вперед. Я прошу тебя, поднимай еще «юнкерсы», нацеливай их на дороги. Надо парализовать движение, не дать отвести тылы, поставить их под удары наших танков. Что? Вводишь Ме-262, реактивные истребители, это очень кстати. Их надо направить против аэродромов, чтобы приковать их авиацию к земле. Я доложу Зеппу. Хайль Гитлер!

Он вернул трубку связисту.

— Так что, оберштурмбаннфюрер, у вас есть возражения? — снова обратился к Вилланду.

— Никак нет, мой бригадефюрер, — ответил тот, правда, не совсем уверенно, потом добавил, обращаясь к Маренн. — Не волнуйтесь, фрау Сэтерлэнд, я постараюсь, чтобы этому янки была оказана вся необходимая помощь.

— Благодарю, Мартин, — Маренн сжала его руку. — Я вернусь сразу после награждения. Буду присутствовать на этой церемонии с радостью.

— Тогда позвольте подвезти вас, фрау, — Монке наклонился, предлагая ей руку.

— Благодарю, — Маренн поднялась на бронетранспортер.

Когда они подъехали, весь личный состав оперативной группы штандартенфюрера СС Пайпера и диверсионной группы оберштурмбаннфюрера СС Скорцени был построен шеренгами возле почерневших полуразрушенных стен захваченного опорного пункта. Маренн спрыгнула с бронетранспортера и сразу отошла в сторону, чтобы не привлекать внимания. Но ее окликнули.

— Фрау Сэтерлэнд, мы вас ждем, — услышала она голос Пайпера. — Вставайте в строй.

Он подошел, с неизменной улыбкой, светлые глаза сверкали на почерневшем от гари лице.

— Что вы, Иоахим, — Маренн смутилась, — я совершенно не строевой человек. Я никогда в жизни не стояла в строю. Я вам только испорчу всю картину. Я даже не смогу повернуться по команде, обязательно собьюсь.

— Такая красивая женщина, как вы, к тому же храбрая, не может ничего испортить, это однозначно, — Пайпер взял ее под руку. — Идемте. Поворачиваться мы никуда не собираемся. Надо только постоять на месте, ровно, с этим вы справитесь, я уверен. Вы ведь участвовали в операции не только как врач, но и как солдат, так что пожалуйте в строй, и без всяких возражений. Мы даже обязаны сделать это. Идите к своей группе, — он подвел ее к Скорцени. — Там уже есть бойцы, которые тоже выглядят не по уставу. И поворачиваться не умеют.

Пайпер имел в виду Айстофеля, который сидел последним в шеренге и замахал хвостом, увидев ее.

— Вставай рядом со мной, — Отто кивнул, и добавил, наклонившись: — Где твой головной убор? Найди свой головной убор. У тебя очень красивые волосы, но в строю положено стоять в головном уборе.

— Я понимаю, — Маренн улыбнулась. — Хорошо, что узнала об этом хотя бы на четвертый год войны.

— А я всегда говорил, что у вас в Шарите полное разгильдяйство. Вы числитесь структурой СС, но никто и понятия не имеет об элементарной дисциплине, де Кринис с попустительства Шелленберга совершенно этим не занимается.

— Зато у нас в Шарите, — парировала Маренн, — лучшие в Европе врачи. И хорошо, что руководит управлением Шелленберг, я представляю, как бы нас заставляли строиться вот в такую шеренгу каждое утро, вместо того чтобы осматривать больных и оказывать им срочную помощь, если бы начальником управления был ты или, не дай бог, Кальтенбруннер.

— Ну, Шелленберг вне критики, я понимаю, — Скорцени усмехнулся.

— И де Кринис тоже. А почему Айстофель без головного убора?

— У него вместо фуражки уши.

— Понятно.

— Воины СС, — командир дивизии «Лейбштандарта» бригадефюрер Монке обратился к личному составу со своего бронетранспортера. — Вы открыли путь для спасения Германии. Захватом этого плацдарма, тем, как мужественно его удерживали, вы помогли решить задачу, поставленную нашим фюрером. В Арденнах вы еще раз явили всему миру славу войск СС, их презрение к смерти и абсолютную несгибаемость, исключительное мужество и профессионализм. Я имею честь от лица нашего фюрера вручить награды, которыми рейх и его народ благодарит вас за проявленную доблесть.

Первым за высокой наградой, Железным крестом первого класса, бригадефюрер СС Монке вызвал Рауха. Когда Фриц вышел из строя и четким шагом направился к командиру «Лейбштандарта», Скорцени негромко сказал Маренн:

— Влюбленный адъютант — это совсем не то, что просто адъютант. Он весь сияет потому, что ты на него смотришь. Я понимаю, он старался не зря, ради тебя. Рисковал жизнью. Чтобы быть героем в твоих глазах.

— Нет, — Маренн качнула головой, — я не согласна. Не думаю, что он старался ради меня. Ты преуменьшаешь его заслугу. Ведь я могла бы не увидеть всего того, что он сделал. Просто Раух смелый человек. Что же касается влюбленности, каждый адъютант в кого-нибудь влюблен, возраст к тому располагает. Только не каждый командир так внимательно следит за этим, — она взглянула на него с иронией. — А вообще, фрау Аделаида обратила внимание, что Фриц — красивый мужчина, даже без всех подвигов, о которых ей точно ничего не было известно.

— Фрау Аделаида? Это кто еще? — Скорцени нахмурился. — Какая-нибудь ваша сотрудница из Шарите?

— Нет, наша хозяйка в Ставелоте.

— Вы с ней уже успели обсудить Рауха?

— А что еще мне с ней обсуждать? Не клинические же показатели параноидальной личности.

— Вот этого не надо.

Раух вернулся в строй. Награждение продолжалось. Над их головами с ревом пронеслись реактивные истребители Ме-262, за ними торопились «юнкерсы», нагруженные смертоносной взрывчаткой. Со стороны леса выдвигались все новые колонны танков — вступал в действие второй эшелон «Лейбштандарта». Все они устремлялись за Ла Ванн, к отрогам гор, которых уже было совершенно не видно из-за густого порохового дыма.

Когда торжественная часть закончилась, Маренн подошла к Рауху.

— Я поздравляю тебя, — не думая о присутствии Скорцени, она поцеловала его в щеку.

— Спасибо, фрау, — она чувствовала на себе его теплый взгляд, окутавший ее, обласкавший. — Отто прав, награда твоя, даже не наполовину, а полностью.

— Он уже и тебе успел сообщить свое мнение, — Маренн возмутилась. — Я полагала, что он воздержится от этого.

— Но это так. Я старался для тебя, — Раух понизил голос. — Я хотел, чтобы ты смотрела на меня другими глазами.

— У тебя получилось, — она опустила голову и ответила так же тихо. — Когда мы вернемся в Берлин, уже ничто не будет, как прежде.

— А как будет?

Его вопрос остался без ответа. Подошел Скорцени. Пожал Рауху руку, поздравил. Маренн же, воспользовавшись тем, что бригадефюрер Монке, завершив награждение личного состава, намеревался ехать на свой новый командный пункт, расположенный на только что захваченной дивизией высоте, попросила, чтобы ее снова отвезли в госпиталь к Вилланду. Она не хотела, чтобы ее присутствие позволило Отто проявить ревность и тем самым испортить Рауху такой важный для него день. Она знала его характер, он ни за что не удержится, обязательно скажет какую-нибудь резкость. А так нет объекта для раздора и повода говорить неприятные вещи тоже как будто нет.

Спустя два часа оперативная группа штандартенфюрера СС Пайпера и приданная ему группа Отто Скорцени двинулись от Ла Ванна в Аахен. Группы Хергета и Зандига еще оставались в Ля-Гляйце, где, несмотря на вступление в бой основных сил с немецкой стороны, еще продолжалась ожесточенная схватка с американскими десантниками. Идти решили напрямик, в направлении населенного пункта Брюме, а оттуда в долину реки Коо. Однако вскоре выяснилось, что мост через Коо разрушен, постарались американские саперы. К тому же к группе привязался американский самолет-разведчик. Чтобы оторваться от него и не накликать на себя удар бомбардировщиков, пришлось прятаться в лесу.

Арденнские сосны точно застыли в промерзлом воздухе. Над их заснеженными раскидистыми кронами плавали крупные снежные хлопья, мерцающие на солнце. От скрытой туманом реки тянуло сыростью. За деревьями, на склоне горбатой, уползающей вдаль высоты, громоздились развалины какой-то фермы. Было тихо. Только гул разведчика, то приглушенный, то снова нарастающий, нарушал эту тишину.

— Все кружит, — Раух протянул Маренн кружку с горячим кофе. — Но скоро улетит. Топливо у него ограничено. А еще до своих дотянуть надо. А что тот американец, которого ты спасла в Ла Ванне? — поинтересовался он, внимательно глядя на Маренн. — Он выжил?

— Да, — она кивнула, взглянув на него поверх края кружки, — доктор Вилланд отправил его с остальными ранеными на бронетранспортере в тыл. Ему сообщили, что как раз доставили свежую кровь, и ему начали делать переливание. Я думаю, он выживет. Во всяком случае, доктор обещал мне проследить за этим.

— Этот парень даже не узнает, кто спас ему жизнь.

— Почему? — Маренн пожала плечами. — Когда он придет в себя, он поймет, что находится в немецком госпитале. Значит, это сделали немцы.

— Я говорю не о том, — Раух ласково убрал ее выбившиеся из-под капюшона волосы, — я имел в виду, он никогда не узнает, что это сделала ты. Не узнает твоего имени.

— А зачем? — Маренн опустила голову. — Я сделала лишь то, что должна была сделать. Ничуть не более.

— Ты сделала это в память о Штефане, — догадался он. — Ты думаешь, что могла бы ему помочь, если бы была рядом. Или кто-то другой мог помочь.

— Я была рядом, — голос Маренн дрогнул, — в госпитале его дивизии. Но это оказалось совершенно бесполезно. А то, что Штефана не пытались спасти и на него не нашлось заботливых рук, — это неправда. И его пытались спасти, как я когда-то пыталась спасти английского лейтенанта Мэгона, вытащила его из-под огня. Но эта война намного страшнее той, первой, потому и у женщины, самой обыкновенной женщины, как бы она ни желала, как бы ни любила, гораздо меньше возможностей сделать то, что сделала тогда я.

— Штефана пыталась спасти женщина? — Раух удивился. — Ты никогда не говорила об этом. Его подруга?

— Наверное, — Маренн вздохнула, — я ничего не знаю об этом. И Джилл не знает. Да и откуда нам знать? Штефан встретил ее где-то под Сталинградом. Она приехала на каникулы к своим родственникам из Санкт-Петербурга. А тут война, пришли наши части.

— Она русская?

— Да, из бывших русских дворян. Теперь она где-то у большевиков, — Маренн смахнула слезу, которая предательски скользнула по щеке. — И была у большевиков, в сорок третьем, под Курском. Она пыталась вытащить Штефана из горящего танка, как это сделала вчера я, с тем американцем. Но, в отличие от американца, Штефан был уже мертв.

— Русская девушка пыталась вытащить немецкого офицера из танка? — Раух покачал головой. — Это что-то невероятное. Они же все фанатики.

— Она русская девушка, но не большевичка, — поправила его Маренн, — в этом есть разница. И они не фанатики, по большей части. Такие же люди, как и все.

— Откуда ты знаешь, что это было так?

— В сентябре под Кенигсбергом мы с Ральфом едва не угодили в плен…

— Я помню.

— Я случайно встретила ее, в лесу, вот почти в таком же, как здесь, — она обвела глазами сосны, — только все было зелено еще, и много ягод на кустах. Она служит переводчицей в какой-то русской части теперь. Пошла за ягодами, а тут мы, а за нами — их ищейки с собаками. Она помогла нам уйти.

— Как же ты узнала, что это именно она?

— Это не я ее узнала, мне о ней ничего вообще не было известно. Она меня узнала. По фотографиям, которые ей показывал Штефан. Я очень надеюсь, что там, у большевиков, с ней ничего не случится до того, как кончится война. Но как бы она ни кончилась, я сделаю все, чтобы ее найти. Мне кажется, она единственная женщина, кроме меня и Джилл, которая по-настоящему была важна для него, — Маренн опустила голову и прикоснулась лбом к плечу Рауха. — А я понимаю с горечью, что так мало знала о нем, особенно о его последних годах, когда он вырос, вступил в СС, отправился на фронт. И не спросишь его теперь ни о чем, не узнаешь ничего, не у кого спросить. Он никогда мне не ответит. Сколько бы я ни спрашивала.

— Не плачь, — Раух прижал ее голову к своему плечу. — Штефан не любил, когда ты плачешь. Тебе надо думать о Джилл. Ты для нее единственная опора, даже несмотря на Ральфа.

— Да, конечно, — Маренн кивнула. — Джилл. Если бы не она, я не пережила бы это горе. Наверное, застрелилась. Ты же знаешь, я атеист, как многие, кто прошел войну, еще ту, первую, я не боюсь совершить грех самоубийства.

— Нет, нет, Маренн, не говори так.

— Я не рассказывала Отто об этой девушке, — она внимательно посмотрела Фрицу в глаза. — И даже Джилл не говорила. Сказала только тебе.

— Почему? — он не отвел взгляда.

— Потому что мне кажется, ты чем-то похож на него. Он также бросился бы с гранатами под танк, я уверена. Так же первым ворвался бы в этот укрепленный пункт. Да, он так и делал. Он стрелял из пушки, пока мог, пока еще были силы. За это его и наградили, таким же крестом первого класса. У вас есть общее. И даже внешне. И у него были серые глаза, как у его отца, и он умел сочувствовать.

Стало смеркаться. Гул самолета стих.

— Улетел, — Раух вскинул голову. — Да, точно улетел.

— Подъем! — послышалась команда Пайпера. — Как настроение? — он подошел к Маренн. — Нам предстоит искупаться, — сообщил он без тени иронии в голосе. — Мост через реку разрушен, будем переходить вброд.

— Но вода ледяная, — Раух посмотрел на Маренн с явным беспокойством.

— Вброд так вброд, — Маренн отреагировала спокойно.

— Нет, штурмбаннфюрер, — Пайпер усмехнулся. — Фрау купаться никто не позволит. Ей найдется место на машине. В крайнем случае, понесем на руках, я думаю, желающие найдутся, даже в ледяной воде. А нам с вами, вполне возможно, что придется. Смотреть будем на месте.

Появился Скорцени.

— Вы готовы?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — отрапортовал Раух.

Маренн только кивнула.

— Тогда выступаем.

— Пойдем, — Раух протянул Маренн руку. — Снег глубокий. Опирайся на меня.

Обе группы двинулись в сторону шоссе, соединявшего Басс-Бодье и Труа-Пон. Когда первые солдаты показались из леса, их встретили выстрелами. С немецкой стороны тоже открыли огонь.

— Американцы! — услышала Маренн голос Пайпера. — Какая-то часть. Видимо, оторвались во время отступления и теперь пробиваются к своим.

— Или разведчик навел, — предположил Скорцени.

— Вряд ли, — Пайпер покачал головой. — Они нас явно не ожидали.

— Оставайся здесь, — Раух побежал вперед.

Маренн приготовила автомат. Впереди она увидела силуэты американцев. Она дала несколько очередей. Ошеломленные огнем в упор, американцы опомнились минуты через три. Над головой Маренн зацокали пули.

— Зачем? Зачем? — Раух упал в снег рядом с ней. — Я же сказал, не привлекай внимания к себе.

— Сколько их там? — спросила она, чувствуя, как тает во рту набившийся снег.

— Не менее полусотни. С ними танки.

Теперь она и сама увидела на шоссе несколько «Шерманов» с белыми звездами на башнях. Вокруг суетились пехотинцы. На западе садилось солнце, заснеженные сосны полыхали сотнями рубиновых искр. «Королевский тигр», замаскированный ветвями, выстрелил — и головной «шерман» загорелся. В ответ американцы открыли беспорядочную стрельбу.

— Может быть, прорыв и не встревать в бой? Сил у нас недостаточно, — предположил Скорцени.

— Но они ударят в спину дивизии, — ответил Пайпер. — Кроме того, у «Лейбштандарта» не бывает недостаточно сил. Даже если он представлен одной оперативной группой. Надо уничтожить их. Такая кнопка под задом «Лейбштандарта» совершенно не нужна. Сообщите, — подозвал он связиста, — приняли бой с прорывающейся из окружения частью противника. Живая сила количеством около батальона, танки. Что? — он повернулся к Скорцени. — Я полагаю, дожидаться, пока они нас атакуют, не будем. Будем атаковать сами. Артиллериста мне! — приказал связисту. — Франц! Артиллерию на прямую наводку!

Было слышно, как гауптштурмфюрер Шлетт отдает команду.

— Левее ноль двадцать три снаряда, огонь!

Над шоссе расплывались облака дыма. Сквозь просветы виднелись «шерманы». Они были так близко, что Маренн видела жерла их пушек.

— Хорошо, Франц, еще! — прокричал Пайпер в трубку. — Не давай им вздохнуть!

— Десять снарядов, огонь!

Через полминуты один за другим проскрежетали снаряды. Танки окутались дымом.

— Еще восемь снарядов, огонь!

Дым над шоссе рассеялся, открылось все пространство, занятое беспорядочно отступающими пехотинцами противника. Практически все «шерманы», шесть штук, и несколько бронетранспортеров горели вдоль шоссе.

— Отлично, Франц! — весело прокричал в трубку Пайпер. — Пусть убираются, я сообщу их координаты. Без танков они все равно ни для кого серьезной угрозы не представляют. Теперь — к реке. Немного неприятных минут в холодной воде — и дома.

Но все оказалось не так быстро. Удар «Лейбштандарта» был настолько мощным, что разбил фронт союзников на несколько частей, и в тылу у дивизии осталось немало «осколков». Так что когда двинулись по шоссе в лощину, неожиданно попали под пулеметный огонь у местечка Бержевиль. Было уже около полуночи. Небольшая группа американцев, сообразив, что немцы имеют значительный перевес, постреляв, ретировалась. Второе же ночное столкновение оказалось куда более серьезным. Бержевиль был пуст. Американцев в нем не имелось, немцев тоже, жители попрятались.

— Может, заночуем здесь? — предложил Скорцени. — Переправляться в темноте — дело опасное.

— Я полагаю, что к реке мы из-за всех этих янки, которые тут путаются, и так подойдем только к утру, — ответил серьезно Пайпер. — А у меня приказ. Завтра в 10.00 я докладываю командованию 1-го танкового корпуса СС о действиях своей группы. Я не привык опаздывать, ты знаешь. Так что вперед, и как можно быстрее.

Бронетранспортер Пайпера на полном ходу проскочил крайние строения Бержевиля и с грохотом, особенно впечатляющим в ночной тишине, двинулся по главной извилистой улице. За ним, не отставая, шли танки, БТРы с пехотой, артиллерия. На пригорке у самой дороги стоял старик. Он был один, в старомодной шляпе с перышком и длинной кожаной куртке с меховым воротником, какие носили летчики Первой мировой войны. Перед собой в руках он держал крепкую сучковатую палку, на которую опирался.

— А ну, погоди, — Пайпер стукнул рукой по броне.

Вся колонна остановилась.

— Скажите, — Пайпер обратился к старику по-немецки. — Вы здесь живете? Вы знаете, где на реке брод? Мост взорвали, а нам надо переправиться на другой берег. Я вижу, это старый городок, едва ли не средневековый, раньше такие как раз строили в тех местах на реках, где был брод. Вы меня понимаете?

Старик молчал и внимательно смотрел на Йохана слезящимися глазами. Страха он не испытывал, особого любопытства, похоже, тоже.

— Спроси его по-французски, — подсказала Маренн.

Пайпер повторил свой вопрос по-французски.

Старик ожил, в его выцветших глазах мелькнул огонек.

— Солдаты ищут брод, — проговорил он хрипловато. — Мой сын тоже был солдатом. Он летал на самолете. Погиб еще в ту войну. Мне вот от него только куртка досталась. А так все сгорело. Самолетики-то игрушечные были, чуть не из фанеры. Он летал вместе с Бишопом, его называли Альбатрос.

— Ваш сын служил во французской авиации? — спросила Маренн взволнованно. — Как его звали?

— Его звали Эмиль…

— Эмиль Мартен? — Маренн затаила дыхание.

— Да, да, — старик кивнул, — так его и звали, а ты откуда знаешь, девочка?

Маренн смутилась, так ее давно никто не называл, хотя сразу поняла, для этого убеленного сединами человека, который потерял на войне самого дорогого человека, своего сына, и нашел в себе силы жить дальше, кто она, как не девочка.

— Мне довелось встречать его, — сказала она тихо. — Он был веселый парень, любил шутить. Да, он дружил с Гейнемером, Бишопом и Этьеном Маду. Я помню их всех.

— Вы их встречали в том самом госпитале, в котором работали? — поинтересовался Пайпер.

— Да, — Маренн кивнула. — Этот человек прав, самолеты были почти игрушечные, и летчики частенько получали травмы и ранения. Эмиль Мартен неудачно приземлился, его самолет подбили, и он сел практически без шасси. Вывихнул плечо, сильно ударился головой. Так и оказался в госпитале. Его там все любили. Но во второй раз ему так не повезло.

— Так ты француженка, девочка? — Старик подошел ближе, вглядываясь в нее. — Да, ты француженка, — он удовлетворенно качнул головой. — В тебе галльская искра и глаза, как море в Провансе.

— Я думал, что во время Первой мировой войны вы работали в немецком госпитале, — удивился Пайпер.

— Нет, во французском, — честно ответила Маренн. — Но после войны я навсегда уехала из Франции и оказалась в США, а потом в Австрии.

— Ты похожа на ту знаменитую девушку, дочку маршала, который командовал моим сыном, — вдруг вспомнил старик. — Ее фото печатали в газетах, вроде как репродукция с картины, на фоне французского флага, с медалью, но это уже было после того, как мой сын погиб, в восемнадцатом году. А та газета с ее портретом до сих пор у меня дома висит на стенке. Когда была жива моя жена, она частенько смотрела на эту картинку и говорила, вот остался бы наш Эмиль жив, женился бы на такой красавице, была бы у нас с тобой, Поль, совсем другая жизнь.

Маренн не нашлась, что ответить, у нее комок встал в горле.

— Так что насчет брода, месье Поль? — спросил Скорцени, понимая, что лучше перевести разговор ближе к делу. Мало ли что еще старик вспомнит, а чуть не целый моторизованный полк СС слушает.

— Брод есть, как не быть ему, — старик кивнул. — Недалеко отсюда. Но только там этих полно, — он как-то пренебрежительно скривился. — Горлопанов заокеанских. Они неделю здесь стояли, все запасы съели, ни спасибо тебе, ни копейки денег за постой, только намусорили да убежали.

— Впереди американцы? — Пайпер нахмурился. — Сколько их?

— Да немало, а уж сколько точно — не скажу, — старик вздохнул, — стар я стал считать-то. Сбиваюсь. Но с пушками они. И машины у них, как у вас, — он показал на танк, — что-то там на них нарисовано. Только недавно тронулись отсюда. Тоже, наверное, брод хотят.

— Крамер, вышлите разведку, — распорядился Пайпер. — Где противник, в каком количестве. Быстро!

— Я вас в дом не приглашаю, — старик развел руками. — Живу один, померла жена моя два года уж тому назад. В доме шаром покати, все эти забрали. Даже и дров нет, чтоб затопить. Все сожгли. Все, что на всю зиму заготовил.

Маренн открыла ранец. Достала сухой паек, буханку хлеба, банку консервированных сосисок, сыр. Спрыгнув с БТРа, подошла к старику, протянула ему продукты.

— Возьмите, — негромко сказала по-французски. — От девушки с портрета. Я помню, мы с вашим с сыном, перед самой выпиской, играли в бадминтон. Он погиб, как герой. Я видела, как его хоронили.

— Фрау Ким, — Скорцени подошел и взял ее за руку. — Я прошу вас занять свое место. Сейчас вернутся разведчики, нет времени на воспоминания.

Она и сама понимала, лучше держать язык за зубами, но сдержаться не могла. Старик больше ничего не говорил. Прижимая продукты к груди, он неотрывно смотрел на нее, в глазах его стояли слезы.

— Господин штандартенфюрер, — доложил Крамер, — так и есть. Впереди противник. В роще танки и артиллерия. Пехотинцев нет.

Пайпер спрыгнул с бронетранспортера.

— Офицеров — ко мне. Можно ли мне пройти в ваш сад, — спросил старика, — чтобы осмотреть местность?

— Входите, господин офицер. Только справа осторожно, там могилка жены моей, не наступите. Как померла, тут и закопал недалеко. Только холмик под снегом. А хоть маленькую плитку положить ни денег, ни сил нет.

— Мы будем осторожны, — пообещал Пайпер. — Идем. Крамер, — он повернулся к помощнику. — За это время соберите месье Мартену дрова, сколько сможете, и затопите камин. А также выделите продукты, то, что дала фрау, мало, да и не гоже нам остаться в стороне. Мой отец тоже воевал на Первой мировой войне, — сказал он старику. — Он получил два ранения. Но остался жив, к счастью.

— Мир тесен, господин офицер, — ответил тот, — и неисповедимы пути Господни, как сказано. И прежние враги могут стать друзьями. А прежние друзья — врагами.

Маренн снова спрыгнула с БТРа и подошла к старику.

— Давайте я вам помогу.

— Фрау Ким, не уходите далеко, — предупредил Скорцени.

— Я знаю, — она кивнула.

Как только она перешагнула высокий каменный порог, сразу увидела ее — выцветшую фотографию на стене. Заботливо подклеенную, обрамленную красной рамкой. «Марианна Первой мировой» с распущенными темными волосами на фоне французского флага, в солдатской гимнастерке, на груди военная медаль, простая солдатская награда. Как все это давно было.

— Я вас узнал, это вы, — шепнул старик. — Но им говорить не стал. Я слышал, они называют вас как-то иначе. А ваше имя Марианна. Вот здесь написано, внизу, — он подошел и ткнул сморщенным, заскорузлым пальцем в полинявшую статью под фотографией. — Марианна! И вы правда помните Эмиля? — на глаза у него снова навернулись слезы. — Вот он, мой мальчик, — вот эту фотографию он мне прислал с фронта. — Красивый, правда? Он здесь с друзьями.

Куцый квадратик фотографии висел в изголовье кровати, старинной, массивной, с высокими резными спинками. Маренн подошла. И прижала ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть — она знала их всех, всех помнила, и память хранила их лица такими, какими она сейчас увидела их. Гейнемер, Бишоп, Этьен. Ее Этьен. Она похоронила его в Провансе перед тем, как навсегда покинуть Францию. Ей помогала его сиделка, старуха Гранж. И перед смертью он вспоминал, как пахнет глициния в саду.

— Вот, вот мой Эмиль, — старик снова показал на молодого человека, который стоял рядом с Этьеном.

— Да, я вижу, — Маренн едва заставила себя произнести эти слова, горло сдавил спазм.

Как неожиданно прошлое настигло ее. В маленьком бельгийском городке, в арденнских горах, даже названия его прежде она не знала.

— Я вас найду, месье Мартен, — пообещала она, сжав руку старика, слеза скатилась по ее щеке. — Я обязательно вас найду. Вы больше не будете одиноки.

— Но как же вы оказались с ними, Марианна, вы же были на другой стороне?

Она понимала, он не может не задать ей этот вопрос. Ответ на него занял бы слишком много времени.

— Вы сами сказали, месье Поль, — сказала она, опустив голову, — неисповедимы пути Господни. Вчерашние враги могут стать друзьями, а вчерашние друзьями — врагами. Так и вышло.

— Я понимаю, — он покачал головой. — Мне многого знать не надо. Но приезжайте ко мне еще как-нибудь разок, одна, без них, без всех, — он кивнул в сторону колонны Пайпера, — мы выпьем домашнего вина, вспомним Эмиля и его друзей. Вы обещаете мне, что приедете? Еще до того, как я умру.

— Я обещаю, месье Поль, — она наклонилась и поцеловала старика в щеку. — Вы только постарайтесь, доживите, пока кончится война. Эта война.

— Я постараюсь, — он смахнул слезу со щеки. — Но ты тоже постарайся, девочка, — он погладил ее по волосам. — А то смерть, она не выбирает. Всех косит, кто попадется. Постарайся, Марианна. Ради Эмиля, ради них всех, — он снова показал на старую фотографию. — Эх, жаль, жена моя не дожила. Она бы хотела на тебя взглянуть. Уж больно ей нравился твой портрет. А что же маршал? — спросил он, немного помолчав. — Я слышал, умер.

— Да, умер, — подтвердила Маренн, — уже давно.

— Так, значит, ты без отца? Совсем одна?

— Можно сказать — да, — она не выдержала, всхлипнула. — Не только маршал умер, муж тоже умер, и сын погиб в прошлом году. Он воевал вот на таком танке, как эти, — она взглянула в окно. — Сгорел заживо, даже и тела не осталось. Я теперь с дочкой. Ради нее и живу.

— Но хорошо, что хоть есть ради кого жить, — старик обнял ее, прижимая к себе. — Я тоже теперь поживу, о тебе думая.

Вошли несколько эсэсовцев. Они принесли хворост. Поскольку по большей части он был сырой, чтобы разжечь камин использовали стружку и пустые картонные коробки, которые нашли в оставленной лавке напротив. Пламя весело заплясало в очаге.

— Сегодня я буду спать в тепле, — морщинистое лицо старика тронула улыбка. — Сегодня я точно не умру. А так умру — никто и не узнает.

У Маренн сжалось сердце. Она прислонилась лбом к его груди.

— В бинокль ничего не видно, — услышала она голос Пайпера в саду. — Хоть меня и убеждали, что в этот бинокль ночью видно, как днем, но в низине туман, так что четкости нет. Но рощу я вижу, и там, похоже, действительно есть танки. Все остальное — пусто, унылая равнина, на западе шпиль церкви, что это там, Крамер?

Помощник взглянул на карту.

— Это монастырь Святого Августина.

— Женский? — поинтересовался Цилле.

— Судя по названию, мужской, — с упреком ответил ему Крамер. — Женские в честь женщин-святых и называют.

— Я даже не знал никогда, — тот усмехнулся. — Думал, все равно.

— Вот видите, как полезно участвовать в боевых действиях, — откликнулся Пайпер. — Много чего узнаешь. И на всю жизнь запомнишь. Если жив останешься. Какие предложения?

— Неплохо бы ударить по ним авиацией, — произнес Цилле. — Два-три «юнкерса», нагруженных под завязку, и с танками в роще покончено.

— Это, конечно, хорошо, — согласился Пайпер. — Но долго, это во-первых, а во-вторых, рискованно. Бомбардировщики сразу не прилетят, их надо ждать. За это время американцы сами легко обнаружат наше присутствие и вполне могут атаковать нас. Если они сделают это быстро — нам придется туго. Мы уже влезли в город, и пока мы станем отсюда выползать, окажемся для них легкой добычей. Так что есть предложение атаковать самим. И не дожидаясь рассвета. Сейчас. Без артиллерийской подготовки. Используя, что практически на всех танках установлена ночная оптика. Американцы же такого преимущества не имеют. Возражения есть? Отто, согласен? — он спросил Скорцени.

— Пехота десантом? — уточнил тот.

— Да.

— Ясно. Я не против.

— Тогда выступаем. Крамер, доведите до сведения всех командиров, выступаем тихо, без всяких ракет, иллюминации и прочей ненужной помпы. Фары выключить, все водители высокого класса, справятся.

— Может, все-таки их артиллерией пощупать для начала? — предложил Цилле.

— Не нужно, — возразил Пайпер. — Я не думаю, что они будут отвечать. Мы только обнаружим себя, и тем самым лишимся всех преимуществ внезапного нападения. Все — вперед! — приказал он. — Отец, — спросил, заходя в дом. — Как мои солдаты, доволен?

— Еще как доволен, господин офицер, — старик поклонился. — В доме тепло, еды оставили мне столько, до конца войны хватит.

— Ну, не тужи, отец, — Пайпер обнял старика и похлопал его по спине. — Сейчас горя много везде. Да и