/ Language: Русский / Genre:love_history, prose_military, adv_history

Балатонский гамбит

Михель Гавен

Весной 1945 года германские войска осуществили в районе озера Балатон последнюю крупную наступательную операцию под названием «Весеннее пробуждение». Своевременные контрмеры советских войск не позволили немцам добиться серьезного успеха. Однако на протяжении полутора недель непрерывных боев германские войска весьма сильно потрепали русских, едва не сорвав их наступление на Вену. И, конечно же, успех или неуспех операций зависел не только от мудрости командования, но в первую очередь от действий солдат и офицеров на передовой, лицом к лицу с врагом, который порой мог неожиданно стать и товарищем по несчастью… Известный немецкий писатель-историк Михель Гавен в своем новом романе предлагает совершенно по-иному взглянуть на те давние события, и прежде всего глазами непосредственного их участника, военного врача Марен фон Кобург.

Михель Гавен

БАЛАТОНСКИЙ ГАМБИТ

1

— Проникающее ранение грудной клетки, большая кровопотеря, пуля рикошетом задела несколько важных органов и застряла в легких. Закрытый пневмоторакс, много крови в плевральной полости. Есть проявления нарушения сердцебиения, — доктор Виланд поправил марлевую повязку на лице. — Мы герметизировали рану. Но положение серьезное.

Склонившись над офицером-артиллеристом, Маренн кивнула.

— Да, диагноз не вызывает сомнения, этот характерный всасывающий звук при дыхании. Пулю надо извлекать. Готовьте к операции.

— Наркоз?

— Эндотрахеальный. Миорелаксанты.

— По американскому методу? — Виланд удивился.

— Да, — Маренн подтвердила решительно. — С раздельной интубацией бронхов. Это поможет нам бороться с острой сердечной недостаточностью и избежать гипоксии.

— Госпожа оберштурмбаннфюрер, — к ней подошел санитар. — Приехал штандартенфюрер Пайпер.

— Прошу вас, Ханс, — Маренн даже не повернула голову. — Скажите, что я не могу отлучиться, и извинитесь за меня.

— Приехал, — Виланд вдруг усмехнулся. — Он мне звонил по десять раз на дню, все спрашивал, появилась фрау Ким или нет. Он ранен, точно…

— Что, ранен? — Маренн вскинула голову.

Размышляя о пациенте, она не заметила иронии в голосе Виланда, она все восприняла всерьез. Сдернув шапочку и повязку с лица, выбежала на двор. Пайпера она увидела сразу. Он стоял у БТРа и разговаривал по рации. На броне лежали белые розы — большой букет, штук пятьдесят, не меньше. Зимой, в конце февраля, и ладно бы в Берлине, но у небольшого венгерского городка с труднопроизносимым названием Секешвехервар — это было невероятно. Ветер шевелил нежные белые лепестки и слегка поблескивающие глянцевые листья. Она направилась к БТРу. Заметив ее, Пайпер отдал трубку унтерштурмфюреру из экипажа, взял цветы.

— Мне сказали, ты ранен, — она взволнованно тронула его за рукав, осматривая. — Что? Куда? Кто? Снайпер? Вы же еще не вступали в непосредственное соприкосновение.

— Ранен? — Пайпер удивился. — Кто это сказал? Мартин, наверное… Он мне говорил так, когда я ему звонил и спрашивал о тебе. Хотя, возможно, он и прав… Я ранен. Вот, — он протянул ей букет. — Это тебе. Мы тебя ждали. Я ждал.

В его интонациях она уловила какие-то новые нотки, какую-то скрытую нежность, которой раньше не чувствовала, но возможно, просто не обращала внимание. Она смутилась.

— Я приезжал в Берлин, чтобы получить Мечи к Рыцарскому кресту за Арденны. Сразу после награждения приехал в Шарите. Очень вежливый профессор де Кринис сказал, что ты, оказывается, уехала куда-то к Шернеру под Кюстрин. Я был разочарован. Я думал пригласить тебя в ресторан.

— Чтобы я там снова спела? — Маренн улыбнулась. — Я приехала через три дня. И тоже была разочарована. Но фюрер мне не докладывает, кого и когда он награждает. Но розы, которые ты оставил, такие же, как эти, стояли у меня в кабинете. Они даже совсем не завяли. Спасибо, — она взяла букет, — и за те цветы, и за эти. Но я должна идти, — она взглянула на часы. — Я оставила пациента под наркозом. Это что за шутки такие, штандартенфюрер? — она слегка стукнула Пайпера по плечу. — Мне говорят, ты только что из боя, ранен, я бегу, оставив под наркозом человека, а оказывается, это розыгрыш. Все, все, разворачиваемся и уезжаем, Йохан. Я спешу.

— А для чего там Виланд? — Пайпер улыбнулся, поймав ее руку. — Этот бездельник. Так, для общего впечатления? Я не говорил, что я ранен, но я хотел увидеться с тобой. Я тебя ждал, — повторил он.

— Разворачиваемся и уезжаем, — она ответила строго и выдернула руку.

— Это значит — пошел вон? — он спросил с иронией, но взгляд помрачнел. Она заметила это.

— Это не значит, что пошел вон, — она и не подумала, как он может воспринять ее слова. — Но здесь госпиталь, и у меня человек под наркозом, — добавила уже мягче. — Мне сейчас надо оперировать его. От моего спокойствия и хладнокровия зависит его жизнь. А ты, как я понимаю, чуть не признаешься мне в любви. Так что, будьте любезны, штандартенфюрер, — она отступила на шаг, — здесь госпиталь, и здесь приказываю я. Уезжай хотя бы до вечера, — она опустила голову.

— Хорошо, слушаюсь.

— Я люблю белые розы, — она быстро взглянула на него. — Я очень люблю белые розы.

— Во сколько мне приехать? — Пайпер поднялся на БТР. Глаза под козырьком фуражки блеснули, значит, все прошло.

— Не раньше восьми.

— Я буду. Поехали, — хлопнув по броне, приказал водителю.

БТР зарычал, разворачиваясь. Маренн быстро пошла назад в дом. Оставила цветы санитару при входе.

— Поставьте в воду, Ханс, — приказала быстро.

Вернулась в палату.

— Как дела?

Доктор Виланд поправил очки и внимательно посмотрел на нее.

— Мы иссекли края раны и сделали рассечение по межреберью. Пуля лежит очень неудобно… Фрау Ким, — ему показалось, она не слушает его. — Вы улыбаетесь?

Обработав руки, Маренн качнула головой.

— Я все поняла, Мартин. Дренажная трубка в плевральной полости есть?

Она надела перчатки и подошла к операционному столу.

— Фрау Ким, а штандартенфюрер… — вдруг начал доктор.

— Штандартенфюрер приедет вечером, если он вам нужен, — ответила она. — Не отвлекайтесь. Будем работать.

Когда стало смеркаться, заметно похолодало. В приоткрытое окно потянул холодный ветер, и Маренн почувствовала такой знакомый запах порохового дыма — за все годы, которые она провела на войне, на той, на первой, да и теперь, на второй, приятней он для нее не стал. Дым то наплывал вместе с порывами ветра, затрудняя дыхание, то вдруг исчезал, и тогда дышалось легко и свободно.

— Закройте окно, — приказала Маренн санитару, и, взглянув на белые розы, стоявшие перед ней на столе, углубилась в изучение рентгеновского снимка.

— Фрау Ким, — доктор Виланд присел сбоку на стул. — А вот эта новая метода наркоза, которую вы мне показали сегодня, имеет какое-то описание, научное обоснование, что-то стоит почитать?

— Не только стоит, но даже нужно, — ответила Ким. — Возьмите в моей сумке, — она кивнула на медицинский саквояж на полу. — Черная папка, написано «Лейбштандарт». Джилл только успела перевести с английского перед моим отъездом сюда, и материал распечатали для главных врачей эсэсовских дивизий. Обязательно прочтите. Я попробовала еще в Шарите перед операцией в Арденнах.

— Очень, очень интересно, — доктор Виланд нагнулся за папкой. — Умеют эти американцы выкинуть что-нибудь этакое. А что им не выкидывать? Их не бомбят, война за тридевять земель, сиди себе и выкидывай. Пока другие давят друг друга танками и забрасывают бомбами. Как я понял, в этом есть масса преимуществ.

— Да, — Маренн кивнула. — Во-первых, возможность осуществления точной дозировки вещества, которое поступает через трубку. Потом можно в течение нескольких секунд менять минутный объем вентиляции и менять в любых пределах газовый состав крови. Хорошая проходимость дыхательных путей в течение всей анестезии. Сколько проблем возникает у нас при проведении масочной анестезии, когда при расслаблении мышц корень языка западает и может полностью перекрыть верхние дыхательные пути от нижних. Добавьте к этому герметичность, при которой невозможна аспирация, так что содержимое желудка, даже если и попадает в ротовую полость, никогда не попадет в легкие. И предотвращение легочных осложнений в послеоперационном периоде.

За окном послышался шум колес БТРа. Маренн бросила взгляд на часы — восемь двадцать. Пайпер подождал, конечно, но совсем немного.

— Это штандартенфюрер? — Виланд привстал. — Фрау Ким, я хочу вам сказать. Йохан, он… — доктор покачал головой. — Такая дивная жена, такие чудные детишки. Я видел фотографии. Будет жаль, если все это распадется.

— А с чего вдруг распадется? Что вы волнуетесь, Мартин? — Маренн продолжала смотреть на снимок, потом взяла медицинскую карту.

— А вы не понимаете? — Виланд кивнул на букет. — Гоняли самолет в Вену. Умри, но привези, и чтоб обязательно белые, одного размера, свежайшие. И все для нее, то есть для вас. Чуть не самого гауляйтора там вверх тормашками поставили. А вы говорите, с чего? Он меня задергал — приехала не приехала. Он помешался на вас, это точно. Я так ему и сказал. Йохан, ты на ней помешался. Я его понимаю. Молодость, слава, размах теперь иной, да и желания тоже. Когда ты герой, и запросы, знаете ли…

— Не волнуйтесь, Мартин, разберемся, — Ким посмотрела на розы и улыбнулась. — Правда, цветы красивые.

— Как вы разберетесь? — Виланд пожал плечами. — Чем больше вы будете разбираться с ним, тем дальше все пойдет. Он к вам неравнодушен, Ким. Он давно хотел с вами познакомиться. Здесь, на фронте. Говорит, в Берлине к вам не подступиться. Но все не получалось. Приедет — то вас еще нет, то уже нет. А в Арденнах Кальтенбруннер помог. Так теперь, как говорится, башню снесло. Ее еще там снесло, но я молчал, ведь вы были не одна, с вами был оберштурмбаннфюрер Скорцени. Я знаю, что он имеет к вам отношение не только служебное. Я не хотел лезть, чтобы не накликать беды. Но что вы думаете? Все эти пироги с клубникой, рояли на грузовике, шампанское, вкуснейший суп в фарфоровой посуде — мы каждый день так живем, что ли? Да никогда такого не было. А как командовали? Я вообще от ужаса старался из госпиталя не показываться. Нет, я не сомневаюсь в профессионализме Йохана и в его здравом уме. Но в обычной обстановке он куда осторожнее. Я-то знаю, не первый год вместе. Это было все для вас. Весь этот Арденнский рейд — для вас. Он хотел произвести на вас впечатление.

— Мне кажется, вы все утрируете, Мартин, — Маренн вернула карту на место, взяв из ячейки только что готовые анализы, быстро просмотрела. — Вы знаете, что мой сын, если бы он был жив, был бы младше Йохана всего на пять-шесть лет.

— А кому это когда мешало? — доктор пожал плечами.

— Бездельничаете, Виланд. Хайль Гитлер! — дверь открылась, и вошел Пайпер, блеснув белозубой улыбкой. — Сидим на стульчике, все повесили на фрау Ким, она прооперирует, она перевяжет, до восьми часов, а то и до всех двенадцати. А мы книжечки почитаем, — он кивнул на инструкцию, которую перелистывал Виланд. — Требуется корректировка, как говорит Шлетт.

— Что предлагаете, штандартенфюрер? — Маренн повернулась.

— Горячий огонь в очаге, свежее пиво, хорошо прожаренное мясо с хрустящей корочкой. Пиво доставлено из Вены — просто чудо.

— Согласна. Одну минуту, прошу, — она улыбнулась. — Мартин, смотрите сюда, — она показала Виланду снимок. — Здесь ясно видно, что присутствует перелом верхних ребер и расширение средостения. Я не вижу контура дуги аорты, так что вполне вероятно, она серьезно задета. Надо оперировать. Кто это у нас? — она прочитала на обороте фамилию. — Ротенфюрер Карпински. Отлично. Завтра в восемь утра подготовьте к операции. Наркоз тот же.

— Слушаюсь, — Виланд как-то вяло пожал плечами. Прислонившись к косяку двери плечом, Пайпер смотрел на него с улыбкой.

— Поработать придется, да, Мартин? Наркоз подготовить.

— Хватит издеваться надо мной, — доктор обиженно отвернулся и сделал вид, что читает инструкцию.

Маренн встала из-за стола, подошла к санитару. Повернулась к нему спиной.

— Помогите мне снять халат.

Тот быстро развязал тесемки.

— Прошу, фрау, — Пайпер взял шинель Маренн. — Виланд, ты тут навешал своих вещей, откуда у тебя такой багаж?

Тот даже не пошевелился.

Маренн надела пилотку. Пайпер набросил ей на плечи шинель.

— Если будет что-то срочное, вы знаете, где меня искать, Мартин, — сказала она Виланду.

— Он будет искать меня, а значит, найдет и вас. Схема понятна, Виланд?

Доктор только поморщился.

— Обратите внимание на дозировку, — Маренн подошла и, перевернув несколько листков в инструкции, показала доктору.

— Да, да, я понимаю, — тот кивнул. — Тут все новое.

Потом, подняв голову, недовольно взглянул на Пайпера поверх очков.

— Ну, идите же, идите.

Тот рассмеялся. Открыл дверь, пропуская Маренн вперед. Когда они проходили по коридору, он сжал ее руку.

— Куда мы едем? — спросила она, не отнимая руки.

— Не в ресторан, — ответил он. — В Берлине бы мы пошли в ресторан, но здесь ресторанов нет. Здесь вообще тоска, захолустье. Вена далеко. Так что поедем ко мне. Мы заняли весьма уютный дом, господская усадьба. Там большой камин. Я уже сказал Шлетту. Мясо на огне и ждет нас.

— Я есть хочу, — она улыбнулась.

— Ты невероятная женщина, — он наклонился и заглянул ей в лицо. — Я никогда не слышал, чтобы женщина так просто признавалась, что хочет есть. Они считают, что это неприлично.

— Ну, не все же прилетают из Берлина, едва выпив чашку кофе в Шарите, а потом стоят у операционного стола по двенадцать часов, не отходя.

— Да, никто не прилетает и не стоит по двенадцать часов, кроме тебя.

— Вот поэтому никто так и есть не хочет, как я, — она засмеялась. — В Арденнах я съела у тебя пирог, здесь съем мясо.

— Пирога ты съела только кусочек, остальное смолотила ваша команда, да еще Хергет помог…

Они вышли на улицу. Ветер стал тише, зато пошел мелкий сырой снег. По двору проходили две женщины из вспомогательных войск связи. Увидев офицеров, они остановились и подняли руку в приветствии. Маренн и Пайпер прошли мимо.

— Подожди, — Йохан подошел к бронетранспортеру.

— Под какого же мужика надо лечь, чтобы получить такой мундир и такое звание, — услышала Маренн шепот за спиной. — Женщине, будь ты хоть пять раз арийка, такой мундир ни за что не дадут.

Маренн оглянулась. Женщины хотели уже пройти дальше. Но, сообразив, что она слышала их разговор, остановились в растерянности. Маренн подошла. Одна была высокая, просто каланча, с грубоватым крестьянским лицом, вторая — помиловиднее, но тоже простушка.

— Интересуетесь? — спросила Маренн без тени раздражения. — Могу посоветовать. Под английского лейтенанта, если вам интересно. Сейчас их как раз много в Нормандии высадилось. С большевиками связываться не советую. Можно угодить в лагерь, вместо того, чтобы в офицеры.

— Что? Вторая танковая начала выдвижение? — она услышала голос Пайпера, он говорил по рации. — Я все понял, Франц. Еду. Скоро буду. Как мясо? Порядок. Ким, — он спрыгнул с брони. — О чем ты там? Иди сюда.

Она подошла к БТРу, оставив двух «вспомогательных» дам в явном замешательстве.

— Да вот, делюсь опытом, с чего начинается карьера.

— Я слышал что-то про английского лейтенанта. Это еще откуда? — он помог ей подняться на броню. — Поехали, — приказал водителю.

Зарычал мотор, БТР начал разворачиваться. Машину качнуло, Пайпер взял Маренн за руку.

— Что за лейтенант? — снова спросил он. — Признавайся.

— Признаюсь, — она опустила голову. — Английский лейтенант — это мой муж. Он погиб еще на Первой мировой войне. Отец Штефана. Эти девицы, там во дворе, очень интересовались, как можно получить офицерские погоны. Я им сказала, что начинать надо с английского лейтенанта. Сказала правду, как на духу.

* * *

Камин был высокий, с широким зевом, отделанный мозаикой. Огонь горел в нем весело, в просторной комнате с высоким лепным потолком было тепло. На огне, с шипением сбрасывая жир, коричневой блестящей корочкой поблескивало мясо.

— На чем это оно жарится? — взглянув, Маренн спросила с удивлением.

— На двух шпагах из оружейной коллекции хозяина, — как ни в чем не бывало, ответил Пайпер, наливая пиво в кружки.

— Такие изящные эфесы, — она подошла ближе, рассматривая. — Необычное применение.

— Ну, не такое уж необычное, если вдуматься. Ничего более подходящего не нашлось.

В зеленой походной форме СС она села на медвежью шкуру, расстеленную перед камином. Она заметила, что Пайпер смотрит на ее колени, обтянутые чулками, но одергивать юбку не стала. Девчоночьи штучки. Не для того она сюда приехала, чтобы показывать стыдливость, которой нет с восемнадцатого года.

Дверь открылась.

— Фрау Ким, добрый вечер! — в комнату вошел оберштурмбаннфюрер Шлетт.

— Здравствуйте, Франц! — она быстро взглянула на него и снова перевела взгляд на огонь.

— Пиво хочешь? — Пайпер подвинул ему кружку.

— С удовольствием.

— Что слышно от Дитриха?

— Ничего хорошего, — Шлетт подошел и встал рядом с Маренн.

— Передай фрау, — Пайпер протянул ему кружку с пивом для Маренн.

— Благодарю, — Маренн попробовала пиво. — Замечательный вкус.

— Судя по тому, как двинулась «Дас Райх», — задумчиво произнес Шлетт, — нас тоже ничего хорошего не ждет. Дороги — хуже некуда, все тает. Тяжелые машины тонут в грязи. Два «Королевских тигра» сели по башню. А их уже поджимает «Гогенштауфен», короче, образовалась пробка, которая еще неизвестно, когда рассосется. А нам наступать после них. Они все извозят так, что мы вообще не пройдем, даже «пантерами». Придется плыть, в лучшем случае.

— Мы будем стоять еще долго, — ответил Пайпер. — Большевики в шоке, что мы прибыли сюда. Они думали, что после Арденн нас отправят на Одер. Зепп сказал, нас попридержат, пусть пока другие их поутюжат.

— Может, это и к лучшему, просохнет. Ладно, я пойду, спасибо за пиво, доброй ночи, фрау Ким, — поставив пустую кружку на стол, Шлетт вышел. Пайпер вышел за ним. Она слышала, как он сказал:

— Крамер, меня беспокоить только в самом крайнем случае. Все остальное — к оберштурмбаннфюреру Шлетту.

— Слушаюсь, господин штандартенфюрер.

Щелкнул замок двери. Он вернулся. И сел рядом на медвежью шкуру перед огнем. Помолчав, спросил:

— Твоя английская фамилия от этого лейтенанта?

— Нет, — она покачала головой, отпила пиво. Он наклонился вперед, поправляя мясо на огне. — Его фамилию носил Штефан, а теперь носит Джилл. Хотя сам он больше известен под псевдонимом. Ведь он был знаменитым художником и подписывал картины Мэгон. Они висят теперь во всех крупнейших музеях мира. А Сэтерлэнд — это скорее кличка, как у собаки. В Первую мировую войну я работала в госпитале английской герцогини Камиллы Сэтерлэндской, ее называли леди Ким, а нас — «сестры леди Сэтерлэнд», чтобы отличить от сестер других госпиталей. У меня это осталось на всю жизнь.

— Ты больше не вышла замуж?

— Это может показаться странным, но мне никто не предлагал. Мой муж умер спустя год после того, как война закончилась. Он был очень тяжело ранен, у него не было никаких шансов выжить. Наверное, он должен был умереть раньше, но я сделала все, чтобы продлить ему жизнь. Он был богат, и до войны прослыл в Лондоне и Париже кутилой и любимцем женщин. У него было много любовниц — самые блестящие, знаменитые дамы, они все увивались за ним, пока он был при деньгах, здоров, знаменит. Он был из той породы людей, которых я вообще не любила — я считала их пустышками, которые зря прожигают жизнь. Но из всех своих дружков он единственный пошел на войну добровольцем, не боялся ничего и поднял восстание в армии против генералов, которые вели бессмысленную войну, войну ради войны, когда все уже было решено. У него внутри был крепкий, несгибаемый стержень. Я полюбила его за это, хотя для него не отличалась от всех прочих. Когда он стал калекой, когда все от него отвернулись и только я пошла за ним до конца, он изменил свое отношение ко мне. Я думаю, он умер, любя меня. Может быть, любя женщину искренне единственный раз в своей жизни, но никогда не сказал мне об этом. Он знал, что я жду ребенка, но почти не оставил нам со Штефаном денег, хотя очень заботливо распределил их между своими бывшими любовницами. Но он был таков. И будь он простым парнем, пусть даже с красивой внешностью, богатым и известным, я бы не оставила ребенка, я бы избавилась от него, так трудно мне было тогда, так горько. Но он был великим художником. Это единственное, что раз и навсегда извинило в моих глазах все его недостатки. У него был божественный дар, и хотя бы им он заслужил, чтобы Штефан появился на свет. Штефан появился и повторил судьбу своего отца. Он во всем пошел в него. Просто как отражение в зеркале.

— Если бы он был жив, я бы зачислил его в свой полк.

— Тебе бы не разрешили. Он не скрывал, что у него отец англичанин. Поэтому его и не брали никуда, кроме как в дивизию «Мертвая голова». На нее совсем уж идеальных арийцев не хватило. А в школе он был лучшим, он лучше всех проходил все препятствия, прекрасно справлялся с оружием. И, как у отца, — бесконечные девочки, которые от него с ума сходили. Я думала, он сделает меня бабушкой в тридцать пять лет, — Маренн улыбнулась. — Тогда меня это не очень радовало, но теперь я была бы счастлива, если бы какая-нибудь фрейляйн родила от него сына или дочь. Но он тоже заботился о том, чтобы не огорчать меня раньше времени. Он мог бы стать и художником, он хорошо рисовал, у него уже начал вырабатываться свой стиль, свой взгляд на мир. Но все-таки я думаю, что, останься он жить, он связал бы свою судьбу с армией. Ему все это очень нравилось. Где-то в глубине души он наверняка мечтал стать генералом.

Она помолчала.

— У меня в дивизии «Мертвая голова» служил старший брат. Он покончил с собой. Его вынудили. Гомосексуализм.

Пайпер взял мясо с огня и стал снимать его на тарелку, разрезая на куски. В комнате ароматно запахло специями.

— Я понимаю. После смерти Генри я осталась со Штефаном одна. Другой человек, который любил меня, французский летчик, друг сына того старика, которого мы встретили в Бержевиле, тоже умер вскоре после войны. Он горел в самолете, получил страшные ожоги. Я очень надеялась на него, но и эта моя надежда тоже разрушилась.

— А там, у старика, на фотографии из газеты, это была ты, я заметил.

Пайпер передал ей тарелку с мясом.

— Спасибо, очень вкусно, — она попробовала.

— Да, я. Простая солдатская медаль — такие выдавали всем участникам боевых действий, моя единственная награда за все годы. Но меня это ничуть не печалит. Друг моего отца дал мне денег на билет, и я со Штефаном отправилась в Америку. Нам было очень трудно там. Если бы кто-то полюбил меня тогда и предложил мне руку и сердце, я бы согласилась, я была на грани отчаяния. Но вокруг меня словно была пустыня. Я часто думаю об этом и сейчас. Когда сильно устаю в госпитале, когда мучает бессонница, я спрашиваю себя: почему? Я думала, что не заслужила любви, что Господь карает меня за то, что я проявила слишком много гордости. За то, что у меня вообще ее в избытке, это верно. Но теперь я понимаю, что он просто вел меня моей собственной дорогой, отличной от всех прочих. Он хотел, чтобы я что-то сделала, он посылал мне одно испытание за другим. И я сделала то, что он хотел. В Чикаго мне приходилось браться за самую черную работу, чтобы заработать на кусок хлеба для сына и иметь хоть какую-то крышу над головой. Мы жили в полуразвалившейся хибаре на окраине города, там всегда было холодно и сыро, бегали мыши, с тех пор я перестала их бояться, Штефан часто болел, я думала, он вырастет хилым. Потом мне удалось устроиться санитаркой в госпиталь Линкольна. Ведь все, что я умела делать, — это ухаживать за больными. Мне поручали самое неприглядное, что никто не хотел делать, но я терпела. Однажды у профессора Гариэта неожиданно заболела ассистентка, а откладывать операцию было нельзя. Мне приходилось участвовать в таких операциях в госпитале герцогини Сэтерлэндской, и я отважилась предложить свою помощь. Все прошло настолько удачно, что в дальнейшем профессор работал только со мной. Он помог мне поступить на медицинский факультет университета, где преподавал сам. Все это время я ассистировала ему в клинике, у нас со Штефаном появились деньги, мы смогли снять квартиру, он пошел в школу. Однажды в госпиталь Линкольна привезли пострадавших во время автомобильной катастрофы. Мужчина, работник банка, скончался на месте, женщина умерла на операционном столе от потери крови. Осталась только девочка, ее звали Джилл. Джилл — моя приемная дочь, я взяла ее тогда к себе, и так мы стали жить втроем. А потом в Чикаго с циклом лекций приехал Фрейд. Я посетила все его выступления, меня очень увлекло все то, что он рассказывал, мы много с ним беседовали на семинарах. Он пригласил меня в Вену. И я снова пошла учиться, теперь уже второй специальности. В тридцать шестом году я приехала в Германию и попала в лагерь…

— В лагерь? — Пайпер положил ей руку на плечо. — Ты была в лагере?

— Да, вместе с детьми, — она кивнула. — На меня написал донос один недобросовестный ассистент на кафедре де Криниса в университете, диссертацию которого я не пропустила. Это была полная чушь. Меня арестовало гестапо, ведь я иностранка. Париж, Америка — все это очень подозрительно.

— Когда же тебя освободили?

— В тридцать восьмом, когда Германия стала готовиться к войне и понадобились хорошие врачи. Тут вспомнили и обо мне. А до этого я провела два года в одном бараке с проститутками и уголовницами. Очень приятная компания для профессора психиатрии. Я не шучу, — она повернулась к нему. — Я получила там огромный материал, до сих пор над ним работаю. Господь привел меня сюда, в Германию, чтобы я поняла то, к чему он меня вел: поняла, что можно делать с людьми и целыми странами, а что нельзя. Он заставил меня делать все, что хотел. Тогда я и получила звание — оберштурмбаннфюрер и элегантный мундир от Хьюго Босса, какой не дадут ни одной другой женщине; мужчины были готовы на все, только поведи бровью. Еще молодая, а уже огромный опыт и много сил. Казалось, можно свернуть горы, настало время любить и быть счастливой. Но сына нет в живых, его никто не вернет. И большевики на пороге дома, в котором я могла бы быть счастлива. А это значит, что все повторится сначала. И они заставят меня пройти тот же путь, который я уже прошла. Теперь уж и не знаю, как получится.

— В тридцать восьмом я начал служить у рейхсфюрера адъютантом, — Пайпер убрал с ее лица выбившийся из прически локон, она дернула заколку на затылке, и волосы бесшумно распустились красивой коричневой волной, длинные, до самого пола. — Я привозил тебе один раз приказ рейхсфюрера в Шарите — ты даже не посмотрела на меня. «Благодарю. Идите». А кто, что? Подумаешь, какая-то мелкота. Адъютант все равно, что лакей. Ему только с секретаршами заниматься. Я, правда, не обиделся, я был тогда увлечен Зигурд, да и вообще ветер в голове, настоящего пороха еще не нюхал. Видел и потом, при ставке. Вокруг тебя — одни генералы. Даже не генералы, фельдмаршалы. Там и Гудериан, и Манштейн, и фон Бок. Сам рейхсфюрер был так оживлен, когда с тобой беседовал. А наше дело — бумажки перекладывай. Тогда я решил, что когда начнется война, напишу рапорт на фронт. Только теперь, когда штандартенфюрер и рыцарский крест с дубовыми листьями под воротником, стало можно рассчитывать на твое внимание.

— Я не понимаю, какие генералы? Когда? — она пожала плечами. — Вокруг меня по большей части только раненые и больные.

— Так я и поверю. Я вошел тогда в твой кабинет и сразу увидел — красивая, духи — голова кругом. Да что там красивая, — он присвистнул. — Сумашедше красивая, вот так. Но такая дама — не для нас. Потом ты спасла от смерти моего товарища, в сорок втором под Харьковом. У него был сильный ожог. Доктор Виланд только руками разводил. Вот если приедет, ждите. Приехала, забрала с собой в Шарите, он выжил и вернулся в строй. Потом сколько раз спрашивал Виланда: что она, какая? А он все свое — как руки, ноги отрезали или пришили, про ожоги опять же, про сепсис — это у него главная забота всегда, противостолбнячная сыворотка, а потом снимет очки, протрет их замшевой тряпочкой, посмотрит вдаль мечтательно и скажет: глаза у нее зеленые и брови красивые, вразлет. Я, конечно, стараюсь не смотреть на нее во время работы, не до того, знаете ли, но как не посмотришь? А Виланд — он у нас сухарь, из него романтики ни капли не выжмешь. Я тебя в Шарите вспоминаю. Мужчины быстро видят то, что хотят видеть, несмотря на мундиры, погоны, предписания рейхсфюрера и на всякие там удостоверения, даже на профессиональные навыки. Если красивая, то красивая. Ну а если нет, то тут уж, извините. А как она скальпель держит и вообще умеет ли им резать — это десятое дело. Пока сам на операционный стол не попадешь, конечно. Но я все время впереди, в бою: то мы большевиков атакуем, то они нас. Как ни приеду, Виланд уже руки моет. Я его спрашиваю: а где доктор из Берлина? Уже уехала, отвечает. Я ему сказал, что он тебя прячет от меня. Он вспыхнул, обиделся. Так что в Арденнах наш общий шеф рейхсфюрер мне просто подарок сделал. Но мне тогда в Берлине сказали, что ты со Скорцени. Я так для себя и понял. Ему не просто позавидуешь. Трудно вообразить, что это такое, когда тебя любит такая женщина. Это что-то невероятное.

— Да, невероятное, Йохан, — Маренн повернулась и взглянула ему в лицо. — Невероятно трудное.

Он наклонился к ней, его светлые глаза были совсем близко.

— Я не могу сказать, что люблю тебя, это что-то странное, — проговорил вполголоса.

— Я этого и не прошу, Йохан.

— Я люблю Зигурд и свою семью. Любил, — он остановился, брови вздрогнули, — да. Нет, люблю. Поверишь ли, за всю войну никого в голове не держал. Так, была одна во Франции — дочка хозяина отеля, в котором мы останавливались, но я даже не помню, как ее зовут. Хотя увлекся, не скрываю. Ты меня зацепила. Еще там, в Берлине, зацепила. Только тогда я не сообразил. Зигурд забеременела, я женился на ней. Был всем вполне доволен. А после Арденн я и сам удивился, сколько я о тебе думаю и вспоминаю. Теперь пишу Зигурд только короткие письма, ссылаясь на занятость, но боюсь, она поймет слишком много. В Берлине еще не успел увидеться с ней и детьми, а уже поехал к тебе в Шарите.

— Я понимаю, — она провела пальцами по его щеке. — Война — штука жестокая, усталость огромная, повсюду кровь. Жена далеко, а в тридцать лет хочется, чтобы любили.

— Нет, ты не поняла, — он отстранился, закурил сигарету. — Любовь при желании — не проблема. Есть, куда пойти. Ты же видела этих двух, из вспомогательных частей, каждая почтет за честь. Но это — другое, я к Зигурд такого не чувствовал. Взрослее, наверное, стал, повидал кое-что. Прежде был мальчишкой. Конечно, Скорцени тебя ревнует, — он потянулся к столу, стряхнул пепел в пепельницу. — Будь хоть кто на его месте. Когда ты уезжаешь сюда, он не может быть спокоен. И не только потому, что здесь стреляют. Я тоже не был бы спокоен.

— Я никогда не давала ему повода, — ответила она неожиданно резко. — Что же касается ревности, то меня заботит не то, что он не может быть спокоен, он-то как раз вполне может быть спокоен… мог быть спокоен, — поправилась она. — Но я не могла быть спокойна никогда. Я никогда не могла быть спокойна за то, что там происходит в мое отсутствие. И все это мне надоело.

— Но ты любишь Отто? — он спросил намеренно равнодушно, но она почувствовала скрытое в вопросе напряжение.

— Не спрашивай, — она вздохнула. — Могу сказать, любила.

— Так ты свободна? — он снова наклонился к ней, тронув за рукав.

— Я свободна, Йохан. Совершенно. Иначе я бы не приехала сюда. Нашла бы повод. Прочла бы Виланду лекцию о наркозе. Хватило бы до утра.

— А тот адъютант, с которым ты была в казино? Ты с ним осталась в номере, а потом он просил меня отвезти тебя на БТРе.

— Я ему ничего не обещала. И с него не брала никаких обещаний. Тем более, что как только мы вернулись в Берлин, Отто отослал его в разведшколу с инспекцией. Наверное, для того, чтобы я больше не виделась с ним.

— Когда он спрашивал про туфли, он спрашивал о том, были ли вы вместе…

— Я все знаю, Йохан, что он и про что спрашивает, — Маренн поднялась и подошла к окну, задернутому шторой. — Американская разведка и НКВД так не знают все его маневры, как я его знаю. И знаю, что он будет упорствовать с Гретель. Он будет встречаться с ней, а ты терпи. Раньше еще можно было терпеть, — она вздохнула, приподняв штору, на улице шел густой снег. — Но зачем терпеть теперь? Теперь, после Арденн, он тем более Гретель не бросит. С ней он при фюрере. Это ему очень удобно. Но мне неудобно. И потому я показала ему на дверь.

— Вы расстались?

— Да, — она подошла к столу и налила себе еще пива. — В который уже раз. Большая размолвка у нас была зимой сорок первого, после этого все пошло наперекосяк. Я тогда стала любовницей Шелленберга, — она прямо взглянула на Пайпера, но он и бровью не повел. — Я специально об этом говорю, чтобы не было заблуждений и упреков. Но вернувшись из Арденн, я сказала бригадефюреру: все. В Гедесберг я больше не приеду. Жена Вальтера тяжело заболела, она подсела на наркотические вещества, точнее, ее подсадили. Я решила отойти в сторону — пусть они договорятся спокойно, без меня, хотя бы о судьбе сына. Скорцени же три года добивался, чтобы это произошло, но когда оказалось, что все, вот оно, все так, как он хотел, он сошелся с Гретель Браун. И даже когда мы вернулись из Арденн и он узнал, что я больше не езжу к Вальтеру, он снова встречался с ней. Это случилось перед тем, как я уехала в Кюстрин. Он даже не скрывал от меня, что был у нее. Мне не хотелось возвращаться в Берлин. Сразу с аэродрома я поехала в Шарите. А там — розы на столе, — она снова вернулась к огню и облокотилась на каминную полку. — Я спросила: от кого? Мне Макс сказал — от штандартенфюрера Пайпера. А я чуть не плачу, мне горько, мочи нет, ноги не несут, а надо идти. Обход пациентов, потом ехать на квартиру к старшей дочери рейхсфюрера. У Гудрун — снова приступ жесточайшей депрессии. Ее опять довела ее мать, эта ужасная женщина, первая жена Гиммлера, фрау Маргарет. Она бы и самого рейхсфюрера уничтожила, если бы он вовремя не создал СС, не окружил себя охранниками и вообще от нее не отселился, встретив Марту. Потом — к самой фрау Марте, посмотреть Нанетту, дать совет, как ей поближе подружиться с Гудрун, потому что рейхсгейни так хочет, потом, — она вздохнула. — Потом к Гербхардту в Хоенлихен смотреть новые методы переливания крови, потом фрейляйн Браун просила передать, что у нее болит горло. Кроме меня, никто посмотреть не может. А зачем? — не интересно. При Еве, конечно, Гретель. Она со мной за стол не сядет, кофе пить не будет, но будет все время заглядывать в комнату и делать загадочный вид. Ева же расширит глаза и шепотом сообщит, что пока тебя не было, она переспала с ним два раза. А что Еве делать? Фюрер занят государственными делами, а она только и смотрит, кто с кем переспал. И кому рассказать, как не личному психотерапевту. Не фюреру же. А я все слушай, — она перекинула волосы вперед. — Я же доктор. Потом — и того не легче. Фрау Ирма, жена Науйокса, пока я была в Кюстрине, опять накачалась наркотиками, и это после того, как ее чистили в Шарите. Фрау Ильзе выгнала сиделку, которую к ней приставил де Кринис. И это еще мне повезет, если за время моего отсутствия ничем не заболели дети Геббельса, но это бывает редко. Тогда обязательная встреча с Магдой. И только одна радость — Джилл. Она здорова, и Ральф о ней заботится. Хоть бы здесь я могу быть спокойна, — она улыбнулась. — Я думала, что вообще не переживу все это. Но я увидела розы, мне сказали, кто их привез и как был расстроен, что меня нет. Мне сразу стало радостно и легко. Я побывала у всех, даже у Магды, на Гретель и смотреть не стала, и когда Отто не приехал ко мне в Грюнвальд, зная, что я вернулась, не приехал ни в тот день, ни в следующий, а только спустя три дня. Я объявила ему, что еду в Венгрию, уже оформлен приказ. И если раньше я в основном оперировала в госпитале дивизии «Мертвая голова», потому что там служил мой сын, то теперь собираюсь обосноваться в «Лейбштандарте». А почему — его это не касается. Я поняла, что если меня не любят, то по крайней мере ждут. А дома в Грюнвальде меня ждут только Джилл и Ральф. Я рада, что хотя бы у них все складывается гладко.

Он встал, подошел к ней, обнял за талию, привлек к себе.

— Предлагаете краткосрочный полевой роман, штандартенфюрер? — она чувствовала его дыхание на волосах, но не поворачивалась, смотрела на огонь.

— Почему краткосрочный и совсем не обязательно полевой…

— Я ведь не останусь здесь надолго. Я должна вернуться в Берлин. Меня никто не отпустит в помощницы доктору Виланду.

— В этом нет необходимости. Мы сами здесь долго не задержимся, я уверен. Ударим им под Секешвехерваром, а потом вермахт пусть доделывает. Дальше наверняка нас тоже перебросят к Одеру. А это от Берлина совсем недалеко.

— Я знала, что все этим закончится, — Маренн убрала волосы и посмотрела ему в лицо. — Со всей этой инициативой Кальтенбруннера в Арденнах, с песнями, танцами, прыганием с БТРа на БТР в ажурных чулках. Никогда я не допускала подобного.

— Я заметил, ты не ломака, не пытаешься переделывать мужчин под себя…

— А что вас переделывать, — Маренн рассмеялась, — вы и так хороши. Я много знаю о человеке как таковом. И о мужчине как таковом в частности благодаря своей профессии. К тому же война играет свою роль. Куда тут переделывать, если завтра, возможно, всех убьют. И меня в том числе, — она опустила голову ему на плечо.

Он обнял ее за талию, приподнял с нежностью ее лицо. Мгновение они смотрели друг на друга, потом он приник губами к ее губам. Она поддалась с радостным волнением, отвечая на его поцелуй.

2

— Коробов, руки убери!

— Наташа, ты чего недотрогу из себя строишь? — капитан Коробов прижал ее к стене.

— Пусти меня, — Наталья еще раз попыталась высвободиться.

— Куда, товарищ гвардии лейтенант? — капитан загоготал. — Я тебя со Сталинграда обхаживаю. А ты — ни-ни. Генерала, что ли, ждешь?

— Убери руки, сказала!

Она сильно толкнула его в грудь. Он покачнулся, но руки опустил.

— Наташа, — сказал как-то даже угрожающе, потирая щеку. Тебе, может, того, Лермонтова почитать? Так я могу, чтоб тебе не так обидно было, мол, с культурой. «Во глубине сибирских руд…»

— Это Пушкин, а не Лермонтов. Коробов, — Наталья отошла в сторону. — Сразу видно, в школе двоечником был.

— Да я…

— Наталья Григорьевна, — из кабинета вышел генерал Шумилов. — Зайдите ко мне. Разведчики языка взяли, новые сведения доставили, надо перевести. А вам, Коробов, заняться нечем? — он строго посмотрел на капитана. — Мне как раз офицер нужен, чтобы на передовую его послать, так вот съезди, проветришься там.

— У меня, товарищ генерал, документации невпроворот, разрешите доложить, — Коробов вытянулся, стараясь не моргать.

— Тогда занимайтесь документацией, а не к девушкам приставайте.

— Слушаюсь.

— Входите, Наталья Григорьевна, — генерал пригласил в свой кабинет. — Что, прохода не дает наш донжуан?

— Так точно, товарищ генерал, — Наталья кивнула.

— Голицына, на комсомольское собрание все, — заглянул комсорг Саша Васильков.

— Я не состою в комсомоле, — ответила Наталья вяло.

— А когда заявление подадите, кстати? — комсорг нахмурился. — Сколько можно ждать? Меня чуть не из Москвы теребят: там у вас несознательный элемент имеется. Куда, мол, смотрите. Плохо работу ведете.

— Вы идите, идите, комсорг, — мягко остановил его Шумилов, — начинайте собрание. А Наталья Григорьевна закончит и к вам присоединится.

— Ну, ладно, извините, товарищ генерал, — Васильков исчез.

Наталья села за стол с печатной машинкой.

— Вот документы, Наталья Григорьевна, — генерал достал из сейфа папку и передал ей. — Работайте. Выносить отсюда нельзя.

— Я знаю, Михаил Степанович, — Наталья раскрыла папку.

— Ну, хоть что там, о чем? — генерал нетерпеливо подошел.

— Здесь списки и позывные радиосетей первого и четвертого танковых корпусов СС, товарищ генерал, — Наталья пробежала глазами бумаги. — Так, дивизия СС «Мертвая голова», дивизия СС «Викинг»…

— Прибыли, значит, голубчики, — Шумилов покачал головой. — Старые знакомые, давненько не виделись.

Наталья перевернула страницы.

— Шестая танковая армия СС, дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», «Гогенштауфен»…

— Что? Что? — генерал наклонился встревоженно. — Как ты сказала — 6-я танковая СС, «Лейбштандарт» здесь? Это точно ли, Наташа?

— Да точно совершенно, — Наталья пожала плечами. — Тут прямо расписано: первый танковый полк, второй…

— Вот это новость, — Шумилов от волнения потер затылок. — Это надо сразу в ставку сообщать. Что они здесь затевают у нас? Мы-то считали, что они на оборону Берлина пойдут. Георгий Константинович в докладе Верховному так и утверждал, мол, перебрасывается с Западного фронта 6-я танковая армия СС на Берлинское направление. На полном серьезе и с полной уверенностью. И все новые самоходки себе забрал. Мол, нам «Королевские тигры» встречать надо, а вам в Венгрии — что делать. А вот на тебе, «Королевские тигры» к нам на Балатон пожаловали. А у меня в артиллерии только 57-миллиметровое да 76-миллиметровое орудия. Да и танки чуть не треть в ремонте, Т-34 всего сто сорок штук, да еще какие-то эти «шерманы» и «валентайны» союзнические, которые эти самые «Королевские тигры» вообще разнесут, как скорлупу. Так что все наоборот вышло. Ну, спасибо, Наталья Григорьевна, — генерал вспомнил о переводчице, — вы пока на собрание идите, переведете после подробно.

— Слушаюсь, товарищ генерал, только я на собрания не хожу.

— А ты сходи, сходи, — Шумилов слегка тронул ее за рукав, — и так тут на тебя особисты бочку катят, только еще комсорга с парторгом не хватает. Посиди, послушай, не убудет от тебя.

— А вот вы говорили, Михаил Степанович, на передовую надо офицера послать. А что там надо сделать? Может, я поеду?

— Коробов тебя замучил? — генерал понимающе улыбнулся. — Ладно, подумаем. Иди пока. Нам посовещаться нужно. Петраков, — открыв дверь, крикнул адъютанта, — зови ко мне члена Военного совета и начальника разведки. И связь с командующим фронтом, срочно!

3

Маренн открыла глаза. Она сразу ощутила его тепло рядом. И, откинув жесткую полу расстегнутого кителя, положила руку на его разгоряченное тело под рубашкой. Шелковое белье постели приятно холодило ее обнаженную спину. В камине все еще потрескивал огонь. Йохан поцеловал ее в висок.

— Я люблю тебя, — сказал тихо, почти прошептал. — Теперь я точно тебя люблю. Ты будешь изменять мне там, в Берлине?

— Нет, не буду, — она ответила просто и ясно, как всегда отвечала на все вопросы.

Он приподнялся на локте. Взглянул ей в лицо.

— Не буду, — она не отвела взгляда. — А зачем?

— И будешь ждать?

Она улыбнулась.

— Зачем ждать? Я пойду и выпишу приказ, и снова приеду туда, где будешь ты. Я сделаю это быстро. Я конечно же не буду обращаться к адъютантам, с ними одна волокита, я отдам приказ Марте, а она передаст его рейхсфюреру при удобном случае, за завтраком, например. Она же раньше была у него секретарем и продолжает исполнять обязанности, но не для всех, конечно. Можно сказать, только для меня. Но буду ждать, — она обняла его за плечи, — буду ждать каждый день, когда подпишут, когда приеду, когда увидимся.

— Ты очень красивая, — он опустил голову, целуя ее грудь, — ты сумасшедше красивая, верно.

Она с улыбкой гладила его волосы.

— А сколько времени?

Он поднял голову. Глаза потемнели от чувств, которые обуревали его.

— Не волнуйся. Доктор Виланд не только еще не подготовил наркоз, он вообще еще видит десятый сон. Он любит поспать, наш доктор Виланд.

Вдруг за стеной совершенно ясно послышалось:

— Да, группенфюрер, слушаю, группенфюрер…

Маренн подняла голову, откинула длинные, спутанные волосы.

— Группенфюрер?

— Там Шлетт. Там Шлетт, и этого достаточно.

— Будет исполнено, группенфюрер. Непременно, группенфюрер. Завтра же.

4

— Прохорова, ты что, не понимаешь, что патроны беречь надо? А ты куда палишь? Ты снайпер или кто?

— Что-то ты разошелся, Степан Валерьяныч, — спрыгнув с машины, Наталья окликнула знакомого командира роты. — Кого разносишь по кочкам?

— О, Наталья Григорьевна, давненько не виделись. От генерала к нам?

Высокий, скуластый, с неизменным биноклем на груди, капитан Иванцов вразвалку подошел к ней, протягивая вперед длинную, с коричневой кистью, руку.

— Здравия желаем, Наталья Григорьевна, — всю мрачность точно развеяло, капитан заулыбался.

— Здравствуй, Степан Валерьяныч, — Наталья пожала его руку. — Что, поранили?

Она заметила, что вторая рука у капитана перевязана.

— Да так, царапнуло, — отмахнулся он. — Тут свои похлеще немца доведут, пожалуй. Вот ты посмотри на нее, — он показал на невысокую девушку, которая стояла навытяжку, опустив руки и грустно склонив голову.

— Это снайпер называется. Чему ее только учили в школе? Сейчас для снайперов самая работа, к обороне перешли. А она все мажет и мажет.

— Так у тебя ж другая снайперша была? — Наталья удивилась. — Комиссовали, что ли?

— Ну да, Федулова. Да куда ее комиссовать? — он махнул рукой. — Била исправно, ни одного промаха, интуиция, глаз-алмаз. Поранили ее. Так что в госпиталь отправили. А вместо нее кого прислали? Одно название — снайпер. Горе луковое. Руки тонкие, дрожат, вся издергалась. Никакой внимательности, выдержки, психует, и все тут.

Наталья подошла к девушке. Та испуганно взглянула на нее. «Глаза хорошие, умные, добрые», — сразу мелькнула мысль.

— Как фамилия? — спросила как можно мягче.

— Боец Прохорова, товарищ лейтенант, — ответила та тоненько, того гляди, заплачет.

— Какой это боец, — не унимался Иванцов. — Это же слезы одни, а не боец.

Он отошел к разбитому дому, около которого две санитарки перевязывали раненых, что-то спросил у одного из них, по звездочкам — лейтенанта, видно, командира одного из взводов.

— А зовут как? — спросила Наталья девушку.

— Надежда… я, товарищ лейтенант, — она все-таки не удержалась и слезы потекли, — всю войну на фронт рвалась, да не пускали, в писарях держали, почерк у меня хороший. Но я же хочу, чтоб от меня польза была, я школу-то давно закончила, да опыта нет, все никак не могу привыкнуть.

— А сама откуда?

— Из Волхова я, это под Ленинградом, — ответила она. — У меня там мама была, она учительница. В Ленинград ушла, а потом — ни слуху ни духу. Ни словечка не пишет. Так что верно, одна я осталась теперь.

— Я тоже из Питера, — Наталья улыбнулась.

— Я ей винтовку Федуловой дал, — снова подошел Иванцов. — Ты же знаешь, что это за винтовка, Наталья Григорьевна, это же не винтовка — песня. Ее в музей отдать, а ей и винтовка не помогает. Вот только слезы лить, — он с укором покачал головой.

— Довел человека, Степан Валерьянович, — упрекнула его Наталья. — Воспитательной работой заниматься надо, а не только результаты требовать. Девушка только на фронт прибыла, растерялась, стесняется, а ты ее запугал только, и все.

— Я, Наталья Григорьевна, сам из деревни. А начальство требует, чтоб снайпер норму давал. А у меня только расход патронов и больше ничего. Ты небось к полковнику Чижову? — спросил, успокоившись.

— К нему. Подбросишь до дивизии, Степан Валерьянович? Хоть на телеге, а то ноги отобью пешком идти, — попросила Наталья. — До тебя на попутке добралась.

— Устроим, Наталья Григорьевна, — кивнул тот. — Сейчас Харламыча кликну.

— Я к полковнику съезжу, поручение генерала выполню, — Наталья обернулась к девушке, — а потом к вам вернусь, так мы с тобой чайку попьем, потолкуем. Успокоиться надо, тогда все на место встанет. Поначалу у всех не получается. Вот я с детства по-немецки говорю лучше, чем по-русски, можно сказать. А как первый раз на допрос вызвали, так я, как умная собака, все понимаю, а сказать не могу, язык приклеился. Но потом освоилась, привыкла. Степан Валерьяныч, — крикнула она капитана, — у тебя чайку для меня найдется?

— А как же, Наталья Григорьевна, — ответил тот. — Для тебя у нас все найдется, золотце. Как Харламыч тебя отвезет, так сразу и скажу ему, чтоб занялся.

— Договорились, Надя? — Наталья тронула снайпера за рукав.

— Так точно, товарищ лейтенант, — ответила та в явном замешательстве.

— Меня по имени можно. Наташа и все. Ладно? А на Валерьяныча ты не дуйся, он командир хороший, заботливый, таких бы побольше. К женщинам не пристает, уважает их, опекает. Вы с ним еще подружитесь, я уверена.

5

Маренн осторожно сдвинула руку Йохана со своего тела. Он повернул голову; густые, красиво очерченные брови дрогнули. Она наклонилась, убрала волосы с его лба.

— Тс-с-с, — приложила палец к его губам.

Едва шевельнув губами, он поцеловал ее палец, но глаз не открыл.

— Не спишь? — тихо спросила она.

— Сплю. Еще сплю. Куда ты?

Она встала, накинув на обнаженное тело полосатый плед, подошла к окну, приподняла штору — снег все так же кружился за окном. Было темно, тихо. Она вернулась к постели, легла рядом с Йоханом, прижавшись к нему всем телом. Он в полусне провел рукой по ее груди, бедру, сначала вниз, потом вверх.

— Я счастлива. Я очень счастлива. Я даже не могла себе представить, что операция в Арденнах так для меня закончится. Ничего подобного мне не пришло бы в голову, когда я уговаривала Кальтенбруннера включить меня в состав группы вместо Джилл. Я счастлива, — она поцеловала его в висок.

— Я скажу, чтобы сделали кофе, — он приподнялся на локте, но она снова притянула его к себе.

— Не надо. Не надо привлекать личный состав к моему обслуживанию. Это лишнее. У Мартина в госпитале найдется кофе, все найдется. Главное — не опоздать.

— Пока еще есть время. Тебя отвезут на БТРе, это быстро.

— Тогда поцелуй меня.

Он повернул ее спиной, убрал длинные волосы. Почувствовав его дыхание на шее сзади, она закрыла глаза и откинула голову.

— Йохан, — за дверью послышался голос Шлетта. — «Дас Райх» наконец-то убралась с дороги. Сейчас двинется «Гогенштауфен», а за ними — мы.

Он нехотя отпустил ее. Она вздохнула с сожалением, но ничего не сказала. А что тут скажешь — «Дас Райх» убралась с дороги, значит, «Лейбштандарт» будет выступать. Ей бы сейчас хотелось, чтобы «Дас Райх» толкалась на дороге целую вечность. Может быть, даже затонула там. Хотя бы на время.

Он встал, застегивая мундир, смотрел на нее, с раскиданными по подушке длинными каштановыми волосами.

— Одевайся, — сказал негромко. — Тебя отвезут.

Она кивнула.

— Сейчас.

— Я тоже счастлив, — затянув ремень, он наклонился, приподнял ее за талию и поцеловал в губы. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю, Йохан, — она нагнулась вперед, поцеловала его ускользающие пальцы. — Я люблю тебя.

И сдернула со спинки стула свой зеленый полевой китель.

* * *

— Благодарю, оберштурмфюрер, — спустя сорок минут она спрыгнула с БТРа на дворе госпиталя. Было еще темно, на востоке только-только засерели заснеженные верхушки гор. Машина развернулась и уехала, свет фар проплыл по блеклым стенам домов. Маренн быстро поднялась по каменным ступеням лестницы и вошла в госпиталь. Ее сразу встретил доктор Виланд. Она заметила, он был встревожен.

— Доброе утро, Мартин. Как пациент? — она внимательно посмотрела на него, снимая шинель. — Показатели сердечной деятельности, давление?

— Все в порядке, фрау Ким, — Виланд опустил голову, протирая очки. — Мы все подготовили. Все прошло удачно.

— Тогда в чем дело?

— Вам звонили, из Берлина, — сообщил он.

— Кто, Джилл? — Маренн подошла к рабочему столу, взяла карточку ротенфюрера Карпински, которого должна была оперировать.

— Нет, фрейляйн Джилл не звонила. Оберштурмбаннфюрер Скорцени, — сообщил Виланд. — Три раза.

— А что случилось? — Маренн даже не подняла голову. — Он заболел?

— Нет, об этом он ничего не сказал, — Виланд пожал плечами. — Просто хотел поговорить с вами.

— И что вы ему ответили?

— Я ответил, что вы в войсках. Он сказал, что позвонит еще.

— Вы правильно ответили, Мартин, — она посмотрела на снимок, затем повернулась к доктору. — Разрез будем делать, не разделяя крупных мышечных групп, это впоследствии позволит нам быстрее закрыть рану, я думаю. А эндотрахеальная интубация поможет обеспечить вентиляцию легкого. Вы согласны?

— Да, вполне, — Виланд кивнул и снова протер очки.

— Здравствуйте, Ханс.

Подошел санитар. Маренн надела халат, он помог завязать сзади тесемки. Подал стерильную марлевую повязку.

— Благодарю, — Маренн кивнула, потом взглянула на Виланда — он выглядел растерянным.

— Не нужно излишне переживать насчет Берлина, Мартин, — с упреком заметила она доктору. — Вас это никак не задевает. Ведь это мне звонили, а не вам. И раз я здесь, я поговорю. Кто бы там ни был. Не волнуйтесь. Идемте к раненому.

* * *

Он позвонил спустя час. Маренн отказалась подходить.

— Скажите, что я занята, — приказала санитару.

— Фрау Ким, — осторожно произнес Виланд, глядя на нее поверх маски и очков. — Несколько минут у нас есть.

— Хорошо, — Маренн положила инструмент, сдернула перчатки, сняла повязку с лица. — Приготовьте мне новую повязку и перчатки, — приказала санитару. — Продолжайте дренирование, Мартин, и следите за содержимым, чтобы не образовывалось много сгустков, иначе процесс затянется, и нам будет очень трудно соединить разорванные концы.

— Я понимаю, фрау, — кивнул тот.

Она вышла из операционной, прошла в кабинет, взяла трубку.

— Почему ты уехала в Венгрию? — Скорцени спросил резко, не здороваясь.

— Потому что получила приказ, — ответила она спокойно. — Я выполняю приказы, как и все. Я не сама себе их выписываю.

— Но в этом не было насущной необходимости, как мне сказал де Кринис. Он хотел, чтобы в Венгрию поехал Грабнер, ты только что вернулась из Кюстрина.

— Ты все-таки заметил, что я вернулась из Кюстрина? — она усмехнулась. — Это радует. Но приказы отдает не де Кринис, а Главное медицинское управление войск СС и подписываются они рейхсфюрером, если тебе это до сих пор неизвестно.

— Грабнер сидит в Шарите, а ты ездишь по фронтам.

— Оберштурмбаннфюрер Грабнер не сидит в Шарите, он там много и серьезно работает. У него еще беженцы, которые попадают под бомбежку, меня освободили от этого. И я не понимаю, что тебя не устраивает. Это же хорошо, если меня нет дома, никаких неудобств. Джилл и Ральф не будут следить за тем, что ты и как делаешь.

— Сколько ты там пробудешь? Я приеду за тобой.

— Не надо, — она сказала очень сдержанно, даже холодно. — В этом нет необходимости. Занимайся своим, я даже не знаю, какое кодовое название имеет все то, что ты делаешь, потому сказать не могу. А вот фрау Гретель Браун-Фегеляйн кодового названия не имеет, потому про нее я скажу прямо, — все-таки не утерпела, хотя говорила себе, не надо, не надо, что толку. — Ты можешь встречаться с ней открыто, если, конечно, ее муж не возражает. Я к тебе больше отношения не имею, ты совершенно свободен. Я уже говорила, нам нечего делить, поэтому мы можем просто сказать друг другу до свидания. И не надо валить все на Рауха или тем более занимать время Вальтера. Они здесь не при чем.

— А кто при чем?

— Никто. Это мое решение. И оно окончательное. Прошу больше не тревожить меня и не занимать оперативную связь. Тут хватает, о чем поговорить, кроме наших личных дел. Увидимся в Берлине. А сейчас, извини, у меня идет операция.

Она быстро положила трубку и вернулась в операционную.

— Как дела, Мартин?

— Оптимальный доступ к аорте в четвертом межреберье достигнут, — сообщил хирург.

— Хорошо, — она снова надела маску и перчатки, подошла к столу. — Будем ставить катетер бронхоблокатора.

6

На взгорке, у самого кювета, одиноко возвышался старый каштан. Его ветви клонились к земле, а подрубленная снарядом макушка безвольно свисала на сучьях. Густая дорожная грязь плотным слоем покрывала ствол, поэтому он казался серым. Только сверху слегка припорошило снегом — просто окутанный пеплом великан, задремавший на перепутье дорог.

Напряженно всматриваясь в туманную даль, — нет ли попутки, — Наталья подошла к дереву, плотнее запахнула воротник шинели. Ветер усилился, пошел противный мелкий снег. До штаба полковника Чижова ее довез Харламыч на телеге, а вот назад к Иванцову придется испытанным транспортом — на своих двоих. Может, все-таки поедет кто-нибудь, подвезут. А лучше всего сидеть было при штабе, не рыпаться. Но комсорг одолел. Не понимает, что ли, какая у нее фамилия. Комсомолка Голицына. Такое не придумаешь. Но Васильков — парень простой, про князей слышал что-то ненароком только в школе, голову себе не забивает. Одно с другим у него не вяжется. Даешь план по вступлению — и баста.

Вдруг вдалеке послышался легкий шум. Он постепенно нарастал. Наталья оглянулась — едут, что ли? Но это только ветер загудел. Он дул все сильнее, злее. Белесый туман превращался в сизо-бурый, снег летел в лицо. Ветви старого каштана с гулом ударялись друг о друга. Все могучее дерево, сотрясаясь, стонало. Что-то с шорохом покатилось по земле, Наталья вздрогнула — всего лишь сук. Глаза слезились. Отвернувшись, Наталья терла веки рукой, глаза щипало. Вдруг рядом остановилась машина. Наталья и не заметила, как она подъехала. Дверца щелкнула.

— Куда направляемся, лейтенант? — спросил мужской голос.

Наталья быстро повернулась — перед ней стоял военный в звании майора. По синему верху фуражки она сразу поняла — НКВД. Только этого еще не хватало.

— Гвардии лейтенант Голицына, — отрапортовала она, отдав честь. — Следую в роту капитана Иванцова. Находилась в штабе полковника Чижова по поручению генерала армии Шумилова.

— И что это вас Чижов в такую погоду одну отправил? — майор покачал головой. — Садитесь, подвезу. Мне по дороге. Я на батарею еду, они как раз рядом с Иванцовым стоят.

— Спасибо, товарищ майор.

Хочешь не хочешь, а все лучше, чем пешком. Наталья обошла машину и села на заднее сиденье. Машина тронулась.

— Простите, не представился, — майор повернулся, протягивая ей руку. — Аксенов. Командирован из Москвы со спецзаданием. А вы из связистов?

— Нет, я переводчица при штабе.

— В темноте не разглядел, — кивнул он. — Переводчица с немецкого? — взглянул на нее заинтересованно.

— С английского. Еще могу и с французского, — ответила она. — Но пока не понадобилось ни разу. Только когда «шерманы» прикатили, так какую-то инструкцию американскую читать пришлось.

— Мне как раз человек с хорошим немецким нужен, — полуобернувшись, Аксенов положил левую руку на спинку сиденья. — Ребят моих подучить. У вас как?

Наталья пожала плечами.

— Не знаю. Немцы не жалуются. Понимают, вроде. И я их понимаю. Бывает, конечно, австрияки попадаются или из Мюнхена южные немцы, там посложнее произношение. А так двадцать раз не спрашиваем. Ни они меня, ни я их.

— А вас как зовут? — майор наклонился вперед, присматриваясь к вошедшей.

— Наталья Григорьевна, — ответила она. — Можно Наташа.

— Сергей Николаевич. А вы, Наталья Григорьевна, на фронте давно?

— Со Сталинграда.

— А сами откуда?

— Из Ленинграда.

— А язык откуда знаете? Закончили что-то?

— Ничего закончить я не успела, кроме школы, — Наталья вздохнула. — Хотела на историко-филологический поступать в университет. Но тут война. Я на летние каникулы к старому другу своего отца поехала, в станицу. Думала, отдохну месячишко, а там поступать. А тут, как началось, — майор понимающе кивнул. — Я хотела в Ленинград вернуться, не вышло. Осталась у дяди Миши. Думала, до Волги не дойдут. А как дошли, — и чего это она разговорилась, да еще с энкавэдэшным майором, за зубами язык держать нужно, помалкивать. — Как дошли, с нашими частями ушла. В госпитале работала санитаркой. Немцы фронт прорвали, мы с девчонками впятером, у нас раненых — все тяжелые, деваться некуда. А впереди только зенитчики, и те девчонки, только со школы. Один офицер над ними. Бегают вокруг пушек, плачут, кричат, страшно, — голос у Натальи дрогнул, — маму зовут. А что звать — стрелять надо. Танки прут. Пушки на прямую наводку. Их там всех перебило. Мы с подружками тоже пошли, когда тех почти не осталось. Так что сразу пришлось пострелять. Двух девчонок у меня на глазах в клочья разнесло. Ну а трое в живых остались, я в том числе. Наши переправу навели, и моряки подоспели, Каспийской флотилии. Вот такое крещение было у меня, Сергей Николаевич. Потом уж легче стало. Когда Паулюс сдался, много переводчиков потребовалось, вот тогда узнали, что я немецкий знаю, я с учительницей занималась до войны. Меня Михаил Степанович Шумилов взял к себе. Так я при нем. И сейчас тоже.

Машина свернула и остановилась у домика с черепичной крышей, где располагался штаб батальона.

— Приехали, товарищ майор, — доложил шофер. — Расположение Иванцова.

— Спасибо, Сергей Николаевич, — Наталья взялась за ручку двери. — Очень выручили.

— Вы дорогу-то знаете? — озабоченно спросил он. — А то темно уже.

— Знаю, — уверенно кивнула она. — Тут за виноградниками, недалеко.

— Ну, желаю удачи, Наталья Григорьевна, — майор приветливо кивнул. — Рад был познакомиться. Я вас найду. Обязательно. А нам дальше.

— До свидания.

Она вышла из машины. Снова заработал мотор, автомобиль тронулся. Назвав часовому пароль, Наталья спустилась в лощину и по вытоптанному винограднику, пробираясь между редкими кустами и ямами, направилась к Иванцову. Идти приходилось на ощупь. Стало совсем темно. Где-то рядом слышались людские голоса, изредка раздавались выстрелы и беспрерывно в разных местах взлетали вверх осветительные ракеты, с трудом пробивая сгущавшийся туман. Наталья все время спотыкалась, чуть не падая. От вспышек ракет темнота казалась густой, черной, привыкнуть к ней было совершенно невозможно. Изредка то там, то здесь раздавались глухие выстрелы, словно кто-то этими выстрелами перекликался в темноте.

— Пароль, — снова услышала она строгий голос часового. — Проходите. К Иванцову? Осторожно, там ступеньки. А то все падают, предупреждать устали.

— Спасибо.

Наталья осторожно спустилась в темное углубление в земле — землянку командира роты. Мелькнул и тут же скрылся красноватый просвет. Кто-то дернул плащ-палатку, которой был занавешен вход. «На передовой надо соблюдать маскировку, — учил ее Иванцов. — Это тебе не при штабе расхаживать, юркнула — и не заметил никто».

Так она и сделала — юркнула в землянку, тут же опустив за собой прорезиненное полотно плащ-палатки. Яркий свет ослепил ее, и она, щурясь, остановилась возле какого-то ящика, похожего на стол.

— Наталья Григорьевна! Ну, заждались уже. Я даже подумал: мож, у Чижова останешься, погода плохая больно.

— Нет, Харламыч, куда там денешься? Все и так друг у друга на голове сидят. Тесно.

— У нас тоже не раздолье, но привычнее будет. Садись, садись, девонька. Шинельку давай, у нас тепло, светло, как в квартире. Верно, лучше, чем даже у Чижова в его доме.

Высокий, с лысой головой и обвислыми рыжеватыми усами и длинными руками солдат подошел к Наталье.

— Я и чайку согрел.

— Спасибо, Харламыч, — Наталья расстегнула пуговицы на шинели, сдернула шапку, поправляя волосы. Усатый солдат заботливо принял из ее рук одежду.

— Сейчас, сейчас. Да ты не стой, в ногах правды нет. Вот сюда подходи, чего как не родная? Небось не первый день у нас.

Он подвел Наталью к самодельному столику, усадил на ящик, заменяющий стул, поставил перед ней алюминиевую миску с мясом и жареными макаронами.

— Кушай, девонька.

— Я только чаю просила, — Наталья смутилась.

— А чай что? — Харламыч пожал плечами. — Вода она и есть вода. А силу-то где брать, небось ни маковой росинки во рту с утра?

— Да, верно, — призналась Наталья, — есть хочется.

— Вот и кушай. И запить чем тоже найдется, — он налил в стакан красного вина. — Все получше чая будет. Сейчас капитан подойдут со снайпершей. Все вместе и покушаете, потолкуете.

— Да, Харламыч, тепло у тебя, а на улице — жуть, — Наталья отпила вино.

— Наше дело крестьянское, — откликнулся тот, наклонившись к печке. — Первым делом стопи, дров заготовь, чтобы и дальше было чем топить. А вот и разведка вернулась.

В землянку спустились солдаты в камуфляже, старший сержант над ними.

— Садись, садись, Косенко, садись, ребята, — Харламыч загремел мисками.

— Разрешите, товарищ лейтенант, — скинув мокрый плащ, коренастый плотный разведчик пододвинул ящик к столу.

— Да, конечно, — Наталья даже смутилась. — Какие церемонии!

— Зря ходили, — опрокинув стакан с вином, сказал сержант Харламычу. — Весь передний край брюхом проелозили, нет стоящего языка. Все мелочь какая-то, шантрапа. От них какие сведения получишь. Что он утром на завтрак ел, это кому надо?

— Ничего, Миша, повылезают еще, — успокоил его Харламыч и подвинул миску с дымящимися макаронами, — ешь. Куда им деться-то.

— Наталья Григорьевна здесь уже? — в землянку спустился капитан Иванцов. — Харламыч, накормил?

— А как же, мы свою службу знаем, — откликнулся солдат.

— Сейчас эта Прохорова придет, — Иванцов как-то кисло дернул щекой. — Ногу подвернула. Санитары ей вправляют. Кто бы ей голову вправил, я бы тому в ноги поклонился. Давай, Харламыч, миску-то.

* * *

— Ты не горячись, Надя, не надо, и не расстраивайся, — шепнула Наталья новой подруге, мелкими глотками допивая вино. — Мне завтра в штаб Шумилова только к семнадцати надо. Так что утром вместе пойдем, я рядом буду, погляжу, чтоб никто не дергал по-пустому. Все получится, я уверена. Тогда и капитан отношение поменяет. Его тоже понять можно. Не хочется быть хуже всех.

Спустя час в землянку набилось много народа. Люди стояли, сидели на нарах и прямо на земляном полу. Солдаты, сержанты, офицеры. Многие небриты, в грязном обмундировании, с обветренными лицами и загрубелыми руками. Простые русские мужики, да и не только русские. Было два казаха. У одного фамилия — язык сломаешь — Турбанбердыев, так Иванцов за два года войны так и не выучился ее выговаривать. Всегда кричал: «Этого зови, Турбан… вот черт, ну, сам знаешь!» Ну, украинцы, конечно, с мягким окающим говорком, белорусы. В основном из деревень, из глубинки. Одних она знала меньше, других больше. У Иванцова она чувствовала себя спокойно. Капитан ее в обиду не давал — любого на место поставит, только брякни что-нибудь. Так постепенно и отстали все, привыкли, чуть ли не своей считать стали. С ними она чувствовала себя лучше, чем при штабе с офицерами, которые часто и пороха не нюхали. И смерти не боишься. А что бояться? Вначале боялись, а потом отпустило, как говорит Иванцов. И ее тоже отпустило после Сталинграда. На передовую она не боялась приезжать, даже стремилась сюда при каждом удобном случае.

— Ночевать с Прохоровой пойдешь, — шепнул, подсев, Харламыч, — она с санинструкторами в землянке. Я им сегодня дровишек подбросил, прибрал слегка, пока капитан наш Прохорову уму-разуму учил, а санинструкторши раненых отправляли. У них там зеркальце, мыльце, все, что женщине надо, есть.

— Спасибо, Харламыч, — Наталья с благодарностью сжала его руку. — Я не привередливая.

* * *

Он провел обеих до землянки.

— Прохорова, под ноги смотри, — Надя поскользнулась и охнула, Наталья подхватила ее под руку. — Без второй ноги останешься, кто тебя на руках носить будет. Вот уж капитану радость.

— Не волнуйся, Харламыч, иди, — отпустила его Наталья. — Мы и сами справимся.

— Ну, надеюсь на тебя, Наталья Григорьевна, — тот усмехнулся в усы. — Прохорова у нас — сокровище ротное. Другого-то снайпера нет. Да такого и по всему фронту не сыщется. Ладно, до утра, девоньки. Если что надо, зови, Наталья.

— Конечно, Харламыч. Спасибо тебе.

— Вот так все издеваются надо мной, — пожаловалась Надя, укладываясь на жесткий, дощатый топчан.

Наталья расстелила шинель, легла на приготовленный топчан рядом. Напротив у стенки спала санинструктор. Вторая в землянку еще не вернулась.

— Я только сегодня благодаря тебе себя человеком и почувствовала, — призналась Надя, — а так все одна, одна. Капитан ругается. А тебе, Наташа, нравится здесь кто-то? — она придвинулась. — Ну, молодой человек, там, при штабе?

— Был. Не при штабе, конечно, — Наталья вздохнула. — Здесь, на передовой, был. Но его убили под Курском. Сама видела. Сгорел в танке.

«Оберштурмфюрер СС. Сгорел в танке. Очень любопытно, — с горькой иронией подумала она про себя. — Особенно для того майора из НКВД, который меня сегодня на машине подвозил. Она — лейтенант Красной армии, он — оберштурмфюрер СС. Встретились случайно, он приехал на танке в деревню, где она жила. Собой красавец, насмешил до упаду. Она растаяла, влюбилась. А потом она под Сталинградом из пушки по таким же, как он, стреляла и из такой же пушки и его грохнули. Он сгорел в танке, а она осталась. Шекспир, да и только. Ромео и Джульетта. Вот только Джульетта до сих пор жива. Особисты проглядели».

— Ты переживала, да? — Прохорова придвинулась еще ближе. — Очень любила? Чего молчишь-то? Плачешь?

— Нет, не плачу, — ответила Наталья тихо. — Отплакала уже свое. Но никто другой не нужен. Его помню, хоть тресни. Никого больше не хочу. Как отрубило.

— Красивый был? — Прохорова спросила с придыханием.

— Да, только это не главное вовсе, — Наталья пожала плечами. — Я даже не знаю, что главное. Я его полюбила и все. И до сих пор люблю.

— Ох, счастливая ты, Наталья, — в голосе Нади промелькнула зависть. — Хоть и погиб, а такое было. Мне бы так.

— Так тебе, Надежда, точно не надо, — Наталья резко оборвала ее рассуждения. — Погиб, что хорошего? Чему завидовать? Спи лучше. Нам вставать рано. Тебе выспаться нужно, чтоб не зевать потом в окопе.

И, завернувшись в шинель, повернулась к ней спиной.

— Я не понимаю, что мы здесь завоевать хотим, это просто пустыня какая-то: солнце палит, ни травинки.

— Что мы здесь завоевать хотим, это не наше дело, Штефан, фюреру виднее. Я бы на твоем месте меньше рассуждал об этом.

— Очень ты, Людвиг умный, осторожный такой. Ты пушку проверил? Ее клинит все время.

— Да все клинит, жара. Мотор и тот вот-вот сдохнет.

— Фрейляйн, фрейляйн, воды не найдется? Куда это она?

— К мамаше, наверное, прятаться.

— Сейчас я посмотрю. Фрейляйн, воды…

Она в испуге бросилась в сени.

— Ты куда лезешь, куда лезешь, — тетка Анна больно схватила за руку, — в платье вырядилась. Я тебе сказала: салоп надень, чтоб до пят. Они же бешеные. Баб нету, только и ищут, какую бы дуру изловить. А ты высунулась.

— Фрейляйн…

— Нет тут никого! Никого!

— Фрейляйн, нам бы воды. Ничего не понимают, Людвиг. Ну и страна! Хоть на каком языке спрашивай, ответа не дождешься.

— Я понимаю, сейчас принесу, — она вдруг шагнула вперед. Прятаться, бояться надоело. Как чувствовала — плохого не будет.

— Куда? Куда? Вот оглашенная, — кричала тетка, схватила, стукнула по плечу.

— Пустите меня, Анна Михайловна. Я не боюсь.

— Обрюхатят, поздно бояться будет, — она вышла на крыльцо.

— Идемте, я наберу воды.

— Вы говорите по-немецки? — Штефан присвистнул. — Да мы сами наберем, только покажите, где.

— Идемте.

Она подвела его к колодцу.

— Почти пересох, — сказала, глядя в землю. — Если что за ночь набирается, потом мелеет быстро, испаряется все.

Взялась за колесо. Он подошел сзади, она напряглась, почти сжалась. Но он только осторожно отстранил ее.

— Я сам, фрейляйн, позвольте.

Зачерпнув воды, вытащил ведро, перелил в другое ведро, пустое, стоявшее рядом.

— Спасибо, фрейляйн.

Она растерянно пожала плечами, переступила с ноги на ногу, не зная, что делать: убежать — не убежать. Потом подняла глаза. Он стоял перед ней — высокий, статный; воротник рубашки под кителем расстегнут. Мускулистая загорелая шея, плечи широкие, сильные; лицо черное от загара и гари, на нем светлые большие глаза смотрят внимательно, серьезно, совсем не зло; белокурые волосы растрепаны, присыпаны пылью и пеплом.

— Спасибо, фрейляйн.

— Наташка, Наташка, ты чего кричишь? — Прохорова трясла ее за плечо. — Приснилось, что ли, что?

Она вскинула голову.

— Что? Что случилось? Пора уже?

— Да ты так кричала, прямо навзрыд, — Прохорова села рядом. — Его вспомнила, что ли?

— Да нет, так простудилась малость, — Наталье больше о своих чувствах говорить не хотелось. — Теперь вот температура крутит, то поднимется, то вроде снова ничего.

— Так ты у Раи, санинструкторши нашей, какое-нибудь лекарство возьми, — тараторила Прохорова.

— Знаю я Раины лекарства, — Наталья поморщилась. — Тут одно лекарство: спирту хлебнул, и все прошло. Но это не по мне. Ладно, как-нибудь сама справлюсь. Сколько времени-то? Может, идти нужно? — она полезла за часами.

— Девчата, завтрак! — наверху послышался голос Харламыча. — Как там у вас, зайти можно?

— Заходи, заходи, — крикнула Наталья. — Встали мы уже.

— Вот и ладненько, — Харламыч спустился в землянку, в руках у него был повидавший виды медный чайник и котелок, закрытый крышкой.

— Чайку, девчата, — он все расставил на столе, — вот горяченькой картошечки с мясом. Ешьте, ешьте, золотые мои. Погодка сегодня славная, солнышко встает, подморозило. А вчера как крутило. Кстати, Наташка, — он вдруг усмехнулся, — а сегодня с утречка пораньше за тобой еще один фрукт из штаба Шумилова пожаловал, — сообщил он. — Позицию ему, видите ли, проверить надо, какие-то схемки чертит. Такой занозистый мужичок.

— Кто такой? — Наталья положила несколько кусочков мяса на хлеб, отпила чая из кружки.

— Коробов, кажись, фамилия, — Харламыч, нахмурился, вспоминая. — Ну, да, Коробов. Так они с капитаном нашим поцапались уже. Все время у него под ногами вертится.

— Коробов?! — Наталья чуть не поперхнулась. — Вот принесла нелегкая!

— Кто это? — Прохорова наложила себе целую миску картошки и уминала за обе щеки с аппетитом.

— Да хлыщ один штабной, — Наталья скривилась так, словно проглотила кислый лимон, причем целый. — То его на передовую арканом не затащишь, а то примчался — позицию ему покажите. Думает, пока затишье, так быстро обернется.

— За тобой небось прискакал донжуан-то, — Харламыч заговорщицки подмигнул Прохоровой. — Неймется ему все. Его вся дивизия знает, байки рассказывают.

— Да, прямо не вздохнешь от его ухаживаний, — Наталья допила чай. — Наконец-то для него поручение нашли. Если выполнит хоть что-то, то это просто невиданное событие будет.

Взяв шинель, решительно встала из-за дощатого столика.

— Ну, ты долго жевать будешь? — строго посмотрела на Прохорову. — Кто же так наедается перед тем, как на противника охотиться? Я хоть не снайпер и вообще к боевым делам мало отношения имею, но мне и то понятно. От такой порции только на боковую завалиться, а не немца выслеживать. Заснешь. Да и вообще женщине так много есть нельзя.

— Ну, где эта Прохорова? — наверху послышался недовольный голос капитана Иванцова. — Я думал, она давно в окопе, а ее еще ни сном ни духом. Да Федулова та давно уже бы на месте сидела, приглядывалась бы, приспосабливалась, как удобнее. А эта дрыхнет еще. Харламыч! Буди снайпершу. Ты у них там?

— Да они уж встали давно, идут, — Харламыч высунулся из землянки. — Я им картошечки. Ты не серчай, Степан Валерьянович… Идите, идите, — подтолкнул обеих девчонок.

— Картошечки! Картошечку еще заслужить надо…

— Это из-за меня, Степан Валерьянович, не серчай, — Наталья решила прикрыть Прохорову, чтобы та особенно не расстраивалась, — вчера долго болтали, я виновата.

Она вышла из землянки и пошла по глубокому ходу сообщения. Прохорова мелкими шажками семенила за ней.

— Где твоя ячейка? — Наталья повернулась к ней.

— Вон там, — Прохорова ткнула пальцем.

— Ну, так веди.

— Лейтенант Голицына, а вы почему вчера в штаб не явились? — откуда-то сверху свалился Коробов и встал перед Натальей, отряхиваясь.

— А у меня, капитан Коробов, приказ явиться сегодня к семнадцати, — Наталья оттолкнула его, проходя вслед за снайпером. — Я еще задание не выполнила.

— А что тянете?

— А твое какое дело, Коробов? Ты чего сюда прикатил? Ты иди, иди, Надя, не оглядывайся, — сказала она Прохоровой. — Обустраивайся. Я сейчас. Только вот с товарищем капитаном побеседую. Ты что, Коробов, не понимаешь? — она подошла, взяла его за портупею. — Ты мне осточертел. Я от тебя, а ты за мной.

— Да нужна ты мне!

Коробов повернулся на каблуках и тут же наткнулся на Иванцова.

— А вы, капитан, что кричите? — одернул тот его. — Сейчас снайперу работать надо, снайпер шума не любит, у него работа тихая. А вы воздух зря сотрясаете. Вы всю позицию сверили, все записали?

— Записал…

— Так и езжайте в штаб. Не мешайте людям.

— Я…

— Пройдемте, капитан, пройдемте, я вам еще кое-что покажу, чего вы явно не заметили.

Потянув Коробова за рукав шинели, Иванцов увел его с собой. Наталья вошла в окоп к Прохоровой.

— Слава богу, даже дышать легче стало, — сказала она.

— А что, ухажер твой? — спросила та, не скрывая любопытства.

— Он разве что козе рогатой не ухажер, — ответила Наталья раздраженно. — Ты давай вперед смотри, а не о Коробове думай. А то опять капитан разносить будет, и поделом, кстати. Ты, Надя, невнимательная. Все о ерунде какой-то думаешь. Сосредоточься на деле.

На востоке едва приметно заалело небо; жиденький туман, стелившийся по земле, стал рассеиваться; показались траншеи противника. Наталья всматривалась в расположение немцев, но ничего, кроме черных бугров, простым глазом, конечно, не видела. Оставалось надеяться, что Прохорова в снайперский прицел видит больше. Прошел час. Наталья даже замерзла стоять, и про себя жалела, что подвязалась на все это — Прохоровой помогать. Пусть делает, как знает.

— Что там, Надя? — спросила, не утерпев, когда пошел уже третий час их ожидания.

— Да, никого, точно вымерло все. Вчера там солдат полно было, — добавила она шепотом, — а сегодня куда подевались?

— Ладно, наблюдай, не отвлекайся, — подтолкнула ее Наталья. Она уже поняла: с Прохоровой только начни болтать, она не остановится. Надя снова прильнула к окуляру.

Понимая, что она в данном случае не помощник, Наталья смотрела равнодушно на черный изгиб вражеской траншеи, перед которым виднелись колья и паутина проволочного заграждения. Сзади поднималась вверх серо-черная, изрытая окопами, равнина. Виднелись какие-то нагромождения из кирпича.

— Вон, вон, в развалинах, — радостно прошептала Прохорова.

Наталья подалась вперед, но толком ничего не рассмотрела, только что-то серое за бурой грудой кирпича. Прохорова заерзала, ей сразу стало тесно в окопе, даже Наталью ногой лягнула.

— Мне ж три года только и трещали про этих немцев, а вот они немцы, вот они, гады, — шептала она.

— Ты не заводись, не заводись, — Наталья решила охладить ее пыл. — Ты прицелься хорошенько и стреляй. Только спокойно, не волнуйся.

Прохорова нащупала пальцем спусковой крючок и затаила дыхание. Она подводила перекрестье прицела даже излишне старательно, как показалось Наталье. «Как бы не переборщила опять, — подумала Наталья с тревогой. — Видно, старается, но и перестараться тоже вредно».

— Сейчас, сейчас, — шептала Надя, — никогда не жди выстрела, так говорили в школе, иначе промахнешься.

— Стреляй, чего медлишь?

— Есть! — Прохорова нажала на крючок и тут же запрыгала на месте. — Попала! Попала! Я в офицера попала! — схватила Наталью за плечи.

— Ну, молодец, вот видишь, — Наталья тоже обрадовалась, хотя сомнения одолевали… Обычно офицер — это хорошая добыча для опытного снайпера, не то, что для начинающего.

— Прохорова! Сколько можно, Прохорова! — злой голос Иванцова на обеих произвел впечатление ледяного душа.

Капитан спрыгнул в окоп, щеки у него были пунцовые.

— Так она ж попала, Степан Валерьянович, — вступилась за новенькую снайпершу Наталья. — Ты попала? — она повернулась к Наде.

— Да, попала, — ответила та обиженно.

— Да ты сама посмотри, в кого она попала, — Иванцов сунул Наталье свой бинокль. — В бабу какую-то попала. Ты не видишь, я понимаю, но она-то, у нее окуляр для чего?

— Что действительно женщина была? — Наталья взглянула в бинокль.

— Да, — подтвердила Прохорова. — Но у нее погоны на плечах, не меньше полковничьих.

— Дорогуша моя, — прикрикнул на нее Иванцов. — Откуда? Тебе приснилось, что ли, Прохорова? У немцев баб в офицерах сроду не бывало. Это ты с перепугу, видать. Показалось тебе.

— Да погоны у нее…

— Да, погоны, — подтвердила Наталья, — только не попала в нее Прохорова.

Она смотрела в бинокль, и сердце ее вздрогнуло. Что-то знакомое показалось ей в этой тонкой фигурке немецкой офицерши в зеленой походной шинели СС.

— Там немцы вокруг нее суетятся, — продолжила она. — Все правильно, Прохорова, офицерские погоны, и больше того, СС.

— СС?! — в голосе Иванцова слышалось явное недоверие. — Что вы мне, девчонки, завираете? Ну, с Прохоровой все ясно, а ты-то, Наталья, что? Не первый год на фронте, сама все знаешь, или тоже не выспалась сегодня?

— Сам посмотри, Степан Валерьянович, — Наталья вернула Иванцову бинокль. — Выспались не выспались, а факты — штука упрямая.

— Что, немецкую пэпэжэ поранили? — подскочил, спотыкаясь, Коробов. — Дайте посмотреть.

— А тебя что принесло? — Наталья отстранилась от него. — Без тебя не разберутся?

Иванцов смотрел в бинокль. Потом сказал, но не очень уверенно:

— Это же артистка какая-то, что ли. Кино снимают немцы для поддержания боевого духа.

— Что, артистка? — Коробов выхватил у Иванцова бинокль. — Дайте посмотреть!

— Дайте, дайте специалисту.

— Да, красивая. Точно, артистка.

— Но на артисток, Прохорова, разнарядки не было, — снова накинулся Иванцов на снайпершу. — Артистки не в счет. Будь они хоть при генеральских погонах. А ты себя уже открыла. Сейчас немецкий снайпер заработает, а ты опять в нуле. А спрос с кого? С меня. И придется мне докладывать. Только что?

— Тебе, Прохорова, поучиться еще надо, — не отрываясь от бинокля, заметил Коробов. — Так-то ты девка ладная. Глаз у тебя хороший, а вот рука слабовата. Ты вечерком заходи как-нибудь, я тебя поучу.

Из соседнего окопа послышались смешки.

— Что хихикаем? Что хихикаем? — Коробов взвился. — Отставить.

— Куда ж ей зайти, если твое место при генерале Шумилове, — поддела его Наталья, — или совсем на передовую перебраться надумал?

— Но только я скажу, это не женщина, — заявил вдруг Коробов.

— А кто же это, мужчина? — Наталья насмешливо взглянула в его сторону.

— Но женщина должна быть…

— Очень интересно.

— Во, — Коробов развел руками на уровне груди, — и во, — то же самое на уровне бедер. — Ну, чтоб было, за что подержать. А эту разве возьмешь, тростиночка, ее ремнем пополам переломило. С такой нормальному мужику делать нечего. Обнимешь — она рассыплется.

— Да обнимать тоже умеючи надо, Коробов. Что лезть, как «Королевский тигр» на батарею. Бинокль-то отдай, — Иванцов выдернул у него из рук бинокль. — Женщины обхожденьице любят.

— Стихи, что ль, почитать?

— Стихи тоже можно, — Иванцов внимательно смотрел на немецкие позиции.

— Ну и волосы у нее, — не унимался капитан. — Разве у нормальной женщины такие волосы бывают?

— А что волосы? — Наталья пожала плечами. — Собраны косой под пилоткой. Как у всех, как у меня, кстати.

— Да, это артистка, — заключил Иванцов на полном серьезе через минуту. — Опять патрон зря потратили. Но посмотреть — душа радуется. Все-таки ты ее поранила, Прохорова, — вдруг сообщил он. — Присела она. И немцы забегали.

— Дай, дай посмотреть, — пристал снова Коробов.

— Не лезь, — оттолкнул его Иванцов. — Не твое тут дело.

— А вон эсэсовец какой-то на БТРе прикатил. Но это точно полковник, вот этого надо снять. Давай, Прохорова, жми!

— Да я не вижу, где? — Надя прильнула к окуляру.

— Да вон, на руках ее понес. Давай, Прохорова, это сразу на орден Красной Звезды, такого шлепнуть. Да левее, левее ты, Прохорова, — Иванцов поправил винтовку снайперши.

— Ой, — Наталья поскользнулась и слегка толкнула Надю ногой.

Выстрел прозвучал, но прошел мимо.

— Эх, Наташка, все смазала! — сердито махнул на нее рукой Иванцов. — Сейчас бы всем по медали. Ас такой выскочил!

— Но я же не нарочно, Степан Валерьянович!

— Да я что говорю, нарочно, что ли? — Иванцов опустил бинокль. — Все, уехали они: и артистка эта, и эсэсовец, опять никого. Что ты, Прохорова, все тянешь? — он посмотрел на Надю, как на пустое место. — Все тянет, тянет что-то. Языком мелит. Целься, стреляй и — готово. А теперь опять по шее надают. Вот уж повезло со снайпером. Разряжай, Прохорова, поздно. Сейчас артиллеристы работать начнут, твое время закончилось.

Он вылез из окопа и, опустив голову, пошел по ходу сообщения.

В это время чиркнула пуля. Коробов пошатнулся, охнул, осел на землю. Во лбу у него красовалась дырка — аккуратная, ровная, точно на картине, из нее сочилась кровь. Он смотрел вверх безжизненными, остекленевшими глазами.

— Товарищ капитан! — завизжала Прохорова, прижавшись к стенке окопа.

— Тихо, Надя, — Наталья склонилась над убитым. — Не удастся зайти тебе к нему вечерком. Противный был этот Коробов, но все равно жалко. Глупо как-то.

— Немецкий снайпер работает, всем в укрытие! — услышали они крик Иванцова, он бежал назад.

— Пошли, пошли скорей, — Наталья побежала по ходу сообщения, таща за собой вконец растерявшуюся Прохорову.

Снова подул ледяной ветер, легкие снежинки завихрились в воздухе. Глухо ударили пушки. Через несколько секунд над головой прошелестели снаряды. Далеко, на немецких позициях, взлетели клубы черного дыма. Наталья спустилась в землянку. Прохорова поскользнувшись, проехалась за ней, громыхая винтовкой по обледенелым ступеням.

— Осторожно, федуловскую винтовку попортишь, — предупредила ее Наталья. — Может, та еще вернется. Вместе воевать придется. Она тебе за винтовку врежет.

— Ой, я так напугалась, — призналась Надя взволнованно. — В первый раз убитого увидела.

Наталья покачала головой.

— У всех в первый раз бывает.

Санинструкторов в землянке не было. Наталья зажгла лампу из артиллерийской гильзы. Красноватый свет озарил черные стены, узенькие топчаны, столик в углу. На нем, старательно прикрытые телогрейкой, стояли два котелка.

— Не забыл Харламыч, — улыбнулась Наталья, — принес обед. Только остыл. Подогреть надо.

Она присела на корточки перед малюсенькой железной печкой, нащипала лучину и, найдя в углу небольшой кусок газеты, подожгла.

— Дров тоже принес. А ты, Надежда, — она повернулась к Прохоровой, — ты пока за водой сходи к ребятам. Потом пообедаем, да я поеду. Мне к генералу надо. Опаздывать негоже.

— Я сейчас, — бережно прислонив винтовку к стене, Прохорова схватила котелок и выбежала из землянки.

Наталья смотрела на огонь и все вспоминала происшествие, которое случилось утром. Женщину в немецкой шинели с офицерскими погонами. Неужели она? Неужели мать Штефана? Ей показалось, что она узнала ее, иначе заставила бы Прохоровой выстрелить второй раз. Неужели снова друг против друга? Неужели она там? И неужели Прохорова ее все-таки ранила?

7

Йохан осторожно взял Маренн на руки и поднял ее на БТР. Она тяжело дышала, кашляла, в уголках губ выступила кровь.

— Что? Что? Куда? — спрашивал он встревоженно и вытирал марлей испарину на ее лбу, сочащиеся кровяные сгустки. — Поехали! — приказал водителю. — Быстро! В госпиталь! Как ты здесь оказалась?

— Ничего. Ничего серьезного, — она облизнула губы, прислонившись головой к его руке. — Только царапнуло. Впервые за две войны, — она закашлялась, потом, проглотив слюну, продолжила. — В восемнадцатом году я девчонкой бежала под огнем французских пушек, и хоть бы один осколок задел меня, а тут… Трудно дышать, — она посмотрела ему в лицо большими зеленоватыми глазами, слезившимися от боли.

Он прижал ее к себе.

— Крамер, доктора Виланда мне, — приказал оберштурмфюреру.

— Слушаюсь, — через минуту тот передал трубку. — Доктор Виланд, штандартенфюрер.

— Мартин! — Йохан прижал трубку плечом к щеке. — Ким ранили на передовой. Я везу ее. Я не знаю, что с ней, это ты мне скажешь, что с ней. Приготовься.

— Мартин, ничего страшного, — Маренн подняла голову. — Не пугайтесь. Я думаю, задета периферическая доля легкого. Нет, пуля прошла по касательной, просто царапнула и все. Небольшое кровотечение. Нужно будет сделать надрез, дренировать, перетянуть сосуд и наложить шов, пустячное дело, не волнуйтесь. Нет, что вы, никаких серьезных сосудов не задето, я уверена, иначе кровотечение было бы намного сильнее. Приготовьте самую тонкую шелковую нить. Я говорю вам, не волнуйтесь, Мартин, я же знаю все. Все обойдется.

— Ты понял? Жди!

БТР притормозил.

— Что встали? — Йохан отдал трубку и повернулся к водителю.

— Да кто их знает.

В узкой горловине между двух заросших деревьями холмов ревели моторы, кричали люди.

— Объезжай их, — приказал Пайпер.

БТР круто развернулся, но Маренн даже не почувствовала этого. Йохан удержал ее, заботясь, чтобы ее не качнуло.

— Виланд сказал, что больше ничего серьезного не будет, — проговорила она, прижимаясь к его груди, — он сам справится, и я решила отправиться к тебе. Он сказал, вы помешались на нем, фрау Ким. Он на вас помешался, а вы на нем.

— У него один диагноз для всех, — Йохан улыбнулся и поцеловал ее в висок. — Как он только лечит? Я сам приеду.

— Я не боюсь, я прекрасно ориентируюсь, я давно привыкла. Я остановила БТР и попросила, чтобы меня подвезли. Но по пути я встретила полковника Брандта, это врач из семнадцатого армейского корпуса. Я его знаю еще с Польши. Он попросил меня дать совет насчет состояния одного офицера, он сильно обгорел. Я сошла с БТРа и поехала с ним…

Она снова закашлялась, изнутри прорвался характерный хлюпающий звук. Она замолчала, зажав рот рукой.

— Но госпитали не располагаются на переднем крае, — он приподнял ее, чтобы ей было легче дышать. — Как произошло, что ты очутилась под самым носом у большевиков?

— Я увидела лисицу, — она смущенно улыбнулась, капелька крови скользнула по губам.

— Лисицу? — Йохан вытер кровь, внимательно посмотрел на нее. — Какую еще лисицу?

— Ну, самую обыкновенную, рыжую. Она юркнула в те развалины, около которых меня подбили. Я пошла, чтобы посмотреть, куда она побежала.

— Это все из-за лисицы? Она ловила лисицу, — Йохан покачал головой, в его глазах она прочла нежный упрек. — Ты забыла о снайперах? О своем звании?

— Нет, я не забыла о снайперах. А о звании тем более, — она провела пальцами по его щеке. — Но я думала: еще рано, туман, я успею.

— Хорошо, что снайпер у них тупица или просто неопытный. Но больше не надо говорить, молчи.

Она снова начала кашлять. Кровь пошла сильнее.

— Дай мне снега, — попросила она.

— Снега?

— Да, да, снега, надо что-то холодное.

— Но он же грязный.

— Это не имеет значения.

— Стой! — приказал Пайпер водителю.

БТР замер.

— Крамер, принесите снег!

Оберштурмфюрер спрыгнул с машины, набрал снег в фуражку, протянул Маренн. БТР снова тронулся. Она брала снег щепотками и клала в рот, заставляя себя глотать его. Крови действительно стало меньше.

* * *

Через несколько минут БТР на полной скорости въехал во двор госпиталя и остановился перед крыльцом. Доктор Виланд выбежал навстречу.

— Как? Как это все получилось?

— Зачем ты ее отпустил? — Йохан осторожно спустился с БТРа, держа Маренн на руках.

— Я отпустил?! — Виланд развел руками. — Меня здесь кто-нибудь спрашивает? Она решила и пошла. А что, куда — разве меня касается!

— Мартин, успокойтесь, это ерунда, просто задело, — Маренн протянула руку и едва коснулась пальцами его локтя.

— Ну что ты встал? — одернул его Пайпер. — Куда нести? В операционную?

— Да, да, в операционную, сюда, — Виланд почти бежал впереди.

Йохан бережно положил Маренн на стол. Пока санитары снимали с нее обмундирование, он взял Виланда под руку и вывел в соседнюю комнату.

— Это, правда, не серьезно?

— Я не знаю, Йохан, надо смотреть, — доктор сдернул очки и начал их отчаянно тереть, как всегда, когда волновался. — Сейчас будем смотреть. Если все так, как она говорит, и пуля задела периферическую долю, далеко от корня, то действительно ничего страшного нет. Ранение пустяковое. Правда, пустяковое для крепкого мужика, у которого мускулатура, масса. А фрау Ким — женщина тонкая, она же, как тростинка, тонкая, для нее все — испытание. У нее тело разве что не просвечивает. Для красоты — хорошо, но вот для ранений — плохо, все внутренние органы под ударом, мало защищены. Но это еще полбеды. Страшно другое, — Виланд сделал паузу, скулы дернулись на лице.

— Что? Что, говори, — Йохан неотрывно смотрел на него.

— Придется делать наркоз, эфирно-кислородный, а для нее любой наркоз чрезвычайно опасен. У нее слабое сердце, Йохан. Очень слабое. В сорок втором году у нее был сердечный приступ, от усталости, прямо у меня в госпитале. Тогда нам с трудом удалось поставить ее на ноги, пришлось делать катетеризацию. Это хорошо, что я оказался рядом, и все случилось в госпитале, а если бы в гостинице или на обратном пути в самолете, был бы летальный исход. Такие болезни не лечатся, их можно приостановить, но только не при том образе жизни, который она ведет. Скорее всего, после смерти Штефана в сорок третьем все только усугубилось. Наркоз — это огромная нагрузка на сердце. Я не знаю, как она его выдержит.

— Мы будем делать все просто под новокаином, — Маренн поднялась на локте, услышав слова Виланда. — Мартин, идите сюда. Не надо там шептаться. Я все равно все слышу. Новокаина будет достаточно. Не надо никакого наркоза.

— Но, фрау Ким, — Виланд надел очки и вошел в операционную. — Ведь новокаин не гарантирует…

— Я все знаю, Мартин, — она снова опустила голову и закашлялась. — Если что, я потерплю, я не боюсь боли. Но так будет быстрее. Меня ведь ждут раненые солдаты, у меня приказ, мне некогда разлеживаться под наркозом. Делайте новокаин, и хватит спорить. Мы прекрасно справимся.

— Ну, хорошо, тогда начнем, — доктор немного растерянно поправил халат, надел маску на лицо. — Йохан, — он повернулся к Пайперу, — поезжай в полк. И не надо надрывать мне связь. Я сам тебе сообщу, как все будет.

— Да, поезжай, — Маренн протянула руку. — Не волнуйся.

Йохан подошел, наклонился, взяв за руку, поцеловал ее в глаза.

— Пожалуйста, — негромко попросила она. — Если вдруг за это время позвонит Джилл или еще кто-то из Берлина, ничего не говорите о моем ранении. Джилл ничего не должна знать. Она начнет переживать, а когда находишься далеко и не знаешь, что случилось, можно нарисовать себе ужасные картины, а на самом деле все — ерунда…

— Но не такая уж ерунда, фрау Ким… — возразил доктор Виланд.

— Вы убедитесь, что я права. Я встану сегодня же.

— Это исключено!

— Я останусь здесь, — Йохан прижал ее руку к губам, — в соседней комнате. Пока идет операция.

— Нет, нет, — она отрицательно покачала головой. — Мартин прав, поезжай. Он даст тебе знать. Я прошу. Иначе он будет нервничать, дергаться, все будет только хуже.

— Ну, хорошо. Но как только все кончится, я приеду.

— Я буду ждать, — она прислонилась щекой к его ладони. — Тебе придется обнимать меня с пластырем и перевязкой, — она грустно улыбнулась. — Фрау прогулялась по передовой. С пластырем, наверное, не подходит, штандартенфюрер, — она подняла голову и посмотрела на него.

— Это не имеет значения, — он наклонился и поцеловал ее глаза. — Только лучше, чтобы все поскорее зажило.

— Ну, езжай, езжай, не будем терять время, — она откинулась назад.

— Покиньте операционную, штандартенфюрер, — строго распорядился доктор Виланд.

— А что так сурово?

— Ну, уезжай же…

Йохан вышел в коридор. Доктор Виланд закрыл дверь. Она слышала, как зарычал, отъезжая, БТР.

— Вы считаете, Мартин, что в моем возрасте и с моим положением увлекаться мужчиной моложе меня — это легкомысленно? — спросила негромко Виланда. — Скажите правду, не стесняйтесь.

— Что вы, фрау Ким, — Виланд низко склонился над контейнером, в котором хранились в спирту шприцы. — Я едва ли смею иметь какое-то мнение, не то, что что-то говорить или думать. Это меня совершенно не касается. Более того, говорить о возрасте в вашем случае — это нелепость. У таких женщин, как вы, возраста нет, — он открыл ампулу, набирая раствор новокаина. — А Йохан — это мужественный, смелый человек, настоящий воин, это один из лучших наших командиров. Он абсолютно бесстрашен. Такие мужчины всегда были достойны любви самых красивых женщин.

— Но вы осуждаете меня за то, что я разбиваю семью, — возразила она. — Я не могу вас заставить думать иначе. Но я хочу, чтобы вы знали, Мартин, я не собираюсь разрушать то, что создавалось до меня. Я не собираюсь разбивать семью. Хотя бы потому, что я сама не могу ее заменить. Кто я? Я — такой же солдат. Даже если эта война закончится, будет какая-то другая, и мне придется отправляться на нее. Я выбрала эту дорогу или она выбрала меня, я не знаю. Но у мужчины должна быть гавань, где его любят и ждут. Моя гавань почти всегда пуста. Меня нет дома. Вот и весь ответ.

— Фрау Ким, — Виланд подошел к ней. — Все, что я говорил о семье Йохана, этого не следовало говорить, конечно, особенно мне. Он сам скажет все, что он считает нужным, и лучше меня знает, что сказать и надо ли это. И если он молчит, то меня это вообще меньше всего касается. Я только смутил вас и сослужил Йохану дурную службу. Семья семьей, но, чтобы совершать подвиги, нужно вдохновение. Теперь ведь только подвиги, пожалуй, нас и спасут, никак не меньше. Мужчины часто женятся очень рано, но жизнь испытывает их, меняет их представление и о самих себе, и о тех женщинах, которые им нравятся. Если этого не происходит, то это скорее плохо, чем хорошо. И если двое влюблены, если они счастливы, то кто смеет их осуждать? Это самое прекрасное, что только бывает. Это теперь такая редкость на фоне всего ужаса, который мы переживаем, с которым отчаянно боремся. Фрау Ким, — он осторожно взял ее за плечи, — довольно говорить об этом. Позвольте мне осмотреть вашу рану.

* * *

Когда она открыла глаза, на постели, рядом с ее головой, лежали три белых розы — свежайшие, едва заметного кремового оттенка. Она взяла их, поднесла к лицу. Чудесный, тонкий запах.

— Йохан был здесь? — спросила доктора Виланда, он сидел за столом невдалеке и разбирал какие-то бумаги.

— Да, он приезжал, — Мартин вскинул голову. — Он был здесь целый час, но вы спали после операции.

— Как жаль.

— Как вы чувствуете себя, фрау Ким? — Виланд встал из-за стола и подошел к ней, взял руку, измеряя пульс.

— Совсем неплохо, — она пожала плечами.

— Вы были правы, никаких значительных разрушений легочной ткани мы не обнаружили. Потому перетянули сосуд и наложили двухрядный шов. Сделали перевязку.

— Хорошо. Спасибо, Мартин, — проговорила она, все так же прижимая розы к груди. — Я почти совсем не чувствовала боли, вы работали виртуозно. Несколько неприятных ощущений, и все.

— Благодарю, фрау Ким, — Виланд улыбнулся. — Ваша похвала дорогого стоит.

— У вас хорошая рука, я испытала это на себе. Большое спасибо, Мартин. За все. А Йохан, они уже выдвинулись в первый эшелон? — спросила озабоченно через мгновение.

— Да, они выдвинулись, — ответил Виланд. — Но он приедет. Мне кажется, фрау Ким, — добавил он спустя мгновение, — вас надо отправить в Берлин, в Шарите, там все сделают быстрее и лучше. Вы там быстрее поправитесь.

— Нет, я не поеду в Берлин, — она отрицательно покачала головой. — Я останусь здесь. Все самое серьезное уже позади. Заживет. Мне намного лучше, Мартин.

— Ну, как знаете, — доктор сдался. — Я скажу Йохану, что вы проснулись.

— Я сама скажу, — она медленно поднялась и села в кровати. Чуть поморщилась от боли.

— Но вам нельзя, — Виланд бросился к ней, обхватив за плечи. — Ложитесь, ложитесь немедленно.

— Пожалуйста, не останавливайте меня, — опираясь на спинку кровати рукой, она встала на ноги. — Я вполне могу дойти сама.

— Я помогу вам, — Виланд подхватил ее под руку. — Какая же вы упрямица, фрау Ким. Но надо быть осторожнее, осмотрительнее.

Он подвел ее к столу, усадил на стул.

— Сейчас я свяжусь с ним. Пожалуйста, подождите.

Она добавила три розы к тем тридцати, которые уже стояли в простой стеклянной вазе, и благоухали по-прежнему.

— Я — Пантера-1, — услышала она в трубке его голос.

— Йохан… — она разволновалась, ее голос дрогнул. — Это я.

— Ким? Как ты? — в его голосе она услышала и радостное удивление, и беспокойство.

— Я в порядке. Спасибо за цветы. Мне жаль, что я спала…

— Дайте мне, — доктор Виланд не выдержал. — Это все выдумки, Йохан, она не в порядке. Далеко не в порядке. Ей нельзя двигаться, вставать, а она расхаживает по палате.

— Не слушай его…

— Ты там безобразничаешь? Я приеду. Скоро.

— Приезжай, я жду.

Она отдала Мартину трубку. Он снова взял ее под руку.

— Теперь в кровать, фрау Ким, немедленно. Не дай бог, снова начнется кровотечение.

— Нет, Мартин, — она отрицательно покачала головой, — коли я дошла до стола, принесите-ка мне карточки всех вновь поступивших.

— Зачем? Вам нужен отдых, покой.

— И скажите, пусть приготовят мой мундир. Если я какое-то время не могу оперировать, то я могу помогать вам по-иному. Приказ никто не отменял, я должна исполнять свой долг, как все. Тем более идет подготовка крупного наступления.

— Но я не хотел бы вас перегружать.

— Несите карточки, Мартин. Я посмотрю, кого надо оперировать в первую очередь.

* * *

Он приехал спустя полтора часа и, спрыгнув с БТРа, сразу вбежал в палату.

— Ким…

— В госпитале, штандартенфюрер, неплохо бы надеть халат, — недовольно дернул бровью Виланд, — а не нестись прямо с дороги, на которой грязь, разлитое топливо, чего только нет, сразу в стерильные помещения.

— Какая строгость, доктор Виланд, — Пайпер улыбнулся. — Прошу прощения. Мы пойдем, погуляем.

Он взял шинель и, завернув в нее Маренн, поднял на руки. Она обняла его за шею.

— Как это погуляем? — Виланд вскочил со стула и едва не уронил очки.

— Вот так, погуляем, во дворе. Мы недолго, правда? — он поцеловал ее в щеку.

— Ну, ладно, идите, — Виланд махнул рукой.

Он вынес ее во двор, поднес к БТРу и усадил на броню.

— Мартин сказал, ты уезжаешь в Берлин, — его светлые глаза внимательно смотрели ей в лицо.

— В Берлин? — она удивилась, поправила козырек его фуражки. — Когда это он успел сказать?

— Когда ты спала после операции.

— Но это его мнение, что надо ехать в Берлин, — Маренн положила руки ему на плечи. — Он считает, что там все сделают лучше и быстрее. Я сказала ему, что это не так. Там вокруг меня соберется целая толпа, все будут сожалеть, приедут Ева, Магда, обязательно рейхсфюрер и фрау Марта вместе с ним, может быть, даже фюрер позвонит, если Ева все опишет ему, как следует, в драматическом ключе. Будет много рассуждений, сожалений, вздохов, а лечение ничуть не лучше. Это я точно знаю. Кто будет меня лечить? — она пожала плечами. — Я сама буду себя лечить или кто-то другой под моим руководством. Так это я с успехом могу сделать и здесь. Нет, я остаюсь здесь, я решила. В Берлине ничего не сделают лучше. Мне лучше всего с тобой.

— Штандартенфюрер, — их прервал Крамер, — командир дивизии на связи.

Придерживая Маренн, Пайпер взял трубку.

— Слушаю, бригадефюрер. Да, понял. Слушаюсь, бригадефюрер. Будет исполнено.

Он вернул трубку Крамеру.

— Что? — Маренн тревожно взглянула ему в лицо.

— Мне надо ехать. Сейчас я отнесу тебя в палату.

— Не надо, я дойду сама.

— Об этом не может быть и речи.

Он поцеловал ее и уехал. Опять уехал. Она смотрела в окно, как БТР рванулся с места и на высокой скорости выехал со двора.

— Фрау Ким, — доктор Виланд подошел к ней. — Не поймите меня превратно, но я призываю вас к разумной осмотрительности. Йохану — море по колено. Но вы должны помнить, что у вас слабое сердце. На него сейчас легла большая нагрузка. Йохану я тоже говорил об этом, но он, конечно, вряд ли может себя сдерживать. Он в вас влюблен.

— И я влюблена в него, — ответила она, усаживаясь за стол. — Такая история. Но мы с вами, Мартин, знаем, что любовь лечит лучше других лекарств. Когда человеку хочется жить и жизнь пульсирует в крови, никакая смерть его не возьмет, она уберется и спрячется, ее и днем с огнем не отыщешь.

— Это правда, — согласился Виланд. — Я вам не смею препятствовать, что я еще могу сказать, вы все сами знаете лучше меня, — он вздохнул. — Я только могу дать совет. Пожалуйста, берегите себя, будьте осторожны. Кто мог подумать, что такое случится.

— Порой мне бывает жаль, Мартин, — она снова посмотрела в окно, — что я не могу жить такой жизнью, как большинство женщин. Что мне, по сути, нечего предложить мужчине, кроме себя самой. Я могу быть любовницей, но семья… Для меня это оказалось невозможно, и теперь уже поздно что-нибудь менять.

— Просто не нашлось никого, кто захотел бы вас принять такой, — мягко ответил доктор.

— А вы бы хотели иметь такую жену, как я, Мартин? — она посмотрела на Виланда с улыбкой. — Нет, не чтобы посмотреть в музее, кто и когда ее изобразил и в каком виде. А просто у себя дома, каждый день.

— Я? Об этом даже невозможно подумать, — Виланд смутился, на щеках проступил румянец. — Я же не Йохан Пайпер, чтобы гнать БТРы на полной скорости на противника, стреляя одновременно из всего оружия, какое только есть, это же просто смерч. И не Отто Скорцени, чтобы освобождать Муссолини.

— Я не говорю о том, чтобы освобождать Муссолини, — Маренн села за стол и устало опустила голову на руки. — Освобождать Муссолини и просто любить меня — это совершенно разные вещи. Я всегда хотела, Мартин, чтобы меня просто любили, — призналась она. — Без Муссолини, без всей этой помпы. Это интересно молоденьким девушкам, которые сами ничего не могут достичь в жизни и им кажется, что герои сделают ее интересной. На самом деле, герои делают жизнь часто невыносимой. А я бы хотела жить в тихом доме, нянчить детишек, варить суп и ждать, когда муж придет с работы. Нет, не после освобождения Муссолини, и не после похищения еще какого-нибудь диктатора, а например, из банка. Наверное, это и есть счастье.

— Но ни в каком банке вы не найдете такого мужчину, как Йохан Пайпер, — Мартин пожал плечами. — Для чего это? К тому же вы никогда не откажетесь от своей профессии.

— Не откажусь, — Маренн кивнула. — Теперь уже не откажусь. Но, как ни странно, Мартин, я не всегда хотела ее иметь. А было время, и вовсе не хотела. Даже не думала никого резать и зашивать. И лечить ангину. Никто не поверит, что я когда-то мечтала о принце, который все положит к моим ногам, всю свою жизнь, мечтала, как все шестнадцатилетние дурочки, и мне даже довелось обручиться с одним принцем, настоящим, не сказочным вовсе. Но это все-таки не так удивительно, — она улыбнулась, — как то, что об этом принце я мечтаю и до сих пор. Не о том, чтобы он освободил Муссолини на радость фюреру, а чтобы хоть что-то сделал мне на радость. На самую простую человеческую радость. Ну, хотя бы не изменял, что ли.

— У меня в голове не укладывается, как можно вам изменять, — Виланд посмотрел на нее с недоумением. — Кто может вам изменить? В чем может быть большее счастье? — доктор запнулся. — Вы преувеличиваете. Я говорил о жене Йохана. Да, она милая, но с вами, с вами, фрау Ким, это все никак не сравнится. Это как какие-то другие планеты, другой мир. О такой женщине, как вы, мужчины мечтают, все. Где-то в глубине души мечтает каждый, только их нет. Таких женщин нет. Точнее, их очень мало. Единицы. Ведь вы не только красивы, в вас есть этот шарм, это обаяние. Вы талантливы в своем деле, вы смелая. Вы можете, например, взорвать железнодорожную станцию. Это что-то невероятное даже для меня, для многих мужчин, поверьте. Это какие-то женщины древности, полубогини, только они были таковы, валькирии.

— Нет, Мартин, счастье в том, что я — герой, а она — дурочка. Вот это и есть настоящее счастье. Для некоторых.

— Ну, я не знаю, — доктор махнул рукой и недоверчиво усмехнулся. — Значит, сами они не герои, а только изображают из себя. А я так думаю: если ты не герой, то, сколько ни строй из себя, все равно все выяснится. Правда, не знаю, о ком это вы. О Скорцени? Но он не таков, я думаю. Хотя не знаю. Я его не знаю совсем. Вот Йохана я знаю. Он настоящий герой. И все вполне закономерно. Вы знаете, теперь рейхсфюрер побуждает всех жениться рано, чтобы рождалось как можно больше детей, это у него пунктик. Тем более Йохан служил у него адъютантом в юности. Адъютантам он и вовсе спуска не дает. Сам подбирает им невест. Но мы с вами знаем, что настоящую любовь к женщине мужчина может испытать не раньше тридцати лет, пока что-то не попробует, не испытает в жизни настоящего риска, не познает потерь, скорби, мужественной дрожи перед атакой. Это физиология. Адреналин пробуждает страсть, страсть к женщине, и часто совсем не к той, которую одобрил рейхсфюрер. Страсть, без которой жизнь мужчины бессмысленна, страсть, которая лечит его раны быстрее всяческих лекарств, страсть долгая, возможно, на всю оставшуюся жизнь. Сколько об этом написано романов, сколько сложено прекрасных легенд, еще с самой древности. Любовь — это не только тело, но тело и душа вместе, в унисон. А душа мужчин взрослеет гораздо позже тела. Все ранние браки — только источник будущих страданий. Недаром прежде считалось, что раньше тридцати пяти лет мужчине жениться не стоит. Так что план для рейхсфюрера Йохан выполнил, детей он ему родил, истинных арийцев, как заказывали. Теперь осталось главное, самое главное в жизни, — Виланд улыбнулся. — Любовь, страсть, прекрасная женщина, которой достойны только герои, герои нации, без преувеличения. Валькирия. Настоящий тевтонский рыцарь, закованный в броню, и прекрасная валькирия с длинными волосами. Это достойно древней легенды.

— Вы говорите романтично, Мартин, а часто нас, врачей, считают унылыми занудами, для которых в человеке нет никаких тайн, только одна физиология. Тевтонский рыцарь — это я согласна. Но валькирия, — Маренн грустно покачала головой. — Вы же видите, Мартин, мне привезли цветы на БТРе, и я счастлива. В Берлине мне никто не привозит цветов. И не привозил. А все чаще привозят больных и раненых, на БТРе и просто в санитарном фургоне. Не думаю, что валькирии так радовались бы розам. А я искренне рада, так мало мне надо. Но в будущем, Мартин, многие женщины пойдут по моему пути, — она встала и снова подошла к окну. Кружил мелкий снег, смеркалось.

— Они станут не только хирургами, но и дипломатами, генералами и адмиралами, премьер-министрами даже. Да, да, так и будет. Слишком многих мужчин унесли эти две войны, лучших мужчин, самых храбрых, самых здоровых. В будущем явно будет ощущаться их недостаток, и женщинам ничего не останется, как ради своих детей, их будущего взвалить на свои плечи все это. Ведь если я чего-то добилась в жизни, то не ради того, чтобы встать вровень с мужчиной и получить погоны оберштурмбаннфюрера СС. Я думала, чем кормить своего сына, как его вырастить, и каждый день была вынуждена что-то делать. Вот и делала. Только сын погиб, и все потеряло смысл.

— Йохан из-за вас пошел на фронт, он хотел, чтобы вы его заметили. Он сам мне признался, что не хотел быть адъютантом. Он ждал, чтобы познакомиться с вами ближе. Но вы ездили в дивизию «Мертвая голова», туда, где служил ваш сын, а к нам приезжали редко. Но само по себе это говорит о многом. Это не просто развлечение, это та долгая и тайная страсть, которая теперь стала явной. Если вы хотите вечером отправиться к нему, — доктор встал за ее спиной, — я попрошу, чтобы вас отвезли. Вам действительно сейчас лучше быть с ним.

— Да, лучше. Спасибо, Мартин, — она повернулась. — Спасибо за все, что вы мне сказали. Я думаю, штурмфюрера с проникающим взрывным ранением живота надо оперировать в первую очередь. У него значительная кровопотеря, разрывы паренхиматозных органов.

— Да, фрау Ким, я абсолютно согласен, — кивнул Виланд.

— Тогда готовьте пациента.

— Вы будете оперировать?

— Нет, рука еще пока не та. Но я буду руководить тем, как это делаете вы.

* * *

— Йохан, смотри.

Шлетт дернул его за рукав. Он повернул голову.

Маренн спрыгнула с проехавшего БТРа и ждала на противоположной стороне дороги, когда можно будет перейти.

— Зачем? Ну зачем? — он первым подошел к ней, остановив проезжающую машину. — Ты не слушаешься доктора Виланда?

— Нет, не слушаюсь.

— Пойдем. У нас сегодня скромный постой. Всего лишь небольшой глиняный домишко, в нем холодно, но мы натопили.

Он взял ее за руку и повел за собой. В небольших сенях, уставленных старыми, перекосившимися бочками, они остались одни. Она видела, как он хочет ее поцеловать, но сдерживает себя. Тогда она сама прикоснулась губами к его губам.

— Нет, нет, — он сделал над собой усилие, чтобы не ответить. — Виланд сказал: одно неосторожное движение — и начнется кровотечение.

— Он всегда преувеличивает, этот доктор Виланд, — она поцеловала его в нос. — Все будет хорошо. Движения полезны. Я всегда говорю своим больным: если можете ходить, ходите, не надо лежать и ныть. Когда мышцы действуют, кислород поступает, сердце бьется, то все неприятности проходят быстрее. Все будет хорошо. Я приехала, чтобы остаться с тобой на ночь. Если ты этого хочешь…

— Хочу ли я? Ты еще спрашиваешь!

— Только не клади меня на спину, начнется сильный кашель, он может спровоцировать кровотечение. Не забывай, я ничуть не меньше Виланда знаю, что можно, а что нельзя. Он — перестраховщик. Хотя трудно упрекнуть его в том, что он обо мне заботится. Все, только не на спину, ладно, Йохан?

— Йохан, здесь переключили от Дитриха, — за дверью послышался голос Шлетта. — Что-то срочное.

Он поднял голову.

— Меня?

— Нет, фрау Ким.

— Меня? — она пожала плечами, села на кровати.

— Мне надо одеваться. С повязкой это не быстро.

— Сейчас, подожди. Одеваться не нужно.

Он встал, застегнул китель, вышел из комнаты в сени. Она накинула на плечи полосатый плед, забралась на кровать с ногами. Он вернулся спустя минуту, неся с собой аппарат на длинном шнуре.

— Вот, — он протянул ей трубку, и только сейчас она заметила, что он снял обручальное кольцо, остался только перстень на правой руке.

— Спасибо, — она взяла трубку.

— Да, это я. Что? Из Берлина?

Она вздрогнула, испытав замешательство.

— Ну, хорошо, давайте.

Йохан поставил аппарат на пол. Лег на постель рядом, положив ноги в начищенных сапогах на спинку кровати. Она заметила, что он смотрит на нее. Они думали об одном и том же.

В трубке затрещало.

— Мама, — через мгновение Маренн услышала голос Джилл.

— Джилл, девочка моя, — она радостно улыбнулась, с сердца точно упал камень.

— Джилл, что случилось? Ты заболела?

— Нет, мама, я здорова…

— Ну, хорошо.

Йохан закурил сигарету, потом взял с тумбочки открытую бутылку коньяка Хенесси, отпил из горлышка. Проведя пальцами по ее спине, сдернул с Маренн плед.

— Мама, я сижу на Беркаерштрассе, чтобы получить возможность поговорить с тобой, — продолжала Джилл взволнованно. — Жду, пока дадут связь. И то мне помог бригадефюрер, а то меня близко бы никто не пустил.

— А в чем дело, дорогая?

— Мама, тут что-то происходит, я ничего не понимаю.

— Что происходит?

— Ко мне на Беркаерштрассе все время приезжает штурмбаннфюрер Менгесгаузен.

— Зачем? Он за тобой ухаживает? — Маренн улыбнулась.

— За мной? Что ты! Я никому не позволяю за собой ухаживать. Я люблю Ральфа и все.

— Ты у меня умная, серьезная девочка. Тогда что?

— Он привозит из фюрербункера какие-то карточки в конвертах, — сообщила Джилл. — От фрейляйн Браун. Их уже скопилась тьма-тьмущая, я не знаю, куда их девать. У меня и так много бумаг. Даже бригадефюрер спросил, что это за корреспонденция и почему Менгесгаузен все время бегает туда-сюда. Я ответила, что это пишут маме. Он спрашивает: фюрер? Я говорю, нет, фрейляйн Браун. А что пишут, я не пойму. «Он ей сказал, что все, она ждала, но он не пришел, она плакала, звонила ему. Он не пришел опять, он с ней порвал, она опять плачет». И так в каждом конверте. Я в полном замешательстве, что мне со всем этим делать. А Гарри ждет ответа. Приезжает, спрашивает, есть ответ или нет. А я его спрашиваю, ты от кого ответа ждешь, от меня? Может, мне кто-то объяснит, что все это значит?

— Менгесгаузен развозит конвертики, — Маренн усмехнулась. — Если, не дай бог, большевики окажутся в Берлине, это будет его первое сражение за всю войну. Конечно, я понимаю, его заставляют, вот он и едет.

— Мама, я сказала Отто…

— Ты сказала Отто?

— Да, он последние дни приезжал в Грюнвальд вечером, даже на ночь оставался, у тебя в спальне.

Маренн вдруг закашлялась и прижала ладонь к губам. Йохан осторожно взял ее за плечи, повернул в сторону, дышать стало легче.

— Мама, ты кашляешь? Что с тобой?

— Ничего страшного, — ответила она. — Я здесь немного простудилась. Весна, слякоть. Что дальше?

— Я его за завтраком спросила: что это значит? Он чуть кофе не поперхнулся, посмотрел на меня странно, но ничего не сказал. А Ральф заметил, что фрейляйн Браун, наверное, что-то не то съела. Ведь если фюрер ест невкусно, не будет же она есть вкусно. Вот у нее в голове и не хватает питательных веществ.

— Так сказал Ральф? — Маренн искренне рассмеялась. — Если мне не везло с мужьями, то с будущим зятем явно повезло. Он никуда не бегает, кроме как на службу, не мучается самоутверждением. Кроме того, с юмором. Так что сказал тебе Отто? Так ничего и не сказал?

— Он сказал, что даже понятия не имеет, что это все может значить.

— Да, конечно. Где уж ему догадаться! Он в Берлине?

— Нет, он тоже уехал куда-то на Одер в район боевых действий.

— Хорошо, Джилл. Ты голову себе не забивай всем этим, и это не та проблема, которой можно занимать оперативную связь. Напиши фрейляйн Браун просто на листе бумаги, что ты мне все передала, я приеду и поговорю с ней. Пусть Менгесгаузен отдохнет. Поняла?

— Да.

— В остальном у тебя все в порядке?

— Да, мама, все хорошо. Только знаешь, еще фрау Ирма, — Джилл начала как-то неуверенно. — Она звонила мне сегодня утром домой. С ней что-то не то, у нее заплетается язык, она как будто пьяная…

— А где Алик?

— Он уехал вместе с Отто.

— Джилл, — Маренн на мгновение задумалась, протянув руку, взяла у Йохана зажженную сигарету, поднесла к губам. — Вот что, Джилл. Я не могу отсюда звонить де Кринису. Это исключительно оперативная связь, я позвоню ему завтра из госпиталя. Ральф в управлении? — она затянулась сигаретой.

— Да, мама, он ждет меня на своем рабочем месте.

— Пусть он позвонит де Кринису и вместе с ним едет на квартиру к фрау Ирме. Даже возьмет с собой кого-нибудь из охраны. Возможно, придется вскрывать дверь. Ты поняла меня?

— Да.

— Только обязательно, прямо сейчас. Не то все кончится катастрофой. Ну, давай, действуй. Береги себя. Я тебя люблю, целую.

— Я тебя тоже люблю. Приезжай скорей.

— Я постараюсь. Благодарю, — последнее уже относилось к связисту.

— Что там? — Йохан взял у нее трубку, положил ее на аппарат, обнял ее за талию, потом чуть опустил руку, на ягодицу.

— Да просто помешательство какое-то, — Маренн покачала головой, возвращая ему сигарету. — Они замучили мою Джилл. Не дают ей работать. Фрейляйн Ева собирает сплетни и распространяет их в рейхсканцелярии. И надо звонить оберстгруппенфюреру Дитриху, который ведет важнейшее для рейха наступление, чтобы все это сообщить. Джилл никогда не стала бы это делать. Я ей запретила раз и навсегда. Только в самых экстренных случаях. Но, видимо, ей в самом деле тяжко с ними, они ее достали. Именно этого они от нее и добиваются, чтобы она позвонила и мне сказала. Она еще продержалась довольно долго. Конечно, они удивлены, что она ничего не понимает. Они думают, что я день и ночь только и говорю с ней об этих проблемах. А она вообще не в курсе. В Берлине это еще можно послушать, но отсюда все кажется смешным и ничтожным. Кроме того, моя подруга фрау Ирма накачалась наркотиками, чего я и опасалась. Стоит ей только остаться одной, без мужа и без меня, как все начинается сначала.

— Я так понял, что к тебе вернулся Отто? — он спросил внешне равнодушно и, наклонившись, еще отпил коньяк.

— Если бы он был со мной, то можно было бы сказать, что он вернулся, — ответила она мягко. — Но если это и было, то очень давно. Еще до войны.

Она опустила голову, вздохнула, грудь приподнялась, опустилась. Он обнял ее за плечи, привлек к себе.

— Не переживай. Они разберутся, твой будущий зять и этот профессор.

— Но Ирма, — она провела рукой по его спутанным волосам. — Я не могу не расстраиваться из-за нее. Столько лет, какое-то одно воспоминание, какое-то мимолетное дурное настроение, и она готова довести себя до полного помешательства. Кому она мстит? Тому, кто и при жизни о ней не очень помнил, а теперь и вовсе ему все равно — он давно лежит в земле. Горе она причиняет только себе. Себе и Алику. Да и нам всем, кто ее любит, знает.

— Какой волнующий аромат, — он наклонился, целуя ложбинку между грудей. — Горьковатый шоколад, ваниль. Это так манит. Я понимаю, почему у тебя раненые и больные поправляются быстрее, чем у докторов-мужчин. Когда придешь в себя в госпитале, а на тебя смотрят с сочувствием такие красивые зеленые глаза и льется такое благоухание, то даже мертвый встанет и пойдет. Захочется встать и пойти.

— Это мой лосьон для тела. Он буквально въелся в меня, — она пожала плечами.

— Он тебе подходит. Такая сладкая, пряная ваниль, сдобренная горьковатым, терпким шоколадом. Ты такая и есть. Вроде сильная, но в то же время слабая. Я почувствовал этот аромат еще в Арденнах, сразу, как только увидел тебя поближе, на станции. Я тогда подумал: какая ты все-таки потрясающая — эти в беспорядке разбросанные волосы до пояса, эти зеленые глаза. И этот аромат… Я его почувствовал, несмотря на то, что вокруг был дым, гарь. Я подумал, что у тебя, наверное, восхитительное тело и ты отличная любовница.

— Все это подумал, — Маренн прислонила его голову к груди, — и дал приказ преследовать отступающих американцев. Я всегда знала, как сильно отличается то, что мужчины делают и говорят, от того, что у них творится в голове. Но это лишнее подтверждение моих знаний. Да и о чем еще может думать мужчина, глядя на женщину, — она засмеялась, — если ему тридцать лет, да и не только тридцать, а вообще. Однако, штандартенфюрер, вы сохраняли такое хладнокровие, что мне и в голову бы не пришло, какие вас посещают мысли.

— А что мне оставалось делать? — он поцеловал ее груди, сначала одну, потом другую. — Скорцени, его адъютант, расталкивать их? — он поднял голову и взглянул на нее. — Но я понял, я не забуду. Этот аромат, эти волосы, эту точеную ногу в тонком чулке и блестящем военном сапоге, как ты поставила ее на броню моего БТРа, когда я предложил отвезти тебя к доктору Виланду, уверенно и мягко и протянула руку в тонкой перчатке, просто по-королевски, я не забуду. И все это так просто, обычно, без всякого кокетства и рисовки.

— А я думала, вы смотрите на карту, штандартенфюрер.

— А что мне там смотреть, я там все знаю наизусть. Но я смотрел, чтобы не смотреть на тебя, чтобы сразу не выдать себя с головой. Виланд ведь и не очень в тебе нуждался. Но я сказал ему: Мартин, тебе нужна фрау Ким, она тебе поможет, а то ты не справляешься, — он рассмеялся и, откинувшись на подушку, взял сигарету из пепельницы, затянулся, неотрывно глядя на ее тело. — Виланд только уставился на меня поверх очков и спросил: а зачем она мне. Раненых-то нет, раз, два и обчелся. А я ему серьезно заметил, что совет такого специалиста из Берлина никогда не бывает лишним. А я ее к тебе привезу. Как еще я мог хоть на несколько минут оторвать тебя от них? Виланду оставалось только согласиться.

— Какие открываются подробности, — она улыбнулась, перекинув волосы вперед, взяла у него сигарету.

— А потом я поставил тебя в строй.

— О, да.

— И мне еще никогда не было так радостно наблюдать за женщиной, когда ты, потрясающе улыбаясь, с этим невыразимым обаянием, закручивала волосы на затылке, прилаживала пилотку, которая все время падала. Это было забавно, но в то же время так волнующе. Тебе же приходилось поднимать руки, и я видел, какая у тебя красивая грудь. Когда ты пела в казино, я понял еще и другое, — он убрал волосы с ее лица. — У тебя не только красивые ноги и потрясающая фигура, у тебя красивое, доброе сердце. Мне было нелегко, когда ты пошла в номер с этим адъютантом. Я же знал, что вы отправились туда не поболтать. Я сидел внизу с Шлеттом и Вестернхагеном, пил коньяк, я знал, ты обо мне даже не вспомнишь. Я видел только длинную молнию на твоем платье и представлял, как этот адъютант расстегивает ее, делает то, что хотел бы сделать я. Эту безупречную тонкую стройность пахнущего шоколадом тела, безупречную стройность. От этого можно было сойти с ума. Я страстно хотел увидеть тебя обнаженной. А потом этот адъютант подошел ко мне и попросил отвези фрау Ким в гостиницу. Я понял, что ты поедешь одна, а он останется в казино, и поэтому согласился.

— Мне показалось, ты встретил меня весело, нисколько не обратив внимания на то, что произошло, — она покачала головой. — Протянул руку, помог подняться. Ничего больше. Ничего лишнего. «Фрау Ким, аккуратнее, не поскользнитесь». Поехали.

— Все остальное было внутри. Молния на платье была застегнута не до конца, чуть-чуть не до конца, на два миллиметра, наверное. Это значило, что ее расстегивали.

— Ты это увидел? Два миллиметра?!

— Я же только об этом и думал. Ну и еще о том, какая ты в постели.

— И никакой ревности?

— А что же это, если не ревность? Я думал, что взорвусь от ревности. Я не испытывал такого никогда. Другой ласкает женщину, которую хочу ласкать я. Но наше дело — возить на БТРе, пока. И хорошо, что они у нас есть, эти БТРы. Правда, тактика. В гостинице в твоем номере мы на некоторое время остались одни, меня так распирало от всего, что я чувствовал, что я бы, наверное, не удержался. Мне так хотелось обнять тебя. Ты подняла руки перед зеркалом, и я увидел выступающую из декольте грудь, эти завитки волос на твоей шее. И опять этот аромат. Опять молния на спине.

— Ты все это помнишь?

— Еще бы! Я воскрешал это в памяти миллион раз, пока ждал, когда поеду в Берлин, и потом. Я бы не вытерпел. Но портье сообщил, что приехал Скорцени. И я сказал себе: ладно, в другой раз, Йохан, как-нибудь в Берлине, раз уже ты все равно не забудешь, раз она тебя задела. Ты же поедешь получать дубовые листья к рыцарскому кресту. В Берлине они все толкаются, но там пространство больше и больше свободного времени. Но когда ты сказала, что приедешь на Балатон, я сказал себе: Йохан, жди. Она приедет одна. Не привезет же она с собой всю эту команду, они будут сидеть дома, в столице. Тогда наступит твое время. Так и получилось.

— Какой коварный замысел, — она неторопливо покачала головой, неотрывно глядя ему в глаза, положила сигарету в пепельницу. — Это достойно танковой атаки при Мальмеди, которую я видела собственными глазами. Какие-то три немецкие «пантеры» одним ударом за пятнадцать минут уничтожили шестнадцать «шерманов», скосили чуть не сотню американцев, и те покатили в страхе вниз по склону холма, несмотря на то, что их было чуть ли не в десять раз больше. Так и тут, — она неторопливо наклонилась и поцеловала его в нос, коснувшись грудью его груди. — Отбить возлюбленную у Отто Скорцени, практически ничего для этого не делая, так, несколько ничего не значащих разговоров, кусочек пирога с клубникой, шампанское, белый рояль, какая-то музыка, внешне полное равнодушие, так, легкая симпатия, но исключительно как к доктору, который лечит солдат. А женщина в камуфляже, несмотря на то, что она уже не первый год на войне, на второй войне, и всякого повидала, уже следит за ним взглядом, волнуется. И когда американцы начинают палить из артиллерии, думает: «Господи, только бы остался жив», как все женщины испокон века молят о своих воинах. И уезжает в Берлин, зная наверняка, что на Балатон она обязательно приедет, даже если начальник управления решит послать туда кого-нибудь другого. О, это совершенно безошибочное ведение боя, штандартенфюрер. Сделать так, чтобы она забыла всех.

— И ты забыла?

Она хотела полной любви, чтобы раствориться в ней, утонуть, прочувствовать каждой клеточкой. Зажав рот ладонью, чтобы никто не слышал ее вскрика, выгнулась назад и в изнеможении опустилась на его тело, обхватив его за плечи и прижимаясь лицом к его лицу. Он тяжело дышал, как и она.

— Ты забеременеешь, — прошептал он едва слышно.

— Не волнуйтесь, штандартенфюрер, — она подняла голову и поцеловала его глаза. — Я врач, я умею справляться с такими вещами.

— Я не волнуюсь. Я согласен. Я не хочу, чтобы ты волновалась.

Его еще темные от нахлынувшей страсти глаза были совсем близко.

— В крайнем случае, — она улыбнулась, — будешь давать деньги на ребенка. Я сдеру с твоего жалования.

— Я согласен, — повторил он. — И не только на деньги, — он с нежностью поцеловал ее шею.

Она откинула голову, хотела перевернуться на бок, но он удержал ее.

— Стоп, на спину нельзя.

— Я забыла.

— Ты скажешь Отто, когда вернешься в Берлин? — он гладил ее по спутанным волосам, целовал в висок.

— Нет, — она ответила не задумываясь. — Я скажу только то, что касается нас с ним, меня и его. А остальное — другая жизнь, к нему это не имеет отношения.

— Но если ребенок будет, пусть будет, ладно? — он посмотрел на нее внимательно, ожидая ответа.

— Ну, в Лебенсборн, конечно, отдавать не буду, — она откинула волосы, обернувшиеся вокруг шеи.

— Какой Лебенсборн, ты что? — он слегка ударил ее пальцами по плечу. — Ни в коем случае. Даже не думай.

— Конечно, я же сама устраиваю себе детей, без помощи рейхсфюрера.

— Твоя работа этого тебе не позволит, — он отвел взгляд, и на его лице появилась грусть.

— Моя работа здесь не при чем, — Маренн наклонилась, целуя его лоб, брови, волосы, длинные, темные ресницы. — Это только некоторым кажется, что моя работа в чем-то мне мешает. Тем, кто не знает моей жизни. Когда я родила Штефана, я работала санитаркой в богадельне при монастыре кармелиток. Там нам разрешили жить с Генри в последние месяцы его жизни. Он уже не ходил, вообще почти не шевелился, мне все приходилось делать самой. Пока он был жив, он позволял мне получать деньги, которые ему пересылали из Англии. Но когда он умер, деньги поступать перестали, и мне он не оставил ничего. Я работала до самого последнего дня, даже в тот день, когда родился Штефан. Утром я пошла в палаты, там и родила, как бы мимоходом, а потом вернулась к себе в комнату с ребенком на руках. Наутро пошла с ним в богадельню. И так было всегда. Мои дети были всегда со мной, их никто не воспитывал, я никому их не поручала, я все делала сама. Дело не в моей работе, дело в людях. Знаешь, — она посмотрела ему прямо в глаза, — я бы даже хотела иметь от тебя ребенка. Если бы все складывалось немного иначе, если бы война закончилась в нашу пользу, если бы был какой-то шанс. Если бы все было так, я бы выдала Джилл замуж, она бы ушла со службы, жила бы с Ральфом, сама бы стала мамой. А я бы нянчила двоих детишек, своего и ее. И продолжала бы работать в клинике. Я бы со всем этим справилась. Я бы даже не стала просить тебя о разводе, для меня это неважно, я давно пережила все эти женские комплексы. Кто видел газовую атаку и остался в живых, уже никогда не будет думать о том, что скажут о нем соседи, или еще кто-нибудь. Он ценит жизнь и счастье в жизни вдвойне, даже втройне, за себя и за тех, кто погиб. Но ничего этого не будет, — она глубоко вздохнула и сморщилась, почувствовав боль в спине. — Мы выпустили джина, которому лучше было бы сидеть в бутылке, так было бы спокойнее для всех. Теперь он все сметет, всю Европу и нас тоже. Несмотря на все наши отчаянные усилия, сейчас многое уже потеряно.

— А Отто? — он пододвинул ее, чтобы она не сильно опиралась на бок. — Ты не хотела от него детей?

— Не то, чтобы не хотела. Но я была не одна. Со мной были Штефан и Джилл. Они были еще несамостоятельные, они во всем зависели от меня. Мы многие годы прожили втроем и были необыкновенно преданы друг другу. Я знала: их испугает такой поворот событий, им будет неприятно. Я не могла позволить ничего, что было бы им неприятно. Потом Штефан пошел в армию, у него началась другая жизнь. Джилл стала встречаться с Ральфом. Она ведь тоже долго боялась сказать мне, думая, что я обижусь, но я была только рада. Казалось бы, все как-то наладилось. Но отношения стали таковы, что и думать ни о чем таком уже не приходилось. Все покатилось под откос. Во многом была я сама виновата, — она приподнялась, опершись на его руку, намотала ему на запястье локон своих длинных волнистых волос. — Я умею разрушать, не только создавать, и характер у меня хорош только для военного хирурга, для жизни у меня плохой характер. Но сделанного уже не вернешь. Как было, как стало — все изменилось. А работа что? Работа, служба — все это при мне, но если нет доверия, нет и покоя. Какие ни выдумывай оправдания.

— Мы завтра вступим в бой, — он обнял ее за плечи и привлек к себе. — Тебе больше не надо приезжать, это будет опасно. Я приеду сам, когда найдется время.

— Если вы вступите в бой, у Виланда тоже будет жарко. Я завтра начну оперировать.

— Но тебе еще рано.

— Не буду же я прохлаждаться без дела, когда дивизия столкнется с большевиками. У Виланда раненых увеличится втрое, а то и вчетверо. Меня для этого и прислали сюда, чтобы облегчить ему жизнь.

8

— Товарищ полковник, да разве я знаю, что он сделал, а чего не сделал, Коробов этот, — прислонившись спиной к скользкой стенке окопа, говорила Наталья начальнику штаба Шумилова. — Да, документы его я взяла. Награды тоже, даже значок парашютиста. Ну, как вышло? — Наталья пожала плечами. — Снайпер немецкий работал, вот так и вышло. Ему говорили: не высовывайся. — Наталья усмехнулась. — Так мне возвращаться, товарищ полковник? В документах у него что? Сейчас посмотрю, — она открыла планшет Коробова. — Да чистенько у него тут все, товарищ полковник. Карта? Карта есть, но на ней никаких пометок. План минных полей? — она перевернула бумаги. — Планы есть какие-то, но на них тоже чисто, сверки нет. Да, ничего он не сделал, не успел еще. Только бегал по траншеям, смотрел, как снайперы стреляют. Все советы давал. Пока сам не попался. Что? Ну, товарищ полковник, я-то что в минных полях понимаю? — Наталья развела руками. — Есть. Буду ждать. Кого пришлете? Новенького, ну, хорошо, есть дождаться и познакомить с капитаном Иванцовым. Ясно. Слушаюсь. Спасибо, Митя, — она передала трубку связисту.

— Что, остаешься? — Прохорова сплюнула шелуху от семечек под ноги, — еще с нами побудешь?

— Да, придется, — Наталья застегнула воротник шинели. Ветер дул прямо в лицо. — Буду новенького ждать. Познакомлю с Иванцовым, чтоб он всю работу, которую Коробов не сделал, за него доделал, а там поеду. А что ты, Надя, все семечки грызешь? — она посмотрела на снайпершу с явным осуждением. — Ты в армии или дома на завалинке? Где ты семечки взяла?

— Да, мне Косенко дал, — Прохорова явно смутилась, — а что?

— Да то, что хоть немного Устав надо соблюдать. В одежде, поведении. Просто смотреть невозможно. И потом, ты же женщина, Надя. Какие семечки? Косенко — тот пусть плюется, а ты?

— А ты семечек не хочешь? — спросила снайперша обиженно.

— Ну, конечно нет, — Наталья мотнула головой.

— Что, Наталья Григорьевна, уезжаешь? — из хода сообщения появился Иванцов.

— Представь, нет, Степан Валерьянович, еще и на ужин с тобой останусь. Новенького пришлют вместо Коробова, так приказано познакомить.

— А мы только рады, — капитан слегка хлопнул ее по плечу. — Скажу Харламычу, чтобы и на ужин имел тебя в виду.

— Спасибо, Степан Валерьянович.

— Ты, Валерьяныч, того, — в траншею спрыгнул сержант Косенко, — Турбанберды… ну, этот, казах наш, говорит, что вроде шум каких-то моторов слышит, мол, у него слух тренированный, пастухом с детства, волк только…

— Родимый, какой волк? — Иванцов с упреком уставился на него. — Ну, ты-то, Мишка, хоть не дергай меня по пустякам. Турбанберды — это все равно, что Прохорова наша, — он покосился на снайпершу. — Это же горе, а не боец. Его еще понять надо, что он говорит, а потом сообразить, он это всерьез, или у него опять какие-то мифы предков в голове всплыли. Я его по-русски говорить пытался научить, взмок, голос сорвал, а он так ничего и не понял. Шаман, говорит, на колеснице едет. Я ему говорю, какой шаман, это немцы на бронетранспортерах, а он — шаман. Это у него мышление такое, — Иванцов безнадежно махнул рукой. — На пальцах объясняемся.

— Но проверить надо, — не унимался разведчик. — Если в самом деле слышен шум моторов, это танки выдвигаются, значит, ударит немец скоро, докладывать надо, Степан Валерьянович. А то проморгаем. Мы же сведения имеем, что четвертый танковый корпус СС погрузился на платформы, снялся с позиций и куда-то направился, а куда направился? Никто не знает. На Берлинском направлении их нет, нас теребят — у нас тоже вроде нет. И где они? Что-то затевают немцы, ясно.

— Ты мне языка давай, хорошего языка давай, а не рассусоливай, — прикрикнул на него Иванцов. — Тоже мне разведка, мать твою. Турбанберды он мне слушает, что тому пригрезилось. Вот как стемнеет, дуй за языком и без него не возвращайся. Информация нужна, информация. А не домыслы и сказки. Понял?

— Так точно, товарищ капитан.

— Ну, понял, так действуй. Вот и переводчик у нас пока имеется, — Иванцов кивнул на Наталью, — допросим быстренько и первыми сообщим, если что. А то Турбанберды у них услышал. Докладывать они собрались, — он усмехнулся. — Товарищ генерал, у нас тут Турбанберды услышал что-то. Вроде прет кто-то, а кто — немец или шаман, это неизвестно.

— Здравствуйте, товарищи, — Наталья услышала знакомый голос и повернулась. — Простите, что прервал.

Перед ней стоял майор Аксенов. Она сразу узнала его. Высокий, в аккуратно застегнутой шинели, фуражке с синим верхом. В тусклом дневном свете его лицо с прямым, немного привздернутым носом, смуглыми, слегка ввалившимися щеками и широким лбом, которое накануне вечером показалось Наталье несколько высокомерным, теперь, напротив, выглядело усталым и немного грустным. С полминуты Наталья смотрела на него, ничего не понимая; примолкли от неожиданности и Иванцов с Косенко. Увидев незнакомца, даже Прохорова прекратила шелушить семечки. Потом Наталья спохватилась, выпрямилась, поправив шапку на голове, отдала честь.

— Здравия желаю, товарищ майор.

Косенко и Иванцов тоже козырнули, переглянувшись, Прохорова рассыпала семечки и только как-то неловко махнула рукой.

— Степан Валерьянович, знакомьтесь, — Наталья повернулась к капитану.

— Да я и сам могу представиться, — проговорил Аксенов, как показалось Наталье, слегка смущенно, потом шагнул вперед. — Майор Аксенов Сергей Николаевич. Я вместо капитана Коробова пока. Был на батарее, начальник штаба сообщил мне, что здесь произошло, распорядился сверить позицию и удостовериться, как произведено заминирование. Будем знакомы, — он протянул руку Иванцову.

— Понял, — кивнул тот. — Как меня величают, ты слыхал, майор. Степан Валерьяныч я, фамилия Иванцов. Здесь я старший над всем. Это командир моей разведки, старший сержант Косенко, — он повернулся к Мише. — Ну, с Натальей Григорьевной ты знаком, я вижу, — он махнул рукой, — а это Прохорова, снайпер наша. Из-за нее все произошло с капитаном вашим. Долго целилась, все усесться не могла.

Аксенов пожал руку Косенко. Наталья протянула ему планшет Коробова.

— Вот, товарищ майор, документы Коробова. Никаких пометок нет, я смотрела. Ничего он сделать не успел.

— Может, это и к лучшему, — деловито кивнул Иванцов. — Парень-то был бестолковый, ничего не слушал, все у него другое что-то в голове.

— Как думаете, немцы скоро атакуют? — спросил Аксенов, серьезно глядя на Иванцова.

— Ничего толком сказать не могу, майор, — вздохнул тот. — Языка не взяли ночью, пустой Косенко пришел, сведения все старые. Вот ползаем, вынюхиваем, выглядываем, что он, где, с какими силами. Вот те, что перед нами, так мы их вдоль и поперек знаем, как сидели, так и сидят. Но они для атаки как отработанный материал, скорее для отвода глаз здесь находятся. Где-то в глубине немец собирается. А где, сколько его, — он покосился на разведчика. — Чего там говорил этот унтер, которого мы последним прихватили, про генерал-лейтенанта, как-то его? — он наморщил лоб. — Запамятовал я уже.

— Гилле, — подсказала Наталья — Обергруппенфюрер СС Гилле. Этого унтера потом в штабе допрашивали, так что я два раза переводила, наизусть помню. Говорил он, что четвертый танковый корпус СС, которым командует этот самый Гилле, а в его составе дивизии СС «Мертвая голова» и «Викинг», снят с фронта и переброшен на новый участок, а куда, он не знает. Разговоры были, что пойдет снова на Будапешт от Балатона через город Секешвехервар, а к нему откуда-то с запада через Вену еще подкрепление подтягивается. Они считают, что оборона у русских, то есть у нас, здесь наиболее слабая, и ее легко прорвать.

— Так Секешвехервар здесь и есть, — кивнул головой Иванцов. — И оборона у нас не ахти, верно. Только дивизии-то те давно уж куда-то выехали, а к нам не прибыли, вот загадка-то. А кто к ним на помощь движется — мы и подавно не знаем. Я Косенко тереблю, давай еще языка, а все не выходит крупного изловить, все мелочь попадается. Кстати, ты, Косенко, — он повернулся к сержанту. — Сходи-ка за саперами, сейчас пойдем с майором, покажем, что сделано у нас.

— Погодите, старший сержант, — остановил его Аксенов. — То, что две танковые дивизии СС «Мертвая голова» и «Викинг» погрузились в Комарно на платформы, это верно. Но вот вопрос, который наше командование очень хочет прояснить: какой смысл перебрасывать эти танки и мотопехоту к озеру Балатон по железной дороге, когда от Комарно до Балатона по шоссе можно доехать за одну ночь? Это либо чистой воды дезинформация, либо у немцев здесь придуман какой-то маневр, сюрприз для нас, так сказать. И еще, имеются сведения, что из Арденн в срочном порядке на наш фронт переброшена шестая армия СС и в ее составе лучшая эсэсовская танковая дивизия «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Они недавно сильно потрепали американцев и англичан в Бельгии, так что теперь всему нашему Берлинскому направлению в срочном порядке наступать приходится, чтобы немцев на себя оттянуть.

— Лейб, что? — нахмурившись, переспросил Иванцов. — Лейб-гвардия какая-то, что ли? Не понял я, сталкиваться не приходилось. Что это за зверь такой?

— Кому приходилось, тому досталось немало, еле ноги унесли, — заметил Аксенов без тени иронии. — Это отборная чисто арийская эсэсовская дивизия. Там одни немцы, никаких союзников, при самом новом вооружении. Да и прав ты, Степан Валерьянович, сформирована из тех самых гвардейцев Гитлера, которые у него на парадах обычно ходят. Обучены в высшей степени превосходно. Их называют «белокурые бестии», «хирурги фюрера». Вскрывают любой нарыв, как скальпель. Удаляют гной и уходят, дальше вермахт доделывает. Вполне вероятно, что «Лейбштандарт» направлен из Арденн прямиком к Кюстрину, на Берлинское направление, и ставка на этом настаивает. Все надо проверить, старший сержант, — Аксенов внимательно посмотрел на Косенко. — Правильно ваш капитан говорит: по земле стелиться, каждую травинку сухую, прогнившую нюхать, а выяснить, пришел «Лейбштандарт» или нет его. Ну и про давних знакомцев ваших, дивизии «Мертвая голова» и «Викинг» заодно тоже разузнать. Всю картину понять надо. Ясно?

— Так точно, товарищ майор, — вытянулся Косенко. — Говорит же Турбанберды, что слышит шум моторов в глубине немецкого расположения. Передний край у них молчит. Наша артиллерия дважды открывала огонь, а они молчат, неспроста это все.

— Да, Турбанберды это у нас главный предсказатель, — покачал головой Иванцов. — С ним никакая ставка не сравнится. Ладно, Косенко, иди за саперами.

— Есть.

Старший сержант козырнул и выскочил в узкий проход, соединяющий траншеи.

— Ну а как люди, капитан? — спокойно поинтересовался Аксенов. — Какое настроение?

— Видишь ли, товарищ майор, — Иванцов задумался, — люди — это всегда самая сложная загадка. Люди у меня неплохие. Ну, в основном, — он снова недовольно покосился на Прохорову. — У каждого десятки боев за спиной. Одна новенькая. Только, понимаешь, война-то уж к концу идет, все знают. Потому и помирать как-то особенно обидно. Разговоры послушай. Я частенько прислушиваюсь, о чем говорят, чтоб понимать, что к чему. Так раньше, под Сталинградом, все о боях, о боях. А теперь все чаще — как после войны жить будем. Жить-то всем охота. А кому-то помирать придется.

— Да, верно, Степан Валерьянович, — Аксенов согласно кивнул головой. — Теперь наша с вами роль командиров особенно ответственна. Надо так все подготовить, чтоб ни одной лишней капли крови не пролить, сохранить людей. Ни одной ошибки, ни одного промаха, а для этого разведка, разведка и анализ.

— А я о чем? — Иванцов развел руками. — Было бы что анализировать. Нет, за своих людей я уверен, точно говорю.

— Это хорошо, Степан Валерьянович.

В узкий проход протиснулся дед Харламыч, в короткой, не по росту шинели. Длинные худые руки плетьми висели вдоль тела.

— Товарищ капитан, — доложил он, даже не заметив старшего по званию Аксенова, — Косенко говорит, что саперы готовы.

— Вы как докладываете, Полянкин? — Иванцов явно сконфузился. — Устав не читали, старшего по званию не видите? Разболтались.

— Не шуми, не шуми, Степан Валерьянович, — остановил его Аксенов. — Вы меня, Полянкин, к саперам сейчас проводите, — он обратился к пожилому солдату. — Если капитан не возражает.

— Да куда мне возражать, опозорил, да и только.

— Не переживай, капитан. Наталья Григорьевна, — майор повернулся к Голицыной. — У меня такое указание — забрать вас с собой в штаб, но только после того, как старший сержант Косенко возьмет языка. Так что здесь ждать будем. И вы, и я. Сколько понадобится, столько и будем. Сразу допросим на месте.

— Ясно, товарищ майор, — Наталья отдала честь, про себя она даже обрадовалась.

В штаб она не торопилась, тем более сопровождать тело погибшего Коробова ей совсем не хотелось.

— Идемте, Полянкин, — распорядился Аксенов.

— Фонарик бы надо взять, товарищ майор, а то смеркается уже, — предложил Иванцов.

— У меня есть, — ответил Харламыч и, достал из кармана фонарик.

— Дед Харламыч здесь самый хозяйственный в роте, — поддержала пожилого солдата Наталья, ей было обидно, что Иванцов его отчитал. — У него все найдется.

— Дед Харламыч? — Аксенов улыбнулся. — Ну, я тебя тогда так же звать буду. Не возражаешь?

— А чего мне возражать, — Харламыч улыбнулся, показывая редкие коричневые зубы. — Мне так привычнее.

— Ладно, пойдемте. Где саперы?

— В первой траншее, вас поджидают, — доложил Харламыч.

— Косенко где? — крикнул ему вслед Иванцов.

— У себя сидит, — ответил Харламыч уходя. — Мозгуют, как языка брать.

— Пойду-ка и я помозгую с ними. Ты, Наталья, куда?

— Мы в землянку пойдем, чтоб не мешаться.

— Ну, давай. Если языка возьмут, я тебя позову.

— Ладно.

Они пошли по ходу сообщения, который упирался в траншею, черными извивами уходившую вправо и влево. Солдаты в траншеях стояли, негромко переговариваясь, кто-то писал письмо, сидя на корточках, кто вообще спал, завернувшись в плащ-палатку.

— Наташа, вот ты грамотная, я вижу, языки знаешь, скажи мне, — спросила Прохорова. — А что такое эти «белокурые бестии», про которых майор говорил? Это что, люди такие? Вообще словечко это «бестия» что значит? — продолжала расспрашивать Прохорова. — Церковное какое-то, что ли? Простой народ так не говорит.

— Ну да, церковным его тоже назвать можно, — Наталья кивнула головой, — так в некоторых книгах дьявола называли, ну, зверь значит. Вообще слово это латинское, древние римляне говорили на этом языке, на латыни. Слыхала о таких? — она взглянула на Прохорову не без иронии.

— Слыхала, — ответила та неуверенно, сказать «нет» явно не решилась.

— А вообще придумал это выражение философ немецкий Фридрих Ницше. Раньше оно обозначало льва, царя зверей. Ницше перенес это понятие на человека. В общем, сверхлюди такие, которым все нипочем. Арийская нация.

— И они, правда, такие? — Прохорова перешла на шепот. — Ну, сверх…

— Это я не знаю, — Наталья отмахнулась. — Да и откуда им быть сверх? Такие же смертные, как и мы, так же у них семья и дети, и погибать неохота. А то, что внешне они там какие-то, я тоже сомневаюсь. Что ж вся Германия и одни арийцы — в это я тоже не поверю. В общем, такие же арийцы, как и мы с тобой, не надо над этим много голову ломать. Гитлеровские идеологи для того все это и выдумывают, чтоб пугать таких вот, как ты, кто только школу кончил и толком не знает еще ничего о жизни. Что обучены они получше наших, экипированы, вооружение у них отменное, это майор правильно сказал. Так и есть. Но что они смелее наших и терпеливее — в это я не поверю никогда. Да и по внешности тоже, — Наталья чуть скривила губы. — Разве у нас нет мужчин по метр восемьдесят ростом со светлыми волосами и светлыми глазами? Если очень захотеть, не то, что одну дивизию, армию собрать можно. И к ним еще таких, как Турбанберды добавить. Для контраста. Вот будет картина, — она засмеялась. — И живем все вместе, ничего, не ссоримся особенно. Вон Сашка Васильков, комсорг наш при Шумилове, чем не ариец? Новгородский он, волосы светлые, глаза светлые, рост — метр восемьдесят точно будет, даже и побольше. Так что…

— Правда, — в голосе Прохоровой явно послышалось разочарование. — Значит, как все. Ну, слава богу. А то уж я испугалась. Как это я представила — гиганты такие на бронетранспортерах, и все в белом.

— Ну ты с фантазией, Надя, — Наталья рассмеялась. — Мне бы и в голову не пришло. Ничего, если в самом деле к нам «Лейбштандарт» пожаловал, Саша Васильков сюда приедет пропагандистскую работу проводить, так он тебе еще лучше моего расскажет, кто они такие и с чем их едят. Слушай, а темно-то быстро стало, хоть глаз коли. И морозить начинает. Правильно Иванцов майору насчет фонарика напомнил, без фонарика теперь никуда.

Нащупывая руками стены и ногами ступеньки, Наталья спустилась в землянку. Прохорова скатилась за ней.

Внизу едва приметно краснела тоненькая полоска света. Наталья нащупала рукой ручку двери, потянула на себя.

— Быстрее, быстрее закрывайте! — послышался резкий голос санинструкторши Раи.

— Сидят уже, — недовольно пробормотала Прохорова.

Но с темноты Наталья еще не могла увидеть их, глаза ослепли от яркого света. Увидев Наталью, обе женщины хоть и неохотно, но встали. Хоть и женщина, но все-таки офицер.

Но Наталья наслаждаться властью не собиралась.

— Садитесь, девушки, не надо этого. Добрый вечер.

— Тут вам, товарищ лейтенант, Харламыч ужин принес, — произнесла Рая. — И тебе тоже, — последнее высказывание относилось к Прохоровой. — Садитесь с нами.

— Нет, девушки, спасибо, — Наталья покачала головой, — тесновато вчетвером, вы доедайте, а мы потом с Надеждой. Пока пойдем, руки помоем.

Она достала мыло и полотенце.

— Надежда, пошли, на руки польешь, — позвала застывшую на пороге Прохорову. — Что стоишь, как истукан, — добавила шепотом. — Ты не надоедай, и они тебя трогать не будут.

— Что, Михаил, опять за языком пойдет? — услышала она, как спросила Раю вторая санинструкторша, Света.

— Пойдет, — вздохнула та, — боязно мне, просто душа в пятки уходит.

Часа через два советская артиллерия и минометы снова открыли огонь. Но передний край противника опять молчал.

— Пошли, пошли, — Райка вбежала в землянку, — Косенко пошел!

И снова выбежала в траншею. За ней вторая санинструкторша.

— Пошли и мы, — дернула Наталью Прохорова.

Прислонившись спиной к стене, Наталья задремала после ужина, и теперь спросонья даже не сразу поняла, что происходит.

— Куда пошли? Куда они все? — она потерла глаза.

— Косенко за языком пошел, — сообщила Прохорова взволнованно.

— Ну и что? — Наталья пожала плечами. — Это дело не быстрое. Нам-то что в траншее торчать? Возьмут языка, капитан вызовет.

Она уже хотела улечься на топчан. Но вдруг нейтральная полоса заполыхала в свете ракет. И через мгновение ее накрыл пулеметный и автоматный огонь.

— Это по разведчикам стреляют! — закричала Прохорова.

Наталья выбежала из землянки и побежала по траншее к Иванцову. Прохорова от нее не отставала.

— Не пускают, черти, не пускают! — Иванцов со злостью стукнул кулаком по брустверу. — Ни одному не удалось подойти к позиции. Что они там, возвращаются, что ли? — спросил вполоборота Харламыча. — Косенко возвращается?

— Никак нет, товарищ капитан, — ответил тот. — Не видать.

Было слышно, как невдалеке навзрыд заплакала Рая, уткнувшись лицом в плечо другой санинструкторши.

— Да погоди ты, — раздраженно махнул на нее рукой Иванцов. — Уведи ее, Светлана. Только воя ее здесь не хватает.

— Идите. Идите, девушки, — Харламыч легонько подтолкнул обоих. — Может, и обойдется все.

— Неужели все погибли? — напряженно спросил Иванцова Аксенов, когда санинструкторши ушли.

— Не знаю, — ответил тот сквозь зубы. — Но насколько я Косенко знаю, его не так легко взять. Митька, — крикнул радиста, — куда запропастился? Вызывай! Вызывай!

— Тополь, Тополь, ответьте Сосне! Тополь! Тополь, ответьте Сосне!

Радист повторял монотонно, все замерли, ожидая ответа. Эфир трещал. Наконец послышался исчезающий голос Косенко.

— Сосна, Сосна, я Тополь. Вышли в квадрат три. Вижу непрерывное движение танков и бронетраспортеров противника из тыла к фронту. Танки с обозначением ключа на башнях, много…

Эфир снова затрещал, голос Косенко пропал.

— Вызывай, вызывай, Митька, — приказал Иванцов. — Значит, давай-ка посмотрим, майор, куда они забрались, — Иванцов достал карту. — Харламыч, посвети. Квадрат три. Это они прошли по берегу Балатона, где-то там сидят. Молодцы, ребята. Вызывай, вызывай, Митька, что там?

— Тополь, Тополь, я Сосна! — повторял радист. — Тополь, Тополь, я Сосна. Ответьте Сосне…

— А что это за танки с ключом, — Иванцов пожал плечами, — что-то я таких не видал прежде.

— Это и есть «Лейбштандарт», — кивнул Аксенов, глядя на карту. — У них эмблема такая — ключ в дубовых листьях.

— Значит, все-таки этот лейб на нас прет, — Иванцов сдвинул шапку на затылок. — Да, час от часу не легче. Ну что, Митька? Есть ответ?

— Никак нет, товарищ капитан. Глухо.

— Ах, черт!

— Но даже то, что есть, надо доложить командующему, — предложил Аксенов.

— Доложи, доложи, майор, — кивнул Иванцов. — Косенко врать не будет. Если идут эти танки, значит, идут, своими глазами видит их. Но сколько их, кто еще с ними. Вызывай Митька, вызывай! — теребил он связиста.

— Ну что там, товарищ лейтенант? — к Наталье робко подошла Райка, на лице разводы от слез, смешанные с грязью.

— На связь вышли, живой пока, боя нет, — тихо сообщила ей Наталья. — Можно сказать, в порядке. Ты иди, Раиса, не стой, не действуй Валерьянычу на нервы, он и так на взводе. Я тебе потом все скажу.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — санинструкторша радостно улыбнулась и исчезла в темноте.

— Волнуется за своего, — завистливо шепнула Наталье Прохорова. — Прямо задрожала вся.

— Если любит, конечно, волнуется, — спокойно ответила Наталья. — Ее можно понять, а ты бы не волновалась?

— Да у него жена где-то в Смоленске, двое детишек…

— А тебя это касается? — строго оборвала Наталья. — Нет? Вот и молчи. Без тебя разберутся. Не мешай командиру. Не понимаешь, что ли?

Вернулся Аксенов.

— Приказано выдвигать резервы в нашем направлении, — сообщил он, — всем боевая готовность.

— Всем боевая готовность, — передал приказ Иванцов.

Траншеи сразу заполнились людьми.

— Сосна, Сосна, я Тополь, — снова сквозь треск послышался голос Косенко. — Дивизии СС «Мертвая голова» и «Викинг» выдвинулись в передний эшелон. Взят пленный, показывает, шофер командира танкового полка СС «Викинг»…

— Передает прямым текстом, значит, очень важно, — Иванцов и Аксенов прильнули к рации. — Говорит, их погрузили в эшелоны и сначала отправили в Австрию, потом довезли до югославской границы, потом снова повернули, и они снова оказались на Балатоне…

— Ага, следы запутывали…

— Насколько я понимаю, именно так. Но переводчик лучше скажет потом. У них много пополнения, особенно танков. Из Арденн прибыла шестая танковая армия СС. Поставлена задача…

Эфир опять затрещал.

— Тополь, Тополь, я Сосна. Ответьте!

— Нас обнаружили, веду бой! — послышалось через минуту, вслед за этим перебивая помехи, раздалась автоматная трескотня. — Сообщите, поставлена задача на первом этапе нанести удар в промежутке между озерами Веленце и Балатон, прорваться к Дунаю, а далее наступать по его берегу на юг. Деблокировать котел на правом берегу Дуная…

Автоматные очереди слышались все сильнее.

— Затем повернуть на север, — кричал Косенко, — и выйти к Будапешту. Операция носит название «флю-лингс-эрва-хен» — по слогам произнес он.

— «Весеннее пробуждение», — подсказала Наталья.

— Да, так, наверное. Бить будут танковым тараном. Пленный говорит…

Кто-то застонал рядом.

— Костика срезали, гады, — выругался Косенко. — Товарищ капитан, сообщите: танков много, очень много, здесь все леса и сады на берегу Балатона забиты этими «тиграми» и штурмовыми орудиями. Когда все начнется, пленный не знает. Приказа еще не было. Его дадут в последний момент, как обычно. Но они не сомневаются, что прорвутся. Товарищ капитан, мы окружены, — голос Косенко снова стал слышен плохо. — Будем прорываться.

— Давай, Миша, давай! — крикнул Иванцов. — Выходи с пленным, постарайся доставить его живым. Поддержим. Огоньком поддержим.

Иванцов опустил трубку.

— Передай: всем к бою, — приказал Харламычу. — Прикрыть разведчиков. Так, ясно, — он почесал затылок. — «Весеннее пробуждение» у них, значит, настало. Поглядим, поглядим.

— Я доложу в штаб, — Аксенов побежал по проходу.

Наталья повернула голову и увидела вжавшуюся в угол траншеи Раису. Обняв колени, она тихо плакала. Наталья подошла к ней, села рядом, обняв за плечи.

— Он живой, не ранен даже. Ну и что, что окружены? Прорвутся, я уверена. Выйдет, выйдет. Он молодец, твой Михаил, — она гладила санинструкторшу по спутанным волосам. — Такие сведения добыл, что теперь точно орден получит.

Рая повернулась, обняла Наталью, уткнулась лицом ей в плечо.

— Раньше времени плакать не надо. Раньше времени плакать — плохо это, — негромко говорила ей Наталья. — Представь, Миша придет, а ты зареванная. Успокойся и иди, умойся. Будем ждать.

Старший сержант Косенко и двое оставшихся в живых разведчиков перешли линию фронта примерно через час под ожесточенным огнем с обеих сторон. Косенко был дважды ранен, но шел сам, с собой они тащили пленного и еще одного тяжелораненого товарища.

— Миша!

— Не меня! Костика, Костика давай! — Косенко оттолкнул Райку, которая сходу бросилась к нему. — Не видишь, он ранен. Меня-то царапнуло. Я и сам перевяжусь. А он крови много потерял.

— Да, да, я сейчас, я сейчас, — смеясь и обливаясь слезами, Раиса принялась снимать с раненого остатки обмундирования. — Света, Света, сюда, — крикнула вторую санинструкторшу.

— Косенко, золотой мой! — Иванцов, выбежав из траншеи, обнял сержанта. — Ну, выручил, выручил. Пленный где?

— Да вот, — Косенко одной рукой встряхнул связанного немца. Рот у него был заткнут кляпом, глаза испуганно моргали.

— Ну, давай его на допрос. Сергей Николаевич, Наталья, — он обернулся к Голицыной, — пошли ко мне в блиндаж.

— Миша, Миша, на, — Раиса сунула Косенко бинты и вату.

— Отвяжись, — он оттолкнул ее.

— Давай, я возьму, — Наталья взяла у испуганной санинструкторши все принадлежности для перевязки. — Не обижайся, сейчас ситуация такая, мужикам не до нас. Как там минутка будет, я его перевяжу.

— Спасибо, — всхлипнула та.

— Я же говорила, жив будет, — Наталья радостно обняла ее и побежала по проходу вслед за офицерами.

9

Розовые блики восходящего солнца скользнули по покрытому настом, осевшему снегу. Голубоватая ледышка скрипнула под подошвой сапога. Маренн обошла боевую машину, повернулась и, поскользнувшись, проехалась, чуть не упав на снег.

— Осторожно, — Йохан подхватил ее под локоть, — на спине нельзя даже лежать, не то, что падать.

— Я случайно, — она отбросила с лица длинные, распущенные волосы. Потом, собрав их вместе, завязала узлом на затылке.

— Сейчас Георг тебя отвезет к Виланду, — он притянул ее к себе, она положила руки ему на плечи, под самые погоны. Его светлые глаза были совсем близко, он смотрел на нее с нежностью и глубоко скрытой грустью. Сердце сжалось. Она прислонилась лбом к его плечу.

— Я понимаю, я все понимаю, — произнесла тихо. — Командир должен быть впереди, должен вести бой, подавать пример остальным, но я прошу, если это возможно… Не нужно…

Он поднял ее голову.

— Это трудно. Но я постараюсь. Ради тебя, — сказал, глядя в глаза. — Поезжай.

— Я знаю, что значит потерять в бою того, кого любишь, — ее голос дрогнул. — Я потеряла Штефана.

— Не думай об этом. Мы справимся.

Наклонившись, он поцеловал ее в губы.

— Йохан, получен приказ занять исходные позиции, — сверху, с БТРа послышался голос Шлетта. — Я к орудиям.

— Все, иди, иди, больше нет времени, — он отстранил ее. — Борман, отвезите! — приказал офицеру.

— Идемте, фрау Ким, — тот подошел к ней.

Не оборачиваясь, Пайпер поднялся на машину и уже смотрел на карту, разговаривая по рации. Она повернулась и пошла вслед за Борманом.

— Фрау, — Георг протянул руку, помогая ей подняться на борт. — Здесь оставаться нельзя. Через час здесь все будет простреливаться большевиками.

— Да, да, конечно, — она кивнула, вздохнув, — мне надо быть в госпитале. Обязательно.

— Поехали.

Заработал мотор, БТР сдвинулся с места. Маренн еще раз посмотрела назад, хоть и говорила себе: хватит, хватит вертеть головой, тоже еще девчонка. Пайпер склонился над картой, к нему один за другим подбегали офицеры, получая приказания перед атакой. Казалось, он совершенно забыл о ней. Но нет, он помнил. Конечно, помнил. Когда БТР развернулся, он поднял голову и посмотрел на нее. Долгий, нежный, пронизывающий взгляд, как признание в любви перед тем, как в очередной раз, может быть, в последний, взглянуть в лицо смерти.

Она положила дымящуюся сигарету в пепельницу, посмотрела на уже увядающие розы в вазе. Дверь открылась, вошел Виланд.

— Что там, Мартин, — спросила, внимательно глядя на него, — кого привезли? Откуда?

— С берега Балатона. Уже была перестрелка с русскими, — ответил тот озабоченно.

— Перестрелка? — она удивилась. — Но до начала атаки еще целый час.

— Эти большевики в любую дырку пролезут, — ответил доктор с досадой. — Прошла одна их разведгруппа, завязался бой.

— Сколько раненых? — она затушила сигарету, встала. — Тяжелые?

— Семь человек. Все более или менее, один, — доктор сдернул очки и начал тереть их по привычке. — Один…

— Что, Мартин? — она насторожилась.

— Я думаю, это летальный исход, фрау Ким. Ранение в голову, проникающее. Шансов нет. Офицер.

— Пойдемте. Ханс, — Маренн позвала санитара. — Обработать руки и маску, быстро.

Через минуту она уже склонилась над раненым.

— Штурмбаннфюрер Виш из 1-ого панцергренадерского полка. Положение безнадежное, — негромко сказал за ее спиной Виланд. — Пуля застряла внутри, вытащить ее в наших условиях мы не сможем. По идее он вообще уже должен быть мертв.

— Но он не мертв, — ответила Маренн. — Большая потеря крови, он без сознания, но мозг работает и сердце тоже, — она взяла руку раненого, прислушиваясь к пульсу, посмотрела зрачки. — Так что мы не имеем права опускать руки, Мартин.

— Это по вашей части, — Виланд пожал плечами. — Вам виднее. Мы стабилизировали позвоночник, блокировали кровотечение…

— Да, много поврежденных сосудов, разрывы существенные, но основные сосуды целы, — она внимательно осматривала рану. — Задеты области шеи и позвоночника. Пуля, видимо, отскочила рикошетом от внутренней поверхности и осталась внутри, выходного отверстия нет. Ликворея довольно стойкая, скорее всего, из желудочковой области. Но это говорит о том, что отек мозга еще не наступил. Ствол также не задет, это обнадеживает. Будем делать разрез дыхательного горла и вводить трубку, чтобы обеспечить дыхание, — она быстро взглянула на Виланда. — Ханс, приготовьте инструменты. Чтобы предотвратить инфекцию, введите противостолбнячную сыворотку и немедленно сульфонамид. Пенициллина у нас мало, но это не тот случай, когда надо экономить, будем колоть и его.

— Вы что, собираетесь извлекать пулю? — Виланд с сомнением посмотрел на нее.

— Да, — она кивнула совершенно спокойно. — Я сделаю это. И вы мне поможете. Затем мы отправим его в Шарите.

— Фрау, пульса нет! — взволнованно произнес второй санитар, державший запястье раненого. — Остановка сердца!

— Вот видите! — воскликнул Виланд.

Маренн прижала ухо к сердцу раненого.

— Герберт, быстро, — приказала санитару, — высвободить язык и один миллилитр цититона, быстро! Шевелитесь! Мартин, смотрите зрачки! Искусственное дыхание через каждые четыре толчка! Ханс, пульс!

Встав слева от раненого, она положила ладони на нижнюю часть грудины, одну на другую, начала делать резкие, толчкообразные движения, надавливая и распрямляя руки после каждого надавливания, чтобы полости сердца могли наполниться кровью. Подождав тридцать секунд, надавливала снова.

— Фрау Ким, давайте я, — взволнованно предложил Виланд. — Вам нельзя, может разойтись шов.

— Мартин, не отвлекайтесь, делайте, что я вам сказала! Ханс, есть пульс?

— Пока нет, фрау!

— Зрачки?

— Помутнение роговицы…

— Мартин, два нагнетания воздуха после двенадцати сдавливаний! — она смахнула пот, выступивший на лице, начала давить часто и сильно, буквально каждую секунду. Почувствовав резкую боль в спине, не остановилась, даже не обратила внимание.

— Ну, давай, давай, дружок, дыши! — снова и снова отчаянно сжимала и разжимала сердце раненого.

— Фрау, прощупывается пульс, — радостно сообщил санитар.

Она прижалась ухом к груди.

— Да, сердцебиение пошло, — сказала, облегченно вздохнув, и слабо улыбнулась. — Заработало. Мартин, искусственное дыхание до того момента, как мы введем трубку в трахею.

— Я понял. Герберт, — он передал ее распоряжение санитару.

Отступив на полшага, Маренн опустилась на стул. Ее охватила непонятная, непривычная слабость. Она на мгновение закрыла глаза.

— Фрау Ким, — она услышала над собой испуганный голос Виланда, — фрау Ким, я же говорил. Посмотрите.

Она открыла глаза. Мартин растерянно указывал на ее халат. Она опустила голову, взглянула — на халате растекалось темно-багровое кровавое пятно.

— Шов разошелся, началось кровотечение. Фрау Ким, надо срочно принять меры.

Она только равнодушно покачала головой.

— Это ничего. Сейчас нет времени. Продолжим. Мы должны продолжить, Мартин.

— Но как продолжить? — очки соскользнули с лица Виланда, он едва успел поймать их. — Вы понимаете, чем это может вам грозить?

— Я понимаю.

Она встала.

— Но сейчас мы должны доделать то, что начали, все остальное потом. Идемте к столу.

— Но как же вы? — доктор смотрел на нее в явном замешательстве. — Операция продлится долго.

— Я знаю, — она спокойно кивнула головой и, взяв у санитара новую стерильную маску, надела ее на лицо. — Ничего, я потерплю.

10

Едва рассвело, немцы начали артиллерийскую подготовку. Артиллерия и минометы обрушились на боевые порядки Красной армии, расположенные между озерами Балатон и Веленце. После допроса пленного Наталья только прилегла отдохнуть в землянке, как вдруг раздался страшный грохот. Она вскочила и выбежала в траншею. За ней выскочила испуганная, заспанная Прохорова. По ходу сообщения побежали на наблюдательный пункт командира роты. Кругом полыхали взрывы снарядов. Капитан был на месте. С ним — Аксенов, Косенко, командиры взводов. Иванцов и Аксенов в бинокли всматривались вдаль.

— Артподготовка, начали, — сказал, опуская бинокль, Иванцов. — А всю ночь нас за нос водили, то снегом поскрипят где-то, то постучат, то вдруг ни с того ни с сего палить начнут беспорядочно из автоматов. То сидели молчком, а как стало ясно, что Косенко их планы раскрыл, начали мудрить. Все на пушку брали, мол, вот-вот начнем, а сами разведку мелкими группами вели, оборону прощупывали. Ан, ничего не вышло, мы тоже воробьи стреляные, нас не проведешь. Видишь, майор, — он повернулся к Аксенову, — верно я приказал огонь вести только дежурным пулеметам, а остальным спать. А то бы сидели в траншеях, глаза пялили впустую. А к самой атаке уже и устали бы. А так свеженькие. Они созрели, когда солнце уже вышло. Ага, девчата! — он заметил Наталью и снайпершу. — Ты, Наталья при мне, — распорядился сухо, — носа никуда не совать. Поняла?

— Может, я к санинструкторам, Степан Валерьянович, — предложила она. — Если сейчас немец пойдет, у них много работы будет.

— Я сказал, при мне, — отрезал Иванцов. — Без тебя они справятся, не в первый раз. Влипнешь куда, кто поможет. При мне, и все. А ты, Прохорова, — он вдруг обратил внимание на Надю, — ты чего все винтовку свою держишь? Она тебе сейчас не понадобится, спрячь подальше. Да в чехол не забудь положить, ценность все-таки. Автомат бери. Он сейчас куда как больше пригодится. Наталья и ты возьми тоже, на всякий случай, — он кинул ей «калашников», — а то со своей «хлопушкой» офицерской много тут не настреляешь.

— Что? Что? Идут? — в окоп спрыгнул комсорг Васильков. — А, Наталья Григорьевна?

— А я почем знаю, идут они или нет, — она холодно пожала плечами, отстраняясь. — Я кто? Командир роты или полка? Ты не у меня спрашивай, а у знающих людей. Что ты все у меня спрашиваешь? Пока не идут, пока стреляют, сам видишь.

— Вот, Наталья, язык у тебя недобрый, — покачал Васильков головой с осуждением. — Злой язык. Девушка ты красивая, на тебя залюбуешься, какая ты, я за всю войну такой второй не видел, тонкая такая, с благородством вся, а как рот раскроешь, так и говорить с тобой не хочется. По тебе все мужики в штабе сохнут, а подойти к тебе боятся. Ты себе и генерала могла бы отхватить, а язык тебя подводит.

— А мне и не надо, чтобы они ко мне подходили, — отрезала Наталья, — только по делу. А так, знаешь, это как посмотреть. Вон, капитан Иванцов меня нисколько не боится, и старший сержант Косенко тоже. Так они вчера знаешь, какого языка взяли? Если бы не они, нас бы сейчас вообще размазали, как топленое масло на хлеб, а так немец палит, а нам хоть бы что, мы готовые. Вот такие люди меня не боятся, а эти ваши там при штабе, — она махнула рукой, — тоже нашел мне примеры. Ты вообще зачем прибежал-то сюда? — она повернулась и посмотрела ему в лицо. — Пропаганду разводить? Комсомольское собрание провести? Так поздновато, опоздал немного. Сегодня не твой день, Саша, сегодня фрицы и гансы выступают, слово взяли. Придется тебе подождать, с мировой революцией заодно.

— Ты потише, Голицына, — Васильков даже отшатнулся. — Я тебе что сказал? Ты не комсомолка даже.

— Комсомолка Голицына, как ты себе это представляешь? — Наталья улыбнулась. — Точно Маша или Глаша с завода «Красный пролетарий» или с фабрики по производству носков.

— А что? — Васильков пожал плечами.

— Вот ты не понимаешь даже, о чем я говорю, — Наталья взглянула на него с упреком, — а лезешь. Вообще, Васильков, мы с тобой о мировой революции и о комсомоле еще при штабе наговорились. Ты давай не на меня смотри, а побольше вперед, на фрицев, а то укокошат, как Коробова, пискнуть не успеешь.

— Ага, партполитподдержка пожаловала, — к Василькову подошел Иванцов. — Значит, так, болтовню разводить некогда. Разглагольствованиями народ не отвлекать, понял? Если хочешь, оставайся, только автомат бери и стреляй почаще, а рот закрой пока. Мне бойцы нужны, агитаторы пока ни к чему. Мы и так все знаем. Если не согласен, дуй назад, пока не поздно. А то немец попрет, не до тебя будет.

— Да, ладно, Степан Валерьянович, — Васильков явно сконфузился. — Никуда я назад не пойду. Автомат дадите?

— Дадим. И гранат подкинем на всякий случай. Этого добра у нас хватает. Харламыч, обеспечь!

— Слушаюсь.

— Танки противника перешли в атаку, — сообщил, глядя в бинокль, Аксенов. — Полчаса артиллерией долбили. Идут.

— Митька, передай взводам: пехота и танки противника с фронта! — скомандовал Иванцов связисту. — Всем по местам! К бою! Батарею мне! Ермаков? — крикнул в трубку. — Видишь? И я вижу. Ну, встретим их, бог войны? Да, вижу, что их тьма-тьмущая. На каждую твою пушечку штук по двадцать танков придется, а на каждого моего солдатика по пятнадцать фрицевых. Да только нам не привыкать, Ермаков. Верно? Пали. Пали, родной.

— Большую силу собрали на узком участке фронта, — озабоченно заметил Аксенов, неотрывно глядя в бинокль. — Очень большую.

— Сказал же пленный, будут бить танковым тараном, — напомнил Иванцов. — Вот он и есть, танковый таран, будьте любезны.

— Я скажу, что если даже подойдут резервы, это все равно, что остановить бушующий водяной поток, бросая в него камни…

— А вот эти разговоры, майор, здесь брось, — одернул Иванцов. — Ты с какого года на фронте?

— С сорок первого.

— И я с сорок первого. Нам чего только ни приходилось переживать: и из окружения выходить, и чуть ли не голыми руками эти танки у Сталинграда останавливать. Так что сдюжим. Справимся. Я даже не сомневаюсь. У них запас-то теперь — пшик. Вот все, что есть, собрали, наверное, хотят на психику взять. А у нас и психика исправна, и запасики найдутся. Сможем ответить.

Наталья напряженно всматривалась вперед, но различить что-то было трудно, все тонуло в дыму. Стреляли немцы, отвечала советская артиллерия, шла напряженная дуэль. Но скоро и напрягаться будет не надо, это Наталья знала наверняка — танки подойдут к передовым траншеям.

— Что делать, товарищ лейтенант? — Прохорова нервно ерзала в окопе. — Стрелять?

— Ты что, не знаешь, что все делается по команде? Будет приказ, будешь стрелять, чего зря патроны тратить? Далеко они еще.

Гул нарастал.

— Молодец, Косенко, — еще раз похвалил разведчика Иванцов. — Дали сведения, так к нам теперь армейскую и корпусную артиллерию подтянули. Вот, заговорили. Полегче станет.

— А авиации у них нет, — заметил Аксенов.

— Кончилась авиация, — усмехнулся Иванцов. — На Берлинском направлении все их соколы. На нас не хватило. А ты говоришь, майор. Мы им всю авиацию перевели, и без танков оставим фюрера, а придет время, и без штанов. Прямо дома у него, в Берлине, штаны с него сдерем. Так что, не переживай.

Прохорова засмеялась.

— Вот и бойцы радуются, — Иванцов неожиданно подмигнул снайперше, но потом нахмурился: — Цыц, Прохорова, вперед смотри.

Наталья с улыбкой взглянула на капитана: всегда умел Валерьяныч разрядить обстановку, всем как-то легче стало от его шутки.

Бой уже шел по всему фронту. На соседнем участке немцы достигли передовых траншей. Через несколько минут, протерев глаза, слезящиеся от дыма, Наталья подняла голову — прямо впереди она увидела несколько темных, расплывающихся силуэтов немецких танков, они ползли вперед, вспыхивая выстрелами, между ними мелькали пехотинцы, они спрыгивали с БТРов, рассыпаясь цепью. С обеих сторон отчаянно стрекотали пулеметы и автоматы. Огонь, который немцы вели из всех стволов одновременно, просто вбивал в землю. Это был шквал, огненный шквал.

— Неимоверно! — Наталья едва расслышала голос Иванцова. — Первый раз такое! Какой напор устроили.

— Да, дай им пострелять так часок — от нашей обороны пустое место останется, — откликнулся Аксенов. — Сейчас бы авиацию…

— Ой, мамочка! — Прохорова вдруг с визгом выпрыгнула из окопа, Наталья едва успела ухватить ее за шинель.

— На место, боец Прохорова, — крикнула так грозно, как только могла, — под трибунал захотела, под расстрел? Сиди и терпи.

— Я боюсь, я боюсь, — скулила Прохорова.

— Замолчи, — Наталья прижала ее голову к своему плечу. — Страх пройдет, привыкнешь. Все боятся. Всем несладко. Первый раз — можно, больше — ни-ни. Ну-ка, вытри сопли. И голову пригни, не высовывайся.

— Что там за паника? — Иванцов повернулся в их сторону, взгляд у него был суровым. — Отставить, Прохорова.

— Ничего, Степан Валерьянович, это она от неожиданности, — вступилась Наталья за снайпершу.

— Смотри у меня, я паникеров не терплю. У меня с ними разговор короткий.

— Гляди, задавили наших внизу! — Наталья услышала голос Косенко. — Огонь! Огонь, братцы! Не расслабляться! Спокойно!

Действительно, на удивление легко взломав передний край обороны, немцы устремились вглубь. Теперь уже невооруженным глазом Наталья могла видеть тусклую броню немецких танков с изображением ключа на башнях.

— Вот он, «Лейбштандарт», — проговорил рядом с ней Аксенов. — Хваленый «Лейбштандарт». Легко справились, как хирурги, ничего не скажешь.

— Да, лейб этот палит отменно, — согласился Иванцов, — я такого и не встречал, верно ты говорил, майор. Но и мы не лыком шиты. Хоть и не лейб, а просто гвардия. Хирурги, мать твою. Нас голыми руками не возьмешь, и со скальпелем тоже, — Иванцов дал очередь из автомата и схватился за телефон. — Батальон давай! Товарищ майор, — кричал он в трубку. — Доложите, вступили в бой с противником, просим огня! Огня! Авиацию, авиацию надо! Что? Мы держимся, что нам еще? Вы огня давайте! Огня побольше! Куда? Да, прямо на меня давай, тут они уже, рядом. Что? Будет авиация? Ждем. Так, сейчас наша артиллерия ударит, всем в укрытие, — приказал, отдав трубку связистам, — носа не показывать. Ясно, Прохорова? Тебя отдельно предупреждаю.

Земля вздрогнула, Наталья упала на дно траншеи, уши заломило от боли. На мгновение она потеряла сознание, ударившись головой, сверху на нее посыпалась земля, куски льда, камни. Когда она пришла в себя, Прохорова трясла ее за руку.

— Наташа, Наташа, жива?

Она подняла голову. Стало заметно тише. Артиллерийский огонь ослаб, в небе слышался гул бомбардировщиков. Опираясь на руку Прохоровой, Наталья встала. Прямо перед окопом она увидела застывшую «пантеру» с развороченной гусеницей, на ее башне красовался тот самый ключ в дубовых листьях, вокруг эмблемы плясали кровавые языки пламени. Все поле боя внизу было усыпано отступающими танками и бронетранспортерами противника. У передовых траншей она насчитала с десяток горящих немецких машин.

— Как, Наташка, в порядке? — к ней подбежал Иванцов. — Молодец! И мы в порядке. Гляди, назад поползли. Летчики наши подсобили, ястребки. И артиллеристы не подкачали. Но это только начало. Сейчас перышки почистят и снова ринутся. Будут долбить, пока силы есть. Ну что, Прохорова, «Лейбштандарт», — он хлопнул снайпершу по плечу, — не так страшно, как рассказывали? Вот, гляди, горит «Лейбштандарт», — он показал на дымящую «пантеру», — горит не хуже прочих. А все арийцы по метр восемьдесят из него сбежали. Я сам видел, как они к своим драпали. Косенко бросил им гранату вслед, но кое-кто ноги все-таки унес. Повезло.

11

— Йохан, бригадефюрер Кумм, — Крамер протянул ему трубку.

Бросив сигарету, Пайпер поднялся на БТР, сдернул капюшон, отвернувшись от ветра, — мокрый снег летел в лицо.

— Слушаю, бригадефюрер! Потери? Потери стандартные для наступательного боя, но выше нормы. Мы вбили клин на полтора километра в квадрате восемь. Да, у рощи и на перекрестке железных дорог, но они ввели авиацию и пришлось уйти. Одновременность удара нарушена, и эффект получился не тот. Почему нарушена? — он усмехнулся. — Я бы тоже хотел знать это, Отто. Где «Гогенштауфен» и «Дас Райх»? Все еще сидят в грязи? Доложили, что атакуют вместе со всеми? Очень мило. Зепп будет растроган их честностью и рвением. «Дас Райх» участвовала в наступлении двумя батальонами, «Гогенштауфен» вообще не появилась. Да, они участвовали в общей артподготовке, но их танков и пехоты на исходных позициях все еще нет. Мы наступаем с гитлерюгенд и вторым танковым корпусом вермахта, но это не то по сравнению с тем, что планировалось. Я не знаю, где они наступают. Может быть, они наступают где-то в другом, секретном месте, но с нами их не было. Пусть Зепп разбирается. Вот-вот, сообщи ему. А заодно скажи, что теперь большевики стянут на наш участок все основные силы, и когда «Гогенштауфен» вылезет из грязи, все значительно усложнится. Они упрочат оборону и сделают это быстро. К тому же все время идет мокрый снег, а мы только навозили грязи, ничего не добившись. Придется «Гогенштауфен» лезть из одной лужи в другую. И нам вместе с ними, по второму разу. Нет, тяжелые танки на этом участке однозначно завязнут. В основном придется рассчитывать на мотопехоту. Слушаюсь. Да, ясно, — он передал трубку связисту и спрыгнул с БТРа.

— И что, где «Гогенштауфен»? — насмешливо спросил Шлетт. — Сидит в болоте, я понял?

— Да. Стадлер предупреждал Дитриха, что они не успеют прийти, просил перенести наступление хотя бы на день. Но ты же знаешь Зеппа. Он был непреклонен, сегодня или никогда, у него все так. В общем, они не решились доложить, что опоздали, сказали, мы наступаем со всеми, чуть ли не взяли Секешвехервар с ходу, но теперь все выяснится, конечно. Еще погода испортилась, как назло.

— Но это затруднит действия их авиации, — заметил Шлетт. — Это нам на руку. Сегодня они нас потрепали.

— Да, пожалуй. Крамер, — он снова повернулся к БТРу, — соедините меня с Виландом.

Через мгновение связист снова протянул ему трубку.

— Мартин…

— Йохан! — голос доктора звучал взволнованно. — Как там?

— Мы вышли из боя на час, не больше.

— Как там иваны?

— Упираются, как обычно. Фрау Ким может подойти? Позови ее.

Доктор неожиданно закашлялся.

— Нет, Йохан, она подойти не может, — произнес как-то неуверенно. — Я думаю.

— Она занята? — Пайпер нахмурился. — Скажи ей, я не смогу приехать, я должен быть здесь.

— Понимаешь, Йохан…

Виланд сделал паузу.

— В чем дело? Что случилось? Она в госпитале?

— Да. Она в госпитале. Она почти двадцать минут была без сознания, Йохан, — сообщил Виланд скованно, даже по телефону было слышно, как он нервничает. — Нам с большим трудом удалось ее привести в себя.

— Без сознания? Почему? Что произошло?

— После первой стычки с большевиками привезли штурмбаннфюрера Виша из первого панцергренадерского полка с тяжелым огнестрельным ранением в голову.

— И что? — Йохан насторожился, щелкнула зажигалка, он закурил сигарету. — Она делала ему операцию? Ты сам не мог? Ты же знаешь, что она ранена.

— Я не мог, — Виланд не выдержал и почти выкрикнул: — Я не мог! Я так и знал, что ты так скажешь. Но здесь такая же армия, как и у вас, здесь также командиры и подчиненные, и командир здесь не я, командир она, во время ее присутствия в госпитале она командир, у нее все полномочия, таков приказ, все подчиняются ей. Обязаны подчиняться. Это у нее высшая медицинская степень, это у нее практически стопроцентная выживаемость, это у нее все новейшие методики, все, что разрабатывает наша промышленность, все, что добывает наша разведка, все попадает к ней. Она этим занимается. И она приказывает мне, что делать. А я ей ничего не могу приказать. Это все равно, если бы тебе какой-нибудь унтерштурмфюрер стал диктовать, как вести бой. Я только советую, прошу, уговариваю, но она меня не слушает, Йохан. Вишу снесло полголовы, он бы вообще умер, если бы не она, она удаляла ему пулю, шила сосуды, и это все со специальным оборудованием. Она все сделала с ювелирной точностью, он теперь будет жить, а у нее раскрылся шов, она потеряла сознание от кровотечения. Я помогал ей, я делал все, что мог, чтобы облегчить ей работу, но есть вещи, которые может делать только она. Такие раненые умирают обычно. Это счастливчики, которым удается попасть в руки фрау Ким. Она невероятная женщина, Йохан, — доктор расчувствовался так, что едва не плакал, — она просто невероятная. Как она все это делала! Я уговаривал ее, я просил. Она такая тонкая, хрупкая, но какая воля! Она может быть очень жесткой и твердой, когда речь заходит о жизни пациента. Очень жесткой и очень твердой. И у нее просто фантастическая рука.

— Я все понимаю, Мартин, — Пайпер вздохнул, — но как ты мог допустить, что она потеряла столько крови, что лишилась сознания? Остановить кровотечение ты мог?

— Она не позволила. Она не позволила мне отвлечься ни на секунду, пока Виш балансировал между жизнью и смертью. Она спасла его из лап смерти. Можно сказать, она пожертвовала собой. Я видел, как она делает обычные операции, это высочайшая техника. Но то, что она делает в голове, это просто не поддается описанию…

— Не поддается описанию то, что ты не нашел способа уберечь ее, — Пайпер прервал его, — я рад за Виша, но то, что теперь с ней, опасно?

— Не меньше, чем было раньше. У нее слабое сердце, я говорил тебе. Она только-только пришла в себя…

— Я хорошо сшиваю сосуды, как никто их не сшивает, и потому я обязана это делать, — он услышал в трубке ее негромкий, спокойный голос.

— Фрау Ким, зачем вы встали? — с ужасом воскликнул доктор.

— Я встала, потому что мне значительно лучше. Идите, Мартин, готовьте следующего раненого. Там роттенфюрер Курц, судя по бирке, с множественным, проникающим ранением живота. Будем делать полостную операцию. Наркоз интубационный с искусственной вентиляцией. И немедленно снимите с него все, что на него намотали санитары. Сколько раз я говорила, высылала письменно и вам в Лейбштандарт тоже, Мартин, не надо городить повязки высотой с Эверест. Этим вы все равно не убережете рану от загрязнения, только лишите ее доступа кислорода. А кислород очень важен для естественного очищения раны и первичного заживления. Мы никогда не добьемся того, чтобы рана зажила первичным натяжением, если мы все это будем делать. Омертвение тканей происходит быстрее, придется высекать половину брюшной полости, а он молодой парень, ему еще с девушками встречаться, когда поправится. Да любая девушка упадет в обморок от того, что мы способны наделать. Шрамы, конечно, украшают мужчину, но не до такого же уродства. И нельзя забывать о репродуктивной функции, еще не хватает сделать его импотентом. Об этом тоже надо думать, а не только резать, как придется. Человеку же еще жить. Кроме того, отсутствие кислорода — отличная среда для развития анаэробных бактерий, а их нам не побороть, вы сами знаете, это прямой путь к гангрене. Сейчас мы будем отдирать все, что там присохло, и положение раненого только усугубится. Снимите повязки, Мартин, — она взяла трубку, ее голос зазвучал ближе. — Все, что выделяется из раны, собирайте марлей, без всякой перетяжки. Введите анальгетик, чтобы остановить распространение болевого шока. Кровь не останавливать, пусть рана промоется хорошенько естественным путем. У раненого явное обезвоживание, влажная кожа серого оттенка. Поставьте капельницу с физраствором, чтобы он не умер у нас оттого, что у него внутри все высохло.

— Но, фрау Ким, при проникающих ранениях живота воду давать не рекомендуется, — несмело возразил доктор.

— Воду, конечно, не рекомендуется, — резко ответила Маренн. — А кто собирается давать ему воду? Я говорю: поставьте капельницу с физраствором, а не с водой. Это разные вещи. Вы все еще живете по инструкциям тридцать пятого года, когда физраствора не было и в помине. Но он изобретен, и мы должны его использовать. Выполняйте, Мартин, и хватит препираться. Сейчас я подойду, подготовьте все, мне надо осмотреть дно раны. И побыстрее, прошу вас. У нас большая очередь, раненых привозят постоянно, надо шевелиться.

— Но как же вы?

— Выполняйте, Мартин, — ее голос прозвучал строго. — Это приказ.

— Слушаюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер, — Виланд только вздохнул. — Ты слышал, Йохан? За что ты меня упрекаешь?

— Идите к раненому, Мартин. Йохан, — уже забыв о докторе, она произнесла с нежностью. — Йохан, как ты?

— Я нормально, как всегда, — он старался говорить ей с не меньшей строгостью, чем она Виланду, но не получалось, нежность сквозила в каждом слове, и выговора не вышло. — А вот про тебя я узнаю возмутительные вещи. Ким, ты меня просила, я тебя тоже прошу… Я тебя прошу.

— Я могу ответить тебе то же самое, что и ты мне, — ее низкий, красивый голос чуть дрогнул, повысившись, он словно увидел, как она улыбнулась, — я постараюсь, но это трудно.

— Мы вышли из боя на час, не больше. Я не смогу приехать, я не могу оставить полк.

— Йохан, бригадефюрер на проводе, — быстро сообщил Шлетт.

Он взял вторую трубку.

— Пантера-1. Слушаю.

— Я срочно к Дитриху, Йохан, — донесся до него голос командира дивизии. — Ты за меня.

— Слушаюсь, — он вернул трубку связисту.

Несколько мгновений ждал, пока Шлетт отойдет. Она тоже ждала, он едва различал в трубку ее дыхание.

— Я очень хочу тебя поцеловать, — произнес тихо, проникновенно, глядя перед собой, забыв обо всех вокруг, забыв о бое, о дивизии. — Но не могу.

— Я тоже хочу, чтобы ты меня поцеловал, — она ответила также негромко, с проникновенной, чарующей нежностью. — И тоже не могу.

— Госпожа оберштурмбаннфюрер, роттенфюрер Курц готов, — доложил санитар.

— Мне надо идти, — она проговорила с грустью. — Меня ждут.

— Иди. Только, я прошу тебя, если что-то может сделать Виланд, пусть он сделает. Не нужно все брать на себя, хотя бы пока. Ты можешь попробовать так?

— Я так никогда не делаю, Йохан. Я никогда не прошу никого ничего за себя делать. Я так не сделала даже, когда погиб мой сын, я не позволила себе прерваться ни на минуту. В нашем деле, как и в вашем, есть свои тонкости, очень важна рука, одна рука, ты понимаешь? Кто начал, тот и заканчивает. Организм больного человека — трудная штука. Он также настраивается на хирурга, как хирург настраивается на него. И резкая смена может только пойти во вред. Но если ты просишь, я постараюсь.

— Я могу сказать только одно, женщина-врач — это что-то совсем другое, чем врач-мужчина, — он улыбнулся. — Хотя, конечно, не каждой женщине под силу такой труд. Но, главное, далеко не у каждой такое сердце, чтоб думать о каждом раненом, как о своем родном человеке. Ничего удивительного, что у тебя выздоравливают все, еще никто не умер, даже самые тяжелые. Это просто какая-то фронтовая легенда. Ты, правда, золотая, Ким, ты необыкновенная, я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она. — И, пожалуйста, помни, я очень хочу, чтобы ты был со мной, но только не в качестве пациента. Ладно?

— Это уж как получится. Как ты сказала? У меня для тебя примерно такой же ответ, как и у тебя для меня.

— Что делать, — она вздохнула. — Я принимаю. Я буду ждать.

Она положила трубку. Повернулась к санитару.

— Капельницу поставили?

— Так точно, фрау, — ответил тот, подавая ей маску и перчатки.

— Повязки?

— Сняты. Рана обработана.

— Хорошо. Идемте.

Она вошла в операционную. Склонившись над раненым, приказала:

— Свет сюда. Зубчатый зажим. Еще. Надо остановить кровь. Тампоны. Быстрее, быстрее, Герберт. Так, что тут у нас? Пишите, Мартин. Ранение осколочное, касательного характера. Множественное осложненное повреждение брюшной полости. Задеты основные сосуды и внутренние органы с развитием массивного кровотечения. Острая воспалительная фаза, обширный травматический некроз. Размозжение тканей. Раневый канал заполнен тканевым детритом. Признаки омертвения также в зонах размозжения и молекулярного сотрясения. Нарушение плевральной полости. Что скажу, Мартин, — она подняла голову и взглянула на Виланда. — Дна раны я не вижу. Так что придется рассекать. Приготовьте обезболивающее и скальпель, Ханс, угол разреза — сорок пять градусов. Поставьте подлокотник для упора.

— Пантера-1, Пантера-1, ответьте.

— Зепп, я слушаю.

— Йохан, воздушная разведка сообщает, они зашевелились у канала Шарвиз, — он услышал в наушнике звучный баритон Дитриха. — Там у них наведены мосты, они собираются их рвать и готовить новый рубеж обороны. Мы должны опередить их и выйти на канал раньше, чем они сумеют отойти на новые позиции. Нельзя дать им закрепиться. Этим будет определяться дальнейший успех. Задача выйти на канал, отрезать их от тылов и дальше двигаться к Дунаю, на Будапешт. Снарядов не жалеть, скорость максимальная, на равнине им все равно остановить нас нечем. Пока. Все их резервы еще на марше. Ясно?

— Так точно, оберстгруппенфюрер!

— Действуй. Все решится на канале. Я на тебя надеюсь. Эти канальи, «Гогенштауфен» и «Дас, Райх», они тебя поддержат. Без враков, я надеюсь.

— Будет исполнено, оберстгруппенфюрер. Мы сбросим их в Дунай.

— Для начала сбрось в канал, — Зепп рассмеялся. — Они ребята упрямые, мы их знаем. Но южнее канала у них пока никого нет, тылы открыты. Если к утру ты будешь на правом берегу Дуная и оставишь их без главной переправы, то между тобой и окруженной в Будапеште группировкой окажется пустое пространство. Каких-нибудь шестьдесят километров, и мы разорвем кольцо. Вперед, мой мальчик! Вперед!

12

— Что? Что? Товарищ майор, я не слышу! — присев на дно траншеи, Иванцов кричал в трубку. — Какой приказ? Отходить к каналу? Как? Я не понял. Как отходить? Вот, черт! — Иванцов бросил трубку связисту.

— Что там? — Аксенов опустил бинокль и повернулся к нему. — Отступление?

— Да, приказано оттягиваться к каналу, — Иванцов с досадой махнул рукой. — Противник прорвался на участке соседнего батальона и еще на нескольких участках, мы практически в окружении. Если останемся здесь, нас отрежут от своих полностью. Пятьсот шестьдесят танков, майор, шутка ли? Жмут исправно. Без передыха. Хотят прорваться к Будапешту уже сегодня, в крайнем случае, завтра.

— А что там у соседей, на Балатоне?

— Это вообще никому не известно. Атакованы танками, как везде, отступают. Майор говорит, у Балатона этот лейб хваленый вырвался на оперативный простор. Жмут на полной скорости, как они умеют. Про нас и думать им уже некогда. В дивизии тоже удивляются, что мы еще держимся. А мы и не собирались отступать, верно, Прохорова? — он подмигнул побледневшей от страха снайперше. — Не собирались, но придется. Приказ есть приказ. Будем пробиваться. Строчи, строчи, Прохорова, не на меня смотри. Отрезай пехоту. Пехоту от танков. Вон, с Наташки бери пример. Так что такие дела, майор, — Иванцов снял шапку, вытер рукавом испарину со лба. — Сворачиваемся. Приказано пробиваться на берег канала Шарвиз и занять новый рубеж обороны. Только как бы фрицы с гансами с их темпами вперед нас туда не выскочили. Уж больно прыткие ребята попались, с ключиками на башнях.

— Немцы! Немцы, товарищ капитан! — выскочив из хода сообщения, Харламыч дал кроткую очередь из автомата. — Впереди!

— Ну и что? — Иванцов спокойно поправил шапку и, взяв автомат, выпрямился. — А ты кого ждал, американцев, что ли? Да здравствует второй фронт? Где они?

— Да вот, рядом!

Через мгновение над головами зацокали пули. Наталья выглянула из окопа. По низине от первой траншеи бежали черные силуэты эсэсовских пехотинцев. Приникнув к земле, она начала стрелять. Рядом застрочил второй автомат — Сашки Василькова. Спустя минуту уже вся траншея огрызалась огнем. Поскольку он велся с высоты, это заставило эсэсовцев залечь.

— Огонь! Огонь! — кричал Иванцов. — Они у меня головы не поднимут!

— Ты смотри, что делают, прохвосты, — с изумлением заметил Полянкин. — Сами же себя взрывают. Ну и лейб, ядрена вошь, я еще не видел, чтоб они гранатами сами себя подгоняли.

Сквозь клубы дыма было видно, как молодой офицер, поднявшись, бросил за спину своих солдат гранату. Так что они сорвались с места и прямо понеслись на траншею, сметая все на своем пути.

— Огонь! Огонь! Что рты открыли? — кричал Иванцов. — Где Косенко?

Разведчик поднял руку, показывая, что он на месте. Потом размахнулся и швырнул вперед одну за другой две гранаты. Наталья приподнялась, чтобы посмотреть вниз. Длинная автоматная очередь прошла над ней, так что она едва успела пригнуться.

— Жива? Не задело? — Васильков взял ее за руку.

— Жива. Не трогай, — она выдернула руку.

— Ой-ой-ой, — он усмехнулся и снова застрочил из автомата.

— Ложись! — раздался громогласный крик Иванцова.

Несколько мин с воем обрушились на ротный наблюдательный пункт.

— Идут! Огонь! — командовал Иванцов.

Прямо на траншею бежало с полсотни эсэсовцев. За ними тремя черными громадами показались танки.

— Мать честная, — ахнул Харламыч, — здоровые-то какие. Это же просто дом, а не танк.

— Королевский тигр, — хмуро ответил ему Иванцов. — Будем знакомы, как говорится.

Позади окопа отрывисто захлопала пушка.

— Не возьмет, не тот калибр, — кисло заметил Иванцов. — Тут самоходку надо, стошку, а их у нас — раз-два и обчелся. Их все на Берлинское направление отправили, там королевских тигров ждут. А они у нас нарисовались.

Действительно, снаряды чертили по броне танка огненные зигзаги, не причиняя ему никакого ущерба. Королевский тигр приблизился к окопу, и вдруг что-то шваркнуло о его броню, и над танком взметнулся клуб пламени.

— Смотри, смотри, молодцы пушкари, — Васильков тряс руку Натальи и даже не замечал этого, — в самую точку попали, в топливный бак. А то всем бы нам крышка.

— Гляди, сворачивают, — объявил Харламыч.

Уже смеркалось. Густо шел снег. Пламя над танком озаряло трупы немецких пехотинцев перед окопом. Два оставшихся тигра развернулись и обошли окоп, стреляя из пушек и пулеметов. Одинокая пушка смолкла.

— Раздавили, — Васильков произнес со стоном, прислонившись к стенке окопа.

— Хватит ныть! — оборвал его Иванцов. — Пехота противника по фронту. К бою! Как стемнеет, будем уходить, а пока держаться. Огонь!

Снова застучали автоматы и винтовки. Косенко, а за ним Васильков бросили еще четыре гранаты. Темнота сгущалась. Рассмотреть что-то было уже трудно. Впереди послышались стоны.

— Завыли, лейбы, — зло прокричал Косенко. — Это вам не в Берлине на параде вышагивать.

Васильков, приникнув к автомату, дал длинную очередь. Потом вдруг чуть слышно охнул и отшатнулся назад. Немцы опомнились весьма быстро и снова открыли огонь.

— Нагнали народу, — сквозь зубы процедил Иванцов. — Ну что, майор, — он повернулся к Аксенову. — Уходим? Пора выполнять приказ.

— Да, Степан Валерьянович, — согласился тот. — Другого выхода нет. Теперь носа не высунешь.

— Косенко, уходим, прикрываешь, — крикнул Иванцов в темноту.

— Ясно, товарищ капитан, — откликнулся разведчик.

— Наташа, забинтуй, пожалуйста, — Васильков, протянул Голицыной санитарный пакет. — Заливает всего, не смогу идти.

— Ты чего молчал-то? — накинулся на него Иванцов. — Лежит тишком. Прохорова, помоги, скоренько давайте, девоньки. Санинструкторов некогда ждать. Да и где они, санинструкторы-то? Что-то не видно ни одной.

— Светку убило, — сообщил Харламыч грустно. — Осколком в голову. А Раиса с Косенко на фланге.

— Ладно, бегать некогда, — махнул рукой Иванцов. — Наташка, справишься?

— Так точно, товарищ капитан.

— Я помогу, — дед Харламыч поспешил к ней.

— Давай, Полянкин, — разрешил Иванцов. — А то Прохорова стоит как вкопанная, крови, что ли, не видала никогда?

— Да, крови немало, — покачал головой Харламыч. — Серьезно задел.

Вся левая щека и подбородок комсорга были залиты кровью. Наталья с помощью Харламыча забинтовала ему голову и лицо.

— Все готовы? — обернулся Иванцов. — А теперь за мной, ползком, и без лишнего шума. Я первый, майор за мной, — Аксенов кивнул, — девчонки и ты, комсорг, в середине, и Харламыч с вами, Косенко с разведчиками замыкает. Направление на шоссе, держаться вместе. Не отставать.

За шоссейной дорогой, окутанные снегом, возвышались округлые холмы, за ними виднелись уже самые настоящие горы. Они заслоняли горизонт. На холмах, в горах повсюду мелькали вспышки. Это означало, что шел бой.

— Что, все время так ползти будем? — сдернув мокрую варежку, Прохорова пососала замерзший палец.

— А ты что хочешь, как по Невскому, с оркестром? Голову не поднимай, — Наталья толкнула снайпершу в плечо. — Стреляют.

Пули свистели не переставая.

— А что ж такое? — не унималась Прохорова. — Мы почти два часа ползем, а все немец и немец кругом. Наши-то где?

— Тихо вы, — прикрикнул Иванцов. — Что там за оратор выискался? Все Прохорова опять? Молчать. В лесу далеко слышно.

— Верно, далеко прошли они, — согласился Аксенов. — Отбросили наших к каналу, похоже. Как вы, Наталья Григорьевна, устали? — он подполз к Голицыной. — Автомат давайте, легче будет.

— Нет, спасибо, товарищ майор, — Наталья покачала головой. — Как-нибудь сама, мало ли что.

— И то верно, — поддержал ее Харламыч. — Автомат сейчас самая нужная вещь.

Поднеся руки ко рту, Наталья согревала их дыханием. Застывшие пальцы скрючились в судороге. Все тело налилось усталостью. Хотелось прямо тут, в снегу, лечь, не шевелиться, ни о чем не думать.

— Косенко, — Иванцов окликнул разведчика. — Гляньте, что там у дороги-то? Можно пройти?

— Есть! — откликнулся тот. — Петров, Саблин, со мной!

— Что, товарищ лейтенант, руки озябли? — Райка упала на колени в снег рядом с Натальей. — У меня немного спирта осталось, давайте разотру.

— Давай, — Наталья кивнула. — А то уж и автомат держать не могу.

— Такое сокровище не на руки надо, а в рот, — пошутил кто-то из солдат.

— Я сейчас покажу в рот, — прикрикнул Иванцов. — Отставить. Даже и не думать мне. Только для медицинских нужд. Ничего, потерпите. Не помрете.

— Капитан сказал, что для медицинских нужд, значит — для медицинских. Что зря в остроумии упражняться? Кроме того, предупреждали, что в лесу далеко слышно. Или кто-то не понимает?

— Да, ладно, товарищ лейтенант, и пошутить нельзя.

— Кто в плен хочет, тому можно. А кто нет — лучше помолчать. Сами знаете, дивизии СС наступают, плен у них — это пуля в лоб и до свидания на том свете.

Наступила тишина. «В плен никто не хочет», — усмехнулась про себя Наталья.

— Спасибо, Рая, садись, — она подвинулась на поваленном бревне, — Надежда, ты не слышишь, что ли? Место дай. Расселась.

Прохорова послушно сдвинулась на край, опираясь на зачехленную федуловскую винтовку. Раиса села рядом.

— Светку жалко, — проговорила тихо, глядя перед собой в снег. — Сразу насмерть, даже и охнуть не успела. У нее мать, пацан в Волоколамске, семь лет. Муж у нее каким-то комсомольским работником был вроде нашего Василькова, — она взглянула на комсорга. — Так он от нее сбежал, еще до войны это случилось. Нашел какую-то новую зазнобу в Москве. А с капитаном с батареи у нее все серьезно сладилось. Был бы у пацана отец. А так ни отца, ни матери, никого теперь. Ты бинтовала? — она кивнула на повязку Василькова. — Неплохо. Молодец.

— Мне Харламыч помог, — ответила Наталья.

— Ну, он на все руки мастер.

Вернулись Косенко и разведчики. Райка вскочила с бревна, но Наталья удержала ее за руку.

— Ну что там, на шоссе, Михаил? — вполголоса спросил его Иванцов.

— Идут, танки, бронемашины. Но просветы есть, перескочить можно, — доложил старший сержант.

— Это хорошо, — кивнул Иванцов, взглянув на майора. — Что, все этот лейб прет?

— Нет, какие-то другие, но их тоже тьма. Много идут.

— А шоссе это куда ведет? — Иванцов взглянул на карту. — Да, к каналу. И что это за населенный пункт тут, рядом? Ду-на-пен-те-ле, — прочел он по слогам. — Мудрено, как все у них, у венгров этих. Дунапентеле, значит.

— Да, оно.

Косенко разгреб руками снег. Докопавшись до чистого, начал есть его пригоршнями.

— Миша, ранили? Ранили? — Раиса бросилась к нему.

Он оттолкнул ее.

— Что ты все липнешь ко мне? — спросил зло. — Иди и сиди с девчонками, не понятно, что ли? Людям на смех. Целый я. Никто меня не ранил.

— Да, ты, Раиса, верно, отойди, не мешайся тут, — поддержал его Иванцов. — Нам все обдумать надо.

Раиса вернулась. Закрыв лицо руками, вдруг разрыдалась.

— Истерику отставить, — зло крикнул Иванцов. — Вот бабы.

— Ну, ты чего, устала? — Наталья встала с бревна, сзади раздался треск. Прохорова, задремав, свалилась на снег.

Солдаты захихикали.

— Не любит он меня, — Раиса склонила голову Наталье на плечо. — Не любит.

— Нашла время думать, любит не любит, — даже не обратив внимания на Прохорову, которая тихо поскуливала сзади, Наталья обняла санинструкторшу, похлопывая по спине. — Как же не любит, везде за собой таскает, следит, глаз не сводит. Но обстановка такая, не до чувств сейчас. Ты сама должна понимать. Да и солдаты смотрят. Стесняется он. Командир разведчиков все-таки, авторитет.

— Вы девицу свою сами поднимите или нам помочь, товарищ лейтенант? — ехидно спросил один из разведчиков, Васька Саблин. — Сейчас я ее, пожалуй…

— Не надо! — взвизгнула Прохорова.

— Отставить, — Наталья обернулась. — Прохорова, хватит ныть, вставай. Только твоих выкрутасов не хватает.

— Я так мозгую, майор, — Иванцов присел рядом с Аксеновым. — По шоссе мелкими группками в больших просветах переходить, чтоб не нарываться. Нарываться-то нам смысла нет. Боя не получится. Вон их сколько, Косенко говорит, задавят, как котят, и толку никакого. А у нас задача — выйти к каналу, занять оборону, там нас поджидают, поди. Людей сохранить надо. А то когда резервы подойдут. Согласен ты?

— Да, разумно, Степан Валерьяныч, — кивнул головой Аксенов.

— Ты что думаешь? — Иванцов взглянул на Косенко.

— Думаю, вы с майором, раненым комсоргом и девчонками первыми пойдете, Харламыч при вас, — ответил тот. — Мы с ребятами переждем, прикроем, если что. А потом уж, если все как по маслу выйдет, за вами.

— Поддерживаю, — Иванцов слегка хлопнул его по плечу. — Так и сделаем. Ты парень опытный, Мишка, я надеюсь на тебя. Пересидим в лесу…

— Пересидим? Ты говоришь, пересидим? — Васильков неожиданно подал голос. — Трусы вы, я вам скажу. Они там по шоссе идут, наших душить у канала, а мы пересидим? Испугались? — хрипел сквозь промокшую от крови марлю.

— А ты, комсорг, что предлагаешь? — мрачно взглянул на него Иванцов. — С тобой, который и так еле ползет, с тремя девицами да еще со стариком шестидесятилетним, — он махнул рукой в сторону Харламыча, — на рожон лезть? Что у нас есть? Гранаты и автоматы по одному на брата. А у них танки, автоматчики, вся дорога запружена. Пустой героизм, зря нос высунем, людей положим, а главное, задачу не выполним. Нас там, на канале Шарвиз, ждут. Там рубеж обороны пустой, людей нет. Вот куда торопиться надо, там и встретим немца, как положено, по правилам. И никакая это не трусость, а разумный подход. Прошло время шашками махать, думать надо. Вот уж эти мне эти агитаторы. Лежи, силы береги. Донесем тебя — и в госпиталь.

— В госпиталь меня, значит? — Васильков вдруг метнулся вперед и схватил капитана за воротник полушубка, притянул к себе. — А себе медальки выписывать, да не посмертно небось а живехоньким. Упустить такой момент! Они же нападения не ждут.

— Если б ты не раненый был, — Иванцов оторвал его руку, — дал бы я тебе в морду как следует, чтоб ерунду не молол. Да по морде ты и так получил, видно, заслуженно, — добавил он зло. — Что ты, что Коробов ваш — Ворошиловы хреновы, вам только при штабе сидеть да рассуждать о войне, войны-то вы не знаете. Прискочите вечно людям мешать. Нашлись тут красные конники. Это как в сорок первом — на лошадях на танки, у нас приказ, мы всех снесем. И сколько народа положили. Я сам в пограничниках службу проходил, от самой границы отступал, все видел. Вашего брата-комиссара бесшабашного насмотрелся вволю. Даешь мировую революцию. Здесь у тебя такие штучки не пройдут. Пока я командир, во всяком случае. Так что сиди и помалкивай. Верно, майор? — он взглянул на Аксенова.

Тот кивнул.

— Верно, Степан Валерьянович, — поддержал он капитана, — боевую задачу выполнять надо, а не геройствовать по-пустому. Есть приказ — будем действовать. Отходить на новые позиции.

— Так, Косенко, иди к своим, — распорядился Иванцов. — Наталья, девчата, ко мне! Харламыч тоже. Распределиться по группам. И тихо, без воплей, слез и ненужных разговоров ползком за мной, к дороге.

13

— Йохан, бригадефюрер, — Крамер быстро сунул ему трубку.

— Пантера-1, слушаю. Я, Отто, — Йохан наклонился к рации, приложив наушник. — Да, заняли село Дунапентеле, — он посмотрел на карту. — Главная переправа большевиков взорвана. Захвачены все основные переправы через канал. Движемся вдоль канала Шарвиз к каналу Елуша, рассчитываем захватить плацдарм на его южном берегу. Очаги сопротивления есть, но я не даю им выстроить сплошную линию обороны. «Гогенштауфен»? — он усмехнулся. — Наступают параллельно. Мы страшно рады их видеть. Мы думали, они уже в Будапеште, поджидают нас, а они еще в хвосте плетутся. Вообще соседи идут медленно. И наш второй танковый, и уж тем более, армейская группа. Если они будут так возиться, я рискую оказаться в западне, так как мы вырвались далеко. Что? До сих пор не могут преодолеть передний край русских? Ты слышал? — прикрыв трубку, Йохан сказал Шлетту, сидевшему на броне рядом. — Армейская группа «Бальк» все еще не может преодолеть передний край большевиков, увязли в обороне. Как тебе это нравится. Что? Помехи, Отто, я не слышу. Нет, еще быстрее не могу. Не потому что ночь. Появились русские самоходки, да, последней модификации. Они успели их подтянуть, пока «Гогенштауфен» купалась в грязи. Их, правда, мало. Но иванам смекалки не занимать, они придумали новую тактику. Бьют вдоль шоссе с вынесением позиций для стрельбы далеко вперед. Как это? Очень просто. Ставят батарею этих самоходок в укрытие, маскируют в лесу или на обратных скатах высот. А на открытой местности откапывают обычные позиции, капониры с бруствером, в расчете, что мы поддадимся на их уловку и будем бить по пустым капонирам. А они выскочат из засады и откроют огонь по нам. Так что надо вести тщательную разведку, чтобы свести на нет все эти хитрости и не потерять технику и людей. Если соседи не продвинутся, надо вводить резервы, Отто, чтобы закрепить успех. Доложи Дитриху. Иначе они захлопнут мне мышеловку, когда очухаются. Сами подпадем в окружение.

14

— Скорее, Прохорова, скорее, — Наталья дернула за рукав нерасторопную снайпершу, и та скатилась в кювет. Едва только успели перескочить дорогу, как из-за поворота выползли штук десять немецких танков. За ними на бронемашинах двигалась пехота.

— Тихо всем, вжаться в снег, не шевелиться, — вполголоса приказал Иванцов. — Как умерли у меня.

Головной танк был уже близко. Рев моторов, лязг гусениц. Наталья вжалась в снег и держала за руку Прохорову, как бы та чего не выкинула со страха. Напротив, с другой стороны шоссе, группа Косенко тоже замерла и молчала. Но оказалось, Прохорова — это еще не самое страшное. Как только первый танк поравнялся с их группой, Васильков вдруг вскочил на одно колено и ударил из автомата.

— За Родину, за Сталина! — закричал он.

— У-у-у-у! — Наталья слышала, как рядом обреченно простонал Иванцов и схватившись за голову, уткнулся лицом в снег. — Идиот!

Стук одинокого автомата был совершенно не слышен за гулом моторов.

Аксенов рванулся вперед и, схватив Василькова за руку, повалил в снег.

— Огня не открывать! — приказал Иванцов через мгновение остальным. — Слава Богу, Косенко молчит, ума хватило. Ты спятил, комсорг? — набросился он на Василькова. — Я что тебе говорил? Теперь молись, чтоб не заметили, всех погубишь. Может, проедут, не будут связываться…

— Нет, останавливаются, — реплика Аксенова повисла в гнетущей тишине над маленьким отрядом. Все понимали, что это означает.

Головной танк остановился. Шедшие сзади машины, крутя башнями, пододвигались к нему. С БТРов спрыгивали пехотинцы.

— Ну, до канала Шарвиз мы не дойдем, — покачал головой Иванцов, — и приказ не выполним. Это ясно. А все из-за тебя, олуха, — он зло взглянул на Василькова. — И Косенко теперь в ловушке оказался, самому выбираться придется. Уходим, Полянкин, девчата, все уходим! Огня не открывать. Нет нас, все.

— А как же Мишка? — всхлипнула Раиса.

— Не хнычь, переждет, пока они успокоятся, потом нагонит нас, — успокоил ее Иванцов. — Он парень опытный, с мозгами, не то, что некоторые, — Иванцов бросил взгляд на комсорга.

— А я не пойду, — вдруг выпрямился тот. — Никуда не пойду! Я в партию заявление подал вчера.

— Ты подал, а девчонки, Харламыч тут при чем? — одернул его Аксенов.

— Я понимаю, почему Наталья бежит из вашего штаба, как черт от ладана, — заметил Иванцов, — дураков тут пруд пруди. Отставить, комсорг, я командир и приказываю отходить. За мной, девчата, только тихо.

— Я не пойду! — Васильков вдруг ринулся вперед и снова открыл стрельбу.

В ответ застрекотали немецкие автоматы.

— Эх, черт, не оставлять же его одного, — спрятавшись за ствол дерева, Харламыч тоже начал стрелять.

— Наталья, Райка, спрячьтесь, спрячьтесь, — Иванцов прижал обеих девушек к земле. — Прохорова, вон в ту канаву, быстро. Отползайте, отползайте в лес. Мы их задержим.

— Ай! — Раиса приподнялась и вдруг упала, схватившись рукой за живот. — Мамочка! Как больно!

Вокруг на снегу растекалась кровь.

— Тащи, тащи ее отсюда, — приказал Иванцов Наталье, — Прохорова, помоги. Вот чего добился, дурак. Мы прикроем.

Сдернув автомат с плеча, Иванцов упал в снег рядом с Аксеновым, стрелявшим из-за поваленной сосны. С противоположной стороны дороги тоже послышались выстрелы.

— Косенко не выдержал, вот черт, — выругался Иванцов. — Ну, сейчас всех положат.

— Давай, давай, Надежда, полегче ты, — Наталья уложила Раису на свою шинель, чтоб удобнее было тянуть. Спрятавшись за сосной, посмотрела вперед. Немцы спускались в кювет, как обычно, цепью, строча из автоматов. С БТРов поверх их голов в обе стороны от дороги строчили пулеметы. Васильков поднялся на колени, отбросил опустошенный магазин, поспешно вставил второй. Перевернувшись, спрятался за дерево и снова прижался щекой к прикладу. Секунд через пять он вскочил, растерянно оглядываясь по сторонам.

— Что это он? — испуганно спросила Прохорова.

— Что, что? Патронов нет, а лезет, — зло ответила Наталья. — Ты рану, рану придерживай Райке, чтоб кровь много не шла, а не сюда смотри, — напомнила она. — Перебинтовать надо, да некогда, отползать еще придется, видно.

— А что он стоит? — не унималась Прохорова. — На него же немцы идут. Вон человек десять сбоку.

— А он их не видит, у него же глаз завязан. Он думал, они его лозунгов испугаются!

— Товарищ лейтенант, что там? — простонала Раиса. — Миша, Миша где?

— Миша там остался, с другой стороны шоссе, — ответила Наталья, склонившись к ней. — Там тоже бой идет. Ты лежи, тебе шевелиться нельзя. Как только оторвемся от них, перевяжу.

— Ой, мамочка! — взвизгнула Прохорова.

Наталья вскинула голову. Васильков взмахнул руками, несколько секунд покачался на месте и навзничь рухнул в истоптанный снег.

— Вот и все. Вот и все геройство, — проговорила Наталья, неотрывно глядя вперед. — И сам готов, и Раису подкосило, и кто еще из мужиков оттуда выйдет, неизвестно. Может, мы вообще втроем останемся, если до нас не доберутся. А немцы как шли к каналу, так и дальше пойдут. Им что? С такой силищей — легкая разминка.

Три автомата заговорили разом. Аксенов, Иванцов и Харламыч одновременно открыли огонь. Несколько эсэсовцев упали рядом с Васильковым. Один, высокий, мощный, бросился вперед и, схватив Харламыча, вытащил его из укрытия. Послышалась очередь, Наталья прижала кулаки к щекам. Еще секунда — и деда не станет. Но Аксенов с размаху ударил немца прикладом по голове, тот пошатнулся, рухнул в снег, снова послышалась очередь. Майор, раскинув руки, упал лицом вниз рядом.

— Сиди здесь! — приказала Наталья Прохоровой.

Схватив автомат, побежала вперед.

— Назад, назад, — кричал Иванцов. Вместе с Харламычем они тащили тело майора, отстреливаясь. За ними быстро двигалось несколько темных фигур в камуфляже. Наталья опустилась на одно колено, дала длинную очередь, несколько немцев упало, но над ней тут же зацокали пули.

— Не раскрывай себя, — кричал Иванцов, — назад! Назад! В лес! Где девчонки? Все в лес!

Он придерживал руку, видно, тоже был ранен. Харламыч заметно хромал, но старался не отставать.

— Все в лес, в лес! — Иванцов на мгновение остановился рядом с Натальей. — Раиса как? Берите ее, за мной, за мной.

— А Косенко?

— Они отходят вдоль дороги. Ничего, сообразят! За них я не волнуюсь. Не в первый раз. Мне, главное, вас вывести.

Как могли быстро они устремились в глубь леса. Наталья и Прохорова несли Раису, Харламыч и Иванцов тяжелораненого Аксенова. От дороги слышались гулкие выстрелы. По деревьям беспорядочно щелкали пули. Минут десять бежали по снегу. Стрельба доносилась все глуше и глуше.

— Отстали, кажется, — переводя дыхание, Иванцов остановился. — Ну, Васильков, устроил нам.

— Себе устроил, — мрачно откликнулась Наталья. — Убили его?

— Всю голову раздробили, — грустно произнес Харламыч. — Молодой, горячий. Что с него возьмешь.

— А вот что! — Иванцов зло показал пальцем на Раису. — И вот, — он показал на Аксенова. — И где Мишка, где разведчики, что с ними? Только что все были вместе, живы, здоровы, шли по плану. А тут на тебе, один дурак нашелся, в герои захотел. И что? Я без солдат остался, с двумя ранеными, с двумя девицами и одним стариком, тоже раненым. Вот и вся комсомольская инициатива. Пропагандисты хреновы.

В лесу было тихо, даже тепло. Теплее, чем на холмах и в низине. Лунный свет скупо сочился между заснеженными ветвями. В просветах темнело высокое, звездное небо.

— Раиса, как ты? — Наталья склонилась над санинструктором. — Ты мне говори, что делать, я повязку наложу, не волнуйся.

— Все кончено, — прошептала девушка, прижавшись лицом к ее груди. — Помру я. Не выжить. И малыш со мной. Ребенка я решила оставить, Мишкиного. Война-то уж к концу идет. Думала, как-нибудь скрою от всех. Даже ему ничего не говорила. А война скоро кончится, с ним и домой. Женится не женится, а память будет. А она, сволочь такая, прямо в живот попала. Прямо в живот, все разворочила, — Раиса залилась слезами.

— Ребенок? — Прохорова чуть не уронила шапку. — А ты чего молчала, Рая?

— Прохорова, рот закрой, — прикрикнула на нее Наталья. — А что слышала, забудь. Если ты кому пикнешь, узнаешь у меня. Посерьезней надо быть, Надежда, не шутки же, — упрекнула она снайпершу. — Не с девчонками на завалинке язык чесать. Говорила тебе уже.

— Да я что, товарищ лейтенант? — Прохорова смутилась.

— Вот и не лезь, куда не просят, — отрезала Наталья, потом снова склонилась к Раисе. — Жалко, конечно, что так, Рая. Главное сейчас — ты, не надо отчаиваться. Сама жива будешь, Мишка вернется, все будет у вас по новой. Ну, постарайся, давай. Трудно нам, женщинам, когда такие мужики на нас прут, при таких танках да пушках, но раньше-то нам легче было, что ли? И в поле бабы, и на заводе бабы, и на войне у нас бабы. Никуда не денешься, такая русская долюшка. Ну, давай, Раиса, не плачь, давай, скоренько. А то мне еще майора перевязывать надо.

— Ты там не торопись, — донесся до нее голос Харламыча. — С Райкой хлопочи, я тут майора перевяжу. А ты, Раиса, — строго прибавил он, — горячку не пори. Мишка в лес, вглубь ушел, выберется к своим, а ты где? Нет тебя? Вот здорово будет. Так что, давай-ка, помогай Наташке, чтоб все путем было.

— Ты сам-то как, Харламыч? — Наталья обернулась. — Задели тебя?

— Да, царапнули малость в ногу, но я перевязался, ничего, терплю.

— Значит, так, товарищи бойцы, — Иванцов надорвал зубами бинт, затянул покалеченную руку. — И оставшиеся товарищи офицеры заодно, — он взглянул на Наталью. — Больше связываться нам с немцем пока ни к чему. Будем пробиваться дальше к каналу Шарвиз. Если все удачно получится, Косенко либо догонит нас, либо параллельно выйдет, там встретимся.

Послышался пронзительный свист, Прохорова рухнула в снег, остальные даже не успели среагировать. Через мгновение шагах в тридцати разорвалась мина.

— Смотри, не унимаются, — покачал головой Иванцов. — Решили, наверное, что тут крупный отряд. Так Васильков напугал их. Оставаться нельзя. Наталья, Раиса, готовы?

— Сейчас заканчиваю, товарищ капитан.

— Ну, давай заканчивай, и пойдем дальше. Нам сниматься надо отсюда, а то пристреляются. Пойдем с осторожностью. Мы теперь тут как букашки у немцев в тылу, — он посмотрел на карту. — Недалеко от этого села, как его, Дунапентеле, в лесу, сторожка лесника. Канал этот самый у нас справа, до него с десяток километров будет. Так что немца много на пути попадется. Оттуда, от канала, доносится стрельба, — он прислушался. — Значит, там фронт. Знать бы, на каком берегу наши, на этом или уже на том, а то еще и вплавь переправляться придется. А с ранеными куда? Лед-то уже некрепкий, людей не выдержит…

Рассуждая вслух, капитан подошел к большому круглому пню, смахнул с него снег, присел. Вдруг снова послышался вой, с треском взорвалась мина прямо рядом с капитаном. Иванцова окутал черный дым. Наталья вскрикнула. Вскочив, подбежала к осевшему на снег командиру.

— Степан Валерьяныч, как ты?

Лицо Иванцова с грязными щетинистыми щеками болезненно скривилось. Шапка упала в снег. Слипшиеся волосы клочьями покрывали мокрый лоб.

— Наталья, — проговорил он, едва шевеля побелевшими губами, — ты за старшего остаешься.

— Я? — Наталья пожала плечами.

— А кто же? Прохорова, что ли? — Иванцов даже нашел в себе силы улыбнуться. — Ты офицер, тебе и командовать. Вся команда у тебя — Харламыч да Надежда твоя, бери их и пробивайся к Шарвизу. А нас, раненых, здесь, в лесу оставь, не надо с собой тащить. Иначе схватят тебя немцы. По одному патрону на каждого найдется, в плен сдаваться не будем. Поняла меня? И это, — он притянул Наталью к себе. — Ты там Марье Ивановне моей напиши, как, мол, и что. Мол, у озера Балатон, в Венгрии, так вышло. Это мой приказ. Последний.

— Ты что говоришь, Степан Валерьяныч? — Наталья сдернула остатки разорванного ремня, расстегнула на ротном пробитый осколком полушубок — вся грудь была залита кровью. Лицо Иванцова наливалось синевой, зубы прикусили кончик языка.

— Я сейчас перебинтую, — Наталья рванула к себе санитарную сумку. — И никакого твоего приказа выполнять я не буду. Никого я здесь не оставлю. Трое нас, Прохорова, Харламыч и я, дотащим вас…

— Куда? Десять километров до канала, и немец на каждом шагу, — Иванцов безнадежно покачал головой. — Брось. Делай, что говорю. Хороший ты человек, Наташа, добрый. Женщина красивая, я тобой любовался всегда. Но сейчас не время для доброты, иди. Не уйдешь, сама погибнешь, и их погубишь…

— Никуда мы не пойдем, верно она говорит, — поддержал Наталью Харламыч. — И ты рано на тот свет собрался, капитан, еще дочку твою Галину замуж выдавать будем, на свадьбе погуляем после войны. Мы вас сейчас, это, — он подтолкнул Наталью в бок, — может, до лесничего того, про которого ты говорил, дотащим. Это пока. А там обмозгуем, что к чему.

— В сторожке этой немцы могут быть, мы же не знаем, как они прошли. Да наверняка, немцы там.

Наталья наложила повязку, осторожно приподняла капитана, закрепляя бинт.

— А мы подойдем к сторожке и разведаем, что там к чему, — решила она. — Да, Харламыч?

— Ты командир, тебе решать, — пожал плечами тот.

— Ладно, — она выпрямилась. — Ты, Степан Валерьяныч, силы не трать, береги силы-то, — сказала она Иванцову. — Тебя Харламыч потащит. Прохорова, ты с Раисой, — приказала она снайперше, — последними будете. Ну а я с майором впереди. И все ползком, в рост не вставать. Прохорова, если пикнешь мне…

— Я могила, товарищ лейтенант.

— Ну, в могилу ты не торопись, — Наталья грустно улыбнулась. — В могилу теперь попасть легче легкого.

По лесным сугробам навстречу разгоравшейся у канала канонаде пробирались долго. Иванцов и Аксенов впали в беспамятство, Раиса была в сознании, ее мучили боли, но она старалась не стонать. Зато Прохорова ныла исправно.

— Ой, мамочки, как тяжело, как тяжело!

— Боец Прохорова, отставить! — резко одернула ее Наталья. — Стыдно, Надежда! Рая и так тебе помогает, а у нее кровь все время идет.

— Ничего, я подсоблю, подсоблю, дочка, — откликнулся Харламыч, — я и двоих сдюжу. Как бы они по этим кровавым следам за нами не пришли, а? — спросил через мгновение. — Нагонят враз.

— Просто так они в лес не полезут, — ответила Наталья, хотя сама, конечно, уверена не была. — У них же план, стратегия, захватить что-то надо, выйти куда-то. Что им за нами по лесам бегать. Потом будут бегать, когда нам их отбить не удастся, за теми, кто у них в тылу застрял. Но, надеюсь, этого не будет.

Дальше двигались молча, Прохорова стихла, Харламыч ей помогал. На спусках было еще терпимо, но на подъеме — очень тяжело, выбивались из сил. Мокрый снег летел в лицо, не хватало воздуха. Когда взобрались на холм, взглянули вниз — и того не лучше, внизу начиналось мелколесье.

— Все как на ладони, — вздохнул Харламыч. — А их-то сколько, погляди, товарищ лейтенант. Прорвали оборону лейбы, черт бы их побрал, далеко прошли.

По отлогим склонам среди чахлых кустарников и кургузых деревьев округлыми черными жуками ползли немецкие танки, бронетранспортеры, двигались пехотинцы. Все это, окутанное дымчатой мглой, двигалось к широкой долине, за которой полыхали выстрелами горные увалы.

— Наши там, вон они, — махнул головой Харламыч. — Только как до них добраться. Да еще и неизвестно, какие это наши, может, такие же группки вроде нас, но если б соединиться, легче бы стало, все не одни.

— А это что за поселок? — Наталья взглянула в сторону, где виднелись черепичные крыши.

— Видно, Дунапентиля ихняя, — вспомнил Харламыч, наморщив лоб. — Мудреное название, верно капитан говорил.

— Ну, в деревню мы не пойдем, там точно немцы, — Наталья опустила голову. — Так, дай взглянуть, где Валерьяныча карта, сторожка та, про которую он говорил, где находится.

— Да, левее этой Дунапентили, я помню, — Харламыч открыл планшет капитана, посветил фонариком. — Думаешь, там переждать?

— А куда мы? — она пожала плечами. — Скоро рассветет. Где-то пересидеть надо. Средь бела дня с тремя тяжелоранеными мы далеко не уйдем, увидят они нас легко. А какие мы бойцы — с таким-то грузом. Дойдем до сторожки, и будем ждать до темноты.

На окраине села началась ожесточенная стрельба — били пулеметы и пушка.

— Наш, максимка, — обрадовался Харламыч, прислушавшись, — наши там, товарищ лейтенант, идемте!

Он уже двинулся вперед, но Наталья схватила его за рукав.

— Погоди, смотри!

Через мгновение два танка со знаком ключа на башне развернулись и двинулись в сторону, откуда доносилась стрельба. За ними двигался БТР, и шло человек двадцать солдат.

— Задавят, задавят, сволочи, — Харламыч в сердцах бросил шапку на снег.

Советский станковый пулемет строчил без остановки, два раза ухнула сорокапятка, немецкий БТР вспыхнул, немцы что-то беспорядочно закричали. Танки остановились, медленно вращая башнями, потом вдруг целый поток снарядов и мин обрушился на маленький отряд на окраине села, и все смолкло. К домам, от которых только что стреляла пушка и строчил максим, поползли танки.

— Раздавили, — голос Харламыча дрогнул. Наталья обернулась и увидела, как по морщинистой щеке старика скатилась слеза.

— Некогда, Харламыч, в лес давай, в сторожку, — она старалась говорить как можно ровнее и спокойнее, хотя саму колотил нервный озноб. — А то сейчас и по нам огня дадут, так, для профилактики, мало ли еще кто остался. А в лес они с танками не полезут.

И точно: над головами зацокали пули, свалилась срубленная ветка. Прямо напротив холма, на котором они находились, остановился бронетранспортер и «прочищал» округу.

— Скорей, скорей, — торопила старика Наталья. — Сейчас он и нас накроет.

Харламыч, ойкнув, упал под куст.

— Что такое? — Наталья бросилась к нему. — Ранили?

— Да, вторую ногу перешибло.

— Сейчас перебинтую.

— Да сам я, сам, — дед сердито прикрикнул на нее. — Вы к сторожке, к сторожке ползите. Капитана спасай, майора, Раису, я-то что? Мне не страшно помирать тута. Теперь я только в обузу тебе. С Надеждой вдвоем вы с нами со всеми не справитесь. Так меня брось. Жалко только Пелагеюшку, — слеза снова навернулась на глаза. — Не дождется меня старуха моя. Плакать будет.

— Ты мне тут ерунду не говори. Понял? — Наталья резко махнула на него рукой.

Потом оглянулась. Посчитав, что сделал свое дело, немецкий БТР развернулся и медленно поехал к деревне.

Наталья рванула санитарный пакет, стянула с солдата разорванный сапог.

— Прохорова, помоги, что рот раскрыла! — прикрикнула на застывшую в оцепенении снайпершу.

Та подползла. От страха набила полный рот снега. Прожевав, спросила:

— А как же мы теперь, Наталья Григорьевна? А? Мы ж не выйдем с ними?

— А ты что предлагаешь — бросить всех? — Наталья зло посмотрела на нее. — Ногу держи. Ровно держи. Вот знала бы, как по матери тебя обложить, вроде Косенко, тоже бы не постеснялась. Держи ровно, не раскачивай.

— Верно она говорит, — снова подал голос Харламыч, — бросайте нас и пробирайтесь к своим.

— Я тебе, Харламыч, кажется, как Прохоровой, рот закрыть велела, — Наталья прикрикнула на него. — Капитан меня оставил за командира, я и приказываю. Так что извольте подчиняться беспрекословно, как положено по уставу, а не устраивать собрание.

— Да я… — начала было снова Прохорова.

— Молчи, — одернул ее Харламыч. — Командир у нас есть, вон какой строгий. Чего тебе еще надо? Вот отправит тебя под арест за лишние разговорчики, когда к своим выйдем, узнаешь тогда.

— Вот именно, — Наталья попыталась нахмуриться, но вместо этого улыбнулась. — Так, — она закрепила повязку на ноге Харламыча, с трудом натянула сапог. — А теперь в сторожку, — приказала она. — Прохорова, я с капитаном и майором впереди. Ну а ты с Раисой и Харламычем — за мной. Харламыч сам немного ползти может, так что тебе легче будет.

— Да уж, постараюсь, — кивнул тот. — А ты-то как, девонька, с двумя такими мужиками, справишься? — спросил озабоченно.

— Справлюсь, — Наталья вздохнула. — Не Прохоровой же их поручать. Наша русская женщина какова, что не то что двух мужиков поднимет и коня остановит, если надо, она даже трактор на себе попрет, если он не едет. А не то в лагерь пошлют. Не слыхал?

— Так откудова мне слыхать? — Харламыч пожал плечами. — Два класса кончил только, мамке помогать надо было. В поле работал исправно, сызмальства. Что сказала ты, Наталья, верно. Мамка моя была такова. Да померла рано. Надорвалась от тяжелой работы. Кровью изошла, а лекарь не успел. Приехал, а она не дышит уже.

— Ладно, — Наталья сдернула варежки, подула на руки. — Прохорова, все ясно? Тогда время больше терять не будем. Двинулись.

По кустарнику доползли до опушки леса. Когда увидели сторожку, Наталья без сил упала в снег — раскрытым ртом хватала воздух. Тяжело дыша, Прохорова рухнула рядом.

— Измаялись, родимые, вот упрямая ты, Наталья, — Харламыч пытался говорить бодро, но обернувшись Наталья увидела, что его и без того сухое, сморщенное лицо стало совсем маленьким, нос заострился, только глаза горели лихорадочным блеском. Два ранения давали о себе знать.

— Ты не хорохорься, не хорохорься. Чтоб лясы точить, тоже силы нужны, — она строго посмотрела на деда. — Молчи лучше, чего надрываться.

Посредине поляны стоял шестиоконный дом с двумя бревенчатыми сараями. Из трубы вился дымок.

— Похоже, немцев здесь нет, — задумчиво произнесла Наталья. — Как думаешь? — она взглянула на Прохорову.

Та только испуганно пожала плечами.

— Да, нет, нет, — снова подал голос Харламыч. — Не то б техники нагнали. Немец — не мы, пешком не ходит. Да и будут они тебе по колено в снегу тут барахтаться по лесу, в темноте. Немец по дорожке прокатиться любит, да чтоб все ему расчистили заранее. Нашему брату не чета, привередливый.

— Верно говоришь, Харламыч, — согласилась Наталья. — Ладно, вы здесь побудьте, — решила она, — я разведаю, что к чему.

— Куда ж ты сама-то, — окликнул ее дед. — Опасно.

— А кого мне послать? — Наталья только усмехнулась. — Прохорову, что ли?

— И то верно. Но ты, лейтенант, заходи с задней стороны, так вернее, — подсказал он. — Прямиком не лезь. Мало ли что. Кто там живет — неизвестно.

— Спасибо, Харламыч, — Наталья кивнула. — Сама так подумала.

Обогнув опушку, она поползла к дому. Потом поднялась. Прижимаясь к стене и держа автомат наготове, подошла к резному крыльцу. Потом, пригибаясь, осторожно поднялась по ступенькам, приоткрыла дверь.

— Куда? Куда?! — переживал Харламыч. — Вот лезет на рожон.

В доме было тепло, натоплено. Держа автомат перед собой, Наталья вошла в сени. Впереди в комнате слышались голоса, мужской и женский. Что говорили — непонятно, видимо, по-венгерски. Вдруг они смолкли. Дверь навстречу Наталье распахнулась. На пороге показался высокий старик с высохшим морщинистым лицом. За его спиной виднелась такая же сморщенная худенькая старушка в потрепанном сарафане. Слезящиеся желтые глаза старика с мгновение смотрели на Наталью. Потом он сделал резкое движение в сторону, схватив охотничье ружье.

— Не надо, не стреляйте, не бойтесь, — Наталья быстро произнесла по-немецки, сообразив, что раз по-венгерски она не говорит, на немецком ее должны понять. Все-таки бывшая Австрийская империя, а хозяева — люди пожилые, значит, жили еще при императорах и немецкому языку их обучали в обязательном порядке. Догадка оказалась верной — хозяин опустил ружье, в его глазах она прочла удивление.

— Немцы есть у вас? — спросила Наталья, все еще держа автомат направленным на него.

— Нет, нету немцев здесь, — ответил он скрипучим, надрывным голосом и закашлялся. — Они в деревне, рядом. Эсэсовцы.

— Я не причиню вам вреда, — Наталья опустила автомат. — Мы попали в окружение. Со мной только раненые. Четверо раненных, тяжело. К своим не пробиться, сил уже нет. Позвольте передохнуть немного, раненых перевязать. Нас даже кормить не надо, только кров, чтоб переждать.

Старик смотрел на нее пристально; желтоватые, как у совы, глаза не мигали. Потом повернулся к женщине, что-то сказал ей по-венгерски. Она быстро залопотала, забегала по комнате, хватаясь за голову, и всхлипывала, показывая на печку в углу. Только теперь Наталья заметила, что там, в полутьме, сидели, испуганно прижавшись друг к другу, молодая женщина лет тридцати и двое ребятишек. Без перевода было ясно, что говорит хозяйка, мол, придут немцы, найдут русских, всех убьют, дом спалят.

— Ладно, мне все понятно, — Наталья повернулась, чтобы уйти.

Но хозяин вдруг положил ей руку на плечо. Грубо гаркнув, оборвал женщину. Она заплакала и тоже юркнула в угол.

— Раненые где? — спросил у Натальи уже спокойно.

— Здесь, в лесу, недалеко от дома.

— Пойдем, помогу тебе, — он сдернул с крюка полушубок, нахлобучил шапку на лысую голову.

Хозяйка снова заголосила. Хозяин только махнул на нее рукой и вышел вслед за Натальей.

— Ты, фрейляйн, офицер? — спросил удивленно, направляясь за ней к лесу.

— Я переводчица, — ответила она даже смущенно. — С немецкого. А офицеры все тяжело раненные. Боюсь, умрут, не дотяну их до своих.

— А я лесник здешний, давно живу.

Они подошли к кустарнику, у которого Наталья оставила Прохорову и раненых.

— Кто это? — пискнула снайперша, увидев высокого венгра.

— Хозяин дома, помочь нам пришел, — ответила та сурово. — Надежда, не ори в лесу.

— Нету немца? — спросил Харламыч.

— Нет. Они в деревне рядом, где мы их видели.

Лесник осмотрел раненых, поцокал языком. Потом легко поднял на руки Раису и понес в дом.

— Давай, Прохорова, помогай, — сказала Наталья. Вместе с Надеждой они понесли Иванцова. Потом пришел черед майора и Харламыча.

Старуха-лесничиха достала два широких полосатых матраса, постелила прямо на полу. На них уложили раненых. Хозяин пододвинул стол к занавешенному окну, достав с печки, поставил чугунок с еще теплой картошкой, хлеб, несколько кусков просоленного мяса.

Наталья в изнеможении опустилась на лавку, сдернула шапку, расстегнула полушубок. Ей казалось, она вот-вот потеряет сознание от усталости. Повернув голову, увидела на стене несколько икон. Перед ними горели свечи. А внизу — два портрета, она даже сперва и не сообразила, кто это. Какой-то усатый военный в старинном австрийском мундире с аксельбантами и женщина в легком летящем платье с распущенными темными волосами, украшенными венком из алмазных звезд, очень красивая.

— Император, — сказал хозяин, заметив, что Наталья смотрит на портреты. — Императрица. Я сожалею об империи.

Только сейчас Наталья поняла, что, скорее всего, это Франц-Иосиф, правивший Австрией почти полвека, последний монарх, если не считать его племянника Карла, который процарствовал после его смерти всего год, и его супруга, легендарная императрица Зизи.

— Золтан, — представился венгр. — Ешьте, ешьте, — хозяин показал на стол.

— Спасибо, — Наталья кивнула. — Ешь, Прохорова. Но только меру знай, поешь немного, и хватит. А то хозяев без продуктов оставишь.

— А вы, товарищ лейтенант, — спросила снайперша в замешательстве.

— Я потом, надо раны осмотреть. Воды не найдется? — она взглянула на венгра. — Руки помыть.

Тот кивнул. Вышел в сени, принес кувшин с водой, таз и полотенце, полил на руки. Потом вместе с Натальей склонился к раненым.

— На Первой мировой был, — сказал сдержанно. — Солдатом императора. Знаю кое-что. Помогу.

Подняв голову, что-то приказал старухе. Она юркнула в чулан. Через несколько минут вышла, неся чистые тряпки и бочонок с каким-то отваром.

— Раны промыть, — объяснил хозяин. — Настой можжевельника. Очень помогает.

— Наташка, добей меня, добей, — едва она подошла к Раисе, та схватила ее за руку. — Не могу больше мучиться. Все горит внутри. Все равно помру.

— Погоди, Раиса, не горячись.

Вместе с Золтаном они с трудом оторвали присохшие бинты, на них застыл выделившийся из раны желтоватый гной. Венгр щелкнул языком.

— Плохо, плохо. Не выживет.

— Да уж, хуже некуда, — Наталья вздохнула.

— Добей, Наташка, добей, — умоляла Раиса, заливаясь слезами. — Боже, какая боль!

Пока Золтан промывал рану и забинтовывал, Наталья прижала голову санинструкторши к груди, гладила ее по волосам.

— Тихо, тихо, все будет хорошо, — приговаривала она.

Ее взгляд снова упал на портреты императора и императрицы на стене. На их фоне Прохорова за обе щеки уминала картошку с хлебом. «А как она, императрица Зизи, похожа на мать Штефана, — вдруг мелькнула мысль. — На фрау Ким». Ей вспомнилась их встреча под Кенигсбергом. Женщина в эсэсовском мундире, с такими же длинными темными волосами, собранными копной на затылке, ее зеленоватые глаза смотрят с сочувствием, тревогой, участием. «Если ты попадешь в плен, — она вспомнила, как она говорила ей при расставании, — назови мое имя, попроси, чтобы нам устроили встречу. Меня знают, я обязательно приеду к тебе. Я тебе помогу».

Нет, о плене не могло быть и речи. Во всяком случае, в сложившихся обстоятельствах. Будь она одна, она, может быть, и пошла бы в Дунапентеле и сдалась. Хотя неизвестно, захочет ли командир части, которая стоит там, связываться с тем, чтобы сообщать о ней в Берлин, в клинику Шарите. Скорей всего, убьют на месте, как советского офицера, и дело с концом. А может, и нет, на кого нарвешься. Про себя в глубине души Наталья давно уже размышляла об этом. Во всяком случае, такие мысли стали все чаще приходить ей в голову после встречи с фрау Ким.

Сдаться в плен, остаться где-нибудь в Европе, не возвращаться домой. За что здесь воевать? Немца из страны выбросили, теперь за мировую революцию? Это уж без нее, увольте. Родина, Россия, за которую проливали кровь отцы и деды, это одно, а вот всякие Венгрии, Болгарии — для чего их освобождать и от кого? От них самих, чтобы они больше не жили, как привыкли, а жили так, как товарищу Сталину хочется? Своего будущего в родной стране она не видела.

У бывшей княгини, дочери врага народа, такого будущего не было, а если и было, то только в лагере, за колючей проволокой. А это почище любого немецкого плена. Единственное, что еще останавливало, судьба сестры. С тех пор, как они нашли друг друга под Курском, она не могла не думать о Лизе, о том, что будет с ней. Хотя сомнений особых их перспективы не вызывали — примерно то же самое, что и с ней самой, — лагерь, унижение, жалкое существование. Не на завод же устраиваться разнорабочей, а больше никуда не возьмут. Не вписались в классовую политику, что поделаешь?

А остаться с фрау Ким Наталье очень хотелось. Она сразу почувствовала в ней и душевную близость, и сердечное тепло и материнскую заботу, которой была лишена в детстве. Она почувствовала в ней опору, возможность начать новую, совершенно не похожую на прежнюю жизнь. Нет, она вовсе не собиралась жить за ее счет, напротив, она бы хотела получить образование, и работать, как она, в клинике. Но разве это возможно? Пустые мечты. Война катится на запад — в Германию, Берлин. Сама она и была бы готова разделить с фрау Ким любую судьбу, но Иванцов, Аксенов, Харламыч, Раиса? Как с ними быть? Бросить их, чтоб немцы нашли и убили. Или забрали в лагеря, где теперь расстреливают и душат без разбора, кого ни попадя. Им фрау Ким не поможет, ее даже слушать никто не станет.

Размышляя, Наталья перевязывала раненых одного за другим, Золтан молча помогал ей, удрученно качая головой. Положение всех троих кроме Харламыча было крайне тяжелое.

— Дочка, дочка, — Харламыч тронул ее за руку. — Ты обо мне не беспокойся, я сам перевяжусь, сила есть. Сама поешь, умаялась уже, да поспи часок.

— Да не до сна мне, Харламыч, — Наталья взглянула на Прохорову. Та завалилась спать рядом с Раисой, ни о чем не думая. — И не до еды. Что дальше делать-то будем? Фронт удаляется, жмет немец. Стрельба уходит, значит, и вовсе нам не дойти.

— Я же говорю тебе, оставь нас здесь. Идите с Надеждой вдвоем. Может, и не придет немец.

— А если и наши не придут, а немец так и останется, — Наталья внимательно посмотрела на него. — Если они прорвут кольцо и войдут в Будапешт, ты тут наших еще год ждать будешь. И неизвестно, как повернется все. «Лейбштандарт» этот вперед уйдет, вместо него, не знаешь, что ли, кто явится? Каратели. Что мы по своим деревням да селам не знаем, как они везде полезут, все прочешут, не только вас всех перестреляют, кто еще не помрет, да и их всех тоже уложат, — она кивнула на хозяйку и ее внуков, — за то, что приют дали. А то впервой нам, не знаем мы, как это бывает?

Харламыч молчал. Да и что скажешь — правда.

— Ладно, — Наталья встала, похлопав деда по руке. — Вы лежите, отдыхайте, ты сам поешь, тебе силы нужны, а я пойду, разведаю, пока еще темно, что тут к чему вокруг.

Она снова надела полушубок, шапку, затянула ремень, взяла автомат. Потом наклонилась, сдернула с Иванцова планшет с картой.

— Харламыч, фонарик дай. Работает еще?

— Работает, — он протянул ей. — Но как же так, маковой росинки в рот не взяла. И одна. Хоть Прохорову разбуди, пусть с тобой пойдет.

— Прохорову?! — Наталья усмехнулась, покачав головой. — Она весь «Лейбштандарт» переполошит, если, не дай бог, только в ямку одной ногой попадет, так визжать станет.

— И то верно, — согласился Харламыч.

— Я с тобой? — предложил Золтан, наблюдая за ней.

— Нет, — Наталья покачала головой, — за ними лучше присмотрите, — она показала на раненых.

— Смелая фрейляйн, — венгр прицокнул языком.

Наталья только пожала плечами.

— Приходится.

И вышла за дверь.

Она и сама толком не знала, что собирается делать. Но не сдаваться — это понятно. Тогда что? Перебежками, пригибаясь, вернулась на холм, с которого они наблюдали, как немецкие танки задавили пулемет и советскую пушку. Может быть, это чертов «Лейбштандарт» убрался к Будапешту и пройти все-таки удастся? Но нет, немцы пока двигаться никуда не намеревались, они заняли Дунапентеле, она видела их технику, слышала голоса солдат и офицеров, расхаживавших между машинами и орудиями. Вдруг до нее донесся стон. Наталья прислушалась. Ей показалось — от БТРа, который подбили советские артиллеристы. Наталья приблизилась ползком, всмотрелась — шагах в десяти от пустого БТРа лежал советский солдат, красная звездочка алела на шапке. Лежал лицом вниз, раскинув руки. Видимо, его сочли мертвым и не добили. Затаив дыхание, Наталья приблизилась к нему. Осторожно перевернула, солдат раскрыл глаза. Она прижала палец к губам.

— Товарищ лейтенант, — прошептал он.

— Тихо, родной, будем выбираться, — прошептала она и, услышав немецкую речь, вжалась в снег, закрывая солдата собой. За бронетранспортером прошли эсэсовцы, оживленно переговариваясь. Из их короткого разговора Наталья поняла, что канал Шарвиз захвачен, и они движутся дальше, захватив переправу, и какой-то «Гогенштауфен» при этом сильно отстает. Значит, дела из рук вон плохи.

— Товарищ лейтенант, я думал, я здесь один.

— Тихо, парень, ты кто такой? Какого подразделения?

— Сержант Родимов, пулеметчик, двадцать пятого…

— Тихо, — снова прошли немцы. — Вот что, сержант Родимов, тебя куда ранили, ползти сможешь?

— Смогу. А вас много?

— Нет, не много. И все такие, как ты, все раненые.

Послышался какой-то треск, Наталья вздрогнула — в БТРе заговорила рация. И вдруг Наталью осенило.

— Погоди-ка, Родимов, сейчас мы выкрутимся. Полежи здесь.

Оставив солдата, она осторожно поползла к БТРу. Она не очень хорошо представляла себе, что и как будет делать, и старалась не думать о том, что смертельно рискует. Надев наушник, услышала немецкую речь. Какому-то Йохану кто-то указывал цели на карте. Потом все стихло. Наталья дернула переключатель. И вдруг услышала прямо в ухо:

— Я — Пантера-1, слушаю.

Молодой красивый голос. По манере говорить сразу стало ясно, что офицер. Наталья собралась с духом, даже зажмурила глаза.

— Фрау Ким, — сказала она, вдруг почувствовав, как не только борт БТРа, на который она опиралась, но земля уходит из-под ног. — Мне фрау Ким, госпиталь, у меня раненые.

— Фрау Ким?

Офицер на противоположном конце мгновение помолчал, похоже, он был озадачен, но больше ничего не сказал. Что-то щелкнуло. Через секунду она услышала ее голос.

— Йохан, я слушаю.

— Это я, фрау Ким, — задыхаясь от слез, перехвативших горло, произнесла Наталья. — Вы помните меня? Я хотела спасти Штефана. Я Наталья, помните? Мы встречались в Кенигсберге. Мы в окружении. Нам не выбраться. Со мной раненые, тяжело раненные, помогите мне спасти их, — она заплакала. Говорить больше не могла.

— Где ты? Где ты? — обеспокоенно спрашивала ее Ким.

— Около Дунапентеле, тут стоит дивизия «Лейбштандарт», они сейчас захватят меня, я…

— Ничего не бойся, сейчас за тобой придут.

— Но я не одна, я с ранеными…

— Никого не тронут, я обещаю. Только оставайся на месте. Переключи рацию, мне надо поговорить с командиром полка.

— Да, хорошо.

Она снова дернула переключатель. Через мгновение она снова услышала тот же мужской голос.

— Я — Пантера-1.

И голос фрау Ким — взволнованный, близкий, такой родной.

— Йохан, там у тебя моя дочка. Только, пожалуйста, не причините ей вреда, я сейчас приеду.

— Какая дочка? Джилл?

— Нет, моя вторая дочка.

— У тебя много детей. Это не удивительно для такой красивой женщины. И все, конечно, от разных отцов.

— Сейчас не до шуток, Йохан. За всю жизнь у меня был только один сын, Штефан. Джилл — моя приемная дочь.

— Я помню, — даже Наталья поняла, он улыбнулся. — Но эта еще откуда? Где она прячется? Мы никого не видели.

Наталья дернула переключатель и сказала так твердо, как только могла.

— Я за разбитым БТРом, господин офицер, на окраине деревни. Лейтенант Красной армии. Мы в окружении.

— Йохан, это невеста Штефана, его вдова, если хочешь, — снова заговорила фрау Ким.

— Что-что? Лейтенант Красной армии? — казалось, он с трудом верит в то, что слышит. — Это очень любопытно. Хорошо, Ким, сейчас посмотрим.

Бросив рацию, Наталья вернулась к красноармейцу.

— Родимов, если можешь ползти, ползи сам, — прошептала она, — вон на тот холм, а потом в сторожку, там наши.

— А вы, товарищ, лейтенант?

— Скажи, я приду позже. Скорей, Родимов, — она подтолкнула сержанта. — Не то немцы очнутся.

— Йохан, ты ранен? — он услышал в наушник испуганный голос Виланда. — К тебе поехала фрау Ким. Кумм дал ей БТР.

— Я ранен? — он с трудом сдерживал изумление. — С чего? Что вообще происходит?

— Штандартенфюрер, — по параллельной линии прозвучал не менее взволнованный голос командира дивизии, — почему не докладываете? Йохан, ты ранен? Ты можешь вести бой?

— Я могу вести бой, — он, кажется, понял, в чем дело. Ей надо было найти предлог, чтобы срочно уехать из госпиталя. — Ничего серьезного, Отто. Фрау Ким сделает перевязку — и достаточно.

— Ну, смотри.

Рация выключилась. Йохан сдернул наушник.

— Просто какой-то театр, а? Франц, — позвал он Шлетта, — пойдем, посмотрим представление дальше. А заодно познакомимся со второй дочкой фрау Ким.

— Где? Здесь? — Шлетт посмотрел на него в недоумении. — В этой Дунапентеле?

— Да, где-то здесь, говорят, она за разбитым БТРом. Возьми автомат и пару солдат. Как бы там, кроме дочки, не обнаружилась еще пара сынков или племянников, тоже из Красной армии. Мало ли у нее родни.

15

Голубоватый свет луны пятнами скользил по гладкому, поблескивавшему насту. Наталья прислонилась к разбитому колесу БТРа. Прижав автомат к груди, она смотрела, как сержант Родимов дополз до вершины холма и скрылся в низине. Она осталась одна. Но ненадолго. Сейчас придут немцы. Этот самый командир полка, который стоит здесь, в Дунапентеле, или кто-то из его офицеров. Они придут, потому что она сама сказала им, где находится, сказала, что она офицер, и она их ждет. Что будет? Что делать дальше? Они найдут ее, и еще неизвестно, что это за командир полка, каково его отношение к русским, они теперь все озлобленные. И раньше были не сахар, но у нее выхода не было. А если он ее расстреляет или возьмет в плен, не дожидаясь фрау Ким? А что делать, когда приедет фрау Ким? Сказать, что хочет остаться с ней, только спасите раненых. На все эти вопросы ответов не было. Но точно она знала только одно: если фрау Ким не спасет тех, кто находится в сторожке Золтана, их уже никто не спасет, и она, Наталья, должна решиться на все, что возможно, чтобы их спасти. А потом уже решать собственную судьбу. Возможно, другого шанса у нее не будет. За БТРом заскрипел снег, послышались приглушенные голоса. Наталья напряглась, еще сильнее прижала автомат — идут. По лунным пятнам скользнули тени.

— Ну, что, где она? — услышала она мужской голос, тот же самый, что и в наушнике рации. — Ты кого-нибудь видишь, Франц?

Он. Командир полка дивизии «Лейбштандарт». Наталья почувствовала, как бешено заколотилось сердце, как пронизала дрожь. В горле застрял комок. Она проглотила слюну, чтобы прогнать его. Еще не хватает говорить писклявым, дрожащим голосом. Она встала, одернула полушубок, поправила ремень и шапку. Через мгновение она увидела их. Они обошли БТР и появились перед ней. Высокий немец в камуфляже. За ним еще трое. Лиц она различить не могла. Луна светила сзади, и сумрак скрывал их.

— Вот она, Франц, — немец протянул руку, указывая на нее, на безымянном пальце блеснул перстень. Тот же низкий, красивый голос, совсем не злой.

— Да, это я, — ответила она, потом, приложив руку к шапке, сказала. — Лейтенант Красной армии Голицына. Я пришла к фрау Ким.

Она протянула ему автомат.

— Другого оружия у меня нет. Пистолет пустой.

— Вы собираетесь в нас стрелять? Я так понял, что нет, — он сделал шаг к ней, она инстинктивно отпрянула. — Тогда оставьте. Возможно, он вам еще пригодится. — Не бойтесь, — он подошел ближе. — Фрау Ким сейчас приедет.

Теперь она могла видеть его лицо — молодой, большие светлые глаза, красивые черты.

— А сыночки-то уползли, — он кивнул офицеру, который стоял за ним, указывая на след Родимова.

— Он ранен. Он здесь, недалеко, но где, я скажу, когда приедет фрау Ким. Впрочем, если вы захотите, вы сами найдете.

— А зачем нам знать, кто здесь ползает, в нашем расположении, — в его голосе она услышала иронию.

— Со мной только тяжелораненые, еще две женщины и старик, — добавила она, поддавшись отчаянию. — Я вас прошу, не надо их убивать. Я бы ни за что не пришла, но надеюсь только на фрау Ким, положение безвыходное, — голос ее дрогнул. — Мне ничего не остается, как просить помощи у фрау Ким. Делайте со мной, что хотите, — она опустила голову.

— Если раненые, то на кого же надеяться, как не на фрау Ким? Мы никого убивать не собираемся, успокойтесь, — офицер наклонился и взял ее под руку. Она напряглась, как струна. — Как вас зовут?

— Лейтенант Голицына, — повторила она.

— То, что вы лейтенант, я понял. Зовут вас как?

— Наталья. Фрау Ким называет меня Натали.

— Ну, пойдемте в дом, Натали, — он слегка потянул ее за собой. — Вас никто не тронет. И ваших раненых тоже.

Она сделала шаг и поскользнулась — сказалась невероятная усталость и напряжение последних дней, ноги просто отказывались идти. Он поддержал ее под руку.

Они обошли БТР, второй офицер и два солдата шли за ними, держа оружие наготове. Она чувствовала, они будут стрелять при малейшей угрозе их командиру, и это совсем не добавляло ей спокойствия. Везде стояли танки, бронетранспортеры. Солдаты и офицеры ходили между машинами, они оборачивались, обращая на нее внимание, но, в общем-то, не особенно. Поднявшись по скользким обледеневшим ступенькам, вошли в один из крайних домов.

— Располагайтесь, Натали, — командир полка сдернул капюшон, снял головной убор, расстегнул камуфляжную куртку.

Да, он был молодой, красивый, светловолосый, под воротником поблескивал крест, на кителе красовались еще множество других наград и нашивок. В звании не меньше полковника, это точно.

— Крамер, дайте девушке коньяк, — приказал он. — Она замерзла. У фрау Ким симпатичная дочка, правда, Франц? — он внимательно посмотрел на нее, потом улыбнулся. — Такая же красивая, как мама. Даже чем-то на нее похожа.

— Я ничего не понимаю, — Шлетт пожал плечами, усаживаясь за стол напротив Натальи. — Какая дочка? Где? У Сталина? Вы дочка фрау Ким? — он посмотрел на Наталью с недоумением.

— Нет, я ей не дочка, — ответила та, опустив голову. — Я была невестой ее сына.

— Нам все сейчас разъяснят, — Пайпер положил руку на плечо Шлетта. — Не надо торопиться. Где коньяк, Крамер?

Адъютант принес уже открытую бутылку «Лотрека» и несколько стеклянных кружек. Пайпер взял бутылку и сам налил Наталье коньяк.

— Пейте, вы согреетесь.

— Спасибо.

Наталья расстегнула полушубок, сдернула шапку, мокрые от снега каштановые волосы, выбившиеся из узла на затылке, прядями упали на погоны. Она чувствовала, что немцы рассматривают ее, и от этого ощущала неловкость.

— У фрейляйн боевые награды, — Шлетт кивнул на орден Красной Звезды на гимнастерке. — Фрейляйн давно на фронте?

— С сорок второго года, — ответила Наталья, чуть пригубив коньяк. Его богатый аромат ударил ей в нос, на глазах выступили слезы. — Со Сталинграда. А это, — она вздохнула, — за три подбитых танка летом сорок второго.

— Три наших танка? — Шлетт присвистнул. — Мне что-то страшно, Йохан. Я, пожалуй, отсяду подальше.

— Отсядь. Фрейляйн стреляет из орудия? — Йохан сел рядом с ней, закурил сигарету, налил себе коньяк. — Франц, это твоя коллега.

— Мне плохо, — Шлетт рассмеялся. — Если женщины так стреляют, мне пора уходить в отставку. Они вообще с ума сошли, что ли? То в Арденнах я собственными глазами видел, как фрау Ким гранатой подбивает американский танк, потом как ни в чем не бывало взрывает станцию, и вот теперь эта русская фрейляйн, оказывается, подбила три наших танка. Мы скоро вовсе им будем не нужны, Йохан. Они нам скажут: сидите дома, пейте коньяк, ходите на охоту, а мы без вас разберемся.

— Ну, ты утрируешь, — Йохан стряхнул пепел в пепельницу. — Что касается фрау Ким, то все, что она делает, только добавляет ей привлекательности, и кто бы что ни говорил, все смотрят на нее и всем она нравится, даже самым замшелым противникам всяческой женской деятельности вроде доктора Геббельса. Я уже не говорю про рейхсфюрера. Он всех учит, что женщина должна сидеть на кухне и воспитывать детей. Но ты же видел, как он разговаривает с Ким, он точно молодеет лет на двадцать, стоит ей только сказать ему что-нибудь этакое, что другой и в голову не придет, в том числе и его Марте. То же самое, я думаю, и в этом случае. Я знаю, что в Красной армии много женщин, но стрелять из тяжелого орудия, это, правда, странно.

— Из какого тяжелого?! — Наталья грустно улыбнулась. — Я и сейчас не знаю толком, что это такое и как это делается. А тогда… Из зенитки стреляли, прямой наводкой. Какие из нас артиллеристы? Двенадцать девчонок в летних платьицах с косичками, обмундирования и того не выдали, а что выдали, все на мужской размер, велико нам, не пошевелиться в нем, упадешь. Вот так в платьицах заряжали и стреляли, а за спиной госпиталь, там раненые, их больше двух сотен, а мужиков нет, не переправиться им через Волгу, разбита переправа. Куда стреляли, как, я и сама не помню толком, как все было. Как-то стреляли. Оказалось, попали. Только и в нас стреляли тоже, — она пристально посмотрела на Шлетта, — такие, как вы. СС на воротниках, красивые, здоровые парни. Небось видали в бинокли, что девчонки у орудий мечутся, забавно им было смотреть, как им руки, ноги, головы отрывало. Вперед шли с музыкой, пластинку в БТРе заводили на граммофоне, чтобы нам тоже умирать веселее было под джаз. Когда наших наконец переправили, в живых осталась я и еще одна девушка. Но ее сильно покалечили. Остальных в клочья разнесли, — она поставила стакан на стол. — В клочья. Но не прошли. Не прошли к Волге, с этим никто уж спорить теперь не будет, далеко она нынче, Волга-то. Я тогда медсестрой в этом госпитале была, — добавила она, чуть помолчав. — Потом меня переводчицей в штаб взяли, — она опустила голову, вздохнула.

— Но все-таки вы к нам пришли, — сказал Шлетт.

— Я не к вам пришла, — Наталья подняла голову и посмотрела ему в лицо. — Я пришла к фрау Ким. К вам бы я никогда не пришла. Я эти танки в степи, которые расстреливали девчонок у орудий, до конца жизни помнить буду.

— Но это же одно и то же. Разницы я не вижу.

— Нет, не одно и то же. Разница есть.

— Хватит, — Йохан стукнул пальцами по столу. — Счета здесь обоюдные и не очень нам всем приятные. Не надо задавать ненужных вопросов, — он взглянул на Шлетта. — И так ясно, что если орден дали, то не за то, что фрейляйн в тылу прохлаждалась. А если кто был на передовой, то всем есть, что вспомнить.

— Йохан, фрау Ким приехала!

Дверь открылась, на пороге появился Крамер. Маренн вбежала за ним. В распахнутой шинели, с распущенными наполовину волосами.

— Это моя дочка, ее не надо трогать!

— А кто ее трогает? — Пайпер встал, выйдя из-за стола, подошел к ней. — Фрейляйн пьет коньяк, мы рассуждаем об эмансипации женщин и вспоминаем былые сражения.

По тому, как он взял ее за руку, как он смотрел на нее, как она смотрела на него, Наталья сразу почувствовала их близость, какую-то поразительную нежность, сквозившую между ними. Смутившись, она опустила голову.

— Какая эмансипация, какие сражения? — не высвободив руки, Маренн подошла к Наталье.

Наталья встала, от волнения она сцепила пальцы перед собой, не зная, что сказать. Ее душили слезы. Она уже не надеялась на эту встречу. Боялась надеяться. Она смотрела на Ким, в ее красивое лицо и вспоминала фотографию в руке Штефана, как он сказал: «Моя мама, это моя мама. Я очень ее люблю».

— Их пятеро, все раненые, трое очень тяжело, — произнесла она срывающимся голосом. — Я их тащила несколько километров, я и еще одна девушка, которая осталась там. Но больше я не смогла тащить, некуда тащить. Ловушка захлопнулась. Я не могу бросить их, это все мои товарищи, мои друзья. Это самые обыкновенные русские люди, — она улыбнулась сквозь слезы. — Мой отец был генералом. Он всегда заботился о тех, кто служил вместе с ним. Он никогда никого не винил за то, что произошло. Я тоже не могу поступить иначе. Фрау Ким, помогите нам.

— Но погибать-то зачем? — Маренн отошла от Пайпера, подошла к Наталье, обняв ее, усадила на скамью. — С этим совсем не надо торопиться.

Йохан подошел сзади, положил ей руку на плечо, прислонил к себе, она точно оперлась на него. Он внимательно смотрел на нее, ничего не спрашивая.

— Ей надо что-нибудь поесть, — Маренн повернулась к нему. — Коньяк — очень хорошо, но этого мало. — Она провела рукой по спутанным волосам Натальи. — Не плачь. Я здесь, значит, все будет хорошо, мы что-нибудь придумаем.

— Крамер, принесите, что там у нас есть, — распорядился Пайпер.

— Только ветчина, штандартенфюрер.

— Несите.

— Я не хочу есть, фрау Ким, — Наталья отрицательно мотнула головой. — Я не могу есть.

— Надо поесть, — Маренн повторила настойчиво. — Нужны силы, нам еще столько всего предстоит сделать. Как ты оказалась на передовой?

Крамер принес ветчину, нож, несколько ломтиков хлеба. Маренн аккуратно разрезала ветчину на куски.

— Ты же обещала мне, когда мы виделись в Кенигсберге, что будешь находиться при штабе. Дождешься, пока кончится война, как бы она ни закончилась. Зачем лезть в самое пекло?

— Я не хочу изменять Штефану, — тихо сказала Наталья. — Я не могу изменить его памяти, я никак не могу заставить себя пережить все то, что случилось. Не могу забыть. И не хочу, чтобы меня заставил кто-нибудь другой. Мне рассчитывать не на кого, меня никто не защитит. Мои раненые — хорошие люди. Потому и не хочу их бросать, не могу бросить.

— Она чем-то похожа на тебя, — Пайпер с нежностью склонился к виску Маренн, погладив пальцем ее шею. — Такие же темные волосы и светлые глаза, только кажется, голубые.

— Мужчины часто выбирают женщин, которые чем-то похожи на их матерей, — ответила она. — И мой Штефан не стал исключением. Ешь, ешь, — она пододвинула Наталье тарелку, — и никого не слушай, — бросила взгляд на Шлетта. — Сейчас мы подумаем, что можно сделать. Где ты оставила раненых?

— Сейчас покажу, — Наталья достала из кармана карту Иванцова. — Вот, в этой сторожке.

— Это далеко? — Маренн взяла карту и протянула Йохану. Тот взглянул, потом подошел к противоположному краю стола, где лежали немецкие карты. — Это рядом, — сказал он. — Но это уже не наша зона наступления. Наш участок здесь. Там наступает «Гогенштауфен».

— И что? — Маренн встала и подошла к нему. — Они захватят эту сторожку?

— Должны захватить. Странно, что они еще не пришли.

— «Гогенштауфен», это что? — Наталья насторожилась. — Тоже дивизия?

— Да, — Пайпер кивнул, — такая же, как наша. Нет, намного хуже, — он исправился, улыбнувшись.

— И может быть, они уже там? — она резко поднялась, поспешно застегнула полушубок.

— Подожди, куда ты, — Маренн остановила ее. — Йохан, они там? — она посмотрела на Пайпера, напряженно ожидая ответа.

— Судя по всему нет, иначе мы бы слышали их. Они сообщили бы по рации. Мы их тут как раз и дожидаемся, чтобы ликвидировать выступ и не угодить в ловушку. Где-то опять плавают. Хотя им следует торопиться, чтобы реабилитироваться за свой обман.

— Но они захватят их, когда придут?

— Захватят. Это они умеют — захватить парочку больных вместо того, чтобы захватить Будапешт.

— Тогда надо немедленно отправляться за ранеными, — Маренн отбросила волосы, закрутив их на затылке, — ты меня проведешь к ним, — сказала, повернувшись к Наталье. — Я взяла с собой инструменты и все, что необходимо для перевязки, так что я окажу помощь всем.

— Мне можно узнать, что вы собираетесь делать? — Йохан подошел сзади и положил руки ей на плечи, повернув к себе, посмотрел в лицо. — Куда ты собралась? Ты к ним вот так пойдешь? — он показал взглядом на ее обмундирование. — Оберштурмбаннфюрер СС? При полном параде? Даже если все там раненые и в основном без сознания кто-то ведь может ненароком очнуться и открыть стрельбу. Кроме того, там эта вторая девушка, о которой говорила Натали, она вообще, как я понял, совершенно здорова. И с автоматом наверняка.

— Да, Прохорова, — вспомнила Наталья. — Она снайпер. Она тогда стреляла в вас…

— Вот видишь, тем более снайпер. Пусть даже и плохой. Выстрелить-то надо один раз, больше может и не потребоваться.

— Но если мы опоздаем, как я буду объяснять, что это моя вторая дочка в форме лейтенанта Красной армии?

— Да, это будет трудно, — согласился Пайпер. — Тебе придется везти ее с собой в Берлин. Но это еще как-то решится, я уверен. А вот с остальными…

— Я взяла с собой снотворное, — держа его за руку, Маренн снова села на скамью за стол. — Мне надо найти какую-то одежду, что ли. Наталья приведет меня в сторожку как доктора, — она прижала пальцы ко лбу, размышляя. — У меня есть комплект американских инструментов, с которыми я работала еще в Чикаго, на них нет символики СС, так что я могу работать ими. Я говорю по-венгерски, не так бегло теперь, как раньше, но кое-что помню, с хозяевами объясниться смогу.

— Ты говоришь по-венгерски? — Пайпер удивился.

— Да, пришлось выучить в свое время. Наталья представит меня как доктора из этой деревни или какой-то соседней. Я окажу помощь раненым, введу им снотворное, мы подождем, пока они заснут, а потом… — она взглянула на Пайпера. — Может быть, их можно будет вывезти на БТРе в безопасное место, туда, где их заберут русские? А ты, — она обернулась к Наталье, — поедешь со мной в Берлин.

— Крамер, — Пайпер позвал помощника. — Где хозяйка дома? Спросите, какая одежда у нее есть. Нужно для фрау. Сейчас мы узнаем, где эта «Гогенштауфен» и сколько у нас времени, — он вышел из комнаты. Было слышно, как он разговаривает с радистами.

— Это Ваш муж, фрау? — спросила Наталья у Маренн.

— Что? Нет, — напряженно размышляя, та даже не сразу сообразила, о чем ее спрашивают. — Йохан? Нет, это очень близкий друг. Он нам поможет, я верю, — она сжала руку Натальи. — Иначе нам придется все делать самим, а это очень трудно. Но даже если он откажется, все может быть, он давно на фронте, мало ли что. Мы справимся. Я тебя не оставлю, не волнуйся.

— «Гогенштауфен» буксует на дороге, — Пайпер вернулся. — Они ввязались в бой с какой-то русской группой, застрявшей в лесах, те их тянут за собой.

«Это Косенко и разведчики, — мелькнула у Натальи мысль. — Мишка и сам не знает, как помогает сейчас Раисе».

— Час-полтора у нас еще есть, — Йохан посмотрел на часы. — Одежду нашли, Ханс?

— Да, хозяйка положила в соседней комнате, чтобы фрау выбрала.

— Я сейчас посмотрю, — Маренн встала и направилась к немолодой венгерке с рябым от следов оспы лицом, та ждала ее на пороге небольшого чулана с окном, громко именуемым комнатой. Йохан взял со стола лампу и пошел за ней.

— Прошу сюда, — женщина поклонилась, открывая дверь.

— Благодарю, — Маренн ответила ей по-венгерски.

Она вошла. Йохан вошел за ней и закрыл дверь. Бледный свет лампы осветил небольшое сырое помещение, где раньше хранили запасы продуктов на зиму. Маленькая комнатка. Под самым потолком — окошко, в него льется голубоватый свет луны. В середине — небольшой стол, вдоль стен — сундуки. На одном из них приготовленные для нее вещи. Маренн подошла, протянула руку, чтобы посмотреть, что это. Йохан обнял ее за плечи и резко повернул к себе. Лампа стояла на противоположном сундуке, он молча прижал Маренн к себе, стал страстно целовать ее шею, плечи. Она обхватила его шею и отвечала на поцелуи с горячей, страстной негой. Потом, отстранившись, вздохнула.

— Нам надо торопиться. «Гогенштауфен» захватит их. Всего полтора часа. А они все раненые, мне еще надо всем оказать помощь.

— Да, — он согласился. Но не отпустил, держал за талию и целовал ее шею, пока она перебирала одежду.

— Нет, надеть я тут ничего не могу, — она пожала плечами. — Я во всем этом утону. Сразу будет видно, что с чужого плеча. Пожалуй, я обойдусь вот этим, — она встряхнула темно-малиновый салоп, отороченный поношенным черным мехом. — Салоп он и есть салоп, должен сидеть свободно. Китель я сниму, а пойду в нем. Думаю, что не замерзну. Вот только сапоги. Из обуви этой женщины мне точно ничего не подойдет. Но будем надеяться, никто не заметит.

— Угу, — он кивнул головой и продолжал целовать ее.

Она улыбнулась. Расстегнула пуговицу на воротнике мундира.

— Я сам, я сам, — он остановил ее руку, положив свою руку сверху. — Раздевать тебя — это удовольствие.

Повернув к себе, расстегивал пуговицы, целуя ее плечи, ложбинку между грудями.

— Я соскучился, мы как будто не виделись очень давно.

— Я тоже соскучилась. Но подожди, — она с сожалением отстранила его. — Мы сейчас вообще останемся здесь, и когда выйдем — неизвестно. А люди погибнут.

— Я помню, помню о людях, — он наконец-то расстегнул все пуговицы. — Я всегда помню о людях.

— А я помню, что то, что мужчины говорят и что у них на самом деле в голове, — большая разница.

Он сдернул с нее мундир и принялся за рубашку.

— Этого довольно, довольно, — она отвернулась от него. — Все-таки мне хоть в чем-то надо к ним пойти.

Он поднял голову.

— Да, это верно. Но остановиться трудно.

— Отойди хоть чуть-чуть.

Она встряхнула салоп.

— Фу, какая пыль! Мне жалко, что тебе придется надеть это. На твое тело…

Он еще несколько раз поцеловал ее плечо и шею, потом отошел и сел на сундук, закурив сигарету.

Она с улыбкой взглянула на него, надела салоп, начала завязывать шнуры, просовывая их в петли.

Он наблюдал за каждым ее движением, она чувствовала его взгляд. Она одевалась, он же в воображении раздевал ее.

— А что, эта русская девушка, — спросил вдруг. — Ты уверена, что она имеет отношение к Штефану? Все это более чем странно. Переводчица при русском генерале. Где она познакомилась со Штефаном?

— Где-то под Сталинградом, — ответила Маренн. — Она там жила у родственников, когда началась война. Сама она из Петербурга, дочь русского князя, расстрелянного большевиками. Штефан служил в дивизии «Мертвая голова». Наступая на Сталинград, они пришли в деревню, где она жила, и вот так же встали в их доме.

— Всего лишь встали на несколько дней? — он покачал головой. — Если они наступали, вряд ли он задержался там надолго. Любовь с первого взгляда?

— Не знаю, — она опустила голову. — Если бы он был жив, я могла бы спросить его. Но спросить мне некого. А за тот год, который прошел с лета сорок второго, когда они встретились, до лета сорок третьего, когда его не стало, мы виделись с ним всего лишь несколько раз, и он ни словом не обмолвился мне. Впрочем, он был уже взрослым, и я сразу, как только он вступил в СС, да даже раньше, перестала спрашивать его о личных делах. Они ведь на то и личные, чтобы в них не совал носа никто, даже мать. Я не хотела, чтобы он испытывал передо мной неловкость. Не хотела быть ему подружкой, как многие стремятся, чтобы контролировать каждый шаг своих детей. Я его отпустила от себя, как мне ни было тяжело, полностью на него рассчитывая. На то, что я его воспитала должным образом и он не спасует перед трудностями. Он и не спасовал. Мы виделись с ним в тот день, когда его убили. Я была в госпитале, он приехал ко мне в перерыве между боями. Он очень любил пастилу, хоть она страшно сладкая, и сама ее есть не могу, но он любил, привык с детства. В Чикаго мы жили напротив лавки, где продавались восточные сладости. Они с Джилл целыми днями там крутились. Хозяйка знала их и подкармливала частенько пастилой, просто так, даже не за деньги. Так они и обожают ее до сих пор, — Маренн осеклась, потом, отвернувшись к окну, исправилась: — Обожал Штефан. А Джилл и сейчас любит.

Йохан встал с сундука, подошел к ней и обнял за плечи, прижал к себе, целуя в висок.

— В тот день 12 июля он набрал этой пастилы три пакета, я привезла из Берлина. Он всех приучил к этой пастиле, даже командира экипажа. Они запивали ее пивом, шнапсом, в общем, чем только ни запивали. Сказал, что приедет вечером. И все. Больше я никогда его не видела, — голос ее дрогнул, она прижала ладонь к губам. — Я теперь ненавижу эту пастилу. Но Джилл не говорю, чтобы она ничего не замечала. И всегда покупаю, чтобы ее порадовать.

Он прислонил ее голову к своему плечу. Она повернулась, уткнувшись ему в грудь лицом.

— Все, что я знаю об их романе, знаю только от нее, — сказала, чуть помолчав, повернув голову. — Мы встретились под Кенигсбергом осенью, когда мы с Ральфом оказались в тылу у русских после их прорыва. Случайно столкнулись в лесу. Я ничего не знала о ней, она меня узнала по фотографии, которую ей показывал Штефан. Она отдала мне обрывок этой фотографии, на нем она нарисовала план, где похоронила Штефана и оплавившийся медальон, тот самый, который я сама надела ему на шейку, когда он был еще маленьким. Он менял цепочки, но медальон носил всегда, никогда не снимал. Я ни с чем другим бы его не спутала. Значит, она была там, у меня нет оснований ей не верить. От Штефана, как она говорит, ничего почти не осталось. Обугленный труп, — ее плечи задрожали.

Йохан поднял ее голову, целуя ее лоб, полные слез, потемневшие глаза.

— И если так, если все не было серьезно, — продолжила она, кусая губы. — Если он с ней переспал, как со многими прочими и забыл на следующий день, станет ли человек лезть в горящий немецкий танк, стараться спасти другого человека, который ничего не значит. Так, случайный любовник, вытаскивать его, хоронить, разрывая землю голыми руками, а потом еще тащить другого немца из этого танка, едва живого командира экипажа почти до самых немецких позиций. И это под прицелом тысячи глаз с русской стороны, когда любой может заметить и донести, по головке за такое не погладят. Когда отца расстреляли, мать отравили, сестру обвинили в предательстве и ее чудом спас только кто-то из высокопоставленных чекистов в Москве, кто дружил с ее отцом. Когда жизнь и так висит на волоске и НКВД расправится еще скорее, чем немцы. Если не всерьез, ничего такого делать не будешь. А она все сделала. И если мой сын лежит в земле и над его прахом не надругались, не наплевали на него, то я должна благодарить только ее.

— Она еще спасла командира экипажа?

— Да, оберштурмфюрер Фриц Зеллер. Он и сейчас воюет в дивизии «Мертвая голова». Он лечился у меня в Шарите, сильно обгорел, но теперь снова вернулся в строй. Он помнит ее. И говорил мне, что Штефан действительно был в нее влюблен. С первого взгляда, если хотите. Да, так. Они все понимали это и удивлялись. Но даже если бы он не был в нее влюблен, просто развлекся, а только она сама относилась бы к нему так и все это сделала, я бы все равно считала своим долгом ей помочь. Пожалуйста, помоги мне, Йохан, сделать это, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Если для тебя в этом есть что-то такое, что противоречит твоим убеждениям, я не обижусь. Я понимаю, что война — жестокая штука, здесь надо все принимать, как есть. Тогда я пойду одна и буду действовать в одиночку. Только прошу мне не мешать.

— Помочь одинокой женщине, которой не на кого опереться в жизни, — что может быть в этом такого, что противоречит моим убеждениям? — он с нежностью провел пальцем по ее шелковистым бровям и поцеловал глаза, осушая слезы. — Пусть даже она и в Красной армии. Тем более, что она не большевичка, а дочка князя, как ты говоришь, невеста твоего сына.

— Вдова, — Маренн снова прислонилась головой к его плечу. — Если есть женщина, которую я могу назвать его вдовой, то это только она.

— Вот-вот. Значит, ты никуда не пойдешь одна. Это исключено. Мы все сделаем вместе.

— Спасибо, Йохан, — она прижалась губами к его щеке. Он чуть повернул ее голову, целуя в губы.

— Мы успеем, не волнуйся, — сказал он с нежностью. — Я тебя знаю, уже успел узнать. Ты бы действительно пошла одна, даже если «Гогенштауфен» уже была бы там. Одна против «Гогенштауфен», против кого угодно. Ты такая.

— Да, в память о Штефане я бы пошла, — она кивнула. — Кто, как не я, должен сделать это? Ведь только она, эта девушка, Джилл и я на всем белом свете помним о Штефане. Только в наших сердцах он живой. Только потому мой мальчик еще живой, что мы его помним и каждое утро, далеко друг от друга, желаем ему доброго дня, а каждый вечер — спокойной ночи.

Не выдержав, она всхлипнула.

— Успокойся, успокойся, — он гладил ее по волосам и целовал, осушая слезы. — Я понимаю, как ты страдаешь. Конечно, мы все сделаем. Я все сделаю, что нужно.

Потом, помолчав, добавил:

— Если у нас будет сын, он будет таким же смелым, красивым, как Штефан. Твоя боль уляжется наконец. Ты будешь его помнить, но страдать не будешь.

— И конечно, весь в отца. Мне особенно везет с этим, — она слабо улыбнулась. — Но мне уже не двадцать лет…

— Возражения не принимаются, — он отстранил ее и внимательно посмотрел в глаза. — Понятно, фрау? Никаких возражений.

Потом рассмеялся.

— Ты готова? Все, пошли. Времени нет. Там люди. Кто-то беспокоился, что я забуду о людях.

Они вернулись в большую комнату.

— Франц, нам надо опередить «Гогенштауфен», — Йохан подошел к Шлетту, — и занять эту сторожку, — он показал на карту. — Хотя бы взять ее под охрану на время.

— Опередить «Гогенштауфен»? — Шлетт затушил сигарету в пепельнице. — Это нам не впервой. Они, правда, что-то разбежались, — он посмотрел на карту, туда же смотрел и Йохан. — Особенно, когда почти обошлись без них. Но они будут протестовать, что мы вклинились в их полосу наступления.

— Когда они сидят в грязи, — Пайпер усмехнулся, — мы можем наступать по их полосе, это разрешается. А заодно выполнять за них их боевые задачи. А если мы случайно сбились с курса, то это уже не разрешается. Ничего, потерпят. Следующий раз не будут опаздывать. Ты пойдешь со мной за этими большевиками? — он пристально посмотрел на Шлетта. — Приказать я тебе не могу. При том, что, как ты понимаешь, они явно не согласны, чтобы мы их забирали и куда-то возили. Могут открыть огонь.

— И что? — Шлетт пожал плечами. — Если они не согласны, как мы будем их забирать?

— Ким сделает укол снотворного раненым, там большинство раненых, притом тяжело.

— Под видом противостолбнячной сыворотки, — добавила она. — Это обязательная процедура. Это не должно вызвать подозрения.

— Как только заснут, мы их заберем. А пока поставим БТРы вдоль этой опушки, — он снова показал на карту. — Если «Гогенштауфен» явится, пока мы будем разговаривать с ними, уточнять курс, это даст дополнительное время, чтобы все закончить.

— Вы неплохо выглядите в этом костюме, фрау Ким, — Шлетт внимательно посмотрел на Маренн. — Похожи на молодую венгерскую боярыню, только этого их кокошника с лентами на голове не хватает. Хотя вы в любой одежде красивы. Но в нашем мундире лучше. А особенно в том черном платье, в котором вы выступали в Аахене, с разрезами по бокам, и этими резиночками от чулок, которые выглядывали в разрезах…

— Ханнелоре так не носит? — Пайпер с иронией взглянул на него. — Или ты сам ей не разрешаешь?

— Почему? Я был бы рад. Но она слишком скована для этого. Всегда застегнется на все пуговицы, ничего не увидишь, только в спальне, да и то по большим праздникам. И потом, увы, после рождения детей она потеряла прежнюю легкость.

— Так как ты? С нами? — Йохан надел камуфляжную куртку. — Времени нет, Франц.

— Да, я с вами, — оберштурмбаннфюрер встал, одернув мундир. — У меня из головы не идут эти девчонки с косичками у орудий, страшный сон какой-то. Хорошо, что нас там не было. Я спрашиваю себя: ты бы стрелял? А ты?

— Скорее всего, там был «Викинг», — Пайпер взял автомат, проверил его. — Этим парням не позавидуешь, правда. У них — приказ, а девчонки не девчонки, кому какая разница?

— Но с музыкой — это лишнее.

— Только с музыкой и под шнапсом, как иначе? Чтобы не видеть, что делаешь.

— Да уж. Потому и не дожали на Волге, что надо было занимать плацдарм, а вот такие, с косичками, под танк ложились. Моральных сил не хватило. От такого прямо в психушку попасть можно. А она так сказала, — Шлетт посмотрел на Наталью. — Что и сейчас лечь готова. А ты через нее переезжай, если хочешь взять Будапешт. Не хотел бы я этого увидеть.

— Сейчас не готова, — Наталья застегнула полушубок, затянула ремень. — Лично я. Как остальные, не знаю. За мировую революцию как-то совсем не хочется и за благо венгерского народа, который и без нас жил при императорах неплохо, и совсем ему никакой коммунизм не нужен. Но не все так думают, конечно. Даже большинство так не думает, — она криво улыбнулась. — А кто думает, тот молчит, от греха подальше. Фрау Ким, — она повернулась к Маренн. — Я не знаю, что делать с Прохоровой. Я вот все думаю, но ничего не могу придумать. Она нам все испортит. Она совершенно здоровая. Никакого снотворного она колоть себе не даст, орать будет.

— Кто это — Прохорова? — Пайпер уже накинул капюшон и собрался выходить на улицу, к машине.

— Та снайпер, которая помогала мне тащить раненых, — напомнила Наталья. — Хотя помогала, это громко сказано. Старик раненый больше помогал, чем она. Что с ней делать? — она посмотрела на Маренн.

Маренн открыла медицинский саквояж, достала комплект американских инструментов, которыми собиралась пользоваться. Подняв голову, внимательно посмотрела на Наталью.

— Да, это сложность.

— Она же сразу поймет, что немцы, такое начнется! Стрелять-то она может и не будет со страху, но всех остальных переполошит. «Гогенштауфен» ее услышит.

— Вот что, фрейляйн Прохорову оставьте нам, — Пайпер слегка улыбнулся. — Мы тоже хотим пообщаться с очаровательной русской девушкой.

— Нет, только не это, — Наталья все поняла однозначно, лицо ее вытянулось и побледнело.

— Йохан, — Маренн тоже забеспокоилась. — Мне бы не хотелось…

— Что? — он пристально посмотрел на нее. — Что ты обо мне думаешь, а? Никаких увечий — ни моральных, ни физических. Я говорю: выпроводите ее из сторожки, чтобы она там не мешалась. Ну, мало ли, ей по делу надо, — он засмеялся. — Дай ей вместо снотворного слабительное, например. Мы ее сразу погрузим на БТР, она и пискнуть не успеет.

— Слабительное у меня есть, — Маренн снова открыла саквояж. — У меня все есть на все случаи жизни. Даже для детей, в виде конфет.

— Вот это Прохорова любит, — обрадовалась Наталья. — Они сладкие?

— Сладкие, — Маренн кивнула.

— Она будет есть горстями, это точно. Даже не поймет ничего.

— Но много вы ей не давайте, — Йохан старался сдержать улыбку. — Что мы с ней потом делать будем, когда подойдет «Гогенштауфен»? Будет бегать в кусты на глазах у двух дивизий? Тут вся война мигом закончится. Все только будут наблюдать, что она там делает.

— Но она не должна видеть никаких немецких мундиров, — предупредила Маренн. — Это потом может сильно навредить всему. Смолчать она наверняка не сможет.

— Она и не увидит ничего, правда, Франц? — Пайпер подмигнул Шлетту. — Мы тоже подсматривать за ней не будем. Ну, постараемся, во всяком случае. Все, идем. Крамер, заводите машину.

Пайпер вышел на крыльцо. За ним адъютант, Шлетт, еще несколько офицеров. Маренн повернулась к Наталье.

— Вот видишь, с твоими друзьями все будет в порядке, — и, обняв за плечи, прижала к себе.

— Он вас любит, этот командир полка, — произнесла Наталья негромко. — Сразу заметно.

— Надеюсь, что да, — ответила Маренн также тихо. — Ты даже не представляешь себе, девочка моя, как я на это надеюсь. Как я этого хочу. Ладно, шинель я возьму с собой, — ее взгляд упал на скамью, где лежали ее вещи. — И китель тоже. Вдруг пожалует «Гогенштауфен», тогда салоп придется надевать тебе.

— Я понимаю, — кивнула Наталья и, надев шапку, взяла автомат.

— Идем.

Они вышли на крыльцо. Луна уже начала бледнеть. Пошел снег. Моторы двух БТРов работали, около них ходили солдаты, слышались короткие команды. Пайпер наклонился, подавая Маренн руку.

— Ким, сюда.

— А фрейляйн, может быть, поедет с нами? — спросил с соседнего БТРа Шлетт.

— Нет, фрейляйн поедет со мной, — строго ответила Маренн, поднимаясь на борт. — Давай, Наташа.

Она протянула ей руку. Наталья поставила ногу на броню, в это время кто-то легко поднял ее и передал прямо в руки Пайпера. Она смущенно обернулась.

— Позвольте помочь, фрейляйн, — Шлетт улыбнулся и отошел к своей машине.

— Спасибо, — Наталья растерянно пожала плечами.

— Так, двигаемся аккуратно, без особого шума, — приказал Пайпер водителю. — Встанешь вот здесь, — показал на карту.

— Слушаюсь, — ответил тот.

БТР, качнувшись, тронулся с места.

— Ты, может быть, перевяжешь меня, — Йохан взял Ким за руку, притянул к себе. — Пока есть время. А то, наверное, вся дивизия знает, что меня ранили. Да не только наша. И в «Гогенштауфен» известно. Кстати, куда ранили, чтобы я тоже знал и не испортил тебе легенды?

— Я сама толком не знаю, куда, — сказала она негромко, почти касаясь губами его щеки. — Не успела придумать. Виланд так заволновался, что этого и не потребовалось. Он мне сразу поверил и доложил Кумму, чего я совсем не хотела. А перевязывать тебя я не буду, это плохая примета. Ведь все знают, что я не люблю городить эти повязки. Стараюсь делать так, чтобы раненые не чувствовали никаких неудобств. Так что это вполне соответствует моим правилам.

— Что ж, если спросят, скажу, что все прошло, — он улыбнулся. — Как только ты приехала, все прошло само собой.

— Виланд вполне это поймет. Он недавно рассказывал мне о терапевтических свойствах любовной страсти, особенно для мужчин.

— Виланд и страсть? Это что-то новенькое, — Йохан пожал плечами.

— Напрасно ты так думаешь. Он очень чуткий человек. И о тебе он высочайшего мнения. Во всех отношениях.

— О тебе тоже, — Йохан с иронией взглянул на нее. — И тоже во всех отношениях. Раз его потянуло на такие размышления. Уж если Виланд заговорил о страсти, то вся теория рейхсфюрера о бесстрастности СС рушится окончательно под твоим влиянием.

Потом, отпустив Маренн, посмотрел в бинокль.

— Все, стой, — приказал водителю. — Дальше не поедем. Иначе нас услышат. Вон та сторожка, за деревьями, — он показал рукой вперед.

— Здесь? — спросила Маренн у Натальи.

— Да, — та попыталась спрыгнуть с БТРа, но Маренн удержала ее.

— Не торопись. «Гогенштауфена» нет? — спросила она Йохана.

— Нет, пока нет, — ответил он. — Перед тем, как вы пришли, я связывался с Куммом. Они все еще ведут бой.

Вдалеке действительно слышалась перестрелка.

— Пошли дальше пешком, — Йохан спрыгнул с БТРа, помог спуститься Маренн и Наталье. — Я посмотрю поближе, что там такое, как лучше встать. Франц, — позвал Шлетта, — ты с нами?

— Да.

Стараясь не скрипеть снегом, приблизились к сторожке. Йохан взял Маренн за руку.

— Идите дальше сами. Мы встанем там и там, — он показал рукой позиции. — Что бы ни случилось, соблюдайте спокойствие. Мы рядом.

Он сжал ее руку.

— Пошли, — Маренн взглянула на Наталью. — Ты первая, ты же командир, — она едва заметно улыбнулась. — А я просто доктор из соседней деревни.

— Пойдем так же, как мы шли, — предложила Наталья. — От задней стены. Так надежнее.

— Разумно, — поддержал ее Шлетт. — Фрейляйн можно доверить взвод, это точно. Она сумеет всех расставить по местам и выработать тактику.

— Помолчи, — одернул его Пайпер. — Не зли ее. Зачем?

— Я и не злю. Я, наоборот, ей очень заинтересовался.

— Заметно.

Наталье уже было не до шуток. Не взглянув на Шлетта, она осторожно пошла вперед. Маренн же обернулась — Йохан ободряюще кивнул ей. Она на мгновение остановилась, потом поспешила за Натальей.

— Наталья, где ты была? — Прохорова выбежала навстречу в сени, только они закрыли дверь. — Мы думали, ты того…

— Сбежала, что ли? — спросила Наталья строго.

— Нет, схватили тебя, — Прохорова растерялась. — Или того хуже, сама понимаешь. А это кто? — она заметила Маренн, которая стояла за Натальей в полумраке. — В пальто каком-то, с мехом…

Прохорова отодвинула Наталью, разглядывая гостью. Маренн немного картинно улыбнулась ей. По тому, что девушка была совершенно здорова и очень непосредственна, она поняла, что это и есть та самая снайпер, которая доставила ей неприятности несколько дней назад, угодив пулей в спину. И старалась сдержать смех, представив, как будет давать ей слабительные конфеты. Да, Наталья права, такая на конфеты клюнет, это просто как дитя, все надо и все в рот. Хотя с виду ничего подобного не подумаешь. Кость широкая, лицо круглое, рука приличная, что мужская. А глаза — детские, хотя и хитренькие, как часто у русских.

— Прохорова, отойди, — Наталья грозно надвинулась на снайпершу. — Это врач, я в соседнюю деревню ходила за ней. Хочу, чтоб Раису посмотрела да капитана с майором. А ты выспалась, я смотрю? Как тут обстановка? Красноармеец дополз?

— Тут я, товарищ лейтенант, — крикнул из комнаты Родимов. — Вот спасибочки, спасли. Перевязал меня венгр этот. Даже поесть дал.

— А почему не докладываете? — Наталья сурово взглянула на Прохорову. — Все ерунду мелите. Новый член отряда появился, а все нипочем.

— Так он сказал, ты сама все знаешь, — Прохорова растерялась. — А смешной такой. Он мне тут анекдот рассказал, так я смеялась.

— Какой анекдот, Прохорова? Ох, понимаю я капитана Иванцова, с тобой мучение одно и только. Пойдемте, доктор, — пригласила она Маренн по-немецки. — Как офицеры? Как Раиса? — спрашивала у Прохоровой, войдя в комнату. — Харламыч?

— Да, помаленьку, — старик поднял руку. — Ничего, живой, дочка. Ты-то куда запропастилась? Я уж все, что мог, передумал. Беспокоился сильно.

— Я за доктором ходила, — Наталья склонилась к нему. — Вот венгерка, из соседней деревни. Она согласилась Раису посмотреть и всех.

— Доктор? — Харламыч приподнялся на локте. — Это доктор?

— Да, Харламыч, лежи, — Наталья заставила его снова опуститься на матрас. — Доктор, посмотрите, у него обе ноги задеты.

Маренн опустилась на колени рядом, открыла саквояж. Старик внимательно смотрел на нее.

— Красивая какая… Ты сперва не меня смотри, я потерплю. Ты вон Раису смотри, хуже всех она мучается. Не понимает?

Маренн внимательно посмотрела на деда, она поняла, что он имеет в виду. Но покачала головой.

— Все по очереди, — сказала по-немецки.

— А ты говоришь, венгерка, — нахмурился Харламыч.

— Так я ж по-венгерски не говорю, — ответила Наталья. — Как нам объясняться? Хорошо, что хоть она по-немецки. Если что помочь нужно, я готова, — предложила она Маренн. Та только отрицательно покачала головой и нахмурилась, увидев беспорядочно намотанные бинты.

— Не нравится ей, как я перебинтовался, — усмехнулся Харламыч. — Ясное дело, не обученные мы. Где ж ты ее откопала?

— Говорю, в соседней деревне, — повторила Наталья.

— В этой Дунапентеля? — спросил старик. — Там же немцы.

— Нет, дальше.

— То-то ходила так долго, — он охнул, когда Маренн начала отрывать бинты, откинулся на матрац, — но рука у нее легкая, чувствуется, умелая. А что бои-то, дочка? — снова посмотрел на Наталью. — Отсюда и не слыхать уже.

— Идут бои, на канале, не прекращаясь, — ответила Наталья.

В дверях появился Золтан. Наталья встала. Он пришел со двора. «Может, увидел немецкие БТРы?» — у Натальи тревожно заныло сердце. Но венгр только кивнул ей и снова вернулся в сени. Следом за ним юркнула его жена. Наталья услышала, как она что-то быстро тараторила ему по-венгерски и тыкала пальцем в блеклый портрет императрицы под иконами. «Неужели догадаются? Выдадут?». Наталья встала, вышла в сени к венграм. Лесничиха тут же скрылась в чулане, юркнув за занавеску. Было слышно, как она гремит какими-то банками.

— Я видел машины, — шепотом сказал Наталье венгр. — Фрейляйн привела немцев?

— Да, — отпираться было бессмысленно. — Но не для того, что вы думаете.

— Это немецкий врач?

— Да. Она окажет помощь раненым и всех отвезут в безопасное место. Но времени очень мало. Вашу сторожку тоже скоро займут. Придет другая дивизия, не та, что в Дунапентеле, они уже близко. Но мы увезем раненых до того, как они явятся. Так что вас тронуть не должны.

— Спасибо, фрейляйн, — Золтан сжал ее руку. — Если бы они пришли и нашли их…

— Сама знаю. Потому и решилась на такой шаг.

— Я пойду, помогу ей, — венгр решительно направился в комнату.

Приблизившись к Маренн, поклонился.

— Позвольте предложить помощь, ваше высочество. Я служил австрийскому кайзеру, — сказал по-венгерски, чтобы уж точно никто не понял.

Маренн подняла голову и взглянула на него недоуменно. Венгр указал глазами на портрет императрицы Зизи на стене. Только сейчас она заметила его. О своем сходстве с Зизи она слышала не раз, но чтоб узнали вот так, в какой-то глухой сторожке — она искренне удивилась. Видимо, слава Габсбургов и память о них не увядают в их бывшей империи.

— Благодарю, — она ответила ему по-венгерски. — Вы хозяин?

Он кивнул.

— Прошу вас, я сейчас займусь вон той женщиной, — она указала взглядом на Раису. — Мне необходима теплая вода. Если возможно, разберите стол. Мы перенесем ее туда. На полу смотреть такую рану невозможно. Кроме того, принесите побольше света.

Она говорила по-венгерски, понял ее только Золтан.

— Одну минуту, ваше высочество, — венгр быстро вышел в сени, было слышно, как он разговаривает с женой.

— Венгерка, — Харламыч вздохнул, видимо, успокоился.

— А ты что, сомневался? — спросила Наталья.

— А сапоги-то у нее немецкие, — Харламыч сказал Наталье вполголоса. — Офицерские. Как эсэсовцы носят.

— Пожалуйста, не шевелитесь, — строго сказала ему Маренн.

— Ишь какая, привыкла, чтоб подчинялись. Ихние замашки. Слов мало, но как скажет, не захочешь, а сделаешь.

У Натальи все похолодело внутри. Но она старалась не подать виду.

— Ну, мало ли сапоги, — она пожала плечами. — Я и внимания не обратила. Мало ли откуда они ей достались, может, с убитого сняла. Носить-то нечего.

— Но они ей ни на миллиметр не велики, точно подогнаны, — не унимался Харламыч. — А если бы с мужика сняла, хлябали бы. Это точно офицерские, причем высокого звания.

— Ну, я не знаю…

— Пожалуйста, повернитесь, — попросила Маренн, заботливо поддерживая старика сбоку.

Наталья перевела.

— Сейчас, милая, — тот чуть поморщился, — берет почти ласково, а по характеру вроде и не скажешь. Хорошая докторша, — он снова улегся, подложив руку под живот. — Любого вылечит.

Наталья озабоченно посмотрела на Маренн, но та только едва заметно улыбнулась — старик явно вызывал у нее симпатию. Закончив перевязку, Маренн открыла саквояж, достала оттуда железный ящичек, в котором в спирту хранились шприцы. Открыла его.

— Это еще зачем? — дед насторожился. — Ты ей скажи, — он заерзал на матрасе, — я того, уколов боюсь. Наш поп тот вообще говорил, что уколы — не божеское дело.

— Харламыч, не мешай врачу, — Наталья сурово сдвинула брови, хотя хотелось рассмеяться. — Надо же сделать прививку, чтобы заражения крови не было. Не знаешь, что ли? Не делали тебе?

— Да знаю, — старик кисло наморщился. — Делали. Только я все равно боюсь. Неприятно это.

Маренн надломила ампулу, набрала шприц.

— Так она чего, штаны с меня снимать будет? — дед опять заволновался. — А в другое место нельзя?

— А ты что, стеснительный, что ли? — спросил Родимов. — Боишься, что хозяйство твое увидит?

— А я на тебя посмотрю, как она тебя колоть станет, — Харламыч насупился. — А мы, сама знаешь, немытые давно. Неприятно ей будет. Что, доктор, штаны снимать, что ли? — Харламыч посмотрел на Маренн.

Она поняла его вопрос и кивнула, приготовив шприц.

Харламыч, глубоко вздохнув, расстегнул ремень. Маренн ловко спустила его брюки сбоку и уколола в бедро — мгновение, и как не было ничего.

— Одевайтесь, — сказала, вставая.

— Что, все уже? — дед в изумлении почесал затылок. — Я даже не заметил ничего. Вот это да. Как комар укусил. Так нам комар-то что, мы привычные.

— А я только посмотреть хотела, — разочарованно протянула Прохорова.

— Отставить разговоры, — прикрикнула Наталья. — Не мешай.

Маренн раскрыла саквояж, Наталья заметила, как она быстро взглянула в сторону снайперши, ковырявшей пальцем в зубах после еды, потом достала несколько конфет и как бы случайно положила их рядом с собой. Прохорова сразу уставилась на блестящие фантики.

— А это что? — спросила она Наталью. — Взять можно?

— Прохорова, ты как с голодного острова, — сурово одернула ее Наталья. — Еще никто не ел, а ты уже до отвала заправилась. Еще и конфеты ей.

— Я возьму? — заскулила снайперша.

— Ну, возьми, — Наталья вопросительно взглянула на Маренн, как бы спрашивая разрешения. Та кивнула.

— Мне, мне дай одну, — Родимов протянул руку, но Прохорова схватила быстро все конфеты и развернув, запихала в рот, все разом.

— Самой надо, — сказала жуя, так что с трудом можно было понять, что она говорит.

Наталья с трудом сдерживала смех.

Вошел Золтан. Перед ним юркнула его старуха, быстро убрала все со стола. В дверях мелькнули две пары черненьких глазенок — золтановские внучата с нескрываемой завистью смотрели на фантики от конфет.

Маренн снова открыла саквояж, достала пряник в блестящей обертке.

— Дай им, — сказала Наталье по-немецки. — Чтобы они конфетам не завидовали. Взяла с собой, чтоб тебя накормить, если ничего другого не найдется.

— Хорошо, сейчас.

Наталья взяла пряник, отдала мальчишкам, те с радостным смехом побежали его делить.

— А мне? — подала голос Прохорова.

— А ты ешь уже, тебе хватит, — отрезала Наталья.

— Спасибо, ваше высочество, — Золтан поклонился. — Они сластей давно не ели. Все только бабкино варенье. Вот, стол готов, — он показал Маренн, — лампы, что были, принесли. У меня здесь можжевеловый настой, — он поставил на стол кувшин, — теплый, хорошо гной промывать. У фрейляйн большой гной, — он кивнул на Раису. — Я перевязывал, видел.

— Да, спасибо, пригодится, — Маренн кивнула. — Давайте поднимем ее и перенесем сюда.

Золтан аккуратно поднял санинструктора с матраса, поднес к столу, также осторожно положил. Раиса застонала в беспамятстве.

— Тихо, тихо, — Маренн ласково прикоснулась пальцами к ее воспаленному лицу, — все будет хорошо. Сейчас посмотрим.

Она достала из саквояжа инструменты, разложила на специально подготовленную Золтаном салфетку.

— Я готов помочь, — венгр подошел к ней.

— Я тоже, — Наталья скинула полушубок. — Что нужно сделать? Скажите. Ребенка не удастся сохранить?

— Вы все о ребенке печетесь? — хихикнула Прохорова, дожевывая.

Языка она не понимала, но догадалась. «Мозги только в одну сторону работают», — подумала Наталья.

— Выкидыш уже давно.

— А ты откуда знаешь?

Маренн только один раз взглянула на снайпершу, но так, что та едва не подавилась конфетой. Больше ей уж не хотелось ничего говорить.

Вместе с Золтаном Маренн аккуратно сняла повязки с Раисы.

Наталья слышала не один раз, что если кишечник задет и сразу не сделали обработку, инфекцию уже победить не удастся.

— Нет, — Маренн склонилась над раненой, — кишечник цел, это уже неплохо. Пуля прошла навылет, по касательной, я вижу повреждение печени, матка не задета. Следов выкидыша я тоже не вижу. Значит, можно предположить, что малыш еще держится.

— Но что тогда так пахнет? Гной?

— Не только. Скорее вот что, — Маренн пинцетом подцепила коричневый сгусток мази, которой была покрыта рана и показала Наталье, — это что такое? Кто это сделал?

— Это мазь, ее всегда у нас в госпиталях кладут. Мазь профессора Вишневского. В обязательном порядке. У Раисы самой оставалось немного, так что она мне сказала положить. Все, что было, я положила. Даже капитану с майором не хватило. Я переживала еще.

— Капитану с майором повезло, что им не хватило, — Маренн поморщилась. — А эту девушку вы чуть не погубили. Когда она была ранена?

— Вчера.

— И уже такой гной? Я вообще не понимаю, из чего это сделано? — Маренн понюхала мазь. — Это какая-то касторка с дегтем, что ли? Я такого просто никогда не видела. Для чего? Дегтем в прошлом веке смазывали сапоги и колеса телег, чтобы они не пропускали влагу и не разбухали, а касторка — это слабительное. Какое все это имеет отношение к дезинфекции раны? Просто какая-то страшная шутка. Страшная, потому что все это может стоить человеку жизни. Кто такое прописывает?

— Что вы, это считается самым действенным средством лечения, ничего другого не допускается, — Наталья растерялась. — Мазь, разработанная генерал-полковником медицинской службы Вишневским, наши врачи просто с ума с ней сходят. Ее всегда не хватает, очень дефицитная штука.

— Что в ней дефицитного? Это все ничего не стоит, кроме человеческой жизни, — Маренн пожала плечами. — Как вас зовут? — она взглянула на венгра.

— Золтан Ласло, ваше высочество.

— Господин Золтан, — Маренн кивнула, — это все надо срочно промыть. Очень тщательно. Я сейчас разведу слабый спиртовой раствор, чтобы снять этот жир, и для дезинфекции действительно сгодится ваш можжевельник. Вот здесь хлопчатобумажные тампоны, только ими, ничего другого, Золтан, — предупредила она.

— Я понял, ваше высочество, — ответил венгр.

— Сейчас я введу ей лекарства, — она достала металлический ящичек со шприцами. — Морфий и сульфаниламид для подавления инфекции. Затем поставим капельницу с физраствором. Ты будешь держать, Наталья. Если не успеем, так с капельницей и повезем. У нее сильное обезвоживание. Если этого не сделать, ни до какого госпиталя она не дотянет. Я вижу кровотечение из печени. Кровь я сейчас остановлю, — она поставила зажим.

Потом склонилась над рукой Раисы, устанавливая катетер.

— А что это такое? — Наталья кивнула на одноразовую капельницу. — Я такого не видела. У нас такого нет.

— Нет капельниц? — Маренн с удивлением посмотрела на нее. — Вообще?

— Вообще. У нас только водкой все заливают и режут под новокаином, даже если на животе или еще где.

— Ты хочешь сказать, нет наркоза? — Маренн выпрямилась. — Вообще нет наркоза? Солдат оперируют без наркоза?

— Да, — Наталья кивнула. — У нас в госпиталь попасть, это уж лучше бы немцы сразу убили. Здоровым оттуда никто не выходит. Только если пустяшное ранение. Так с пустяшным никто в госпиталь и не отправляется, сами лечатся, прямо в окопе.

— Операция на брюшной полости без наркоза? Я наблюдала подобное только в одном месте, — Маренн вспомнила о своей поездке в Аушвиц. — Но это ни в коем случае не относилось к солдатам действующей армии. Это просто садизм какой-то. Что, никто не возвращается в строй?

— Практически нет. А зачем? Народу и так много.

— Ой! — Прохорова присела и схватилась за живот. — Наташка, я…

— Что? Объелась? — Наталья с трудом сдержала улыбку. — Ну, беги на двор. Только тихо.

Прохорова схватила шинель и, как-то смешно расставляя ноги, выбежала в сени. Наталья взглянула на Маренн, та едва заметно улыбнулась. Теперь они остались одни, и говорить можно было свободно. Харламыч заснул, Родимов тоже дремал, майор и капитан оставались в беспамятстве.

— Я не знаю, где учились ваши врачи и что они вообще собой представляют, — негромко произнесла Маренн. — Но это возмутительно. Никогда не пользуйся этой мазью и не позволяй никому, кто тебе дорог, пользоваться ей. Для заживления раны необходим кислород, он не поступает из-за этой замазки, в результате получается нагноение, а от него недалеко до гангрены. Гангрена же в таком месте, как у этой девушки, это почти мгновенный токсический шок и смерть. Еще на руке или на ноге можно сделать ампутацию. Но брюшную полость не ампутируешь. Рану надо промыть, дезинфицировать, ввести лекарства, остановить кровотечение до хирургической обработки. Но ни в коем случае нельзя ничем мазать. Этот деготь, он разогревает. А рану напротив надо холодить. У меня в дивизиях СС каждый солдат это знает. Вот такое я видела только в самом начале Первой мировой войны. Даже в конце ее уже не видела, это просто какой-то каменный век. Это откровенное вредительство, другого слова я и не найду, пожалуй. А уж операции без наркоза… Вот, держи, — она прикрепила капельницу и дала Наталье. — Держи вертикально. Скорость не менять. Золтан, как дела? — она повернулась к венгру, который вычищал рану Раисы.

— Гноя много, ваше высочество.

— Дайте, я взгляну, — она снова склонилась над девушкой. — Но пока это только местное воспаление, — сказала через мгновение. — Если все делать правильно, гнойного перитонита еще можно избежать.

— Но у нас никто не будет делать правильно, — Наталья печально покачала головой. — Никто ничего не будет делать вообще. Скорее всего, она умрет.

Маренн промолчала, только пожала плечами. Проверила зажим.

— Да, кровь остановилась. Рану надо вскрывать, — сказала она, — все вычищать, как следует, отсекать мертвые ткани, я не могу это сделать сейчас, здесь. У нас просто нет времени. К тому же такое невозможно произвести без наркоза, она умрет от болевого шока. Все, что мы сейчас можем сделать, это блокировать распространение заражения, остальное делается только в стационаре.

— Но в стационаре ее убьют. Вы даже не знаете, как у нас лечат! — в голосе Натальи она услышала отчаяние.

— Хорошо, — Маренн подумала мгновение. — Золтан, вычищайте рану. Я пока займусь остальными. Не расстраивайся, — она ласково прикоснулась пальцами к руке Натальи. — Подумаем, что еще можно сделать.

— Родимов, — Наталья окликнула сержанта. — Просыпайся, твоя очередь.

— Чо, к доктору? — красноармеец поднял голову.

— Да, давай быстро, снимай сам все, не доктор же будет тебя раздевать.

— Куда ранены? — спросила Маренн строго, подходя к сержанту, Наталья перевела.

— Да вот, по руке чирканули и лопатку задели.

— Садитесь, — Маренн придвинула скамью. — Как капельница? — она взглянула на Наталью.

— Нормально, — ответила та. — Смотрите, лицо у нее просветлело.

— Она сейчас уже не чувствует боли, к тому же организм получает необходимую воду.

— Ай! Что укол, доктор? — Родимов заерзал, увидев в руке Маренн шприц.

— Да, и не один, — ответила она. — Придется потерпеть. Потом я обработаю раны и сделаю перевязку.

Вслед за Родимовым пришел черед Иванцова и Аксенова.

— Гауптман плохой, — заметила Маренн, осматривая ранение Иванцова. — У него большая кровопотеря, обезвоживание. Тоже нужна капельница. Как бы нам это устроить? — она посмотрела вокруг. — Золтан, нельзя ли подвесить как-то?

— А вот тут у печки есть крюк, — ответил венгр и хотел подойти, чтобы показать.

— Нет, не отвлекайтесь, — Маренн остановила его. — Я сама.

Наклонившись, осторожно приподняла капитана.

— Агнешка, Мария, помогите! — Золтан крикнул жену и дочку.

Две женщины одна за другой выбежали из чулана, переложили капитана поближе к печи, перестелив матрас.

— И этого тоже сюда, пожалуйста, — Маренн указала на Аксенова. — Я закреплю две капельницы. Так будет удобнее.

— У нас вообще так никто не лечит, — Наталья грустно покачала головой. — Я хоть и стремилась их всех в госпиталь направить, но там бы точно никто из них не выжил. Заражение крови бы началось.

— Это просто безжалостное, равнодушное отношение к людям, — ответила Маренн, осматривая рану Иванцова. — Когда человек — только винтик в системе, а не человек вовсе, это свойственно варварским народам — уничтожать тех, кто ранен или заболел, так как они считают, что пользы от этих людей больше нет и надо дать возможность жить здоровым. Дайте мне свободный зажим, Золтан, — попросила она. — Благодарю. Конечно, у нас тоже были трудности перед войной в организации медицинской помощи, — она взглянула на Родимова и, убедившись, что тот тоже заснул, продолжила: — Но перед началом оккупации Польши мы разработали систему, которая все эти годы действует безотказно и благодаря ей спасены не то, что десятки, миллионы жизней наших мужчин, сражающихся на фронте. У меня в дивизиях СС каждый солдат имеет при себе все, что необходимо, чтобы оказать первую помощь себе и своему товарищу. У них есть для этого все нужные медикаменты, они умеют поставить капельницу, вычистить рану, сделать правильно перевязку. Их специально учат. Для этого совершенно не нужны вот такие несчастные девушки, — она кивнула в сторону Раисы, — которые будут таскать на себе здоровых мужиков, а после из-за этих самых тяжестей мучиться болезнями, которые навсегда лишат их счастья материнства. Солдаты и офицеры СС сами выводят наших раненых, сами оказывают им первую помощь, доводят или доносят на носилках до перевязочного пункта, где обычно находятся два или три их сослуживца, которые сменяются и могут быть и солдатами и санитарами по мере необходимости. На каждую тактическую единицу отдельным приказом рейхсфюрера в обязательном порядке выделяется капельница и бутылка с физраствором. На перевязочном пункте раненых забирает санитарный фургон или санитарный БТР, он доставляет раненых в батальонный госпиталь, в котором помимо квалифицированного врача уже есть все, что нужно, чтобы оказать правильную помощь — рентген, капельницы, наркоз. Там хирург уже делает рассечение, высекание омертвевших тканей. Потом раненые отправляются дальше, в тыл, на лечение и выздоровление. В прифронтовой полосе вообще никто не лежит ни в каких блиндажах или землянках. Это же грязь, инфекция, гангрена. Мы забыли в СС, что такое гангрена, у моих солдат и офицеров вообще не бывает даже гнойных осложнений. Это исключение. Если часть, например, долго находилась в окружении и своевременная помощь не была оказана, просто для этого не было возможности. Но даже в окружение в обязательном порядке будут доставляться все необходимые средства для лечения, доставляться по воздуху. У меня из солдат и офицеров выздоравливает девяносто семь процентов; почти восемьдесят после тяжелых ранений и ожогов, например, танкисты, возвращаются в строй. Но, во всяком случае, они не остаются инвалидами, они способны дальше жить совершенно нормальной человеческой жизнью. Никаких мазей применять нельзя, это исключено. Это убийство без пули. Получается, что нашим солдатам надо только ранить слегка вашего, чтобы все остальное за них доделали ваши же врачи. Пожалуйста, подайте мне лампу, — попросила она молодую венгерку.

Та взяла лампу со стола и передала ей.

— Только хирургическая обработка. Очистка, промывание антисептиком, иссечение мертвых тканей, сульфаниламид, если есть, пенициллин. Так, что я вижу? — Маренн наклонилась над раной Иванцова. — Нагноения нет, это хорошо. Хорошо, что его не успели смазать этим дегтем. Сейчас я промою рану и остановлю кровотечение. Потом перевяжу и введу лекарства.

— Он будет жить? — Наталья спросила робко. — Очень бы хотелось. Душевный человек, хороший, столько раз помогал мне.

— Этот будет, — ответила Маренн уверенно. — Воспалительный процесс сильный. Но это нормально, это естественный ответ организма, и хорошо, что никто особенно не мешал. Не знаю, заживет ли первым намерением, но все будет зависеть от того, как хирург сделает иссечение. По мне, так вполне возможно сделать так, чтобы края раны сошлись, и ткань наросла сама. Но как сделают в вашем госпитале, после того, как я познакомилась с их методами? Боюсь, как бы вообще не занесли какой-нибудь заразы. Что ж, ладно, все ясно. Я накладываю повязку и делаю уколы.

— Агнешка, снимите обмундирование со второго офицера, — строго приказал Золтан жене. — Поживее давайте, что уставились без толку? Я закончил, ваше высочество.

— Нет, нет, Золтан, — Маренн покачала головой. — Не торопитесь. Прикройте рану марлей и немного подождите. Если гноя не будет, тогда действительно закончили.

Старуха лесничиха и ее дочь сняли с Аксенова шинель и гимнастерку. Маренн наклонилась, осматривая повреждения.

— Плечо, касательное ранение навылет, — сказала она негромко. — Это заживет быстро. Грудная клетка. Что здесь, — она взяла инструмент. — Непроникающее ранение средней тяжести. Повезло. С проникающим ранением он не продержался бы без кислородной терапии, а в вашем госпитале, как я понимаю, это уже был бы труп. Сейчас я обработаю рану, наложу повязку, введу морфий, сульфаниламид и снотворное. У него болевой шок и от падения есть небольшое сотрясение мозга. Этот тоже выкарабкается. Хотя без физраствора и без антибиотика я бы так уверенно не говорила. Про них обоих. Так что самое главное у нас — женщина.

Перебинтовав Аксенова, она снова вернулась к столу.

— Ну что? — спросила напряженно Золтана.

— Гноя нет, ваше высочество. Сочится вот…

— Это лимфа, это нормально. Промокайте марлей. Сейчас я проверю. Откройте печь, — попросила она хозяйку.

— Зачем? — изумилась Наталья.

— А как, по-твоему, я могу стерилизовать инструмент, — Маренн взяла пинцет, — в этих условиях? Только на открытом огне. Никогда не слышала выражение, — она подошла к очагу и присела перед ним: — жечь каленым железом?

— Слышала, — Наталья кивнула.

— Раньше так часто дезинфицировали раны. Еще в Первую мировую войну я видела, как это делается. Выжигали железом без всякого обезболивания, а потом закладывали мелко нарубленной зеленой травой, если дело было летом. Или луком. Или чесноком. Заживало быстрее, чем от вашей мази, во всяком случае, давало возможность избежать гангрены. А гангрена была бичом Первой мировой войны.

— Товарищ моего отца умер в госпитале от гангрены, — сказала Наталья грустно. — А моя мать умерла, как мне сказали, от обширного некроза, вызванного саркомой прямой кишки. Хотя Лиза, моя сестра, недавно сказала мне, что ее отравили. Она откуда-то узнала.

— От какого некроза? — держа инструмент над огнем, Маренн повернулась и взглянула на него. — Вызванного чем? Я думаю, — она перевернула пинцет, — твоя сестра права. Именно так все и было. Твою маму отравили.

— Почему?

— Потому что, — Маренн снова подошла к Раисе, — такого заболевания, как саркома прямой кишки практически не существует. Оно возможно теоретически, но практически таких описаний нет. Саркомы обычно предпочитают совсем другие места. А такие диагнозы — это для тех, кто вообще ничего не понимает, чтобы голову морочить и снять с себя ответственность.

— Наврали, конечно, наврали, — Наталья горько усмехнулась.

Потом, увидев, как Маренн склонилась над Раисой с раскаленным инструментом, спросила.

— А ей не больно будет?

— Нет, она под морфием. Боль она почувствует, но она не доставит ей никаких страданий.

— Так она потом будет морфинисткой?

— Держи, пожалуйста, капельницу, я ее отключу на время. Почему морфинисткой?

— Мне говорила сама Раиса, она от врачей наших знала, что в СС все наркоманы, потому что немецкие доктора используют морфий.

— Мы все — наркоманы? — Маренн с удивлением качнула головой. — Раз доктора делают такие инъекции, то они тоже наркоманы? Побольше таких впечатляющих слов, чтоб ничего не было понятно. А то ведь если скажешь, что в СС все пьяницы и развратничают с женщинами, то разве русского человека этим удивишь? Особенно тем, что пьяницы. Так это вообще, можно сказать, нормальные люди, свои, значит. А вот наркоман, гомосексуалист, проститутка — такая вот Прохорова под лавку залезет от страха. Нет, Наталья, это все пропаганда, — Маренн приложила инструмент к ране Раисы, и к удивлению Натальи, ни один мускул не дрогнул на лице раненой. — Что ж, как я и предполагала, гноем повреждена лишь поверхностная часть, вглубь он еще не прошел. Это дает нам надежду. Золтан, передайте мне антисептик, вот порошок в той банке, — она показала венгру рукой. — Благодарю. Сейчас мы все это продезинфицируем, и можно закрывать, во всяком случае, до госпиталя она дотянет. В СС, Натали, нет никаких наркоманов, это просто исключено. И пьяниц, кстати, тоже. Наши мужчины умеют обращаться с алкоголем, к тому уже у них у всех устойчивая, здоровая психика, других в СС просто не берут, они проходят очень строгий отбор. Иначе они не смогут выполнять задачи, которые им поручаются. Что же касается морфия, то все зависит от правильной дозировки. Его применяют не только у нас, но и Англии, и в Соединенных Штатах. И везде успешно. Золтан, приподнимите ее чуть-чуть, я наложу повязку, — попросила она венгра. — А что лучше — резать под новокаином, чтобы человек орал от страшной боли, потому что новокаин не обеспечивает ничего, только очень легкие повреждения можно с ним лечить, а потом чтоб у несчастного разорвалось сердце от болевого шока? Это лучше? — она закрепила Раисе повязку. — Готово. Значит, так, — сдернула перчатки с рук, опустила марлевую повязку. — Транспортировать будем с капельницами. Это будет сложно, но я надеюсь, что нам помогут. Все заснули, — она окинула взором раненых. — Ты пока оставайся здесь, — сказала Наталье, собирая саквояж. — Я схожу, узнаю, что там. Золтан, вы нам поможете перенести их, чтобы офицерам не пришлось заходить сюда? — она взглянула на венгра.

— Да, конечно, ваше высочество. Я все уберу здесь и помогу вам, не волнуйтесь.

— Большое спасибо.

— Интересно, а Прохорова как? — вспомнила Наталья. — Назад она не вернулась…

— Они ее забрали, — сказала Маренн уверенно. — Я даже не думаю об этом. Йохан сказал, что сделает это, и он сделал, я уверена.

— Но она даже не закричала.

— Он сделал так, что ей и кричать не пришлось. Мы скоро удостоверимся в этом. Все, жди меня.

Она взяла саквояж и вышла из сторожки. Небо посерело, наступало утро, ветра не было, падал мелкий мокрый снег. Два БТРа она увидела издалека — сразу за деревьями на окраине опушки. Они стояли там, где Йохан и обещал их поставить. Больше никакой техники вокруг не наблюдалось, вообще все было тихо, разве что издалека доносились раскаты не утихавшего на канале боя. Значит, «Гогенштауфена» все еще нет. «Это хорошо, — подумала Маренн. — Мы все успели». Йохан сидел на БТРе. Рядом с ним она увидела Крамера и Шлетта.

Йохан обернулся, заметив Маренн, спрыгнул с БТРа, затушил сигарету.

— Я раньше думал, что фрау Ким — как доктор Виланд, только ампутации, наркозы, все такое. Женщина военный хирург, это вообще трудно представить. Но я знал, что в дивизии «Мертвая голова», куда она раньше все время ездила, от нее все в восторге. Когда я лечился после Харькова в госпитале, мне оберштурмбаннфюрер оттуда говорил, что из-за нее один мальчишка, унтершарфюрер, зеленый еще, чуть не застрелился. Он как-то ей пытался выразить симпатию, так она очень с ним холодно — ни-ни. Хорошо, что вовремя пистолет отобрали.

— И что было дальше?

— А дальше выяснилось, что это какой-то дружок ее сына, где-то вместе гуляли, выпивали, приехал парня этого навестить, успокоил, быстро познакомил с мамой, и я так понял, что потом они в ресторан ходили. Так что парень поехал долечиваться счастливый.

— Счастливый, что в ресторан сходил?

— Ну, я не знаю, чем там дело кончилось. Сначала ресторан… Парень-то на взводе от нее был, не думаю, что если она его один раз проигнорировала, так он и остыл сразу же. А ресторан — дело такое, шампанское, музыка…

— Это любопытно.

— Я, честно говоря, не поверил, когда он мне все это сказал. Говорю, она же хирург, они все сухари. А он мне: ты ее не знаешь, она такая… И, правда, я когда поближе с ней познакомился в Арденнах, то понял, что он был прав. Особенно в Аахене, в казино. Рядом с ней не заснешь.

— Рядом с ней даже доктор Виланд — это не то, что мы с тобой о нем думали.

Маренн подошла к машине.

— Ну, как там?

Йохан взял ее саквояж и передал Крамеру на БТР.

— Тяжело, — Маренн вздохнула. — Несчастные люди. Там девушка-санинструктор, пыталась их лечить, как лечат в советских госпиталях. Это произвело на меня впечатление. Ты спрашивал меня про английского лейтенанта? — она понизила голос. — А к каким славянкам ходил штандартенфюрер? — Маренн придержала его за рукав. — Как их звали? Чтоб мне тоже знать на всякий случай. Вот что значит мужчины, — вздохнула она. — Я даже не рассчитываю получить ответ. Надежды на вашу верность нет.

— Верность — наша честь, фрау Ким, — Йохан наклонился, заглядывая ей в лицо. — Ты забыла?

— Но это только не по отношению к женщине, — она расстегнула салоп. — Принеси мне мой мундир и шинель, пожалуйста, — попросила, показав на БТР, — там, в сторожке, все заснули, больше не от кого скрываться, а старик-хозяин против немцев ничего не имеет. Я замучилась в этой народной одежде. До чего же все это непрактично, даже ходить трудно. Шанель верно решила в свое время, что такой одежде место в музее, а не на современной женщине. — Шлетт передал мундир. — Что же касается верности, — продолжила она, застегивая пуговицы на кителе. — Она высока по отношению к фюреру, рейхсфюреру, рейху. Но только не по отношению к нам, женщинам. Я никогда не поверю в любовь мужчины, в том смысле, как в это обычно хочется верить женщинам, с верностью до гроба, — она надела шинель и вдруг закашлялась, опустив голову.

— Почему, фрау Ким? — удивленно спросил Шлетт.

— Потому что мне хорошо известно обратное, — она заставила себя улыбнуться, но получилось не очень, не хватало воздуха. — Женщина на войне знает о войне и о мужчине на войне гораздо больше, чем женщина в глубоком тылу, читая письма.

— Вот как они о нас думают. Даже фрау Ким. Как о самцах и только, — Шлетт присвистнул. — Спроси с нее потом, ждала ли она тебя и хранила ли она тебе верность? А зачем? Ты сам-то кто?

— Ты увидишь, я сумею убедить тебя в обратном, — Йохан убрал с ее лица волосы, выбившиеся из узла. — Ты видела, какая у Иванов медицина? Так вот любовь у их женщин примерно такая же.

Шлетт рассмеялся. Маренн с сомнением покачала головой и вдруг снова закашляла, еще сильнее. Йохан с нежностью взял ее за плечи. Но она не могла остановить кашель несколько минут, даже слезы из глаз покатились.

— Что, опять легкое? — он спросил обеспокоенно.

— Да, устала, большое напряжение. Мне пришлось поставить им всем капельницы, и при перевязке все делать самой, капельницы-то надо кому-то держать, так что Наталья не могла мне помочь. А там два офицера, они тяжеловаты. При перевязке мне самой пришлось их поднимать. Для меня это дело привычное, но, видимо, на ране сказалось.

— Шов не открылся?

— Нет, слава богу. Иначе кашель был бы не таким сухим, хлюпало бы внутри. Что «Гогенштауфен», где они? — она смахнула рукой слезинку, скатившуюся по щеке. — Сколько у нас времени?

— Мы только что связывались с ними, — ответил он. — Появятся минут через десять. Там все готово?

— Да. Можно всех переносить на машины. Только транспортировать придется с капельницами, — добавила она. — Если их снять, всем моим усилиям — грош цена.

— Хорошо, мы это устроим, — он кивнул. — Ты больше никого поднимать, а тем более носить не будешь, — он взял ее за руку, — и фрейляйн Натали тоже.

— Там этот хозяин Золтан, он сказал, что поможет нести.

— Это хорошо. Но времени мало. С тобой пойдет Крамер. Да, Ханс? — Пайпер повернулся к БТРу, помощник кивнул и спрыгнул на землю. — Франц, поможешь? Раз там все спят, то мы можем принять участие спокойно.

— Да, я готов, тем более фрау Ким такого невысокого мнения о нас и нашей верности. Это она заразилась от своей дочки из Красной армии. Той мы сразу не понравились, я заметил.

— Сейчас не время острить, — одернул его Йохан. — «Гогенштауфен» уже близко.

— Я ничего и не говорю. Я согласен, — он тоже спрыгнул вниз.

— А как эта снайпер? — вспомнила Маренн. — С ней все в порядке?

— Да вон она, — Пайпер указал на БТР. — Спит себе спокойно. С ней даже если захочешь, ничего приятного не сделаешь, — он взглянул на нее с иронией. — Такую даму ни один мужчина в одиночку на руки не поднимет, никогда, если только он не штангист-тяжеловес, конечно. Хоть ты сама знаешь, у нас в СС хилых не найдешь.

— Что вы с ней сделали? — вспомнив опасения Натальи, Маренн забеспокоилась.

— Ничего не сделали, не думай, — Йохан положил руку ей на талию. — Никто эту красотку даже пальцем не тронул. Как только она вышла и расположилась за сараем, Франц взял ее за попу — и все.

— Что все? — Маренн приподняла бровь.

— Франц сунул ей в нос тряпку, смоченную в горючем, это весьма концентрированная штука, она сразу отключилась. Потом мы сделали ей укол снотворного из аптечки. У Франца часто болит голова после ранения в Харькове и бессонница, так что он пользуется тем лекарством, которое ты ему прописала. Вот это лекарство мы ей и ввели. Но сначала, — он улыбнулся, — она все свои дела сделала, конечно. Зачем она нам со всем ее добром.

— Надеюсь…

— Как ты, Франц, сказал: не заводит? Вот именно, не заводит. Ладно, все, идите, — он посмотрел на часы. — Времени только донести и погрузить, больше нет. Мы будем ждать здесь. Если придет «Гогенштауфен», мы с ними поговорим, чтобы они не очень сосредотачивались на том, что происходит.

— Я поняла, сейчас.

Маренн быстро направилась к дому. Крамер и Шлетт пошли за ней. Вдалеке послышался гул моторов.

— «Гогенштауфен», — сказал Шлетт, обернувшись. — Когда не надо, они всегда вовремя.

— Минуту, — поднявшись на крыльцо, Маренн остановилась. — Я посмотрю, все ли спят. Я уверена в лекарстве, которое им ввела, но на всякий случай.

— Ладно, только скоро.

— Конечно.

Она вошла в дом, прошла через сени. В комнате Наталья по-прежнему стояла рядом с Раисой, держа бутылку с физраствором. Золтан присел у печи рядом с офицерами, проверяя, сколько раствора осталось в капельницах.

— Не успеет все прокапать, ваше высочество, — он повернулся и на мгновение осекся, увидев ее в немецкой форме.

— Ничего, Золтан, — Маренн подошла к нему. — Все остальное в порядке?

— Да, все спят, — он кивнул.

— Тогда мы их сейчас понесем.

— Там кто-то едет, — Наталья прислушалась. — Это «Гогенштауфен?» — спросила с беспокойством.

— Да, они. Но только спокойно. Все будет хорошо. Йохан их встретит. Они даже не поймут, что к чему. Сейчас я позову офицеров, они нам помогут, — она снова направилась в сени.

Открыв дверь, сказала:

— Все в порядке, Франц, заходите.

— Сонное царство, — войдя в комнату, негромко заметил Шлетт. — Как фрау Ким умеет всех усыпить! С вами опасно иметь дело, правда.

В чулане послышалась возня, приглушенные голоса, старуха лесничиха и ее дочка поспешно прятали детей. Видимо, они подумали, что немцы пришли убить раненых.

— А ну, тише, — прикрикнул на них Золтан. — Никого не тронут. Не мешайте. А лучше помогите. Агнешка, иди сюда!

Испуганная старуха показалась в комнате.

— Франц, это самая тяжелая, — Маренн подвела Шлетта к Раисе. — Надо очень аккуратно, я прошу. Пойдете вместе с Натальей. Она будет держать капельницу. Я тоже провожу вас, это все очень важно. Ханс, — она повернулась к Крамеру. — Вместе с Золтаном несите гауптмана, если не трудно, пусть ваша супруга подержит капельницу, — попросила она венгра, тот кивнул и жестом показал старухе, чтобы подошла ближе. — Потом майор. Со стариком и солдатом проще, у них ранения средние, они без капельниц.

— А эта легкая, — Шлетт наклонился и осторожно поднял Раису на руки. — Просто пушинка.

— Осторожно, Франц, — Маренн открыла им дверь. — Осторожно. Наталья, не отставай, нельзя, чтобы в трубку попал воздух, это может вызвать остановку сердца. Очень аккуратно.

Она быстро взглянула в сторону леса. «Гогенштауфен» еще не появилась, но гул моторов слышался все отчетливее. Шлетт поднес Раису к БТРу.

— Давай ее сюда, — Йохан наклонился, принимая девушку. — Да, фрейляйн сильно покалечили, — заметил он.

— Это самая тяжелая, — сказала Маренн. — Практически на волоске. К тому же она беременная. Малыш пока держится, но что будет в русском госпитале, я не знаю. Я бы сохранила ребенка, но как они все делают, мне теперь известно. Так что не думаю, что можно питать иллюзии. Сама бы осталась в живых. Тихо, не торопись, — Маренн придержала его за рукав. — Наташа с капельницей. Поднимайся. Садись рядом с ней. И никуда не отходи, что бы ни случилось.

— Раз она беременная, что она делает на фронте? Ей в тыл давно пора, — Йохан осторожно опустил Раису.

Поднявшись на БТР, Маренн внимательно осмотрела повязки Раисы, потом капельницу.

— Все в порядке. Так и держи. Вот наденешь, если «Гогенштауфен» подойдет, — она показала Наталье салоп. — Шапку только снять не забудь с красной звездочкой. Они могут не поверить, что нашла по дороге. Мы пойдем за майором, — сказала Йохану, спрыгивая с БТРа на снег.

— Франц, не позволяй ей никого поднимать, — приказал тот Шлетту и наклонился, принимая на борт капитана Иванцова.

— Конечно, не позволим.

— Ханс, капельницу, капельницу держите. Вот так, осторожно. Идемте, Франц. Майор — это последний тяжелый. С остальными проще.

Крамер и Шлетт подняли Аксенова. Маренн сама держала ему капельницу. Майора поднесли к БТРу. Сзади Золтан нес старика Харламыча, ему помогала жена. Когда пришел черед сержанта Родимова, из-за деревьев показались первые БТРы «Гогенштауфен».

— Хайль Гитлер! Йохан, вы ничего не спутали? — Маренн услышала знакомый голос оберштурмбаннфюрера Телькампа, одного из лучших командиров «Гогенштауфена».

— Подождите, — она знаком остановила Шлетта и Золтана, которые уже готовы были вынести Родимова. — Прикрой его чем-нибудь, — попросила Франца. Тот набросил на красноармейца свою камуфляжную куртку.

— Пусть думают, что это наш раненый.

Маренн вышла на крыльцо.

— Мы штопаем ваши дырки, — Йохан спрыгнул с БТРа и направился к Телькампу. — Где вы застряли?

Маренн взглянула на Наталью, та накинула салоп и держала капельницу над Раисой. Шапку тоже сняла — не забыла. Ветер шевелил спутанные каштановые волосы.

— Несите, только осторожно, — сказала Маренн, открывая дверь Шлетту. — Спокойно, как ни в чем не бывало.

— Нам подвернулись какие-то упорные большевики, — ответил Телькамп, — ввязываться не хотелось, но очень разозлили.

— Мы вам с удовольствием уступим ваше место. Милости просим. Ударим теперь вместе или у вас другие планы?

— Вместе, как иначе. У тебя много раненых? — Телькамп кивнул на Родимова, которого пронесли мимо, спрятав под курткой. — Фрау Ким, рад встрече! Вы, как всегда, прекрасно выглядите, несмотря на наши зверские условия.

— Благодарю, Эрих. Нужна моя помощь?

— У меня есть несколько очень тяжелых, фрау Ким.

— Отправьте в госпиталь «Лейбштандарта» к доктору Виланду. Я скоро буду там. Я ему скажу, он примет.

Родимова погрузили на БТР. Шлетт и Крамер сели на вторую машину.

— Тебе сказали, они вводят шестую танковую, — сообщил Телькамп. — Атаковать будем все вместе, без артподготовки, только танковой массой, до ста штук. Направление на канал Елуш и высоту сто пять. Этих новых «Су» у них не так много, так что, скорее всего, мы пробьем их массированной атакой.

— Да, я в курсе. Ладно, мы поехали, — Йохан повернулся, взглянул на свои БТРы, и, убедившись, что все в порядке, направился к машине. — Успехов.

— Взаимно.

— Хозяин хороший, радушный, — Йохан показал на Золтана, он стоял на пороге сторожки. — Не обижайте его.

Подойдя к БТРу, легко вспрыгнул на борт.

— Разворачивайся, — приказал водителю. — Поехали. Времени мало. Они подтянутся, и будем наступать дальше. Ты слышал? — он повернулся к Шлетту, тот перескочил на его БТР. — Массированная атака, без артиллерии.

— Нам не привыкать, что бы они ни придумали, — Шлетт пожал плечами. — Но жаль, что мы будем отдыхать. Вот подержим капельницу вместо фрейляйн, например, пока другие наступают, — он словно невзначай коснулся локтя Наталья.

— Не трогайте, пожалуйста, — Наталья ответила резко и отодвинулась. — Не мешайте.

— У фрейляйн явно нордические черты, — Шлетт покачал головой, усмехнувшись. — Славяне вообще психопаты по большей части, потому все алкоголики поголовно. А она говорит строго и ясно, так что спросить или сказать нечего. Можно сказать, фрейляйн — арийка.

Наталья промолчала и отвернулась.

— Так и есть, — Маренн ответила за нее. — Голицыны — это старый немецкий род, из литовских немцев. Их раньше называли князьями фон Голицин. Я специально узнавала в Берлине, когда мы встретились с тобой в Кенигсберге, — она взглянула на Наталью. — Могу ли я забрать тебя, как отнесется к этому рейхсфюрер. Он дал поручение своим людям, которые занимаются вопросами чистоты крови, у нас и такое управление есть, — она улыбнулась. — Бездельников тоже хватает. Так вот выяснилось, что Штефан вполне мог жениться на тебе, если бы остался жив. На полном серьезе. И в рейхе фрейляйн признали бы арийкой, — заметила она Шлетту. — Имейте в виду.

— Штефан мог на мне жениться? — в глазах Натальи блеснули слезы. — Правда?

— Да, — Маренн кивнула и ласково прикоснулась пальцами к ее щеке. — Мне жаль, что этого не произошло. Вот почему я и говорю «дочка». Не только потому, что мне бы так хотелось, это могло случиться на самом деле. Если бы он был жив, — повторила она, вздохнув.

Йохан взял ее за руку, притянул к себе.

— Ты что-то имела против славянок, — сказал негромко, почти на ухо. — А как насчет унтершарфюрера из дивизии «Мертвая голова», который из-за тебя чуть не застрелился? Было такое? И сколько таких унтершарфюреров, если честно? Мне чтобы тоже знать, на всякий случай.

— Кто тебе сказал? — она удивилась.

— Но это неважно. Так было или нет? Где теперь этот унтершарфюрер? Я не удивлюсь, что он давно в Берлине, но уже не унтер и не шар, а штурмбаннфюрер, а может быть, и оберштурмбаннфюрер. И твой любовник. Нет?

— Ну, начинается, — Маренн слегка толкнула его в плечо. — Нет, я не понимаю, — она пожала плечами, — это такая давнишняя история, еще сорок второго года. Тогда был жив Штефан.

— Я в курсе. И этот унтершарфюрер был его дружок.

— И это ты знаешь.

— Знаю. Подробности меня не интересуют. Но хотелось бы выяснить, он до сих пор существует в твоей жизни?

— Ну, как существует? Как многие другие. В последний раз он приезжал в Шарите перед тем, как их направили в Нормандию, весной прошлого года.

— И он тоже ездит в Шарите?

— А куда же ко мне еще приезжать? В Шарите я бываю побольше, чем дома.

— И что? Он твой любовник?

— Нет, ну что ты, Йохан. Он, правда, теперь уже гауптштурмфюрер, у него награды. Но тогда, — она улыбнулась. — Это все молодость, к тому же у него был психический шок после ранения, небольшое расстройство. Вообрази себе, он совсем юнец, в голове у него одни девушки, а что же еще? Ламперт, его зовут Макс Ламперт, о чем ему еще думать, как не о девицах. А где они? Все за пределами госпиталя. А тут хожу я, единственная женщина. Он на меня смотрел, смотрел, ну и, когда я не то, что не заметила, а просто сочла невозможным отвечать на его знаки внимания, он приставил пистолет к виску.

— Это я все знаю. Уже слышал. Единственное, с чем я согласен, так это насчет психического шока, который у него случился, когда он тебя увидел. Это я еще понимаю. А после ресторана что было?

— Ничего. Мы же не вдвоем ходили, а втроем. Штефан тоже с нами был там. Что же, ты считаешь, что я на глазах у сына отправлюсь в постель с его товарищем?

— Надеюсь, что нет.

— Тогда какие еще претензии?

— У меня нет.

— У меня тоже.

— Это насчет славянок?

— Скорцени содрал бы с меня в два раза больше объяснений, и по такому пустяшному поводу тоже.

— Я тоже сдеру, не сомневайся, только не объяснений. Зачем мне твои объяснения? — он обнял ее за талию.

— Скажу, согласна, — она слегка ущипнула его за руку. — Я же родилась в Париже, нас этим не испугаешь. Я даже с большим удовольствием.

— Правда?

— Но придется потрудиться за каждую славянку. И не два раза, побольше.

— Их у меня вообще, можно сказать, не было, но я потружусь, не сомневайся. Все равно. Сколько скажешь. Погоди, — он взглянул на карту. — Курт, сворачивай вправо. Мы довезем их до этой просеки, и там оставим, — он показал Маренн место на карте. — Здесь совсем недалеко до русских позиций, во всяком случае, на настоящий момент, до танкового удара, который планируется. Думаю, час, а то и два у фрейляйн еще будет. Так что она успеет сходить за помощью или как-то дотащить их по одному. Тут совсем недалеко. Это наша полоса наступления. Мы пройдем стороной, чтобы не задеть. Устраивает? — он повернулся к Наталье. Та подняла голову.

— Посмотри, — Маренн наклонилась к ней. — Вот здесь. Мы оставим их здесь, и ты переправишь их к своим. Так, чтобы их быстро нашли. А сама поедешь со мной, я подожду тебя.

— Я не поеду, фрау Ким, я решила, — неожиданно сказала Наталья. — Я не поеду в Берлин. Хотя я очень хочу остаться с вами, для меня теперь даже нет ближе человека, чем вы, только сестра. Хотя и между нами, между мной и ей, очень много недоговоренностей, она знает обо мне и о моей нынешней жизни даже меньше, чем вы, я также мало знаю о ее жизни. По сути, мы не такие уж близкие люди. Только память о родителях — это все, что нас связывает.

— Тогда почему ты не хочешь ехать? — Маренн внимательно посмотрела на нее. — Ты боишься? Я все узнала, ничего страшного тебя не ждет. Ни лагерь, ни тюрьма. Я все сделаю, чтобы тебя приняли хорошо. Это возможно. Служить тебя никто не заставит, ты будешь просто жить с нами, в нашем доме, как член моей маленькой семьи. Вся моя семья — это я и Джилл…

— Меня прошу не исключать, — Йохан улыбнулся, — хотя я член вашей семьи пока что наполовину, так как с фрейляйн Джилл я не знаком. Но зато знаком с фрейляйн Натали, а с ней даже фрейляйн Джилл не знакома, и я подозреваю, не знает о ее существовании.

— Ты думаешь, что мы проиграем войну, — догадалась Маренн, — и… лучше остаться с большевиками?

— Я все-таки не могу оставить Лизу. Не могу. Вы даже не представляете, что это может означать для нее, какой это роковой шаг. Это было бы настоящим предательством. Позаботиться о себе, а с ней будь, что будет? Ей и так очень тяжело, она была в немецком тылу, когда началась война, ее обвинили в измене, с трудом удалось доказать, что ничего подобного не было. Если еще и я исчезну — НКВД ее живой не выпустит. Даже если они и не узнают о том, что я уехала в Берлин, у нас пропавший без вести все равно, что предатель. Вы понимаете? — Наталья смотрела на нее, на глаза навернулись слезы. — Ее арестуют, отправят в лагерь, как отца, ей не выйти оттуда живой, они ее убьют, но прежде подвергнут мучениям. А я бы хотела быть с вами, хотела бы все делать так, как вы, стать таким же врачом и лечить людей, как вы.

— А где твоя сестра сейчас? — спросила Маренн, раздумывая. — Она тоже здесь, на фронте? Тогда можно подумать, как вам вдвоем перейти на нашу сторону, пока я здесь. Это все можно устроить, — она повернулась к Йохану. Тот только приподнял бровь, глядя на карту.

— Ты всех готова взять и отвезти в Берлин, — сказал, едва заметно улыбнувшись. — Может быть, мы и этих не туда везем? — он кивнул на раненых. — А лучше прямо на самолет и к тебе в клинику Шарите. Тоже сойдут за арийцев.

— Не вижу ничего смешного, — она с упреком взглянула на него. — В клинику Шарите, конечно, лучше. Для них самих. Вот только за арийцев они не сойдут, ты сам знаешь, значит, и клиники Шарите им не видать.

— Сестра на Берлинском направлении, — ответила Наталья грустно. — У Рокоссовского. Если бы она была здесь, мы бы договорились.

Маренн вздохнула, кивнула — понятно. Взяла Наталью за руку, наклонив ее голову, прислонила к своему плечу. Молча.

— Приехали, — Йохан тронул ее за рукав.

БТР остановился.

— Капельницы можно отключить, — распорядилась Маренн. — Ханс, сможете? — спросила она Крамера. — У гауптмана и майора?

— Да, фрау Ким.

— Катетеры тоже убирайте. Заклейте лентой, — она бросила оберштурмфюреру ролик пластыря. — Надо бы сделать еще один укол, — она взглянула на часы. — Время прошло достаточно. Хотя бы женщине, но и всем остальным хорошо. Но женщине — обязательно. Это ей поможет.

— Ханс, расстелите брезент и опускайте их, — приказал Пайпер. — Снайпера не забудьте. Назад мы ее не повезем. Пусть ест конфеты у своих. Первой — раненую женщину. Франц, помоги фрау Ким.

Маренн спрыгнула на снег и вместе со Шлеттом приняла Раису, которую Крамер осторожно опустил с БТРа. Наталья тоже спустилась, все еще держа капельницу.

— Оставь, это уже не нужно, — Маренн отключила капельницу и вытащила трубку из катетера. Потом сняла катетер и замотала руку девушки пластырем.

— У тебя шприцы готовы? — Йохан тоже спрыгнул с машины. — Уже с лекарством?

— Да, — она кивнула.

— Давай, мы поможем. Времени мало. Русские совсем близко, они могут заметить нас и обстреляют раньше времени.

— На, держи, — она передала ему шприц с лекарством, сдернув пластмассовый наконечник. — Гауптману.

— Внутримышечно?

— Нет, подкожно, можно в бедро. Как обычно.

— Крамер, Франц, сделайте уколы майору, старику и этому солдату. Поживее, — Йохан склонился над Иванцовым. — Фрейляйн снайперу не надо? — спросил у Маренн с иронией. — А то сейчас очередь выстроится уколоть ее в бедро, а не в бедро — тем более.

— Нет, ей и так хорошо спится, — Маренн улыбнулась, осторожно ввела Раисе лекарство.

— Жалко.

— Как она? — напряженно спросила Наталья, присев рядом.

— Сказать трудно, — ответила Маренн. — Она все еще под воздействием морфия. Придет в себя не раньше, чем через полчаса или час. Но по опыту знаю, что положение ее серьезное. Очень важно не потерять время.

— Что нужно сделать? Скажите. Я поеду с ней в госпиталь. Я буду требовать, чтобы они делали, что вы скажете. Дойду до самого генерала Шумилова. Я не позволю ее загубить после всего того, что вы сделали для нее.

— Рану надо вскрыть и вычистить, — Маренн достала из саквояжа пластмассовый ящичек, положила использованный шприц, потом пододвинула его Крамеру. — Ханс, все использованное сюда. — Потом вытащила такую же белую пластмассовую баночку круглой формы и протянула Наталье. — Здесь таблетки, это антибиотик сульфаниламид. Сейчас я сделала ей укол, но там уколы уже делать будет некому. Будешь ей давать по две штуки каждые четыре часа и следи за тем, чтобы никто особенно не видел, как ты это делаешь. Сульфаниламид — дорогая и редкая штука, тем более что в ваших госпиталях его совсем нет. Будешь давать до операции и после. Вот еще тебе два пакета, — она снова заглянула в саквояж. — Будь осторожна. На обороте все написано по-немецки и здесь стоит маркировка «СС», видишь, заметят, придется объясняться.

— Что-нибудь придумаю, — Наталья кивнула с готовностью, пряча пакеты и лекарство в мешок Харламыча. — Это для чего?

— Это солевой порошок. Разведешь в теплой воде, на четыре литра. Дай ей выпить перед операцией, все. Это продезинфицирует кишечник. Я не знаю, как будет делать ваш хирург, но рану надо высекать широко. Трудно сказать на глазок, но от раневого канала сантиметров на пять-семь, не меньше. Так что шрам у нее будет серьезный. Кстати, если ребенок сохранится, в дальнейшем это осложнит роды. Надо будет делать кесарево сечение. Не допускай, чтобы они промывали рану водой, ни в коем случае. Только антисептик, хоть настой ромашки или еще какой травы, как тот можжевельник у Золтана, это пойдет. Раствор марганцовки, только очень слабый. И в основном — вокруг раны, саму рану мыть не нужно, в ней будет развиваться фибриновая восстановительная ткань, ее вымывать нельзя ни в коем случае. Никакого спирта — это гарантированный ожог. Если снова появится гной — ты видела, что я делала. Все вымывать очень тщательно и дезинфицировать. Если гной пройдет глубже — срочно вскрывать. После операции зашить наглухо. Запомни, если они не зашьют наглухо — перитонита не избежать. Рану лучше всего держать открытой, без давящих повязок. Сульфаниламид, обезболивающие, какие есть. Прикасаться к ране как можно меньше. Есть особенно не надо. Только пить. Пить как можно больше, лучше всего фруктовые соки.

— Какие соки, фрау Ким, — Наталья криво улыбнулась. — Дай бог, на чай с сухариком снизойдут. А что с остальными? С капитаном Иванцовым?

— С гауптманом? Его положение лучше, — Маренн подошла к капитану, проверила повязку. — И майора, кстати, тоже. Тот же сульфаниламид, промывание антисептиком, тоже лучше всего лечить открыто, чтобы поступал кислород. И, ради бога, никаких мазей. Мазь для них — это верный путь к тому, что они оба останутся инвалидами. Старику же и красноармейцу вообще больше ничего особенного не нужно. Достаточно того, что я сделала. Все остальное доделает природа, если ей не мешать. Ты запомнила? — она обняла Наталью, заглядывая ей в лицо. — Но может быть, все-таки со мной в Берлин?

— А Лизу расстреляют или отравят, а потом скажут, что у нее была саркома прямой кишки или что-то еще, чего не бывает? — Наталья грустно улыбнулась. — Нет, я не могу. Я не могу собственными руками отправить ее в лагерь.

— Хорошо, тогда обещай мне, — Маренн внимательно посмотрела на нее, — что больше духа твоего на передовой не будет. Все твои друзья сейчас отправятся в госпиталь, тебе больше не к кому будет приезжать, так что побереги себя. Ради меня. Ради того, чтобы в будущем мы встретились и снова были вместе. В любом случае, запомни, что весточку для меня о себе ты можешь оставить в Берлине, Грюнвальд, 59. Мы там живем с Джилл или в клинике Шарите. Если все кончится самым худшим образом для Германии, то тогда Париж, дворец де Монморанси в Версале. Там живет человек, который ничему не удивится и все мне передаст. Если я сама буду жива, конечно.

— Фрау Ким, я вас тоже прошу, — Наталья обняла ее, голос ее зазвенел от слез. — Берегите себя. Вы мне очень, очень близкий человек, другого нет, это правда. Просто никого больше нет.

— Я постараюсь, девочка моя, постараюсь. Мужайся, не рискуй собой понапрасну, не отчаивайся, как бы трудно ни было. Помни, у тебя есть мама. Просто она пока далеко.

— Штандартенфюрер, впереди большевики, — доложил Крамер, опустив бинокль. — Вон там, за елями.

Пайпер повернулся, тоже взглянул в бинокль.

— Что там? — Маренн подошла к нему.

— Пехота. Где-то рота или побольше. Окапываются. Они могут заметить нас. Надо уезжать. Все. Прощайтесь. Я так понимаю, что фрейляйн остается, — он посмотрел на Наталью.

Та кивнула.

— Да.

— Жаль. Но мы вас будем ждать в Грюнвальде. Вы запомнили?

— Да, господин офицер. Спасибо за коньяк. Спасибо за помощь.

— Ты тоже собираешься жить в Грюнвальде? — Маренн взглянула на него с любопытством. — С чего вдруг?

— Сейчас не до этого, — он качнул головой и протянул ей руку. — Поднимайся на машину. Крамер, дайте им очередь, надо привлечь их внимание, чтобы фрейляйн не пришлось тащить одной всех раненых да еще эту сонную снайпершу. Вы тоже, Натали, постреляйте нам вслед, для вида. Но только не попадите случайно.

— Не думай о плохом. Я люблю тебя, я думаю о тебе.

Маренн еще раз обняла Наталью. Та только тихо плакала, не в силах больше сдерживаться.

— Все, все, поехали, — Йохан взял Маренн за руку и потянул на БТР, — не то сейчас разгорится целое сражение и пациентов у тебя окажется намного больше.

Оставив Наталью, она поднялась на броню. Наталья прижимала автомат к груди, слезы текли по щекам, шапка упала с головы на снег. Крамер дал очередь из пулемета. БТРы развернулись и скрылись за деревьями, выехав на дорогу. Наталья еще шла за ними, она смотрела на фрау Ким, пока еще могла видеть ее. Потом, опомнившись, дала очередь из автомата в воздух. Опустив голову, вернулась к раненым, упала на колени, закрыла лицо руками, беззвучно вздрагивая от рыданий. Через несколько минут она услышала, как заскрипел снег. Насторожившись, подняла автомат, оглянулась — недалеко под деревом увидела бойца в шапке с красной звездочкой, рядом с ним — еще одного.

— Товарищ лейтенант, — окликнули ее. — Вы тут откуда? Тут вроде немцы стреляли.

— Они по дороге ехали, на БТРах, увидели нас, — она вытерла слезы, встала.

Солдаты подошли ближе, но держались настороженно.

— Мы из окружения идем, я и вот девушка одна, — она показала на Прохорову. — С нами два раненых офицера, два солдата и санинструктор, из сил уж выбились. Не верится, что дошли до своих.

— А немцы-то? Немцы где?

— Они свернули, дали очередь, но останавливаться не стали, видно, торопились очень.

— А, — солдаты переглянулись.

Тот, что стоял первым, подошел еще на несколько шагов, держа автомат перед собой. Внимательно посмотрел на Наталью, на раненых.

— Ну что, Алексей, — повернулся к товарищу, — давай поможем лейтенанту. Правда, раненых-то сколько…

— Ой, товарищ лейтенант, — Прохорова неожиданно открыла глаза. — А мы чего, в лесу уже?

— Молчи, Надежда, — Наталья наклонилась и как бы случайно прикрыла ей рот шапкой, подняв ее со снега. — Давай-ка лучше вставай, нечего разлеживаться. И помогай переносить раненых, а не болтай зря. Наши тут рядом. Пришли. Ясно?

Едва Наталья спустилась в траншею, к ней подбежал Косенко. Голова у него была перевязана, так что шапка едва держалась.

— Наталья! Наталья Григорьевна! Вы? Товарищ лейтенант!

Она повернулась.

— Миша! Вы? Живы? Вышли?

— Да уж и не чаяли свидеться-то! Мы вышли к каналу, говорят, нет их, никто не видел. Мы думали — все уже. А вот тебе, встреча, — она видела, что он хочет обнять ее, но не решается. Тогда сама, взяв за рукав, она притянула его к себе, поцеловала в небритую щеку. Косенко обнял ее, и, приподняв, покружил.

— Ой, поставьте меня, Миша, поставьте! — Наталья засмеялась. — Голова закружится.

— Уж не чаяли свидеться, Наталья Григорьевна!

— Много вас?

— Нет, — он сокрушенно покачал головой, — вот втроем и вышли, я, Василий Саблин и Петров Вовка. Остальные полегли. Фрицы за нами чуть не всей дивизией ринулись, мы уж отрывались, отрывались, но как уйдешь — в лесу снег по колено, в такую чащу зашли. Но только это и спасло. Они-то тоже по снегам лазать не горазды. Постреляли и отвязались. А так долго гнали. Думали, что ноги не унесем. Вот Васильков устроил, так бы дошли спокойно, пересидели бы у шоссе тихо, как Валерьяныч предлагал. Сам-то он, Васильков, живой?

— Нет, убили его, — грустно сказала Наталья. — Верно говоришь, накликал лихо.

— А капитан наш, Степан Валерьяныч, не видали его? Говорят, без вести пропал. И майор тот, и дед Харламыч, и Раиса, — голос его дрогнул. — И даже снайперша наша, горе луковое, Прохорова эта.

— Да никуда они не пропали, Миша. Все со мной. Только раненые, кто тяжело, кто полегче. А Прохорова вообще здоровее всех, здоровее тебя, только картошки объелась, теперь все по кустам бегает. Мы потому так долго и шли, что всех с собой тащили, решили не оставлять. Вот теперь в госпиталь надо. Машина уже пришла. Кстати, вот и капитан наш, — санитары пронесли на носилках Иванцова. — И майор Аксенов, и Харламыч тут, и еще один боец, но не наш, подобрали. Родимов у него фамилия.

— Рая! — Косенко уже не слушал ее. Санитары поднесли к фургону Раису. — Рая! Что с ней? — он бросился к носилкам. Голова девушки с нежными русыми волосами бессильно откинулась. Глаза были закрыты.

— Тихо, Миша, осторожно, — Наталья удержала за руку. — Она сейчас все равно тебя не услышит. Чуть позже, в госпитале.

— Жива она? — рука девушки безжизненно свисала. Косенко опустился на колени, поцеловал ее руку. — Рая…

— Жива, но положение тяжелое. В живот ранили.

— Это конец…

Наталья видела, что на глаза разведчика навернулись слезы. Раиса шевельнула рукой, с трудом размежила веки, ее воспаленные глаза сначала смотрели вверх, потом она перевела взгляд на Косенко. Несколько секунд смотрела, словно не узнавая, потом взгляд стал более осмысленным, в глазах промелькнул едва уловимый проблеск жизни, еле заметная слезинка скользнула по щеке.

— Миша, — она с трудом произнесла его имя, — живой…

Наталья положила руку на плечо разведчика. Она почувствовала, как он задрожал всем телом. Прижал руку Раисы к щеке. Девушка закрыла глаза, по щекам беззвучно текли слезы.

— Ну что, едем, что ли? — послышался окрик санитара.

— А ну помолчите, — прикрикнула на него Наталья. — Тоже мне, начальник выискался. Когда скажу, тогда и поедете. Заносите женщину в машину. Миша, — она потянула Косенко к себе. — Иди сюда, поговорить надо.

Он отошел, отвернувшись, смахнул слезу, чтобы Наталья не видела.

— Ты хоронить ее погоди, — Наталья взяла его за рукав и развернула к себе. — Поборемся еще. Только трудновато, конечно, придется. Она меня просила не говорить, но раз уж такое дело, то я считаю, ты должен знать. Рая ребенка ждет.

— Она же сказала, что аборт сделала, — он вскинул голову. — Чего удумала. Я уж бросить ее решил, раз она так.

— Ничего она не сделала, просто тебя позлить хотела, — Наталья покачала головой. — У тебя жена, дети. Не уверена она была.

— Так жена ушла от меня, — неожиданно сообщил он. — Мать написала, нашла какого-то энкавэдэшника, тыловую крысу, из евреев. Я матери написал, чтоб детей оставила, а Полину гнала в шею вместе с энкавэдэшником этим. Так она и сама брать детей не хочет. Зачем ей лишние рты? Так что свободный я нынче.

— Раисе ты сказал об этом?

— А зачем я ей докладывать буду, если она так с ребенком моим обошлась?

— Вот как вы разговариваете, только диву даешься, — Наталья покачала головой. — А она мне там, в тылу у немцев, когда отступали, говорит, убей меня, Наталья, все равно не дотяну, не любит меня Миша, и ребенок мой ему не нужен. Так, знаешь, каких дел можно натворить, шутка ли? Все вы так, а бабам — слезы. Ты меня послушай. Раисе и другим одна венгерская доктор помощь оказала и сказала, что дальше делать надо, чтоб выжили. Но ты знаешь, как у нас лечат и как слушают, если советы давать. Но надо побороться за это. Ты оставь Саблина за себя и с Раисой и Валерьянычем в госпиталь поезжай. И покарауль там, чтоб никто к ним даже не прикасался, пока я не приеду. А я заскочу к генералу Шумилову. Его поддержкой заручиться надо, а то сами мы без генеральской руки ничего не сделаем. Заткнут нам рот приказиком из Москвы, и будьте здоровы.

— Да я там всех перестреляю, пусть только тронут, — Косенко сжал кулаки. — А потом пусть сажают, если хотят.

— Ты, Миша, не горячись, — Наталья остановила его. — У нас сесть сам знаешь, быстро посадят, вот как выйти потом — проблема. Что ж, детишки твои не только без матери, но и без отца останутся. А теперь и еще один родится. Нет, все надо делать с выдержкой и с умом. Понял меня?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Тогда действуй.

— Слушаюсь, — Косенко обернулся. — Саблин!

— Тут!

— Остаешься за меня. Я — в госпиталь. Чтоб был порядок.

— Понял, сделаем.

— Увозят уже? — к Наталье подскочила Прохорова. — Я вот думаю, Наташка, — она поковыряла пальцем в зубах. — А хорошо, что эти страшные эсэсовцы нас не догнали, что мы от них ушли вовремя, а? А то бы… — она безнадежно махнула рукой.

— А то что? — Наталья посмотрела на нее с насмешкой. — Ты, Прохорова, жива-здорова? Нигде не болит у тебя? Вот и отдыхай. Не забивай себе голову.

— Прохорова, уйди, не вертись под ногами, — прикрикнул на нее Косенко. — Осторожно вы, — это уже относилось к санитарам, которые грузили Раису в фургон, — не трясите.

— Гляди, заботится, — хмыкнула Прохорова.

— А чего ж не позаботиться? Любит, — Наталья улыбнулась.

Прохорова только фыркнула недоверчиво.

— Ну, мы поехали, — крикнул Косенко из машины.

— Хорошо, — Наталья кивнула, — я скоро буду. Смотри там.

— Боец Прохорова? — к ним подошел высокий офицер. — Капитан Васильев, — представился он. — Временно исполняю обязанности командира роты вместо капитана Иванцова. Вы боец Прохорова? — он строго посмотрел на снайпершу.

— Так точно, — та даже присела от неожиданности.

— Снайпер?

— Так точно.

— А почему не на позиции? Что вы здесь торчите без дела?

— Я…

— Отставить разговоры, быстро на место. Вы, товарищ лейтенант, откуда? — он взглянул на Наталью.

— Из штаба генерала Шумилова, — ответила она спокойно. — Была прикомандирована к роте капитана Иванцова, сейчас отбываю по месту назначения.

— Вот и отбывайте, — распорядился капитан. — Нечего тут толкаться. Без вас народа хватает.

— Слушаюсь, — Наталья отдала честь. — С большим удовольствием.

16

Маренн молча смотрела вниз, на ускользающую под гусеницами БТРа дорогу. Сдернув перчатку, Йохан с нежностью прикоснулся пальцами к ее щеке.

— Не переживай.

— Мне страшно, — она прижалась щекой к его руке. — Мне страшно, что я отпустила ее. А если ее убьют, то мы никогда больше не увидимся.

— Ты просила ее не думать о плохом. Ее просила, а сама думаешь. Она настоящая фрейляйн, твоя вторая дочка, благородная девушка, которая не хочет, чтобы из-за нее страдали другие. Ее сестра, эти солдаты, которые были вместе с ней. Ее нельзя упрекнуть в этом.

— Я и не упрекаю ее. Я упрекаю себя. Я не нашла слов, чтобы убедить ее в обратном. Как она там с ними, совсем одна?

— Судя по тому, как она боролась за их жизнь, они ей не совсем чужие люди. Они ей друзья, а значит, она все-таки не одна. Я уверен, вы еще будете с ней вместе. Мы все будем вместе.

— Кстати, — она посмотрела на него, в глазах блестели слезы. — Я не поняла, с чего вдруг ты тоже собрался жить в Грюнвальде, да еще уверил в этом фрейляйн Натали. Она так и будет думать, что приедет в Берлин и в Грюнвальде обязательно встретит тебя.

— Ты против? — он посмотрел на нее внимательно, с нежной теплотой.

— Я не против, — она смутилась, — но…

— Тогда когда в следующий раз я приеду в Берлин, я сразу поеду к тебе. Так что не забудь оставить мне ключ от дома и заодно предупредить горничную и Джилл, чтобы они не испугались случайно.

— Наша горничная Агнесс всегда дома, когда нас нет, даже ночью, если я уехала, а Джилл на дежурстве. Так что ключ, собственно, и не нужен, — Маренн пожала плечами. — Я ничего не понимаю.

— Я расскажу тебе потом, — сказал на ухо.

— Когда приедешь в Грюнвальд?

— Думаю, еще сегодня.

БТРы въехали на окраину Дунапентеле. Когда машины остановились, Маренн спрыгнула на снег, взяла салоп и направилась в дом, чтобы отдать хозяйке. Венгерки она не увидела. Прошла в чулан, где лежала одежда, положила салоп на сундук. Дверь сзади скрипнула. Маренн обернулась. Йохан вошел вслед за ней, молча подошел сзади и обнял ее.

— Ты хочешь уехать так? Кто будет расплачиваться за унтершарфюрера?

Он сильно прижал ее бедра к себе. Она сразу почувствовала его силу и страсть и то, как все ее существо, словно вспыхнув, мгновенно откликнулось на его близость и ласку. Она поняла, что он имел в виду.

— Ах, да, те славянские женщины, которые то ли были, то ли их не было, так и не ясно. Нет, я не хочу уехать так, — она повернулась к нему и положила руки на плечи. — Я очень не хочу так уехать. Но времени нет, наверное, — добавила она неуверенно.

— Времени немного есть, — он наклонился, целуя ее.

— Я так благодарна тебе за Натали.

— Надеюсь, ты не хочешь уезжать не только потому, что благодарна.

— Нет, потому что я люблю тебя.

Она оперлась руками о сундук. Он осторожно подсадил ее. Сундук был низким и широким, с совершенно ровным, как у ящика верхом. Она сбросила шинель, расстегнула пуговицы на мундире, откинувшись назад. Он отошел и закрыл дверь на щеколду. Потом снова подошел к ней. Она смотрела в его лицо, словно погружаясь в окутавшую ее нежность. Он обнял ее, приподняв, приник поцелуем к ее расслабленным губам, расстегивая пуговицы на рубашке. Она уперлась ногами в край сундука, обхватив его шею. Он наклонил ее. На мгновение оторвавшись от ее губ, спросил негромко:

— На спину можно? Что скажет доктор? Не страшно?

— Можно, — она чуть заметно кивнула. — Все затянулось. Но даже если было бы нельзя, сейчас это не имеет значения.

Он целовал ее грудь, шею, плечи. Она словно провалилась в какую-то бездну, без времени, без ощущения реальности, все исчезло, все, что было, что происходило вокруг. Она отдалась ему с радостным, упоительным волнением. Потом, едва сдерживая дрожь, откинула голову, кусая губы, и когда страсть начала спадать, прижалась лбом к его плечу, лаская рукой коротко остриженные волосы на затылке. Он с нежностью целовал ее.

— У тебя потрясающе красивая грудь, такое нежное тело, я так тебя люблю, — он проговорил тихо, почти шепотом.

Она улыбнулась, подняла голову.

— Ким — это моя кличка, а настоящее имя Мари. Только меня давно так никто не называет.

— Мари — это самое красивое женское имя на свете. По-настоящему французское, — он поцеловал ее глаза. — Но ты не Мари. Ты родилась в Париже? Ты — Эсмеральда. Да, да. «Собор Парижской Богоматери», Виктор Гюго. Темноволосая, зеленоглазая, страстная, прекрасная. Певица, танцовщица, волшебница — в прямом смысле. Сколько людей осталось в живых благодаря твоей помощи. Вот хотя бы те, которых мы только что отвезли к русским. Они все выживут, я уверен. Ты их так заколдовала, что никакая злая сила этих русских хирургов их не возьмет. Она просто рассыплется. И меня ты заколдовала, Эсмеральда, нежная, красивая, такая тонкая, чувствительная, — он прижал ее к себе, целуя ее волосы. — Я очень любил этот роман в юности. Перечитывал много раз. И по-немецки и по-французски. Мечтал об Эсмеральде. И когда я увидел тебя в Берлине в первый раз — ты пришла на прием к Гиммлеру, и, о чудо, он чуть не сам выскочил тебя встречать, это наш-то рейхсфюрер, у которого никогда на лице не прочтешь, что он чувствует, — я только посмотрел на тебя и понял: она. Это Эсмеральда. И если бы ты работала у Гиммлера в секретариате, я бы ни секунды не сомневался, кто должен стать моей избранницей. Но прелесть Эсмеральды в том, что она — почти несбыточная мечта. Ее надо добиваться, стремиться к ней, завоевать ее. Эсмеральда не может печатать рапорты на машинке и подносить гостям кофе. Эсмеральда — это то, кем никто другой не может быть, ни одна другая женщина. Оберштурмбаннфюрер СС, главный хирург СС, и вокруг нее генералы бегают как мальчики, сам обергруппенфюрер СС Рейнхардт Гейдрих провожает ее чуть не до машины. Это — Эсмеральда. Все остальные — Флер-де-Лис, красивые, приятные, но обычные, их много. Эсмеральда — одна. И еще надо очень постараться, чтобы она тебя заметила, хотя бы сравняться с ней в звании.

— Боевые командиры рейхсфюрера склонны к романтике, — она с нежностью провела рукой по его волосам.

— Только те, кто склонен к романтике, и служат в таких дивизиях, как «Лейбштандарт», и еще не сбежали отсюда. Те, кто к ней не склонен, сидят у вас на Беркаерштрассе или на Принц-Альбрехтштрассе, занимаются разведкой, контрразведкой, чем угодно, только подальше от войны. Они достаточно рациональны, чтобы найти себе местечко потеплее, где и карьеру сделаешь быстро, и награды получишь, а рисковать жизнью не нужно, большевики далеко, сиди и мысли аналитически. Однажды попав в штаб к рейхсфюреру, они не будут писать рапорты, много рапортов, чтобы их перевели обратно в дивизию, отправляющуюся на фронт, ради какой-то там Эсмеральды. Им и Флер-де-Лис вполне хватает.

— Я тоже любила этот роман, — призналась она, прислонившись щекой к его виску. — Когда я была маленькой, я по десять раз на дню благодарила Бога за то, что я родилась в Париже и собор Парижской Богоматери — вот он, рядом. Я убегала от своей няни и пряталась в соборе, даже ночевала в нем, меня знали все служащие. Я представляла себя Эсмеральдой, как она ходила здесь, как жила. Няня у меня была немка, австрийка, ее взяли для того, чтобы я не забывала о своей второй родине, не выросла чистой француженкой, хотя ничего из этого не получилось. Она была прагматичная особа, она не понимала моих чувств, и Гюго она не любила. Всегда отчитывала меня. Но я не слушала ее и все равно убегала.

— Своенравная, как Эсмеральда. Такой и осталась.

— Да. Но в отличие от Эсмеральды мне никогда не нравился капитан Феб де Шатопер. Мне даже было обидно, что она в нем нашла. Пустота, никакого внутреннего содержания, только внешность. И мне очень было жаль горбуна, я очень, очень его жалела, мне так хотелось что-то сделать, чтобы он стал счастливее, чтобы исправить несправедливость природы, ведь у него красивая душа.

— Потому ты стала таким хорошим доктором. Ты умеешь сострадать. Это тоже природный дар. Ему не научишься ни в каких университетах. Сострадать — это ведь не значит жалеть. Это значит что-то делать, чтобы страдание исчезло. Эсмеральда, — он целовал ее волосы, глаза.

Она с нежностью отвечала на его ласку.

— А моя козочка, немецкая овчарка Вольф-Айстофель, сидит в вольере и дожидается хозяйку. Когда я вернусь в Берлин, я научу его чертить лапой имя Иоахим, как козочка чертила имя Феб.

— Это твоя собака?

— Сейчас в основном это собака Джилл. Она кормит ее и выгуливает, потому что постоянно находится в Берлине. Меня почти никогда не бывает дома.

— Но когда я буду приезжать с фронта, я надеюсь, ты будешь дома. Или мне придется навещать тебя в Шарите?

— В таком случае ночью я буду дома обязательно. В остальное время — не обещаю. Резать и зашивать — это основное мое занятие в дневное время.

— Ночью? Это меня устраивает. И сможешь даже приготовить ужин без Агнесс?

— Конечно. Я жила долго одна, без прислуги и вырастила двоих детей. Конечно, я все умею делать. У меня просто нет на это времени, потому я и пригласила Агнесс. Ведь Джилл, к сожалению, без нее не может обходиться. Тоже я виновата — не научила. А сама она не рвется. Зачем? Если есть мама и Агнесс. А почему такие вопросы?

— Потому что теперь собор Парижской Богоматери у тебя временно будет в Грюнвальде, — он улыбнулся, взглянув ей в лицо. Глаза его сияли, она испытала волнение, вдруг осознав, что он счастлив так же, как и она. Это было каким-то ошеломляющим откровением — они оба счастливы одинаково, одно чувство на двоих, как мечтаешь с юности, но случается редко. У нее не бывало прежде никогда. Всегда оставалась недоговоренность, скрытая обида, опасение, недоверие, даже страх или хотя бы робость. Теперь же счастье — и все.

— Я решил: я подам рапорт рейхсфюреру.

— Какой рапорт? — у нее перехватило дыхание.

— О разводе, — просто ответил он. — Именно поэтому я и собираюсь переехать к тебе в Грюнвальд, пока мы не устроим свой новый дом, наш собор Парижской Богоматери, если ты захочешь.

— Мне удобно и в Грюнвальде. Я уже привыкла, — в ее голосе послышалась растерянность. — Но как же… Я так понимаю, сердце белокурой Флер-де-Лис будет разбито?

— Ты о Зигурд? — он вздохнул. — Видимо, да. Но по сравнению с тобой, она… — он запнулся, подбирая слово.

— Холодная? — Маренн догадалась. — Но я так поняла, что она скандинавских кровей, и в этом нет ничего удивительного. Зато они свято верны своему долгу, преданы до гроба, обожают семью. Но, правда, семью как таковую гораздо больше, чем мужа, как мужчину.

— А француженки?

— Они тоже стараются, конечно, — Маренн улыбнулась, — хотя получается плохо, особенно насчет верности до гроба. Это правда. Но я австрийка наполовину, у меня еще есть шанс.

— Я хотел сказать, что Зигурд не так романтична, у нее прагматичный взгляд на жизнь. Конечно, все это будет для нее ударом, но вряд ли она согласится терпеть какую-то двойственность отношений. Скорее она предпочтет материальную компенсацию и мое участие в воспитании детей, чем согласиться быть обманутой. Это не в правилах наших с ней отношений, это не в моих правилах. Не в правилах жизни моей семьи. Она не останется одна, она будет искать себе новую партию и найдет. Обязательно. И будет также безупречно верна своему новому долгу, как и прежнему. Долго страдать она не станет. И вся моя семья согласится на это. Все должно быть честно, таковы наши правила.

— Германский рыцарь и французский, это все-таки не одно и то же, — заметила Маренн мягко. — Даже очень не одно и то же. Если бы Эсмеральда танцевала в Берлине, ей, наверное, повезло бы больше.

— Если я подам рейхсфюреру рапорт о разводе, что он мне скажет? — Йохан внимательно посмотрел на нее.

Маренн наклонила голову, застегивая мундир, длинные темные волосы волной скользнули вперед, закрывая лицо.

— Не знаю, — произнесла она с сомнением. — Но я не хотела бы присутствовать при том, как он будет читать этот рапорт. Я бы хотела быть в это время у фрау Марты, чтобы спрятаться за нее, когда рейхсфюрер наконец-то осознает, что происходит и что-то скажет. Я думаю, он далеко не сразу решится что-то сказать. Мне даже страшно за рейхсфюрера, — она улыбнулась, но по-прежнему смотрела вниз. — Все знают, что у него ранимое сердце. Ему вредны такие испытания.

— Почему такая реакция? Ты не арийка? — он спросил с недоумением.

— Я?! — она откинула голову, закручивая волосы в узел. — Я наполовину австрийка, наполовину француженка. По матери я австрийка, и его это устраивало до сих пор.

— Тогда что? У тебя было много мужчин? — в его голосе скользнула ревность.

— У меня нет времени на «много мужчин», — она взглянула на него с упреком. — Мне его не хватало даже на тех, которые были. И они перестали быть, — она видела, что он помрачнел. — Ты всех их знаешь, я все сказала. И как ты думаешь? Если бы у меня было много мужчин и все бы знали об этом, допустил бы меня рейхсфюрер к своим детям, с его-то пуританскими представлениями о нравственности в семье. Никогда. А я лечу их не первый год, и мы отлично ладим. Не только с детьми и фрау Мартой, но и с рейхсфюрером, — она рассмеялась.

— Тогда в чем дело?

Она помолчала, снова опустив голову. Потом сказала:

— Он уже читал один такой рапорт. И разговор был долгим и неприятным. Я уверена, Гиммлер скажет тебе так же, как он сказал Вальтеру Шелленбергу: живите так, для чего все эти формальности, не надо разрушать арийскую семью. Это при всей его пуританской нравственности, как ни странно. Пусть сохраняется фасад. А за фасадом… Конечно, нельзя. Но если очень хочется, то можно. Немножко. И это еще надо иметь в виду, что жена Шелленберга — полька, не арийка. Гиммлера как раз больше устроила бы австрийка, хотя бы по матери. Но он будет говорить, если не тебе, то мне совершенно точно, вот, посмотрите на Мюллера — он любит приводить его в пример. Он живет с фрейляйн Аккерман, та работает в ведомстве Геббельса. Никаких рапортов, все довольны, люди занимаются делом, ну и иногда любовью. А жена в Баварии с детишками. Он ее чуть не десять лет в глаза не видел, только деньги посылает, но неважно. Так он скажет и тебе, — она подняла голову, взглянула в лицо, он прочел печаль в ее взгляде. — Погуляйте, скажет рейхсфюрер, если охота. А потом вернетесь к Зигурд, штандартенфюрер, и все пройдет.

— Он не удовлетворил рапорт Шелленберга?

— Удовлетворил. Вальтер настоял на этом. Так что теперь, если рейхсфюрер получит второй рапорт, ему будет что мне сказать, это бесспорно.

— Шелленберг развелся? Почему ты не вышла за него замуж? — вопрос прозвучал напряженно.

— Потому что я не хотела, чтобы все дошло до этого, — она постаралась смягчить его ревность. — И все еще не могла окончательно порвать с Отто. Я знала, что не смогу с ним порвать, так зачем все начинать с обмана? Я решила еще подождать. И, оказалось, была права.

— Ты и сейчас любишь Отто? — смягчить явно не удавалось, она только вздохнула. Она почувствовала, как его рука, обнимающая ее талию, дрогнула, пальцы сжали кожу форменного ремня.

— Это трудно мне сказать, — она снова опустила голову. — Эта любовь давно уже превратилась в страдание. Но ты должен знать, что я чувствую, прежде чем примешь такое решение. Возможно, не нужно торопиться с браком, — она взглянула на него. — Меня и так все устраивает.

— Но меня не устраивает, — он прижал ее к себе и поцеловал в висок. — Я хочу, чтобы ты была моей женой. Я хочу, чтобы между нами все было открыто и законно. Чтобы ни от кого не надо было скрываться, ни здесь, ни тем более в Берлине. Никого не надо было обманывать. И если будет ребенок, чтобы он не был побочным, незаконным, из Лебенсборна или еще откуда-то из весьма сомнительных мест, как это нравится рейхсфюреру. Он будет моим, будет носить мою фамилию и жить в моем доме, в нашем доме. Чтобы никто ничего не посмел сказать тебе.

— Но это еще надо осилить. Я не такая молодая…

— Но одного-то ты осилишь? Как-нибудь?

— Одного, наверное, осилю. Даже ради любопытства, чтобы посмотреть, какая будет реакция в Берлине. И чтобы рейхсфюреру с Мартой не было скучно. Это любопытно. Они с ума сойдут. Но я не боюсь того, кто что скажет.

— Однако это неприятно. Я не хочу, чтобы в наших отношениях оставалось хоть что-то, что неприятно. Так что мне ответит Эсмеральда? — он с нежностью приподнял ее лицо и взглянул в глаза. — Она мне отказывает?

— Ни в коем случае. Эсмеральда согласна, — Маренн поцеловала его в нос. — Я только хочу сказать, что боевой командир — это совсем не то, что наши разведчики и контрразведчики в тылу. Ты умеешь вести наступление. Ничего не остается, как только сдаться, — упершись руками ему на плечи, она спрыгнула с сундука на пол.

Он рассмеялся.

— Значит, ты моя невеста, — он наклонился, с нежностью поцеловал в губы. — Что же касается Скорцени, — он отошел и, взглянув в окно, закурил сигарету, — и твоего начальника, бригадефюрера, и, кстати, адъютанта, которого ты почему-то забыла упомянуть, и любого унтершарфюрера, который стрелялся или не стрелялся, все равно, — он повернулся к ней, посмотрел прямо в глаза. — Я тебя ни с кем делить не буду. Какие бы у них ни были чины, звания, заслуги. Так что реши все это сама. В нашей жизни для них есть место только как для твоих друзей, не более того. Я не буду просить тебя, чтобы они исчезли совсем. Я понимаю, это невозможно, раз вы все вместе служите на Беркаерштрассе в Шестом управлении и просить, чтобы ты ушла со службы — тоже. Это было бы несправедливо по отношению ко многим моим товарищам, которым потребуется твоя помощь. Но я не смогу жить с женщиной, которой не доверяю. Ты согласна?

— Об этом не нужно предупреждать, — она слегка пожала плечами. — Я и сама не хочу от них ничего, кроме дружбы. Мне достаточно твоей любви, если она моя. Это все, о чем я бы могла мечтать.

— Она твоя, — он подошел, прижал ее голову к своему плечу, поцеловал в висок. — Только твоя, вся моя жизнь — твоя.

Потом взглянул на часы.

— Все, идем, — взял ее за руку. — Я слышу, что Шлетт разговаривает с командиром дивизии, нам пора выступать.

— А мне надо возвращаться в госпиталь. У Виланда много раненых. И наверняка еще привезли из госпиталя «Гогенштауфен».

— Только никого там не поднимай, — он направился к двери, ведя ее за собой, отбросил щеколду. — Помни о своем легком. Поручи Виланду, пусть он поднимает, ему полезна атлетическая гимнастика. Что он все стоит рядом?

— Слава богу, мне никого в нашем госпитале поднимать не нужно. Достаточно санитаров, которые тоже отнюдь не носят раненых на себе. Их подвозят на специальной каталке, чтобы не было лишнего беспокойства для раны. А я только подхожу, смотрю и назначаю лечение. Как умно все организовано. По-немецки. Иди, иди, командуй, — она проводила его до порога, — я чуть позже.

— Что? — он повернулся. — Что-то не так?

— Я совершенно счастлива, — она поцеловала его в губы.

— Тогда что? Боишься уронить честь командира? Они и так все понимают. Но такая женщин, как ты, только скорее добавит чести, чем ее унизит.

— И все-таки я подожду.

— А ты застенчивая. Несмотря на все достоинства и совершенства.

— Просто я знаю, что в нынешних обстоятельствах не стоит вертеться на переднем плане с какими-то чувствами, привлекая всеобщее внимание, а лучше спокойно, незаметно уехать и заниматься своим делом.

— Хорошо. Я прикажу, чтобы подогнали БТР Кумма. Подожди.

Он вышел. Она подошла к окну. На улице и во дворе суетились солдаты, БТРы и танки, разворачиваясь, готовились к выступлению. Ей вспомнился декабрь сорок первого года, сожженная русская деревня, снопы искр, летящие вверх, к розовеющему зарей небу. Дикие, истошные крики сгорающих заживо людей, ее отчаяние, ужас, ощущение бессилия. Это воспоминание на мгновение заслонило даже удивительные ощущения от любовной близости, которую она только что пережила.

Дверь скрипнула. Она знала, что это снова вошел он.

— Твой БТР готов.

— Их было двое, двое раненых русских солдат, — сказала она, глядя перед собой, — их нашли случайно в какой-то маленькой деревне, и, защищаясь, один из них убил нашего солдата. Я просила Отто пощадить их, позволить мне оказать им помощь. Но вместо этого он поставил их к стенке и приказал расстрелять у меня на глазах. А чтобы я больше никогда и ни о чем подобном не просила, а просто знала свое место, он согнал в сарай всех жителей деревни и приказал их сжечь, живьем. А меня заставил смотреть на это. Мне удалось спасти только одного маленького мальчика, внука хозяйки, у которой мы стояли, я отнесла его в разрушенную церковь на пригорке и отдала священнику, который там жил. Я хотела больше никогда не возвращаться в Берлин. Я хотела умереть, замерзнуть заживо, чтобы не попасть к большевикам. Стоны, плач, крики этих людей, этот запах паленого человеческого мяса — все это до сих пор часто всплывает в моей памяти, и мне опять становится страшно. А только за несколько часов до этого он любил меня. Все это сделал мужчина, который только что меня любил. А для чего? Чтобы проучить меня, показать, кто хозяин. Это понимали все офицеры и солдаты. Никому особенно не хотелось этим заниматься, ведь задание было выполнено, все возвращались в тыл, завтра — в Берлин. Но они вынуждены были выполнять его приказ. И они выполнили. Мне некуда было деться, и я вернулась. И некоторое время я даже искала оправдания для него. Но сегодня я поняла окончательно, что все, что я сделала тогда, вернувшись в Берлин, я сделала правильно.

Он подошел, взял ее за плечи, повернул к себе.

— Он заставил тебя смотреть на это?

— Да, чтобы я раз и навсегда отвыкла ему указывать. Потом он сам понял, что был неправ. Но он не ожидал, что я смогу что-то противопоставить этому, что я смогу бороться, что я уйду. Я никогда не примирюсь с этим.

— Ты боялась, что с этими ранеными в сторожке я поступлю так же? — он внимательно смотрел ей в лицо.

— Я надеялась, что нет. Надеялась всем сердцем. Едва смела надеяться. И я рада, что я не ошиблась.

— Сам того не зная, я прошел экзамен?

— Что ты, какой экзамен? — она с нежностью прикоснулась пальцами к его щеке, он взял ее пальцы, целуя. — Но ты должен знать, как это было для меня важно.

— Рейхсфюрер призывает командиров СС быть жесткими, но не жестокими. К раненым, к больным. А уж тем более к женщине, которую ты любишь, которая тебя любит.

— Я говорила ему то же самое, я просила, умоляла. Я никогда никого не просила так, даже своего отца, который значил для меня гораздо больше. Но ничего не подействовало. На него. Зато на меня — очень.

Она сдернула шинель с сундука. Опустив голову, молча прислонилась лбом к его плечу, он поцеловал ее волнистые темные волосы.

— Все это прошло, — сказал негромко, с нежностью. — Навсегда. Не думай.

Она кивнула, повернув голову, поцеловала его пальцы, лежавшие на ее плече. Он поднял ее на руки, поцеловал в губы. Донес до самой двери, потом, осторожно поставив на пол, взял за руку.

— Пойдем.

* * *

Когда она вернулась в госпиталь, доктор Виланд встретил ее неожиданным сообщением.

— Вам несколько раз звонили из Берлина, — сказал он, едва она сняла шинель и надела халат.

— Из Берлина? — Маренн повернулась, сердце дрогнуло. — Кто? Фрейляйн Джилл?

— Ваша дочь, фрейляйн Джилл тоже звонила, — Виланд по привычке протер очки. — Как она сказала, по поручению бригадефюрера Шелленберга. Потом от него же звонил адъютант бригадефюрера штурмбаннфюрер фон Фелькерзам. Потом еще звонил адъютант группенфюрера Мюллера. А полчаса назад позвонил сам группенфюрер Мюллер.