/ Language: Русский / Genre:prose_military

Валькирия рейха

Михель Гавен

Как известно, мировая история содержит больше вопросов, нежели ответов. Вторая мировая война. Герман Геринг, рейхсмаршал СС, один из ближайших соратников Гитлера, на Нюрнбергском процессе был приговорен к смертной казни. Однако 15 октября 1946 года за два часа до повешения он принял яд, который странным образом ускользнул от бдительной охраны. Как спасительная капсула могла проникнуть сквозь толстые тюремные застенки? В своем новом романе «Валькирия рейха» Михель Гавен предлагает свою версию произошедшего. «Рейхсмаршалов не вешают, Хелене…» Она всё поняла. Хелене Райч, первая женщина рейха, летчик-истребитель, «белокурая валькирия», рискуя собственной жизнью, передала Герингу яд, спасая от позорной смерти.

Михель Гавен

Валькирия рейха

Часть 1. Нацистский Люцифер

Утро 27 мая 1942 года выдалось солнечным и чистым. Еще прохладный весенний ветерок играл молодой листвой на деревьях, весело перекликались на ветвях птицы. Оставив съемную квартиру немного раньше обычного, двое молодых людей, Ян Кубис и Йозеф Губчик, одетые дорожными рабочими, вышли из дома и сели на велосипеды. Хозяйка, пани Властина, тайно сотрудничавшая с гестапо, проводила их долгим взглядом. Ее внимание привлекли два объемистых кейса, по одному из которых ее постояльцы несли в руке. Навряд ли пожилая дама могла догадаться, что в кейсах лежат не инструменты для проведения работ, а … взрывные устройства. Две самодельные бомбы, изготовленные из английского материала, а также пистолеты на случай, если придется отступать с боем, лежали под густым слоем травы. Это была мера предосторожности, вполне обоснованная. В тот год среди чехов повелась мода разводить у себя в мансардах кроликов. Потому в парках, а особенно в окрестностях Праги, часто можно было видеть горожан из разных слоев общества, собиравших корм для своих любимцев. Так что случись проверка полиции – у двух террористов готов был ответ: они ездили, чтобы запастись травой для питомцев. Для лучшей конспирации молодые люди надели на голову кепки с широкими козырьками, скрывавшими лицо. Один из них, Йозеф Губчик, позаимствовал у соседа плащ и теперь нес его перекинутым через руку. Это могло показаться странным, ведь дождя ничто не предвещало, однако плащ оказался бы совершенно необходимым в задуманном предприятии. Наброшенный на плечи якобы от прохлады, он должен был скрывать руки террориста, пока он собирал и устанавливал взрывное устройство. Внимательной хозяйке плащ показался подозрительным ничуть не меньше, чем кейсы. Накинув шаль и прихватив с кухни бидон для молока, она спустилась вслед за постояльцами.

– Схожу к молочнику, пока еще соседи спят, – объяснила она. – А то припозднишься, и не достанется свежего. Только вечернее из погреба.

– Эх, доброго молочка глотнуть – одно наслаждение, – Губчик весело стукнул себя пальцами по животу и тут же предупредил с сожалением: – только нам, верно, испробовать не придется. Возможно, сегодня мы не вернемся сразу после работы, пани, – сообщил он хозяйке заговорщицки и даже многозначительно присвистнул, – задержимся у подружки. А то и заночуем, коли позволит да компаньонку себе позовет. Так что вы не волнуйтесь, пани, к утру, как комендантский час снимут, так и объявимся.

– Что ж, гуляйте, дело молодое, – с пониманием покачала головой пани Властина. Несмотря на то, что оба молодых человека ничем не выдали волнения, клокотавшего у них в груди, и держались даже беспечно, их легкость показалась пани Властине наигранной. Как только постояльцы отъехали от дома, она повернулась и спешно поднялась в квартиру. Бросив бидон, пани Властина подошла к окну, и откинув занавеску, проследила, куда направляются молодые люди. К ее удивлению, Губчик и Кубис, ехавшие параллельно, свернули вовсе не в соседний переулок, как делали во всякое утро прежде, а доехали до трамвайной остановки и, оставив велосипеды на стоянке, сели на трамвай, следовавший по маршруту до пригорода Жижков. Почувствовав недоброе, пани Властина подошла к телефону и, сняв трубку, набрала номер районного отделения гестапо.

Тем временем в своей резиденции в замке Паненске Брецани обергруппенфюрер СС вице-протектор Богемии и Моравии, руководитель имперской службы безопасности Рейнхардт Гейдрих заканчивал завтрак. Кадровый офицер флота, рейхспротектор считал соблюдение строжайшей дисциплины одним из главных достоинств арийской нации. Он никогда не позволял себе поблажек. Он всегда вставал очень рано и после спортивных упражнений сразу принимался за дела, выслушивая за завтраком доклады адъютантов. Обычно его жена Лина молчаливо присутствовала за столом, не вмешиваясь в разговоры мужа. Но в этот раз она отказалась выйти к завтраку. Точнее, она появилась, с растрепанными волосами, заплаканная. Схватив со стола только что поставленный кофейник, в ярости разбила его об пол – кофе расплескался по ковру и мебели, замарав атласный пеньюар генеральши.

– Я не позволю тебе так поступать со мной! – прокричала Лина с рыданием. – Ты слышишь, я не позволю! Я немедленно напишу рейхсфюреру, и он защитит меня! – бросив в рейхспротектора салфеткой, она выбежала из столовой, едва не сбив с ног остолбеневшего от изумления оберштурмбанфюрера СС Артура фон Шталекера, приехавшего по вызову Гейдриха из Берлина.

– Что-то случилось, герр обергруппенфюрер? – спросил фон Шталекер в растерянности и наклонился, чтобы собрать осколки кофейника.

– Ничего особенного, – ответил Гейдрих сухо и поднялся из-за стола, – у моей супруги бессонница. Доктор говорит, что от этого она сделалась крайне нервной. Не обращайте внимания. Пойдемте в мой кабинет, пока здесь уберут, – пригласил он, – нам надо обсудить деятельность вашей айнзатц-команды на территории Прибалтики. Вы понимаете, Шталекер, мы должны добиться такого результата, – продолжал он, провожая оберштурмбанфюрера из столовой, – чтобы я мог доложить фюреру: «В Эстонии, Латвии и Литве больше нет ни одного еврея». Я уже не говорю об этих красных партизанских бандах, которые скрываются в лесах. С ними должно быть покончено в первую очередь.

С балкона верхнего этажа в открытые окна донесся всхлип, а затем и стон Лины. Горничная уговаривала ее лечь в постель.

– Оставьте меня, – прокричала та в ответ, – оставьте меня все. Он еще увидит, на что я способна.

Конечно, рейхспротектор Богемии и Моравии хорошо знал, что причина расстройства его жены заключалась не только в бессоннице. Бессонница мучила Лину, это верно. К тому же у одной из первых дам рейха с недавних пор появились весьма серьезные причины. Накануне Гейдрих вернулся из Парижа и без излишних сентиментальных вступлений, которых не любил, объявил Лине, что принял окончательное решение о разводе с ней. Два последних года Лина подспудно ожидала этого известия, готовилась к нему, понимая, что в борьбе с соперницей она обречена на поражение. Ведь соперницей Лины оказалась на этот раз не одна из многочисленных секретарш Гейдриха, с каждой из которых он хотя бы раз имел интимную связь, не легкомысленная артисточка, насытившись которой весьма скоро, рейхспротектор расстался бы без сожаления. Ее соперницей стала «звезда империи», любимица Геринга Хелене Райч, по слухам внебрачная дочь рейхсмаршала и единственная женщина, достигшая высокого звания в Люфтваффе. Благодаря покровителю популярность Райч была огромной. Даже никогда не встречаясь с нею, Лина Гейдрих хорошо знала ее в лицо, ведь рекламные плакаты с изображением Хелене можно было встретить в любом, даже самом отдаленном, местечке рейха. В Берлине же такой плакат висел едва ли не на каждом шагу, от детского сада до пропагандистских стендов в Главном имперском управлении безопасности. Об этом, кроме Геринга, позаботился министр пропаганды Геббельс, ближайшей помощницей у которого работала сводная сестра Хелене, а фрау Магда – та и вовсе в летчице души не чаяла, называя повсюду «идеалом арийской женщины». Высокая, с красивой фигурой и длинными стройными ногами – Геббельс величал ее «синеглазой Кассиопеей». Благодаря его восхвалениям, среди воспитанников «Гитлерюгенд», да и во всей нацисткой империи, не нашлось бы мальчишки или девчонки, которые не мечтали бы летать на «черном вервольфе», знаменитом истребителе Хелене Райч с серебряными крестами на крыльях, специально смоделированный нос которого напоминал волчью морду. Эта машина была изготовлена для Райч по личному заказу Геринга и являлась подарком рейхсмаршала его любимице. Не было таких наград, какими бы Геринг, а за ним и Гитлер не осыпали «первую летчицу» империи. Ее красивое лицо с тонкими, правильными чертами, большие синие глаза под разлетающимися крыльями темных бровей улыбались с каждой фотографии в газетах и журналах. Красиво подстриженные золотистые волосы под пилоткой с орлом, небесно-голубой мундир, украшенный крестами доблести, диктовали моду молодежи. Каждый лично сбитый Хелене Райч самолет противника или удачно проведенная ее летчиками операция сразу становились предметом пропагандистского ролика, в котором превозносились смелость и отвага «арийской женщины – воительницы». Что могла противопоставить такой сопернице фрау Гейдрих, которая и до появления Райч в жизни Рейнхардта не могла похвастаться сердечной привязанностью супруга? Только одно.

– Я напишу рейхсфюреру! Я отправлюсь к нему лично! – грозила надрывно Лина, – если потребуется, я упаду в ноги самому фюреру…

Закройте окно! – раздраженно приказал Гейдрих адъютанту, – что-то сильный ветер поднялся. Сквозит.

В отличие от Праги, в небольшом местечке Марьино, под Харьковом, солнца не видели уже несколько дней. Почти непрестанно шел дождь, и если в пасмурную погоду самолеты еще поднимались в воздух, то спустившийся с самого рассвета 27 мая густой туман окончательно приковал их к земле. Это означало, что для летчиков война временно закончилась. Офицеры от нечего делать пили шнапс и резались в карты в импровизированной под казино столовой или состязались в искусстве стрельбы, пережидая время от завтрака до обеда и от обеда до ужина. Кто-то отсыпался в общежитии. Писали письма домой, когда еще придется, как начнется снова круговерть.. Наступило затишье. Хелене Райч в задумчивости сидела в своем кабинете в оборудованной под полковой штаб местной школе. Курила сигарету. Она только что закончила совещание с метеорологами: в ближайшее время прояснения погоды не обещали. А из армейского штаба все звонили и звонили, требовали активных действий, поддержки. «Да уж какие здесь действия?» – Райч с тоской посмотрела за окно на моросящий дождь. Утешало лишь то, что плохая видимость в равной степени приковывала к земле и советскую авиацию. Сражения велись только наземными силами, да и то вяло. Встав из-за стола, Хелене одернула мундир, ее взгляд случайно упал на часы, они показывали одиннадцать часов десять минут. Это означало, что в Берлине и Праге сейчас было ровно на два часа меньше.

Удобно устроившись на верхней, открытой «палубе», двухъярусного трамвая, Губчик и Кубис как раз доехали до остановки в районе Холесович. Они сошли на остановку раньше из соображения конспирации и пересели на приготовленные заранее на стоянке велосипеды, чтобы продолжить путь. Они испытывали постоянное напряжение. Еще накануне вечером их товарищ Ханс Вальчик сообщил, что, по данным картотеки, в которую удалось заглянуть его людям, хозяйка их квартиры пани Властина является доносчицей гестапо. На Губчика это известие произвело впечатление разорвавшейся бомбы, почти такой же, какую он сам намеревался подложить под автомобиль рейхспротектора. Подчиняясь чувству самосохранения, Губчик предложил товарищам немедленно съехать с квартиры и отменить все предприятие. Йозеф не сомневался, что гестапо вот-вот ринется по их следам, и пока лучше отсидеться где-нибудь в тихом месте на конспиративной явке. Однако отступать уже было поздно. Если гестапо уже поднято на ноги и следит за подпольщиками, от него так просто не спрячешься. Вполне может получиться так, что и дела не сделаешь, и сам зазря погибнешь в застенках. Ареста ожидали ночью, не сомкнув глаз, только притворяясь спящими. Но за ними никто не пришел. Такой оборот весьма обрадовал Йозефа. Выходило, что они действовали осторожно, и пани Властина ничего не заподозрила. Настроение явно улучшилось. Однако угроза погони и ареста осталась. Йозефу едва хватало силы духа, чтобы не вертеть в трамвае головой, высматривая гестаповцев. Ему казалось даже резонным, что о готовящемся теракте стало известно немецкой службе безопасности.

Как же иначе, ведь у них агентами напичкан весь город? Ведь куда больше сил собираешь для борьбы, когда видишь противника в лицо. Однако гестапо, словно в издевку, ничего не предпринимало. Оно будто не замечало намерений Губчика и его товарища. Спустя всего несколько часов после сообщения Вальчика бездействие гестапо превратилось в самую настоящую пытку для террористов.

Они ехали молча, держась друг за дружкой. Наконец впереди показались следующая остановка и поворот, из-за которого, по расчетам подпольщиков, не позднее чем через полчаса должен был выехать автомобиль рейхспротектора Богемии и Моравии. Приверженность Гейдриха к строгой дисциплине способствовала тому, что он всегда ездил из замка, где жил с семьей, в старый императорский замок Градчаны, где расположил свою официальную резиденцию, одной и той же дорогой и в одно и то же время. Губчик и Кубис изучили путь рейхспротектора до мелочей. Они знали, что на повороте, избранном ими для атаки, водитель Гейдриха всегда притормаживает. Здесь, на въезде в Прагу, дорога довольно круто поднимается вверх, иначе по ней не проедешь. Значит, террористы выигрывают драгоценные секунды, которые можно использовать не только для того, чтобы привести в действие адскую машину, но и надежно скрыться.

Сойдя с велосипеда, Губчик осмотрелся по сторонам, потом переглянулся с Кубисом. Все было тихо. Можно приступать. Накрывшись плащом, Губчик раскрыл свой кейс и принялся собирать бомбу. Кубис же стоял рядом, постукивая инструментом и делая вид, что сбивает земляной бугор на самом краю дороги. В действительности же он внимательно наблюдал за обстановкой вокруг. Когда Губчик закончил со своим снарядом, Кубис передал ему портфель. Собрав второй заряд, Губчик положил оба в свой кейс. Они проверили пистолеты. Прикрыв портфель плащом, Губчик пересек улицу и встал рядом с рекламной тумбой недалеко от трамвайной остановки. Кубис же направился вперед по левой стороне дороги. Притворившись, что осматривает дорожное полотно, он следил за дорогой и должен был подать знак Губчику, когда появится машина рейхспротектора.

Мелкий, противный дождь моросил за стеклом. Где-то надрывно мяукал кот. В непонятной тревоге, охватившей ее, Хелене Райч подошла к радиоприемнику и включила его. Из Берлина передавали бравурную музыку. Сделав звук тише, она снова вернулась к окну и закурила сигарету. От событий на фронте ее мысли постепенно обратились к тому, кто еще только вчера согревал ее тело в своих объятиях, а теперь был далеко, там, в Праге, где, по сведениям метеорологов, докладывавших ей рано утром, погода выдалась лучше, чем в Харькове. Внезапно ей вспомнилось, как летом 1939 года, перед самым началом войны, она приехала по вызову Геринга в его резиденцию Каринхалле и гуляла по парку с женой рейхсмаршала, актрисой Эмми Зоннеманн, и ее сыном от первого брака, ожидая, пока рейхсмаршал закончит дела и примет ее. Адъютант Геринга сообщил Хелене, что у рейхсмаршала находится группенфюрер СС Гейдрих, заместитель Гиммлера, шеф СД. Они уже довольно продолжительное время беседовали в кабинете. Прохаживаясь по аллее, Хелене, чтобы скоротать время, рассказывала сыну Эмми о своих летных приключениях, и они даже все втроем разучили гимн Люфтваффе, чтобы потом за ужином исполнить его папе. Получилось забавно. Хелене и Эмми звонко смеялись. Вероятно, их веселье привлекло внимание мужчин, которые находились в кабинете – его открытая веранда выходила прямо в сад. Неожиданно Хелене увидела, что на веранде появился молодой человек в черной форме СС с нашивками группенфюрера на воротнике. Он был высок, статен, атлетически сложен. Белокурый, с небольшой рыжинкой в гладкой, жестковатой шевелюре, разделенной на две неравные части тончайшей ниточкой пробора. В его слегка раскосых голубых глазах, под необычайно высоким лбом и высоких скулах угадывалось что-то восточное. Лицо имело овальную, удлиненную форму, которую не портили крупные уши. Весь внешний облик офицера выражал необыкновенную физическую и эмоциональную жесткость, столь высоко превозносимую в организации, которую он возглавлял. Хелене без труда узнала группенфюрера. Они неоднократно встречались и прежде на званых обедах и приемах, но их общение ограничивалось лишь холодно-вежливыми репликами приветствий и ничего не значащими беседами. Решив, что они помешали, Эмми смутилась и извинилась. Но появившийся вслед за Гейдрихом рейхсмаршал успокоил ее, заверив, что они все уже закончили, и пригласил дам в комнаты. Поднимаясь по белой мраморной лестнице дворца Каринхалле, Хелене заметила на себе пристальный взгляд группенфюрера.

– Я думаю, – сказал Геринг, провожая гостей в столовую, – вас не нужно представлять друг другу. Все прекрасно знакомы. Рейнхардт любезно согласился поужинать с нами, – сообщил он супруге, взяв ее под руку.

– Папа, – воскликнул мальчик, подбегая к роялю, – я сейчас спою тебе песню, про летчиков, вот послушай! Встав по стойке смирно, как учили в «Гитлерюгенд», он бодрым, звонким голосом запел гимн Люфтваффе. Хелене села за рояль и подыграла ему, негромко подпевая, чтобы не заглушать солиста.

– Весьма любопытный дуэт, – захохотал Геринг, – вы очень мило смотритесь вместе, – он зааплодировал. – Браво! Как вы находите, Рейнхардт?

Гейдрих и Эмми присоединились к его похвалам. Пока накрывали на стол, Геринг с Гейдрихом снова оживленно беседовали, расхаживая по галерее. Оставив их, Хелене позвонила Магде Геббельс – та пребывала в глубоком унынии по поводу очередных любовных похождений своего супруга, вскрывшихся, правда, не без помощи агентов гестапо.

– Но послушай, ты не можешь просто так проглотить эту пилюлю, тебе надо ответить ему тем же, – Хелене старалась как могла поднять упавший дух Магды, – вспомни какой ты была всего-то года три тому назад. Знаешь, я пробуду в Берлине еще пару дней. Давай возьмем с собой Эльзу и отправимся в «Дом летчиков» развлечься. Что скажет фюрер? Конечно же, он не одобрит. Но ты всегда можешь сослаться на измену Йозефа. По крайней мере, так ты привлечешь внимание фюрера к грехам его министра. Надо же, до чего довел жену, что она, степенная мать семейства, готова удариться во все тяжкие. Фюрер посочувствует и займет твою сторону. Я уверена…

– Все, что ваш Шеленберг написал мне в докладе, абсолютная чепуха, – до нее долетел раздраженный голос Геринга, – вам следует, Рейнхардт, отправить его к психиатру и проверить умственные способности его самого и всей его конторы! – горячился рейхсмаршал и размашисто жестикулировал, – Хелене, пойдите сюда, – позвал он Райч. Простившись с Магдой и пообещав перезвонить, Хелене повесила трубку и направилась на галерею. Она была удивлена, что Геринг позвал ее, так как считала, что отношения рейхс-маршала со службой безопасности рейха ее не касаются.

– Вы только послушайте, Хелене, – начал Геринг сходу, – герр Шелленберг и его помощники подготовили мне доклад, который Рейнхард принес теперь. Они считают потенциал военной промышленности США, особенно в производстве стали и военно-воздушных сил, просто огромным! И если Штаты, заключив союз с Великобританией, станут дуть в одну дуду, то вполне вероятно, что в ответ на наше вторжение в Польшу, они высадятся на континент. В крайнем случае, нам не избежать мощных воздушных налетов, которые нанесут огромный вред нашим объектам. Полная чушь! – объявил Геринг, упершись руками в широкие бока, – мой штаб имеет совершенно иные сведения.

– Бригадефюрер Шелленберг и его люди работали над докладом почти два месяца, – возразил сдержанно Гейдрих, но Хелене заметила, что его узкие глаза недовольно блеснули: – они проанализировали огромное количество данных, полученных из самых разнообразных и весьма надежных источников. В работе деятельное участие приняли сотрудники из ведомства адмирала Канариса. Так что это общее мнение разведки. Информация исчерпывающая, она рисует вполне объективную картину. Признаюсь вам, Герман, я и сам был поражен содержанием доклада, потому поспешил к вам незамедлительно. Копия представлена мной в канцелярию фюрера…

– И что? – Геринг насмешливо перебил его, – получили вы ответ от фюрера? Он сказал, что доклад сляпан кое-как, – Геринг дернул плечом, – что для Шелленберга не новость, к слову. Он часто делает так исключительно с целью рекламы собственных аналитических способностей.

– Позвольте, я готов вам возразить, – ответил Гейдрих с явной досадой, – такая цифра, как общий выпуск стали, достигающий девяносто миллионов тонн, не может быть неизвестна вашему штабу. Только вы не желаете признавать, что недооценили противника и боитесь потерять лицо перед фюрером. Но что будет, когда преимущество англосаксов проявится не на бумаге, а станет сказываться реально? – Геринг побагровел. Он готов был разразиться бурной, гневной тирадой, но в этот момент Эмми Зоннеманн пригласила всех к столу. Щекотливый разговор отложили до следующего дня.

– О таких вещах куда сподручнее беседовать в штабных кабинетах, чем в столовых, среди произведений искусства, – заметил, успокоившись, Геринг, – но мы еще продолжим наш спор, – пообещал он.

За столом Хелене оказалась напротив Гейдриха. Страсти утихли, и беседа вращалась вокруг светских тем. Время от времени она ловила на себе долгий, блестящий взгляд его узких, глубоко посаженных глаз и поняла, что сильно интересует его, и вовсе не как «идеальная валькирия Геринга». После ужина Хелене не позвонила, как обещала, Магде и не поехала навестить сестру, как собиралась накануне. В тот вечер Гейдрих увез ее на озеро Ванзее, где на пустынном берегу, на мягкой изумрудной траве рядом со спокойно плещущимися водами озера, они впервые стали близки.

– Как долго я шел к тебе, Лена, – там он впервые назвал ее так, – мне тридцать четыре года. Я многого добился в жизни: у меня есть власть, деньги. Но только тебя не было со мной. Как долго я искал тебя…

Хелене вздрогнула. Ей показалось, что голос Рейнхардта прозвучал вовсе не в ее памяти, она услышала его рядом с собой, так же явственно, как и четыре года назад. Райч резко повернулась. Радио продолжало передавать бравурную музыку. Почему тот первый вечер на Ванзее вспомнился ей именно теперь? Странно, ощущение тревоги, закравшееся ей в душу несколько часов назад, все нарастало.

– Мне так спокойно с тобой, Лена, – иссиня-черные воды Ванзее бились о берег. Пепел с сигареты упал на карту Восточного фронта на столе, и Хелене поспешно смахнула его. Спустя почти месяц после их расставания в Берлине Гейдрих без предупреждения нагрянул к ней в Польшу. Полк Хелене базировался тогда под Бреслау. Именно здесь она предстала перед ним не разрекламированной красавицей с плакатов Геббельса, а такой, какой являлась в действительности – усталой, измученной бессонными ночами женщиной, занятой решением вполне земных проблем: обеспечением боеприпасами и топливом, разбором учебных полетов, планированием операций, подсчетом потерь и вечным препирательством с технической частью. Дочь летчика Первой мировой, служившего в эскадрильи Геринга и умершего от ранений в полной нищете, она с детства узнала жизнь с самой неприглядной ее стороны, и потому, когда слава внезапно обрушилась на нее, не испытала головокружения. Хелене относилась к славе довольно равнодушно, но не избегала ее, полагая, что публичная известность помогает скорее добиться требуемых результатов, открывая двери, в которые трудно достучаться. Отличная спортсменка, она еще в детстве приучилась не робеть перед любым препятствием и преодолевать его. Однажды в министерстве пропаганды Геббельса обсуждалось, как подать молодым немкам пример, чтобы они не только занимались домашним хозяйством, но и стремились к «подвигам». После совещания рейхсмаршал решил назначить Райч командиром летного полка, в котором под ее началом должны были служить мужчины. Она не испугалась и согласилась. И справилась.

Бывая частой гостьей за столом Геринга и Гитлера, Хелене хорошо изучила нацистскую элиту. Среди «придворных» нацистских дам у нее не было подруг, да и как могло быть иначе? Хелене с презрением относилась к особам вроде Евы Браун и ее сестер, которые проводили все время, полируя ногти, меняя наряды и расчесывая волосы. Она считала их «пустышками». Едва ли не единственное исключение представляла собой Магда Геббельс. Хелене знала, что Магда родом из аристократической семьи, что с первым мужем, магнатом Квантом, жила в роскоши, много читала, знала несколько языков, прекрасно разбиралась в музыке. От нее Хелене не чуралась почерпнуть манеры и знания, она проводила много времени в поместье Геббельсов, терпя излишнюю экзальтированность и театральность главы семейства. К тому же Магде была присуща недюжинная сила духа, и это роднило двух женщин. Когда началась война, старший сын Магды от первого брака, Харальд, изъявил желание поступить в Люфтваффе. Узнав об этом, Хелене с радостью взяла его под свою опеку. Именно от Магды Хелене впервые услышала, что о ней распространяют слух, будто она приходится Герингу внебрачной дочерью. Своего отца Хелене не помнила. Кавалер Рыцарского креста летчик Гюнтер Райч умер, когда дочери едва исполнилось полтора года. О том, что за ее матерью в молодости, до замужества за Райчем ухаживал знаменитый ас Герман Геринг, и их связь даже послужила причиной болезни первой жены Геринга, Карин, которая вскоре умерла, не составляло для Хелене секрета. Но рейхсмаршал авиации никогда не признавался ей в своем отцовстве, не заводил о том разговоров, хотя покровительствовал неукоснительно. А спросить мать Хелене так и не решилась, все оставляла на потом.

Что думала Хелене о Гейдрихе после того, как они впервые провели вместе вечер на Ванзее? Она убеждала себя, что вовсе не является «героиней его романа». Наверняка она превосходит внешностью его жену Лину. Однако понятое ею о Рейнхардте само собой свидетельствовало, что женщина в военном мундире – это не его стиль. От Магды Геббельс Хелене слышала, что до встречи с ней Гейдрих был увлечен дочерью эсэсовского генерала Томаса, и она даже родила от него ребенка. Легкомысленная, взбалмошная особа, распущенная и неразборчивая, как характеризовала подругу Гейдриха Магда, была всегда готова к похотливым и даже непристойным удовольствиям, ничем не уступая подобным искусством профессионалкам из публичных заведений. Узнать о таких привязанностях Гейдриха для Хелене было неприятно, но она понимала его натуру. Настроенный на доминирование, на постоянную борьбу, он видел в женщине только источник наслаждения. Она должна быть совершенно послушна и безмолвна. Заранее слабый соперник, женщина обязана была быстро сдаваться и подчиняться его господству. Но Хелене была не такова. Потому она удивилась, узнав, что вскоре после их близкого знакомства шеф СД научился управлять самолетом и даже приобрел собственный истребитель, чтобы принимать участие в военных действиях. Невзирая на протесты Гиммлера, Гейдрих уговорил Геринга зачислить его в резерв Люфтваффе и приписать к полку Хелене Райч. Уже в сороковом году он принимал участие в сражениях над Францией и Норвегией, а в сорок первом, в первые месяцы после вторжения в Россию, они вместе ввязались в бой с советскими истребителями. Прикрывая Хелене, в машине которой оказался пробит фюзеляж, Гейдрих был сбит и чудом избежал смерти, выпрыгнув с парашютом. Разгневанный Гиммлер раз и навсегда приказал Гейдриху забыть о полетах, а Геринга заставил исключить того из списков личного состава.

Два самолета скользили в утреннем небе над Бреслау, выписывая сложные фигуры среди затухающих звезд. Первые лучи зари серебрили их крылья. Самолеты, словно играли друг с другом, то сближаясь, то разлетаясь, то падая, то снова взмывая ввысь. Наконец они один за другим пошли на посадку. Откинув стекло кабины, Гейдрих легко спрыгнул сначала на стекло машины, потом на землю и, сбросив шлем, подбежал к самолету Райч, черному с серебряными крестами на бортах. Кабина открылась, Хелене сняла очки и шлем, потом наклонилась, положив руки ему на плечи. Обняв, он осторожно снял ее с крыла. Потом они пили кофе на открытом воздухе, наблюдая, как новобранцы совершают тренировочные полеты. Хелене руководила действиями летчиков по рации, кого-то хвалила, кого-то отчитывала, строго нахмурив брови. Группами и поодиночке истребители с гулом проносились над их головами. Почему, почему именно сегодня ей вспоминаются те дни, с невероятными, пугающими подробностями, словно время неукротимо мчится назад, и все, что прошло, возвращается неотвратимо. Неужели.. Неужели это знак того, что, кроме прошлого, больше ничего не будет? Только прошлое. Будущего нет. Будущего нет?!

Вечером в ресторане, он пригласил ее танцевать и, не стесняясь посторонних глаз, с нежностью прижимал к себе, казалось бы, все решив для себя, раз и навсегда…

Дверь хлопнула.

– Разрешите, – в комнату вошел командир второй эскадрильи Андрис фон Лауфенберг, – госпожа полковник, расшифровали данные воздушной разведки.

– Да, давайте, майор, – она повернулась. Часы в кабинете показывали половину двенадцатого. В этот момент в Праге было 9.30 утра.

Одетый дорожным рабочим Ян Кубис уже несколько раз прошел по участку шоссе, проверяя каждую впадину. Ему казалось, что время тянется долго, как никогда. Несколько раз Кубис посмотрел на часы – минутная стрелка, казалось, застыла на месте. Достав из кармана небольшое зеркальце, Кубис, чтобы не оборачиваться открыто, посмотрел в него на товарища. Губчик по-прежнему стоял около рекламной тумбы, просматривая наклеенные на ней плакаты, наверное, уже в сотый раз. По всем расчетам рейхспротектор уже должен был выехать из своей резиденции и приближаться к Холесовичам. Однако интуиция подсказывала Кубису, что именно в этот день, возможно решающий в их жизни, что-то не заладилось так, как планировалось. Хоть и медленно, но минуты текли, а никаких предвестий появления Гейдриха не ощущалось. Положение становилось опасным. Оставаясь в условленном месте на углу Холесовичей довольно долго, молодые люди легко могли попасться на глаза любому полицейскому, случайно проехавшему мимо. Такая встреча могла закончиться чем угодно, ничего хорошего она не предвещала. Оба террориста прекрасно понимали, что намеченное ими покушение – это последний шанс покончить с Гейдрихом, ведь по Праге циркулировали слухи, что в самом ближайшем будущем рейхспротектор должен был вернуться в Берлин, на весьма высокую должность, там его уже не достанешь. Кубис остановился и, смахнув выступившую испарину со лба, осторожно повернулся к трамвайной остановке. Звякнув колокольцем, очередной трамвай только что отъехал, забрав с собой немногочисленных пассажиров. Воспользовавшись тем, что улица на время опустела, Кубис решился пересечь улицу, чтобы коротко переговорить с компаньоном. Возможно, их агенты обманули их или сами оказались недостаточно информированы. Кубис подозревал, что рейхспротектору могли донести об их намерении, несмотря на всю секретность, и он в последний момент изменил маршрут или вовсе решил не выезжать из поместья. Но почему же тогда гестапо ничего не предпринимает? Уже прошло достаточно времени с того момента, как они покинули съемную квартиру, чтобы гестапо могло начать действовать. Обычно они не медлят – работают, как часы, хорошие швейцарские часы, практически без малейшего сбоя. Или подпольщикам повезло, и пани Властина все-таки ни о чем не догадалась? Тогда надо скорее собираться и уносить ноги. План рушится – это бесспорно. Ощущая легкую панику, Кубис решил пересечь шоссе, но в этот момент Губчик, стоявший к нему спиной, вдруг обернулся и сделал ему знак оставаться на месте. Кубис понял, что все остается в силе. Мучительное ожидание продолжается. Сегодня или никогда. Минутная стрелка сместилась на четверть вперед и неумолимо ползла дальше.

Тем временем рейхспротектор Богемии и Моравии Рейнхардт Гейдрих, нарушив устоявшиеся привычки, все еще оставался в Паненске Брецани. Отпустив Шталекера, он вернулся в столовую, уже прибранную после выходки Лины. Подойдя к раскрытому окну, он смотрел в сад, где после завтрака резвились дети – старшие сыновья Клаус и Гайдер, одетые в униформу «Гитлерюгенд», и младшая дочь Силке, в темно-коричневой амазонке, уже приготовившаяся к утренней прогулке верхом со специально выписанным из Берлина тренером. На площади перед парадным входом в замок водитель Гейдриха обершарфюрер СС Кляйн уже поставил черный «мерседес» с открытым верхом и флажками «СС» на крыльях. Взглянув на автомобиль, Гейдрих вдруг подумал, что несмотря на его приказ, который он отдал перед отлетом в Париж, получив от гестапо сообщение об активизации подпольных групп в Праге, на «мерседес» так и не поставили бронированные листы. К тому же обершарфюрер Кляйн на своей службе был новичком, всего лишь запасным водителем, тогда как постоянный шофер Гейдриха слег в госпиталь с обострением гастрита.

– Папа! Папа! Иди к нам! – заметив отца, вразнобой прокричали Клаус и Силке. Они прыгалали на лужайкев в солнечных лучах. Гейдрих невольно залюбовался ими, веселыми, задорными. Казалось, в такое прекрасное майское утро грех думать об опасностях, что может случиться? Но многие годы, проведенные рейхспротектором в службе безопасности убедили его, что забывать о предосторожностях при любых обстоятельствах – только играть на руку врагу. Именно теперь, когда в его жизни вот-вот должна была наступить разительная перемена и вожделенная цель, к которой он шел долгие годы, невзирая на препятствия и не брезгуя никакими способами для их преодоления, именно теперь было бы обидно и глупо подвернуться под руку партизанам, которые в последние месяцы, по сведениям гестапо, развернули за Гейдрихом настоящую охоту. И Гейдрих вполне отдавал себе отчет, что пражское отделение гестапо, формально подчиненное ему, а на самом деле действующее по указке Мюллера из Берлина, не проявило достаточно рвения, чтобы обезопасить рейхспротектора. И на то были причины. Ведь шеф IV АМТ (Управления) службы безопасности, обергруппенфюрер СС Мюллер, действовал под диктовку рейхсфюрера Гиммлера, для которого Гейдрих, его заместитель, в прошлом единомышленник, почти друг, сделался нынче хуже кости в горле. Более того, в Париже Гейдрих узнал, что по личному указанию Гиммлера Мюллером и главой разведки СС Вальтером Шелленбергом еще год назад был подготовлен специальный отряд диверсантов, которым предписывалось внедриться в ряды чешских партизан и добиться расположения их командования. Вполне вероятно, что именно через своих посланцев Мюллер и Шелленберг могли вбросить террористическим главарям мысль о необходимости устранения рейхспротектора, в угоду Гиммлеру, конечно. И даже приказать местному гестапо до поры до времени закрывать глаза на деятельность подпольщиков в этой сфере. Скорее всего, так и было. Гейдрих не сомневался, что активизация партизанских действий против него инспирирована не столько англичанами, которые помогают чешским «патриотам» значительными денежными вливаниями, сколько его собственными сослуживцами при непосредственном участии, и даже руководстве, Гиммлера. Ведь будь иначе, система сыска, которую сам Гейдрих выстроил в протекторате, почти идеальная, не давала бы таких сбоев, как она дает сейчас, когда на его вопросы о мерах, предпринятых против подпольщиков, шеф пражского гестапо штандартенфюрер СС Далюге отвечает столь расплывчато, что становится понятно – не сделано практически ничего. Спору нет, подковерная схватка с Гиммлером, которая началась не вчера, в последнее время обострилась. Но Гейдрих уже почти праздновал победу. Он не торопился ехать в Градчаны даже вовсе не потому, что ему наскучила работа или он устал после возвращения из Парижа. Просто была уверенность, что все, о чем ему придется объявить на совещании, уже было известно Далюге и примыкающим к его группировке. Рейхспротектор покидал Прагу, покидал ради того, чтобы получить новое, очень важное назначение от фюрера. Это назначение, несомненно, подчинит ему не только «мелкую сошку» вроде Далюге, но и самого Гиммлера. Потому не надо торопиться. Пусть помучаются, предполагая, как, получив долгожданную власть, он распорядится их судьбой. Во всяком случае, для себя Гейдрих решил точно, что многие не сохранят своих постов, в том числе и Гиммлер. И наверняка ему известно о том ничуть не хуже.

Приветливо махнув детям, Гейдрих вернулся в кабинет и сел за стол. Его взгляд упал на семейные фотографии, стоявшие в рамках на рабочем столе. Неожиданно вся прошлая жизнь промелькнула в его памяти, хотя он не любил даже в мыслях возвращаться к минувшему, всегда был сосредоточен на настоящем и устремлен в будущее. Возможно, все-таки сказалась усталость последних лет, проведенных в напряженной деятельности и в постоянной борьбе с конкурентами за восхождение на Олимп власти. Что ж, перед тем, как он получит желаемое удовлетворение всех своих амбиций, можно вспомнить о том, как все начиналось.

Его прошлое было бурным и неоднозначным. Неоднозначным во всем, начиная с чисто «арийского» происхождения. Увы, «идеальный ариец», как нередко называл его фюрер, не мог быть уверен на сто процентов, что в его жилах нет ни единой капли еврейской крови. Причиной тому послужила сомнительная родословная его матери, дед которой, судя по всему, имел отношение к американским промышленным магнатам, евреям по национальности. Однако Гейдрих не мог разрешить эту загадку для себя и сделал все, чтобы никто, кроме него, не догадался о червоточине в биографии «лучшего наци», особенно Гиммлер и его камарилья. Родственников же матери да и ее саму он просто исключил из своей жизни. Заняв еще в 1934 году кресло шефа центральной службы гестапо, Гейдрих сделал все, чтобы его карьера росла стремительно, показав себя элегантным и тонким политиком.

В отличие от многих иных деятелей Третьего рейха, особенно первого поколения штурмовиков, отъявленных громил и бандитов, которых Гейдрих презирал, сам он происходил из хорошей семьи и получил превосходное образование. Он родился в городе Галле, где провел детство и юность и успешно закончил обучение в средней школе. Отец Гейдриха был директором консерватории. Бруно Гейдрих пробовал себя как певец и композитор, но, увы, не достиг успехов. Мать, фрау Элизабет Гейдрих, урожденная Кранц, происходила из известной дрезденской музыкальной семьи. В семье Гейдрихов царила атмосфера преклонения перед классической культурой, в которой важное место принадлежало музыке. Трое отпрысков господина Гейдриха, – кроме Рейнхардта в семье росли его старшая сестра Мария и младший брат Зигфрид, – обучались игре на музыкальных инструментах. Так, Рейнхардт научился вполне прилично играть на рояле и скрипке и мог бы даже концертировать, сложись его судьба по-другому. Однако несмотря на внешнее почитание культуры, в семье нередко происходили скандалы. Консерватория, созданная господином Гейдрихом для детей состоятельных жителей Галле, приносила неплохой доход, но никак не могла удовлетворить амбиции жены директора. Элизабет рассматривала Галле как третьесортный городишко и постоянно уговаривала мужа отправиться в Дрезден, где хозяином консерватории был ее отец. Бруно, наверняка, был бы и рад такому обороту, но братья Элизабет всячески препятствовали его приезду, видя в зяте конкурента. Успехи же Бруно в Галле казались Элизабет просто ничтожными. Правда, его пригласили постановщиком опер в Кельн и Лейпциг, но Берлин, Берлинская опера, Мекка музыкальной Германии, так и остались недосягаемыми. Не получил Бруно и престижного звания профессора музыки, несмотря на то, что несколько раз подавал заявления. Все эти обстоятельства способствовали тому, что в глазах жены он выглядел неудачником. Гораздо позднее, уже достигнув власти, его старший сын прекрасно понимал, что причиной тому было вовсе не отсутствие таланта у его отца, а другое – Бруно не принадлежал к высшим слоям общества, что так ценилось в кайзеровской империи. Он вышел из среднего класса, и потому доступ в аристократические сферы, – а звание профессора музыки позволяло это, – был для него закрыт. К тому же семья принадлежала к католической церкви, что в протестантской Германии не почиталось. Кроме прочего, по Галле распространялись слухи о еврейском происхождении супруги Бруно. Элизабет никак не могла смириться с подобным положением вещей. Конфликты обострялись, ссоры доходили до полного нервного расстройства. Так что детство будущего «первого наци» прошло среди никогда не прекращающейся истерики, почти в сумасшедшем доме. Часто предоставленный самому себе, Рейнхардт с ранних лет принялся воспитывать характер. Он сообразил, что прямая конфронтация, будь то с родителями или со сверстниками, часто поднимающими его на смех, не приводит к успеху, и разработал собственную стратегию поведения, стратегию волка-одиночки, который доказывает свое превосходство не криками и кулаками, а реальными достижениями. Например, в спортивных состязаниях. Несмотря на природную нервность, он научился концентрировать в себе почти что звериную энергию и проявлять ее в нужном месте и обстоятельствах, не расходуя впустую слова. Именно эта стратегия спустя годы позволила ему добиться самого высокого положения среди бонз Третьего рейха.

Когда началась Первая мировая война Рейнхардту, исполнилось десять лет. Первые успехи кайзеровской армии вскружили ему голову, он забросил музыку, мечтая о военной карьере. Поражение же в войне стало страшным ударом, который заставил повзрослеть раньше положенного и взглянуть на мир иными глазами. Как и многие немцы, он считал кайзеровских генералов «ноябрьскими ренегатами», винил в поражении евреев, подозревая их в предательстве и сговоре с американцами. Коммунистические волнения, вспыхнувшие в Германии после краха кайзеровской империи, и вовсе напугали семейство Гейдрихов. Перемена строя угрожала их благополучию. В создавшихся условиях на семейном совете решили, что будущее Рейнхардта, которому как раз исполнилось восемнадцать лет, увы, никак нельзя связывать с искусством. Кому оно было нужно в охваченной забастовками и революционными демонстрациями стране? Музы умолкли, многие немцы голодали, консерватория Бруно Гейдриха терпела банкротство. Самым благополучным местом, где молодой человек еще мог рассчитывать на преуспевание, оставались только армия и флот. Там гарантированно выплачивалось жалование и можно было регулярно получать продовольственное обеспечение для всей семьи. В армии и на флоте также сохранялась реальная возможность продвижения для талантливого и работоспособного человека, тогда как в остальных областях жизни о карьере можно было забыть. Нельзя также сбрасывать со счетов, что втоптанный в грязь после поражения престиж службы значительно возрос спустя несколько лет после окончания Первой мировой войны. Патриотические настроения крепли, немцы все серьезнее задумывались о реванше. Так, ранней весной 1922 года юный Рейнхардт Гейдрих по решению родителей и в полном согласии с собственными устремлениями поступил кадетом в морское училище в Киле. Надев щегольскую морскую форму, он был почти счастлив, сравнивая себя с героями морских баталий, портреты которых во время войны украшали стены его спальни в родном Галле. Будущее грезилось ему среди пенистых волн Балтики, полное героических свершений, аристократического окружения. Это так отличалось от скучной и размеренной жизни гражданских увальней, не знающих вкуса настоящей борьбы и побед.

Казалось, дорога, прямая и светлая, открывается перед Гейдрихом, и удача уже не изменит. Он очень старался, чтобы не изменила. Отказывая себе во многих забавах, которым предавались его сверстники-сокурсники, он всецело отдавался учебе, стремясь стать лучшим курсантом и привлечь к себе внимание преподавателей. Над ним насмехались, его не устоявшийся еще голос называли «блеянием пьяного козла», но стиснув зубы, он терпел до поры до времени, понимая, что еще представится случай взять над обидчиками верх. Впрочем, Гейдрих не только усиленно грыз гранит науки, он также пристально наблюдал за окружением, перенимая лучшие манеры. Постепенно из неуклюжего подростка, который приехал в Киль, держа в руках футляр со скрипкой, подарок отца, он превратился в блестящего морского офицера, одним из первых заслужившего в 1926 году звание лейтенанта службы связи. За время, проведенное в училище, Гейдрих изменился настолько, что его при выпуске с трудом узнала даже родная сестра. Он приобрел аристократические манеры, «нордическую выправку» и «холодный нордический взгляд», легко разговаривал по-английски и по-французски, владел русским и сербским языками. Отец и мать, сестра и брат, все родственники восхищались им. Но только он знал, каким трудом ему далось его новое «лицо». И потому относился к прежнему окружению презрительно. Больше он никогда не вернется в их среду. Он забудет родственные связи, теперь его судьба всецело принадлежит Германии. Он выбрал свой путь.

Получив назначение на Балтийский флот в эскадру Редера, Гейдрих сразу проявил себя как большой умница, способный, работящий и дисциплинированный офицер. Его тяга к культуре, доскональное знание немецкой музыки, прекрасная игра на скрипке были предметом насмешек в училище, но сыграли важную роль в его продвижении на новом месте службы. Адмирал Эрих Редер, сам поклонник Вагнера, заметил Гейдриха в офицерском собрании, когда тот играл на скрипке «Валькирию», и пригласил к себе в имение погостить. Участник многих кампаний, в том числе свидетель печального для Германии итога Первой мировой войны, Редер спокойно перенес все унижения восемнадцатого года. Он понимал, что расслабляться и жаловаться на судьбу нет времени. Надо думать о будущем Германии. Пусть другие митингуют и строят баррикады в Гамбурге, он, Редер, сумеет под их шумок даже из сокращенного по условиям Версальского мира флота сделать основу для будущего господства Германии в северных морях. Англичане еще пошатнутся, когда он реализует все свои планы. Но для того, чтобы мрачное настоящее его родины в самое кратчайшее время превратилось в могущественное и радостное будущее, адмиралу Редеру нужны были надежные помощники. Он придавал офицерскому корпусу ключевое значение в претворении своих намерений в жизнь. Высматривая самых способных и перспективных офицеров на кораблях, он привлекал их к своему домашнему кружку и воспитывал дальше, в независимом, гордом прусском духе, который не могут поколебать ни временные военные неудачи, ни жалкие потуги коммунистов привести Германию к обществу всеобщего равенства. Его кружок был своего рода элитарным клубом, куда допускались только избранные. Как правило, чтобы стать членом этого кружка, необходимо было иметь не только высокие профессиональные качества, но и обладать разнообразным культурным развитием. Кроме прочего, верить в великое будущее Германии. Как ни странно, но поражение восемнадцатого года так подействовало на германское офицерство, что именно это последнее условие, вера в Германию, подводило кандидатов чаще всего. В Гейд-рихе Редер сразу разглядел полное соответствие всем своим требованием. Он приблизил молодого офицера к себе и вскоре по его протекции тот получил назначение в секретную часть – в разведывательную службу Балтийского флота. Там началась карьера Гейдриха-разведчика, там он приобрел опыт и знания, которые вскоре очень пригодятся ему в рабочем кабинете на Принцальбрехштрассе, 8, в Берлине.

Понимая, что унаследованная от матери истеричность может только вредить его продвижению по служебной лестнице и уж никак не соответствует кодексу поведения морского офицера, Гейдрих постоянно старался укрепить выработанные качества характера. Чтобы закалиться еще больше, он активно занялся спортом, тем более, что условия к тому на флоте предоставлялись. Он принимал участие в яхтенных регатах, занимался плаванием, фехтованием и верховой ездой. И везде добивался успеха, становясь лидером. Он регулярно посещал спортивную школу в Вунсдорфе, где обзавелся многими полезными связями, возглавлял команду ВМФ на гребных гонках, а во время скачек дважды рисковал жизнью. Один раз во время столкновения ему повредили нос, другой раз, упав с лошади, он чудом избежал опасной травмы позвоночника. Чем бы он ни занимался, он повсюду стремился к первенству, преодолевая природную душевную слабость, смятение, неуверенность. Со злостью, даже яростью, на весь окружающий мир и больше всего на самого себя, способного сомневаться и порой трусящего, Гейдрих бросался в соревнование и прикладывал невероятные усилия, чтобы выиграть. Любая победа служила его самоутверждению. А поражение, порой случайное и досадное, снова выбивало его из колеи. Скрытая трещина – унаследованная от матери неуравновешенность, доходящая до шизофрении – снова давала о себе знать. Без победы, без успеха он терял опору под ногами, словно сваливался в пропасть. И снова, в который раз пересиливал себя, чтобы выбраться на поверхность. Порой он не мог совладать с собой и даже прилюдно проявлял свой темперамент. Так однажды, к собственному стыду, он не сдержался во время фехтовального турнира в Дрездене и, проигрывая на предварительном этапе состязания, в сердцах бросил свою саблю на пол, заслужив порицание товарищей по команде. Позднее в кружке Редера поведение Гейдриха признали не соответствующим кодексу чести морского офицера. Это был позор, который он едва вытерпел. Он даже думал покончить с собой. Но не зря говорится, что худа без добра не бывает. Удержавшись от опрометчивого шага, Гейдрих на следующий день, несмотря на все страхи, все же получил приглашение Редера явиться к нему вновь, и там, среди прочих офицеров, познакомился с новичком. Фамилия новичка была Канарис. Капитан третьего ранга, герой войны, он приходился родственником адмиралу Редеру по своей жене Эрике и к тому же очень любил музыку. Особенно скрипку. Сойдясь на взаимном интересе, Гейдрих и Канарис вскоре стали близкими друзьями.

Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, плох тот моряк, который не стремится в адмиралы. Конечно, Гейдрих мечтал однажды получить адмиральский жезл, и все делал для того, чтобы приблизить этот момент. Вскоре, благодаря знакомству с Канарисом, с согласия адмирала Редера он перешел на службу в штаб, где его технические знания очень пригодились для работы инспекции по внедрению радиоуправляемых мин и торпед на флоте. Поскольку Версальский договор не позволял немцам проводить подобные эксперименты, опыты проводились тайно, в основном по английской и французской документации, и тут неоценимую роль сыграло прекрасное знание Гейдрихом этих языков. Ему улыбалось быстрое повышение в звании. И вдруг – осечка… Нелепая случайность, подкосившая все тщательно возводимое здание судьбы в один момент. И кто перешел дорогу? Кто посмел перейти дорогу? Вздорная, взбалмошная девица, которую он и в грош не ставил. Она написала на него донос в офицерский суд чести, и надо было такому случиться, что товарищи по оружию, несмотря на все его оправдания, приняли ее сторону, а не его. До сих пор он не мог вспоминать тот эпизод спокойно, хотя, как оказалось позднее, после всего случившегося его жизнь, вроде бы, сломанная окончательно, влилась в новое русло, и все стало только лучше.

А начиналось все так безобидно, даже романтично. Воспитанный в строгих католических устоях, в юности Рейнхардт чурался женского общества. Он никак не мог по-бороть своей скованности, унизительной стеснительности. В школе девчонки насмехались над его нескладностью, заиканием, смущением. Поводом к тому служили и вечная психологическая напряженность, царившая в доме его родителей, и запутанные отношения с матерью, в которых обида перемешивалась с самой горячей привязанностью. Сильно обижаясь поначалу на насмешки, он вскоре стал платить слабому полу презрением, вполне заслуженным, по его мнению, так как, желая успокоить себя, он все чаще приходил к мнению, что намного превосходит его хотя бы по той простой причине, что родился мужчиной. Со временем ощущение превосходства над женщиной превратилось для него в манию. Нелюдимым женоненавистником Рейнхардт оставался и во время обучения в военно-морском училище. Только вступив на службу и оказавшись приближенным к всесильному адмиралу Редеру, он почувствовал себя увереннее. Тому способствовали и постоянные занятия спортом. Регулярные физические нагрузки преобразили его тщедушное тело, а одержанные в состязаниях победы раскрепостили дух. К 1930 году Гейдрих из неуклюжего подростка превратился в весьма симпатичного молодого человека двадцати четырех лет с почти идеальной арийской внешностью. Общей привлекательности добавлял также престиж военно-морской формы, издавна популярной среди девиц из высших слоев общества. Презрительно насмехавшиеся над худощавым сынком директора частной консерватории, неудачником, по их представлению, они теперь откровенно кокетничали с молодым лейтенантом флота и ловили каждый взгляд. Однако подобный оборот только упрочил прежние представления Гейдриха о женщинах. Со всей очевидностью он понимал, что его личные качества, душевные переживания, его чувства мало волнуют представительниц прекрасного пола. Куда большее значение придается общественному положению, размеру жалованья и перспективе продвижения по службе. Благодаря же неизменному расположению адмирала Редера, такие перспективы ожидали Гейдриха вполне реально. Потому на светских раутах молодые особы вертелись вокруг него стайками. Теперь они с восхищением слушали, как он играет на скрипке произведения своего отца, и даже восхищались талантом композитора Бруно Гейдриха, о котором и слышать ничего не желали всего лишь несколько лет назад. Преодолев стеснение и понаблюдав за своими приятелями, как они справляются с красотками, Гейдрих быстро освоил искусство флирта, и вскоре увлекся им, трактуя для себя как разновидность спорта. Он ничуть не заботился о чувствах женщин, которые попадали в сети его обаяния, впрочем, как и они прежде нисколько не заботились о его чувствах. Его увлекала игра, соперничество, возможность одержать верх и … бросить несчастную в слезах без всякого сожаления, предпочтя ей ее подружку, для усиления впечатления. Он ненавидел быть побежденным, потому выбирал женщин скорее разумом, нежели сердцем – чем легкомысленнее и глупее, тем лучше. Он настолько увлекся этим новым своим занятием, что нередко переходил границы, которые устанавливал себе сам, и тогда его тайный враг, скрытая трещина в психике, унаследованная от матери, давала о себе знать. При малейшей неудаче он впадал в столь бурное неистовство, что нередко пугал своих товарищей не только силой гнева, но и абсолютной жесткостью, с которой он желал расправиться со своей жертвой. И к пугающему удивлению для него самого, такие приступы случались все чаще и чаще.

Однажды корабль, на котором служил Гейдрих, посетил с дружеским визитом порт Барселоны. В тот же вечер в клубе друзей Германии, где обычно собирались немцы, жившие в этом испанском городе, должен был состояться прием в честь офицеров германского флота. Получив приглашения, Гейдрих с товарищами вечером сошли на берег и отправились на светский раут. Все шло хорошо, ничто не предвещало конфликта. И вдруг – вспышка. Познакомившись с молодой испанкой, Гейдрих пригласил ее прогуляться в апельсиновый сад, окружавший клуб. Девушка согласилась. Оставшись наедине, он стал откровенно приставать к ней, и та ударила его перчаткой по лицу. Покраснев от гнева, он в ответ ударил ее дважды, да так, что все лицо сеньориты было залито кровью. Когда в слезах и в стенаниях сеньорита вбежала в зал, веселье вмиг прекратилось. Гейдрих же спокойно вернулся на корабль, нисколько не сожалея о содеянном. Позднее молодая испанка написала рапорт капитану корабля, с просьбой примерно наказать зарвавшегося офицера. Но, зная о расположении к Гейдриху адмирала Редера, тот ограничился устным внушением. Однако о происшествии стало известно высшему командованию. Дело замяли, адмирал Редер лично просил не назначать для Гейдриха суд чести. Призвав к себе подчиненного, он весьма сурово напомнил ему о правилах поведения, принятых в военно-морском флоте, и посоветовал поскорее жениться. Адмирал всерьез надеялся, что присутствие молодой жены рядом с Гейдрихом сделает его подопечного гораздо более сдержанным и уравновешенным. Вскоре нашлась и невеста. Супруга Канариса, фрау Эрика, познакомила Гейдриха с фрейлян Линой фон Остен, дочерью своей приятельницы. Отец Лины содержал частную школу на острове Ферман в Балтийском море. Семья имела безупречную арийскую родословную и могла похвастаться глубокими аристократическими корнями. К моменту знакомства с Гейдрихом Лина закончила высшие учительские курсы и преподавала французский язык в одном из частных пансионов в Киле. Холодная, амбициозная красавица, Лина на первом же свидании сообразила, что ей не стоит особенно упорствовать – еще накануне фрау Эрика подробно объяснила, какие блестящие перспективы открываются перед молодым флотским офицером, претендующим на ее сердце. Прекрасно зная о том, что еще во времена великого короля Фридриха ее предки были приближены ко двору, Лина глубоко переживала то положение, в котором оказалась ее семья после поражения восемнадцатого года. Фон Остены потеряли фактически все свое состояние, так как предприятия, которыми они владели, обанкротились. Привыкшие к безбедной, роскошной жизни, они вынуждены были довольствоваться скромными учительскими заработками, тогда как обнаглевшие нувориши, нажившиеся на войне, купались в богатстве. Лина очень надеялась, что брак с подающим надежды молодым человеком, который, по словам фрау Эрики, несомненно, дослужится до самых высоких постов, вернет ее семье престиж и прежнее высокое положение в обществе. Потому без излишнего жеманства, сходив с кавалером всего лишь дважды на танцы и в кино, Лина дала согласие стать женой Гейдриха. На Рождество 1930 года она привезла жениха на остров Ферман знакомить с родителями. Они приняли Гейдриха очень дружелюбно, и уже в январе 1931 года в офицерском собрании Киля было объявлено о помолвке. Гейдриха поздравляли, адмирал Редер выразил удовлетворение выбором невесты и обещал обязательно лично присутствовать на венчании. И тут случилось непредсказуемое. Точнее, непредсказуемым и ошеломительным случившееся событие оказалось скорее для Лины и всего светского общества Киля, Гейдрих же вовсе не удивился подобному обороту, он знал, что так может произойти, он знал, что играл с огнем – и до-игрался. Ухаживая за Линой, он вовсе не собирался сохранять ей верность. Параллельно он встречался с другой девушкой, дочерью одного из старших офицеров, служивших в Арсенале Киля, с которой он познакомился на приеме после проведения очередной кильской регаты. Обещая жениться на девушке, Гейдрих уговорил ее прийти в снятый им заранее гостиничный номер, там напоил и, несмотря на полное несогласие юной особы, силой добился физической близости с ней. После же, оставив девушку в удручающем состоянии, убежал из номера. Когда девушка немного пришла в себя, то обнаружила, что у нее кроме всего прочего пропали деньги и драгоценности. Пока Гейдрих оставался свободным, девушка молчала, надеясь, что он выполнит свое обещание жениться на ней. Она всячески добивалась встречи с ним, хотя он избегал ее. Но как только стало известно о помолвке Гейдриха с Линой, молчать больше не было смысла – оскорбленная девица написала письмо адмиралу Редеру. Дело осложнялось тем, что отец девушки еще с ученической скамьи состоял с адмиралом в дружбе. Слухи о скандале с невероятной быстротой распространялись по Килю. Замалчивать происшествие больше было невозможно. Несмотря на все симпатии, которые он испытывал к Гейдриху, адмирал Редер приказал собрать суд чести. На суде Гейдрих старательно доказывал, что, хотя и пригласил девицу на фужер «Мартини» в номер, но даже не притронулся к ней. И уж точно ни в коем случае не может быть замешан в воровстве. «Если угодно, – говорил он с горячностью, – обыщите мой дом. Вы не найдете там ни единой вещицы, которая принадлежала бы фрейлян». Сказать по чести, в последнем он не лукавил. Обокрал девицу действительно не он, и впоследствии полиция поймала настоящего преступника, служившего в гостинице лифтером. Поскольку Гейдрих был совершенно не виновен в одном из пунктов обвинения, он столь же уверенно отрицал и остальные. Возможно, фортуна и улыбнулась бы ему снова и все дельце сошло с рук, как и прежде, тем более, что адмирал Редер, возглавлявший суд лично, и сам не верил в то, что Гейд-рих мог совершить воровство. А одно сомнение порождает и другие. Суд склонялся к тому, чтобы оправдать Гейдриха, но все-таки ему не повезло. Старая дружба с отцом девушки, который и слышать не желал о компромиссе, перевесила расположение адмирала к Гейдриху. Не без сожаления, – но что поделаешь, – он подписал решение суда, в котором поведение лейтенанта Гейдриха признавалось недостойным офицера флота и ему рекомендовалось подать в отставку во избежание более крупных неприятностей. Так в апреле 1931 года блестящий морской офицер Рейнхардт Гейдрих оказался выброшенным на улицу и присоединился к пятимиллионной армии немецких безработных.

Это было крушение. От всего случившегося можно было сойти с ума. Вернувшись домой в Галле, он заперся в комнате и почти два месяца не выходил из нее. Всеми фибрами души, всем своим существом он был связан с флотом и не мыслил для себя иной жизни. Дров в огонь добавляли родители. Безутешные от обрушившейся катастрофы, они неустанно винили сына в том, что он разрушил все их надежды на старость, и едва не довели его до самоубийства. Спокойствие сохраняла только Лина. Хотя мать Гейдриха не приняла ее, – еще бы, какая-то кукла будет теперь вертеть ее мальчиком, – та все равно приехала в Галле и ежедневно писала жениху письма, умоляя встретиться. Пойдя против воли отца, который после отставки вовсе не считал Гейдриха перспективным мужем для дочери, она отказалась расторгнуть помолвку и вымолила разрешение подождать до того момента, пока, возможно, Рейнхардт найдет себе применение в гражданской жизни. Она полюбила его, и ни за что не хотела расставаться. Преданность Лины придала Гейдриху силу. Взяв себя в руки, он попытался устроиться на торговый флот, но его не взяли из-за корпоративной солидарности. Тогда он пошел работать инструктором в Ганзейскую яхтенную школу с весьма приличной зарплатой, но эта деятельность тяготила его – не тот масштаб, слишком мелко. Учить детей богатеньких нуворишей – о таком ли будущем он мечтал? Он не чувствовал призвания к цивильной жизни и мечтал вернуться на службу. Руку помощи протянул Канарис. Давно общаясь с политиками, близкими к нацистской партии, он рассказал Гейдриху об организации специальных охранных отрядов, СС, элитной организации, построенной на строжайшей военной дисциплине и субординации. Канарис был знаком с предводителем СС, неким Генрихом Гиммлером, двадцатидевятилетним сыном школьного учителя из Мюнхена, который теперь именовался пышным титулом «рейхсфюрер СС». У Гиммлера было множество противников не только за пределами партии, но внутри нее, и в первую очередь, Геринг – знаменитый ас Первой мировой войны. Так что рейхсфюрер всерьез задумывался об учреждении при своей организации разведывательной службы наподобие армейской, которая помогала бы ему вести борьбу за верховенство в партии с цинизмом и безжалостной жестокостью. Но сколько ни старался сам Гиммлер, не имея подготовки, он не мог справиться с подобной задачей: все его операции отдавали любительством, и Геринг, имевший обширные связи в военных кругах, только насмехался над ним. Гиммлеру нужен был верный, способный, профессиональный человек, знающий правила игры в разведке. Гейдрих оказался именно таким. Когда Канарис с согласия Гейдриха представил Гиммлеру досье на отставного лейтенанта, тот был поражен его идеальной арийской внешностью, к тому же послужной список также выглядел довольно внушительно. Рейхсфюрер СС попросил Канариса устроить ему свидание с кандидатом. Будущий глава абвера немедленно отослал в Галле телеграмму, и, получив ее, в тот же вечер Гейдрих и Лина засобирались в Мюнхен. Гиммлер принял их за городом, на своей птицеферме. Он подхватил простуду и слегка хрипел, но дело было важнее. Помимо Гейдриха Гиммлер рассматривал на пост своего помощника еще одну кандидатуру, речь шла о бывшем армейском капитане Хорнингере, но этот человек не вызывал у рейхсфюрера доверия. Подозрительный во всем, Гиммлер, возможно, не без основания, считал, что Хорнингера вполне мог подставить ему Геринг. Во всяком случае, у него были основания впоследствии перевербовать его. Так они встретились впервые, Гейдрих и Гиммлер. При близком знакомстве рейхсфюрер СС вовсе не производил впечатление предводителя устрашающего ордена смерти, на эмблеме которого изображены череп и перекрещенные кости. Впрочем, на тот момент, середину 1931 года, ничего устрашающего в СС еще и не было, организация только создавалась, и мало кто слышал о ней даже в Германии, не говоря о других европейских странах. Одетый по-домашнему, в тапках на босу ногу, Гиммлер мягким, даже слегка заискивающим тоном пригласил Гейдриха пройти в гостиную своего дома и, внимательно глядя на него сквозь стекла очков, выслушал предложенный план устройства разведывательной службы, ни разу не перебив вопросом. Потом спокойно расспросил о семье, о невесте Лине, об увлечениях спортом и отпустил в гостиницу. Никогда не принимая поспешных решений, даже будучи уверен, что они удачны, Гиммлер решил взять паузу и провести для Гейдриха последнее испытание – на твердость характера. Выдержан ли он, умеет ли ждать? Будь Гейдрих в Мюнхене один, он бы, возможно, сорвался. Выпавшие на его долю переживания окончательно измотали ему нервы, и он наверняка, не утерпев, побеспокоил бы рейхсфюрера, не дождавшись, пока тот сам вспомнит о нем. Но с ним была Лина. Интуитивно она чувствовала, что надо терпеть, нельзя спугнуть удачу и удерживала Гейдриха от его истерических порывов всеми способами. Она угадала. Выяснилось, что капитан Хорингер, соперник Гейдриха, был агентом вовсе не Геринга, а баварской полиции, и решение Гиммлера относительно Гейдриха стало окончательным. Спустя десять дней после приезда в Мюнхен Гейдрих был назначен главой вновь образованной службы безопасности (СД) и получил звание штандартенфюрера СС. На Рождество 1931 года он обвенчался с Линой. Впереди его ждало блестящее будущее, о котором он не мог мечтать даже на флоте. Счастье снова улыбалось Гейдриху. Он оборвал все отношения с родственниками, чтобы скрыть даже намеки на возможные еврейские корни. Оставил только фотографии – этого вполне достаточно, по крайней мере, фотографии молчат, и их в любой момент можно убрать в стол. Теперь остались только он, Лина и СС – все. Достигнув могущества и получив после прихода Гитлера к власти доступ ко всем архивам, в том числе и флотским, он постарался уничтожить следы своей неприятной истории. Протокол заседания офицерского суда исчез, словно его никогда и не было. А многим участникам того трибунала пришлось вскоре самим подать в отставку, в том числе и адмиралу Редеру. Так Гейдрих рассчитался со всеми своими обидчиками, оставив их не у дел, а некоторых к тому же хорошенько потрепав по тюрьмам, в науку прочим.

Что же касается СС и СД, то неустанным трудом, отдавая всего себя новому, интересному делу, он создал из заштатной, провинциальной группки отщепенцев мощнейший аппарат, сравниться с которым по эффективности не могла ни одна разведка в мире. Помня, что кадры решают все, Гейдрих первым делом принялся разыскивать повсюду подкованных в техническом плане сотрудников, а заодно образовывать тех, которые у него уже имелись в наличии. Он без всякого стеснения требовал у Гиммлера деньги на подкуп агентов, на перевербовку приспешников иных спецслужб, он удивил всех, вытребовав для своих сотрудников лучших преподавателей иностранных языков. Узнав, что штурмовики СС теперь будут говорить по-английски, Геринг едва не покатился со смеху, но Гейдрих и бровью не повел на его демарш. Он-то знал, что всесильный маршал авиации скоро почувствует на себе «дружеское и ненавязчивое» присутствие СС в собственном доме и еще станет спрашивать у него, у Гейдриха, разрешение, можно ли ему посмеяться или лучше промолчать до поры до времени. Используя наработки, придуманные им в морской разведке, Гейдрих завел в СД самые совершенные картотеки, которые не изменятся по структуре до рокового сорок пятого года и еще приведут в изумление сотрудников британской «Интеллиженс сервис». Те даже не подозревали, что работу с информацией можно сделать столь быстрой и доступной. Незаурядный ум, железная воля, поражающая многих целеустремленность и работоспособность – все эти качества проявились на новом месте работы Гейдриха особенно сильно. Сомнения, слабости – все было отброшено или тщательно скрыто до поры до времени. Несмотря на тщеславие, гложущее его душу, Гейдрих весьма умно строил свои отношения с Гим-млером и прочими нацистскими вождями. Он не вступал в пустые перепалки, не выступал на митингах. Он работал. Много, упорно работал. Он умело скрывал свои аппетиты и всячески демонстрировал дисциплинированность – черту, особо ценимую Гиммлером. Он нашел и поставил во главе управлений СД молодых талантливых людей, которые были преданы ему безраздельно. Именно он пригласил возглавить службу контрразведки, гестапо, лучшего баварского сыщика, Генриха Мюллера, а в 1934 году во Франкфурте познакомился с молодым выпускником университета Вальтером Шелленбергом, в котором сразу заметил ум и недюжинные способности. После недолгих раздумий, Гейдрих поручил Шелленбергу, которому тогда исполнилось только двадцать пять лет, возглавить вновь созданную им службу «СД – заграница». Эта организация долгие годы будет успешно конкурировать со старейшей в Европе армейской разведкой Германии и в конце концов, после офицерского путча 1944 года полностью подчинит ее себе.

Более того, разрабатывая операции, которые способствовали приходу нацистов к власти: поджог рейхстага или «ночь длинных ножей», первый крупный еврейский погром, или расправу над ставшими ненужными и опасными для Гиммлера штурмовиками Рема, Гейдрих умел построить все действо так, что шеф его постоянно оставался незапятнанным. Тем самым Гейдрих все больше становился совершенно необходимым новому режиму. Терпеливо, камушек за камушком, он складывал здание собственного могущества, следуя одному правилу: «все зависит от вожака». Сохраняя маску покорности, он не брезговал стравливать лбами нацистских бонз, понимая, что занятые борьбой, они не заметят, как он все больше возвышается над ними. Он исполнил давнюю мечту своего отца: не только переехал в Берлин, но занял руководящее положение в самых верхах политической элиты Германии. Из своего кабинета на Принцальбрехтштрассе, 8 он терпеливо плел гигантскую паутину, которая покрывала всю Германию, а с началом Второй мировой войны перенеслась и на европейские страны. Он спланировал знаменитую операцию в Гляйвице, успешно осуществленную штандартенфюрером Науйоксом, с которой началась Вторая мировая война в Европе – война за реванш Германии. Именно он придумал концентрационные лагеря и поставил уничтожение евреев и всех иных «недочеловеков» на поток. Впрочем, сохраняя приличия, как истинный воспитанник прусской военной системы он никогда не приказывал «уничтожать» население захваченных восточных территорий. Он придумал Мюллеру формулировки типа «фильтровать», «провести меры по оздоровлению» или «ввести специальный режим», а тот уж сам, призвав к себе ответственного за исполнение штандартенфюрера СС Адольфа Эйхмана должен был догадаться, что все это значит. Впрочем, Мюллер с Эйхманом ни разу не ошиблись в исполнении, они прекрасно знали, что все красивые фигуры речи, изобретенные их шефом, означают только одно – гетто, кацет, газовка.

«Чистюля» Гиммлер до поры до времени предпочитал оставаться в стороне, делая вид, что ему ничего неизвестно о карательных акциях на Украине, в Польше и Белоруссии. Даже устройство айнзатцкоманд, последнее изобретение Гейдриха, он словно пропустил мимо ушей и глаз, лишь бы не вступать в препирательства с армейскими штабами, которым теперь предписывалось оказывать помощь эсэсовцам при проведении карательных операций: снабжать горючим, продуктами питания, предоставлять средства связи. Военные никак не хотели «глотать пилюлю», прямолинейный и лишенный изобретательности по части фантазий Мюллер своим напором только еще больше загнал их в оппозицию. Пришлось подключать ловкого, дипломатичного Шелленберга. Он сумел добиться от Кейтеля согласия на то, что армейские чины не только будут терпеть оперативные подразделения айзантцгрупп в своих тылах, но и не станут вмешиваться в их действия. Какие белоручки – массовые экзекуции кажутся им недостойными чести германской армии и флота! Однажды с этой химерой, – честью германской армии и флота, – Гейдрих уже столкнулся в Киле, и эта самая честь едва не покалечила всю его судьбу. Теперь пришло время выбросить ее в мусорную корзину. Они будут терпеть, даже больше того, он заставит их оказывать айнзатцкомандам реальную помощь, так что чистенькими в стороне они не останутся. Зато каковы результаты! Из доклада командира айнзатцгруппы В, действующей на Украине, следовало, что только за одну ночь в небольшом местечке Зболдунове было разом уничтожено пять тысяч человек! К операции, кроме тысячи эсэсовцев, составлявших костяк айнзатцгруппы, были привлечены полевые пехотные подразделения вермахта. Пусть теперь эти белые воротнички Кейтель и Вагнер заикнутся, что им ничего не известно о чистках на востоке. Как бы не так! Теперь, благодаря предприимчивости и упорству Гейдриха, армия повязана с СС одним ремешком, никуда не денутся, высоколобые зазнайки!

А что же Гиммлер? А ничего. Все это время, пока Гейдрих «бился» с армией один против Высшего управления вермахта, шеф спокойно отсиживался за его спиной, создавая впечатление, что он вовсе не осведомлен о его замыслах. Это было вполне в духе Гиммлера – обычные интеллигентские хитрости. Он поджидал, чья возьмет, в чью сторону подует ветер. Если бы затея Гейдриха потерпела неудачу, рейхсфюрер немедленно выразил бы ему громогласное порицание и побежал бы мириться с Кейтелем. Но верх взял Гейдрих – даже невозможно себе представить, что могло быть иначе, иначе он не привык, – и тогда Гиммлер поспешил приписать все лавры себе. На приеме у фюрера он расписывал, как работает «машина Z», передвижная газовая камера, созданная инженером Беккером, с таким душевным подъемом, что всякий неосведомленный человек легко поверил бы, что рейхсфюрер лично выстрадал эту идею, тогда как на самом деле всем предприятием с самого начала и до конца руководил Гейдрих. Сам же Гиммлер присутствовал при испытании машины только один раз. Увидев, как охранники тащат за волосы рыдающих, упирающихся женщин в серых одеяниях с желтыми звездами на груди к газовой камере, рейхсфюрер мигом утратил вошедшую в поговорку в РСХА свою бесстрастность и, к изумлению Гейдриха, на глазах сотен подчиненных упал в обморок. Его срочно отвезли в госпиталь, и там докторам пришлось потрудиться, чтобы Гиммлер успокоился и снова обрел свой привычный вид. Конечно, рейхсфюрера можно понять. Он вовсе не был исключением. Гейд-риху прекрасно было известно, что среди эсэсовских командиров, по признанию того же штандертенфюрера фон Шталекера, довольно часто случались серьезные нервные заболевания. А ведь они обладали куда большим опытом и более устойчивой психикой, чем рейхсфюрер, который привык к теоретической, кабинетной работе. То же касалось и рядового состава. Особенно страдали шоферы грузовиков смерти. Не так легко сидеть за рулем грузовика и продираться на нем по безобразным дорогам Украины и Белоруссии, разбитым тяжелой техникой вермахта, когда за спиной в прыгающем на выбоинах, железном, тщательно закупоренном ящике два десятка человек умирают в муках от удушья, а потом, добравшись до места, выгружать агонизирующие тела, беспорядочно сплетенные и испачканные нечистотами, чтобы сбросить в ров. Фон Шталекер предлагал сократить количество «грузовиков Z» и вернуться к расстрелам. Но Гейдрих сразу же отверг его предложение, заявив, что в подобном случае люди будут подвергаться «моральной пытке ожидания». На самом деле, он прекрасно отдавал себе отчет, что ни одна расстрельная команда не даст того количественного результата, что мог обеспечить газ. А цифры были ему теперь важнее всяческих принципов или головных болей у офицеров СС. Цифры же производили огромное впечатление. Особенно на фюрера. Гитлер пришел в восторг, когда Гейдрих рассказал ему о количестве заключенных, умерщвляемых машиной Беккера за несколько минут. «Это истинно арийское изобретение, – веселился фюрер, – имейте в виду, – наставлял он приунывших от откровений Гейдриха, Геринга и Кейтеля, – армия и Люфтваффе должны помогать СС со всем рвением. Если разразится конфликт с Западом, нам будет очень выгодно располагать обширными территориями на Востоке, а это значит, что мы заранее должны очистить их от всякой неполноценной нечисти. Мы заселим Украину и Белоруссию немцами или союзными народами. Там не должно остаться ни одного еврея. Ни одного, вы слышите?» Гейдрих чувствовал, что престиж его растет. Но, пожалуй, впервые, встретив на том самом приеме у фюрера холодный взгляд Гиммлера, блеснувший из-за очков, он осознал, что из давнего соратника рейхсфюрер превращается в его врага. Усиление роли Гейдриха пугало Гиммлера, он видел в нем теперь не помощника, а соперника, конкурента. Нужно было сделать выбор, отказаться от конфронтации с Гиммлером и согласиться на роль вечно второго или все-таки попытаться свергнуть бывшего шефа и занять его место. Гейдрих решился на последнее. Много лет он служил Гиммлеру верой и правдой. Он скрыто интриговал против Геринга, против Риббентропа – но до поры до времени в пользу своего шефа. И вот наконец он почувствовал в себе силы бросить вызов самому Гиммлеру и возвыситься над ним. Конечно, чуткий, умный Гиммлер сразу почувствовал его настроения, но, как он часто делал, торопиться не стал. Решил выждать. А фюрер, потрясенный успехами айнзатцгрупп в оккупированных землях СССР, уже мечтал о том, как бы очистить таким же способом Польшу и Чехословакию. Не гоже оставлять евреев в гетто и кормить их там, когда можно так легко раз и навсегда вообще положить конец их существованию в Европе. Вызвав к себе в ставку наместника Богемии и Моравии фон Нейрата, фюрер с кислой миной узнал, что за последний год тот расстрелял всего лишь две тысячи еврейских заложников. Прочие же даже не интернированы в гетто, живут себе спокойно, имеют заработок, занимаясь привычным ремеслом. Гитлер в ярости отчитал фон Нейрата за бездействие, припомнив, что еще в 1938 году, тот, будучи министром иностранных дел рейха, пытался «исправлять» на свой лад решения фюрера во внешней политике и противился аншлюсу Австрии. Затем он объявил, что, раз фон Нейрат, изнеженный аристократ, считает ниже своего достоинства заниматься чистками населения, он назначит к нему менее разборчивого, но более энергичного вице-протектора. Гейдрих моментально понял, какую выгоду он сможет извлечь из подобного оборота событий. Не доверяя больше Гиммлеру, он заручился поддержкой Бормана, который предложил фюреру назначить Гейдриха в помощники фон Нейрату. Гиммлеру такой демарш не понравился, ведь отдалившись от Берлина, а значит, и от него, Гейдрих обретал самостоятельность, он становился самодостаточной фигурой в большой политической игре. Однако противиться воткрытую рейхсфюрер посчитал опасным и, как водится, припрятал камень за пазухой. Он даже проглотил, что Гейд-риху удалось добиться от фюрера обещания в случае успеха его богемской деятельности занять пост министра внутренних дел, то есть … вместо Гиммлера. Таким образом, при молчаливом попустительстве рейхсфюрера 23 сентября 1941 года Гейдрих получил вожделенное назначение, и Гиммлер даже счел возможным поздравить его. Показная ласковость Гиммлера, его «сладенькая» улыбочка, которая, как все знали, не предвещает ничего хорошего, насторожили Гейдриха. Но отступать было поздно. Спустя неделю он вылетел в Прагу. Формально считаясь вице-протектором Богемии и Моравии, он фактически сосредоточил в своих руках всю полноту власти, так как обиженный фон Нейрат сам демонстративно отошел от дел и отправился в долгий отпуск, пока ему не найдут замену на пост протектора. Находясь в Праге, Гейдрих продолжал руководить аппаратом СД – от этой должности его никто не отстранял. С Берлином он был связан ежедневными авиапочтовыми отправлениями и специальной секретной телетайпной линией, не говоря уже о телефонных линиях и радиосвязи через особую сеть Главного имперского управления безопасности. Два специальных самолета были постоянно готовы к вылету, так что в любой момент он мог добраться до Берлина менее чем за два часа. Перевезя за собой в Прагу не только жену и детей, но почти весь персонал, вплоть до стенографисток-машинисток. Он хотел прихватить еще и Мюллера с Шелленбергом, с полным составом управлений, естественно, оставив тем самым Гиммлера на Принцальбрехтштрассе едва ли не наедине с любимой кошкой Цахес, сидевшей обычно в кабинете рейхсфюрера на каминной полке, ну, еще с уголовной полицией группенфюрера Небе, чтобы было не совсем скучно. Но не получилось. И даже не потому, что Гиммлер выразил свое категорическое несогласие. Сколько бы ни противился Гиммлер, влияние Гейдриха на фюрера было столь велико в тот момент, что Гитлер и слушать бы его не стал. Раз «дорогой Рейнхардт считает, что так лучше, то пусть так и будет», – сказал бы он. Но до фюрера дело не дошло. Сами начальники управлений РСХА резко воспротивились переезду. Сначала Мюллер заявил со свойственной ему прямотой, что «он и с места не тронется, мол, пока гестапо переезжает туда-сюда может произойти черт знает что! Взорвут Бранденбургские ворота, и это еще будет самая малость!». А потом и Шелленберг осторожно заметил, что он, вообще-то, рискует потерять всю свою агентуру, ведь в первую очередь, в Прагу придется перевозить всю базу данных, картотеки, а если при перевозке случится какой-либо казус? Один потерянный ящик – это почти два года работы, выброшенные впустую. Даже если он и не окажется в руках подпольщиков, данные уже нельзя будет использовать. Против таких аргументов Гейдриху нечего было возразить, он сдался, рассчитывая, что не так долго пробудет в Праге. Он скоро сам вернется в Берлин, но совсем в ином качестве.

Обосновавшись в Праге, Гейдрих сразу же принялся за дело. Он приказал усилить репрессии и устраивать массовые казни при малейшем проявлении сопротивления режиму. Прага замерла в испуге. В середине ноября студенты Пражского университета, «разбалованные» нейратской демократией и пока не понимающие, с кем им придется столк-нуться ныне, устроили демонстрацию протеста против «закручивания гаек» и еврейских погромов. Полиция без всякого предупреждения окружила демонстрантов. Почти треть из них была арестована. Спустя несколько дней девять руководителей студенческого движения были казнены без суда и следствия, а почти полторы тысячи участников акции отправлены в лагерь Заксенхаузен. Спустя еще некоторое время Гейдрих стал прибегать в Чехословакии к невиданной там до того мере – «превентивному заключению», для которого уже не требовалось никаких предосудительных действий против властей, достаточно было только подозрения или доноса. Над Прагой сгустились сумерки гестаповской диктатуры.

А тем временем в Берлине все действия Гейдриха фюрер воспринимал как шедевр дипломатии и даже ставил в пример иным протекторам, в частности, гауляйтору Польши, мол, вот как надо управлять всеми этими «недоразвитыми и недисциплинированными» народами. Конечно, лучше бы их вообще уничтожить, зачистить территорию, но рейху нужны были рабочие руки. Борьба на Восточном фронте все ожесточалась, блицкриг не удался, Москва и Ленинград так и остались не захваченными. А вермахт, вместо того чтобы приближаться в начале сорок второго года к Уральскому хребту, вопреки планам Гитлера засел в болотах под Воронежем и Ржевом, неся чудовищные потери, в том числе и в технике. Так что чехов и поляков приходилось терпеть, ведь должен кто-то производить для рейха вооружение и боеприпасы. Приходилось тратиться на то, чтобы приобщать трудящихся этих территорий к ценностям нацизма, рассказывать им о преимуществах германской системы, лишь бы не дергались лишний раз. Но вопреки всему ряды чешских подпольных организаций и засевших в горной местности партизанских отрядов регулярно пополнялись добровольцами, бежавшими от «кнута и сахара» рейха. Об этом Гейд-рих в Берлин, разумеется, не сообщал, и сам особо старался не думать. У него находились проблемы поважнее.

К весне 1942 года влияние Гейдриха на фюрера возросло настолько, что он стал угрожать не только Гиммлеру. Испугался и Борман. Ведь Гитлер не раз в частных разговорах называл всесильного шефа РСХА своим возможным преемником и даже готовился подписать соответствующий документ. Конечно, Гейдрих знал, что в окружении фюрера интриги против него усилятся. Но, как и обычно, он надеялся опередить конкурентов, выбив у них из рук козыри. Он знал, что стоит на пороге знаменательнейших событий в своей судьбе, и верил в счастливое расположение звезд. Теперь или никогда. Власть, безраздельная власть над половиной мира, к которой он неустанно стремился многие годы, готова была упасть ему в руки. Ради нее он отказался от всего – от родителей, от дружеских привязанностей, даже от Лины. Все годы, которые он провел в Берлине, она постоянно находилась рядом и поддерживала все его начинания, вполне успешно играя роль примерной арийской жены и матери. Он нередко ревновал ее, в частности к Шелленбергу, с которым Лине нравилось прогуливаться, и они подолгу беседовали наедине о литературе и искусстве. Но несмотря на это он знал, что она была ему предана. Он приказывал своим агентам следить за ней, но ни разу ему не донесли ни об одном подозрительном свидании его супруги. Сам же Гейдрих супружескую верность не ставил ни в грош. Даже занимая высокие посты, он не отказывал себе в удовольствии совершить прогулку по злачным местам Берлина, где подбирал себе проституток, готовых на любые извращения. Он часто побуждал своих подчиненных составить ему компанию в «походах по местечкам». Мюллер почти всегда соглашался, а Шелленберг отлынивал, ссылаясь на больную печень. Нередко проявляя садистские наклонности, Гейдрих заслужил в берлинских борделях дурную славу. Практически не одна из женщин, с которой он проводил время, не соглашалась на второе свидание, даже за очень большие деньги. И в других городах, где ему приходилось бывать с визитами, Гейдрих обязательно посещал ночные заведения. Так, в Неаполе он явился вместе со штандартенфюрером Дольманом в один из притонов и, приказав собрать всех девушек, рассыпал перед ними горсть золотых монет. Он с нескрываемым удовольствием наблюдал, как девицы ползают по полу, собирая деньги, как они дерутся друг с дружкой, как визжат от восторга и рыдают в отчаянии. Он издевался над ними, как, впрочем, издевался и над Линой, не считая нужным скрывать от нее свои похождения. Он знал, что она жаловалась на него Шелленбергу. Но тот, опасаясь гнева своего шефа, даже не посмел высказать ей сочувствие. Он полностью зависел от Гейдриха. Эта зависимость только усилилась, когда, желая сделать своего главного разведчика не другом, – друзей у Гейдриха не было, – а скорее вассалом, даже рабом, он подставил ему очаровательную особу, закрутившую голову молодому, но очень занятому своей работой, бригадефюреру. Когда же Шелленберг пожелал жениться на ней, то с удовольствием объявил, а девушка-то … полячка, то есть принадлежит к неполноценной славянской расе. Но Ильзе ждала ребенка, и Гейдрих все-таки позволил Шелленбергу связать себя узами брака, пообещав не показывать Гиммлеру ее досье. Тем самым он достигал нескольких целей: крепко привязывал к себе высокопоставленного и очень талантливого офицера, вполне способного составить конкуренцию ему самому, а заодно и давал щелчок Лине, мол, знай свой шесток и нечего вертеть хвостом.

Впрочем, оставить Лину он решил вовсе не потому, что затаил на нее обиду или она наскучила ему. Вовсе нет. Просто он считал, что в исполнении того плана, который он задумал, – а план ни много, ни мало состоял в том, чтобы стать преемником фюрера, а в ближайшем будущем, вероятно, и вождем нации, – ему нужна была другая женщина. Ему нужна была Хелене Райч. Ему нужна была «валькирия», крылатая богиня рейха, обладавшая популярностью, которая усилит его позиции настолько, что сделает неуязвимым для всех соперников, а кое-кого из них, в частности Геринга, сделает даже союзником, а это уже неплохо. Впрочем, Хелене – это не Лина, с ней все сложнее. Она слишком независима и привыкла приказывать сама. Но он подобрал к ней ключик. Хотя в последние несколько месяцев, предаваясь слабостям, он едва не потерял ее, а вместе с ней – и многие притязания на верховенство в рейхе. Всегда чувствуя свою власть над женщинами и дорожа ею, он никогда не предполагал, что однажды ему придется уступить, придется признать, что женщина важнее излюбленных удовольствий. Ведь она не просто женщина, она – «валькирия рейха», она – верный путь к вершине. Как можно сбиться с него?

20 января 1942 года в аристократическом пригороде Берлина на Гросс-Ванзее, 56—58, проходила конференция высших чинов СС и СД. Проводил ее Гейдрих. Само заседание продолжалось не более полутора часов, после чего принесли напитки. Затем последовал обед. После окончания конференции Гейдрих, Мюллер и Эйхман, который готовил для Гейдриха материалы, собрались в уютной гостиной у камина. Все были в отличном настроении. Особенно Гейдрих. Он с удовольствием курил сигареты, пил виски и коньяк и весело болтал с подчиненными. Однако постепенно дружеская пирушка переросла в пьянку. Пили много, пели песни. Подняв бокалы, вскочили на стулья, потом взобрались на стол. Порядком подвыпивший Гейдрих приказал адъютанту привести девочек. Тот немедленно позвонил в «Салон Кити». Это заведение содержалось при СД в шпионских целях. Оно занимало фешенебельный особняк в самом центре Берлина. Официально особняк был снят безобидным дельцом, которого, правда, мало кто знал в лицо. Меблировка и украшение дома осуществлялись под надзором известного архитектора. После него за работу принялись технические специалисты. Они установили в стенах крошечные микрофоны, соединенные со звукозаписывающими аппаратами, которые регистрировали каждое слово, произнесенное в доме посетителями, а таковыми в основном были иностранные дипломаты. Наблюдение за аппаратурой осуществляли три опытных техника из управления СД. Мнимый владелец особняка был обеспечен домашней прислугой, с тем чтобы заведение могло отличаться великолепным обслуживанием, погребом и столом. Подбором девушек в салон занимался шеф уголовной полиции Небе, он завербовал для заведения самых высококвалифицированных и даже образованных дам полусвета с прекрасными манерами. «Салон Кити» служил для СД неисчерпаемым источником информации. Кроме иностранных дипломатов туда заглядывали нередко и высокопоставленные деятели рейха, которым не было известно, кому на самом деле принадлежит бордель. Так, зять Муссолини, граф Чиано, однажды разболтал там все секреты своего родственника и только удивлялся потом, заодно с дуче, и откуда, мол, это германскому фюреру известно столько подробностей. Гейдрих, а вслед за ним и Мюллер нередко производили личное инспектирование заведения, правда, на этот случай в салоне по специальному приказу выключались все микрофоны. Если же девушки требовались на выезд, то их тоже предпочитали приглашать из «Салона Кити». Это были проверенные красавицы, не только благонадежные политически, но и обладавшие отменным здоровьем. Следовало только позвонить портье.

По звонку адъютанта девушек доставили быстро. Спустя час накачанные наркотиками, они разделись донага и буквально лезли на стенку, распираемые желанием. Схватив за талию одну из них, Гейдрих кинул ее на стол. Безумно хохоча, она подняла ноги. Скинув китель, в полурасстегнутой белой рубашке, из-под которой виднелась могучая, волосатая грудь, Гейдрих наклонился над ней. Девица изогнулась в его объятиях. Мюллер и Эйхман острили и посмеивались, наблюдая за разворачивающейся сценой. Вдруг Эйхман отвернулся – от излишне выпитого его затошнило. Но дурнота сразу прошла, когда, случайно, бросив взгляд на дверь, он увидел на пороге… Хелене Райч. Она только что вошла. Конечно, постоянно видя рядом с собой смерть и страдания, Хелене была не из тех, кто горько плачет над разбитыми иллюзиями. Скорее всего, она принадлежала к числу людей, которые вовсе не создают себе иллюзий. Она умела соответствовать обстановке. Умела вовремя уйти и ни с кем никогда не поделиться теми чувствами, которые испытала, обнаружив своего возлюбленного в столь отвратительной роли. Не навестив Геринга и даже не позвонив ему, она в тот же вечер вернулась на фронт. Утром, протрезвев, Адольф Эйхман, который был не в курсе отношений своего шефа с Хелене Райч, с мрачной усмешкой поведал тому о «ночном видении»:

– Вчера мы столько выпили, что мне пригрезилась «белокурая валькирия Геринга», честно. Совсем как в киноролике. Только почему-то она не улыбалась, как обычно, а была, я бы сказал, даже излишне серьезна. Наверное, у Люфтваффе дела вовсе не так хороши, как расписывает всем рейхсмаршал, – попробовал пошутить он. Однако Гейдриху было не до смеха. Он всегда умел взять себя в руки и не допускать пагубных последствий своей «слабости», касалось ли это его служебных обязанностей или личных дел. Хелене Райч была очень важным личным делом. В тот же день, наведя справки, он узнал, что накануне Хелене Райч действительно прилетала в Берлин. Перед отъездом в протекторат он, благодаря своей настойчивости, все-таки связался с ней по оперативной линии. Но, прикрывая передвижение танковых колонн, истребители уже в пятнадцатый раз за сутки поднимались в воздух. Измученная бессонной ночью, издерганная постоянным нервным напряжением, Хелене не могла обсуждать свои личные дела. У нее просто не было времени. Связь постоянно нарушалась, ее прерывал гул винтов идущих на посадку и взлет самолетов. Объяснения не получилось.

С наступлением весны 1942 года на Восточном фронте установилось относительное затишье. Вермахт готовился к решительному броску на Кавказ. Изрядно потрепанный в предыдущих боях полк Райч отвели на отдых и переформирование. «Черный вервольф» полковницы, насквозь прошитый пулями, поставили на ремонт. Воспользовавшись короткой паузой, Хелене с летчиками отдыхала в Париже. Гейдрих прибыл туда в начале мая 1942 года по приказу Гиммлера, чтобы официально ввести в должность нового главу СС на территории Франции – бригадефюрера Карла Оберга. На торжественной церемонии в отеле «Риц», посвященной этому событию, присутствовал весь цвет вермахта и СС, а также представители правительства Виши и глава французской коллаборационной полиции. Гейдрих выступил перед собравшимися с речью. После церемонии состоялся праздничный ужин. В самый разгар его внезапно раздался звон открывающихся стеклянных дверей и в зал, нисколько не заботясь о протоколе, вошла Хелене Райч в сопровождении двух высоких молодых летчиков. Никто не посмел задержать ее. Как правило, даже на территориях, оккупированных немцами, не говоря уже о самой Германии, Хелене Райч могла позволить себе все, что хотела – ее известность и популярность способствовали этому. К тому же рейхсмаршал авиации Геринг всегда готов был прикрыть любую ее выходку, и многим было известно его высказывание: «Все, кто хочет предъявить какие-либо претензии к фройлян Райч, будет иметь дело лично со мной, а через меня – с фюрером». Потому помалкивали. Во всяком случае, смельчаков испытать слово рейхсмаршала не находилось. Даже шеф гестапо, группенфюрер СС Мюллер, когда ему поступали сигналы на Хелене (хотя эти сигналы можно было пересчитать по пальцам) и на летчиков, которым она покровительствовала, старался замять вопрос без осложнений или просто закрывал глаза на их проступки.

Хелене вошла в зал в элегантном, темном парадном мундире, прекрасно подогнанном по фигуре. Небрежно уложенные блестящие светлые волосы оттеняли потемневшие от выпитого вина синие глаза, сверкающие на бледном, с тонкими чертами, лице. Увидев ее, военный комендант Франции генерал фон Штюльпнагель встал и предложил тост за «крылатую валькирию Германии».

– Признаюсь вам, господа, – обратился он к присутствующим за столом, – я искренне завидую Герингу, и мне непонятны претензии вермахта. Я никогда не поверю, чтобы такая авиация, – он сделал многозначительный жест в сторону Хелены, – что-то не смогла, кому-то уступив господство в воздухе. Все это выдумки завистников. По-моему, такая авиация может все. Фрау Райч, прошу вас, присоединиться к нашему торжеству, – любезно пригласил он.

– Благодарю, генерал, – Хелене шагнула вперед и вдруг покачнулась. Один из летчиков поддержал ее. Только теперь стало очевидно, что она сильно пьяна. Сдержанная по натуре, Хелене редко позволяла себе увеселительные подвиги. Но «вечер в Ванзее» сильно ранил ее сердце – в Париже она заглушала боль разочарования вином. Заметив состояние Хелене, Гейдрих, сначала очарованный ее появлением, побелел от злости. Вечная подозрительность и вспыхнувшая ревность сразу подсказали ему, что один из кавалеров Хелене, с которыми она появилась в зале, может быть ее любовником.

Однако он всегда умел владеть собой и удержался от каких-либо проявлений гнева, наблюдая за Хелене сузившимися от кипящих эмоций глазами. Ей поднесли белое вино в бокале черного хрусталя и, расстегнув китель, Хелене залпом выпила. Распахнутый мундир открыл красивую, упругую грудь, просвечивающую под белой блузой. Помощник французского министра полиции, изысканный молодой человек с яркими карими глазами, поднес «валькирии Геринга» великолепный букет иссиня-черных роз и заказал музыкантам увертюру в честь самой красивой женщины Германии, покорившей Париж без боя.

Дослушав увертюру, Хелене с последними тактами музыки разбила хрустальный бокал и бросила розы одному из сопровождающих ее офицеров. Часть из них рассыпалась, упав на осколки хрусталя. Выйдя из отеля, Хелене села за руль черного, блестящего «мерседеса», который, как птица, рванувшись с места, унес ее в огни ночного Парижа. «Какая женщина, – с восхищением сказал Гейдриху сидевший рядом Рене Буске, – сколько огня, темперамента, энергии. Она не может быть немкой. Немки холодны. А эта просто воспламеняет. И такую красивую женщину ваш фюрер отважился послать на фронт!»

За все время, пока Хелене была в зале, Гейдрих не проронил ни слова. Ни единым жестом он не выразил своего отношения к происходящему. Но лицо его по-прежнему оставалось очень бледным. На виске пульсировала напрягшаяся жилка. Он едва сдерживал себя, чтобы не выдать бешенства. Хелене же, казалось, не замечала его. Она исчезла также быстро, как и появилась, в сопровождении красивого майора фон Лауфенберга. Ночью Гейдрих послал своего адъютанта во что бы то ни стало разыскать Хелене. Но адъютант вернулся ни с чем. Когда он доложил об этом шефу, ответом ему был взрыв дикого гнева. Одна мысль, что Хелене может проводить время в объятиях фон Лауфенберга, приводила Гейдриха в неистовство. Он рычал, брызгал слюной, угрожал расстрелом. Перепуганный адъютант снова бросился на поиски. Но они также оказались безуспешны. Найти Хелене в ночных заведениях французской столицы не удалось. Должно быть, она уехала из Парижа.

На следующий день он сам встретил ее в одном из спортивных залов, где после занятий плаванием и фехтованием отдыхал в баре со своими подчиненными. Она появилась у кромки бассейна. Сбросила махровый халат. В черном эластичном купальнике, подчеркивающем ее изумительную, стройную фигуру, поднялась на самую высокую площадку. Прыгнув, стрелой пронеслась вниз. Мелькнули светлые волосы. Практически без брызг она вошла в воду, через несколько мгновений вынырнула, подплыла к лестнице и вылезла из воды. Оставив свою свиту, Гейдрих встал и направился к ней. Хелене сидела на скамейке у воды и вытирала полотенцем мокрые волосы: от влаги они потемнели и были очаровательно взъерошены. На гладкой, упругой коже, тронутой загаром, блестели мелкие капельки воды. Подойдя, Гейдрих положил руку ей на плечо. Она опустила полотенце и с удивлением посмотрела на него. На длинных ресницах дрожали зернышки воды. С мокрыми волосами она казалась еще моложе, еще красивее.

– Вы нетактичны, господин обергруппенфюрер, – заметила она, скрывая улыбку, – могли бы подождать, пока я оденусь и причешусь.

– Мне все равно, – сказал он, пристально глядя на нее, – Что ты здесь делаешь?

– Купаюсь, – она пожала плечами.

– Я имею в виду в Париже?

Она положила полотенце рядом на скамейку, высвободила руку.

– Поставили на переформирование, жду приказа, – объяснила она, накидывая на плечи халат.

– Он твой любовник? – спросил Гейдрих холодно, стараясь сдержать раздражение.

– Кто? – Хелене непонимающе взглянула на него.

– Этот молодой летчик, что был вчера с тобой, – уточнил он нетерпеливо.

Хелене усмехнулась.

– Вчера их было двое. Но, как тебе известно, я не вступаю в интимные отношения с подчиненными. А где ты нас видел?

– В отеле «Риц» во время ужина, – ответил он резко.

– Надо же, – она недоуменно пожала плечами, – я даже не заметила тебя. Признаюсь, была пьяна, к тому же …

– В другой раз я расценил бы это как пощечину, – Гейдрих не дал ей договорить и тем выдал волнение. – Но я не верю, что ты не заметила меня. Ты сделала так назло. Ты знала, что я приехал в «Риц», и появилась, чтобы напомнить о себе, – он снова взял ее за руки и повернул к себе. – Ты сердишься за Ванзее?

– С чего ты взял? – Хелене отвернулась. Он понял, что попал в точку и настойчиво повернул к себе ее лицо.

– Я знаю, что ты была там и все видела, – сказал он, глядя ей в глаза.

– Давай договоримся, – остановила она его, – я нигде не была и ничего не видела. Так будет проще, чем выяснять отношения. Ведь от этих выяснений по сути ничего не изменится. Я все забыла.

– Фрау Райч, – окликнул ее служащий. – Вас приглашает парикмахер.

– Я пойду, – она взяла полотенце.

Он удержал ее за руку:

– Где ты остановилась?

– В отеле «Мажестик», – ответила она немного грустно.

– Я увижу тебя?

– Конечно, если захочешь…

Глубоко за полночь в номере люкс отеля «Мажестик» они лежали в постели, тесно прильнув друг к другу, даже после того, как страсть иссякла. Ему не хотелось отпускать ее. Каждой клеточкой своего тела он ощущал безмерную, абсолютную удовлетворенность. Это было прекрасно. Больше не нужно было ничего. Из всех женщин, которых он знал, только Хелене удавалось подарить ему это волшебное ощущение. Всякий раз, испытав близость с ней, он получал сильнейшее эмоциональное потрясение. И понимал, что с ней происходило то же самое. Обнимая ее, он чувствовал, как она дрожит.

– Потрясающе, – он прижал ее голову к своему плечу, – ты просто волшебница. Мне кажется, небо перевернулось…

– Не надо, пусть небо останется на месте, – она тихо засмеялась и повернулась так, чтобы видеть его, – иначе я останусь без работы.

– К тому же ты еще и насмешница, – приподнявшись, он окинул ее взглядом. – Какое прекрасное тело, – сказал он с восхищением, проводя рукой по ее шее, плечам, груди, бедрам – какое упругое… Лина растолстела, распухла от частых родов.

– Но ведь она рожала твоих детей, – возразила Хелене.

– Это неизвестно, – он поморщился. – У нее было достаточно свободного времени, чтобы завести любовника.

Хелене снова засмеялась:

– Это вряд ли. Кроме твоих подчиненных, у нее почти нет знакомых мужчин. А среди них я не наблюдала потенциального храбреца, готового рискнуть своей карьерой ради страсти. Ни Мюллер, ни Шелленберг на это не способны. К тому же они с утра до ночи заняты исполнением твоих приказов. И у обоих молодые жены. Кроме того, как я слышала, имеются и любовницы, не только из «Салона Кити», но и из аппарата Геббельса, к примеру. Или из клиники Шарите. Информация, медицинское обслуживание – все под рукой…

– Сейчас же прекрати издеваться над генералами, – он изобразил недовольство, – Геринг слишком много тебе позволяет. Ты должна знать, я женился на Лине по расчету, – продолжил он откровенно. – Она была из хорошей семьи, ее отец пользовался большим уважением в Киле…

– Не надо, – Хелене крепко обняла его за шею, – не надо о Лине. Меня это не интересует. Меня интересует только то, что скоро наступит утро. Нам снова придется расстаться. А я так хочу, чтобы эта ночь не кончалась никогда.

Он прижал ее к себе. Его сильные пальцы впились ей в спину, губы их сомкнулись. Он крепко прижимал ее к груди, он забирал ее всю, без остатка. Перед самым отъездом из Парижа они вместе посетили концерт классической музыки. Квартет музыкантов, составленный из бывших выпускников консерватории в Галле, в которой преподавал отец Гейдриха, играл музыку своего профессора – и не где-нибудь, а в одном из лучших залов французской столицы! Музыкантов Гейдрих привез с собой из Праги. Это был своеобразный реванш – ученики Бруно Гейдриха исполняли его произведения, когда-то отвергнутые прусской аристократией. Теперь же пришло иное время, и таланту Бруно воздадут должное.

Когда Гейдрих вошел в тот вечер в концертный зал, великолепный в своей эсэсовской форме, окруженный подобострастными адъютантами, он вполне мог гордиться собой. Его планы были близки к осуществлению. Через два дня в Берлине у него была назначена встреча с фюрером. В канцелярии Гитлера уже был подготовлен приказ, в котором фюрер, в обход Гиммлера, назначал его министром внутренних дел и своим преемником. Оставалось только, чтобы Гитлер поставил подпись. Конечно, многочисленные завистники Гейдриха и, в первую очередь, рейхсфюрер приложат все усилия, чтобы помешать этому. Но с ними Гейдрих справится. Он сожжет в газовках еще миллион евреев, лишь бы Гитлер по-прежнему восхищался им и приводил в пример.

Да, он имел все причины испытывать удовлетворение от собственных достижений. Огорчало только то, что Хелене, которую он пригласил на концерт, не приехала к началу. Она ждала приказ из Берлина. Полк Райч получил пополнение и снова выдвигался на передовые позиции.

Когда Хелене вошла в зал, музыка уже играла. Почувствовав, что она появилась, он сразу обернулся. Хелене спускалась по проходу, в парадной форме, при орденах, с красиво уложенными белокурыми волосами, молодая, стройная, знаменитая. Такая же знаменитая, как и он. Такая же отверг-нутая прежде обществом и всего добившаяся в жизни сама, как и он. Такая же гордая, сдержанная, уверенная в себе. Они представляли собой великолепную нордическую пару.

Увидев Хелене, он сразу поднялся ей навстречу. Пройдя вперед и не стесняясь посторонних взоров, предложил ей руку и усадил рядом с собой. Звучала музыка его отца, самая знаменитая и красивая женщина рейха сидела рядом с ним – казалось бы, сбылись все мечты. Чего еще желать? Он чувствовал волнующий запах ее волос, ласково пожимал ей руку, гладил в полутьме колени.

После концерта ночью на аэродроме он провожал ее. Хелене улетала на восток. Он отослал шофера и адъютантов. Они стояли одни у кромки летного поля, он целовал ее прохладные губы. Перед расставанием он надел ей на безымянный палец левой руки золотое кольцо с крупным бриллиантом. Крепко прижав возлюбленную к себе, он сказал:

– Ты – моя, Лена. Вся, до последней клеточки, ты моя. Через два дня я встречаюсь с Гитлером и скажу ему, что собираюсь развестись с Линой и жениться на тебе. Ты не будешь рисковать жизнью. Ты будешь всегда со мной.

– О, я представляю, – тихо засмеялась Хелене, – фюрер будет шокирован. Он не любит разводов. Он считает, что лучше содержать любовницу. А что скажет Геринг? Я уверена, он станет упрекать меня, что я предаю Люфтваффе. Но главное, это Гиммлер, – в ее голосе послышалась тревога, – он может воспользоваться этой ситуацией в свою пользу…

– Гиммлер уже ничем не воспользуется, – уверенно объявил ей Гейдрих, – он уже не посмеет. И Геринг не вымолвит ни слова. Я все решу напрямую с фюрером. Ты будешь в Берлине.

– А потом? – спросила она лукаво, – я растолстею, как Лина, превращусь в домашнюю курицу, и ты меня бросишь.

– Ты никогда не станешь такой, как она, – ответил он, – Вы совершенно разные. Конечно, нельзя лишать нацию ее идеала. Ты будешь работать в штабе Люфтваффе. Я сделаю это хотя бы из эгоистических соображений: я не могу каждое утро с замиранием сердца слушать фронтовые сводки. Я все время жду: вот сейчас сообщат, что «черный вервольф» сбит, Хелене Райч погибла и по всей Германии объявлен траур.

– Я только прошу, не трогай Геринга, – попросила она серьезно, – я многим обязана ему, можно сказать всем. Он был мне вместо отца. Более того, он создал самую мощную в мире авиацию, и его орлы летают высоко.

Он взял ее за руки:

– Орлица… Ты не хочешь замуж? Не хочешь иметь детей? – Хелене потупила глаза.

– Хочу, – ответила она тихо. – Хочу замуж – за тебя. И детей хочу от тебя. Не меньше, чем у Лины. Но что говорить об этом? В отличие от Лины я не принадлежу себе. До полной и окончательной победы. – Потом она взглянула на него: – У тебя трое детей. Как же ты оставишь их?

– Я буду финансово их поддерживать. В остальном о них позаботится мать.

– Я не буду возражать, если они время от времени будут навещать нас, – предложила она, – если конечно, Лина позволит.

– Да, это будет проблема! – он покачал головой и добавил с нежностью: – Какая же ты еще молодая, Лена…

На лужайке перед замком Паненске Брецани послышался звонкий девичий смех. Гейдрих встал и подошел к окну. Его дочь Силке разъезжала на пони, которую вел под уздцы ее брат Гальдер. Водитель обергруппенфюрера Кляйн уже в сотый раз протирал ветровое стекло, нетерпеливо поглядывая на парадную лестницу замка. Да, пора ехать. Улыбнувшись на забавы детей, Гейдрих взял фуражку и перчатки и направился к выходу. Ничто не подсказало ему, что он видит в последний раз и замок, и весеннее утро, и своих детей…

Старинные часы в столовой пробили ровно десять, когда вице-протектор Богемии и Моравии сошел во двор и сел в автомобиль, как обычно, рядом с шофером. Детский смех еще был слышен отсюда. «Мерседес» тронулся. Часовые отдали честь. Чтобы показать партизанам, что он не боится их, Гейдрих ездил без эскорта, и его нередко упрекали в Берлине за излишнее «пижонство» и демонстрацию храбрости. В случае нападения рейхспротектор и его водитель могли отбиваться только личным оружием. Проследовав через ворота замка, автомобиль рейхспротектора выехал на дорогу, ведущую в Прагу.

В 10.32 сигнал партизанского связного, караулившего в укромном месте у дороги, известил уже почти отчаявшихся было террористов, что их цель близка. Получив кодированное сообщение, Кубис немедленно при помощи зеркала известил Губчика. Стараясь унять волнение и действовать осторожно, тот пересек трамвайные пути и приблизился к Кубису. Осмотревшись, сделал знак открыть кейс. Наклонившись над портфелем, Кубис с осторожностью извлек из него снаряды. В это мгновение на Троянском мосту показался пассажирский трамвай. Террористов на мгновение охватила паника. Ведь до появления машины Гейдриха оставались считанные секунды. Соверши они нападение – тому свидетелями окажутся все, кто едет в трамвае. Не говоря уже о том, что некоторые из них, особенно сидящие впереди, пострадают при взрыве. Но отступать уже было поздно. При подготовке операции жертвы среди мирного населения не исключались, да и как их исключишь? Если бы все произошло так, как террористы рассчитывали с самого начала, то, возможно, они и уложились бы в короткий интервал между трамваями, но Гейдрих опоздал более чем на сорок минут, теперь уж – как получится. Машина Гейдриха спустилась по противоположному склону и повернула за угол. Водитель притормозил. Отбросив плащ, под которым он скрывал револьвер, Губчик выбежал навстречу машине и нажал на курок, чтобы выстрелить в рейхспротектора, но выстрела не последовало. Произошла осечка. В растерянности Губчик застыл перед «мерседесом», надвигающимся на него. В этот момент Гейдрих приказал Кляйну нажать на акселератор. Но перепуганный новичок-водитель вместо того надавил на тормоз. Автомобиль резко встал. Гейдриха бросило вперед. Не растерявшись, обергруппенфюрер быстро поднялся, выхватил из кобуры оружие и выстрелил в Губчика. Ни он, ни его водитель Кляйн не заметили Кубиса, стоявшего в стороне, и в первый момент решили, что имеют дело с террористом-одиночкой. Тем временем, понимая, что больше медлить нельзя, Кубис вышел из тени и, выхватив из кейса один снаряд, бросил его в рейхспротектора. Но он попал не внутрь машины, как намеревался, а под колеса «мерседеса». Осколки полетели в самого террориста и бросить второй снаряд, который он хранил в портфеле, Кубис не смог. Закрыв израненное лицо руками, он отбросил портфель, позабыв про снаряд, и тот взорвался перед подъехавшим к остановке трамваем. Послышались плач, крики ужаса, звон разбитых стекол. Машину Гейдриха перевернуло взрывной волной, рейхспротектор и его шофер оказались придавлены ею. Оба раненные, Губчик и Кубис на некоторое время потеряли возможность осознавать, что происходит вокруг. Им бы бежать, но ни тот, ни другой даже не тронулись с места, застыв, словно парализованные. Тем временем Гейдрих, собрав силы, сумел выбраться из-под перевернутой машины и помог освободиться водителю. Увидев, что террористы никуда не делись, Гейдрих бросился на Губчика, все еще державшего в руках так и не выстреливший револьвер, а Кляйн устремился за Кубисом, который, внезапно поняв опасность, бросился бежать по улице к месту, где лежали велосипеды. Бежать было трудно, Кляйн настигал его. Но все же Кубису удалось, воспользовавшись толкотней и паникой вокруг разбитого трамвая, оторваться от преследователя. Он вскочил на велосипед и понесся вниз по холму, даже не оборачиваясь и не заботясь о том, что может произойти с Губчиком. Через пятнадцать минут после взрыва он добрался до крайнего дома в пригороде Жижков, где была заранее назначена встреча с сообщниками. Губчик же, оставшись один, в беспомощности пятился по улице, отбросив бесполезный револьвер и видя перед собой только парабеллум рейхспротектора. Он понимал, что ему пришло время прощаться с жизнью. Одно мгновение, только один выстрел – и все. Судя по всему, Гейдрих не собирался убивать его, он хотел захватить Губчика живым. Но силы подвели его. Внезапно Гейдрих остановился, схватился за живот и, потеряв сознание, упал на обочине дороги. Осколки снаряда все-таки ранили его, и он потерял много крови. Воспользовавшись ситуацией, Губчик бросился бежать, что было мочи. Потеряв Кубиса, Кляйн подбежал к Гейдриху, но Губчика уже и след простыл. Взбежав на холм, он бросился к лавке мясника, надеясь спрятаться там. Гейдрих лежал на тротуаре рядом с искореженной взрывом машиной. Неподалеку метались, стенали, плакали перепуганные пассажиры трамвая, по большей части женщины. Среди всех только несколько отпускников из тыловых частей вермахта сохраняли спокойствие и пришли на помощь Кляйну. Узнав, что совершено покушение на рейхспротектора Богемии и Моравии, один из них немедленно побежал звонить в пражский департамент гестапо, чтобы немедленно прислали доктора и объявили розыск террористов. Ближайшим местом, откуда можно было позвонить, оказалась все та же лавка мясника, где надеялся спрятаться Губчик. Террористу не повезло. Мясник оказался сочувствующим нацистам активистом Чешской народной партии, а его брат вообще служил в гестапо. Увидев Губчика на пороге своей лавки, мясник сразу сообразил, кто тот таков. Между ними возникла схватка, в разгар которой и подоспел посланец Кляйна. Отбросив мясника, Губчик вскочил на стол и выхватил револьвер скорее для того, чтобы испугать нападавших, но, к его собственному удивлению, револьвер, оказавшийся совершенно непригодным четверть часа назад, вдруг выстрелил. Пуля угодила в ногу мяснику. Тот взвыл от боли. Воспользовавшись заминкой, Губчик в три прыжка пересек лавку и, выпрыгнув в окно, побежал по улице. Понимая, что догнать его уже не удастся, солдат вермахта поспешил к телефону и набрал номер гестапо. Спустя считанные минуты пражский пригород Жижков огласил вой сирен. Шеф гестапо Далюге примчался с внушительным эскортом, солдаты немедленно бросились прочесывать окрестности. Рейхспротектора и его шофера отвезли в Буловский госпиталь, уже через час после покушения о происшествии подробно информировали Берлин.

Дождь все не прекращался, по радио Бетховен сменялся Брамсом. Хелене Райч, склонившись над картой, наносила данные разведки. Рядом майор Андрис фон Лауфенберг со скучающим видом насвистывал какую-то тоскливую мелодию.

– Ты бы сходил куда-нибудь, – с иронией предложила ему Хелене, ее раздражал этот монотонный свист, – к связисткам из абвера, например.

– Вот еще, бродить по грязи, – поморщился Андрис.

– Эх ты, донжуан, – рассмеялась Хелене. – Дождя испугался.

– Так ведь не Командор же, – кисло ответил Андрис.

– Как раз Командор и есть, – подтрунивая, высказала Хелене то, что пришло в голову обоим. – Командор…

– Но не до такой степени, – улыбнулся Андрис.

– Согласна. Командор с внешностью и манерами донжуана. Командор авиации. А это – совсем другое дело.

– Не так громко топаю, хочешь сказать? И не такой ревнивый.

– Правда? – Хелене, прищурившись, взглянула на него. – Я о последнем. Умеешь скрывать – вот что верней, пожалуй.

– А ты все понимаешь, все видишь.

– Должность у меня такая, командирская. Уж извини.

– Все понимаешь, Хелене? Все ли? – он наклонился к ней. Хелене оторвалась от карты, их взгляды встретились. Вдруг музыка по радио прервалась. На мгновение повисла тишина. Хелене настороженно обернулась.

– Что это? – она почувствовала, как по телу пробежал озноб. С чего?

– Наверное, будут передавать обращение фюрера, – предположил фон Лауфенберг. Но вместо того диктор произнес:

«Внимание. Срочное сообщение. Сегодня, 27 мая, в Праге неизвестными лицами было совершено покушение на имперского заместителя протектора Богемии и Моравии, обергруппенфюрера СС Рейнхардта Гейдриха…» – голос диктора по радио звучал сухо и монотонно. Хелене вздрогнула и уронила остро заточенный карандаш на карту. Потом прижала руку ко лбу. В глазах у нее потемнело. Сердце сковало дикой болью, как будто пуля попала в него. Схватившись за край стола, она медленно поднялась.

– Хелене, Хелене, что с тобой? – спрашивал ее обеспокоено фон Лауфенберг, но она не слышала его.

«Обергруппенфюрер СС Гейдрих был ранен, но жизнь его вне опасности, – продолжал выговаривать диктор. – За выдачу участников покушения устанавливается премия в размере 10 миллионов крон…» Ну, слава богу, жив. Не обращая внимания на Лауфенберга и ничего не объясняя ему, Хелене быстро вышла из кабинета и под дождем побежала через двор в центр связи. Оттуда она немедленно позвонила командующему авиацией Востока генералу фон Грайму и попросила его предоставить ей краткосрочный отпуск по личным обстоятельствам.

– Какие еще обстоятельства, позвольте? – доносился до нее в трубку недовольный голос фон Грайма, – вы только что недавно вернулись с отдыха. Кто будет командовать полком?

– Фон Лауфенберг, герр генерал, – быстро ответила Хелене, – вы знаете, что на него можно положиться.

– Но извините, я не могу принимать такие решения спонтанно, я должен подумать. Покинуть полк перед самым началом операции – дело нешуточное, вы сами должны понимать, полковник, – уныло тянул генерал, – так что подождите.

– Слушаюсь, – чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног, Хелене повесила трубку. Решения фон Грайма она ждала три дня. Три самых напряженных дня в ее жизни, три бессонных ночи, когда она не могла сомкнуть глаз, ловя каждое сообщение по радио. Но больше информации не поступало. Радио сообщало все, что угодно, только не то, что волновало ее. Душой и мыслями она была в Праге. Только вечером третьего июля она получила из Коммандо Ост известие, что личным распоряжением генерала фон Грайма ей предоставляется недельный отпуск. В ту же ночь Хелене вылетела в Прагу. Она не знала, что уже не застанет Рейнхардта живым.

Пока его везли в госпиталь, Гейдрих пришел в сознание и жаловался на сильную боль в животе. Его сразу же доставили в операционную. Профессор Хохльбаум, лучший хирург Праги, немедленно осмотрел пострадавшего. Вице-протектор Богемии и Моравии был ранен осколками в грудь и в живот. Крупный осколок рассек селезенку, и ее сразу же пришлось удалить. Раны были сильно загрязнены, в них попали обрывки тканей, инфекцию пришлось подавлять большими дозами противостолбнячной и антигангренозной сыворотки. Из Берлина в Прагу срочно вылетела группа врачей; ее составляли главные медицинские светила рейха: друг детства и личный врач Гиммлера профессор Гебхардт, глава клиники Шарите известный хирург Зауербух. Одновременно по распоряжению Гейдриха для проведения расследования были вызваны лично все главы управлений имперской службы безопасности: Мюллер, Шелленберг, Небе. Едва сойдя с самолета, группенфюрер Мюллер взял руководство операцией возмездия на себя. Дабы избежать повторного покушения, он приказал окружить Буловский госпиталь плотной охраной СС. Подъезды к госпиталю были блокированы, на крышах установили пулеметы. Чтобы террористы не могли использовать снайперов, окна замазали белилами. Из хирургического отделения, где лежал Гейдрих, вывезли всех больных и распределили по другим зданиям. Из госпиталя была установлена прямая телефонная связь со ставкой Гитлера в Восточной Пруссии. Весьма обеспокоенный, фюрер лично интересовался состоянием здоровья своего любимца. В середине дня поступило сообщение, что рейхсфюрер Гиммлер, отложив свои дела, намеревается прибыть в Прагу. Узнав о трагедии, Лина, забыв обиды, рвалась к мужу, но ее не пустили. Супругу рейхспротектора с детьми буквально заперли в замке Паненске Брецани, окружив многочисленной охраной. Отчасти такие меры были оправданы, ведь пока гестапо не располагало никакими сведениями ни о численности террористов, ни тем более, об их замыслах. Мюллер не исключал, что план партизан вполне может содержать и вторую часть, например, похищение Лины Гейдрих и обмен ее на заключенных в лагерях сообщников. Потому, приказав Лине «молчать в тряпочку», если она не хочет лишиться ко всему прочему еще и детей, шеф гестапо поставил точку в намерениях фрау Гейдрих руководить лечением супруга. Тем временем специалисты СД тщательно осмотрели разбитый «мерседес» Гейдриха и восстановили для следствия механизм использования бомбы. Это оказалось самодельное устройство, сделанное из английских деталей, отрегулированное на расстояние в восемь метров. Если бы злоумышленник бросал бомбу более точно, то Гейдрих вряд остался в живых – такие снаряды, как доложили Мюллеру, срабатывают без сбоя. На месте преступления были найдены дамский велосипед, обгоревший кейс, светло-серый плащ и разбитое зеркальце. С них самым тщательным образом сняли отпечатки пальцев. Еще до приезда шефа гестапо по приказу Далюге были опрошены все свидетели покушения, по большей части – пассажиры трамвая. Некоторые из них хорошо разглядели террористов, так что в руках следствия уже к середине дня 27 мая оказались подробные словесные описания злоумышленников, с которых в СД составили портреты. Осталось только найти преступников. По требованию Гиммлера в девять часов вечера 27 мая в Праге начались облавы. В них принимали участие войска СС и три батальона солдат регулярной армии. В короткий срок они обыскали территорию длиной в пятнадцать километров, где располагалось около пяти тысяч коммун, прочесав каждый метр. Для устрашения в пражской тюрьме в тот же день были казнены все заключенные, которым предъявлялись политические обвинения, к ним добавилось почти шестьсот евреев, обычных прохожих, которых просто схватили на улице. Меры подействовали. За полчаса до полуночи к группенфюреру Мюллеру привели заплаканную чешку, у которой эсэсовцы арестовали сына-сапожника. Она сообщила, что слышала, будто те двое, которые устроили взрыв в Жижкове, спрятались в церкви Святого Карла Борроме на окраине Праги, и одна ее знакомая носила им еду. К церкви немедленно были стянуты отряды эсэсовцев. Внутри действительно забаррикадировались около сотни участников Сопротивления, вооруженных и готовых дать отпор. Церковь окружили. Началась осада. После нескольких безуспешных попыток взять церковь приступом ее обложили хворостом и подожгли. Пожар полыхал весь следующий день, грозя перекинуться на соседние дома. Когда Мюллер разрешил пригласить пожарных и огонь потушили, среди обгоревших трупов обнаружили тело Кубиса, он отравился ядом еще перед началом штурма, а также Вальчика, сгоревшего в пожаре. Губчика среди погибших не нашли. Приказав привести к нему священника церкви, которому позволили выйти из здания перед началом пожара, группенфюрер Мюллер допросил его, нет ли в церкви тайных мест, где можно спрятаться. Желая сохранить себе жизнь, тот указал на вход в обширный подвал, находившийся под алтарем. Там и нашли Губчика, а с ним еще троих его сподвижников. Все четверо были мертвы. Губчик застрелился. От пережитого его черные курчавые волосы сделались белыми всего за один только день.

Однако состояние вице-протектора Богемии и Моравии, поначалу не внушавшее докторам опасений, стало ухудшаться. Поднялась высокая температура. Гейдрих лежал в испарине, бледный как полотно от постоянно мучивших его болей. Таким нашел его Гиммлер, прилетевший из Берлина. Профессор Гебхардт не скрыл от своего патрона, что будущее его заместителя имеет весьма туманную перспективу. Оптимистические прогнозы, на которые не скупились вначале, спустя сутки, очевидно, не оправдались. У Гейдриха развивался перитонит, грозящий перейти в заражение крови. Он испытывал очень сильные боли. Ему постоянно вводили огромные дозы морфия и других препаратов, но они не облегчали положение больного, а только перегружали организм. К тому же, как подозревал Гебхардт, операция по удалению селезенки была проведена поспешно и неквалифицированно, в организме остались очаги загрязнения, которые и привели к воспалению. Несмотря на то, что на протяжении нескольких предшествующих месяцев их разделяли соперничество и даже ненависть, последний разговор старых соратников получился теплым. Гиммлер втайне поздравлял себя, что не он оказался тем карасем, который попался на крючок чешским партизанам, к тому же у него были основания предполагать, что покушение было устроено не без секретной гестаповской установки, данной провокаторам, прижившимся в рядах партизан. И хотя в разговоре с Гебхардтом рейхсфюрер сурово хмурил брови и требовал предпринять все меры, чтобы спасти его «лучшего друга», сам он, конечно, предпочитал, чтобы Гейдрих поскорее отправился на тот свет. Так рейхсфюреру было спокойнее. Гейдрих же, не имея сил даже осознать, что проиграл, проиграл окончательно, вспоминал об отце, в его голове вместо лживосочувствующих слов Гиммлера играла музыка из оперы Бруно Гейдриха под названием «Амен». Один из героев там пел о судьбе и о том, что вся жизнь человека держится на тонкой нитке, за которую дергает Господь. Вскоре после ухода Гиммлера Гейдрих впал в кому. Последнее слово, которое он прошептал, когда сознание ускользало от него, расслышал только профессор Гебхардт: «Хелене…». На рассвете следующего дня Гейдриха не стало. Рано утром пражское радио сообщило: «Сегодня, 4 июня 1942 года, в 4.30 утра скончался от ран обергруппенфюрер СС и генерал полиции, начальник тайной государственной полиции и имперской службы безопасности, наместник протектората Богемии и Моравии Рейнхардт Гейдрих…»

Хелене Райч услышала это сообщение, подлетая к Праге. В какое-то мгновение она перестала дышать – ее пронзила острая боль, в глазах потемнело, рука отпустила ручку прибора. Самолет с серебряными крестами на бортах, оставшись без управления, стал резко терять высоту. Внизу замелькали башни и шпили Праги. Редкие в столь ранний час прохожие в ужасе разбегались, стараясь найти укрытие. Они выпрыгивали из машин и трамваев. Самолет несся носом вниз. Казалось, он вот-вот упадет на город.

Слезы застилали глаза Хелене и, глядя на стремительно приближающуюся землю, она ощутила предательскую слабость – вот так бы и врезаться, все кончится, она отправится в эмпиреи вместе с ним. Все равно – будущего нет. Она уже четко различала вскинутые ввысь головы людей, широко распахнутые от ужаса глаза, какая-то девочка в голубом платьице испуганно жалась к матери, которая застыла посреди улицы, словно в оцепенении. Собрав волю, Хелене выровняла самолет. Пронесшись с воем над крышами домов, он снова взмыл в облака. С гулом и свистом, надрывая пропеллеры, как будто всхлипывая, совершил печальный круг над городом, над остроконечными пиками соборов, над площадями, на которых жители Праги, немецкие солдаты и офицеры, полицейские – все, так же задрав головы, со страхом и удивлением наблюдали за маневрами, не понимая, что происходит. Они уже не боялись, что самолет будет атаковать город. Они следили за ним, затаив дыхание. Сквозь пелену слез Хелене видела все, что происходит внизу. По рации она запросила разрешение на посадку на военном аэродроме в Жижкове, недалеко от того места, – она этого, конечно, не знала – где Кубис и Губчик совершили покушение на Гейдриха, и ждала ответа диспетчера, выписывая над городом круги. Всеми силами она старалась подавить отчаяние. Она понимала, что если сейчас дать волю эмоциям, произойдет катастрофа: она не удержит самолет, и он упадет на город, причинив большие разрушения и забрав жизни десятков и даже сотен людей. Застрявший в горле комок мешал дышать, сердце то бешено колотилось, то замирало, словно останавливаясь от раздирающей его боли. Наконец диспетчер разрешил посадку. Описав петлю, самолет набрал высоту и, словно на прощание покачав собравшимся внизу зрителям крыльями, ушел в направлении на Жижков.

В Градчанах испуганный рейхсфюрер СС Гиммлер подобрал упавшее на пол пенсне. От пронесшегося совсем близко самолета поднялась воздушная волна, от ее напора треснули стекла в окнах – осколки рассыпались с похоронным звоном. К рейхсфюреру подбежали адъютанты. Вскоре подоспели шеф пражского гестапо Далюге и заместитель Гейд-риха в протекторате штандартенфюрер СС Карл Франк.

– Господин рейхсфюрер, с вами все в порядке?

– Со мной – в порядке, а вот что происходит, извольте доложить! – взбешенно прошипел Гиммлер, протирая очки, – кто это позволяет себе дерзости, когда по всем частям объявлена повышенная боеготовность? Или вы не довели до сведения Люфтваффе, что мои приказы их тоже касаются?

– Все было сообщено в самые высшие инстанции, господин рейхсфюрер, – оправдывался Далюге, – но какой-то «мессершмитт» все-таки покинул аэродром…

– Да они совсем распоясались, асы Геринга, – возмутился Гиммлер, – немедленно посадить на аэродром, и сразу же под арест, – распорядился он сухо.

– Кажется, он сам уходит, – Франк выглянул в раскрытое окно, – да, так и есть, – подтвердил он, – уходит на Жижков…

– Все равно, под арест!

Спустя четверть часа Хелене Райч, оставив самолет в Жижкове, на штабной машине добралась до центра Праги. Ей повезло: ее не остановил ни один из многочисленных эсэсовских кордонов, выставленных по приказу Гиммлера. Где-то подействовало удостоверение, подписанное Герингом, где-то помогли уговоры, где-то просто узнали «белокурую валькирию фюрера». Появившись в Градчанах, она сразу же столкнулась с Далюге…

– Госпожа Райч, – удивился он, – откуда вы? – и тут же догадался: – Так это вы…

– Где он? – прервав, Хелене схватила штандартенфюрера за рукав, – где он? – повторила она слегка надтреснутым голосом.

– Кто? – растерялся штандартенфюрер, не сообразив, кого она имеет в виду.

– В каком госпитале?

– А… – Далюге наконец-то догадался, – господин обергруппенфюрер в Буловском госпитале, только… – лицо его помрачнело, он отвел взор.

– Я знаю, – Хелене избавила его от необходимости сообщать печальную новость. – Благодарю, – развернувшись, она побежала к машине. Когда она вбежала в госпиталь, со звоном распахивая двери, Гейдриха в палате уже не оказалось. Увидев ее, бледную, с растрепанными под пилоткой волосами, находившиеся в палате врачи попятились. Черные от горя, огромные глаза Хелене неотрывно смотрели на свежезастеленную кровать, на которой уже не было того, к кому она так горячо стремилась. Она шевельнула пересохшими губами, точно ловя воздух, пошатнулась. Профессор Хольбаум, взглянув с беспокойством на коллег, подошел к ней.

– Фрау Райч, здравствуйте. Как вы чувствуете себя? – озабоченно спросил он. Хелене не ответила. Она поняла, что опоздала. Отступив на несколько шагов, она прислонилась спиной к стене палаты, в уголках губ выступила кровь. Осознавая, что промедление может стоить молодой женщине жизни, Хольбаум крикнул медсестру и приказал принес-ти лекарство.

– Фрау Райч, пройдемте, – он осторожно взял Хелене под руку, – вам нужно лечь. Летчица не сопротивлялась. Она как-то обмякла, без труда Хольбаум вывел ее из палаты, поддерживая под руку. В ординаторской он уложил Хелене на кушетку и дал ей лекарство. Райч лежала неподвижно, безмолвно, мрачно глядя в потолок. Заметив ее состояние, Хольбаум сделал ей укол, надеясь, что она заснет. Но потрясение было столь велико, что лекарство не действовало. Хелене даже не сомкнула глаз. Наклонившись, Хольбаум вытер кровь с ее подбородка. Вдруг она встала.

– Я должна видеть его. Куда его отвезли? – она посмотрела Хольбауму в лицо, – пожалуйста, скажите мне, – она сжала руку профессора, пальцы ее были холодны.

– Господин обергруппенфюрер, – к Хелене подошел высокий, сухопарый Гебхардт, маячивший за спиной Хольбаума, – он, точнее его тело, – профессор смутился, – его сейчас, знаете ли, прибирают для прощания… Я вам так сочувствую, – признался он с горечью. – Но поверьте, фрау Райч, мы сделали все возможное. Заражение тканей, гангрена, с этим очень трудно бороться. Организм обергруппенфюрера не выдержал. Он умер, произнося ваше имя. Мне очень жаль, я разделяю вашу утрату, – его рука коснулась упавших вперед белокурых волос Хелене. Райч сжалась, по телу ее пробежала судорога. Плечи вздрагивали – она словно рыдала без слез.

– Фрау Райч, – Гебхардт слегка обнял ее, – я надеюсь, вы простите мне мою дерзость, но поверьте, господин обергруппенфюрер не был бы рад увидеть, как вы страдаете. Вы должны собраться с духом, чтобы сохранить достойную память о нем.

– Да, да, благодарю вас, профессор, я понимаю, – Хелене обреченно покачала головой. Она смотрела на свою руку, на которой горело кольцо, подаренное ей Гейдрихом в Париже. Ничто не сбудется, о чем она мечтала. Все кончено, раз и навсегда.

Вечером, оставшись одна в гостинице, она лежала на диване, безучастно созерцая лепку на потолке, курила сигареты. Вдруг в дверь номера постучали. Хелене сначала даже не пошевелилась, кто бы мог явиться к ней столь поздно? Она никого не ждала. Потом встала и, набросив китель на плечи, открыла дверь. На пороге она с удивлением увидела главу гестапо Мюллера.

– Что, спишь? – спросил он насмешливо, – оденься-ка, пройдемся.

– Куда ж пройдемся? – Хелене равнодушно пожала плечами, – уже почти десять, – она взглянула на часы. – Выходить можно только по специальным пропускам.

– Я и есть твой пропуск, – ответил Мюллер, – со мной можно, Хелене, и не только прогуляться. Со мной все можно. Одевайся, я жду тебя в холле, – распорядился он.

– Что ж, хорошо, я сейчас, – закрыв дверь, Хелене вернулась в номер. Она не удивилась фамильярности Мюллера. Ей было хорошо известно, что уже почти год ее двоюродная сестра Эльза Аккерман состояла с шефом гестапо в близкой связи, так что тот почитал Хелене почти родственницей. Но чтобы он пришел сам, дабы пригласить ее прогуляться, как он выразился… Здесь явно что-то не так – в сердце Хелене закралось тревожное предчувствие.

Они шли вдвоем по вечерней Праге вдоль набережной Влтавы. Эсэсовская охрана следовала в отдалении. Заложив руки за спину, Мюллер насвистывал баварскую песенку, потом остановился и резко повернулся к Хелене.

– Догадываешься? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

– О чем? – Райч только недоуменно пожала плечами, – что ты хочешь сказать мне, Генрих? – в ее голосе промелькнула тревога, – что-то случилось с Эльзой?

– Ох, причем здесь Эльза? – Мюллер пренебрежительно махнул рукой и спустился по ступеням к реке. Хелене последовала за ним. – И без нее забот хватает. Я спрашиваю тебя о происшествии с нашим шефом, обергруппенфюрером Гейд-рихом. Я знаю, Хелене, ты умная девочка, – он притянул ее к себе и понизил голос, – я бы не стал тратить время, если бы не был в этом уверен. Более того, как ты понимаешь, если бы не Эльза, которую мне жаль, я тоже не стал бы рисковать своей карьерой и заводить с тобой этот разговор.

– Какой разговор, Генрих, о чем? – Хелене отступила на шаг, – о чем ты хочешь меня предупредить?

– О том, чтобы ты держала язык за зубами. В любом случае. Что бы ни пришло в твою красивую головку, – он щелкнул ее пальцами по плечу. – Я тебя не первый день знаю. Никакой Геринг тебе не поможет, если что… – он сделал многозначительную паузу, – всякие случаи бывают…

– Так Рейнхардта убили не партизаны? – понизив голос, высказала пришедшую ей на ум мысль Хелене, – его убили…

– Тсс, – Мюллер предупредительно поднял палец, – я же предостерег тебя, держи язык за зубами. Рейнхардта убили партизаны, – продолжил он через мгновение и чирк-нул зажигалкой, прикуривая сигарету. Оранжевый огонек блеснул яркой точкой, отражаясь в воде, и потянулся, расплываясь зыбью. – Скажем так, партизаны. Кто же еще его убил? Другое дело, кому это было выгодно? Кто руководил всем делом? Понимаешь? Тот, кто задумал устранить Рейнхардта и сделал это, может устранить любого, руки у него достаточно длинные. Надеюсь, ты догадываешься, о ком я говорю, имени произносить не нужно, – он снова сделал паузу, – тебе вообще не надо было показываться здесь, – упрекнул он, – вечная твоя самодеятельность. Нет, чтобы посоветоваться. Ты собираешься остаться на панихиду? – спросил он настороженно.

– Да, – твердо ответила Хелене, – обязательно. Она смотрела на качающиеся в воде отражения зданий и мостов. Слезы против воли снова выступили на глазах. Мелкими бусинками они дрожали на длинных темных ресницах и, тая, катились по щекам. Мюллер заметил, что она плачет.

– Ну, хватит, хватит, все эти бабские штучки, – недовольно произнес он и ободряюще похлопал Хелене по спине, – сейчас не время разводить нюни. Если желаешь остаться на панихиду – оставайся, я выпишу тебе приглашение. Но, надеюсь, на прощание в Берлин ты не поедешь. Нечего зря мозолить Гиммлеру глаза. Не ровен час, он еще возьмет в голову мыслишку, что ты могла разделять с Рейнхардтом его намерения…

– Какие намерения? – равнодушно спросила Хелене, – я ничего не знаю…

– Слава богу, что не знаешь. Мне известно, что ты была абсолютно не в курсе планов Гейдриха, – ответил Мюллер, – потому и говорю с тобой теперь. Но я не уверен, что мне удастся переубедить Гиммлера, если, не ровен час, он надумает что-нибудь в этом роде. Тогда, фрау Хелене, тебе придется несладко. Так что мой тебе совет – сразу же после панихиды отправляйся назад, на фронт, к своей части. И не лети одна, – Мюллер многозначительно посмотрел на нее, – позвони Герингу. Скажи, что после гибели Рейнхардта чувствуешь себя неважно, пусть даст тебе в сопровождение двух резервных летчиков. Ничего страшного, от него не убудет.

– Для чего это нужно, Генрих? – Хелене насторожилась.

– Посуди сама, – ответил Мюллер, понизив голос, – если случайно разобьется один самолет, пусть даже на нем летит самый лучший ас в Германии – это несчастный случай. А если разобьются три, к примеру, да еще одновременно, это скандал.

– Ты считаешь, что Гиммлер может отдать приказ ликвидировать меня? – Хелене не поверила тому, что услышала, – так же, как и Рейнхардта?

– Я не считаю, – поправил ее Мюллер, – я даже скажу больше: мне известно, что пока такого приказа не было. Но я ничего не исключаю. Если такой приказ поступит завтра, его исполнят, а у меня уже не будет случая предупредить тебя об опасности, так как я должен находиться при рейхсфюрере. Я не хочу, чтобы Эльза рыдала у меня на руках вместо того, чтобы доставлять мне радость и удовольствие, – он усмехнулся, – к тому же, насколько мне известно, ты и твоя мать ее единственные родственники. Кроме вас, у нее никого нет, и тебя она любит как сестру. Ты, может, и не послушаешь моего совета, но тогда пеняй на себя. Хоть я и привязался к Эльзе, я не смогу не выполнить приказ, который отдаст рейхсфюрер. Советую, даже настаиваю, Хелене, позвони сегодня Герингу, а завтра сразу после панихиды возвращайся на фронт.

– Я все поняла, Генрих. Благодарю, – Хелене ответила с растерянностью. Она не ожидала подобного оборота.

– Ты позвонишь Герингу?

– Да, – она кивнула, – я сделаю все, как ты сказал.

– Вот и славно. Тогда пойдем куда-нибудь, выпьем что ли, – предложил Мюллер, – а потом наведаемся к тебе в номер. Да не бойся, – он рассмеялся, заметив, как нахмурилась Хелене, – если не имеете желания, фрау полковник, я к вам приставать не буду. Но там, в моей свите, – он обернулся к стоявшим невдалеке эсэсовцам, – хватает соглядатаев рейхсфюрера. Что же они доложат Гиммлеру, о чем я говорил с тобой столь долго? Могут возникнуть нежелательные подозрения. А так все ясно, уламывал, уламывал – уломал, – он прищелкнул языком. – После того, как мои солдаты все-таки уничтожили бандитов, которые убили Рейнхардта, их начальнику требуется разрядка. Вы не находите, фрау Райч?

Хелене только грустно улыбнулась и покачала головой. Черные воды Влтавы колыхались перед ней, напоминая волны озера Ванзее, на берегу которого она впервые была счастлива с тем, кого любила. Потухшая сигарета упала в текущие струи реки и понеслась, закружилась под мост, захлебываясь темной водой.

– Идем, Хелене, – Мюллер потянул ее за руку, – за нами наблюдает не одна пара глаз. И слушает не одна пара ушей. Помни об этом и держи себя в руках. Поплачешь среди своих летчиков на востоке. А здесь у тебя нет друзей. Зато врагов – очень много.

Спустя три дня после смерти вице-протектора Богемии и Моравии в замке Градчаны состоялась официальная церемония прощания с ним. Лина Гейдрих отсутствовала. Когда ей сообщили о смерти супруга, у нее случился сердечный приступ. Без сознания Лину доставили в тот же Буловский госпиталь, где еще недавно лежал Гейдрих, и она находилась там под присмотром врачей. У гроба Гейдриха стоял его «ближайший друг и соратник» рейхсфюрер СС Гиммлер с траурной повязкой на рукаве. Он держал за руки двух сыновей вице-протектора, Клауса и Гальдера. В почетном карауле застыли высшие офицеры СС, полиции, вермахта. Над гробом висел гигантский черный флаг с серебряными буквами «СС», мерцающими в свете факелов. От имени Гитлера шеф пражского гестапо штандартенфюрер СС Далюге зачитал памятный адрес. В нем говорилось: «Предосторожности были излишними для такого человека, который был одним из лучших спортсменов СС, дерзким наездником, пловцом и атлетом. Величие его духа раскрылось также в том, что, будучи серьезно ранен, он оказал сопротивление и преследовал покушавшихся на него британских агентов. Как фюрер НСДАП и фюрер немецкого рейха я даю тебе, дорогой Гейдрих, самую высокую награду, какую только могу присвоить: я награждаю тебя наивысшей степенью Германского ордена. Имя твое навсегда будет являться примером служения фюреру и нации…»

На церемонии Хелене Райч стояла в стороне. Не потому, что опасалась лишний раз попасться на глаза рейхсфюреру, как предупреждал Мюллер, и не потому, что боялась столкнуться с Линой и доставить той неудовольствие своим приездом. Мюллер сообщил ей, что Лина не будет присутствовать при прощании в Праге. Просто Хелене сама не желала оказаться в центре внимания, ее тяготили любопытные взгляды. Два молодых летчика, прилетевшие рано утром по приказанию Геринга, стояли рядом. Только на несколько минут, когда Курт Далюге покинул свое место и взошел на трибуну, чтобы зачитать обращение фюрера, Хелене оказалась прямо напротив Гиммлера. Она взглянула на него. Рейхсфюрер болезненно вздрогнул, встретившись с ней взглядом, и сразу опустил голову. Сразу после панихиды Хелене Райч, ни с кем не попрощавшись, уехала на аэродром.

– Послушайте, Мюллер, – подозвал Гиммлер шефа гестапо. Намереваясь осмотреть лично церковь Карла Боромейского, где погибли люди, исполнившие его приказ устранить Гейдриха, рейхсфюрер направился к машине, – вы уверены, что никто из тех, кто мог бы разболтать лишнего, не остался в живых? – поинтересовался он вполголоса.

– Вполне, – ответил Мюллер уверенно, – мы опознали всех участников. Нет никаких сомнений.

– Что ж, это неплохо, – согласился Гиммлер задумчиво, – но не забудьте позаботиться о главарях. О тех наших агентах, которых мы внедрили к чехам и которые также оказались задействованы в этой операции. Их тоже всех необходимо устранить. Как можно тише и желательно, как можно скорее, – сухо приказал он.

– Слушаюсь, господин рейхсфюрер, – щелкнул каблуками Мюллер. Адъютант распахнул перед рейхсфюрером дверцу машины. Но Гиммлер не спешил садиться. Поправив фуражку, он снял пенсне и принялся протирать стекла тонким кусочком замши, услужливо поданным адъютантом. – А что это, Генрих, я не ошибся? – спросил Гиммлер вяло, – я видел на церемонии госпожу Райч. Это она выписывала круги над Прагой, так что перепугала всех?

– Да, господин рейхсфюрер, – ответил Мюллер и слегка прищурился, насторожившись, – госпожа Райч сегодня присутствовала на церемонии. Что касается ее полетов, они разрешены рейхсмаршалом, а через него весьма одобряемы фюрером. Так что в этом смысле у нас нет оснований придраться к госпоже Райч.

– Я не об этом, – продолжил Гиммлер все также бес-цветно, – до меня дошли сведения, Генрих, что всю предыдущую ночь вы провели в номере госпожи Райч в гостинице «Кароль». Я не пеняю вам, я понимаю, что поиски бандитов измотали вас, а фрау Райч привлекательная женщина. Она прилетала по вашей просьбе?

– Фрау Райч, как вам известно, господин рейхсфюрер, обладает, благодаря рейхсмаршалу, большой свободой действий, – ответил Мюллер, не моргнув глазом, – даже генералы из Коммандо Ост вынуждены считаться с ее особенным положением. Так что она может покинуть свой полк, когда ей заблагорассудится. Я не приглашал фрау Райч в Прагу, она прилетела по собственному желанию.

– К вам? – темные глаза рейхсфюрера буквально впились в начальника гестапо. Он смотрел, как змея, не моргая. Но Мюллер не дрогнул.

– Ко мне, господин рейхсфюрер, – произнес он без запинки.

– Я погляжу, вы оба – и фрау Райч, и вы, Генрих, весьма любвеобильны, – Гиммлер криво усмехнулся и водрузил пенсне на нос, – бедный Рейнхардт, – вдохнул он с притворной грустью, – фрау Лина изменяла ему с Шелленбергом, а фрау Райч, как оказывается, с вами, Генрих. Что ж, хорошо, – он натянул перчатки и сел в машину, – поехали, покажете, где настигли этих бандитов. Кстати, – вдруг остановил он адъютанта, готового закрыть дверцу, – Далюге, – он подозвал начальника пражского гестапо, – у вас есть связь с зенитчиками в этом районе? Попросите их командира приехать ко мне. Да, прямо к церкви, куда мы сейчас направляемся. Я буду ждать.

Дверца хлопнула. Мюллер почувствовал, как у него все похолодело внутри. Получалось, он очень правильно сделал, что посоветовал Хелене взять с собой сопровождение – с рейхсфюрером шутки плохи. Его не обманешь. Мягко стелет, да жестко спать. Пренебрежение этим качеством Гиммлера уже стоило жизни Гейдриху, теперь на очереди – Хелене Райч.

Через час после панихиды по вице-протектору Рейнхарду Гейдриху «черный вервольф» Ме-109 взлетел с аэродрома в Жижкове и в сопровождении двух истребителей взял курс на восток. Артиллеристы на одной из секретных зенитных батарей, незадолго до этого получившие от командования строжайше секретный приказ сбить самолет, увидев цель, растерялись, обнаружив, что истребитель летит не один. О трех самолетах в приказе не упоминалось. Связавшись со штабом, командир батареи доложил обстановку и запросил распоряжений. Ему ответили не сразу. Требовались консультации с СС. Как предугадал Мюллер, расстрел трех самолетов не входил в планы Гиммлера. Это грозило крупными неприятностями с Герингом, к тому же все три машины были хорошо вооружены и управлялись первоклассными пилотами – так что последствия могли быть непредсказуемыми. Тут вряд ли удалось бы все свалить на партизан, как предполагалось вначале. Поэтому рейхсфюрер благоразумно дал сигнал «отбой». На высочайшей скорости «мессершмитты» пронеслись над засекреченной батареей.

Постукивая пальцами по столу в кабинете, еще недавно принадлежавшем Гейдриху, рейхсфюрер Гиммлер недовольно произнес, обращаясь к Далюге:

– Гейдрих мертв. Но его шлюха от нас ушла. Что ж, может быть, это и к лучшему. Меньше подозрений. Не стоит поддаваться эмоциям. Однако надо постараться, чтобы она как можно реже появлялась в Берлине. Пусть повоюет. Будем надеяться, у русских найдется пуля для нее – он зловеще усмехнулся, – а если нет… Нам придется подыскать способы держать ее в узде, а со временем и вовсе от нее избавиться.

28 июня 1942 года 17 немецких и 6 венгерских дивизий под командованием фельдмаршала фон Бока устремились на Курск и Воронеж. Через два дня мощная 6ая армия Паулюса, состоявшая из 18 дивизий, двинулась на юг. В небо поднялись тысячи самолетов. Амбициозная операция под кодовым названием «Блау» по захвату Кавказа началась. Первого июля две немецкие армии встретились, окружив русские войска. Шестого июля пал Воронеж. Впереди лежал Сталинград.

– Я – первый! Я – первый! – черный Ме-109 заправлен горючим и маслом, пробоины заклеены перкалью, под нижним крылом подвешены бомбы и реактивные снаряды, заполнены патронные ящики, проверена и отлажена синхронность спускового механизма оружия с вращением винта, пристегнут парашют. Скрылись пышные светлые волосы летчицы под шлемом, строгие васильковые глаза опытным взглядом скользнули по приборам. Теперь все эмоции в прошлом, теперь – только бой.

Внизу земля кипит от взрывов, все в дыму. Тротиловая гарь набивается в кабину истребителя. Летят осколочные бомбы в скопления вражеской пехоты, реактивными снарядами подавляются огневые точки, с бреющего полета строчат пулеметы. Самолет быстро проносится над землей. Второй заход и снова – море огня. А вот и «ухажеры» вынырнули из-за облаков – советские истребители сходу бросаются в атаку. Начинается бой на вертикалях. Ведомый, Андрис фон Лауфенберг, немного отстает, вот и совсем оторвался, оставшись один на один с противником. Резко сбавив высоту, Хелене приходит на помощь своему напарнику. Она поднимает очки. За стеклом кабины он видит ее укоризненный взгляд: опять не отрегулирован шаг винта. Недобор высоты в 50—70 метров в бою – смертельно опасное дело. А с таким прикрытием много не наатакуешь. Четверка «илов» снова идет в лобовую. Хелене ловко уклоняется от атаки и встает в вираж, отвлекая внимание русских летчиков, пока «мессершмитты», имеющие преимущество в высоте, ударят сверху. Снова маневр – она выпускает Лауфенберга вперед. Теперь ведущий – он. Снова разгорелся бой на вертикалях. Вихрь огненных трасс пронесся над кабиной. Хелене нажала гашетку. Длинная очередь отпугнула противника. Но он не отступил. По радио Лауфенберг встревоженно спросил: «Видишь?»

– Вижу, – спокойно ответила она. Русский самолет несется с запада и открывает огонь, когда расстояние между истребителями еще около 800 метров. Трасса ушла под Ме-109. Вторую очередь он дать не успел. «Черный вервольф» открыл огонь из всех огневых точек. Ведомый русского пошел на вираж, отклоняясь от лобовой, предложенной Райч.

Тогда черный «мессершмитт» тоже начал виражировать с незначительным набором высоты, демонстрируя исключительную технику пилотирования. Он использовал прием внешнего скольжения, и ему удалось до предела сократить радиус виража, зашел в хвост, открыв огонь, и резко сорвался в управляемый штопор, уходя от следующей пары истребителей противника. Потом плавный выход из штопора, боевой разворот. Огонь! Атака снизу. Снова удар из всех огневых точек. И, наконец, победно покачав крыльями, начал снижение на аэродром.

Возвращение. Темнеющее сумерками индигово-синее небо летит под крыльями. Мерцают бортовые огни, сгущается туман, самолет измучен, штурвал сбит, многие приборы выведены из строя. Ничего, механики отладят, заменят, приведут в порядок. Смертельная усталость сковывает тело. Но Хелене не до сна. И снова: разбор боев, обучение молодых летчиков. Об управлении машиной, о применении виража, о маневре и огне, ракурсе прицеливаний, дистанции огня – об всем, что познается только на опыте, что не изучишь ни в какой школе. Горький подсчет потерь, переговоры с начальством, новые задания, снабжение горючим, маслом, боеприпасами, продовольствием, медикаментами. Только под утро на час, не больше, приляжет командир в своей комнате, прислушиваясь к ночной тишине, сквозь которую пробираются слышимые с переднего края вздохи дальнобойных орудий и приглушенный гул ночных бомбардировщиков. И вспомнится ей, как скакала верхом на вороной лошади в далеком Булонском лесу чудесным весенним днем, вспомнит жаркие объятия и поцелуи, от которых захватывало дух. Она давно уже не носит кольцо. Она спрятала его подальше от любопытных глаз. Но память и сердечную боль не спрячешь. Так и не сомкнув глаз, она встает и, завернувшись в плед, подходит к окну. Туман рассеивается. Брезжит рассвет. Сквозь рваные клочья тумана она видит искореженный взрывом бомбы «мерседес» с флажками СС и имперского Управления и скорченное тело тяжело раненого генерала, упавшего на капот автомобиля, по эсэсовской форме которого расползлось большое кровавое пятно.

– Госпожа полковник, – кто-то постучал в дверь. – Вас по срочной связи генерал фон Грайм.

Ну вот. Туман растаял. В небе заблестело ласковое утреннее солнце. И снова – взлет, пулеметный огонь и самолеты противника в перекрестье прицела.

Часть 2. От Волги до Берлина

Лейтенант Эрих Хартман прибыл на Восточный фронт в июне 1942 года перед самым началом наступления на Сталинград и Кавказ с 52й истребительной эскадрильей, которая была направлена из резерва в полк Хелене Райч, прошедший переформирование после изнурительный боев конца 1941го – начала 1942го годов. Как лучший выпускник своего курса в летной школе, которую когда-то заканчивала и сама Райч, он добился назначения в ее полк как в один из самых прославленных в Люфтваффе и пользующийся, благодаря своему командиру, особым расположением Геринга. Рейхсмаршал даже доверил Райч свою легендарную эскадрилью «Рихтгофен», также после переформирования вошедшую в состав полка. Хелене Райч, конечно, все молодые летчики знали в лицо. Ее портретами, наравне с портретами фюрера и Геринга, были увешаны все стены в учебных классах летной школы. Говорили, что она вздорная, придирчивая, что служить под ее руководством – не сахар. Но в основном злословили те, кто уже потерял надежду оказаться в ее полку. Эрих с самого начала решил для себя, что он должен попасть только к ней. Он сам не знал почему, но судьба этой женщины, легенда о ней волновали его воображение. Он подолгу рассматривал ее фотографии, не находя в тонких чертах ее лица ничего воинственного, сверхчеловеческого, неземного. Она была обычным человеком, красивой, элегантной женщиной с очаровательной улыбкой, ставшей символом Люфтваффе. Она не производила впечатления «железной валькирии», у которой «вместо сердца пламенный мотор», как пелось в гимне авиаторов. Было даже странно себе представить, что эта женщина, с таким спокойным, красивым лицом, могла участвовать в тяжелых, изнурительных боях, выигрывать смертельные схватки с истребителями противника, планировать операции и руководить летчиками-мужчинами. Безусловно, он был заинтригован и горел желанием встретиться с ней. По указанию Геринга командиры боевых частей иногда приезжали в летные школы и делились со слушателями своим боевым опытом. Эрих очень надеялся, что школу, которую заканчивала она сама, Хелене Райч обязательно посетит. И действительно, все складывалось очень удачно: руководство школы послало знаменитой летчице приглашение, и та даже ответила согласием. Но война внесла коррективы: развернувшееся наступление русских под Москвой не позволило Хелене Райч оставить полк, и она вместо себя прислала своего начальника штаба. Тогда же, после лекции, Эрих подошел к майору и, представившись, сказал, что рассчитывает после окончания школы отправиться на Восточный фронт и по возможности оказаться в их полку.

– Вы смелый парень, – одобрительно отозвался майор о его намерениях, – теперь мало кто торопится оказаться на востоке. Куда спокойнее на Западном фронте или в Африке, – он записал его фамилию и обещал замолвить словечко перед выпуском. Позднее Хартман узнал, что майор серьезно интересовался у командиров школы его способностями и жалел, что не может посмотреть его дело.

Долгожданная встреча с Хелене Райч произошла весной. Тогда, воспользовавшись временным затишьем на фронте, и побуждаемая необходимостью думать о кадровом доукомплектовании понесшего большие потери полка, фрау Райч сама приехала на выпуск в летную школу, чтобы отобрать для себя молодых пилотов. Узнав о том, что она будет присутствовать на экзамене, Эрих очень волновался. Ему не удалось разглядеть ее вблизи. В отличие от других командиров боевых частей, также присутствовавших на выпуске, она не приехала заранее, не встречалась с выпускниками в общежитии, она появилась, когда учебные машины и летчики уже были на летном поле. Ее в первую очередь интересовала боевая подготовка молодых летчиков.

Находясь в своем учебном истребителе, Эрих с трудом мог различить фигурки командиров на наблюдательном пункте. Он даже не был уверен, была ли среди них Хелене, но все-таки старался выполнять все задания как можно лучше, тем более, что давались они ему легко. Только одно, самое последнее, оказалось невероятно трудным. Потребовалась вся его смекалка и мастерство, чтобы с честью выйти из ситуации, максимально приближенной к боевым условиям. Как оказалось потом, только он один из всего курса справился с этим заданием, поставленным самой Хелене Райч. Это и решило его судьбу. Учебные полеты еще продолжались, а любимица Геринга уже уехала в Берлин, оставив начальнику школы записку, в которой была указана фамилия только одного летчика, которого она хотела бы видеть в своем полку: «Хартман». Позднее на распределении ему сказали, что его фамилия оказалась в списках практически всех присутствовавших на экзамене командиров. Все были готовы принять его в свои эскадры, и ему таким образом предоставлялось право выбора. Начальник учебной части начал перечислять номера известных авиаполков, входивших в состав воздушных армий и флотов, сражавшихся под Дюнкерком, летавших на Лондон, громивших врага в небе над Францией и Польшей. Мелькали громкие названия эскадрилий: «Грюнхерц», «Мелдерс», элитная «Шлагетер». Не было разве что лучшей из лучших, «Рихтгофен», мечты каждого молодого летчика. Но он и не ждал ее. Он ждал только одного номера полка, одной фамилии командира, он готов был отказаться от «Рихтгофен», кто бы ей ни командовал, и уже с отчаянием думал, что Она не выбрала его. Кого же Она выбрала?

– И, наконец, – сказал в заключение подполковник, беря в руки листок, на котором была написана только одна фамилия, – вас хотела бы видеть в составе своей части госпожа Райч. Вы в некотором роде спасли честь нашей школы, выполнив задание, которое она поставила. Признаюсь честно, не каждый из наших педагогов справился бы с ним. Особенно похвально, что с ним справился выпускник. Вот ее заявка, – подполковник протянул ему листок, – в нем только одна фамилия: ваша. Так что решайте, Хартман. Вам предстоит сделать выбор.

– Он сделан, – не раздумывая ответил Эрих, – Хелене Райч.

Он не скрывал своей радости, глядя на этот наспех вырванный из учебной тетради листок, где под его фамилией, как крыло самолета, парящего в облаках, стояла летящая волевая подпись: «Хелене Райч».

– Она выбрала вас, а вы – ее, – с улыбкой заметил начальник школы, – это символично. Прекрасный выбор, молодой человек. Хелене Райч – строгий командир, но очень заботится о своих подчиненных. Она редко берет молодых, необстрелянных летчиков, предпочитает опытных бойцов. Что ж, примите поздравления, – полковник встал и протянул ему руку, – вы определяетесь в 52ю эскадрилью резерва. – Увидев разочарование на лице Эриха, он рассмеялся, – не расстраивайтесь. Ей недолго осталось быть резервной. Уже подписан приказ о том, что эта эскадрилья переводится из резерва на Восточный фронт и поступает под командование подполковника Райч. Более того, после переформирования в полк фрау Райч по личному указанию рейхсмаршала переведена эскадрилья «Рихтгофен». Молодых пилотов туда не определяют, честь служить в эскадрилье-легенде надо заслужить. Но если вы проявите смелость и выучку, а того и другого, я знаю, вам не занимать, и отличитесь в воздушных схватках, у вас наверняка появится возможность вступить в «Рихтгофен», ведь вы будете однополчанами с ее асами. Так что – успехов, молодой человек. Сразу после присяги – в бой, – и крепким рукопожатием начальник школы благословил своего воспитанника, вручив предписание. Вот так нежданно, в один день, в одно мгновение, ему выпало все, о чем он мечтал годы, и даже то, о чем не смел мечтать: Хелене Райч и "Рихтгофен".

Надо же, он столько думал о Хелене, столько ее фотографий видел, а при встрече не узнал. Он прибыл в расположение полка позже, чем вся 52ая эскадрилья. Согласно заведенному порядку он должен был как новичок отметить свои документы в штабе командования авиацией Востока и представиться самому командующему, генералу авиации Риттеру фон Грайму. Закончив с формальностями, Хартман выехал в небольшое местечко со странным славянским названием, недалеко от которого на полевом аэродроме базировался полк Хелене Райч. Стояла изнуряющая июньская жара. Он приехал как раз в обеденное время. В расположении полка было безлюдно: и летчики, и обслуживающий персонал – все сосредоточились в столовой. На месте остались только дежурные. У одного из зданий, над которым Эрих увидел алое полотнище со свастикой в белом круге, – без сомнения, это был штаб – он заметил молодую белокурую девушку с пышными, растрепанными степным ветром волосами. Она сидела на скамейке перед штабом и, откинувшись на спинку, загорала, подставив солнцу лицо. Без кителя, в простой белой рубашке с засученными рукавами, но в форменной голубой юбке Люфтваффе, с черным форменным галстуком под глухо застегнутым воротником и офицерских сапогах. «Наверное, радистка из штаба или даже старшая над радистками, а может, простая медсестра, которой удалось достать элегантные офицерские сапоги, чтобы покрасоваться перед летчиками, – подумал Эрих, приближаясь». Несколько секунд он рассматривал ее: симпатичная, с красивой фигурой и стройными ногами. Привычно бросив взгляд на ее левую руку, отметил про себя: «кольца нет, скорей всего, не замужем. Да и стала бы она торчать тут, на Востоке: будь у нее семья, сидела бы дома. Надо будет потом поближе познакомиться с ней. Можно приятно провести время…»

– Фрейлян, – позвал он, – Извините за беспокойство. Вы не подскажете мне, здесь располагается штаб полка?

Вероятно, она не сразу поняла, что обращаются к ней. Но потом открыла глаза и, выпрямившись, посмотрела на него с недоумением, близким к возмущению.

– Вам нужен штаб полка? – переспросила она, внимательно разглядывая его. Глаза у нее были большие, голубые, красивой продолговатой формы, но тусклые, усталые. Темные круги говорили об утомлении, а может быть, о перенесенном горе. – Да, это здесь, – подтвердила она.

– А где я могу видеть командира полка?

Ее тонкие длинные брови дрогнули и удивленно приподнялись. Но она быстро оценила ситуацию.

– Идемте, – коротко пригласила она, вставая.

– Вы меня проводите? – поинтересовался он.

– Конечно.

Высокая, стройная, она легко взбежала на крыльцо и открыла входную дверь, пропуская его вперед:

– Входите, – быстро прошла мимо дежурного, который едва успел приподняться со своего стула и, вроде как, чему Эрих удивился, отдал честь. Похоже, в штабе ее знали, она была здесь своим человеком. «Этот дежурный отдает честь всем дамам, из уважения к прекрасному полу», – иронически подумал Эрих. Иначе быть не могло, ведь сам Эрих был лейтенантом, а дежурный, он обратил внимание – гауптман, так что к нему это явно не относилось. Кстати, как раз сам Эрих забыл козырнуть ему.

– Сейчас все на обеде, – объяснила ему девушка, поднимаясь на второй этаж. – Так что не удивляйтесь.

– Я понял, – ответил он, следуя за ней и взглядом в который раз с восхищением окидывая ее красивую, статную фигуру. Часовой на лестничной площадке, рядовой Люфтваффе, вытянулся по стойке «смирно», но это Эрих со спокойным сердцем отнес на свой счет, ведь он-то – офицер. Он хотел было спросить, как зовут его очаровательную проводницу и где он сможет ее найти вечером, ведь сейчас она приведет его к адъютанту командира полка, а то и прямо к самому командиру, и они расстанутся. «Интересно, какая она, Хелене Райч, в жизни, гордая, наверное, неприступная и даже заносчивая, как говорили, надо постараться произвести на нее хорошее впечатление с первого раза, ей должны понравиться решительность и смелость». Очень скоро Эрих понял, что хорошо сделал, не успев задать свои вопросы. В этот момент они подошли к двери с табличкой «командир полка», прибитой скрупулезными хозяйственниками, и девушка, к удивлению Хартмана, спокойно, без стука, словно это был ее собственный кабинет, открыла ее. Быстро прошла небольшую приемную, где, вероятно, обычно находились адъютанты, порученцы, телефонисты, писари и прочий обслуживающий «персонал на побегушках», – думал Эрих с превосходством боевого истребителя, – но по причине обеда отсутствовали. Интересно, как же могли они оставить свой пост, все сразу, ведь командир, похоже, не обедает или уже пришла… Тем временем девушка уверенно открыла дверь смежной комнаты и вошла в кабинет:

– Прошу, – пригласила она Эриха, прошла за рабочий стол, взяла висевший на спинке стула китель с погонами полковника Люфтваффе и надела его на себя. – Извините, что встречаю вас не по форме, – произнесла она, быстро застегивая китель на все пуговицы, – но сегодня очень жарко. Пока все обедают, я позволила себе немного расслабиться. Я – полковник Хелене Райч, командир полка, – представилась она. – С кем имею честь?

Он уже понял свою промашку. Хелене Райч. Теперь все встало на свои места: и поведение дежурного, и часового, и ее собственное поведение. Ну как же, как же он ее не узнал! Эти черты лица, этот взгляд. Хорошее же впечатление он произвел на нее своей самоуверенностью, а может быть, даже наглостью. Правда, официальная пропаганда обычно изображала любимицу Геринга в полной боевой форме, при орденах, холодную, сдержанную, всегда готовую к битве. Он представлял себе, что она будет встречать его на командном пункте в окружении асов легендарной «Рихтгофен» и едва удостоит равнодушным кивком головы, в лучшем случае – ничего не значащими приветственными словами, по долгу службы, так сказать. Он никак не предполагал встретить знаменитую летчицу запросто разгуливающей вокруг штаба в полном одиночестве, даже без адъютантов, или загорающей на солнышке с растрепанными волосами, тогда как на фотографиях она всегда была идеально причесана. И он не предполагал, что она такая… молодая. Конечно, он очень смутился, ему стало стыдно за свои недавние тайные помыслы. Он даже слегка покраснел, чего с ним прежде не бывало, – уж перед молодой-то женщиной стушеваться, – и за это еще больше разозлился на себя и не сразу собрался с мыслями, чтобы по установленной форме доложить о своем прибытии в полк. Спокойно выслушав его рапорт, Хелене предложила ему сесть и взяла документы.

– 52ая эскадрилья уже прибыла, – сообщила она, просматривая бумаги, – я удивилась, что вас с ними не было. Но потом вспомнила об этих причудах генерала фон Грайма, который заставляет всех новичков, прибывающих на восток, представляться ему лично. Таким образом он заботится о личном составе. Вы знакомы с вашим командиром?

– Нет, мы еще не встречались, – ответил Эрих, – я прибыл сразу из школы.

– Я сама познакомилась с ним лично только позавчера, но знаю, что он очень опытный, бывалый летчик, хороший организатор, – она открыла новенькое офицерское удостоверение Эриха: дата рождения 19.04.1922, значит, ему едва исполнилось двадцать лет, – вы мне понравились на экзамене, – сказала она, возвращая ему документы, – своей смелостью и оригинальностью решений. Я бы с удовольствием зачислила вас сразу в «Рихтгофен», даже не дожидаясь особых заслуг. Мастерством, я думаю, вы не уступите пилотам этой эскадрильи, а кое-кого даже и превзойдете, а опыт – дело наживное, в боевых условиях приходит быстро. К сожалению, «Рихтгофен» уже полностью укомплектована, вакансий нет, личный состав эскадрильи утвержден самим рейхсмаршалом, перетасовывать и согласовывать сейчас нет времени, скоро наступление. Но не расстраивайтесь. На войне отсутствие вакансий, как правило, – до первого боя, увы. Там посмотрим. Бумаги отдадите начальнику штаба. Он все оформит, покажет, где будете жить. Офицерам за ужином я вас представлю сама. Сейчас обед заканчивается, все разошлись. Кстати, я сейчас позвоню в столовую, чтобы они оставили вам порцию. Мы посмотрим машину, Ме-109. У меня есть «фокке-вульфы» последней модели, Fw-190, но на них приказано пересадить «Рихтгофен», а ваша 52ая на «мессершмиттах». Но, если вы знаете, я сама летаю на «мессершмитте» и отказалась поменять его на «фоккер», мне он не нравится, даже если его украсят, как мой «мессер». На нем только на Западном фронте за «спитфайерами» гоняться, кто быстрей, а здесь нам нужны испытанные бойцы, люди и самолеты. Основная нагрузка, безусловно, ляжет на «мессера».

По правде говоря, Эрих не мог прийти в себя от допущенной оплошности и окончательно преодолеть смущение. Казалось, его знаменитые в летной школе смелость и находчивость в самый решительный момент покинули его. Но он старался держаться уверенно и не подавать виду. Тем более, Хелене Райч намеренно не обращала внимания на его скованность и разговаривала на равных, как профессионал с профессионалом. Это несколько успокоило Хартмана. По пути в ангар, где стоял подготовленный для него самолет, Эрих заметил в одном из укрытий особо охраняемый «черный вервольф», гордость концерна «Мессершмитт». Вокруг него суетились механики. Эриху очень хотелось подойти поближе и рассмотреть легендарную машину, но он одернул себя, понимая, что на это время у него еще будет. Хелене подвела его к ангару, где стоял новенький истребитель Ме-109.

– Вот ваша машина, лейтенант, – сказала она, – можете познакомиться с ней. Такой же дебютант, как и вы. Еще не нюхал пороха. Недавно с конвейера. Пока ни одной царапины. Будете вместе набираться опыта. В бою очень много зависит от машины.

Она разрешила ему осмотреть самолет, залезть в кабину, пощупать узлы, оборудование, посмотреть вооружение. Охотно отвечала на вопросы, рассказывала сама и даже увлеклась, деловито объясняя, как лучше использовать в бою сильные стороны машины и где у нее наиболее уязвимые места. Представила его подошедшим механикам. Она открыла молодому летчику несколько собственных секретов маневра, показывая красивыми узкими ладонями направление движения самолетов. В процессе разговора смущение и скованность исчезли сами собой. Все недоразумения забылись. Эрих почувствовал себя с Хелене очень свободно: они говорили на одном языке и прекрасно понимали друг друга. Их разговор прервал начальник штаба полка, уже знакомый Эриху майор, который искал Хелене по хозяйственным делам. Увидев Эриха, он обрадовался.

– Позвольте поприветствовать вас, лейтенант. Я вижу, ваше желание осуществилось.

Так точно, – ответил Эрих.

Хелене приказала майору проводить Хартмана в столовую и показать место в общежитии. По пути майор сообщил новичку, что именно он, вспомнив свое обещание, уговорил фрау Райч поехать на выпускной экзамен в берлинскую летную школу. «А так бы она никогда не собралась», – майор безнадежно махнул рукой.

После обеда начальник штаба показал Эриху его комнату. Его соседом оказался майор Андрис фон Лауфенберг, высокий, темноволосый, синеглазый красавец, известный летчик, имевший много наград и летавший в паре с самой Хелене Райч. Несмотря на несколько высокомерный вид, Андрис был прост в общении, имел весьма уживчивый и легкий характер и не кичился своим избранным положением постоянного напарника Райч. К тому же, несмотря на довольно стремительную карьеру и признание, он был всего лишь на несколько лет старше Эриха и принял Хартман на равных. Так же как и с самой Райч, с Лауфенбергом Эрих без труда нашел общий язык.

Раскладывая свои вещи, Хартман поинтересовался у Лауфенберга, кто до него жил в этой комнате.

– Пауль Хойзингер, – ответил Андрис, лениво потягиваясь на кровати, – его недавно сбили в бою.

– Он погиб? – спросил Эрих.

– Он в госпитале, но в очень тяжелом состоянии. Неизвестно, вернется ли в строй, так что живи – не тужи.

Вскоре Лауфенберг куда-то исчез, предупредив, что будет поздно. За ужином Хелене Райч, как и обещала, представила Эриха командирам эскадрилий и личному составу полка. После вводной беседы с командиром 52й эскадрильи и знакомства с летчиками Эрих в приподнятом настроении направился в общежитие и неожиданно увидел Райч. Она растерянно бродила среди редких деревьев у кромки летного поля. Вот она обняла искривившийся ствол березы, но, заслышав его шаги, тут же обернулась.

– Как ваши дела, лейтенант? Освоились? – спросила слегка надтреснутым, чужим голосом, совсем не похожим на утренний. Эриху показалось, что в глазах у нее стояли слезы, но усилием воли она прогнала слабость, – вам понравился ваш командир?

– Да, госпожа полковник, – ответил Хартман, проклиная себя за то, что нарушил ее уединение.

– Что ж, я рада, – Райч кивнула головой. – Идите, отдыхайте, у вас был трудный день.

Вытянувшись, он отдал честь. Но она словно не заметила этого. Повернувшись, медленно ушла в глубину рощи. Эрих почувствовал себя отвратительно, настроение испортилось. Вернувшись к себе, не зажигая света улегся на кровать поверх одеяла и закурил сигарету, заново прокручивая в памяти события прошедшего дня. Впечатление сложилось двоякое. С одной стороны, он уже понял, как высоко над всеми стоит Хелене Райч, каким глубоким и заслуженным уважением она пользуется среди летчиков. Ее первенство не было «фигурой», легендой, созданной пропагандой. Но, отдавая отчет самому себе, он понимал, что его собственное отношение к Хелене Райч сложилось совсем не так, как он предполагал. Конечно, если бы все произошло так, как он ожидал, и она встретила его на командном пункте в разгар сражения, холодная, безукоризненная, безразличная, во всем блеске своей славы… Это первое впечатление сыграло бы свою роль – она бы навсегда осталась для него только командиром, и он беспрекословно подчинялся ей, как предписывает устав подчиняться старшим по званию. Но все случилось по-другому: он увидел не железо и сталь, не заледеневшее существо с плаката доктора Геббельса, а молодую, очень молодую женщину, в расцвете лет и сил, теплую, живую, полную какой-то скрытой неги, которая взволновала его, бросила в жар. Прошли минуты, прежде чем она снова стала той, какой ее знали все: неприступной «валькирией Геринга», «синеглазой Кассиопеей», гордостью Люфтваффе. Он сам испугался того волнения, которое рождало в нем воспоминание о полуденной встрече. Вновь и вновь он видел перед собой изящные очертания ее фигуры, ее внимательные, васильковые глаза. Он вспомнил запах загорелой под степным солнцем кожи, тонкий аромат которой ощущал, когда шел за ней. Конечно, она могла любить и любила. И не исключено, что существовал счастливчик, – возможно это даже был Лауфенберг, – который видел ее нагой, обнимал ее гибкое, молодое тело…Эрих всячески пытался прогнать от себя подобные мысли и старался думать о Райч только как о летчице и о своем командире, в строго определенных служебных рамках. Но не получалось. Позднее он нередко ловил себя на том, что, общаясь с Хелене в повседневной обстановке, он с какой-то невольной внутренней тоской ищет в ней то, что так поразило в момент первой встречи: линию ног, изящный изгиб талии, округлые плечи. Плотный летный комбинезон или полевой мундир надежно закрывали от чужих глаз ее женские достоинства. Началось наступление на Волгу и Кавказ, шли тяжелые, изматывающие воздушные бои, и Хелене Райч не позволяла себе расслабиться ни на минуту. Она всегда была собранной, серьезной, решительной. Со стороны Эрих наблюдал за ее общением с летчиками, в частности, с Лауфенбергом. Как и положено, приказы Райч не обсуждались, их выполняли беспрекословно. За глаза летчики часто называли ее просто «Хелене», но при непосредственном общении строго соблюдали субординацию. Она держалась на положенном расстоянии, как и подобает командиру, но отношения ее с авиаторами скорее можно было назвать дружескими, чем строго официальными. Она нередко ругала их, строго отчитывала, хвалила и награждала, но никто и никогда не позволил себе даже за глаза сказать, что Хелене Райч не права. Она старалась поступать справедливо, а допуская ошибку, не боялась признаться в этом, что еще больше вызывало уважение. Она никогда не наказывала провинившегося сразу, всегда давала шанс осознать и исправить свою вину. Не лицемерила, завоевывая дешевую популярность, не держала «придворных» и фаворитов, не сталкивала подчиненных лбами, не поощряла интриг и соперничества. В боевом коллективе она воспитывала единство. И свой личный авторитет поддерживала личными качествами и личными достижениями. Авторитет ее был высок.

Отношения Хелене с Лауфенбергом были, пожалуй, несколько более близкими, чем с остальными. Они давно знали друг друга, с 39го года воевали вместе, летали в паре, и он скорее был ее другом, чем подчиненным. Хелене прощала Лауфенбергу некоторую недисциплинированность и безалаберность, высоко ценя его летные качества. Он относился к ней с уважением, не используя ее дружбу и доверие в личных целях, а на людях всегда держался в стороне и беспрекословно выполнял ее распоряжения. Он совсем не рвался в фавориты и, несмотря на отменные внешние данные, похоже, не был удостоен чести разделить ее досуг, да и не стремился к этому. Он, безусловно, знал многие «тайны» своего ведущего, нередко прикрывал ее перед начальством и даже замещал, но никогда и ни с кем этим не делился.

Благодаря веселому нраву и природной общительности, Эрих быстро нашел общий язык с летчиками своего полка, а когда начались бои, завоевал их уважение смелостью и мастерством. Случай свел Эриха с обер-лейтенантом Руди Крестеном. Узнав, что Эрих тоже служит в полку Райч, тот присвистнул: «У вашей полковницы в крестах бриллиантов больше, чем у иных герцогинь в ожерельях», – это замечание запало в сердце молодому офицеру. Теплой ночью, под Севастополем, они сидели у костра, пили шнапс и коньяк. А утром … Немецкая пехота рассыпалась цепью в порыжевшей степи, за пылью – не видно солнца. Укрыться негде. Обер-лейтенант Руди Крестен, не пригибаясь, идет во главе своих солдат, небрежно помахивая стеком. Солдаты, закатав рукава и крепко держа автоматы у живота, берут пример с командира – не гнутся под обстрелом. Спустившись на максимально возможную высоту, Эрих Хартман проносится над их головами, приветственно покачав крыльями. Руди отвечает ему взмахом стека. Вскоре вокруг все затягивает серый дым. Так началась для Эриха война, о которой он мечтал, на которую рвался – с изрытой взрывами выжженной степи, проносящейся под крылом.

В самый разгар битвы за Сталинград Эрих был представлен к первой награде – Железному кресту II класса, – и его имя появилось в газетах. По заданию Геринга в расположение части приехал энергичный корреспондент из Берлина, чтобы взять интервью у молодого пилота и его знаменитого командира.

Напряженные бои не оставляли времени для личных переживаний. Эскадрильи поднимались на боевые задания до десяти раз в сутки. Весь световой день кипели воздушные схватки, не прекращались они и по ночам, но в дело вступали уже ночные бомбардировщики и истребители. Часто, едва добравшись до кровати, Эрих падал, смертельно усталый, и, даже не раздеваясь, спал беспробудно до самого подъема. Мысли о Хелене, казалось, покинули его. Он думал, что поборол себя и окончательно отказался от никчемных иллюзий. К тому же Лауфенберг, с которым у Эриха сложились дружеские отношения, познакомил его с девушками, и Эрих даже увлекся одной из них. Симпатичную и веселую связистку из армейского штаба звали Герда Дарановски. Все свободное время они проводили вместе. Эрих чувствовал, что Герда всерьез влюбилась в него. Не чувствуя ничего подобного в ответ, он пользовался ее привязанностью, успокаивая себя извечной надеждой солдата, что «война все спишет». Занимаясь любовью с Гердой, он отдавал себе отчет, что давно пора объясниться с ней, и девушка ждет этого. Она ждала его признания, предложения руки и сердца и уже готова была сказать «да». Но жениться на Герде он вовсе не хотел. Он считал, что ему рано еще связывать себя семейными узами, тем более с женщиной, к которой, честно говоря, он не испытывал ничего, кроме естественного для молодого человека физического влечения.

Награждение Хартмана первым орденом бурно отмечалось в офицерской столовой. Из-за плохой погоды воздушные бои временно прекратились, и летчики позволили себе разгуляться. Лауфенберг обещал привести девочек. Но начиналось все чинно и очень торжественно: с нацистского гимна и приветствия, с гимна Люфтваффе и поднятия флага. Перед лицом всего полка, выстроенного на плацу, Хелене Райч вручила лейтенанту Хартману боевую награду и в короткой речи поздравила его, пожелав успехов. Вечером она ненадолго появилась в столовой. Ее приход поразил Эриха. В парадной темной форме, пошитой по фигуре, при всех орденах, с красиво уложенной прической и неброско, элегантно подкрашенная, она была великолепна. Ее знаменитая горделивая осанка и яркий, запоминающийся взгляд синих глаз завораживали. Она держалась строго, но доброжелательно. Еще раз поздравила Эриха, и у него закружилась голова от тонкого аромата духов, исходившего от нее. На белоснежных манжетах сверкали запонки, украшенные бриллиантами, на галстуке под воротником горели алмазы на высшей награде рейха, которой Хелене была удостоена одной из первых. Переливался большой бриллиант на перстне на безымянном пальце левой руки. Но все эти драгоценности служили только оправой. Затмевая их великолепие, она сама приковывала к себе внимание ослепительной молодостью и красотой. Хелене Райч не зря считалась первой красавицей рейха, его идеалом, его лицом, воплощением нордической красоты древней девы-воительницы. А лучшие актрисы лишь пытались, и чаще всего безуспешно, воссоздать на экране ее образ, скопировать ее черты. Но Хелене невозможно было сыграть. По признанию Геринга, такое было не под силу даже давно и хорошо знавшей Хелене Эмми Зоннеманн, супруге рейхсмаршала, не говоря уже о прочих звездах кино. Не без гордости Геринг заключал, что «его валькирия неподражаема, как сама Германия».

Подняв хрустальный бокал с шампанским, Хелене Райч обратилась к офицерам со вступительным словом и произнесла первый тост «За победу Великой Германии!». Побыв немного за столом, она ушла, давая летчикам возможность повеселиться вволю. За ней последовали начальник штаба и все старшие офицеры. В сопровождении Лауфенберга по-явились обещанные дамы, в том числе и Герда, возбужденная, счастливая – «особый подарок герою», как выразился шутливо Андрис. Но Эрих даже не обратил на нее внимания. Он был ослеплен и потрясен Хелене. Все вернулось к нему в этот вечер. Он думал только о ней, желал только ее. Неизведанная доселе сила чувства, охватившая его как откровение свыше, привела его к осознанию, что он влюбился. Влюбился с первого взгляда. Он по-настоящему любит Хелене. Он вдруг снова почувствовал захватывающее обаяние женственности, исходившее от нее. Ничего подобного не было ни в Герде, ни в одной из тех женщин, которых он знал до сих пор. Только в Хелене. Она покорила его. Взволновала настолько, что он забыл, на какой высоте она стоит над ним.

Праздник разгорался. Офицеры уже изрядно выпили и вели себя развязно. По углам и в уютных местечках расположились парочки. Кто-то, особенно страстный или просто очень пьяный, решил заняться любовью прямо на праздничном столе посреди столовой. Герда увлекла Эриха в небольшую нишу у окна и, обнимая, стала горячо целовать. Он отвечал ей, но как-то неохотно, невпопад. Все время оглядывался на дверь, все ждал: вот сейчас она войдет, во всем великолепии и блеске. Интересно, что она делает сейчас?

– Ты что, полковницы боишься? – рассмеялась Герда, поворачивая его лицо к себе. И тут за окном он увидел Хелене. Она спускалась по склону к реке. Одна. Сам не понимая, чего желает, он бросил Герду и выбежал из здания столовой, не обращая внимания на возмущенные восклицания связистки. Прохладный ночной воздух немного отрезвил его. Он чувствовал, что пьян, но, в общем, твердо держался на ногах. Влекомый своим чувством, он поспешил за Хелене и довольно быстро нашел ее. Она сидела на стволе поваленной сосны и курила сигарету. Эрих подошел ближе. Хелене оглянулась. Возбужденный, он даже не позаботился о том, чтобы привес-ти себя в порядок, прежде чем предстать перед командиром, как предписывает устав. В распахнутом парадном кителе, на котором болтался приколотый ее рукой новенький «Железный крест», в белой рубашке с расстегнутым воротом, смятой руками Герды, с растрепанными волосами, к тому же изрядно навеселе, он мог заслужить хороший нагоняй. В подобном виде лучше не показываться на глаза начальникам, тем более, таким строгим, как Хелене Райч. Но понимая, что первая заслуженная награда – вполне извиняющее обстоятельство, Хелене сделала вид, что ничего не заметила. Она улыбнулась, взглянув на него, и в который раз про себя отметила, что он красив лицом и великолепно сложен. Как женщина она не могла не замечать этого, но как командир полка не имела права замечать. Что было бы, позволь она себе любоваться отменными внешними данными Лауфенберга, к примеру, да еще с 39го года, хотя Андрис был вовсе не прочь поухаживать за ней. А теперь, когда погиб Гейдрих, Лауфенберг готов занять «освободившееся место» и ради нее бросил бы всех своих красоток. Но во что тогда превратится служба, если каждый будет давать волю своим эмоциям?! Вернувшись из Праги после прощания с Гейдрихом, Хелене ясно дала понять Лауфенбергу: того, что он хочет, не может быть. По крайней мере, сейчас. Потом? Кто знает, что будет потом. Молодость есть молодость. Все летчики в ее полку были молодыми, в основном холостыми, в личном составе эскадрилий – точно, все интересные собой, в ореоле ранней славы «рыцарей неба». Но этот новичок выделялся особо. И не только дерзостью и смелостью при выполнении заданий, но и природной физической красотой. Высокий, атлетического телосложения, белокурый, с тонкими, мужественными чертами лица: удлиненным овалом и безукоризненно прямым арийским носом. Взгляд светлых, голубых глаз – прям и смел. Хартман был достойным конкурентом Лауфенберга. Но, поскольку так же как и Андрис, не придавал значения своей внешности, они не поссорились, а подружились, чему Хелене была очень рада. Наблюдая за новичком в бою, она не раз убеждалась, что сделала правильный выбор, пригласив его. Про себя она восхищалась его юношеской отвагой и задором, но при разборе полетов нередко отчитывала за ненужный риск, слегка, для профилактики, чтобы не отбить интерес. Ему немного не хватало опыта, что с лихвой компенсировалось его ведущим по 52й эскадрильи, известным и опытным летчиком. Тот, к слову, весьма похвально отзывался о Хартмане, да и командир 52й эскадрильи был им доволен. Что ж, опыт – дело наживное. Но уже сейчас Хелене отчетливо видела, что у Эриха есть все предпосылки, чтобы стать выдающимся асом. Пробыв всего несколько месяцев на фронте, он уже вполне мог потягаться с Лауфенбергом. Тому за три года войны уже все надоело, в том числе и слава, и порою лень было лишний раз поворачивать штурвал. Но даже когда Андрис пребывал не в настроении, потягаться с ним мог далеко не каждый. А самое главное – Хартман поразительно быстро учился у Андриса, даже не утруждая того «уроками» и лишними вопросами. Он просто наблюдал за лучшим асом полка и, схватывая на лету, додумать старался сам. Что ж, у него были все данные, чтобы сделать блестящую карьеру, и очень скоро. Ну а успех у слабого пола ему был просто гарантирован. Недавно Хелене видела своего подчиненного с симпатичной радисткой из армейского штаба. Лауфенберг, который знал, всех мало-мальски приятных особ в округе, не исключая местного населения, называл ее, но Хелене не запомнила имени.

– Почему вы оставили свою подругу, лейтенант? – спросила Хелене Хартмана, увидев его рядом, – это нехорошо. Надеюсь, у вас серьезные намерения?

– Такие девочки скрашивают наш досуг, – чуть хрипловатым голосом ответил он, пристально глядя на Хелене.

– Вот как? – она даже слегка растерялась, услышав его слова. «А птенец оперился, – подумала про себя иронично, – уроки Лауфенберга не проходят даром. Он весь полк обучит, ему только дай волю». Однако строгим голосом продолжала:

– Я полагаю, лейтенант, вы должны отдавать себе отчет, что девушке надо выходить замуж, и, не имея серьезных намерений, не стоит портить ей жизнь…

– Я не собираюсь жениться на ней, – он ловил взглядом каждую черточку ее лица, каждую перемену настроения, каждую искорку в глазах.

– По-моему, это ответ, недостойный офицера, – возразила Хелене, – Девушка доверяет вам.

– Она сама хотела этого, – ответил он.

– Должна вам заметить, лейтенант, – произнесла Хелене, внимательно глядя на него, – что я не поощряю распутства в своем полку. И если девушка предъявит свои претензии, вы можете угодить под офицерский суд чести, что поставит крест на вашей дальнейшей карьере. Такие случаи уже бывали. Мое отношение однозначно: честь офицера должна быть незапятнанна. Ваш шеф по женскому вопросу, как я понимаю, Андрис фон Лауфенберг – должен хорошо это знать. Он-то никогда не забывает …

– Хелене, – не дослушав, он взял ее за руку.

– Что?! – Хелене резко отстранилась от него, – вы, кажется, забываетесь, лейтенант, – строго начала она, но замолчала, вдруг ощутив весь жар желания, кипящей в его крови. Он невольно передавался и ей. Пространство между ними было буквально наэлектризовано. В этот момент он уже не был лейтенантом, а она – вышестоящим командиром, все условности разрушились. Он был мужчиной, а она – просто женщиной, которую он желал. Поняв это, Хелене решила, что вразумлять его дальше бесполезно и, во избежание недопустимого, лучше уйти. Пусть остынет. Такое уже случалось в ее карьере, когда мужчины, взбудораженные алкоголем, пытались переступить черту, но ей всегда удавалось ставить их на место и сохранять статус-кво. Вот и в этом случае, отступив, она сдержанно пожелала лейтенанту хорошо повеселиться и быстро ушла по направлению к штабу. Но нет, она не шла – бежала. И уносила с собой этот жар, которым он заразил ее. Ей хотелось поскорее спрятаться в своей комнате, куда всем остальным вход был строго-настрого воспрещен.

Войдя наконец-то к себе, она сходу окунула лицо в холодную воду, забыв о косметике. Краска расплылась, и ей пришлось тщательно умываться. Правда, эта процедура немного успокоила и охладила ее. Вытерев полотенцем лицо и намокшие волосы, Хелене сбросила китель и закурила сигарету, чтобы окончательно прийти в себя. Вдруг дверь за ее спиной открылась. Кто-то вошел, без стука, сам. Никто из летчиков, а тем более технический или обслуживающий персонал, не мог позволить себе такое. Входить в комнату полковницы дозволялось только ее служанке Зизи. Но Зизи либо давно спала, либо убежала в гости к своим подружкам. Кто же осмелился? Хелене обернулась. И сразу же попала в его объятия. Ну да, конечно же, это был он, лейтенант Хартман. Без слов он крепко прижал ее к себе, покрывая жадными поцелуями ее еще влажное лицо. Она пыталась сопротивляться, но какая-то странная слабость охватила ее, она путала официальное обращение с фамильярным, называла его то «Эрих», то «лейтенант», вяло старалась оттолкнуть, и, в конце концов, позволила уложить в постель и раздеть. Пережитое в Праге горе сильно иссушило ее душу, но в ту ночь ей показалось, что ни один мужчина прежде не любил ее так страстно, как этот мальчик. Он взял ее всю, до последней клеточки и, в отличие от прочих, отдал всего себя, до конца. Они потеряли счет времени, растворились друг в друге. Однако ночь кончилась. А когда забрезжил серый утренний рассвет, Хелене боялась открыть глаза. Она боялась осознать произошедшее и чувствовала смятение. Как она могла не устоять?! Сколько раз она убеждала себя и всех вокруг, что у нее не может быть никаких личных отношений с подчиненными, сколько попыток пресекла на корню. Отвергла Андриса совсем недавно, а кто мог быть достойнее его? Сколько сил она затратила, чтобы создать и укрепить свой авторитет и вот теперь, из-за одной ночи, из-за одного мальчишки, пусть даже красивого и страстного любовника, все рухнет.

– Хелене, – Эрих нежно тронул ее за плечи, – я могу теперь так тебя называть? Сейчас, когда мы одни. Я вижу, что ты не спишь.

Она открыла глаза. Сказала с нескрываемой горечью:

– Вы делаете успехи, лейтенант. Теперь командир полка скрашивает ваш досуг. Что ж, это и выгодней и безопасней: на командире полка не надо жениться.

– Я бы женился на тебе, сейчас, сразу, – ответил он, ошарашив ее своей искренностью, – но ты же сама не захочешь этого. Поверь, Хелене, – он обнял ее, приподнимая и заглядывая в глаза, – я по-настоящему тебя люблю. И именно поэтому я не сделаю ничего, что могло бы уронить твой авторитет, – он словно читал ее мысли, – никто ничего не узнает и не заметит. Ты сама решишь, что будет дальше. Прости, я не сдержался сегодня. Но клянусь, я буду держать себя в руках. Ты только должна понять, – он ласково поправил волосы, упавшие ей на лицо, – то, что я сам-то понял недавно. Я влюбился в тебя задолго до того, как увидел воочию. Я влюбился в твой образ, но женщина, которую я увидел, оказалась прекраснее самых красивых сказок о ней.

Она чувствовала, что он говорит от всего сердца, она видела это по его глазам.

– Скажи, – прошептал он, целуя ее шею и плечи, – тебе было хотя бы хорошо со мной? Хорошо? Скажи…

– Хорошо, очень хорошо, – с неожиданной для себя нежностью ответила она, гладя его по волосам, – а теперь все, иди. Скоро подъем. Никто не должен тебя видеть.

– Я обещаю, Хелене, – поцеловав ее в губы, он поднялся и начал быстро, по-солдатски, одеваться. Уняв волнение, она приподнялась на локте и наблюдала за ним, еще раз отметив, – теперь даже с несвойственным прежде удовлетворением, – как он хорош и красиво сложен. Она выбирала его, не видя и не зная, как человека, как мужчину, не ознакомившись даже с личным делом. Выбирала как летчика, по тому, как он вел учебный бой, и доверившись хвалебным характеристикам начальника штаба, который, как правило, не ошибался. Она даже и вообразить себе не могла тогда, что выбирает себе … любовника. Начальник штаба рассказывал, что парень буквально бредит ею и мечтает попасть к ней в полк. На распределении, когда ему предоставили право выбора, он, не раздумывая, отверг все самые лестные предложения. Самым лестным для него было ее предложение, его-то он и ждал, его и принял, без всяких условий. Но все-таки Хелене Райч и «Рихтгофен» – конечно, лестно, но сражаться предстояло не где-нибудь, а на Восточном фронте. А на восток после отступления от Москвы рвались попасть далеко не все, даже к Хелене Райч и даже в «Рихтгофен». Цена могла оказаться слишком высокой. Но именно здесь стяжалась истинная слава.

Он ласково улыбнулся ей. Случайно взгляд его упал на письменный стол и на фотографию Гейдриха, которая там стояла. Часть неизменной скромной обстановки, которая путешествовала с Хелене по всем фронтам. Эрих подошел к столу и взял фотографию. Улыбка его померкла. Ему не нужно было объяснять, кто изображен на портрете. Наместник Богемии и Моравии, обергруппенфюрер СС, заместитель Гиммлера, недавно убитый партизанами в Праге – вот кто занимал сердце этой женщины. Поставив фотографию на место, Эрих взглянул на Хелене. Его светлые глаза потемнели от огорчения. Она прочла во взгляде весь спектр чувств, бушевавших в его душе: обиду, удивление и осуждение. Ведь не секрет, что Гейдрих был женат. А что же она, Хелене, довольствовалась ролью любовницы? Она, Хелене Райч?!

– Его убили, – тихо проговорила Хелене, сама не зная зачем. То ли ради того, чтобы оправдаться, впервые почувствовав такую потребность, то ли, чтобы сохранить удивительное сияние восторженного счастья, которое, как солнечный свет, кружилось по ее скромной комнате и исходило от Эриха. Но ей этого не удалось. Солнечный свет померк. Эрих помрачнел и не ответил. Молча застегнув пуговицы на мундире, он вышел из комнаты. Когда дверь за ним закрылась и шаги стихли в коридоре, Хелене встала и, накинув халат, подошла к столу. Взяла фотографию, долго смотрела на лицо Гейдриха и вдруг прижала ее к груди, закрыв ладонью глаза. Ей стало нестерпимо больно и стыдно за только что пережитое счастье. Конечно, она понимала, что командир должен сам отвечать за последствия своих слабостей. Она не могла себе позволить то, что дозволялось связистке Герде Дарановски, – Хелене вдруг вспомнила имя подружки Хартмана, – не могла думать о любви и о личном счастье. С Гейдрихом все было иначе, он стоял слишком высоко, чтобы кто-то из ее подчиненных мог позволить себе рассуждать на его счет. К тому же все происходило далеко от их глаз, в Берлине или Праге. Эрих же – один из них, они – друзья, соратники, братья по оружию, равные во всем. Она не может позволить себе выделить его среди остальных, не могла завести фаворита. Без сомнения, Геринг закроет глаза, но от летчиков не скроешься. Командир полка обязан относиться ко всем одинаково ровно. Герда Дарановски может пренебречь чужим мнением и вовсе оставить службу, Хелене Райч – нет. К тому же мнение летчиков в полку для нее вовсе не чужое. Она может не обратить внимания, что скажут о ней в Берлине, или пропустить мимо ушей рассуждения генерала фон Грайма по поводу ее личной жизни, но летчики – это самые важные люди для нее, самые близкие после матери и сестры. Не зря сказал ей Мюллер в Праге: «… окажешься среди своих, там поплачешь, а здесь у тебя друзей нет». Это действительно так. Сколько раз асы выручали ее в таких ситуациях, что и вспомнить страшно, заслоняли в бою, не жалели жизни и погибали по ее приказу. Пройдет еще немного времени, каких-то полтора часа, солнце встанет, и ей снова придется ежечасно посылать их на задания, с которых многие, увы, не вернутся. Но как же может посылать на смерть человек, который не знает цены не только жизни, но и собственной чести, не может справиться со своими желаниями? Как можно доверить власть над другими, решать их судьбы тому, кто не властен над собой? Это невозможно. Разволновавшись, Хелене прошла по комнате. У нее кошки скреблись на сердце.

Неторопливо направляясь к своему самолету, Эрих мысленно возвращал каждое мгновение пронесшихся часов любви и думал, что, как и положено «любовнице богов», как иногда шутя называл Хелене Лауфенберг, намекая на ее связь с Гейдрихом, Райч божественна, не чета всем прочим, которых он знал до нее. Погрузившись в приятные воспоминания, он не спеша готовился к взлету и улыбался сам себе, когда в наушниках услышал ее строгий голос, казалось, она говорила совсем рядом:

– Хартман, мне кажется, вы спите на ходу…

Их не мог слышать никто посторонний, на линии они были одни, и поэтому Эрих позволил себе мягко напомнить ей:

– Я не выспался.

Но он сразу понял, что Хелене не настроена на лирику, что было, то прошло, а теперь – дело.

– Поторопитесь, Хартман, – сухо приказала она и отключила связь. «Да, Хелене – крепкий орешек», вздохнул он.

Снова включилась рация. На линии – командир 52й эскадрильи.

– Эрих, – голос его звучал дружелюбно, – заканчивай с ночными гулянками. Не зли Райч. Она только что выговаривала мне по твоему поводу.

– Яволь! – Эрих тихо рассмеялся. Выруливая на взлетную полосу, он думал: «А с чего ей злиться? Разве я плохо любил ее этой ночью?..»

Между двух ярких искорок звезд в черном бархатном небе полная, сочная, лимонно-желтая луна повисла, как круглый фонарь. В ее бледном свете жемчужно переливается море. Темные свечки кипарисов у подножья гор, сладкое стрекотание цикад повсюду. Свой очередной день рождения командующий авиацией Восточного фронта генерал Роберт Риттер фон Грайм отмечал в Алупке. На банкете присутствовали представители высшего командования вермахта и войск СС, действовавших на оккупированных территориях, административная верхушка, гауляйторы прилегающих территорий. Созвал генерал и своих лучших асов, которые принесли славу возглавляемым им частям. Хелене Райч ехала в Крым без особого удовольствия. Ей было памятно торжество в Ливадии по поводу захвата полуострова. После взятия Севастополя, в котором осталось шесть домов, немецкое командование праздновало победу в старинном дворце русских царей на «Лесной поляне», как переводилось с греческого «Ливадия». По рассказу экскурсовода, которого отыскали среди русских, когда-то в этом месте стоял дом, принадлежавший греческому полковнику на русской службе. Князь Потемкин, «собиратель Тавриды», скупил эти земли, с тех пор Ливадия стала местом паломничества русской знати. Командование группы армий «Юг», захватившей Севастополь и весь Крымский полуостров, намеревалось преподнести дворец в подарок фюреру. Во время боев был отдан специальный приказ, запрещающий бомбить и обстреливать Ливадию. Заодно было строжайше указано препятствовать действиям отступающих красных частей, которые вполне могут взорвать дворец. К Ливадии были стянуты почти все саперные части, дислоцировавшиеся в округе. И все-таки не углядели – в самый разгар банкета взорвалась бомба, оставленная большевиками. Осколками срезало верхушку огромного мамонтового дерева перед парадным входом, многих покалечило. Праздник был испорчен, а о подарке фюреру больше никто и не заикался. И вот теперь Алупка. Как бы не повторилось то же самое. Хелене знала достоверно, что множество красноармейцев, которых не успели эвакуировать из Севастополя и других городов Крыма, ушли в горы, образовав отряды мстителей. Они вполне могут устроить еще один подобный сюрприз. Но все-таки короткая передышка – это долгожданный отдых. Все были крайне измотаны напряжением воздушных боев за Сталинград и последовавшего позднее отступлением вермахта, когда истребители вынуждены были вести ожесточенные схватки, сдерживая противника и прикрывая отход. Вместе с Хелене в Алупку были приглашены любимец генерала фон Грайма майор Андрис фон Лауфенберг и капитан Хартман. Последнего командующий впервые включил в число избранных «счастливцев», приближенных к нему, благодаря выдающимся заслугам капитана во время битвы на Волге. Стоял июнь. Празднование дня рождения генерала совпало со второй годовщиной начала русской кампании. Алупка, «лисья нора», чудесное место, где сходятся горы Ай-Петри и Крестовая, очаровала Хелене. Дворец графов Воронцовых, построенный в мавританско-английском стиле, напоминал средневековые замки, а волшебный парк, раскинувшийся на берегу моря, поразили ее воображение. Андрис фон Лауфенберг, наследник богатых германских баронов, смотрел на Алупку зевая – у него дома, в Вестфалии, вероятно, было куда красивее, он привык к роскошным интерьерам. Но Хелене, дочери бедного кайзеровского офицера, не так уж часто доводилось бывать в царских покоях. Детство ее прошло в бедности, даже в нищете. Как ни странно, но возможность увидеть прекрасное принесла ей война. Только благодаря своей службе и участию в операциях вермахта она побывала в Париже, Праге, увидела чудесные дворцы и парки Вены. То, что было недоступно бедности, беспрекословно открывалось перед силой.

Во время ужина в парадной столовой замка Хелене сидела по правую руку от фон Грайма, надменная, сдержанная, затянутая в парадный мундир, при орденах, изысканно причесанная – единственная женщина среди присутствовавших. Когда на ажурном балкончике для музыкантов появились оркестранты и полились волнующие звуки штраусовских мелодий, генерал фон Грайм встал, предлагая Хелене руку.

– Позвольте, фрау Хелене, пригласить вас потанцевать, – церемонно проговорил он. Бесшумно они скользили по начищенному до блеска паркету в свете хрустальных люстр и множества свечей в канделябрах. Чуть позднее появились приглашенные для офицеров дамы, и зал наполнился их щебетаньем и шелестом шелковых одеяний. Вальсируя с фон Граймом, Хелене уголком глаза наблюдала за Эрихом. Он сидел за столом, один, его ближайшие соседи, в том числе и фон Лауфенберг, давно выбрали себе «подруг» и присоединились к танцующим. Эрих пил шампанское и, не скрываясь, непрерывно следил взглядом за Хелене и фон Граймом. Затем, усмехнувшись, встал, огляделся и через весь зал направился к стоявшей с группой штабных офицеров высокой блондинке с соблазнительно-округлыми формами, выгодно подчеркнутыми легким, открытым платьем. Хелене с трудом удержала себя от того, чтобы не вертеть головой, но почувствовала, как беспокойство одолевает ее. Добром явно не кончится. Двадцатилетний капитан-летчик, красивый и элегантный, произвел на блондинку должное впечатление: она оставила своих прежних кавалеров, отдав предпочтение Эриху. Хартман провел ее в самый центр зала, где танцевали Хелене и фон Грайм, не обращая внимания на то, что остальные старались держаться немного поодаль, чтобы не мешать генералу и его знаменитой партнерше. Хартман, видимо, был не настроен деликатничать. Тесно прижимая к себе девушку, он завертел ее по кругу и, прекрасно понимая, что Хелене видит их, не стесняясь, нахально «знакомился» со всеми ее прелестями. Блондинке, как казалось, это нравилось: она заразительно смеялась. Ее не в меру громкий смех вызвал неудовольствие генерала. Фон Грайм поморщился и сердито оглянулся на Хартмана. Тот сделал вид, что не заметил. Улыбаясь и сохраняя внешне полное равнодушие, Хелене злилась про себя: ее обуревала ревность, кроме того, она считала весьма рискованным для молодого летчика столь развязно вести себя в присутствии фон Грайма. Она знала, что барон не поощряет подобного поведения и последствия сегодняшнего развлечения могут сыграть пагубную роль в дальнейшей карьере Хартмана. Он раз и навсегда дискредитирует себя в глазах генерала, и это лишит его будущего. Такая перспектива, считала Хелене, была до обидного несправедливой. Она высоко ценила Хартмана как летчика. А тут такая глупость! Она понимала его. Она уловила в его взгляде еще во время ужина ревнивое раздражение: его выводило из равновесия, что он не может к ней подойти и открыто, не тая их близких отношений, и выразить чувства, которые к ней испытывал. Его злило, что он должен был все время стоять в стороне, довольствоваться второсортными красотками, а не ею. Она была недоступна. Она была в кругу, куда ему путь был заказан: в обществе генералов и высших офицеров. Она принадлежала военной аристократии. Хелене Райч не могла позволить себе танцевать с капитаном, тем более ее подчиненным. Но сейчас она готова была бросить фон Грайма, лишь бы Эрих оставил ту. Ее фантазия тут же нарисовала ей любовную картину, как после бала Эрих будет нежиться в постели, в объятиях этой полногрудой шлюхи. Забыв об осторожности, она во все глаза смотрела на танцующую рядом с ними пару и замечала, что, лаская прелести девицы, Эрих нет-нет, да и поглядывал в ее сторону, словно спрашивал: ну, как тебе это..

И тогда, чтобы не выдать разгоравшегося в ее душе гнева, Хелене отводила взгляд. Как он не понимает?! Ведь не могла она, командир полка истребителей, отказать в танце своему начальнику, тем более, у него сегодня день рождения.

– Хелене, – донесся до нее голос фон Грайма, – вы, кажется, не слушаете меня.

Как? Хелене встрепенулась. Он что-то говорил ей? Она действительно не слышала ни единого слова. О чем?

– Вы чем-то взволнованы? Побледнели. Может быть, душно? – участливо продолжал выспрашивать генерал. Что ж, он и вправду озадачен и встревожен. Ей не в чем упрекнуть его: фон Грайм всегда был внимателен к ней и чуток. Но черт бы побрал его чуткость сегодня. Сейчас не до него, ох, как не до него!

– Извините, герр генерал, – начала было она, но в этот момент Хартман поднял на руки свою партнершу и на глазах у всех вынес ее из зала, целуя в губы.

– Извините, герр генерал, – повторила Хелене каким-то чужим, сдавленным голосом, останавливаясь, – Мне в самом деле немного душно. Если позволите, я пройдусь по воздуху.

– Конечно, – генерал проводил ее к столу, – может быть, выпьете прохладительного, Хелене? Вы беспокоите меня.

– Нет-нет, спасибо, – она заставила себя улыбнуться, – я уверена, все скоро пройдет. Необходимо подышать… Я выйду на улицу.

– Конечно. Но будьте осторожны. Вокруг охрана, но все же.

– Благодарю, господин генерал. Еще раз, извините. В такой день для вас..

– Не стоит, Хелене, – фон Грайм благородно склонил голову, – Я понимаю, как вы устаете.

Нет, он ничего не понимал. Что ж, это даже к лучшему. «Я никогда, – убеждала она себя, – не опущусь до того, чтобы следить за ними, меня это не касается, меня это не волнует, совершенно!». И все же, вопреки ее воле, ноги сами неслись вслед за ушедшей из зала парочкой. Где они? Куда он унес ее? Люстры, канделябры, зеркала – все это мелькало вокруг, когда она почти бегом проходила через залы, но больше не волновало ее. Где же они? Вот какая-то маленькая комната, похоже, будуар, дверь приоткрыта. Послышалось, или, в самом деле, оттуда доносятся какие-то звуки, как будто стоны, сладостные, упоительные стоны?.. Нет! Ну, кто сказал, что это они? Мало ли, кто из присутствующих пожелал тут уединиться. Бестактно вторгаться. «Стой.. – она удерживала себя. – Ты можешь оскорбить людей.» Но нет. Ей уже не остановиться. Дверь распахнута. О, боже, так и есть! Чтобы не закричать, она зажимает себе ладонью рот. Прямо у входа небрежно брошены шелковое платье и парадный китель, украшенный орденами. Девица лежит на мягком персидском ковре, устилающем пол, крепко обхватив коленями Эриха, он тискает ее голые груди, обливаясь потом, с закрытыми глазами. Споткнувшись, Хелене, чтобы не упасть, хватается руками за стену: у нее нет сил сделать хотя бы шаг ни вперед, ни назад. Со стоном наслаждения Эрих переворачивает девицу на бок, на мгновение открывает глаза и.. видит ее.. Усилием воли она заставляет себя даже иронически улыбнуться, сохраняя хотя бы внешнее спокойствие, а после уходит, неторопливо, с достоинством, но сама не чувствует ни собственных ног, ни пола под собой – словно повисла в пустоте. Она слышит, как он вскакивает, что-то зло говорит оторопевшей девице, быстро одевается, но это уже не вызывает никаких эмоций. Хелене идет по залам, ловя свое отражение в старинных зеркалах. Интересно, как называются эти комнаты, кто здесь жил, какие секреты хранят эти стены? Она старается отвлечься от мрачных мыслей. Нет никакого смысла сейчас возвращаться к фон Грайму, надо немного успокоиться, прийти в себя – генерал не должен догадаться, что у нее что-то случилось. В одном из залов она слышит грубую брань. Кто это разошелся? Войдя, Хелене обнаружила, что какой-то офицер в форме СС, с погонами гауптштурмфюрера, разъяренно машет пистолетом перед лицом невысокого, хрупкого человека в штатском, на смертельно бледном лице которого отпечаталось выражение отчаянной, обреченной решительности, он весь напрягся, как струна.

– Вы не поняли моего приказа? – кричал взбешенный офицер, – в таком случае, я вас расстреляю!

С завидной выдержкой человек в штатском ответил:

– Если вы меня расстреляете, я тем более ничего не пойму.

Хелене подошла к ним.

– Фамилия? – строго спросила она офицера. Побелевший от возмущения эсэсовец недоверчиво оглядел ее с ног до головы, но, увидев полковничьи погоны на плечах фрау, спрятал оружие, отдал честь и представился:

– Гауптштурмфюрер Хаук, комендант Алупки.

– А это кто? – Хелене кивнула на штатского.

– Смотритель музея, фрау, – доложил эсэсовец.

– Я – полковник Люфтваффе, Хелене Райч, – дабы у коменданта не осталось никаких сомнений на ее счет, представилась Хелене, – по какому поводу вы здесь устроили шум, комендант? Вы разве не знаете, что барон Риттер фон Грайм, командующий авиацией Восточного фронта, сегодня празднует во дворце свой день рождения? Вы решили осчастливить его скандалом в качестве подарка? В чем дело?

Комендант явно смутился:

– Понимаете ли, – начал сбивчиво оправдываться он, – этот тип, – он указал на смотрителя, – вчера отказался прислать мне раму для картины.

– Какой еще картины? – насмешливо спросила Хелене, – вы, никак, еще и живописью увлекаетесь, даже выставляете свои картины в золотые рамы? Рейхсфюрер знает о ваших талантах? А заодно о том, как вы здесь проводите время в художественных опытах, вместо того чтобы, например, вести борьбу с партизанами? По дорогам невозможно проехать без охраны, а вы картинки рисуете? Я хорошо знакома с рейхсфюрером и при случае не премину ему сообщить, чем вы тут занимаетесь. Этот дворец принадлежит рейху, и вы должны сохранять его для рейха, а не использовать его сокровища для своих дешевых развлечений. Да еще хамски вести себя при этом, – она не на шутку рассердилась. Все накопившееся за последние часы раздражение вылилось на попавшего под горячую руку гауптштурмфюрера. Застигнутый врасплох, изрядно смущенный комендант, не смел ей возражать и слушал, потупив глаза.

– Уходите немедленно, – приказала ему Хелене, – и не смейте портить генералу фон Грайму праздник.

Летный мундир, конечно, СС не указ, это Хелене знала наверняка и потому не строила иллюзий. Но ее знакомство с рейхсфюрером и уверенность в себе произвели на коменданта впечатление. Когда Хаук вышел, Хелене обратилась к смотрителю:

– Как вас зовут?

– Щеколдин. Степан Щеколдин, фрау, – тот с явным любопытством рассматривал молодую немецкую полковницу.

– Вы давно работаете здесь? – спросила она.

– Еще до войны начал.

– Господин Щеколдин, – попросила его Хелене, – покажите мне этот музей, ради которого вам не жаль жизни. Ведь комендант запросто мог вас убить.

– Я знаю, – кивнул тот скромно, – спасибо вам, фрау.

И вот она снова идет по залам дворца в сопровождении вежливого интеллигентного человека, бывшего москвича. Расчувствовавшись, Щеколдин доверительно рассказывает ей на хорошем немецком свою историю. Как пережил погром и ссылку до войны, как потерял в лагерях всех родственников и друзей. Потом, забыв о себе, он вдохновенно повествует ей о том, что любит, – о Крыме. О прекрасном мысе Ай-Тодор, где некогда стояли лагерем римские легионеры Клавдия и пировали русские гусары. Через кабинет графа Воронцова, наследника потемкинской племянницы, графини Браницкой, где хранятся редкие книги, они проходят в вестибюль, украшенный старинными портретами, и дальше – в Голубую гостиную, подсвечники которой выполнены в виде застывших в золоте и бронзе тюльпанов и лилий. Здесь развернута экспозиция картин Лейпцигской галереи: в обычные дни дворец служит музеем для немецких солдат и офицеров. Остановившись перед венецианским зеркалом XIII века, Хелене смотрит на себя: когда-то эта гладкая поверхность отражала лики царственных особ. В зеркале она видит, как в дверях, соединяющих гостиную с будуаром, появляется Хартман. Он уже привел себя в порядок, как будто протрезвел и успокоился. Не оборачиваясь, она наблюдает за ним в зеркало. Увидев еще одного немецкого офицера, Щеколдин настороженно прерывает свою лекцию. Не говоря ни слова, Эрих подходит к Хелене и берет ее за руку. Поворачивает к себе. Понимая, что он здесь лишний, смотритель намеревается уйти, но Хелене останавливает его и просит продолжить рассказ – она еще не готова остаться с Эрихом один на один. Но ей и не хочется, чтобы он уходил. Хартман и не собирается. Взявшись за руки, они идут вслед за Щеколдиным в зимний сад, где в тени диковинных растений прячутся античные скульптуры, точные копии греческих: Купающаяся Афродита, Аполлон. Хелене чувствует, как Эрих крепче сжимает ее руку, и отвечает на его пожатие. Он улыбается, понимая, что прощен.

Поблагодарив смотрителя, они вдвоем спускаются по лестнице к морю. Беломраморную лестницу охраняет целый каскад львов. Сказочный парк погружен в сумерки. Алый шар солнца медленно опускается в море на горизонте, разбрасывая по воде коралловые отблески лучей. Вот и пруды с родниковой водой, где плавают лебеди, гордо выгнув шеи, чайная беседка и чилийская араукария. А вот и Потемкинский кипарис, о котором говорил Щеколдин, самый старый в Крыму. Сладко пахнут магнолии и чудные бордовые розы на кустах. Земляничное дерево «бесстыдница» на «солнечной поляне», могила любимой собаки Воронцова…

Хелене присела на камнях у самой кромки моря, волны бились у ее ног, легкий летний ветерок теребил волосы. Она задумчиво смотрела в бескрайнюю морскую даль. Не верится, что где-то бушует война. Сбежав по лестнице, Эрих, легко перепрыгивая с камня на камень, подошел к ней и сел рядом. Он принес из столовой, где продолжался банкет, два бокала шампанского и корзиночку свежей, спелой клубники.

– Я очень прошу тебя, – прошептала Хелене, оборачиваясь к нему, – не надо так больше. Это мука, это просто мука. – Закатные лучи играли в ее светлых волосах..

– Прости меня, – ответил он, – но ты не устала танцевать с этими старыми генералами? Тебе не скучно?

– Скучно, – Хелене улыбнулась. – Но я не могу иначе.

Последние слова, казалось, унесла с собой убежавшая волна. Он протянул ей бокал с шампанским и дал отпить. Затем взял большую, спелую ягоду клубники. Глядя ему в глаза, она откусила половину, оставшуюся часть он положил себе в рот. Обнял ее, склонив ее голову себе на плечо. Ее бледное, красивое лицо словно вспыхнуло изнутри, зажженное пламенеющей вечерней зарей. Она подняла глаза: он держал зубами за стебелек красную ягоду, маня и подзадоривая ее. Взгляд был веселым и озорным, но в глубине его глаз она видела неукротимое желание любить ее и обладать ею. Улыбнувшись, она осторожно откусила сначала кончик ягоды, потом еще, еще, еще… пока их губы наконец не встретились. Он перенес ее на песок. Морская пена мягко шуршала между камнями. Вот включились первые прожекторы береговой охраны: синие, зеленые вспышки заскользили по морю. Белокрылая чайка низко пронеслась над водой.

Хелене… Он любил ее, он восхищался ею и ненавидел одновременно. Он ревновал ее к прошлому и страстно желал близости с ней. Он с наслаждением ласкал ее тело и иногда просто хотел убить, когда, окутанный сладкой пеленой ночи, случайно натыкался взглядом на портрет того, другого, который и после смерти оставался для Хелене живым, и, как он чувствовал, единственно желанным и любимым. Эрих Хартман сдержал свое обещание: на людях он вел себя так, будто между ним и Хелене Райч не существовало особых отношений. Правда, с Гердой пришлось расстаться. Она обиделась, что он бросил ее на банкете, а ему не хотелось ее уговаривать. Вместо нее появились другие, попроще. Однако с каждым днем ему становилось все труднее скрывать от окружающих свои чувства. Любовь и ревность терзали его сердце, и лишь усилием воли порой он заставлял утихнуть готовые прорваться эмоции. Очертя голову Эрих бросался в огонь сражений, выполняя самые рискованные задания, но чествования и ордена не могли заглушить тоску и жажду взаимности. Получая приказ из уст Райч, он тщетно пытался поймать на ее бесстрастном лице хотя бы малейший намек на то, что ей небезразлична его судьба, что она волнуется за него. Спору нет, Хелене переживала за всех своих летчиков. И за него не меньше, чем за всех остальных, но, как ему казалось, и не больше. Затянутая в мундир или в кожаные летные доспехи, она была чужой, незнакомой. Только волнующее движение волос, упавших на лицо, изгиб бровей, едва заметные синие искорки в глазах под длинными темными ресницами обжигали радостным воспоминанием и узнаванием. Но короткие и беспощадные, как удар бича, слова приказа мгновенно разрушали флер очарования и неумолимо расставляли все на привычные места.

– Выполняйте!

Он не щадил себя в бою, бессознательно ища смерти, как окончательного избавления от сжигавшего его внутри пламени. Несколько раз он открыто шел на самоубийство, но Бог пощадил его, и он дотянул до аэродрома. Он не боялся погибнуть, точнее, пытался убедить себя, что не боится. Обидно было лишь, что, врезавшись на охваченном пламенем самолете в землю, он не услышит, как ей доложат о его гибели, не увидит выражения ее глаз, лица. Никогда не узнает, что она почувствовала в этот момент, страдала ли, было ли ей больно. И снова крепкой нитью, связывавшей его с жизнью и заставлявшей, не взирая ни на что, дорожить собой, оживала надежда: а что, если он не прав, если он просто не понимает ее, и, прочитав рапорт о его смерти, она будет по-настоящему переживать не только как командир, потерявший лучшего аса, но и как женщина, потерявшая возлюбленного? Переживать и страдать молчаливо, тая свою печаль глубоко в себе, как теперь, когда она страдает по тому, другому. И он не сможет вернуться к ней, не сможет ничего исправить или изменить, как и тот, надменный, гордый, хладнокровный, которому было подвластно все. Перед ним трепетали, его боялись, его ненавидели и боготворили. Он все мог, пока был жив. Но теперь он – только горстка пепла, ничто. Его забыли прежние сослуживцы, его высокое место занято другим, жена давно прокляла его имя и свою судьбу, и только Хелене помнит его. В ее памяти он по-прежнему живой, и она тоскует о нем. Но он не может вернуться к ней. Всевластный при жизни, он бессилен перед смертью, забравшей его. И он ничего не может сделать из того, что не успел.

В отношениях с Хелене Эриха мучила неясность, недоговоренность, неопределенность. В свободные от боевых вылетов часы, которые выдавались редко, он пускался в загул, стараясь спиртным заглушить сомнения. Он обнимал и ласкал многих женщин, охотно отдававшихся ему, не в силах устоять перед его внешностью, молодостью и славой. Он щедро разменивал золото – любовь Хелене – на медяки и романтическими похождениями превзошел даже Лауфенберга. Но только распутная щедрость не приносила Эриху облегчения: ни одна из женщин, которых он знал, не успокоила его и не дала счастья. Ни одна не позволила даже забыться. Не подарила и тени того самозабвенного упоения, какое он испытывал с Хелене в те пролетавшие на едином вздохе часы их любви, когда, искусав себе до крови губы, она манила его к себе. Его пальцы хранили воспоминание об упругости ее тела, как, обхватив его руками за шею, она все теснее прижималась к нему, а потом вдруг ускользала, отстраняясь. Ни одна женщина из тех, которых он знал до нее, в том числе и те, для кого любовь была ремеслом, не владели этим удивительным искусством вожделения так, как Хелене, с виду холодная, неприступная, смелая и дерзкая, как мужчина, и как мужчина откровенная в своих желаниях и порывах. Ее невозможно было забыть или заменить кем-то. Невозможно было ни с кем спутать. Он понимал теперь, чем она околдовала Гейдриха, отобрав его у всех: у жены, у многочисленных любовниц, даже у детей. Затмила всех и все лишила смысла. Одна за всех – до самой его смерти. И только смерти она уступила. Но ведь не уступила же, нет…Она не смирилась с его гибелью до сих пор. И ему казалось, она кое-что знала об этой трагедии, гораздо больше, чем все остальные. Про себя Эрих не боялся назвать Хелене в пылу страсти именем другой женщины, она была не похожа на остальных. Как и для Гейдриха, она стала для него единственной. Но, в отличие от Гейдриха, он не был уверен, что его чувство к Хелене взаимно. Существовал ли он для нее вообще, сам по себе, такой, какой был. Или ночи, проведенные в его объятиях, были для нее только средством на какое-то время оживить воспоминания, заставить утихнуть тоску по утраченному? Возможно, отдаваясь ему столь самозабвенно, она воображала, что любит другого, и держала свою душу на замке. Он не знал, что она думала и что чувствовала к нему. Она сама никогда не заговаривала об этом и ни в чем не признавалась. Он бы мог спросить, конечно. Но не хотел, подсознательно опасаясь испытать боль, услышав то непоправимое, что под всем подвело бы черту. Он чувствовал, что сердце ее закрыто для него. И проводя ночи в чужих постелях, он по утрам с раскалывающейся от боли головой и полный отвращения к самому себе, возвращался в расположение полка. Полковник Люфтваффе Хелене Райч перед тем, как собрать командиров эскадрилий на утреннее совещание после поверки, вяло отчитывала его за распутство и пренебрежение дисциплиной. Он же, терпеливо выслушивая ее отповеди, готов был убить за сонное равнодушие, с которым она, проводила воспитательную работу. Ей явно были неинтересны его сердечные муки и переживания. Ее не впечатляли его измены. Она знала, что он спит с другими, и никак не проявляла своего отношения к этому. Хоть бы раз тень ревности омрачила ее лицо, хоть бы раз, после ночи, проведенной им с какой-нибудь официанткой, она, оскорбленная, не пустила бы его к себе! Не пускала, бывало. Но по другой причине – была занята. Хоть бы раз она спросила. Никогда! Он бросил бы все свои похождения, прояви Хелене хоть малейшее неравнодушие. Но, похоже, ей было все равно. Ее гораздо больше волновали моторы, боевая подготовка летчиков, погода и маршруты главного броска. Хартман понимал, что командир полка истребителей не может не интересоваться подобными вещами. Служебное положение Хелене он воспринимал как должное и согласился с ним еще задолго до того, как узнал ее лично. Ее служебное положение совсем не мешало любить ее. Но он не был уверен, что она тоже его любит. И неуверенность угнетала его.

К началу 1944 года Эрих Хартман был признанным мастером воздушного боя. В газетах его именовали не иначе, как «Ас», причем писали это слово большими буквами, и публике не требовалось объяснений, о ком идет речь. Фамилию «Хартман» знали все. Его величали одним из лучших истребителей в мире, но по количеству сбитых в бою самолетов он уже в 1944 году намного превосходил своих английских, американских, французских и даже русских коллег. Среди немцев он однозначно был самым первым. Хелене Райч с благословения Геринга доверила ему командование легендарной эскадрильей «Рихтгофен». Молодой командор удостоился похвал рейхсмаршала и был награжден многими орденами. В январе Хелене улетела в Берлин. Эрих знал, что она приглашена на празднование дня рождения рейхсмаршала авиации Геринга и на какое-то совещание, предшествовавшее торжествам. Несмотря на это, он был удивлен, увидев как-то утром на командном пункте Андриса фон Лауфенберга. Оказалось, Хелене уехала на два дня раньше указанного в телеграмме Геринга срока. Как правило, в отсутствие Райч Андрис фон Лауфенберг, которому она обычно передавала командование полком, становился серьезнее и строже. Он временно забывал о своих любовных похождениях и только после возвращения Райч позволял себе расслабиться.

Проведя ночь у зенитчиков, Эрих опоздал на командирскую летучку и ожидал серьезного выговора от командира полка. Однако, обнаружив, что бразды правления принял Лауфенберг, Эрих вздохнул с облегчением – Андрис придираться не станет. В самом деле, увидев Хартмана, Лауфенберг иронически улыбнулся. Ему сразу бросились в глаза и бледность лица Эриха, и его припухшие нижние веки – следы бурно проведенной ночи.

– Ты в своем репертуаре, – констатировал Андрис, дружески пожимая Эриху руку, – увидев тебя вчера с той блондинкой, я подумал, что ты сегодня вообще не явишься. Очень соблазнительная? А? – он лукаво посмотрел на Хартмана и рассмеялся, – ладно, тебе повезло. Райч уехала.

– В Берлин? – спросил Эрих с наигранным равнодушием.

– В Берлин, – подтвердил Лауфенберг, – опять на меня все повесила. Мне этот армейский штаб чем свет все уши прозвенел. И наши из Коммандо Ост – телефон просто не умолкает. Они считают, что у меня здесь просто море неиспользованных возможностей. Только у них, видите ли, потери, – недовольно проговорил он, – как только Хелене все это выносит, пять лет каждый день.

– Она ведь собиралась ехать позже? – закуривая, заметил Эрих, – что-нибудь случилось? Срочное?

– Не знаю. Мне не докладывают, – отмахнулся Лауфенберг, подходя к карте, – иди лучше сюда, – позвал он, – у нас, как всегда, масса задач, а времени мало. После обеда обещают снегопад. Ты как, вообще-то, в форме? – с наигранным сочувствием поинтересовался он. В глазах мелькнули веселые огоньки, – или «Рихтгофен» сегодня отдыхает?

– Нормально, – без тени смущения ответил Эрих, хотя чувствовал себя неважно после прошедшей ночи.

– Представляю, – Лауфенберг с сомнением покачал головой, и оба рассмеялись: они прекрасно понимали друг друга.

До полудня по приказу Лауфенберга Эрих успел дважды поднять «Рихтгофен» в воздух и даже сбил самолет противника. Но к полудню начался сильный ветер, а вскоре повалил обещанный снегопад. Видимость резко снизилась, и летчики оказались прикованными к земле.

– Не видать не зги… Вот такая бы погодка и до конца недели, – Лауфенберг отошел от окна и вытянулся на кушетке у печки, – пока Хелене не приедет, – мечтательно произнес он.

– Мне кажется, ты все-таки знаешь, почему она так надолго уехала, – снова попытался вызвать его на откровенность Эрих, – все мероприятия у Геринга – день, не больше.

Но Андрис только пожал плечами:

– Я же сказал, не знаю.

Эрих промолчал. Потом подошел к печке, присел, глядя на игравшее в маленьком отверстии пламя, подбросил дров и, повернувшись к Лауфенбергу, внимательно посмотрел на него:

– Ты знаешь. Ты всегда все знаешь, – сказал он спокойно, но в голосе его прозвучала требовательность.

– А тебе зачем? – удивился Лауфенберг. Потом как-то неуютно поежился и неохотно сообщил:

– Она хотела заехать в Прагу на пару дней.

– В Прагу? – теперь пришел черед удивляться Эриху, – Для чего?

– А я знаю? Что ты меня пытаешь? – недовольно поморщился Лауфенберг, – мне от всего этого одни заботы, дел по горло.

В Прагу. Эрих был поражен. Утихшая было ревность с новой силой вспыхнула в нем: опять Прага? С какой стати? Ведь тот, к кому она когда-то ездила туда, давно уже мертв. Вдруг в голове мелькнула дикая, несуразная мысль: что, если все – только блеф, политический розыгрыш, и Гейдрих на самом деле жив? И она снова встречается с ним? Перед глазами замелькали любовные картины. Он представил Хелене.

– Что с тобой? – увидев, как изменился в лице Эрих, спросил с недоумением Лауфенберг. Потом встал с кушетки и присел рядом, перед огнем.

– Все в порядке, – Эрих постарался взять себя в руки, – устал немного.

– Спать надо по ночам, – наставительно заметил Лауфенберг, на что Эрих не мог не улыбнуться: ну, кто бы говорил, право. Да еще в такое время, когда идет война.

– Отпусти меня в Прагу, – попросил он Андриса, немного успокоившись.

– Что?! – изумился тот, – это еще зачем?!

– Мне надо поговорить с Хелене, – ответил Эрих негромко. Он словно беседовал сам с собой, задумчиво глядя на бьющийся в печке костерок, и не видел, как остолбенел и побледнел Лауфенберг, услышав его признание, неожиданно сорвавшееся с уст: – Я люблю ее.

Уже произнеся эти слова, Эрих вдруг сообразил, что, сам того не желая, выдал самое сокровенное. Как мог он так запросто предать все то, что два года свято хранил в душе! Ведь он обещал Хелене…

Что? Что ты сказал? – Лауфенбергу показалось, что он ослышался. Отступать было поздно.

– Я люблю ее, – повторил Эрих, смело взглянув Андрису в глаза, – раз уж я начал, то не стану отрекаться.

Взгляд Лауфенберга, устремленный на него, был непривычно и неприятно жестким. Но страстное желание встретиться с Хелене оказалось сильнее предосторожностей. Всего несколько часов прошло с тех пор, как она уехала, а он уже тосковал, и ревновал, и боялся потерять. Он не заметил перемен, произошедших в его друге, точнее, не придал им значения. Впрочем, Лауфенберг, быстро совладав с собой, попытался все снова перевести в прежний, шутливый тон.

– Я так понимаю, ты хочешь ей признаться в своих чувствах? – спросил он с легкой язвительностью в голосе. Но, встретив холодный взгляд Эриха, который не намерен был шутить, осекся и добавил вполне серьезно:

– Прага не лучшее место для подобного рода объяснений. У Хелене слишком многое связано с этим городом.

– Я знаю, – спокойно возразил Эрих, – я уже во всем признался, Андрис. И давно.

– Тогда зачем тащиться в Прагу? – пожал плечами Лауфенберг, – дождись ее здесь. Прага – это как Берлин: обеды, ужины, концерты…Там некогда побыть вместе, – он усмехнулся, – а потом она поедет к Герингу, там и вовсе длинная история – торжественный прием! Коль у вас такая взаимность… – последняя фраза снова прозвучала жестко, даже враждебно.

– Так ты отпускаешь меня? – резко прервал его Эрих. Он не собирался углубляться в детали своих отношений с Хелене. Он и так сказал слишком много.

– Черт возьми, – криво усмехнулся Андрис, – Хелене меня же первого и накажет за это. А генерал фон Грайм? Как я ему объясню, куда у меня исчезают лучшие асы? Впрочем, – Лауфенберг вздохнул и принял почти сочувствующий тон: – хотя ты меня и удивил, я тебя понимаю. Хелене – красивая женщина. И не только. Красивых-то много. Но в Хелене есть что-то такое притягательное, чего в других не сыщешь. Ладно, что ты переживаешь? – снова улегшись на кушетку, Андрис закурил сигарету, – если так уж нужно позарез, то полетишь. Разве я могу позволить себе разрушить личную жизнь командира, – произнес он насмешливо, но совсем не весело, – даже если мне первому и дадут нагоняй за это. Для порядка. Я готов. Как только эта мразь за окном поутихнет, сразу и полетишь. Сейчас ты просто собьешься с курса и вместо Праги окажешься где-нибудь в Японии. Или того хуже, здесь, недалеко, в плену у русских. Только оставь кого-нибудь за себя и намекни ей там, Хелене, – Лауфенберг грустно улыбнулся, – что я конечно, возражал. Но не смог. Она поймет, – заключил он с некоторой двусмысленностью.

– Спасибо, Андрис, – Эрих чувствовал, что заряд напряженности, возникший между ними, вот-вот взорвется, и хотя о причине он мог лишь догадываться, искал тему, чтобы переменить разговор. Но она никак не находилась. Теперь Эрих ясно понимал, что его признание может положить конец их дружбе. Конфронтация двух лучших летчиков полка в напряженной обстановке, сложившейся на фронтах, была просто недопустима. Ситуацию неожиданно разрядил генерал фон Грайм. Он позвонил по телефону и сперва долго отчитывал Лауфенберга, а потом и вовсе вызвал к себе. Андрис подписал рапорт, и сухо попрощавшись, уехал.

Вопреки предположениям Лауфенберга Хелене в Праге вовсе не собиралась уделять время светским развлечениям. Не для того она приехала. Более того, она вовсе не намеревалась даже ставить в известность о своем посещение шефа гестапо Далюге и бывшего заместителя Гейдриха, нынешнего гауляйтора, Франка. И хотя она понимала, что сохранить в тайне свой визит будет невозможно, – о приезде в город «валькирии фюрера» все равно доложат, – она решила: если им необходимо встретиться с ней, они сами ее найдут. Ей не о чем было говорить с бывшими соратниками Гейдриха. Их предательство и соучастие в убийстве Гейдриха были для нее очевидны. Конечно, Мюллер предупреждал ее, что у гестапо везде много осведомителей, и вообще, руки длинные, она не опасалась расправы над собой. Если бы Гиммлер намеревался избавиться от нее, он сделал бы это незаметно, без лишнего шума, где-нибудь в пылу сражения на Восточном фронте, тайно, со спины подослав своих убийц. А потом Геббельс в печати и по радио расписал бы ее гибель как героическую смерть во славу рейха. В том, что Гиммлер готовился расправиться с ней, Хелене не сомневалась. Что-то отвлекло его. Она ждала его удара с того самого июньского дня 1942 года, когда в Буловском госпитале умер Гейдрих. Благодаря предупреждению Мюллера ей удалось тогда избегнуть смерти. Но прошло полтора года – слишком долго Гиммлер оставляет ее в живых. Как бы то ни было, Хелене была уверена: если по воле всемогущего рейхсфюрера с ней что-то и должно случиться, то только не в Праге. Здесь Гиммлер не посмеет. Каким бы приверженцем ярких драматических действ он ни был, рейхсфюрер понимает, что смерть последней возлюбленной Гейдриха на месте гибели его самого – это уж слишком прозрачный намек. И неважно, кто на самом деле стоит за убийством бывшего вице-протектора. Ведь гибель подруги Гейдриха трудно приписать деятельности Сопротивления, подстрекаемого англичанами. Несмотря на свою знаменитость, летчица Хелене Райч – не та фигура, которая могла бы заинтересовать премьера Черчилля и британские спецслужбы. Случайное нападение партизан? Но тогда Хелене Райч, напротив, слишком знаменита, чтобы на территории протектората ее могли отпустить без охраны – опять-таки камень в огород Гиммлера. А кроме прочего, какой удар по легенде о полной лояльности чехов рейху. Какой шум поднимет Геринг! Гиммлеру тогда придется несладко. Придется оправдываться, что-то выдумывать, кого-то убить или сжечь ненароком, якобы виновников. А вдруг по нелепому случаю всплывут нежелательные детали? Геринг же не упустит свой шанс вернуть себе расположение фюрера и опорочить СС. Рейхсфюрер, конечно же, отлично понимает все это. А значит, Хелене нечего бояться в Праге, во всяком случае, со стороны гестапо. Она может открыто игнорировать Далюге и Франка. Они даже не посмеют без особой надобности напомнить ей о своем существовании. Знают, что без поддержки рейхсфюрера бороться с Герингом для них – гиблое дело.

Ну, вот и Прага. Два готических шпиля, вознесшихся к небу. С древних пор люди, не знавшие грамоты, определяли по шпилям города, встречающиеся на пути: один шпиль – Вена, два шпиля – Прага. Почти два года с трагического для нее июня 1942 года Хелене не бывала здесь. Но в душе она не расставалась с этим городом ни на секунду. Город звал ее. Сюда стремилось ее сердце. Измученное, разбитое, разорванное, оно на мгновение перестало стучать, когда она узнала, что опоздала – все кончено. Тот, кого она любила, умер. Осталась Прага, остались воспоминания и боль, не утихающая со временем. Ее не может заглушить даже тот, кто теперь рядом с ней, красивый, молодой, знаменитый, любящий страстно и искренне. А она? Она по-прежнему стремится к прошлому, она живет воспоминанием, и только воспоминания дарят ей уже почти забытое ощущение счастья. Счастья, которого не вернуть и не повторить. Почти два года мыслями и чувствами своими она стремилась в Прагу и боялась приезжать. Она, которая привыкла видеть смерть и не раз встречалась с ней в сражениях, которая хоронила лучших из лучших и не теряла присутствия духа в тяжелейших ситуациях, часто выпадающих командиру на войне, твердая, жесткая, хладнокровная, она боялась снова увидеть то место, где произошло убийство, перевернувшее ее жизнь. Нет, это было невыносимо. Она боялась, что не выдержит. Не выдержит осознания, что он мертв, все кончено, ничего не исправить. Он ушел навсегда. Но все же зов сердца оказался сильнее. Воспользовавшись вызовом в Берлин, она по пути прилетела в Прагу. И вот, на закате короткого зимнего дня она стоит на том роковом повороте улицы в Холесовичах, ведущей с вершины холма вниз, к Пражскому граду. Тогда город был оцеплен эсэсовцами и ей не позволили посетить это место. Теперь же оно почти пустынно. Позвякивают, проезжая мимо, трамваи. Год назад напротив трамвайной остановки, где Гейдрих упал рядом с искореженным автомобилем, власти протектората установили его мраморный бюст. Он не понравился Хелене. Бюст был выполнен формально – обычный слепок с посмертной маски. Хелене не увидела в нем ни единой знакомой черты, которую любила. С пьедестала на нее смотрело лицо совершенно чужого человека. И застывшие по краям часовые на каких-то нелепых каменных подставках! Интересно, кто выбирал проект? Неужели Лина? Выходит, она совсем не знала своего мужа. Звякнув колокольчиком, рядом остановился трамвай. Несколько пассажиров сошли с подножки и заспешили по своим делам. Вечерело. Последние лучи заходящего солнца скользнули по бледному лицу женщины в офицерской шинели Люфтваффе с погонами полковника на плечах. Вот уже более часа она стояла на повороте в Холесовичах, прислонившись спиной к каменному столбу ограды парка и крепко схватившись руками в черных перчатках за холодные, посеребренные инеем прутья. Безмолвно смотрела перед собой застывшим, неподвижным взглядом, не обращая внимания на оглядывавшихся прохожих и проезжавшие трамваи. Проходя, немецкие патрули отдавали ей честь, менялся караул у постамента. Но она словно не замечала ничего вокруг. Наконец один офицер подошел к ней и спросил, тронув за рукав:

– Госпожа полковник, у вас что-то случилось? Я могу помочь?

Она взглянула на него равнодушно, глаза ее были темны и сухи.

– Нет-нет, благодарю, все хорошо. – Наверное, она бы и сама не узнала свой голос, услышь его со стороны – холодный, глухой, безжизненный. Офицер сразу же узнал ее: – Фрау Райч? – и вытянувшись, отдал честь, – позвольте мне проводить вас. Когда темнеет, на улице опасно оставаться без охраны.

Хелене слабо улыбнулась.

– Нет-нет, еще раз благодарю вас, гауптман. Я ни в чем не нуждаюсь. Я сама… – и сделала жест рукой, приказывая ему удалиться. Офицер еще постоял рядом, ожидая, что она изменит свое решение. Но потом ушел и увел патруль.

Усилившийся к вечеру мороз пронизывал Хелене насквозь. Спустившись с тротуара, она подошла к трамвайным рельсам, постояла. Вокруг было пустынно – трамваи ходили редко. Перед наступлением комендантского часа чехи давно сидели по домам. Патруль также не появлялся. Было тихо, холодно, темно. В блеклом свете фонаря Хелене показалось, что снег, засыпавший мостовую, залит кровью. Не в силах более удерживать чувства, она упала на колени и, закрыв лицо руками, наклонилась к металлическому рельсу – от него шел обжигающий холод. Она не знала, сколько прошло времени с того момента, как она пришла в Холесовичи, она потеряла счет минутам и часам. С дребезжанием рядом остановился трамвай. Кто-то тронул ее за плечо, спросил на плохом немецком языке, с акцентом:

– Что с вами случилось, фрау? Вам плохо?

Она с трудом подняла голову и посмотрела на человека. Кондуктор, чех, присев на корточки около, тормошил ее за плечо. Трамвай стоял, тускло освещенный, пустой – в нем не было пассажиров, последний трамвай из Пражского града в Жижков.

– Вы что ж это на рельсы бросаетесь? – укоризненно продолжал чех, – такая молодая. Я ж мог и не заметить, темно уже.

Хелене попробовала встать – замерзшее тело почти не слушалось. Она покачнулась, чех поддержал ее под руку.

– Может, вызвать патруль? – спросил он озабоченно.

– Благодарю, не нужно, – Хелене отрицательно покачала головой. Кроме этих слов, она ничего не могла произнести – голос отказывался повиноваться ей. Оставив кондуктора, она перешла на другую сторону и, опираясь рукой на стены домов, медленно пошла вниз по холму, к Праге. Кондуктор некоторое время наблюдал за ней. Потом, покачав с сожалением головой, сел в трамвай и уехал. Хелене с трудом добралась до гостиницы «Кароль», в которой останавливалась два года назад, когда прилетала в Прагу в день смерти Гейдриха. Свободных номеров было в достатке. Она выбрала ту же комнату, где жила и тогда. Приняв горячую ванну, немного пришла в себя. Налила себе коньяк, чтобы не заболеть, закурила сигарету и, закутавшись в теплый плед, подсела к камину. Закрыв глаза, откинулась в кресле-качалке, теперь она одна, теперь ей никто не помешает думать о том, о чем хочется – ни генерал фон Грайм, ни русские истребители, ни чех-кондуктор. Хелене знала, что Лина Гейдрих до сих пор живет в поместье Паненске Брецани, отданном ей после смерти Гейдриха в собственность. Это очаровательное местечко находилось недалеко от Праги и прежде принадлежало сахарному магнату еврейского происхождения. В 1939 году оно было конфисковано для нужд рейха. Замок окружал великолепный парк с прудом. Он был обнесен высокой оградой наподобие крепостной стены. Гейдриху очень нравилась эта усадьба. Он часто работал там, предпочитая замок официальной резиденции в Градчанах, и даже находил время, чтобы проводить традиционные вечера камерной музыки для избранных, когда сам играл на скрипке. Для его честолюбивой супруги замок стал верхом ее мечтаний. Она постоянно перестраивала его, обновляла, не жалея ни заключенных из концлагеря, расположенного неподалеку, которые работали на строительстве, ни средств. Увлекшись идеей стать истинно светской дамой, Лина начала собирать старинный венский фарфор, скупая редкие экземпляры за любую цену. Гейд-рих молча потворствовал ее капризам, хотя про себя знал, что развод предрешен. Первой дамой протектората, а впоследствии, как он планировал, и всей империи, должна была стать вовсе не Лина. Это место рядом с собой на вершине государственной лестницы он подготовил для другой женщины, для нее, Хелене. Она должна была стать полновластной хозяйкой Паненске Брецани. И потому не Лина, а она первой приехала в этот замок. Тогда, в сентябре 1941 года, перед переездом из Берлина он пригласил ее посетить поместье, где скоро они будут жить. Хелене прилетела. Она знала, как редко удается ему вырваться из Берлина, от Лины, и не могла не воспользоваться случаем побыть наедине. За своеволие ей пришлось выслушать нагоняй от фельдмаршала авиации Мильха, которому нажаловался потерявший терпение фон Грайм. Но Хелене тогда мало заботили мелкие служебные неприятности. Они таяли в радостных чувствах, которые она испытывала всякий раз, спеша на встречу с ним. В Праге Хелене присутствовала при том уважительном и изысканном приеме, которым удостоили Гейдриха высшие офицеры расположенных в Чехословакии немецких частей, руководители армейской разведки, лощеные прусские аристократы. Прежде они презирали его как выскочку, а теперь заискивали и боялись. Хелене стояла рядом с Гейдрихом, затянутая в парадный мундир, и он держал ее за руку, как спутницу жизни. Дочь инвалида Первой мировой войны, влачившая с матерью и сестрой нищенское существование, она тоже прежде была для них никем – просто муха на стекле. Теперь же каждый знал ее имя, каждый считал за честь высказать свое почтение и восхищение. Как были схожи их судьбы. Казалось, соединившись воедино, они не расстанутся никогда.

В распахнутом кителе, с веселым смехом она бежала через залы Паненске Брецани, скользя по начищенному паркету, к кабинету, где он ее ждал. Подхватив, он поднял ее на руки и страстно целовал лицо, шею. Теплый осенний ветер, врываясь сквозь открытые окна, ворошил ее пышные белокурые волосы, приятно обдавая прохладой разгоряченное тело. После они долго лежали на траве у пруда, утомленные лаской, словно плыли по волнам утихающей страсти. Теперь будто вечность отделяет тот счастливый день от другого, когда его не стало. Как она могла не почувствовать приближающуюся опасность? Почему опоздала? Теперь она верила, что, окажись в Праге всего на несколько часов раньше, смогла бы заставить предателей в белых халатах и генеральских мундирах бороться за жизнь их начальника. Она была почти уверена, что у нее получилось бы. Она бы все поняла и сумела разрушить заговор Гиммлера, отправившись напрямую к фюреру. Но она опоздала. Последним его словом, как сказал ей профессор Гебхардт, было имя ее, Хелене. Но ее не оказалось рядом. Она не простит себе этого никогда. Никогда не забудет.

Так и не сомкнув глаз всю ночь, на следующий день Хелене Райч приехала в Паненске Брецани. Она вовсе не собиралась наносить визит Лине, прекрасно понимая, что та не обрадуется их встрече. Но Хелене не могла уехать в Берлин, не посетив замок, где жил Рейнхардт, место, откуда он выехал в тот роковой майский день. Ей казалось, что именно в Паненске Брецани все еще должен витать его образ, его несокрушимый и страстный дух. Сначала Хелене не надеялась даже, что ей удастся проникнуть на территорию замка, ведь он наверняка охраняется. Она только посмотрит – и все, и сразу на аэродром, в Берлин, на совещание к Герингу. Тем более, что время поджимает.

Однако положение в Паненске Брецани оказалось иным, нежели она себе представляла. Лину охраняли, но явно с неохотой, спустя рукава. Увидев на Хелене немецкую форму, охранники беспрепятственно впустили ее в поместье, мельком взглянув на документы. «Ведь так легко сюда могут проникнуть и партизаны, – мелькнула у Хелене мысль, – переодевшись эсэсовцами, например, или как я, летчиками. Достать обмундирование и сделать подложные документы для них не составит труда». Но, похоже, судьба Лины мало волновала нового рейхспротектора Богемии и Моравии, бывшего заместителя Гейдриха, Франка. Он держал охрану в замке сугубо формально. И конечно, с молчаливого согласия Гиммлера. Вдруг фюрер вспомнит ненароком о своем любимце. «А как там вдова? Ни в чем не нуждается?» Ни в чем…

Сердце Хелене тоскливо заныло, когда, оказавшись внутри поместья, она окинула его взглядом. Впереди возвышался замок, вокруг расстилался парк, сверкающий инеем на солнце. Как все знакомо! Ничто не изменилось с тех пор. Кроме одного обстоятельства – хозяина не было в живых. Хелене прошла в глубину парка, к замерзшему пруду. Он был покрыт льдом, деревья вокруг в изящных белесых ризах, точно в траурном саване, скованные морозом склонялись к воде безжизненно и равнодушно. Прижавшись щекой к холодному стволу дерева, Хелене смотрела на простирающийся перед замком ландшафт, но в памяти ее он всплывал едва тронутым увяданием осени, таким, каким был в сентябре. Ей чудилось, что, лежа у озера в объятиях любимого, она снова чувствует, как дышит земля, и с наслаждением впитывает ее приятный запах под едва разгорающимися звездами на вечернем небосводе. Этот струящийся запах земли, его близость и ласки… Слезы стыли на щеках, мороз, пробираясь под шинель, вызывал озноб, и неумолимо возвращал к реальности – его нет, все кончено. Забыв о том, что ей необходимо лететь в Берлин, Хелене весь день провела у озера, предаваясь воспоминаниям. Охранники ни разу не побеспокоили ее. А когда стемнело и промерзшая и голодная Хелене вышла из Паненске Брецани, шарфюрер, заступивший на пост, сказал, что добираться до Праги уже поздно и опасно. Он предложил ей переночевать в ближайшей деревушке, где располагалась его часть. Хелене согласилась. Ее отвезли к командиру. Оберштурмбанфюрер СС Ханс Кранц, возглавлявший охрану замка Паненске Брецани, конечно же, узнал в Хелене знаменитую летчицу. Ее накормили. До глубокой ночи она беседовала с оберштурмбанфюрером о Берлине, о Восточном фронте и о том, что их ждет, если не удастся остановить наступление русских в самом ближайшем будущем. Кранц жаловался на Лину, на то, что она по пустякам держит при себе почти целый батальон, который вполне мог сгодиться в другом, куда более важном, деле.

– Кому она нужна, эта госпожа Гейдрих, – говорил он, отхлебывая шнапс, – про нее давно уже забыли даже в Берлине, не то что партизаны. За все время, что мы охраняем замок, сюда никто даже носа не сунул. Только морозь солдат по ночам. А сегодня обещали до тридцати градусов. Я приказал снять караул, – сообщил он, – зачем рисковать здоровьем людей понапрасну.

– Вы сняли караул? – Хелене удивилась, – а гауляйтор Франк знает об этом?

– Я не докладываю ему о таких мелочах, – ответил Кранц легко, – у него и без того забот хватает. Но вообще, гауляйтор приказал не напрягаться и смотреть по обстоятельствам. Да ничего с ней не будет, с фрау Линой, – Кранц махнул рукой, – выдумывает она все. Чудятся ей какие-то угрозы. Откуда? Неужели партизанам больше интереса никакого нет, как только на фрау Лину покушаться.

– Как знать, – Хелене вздохнула. Ей стало жаль Лину. Действительно, с ней теперь никто не считался. Даже командир эсэсовского отряда, обычный служака, мог позволить себе так вольно игнорировать ее приказания. Посмел бы он произнести что-либо подобное при жизни Гейдриха. Да он скорей бы проглотил язык. Хелене беспокоилась не столько за Лину, сколько за детей Гейдриха, ведь они тоже находились в Паненске Брецани. Из разговора с оберштурмбанфюрером она поняла, что партизаны в Чехии не притихли после многочисленных карательных акций, проведенных по приказу Гиммлера в ответ на убийство гауляйтора. Напротив, они активизировали свои действия. И тому немало способствовало положение на фронтах. А что если угрозы в адрес детей Гейдриха – не выдумка Лины, как полагает Кранц, а реальность? Как можно так беспечно относиться к этому?

Эсэсовский караул вернулся. Хелене не стала переубеждать Кранца. В конце концов, это не ее дело. Кранц поступает так, как приказал ему Франк, а Франк – как приказал Гим-млер. Что говорить зря? Говорить надо с Гиммлером. И для себя Хелене твердо решила, что завтра в Берлине, на приеме у Геринга, обязательно напомнит рейхсфюреру о клятвах, которые тот давал над гробом Гейдриха. Вообще, она и сама у рейхсфюрера, как кость в горле, но если не она, то кто? Теперь уже некому, кроме нее. Ведь она всерьез собиралась стать детям Гейдриха второй матерью. Что же, теперь она не сможет их защитить? Твердо решив, что ради детей Рейнхардта она обязательно добьется от рейхсфюрера обстоятельной беседы, а если не получится, попросит Геринга, Хелене улеглась спать в отведенной ей оберштурмбанфюрером комнатке. Она даже не догадывалась, что спасать детей Рейнхардта ей придется не завтра в Берлине, а прямо сегодня ночью, в разрушенном взрывом горящем доме.

Усталость быстро взяла свое, Хелене задремала. Она еще слышала, как эсэсовцы негромко переговаривались за стеной. А память, не оставлявшая даже во сне, все рисовала картины минувшего, столь дорогого и желанного сердцу. Она словно снова окунулась в жизнь, которую не возвратить в реальности. В августе 1940 года Гейдрих взял своего старшего сына Клауса в охотничий домик, недалеко от Берлина, где частенько любил проводить время. Там он работал, принимал начальников управлений, готовил речи и доклады фюреру. Клаус резвился на природе, не мешая отцу. В то время в разгаре была операция «Орел» – воздушное наступление на Англию, предшествовавшее высадке десанта и предполагаемому осуществлению любимого детища генштаба под названием «Морской лев», акции по захвату Британский островов. 15 августа по приказу Геринга в воздух поднялись три воздушные армии. Однако операция «Орел» вопреки ожиданиям развивалась неудачно. Английская контрразведка точно установила, какие силы Геринг планирует ввести в действие и где примерно они нанесут удар. Королевские ВВС успели подготовиться. Их истребители встречали немецкие бомбардировщики на нужных высотах и в нужном месте. Волны немецких самолетов каждый раз встречали сильное сопротивление. 17 августа потери Люфтваффе достигли 75 самолетов против 34х английских. Четыре дня, с 19 по 22 августа, стояла нелетная погода, бомбардировщики и истребители оставались на аэродромах. Воспользовавшись затишьем, рейхсмаршал собрал в Берлине своих командиров. Прилетела и Хелене Райч. На совещании рейхсмаршал объявил, что отныне налеты на стратегические цели будут совершаться по ночам. «Мы прикончим англичан», – удовлетворенно заявил он. Хелене Райч отнеслась к его энтузиазму скептически. Ее эскадрильи несли большие потери в схватках с английскими «спитфайерами». После совещания она позволила себе заметить Герингу, что при имеющемся техническом оснащении самолетов не исключена возможность навигационной ошибки в условиях пилотирования в ночное время. Но Геринг отмахнулся, упрекнув ее в занудстве – надо же, испортить такой план! Но вышло, как она и предсказала: в ночь на 23 августа одна эскадрилья сбилась с курса и сбросила бомбы не на авиационные заводы и нефте-хранилища, а на мирные кварталы Лондона. Англичане ответили незамедлительно: на следующую ночь первые бомбы упали на Берлин, погибли люди. Расстроенная разговором с Герингом, Хелене не осталась на банкет по поводу «грядущих побед», а уехала к сестре. Оттуда она позвонила Гейдриху по телефону, номер которого был известен немногим. Он уже знал, что она в Берлине, и обрадовался, что ей удалось освободиться от Геринга. Он немедленно пригласил ее приехать. Был поздний вечер. Они наслаждались любовью, полагая, что сын Гейдриха, Клаус, спит. Рейнхардт сам уложил его в постель незадолго до ее приезда. Но вдруг что-то звякнуло в тишине. Китель Райч, небрежно брошенный на спинку кресла, соскользнул и упал на пол. Хелене подняла голову – в слабом свете ночника она с удивлением увидела, как китель скользит по ковру – его явно тянул кто-то, спрятавшись за креслом.

– Смотри, – она тронула Рейнхардта за плечо, – я рискую остаться без обмундирования.

Он оглянулся, встал. Накинув халат, подошел к креслу и вытащил «воришку». В длинной ночной рубашке, Клаус смущенно переминался босыми ногами и растерянно хлопал глазами, поглядывая на отца. Весь его вид свидетельствовал, что он чувствует себя виноватым. Взглянув на мальчишку, Хелене не могла не рассмеяться.

– Что ты тут делаешь? – с притворной строгостью спросил Гейдрих.

– Да я, вот …– пролепетал, запинаясь, Клаус и, вытянув ручонку, раскрыл ладонь – там лежал боевой знак Люфтваффе в бронзе и серебре. Клаус пытался отколоть награду с мундира Райч и уронил его на пол.

– Понятно, – Гейдрих недовольно качнул головой, – и зачем тебе это понадобилось? Ты решил украсть?

– Нет, что ты, папочка, – мальчик испуганно замотал головой, – только посмотреть.

– Ну, ладно, успокойся, – смягчился Гейдрих, – положи орден на стол и иди спать. Больше так не поступай. Ты мне обещаешь? Всегда надо спросить разрешения, – и произнеся эти слова, понял, что говорит их не к месту. Он обернулся к Хелене – она понимающе улыбалась. Воспользовавшись заминкой, Клаус положил награду на место и засеменил к двери. Гейдрих же поднял китель и встряхнув его, снова повесил на кресло. Вдруг, юркнув за дверь, Клаус снова просунул голову.

– А можно спросить? – застенчиво проговорил он, – фрау, вы летаете на «мессершмиттах»? – название самолета мальчик произнес по слогам, и был очень горд, что не сбился, – я тоже буду летчиком, когда вырасту, – и, зажмурив глаза, покраснел от удовольствия, воображая себя за штурвалом.

– Обязательно будешь. Иди в постель, – тоном, не терпящим возражений, прервал его Гейдрих. Сникнув, Клаус погрустнел и, пожелав папе и фрау «спокойной ночи», удалился.

А утром шел дождь. Прозрачный, теплый, летний дождь. Хелене весело смеясь, в одной рубашке бежала босыми ногами по мокрой траве. Рубашка намокла и прилипла к телу. Увидев ее в окно, Гейдрих вышел из дома. Со смехом она подбежала к нему, и он подхватил ее на руки, кружа и целуя в губы.

Потом она видела, как перед ее отъездом, он, присев на корточки, что-то говорил Клаусу, указывая взглядом на нее: должно быть, просил ничего не говорить маме. Клаус громко ответил, что он все сделает, если его покатают на самолете. Но покатать так и не пришлось. 7 сентября армада из 320 бомбардировщиков под прикрытием большого количества истребителей прошла над Ла-Маншем и обрушила свой смертоносный груз на Лондон. Город был охвачен огнем. Сокрушительные налеты продолжались до рассвета и возобновились к вечеру.

Встревоженная воспоминаниями, Хелене встала с застеленной для нее кушетки и подошла к окну – темнота. Замка не видно. В то же самое время из окна спальни в Паненске Брецани на деревушку, занятую эсэсовцами, смотрела другая женщина. В последнее время Лина Гейдрих совсем потеряла сон. Вдову рейхспротектора беспокоили постоянные угрозы, направляемые в адрес ее и детей активистами Сопротивления. Она ничего не придумывала – она действительно получала эти ужасные листовки, в которых неизвестные ей люди грозили взорвать замок и похоронить под обломками всех живущих в нем, если Лина не уберется прочь. Но «убираться» Лине было некуда. В Берлине ее никто не ждал. Она с горечью осознавала, что со смертью мужа ее полностью сбросили со счетов. Гиммлер, обещавший у гроба Гейдриха не-устанно заботиться о его семье, напрочь забывал о ней, если она не напоминала ему о своем существовании. Попытка сделать общественную карьеру и занять подобающее ей, как она себе представляла, место в политической иерархии рейха, провалилась. Гиммлер недвусмысленно рекомендовал Лине заняться домом и детьми. «Одной валькирии вполне достаточно, – усмехнулся он, – две – это уже избыток». К тому же Лине было жаль оставлять собственность, ее детище, великолепный замок Паненске Брецани. Ведь он был последним и единственным ее достоянием. Вняв ее мольбам, Гиммлер прислал для охраны поместья эсэсовцев. Но Лина понимала, что сделал он это вовсе не из расположения к ней, а напротив – лишь бы избавить себя от необходимости устраивать ее возвращение в рейх. Конечно, рейхсфюрер приказал своим ставленникам, Далюге и Франку, уделить особое внимание безопасности семьи Гейдриха, «в память о нашем незабвенном друге и соратнике», как он выразился. Но бывшие подчиненные Гейдриха теперь были вовсе не настроены церемониться с «политизирующей вдовой», как между собой они называли Лину, тем более, что она порядком надоела им своими капризами. Фронт откатывался на запад, поднимали голову партизанские движения в тылу. Тут было явно не до Лины. С лицемерным сочувствием гауляйтор Франк раз в неделю осведомлялся по телефону о здоровье госпожи Гейд-рих, выслушивал ее многочисленные просьбы и … ничего не делал. Зато он исправно посещал место гибели Гейдриха в годовщину его смерти и даже установил бюст на роковом повороте, дабы «память о герое жила вечно». Произносил пышные речи, позировал фотографам на фоне памятника. Этим деятельность Франка по оказанию помощи семье усопшего исчерпывалась. Ведь если Берлин о ней не заботится, почему он, Франк, должен брать это на себя? А положение с каждым днем становилось все серьезнее. Сыновья Лины давно уже не носили коричневые рубашки «Гитлерюгенд», как было при жизни отца. В них просто невозможно стало появиться на улице, чехи забрасывали детей камнями. О такой ли жизни она мечтала, когда приехала в Прагу в сентябре 1941 года?! А Гиммлер все успокаивал и успокаивал ее в письмах, подразумевая только одно – лишь бы она сидела на месте. Так что поводов для волнений у Лины Гейдрих было предостаточно. Не сомкнув глаз, ночи напролет она мучилась тревожной бессонницей, прислушиваясь к пугающей тишине за окном. Несколько раз за ночь она вставала и со страхом оглядываясь, обходила дом, проверяла двери и снова ложилась в постель, дожидаясь рассвета. Вот и теперь она не могла сомкнуть глаз. Слуга только что доложил ей, что командир эсэсовцев, этот упрямый осел Кранц, все-таки снял караул на ночь – у него видите ли, солдаты мерзнут! Еще два часа назад ей казалось, что эта ночь пройдет спокойно. Вместе с детьми она провела на редкость веселый вечер. Собравшись в гостиной у камина, музицировали, читали вслух «Фауста» Гете. Лина не могла нарадоваться на своих чад, видя их беспечное, радостное настроение. С легким сердцем она уложила их спать. И вдруг – такое известие. Как теперь заснуть? Приказав слугам не смыкать глаз, Лина улеглась в огромную постель, к вдовьему одиночеству которой за два года после смерти мужа она так и не привыкла, и долго ворочалась. Потом опять вставала, смотрела в окно, проклиная Кранца за его нахальство. Как оказалось, беспокоилась она не напрасно. То, чего она так боялась, случилось под утро.

На рассвете взрыв чудовищной силы потряс замок, всю округу. Вскочив с постели, Лина, задремавшая под утро, не могла сообразить, что произошло и куда ей бежать. Вдруг она почувствовала запах дыма. Бросившись к окну, с ужасом увидела, что флигель, в котором спали дети, разрушен и объят пламенем. Вскрикнув, Лина, как была, простоволосая, в ночной рубашке, босиком, едва накинув на себя теплый платок, выбежала из спальни и, спустившись по лестнице, через двор побежала к пылающему флигелю. Она не замечала, как кусает январский мороз ее тело, как наст обжигает ступни. Громко, как только могла, она звала на помощь слуг. Но никто не явился. Куда все подевались? Неужели никто ничего не слышал? Около флигеля снег таял от пожара, земля нагрелась. Подбежав, Лина попыталась открыть дверь. Но это оказалось невозможным – дверь была завалена упавшей мебелью изнутри. Еще не веря в самое страшное, Лина, схватившись за голову, взглянула наверх – в окнах детских комнат плясал огонь. Только одно, последнее окно на этаже, в комнате, где спала Силке, было темным, до него еще не добрался пожар. Лине показалось, что она услышала доносящийся оттуда детский плач. Слабая надежда, мелькнув, приободрила ее: может быть, живы. Отступив на несколько шагов, она позвала: «Клаус, Гайдер, Силке!» Садовник и несколько горничных, перепуганные, причитая, собрались вокруг госпожи. Они пребывали в полной растерянности. Не обращая внимания на их стенания, Лина еще раз, громко, сколько было мочи, позвала детей.

– Мама! – сверху ей откликнулся голос Клауса, – ты здесь, мама? – его белокурая вихрастая голова появилась в окне. Последние слова заглушил грохот рухнувших над лестницей перекрытий. Тысячи искр взметнулись в холодное утреннее небо.

– Я здесь, Клаус! – прокричала обрадованно Лина, – Вы живы?

– Да! Мы все здесь! – ответил Клаус.

– Сейчас, сейчас мы заберем вас оттуда, – пообещала Лина, пока не представляя, как это можно сделать. Известие о том, что дети живы, придало ей сил. Она обрела решительность и хладнокровие.

– Немедленно свяжитесь с оберштурмбанфюрером Кранцем, – приказала она мажордому, подскочившему последним, – сообщите ему, что произошло. Надо срочно принести лестницу и помочь детям спуститься. Прислуга засуетилась, выполняя распоряжение. Лина с тревогой наблюдала, как разгорается пожар. Кто-то принес ей теплые боты и накинул на плечи манто. Машинально обувшись, Лина не отрывала взгляда от Клауса, который успокаивал ее жестами, рядом с ним виднелись светлые головки Силке и Гайдера. Какое счастье, что взрыв грянул в подвале! В первую очередь от него пострадали хозяйственные помещения на первом этаже, а на втором этаже – гораздо меньше. Но огонь быстро распространялся и там. Он неминуемо приближался к комнате, где спрятались дети. Надо было торопиться.

– Ну, что там? Что? – спрашивала Лина мажордома, – где солдаты, наконец? Они что, сами не видят, что замок горит?

– Но фрау, – мажордом едва перевел дух от бега, – связаться с господином Кранцем невозможно. Телефон не работает. Должно быть, взрывом повредило кабель.

– Как это не работает? – Лина пошатнулась, услышав его известие, – тогда немедленно пошлите кого-нибудь к Кранцу, – сообразила она, – немедленно. Скажите, я требую, чтобы они прибыли в замок. Если с моими детьми случится несчастье, я дойду до самого фюрера, так и передайте им. Они не сохранят свои погоны и теплые местечки в тылу! Солдатами отправятся на фронт!

– Слушаю, госпожа…

– Садовник! Где садовник, – Лина обернулась к прислуге, – куда он уже сбежал? Скажите, пусть несет лестницу. И покрепче. Будем действовать сами, раз мы больше никому не нужны!

Улегшись под утро, Хелене так и не уснула больше. Ее бил озноб, кости ломало, болело горло. Все-таки она простудилась. Время от времени она проваливалась в беспамятство, которое вряд ли можно было назвать сном. Потом опять – бессонная тишина вокруг, темнота – хоть глаз коли. Даже луны нет, спряталась за тучи. Закутавшись в одеяло, Хелене едва расслышала хлопок, прозвучавший вдалеке. Но тревога, охватившая вмиг, заставила Хелене подняться с кровати. Она оделась, накинула шинель и вышла на крыльцо. На холме величественно возвышался замок, – теперь уж его можно было различить, – его остроконечные шпили плыли в морозном, утреннем воздухе. Вдруг один из них озарился ярким оранжевым светом. Рванулись ввысь языки пламени, посыпались мириады искр. Серый дым, клубясь, потянулся к облакам, застилая небо. Запах пожара, знакомый каждому, кто хоть день пробыл на войне, донес колючий, январский ветер. Хелене не могла знать, что случилось. Но было ясно – беда. Она бросилась в дом будить командира эсэсовцев Кранца. После вечерних возлияний он соображал туго. Хелене силком вытащила оберштурмбанфюрера на крыльцо и показала пламя над замком. Холодный воздух заметно отрезвил офицера. Очухавшись, он принялся звонить в замок, но безуспешно, связь не работала. Объявили тревогу. Вскоре, запыхавшись от быстрого бега по морозу, к Кранцу подскочил посыльный фрау Гейдрих. Он сообщил страшную новость – партизаны взорвали в замке бомбу. Горит флигель, где находятся дети, они в опасности, фрау Гейдрих умоляет о помощи. Сообщение поразило Хелене, но на Кранца оно, казалось, не произвело особого впечатления. Словно так и должно было быть. Только переданная угроза Лины нажаловаться в Берлин немного подхлестнула эсэсовцев. Но пока они собирались, прогревали моторы, время таяло. Не вытерпев, Хелене пешком поспешила в замок. Она понимала, что Лина, никогда не бывавшая прежде в столь напряженной ситуации, может растеряться, и дети погибнут. Она же барыня, эта Лина. Хелене почти бежала. Снег скрипел у нее под сапогами, она согревала дыханием на ходу замерзшие руки. Она сразу же забыла обо всех своих недугах и переживаниях. Даже вражда к Лине угасла. Да и была ли она, вражда?

Тем временем в замке, не дождавшись эсэсовцев, мажордом и садовник поспешили к небольшому домику, где хранились садовые принадлежности. Вскоре они принесли большую деревянную лестницу, которая использовалась при стрижке деревьев, и приставили ее к стене. Лина с сомнением посмотрела на далеко не новые, потертые перекладины: выдержат ли они. Да и дерево загореться может.

– А чего-нибудь понадежней нет? – спросила она садовника.

– Никак нет, фрау, – ответил он, с тоской посматривая на окна второго этажа, – он уже предчувствовал, что ему придется лезть туда.

– Я вас прошу, – взглянув на него глазами, полными слез, Лина умоляюще сложила руки на груди, – я вам заплачу. Сколько захотите. Я вас озолочу, если потребуете. Как мать я умоляю вас – спасите моих детей!

Садовник-чех с удивлением смотрел на нее. Он не узнавал эту властную, требовательную, самонадеянную немку, от которой не раз получал нагоняй, как она выражалась, «за славянскую халатность и нерадивость». Сейчас же, заломив руки в отчаянии, она умоляла его. Она даже опустилась на колени, чем окончательно повергла его в смятение. Нет, он, конечно, не мог отказать. Перекрестившись и поцеловав крест, садовник сделал первые шаги по скользким, отсыревшим ступеням. Лестница подозрительно поскрипывала, качалась. «Сейчас она сломается…» – обреченно подумал садовник, едва достигнув середины. И тогда… Тогда он упадет прямо в окно первого этажа, где бушует пламя. Озноб сковал все его тело. Он взглянул вниз: Лина с растрепанными волосами стояла, держась руками за лестницу, как за последнюю, спасительную надежду, словно хотела удержать ее, во что бы то ни стало, даже если она сломается – удержать на себе. Манто соскользнуло с плеч вдовы. С тревогой и мольбой в глазах она следила за каждым шагом садовника, а сверху, забравшись с ногами на подоконник, маленькая Силке звала его и протягивала к нему тонкие, дрожащие ручонки. Мысленно еще раз обратившись в Богу, – на всякий случай, – садовник все-таки добрался до последней ступени. И тут выяснилось, что старания его были напрасны. Замок был старинный, имел высокий фундамент, и второй этаж располагался очень высоко – с верхней ступени лестницы дотянуться до окна было невозможно. А дети, попытайся они спуститься с подоконника, могли просто сорваться и упасть в огонь. Виновато пряча глаза, садовник слез вниз. Ему было стыдно за испытанную слабость и облегчение, которое он почувствовал, ступив на твердую землю. Он топтался вокруг Лины, искренне сочувствуя ей, но больше ничем не мог помочь. Повисло гробовое молчание. Сраженная провалом единственной возможности спасти детей, Лина со стоном опустилась в снег. Горничная подбежала, чтобы поддержать ее, но Лина зло отмахнулась. С отчаянием она взглянула на ворота замка: где же солдаты? Но никаких признаков того, что эсэсовцы хотя бы подъехали к замку, не было.

Хелене вбежала во двор замка, когда садовник только что спрыгнул на землю после неудачной попытки спасти детей. Подбежав к дому, она увидела три белокурых головки, маячившие в окне на втором этаже, видела языки пламени, поднимающиеся в угрожающей близости.

– Мама, мы горим! – крик Гайдера вывел Лину из оцепенения. Она вскинула голову – комната Силке будто осветилась изнутри. Сполохи огня, подбираясь все ближе, тенями плясали на стенах. Еще несколько минут – и все вспыхнет. С животным ревом, забыв себя, Лина бросилась в огонь.

Стойте, стойте! – мажордом схватил ее за руку и насилу удержал.

«Тоже мне придумали, – мелькнуло в голове у Хелене, – садовая лестница, в таком домище. Ясно, что ее не хватит». Мгновенно оценив обстановку, Хелене сбросила шинель, чтобы было удобнее действовать, и вбежала в дом. Она понимала, что проникнуть в комнату, где находились дети, можно только через крышу. Там должна быть пожарная лестница. Но даже если лестницы нет, в конце концов, можно и так, с тем, что под руку попадется. Она же спортсменка, боевой командир, справится как-нибудь. На фронте и не такое бывало. Через чердак, который, по счастью, оказался открыт, Хелене взобралась на крышу флигеля.

– Смотрите, смотрите, сейчас все будет в порядке. Как же мы не догадались, – кричал мажордом Лине, – верно, надо с крыши. Там пожарная лестница.

– Кто же должен знать об этом? – упрекнула его фрау Гейдрих, но вытерев слезы, взглянула наверх – по крыше кто-то бежал, кто-то в военной форме. Кто это? «Может, кто-то из охранников все-таки остался в доме», – мелькнула у Лины догадка. Какой-то мальчик, видимо, совсем еще юный, худенький, хрупкий, не похож на здоровенных боровов Кранца, которые исчезли в самый трагический момент. Как же ему удастся справиться с этой задачей? Одному?

– Поднимайтесь на крышу, – приказала Лина садовнику и слугам, – коли сами не сообразили, надо помочь ему.

– Ей, – поправил мажордом, – в смысле, не ему, а ей помочь, – пояснил он, – это женщина, фрау.

– Женщина?! – удивленно переспросила Лина, – откуда вы знаете?

Мажордом пожал плечами:

– Мне кажется, это та самая женщина, которую я вчера вечером видел здесь на озере, – сообщил он, – она гуляла. Но я не уверен.

– Как это – гуляла? В имении? – Лина не верила собственным ушам, – и вы ничего мне не доложили? – возмутилась она, – вот к чему приводит разгильдяйство и плохая охрана.

– Я думал, это вы пригласили ее, фрау, – смущенно продолжил мажордом, – эта дама раньше частенько бывала у господина обергруппенфюрера.

– Что?! – Лина с изумлением уставилась на него. Но дальше расспрашивать было некогда.

Крыша нагрелась, внизу полыхал огонь. Всем телом Хелене чувствовала его жар. Споткнувшись, она чуть не скатилась с крыши, с трудом удержав равновесие. «Черт, что тут еще такое?» Ну, конечно, лестница. Та самая пожарная лестница, которая ей так нужна. Хелене попыталась поднять ее. Бесполезно – лестница примерзла к крыше. «У кого только хватило ума закинуть ее сюда и бросить!» Обдирая кожу на руках, Хелене все-таки оторвала лестницу и, подхватив ее, поспешила вперед. Ну вот и эта комната, там, внизу. Хелене опустила лестницу, закрепив ее. «Неужели она?» – Лина внимательно наблюдала за ней снизу. Да, теперь она ясно различала и военный летный мундир, и пышные светлые волосы спасительницы, и погоны на мундире. «Она.. Как она здесь оказалась? Она спасает моих детей. В это просто невозможно поверить…» Опустив с крыши пожарную лестницу, Хелене спустилась в комнату, где находились дети. Было жарко, просто нечем дышать.

– Фрау Райч! – вынырнув из клубов дыма Клаус, бледный от страха, с измазанным гарью лицом, бросается к ней, – мы здесь, фрау Райч!

– Клаус! – она обняла его, целуя горячее лицо, – не бойся. Сейчас надо подняться по лестнице на крышу. Ты слышишь меня? Давай, ты первый…

– Нет, первая Силке, – запротестовал Клаус, – она задыхается, – он подтолкнул сестру к летчице.

– Хорошо, – Хелене подхватила Силке и подняла ее на подоконник. Девочка испуганно моргала, кашляла, глаза ее покраснели от дыма и слез.

– Не бойся, Силке, – подбодрил сестренку Клаус. Повиснув на Хелене, Силке едва передвигала от страха ноги, стараясь попасть на ступеньку лестницы, и этим только мешала Хелене. Тогда она взяла девочку на руки и, держась одной рукой за нагревшиеся железные перекладины, осторожно подняла ее наверх. Здесь ее ждали какие-то люди. Наверное, их послала Лина – хотя бы это догадалась сделать.

– Вы имеете в виду фрау Хелене Райч? – сухо спросила Лина мажордома, – она бывала в замке?

– Да, – ответил тот, склонив голову, – господин обергруппенфюрер велел ее пускать в любое время.

– Прекрасно, – Лина криво усмехнулась. Она почувствовала, как острая сердечная боль пронзила ее существо. Однако тут же ее затмила радость. Она увидела, как при помощи Хелене Силке взбирается по лестнице на крышу, где ее ждут два лакея, поднявшиеся туда по приказанию хозяйки. Вот они приняли девочку на руки. Хелене снова спускается по лестнице. Теперь она выводит Гайдера. Последним взбирается Клаус. Закрыв лицо руками, Лина заплакала от счастья. Как на крыльях, она полетела навстречу своим деткам, которые бежали к ней через двор с радостным криком, здоровые, целые, живые. Немного испачкались, напугались, но это все ерунда. Все пройдет …

Наконец прибыли эсэсовцы. Послышались слова команд, забряцали затворы автоматов. Топот солдатских сапог и шум работающих моторов поглотили все звуки вокруг. Эсэсовцы бросились прочесывать сад в поисках злоумышленников, взорвавших бомбу. «Да за это время они могли не только уйти из Паненске Брецани, – подумала Лина со злой иронией, – но добраться до Лондона». Часть солдат принялась тушить пожар. Оберштурмбанфюрер Кранц подбежал к фрау Гейдрих.

– У вас все в порядке? – спросил он, поприветствовав ее, – мы задержались, – добавил, извиняясь, – моторы остыли за ночь, было невозможно завести.

– Зато здесь было жарко, – язвительно ответила Лина, – здесь бы и погрелись. Впрочем, – она презрительно махнула рукой, – могли бы и вовсе не приезжать. Толку от вас.. Я сообщу обо всем рейхсфюреру, обязательно. Сколько раз я предупреждала вас, – она демонстративно отвернулась от оберштурмбанфюрера. Ей не хотелось препираться с ним. Пусть получит выговор от Гиммлера, впредь будет расторопней. Ей сейчас не до него. Она не могла налюбоваться на своих детей, обнимала их, целовала, прижимала к груди.

– Пташки мои, чуть-чуть я вас не потеряла…

– А где фрау Райч? – спросил вдруг озабоченно Кранц, оглядываясь, – вы не видели ее, фрау? Она направилась в замок.

– Фрау Райч? – Лина поморщилась. Конечно, это была она. Вопрос эсэсовца только утвердил ее в догадке. Но правда, куда она пропала? Разве она не последовала за детьми?

– Та женщина, которая спасла вас, – обратилась Лина к детям, – она выбралась вместе с вами?

– Нет, мама, – ответил Клаус, – фрау Хелене осталась там, в доме.

«Фрау Хелене…» Лину как обухом по голове ударило.

– Откуда ты ее знаешь? – сердито спросила она Клауса.

– Я видел ее с папой, когда папа был жив, – ответил Клаус виновато. Он не понимал, почему мама сердится.

– Почему ты мне ничего не сказал? – набросилась она на него.

– Папа не велел говорить.

– Папа не велел…

– Послушайте, – прервал ее Кранц, – о чем вы говорите? Где фрау Райч? В доме? Ее здесь капитан ищет. По поручению самого рейхсмаршала, – он махнул рукой куда-то в сторону. Лина обернулась. От головной машины к ним подбежал молодой летчик.

– Капитан Хартман, фрау, – представился он, – где Хелене Райч?

Подняв Гайдера наверх, Хелене снова спрыгнула на горячий пол в комнату. Все? Никого больше не осталось? Вдруг сверху что-то упало, раздался треск. Хелене обернулась: горящая деревянная балка, застряв в окне, перегородила ей выход. Она оказалась внутри огненного котла. Огонь подступал со всех сторон. Разглядев дверь, ведущую в соседнюю комнату, Хелене бросилась к ней. Распахнула ее – там все уже пылало, занялась обшивка на стенах. Дышать становилось все тяжелее. Глаза слезились. Хелене закашлялась. Вдруг мелькнула, казалось бы, посторонняя мысль: «Что это за комната?» Что-то очень знакомое. С окном, выходящим на озеро. К окну уже не подойти, но сквозь пляшущие языки пламени она видит, видит все. Конечно, здесь была библиотека и второй кабинет Рейнхардта. Он любил его даже больше, чем тот, основной, официальный, в главной части здания. Потом Лина все здесь переместила, поселила сюда детей. При жизни Рейнхардта детские комнаты располагались в другом флигеле. Конечно, как она могла не узнать? По этим комнатам она бежала, счастливая, ему навстречу в тот ласковый, осенний день! Он ждал ее, стоя у этого стола, а потом, пройдя через боковой выход, они пошли к озеру… Нет, это не должно сгореть. Неужели все теперь останется только в ее памяти? Книги… Почему никто не спасает их? Она бросилась к стеллажам. Задыхаясь, схватила один том, другой… Он любил эти книги. Неужели все должно кануть в небытие? Вдруг между книг она увидела спрятанное фото. Дрожащей рукой взяла его. Уголки фотографии оплавились и загнулись. На фото она увидела себя – не в летной форме, не при орденах, а полуобнаженную, с растрепанными ветром волосами. Она прижала фотографию к сердцу. Огонь подступил совсем близко. Она уже чувствовала, какой горячей стала на ней одежда. Еще несколько мгновений – и мундир вспыхнет, она погибнет…Что ж, она всегда была готова к такому концу. Смерть в огне, в горящей машине – обычная участь летчиков. Спасения нет, бежать некуда – огонь сзади, огонь впереди, везде огонь. Пусть так. Она сама поразилась охватившему ее спокойствию. Хоть какая-то определенность. Мысли уже путаются в голове, она вот-вот потеряет сознание. Перед глазами мелькают красочные картины: мать, детство, игры с сестрой Эльзой, голодное детство в двадцатых. Летная школа, первые полеты. Гейдрих… Поворот на Холесовичи, искореженный бомбой «мерседес». Странно, она не видела разбитой машины, а теперь словно видит воочию. Наверное, это и к лучшему, что приходит смерть. Она оборвет страдания. Пусть будет страшно больно, когда вспыхнет живая кожа, но это недолго потерпеть – все быстро кончится. Неужели ей придется умереть здесь, в комнате, в которой они были счастливы вдвоем? Умереть, как и ему, от взрыва партизанской бомбы? Хелене покачнулась. Сознание ускользнуло от нее. Последнее, что она слышала, падая в огонь, странный крик, который она не узнала, уже не могла узнать:

– Хелене!

– Господин офицер, куда вы?! – Лина крикнула летчику, который бежал к дому, – вы с ума сошли?

– Да помолчите вы, – одернул ее зло Кранц, – вы знаете, что нас ждет, если фрау Райч погибнет? Воду, воду давайте, – кричал он эсэсовцам. – Да поживее там!

Облившись водой, Эрих Хартман поднялся по стене на второй этаж, цепляясь за выступы камней. Каждое мгновение он рисковал сорваться в огонь. Оставшиеся внизу солдаты СС, слуги замка, сама Лина с детьми, затаив дыхание, следили за ним. Не выдержав, Лина зажмурилась. Сам он не думал о риске. Не позволял себе думать. Главное, там, внутри, была Хелене, и ее жизнь была в опасности. Внизу его пытались подстраховать, но сорвись он, ему уже никто бы не помог. Узнав о случившемся, в Паненске Брецани из Праги примчался сам гауляйтор Франк с многочисленной охраной. Пожар затихал, его тушили. И только в тех комнатах, где находилась Хелене, загоревшихся позже, он бушевал в полную силу. Медленно, но неуклонно Эрих приближался к пылающему окну. По приказу Франка эсэсовцы поливали весь этаж из пожарных шлангов, стараясь не задеть карабкающегося по стене человека. Про себя Эрих проклинал их: от их усердия камни становились скользкими, и он едва держался на них. А огонь все полыхал. Гауляйтор Франк осведомился о здоровье Лины и детей. Но все его помыслы были сосредоточены на спасении Райч. Он даже сник лицом от напряжения. «Еще бы, – подумала про себя Лина, – за Райч ему придется отвечать перед Герингом и перед фюрером…» Прижимая к себе детей, она наблюдала за отважным молодым летчиком, и сама не знала, желала она Райч спасения или нет. Не случись того, что произошло сегодня, она бы однозначно сказала – пусть исчезнет с лица Земли. Так продиктовало бы самолюбие оставленной жены, ненависть, копившаяся годами. Но сегодня Хелене Райч спасла ее детей. Как странно, что это оказалась именно она, проклятая ею, разбившая ее жизнь, обрекшая на позор после развода, который не состоялся, – Лина знала наверняка, – только потому, что Рейнхардт погиб. Нет, сегодня благодарность матери явно пересилила переживания обманутой жены. Она хотела, чтобы Райч спаслась. Она хотела бы взглянуть на нее вблизи. Что было в ней такого, ради чего Рейнхардт был готов бросить семью? И конечно, она хотела поблагодарить ее за спасение детей.

Добравшись наконец до окна детской спальни, где должна была находиться Хелене, Эрих выбил ногой перегородившую ему путь балку и спрыгнул в комнату. Здесь уже горели стены и паркет. Он оглянулся, ища взглядом Хелене. Ее не было. Дверь в соседнюю комнату была распахнута, и Эриху показалось, что он услышал доносящийся оттуда стон. Перепрыгивая через очаги пламени, он подбежал к двери, рискуя провалиться на первый этаж. Языки огня дохнули ему жаром в лицо, едва он переступил порог соседней комнаты. Сквозь дым он увидел Хелене. Закрыв глаза и задыхаясь, она стояла, схватившись одной рукой за тлеющий дубовый стол, другой – что-то прижимая к груди. Еще мгновение – и она упадет в пламя.

– Хелене! – забыв об опасности, он бросился к ней сквозь огонь. Не чувствуя ожогов, подхватил на руки и закрывая собой, вынес из пламени. Теперь – к окну, на подоконник. Тем же путем, которым она выводила детей. Хорошо, что хоть не убрали лестницу. Только бы не поскользнуться и не сорваться. Еще несколько ступеней… Крепкие руки солдат, посланных Кранцем, подхватили их обоих и вытащили на крышу. Только теперь он заметил, что мундир на нем обгорел, все тело ноет, из рук сочится кровь. Теряя сознание, он успел схватиться за плечо солдата, поддержавшего его, а очнулся уже в просторной, светлой комнате, на мягком, уютном диване, перевязанный и умытый.

Эрих никак не мог сообразить, где он находится. Впрочем, он и не собирался долго размышлять об этом. Первая его мысль была о Хелене – где она, как она. Он прислушался: из коридора доносились чьи-то голоса. Преодолевая боль, Эрих встал и вышел из комнаты. В конце коридора он увидел группу людей в военной форме. Они столпились вокруг какой-то двери и что-то обсуждали между собой. Среди них Эрих заметил генерала. Приблизившись, он узнал гауляйтора Богемии и Моравии Франка, вокруг него толпились штабисты. Все стало ясно: они в поместье Гейдриха, как оно там называется? Как-то вычурно.. А пожар? Эрих выглянул в окно. Пожар уже потушили. Остались только обугленные развалины. Жаль, портят весь пейзаж. А что они стоят под этой дверью? Быть может, там Хелене? Ну да, безусловно, там Хелене. Что с ней? Он подошел и отдал Франку честь. Вытянуться ему было тяжело, да группенфюрер и не требовал этого. Он дружески похлопал Эриха по плечу:

– Вы – герой, капитан, – сказал он и заботливо осведомился, – не сильно пострадали?

– Никак нет, герр гауляйтор, – стараясь говорить бодро, ответил Эрих.

– А вот ваш командир до сих пор не приходит в себя, – сокрушенно сообщил Франк, – мы уже начинаем беспокоиться. Вызвали из Праги врачей.

Действительно, рейхспротектор выглядел крайне озабоченным. Он уже представлял себе, как будет докладывать Герингу о случившемся. И что скажет ему рейхсмаршал. Дело точно дойдет до фюрера. Как неприятно. Вот уже два часа он мерил шагами коридор, стараясь унять волнение.

– Можно мне пройти к ней? – спросил Эрих. Что хочет этот капитан? Войти к Райч? Пусть войдет. Только чему это поможет? Придется докладывать Герингу, ох, придется… Сегодня там какое-то совещание, да еще день рождения рейхсмаршала. Ее точно хватятся, начнут искать. А тут еще эта Лина со своими претензиями. Напоет Гиммлеру. Как неприятно. Все одно к одному. И все из-за ее детей! Навязались на голову.

– Идите, капитан, – гауляйтор равнодушно махнул рукой и снова заходил взад-вперед по коридору. Эрих вошел к Хелене. Эта комната, вероятно, была предназначена для гостей, посещавших замок. Она была богато и нарядно убрана. Посередине стояла широкая кровать с алым пологом. На ней и лежала Хелене, укрытая расшитым шелковым одеялом. Рядом с ней на подушке он заметил обгоревшую фотографию, она сжимала ее в руке, когда он вынес ее из огня и не отпустила, даже потеряв сознание. Он понимал, почему эта фотография была ей так дорога: на ней что-то было написано знакомым ему почерком. Но сейчас он не испытывал ревности. Его наполняло чувство радостного удов-летворения, что это он ее спас, и с ней все благополучно. Когда он подошел, Хелене открыла глаза. «А говорят, она без сознания, – удивленно подумал он, – наверное, просто не хочет разговаривать с ними», – мелькнула догадка. Он присел на край кровати. Хелене внимательно посмотрела на него усталыми синими глазами и вдруг спросила:

– Пьешь?

Он даже улыбнулся, услышав ее вопрос. Нашла о чем спросить, когда они такое пережили. Но с оттенком шутливости в голосе ответил:

– Пью.

– Тебе надо бросить это, – серьезно сказала она, – ты губишь себя.

– Считай, что уже бросил, – он сдался без сопротивления. Глаза ее посветлели. Похоже, она улыбнулась про себя, но все также строго задала следующий вопрос:

– Как ты оказался здесь? Почему не в полку?

Ответить он не успел. Открылась дверь, и вошла фрау Гейдрих, как всегда гладко причесанная, чопорно застегнутая на все пуговицы от воротника до манжета, без толики косметики на лице – образцовая нацистская мать и вдова. Вся в черном. Эриху она показалась живым приговором, готовым пригвоздить виновного на месте. Взглянув на нее, Хелене приподнялась в постели, спрятала фотографию и попросила Эриха:

– Оставьте нас одних, капитан. Нам надо поговорить.

– Слушаюсь, госпожа полковник, – Эрих встал, склонив голову, щелкнул каблуками и вышел. Лина с удивлением и любопытством проводила его взглядом. По тому, с какой самоотверженностью капитан бросился спасать своего командира, она заподозрила, что причина его преданности коренится не только в уставных отношениях. Однако сейчас по холодно-сдержанному виду офицера нельзя было прочесть никаких сердечных тайн, он был подчиненным Райч – и не более. Но он молод и хорош собой – это Лина заметила сразу, еще на улице. Да и как можно было не заметить – просто красив. Где-то она уже видела это красивое, арийское лицо. Быть может, в газете? Сейчас уже не вспомнить. Лина молча приблизилась к кровати, на которой лежала Райч, придвинула кресло, села. Она не знала, с чего начать разговор. Начала с самого обычного:

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, теперь лучше, – просто ответила Райч. Лине неловко было открыто рассматривать летчицу. Но она не могла удержаться от соблазна – она впервые видела Райч близко. Когда-то она мечтала встретиться с ней, чтобы плюнуть в лицо. Но теперь, после того, что Райч сделала для нее, это было неуместно. Прежде Лина видела Райч только на фотографиях в газетах и на рекламных плакатах. Она была удивлена, обнаружив, что в жизни та была совсем другой. Правда, она никак не предполагала, что такие женщины могли привлекать Рейнхардта: бледная, тонкая, даже хрупкая, несмотря на профессию. Не похожа на могучую женщину-воительницу, какой ее всегда рисовала официальная пропаганда. Лине даже показалось, что она слишком худа. Сама фрау Гейдрих, которая всегда была в теле, могла поклясться, что это отнюдь не соответствовало вкусам ее супруга. Как, оказывается, она его плохо знала! Правда, у Райч красивые глаза, с немного восточным разрезом, густого фиалкового цвета, и как ни придирайся, она полна очаровательной женственности, которую не скрывает даже военный мундир. Наверное, она была великолепной любовницей, самозабвенной в постели и тем пленила страстную, неудержимую натуру Рейнхардта.

– Я так благодарна вам, – прервала Лина затянувшуюся паузу.

– Не стоит, – казалось, Райч совсем не придавала значения риску, которому подвергала себя. Возможно, на войне ей приходилось переживать и не такое. Хелене спросила серьезно:

– Почему вы до сих пор не уехали из Чехословакии? Здесь уже давно небезопасно оставаться.

– Это больная тема, – Лина вздохнула с горечью, – я давно уже думаю об этом. Но, во-первых, жалко было оставлять замок. Впрочем, теперь, – она безнадежно махнула рукой, – его восстановление потребует стольких средств, что у меня таких нет и в помине. Я ведь получаю от СС мизерную пенсию за погибшего мужа. Так что легче все это бросить. А во-вторых, – она удрученно покачала головой, – и, пожалуй, это главное, Гиммлер не хочет, чтобы я возвращалась в Германию и всячески отговаривает меня. Не знаю, чем я ему мешаю, но он заинтересован, чтобы я оставалась здесь. А без его поддержки мне не осилить переезд. Где я там буду жить?

– Рейхсфюрер не хочет, чтобы вы возвращались, потому что для него ваше присутствие здесь – уловка, трюк, – заметила Хелене, – пока вы здесь, он всегда может уверить фюрера, что Чехословакия полностью лояльна, а все сведения о происках партизан – дезинформация, интриги завистников и только. Ему неважно, что вас в любой момент могут здесь убить. Знаете что? – Хелене многозначительно взглянула на Лину, – собирайтесь. Собирайтесь прямо сейчас. Подготовьте детей и все самое необходимое. Я сама отвезу вас в Берлин и поговорю с Гиммлером, а если потребуется, и с самим фюрером.

– В Берлин?! – Лина ахнула, но тут же обреченно покачала головой, – нет, Франк не даст нам самолет.

– Даст, – уверенно пообещала Хелене, – иначе уже сегодня вечером на приеме у фюрера рейхсмаршал доложит, как на самом деле обстоят у Франка дела с партизанским движением. Он не преминет нанести ущерб авторитету Гиммлера. А виноват будет Франк. Тогда ему не поздоровится. Он сам прекрасно это понимает и не будет ссориться со мной. Вот увидите. Собирайте детей, Лина. Мне надо лететь в Берлин. На совещание я уже не успеваю, но на прием еще попаду.

– А как же мебель, вещи? – Лина растерялась.

– Мебель заберете потом. Франк все запакует и вышлет вам по новому адресу. Куда теперь вы денете эту мебель? Поставите Гиммлеру в кабинет? Боюсь, что в этом даже я не смогу вам помочь. В крайнем случае, возьмите с собой самое ценное: золото, фарфор, деньги, чеки, акции, картины. Все, что есть. Не знаю, суждено ли вам вернуться сюда. Не исключено, что скоро здесь окажутся большевики.

– Большевики?! – Лина побледнела от испуга. И Гим-млер хотел оставить ее здесь, дожидаться прихода большевиков?! Чтобы они вздернули на виселице ее и детей?! О, господи…

– Наши дела на фронте оставляют желать лучшего, – продолжала Райч с удивительным для Лины хладнокровием, – что бы ни твердил Геббельс о выравнивании линии фронта, поверьте, это так. Затруднительно рассчитывать, что в ближайшее время положение исправится. Лучше бы вам с детьми вообще уехать куда-нибудь в Швейцарию, – предложила она, – пока еще ситуация не так трагична. Но сначала надо попасть в Берлин. Вам надо было сразу обратиться ко мне, – с легким укором попеняла Хелене, и словно предупреждая ее возражения, сказала: – какими бы ни были наши с вами отношения, дети не должны страдать от всего этого. Сегодня ночью вы едва не потеряли их. Это может повториться. Обстановка сейчас такова, что в протекторатах немцы уже не могут чувствовать себя в безопасности, как прежде. Гиммлер забыл про свои обещания. Это не удивительно, с ним нередко такое случалось и прежде. Но у меня еще есть некоторое влияние в высших кругах, и я могу ему напомнить. Обещаю вам, что сделаю это. И вы, и я любили Рейнхардта, – без обиняков она коснулась болезненной для обеих темы, – но теперь его нет с нами. Будь он жив, возможно, наши судьбы, да и судьба Германии складывались бы по-другому. Но сейчас уже ничего не исправишь. Остались дети. Его и ваши. Ваш долг – сохранить им жизнь в том хаосе разрушения, который нас ожидает. А мой долг – помочь вам, коли уж так сложилось, что у меня для этого больше возможностей. Поэтому не теряйте время, Лина. Собирайтесь. Пока я здесь, в Праге, в Берлине. Завтра я уже вернусь на фронт, и все будет сложнее. Позовите Франка, – попросила она, – мне надо обсудить с ним кое-какие детали.

Лина была потрясена. На глазах у нее выступили слезы признательности. Она сжимала в волнении пальцы и не могла найти слов, чтобы выразить свою благодарность. Слова застряли в горле. Она бросилась к двери, нашла Франка и проводила его к Райч. Хелене уже встала. Затянутая в летный мундир, она сразу как будто переменилась в мгновение ока. Теперь в ней вполне можно было узнать женщину с плаката, героиню рейха, любимицу Геринга. Франка она встретила сурово. С неприятным изумлением Лина наблюдала, как подобострастно лебезит самонадеянный гауляйтор перед влиятельной фавориткой рейхсмаршала. Казалось, еще немного – и он начнет шаркать ножкой на манер лакея, превознося самоотверженность Райч, ее смелость – все то, про что читал у доктора Геббельса и весьма кстати вспомнил. Хелене холодно оборвала дифирамбы.

– Я удивлена, господин гауляйтор, – заметила она с уничтожающим безразличием, – с какой нерадивостью вы относитесь к обеспечению безопасности проживающих в протекторате немецких семей. Прошедшей ночью от провокации, устроенной партизанами, едва не погибли дети человека, имя которого стало легендой для рейха, к памяти которого с огромным уважением относится сам фюрер! Что же тогда говорить об остальных? Более того, ваши люди опоздали и с ликвидацией последствий покушения. Их промедление можно назвать преступным. А отсутствие охраны в замке? – Хелене сделала паузу, – фактическое отсутствие, господин гауляйтор?! Я сама спаслась только потому, что здесь оказался мой подчиненный, капитан Хартман. Я полагаю, мне будет, что описать в беседе с рейхсфюрером сегодня за ужином. Здесь неуместны никакие оправдания, – Хелене не дала Франку вставить ни слова, – я полагаю, – продолжала она, – будет справедливо, если после всего случившегося вы без излишних проволочек, прямо сегодня, предоставите госпоже Гейдрих и ее детям самолет для возвращения в рейх, а также поможете эвакуировать вещи. Это было бы минимальной компенсацией за тот огромный моральный и материальный ущерб, который вы ей нанесли этой ночью по причине безответственности ваших людей. Мы с капитаном Хартманом сегодня летим в Берлин и могли бы там позаботиться о фрау. Если вы возражаете, я обращусь к армейскому командованию и к моим коллегам, летчикам. Они, как мне кажется, более ответственные люди. Человеческая жизнь для них – не пустой звук. Тем более, жизнь вдовы германского генерала, известного аса, кстати.

– Что вы, что вы, госпожа Райч, мы все организуем, – поспешил заверить Хелене Франк. Она даже вспотел, вообразив себе, какими неприятностями грозит ему вечерний разговор летчицы с Гиммлером. Всегда виноват исполнитель. Не признается же рейхсфюрер, что он сам не хотел возвращения фрау Лины в рейх и намеревался оставить ее здесь до прихода большевиков. А Райч обязательно исполнит свое намерение, доложит рейхсфюреру. И не преминет упомянуть, что сама едва не погибла. У нее слава, у нее Геринг, ее послушают.

– Вот так-то лучше, – немного смягчившись, заключила Райч, – вы починили связь? – осведомилась она, – тогда соедините меня с рейхсмаршалом. И позаботьтесь, чтобы фрау Гейдрих вовремя предоставили транспорт, чтобы довезти ее до Праги.

Перед отъездом из Паненске Брецани Хелене навестила полуобгоревшие развалины флигеля. За ее спиной, на площади перед замком, солдаты СС грузили в военный грузовик коробки и ящики. В них были упакованы вещи, которые Лина Гейдрих собиралась взять с собой в рейх. Сама фрау Гейдрих и ее дети, одетые по-дорожному, стояли у бронированной штабной машины, присланной Франком, – им предстояло ехать в ней до Праги. Они уже были готовы к отъезду. Лина отдавала последние распоряжения мажордому. Отряд СС, расквартированный в соседней деревне, вскоре тоже должен был оставить эти места. По приказанию Франка они оставались для охраны замка, пока не вывезут всю мебель, картины и прочие принадлежности Гейдрихов. Из числа эсэсовцев Франк назначил целый почетный эскорт, который должен был сопровождать фрау Лину до Праги. Возглавлять его поручено было оберштурмбанфюреру Кранцу. С такой помпой Лина ездила в последний раз еще при жизни Рейнхардта. Замок осиротел и обезлюдел. Хелене обошла руины, прошла по аллеям парка. Он был холоден и мертв. Деревья тянули в бесцветное зимнее небо голые черные ветви. Озеро скрылось подо льдом. Наверное, от того, что не было солнца, все вокруг казалось серым и печальным. А может, это пепел от пожарища покрыл всю округу – наверняка, так. Парк напоминал Хелене кладбище, а деревья – остовы воспоминаний. Она понимала, что это – прощание. Вряд ли она когда-нибудь приедет сюда снова. Разве только, когда фронт докатится до этих мест. Но этого ей не хотелось бы. Страшно было представить, что когда-нибудь в Паненске Брецани будут падать бомбы и рвать в клочья остатки ее воспоминаний, неразрывно связанных с этим местом. Все ее погибшие надежды теперь хранят эти черные, промерзшие на ветру стволы, скованная панцирем от мороза земля. Пройдет несколько месяцев, здесь все оживет, расцветет, потянется к солнцу. Но только ее уже не будет здесь. И его – тоже. Никогда. В новый наступивший теплый и солнечный сентябрь здесь уже не будет никого …

– Фрау Райч! – подойдя, Клаус осторожно тронул ее за рукав, – извините. Мама говорит, что уже пора ехать.

– Да, конечно, – его голос возвращает ее к действительности. Хелене грустно улыбается и обнимает мальчика за плечи: – Конечно, уже пора. А то мы опоздаем. Пошли.

К вечеру, едва стемнело, большой транспортный самолет в сопровождении двух истребителей, одним из которых был легендарный «черный вервольф» Хелене Райч, приземлился на аэродроме в Берлине. По приказанию Гиммлера, быстро оценившего обстановку, семью Гейдриха поджидал комфортабельный штабной автобус, который должен был доставить их на бывшую квартиру обергруппенфюрера, до сих пор стоявшую опечатанной, под особой охраной СС. Известие о возвращении Лины фактически застало Гим-млера врасплох. Сам фюрер, не без старания Геринга, сообщил шефу СС о ее приезде как о решенном деле. И Гим-млеру ничего не оставалось, как уверить Гитлера, что он и сам давно уже думает об этом, и очень рад, что все так легко и быстро устроилось. О взрыве в Паненске Брецани, о котором ему доложил Франк, рейхсфюрер предпочел благоразумно умолчать. Скрыв раздражение, он решил состроить хорошую мину при плохой игре и предоставить Лине знаки внимания, на которые она была вправе рассчитывать благодаря заслугам покойного мужа. Лина нисколько не сомневалась, что всем этим она обязана Хелене Райч. Ее отношение к летчице за последние сутки в корне переменилось. Райч была права, им больше нечего делить. И если Райч столь бескорыстно и мужественно борется за ее детей, Лине ли помнить старые обиды. Ведь, не окажись Хелене в замке, все могло сложиться для Лины плачевно. Прощаясь с Хелене на аэродроме, Лина искренне благодарила ее.

– Я желаю вам… Я даже не знаю, что вам пожелать, – со смущенной улыбкой произнесла фрау Гейдрих, пожимая руку Райч. – Счастья? Нам всем так хочется счастья. Вы еще так молоды.

– Счастье, наверное, не приходит дважды, – грустно ответила Хелене и поймала на себе быстрый взгляд Эриха. Он стоял невдалеке, ожидая, пока Хелене распрощается со своей бывшей соперницей. Этот взгляд уколол Хелене, она поняла, что зря выразилась столь откровенно и поспешила добавить: – лучше уж пожелайте мне остаться в живых. Это пожелание пригодится мне уже завтра, когда я вернусь на фронт.

– Подобные слова даже страшно произносить, – покачала головой Лина, – Знаете, я хочу передать вам одну вещь. Она по праву принадлежит вам. Признаюсь, когда Рейнхардт умер, – голос Лины дрогнул, – я хотела выбросить ее, но не посмела. Я должна вам сказать, как бы это ни было мне больно, он вас сильно любил, Хелене. Больше, чем когда-то меня. Больше даже, чем своих детей. Мне кажется, там, на фронте, во всей этой страшной обстановке, – Лина поежилась, – вы должны помнить об этом. Чтобы выжить. Вот эта вещь, это ваш портрет, – она открыла ридикюль и достала фотографию в золоченой раме, копию той самой, что едва не сгорела в библиотеке Паненске Брецани. Лина протянула фото Хелене. Взглянув, она увидела себя – полунагую, с растрепанными ветром волосами, с чувственной, пленяющей, зовущей улыбкой.

– Такой он любил вас, – тихо продолжила Лина, – когда его не стало, я в отчаянии бросила этот портрет в камин. Но огонь потух, совершенно неожиданно. Я поняла, что не могу этого сделать, Рейнхардт проклянет меня с того света. Этот портрет стоял у него в рабочем кабинете на столе. Он не скрывал от меня своих чувств к вам. Я знала, что развод предрешен. Он хотел, чтобы вы всегда были рядом с ним. Я знаю, вы нашли такую же фотографию в библиотеке. Это была копия. Я спрятала ее между книг, чтобы дети случайно не нашли. Тогда я не хотела, чтобы они знали о вас. Та фотография почти сгорела. Возьмите эту. Я часто смотрела на нее, – Лина с трудом подавила всхлип, – и думала: чем же она околдовала его, чем увлекла? Теперь я знаю. Берегите себя, Хелене. Берегите ради него. И ради меня тоже. Я буду молиться за вас. Чтобы вы остались живы. Ведь может статься, что скоро, кроме вас и меня, о Рейнхардте уже никто и не вспомнит.

– Спасибо вам, – Хелене с трепетом взяла портрет из рук Лины, – я тоже вас прошу, берегите детей. Возможно, дальше будет только хуже. Но не теряйтесь. Если Гиммлер откажет вам в помощи, обращайтесь к Герингу, к Геббельсу, через его жену Магду, я предупрежу ее. К генералу фон Грайму, к любому армейскому начальнику, в конце концов. Везде вы можете пользоваться моим именем, говорить от моего лица, если это пойдет на благо детям. Я разрешаю. Мое имя еще имеет силу. Пока я жива, конечно.

– Но что б я делала без вас, – Лина обняла Хелене и заплакала. – Мы бы просто погибли.

– Ничего, все уже позади, – успокаивала ее летчица, – вам пора ехать. Вас ждут. Да и меня тоже. Ведь я на службе и не могу опаздывать к рейхсмаршалу.

– Да, да, конечно, я понимаю, – утирая слезы, спохватилась Лина. Вместе с детьми она села в автобус. Автобус тронулся. За его замерзшими стеклами уже не видно было людей. Хелене долго смотрела им вслед. Сгущались сумерки. «Надо же, как все обернулось» – мелькнуло у нее в голове. Даже Лина стала ей другом. На некоторое время. Как только она почувствует себя в безопасности, она снова станет прежней, можно не сомневаться – такова уж Лина. Однако испытывать терпение Геринга нельзя – оно тоже небезгранично, при всем его расположении. К тому же холодно. Эрих подошел к Хелене. Обернувшись к нему, она сказала:

– Едем к рейхсмаршалу, капитан. Мы и так опоздали. Кстати, – она вдруг вспомнила, – вы до сих пор не доложили мне, как вы оказались в Праге? И с какой стати я должна теперь вести вас к рейхсмаршалу?

– Нас никто не слышит, Хелене, – ответил он. В светлых глазах, устремленных на нее, она прочитала затаенную грусть, – почему ты говоришь мне «вы»? Репетируешь, чтобы не оговориться перед Герингом? – действительно, ей стало неловко, она улыбнулась.

– Ладно. Мне и так все понятно. Садись в машину. Я еще поговорю с Лауфенбергом на эту тему.

– Он просил передать, что он возражал, – как и обещал, Эрих попробовал защитить приятеля.

– Я представляю, – кивнула Хелене, закуривая сигарету в машине, – я сейчас позвоню ему из штаба, а заодно выясню, как он выполняет распоряжения генерала фон Грайма по поддержке передвижения танковых колонн.

– Я думаю, он будет рад наконец услышать твой голос, – Эрих был не расположен шутить. И не обращая внимания на шофера Геринга, который вез их в резиденцию рейхсмаршала авиации. И, вспомнив свой разговор с Андрисом перед отлетом в Прагу, сообщил:

– Я все сказал ему, прости. Так получилось. Случайно. Поэтому он и отпустил меня.

– Что сказал? – Хелене в недоумении обернулась к нему, но в глазах ее мелькнула тревога: – о чем сказал?

– О ком, – поправил он, – о тебе и обо мне… О том, что я люблю тебя.

– И что? – вопрос Райч прозвучал сухо и даже резко, – что тебе ответил Андрис?

– Ничего, – пожал плечами Эрих, – он меня отпустил.

– Он ничего не сказал? – недоверчиво переспросила Хелене и усмехнулась, потупив взгляд.

А что он должен был сказать? – Эрих поднял ее лицо и испытывающее посмотрел в глаза: – у него был повод?

Хелене отвернулась и тихо промолвила:

– Очень странно…

– Понятно. У него тоже был повод, – усмехнулся Эрих и попросил: – Покажи.

– Что? – не поняла она.

– Покажи мне фотографию, которую передала тебе фрау Гейдрих. Твою фотографию.

Зачем? – удивилась Хелене.

– Покажи, – настойчиво повторил он, – хочу посмот-реть, какая ты на ней, – она протянула ему потрет и тут же пожалела, потому что конец его фразы ее не обрадовал. Он прозвучал горько: – я хочу посмотреть какая ты, когда влюблена. Хелене вздрогнула. Она поняла, что поступила неправильно. Но было поздно. Эрих держал портрет в руках. Затем молча вернул ей.

Когда они приехали к рейхсмаршалу, совещание командиров давно закончилось. Приняв Хелене в своем кабинете, Геринг в краткой беседе ознакомил ее с основными вопросами, обсуждавшимися на совещании и ближайшими задачами, которые вытекали из принятых решений. По-отечески пожурил Хелене, что она совершенно необоснованно подвергает опасности свою столь драгоценную для рейха жизнь и, похохатывая, рассказал, как ловко удалось ему сегодня «ущемить» Гиммлера и всерьез испортить ему настроение.

– Бедный рейхсфюрер, – веселился Геринг, – просто не знал, что ему делать со всей этой историей с «политизирующей» вдовой Гейдриха. Надо было видеть его лицо, когда ему сообщили, что фрау Лина с детьми едет в Берлин! И кто везет ее, ха-ха – Хелене Райч! Ну а Кальтенбруннера, того при одном упоминании имени Гейдриха передернуло. Он сразу сделал вид, что его это не касается. Пусть, мол, рейхсфюрер расхлебывает. Впрочем, сегодня ты будешь иметь возможность увидеть сама этот колоритный дуэт, – пообещал Геринг. – Пат и паташон. Один высокий, как оглобля, другой, в смысле рейхсфюрер – ты сама знаешь. В очках. Придут меня поздравлять. Как бы не отравили со злости, – рейхсмаршал захохотал. – Или не изобрели чего другого, похуже. Они же все могут, доверия к ним нет. Я доложил фюреру, – продолжил он, – что ты все-таки после всех приключений добралась до нас и кажется даже в добром здравии, что даже странно, если судить по усердию, с которым наместники Гиммлера сохраняют в Чехословакии порядок. Но, как бы то ни было, фюрер подтвердил, что ждет тебя на ужин. Будет рад видеть свою героиню. Мы не стали расстраивать его по поводу взрыва, – предупредил он, – сама понимаешь, фюрер принимает такие известия слишком близко к сердцу. Так что сгладили тона, тут мы с Гиммлером сошлись, – он усмехнулся, – так что имей в виду и готовься. Сегодня соберутся все сплетники. Они по тебе соскучились.

– Я поняла, – Хелене кивнула головой и тут же спросила: – А как же Хартман? Его пустят на прием?

– Ну, Эриха фюрер тоже знает, – успокоил ее Геринг, – пойдем все вместе. В конце концов, сегодня мой день рождения, а значит – авиация прежде всех прочих. Рейхсмаршал приглашает, рейхсмаршал за все отвечает. Как всегда, – он снова громко захохотал, – вы у меня словно только из боя, можно сказать, в самом прямом смысле, из огня да в полымя. Что ж, пусть знают! Отдохните, наведите лоск, и поедем, – распорядился он, – Кстати, – вдруг вспомнил он, когда Хелене уже намеревалась уйти в отведенные ей апартаменты, – загляни к Эмми. Она переживает за тебя. От всей этой истории с Линой Гейдрих просто сон потеряла. И что-то там у нее с нарядом не ладится. Никак не могут договориться с Магдой, кто в чем придет. Разними их.

– Конечно, Герман, – улыбнулась Хелене, – это, наверное, самая приятная баталия из всех, которые мне пришлось пережить.

Появление Хелене Райч на приеме у фюрера произвело фурор. Знаменитая летчица давно не баловала высший берлинский свет своим присутствием. Даже награды она получала в узком официальном кругу и не отмечала награждения в Берлине. Практически она не появлялась около двух лет, со дня смерти Гейдриха. Однако связь Хелене с бывшим всемогущим предводителем СД, которая стала общеизвестна после его гибели, давала повод для всевозможных слухов и сплетен. Хелене встретили с любопытством. Ее приезд ожидали – как никак день рождения рейхсмаршала! Собрался весь цвет авиации, как же без «белокурой валькирии»?! Не могла же она пропустить это событие и не поздравить своего покровителя! Многих интересовал вопрос, как изменилась Хелене после смерти своего знаменитого любовника. Однако их ждало разочарование – Хелене не изменилась. Во всяком случае, по ее внешности, как и прежде, нельзя было определить, как глубоки ее переживания. Известная летчица держалась с присущим ей достоинством, вежливо, но, как всегда, холодно и отстраненно. По-дружески общалась только с теми, кого давно знала: с супругой Геринга Эмми Зоннеманн, Магдой Геббельс, с коллегами-летчиками и некоторыми армейскими генералами. Все знали, что Хелене привезла в Берлин Лину Гейдрих с детьми, но никто не посмел спросить ее об этом напрямую. За столом во время ужина Хелене сидела недалеко от фюрера, между рейхс-маршалом и фельдмаршалом авиации Мильхом. Заметно уставшая, с копной пышных светлых волос, небрежно зачесанных назад, как грива львицы, спутанная ветром саванны. В беседе она участия не принимала. Геринг представил Хелене Кальтенбруннера. «Наследник» Гейдриха произвел на летчицу удручающее впечатление. Ей было трудно представить себе, что этот квадратный громила с угловатым «деревянным» лицом, никогда не менявшим своего выражения, и колючим взглядом маленьких карих глаз, весь какой-то чернявый, неопрятный и неприятно пахнущий дешевым табаком, мог занимать теперь великолепный кабинет Гейд-риха в рейхсканцелярии и продолжать, а скорее всего, ломать то, что было создано Гейдрихом за годы труда. Этого человека невозможно было представить в роли созидателя. Скорее, он походил на ограниченного, безынициативного исполнителя, придерживающегося принципа слепого повиновения «хозяину», что, впрочем, вполне устраивало Гиммлера – ведь все уже было создано, оставалось только поддерживать работоспособность. Так что рейхсфюрер весьма нуждался в подобном человеке – он его и выискал, к удивлению многих высокопоставленных эсэсовцев. Опыта с Гейдрихом, который когда-то начинал как его протеже, а позднее превратился в угрозу, Гиммлеру было достаточно. Больше он не хотел экспериментировать. Одного взгляда на помощника рейхсфюрера было достаточно, чтобы понять, какая судьба ожидает Германию.

– Что, жива-здорова, госпожа полковник? – шепнул Хелене на ухо шеф гестапо Мюллер, – слушай меня почаще. Как тебе наш новый шеф? Не то что предыдущий, верно? – Хелене не ответила, только покачала головой. Извинившись с прелестной улыбкой, Магда Геббельс, к счастью, увела ее за собой. Однако разговаривая о пустяках с супругами Геббельса и Геринга, Хелене замечала, что Кальтенбруннер наблюдает за ней своими неприятными свинячьими глазками. Она его заинтересовала, бесспорно. «Неужели, – мелькнула у Хелене мысль, – он всерьез рассчитывает унаследовать не только кабинет Гейдриха, но и его возлюбленную?!»

Понимая, что не может афишировать своих отношений с Хелене, Эрих старался весь вечер держаться от нее подальше и открыто флиртовал со знаменитой кинозвездой Ольгой Чеховой, стареющей красавицей из «кружка» Эмми Зоннеманн. Кинодива сразу обратила внимание на молодого блондина в парадном мундире Люфтваффе, увешанном орденами, которого она впервые видела в свите Геринга. Узнав, что перед ней тот самый Эрих Хартман, «Ас», о котором столько писали в газетах, актриса использовала все свои чары, чтобы «приковать» молодого красавца к себе на весь вечер. Для Эриха это был удачный шанс не докучать своим вниманием Хелене и не компрометировать ее, чего, как он полагал, она опасалась. Он легко согласился стать «рыцарем» кинозвезды. Но, не отходя ни на шаг от Ольги, очень довольной своим новым «приобретением» на зависть соперницам, он все время исподволь следил за Хелене. Он сразу заметил, как после ужина она вышла из зала в сопровождении элегантного эсэсовского генерала, в прошлом одного из помощников Гейдриха и командира айнзатцкоманды, Отто Олендорфа. Прежнее беспокойство вновь ожило в молодом летчике. Актриса была забыта. Находясь рядом с фрау Чеховой, он думал только о Хелене и с трудом скрывал от дамы появившуюся тревогу. Куда она пошла? Почему этот генерал так двусмысленно улыбался? Эрих лихорадочно подыскивал предлог, чтобы расстаться с Ольгой и уйти с вечера. «Почему бы этому красавчику, одному из ближайших соратников Гейдриха, не взять на себя «тяжелое бремя» успокоить его безутешную подругу, а может быть, сделать ее своей?» Впрочем, он сам прервал собственные размышления – что он думает о Хелене? Она бы никогда не простила его, если бы узнала. Сумев все же деликатно отделаться от Ольги, которая явно рассчитывала на продолжение вечера у себя в спальне и была разочарована, Эрих приехал на квартиру двоюродной сестры Хелене, Эльзы Аккерман, где, как говорила Хелене, они остановятся на ночь перед тем, как лететь на фронт. Он надеялся застать Хелене здесь. Если, конечно, не сбылись самые мрачные его предчувствия и она не уединилась с Олендорфом до утра в уютном уголке, адрес которого ему, конечно, никто не сообщит. Но поначалу его ждало разочарование – в квартире, кроме горничной, никого не было. Да и та собиралась уходить, так как давно уж закончила все дела. Девица с удивлением объяснила Эриху, что хозяйка редко возвращается так рано, – а было уже около полуночи, – она много времени проводит на службе, потому и наняла горничную, чтобы та занималась домашним хозяйством. Что касается фрау Райч, то девица ее вообще в глаза не видела, только слышала о ее существовании. Разве она должна приехать? Откуда, с фронта? Разве оттуда приезжают? В смысле, погостить? Удивление горничной нарастало. Как бы то ни было, но фрау Райч не звонила и уж тем более не заходила, а фрейлян Эльза ни о чем таком не предупреждала.

– Могу ли я подождать фрау Райч здесь? – осведомился Эрих сухо, девица надоела ему своими пространными рассуждениями. Горничная окинула офицера оценивающим взглядом. Если только довериться внешнему облику господина офицера, тогда… можно. Но у нее нет никакой возможности задерживаться. Надо позвонить фрейлян Эльзе. Если она разрешит. Оставив Эриха в коридоре и даже не предложив снять шинель, горничная направилась к телефону. С полчаса, не меньше, она куда-то звонила, что-то спрашивала, переспрашивала, объясняла. Эриху показалось, она успела обзвонить всех подруг, у всех спросить совета, стоит ли ей беспокоить фрейлян Эльзу, но самой фрейлян так и не позвонила. Только в самую последнюю очередь она набрала номер и почему-то все время оглядываясь на Эриха, таинственным шепотом информировала хозяйку о его визите. «Неужели в департаменте доктора Геббельса все намного строже, чем в Люфтваффе», – с сомнением подумал Эрих. Наконец, получив от хозяйки добро, горничная тихонько положила трубку и на цыпочках отошла от телефонного аппарата. Эрих с любопытством наблюдал за ее непонятными действиями. В другое время он не преминул бы пошутить над девицей, но из-за отсутствия Хелене у него было не то настроение. Он вздохнул с облегчением, когда торжественно объявив, что фрейлян Эльза разрешила ему остаться в квартире, барышня быстро собралась и удалилась. Эрих остался один. Уже наступила ночь. Он очень устал. Происшествие в Паненске Брецани вымотало его. Не раздеваясь, он лег на диван в гостиной, но сон не шел. Он курил сигарету за сигаретой и ждал. Хелене не возвращалась. Где она? С Олендорфом? Неужели с Олендорфом? Обиделась на него? И зачем он только затеял сегодня с ней разговор о Лауфенберге, да и с самим Лауфенбергом – зачем? Какое его дело, что было между ними до него? А потом с портретом – опять не сдержался. Ведь обещал самому себе не ревновать, по крайней мере, не досаждать ей этим. И опять не справился с чувствами…

На военном кладбище близ мемориала в честь германских героев всех прошедших войн, куда привез Хелене Олендорф, было тихо и пустынно. Она попросила Отто оставить ее одну. Хотя и поздно, кто знает, будет ли еще у нее случай посетить могилу Гейдриха. Сюда на лафете, запряженном шестеркой черных лошадей, его привезли в гробу, покрытом флагом со свастикой. Рота почетного караула СС сопровождала процессию под траурный марш. «Белокурый бог, мистическая фигура, человек с железным сердцем» – так, она знала, величал Гейдриха фюрер на церемонии прощания. Улицы Берлина были погружены в траур, по всей Германии – приспущены флаги. Финальный акт открыла музыка из «Готтердэмеринга» Вагнера. «Лучший из арийцев, – восклицал лицемерно Гиммлер, – твоя смерть равна гибели целой дивизии, проигранному Германией сражению!» Что ж, увидев сегодня преемника Гейдриха, Хелене могла согласиться – проигрыш очевиден. Гиммлер был прав, хотя имел в виду совсем другое. Старые кладбищенские деревья склонились над могилой. Хелене подошла к памятнику. Теперь сюда приводят кадетов СС в назидание и для примера. Встав на колени перед могилой, она поцеловала холодный мрамор. «Я здесь, – прошептала она, не сдерживая слез, – ты слышишь меня? Я пришла. Я была в Паненске Брецани. Я сделала для твоей жены и детей все, что могла. Они в безопасности. Ты слышишь? Я все помню…»

Как долго тянется время. Наконец щелкнул ключ в замке, Эрих сел на диване. Кто это? Хелене? Ее сестра? Он вышел в коридор – Хелене. Одна. «Ну, конечно же, не приведет же она Олендорфа сюда. Все, наверняка, уже произошло, у них было время».

– Где ты была? С Олендорфом? – он спросил, как только она сняла шинель. Даже не повесив ее на вешалку, Хелене обернулась и в недоумении взглянула на него. Потом молча прошла на кухню и поставила кофе.

– Эльза дома? – спросила она, как будто не расслышав его вопроса.

– Нет. Где ты была? – он нервничал, ожидая ее ответа.

– Я не хотела тебе говорить, где я была, – ответила Хелене, усаживаясь за стол, – потому что это касается только меня. Но, чтобы ты не думал, что я была с Олендорфом, я скажу: я была на кладбище, у Рейнхардта. Вряд ли тебе от этого станет легче, но все же это лучше, чем с Олендорфом.

На кладбище. Как он сразу не догадался? Он прислонился спиной к стене.

– Ты очень любила его… – сказал, скорее рассуждая сам с собой.

– Да, я любила, – ответила она, хотя он и не ожидал того, – я никогда не скрывала этого. Я не могу забыть так быстро.

Он слушал, чуть склонив голову и глядя перед собой в пол. Светлые волосы упали на лоб, скулы заострились. Даже не глядя на него, Хелене понимала, что он чувствует, но не могла же она солгать, да и зачем? Лучше определенность.

– Я не могу забыть, – повторила она глухо. Он поднял голову.

– Что ж, понятно. Я возвращаюсь в полк.

– Как, сейчас? – Хелене обернулась, удивившись.

– А чего мне ждать? – он пожал плечами, – я понял, ты ясно выразилась, что ты не любишь меня. Но прости, я не могу сделать тебе ответного «подарка», – он криво усмехнулся, – я люблю. И не могу обещать, что буду смирно сидеть в углу всю ночь, наблюдая, как ты предаешься горестям. Поэтому мне лучше уйти.

– Не надо, – она подошла к нему. Спустя мгновения в спальне он сжимал в объятиях ее тело, наслаждаясь его наготой. Обняв Эриха за плечи, Хелене прижалась к нему, прошептав:

– Рейнхардт … – он отпрянул. Его как будто ужалила змея. От гнева и обиды бешено заколотилось сердце. Он схватил Хелене за плечи и сильно встряхнул ее.

– Очнись, я не снотворное, – зло проговорил он, – не таблетка, которую можно принять и забыться счастливым сном неведения и снова окунуться в романтические воспоминания. Ты для этого оставила меня при себе? Но я люблю тебя. Я хочу любить тебя и обладать тобой, всей, без остатка. Я хочу взаимности с твоей стороны. Потому что без взаимности мои ласки – принуждение. Зачем мне принуждать тебя? Я не желаю быть тенью Гейдриха, пусть даже он был арийским богом, хоть кем! Мне плевать. Я хочу быть самим собой. Это совсем другая история, Хелене. Не продолжение прежней, как тебе хочется. Та кончилась, ее невозможно возродить, – он видел, как она вздрогнула и отвернулась. Осознав, что зашел слишком далеко, смягчился. – Я не делаю на тебе карьеры, ты знаешь, – продолжил тише, – мне хватает славы и заслуг без того. Мне все равно, какие погоны на твоих плечах, Хелене. Меня волнуют твои плечи, когда на них нет погон, когда на них вообще ничего нет, как сейчас. Я готов мириться со всеми условностями. Я понимаю, что пока идет война, иначе нельзя. Но я не сновидение, Хелене. Пойми это. Я живой, реальный человек. Ты слышишь меня? – он снова встряхнул ее за плечи, – повернись ко мне хотя бы. Кому я все это говорю?

– Кому? Наверное, мне, – Хелене легла на спину. Ее длинные темные ресницы поднялись. Она взглянула на Хартмана блеклыми, безрадостными глазами. Произнесла спокойно, как-то отчужденно.

– Я все слышала. Я все поняла. И про тебя, и про другую историю. Но у меня нет другой истории, Эрих. У меня одна история – моя жизнь. И все – в ней.

– А в этой твоей истории, – сухо поинтересовался он, – есть место для меня? Или я опоздал, и все места заняты? – он встал, набросил на плечи звякнувший наградными крестами китель, подошел к окну, отдернул штору – за окном кружился снег.

– Есть ли место для тебя? – переспросила она, – а ты полагаешь, Хелене Райч приглашает к себе в постель каждого встречного? Ты два года со мной. Много ты таких видел? Видел хотя бы одного, кроме себя самого? – пожалуй, впервые за все время, что он знал ее, он услышал, как голос ее сорвался от волнения. Она замолчала и снова отвернулась к стене. Он понял, что напрасно ее обидел. Он подошел и, положив руку на ее обнаженное плечо, хотел извиниться. Но она сделала это первой.

– Прости, – прошептала, обернувшись, – я и сама не знаю, как так получилось. Я знаю, что сделала тебе больно, – продолжала она и в глазах у нее блестели слезы, – но я не хотела, прости. Я понимаю, что нельзя жить прошлым. Но пока еще горечь потери слишком сильна во мне. Все случилось так неожиданно, на взлете, – она сделала паузу, – я даже не успела осознать, что все надежды умерли, не успев осуществиться. Они до сих пор живут где-то в глубине моей души. Я знаю, что должна преодолеть прошлое, жить дальше. Но сердечные раны не лечатся быстро. Нужно время. Зачем ревновать к прошлому? – она провела рукой по его щеке, – ведь тот, другой, к которому ты ревнуешь, он не придет. Его нет. Он – только пепел, постамент на кладбище. Если бы ты был терпимее, ты бы помог и себе, и мне. Сорвавшись с ресниц, слеза прокатилась по лицу Хелене. Он молча обнял ее и наклонился, целуя в губы. Мундир соскользнул с его плеч. Где-то хлопнула дверь. Хелене отстранилась и прислушалась: – Эльза? Это Эльза вернулась?

– Я не знаю, – он даже не сразу сообразил, кого она имеет в виду. Он хотел любить Хелене, какое ему дело, пришла ли Эльза. Слава богу, что пришла – лишь бы не мешала. Он привлек Хелене к себе, но она снова отстранилась, встревоженная чем-то. Тогда, недовольный, он встал, снова накинул на плечи китель и, закурив сигарету, направился к окну. Раскрыл форточку. Откинувшись на подушку, Хелене с улыбкой наблюдала за ним. Его мальчишеская вспыльчивость и совсем не мальчишеская страсть и искушенность в любви беспрестанно удивляли ее. Он чувствовал, что Хелене пока не настроена заниматься любовью, и, чтобы успокоиться, вспомнил горничную:

– А знаешь, – сказал он, глядя в окно, – пока тебя не было, девица, которая, как я понял, работает у твоей сестры служанкой, никак не хотела впускать меня в дом. Очень бдительная фрейлян. Мне даже показалось, что прежде, чем спросить разрешение на то у своей хозяйки, она взяла консультацию в гестапо…

– Не исключено, что девица и сама работает в гестапо, – Хелене, похоже, не удивилась его словам, – несмотря на всю внешнюю беспечность, скорее всего это так и есть. Мюллер всюду имеет своих людей. Уж, конечно, он не упустит случая поставить под контроль собственную любовницу, прислав ей в обслугу своего агента. А вдруг он у Эльзы не единственный, – Хелене рассмеялась. Эрих обернулся.

– Твоя сестра – любовница шефа гестапо? – он присвистнул, – это неплохое знакомство.

– Очень неплохое, – согласилась Хелене иронично, – в определенных обстоятельствах, конечно. Когда например, Лауфенберга за дебоширство вывели однажды из ресторана «Дом летчиков» и даже посадили под арест, – вспомнила она. Пришлось обращаться к Мюллеру, чтобы он договаривался со своим коллегой из уголовной полиции. Сгодится Генрих и в других делах, – она усмехнулась, перед глазами мелькнула совместная прогулка в Праге в июне 1942 года. – Что же до Эльзы, – Хелене вздохнула, – она всегда легко устраивала свои дела с мужчинами. Сначала она хотела заняться своим непосредственным шефом, доктором Геббельсом. Тот же – всегда не прочь. Но пришлось отговорить сестру. Из-за Магды. Тогда она взялась за Мюллера, и, как видишь, вполне успешно. Здесь ей ничего не угрожает, его первая жена и дети остались в Баварии, свободен и, в общем, недурен собой. А если еще взять в расчет все его огромные возможности по части сыска и генеральскую зарплату – как раз тот самый принц, о котором Эльза давно мечтала. Мы же выросли в бедности, – призналась она грустно. – Наши матери были родными сестрами. Они обе примерно в одно время вышли замуж, и у обеих родились дочери. Но судьбы их сложились по-разному. Мать Эльзы жила в достатке, ее муж был преуспевающим коммерсантом, а мы все время нуждались. Мой отец служил в авиации в Первую мировую войну. Вместе с Герингом и обоими Рихтгофенами. Он был тяжело ранен в конце войны и остался инвалидом. Теперь его причислили к сонму героев, а тогда, после войны, когда моя мать обратилась за пособием, один генерал авиации долго морщил лоб, вспоминая, кого же это фрау имеет в виду, какой такой Гюнтер Райч. Хотя имя моего отца во время войны было хорошо известно каждому мальчишке, не говоря уже о военачальниках. Ему самому стало неудобно от собственного лицемерия. Моя мать смотрела на него, и он видел, что она не верит ему. Тогда он вспомнил. И знаешь, что он сказал? Он даже не посочувствовал ее несчастью. Он сказал, что с таким ранением Гюнтеру было бы лучше вовсе умереть. «Жаль, что он не погиб, – заявил генерал, – я полагал, что он мертв, а теперь я разочарован. Если бы он погиб, он навсегда остался бы героем Германии, а так – всего лишь обуза для нации». Так мой отец перестал быть легендарным летчиком, а стал неудачником. Конечно, никакого пособия мы не получили. Друзья, Геринг и Вернер фон Рихтгофен, старались помогать моей матери, но после разгрома они и сами остались не у дел и тоже нуждались. Мать ничего не сказала отцу о разговоре в военном ведомстве, она даже обманывала его, убеждая, что пособие выплачивается. Но он все понимал. И от горечи оскорбления ему становилось хуже. Мать любила его, очень любила. Она безбоязненно брала все тяготы на себя, но он угасал, болезнь прогрессировала, и однажды мы с мамой остались одни, – Хелене замолчала, опустив голову. Эрих подошел и сел рядом с ней, – мать Эльзы, – продолжила она, – была очень привязана к своей сестре. Ее муж хорошо относился к нам. Благодаря им, наша жизнь была еще сносной. Но через несколько лет после смерти моего отца родители Эльзы погибли. Их машина упала с моста, и они утонули. Мать взяла Эльзу к нам. По наследству Эльзе досталась фирма ее отца. Но моя мать, которая стала управлять ею, была неопытна в коммерческих делах. Она доверилась людям, которые ее разорили. Мы снова остались без пфеннига за душой. Вот так, втроем, пережили голод, разруху. Было очень трудно. Мать выбивалась из сил, делала самую грязную работу, чтобы прокормить нас. В конце концов, благодаря поддержке Рихтгофена она добилась-таки пенсии за отца, но этой суммы хватало только на то, чтобы платить за комнату, которую мы снимали в доме, где кроме нас проживало еще шестнадцать семей. Мы помогали матери, чем могли. Я рано пошла работать, и Эльза вслед за мной. Мы собирали мусор, мыли посуду в ресторанах. Две чумазые девчонки, в то время нам было не до нарядов. Богатые евреи Штумсы, жившие напротив, обзывали нас «заморышами». Они даже не могли себе вообразить, что однажды они сами останутся без гроша и без крыши над головой. Их двоих сыновей отправят в Бухенвальд, а горделивый отец семейства будет ползать в ногах у Эльзы, умоляя ее «сделать протекцию». Как она рассказывала, она не стала вспоминать старику прошлое. Мюллер выпустил одного из Штумсов из лагеря, и им позволили уехать из Германии. Второй, к сожалению, не дожил, умер от воспаления легких в лагере. С приходом фюрера к власти вся наша жизнь стала другой. К моему отцу посмертно вернулась слава, которую он заслужил. Герман Геринг не забыл своего друга. Он не забывал нас и в трудные годы, и уж тем более, когда его партия победила на выборах в рейхстаг. Да и как он мог забыть? Уже став взрослой, я узнала, что вовсе не Эмми Зоннеманн могла бы стать второй женой рейхсмаршала, а моя мать. Она была красивой женщиной, да и сейчас не стала хуже, несмотря на все, что ей пришлось пережить. Герман и теперь расположен к ней. Но мама – она безнадежный однолюб. Она так долго боролась за отца, что теперь даже не может вообразить, как можно изменить хотя бы памяти о нем. Конечно, я считаю, что Герман сделал для нас очень много. Он заразил меня любовью к небу, он вдохновил меня, чтобы стать летчицей. Признаюсь, в детстве я никогда не мечтала о военной карьере, и мать долго не соглашалась, чтобы я поступала в летную школу. Но Герман уговорил ее. Ему всегда это удавалось. Она ему доверяла. Да и кому другому, кроме него, она могла довериться? К тому же здоровье подводило ее, на лечение были необходимы деньги, а в армии хорошо платили. Несмотря на трудное детство, природа у меня оказалась крепкая. Я легко прошла медкомиссию. Имя моего отца, ходатайство, точнее, что скрывать, просто приказ Геринга «принять» и рекомендация Вернера фон Рихтгофена, командира легиона «Кондор», сражавшегося в Испании, сыграли свою роль. Меня приняли, единственную девушку на курсе, да и во всем училище. Так решилась моя судьба. Мне так и суждено оставаться единственной до сих пор, во всяком случае, в своем высоком, избранном положении. Эльза тоже пошла учиться. Но не в летное училище. О том, чтобы определить ее в авиацию, даже речи не было. Герман сразу понял, что в Люфтваффе от Эльзы толку мало. Эльза стала журналисткой, и однажды весьма удачно, не без помощи Геринга, добилась большого интервью у Геббельса. С тех пор он неотлучно держит ее при себе. Если бы я не была дружна с Магдой, я не исключаю, что фрау Геббельс давно бы уж именовалась не она, а моя сестра. А кстати, надо позвонить им, хоть и поздно, – Хелене обернулась на часы, – если Эльзы нет дома, значит, Мюллер уехал со службы, и она теперь у него на Ванзее. Надо сказать ей, что я завтра улетаю, и если она хочет проводить меня, пусть приезжает на аэродром.

– Оставь, – Эрих потушил сигарету в пепельнице, потом обнял Хелене, прижимая к себе, – ей и так все рассказали. Шеф гестапо и горничная заодно. Я сегодня все узнал и о твоей матери, и об отце и о Германе Геринге, чего не знал раньше. Заодно об Эльзе и обо всех ее высокопоставленных любовниках. Еще с утра имел удовольствие познакомиться с фрау Гейдрих. Но теперь – хватит, – он осторожно опус-тил Хелене на подушки, – теперь только я, Лена. Теперь только мы вдвоем. И больше никого. Я больше ничего не желаю знать. Я люблю тебя…

Наступившее утро выдалось ненастным и промозглым. Погода резко переменилась. Нависли серые облака, подул пронзительный северо-западный ветер, посыпал мелкий, как крупа, снег. Он летел в лицо, слепил глаза, набивался за воротник. Эльза так и не появилась дома. Долгожданный разговор с матерью, которой Хелене позвонила в Дрезден, оказался вовсе не радостным – фрау Кристина жаловалась на здоровье и не на шутку рассердилась, когда Хелене сообщила ей о дне рождения Геринга и о том, что на свой страх и риск передала ему поздравления от нее.

Он был очень рад. Ты зря упрямилась, мама, – заключила она.

И тут же пожалела: упреки градом посыпались на ее голову. Хелене даже не успевала отвечать. Затем, без всякого перехода, фрау Кристина начала пересказывать и ужасаться сведениям, почерпнутым из газет, о положении на фронте и со слезами в голосе жалеть, что позволила Герману «устроить все это» – так она называла службу Хелене в Люфтваффе. Потом спросила об Эльзе. Посетовала, что та хоть и живет в Берлине, но совсем от рук отбилась. Хелене даже пожалела, что позвонила. Она взглянула на часы – надо лететь на аэродром. Мысленно представила себе возвращение в полк и объяснение с Андрисом, которого не избежать после того, как Хартман «открыл ему глаза». Она очень надеялась, что Эльза все-таки приедет на аэродром. Неужели в министерстве пропаганды столько работы, что невозможно оторваться? Спустя час она уже стояла перед своим «вервольфом», готовым к взлету, все время оборачиваясь в ту сторону, откуда могла появиться машина. Время катастрофически таяло.

Но сквозь снеговую завесу различимы были только расплывчатые фигурки технического персонала аэродрома, служебные постройки у кромки поля, а дальше – снег, только снег… Нет, видно, не приедет. Хелене только сейчас почувствовала, что буквально окоченела от холода. Из кабины своего истребителя Эрих наблюдал за ней. Наконец Хелене стряхнула снег с летной куртки, натянула шлем: ждать больше нельзя. Поднялась на крыло и, дав Эриху сигнал «приготовиться к взлету», села в «вервольф». Стекло кабины захлопнулось. Протяжно завыв, заработали винты, самолет медленно тронулся с места, выруливая на взлетную полосу. Постепенно набирая разбег, оторвался от земли. И в это время на летное поле выехала машина. Решив, что сестра просто опоздала, Хелене, совершив маневр, развернула самолет и снова пошла на снижение. Но это была не Эльза. Эльза не могла приехать на такой роскошной машине с правительственными номерами. «Кто же это? – подумала Хелене недоуменно, – не Геринг – точно. И не Магда Геббельс. Это не их номера.»

Адъютант предупредительно распахнул дверцу и из черного «мерседеса» вышел шеф Третьего управления службы имперской безопасности, внутренней СД, группенфюрер СС, Отто Олендорф. Ветер рвал полы его длинной черной шинели с белыми обшлагами. В руках он держал пышный букет алых роз. Увидев, что самолет уже поднялся в воздух, он положил розы на снег и поднял руку, затянутую в элегантную кожаную перчатку, как бы посылая ему вслед прощальный привет. Он не рассчитывал, что самолет снова пойдет на посадку. Однако Хелене не могла улететь, не поблагодарив генерала за столь неожиданный и приятный сюрприз. Она знала Олендорфа давно. Они встречались еще в 1941 году в Симферополе, когда Олендорф командовал «айнзатцкомандо Д», одним из боевых подразделений СС, созданных в 1938 году Гейдрихом. Помимо того, что шеф Третьего департамента считался одним из самых интересных и обаятельных мужчин в Берлине и мог служить эталоном нордической красоты, он был человеком образованным и интеллигентным. Олендорф окончил два факультета университета: права и экономики и кроме исполнения своих непосредственных обязанностей по обеспечению безопасности рейха курировал также вопросы внешней торговли. Наряду с Шелленбергом он считался одним из наиболее талантливых «птенцов из гнезда Гейдриха», которым прочили большое будущее.

Приезд Олендорфа неприятно удивил Эриха. «А может быть, она все-таки была с ним? С чего бы вдруг он приехал с цветами?» – мелькнула тревожная мысль. Он почувствовал, как все напряглось у него внутри. Не гнев рождался в его душе, и даже не ревность – его охватила холодная, расчетливая ярость. Поднявшись откуда-то из глубины, от живота, свинцовым кольцом сдавила его горло. Еще мгновение – и он разрядит в этого здорового породистого самца и его утонченного белоручку-адъютанта по фамилии Шуберт, потомка великого композитора, весь боевой запас своих пулеметов. Но сдержался. Пристрелить на месте высокопоставленного чиновника – тогда уж точно беды не миновать… Главное, Хелене достанется.

Описав круг над летным полем, «черный вервольф» приземлился. Открылась кабина. Сдернув шлем, Хелене спрыгнула на землю и поспешила навстречу генералу. Держась на низкой высоте, Эрих на своем истребителе пронесся прямо над их головами. Казалось, выпущенные шасси вот-вот заденут кого-то из них: или Хелене, или Олендорфа. Они говорили недолго. Порывистый ветер трепал белокурые волосы Хелене. Цветы она взяла. Потом снова села в самолет. По возвращении на фронт она ни словом не обмолвилась о содержании разговора с Олендорфом. Некоторое время спустя, оставшись с ней наедине, Эрих, как бы невзначай, осведомился нарочито равнодушным тоном:

– Мне показалось, галантный генерал рассчитывал на большее. Он был разочарован. Что ты ему сказала?

– То же, что и накануне, когда он провожал меня, – спокойно и искренне ответила Хелене. – Что рассчитывать ему не на что.

Лауфенберг встретил их с кислой миной – он получил приказ о передислокации, фронт все дальше откатывался на запад. В сложившейся ситуации ни ему, ни тем более Хелене даже не пришло в голову выяснять отношения.

– Это просто пике какое-то, – невесело пошутил Анд-рис, – никогда не догадаешься, вытянешь или оно утопит тебя. Как бы всем нам не ковырнуться на брюхо, во главе с армейским штабом.

Однако напряженные фронтовые будни не помогли Эриху забыть ночь, которую он провел с Хелене в квартире ее сестры в Берлине. Особенно горько было, что в порыве любовной страсти она назвала его именем другого мужчины – того, которого не могла забыть, и сама призналась в этом. Он понял, – нужны ли еще доказательства, – что был безразличен ей. И сам не заметил, как началось…Что? «Она не любит, и сама сказала об этом, разве этого недостаточно, чтобы оставить ее? – думал он, – Сколько можно? Надо все забыть».

Да, надо все забыть, так он решил, когда вернулся в полк. Найти другую женщину, разлюбить Хелене, разлюбить, во что бы то ни стало. Он не сразу понял, что играет с огнем. Казалось, что нового произошло? Он и прежде проводил ночи с другими женщинами, а Хелене оставалась одна. Конечно, чаще всего она размышляла в эти часы над картой или изучала данные метеорологов, и ей было не до него. Начиная с Герды Дарановски, он весьма успешно совмещал с Хелене многочисленных любовниц – командор и бровью не вела. Но, как оказалось, до поры до времени. Переменилось ли ее отношение к нему после Праги или на самом деле наступил предел, но он едва не потерял Хелене, а вместе с ней и «Рихтгофен», и даже… И даже саму жизнь.

Киноактриса Ольга Чехова вскоре после на дне рождении Геринга напомнила Эриху о себе, молодой красавец-капитан задел ее сердце. А горечь неразделенной любви только подтолкнула Эриха в ее «великолепные и жаркие» объятия. Роман завертелся бурно, ярко, как дьявольский бал. У женщин, подобных Ольге, не было возраста. Эриху казалось, он стал равнодушен к Хелене, он наконец утешился, такого еще не было с ним. Он, как ни в чем ни бывало, отпрашивался у нее на любовные свидания, и Хелене, как ни в чем не бывало, отпускала его. Она словом не обмолвилась, будто не знала. А Магда Геббельс и Эмми Зоннеманн на два голоса в письмах повествовали ей о похождениях ее «Аса» с блистательной русской звездой из клана Чеховых. Теперь кабину его «мессершмитта» – маленькая месть Хелене – украшал портрет Ольги с ее автографом. Эрих был увлечен, но вот диво: Лауфенберг, пожалуй, впервые молчаливым неодобрением встречал его восторженные рассказы о новой любовнице. Про себя Эрих даже подумал: «Ему бы радоваться, может, он будет удачливее, быть может, место Гейдриха она хранит для него, когда «заживет рана», ведь был же у него повод, было же между ними до него..» Но Лауфенберг не радовался. Он только раз сказал с убийственной определенностью:

– Это кончится быстро.

– Ей все равно, – беспечно ответил Эрих, имея в виду Райч.

– Отнюдь, – Андрис усмехнулся. Откуда он знает?

– Я не верю.

– Русские тоже не верят, – не мог не съязвить Лауфенберг. – В то, что она баба, как они выражаются. Я слышал, они до сих пор думают, что Хелене Райч – это все-таки мужчина. Но как ты понимаешь, переубеждать русских я не собираюсь. А тебе скажу: либо все это очень быстро кончится, либо я совсем не знаю Хелене.

Эрих только с сомнением пожал плечами. Но Лауфенберг оказался прав. Он знал Хелене. Он знал ее гораздо лучше, чем Хартман. Роман Эриха с актрисой Чеховой оборвался, не продлившись и нескольких недель. Хелене оборвала его. Она не пожелала терпеть. Только она могла сделать так – просто оглушить и не оставить никаких надежд. Она страдала. Она ревновала. Но никто не знал об этом, в том числе и он сам. Она как будто не замечала, что за эти несколько недель он ни разу не пришел к ней. Она была ровна и спокойна, как и положено командору. Она все решила сама, как всегда. Она понимала, что для Эриха эта вдвое старше его актриса среднего пошиба, обожающая роскошь и поклонников – всего лишь повод расслабиться, отдохнуть от Хелене, издерганной потерями и неудачами на разваливающемся фронте, у которой к тому же такое «сложное» прошлое и столько душевных мук. Отвлечься от нее, как от надоевшей жены, в которую она превратилась для него за два года их романа, на нее и смотреть-то – одна оскомина. А заодно и отомстить – за память о другом. Она понимала. Но все же не могла позволить себе быть отвергнутой. Она отвергла сама. И сделала все так, комар носа не подточит, как только она одна умела. Она перевела Хартмана в другой полк. Договорилась с Герингом, который был крайне удивлен, но считал, что Райч виднее. И чтобы подсластить пилюлю – наградила в очередной раз и представила к повышению в звании. «Молодому летчику нужен рост, нужна перспектива, – деловито объясняла Хелене генералу фон Грайму, не менее удивленному, чем рейхсмаршал. – Мой полк больше ничего не может ему дать.» И полностью потрясла всех вышестоящих начальников, объявив после такого вступления, что отправляет Хартмана, то есть считает необходимым отправить, – а зная Хелене, можно сказать, что требует, – перевести боевого аса в… резервный полк, базирующийся сравнительно недалеко от Берлина. «Передавать опыт молодежи», как она заявила и сдобрила решение туманной формулировкой о «личных обстоятельствах». Ей попытались возразить, но кто ее знает, что скажет Геринг? Даже Геринг не знал, что сказать. Какой «опыт – молодежи», когда на фронте асов – наперечет.

Не дожидаясь комментариев свыше, Хелене вызвала Харт-мана к себе. Встретила любезно, даже улыбалась, но он сразу почувствовал, она была не такой, как прежде. И раньше она, бывало, говорила с ним строго официально, не только при посторонних, а и с глазу на глаз, но никогда, даже в тот момент, когда он увидел ее впервые, он не чувствовал ее такой чужой. Без лишних вступлений Райч предложила ему написать рапорт о переводе в резервный полк. Сообщила, что согласовала вопрос о его повышении и назначении. Он не понял, во-первых, почему должен писать сам, а главное, что она это всерьез.

– Пишите рапорт, капитан, – ледяной голос прервал все его возражения. И тогда он понял: она хочет, чтобы он сам отрекся от нее, отрекся до конца, потому что она думает, что первый шаг уже сделан. Значит, Андрис прав, и ей не все равно? Но зачем же так, ведь можно было просто поговорить.

– А как же «Рихтгофен»? – спросил он, будто это было самое важное. – Кто будет командовать ею?

– Найдем, – сказала она, как отрезала. – Пока Лауфенберг, там – посмотрим. Геринг хочет, чтобы Вальтер Новотны вернулся на Восточный фронт. Он и будет, судя по всему, а вам теперь надо быть поближе к Берлину. Я понимаю ваши проблемы, капитан…

– Я не буду писать рапорт, – решительно отказался он. – Я останусь здесь.

– Что ж, – она холодно улыбнулась, – тогда, как и положено, напишу я. Собирайте вещи, капитан. Скоро придет машина.

«Она еще и машину вызвала, чтобы отправить с помпой!» И тут он спросил, как спрашивал всегда, как любимую, как жену, напрямик:

– Ты вызвала машину. Ты выгоняешь меня, Лена? – она молчала и сосредоточенно писала что-то на бумаге. Он вырвал лист прямо из-под пера:

– Скажи мне, Лена. Скажи мне честно, – подойдя вплотную, силой поднял ее лицо и заглянул в глаза. – Я потерял тебя? Почему, Лена? Неужели…

– Кстати, – ответила она все также ровно-безразличным тоном, откинув его руку, – мы одни, и пора поставить все точки над «i». Все, что было между нами, капитан, за исключением служебных отношений, все остальное, что, как я понимаю, вы сейчас имеете в виду, так вот, все обман. Простите. Я полагаю, вам сейчас незачем думать об этом. Истории, у вас, капитан, меняются быстро, теперь вас волнуют другие мысли и чувства, а потому с легкостью сообщаю, что впредь вам не стоит заблуждаться на свой счет. Я всегда любила только одного человека. Вы знаете кого, да, да, именно его. И благодарю, что вы нашли минутку, – она усмехнулась до оскорбительного равнодушно, – несколько минуток, чтобы утешить мое горе.

Больнее она не могла ему отомстить. «Зачем ты, Лена? Все, что угодно. Хоть стреляй – только не так!» Он бросил бумагу на стол и вышел из штаба, больше не сказав ей ни слова. Она не любила его – это было ясно и прежде. Она потешилась с ним и теперь отсылает с глаз долой, как ненужную игрушку, вот что было невыносимо. У нее даже не было никаких сомнений, никаких чувств, симпатий, она просто утешилась – и все. Он позабыл всех, он позабыл себя. Он возненавидел в этот момент всех женщин, с которыми наслаждался любовью до нее, без нее, при ней, всех, кроме нее. Подойдя к самолету, он разбил оземь портрет актрисы и сел в кабину. Он взлетел один. Зачем ему это небо, зачем жизнь, если Хелене не будет в ней.. Он не видел, как, забыв всякую осторожность, Хелене выбежала вслед за ним на летное поле, не слышал, не хотел слышать, как кричала она ему по рации: «Четвертый – остановитесь, Четвертый – назад, я приказываю…» Он был уверен, что не вернется назад. Но он вернулся. В темнеющем небе он без специальных приборов на борту дрался один против шестерых, но его не сбили – с двумя пробоинами он сел на свой аэродром. Зачем? Чтобы уехать в резервный полк, потому что в полку боевом им уже попользовались и он больше не нужен? Он – не летчик, как летчик он никому не нужен. Он – игрушка, красивая сексуальная игрушка… Нет, пусть она скажет еще раз. Пусть без намеков, пусть скажет впрямую, пусть это будет больно, пусть даже смертельно, как пулеметная очередь в сердце. Как она посмеет?! Не обращая внимания на опешивших механиков, на сбежавшихся летчиков, на Лауфенберга, который пытался его остановить, он бросился в штаб, к ней. Но Хелене там не было. Он нашел ее в ее комнате, куда ворвался без стука. Она сидела в темноте, и светлые волосы, в беспорядке упав вперед, закрывали ее лицо. Он схватил ее за плечи. Поднял, встряхнул, отбросил волосы и… увидел следы слез на щеках.

– Я думала, ты не вернешься, – прошептала она.

– Я не хотел возвращаться, – ответил он, чувствуя, как ярость и обида утихают сами собой.

– Но ты не мог… Ты не мог… Я так просила тебя… Я так просила за тебя… – упав лицом на его плечо, она разрыдалась.

– Ты хотела доказать мне, что ты не любишь меня? – спросил он с радостной нежностью, вороша ее белокурые волосы и прижимая к себе дрожащее хрупкое тело: – Ты не любишь меня, Лена? – сейчас он не верил, что она скажет «нет». Он хотел услышать «Люблю». Ведь, кажется, он правильно понял ее. Но не поднимая головы, она ответила:

– Не знаю… Прости, я не знаю…

– Тогда чего же ты плачешь? Тогда зачем все это?

Девятнадцатого апреля весь полк праздновал его день рождения. Ему исполнилось 22 года. Хелене Райч подгадала к этому дню еще одно торжественное событие: награждение Рыцарским крестом, высшим орденом рейха. В офицерской столовой во время официального поздравления «Рихтгофен» хором кричала «Ура!» и принялась качать своего командира. Летчики любили Хартмана, несмотря на то, что многие были старше его по возрасту и давно служили. Но его смелости и мастерству, а также легкому, веселому характеру все отдавали должное. Подавая пример старшим офицерам, Райч зааплодировала. Вскоре аплодисменты переросли во всеобщую овацию. Один из друзей Эриха, его земляк из Вюртемберга, известный летчик из полка ночных истребителей, майор Ханс-Вольфганг Шнауфер, «гроза союзных бомбардировщиков», «призрак ночи», как называли его англичане, привез ему поздравление с днем рождения от летчиков английской и американской авиации, полученное по радиопередатчику. Это произвело фурор: союзная авиация официально свидетельствовала свое почтение и уважение лучшему летчику-истребителю Второй мировой войны.

– Но русские, конечно, промолчали, – съязвил Лауфенберг, – еще бы, ведь самые лучшие – они, кто еще? А мы-то регулярно посылаем им телеграммы на день рождения Сталина. Ни разу не ответили. Могли хотя бы поблагодарить.

– Им не хватает чувства юмора, – среагировал Шнауфер.

– Согласен, – кивнул Лауфенберг, – юмор, вообще, не восточная черта. Но я надеюсь, рейхсмаршал тебя не забудет, – сказал он Эриху, – у него все в порядке с юмором. Да и с головой, вообще.

Действительно, вручая Хартману Рыцарский крест с мечами и дубовыми листьями, не Райч передала ему, лучшему летчику Германии, слова поздравления от Геринга. «Эта награда, – говорилось в обращении командующего Люфтваффе, – слишком мала для вас, Эрих, но более высокой у Германии нет. Помните и впредь, вы должны всем жертвовать ради Отечества, всем ради Германии. Ибо Германия – превыше всего.»

– Можно просто упасть в штопор от такого, – негромко заметил стоявший рядом с Эрихом Андрис фон Лауфенберг. Услышав его слова, Эрих, хотя и был взволнован, улыбнулся и подмигнул другу.

Ко дню рождения Эриха повар по заказу командира полка испек огромный торт в виде Рыцарского креста с мечами и дубовыми листьями и Хелене под всеобщий восторг сама с улыбкой резала его.

– Присоединяйтесь, Эрих, – пригласила она Хартмана, – ведь это же в вашу честь.

– Я готов, – он встал из-за стола.

– Помочь? – лукаво осведомился Лауфенберг, – в смысле, с тортом?

– Не надо, – подойдя, он с нежностью сжал ее руку, лежащую на рукоятке ножа.

После торжественного вручения награды и официальных поздравлений Эрих с друзьями сидел за столиком на свежем воздухе и играл на гитаре. Рядом с ним примостилась симпатичная, смазливая девушка, ее привез с собой в «подарок» имениннику Ханс Шнауфер. Это она на своей радиостанции приняла поздравление союзников и отчасти тоже была героиней дня. Передав гитару Лауфенбергу, Эрих усадил «чудесную вестницу», как он ее назвал, к себе на колени и, обнимая, поглаживал ее ноги, обтянутые тонкими шелковыми чулками. Он не сразу заметил, как со стороны штаба появилась Райч. Она шла по направлению к аэродрому. Коротко отдавала распоряжения спешившему за ней начальнику штаба. Как всегда строга, сдержанна, корректна. Но как хороша, затянутая в парадный мундир, как причесана. Хелене…

Не слыша тихого перебора гитарных струн, не обращая внимания на капризные обиды связистки, которая упрекала его, что он так грубо спихнул ее с колен, он видел только Хелене, ее синие глаза, наискосок, как у египетской царицы Нефертити. Она шла, ему казалось, очень медленно и, не переставая диктовать начальнику штаба, тоже смотрела на него. Казалось, оба они не слышали и не видели никого и ничего вокруг: только двое, совершенно одни, глаза в глаза. Вот она подошла. Летчики встали.

– Сидите, – разрешила она. И прошла дальше, к ангарам.

Оставив друзей, позже Эрих зашел к ней. Сел в кресло-качалку, покрытую шкурой леопарда – подарок Ханса-Иохима Марселя, ее друга, одного из лучших летчиков африканского корпуса Роммеля, погибшего в 1943. Она подошла. Он усадил ее на колени. Раскачиваясь, они целовались. И едва не опрокинулись. Хелене рассмеялась. Потом встала и достала из шкафа бутылку белого вина со словами:

– Вина герою, – налила в игристый хрустальный бокал и протянула ему. Он подхватил ее на руки, покружил, не пролив ни единой капли из бокала, который она держала в руках. Затем опустился в кресло и снова посадил ее к себе на колени. Оставив ей бокал, взял бутылку, чокнулся бутылкой о бокал и отпил из горлышка, произнеся перед этим тост:

– За героев и их очаровательных командиров.

Потом, поднявшись, взял невесть откуда появившийся в апартаментах полковницы старый кайзеровский барабан – сам он, наверное, и принес, кто же еще? – и веселым, задорным боем сопровождал каждое движение Хелене по комнате. Рассмеявшись, она подошла к нему, положила руки ему на плечи. Отбросив барабан, он привлек ее к себе. Затем, снова подняв ее на руки, перенес на кровать. Несколько мгновений, присев рядом, неотрывно смотрел в ее продолговатые, словно обведенные египетским антимонием, бархатистые глаза, соколиные очи фараонов, открывшиеся свету на северной земле. Наклонившись, приник глубоким чувственным поцелуем к ее бледным, уставшим от бессонниц устам, которые на фивских фресках изображались алыми, как цветок граната.

А летом 1944 года случился скандал. Да такой, что Хелене едва не ушла в отставку из-за него. Как-то в Минске, в казино, к Эриху привязался весьма подозрительный молодой человек неординарных сексуальных наклонностей. Его привлекла внешность летчика, его молодость и хорошие физические данные.

Скорее всего, гомосексуалист следил за Эрихом, подкарауливая, когда молодой блондин достаточно опьянеет в компании друзей, чтобы можно было, не опасаясь последствий, удовлетворить с ним свои извращенные желания. В тот день праздновали двухсотый самолет, сбитый Лауфенбергом. Гулянка получилась шумная, Эрих действительно сильно напился. Он даже не разглядел в лицо офицера, который, дождавшись, пока он выйдет на улицу, – его тошнило, – напал на него с явным намерением совершить половой акт. Как ни был Эрих пьян и ошеломлен неожиданным нападением, он все же сообразил, кто перед ним, и с отвращением вырвался из его омерзительных объятий, ударив в лоб. Гомосексуалист упал с крыльца на кусты насаждений вокруг казино. Об этом событии Эрих не обмолвился никому из своих друзей, даже Андрису. Ему было противно говорить о таком случае. В казино он случайно столкнулся с Гердой Дарановски. Они не виделись с Волги. Теперь у Герды был новый кавалер, какой-то офицер из штабистов, и выглядела она вполне довольной и счастливой. Дарановски приветливо улыбнулась Эриху, они дружески поболтали и расстались. В тот вечер Эрих очень плохо чувствовал себя. Напрасно он столько пил, к тому же оставался неприятный осадок от общения с педерастом. Надо же, понравился. Да еще как, набросился, словно безумный. Андрис ночевал у одной из своих «заек», как он ласково называл любовниц, и Эрих в комнате был один. Он не пошел сразу к Хелене, хотя знал, что она у себя. Ему было неприятно и стыдно. От того, что напился, от… Да от всего. Он облился холодной водой, покурил. Вроде, стало легче. Но как отделаться от ощущения, что тебя обмазали какой-то гадостью? Тут даже холодный душ не поможет. А что Хелене? Одевшись, он все-таки направился к ней. Спит? Как хотелось обнять ее, прижать к себе ее теплое, разморенное сном тело. Снова ощутить себя мужчиной. Как ни странно, но именно с ней, волевой, властной, решительной на службе, но нежной, уступчивой и беззащитной в постели, он по-настоящему чувствовал себя ангелом-хранителем ее хрупкости и уязвимой утонченности. Этот поразительный контраст ее натуры, скрытый ширмой созданного официальной пропагандой образа, ошеломлял. Он проявлялся не сразу, а проступал постепенно, словно, крошась, рассыпалась невидимая преграда.

Но апартаменты полковницы были закрыты на ключ. Он постучал. Где она? Обычно, когда она ждала его, то оставляла дверь открытой. Все равно никто не войдет – не посмеют. Так где же? Он вышел из жилого здания и направился к штабу. В кабинете командира горел свет. Неужели так и не ложилась? Конечно. Он прошел по темным, пустым коридорам, через приемную, где тоже уже никого не было, вошел к ней. Хелене сидела, склонившись над картой, курила сигарету, в белой рубашке без галстука, ее китель висел на спинке стула.

– Ну, как повеселились? – спросила она, увидев его.

– Да так, – кисло ответил он.

– Почему? Мне ждать от Лауфенберга завтра двести первый самолет, или он пока возьмет отпуск?

Хартман промолчал. Ему не хотелось рассказывать ей о происшедшем. Она внимательно посмотрела на него. Потом достала из ящика стола ключ от своей комнаты и сказала:

– Иди. Я сейчас закончу и приду.

Как сладко было ее обнимать, ласкать ее грудь, плечи. Через несколько дней, сразу после выполнения задания, Райч вызвала его к себе. Когда он появился, она встретила его каким-то странным, пристальным, отчужденным взглядом, словно видела впервые. Эрих удивился. Согласно уставу доложил о прибытии и о выполнении задания. Она, казалось, не слушала его. Коротко и сухо приказала:

– Садись.

Он сел. Она прошла по комнате, вернулась к столу, раздраженно бросила в пепельницу недокуренную сигарету. Отошла к окну. Несколько мгновений стояла молча, глядя в окно и заложив руки за спину. С все возрастающим удивлением и недоумением он наблюдал за ней. Он чувствовал, что-то случилось.

– Позвольте задать вам, капитан, – произнесла она наконец холодно, – один деликатный вопрос. Очень странный вопрос, конечно. Но все же, каким бы странным он ни показался, – она обернулась, – попрошу ответить. В первую очередь, потому, что я обязана его задать вам.

– Пожалуйста, я готов.

– Каковы ваши сексуальные привязанности?

– Что? – Эрих остолбенел. Хелене ли задавать такие вопросы?.. Хелене, с которой он почти два года живет как с женой, делит ложе едва ли не еженощно… К чему все это? Но, тем не менее, взяв себя в руки, он постарался перевести все в шутку. Его задел ее тон, в его голосе прозвучал вызов:

– Я старался не афишировать, но раз ты спрашиваешь так официально, я отвечу: у меня только одна сексуальная привязанность – ты. Что теперь? Я должен жениться? С радостью.

– Замолчи, – она подошла и, наклонившись к нему, спросила, он чувствовал, что она едва сдерживает злость:

– Меня обязала задать этот вопрос военная полиция. Они внесут ответ в протокол, так что поосторожнее на поворотах. Когда ты прекратишь пьянствовать и шляться черт знает с кем? Кто должен расхлебывать плоды твоих похождений?

– А что произошло? – с наигранным равнодушием осведомился он, хотя сам разволновался, – какая-то красотка забеременела от меня?

– Хуже, – прервала она его. – Читай, – и протянула ему бумагу, – распоряжение, подписанное фон Граймом. Отстранение от полетов – это только самая малость. Тебя обвиняют в гомосексуализме. Я должна тебя арестовать и отдать под суд.

Эрих взял документ. Когда он прочел, его прошиб холодный пот. На основании какого-то письменного сообщения, считай, доноса, его обвиняли в извращенных сексуальных наклонностях и аморальном поведении, недостойном офицера. Предполагалось отдать его под суд чести, лишить всех званий и наград. Немыслимо. От прочитанного Эрих потерял дар речи и побелел, как полотно. Но оцепенение сменилось яростью. Он вскочил, схватившись за пистолет.

– Сядь, – резко приказала Хелене.

– Но это же… – возмутился он.

– Я знаю, – оборвала она его. – Я знаю, – ее многозначительный взгляд задержался на его побледневшем лице, – но скажи мне, пожалуйста, – продолжала она жестко, – у каких девок, с которыми ты имел связь, мне теперь собирать письменные свидетельства, что ты – нормальный мужчина, без всяких отклонений. Думаю, они не захотят подписаться под такими показаниями…

Эрих встал. Склонив голову и крепко сжав губы так, что заострились скулы на лице, положил пистолет перед ней на стол. Она отодвинула его. Сказала уже мягче:

– Возьми. Я еще не говорила с фон Граймом. Но он знает, я так просто не отдаю своих офицеров. Надо разобраться с этим делом. Иди. И пока никому не говори, даже Андрису.

Он провел тяжелую, бессонную ночь. Несмотря на сильную усталость, не сомкнул глаз, а наутро узнал от Лауфенберга, что Райч улетела в Оршу, к генералу фон Грайму. Известий от нее не было весь день. «Рихтгофен» поднималась в воздух и снова садилась. Эрих вел бой как на автопилоте, его сознание не фиксировало происходящего. Он не мог заставить себя сосредоточиться на текущем моменте. Его душу разрывали ненависть, негодование по отношению к неведомому обидчику, имя которого ему не терпелось узнать, чтоб расквитаться, как положено между мужчинами, а не проституциирующими рецидивистами-педерастами, кровью, а не доносами. Весь день он прожил только на привычке, напряженно ожидая возвращения Райч. Тем временем в Орше Хелене стояла перед генералом.

– Я понимаю ваши чувства, полковник, – произнес строго фон Грайм, – признаюсь, я сам был поражен, получив такую информацию. Капитан Хартман – лучший летчик нашей истребительной авиации. Но ничего не поделаешь: офицерский кодекс чести велит поступать определенным образом.

– Хартман невиновен, – ответила убежденно Хелене, – Это клевета.

– Хотел бы я знать, на чем основана ваша уверенность, – генерал фон Грайм с сомнением взглянул на нее: – невиновность, как и виновность, надо доказать.

– У меня есть доказательство, – голос Хелене прозвенел, как натянутая струна.

– Вот как? – удивился фон Грайм, – какое же доказательство вы можете предъявить в таком, я бы сказал, деликатном деле?

– Мое доказательство – я сама, господин генерал-оберст, – синие глаза Хелене смело смотрели на фон Грайма. – Вот уже два года, – голос ее звучал бесстрастно, но лицо побледнело, – я являюсь любовницей капитана Харт-мана, и если вам необходимо письменное свидетельство – вот оно. Я подписала его, – она протянула генералу бумагу, на которой стояла ее знаменитая подпись, с волевой, все подчиняющей себе заглавной буквой «R» в начале фамилии.

– Хелене… – генерал был явно обескуражен, – но может ли такое быть, Хелене…

– Я понимаю, – ответила, выпрямившись, она. – Полковник, командир полка и снова пресловутая офицерская честь. Но я… – она запнулась, – я люблю его. Так получилось, господин генерал-оберст. Но, отдавая себе отчет, что упомянутые обстоятельства несовместимы с занимаемым мной постом, вот, я приготовила следующий документ, – она протянула генералу еще один лист.

– Что это? – казалось, у фон Грайма пересохло в горле, голос его звучал как-то скрипуче.

– Мой рапорт об отставке. Я не могу снести унижения выворачивать наизнанку свою личную жизнь. Но не вижу способа иным путем разрешить создавшуюся ситуацию.

– Это немыслимо, Хелене, – фон Грайм простонал, опускаясь в кресло.

– Я прошу отставки, герр генерал-оберст, – она встала. Тонкая, хрупкая, как балерина. Но такая упрямая, непреклонная. Генерал фон Грайм смотрел в ее красивое, длинноглазое лицо, синие, взволнованные, печальные глаза с удивительным миндалевидным разрезом, как у арабских наложниц.

– Но я не могу отпустить вас, Хелене, – тихо ответил он, – я не могу дать вам отставку… Всем, кому угодно, только не вам. Это не в моей компетенции, вы сами знаете.

– Тогда позвольте мне обратиться к рейхсмаршалу, – решительно заявила она.

– Обращайтесь, что я могу сказать? – фон Грайм развел руками. Он был ошарашен.

Мрачное настроение Эриха не могло не броситься в глаза окружающим, но хуже всего было то, что ни с кем нельзя было поделиться своими чувствами, он просто сгорел бы от стыда. Теперь он вспомнил сцену в ресторане и домогательства гомосексуалиста. Вот откуда дует ветер. Но кто написал донос? Кто видел все это? Хелене права, его гулянья дорого обходятся ему. А Хелене? Если она его бросит после этого, то будет права. Видя, что он ни с кем не хочет разговаривать, Андрис не донимал его расспросами, а к вечеру и вовсе освободил «Рихтгофен» от полетов. Эрих был благодарен другу. Он сам удивлялся, как его не сбили сегодня.

Улегшись в одежде на свою походную кровать, он курил сигарету за сигаретой. Вдруг прибежал дежурный и сообщил, что Лауфенберг срочно требует его на командный пункт. «Наверное, новое задание, – подумал Эрих, неторопливо направляясь к Лауфенбергу. – Хорошо бы разбиться в лепешку…» Войдя на КП он увидел, что Андрис с кем-то говорит по телефону. Взглянув на Хартмана, он сказал своему собеседнику:

– Да, он здесь, господин генерал, сейчас соединяю, – но прежде, чем передать Эриху трубку, сообщил, прикрыв микрофон ладонью: – Хелене подала рапорт об отставке и улетела в Дрезден домой. Меня назначили временно исполнять обязанности, – в голосе его Эрих услышал растерянность.

– Капитан Хартман, – доложил он, – взяв трубку, – слушаю, герр генерал-оберст.

– Мой мальчик, – ласково начал генерал. Признаться, Эрих не ожидал от него такой нежности, – мы очень виноваты перед вами. Все выяснилось. Обвинение против вас было ложным. Мы уже арестовали и автора доноса, и истинного виновника. Примите мои извинения.

Эрих хотел было спросить, где и когда он мог бы лично встретиться с обидчиком, но генерал повесил трубку. Эрих взглянул на Андриса. Неожиданное решение Райч ошеломило их обоих. Почему? Впрочем, Эрих догадывался. Он боялся об этом думать. Но другой причины быть не могло: она призналась. Иначе, с чего дело, которое грозило ему крупными неприятностями, так легко и быстро разрешилось. Как еще она могла доказать, что он невиновен, только признавшись, что была его любовницей. А после этого. Конечно. Ах, Лена, Лена… Ради него она пожертвовала собой, своей честью командира. И, конечно, сразу же подала в отставку. А он сомневался в ней, ревновал ее. Лена, милая моя, единственная, Лена…

В Берлине Геринг был возмущен.

– Хелене, это просто детские капризы, – горячо говорил он, расхаживая по кабинету, – нашла причину, чтобы подавать в отставку. Пусть фон Грайм носится со своей честью, больше занятия себе не нашел? Даже речи не может идти об отставке, кто будет воевать, позвольте спросить? Тебе что нужно, чтобы фюрер тебя попросил? А если фюрер тебе прикажет?

– Герман, – Хелене знала Геринга с детства, фактически считала его своим вторым отцом и иногда без свидетелей могла позволить себе назвать его по имени, – если мне прикажет фюрер, я не смогу не выполнить его приказ, ты знаешь.

– Вот и хорошо, – обрадовался Геринг, – я сегодня же обращусь к нему с просьбой.

– Не торопись, – Хелене грустно улыбнулась, – я не договорила. Я не смогу не выполнить его приказ. Но у меня еще останется способ, как соблюсти все условности и не ударить в грязь лицом – застрелиться.

– Хелене! Да ты с ума сошла! – воскликнул Геринг и, подойдя, взял ее за руки, – в отставку я отправлю фон Грайма, а не тебя. Он всем голову заморочил своими принципами. Можно подумать, на Восточном фронте больше нет иных проблем. У нас летчиков – половина личного состава от положенного, такие потери, а фон Грайм еще придумал доводить офицеров до того, чтобы они стрелялись. Сами, без помощи большевиков даже! Это просто абсурд. Нашел время! Он, видите ли, устроит суд чести! Не может разрешить ситуацию быстро, и снова – в бой. Так я ему подскажу. Не суд надо устраивать, а дать Хартману звание полковника, чтобы вы сравнялись с ним, и назначить командиром другого полка. Тогда – женитесь, никто слова не скажет.

– Фон Грайм не сделает этого, – Хелене отрицательно покачала головой, – ты его знаешь.

– Еще бы, он помешан на предрассудках, – согласился Геринг и прошелся по кабинету, заложив руки за спину, – мальчишку двадцатилетнего – в полковники, – он усмехнулся, – фон Грайм сам застрелится, но не позволит такого. Пусть он даже лучший истребитель Люфтваффе, фон Грайма в подобном случае это не касается.

– Даже целый полк не может сравниться с «Рихтгофен» – заметила серьезно Хелене. Лишить «Рихтгофен» Хартмана – это значит отнять у нее половину славы. Никто, с тех пор как ты сам оставил эскадрилью, не командовал ею лучше, чем Эрих. Фон Грайм прислал тебе дело?

– Да, – кивнул Геринг озабоченно.

– Можно мне взглянуть, кто написал донос?

– Да какая-то девица, – он махнул рукой, – возьми вон там, на столе.

– Девица? Это интересно, – Хелене взяла папку и протянула ее Герингу. Рейхсмаршал раскрыл ее, быстро просмотрел бумаги внутри, потом протянул Хелене лист бумаги.

– «Герда Дарановски», – прочел он, недовольно скривив губы. – Правда, установили это уже позже. Донос-то был анонимный. Истеричная особа. Когда ее арестовала военная полиция, в слезах кричала, что Хартман ее обесчестил, обещал жениться и бросил. А она аборт сделала. В общем, обычная история. Из мести подговорила одного из своих дружков, чтобы он его скомпрометировал, а тот был из этих, сама понимаешь, скрывался, его давно уже ищут, проституцией на этой почве занимается. Ну вот, теперь оба сидят под арестом.

– Герда Дарановски? – улыбнулась Хелене, – Эриху будет интересно узнать об этом.

– Подумай, Хелене, – Геринг отложил папку и обнял Райч за плечи. – Стоит ли тебе предпринимать столь решительные шаги? Уходить в отставку самой, менять командование полком, перетряхивать эскадрильи, и это в условиях постоянного наступления русских по всему фронту. А сам Хартман, как он будет выполнять задания, после всего этого? Да его собьют в первом же бою. И ладно бы по делу, а то из-за какой-то Герды Дарановски, – Геринг презрительно хмыкнул, – связистки из штаба. Да от нее духа не останется, отправится домой, я договорюсь с военной полицией. Из-за Герды Дарановски я буду терять лучших асов. Придумали тоже, особенно фон Грайм! Вот что, Хелене, – он снова прошелся по кабинету и обернулся к Райч: – Возвращайся в полк, и – все забыто. Никто ничего не узнает, я обещаю тебе. Все, что случилось, будем знать ты, я, генерал фон Грайм. Больше – никто. Я уничтожу все бумаги и прикажу фон Грайму. Пусть постарается и как-то обдумает свое поведение. Придется ему смириться, иначе отправится в отставку. Думаю, он сам не рад, что затеял все эту неразбериху. Но только не отставка, Хелене, – Геринг положил ей руки на плечи и пристально смотрел в глаза, – только не отставка. Кто воевать будет, Хелене? Кто?

– Хорошо, – она согласилась, слегка опустив голову, – дай мне два дня. Я навещу маму в Дрездене и все решу.

– А ты, вообще молодец, – похвалил ее, провожая, Геринг, – не побоялась. Все на карту поставила. Хартману повезло: ты не только отличный командир, ты умеешь любить, Хелене.

– Не надо, Герман, – ответила она. – Давай не будем об этом. Во всяком случае, что касается моих чувств, ты знаешь нашу семью, полагаю, для тебя это не новость.

– Да уж, не новость, – Геринг грустно вздохнул, – передавай привет матушке. А рапорт об отставке я бросил в камин, учти, – предупредил он хитро. – Если решишь все-таки уйти, напиши новый.

После возвращения из Дрездена Хелене вместе с Герингом была на приеме у фюрера. Об отставке речи уже не шло. О ней просто слышать никто не хотел. Вопрос был решен еще до того, как она о нем упомянула: отставку отклонить. Поэтому Геринг представил дело как полностью завершенное и сердито ущипнул Хелене, чтобы она даже не заикалась. Немного отдохнув и успокоившись у матери, она решила, что Герман прав, не стоит торопиться, уйти она всегда успеет. Бросить полк в самый разгар военных действий, лучший полк Люфтваффе, в состав которого входят эскадрильи «Рихтгофен» и «Мелдерс» – дело нешуточное. Тем более, все происшедшее, как обещал Геринг, должно было остаться известным только четверым: двое из них были Хелене и Эрих, двое остальных – генерал фон Грайм и рейхсмаршал авиации. А у них не было причин дискредитировать Хелене и сплетничать о ней, раз они так просили ее остаться, да и люди не те… Если уж совсем честно, Хелене и самой не хотелось уходить. «Из-за какой-то Герды Дарановски!» – как презрительно выразился Геринг. История с этой особой повеселила ее: она думала, что все намного серьезней. Незадачливая девушка обвинила в гомосексуальных привязанностях мужчину, от которого сделала аборт! Тут при детальном разбирательстве могли обойтись и без свидетельств Хелене Райч. Впрочем, не подай она в отставку, никто бы не стал разбираться. Но Эрих! С кем он только не переспал! И если каждая будет писать такие доносы! Это сердило Хелене.

После приема у фюрера, попрощавшись с Герингом, Хелене вернулась в полк. Увидев ее снова на командном пунк-те, летчики, до которых дошел слух об ее отставке, хотя официально еще ничего не объявляли, обрадовались. Лауфенберг, делая вид, что ему все равно, что он и сам справился бы, поинтересовался:

– Ты к нам насовсем или вещи забрать?

– Насовсем, Андрис, – успокоила его Хелене. Она знала, что он вовсе не надеялся занять ее место и искреннее переживал отставку, просто ерничал, как обычно.

Эрих копался в моторе своего самолета, перекидываясь короткими замечаниями с механиками, когда, обернувшись, увидел Райч. Она шла по летному полю перед готовыми к выполнению задания истребителями, разговаривала с летчиками. Он встал, вытирая измазанные маслом руки. Хелене… А он вчера написал рапорт Лауфенбергу с просьбой перевести его в другой полк. Не мог смириться, что она из-за него пострадала. Сердце его радостно забилось. Неужели вернулась? Хелене подошла. Одев фуражку, Эрих козырнул ей. Она поздоровалась, спросила о боевой готовности эскадрильи, просила позже зайти на КП. Ничего значительного. Но как сияли ее глаза, ее яркие, с восточным разрезом глаза, прекрасные, как тысяча и одна ночь Шахерезады!

Вечером, когда они остались вдвоем, он обнял ее.

– Прости меня.

Она лежала, откинувшись на подушки и положив руку под голову.

– А знаешь, – тихо засмеялась она, – кто донос написал? Твоя подружка, эта Герда Дарановски… Это она все подстроила. Не простила, что ты бросил ее.

– Ради тебя, – прошептал он, целуя ее шею.

– Выходит, я виновата. Я отбила, – Хелене подняла его голову, в ее глазах блестели влажные, чувственные искорки, как россыпь мелких звезд, отражающихся в воде. – Хороший повод уйти в отставку, ничего не скажешь!

– Что с рапортом делать будем? – спросил его наутро в столовой Лауфенберг. – Пойдешь в другой полк?

– Нет, – мотнул головой Эрих.

– Тогда ладно, – с поддельным разочарованием протянул Андрис, – завернем в него завтрак.

После масштабного отступления 1944 года штаб военно-воздушных сил расположился в десяти километрах от Минска на железнодорожной станции Колодищи. Здесь находился большой немецкий военный городок. Белорусская девушка Вера Соболева приехала в Минск незадолго до начала войны. Комсомольская организация совхоза, где она работала на ферме, направила ее учиться в сельскохозяйственный техникум. Война спутала все планы. Белоруссия была оккупирована немцами. Отрезанная от родных, Вера испытывала острую нужду и в конце концов решилась наняться на работу к оккупационным властям. Она немного знала немецкий, в рамках школьной программы, но достаточно для того, чтобы понимать приказания, которые ей отдавались. К тому же была молода, миловидна, скромна. В общем, ее сочли подходящей кандидатурой и направили уборщицей в офицерское общежитие инженерной части. Здесь Вера проработала полтора года. Однажды утром, придя на работу, она обнаружила, что инженерная часть куда-то съехала, а ее место заняли летчики. В военном городке все переменилось до неузнаваемости. Вера испугалась, что она потеряет работу, но в комендатуре ее успокоили: «Исполняйте свои обязанности, фрейлян. И не задавайте вопросов. Какая разница, кто теперь проживает в общежитии. Ваше дело – порядок и чистота.»

Так же как и инженеры, летчики в общежитие жили по несколько человек в комнате. Те, кто имел более высокие звания, занимали отдельные комнаты. Сначала Вера смущалась, все офицеры казались ей на одно лицо. Несмотря на внушительный опыт, она с трудом разбирала их быструю речь, часто отвечала невпопад, когда к ней обращались. Офицеры ходили на занятия в какую-то школу, вход в которую прислуге был строго воспрещен, часто пропадали в близлежащем лесочке, за которым, догадалась Вера, располагался аэродром. Из окна она часто могла наблюдать, как за лесом садятся и поднимаются в воздух боевые машины. Вернувшись в общежитие, летчики валились в одежде на постели, небрежно расстегнув кители, курили. Вера молча ходила между кроватями, подбирала окурки и не могла дождаться, когда же они уйдут в столовую или уедут развлекаться в Минск. В прежней инженерной части на Веру не обращали внимания – люди там были степенные, обстоятельные, даже вежливые. В основном семейные. Летчики же, все как на подбор, оказались молодые, даже, – особенно, что касалось нижних офицерских чинов, – очень молодые. Некоторые – ровесники Веры, но большинство и, в первую очередь боевой летный состав, имели награды и нашивки за ранения. В отличие от инженеров, вели они себя как настоящие господа: почти каждый имел в услужении солдата-денщика. Но каково же было удивление Веры, когда она обнаружила, что командует офицерами женщина! Командиром полка, в общежитии которого работала Вера, была женщина, летчица в звании полковника Люфтваффе. В первый раз, когда Вера встретилась с ней, она обомлела. Полковница была молодая, не намного старше Веры, высокая, с пышной копной белокурых, красиво уложенных волос. Всегда ходила в тонких чулках, элегантных сапогах, а иногда даже в туфлях. Была строга, сдержанна, немногословна. Офицеры относились к ней с уважением, и даже, можно сказать с почтением, что определялось, вероятно, не только требованиями устава, но и личными заслугами. Весь облик полковницы свидетельствовал о достоинстве и изыс-канности. Когда ей представили Веру, она едва удостоила ее взглядом серьезных синих глаз. У полковницы была собственная прислуга – высокая длинноногая австриячка со смешным именем Зизи. Зизи в любое время года ходила в узком темном платье выше колена с белым кружевным воротником и манжетами, безупречно чистыми, несмотря ни на что, в белом накрахмаленном передничке и кружевной наколке, кокетливо прикрепленной к темным волнистым волосам, и туфлях на высоком каблуке. Держалась Зизи высокомерно и независимо, даже с офицерами, бодро командовала солдатами из хозяйственной части и денщиками, прислуживавшими летчикам. Она сама убирала комнату полковницы, ее кабинет, чистила и гладила ее мундир, следила за вещами. По утрам, а иногда и вечером она подавала госпоже на подносе чашку черного кофе с клубникой в сливках, присылаемой из Франции по приказу «рейхсмаршала», как она с важностью сообщила Вере. Немка пила кофе, курила сигарету, задумчиво раскачиваясь в кресле-качалке, покрытом пятнистым мехом леопарда, в память о битвах в африканских пустынях подаренном ей каким-то Хансом Марселем, который там воевал.

Конечно, молодая русская уборщица привлекла внимание летчиков. Офицеры часто подшучивали над Верой. Приняв серьезный вид, они, будто забыв, что она понимает по-немецки, начинали громко обсуждать достоинства ее фигуры, цвет кожи, глаза. Вера и без того чувствовала себя нескладехой по сравнению, например, с Зизи, не говоря уже о спортивной, подтянутой полковнице. Поэтому, густо покраснев, она всякий раз бросала тряпку и выбегала из комнаты. Офицеры дружно смеялись ей вслед. Среди офицеров особенно выделялся молодой, очень интересный капитан. Вера слышала, что он слыл одним из героев немецкой авиации. Она как-то видела, как он причесывался перед зеркалом, собираясь на банкет в Минск. Он был и впрямь красив и элегантен в подогнанной по фигуре парадной форме и увешан орденами, как картина. Говорили, что он командовал знаменитой эскадрильей. Он жил в одной комнате с заместителем полковницы, синеглазым, неторопливым брюнетом. Тот никогда не подтрунивал над Верой, но она замечала, нередко наблюдал за ней с любопытством, будто она была какой-то диковиной. Порой на правах старшего, по званию и положению, он останавливал «не в меру расшутившуюся молодежь», видя слезы в глазах Веры, когда те перегибали палку и переходили на непристойности, а уж тем более, давали волю рукам.

Отношения Веры с Зизи складывались трудно. Горничная полковницы была капризна, недоверчива и придирчива. К тому же Вера плохо понимала ее австрийский акцент. Но как-то, когда Зизи необходимо было отлучиться в Минск за продуктами, она поручила Вере убрать в комнате полковницы, строго предупредив, что она ни коем случае не должна прикасаться к бумагам и, не приведи господь, что-нибудь пропадет. Вера страшно разволновалась. Она бы предпочла избежать такого поручения, но это было невозможно. Вытирая пыль с мебели, Вера неожиданно наткнулась на фотографический портрет, стоящий в рамке на тумбочке у кровати. Вспомнив наказ Зизи ничего не трогать и ничего не разглядывать, Вера сперва поспешно отвернулась, но любопытство оказалось сильней. Она осторожно подвинула портрет к свету. На нем был изображен молодой мужчина в военной форме с гордым, надменным лицом победителя. Он был снят в профиль в тот момент, когда, салютуя флагу, поднял руку в нацистском приветствии. Снизу на портрете было что-то написано по-немецки. Вера хотела было прочесть надпись и начала уже разбирать иностранные слова, – фотография была адресована какой-то Лене. «Надо же, русское имя», – подумала Вера про себя. Вдруг дверь в комнату открылась, кто-то вошел. Вера испугалась. Зизи несколько раз повторила ей, что входить в комнату полковницы не позволяется никому, кроме самой фрау Райч и ее прислуги. Но Зизи уехала, только что. Так может, это полковница?.. Вера даже зажмурила глаза: сейчас отругают, а может быть, даже уволят и тогда..? Со страхом она обернулась. Перед ней стоял капитан Эрих Хартман. Вера уже знала, что красивого белокурого офицера, которого она выделила и запомнила среди прочих, зовут Эрих Хартман. С удивлением она увидела, что он сильно пьян. В расстегнутом кителе, неопрятный, он, нетвердо ступая по ковру, подошел к тумбочке, взял фотографию мужчины в военной форме, несколько мгновений пристально смотрел на нее, прищурив светлые глаза. Потом неожиданно бросил портрет на кровать и спросил, обернувшись к Вере:

– Ну, что? Нравятся вам арийские мужчины, фрейлян? – и кивнул на портрет. Его вопрос прозвучал резко, будто развернулась сжатая туго пружина. Вера не нашлась, что ответить. Что-то смущенно пробормотала, в растерянности отступая к дверям. Он схватил ее за руку.

– Отвечайте! – требование короткое и жесткое как щелчок.

– Я не знаю… не понимаю… – пролепетала она, пряча глаза и едва сдерживая готовые вот-вот хлынуть слезы. – Простите..

Внезапно он обнял ее, тесно прижав к себе. Ее обожгло его горячее, глубокое, учащенное дыхание. Вера вскрикнула. Она отчаянно пыталась вырваться из его объятий, избежать прикосновения его жадных губ и, как ни странно, холодных, равнодушных рук. С ужасом она почувствовала, что он увлекает ее с собой на постель, на постель полковницы. Про себя Вера поклялась в этот момент, что если он изнасилует ее, она покончит с собой, свет будет ей не мил. Она сопротивлялась изо всех сил и, к счастью, ей удалось выскользнуть из его рук, когда он уже почти сорвал с нее одежду. Не думая, в каком она виде, полураздетая, Вера со всех ног бросилась в коридор и тут же в нескольких шагах от комнаты, где все происходило, лицом к лицу столкнулась с полковницей.

– Что здесь происходит? – строго спросила Райч. За спиной Вера почувствовала разгоряченное дыхание Хартмана, он выбежал вслед за ней и тоже столкнулся с полковницей. Оба молчали. Полковница окинула их ироническим взглядом и насмешливо произнесла, обращаясь к Хартману:

– Прекратите свои скотские любезности, капитан, видите себя прилично, как полагается офицеру.

Вера поразилась, увидев, как изменился в лице Хартман при словах полковницы. Он мгновенно протрезвел и, кажется, вообще забыл о существовании Веры.

– Лена… – верно, он что-то хотел сказать в свое оправдание, но, не удостоив его больше ни единым словом и не желая, видимо, слушать, полковница холодно кивнула и проследовала в свой кабинет. Так значит, Райч зовут Лена – Вера была озадачена своим открытием. И та фотография, что стоит на тумбочке в ее комнате, была подарена ей. Интересно, кто изображен на ней, ее муж? А Хартман… Он всегда был такой выдержанный и воспитанный, не позволял себе никаких вольностей и даже однажды спас Веру от липких приставаний своего коллеги, подвыпившего летчика. Вера улыбнулась тогда своему неожиданному заступнику. Он казался ей особенным, не похожим на других. Не только потому, что был очень красив внешне, знаменит и все офицеры относились к нему с уважением и не фамильярничали с ним, даже те, кто имел звания выше и был старше по возрасту. Но и потому, что в глубине души Вера считала его порядочным человеком и про себя очень симпатизировала ему. И вдруг такой оборот. Не кто-нибудь, а именно Хартман. Вера подозревала, что взрыв эмоций, охвативший капитана, был как-то связан с портретом и с Райч. Придя в себя, он извинился перед Верой:

– Простите, фрейлян, я обидел вас, – и даже поцеловал руку. Вера опешила: немецкий офицер?!

– Вас теперь накажут? – робко спросила она и посетовала: – не надо было мне так кричать.

Он рассмеялся:

– Конечно, не надо было, фрейлян – сказал шутливо, понимая всю неловкость создавшейся ситуации. А потом, вдруг погрустнев, произнес, глядя Райч вслед:

– Меня давно уже наказали, – ему вспомнились все признания Хелене «не знаю» и «не могу забыть…» Но Вера, конечно, не поняла, что он имел ввиду. Чтобы не привлекать внимания других офицеров, она поспешила ретироваться. В тот вечер Вера долго не могла заснуть. Полковница представлялась ей в роли злой феи-разлучницы. Быть может, она разлучила Хартмана с его девушкой, забрав на войну, разбила его жизнь, а тот мужчина на портрете – какой-нибудь суровый нацистский фюрер, который тоже имеет к этому отношение. И в полудреме эта несчастная возлюб-ленная Хартмана виделась ей чем-то похожей на нее саму. Но даже в самом фантастическом сне Вера не могла себе вообразить того, что вскоре случайно узнала в действительности: предметом любви Хартмана была сама полковница. Уж что-что, а любовные переживания совсем не вязались с образом чопорной, надушенной Райч.

Вечером 24 декабря немцы готовились отметить Рождество. В Стране Советов такого праздника не было, и для Веры все эти приготовления, включая традиционные блюда, были в новинку. Зизи попросила Веру помочь накрыть стол. Уже стемнело. На улице стояла чудесная рождественская погода: было безветренно, снег, вяло кружась, крупными хлопьями падал на землю. Расставляя бокалы, Вера случайно взглянула в окно и вдруг увидела Хартмана и полковницу. Возбужденные шампанским, которое уже обильно разливалось в комнатах, они выбежали, взявшись за руки, на улицу. Эрих подхватил Хелене на руки и медленно кружил ее, целуя, в такт танцу снегопада. Затем опустил, осторожно прислонил спиной к стволу дерева. Снег легкой вуалью упал на них, сорвавшись с нижних ветвей. Но они не обратили на это внимания. Снег таял на парадных погонах и орденах, а они целовались, ничего не замечая вокруг. Затем и вовсе опустились в снег.

– Ты выйдешь за меня? – спросил Эрих, любуясь раскрасневшимся от шампанского и от мороза лицом Хелене. – Но только не говори «не знаю» и «не могу забыть». Ты выйдешь за меня замуж?

Хелене улыбнулась.

– Конечно. Когда закончится война. Начиная семейную жизнь, хочется быть уверенным, что вслед за свадебными колоколами не зазвенят поминальные. Ну, а если не доживем…

– Что бы со мной ни случилось и сколько бы лет ни прошло, – взволнованно произнес он, сжимая ее руку, – я всегда буду стремиться к тебе, я всегда к тебе приду, если ты будешь ждать.

– Буду, – он вдруг увидел, как глаза ее наполнились слезами. В них отражались серебряные звезды. В этот момент она вспомнила, как прощалась с Гейдрихом в Праге. Через день его не стало. «Только бы Эрих не догадался», мелькнуло в голове. Он не мог догадаться, о чем именно она подумала, но, как всегда, он догадался, о ком. Не дав ему произнести ни слова, она прошептала, прижимая его руку к своим губам:

– Я боюсь отпускать тебя завтра на задание. Я бы хотела вообще больше никогда не отпускать тебя в полет.

– Это невозможно, Лена… – мягко ответил он.

– Увы… – слеза покатилась по ее щеке…

– Что вы там рассматриваете, фрейлян? – Вера не заметила, как к ней сзади подошел заместитель Райч, майор Андрис фон Лауфенберг. – Мне кажется, вы сейчас уроните бокал, – шутливо заметил он, беря Веру под локоть. Она обернулась, покраснев от смущения.

– Я… Извините…

Лауфенберг взглянул в окно.

– Понятно. Это не для нас. Пойдемте лучше потанцуем, – Вере показалось, ему было неприятно увидеть то, что видела она, но он старался не показывать своих чувств. От его приглашения Вера смутилась еще больше. Она никак не рассчитывала принять участие в празднике. В соседнем помещении вовсю играл патефон. Не дожидаясь ответа, Лауфенберг отобрал у нее бокал, поставил его на стол и, подхватив Веру, увлек ее за собой в «танцзал», она едва успела скинуть передник и поправить волосы перед зеркалом.

– Странное вы все-таки создание, – сказал он, искусно ведя ее под музыку по начищенному по случаю праздника «бальному» паркету, – вы как неживая, что ли. Я тут наблюдал за вами. Вы так расстраиваетесь, когда мужчины делают вам комплименты. А ведь расстраиваться, фрейлян, надо не тогда, когда они замечают ваши прелести, а когда они перестают их замечать. Стало быть, замечать больше нечего. А вы такая застенчивая. Впрочем, – его синие глаза блеснули и темная бровь иронично приподнялась, – в этом тоже есть своя изюминка, это возбуждает: всегда хочется проверить, она на самом деле такая или прикидывается, – от последнего замечания Вера зарделась и отвернулась. – Ну-ну, фрейлян Вера! – засмеялся Андрис, – вы сейчас упадете, я чувствую. Я вас шокирую? Вы от меня такого не ожидали? Простите. Простите, больше не буду. Но все мужчины одинаковы по сути, вы ничего не слыхали об этом? И о докторе Фрейде, конечно? Ладно, но поймите нас: каждому приходится по несколько раз на дню смотреть в глаза смерти. Потому мы позволяем себе некоторые вольности, иногда. И в рамках, поверьте в рамках! – легко подняв ее за талию он покружил ее так, что у Веры захватило дух, – вы же красавица, Вера! Но… Просто невинное дитя. Все русские такие? Я не уверен.

В этот рождественский вечер фон Лауфенберг, к удивлению всех соседей Веры и к удивлению всех летчиков, проводил девушку до калитки ее дома. Вера ног не чувствовала под собой от радости, но нервничала про себя, не зная, как ей поступить, если он вдруг изъявит желание зайти. С одной стороны, ей было приятно, что ее провожает такой интересный и элегантный мужчина, по которому, Вера знала это, сохла не одна немка из Управления связи ВВС. Но ведь оставшись с ней наедине, ему ничего не стоит – даже страшно подумать…Однако Лауфенберг отнюдь не собирался задерживаться. Он галантно попрощался с Верой, и ей стало даже обидно, что он вот так просто уходит.

– Но как же вы пойдете… один, – взволнованно воскликнула она, – А если… – она не договорила, сама испугавшись того, о чем подумала.

– Партизаны? – чуть прищурив глаза, лукаво продолжил за нее майор. – Фрейлян Вера – партизанская шпионка? О, это неблагородно, – он поморщился.

– Нет, что вы! – от такого предположения Вера расстроилась. – Я просто боюсь за вас. Всякое бывает. А вдруг…

– Не бойтесь, фрейлян Вера. Ложитесь спать спокойно, – весело успокоил ее Лауфенберг, – летчика на земле не убьют. Это было бы смешно и в высшей степени несправедливо – столько возможностей в воздухе. Так что, доброй ночи. До свидания, – он поцеловал ее в щеку, но осторожно, даже нежно, чтоб не обидеть, зная эту недотрогу, которая, он чувствовал, сейчас готова была уже на все. Грех, конечно, не воспользоваться. Но жалко ее, девчонка даже не целованная, что сразу заметно по ее реакции, не говоря уже… Но все же не сдержался и вторым поцелуем приник к ее почти еще детским губам, не потому даже, что очень хотел, а просто для того, чтоб проверить, что она будет делать. Он с трудом сдержал улыбку, когда натолкнулся языком на плотно сцепленные, как скованные спазмом зубы, которые разомкнуть уже не может ничто: девчонка не умела целоваться, даже понятия не имела и боялась всего такого… В его руках – как ледышка, как статуя, прямо каменная вся. Ну, ладно. Попросись он сейчас к ней в гости, даже если представить, что ему удастся ее соблазнить и увлечь, – а он чувствовал, что удастся, – но… ведь придется учить.. Это, конечно, весьма забавно, почему бы и нет. Стать первым мужчиной – непреходящая мечта донжуана. Заманчиво… Такая беззащитная и вся в его власти… «Но лучше пусть постарается какой-нибудь партизан, – подумал Лауфенберг иронично. – Для нее лучше». И молча разжав объятия, он помахал Вере рукой и быстро зашагал прочь, насвистывая какую-то игривую мелодию. Вера с сожалением провожала его взглядом, пока он не исчез из виду. Затем, вздохнув, вошла в дом. Как это он сказал сегодня: «Странное вы все-таки созданье…» За то недолгое время, что летчики жили в городке, майор покорил сердце Веры. От него веяло неведомой девушке какой-то зажигательной, волнующей свободой, вообще другой жизнью, про которую она и думать боялась. А может быть, это был всего лишь запах дорогого заграничного одеколона? Но нет, не только. Как это он так говорил: «Фрейлян Вера» – элегантно, легко. А у нее замирало сердце при звуке его голоса. «Фрейлян Вера» и «товарищ Вера», всего-то в одно слово разница, а словно с другой планеты. «Вы замечаете, фрейлян Вера, ночь-то сегодня голубая… И падает снег. Нас видят звезды и полная луна. А больше никто… Никто. Не бойтесь, Вера. Это совсем не страшно…» – он улыбнулся белозубой улыбкой, притронулся к ее щеке рукой, затянутой в черную кожаную перчатку, и прикоснулся губами к губам. О нет, не просто прикоснулся, он словно и не заставлял ее, а как-то незаметно, само собой, без грубости, которой она так боялась, взял всю, одним поцелуем взял, покорил, лишил покоя. И ведь ушел. Ушел. Когда она была готова просить его не уходить.

Никогда прежде Вера не чувствовала ничего подобного. Никогда не знала, что такое любовное томление, не догадывалась, что так бывает. Когда нет сил усидеть дома, когда ноги сами несут за ним, к нему. Скорее. И все равно: комендантский ли час. И не страшно встретить патруль. Будь что будет. Слава богу, патруль не попадается. Забыв обо всем, что говорили мать и бабка, о чем предупреждали строго-настрого, она бежит к офицерскому общежитию. Назад, к нему. Быть может, праздник еще не кончился. Лихорадочная мысль перед тем, как решиться, решиться раз и навсегда: «А платье, а праздничное платье?!». У нее нет праздничного платья, у нее одно платье, заштопанное на рукаве – одно для всех случаев, даже для такого. Как хочется одеться так, чтобы понравиться ему! Как в заграничном фильме, с перьями и декольте. И обязательно туфли на высоком каблуке, как у полковницы и у Зизи, она и не носила таких сроду. И ноги у нее, наверное, не для таких туфлей – толстые. Но если бы она пришла так – как кинодива, – наверное, то чувствовала себя по-другому. И Андрис, – она назвала его Андрисом, – отнесся бы к ней иначе, без насмешек, хоть и скрытых из вежливости. Но осуществить такие мечты невозможно. У нее ничего нет, да и до войны не было. Все лучшее – на ней, и это – на каждый день. Что там полковница, той, конечно, есть что надеть, кроме мундира, но даже Зизи явилась сегодня в длинном платье из черного гипюра. Целая эскадрилья весь вечер не сводила с нее глаз. А Вера… Андрис даже не посмотрит больше в ее сторону. Но все равно. Она понимает, что ей не тягаться, тогда зачем она возвращается в общежитие? Еще раз взглянуть? Только взглянуть? Да, только взглянуть…

Но она опоздала. В столовой – никого, уже все разошлись, наверное, уехали в Минск. И он уехал со всеми. С последней надеждой она бежит в общежитие. В коридорах – тишина. Пусто. Да, все уехали. Облокотившись на перила, Вера закрыла лицо руками, – поздно. Надо было решаться сразу, чего уж теперь догонять удачу? Вдруг до нее донесся взрыв хохота и женский голос. Откуда? Вера прислушалась. Из комнаты, где живет он? Нет, из другого крыла. Ступая на цыпочках, она подошла к двери и открыла ее. О боже, ее мечта разрушилась в мгновение ока. Андрис… Подняв на руках остроносенькую немку Хельгу, – Вера видела ее пару раз, на пункте связи, – он прижал ее к стене. Немка обхватила его коленями и, откинув голову, закусила губы, постанывая… Зажав рот ладонью, чтобы не закричать, Вера отступила назад и натолкнулась на собственное ведро, которое использовала для уборки, забытое накануне в коридоре. Опрокинувшись, оно звякнуло. Немка открыла глаза и уставилась на Веру, в ее взгляде Вера прочитала испуг. Она стукнула Андриса по плечу. Тот обернулся, темные волосы прилипли ко лбу, глаза блеснули, как черные угли. Едва взглянув в его лицо, покрытое испариной, Вера зажмурила глаза. Ей показалось, что у нее остановилось сердце.

– Я… я… случайно, простите, – прошептала она. Лауфенберг не ответил. Взглянув на него, Вера увидела, что на лице у него отразилось смущение. Он опустил Хельгу на пол. Та одернула юбку и, быстро застегивая пуговицы на блузе, зло посматривала на Веру. Разумом Вера понимала, что оставаться не то что неудобно, а неприлично, надо бы уйти. Но сил не было пошевелиться. Прижавшись к стене, она смотрела в пол, не смея поднять глаз. Лауфенберг оправил мундир.

– Иди, Хельга, – сказал он связистке негромко.

– Ты с ума сошел? – возмутилась та, – из-за нее?

Иди, – повторил он и подтолкнул ее к двери. Побледнев, немка подскочила к оцепеневшей Вере. Казалось, еще мгновение – и она вцепится ей в волосы.

Не нужно, не нужно, – простонала Вера, отворачиваясь, с трудом подбирая немецкие слова, – я виновата, я сейчас уйду, простите меня. Она сделала несколько шагов по коридору, придерживаясь рукой за стену. Вдруг совсем рядом она почувствовала аромат одеколона, от которого у нее закружилась голова. Его теплая, даже горячая, рука прикоснулась к ней.

– Подождите, фрейлян Вера, у вас что-то случилось? – спрашивает он, – почему вы вернулись? – в голосе Андриса прорывается хрипотца, но она не слышит в нем ни недовольства, ни раздражения.

– Вот как! – грохнув ведром об стену, Хельга побежала по коридору. Вера вздрогнула так, словно ее ударили по лицу.

– Простите, – едва слышно прошептала Вера, с трудом сдерживая слезы, – госпожа теперь обидится. Я не хотела, поверьте. Идите же за ней! – она уперлась Андрису рукой в грудь. «Что же она делает, – мелькнула мысль, сама отправляет к другой».

– Не волнуйтесь, – ответил тот, на удивление, легко, – все это не значило ничего серьезного ни для меня, ни для госпожи, как вы выразились. Хотя сильно ей польстили, признаюсь. Он отошел к окну и закурил сигарету. Вера молчала. Она чувствовала себя убитой всем тем, что только что увидела. От ее радужных мечтаний не осталось и следа. Лучше бы она сидела дома и не лезла, куда не просят.

– Вы что-то забыли, фрейлян Вера? – спросил Андрис, не поворачиваясь, – мне кажется, ключи от кладовки, которой вы пользуетесь, я видел у дежурного внизу, так что все должно быть в порядке, – он еще видел ее ключи, даже это заметил, Вера слабо улыбнулась.

– Нет, что вы, господин майор, благодарю, – пролепетала она в ответ, – я вовсе и не потому… Просто я хотела сказать вам…

– Мне? – Лауфенберг повернулся. Парадный китель небрежно расстегнут, между пальцев дымится сигарета. – И что же? Я слушаю. Впрочем, позвольте мне сказать за вас, – он подошел к ней и наклонился, прислонившись локтем к стене: – Могу поспорить, что вы думаете сейчас, – продолжил он, поправив ее волосы, – я думала, ты принц, а ты не принц. А ты – такой, как все, и даже хуже. Кстати, насчет принца вы не ошиблись, Вера, – усмехнулся он, – мой отец барон и в Вестфалии у нас есть целый замок. Можно сказать, почти что принц…

– Не смейте так говорить со мной, – ответила она враждебно, – что мне до ваших замков. Я ведь и так понимаю, что мы для вас вообще не люди, так, славянский сброд, как говорит денщик начальника штаба. Вы презираете меня. А теперь, когда я не утерпела и вернулась – подавно. Зачем вы ушли? – она, наконец-то отважилась посмотреть на него прямо, – как вы посмели уйти? Ведь я … – она всхлипнула и закрыла лицо руками, – я в вас влюбилась. Что мне теперь делать? – она думала, он рассмеется над ее признанием, и готова была провалиться сквозь пол от стыда. Но ничего подобного не произошло.

– Вы хорошо подумали, Вера? – его голос приблизился, но он спокоен, – я знаю, что ваш сосед, этот бывший профессор из университета, общается с весьма подозрительными людьми, которые вполне могут оказаться террористами. – Вера притихла и насторожилась. – Если ему станет известно, что вы не только работаете в офицерском общежитие, но и, простите, стали любовницей заместителя командира полка, он, мне кажется, не поймет ваших чувств. У вас будут неприятности, – «Так вот почему он ушел, – Веру как обухом ударило по голове, – вовсе не потому, что я дурнушка», – она даже обрадовалась такому открытию.

– Вы думаете, Андрис, я работаю на партизан? – спросила она испуганно, – это неправда.

– Я думаю, – ответил он, глядя ей в глаза, – что на них работает ваш профессор. Но мое дело – сбивать самолеты противника в воздухе, а не отлавливать бандитов. Для таких целей здесь существует отделение гестапо. И если ваш профессор еще на свободе, значит все – только догадка, доказательств нет.

– Мне все равно. Я больше не могу так жить, – забыв о стеснении, она прислонилась головой к его плечу, – я вас люблю. И если вы чураетесь меня, я понимаю, но только прошу, пока никто не видит нас, поцелуйте еще раз, как тогда у калитки, и я уйду.

– Вера, ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? – он тронул ее волосы, свернутые в корзиночку на затылке. Потом отступил на шаг. – Простите, фрейлян. Но я не исполню вашей просьбы.

– Я знаю, вам не нравятся такие, как я, – она почувствовала, как пол закачался у нее под ногами. Еще немного – и она упадет без чувств.

– Совсем нет, – возразил он мягко, – даже напротив. Ты мне нравишься, Вера, даже больше, чем кто-нибудь. Но ты должна понимать, на поцелуе я не остановлюсь…

Пусть так, – скованно, неумело, она обняла его за плечи и тут же сбросила руки, прикоснувшись к серебряным погонам.

– Ну, как знаете, фрейлян Вера, – наклонившись, он приник губами к ее губам, у нее перехватило дух. Лауфенберг тихо рассмеялся:

– Вера, Вера, зубы-то разожми. Только не кусайся. – Подняв на руки, он отнес ее в свою комнату и закрыл дверь. Страстные поцелуи, ласки – Вере казалось, остановилось время. Что-то новое, незнакомое прежде, пробуждалось в ней от его близости, словно она рождалась заново. Пронзительный взгляд синих глаз.

– Я первый мужчина у тебя? Скажи честно.

– Нет, – она попыталась солгать.

– Неправда, я вижу, что первый, – она пытается обидеться, но это невозможно, небывалая расслабленность охватывает все ее тело. Отвернув воротник платья, он обнаружил под ним еще кофту и удивился:

– Вера, сколько на тебе надето? Разве так холодно? Я даже сомневаюсь, есть ли здесь тело, одни одежки, – посчитав его слова за упрек, что она одета плохо, Вера вспыхнула от обиды и попыталась встать.

– Куда это вы, фрейлян? – Лауфенберг снова притянул ее к себе, – сколько бы на вас ни было надето, для меня это не помеха, – убедительно заметил он и начал неторопливо, с аристократической ленцой раздевать ее. Вдруг в ее сознании мелькнуло лицо матери, этот живой упрек. Она окаменела от страха – как, как она могла допустить? Все это недопустимо иначе, кроме как с мужем. А если будет ребенок?

Но было уже поздно отказываться от счастья, да и как можно было от него отказаться. Когда утром Вера открыла глаза, она увидела рядом с собой красивую коробку, темно-зеленую, с серебряной окантовкой. На ней было написано крупными буквами PARIS. Что значит это слово, Вера не знала. Вскочив, схватила, открыла – внутри она увидела чудо: черные замшевые туфли на высоченной шпильке, о каких даже не мечтать не смела.

– Нравится? – она услышала голос Лауфенберга. Он стоял у окна и курил сигарету. На мускулистый торс небрежно наброшен китель, – если нравится, они твои. У Зизи двадцать шесть коробок, она их выбрасывает, даже не надев, потому что уже не модно. Примерь, Вера, не стесняйся, размер твой.

– Не буду, – Вера отложила туфли и, стыдливо натянув на себя одеяло, отвернулась, – я знаю, вы теперь будете презирать меня, господин майор, еще пуще прежнего. Из-за того, что я не устояла перед вами. Но знайте, больше этого не повторится. И жениться на мне не надо, – последнее-то она зачем сказала? – Без этого обойдусь.

А вот жениться я как раз вообще не собирался, – ответил Лауфенберг и не сдержавшись, рассмеялся, – что же касается всего остального, ты Вера – прелесть, – он подошел к ней и, обняв, повернул к себе, – хотя и партизанка. По убеждениям, так сказать. В дверь стукнули:

– Господин майор, – послышался голос дежурного, – вас ждет механик внизу.

– Сейчас иду, – Лауфенберг быстро оделся и подмигнул Вере: – фрейлян, вам тоже пора. Берите ключи от кладовки и принимайтесь за уборку. У каждого свои обязанности, знаете ли.

Как только он вышел, Вера выскользнула из постели. Натянув платье, сразу примерила туфли, они пришлись ей впору. Покрутившись на месте, приоткрыла дверь в коридор и тут же захлопнула ее. Надменная и капризная горничная полковницы Зизи направлялась в комнату своей госпожи с утренним кофе на подносе.

– Зизи, постойте, – послышался голос капитана Харт-мана, – позвольте проводить вас. Я очень хотел бы сказать вашей госпоже, что согласен с ее решением.

– С каким решением? При чем здесь я? – презрительно сжав губки, Зизи пожала плечами, – говорите сами, коли так нужно.

– С большим удовольствием, – проводив девицу несколько шагов до дверей комнаты полковницы, Эрих прислонился к стене, чтобы, когда откроется дверь, Хелене не смогла сразу увидеть его. Постучав, но не дожидаясь разрешения войти, как он сам, когда был уверен, что его здесь ждут, Зизи открыла дверь:

– Эрих! – вдруг услышал он возглас Хелене. Должно быть, увидев Зизи, полковница смутилась. Смутилась и горничная, которой неожиданно открылся секрет ее госпожи. В нерешительности она стояла на пороге, забыв о просьбе Эриха. Выйдя из своего «укрытия», Эрих появился в проеме двери и с улыбкой взял поднос из рук Зизи.

– Идите, идите, фрейлян, спасибо, – выпроводил он горничную. Закрыв за ней дверь, он обернулся к Хелене:

– Кофе, госпожа полковник, – шутливо возвестил он. – Я только хотел сказать, – добавил он тише, видя ее растерянность, – что люблю тебя. Подойдя, он взял ее за руки. – Как боевой командир, летчик, ты не можешь не согласиться, что тактика – это главное.

– Да уж, тактика, – Зизи рассерженно прищелкнула пальцами и направилась к комнате Лауфенберга. Вера присела на корточки, готовясь юркнуть под кровать. Она даже не задумалась, поместиться ли там. Но, по счастью, Зизи окликнул кто-то из денщиков, и она ушла. Сбросив красивые туфли на каблуке, Вера обула привычные сбитые чеботы, и выскользнув из апартамента майора, поспешила к дежурному, брать ключи от кладовки. И скорее – протирать пол.

Прошло несколько дней. Однажды рано утром, пробежав на цыпочках по коридору общежития, Вера остановилась перед дверью в комнату Лауфенберга и, скинув чеботы, надела подаренные ей туфли. Потом, царапнув в дверь, словно кошка, она приоткрыла ее. Она надеялась, что он еще спит или только встал, и она еще успеет… что? Возможно, он поцелует ее или просто обнимет – Вере даже самая малость казалась счастьем. Но ее ждало разочарование.

– Войдите, – она услышала его совсем не сонный голос. Майор стоял одетый, даже в шинели.

– Вы уезжаете? – спросила, побледнев, Вера.

– Да, – ответил он, – ненадолго. В Берлин, на совещание. Но я скоро вернусь, – его голос смягчился, когда он заметил слезы у нее в глазах, – что вам привезти из Берлина, фрейлян Вера? Духи? Или шелковое платье?

– Нет, нет, мне ничего не надо, – пролепетала Вера растерянно, – вы только сами приезжайте поскорей, господин майор…

Спустя год день рождения рейхсмаршала авиации Германа Геринга отмечали с прежним размахом, но без былого настроения – оно было унылым, как ни пытались скрыть. Накануне поступило сообщение, что фронт прорван наступающими войсками маршала Василевского и ставку ВВС скорее всего, придется перенести из Минска на территорию Восточной Пруссии. Теперь воздушные схватки предстояло вести в небе над Германией. Именно поэтому Геринг не ограничился обычным списком приглашенных в Каринхалле – он созвал всех лучших асов. Хелене Райч сопровождали Андрис фон Лауфенберг и Эрих Хартман – в Берлине они узнали, что обоих повысили в звании. Теперь фон Лауфенберг стал подполковником, а Эрих – майором.

В разгар праздника Хелене с бокалом шампанского в руке оживленно беседовала с полковником Хансом Руделем. «Заслуженный солдат Германии», как нередко называл Руделя доктор Геббельс, своим бомбардировщиком потопил русский линкор и уничтожил четыре сотни русских танков. Однако в конце 1944 года он попал в аварию и потерял ногу. Теперь же на протезе снова вернулся в авиацию. Ханс рассказал Хелене, что фюрер планирует назначить его командующим реактивной авиацией. Геринг всячески противился этому назначению – ко всему реактивному он пока относился с подозрением. Того же мнения придерживался и начальник штаба, фельдмаршал Мильх. Сам Рудель также не был уверен, что достаточно хорошо разбирается в реактивных самолетах и ракетах.

– Знаешь, – доверительно заметил он, – я полагаю, что во всем этом нет смысла. События развиваются таким образом, что скоро русские и американцы соединят свои армии. Тогда Германия окажется расколотой на две части. Куда тогда мы станем запускать реактивные самолеты? Их применение станет невозможным. Я хотел спросить фюрера, почему бы нам не заключить мир с Западом, с тем чтобы добиться победы на востоке? Но мне не дали. Гиммлер вперил в меня столь грозный взор, что я предпочел промолчать.

– Ничего странного, – ответила Хелене, – даже если бы тебе и позволили спросить, ответа бы ты не услышал. Если бы мир с Западом был возможен, его давно бы уже заключили. Но он невозможен. В первую очередь, из-за Гиммлера и всей его епархии. Американцы сразу зададут свой любимый вопрос о правах человека. Мол, где они? В гестапо?

– Пожалуй, ты права, – согласился Рудель, – доктор Геббельс, который на приеме у фюрера оказался рядом со мной, шепнул мне, уходя, что из всех его постов пост по мобилизации усилий для тотальной войны – самый бесполезный. Мобилизовывать нечего. Все, в том числе цветочные магазины, закрыто английскими бомбардировщиками. Если такой пессимизм обуял наших вождей… – Рудель развел руками.

– Про цветочные магазины – это он зря, – возразила Хелене, пригубив шампанское, – просто в очередной пикировке Геббельс приготовил шпильку Герингу. И не более того. Цветочные магазины работают, я сама сегодня видела. И даже рестораны. Бомбардировщики, конечно, не забывают про нас, но и противовоздушная оборона не дремлет. Во всяком случае, на правительственный квартал Берлина еще не упало ни одной бомбы. Вообще, с чего Йозеф вспомнил именно про цветочные магазины, – Хелене улыбнулась, – наверное, в очередной раз поссорился с Магдой и забыл прислать ей букет ради примирения. А соврал, что магазины закрыты из-за англичан. Что касается мира с Западом, уж где-где, а у нас в штабе Люфтваффе еще после Сталинграда готовили проект, как вывести Германию из войны на Западном фронте. Кто обратил на него внимание?

– Госпожа Райч, – к ним подошел эсэсовский офицер, незнакомый Хелене. – Прошу прощения, что прерываю вас, – он говорил с сильным австрийским акцентом, – обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер приказал мне спросить, не найдется ли у вас несколько минут, которые вы могли бы уделить ему?

– Прямо сейчас? – удивилась Хелене.

– Так точно, прямо сейчас, – подтвердил офицер.

– Ну, хорошо, – Хелене в недоумении пожала плечами, – сейчас, так сейчас. Извини, Ханс, – обратилась она к Руделю.

– Ничего, конечно, – понимающе кивнул тот.

– Прошу следовать за мной, – посланец обергруппенфюрера распорядился тоном, словно она была не полковник Люфтваффе, а заключенная в гестаповской тюрьме. Хелене не понравилось такое обращение, но она промолчала. Что понадобилось Кальтенбруннеру от нее? Догадаться было несложно. Подспудно она ждала, когда Кальтенбруннер предпримет шаги, чтобы приблизить ее к себе. Им движет ненависть к Гейдриху, упоение столь долгожданным возвышением и сопутствующей властью, стремление унизить и уничтожить все, что могло бы напоминать о его предшест-веннике. А жажда самоутверждения, без сомнения, подвигнет его на то, чтобы любым способом завладеть самым «блистательным достоянием» Гейдриха – его любимой подругой, знаменитой Хелене Райч. До сих пор Кальтенбруннеру не предоставлялся случай близко пообщаться с Хелене: белокурая полковница редко появлялась в Берлине, а приезжая по вызову рейхсмаршала, почти не задерживалась, сразу же после аудиенции возвращаясь на фронт. Сегодня он, вероятно, решил воспользоваться моментом. Хелене старалась гнать от себя подобные подозрения, но прекрасно понимала, что никаких общих дел или интересов у нее с Кальтенбруннером быть не может.

Ее опасения укрепились, когда она обнаружила, что посланец обергруппенфюрера намерен проводить ее в отдельный кабинет. Кальтенбруннер решил переговорить с ней не в зале, на глазах у всех приглашенных, а наедине, в укромном уголке. Выходя из зала, Хелене обернулась. Она сразу заметила Хартмана. Вместе с Лауфенбергом они развлекали беседой супругу Геринга, Эмми Зоннеманн, и ее подруг. Среди прочих Хелене заметила неувядающую Ольгу Чехову. Та по-прежнему бросала интригующие взгляды на Эриха, явно не желая смириться с тем, что их роман так быстро угас. Но Хартман на этот раз холодно игнорировал авансы кинозвезды, давая понять, что все кончено бесповоротно. Вопреки собственным ожиданиям, Хелене все же ощутила беспокойство. Повернув голову, Эрих проводил Хелене встревоженным взглядом. Она понимала, он быстро догадается обо всем, но надеялась, что не даст ему повода. Хелене незаметно сделала Эриху знак, чтобы он дожидался ее среди гостей, в зале. Он недовольно поморщился.

Выйдя из ярко освещенной гостиной, адъютант направился по лестнице наверх, в комнаты. Хелене последовала за ним. Остановившись перед одной из дверей, офицер постучал. За дверью невнятно ответили. Одернув мундир, адъютант распахнул дверь.

– Входите, – приказал он Хелене.

В другое время Хелене обязательно поставила бы его на место, напомнив о субординации. С каких это пор ей приказывают младшие по званию – посланец Кальтенбруннера был в звании гауптштурмфюрера СС, то есть капитана. Но сейчас ей было не до него. Она вошла в комнату. Дверь за ней закрылась. Хелене часто бывала в доме Геринга и хорошо знала все апартаменты. В этой комнате, богато убранной бархатом и увешанной картинами в золоченых рамах, как правило, останавливались гости. У разожженного камина в кресле сидел сам Кальтенбруннер. В руках он держал сигарету и пузатую рюмку с виски. Когда Хелене вошла, он молча взглянул на нее. Ей бросилось в глаза, что он изрядно пьян, взгляд его был тусклым, даже мрачным. Создавалось впечатление, что обергруппенфюрер всего с полчаса назад проснулся. Вероятно, он набрался еще до приезда к Герингу, а возлияния на торжестве окончательно свалили его. Хелене даже показалось, что Кальтенбруннер не узнал ее сходу – кто это пришел? И зачем? Но видимо, уяснив, кто перед ним, попытался подняться. Встал тяжело, опершись обеими руками о поручни кресла, так что они скрипнули, но потом, не удержав равновесия, плюхнулся на подушку, расплескав виски на мундир. Хелене молча ждала, хотя отвращение в ней нарастало. Наконец, со второй попытки, обергруппенфюреру удалось встать.

Поставив виски на стол и бросив в пепельницу недокуренную сигарету, он нетвердым шагом подошел к Хелене. С первого мгновения встречи у Райч не осталось сомнений о его намерениях, ее мрачные предчувствия подтвердились. В состоянии обергруппенфюрера трудно было бы вести речь о делах или идеях, тут навряд ли придут на ум даже слова о чувствах – остается грубо и безмолвно совокупиться, и все. И именно для этого он ее и пригласил. «Много же потребовалось ему выпить, чтоб решиться» – зло подумала Хелене. Она решила для себя, что не станет церемониться. Покачиваясь на месте, Кальтенбруннер спросил сиплым, злым голосом:

– Ты была любовницей Гейдриха? – он ткнул ее пальцем в грудь. – Ты спала с ним?

Хелене отступила на шаг и промолчала. Впрочем, он не нуждался в ответе.

– Теперь ты будешь спать со мной. Я – вместо него, – он похотливо засмеялся, обнажая беззубый рот, и начал рывками расстегивать ее китель. Отвращение, нараставшее в Хелене с каждым мгновением, захватило все ее существо. Ее затошнило от чудовищного запаха гнили, идущего у него изо рта. Однако ни на секунду не забывала, кто перед ней, и понимала, что проще уступить, лучше не иметь врага в лице всемогущего шефа СД, хватит одного Гиммлера. Но не могла согласиться. Справившись наконец с кителем, Кальтенбруннер схватил ее за ягодицы и толкнул на диван, но вместо того, чтобы поддаться, Хелене со всего маху ударила его в плечо так, что шеф СД плюхнулся в свое кресло. Он как-то странно, смешно икнул, лицо его покраснело, вены на висках напряглись, глаза закатились. Хелене подумала, как бы его не разбил паралич от напряжения. «И этот неотесанный чурбан еще претендует на роль Гейдриха», – мелькнула у нее насмешка. Она даже хотела спросить, не позвать ли врача. Но обергруппенфюреру стало плохо от излишне выпитого. Он сполз с кресла и, встав на четвереньки, рыгнул. Опасаясь, как бы ее саму не стошнило, Хелене выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь. Она прислонилась спиной к стене в коридоре и зажмурилась, переводя дух. В коридоре было тихо. «Надо бы умыться, поправить волосы, – подумала она, – нельзя в таком виде возвращаться к гостям». Вдруг она услышала шаги. «Наверное, адъютант Кальтенбруннера, – промелькнула у нее догадка, – принесла нелегкая. Бежит на помощь своему начальнику, как бы тот не умер ненароком», – но быстро поняла свою ошибку. Открыв глаза, повернула голову. Перед ней стоял Эрих Хартман. Бледный, совершенно трезвый. Несколько мгновений он молча смотрел на Хелене. Скулы на его молодом, арийском лице резко обозначились, губы были плотно сжаты. Хелене с трудом выдержала его взгляд, жесткий, холодный, чужой. И хотя она ни в чем не была виновата, смутилась. Закрыла ладонями лицо. Он силой отстранил ее руки от лица.

– Ты – шлюха, Лена, – произнес он негромко, но с оскорбительным презрением в голосе, – ты шлюха для генералов, – и ударил ее по щеке. Потом еще раз. Она даже не сопротивлялась. Он ударил в третий раз. На губах у Хелене выступила кровь. Закрыв глаза, она ни стоном не выдала боли, которую испытывала, не только физически, но и в сердце. Неужели он думает, что она вправду могла согласиться на близость с Кальтенбруннером? Кем же он считает ее? Впрочем, он и сам сказал, – шлюхой для генералов.

– Майор, что вы делаете? Остановитесь! – она услышала голос Эмми Зоннеманн, – с ума сойти можно! Что вы натворили!

Подхватив шлейф длинного, бархатного платья, Эмми подбежала к ним. Она была в ужасе от того, что увидела. Хелене с трудом разомкнула веки.

– Майор, вы просто спятили! – в гневе Эмми схватила Эриха за руку и оттащила от Хелене, – я сейчас же сообщу рейхсмаршалу. Вы подняли руку, я уж не говорю на женщину, но на старшего по званию, на вашего командира. Вас разжалуют!

– Оставь, Эмми, не надо, спасибо, – Хелене вяло вмешалась. Ей было трудно говорить, язык не слушался ее, слова путались. Однако, взяв себя в руки, она строго приказала Хартману:

– Приведите себя в порядок, майор, и спускайтесь вниз, в зал.

Слушаюсь, – щелкнув каблуками, майор ушел, не извинившись, даже перед Эмми как хозяйкой дома.

– Нет, так нельзя, – возмутилась Эмми, – я обязательно расскажу Герману, – вытащив платок, она осторожно вытерла кровь с лица Хелене, – это ж надо додуматься, как он посмел!

– Пожалуйста, я прошу тебя, – Хелене отвела ее руку, – рейхсмаршалу ни слова, – проговорила она серьезно. Это мой подчиненный, мы сами разберемся. Договорились?

Эмми обиженно дернула плечом:

– Я хотела как лучше. Но мне-то все равно… Тебе решать, – согласилась она. – За что он тебя так?

– Не знаю, – неопределенно ответила Хелене, пряча взгляд, – выпил, наверное, лишнего. Бывает. Летчик он отличный. Люфтваффе много потеряет, если его отстранят от полетов.

Она знала, что Эмми не поверила ей. Впрочем, ей было все равно. Главное, чтобы она ни в коем случае не доложила Герингу о происшедшем – Эриху тогда несдобровать. Герман сразу припомнит все «приключения» Хартмана и год назад, и полгода. Что делать, придется отдуваться за него.

– Пожалуйста, прости, что в твоем доме мой офицер позволил себе подобное, – попросила она супругу рейхсмаршала.

– Хотя я ничего и не поняла, да ладно уж, чего только не увидишь от этих мужчин, – небрежно откликнулась Эмми. – Тебе бы надо полежать, отдохнуть, умыться. Идем, я отведу тебя в ванную.

– Не стоит, – Хелене мягко отказалась от ее помощи, – я лучше поеду домой. Мне завтра вылетать на фронт. Надо немного прийти в себя. А то мои летчики подумают, что вместо того, чтобы веселиться на дне рождения рейхсмаршала, я летала в тыл врага со спецзаданием и меня там подбили. – Она тихо засмеялась, – несколько ссадин и синяков мне гарантированы. До завтра они заживут. Ох, больно, – она покачала головой. – Я всегда знала, что офицеры у меня – все, как один, атлеты. Но, оказывается, очень неприятно проверить это на себе.

– Вечно ты все шутишь, – упрекнула ее Эмми, – тут плакать впору. Я проведу тебя по галерее и вызову твою машину.

– Спасибо. Извинись за меня перед рейхсмаршалом.

– Ладно. Придумаю что-нибудь. А этот твой блондин – красивый, хоть и злющий. Как его зовут, я забыла? – спросила Эмми, как бы невзначай, – Лауфенберг же мне его представлял, в прошлом году еще…

– Майор Эрих Хартман…

– Да-да, – кивнула супруга рейхсмаршала. – Между прочим, фрау Чехова по нему сохнет. Сама мне говорила. У них было… – она заговорщицки понизила голос, – вообрази, насколько он младше ее. Но теперь он и глядеть на нее не хочет. Она, конечно, актриса, делает вид, что ей все равно, но я-то знаю, глаза у нее на мокром месте. Да и то сказать, куда она ему. Старуха, как ни прикидывайся.

Эмми вывела Хелене на галерею Каринхалле, с которой лестница вела в сад. Когда-то, перед самым началом войны, Хелене впервые встретилась здесь с Гейдрихом, отсюда они поехали вдвоем на озеро Ванзее. Здесь начался их роман, их любовь. Хелене почувствовала, как комок встал у нее в горле. Она споткнулась.

– Ты чего? – недоуменно взглянула на нее Эмми. – Больно?

– Нет, нет, ничего. Просто вспомнилось…

– А я думала, ты о Чеховой подумала. Правда, есть от чего споткнуться, даже упасть. Мне жаль, что ты уезжаешь, – Зоннеманн огорченно покачала головой, – мне бы так хотелось провести с тобой несколько дней.

– Ничего, – Хелене с нежностью обняла ее, – еще увидимся. Спасибо тебе за все.

Машина Геринга привезла ее на квартиру Эльзы. Сестры не было. Оставшись одна, Хелене долго мылась под душем. Ей хотелось смыть с себя следы потных, липких объятий «наследника» Гейдриха. Со злой насмешкой она подумала, что, если Кальтенбруннер в прочих сферах своей деятельности имеет такие же «высокие показатели», как и в отношениях с женщинами, то нечего удивляться, что у германской службы безопасности стали появляться прорехи. Ее размышления прервал телефонный звонок. Завернувшись в широкое банное полотенце, она подошла к телефону и сняла трубку. С удивлением и трепетом услышала голос старшего сына Гейдриха, Клауса. Из разговоров матери о дне рождения Геринга он узнал, что фрау Райч приезжает в Берлин, и вот теперь Клаус, воспользовавшись тем, что Лина с младшими детьми задержалась у знакомых, звонит ей весь вечер:

Помните, фрау Райч, вы обещали покатать меня на «вервольфе» – с надеждой спрашивает он, – у вас теперь найдется время? Мне так бы хотелось…

Ну как ему отказать? Милый Клаус, живое напоминание о Рейнхардте, его продолжение:

– А как же мама? – Хелене отдает себе отчет, что Лина не придет в восторг от идеи своего сына.

– Я ей напишу записку, – наивно предлагает он.

– Тогда договорились, жди.

Быстро одевшись, Хелене выбегает на мороз. Машина Геринга еще не уехала – шоферу приказано ждать указаний от госпожи полковника. Она садится в «мерседес» и едет за Клаусом. Спустя полчаса она уже бежит с ним по летному полю к ангару, где стоит самолет. Будит охранников. Удивленные столь поздним визитом, они открывают ангар. Черно-серебристой птицей «вервольф» взмывает в ночное небо. Хелене прижимает белокурую головку Клауса к себе, и он не может понять, почему фрау Хелене смеется и плачет одновременно. А самолет скользит, безукоризненно выписывая фигуры. «Вервольф» птицей взмывает вверх и стремглав падает вниз…

– Тебе страшно? – спрашивает она двенадцатилетнего мальчика.

– Нет, – тот решительно мотает головой.

– Ты – смелый, как папа.

Когда она вернулась домой, в коридоре ее встретил Лауфенберг.

– Что-то ты рано сегодня, – заметила она, – я думала, ты задержишься с дамами или пойдешь куда-нибудь развлечься.

– Я привез Эриха, – ответил он, помогая ей снять шинель.

– А что с ним? – скрывая тревогу, спросила она, – он пьян?

– Нисколько. Только мне показалось, что если я его не увезу, он точно убьет кого-нибудь. Не спьяну, а просто так… Куда ты пропала?

– Я плохо почувствовала себя и уехала домой.

– Вот как раз дома мы тебя и не застали, – усмехнулся Лауфенберг и пристально посмотрел на нее синими, мерцающими глазами, – навещала Лину?

– Да. И Клауса, – подтвердила она, не скрывая раздражения. – А разве у Геринга уже все закончилось?

– Не знаю, – Андрис пренебрежительно дернул плечом. – Я же говорю, мы ушли раньше, и вдруг наклонился к ней. – А что у тебя с лицом? Госпожа полковник, вас побили? Где? Это не Лина постаралась? По старой памяти?

– Нет, не Лина, – вздохнула Хелене, взглянув на себя в зеркало, – действительно, заметно, – согласилась она.

– Кого там побили? – из кухни вышла Эльза и сразу бросилась на шею сестре, – Хелене, Хелене, наконец-то! Как я соскучилась! Мы с Андрисом уже проехались по магазинам, а теперь пьем кофе и играем в шахматы.

– По магазинам? – удивилась Хелене, – а Рудель только что жаловался мне, что в Берлине ничего не работает. Все разрушено английскими бомбардировками.

– Но может, для него и не работает, – беспечно ответила Эльза, провожая ее в комнату, – а для нас все открыто. Андрис интересовался духами. Хочу вот спросить, – она заговорщицки подмигнула Хелене, – кто там у вас появился? Не помню, чтобы прежде он покупал что-то для дам…

– Духи? – Хелене внимательно посмотрела на Лауфенберга, – это кому? Фрейлян Хельге что ли?

– Ой, ой, ой, фрейлян Хельга, наверное, королева вермахта, – засмеялась Эльза, – ей без «Шанель № 5» ну, никак нельзя. Особенно в армейском штабе. А твой «Ас» – в спальне, – сообщила она сестре, – что он там делает, не знаю. Еще не выходил. И от кофе отказался. Ты к нему сходи, – предложила она, – а мы пока партию закончим.

– Хорошо. Кто у вас побеждает?

– Андрис – воспитанный офицер, он уступает даме, – весело засмеялась Эльза, – я только еще не придумала, чем он расплачиваться будет. Полагаю, то, что я придумаю, фрейлян Хельге не понравится.

– Это не понравится Мюллеру, – напомнила ей Хелене со значением.

– Предоставь мне позаботиться об этом! – откликнулась Эльза и утянула Лауфенберга на кухню. Хелене вошла в спальню. В комнате царил полумрак, тускло горел ночник, было очень накурено. Эрих сидел на широкой кровати, откинувшись на подушки и положив ноги в ярко начищенных сапогах на шелковое покрывало. Мундир был расстегнут, ворот рубашки раскрыт, галстук с приколотым Рыцарским крестом валялся рядом. Он действительно был трезв, курил сигарету, стряхивая пепел в пепельницу стоявшую на тумбочке. На постели мерцал хрустальный бокал с виски, к которому он, по всей видимости, даже не притронулся.

Войдя, Хелене сразу натолкнулась на напряженный взгляд его усталых, воспаленных от сигаретного дыма глаз. В темноте они казались синими, почти черными. Она прошла к окну, открыла форточку. Потом подошла к кровати, расстегнула пуговицы на кителе. Сняла его, небрежно бросив на спинку кресла. Он неотрывно наблюдал за ее движениями и, хотя старался не подавать виду, она чувствовала, что ее появление и действия не оставили его равнодушным. Сняв галстук и расстегнув воротник рубашки, она присела на постель, близко к нему.

– Что случилось? – сказала негромко и хотела забрать у него сигарету. Но он перехватил ее движение и сжал своей рукой ее.

В свете ночника длинные тени ресниц падали ей на щеки. Легкая дрожь пробежала по его руке, пальцы разжались. Он схватил ими ее подбородок, потом его пальцы спустились на шею, плечи, отодвинув ворот рубашки.

– Ты стала его любовницей? – спросил глухо, неотрывно глядя ей в лицо, глаза его блестели.

– Чьей? – она не отводила взгляд.

Кальтенбруннера.

Она вздрогнула и поморщилась.

– С чего ты взял?

– Рудель мне сказал, что тебя увел с собой адъютант Кальтенбруннера…

– Рудель слишком много говорит. После беседы с фюрером он никак не может остановиться, – она хотела ответить недовольно, но получилось равнодушно. По лицу Эриха скользнула быстрая улыбка. Но в то же мгновение померкла, и лицо приняло прежнее напряженное выражение. Его пальцы буквально впились в ее плечо, он словно хотел вобрать ее в себя, всю.

– Возможно, он бы и хотел, чтобы я стала его любовницей, – продолжила Хелене, – возможно, кто-то и почтет за честь его предложение. Но только не я.

Она увидела, что лицо его просветлело. Он обнял ее и привлек к себе. Бокал накренился, и виски разлился.

– Прости. Тебе было больно?

– Я чуть не лишилась всех зубов, – тихо рассмеялась она. – Представляю, если бы я вернулась с дня рождения рейхсмаршала без зубов.

– Я так люблю тебя, Лена – он прижал ее к себе, – я хочу, чтобы у нас были дети. Ты родишь мне сына, Лена?

Она лежала, приникнув лицом к его груди. Не поднимая головы, она ответила:

– Если останемся живы, мы займемся этим в плену. Может быть, нас тогда пораньше отпустят.

Он сам должен был понимать, как нелепо обсуждать этот вопрос, когда настоящее трагично, а будущее неясно. Но он искренне хотел этого, и она верила ему.

– Хелене, твой кофе остыл, – прокричала из-за двери Лиза, – мы тебе шоколад оставили. А сами поедем в «Дом летчиков», ладно? Барон фон Лауфенберг меня приглашает. Пойми, я не могу отказаться, – она засмеялась, – я ведь мечтала об этом. Ты слышишь?

– Слышу, – откликнулась Хелене, – поезжайте. Только не забудь доложить в гестапо, а то за вольности Лауфенберга нас здесь арестуют. А я уже сегодня познакомилась с новым шефом СД, больше встречаться с ним мне не хочется.

В начале февраля сорок пятого года Хелене Райч, выпросив у Геринга короткий отпуск, всего на двое суток, прилетела в Дрезден. Прилетела поздно ночью, вместе с Хартманом. Она хотела вывезти мать из города, который подвергался ожесточенным налетам, сначала в Берлин, к Эльзе, а затем, если через Магду Геббельс все удастся уладить с Риббентропом, – в Швейцарию. Хелене знала, что сама не сможет добиться в Берлине быстрого оформления документов, для этого у нее не было времени. Она во всем полагалась на Эльзу и на Магду Геббельс, на Магду даже больше. Положение на фронтах складывалось трагично. Принимая во внимание все обстоятельства, Хелене не была уверена, что ей представится случай еще раз увидеться с матерью, вполне вероятно, что они не встретятся уже никогда. Потому она сама попросила Эриха поехать с ней в Дрезден и добилась для него разрешения в высшем командовании. Она решила представить его матери в качестве того, кто станет ее мужем, если они останутся в живых. В череде долгих, кровавых боев, она и сама едва верила, что такое может произойти с ними, но старалась не думать о худшем.

В Дрездене Хелене торопила мать – надо скорее ехать в Берлин. Она как чувствовала, что должно случиться что-то страшное. Но фрау Кристина собиралась долго, капризничала, перекладывала вещи, ворчала. Даже несмотря на то, что Геринг по просьбе Хелене прислал за фрау специальный самолет, 12 февраля покинуть Дрезден так и не удалось. Пришлось заночевать в городе. А когда рассвело, в утренней тишине за окном Хелене услышала монотонный, нарастающий и ужасающе знакомый ей гул моторов. Она выбежала на улицу и … вся похолодела, увидев зрелище, которое открылось ее глазам: небо было черно от американских и английских самолетов. Целыми армадами со всех сторон они двигались на Дрезден. В первые мгновения Хелене не могла поверить собственным глазам. Она подумала, что видит страшный сон. Но все происходило наяву. Самолеты были уже совсем близко. «Почему молчит воздушная тревога? – мелькнула у Хелене мысль. – Ведь они накроют спящий город…» Зная, что у Дрездена очень слабая противовоздушная защита и поблизости не располагается ни одного подразделения истребительной или штурмовой авиации Люфтваффе, Хелене бросилась к телефону, чтобы звонить в Берлин. Но обычная связь не работала, кабель был перебит еще несколько дней назад. А специальная связь… Где здесь специальная связь? Где штаб ПВО?

Приказав перепуганной матери бросить все вещи и срочно спрятаться в подвале, служившем бомбоубежищем, она растолкала Эриха. Утомленный многодневными изматывающими боями, он заснул под утро в кресле, ожидая, пока женщины соберутся. Он не хотел просыпаться. И даже обняв ее, попытался привлечь к себе. Но она вырвалась и резко встряхнула его за плечи:

– Смотри!

Он открыл глаза, спросонья еще не понимая, что происходит. Она подтащила его к окну. Ответом на все его вопросы был пронзительный вой первых бомб, обрушившихся на город. Он мигом пришел в себя и сразу вспомнил:

– Наши машины! Они закамуфлированы, но все это опасно!

– Здесь, кроме нас с тобой, никого нет, – серьезно произнесла она, – пока в Берлине станет известно, что здесь происходит и пришлют авиацию, город погибнет. Наш долг – принять бой.

– Но… – попробовал возразить он, – это же самоубийство, Хелене. Разве имеет смысл…

– Всегда имеет смысл защищать свой дом, – жестко ответила Хелене, – я здесь родилась, Эрих. Здесь умер мой отец. Здесь моя мать…

– Я понял, – он сжал ее руку с нежностью, – но, ты сама знаешь, боекомплект неполный, горючего тоже неполный бак.

– Ничего, сколько есть, – решительно ответила она, – идем, нам надо добраться до самолетов.

Редкие выстрелы зенитных орудий потонули в грохоте взрывов. В городе бушевал пожар. Здания рушились, погребая под обломками все, что было в них живого. С большим трудом Эрих и Хелене достигли небольшого аэродрома, где, закамуфлированные, стояли самолеты. Здесь тоже были заметны следы налета. Самолет, присланный Герингом за фрау Кристиной Райч, горел, охрана разбежалась, но боевые машины, по счастью, не пострадали. Сев в «вервольф», Хелене взглянула на приборы. Горючего хватит не надолго, верно. Заправить самолет не успели. Но ничего – вперед. Она надела шлем и спросила по рации: «Я – Орел 1, четвертый, как с топливом?» Ответ Хартмана был привычно коротким и ясным: «Нормально». Тогда – взлет. И вот под крылом замелькали разрушенные, горящие кварталы Дрездена. Город исчезал на глазах, превращаясь в руины. Хелене отчаянно жмет на гашетку, расстреливая американцев в упор. Они явно обескуражены неожиданным нападением. Бомбардировщики – без прикрытия, истребители значительно оторвались. Откуда взялись эти два немецких самолета?! Один за другим несколько бомбардировщиков задымились, получив повреждения и пошли на снижение. Но уже мчатся во всю мощь на поддержку союзникам скоростные английские «спитфайеры». Разъяренной стаей набрасываются они на «мессершмитты», зажимая немцев в тиски. Силы неравны, но немцы не уступают, огрызаясь огнем и поражая противника виртуозным искусством маневра. Практически они неуловимы. Возгласы удивления английских асов Хелене слышит в наушниках – ее радиостанция перехватывает обрывки их разговора. «Они пока не догадываются, что за штурвалами двух юрких немецких самолетов – лучшие летчики, которых взрастила Люфтваффе, – думает Хелене, – не хватает только третьего, Лауфенберга, но он остался на базе. А жаль. Славная карусель. Ему бы понравилось».

Но ничего, скоро они все поймут. Даже если и не узнают мой «черный вервольф», поймут по потерям, которых им не избежать. Жизнь асов Люфтваффе стоит дорого, господа. Спросите у своих восточных коллег. Так и есть. Вот один «спитфайер», резко сбросив высоту, нырнул под брюхо ее «вервольфу». «Нет, джентльмены, так не пойдет», – усмехнулась про себя Хелене. Она совершает рискованный поворот – теперь ей пригодился опыт летчика-испытателя, когда в самом начале карьеры она опробовала машины, поступающие на вооружение в армию. Вираж, на снижение… Что это? Хелене взглянула вниз. Она увидела квартал Дрездена, в котором жила. Дом еще стоял, но вокруг все было объято пламенем. Схватившись за голову, фрау Кристина в панике выбежала на крыльцо. Лицо ее искажено – она кричит или плачет. Для чего? Зачем?! Зачем она вышла из укрытия?! Хелене бросается вперед, чтобы защитить мать, – но поздно. От пулеметной очереди, раздавшейся с идущего на бреющем полете английского истребителя, женщина падает на ступени дома, беспомощно взмахнув руками. Через мгновение тяжелая бомба падает на дом.

– Мама! – со страшным криком, не слыша себя, Хелене на скорости ударяет носом «вервольфа» в бок ненавистный «спитфайер», он переворачивается в воздухе и камнем летит вниз, тщетно пытаясь выровняться и выпустить шасси. Но машина Хелене тоже повреждена. Обычный истребитель не выдержал бы такого удара, морда «вервольфа» сплющена, но сверхмощная машина еще летит, катастрофически теряя высоту. С замиранием сердца Эрих следит за тем, как падает самолет Райч. Он старается закрыть ее от налетов противника. Для этого требуется все его мужество и мастерство, больше, намного больше того, на что способны человек и обыкновенный металл. Только чтобы ей удалось посадить машину. Он видел все, что произошло внизу. Но может быть, фрау Райч только ранена. Он еще надеется. Самолет Хелене скрывается за разрушенными домами. Затаив дыхание, Эрих ждет, что вот-вот должен последовать взрыв. Впервые в жизни он мысленно читает молитву Богу, которого никогда не встречал на небесах. Томительно тянутся секунды. Но взрыва нет. Неужели?! Неужели она все-таки села? Или за взрывами бомб он просто пропустил? Нет, не мог. Пули обильно сыплются в его истребитель. Самолет изранен. Хорошо, что благодаря его маневрам не задеты основные узлы. Теперь он один против всех. Однако у него есть шанс – у них скоро кончится запас бомб, а самое главное, горючего, ведь им еще лететь обратно. Он продержится. Только бы Хелене была жива. Отбиваясь от «спитфайеров» он спускался все ниже и ниже, стараясь улучить момент, чтобы резко набрать высоту и вырваться из западни. Взглянув вниз, он увидел Хелене. Она бежала по улице, перепрыгивая через завалы к тому месту, где у разрушенного дома на земле лежала ее мать. Она жива, ей все-таки удалось посадить самолет! Он маневрирует, стараясь с воздуха обезопасить ей путь. Но одному «спитфайеру» все-таки удается вырваться. На низкой высоте он мчится прямо на Хелене. Эрих почувствовал, как сердце его оборвалось, все похолодело в груди. Он бросился в погоню. Но поздно. Ему не догнать. Горючее на пределе. На хвосте и по бокам – едва ли не целая эскадрилья. Хелене! Вдруг истребитель загорелся. Огненной стрелой он промчался над развалинами и врезался в землю, столб пламени взметнулся над ним. Эрих догадался: кто-то выстрелил в него с земли. Как по команде вслед за этим, летчики, преследовавшие Эриха, прекратили погоню и стали набирать высоту. Он сообразил – бомбардировщики уходят. Они сделали свое дело и теперь «спитфайерам» надо обеспечить им возвращение на базу. Эрих стал присматривать место для посадки. За полуразрушенным жилым домом он увидел небольшую ровную площадку, похожую на футбольное поле средних размеров. У самой кромки его стоял «черный вервольф» с помятым носом. Значит, вот где она села. Облегченно вздохнув, он тоже пошел на посадку. Он сам не верил, что остался жив, после всего, что им довелось испытать в это утро. Оставив самолет на площадке, он поспешил к Хелене. Вокруг на улицах метались в отчаянии люди, горели дома, слышался жалобный детский плач. По городу с сиренами носились пожарные машины, санитары собирали и увозили раненых, суетились полицейские, выстраивая оцепление вокруг наиболее опасных участков, где не разорвалась бомба или бушевал огонь. Добровольцы и девушки из «Гитлерюгенд» помогали пожилым и больным собрать вещи и перенести их в безопасное место. Общая картина отчаяния и полыхающего повсюду пламени была ужасна. Эрих по пути помог какой-то женщине перенести на другую сторону улицы спасенные из огня чемоданы, увы, как он услышал от нее, с самыми бесполезными вещами – все дорогое и ценное погибло в сгоревшем доме. Женщина плакала. Чем он мог успокоить ее? Хорошо, что хоть сама жива осталась – вот единственное. Ей еще предстоит оценить этот факт, когда станет ясно, сколько людей погибло. Подбежав к дому Хелене, точнее, к месту, где он прежде стоял, Эрих увидел санитарную машину. Двое пожилых мужчин в белых халатах поверх серой униформы положили тело фрау Райч на носилки и закрыли его простыней. Сердце Эриха сжалось, он понял – мать Хелене погибла. Хелене стояла рядом с носилками в запачканном гарью мундире, пепел, летящий над погибшим городом, оседал на ее светлых волосах. Остановившимся взором потемневших от горя глаз она неотрывно смотрела на закрытое простыней тело матери. Рядом с ней стоял офицер в черной эсэсовской форме. Он поддерживал Хелене под локоть и что-то негромко обсуждал с врачом. Когда Эрих подошел, он поздоровался с ним и представился:

– Штандартенфюрер Науйокс, служба безопасности, – затем спросил: – Это вы, майор, так здорово дрались сегодня на пару с фрау Райч?

– Да, – кивнул Эрих и поинтересовался в свою очередь: – Вы не видели, кто сбил последний истребитель?

Науйокс усмехнулся.

– Я. Как это ни странно, – сказал он с иронией, – из автомата. Я как раз выбежал из переулка, а он летит прямо на меня. И так низко опустился, чуть фуражку не сбил, грех было не полоснуть его очередью.

– Поздравляю, – покачал головой Эрих и подошел к Хелене. Она, оказывается, хорошо слышала их разговор.

– Штандартенфюрер спас мне жизнь, – произнесла она, едва разжав губы, чужим, надломленным голосом, продолжая смотреть на тело матери, – если бы не он, этот англичанин расстрелял бы меня в упор, как маму…

– Я знаю, – Эрих с нежностью прикоснулся к ее руке. Она судорожно схватилась за его плечо: – Ты не ранен? – впервые взглянула на него.

– Нет, нет, обошлось, – успокаивал он ее, прижимая к себе, – со мной все в порядке…

– А я … Ты видишь? – она протянула руку к носилкам, – теперь у меня больше нет дома, нет мамы, ничего нет, – голос Хелене задрожал. Он обнял ее и прижал ее голову к своей груди.

– Но это еще не все, – прошептал он, гладя ее по волосам: – У тебя еще есть я, есть Эльза…

– Да, Эльза, – откликнулась Хелене, – мне надо сообщить ей… – она высвободилась из объятий Эриха и обратилась к Науйоксу: – У меня к вам просьба, Альфред, если сможете…

– Конечно, фрау, я все сделаю, – с готовностью согласился тот.

– Я не могу сейчас лететь в Берлин, – продолжала Хелене дрожащим голосом, – мне необходимо вернуться на фронт. Но если вас не затруднит, когда вы вернетесь в Берлин, найдите мою сестру, Эльзу Аккерман, и расскажите ей в подробностях, как все произошло здесь. Эльза работает в министерстве пропаганды, у доктора Геббельса, в его секретариате.

– Не сомневайтесь, фрау, я исполню вашу просьбу, – подтвердил Науйокс, – я знаком с фрейлян Аккерман…

– Благодарю вас. Эта женщина, – Хелене прикоснулась к носилкам рукой, – вырастила нас обеих. Она все нам отдала. Мама, – не выдержав, она бросилась на колени перед телом матери. Сдернув простыню, прижалась щекой к мертвому, окровавленному лицу. – Мама! Мама! – повторяла она, захлебываясь рыданиями, – как я теперь буду дальше жить, мама!

– Труп надо увозить, – заметил, наклонившись к ней, доктор.

– Куда?! – Хелене бросила на него полный ненависти взгляд. Конечно, он предназначался скорее не врачу, а тому, кто убил фрау Кристину, – куда вы хотите ее везти? – крикнула Хелене. – Куда?! Оставьте! Я сама похороню ее на кладбище рядом с отцом. Или вы мне не позволите? Уйдите отсюда! Уйдите немедленно! – она приникла лицом к телу матери, заливаясь слезами. Пожав плечами, доктор сделал знак санитарам. Они поставили носилки на землю и направились к машине.

– Вот возьмите, – доктор протянул Эриху таблетки, – это успокоительное для фрау, на всякий случай. Я не исключаю, что понадобится.

– Спасибо, – кивнул тот. Санитарная машина уехала.

– У меня есть солдаты, – негромко сказал, склонившись к Хелене, Науйокс, – они помогут вам. Стоя на коленях, она промолчала, только кивнула головой, соглашаясь.

На старом дрезденском кладбище, за разрушенным бомбежкой и еще дымящимся костелом, рядом с могилой летчика Первой мировой войны, майора Люфтваффе в отставке, Гюнтера Райча, солдаты Науйокса вырыли свежую могилу, в которую положили его жену, завернув ее в шинель дочери. Сама Хелене стояла рядом, крепко держа за руку Эриха. Она больше не плакала – точно застыла. Только раз наклонилась, поцеловав мать на прощание. Эсэсовцы зарыли могилу. Почтили память майора выстрелами в воздух. Когда они собрались уезжать, Хелене поблагодарила Науйокса и спросила:

– Где здесь можно позвонить в Берлин? Мне надо доложить рейхсмаршалу.

Науйокс предложил ей свою передвижную телефонную станцию. Никакой другой связи в городе не было. Геринга в Берлине не оказалось. Он находился в Баварии, и Хелене пришлось перезванивать ему туда. Рейхсмаршал знал о бомбардировке Дрездена. Известие о смерти Кристины Райч заставило его замолчать на несколько секунд. Хелене тоже молчала – она понимала, что испытал Герман, узнав о гибели женщины, которую любил всю жизнь. И он, и она думали в этот момент об одном и том же – о том, что фронт пришел в их родной дом, и теперь ждать конца остается недолго.

– Машины надо отремонтировать, – проговорила Хелене скованно, – я даже не знаю, к кому здесь обратиться…

– Не волнуйся, – услышала она глухой, сдавленный голос Геринга, – я распоряжусь… Хелене, доченька моя, береги себя, – Райч уронила трубку. Так она узнала правду о своем рождении, в день смерти матери, неожиданно и ясно. Сдержав чувства и собравшись с духом, она попросила Науйокса соединить ее с аппаратом Геббельса. Но в министерстве Эльзу не нашли. Вместе с шефом она отправилась к нему на виллу. На вилле к телефону подошла Магда. Едва услышав голос Хелене, она поняла, что случилось страшное. Не вдаваясь в расспросы, сразу же позвала Эльзу.

– Я слушаю, Хелене, что с тобой? Где ты? – Эльза старалась говорить бодро, но в голосе ее звучал испуг. Весть об утренней бомбардировке Дрездена уже достигла Берлина, – ты к нам приедешь?

– Нет, Лиза, – Хелене грустно вздохнула, – я не могу приехать. Я в Дрездене и должна вернуться в полк.

– В Дрездене?! – переспросила Эльза с затаенным страхом, она уже догадывалась, – что-то случилось с мамой? Сегодня? Она жива?

Эльза любила ее мать, она называла ее своей мамой: «Мама сказала, мама звонила…» Теперь мамы нет, они остались вдвоем.

– Лиза, – проговорила Хелене, и голос ее дрогнул, – я должна сказать тебе, Лиза, – она запнулась, слезы снова навернулись на глаза.

– Что? Что? Лена, что? – Эльза спрашивала, затаив дыхание. «Что? Что там? Успокойся…» – Хелене услышала рядом с ней голос Магды.

– Лиза, мама погибла сегодня утром, когда город бомбили, – выдавила из себя Хелене, губы ее дрожали, – у нас с тобой больше нет мамы, и дома у нас тоже больше нет. Он разрушен, в него попала бомба… – бросив трубку на стол, она закрыла лицо руками не в силах сдержать слезы. На другом конце провода Эльза пронзительно закричала: – Нет! Нет! Я не верю!

– Тихо, тихо, – успокаивала ее фрау Геббельс, – Хелене, ты слышишь меня? – Вытерев слезы с лица, Хелене взяла трубку.

– Как это случилось, Хелене? – спрашивала взволнованно Магда и, понизив голос, приговаривала Эльзе: – Погоди, погоди, ну, не плачь так. Теперь много смертей, увы, никого не минет.

– Я говорю с мобильной станции. Я не могу долго занимать оперативную связь, – проговорила Хелене, взяв себя в руки, – другой же пока в Дрездене нет. Понимая мое горе, штандартенфюрер Науйокс из Шестого управления СД разрешил мне воспользоваться его связью. Он вернется в Берлин и расскажет, как все было. А мне надо заняться ремонтом машины и возвращаться в полк, – она говорила быстро, прерывисто, лишь бы снова не всхлипнуть, не дать волю эмоциям, – пожалуйста, Магда, позаботься об Эльзе, – попросила она, – ее нельзя оставлять одну.

– Лена, не уезжай, – прокричала Эльза, выхватив у Магды трубку, – не уезжай! Если тебя убьют, я останусь одна! О, господи, за что, за что это все?! Было слышно, как Магда снова уговаривает ее: «Эльза, ну, перестань. Эльза, ты держишь оперативную связь. По ней в любой момент может позвонить рейхсфюрер. К тому же не забывай, тебя слушают радисты».

– Лиза, я люблю тебя, держись. Мы скоро увидимся, я тебе обещаю, – проговорила Хелене и повесила трубку. Больше она не могла выдержать. Поблагодарив Науйокса, она направилась к самолетам. Как бы ни было ей больно, но она не имела права забывать о том, что генерал фон Грайм отпустил ее только на два дня – а они как раз истекли. Что бы ни случилось – она должна вернуться в полк. Мало того, что она уехала сама, она увезла с собой Хартмана. Лауфенберг остался без двух боевых асов, он должен был тянуть лямку за троих. Теперь, когда каждый летчик на счету, а каждый самолет – на вес золота, Хелене забыла, что значит руководить воздушным сражением с командного пункта. Она сама поднималась в воздух по несколько раз в сутки, наравне с прочими, как когда-то в самом начале карьеры.

Однако не совладав с чувствами, все-таки вернулась к разрушенному дому. Долго бродила по пепелищу, подбирая оставшиеся от пожара вещи, обгоревшие фотографии, безделушки, напоминающие ей о детстве. Сколько раз с высоты полета она видела, как рушатся под бомбами дома, как исчезают с лица Земли целые города: Варшава, Киев, Харьков, Сталинград…Теперь бомба попала в ее собственный дом. Сколько людей за шесть лет войны вот так же, как теперь она, бродили по пепелищу, оставшись без крова, хоронили родных и близких. Пожалуй, теперь она впервые задумалась об этом всерьез. В начале войны, в 39 м, она думала, что ее дома война не коснется никогда. Она несла смерть с воздуха другим, теперь смерть пришла к ней и забрала самое дорогое – дом и мать. Увидев, что Хелене сидит на крыльце дома, разбирая фотографии, Эрих подошел к ней, но она даже не подняла головы. Он понял, что сейчас не нужен ей, и вернулся к ремонтникам заниматься самолетами. Комендант Дрездена прислал целую команду, чтобы они расчистили завалы вокруг, вдруг в доме еще кто-то остался? Но кто мог быть там? Нашелся только кот, забившийся в угол со страха. Хелене взяла на руки пищащее, ободранное животное и отдала его соседке. Ей же оставила адрес сестры в Берлине – пусть туда отошлют все вещи, которые соберут в доме. Сквозь слезы долго смотрела на обугленную каминную трубу. В детстве она любила сидеть у камина в гостиной, с отцом, который, как выяснилось сегодня утром, отцом ей на самом деле не был. За окном стояла зима или шел дождь, а у камина было тепло и уютно, весело потрескивали дрова в огне. Гюнтер Райч сажал ее на колени и начинал захватывающий рассказ о своих военных приключениях. Как хорошо запомнила она с детства имена: Геринг, Рихтгофен… И эти слова: Люфтваффе, пике, огонь… Война казалась ей тогда сплошным праздником для героев.

– Фрау Райч, позвольте побеспокоить…

Кто это? Хелене обернулась. Какой-то офицер, из местных. Он занимался самолетами, кажется …

– Ну, что там, готово? – совсем не по-военному спросила она.

– Так точно, госпожа полковник, – офицер бодро козырнул ей, – майор Хартман прислал меня сказать: можно лететь…

– Спасибо. Передайте майору, я сейчас приду…

Что еще она хотела сделать? Что еще она может сделать? Ах, да. Окинув, словно обняв взглядом, покрытые пеплом руины, она вспомнила, как Эрих сказал ей: «Я понимаю, тебе больно. Но не отчаивайся. Есть еще Эльза, есть я. Есть моя мама в Вюртемберге. Она встретит тебя, как родную. Она полюбит тебя, я уверен…» Вот что. Надо позвонить Магде, чтобы оформили документы на выезд госпожи Хартман. Как ей в голову не пришло позаботится о матери Эриха? Она заботилась только о себе! Даже о Лине она не забыла. А он ничего не сказал ей, не попросил за свою мать. Он вообще ничего не говорил о ней вплоть до сегодняшнего дня, словно ее и вовсе не существовало. Хотел все сделать сам. Но ей, Хелене Райч, это сделать легче. Пусть хоть его мать останется жива, раз так получилось, что она у них теперь одна на двоих. Интересно, какая его мама? Наверное, красивая, судя по сыну. Но если они останутся живы, если им суждено вернуться с войны, как они уживутся? Хелене практически не представляла себе этого. Сумеет ли она назвать чужую женщину мамой? Но до всего этого еще надо дожить, а для офицера разгромленной армии выбор невелик: либо смерть в бою, либо плен, либо пуля в лоб. Теперь Хелене, скорее всего, предпочла бы последнее. Вернувшись к Науйоксу, она снова позвонила от него Магде.

– Эльза приняла снотворное, она спит, – сообщила ей супруга Геббельса, – Хелене, – попросила она, – не возвращайся на фронт. Неужели Геринг не может оставить тебя при себе в Баварии?

– Я не могу остаться в Баварии, – ответила Хелене твердо, – мне необходимо лететь назад. У меня к тебе просьба, Магда…

Услышав о фрау Хартман, Магда удивилась, но обещала выполнить.

– К сожалению, я не знаю ее адреса, – заметила Хелене.

– Ничего, я узнаю, – обещала ей подруга, – возвращайся к нам. Мы будем ждать. Если дождемся, – даже бестрепетная суровая Магда не утерпела – слезы просквозили в ее голосе. Связь прервалась, где-то недалеко снова бомбили. Простившись с Науйоксом, Хелене поспешила на аэродром. Ремонтники совершили чудо, оба самолета были пригодны к полету. Ни словом не обмолвившись о разговоре с Магдой, она сказала Эриху коротко: «Летим!» Вот уже остался позади разрушенный бомбардировкой Дрезден. Весь путь назад – сплошная мгла, сквозь которую она видит только лицо матери. Глаза застилают слезы. Хартман постоянно одергивает ее, напоминая о маршруте – она теряет курс. Когда приземлились на аэродроме недалеко от Шведта, где базировался полк, Эрих вылез из самолета и увидел, что кабина «черного вервольфа» по-прежнему закрыта. Перегнувшись в салон истребителя, Хартман вызвал Хелене по рации – молчание. Тогда, спрыгнув с крыла самолета, он стремглав бросился к «вервольфу» и открыл кабину снаружи. Хелене лежала, уткнувшись лицом в приборную доску… Он встряхнул ее за плечи, позвал:

Лена…

Она с трудом открыла глаза. Ей было плохо, лицо покрыли испарина и мертвенная бледность. Из последних сил она дотянула самолет до посадки.

– Прилетели? Что случилось? – подбежал Лауфенберг, – я вижу, – заметил он обеспокоено, – сватовство прошло неудачно.

– Куда уж хуже, – Эрих поднял Хелене из кабины и на руках понес к небольшому лесочку, где располагались службы полка, – Дрезден бомбили, – сообщил он на ходу Лауфенбергу, – фрау Райч погибла. Взгляни на машину Хелене – на ней живого места нет. Хелене едва осталась жива. Позови врача.

Хелене бил озноб. Она то бессвязно бредила, то кричала в истерике, не в силах сдержать своего отчаяния. Полковой доктор испробовал все успокоительные, в том числе и те, которые передал Эриху врач в Дрездене – лекарства не действовали. Лауфенберг продолжал исполнять обязанности командира полка, приняв все меры, чтобы Райч никто не беспокоил. Понимая, что состояние Хелене вызвано сильнейшим стрессом, который ей пришлось испытать, Эрих возился с ней, как с ребенком – укачивал на руках, успокаивал, согревал своим телом. Перепуганная Зизи то и дело приносила компрессы и горячее питье. Только глубоко заполночь Хелене стала успокаиваться и забылась тяжелым сном. Убедившись, что кризис миновал, Эрих оставил ее на попечение Зизи, а сам направился к Лауфенбергу. Андрис встретил его вопросом:

– Ну как она?

– Мне кажется, лучше, – Эрих устало опустился на складной стул напротив, – как здесь?

– Горячо, – щелкнув зажигалкой, Лауфенберг закурил сигарету. Он осунулся, лицо было серым, – над Одером ежедневно такая карусель! – он присвистнул, – наши навели переправу, чтобы отвести войска на тот берег. Нас бомбят, уже трижды потопили, – продолжал он устало, – надо прикрывать. Но сам знаешь, эскадрильи только называются эскадрильями, самолетов в них едва ли не вполовину. Твоя машина исправна? Я послал механиков посмотреть еще…

– Я думаю, она в порядке, – ответил Эрих, глядя, как мелькают огоньки за окном, – готов завтра же в бой.

– Если ремонтники дадут добро, то первым и пойдешь с «Рихтгофен», – согласился Лауфенберг, – «Мелдерс» измотана. «Рихтгофен» я приберег по приказу фон Грайма. Но теперь – ее черед.

– Господин подполковник, – на командный пункт заглянул начальник штаба, – привезли боеприпасы. Прикажете распределить?

– Да, сейчас иду, – Лауфенберг встал из-за стола, – иди, поспи, – бросил он на ходу Эриху, – завтра трудный денек. Впрочем, легких у нас теперь не бывает.

Он вылетел, как только рассвело. Когда же несколько часов спустя диспетчер сухо сообщил на командный пункт, что «Рихтгофен» идет на посадку», Лауфенберг увидел, что ведомый Хартмана садится один.

– Где Эрих? Я не вижу его? – Андрис с тревогой повернулся к Хелене, стоявшей рядом. Она взяла бинокль, желая увидеть знакомый самолет командира «Рихтгофен» – но его не было. Она молча повернулась к Андрису, они посмот-рели друг на друга, подумав об одном и том же, но, не смея вслух высказать страшную мысль, пришедшую им в голову. Тут же Лауфенберг выбежал с командного пункта навстречу только что приземлившемуся ведомому Хартмана. Спустя несколько минут тот стоял перед командиром полка.

– Господин майор сам приказал нам возвращаться, – оправдывался молодой летчик, – у него отказала пушка. Еще перед самым вылетом он мне сказал, что что-то не в порядке, наверное, в Дрездене повредили. А механики пропустили, забыли посмотреть, да и времени им не хватило. Большевики же как бешеные на нас набросились, двоих сразу сбили. «Рихтгофен» в воздухе, – кричат, – бубновые, бубновые! Хартман!» Подкрепление вызвали. Господин майор приказал мне по рации уводить оставшихся, а сам сымитировал атаку, чтобы отвлечь их от нас. Бензопровод перебило у него, бак вырвало…

– Вы видели, лейтенант, как самолет майора Хартмана горел? – спросил, прервав его рассказ, Лауфенберг.

– Нет, господин подполковник, не видел, – тот смущенно пожал плечами, – мы отвернули уже. Я не мог не выполнить приказ.

– Ничего себе, послушались, лейтенант, – заметил Лауфенберг с осуждением, – командира бросили …

– Я выполнил приказ господина майора, – виновато повторил летчик.

– Вы правильно сделали, – одобрила его Хелене, – Хартман хотел сохранить эскадрилью, и это получилось. В нашем положении это почти победа. Можете отдыхать, – отпустила она лейтенанта.

Отдав честь, летчик вышел. Лауфенберг внимательно посмотрел на Хелене. Она села за стол и опустила голову, сдавив пальцами виски.

– Если он упал в Одер – тогда конец, – мрачно заметил Андрис. Хелене промолчала, даже не шевельнулась. Лауфенберг взглянул на часы:

– Уже сорок минут, как у него кончилось горючее, – проговорил он. Потом, подсев к Хелене, предложил: – Если хочешь, я возьму «Рихтгофен», и мы полетим искать его, может быть, он где-то приземлился.

– На такой скорости и высоте ты вряд ли что-нибудь увидишь, – возразила она, ее голос прозвучал резко, – К тому же уже темнеет. У нас нет лишнего горючего и боеприпасов, Андрис.

– Тогда я полечу один. Возьму спортивный самолет.

– И лишних летчиков у меня тоже нет. Как только ты появишься над линией фронта, тебя собьют.

– Я не понимаю, ты не хочешь…

– Я хочу, – она не дала договорить, положив на его руку свою, холодную, как лед, – я очень хочу хоть что-нибудь предпринять, но я не могу тебе разрешить того, что ты предлагаешь. Как командир не могу. Понимаешь? Как бы я ни желала.

– Что же тогда делать? Может, сообщить наземным вой-скам?

– Сообщи, – она пожала плечами, – только я уверена, что им не до Хартмана, – она закрыла лицо руками. Плечи ее вздрогнули.

– Ну, ну, – Андрис прислонил ее голову к своему плечу, – надо надеяться, Хелене, не все еще потеряно…

Спустя четверть часа она узнала, что, несмотря на ее запрет, Лауфенберг вылетел на поиски, взяв спортивный «шторх». «Вот упрямец. Мне не хватает потерять еще одного, последнего!» – она сердилась на него, но в то же время чувствовала признательность. Мучительно тянулись часы ожидания, погода портилась с ужасающей быстротой, спускался туман. «Он не найдет Эриха при такой видимости, – думала Хелене обреченно, меряя шагами пространство командного пункта, – только сам собьется с курса и угодит в плен». То и дело она подходила к радистам, следившим за эфиром – ни от Хартмана, ни от Лауфенберга сообщений не поступало. «Как будто издеваются надо мной. Ведь Анд-рис знает, что я жду хотя бы слова от него. Но он не выходит на связь, так как уверен, что я прикажу ему немедленно возвращаться.» Время шло, она убеждалась – ее надеждам не суждено сбыться. «Хоть бы сам вернулся», – подумала она о Лауфенберге. Неужели ей суждено во второй раз потерять любимого человека?! Вот наказание за все сомнения. Так долго она не хотела принять, признать чувства Эриха, так долго не хотела забыть прошлого. Но ведь любила, давно любила, с самого начала любила его. И не могла позволить себе любить. А вот теперь поздно. Он не вернется. Она не могла допустить, чтобы посторонние видели ее отчаяние. Когда стемнело и время истекло, она ушла в небольшую комнатку, отгороженную для нее ширмой в штабе, и приказала не беспокоить – только в экстренном случае. Сама не заметила, как задремала. Ее разбудил начальник штаба:

– Фрау Райч, подполковник фон Лауфенберг вернулся… – она мгновенно проснулась: – Один? – спросила, резко подняв голову от подушки. Начальник штаба не успел ответить. Полог, заменявший дверь, откинулся и на пороге появился… Эрих Хартман. За его спиной мелькнуло лицо Лауфенберга. Он улыбался.

– Нашел у пехотинцев, – сообщил Андрис, – чуть не сел на голову нашим ребятам. Ну, и напугал там всех.

Потом, взглянув на Эриха и Хелене, знаком позвал начальника штаба. Тот вышел. Лауфенберг задернул полог. Эрих стоял перед ней, в лихо заломленной фуражке, живой, здоровый, даже не ранен. Лицо серьезно, улыбается одними глазами, открыто, счастливо. Хелене хотелось броситься к нему в объятия, прильнуть к его груди и пусть целует, целует, как только он умеет целовать. Но вместо этого она сердито нахмурила брови: долг командира повелевает сделать внушение за неоправданный риск.

– Я полагаю, – сказала она строго, привычным движением откинув волосы назад, – совершенству ваших смелых выходок, майор, предела нет, и быть не может. Вам не указ ни устав, ни приказ командира…

– Виноват, – он щелкнул каблуками, вытянувшись перед ней, но глаза его продолжали улыбаться.

– Что с оружием? – она старалась держаться с прежней строгостью, – почему не проверили перед вылетом?

– Оружие исправно, – ответил он, – просто все выстрелил, до железки.

– Машина цела?

– Ремонтники поехали за ней, – слова цепляются одно за другое. Он даже не представляет, как она ждала! И тут Хелене не выдержала:

– Ваша слепая отвага, майор – не больше, чем кокетство перед Зизи и уборщицами из столовой, – выпалила она. – Задача командира – вести сражение, а не щеголять своей храбростью, отсылая эскадрилью под руководством неопытного пилота. Вы разве не понимаете?

В его взгляде она прочитала удивление. Конечно, она отдавала себе отчет, что вспылила не по делу, он совершил подвиг, он спас «Рихтгофен», пожертвовав собой! Но не могла остановиться – все пережитое ею в предшествующую ночь сейчас вылилось в гневной тираде. Удивление Эриха перешло в недоумение. Он никак не ожидал ее гнева. Лауфенберг приоткрыл полог. Хелене поймала его обеспокоенный взгляд. Пожалуй, впервые за годы совместной службы он слышал, чтобы она кричала. Только теперь до нее дошло, что ее слышит не только Лауфенберг, ее слышат подчиненные в соседней комнате. Прервавшись на полуслове, Хелене замолчала. Повисла напряженная тишина. Опустив голову, она смотрела на свои руки, теребившие пилотку, и боялась взглянуть ему в лицо. Если он не поймет ее сейчас, он никогда ее не простит. Обрушившиеся несправедливые упреки его обидят. Такого она никогда не допускала. А ее тон просто оскорбителен. Неужели он не поймет ее?

– Фрау Райч, – голос связиста прозвучал неожиданно громко в воцарившейся тишине, – генерал-оберст фон Грайм на проводе.

Она встала. И не взглянув на Эриха, вышла к телефонистам.

– Полковник Райч. Слушаю вас, герр генерал-оберст…

– Я знаю, Хелене, что вы сегодня потеряли шесть самолетов, – услышала она монотонный голос начальника, – но завтра снова поднимайте «Мелдерс» и «Рихтгофен», необходимо нейтрализовать авиацию противника, иначе наши армейские части не смогут укрепиться в Шведте.

– Я рад, Лена, что ты так любишь меня.. – шепнул ей на ухо Хартман, подойдя. От неожиданности она закашлялась.

– Хелене, вы слышите меня, что случилось? – недовольно осведомился фон Грайм.

– Простите, герр генерал-оберст, одну минуту, – она обернулась к майору. Все также улыбаясь одними глазами, он щелкнул каблуками и отдал честь. Выслушивая распоряжения генерала, Хелене видела в окно, как, выйдя из штаба, Эрих сразу попал в окружение летчиков и механиков. Его поздравляли, расспрашивали.

– Я все поняла, господин генерал, – ответила она фон Грайму сдержанно, – «Мелдерс» и «Рихтгофен» готовы выполнить свой долг.

Спустя полтора месяца рейхсмаршал авиации Герман Геринг в последний раз собрал своих асов на вилле в Оберзальцберге, в Баварии. Неожиданно там же появился и Кальтенбруннер. Навсегда распрощавшись с Берлином, вокруг которого сжимались клещи наступавших русских войск, обергруппенфюрер СС со своим ближайшим окружением следовал на заранее подготовленные высокогорные альпийские базы, где рассчитывал укрыться до лучших времен. По пути он навестил осевшего на юге рейхсмаршала. Их беседа проходила секретно, с глазу на глаз. Хелене восприняла это с облегчением, ей не хотелось лишний раз встречаться с обергруппенфюрером. Однако вести из Берлина чрезвычайно волновали ее: она беспокоилась за Эльзу, оставшуюся в осажденном городе.

На рассвете 23 апреля, после того, как у фюрера случился нервный срыв, начальник штаба ВВС Ганс Колер, удостоверившись, что Гитлер не в состоянии руководить войсками и исполнять свои обязанности, со всем штабом на 15 «юнкерсах» вылетел в Мюнхен. Геринг уже знал от Кальтенбруннера, что произошло. Более того, он получил по радио секретное сообщение Бормана, что у фюрера нервное расстройство, и Геринг должен взять на себя руководство страной. Приехавший в полдень на виллу генерал-оберст Коллер подтвердил полученные ранее сведения. По его расчетам, Берлин продержится неделю – не больше. Положение катастрофическое. Все подвигали рейхсмаршала к тому, чтобы начать действовать. Пора брать власть в свои руки и договариваться с союзниками. Но Геринг колебался. Он запросил у фюрера по радио, считает ли он по-прежнему его своим преемником и желает ли, чтобы, в соответствии с декретом от 29 июня 1941 года, он взял на себя полный контроль над рейхом с полномочиями во внутренних и иностранных делах. В фюрер-бункере его телеграмма произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Гитлер негодовал. Услышав гневную реакцию фюрера, Борман струсил и послал радиограмму коменданту СС в Оберзальцберге с приказом арестовать Геринга за измену. На всякий случай.

Утром 24 апреля все радиостанции передавали последнее обращение Геббельса к жителям столицы: «Наши сердца не дрогнут, – вещал министр пропаганды, – мы горды тем, что нам выпала благородная миссия защищать западную цивилизацию от разрушительного натиска востока…»

– От натиска востока становится душно, – со свойственной ему иронией заметил Андрис фон Лауфенберг, прослушав сообщение Геббельса. – Могли бы что-нибудь придумать, чтобы проветрить помещение.

Хелене молча курила, стоя у окна. После смерти матери она замкнулась в себе, хотя по-прежнему внешне сохраняла присущие ей хладнокровие и решительность. Вскоре в Оберзальцберге появился адъютант Гитлера Шауб. Он прилетел на юг с поручением фюрера уничтожить все его бумаги в мюнхенской квартире и в Бергхофе. Это лишь подтверждало всеобщее ощущение конца, витавшее повсюду. Вечером того же дня в резиденцию Геринга пожаловали эсэсовцы. Они оцепили имение, заблокировали все входы и выходы. Сомнений быть не могло, рейхсмаршал посажен под домашний арест. «Вот к чему приводят инициативы, подсказанные Кальтенбруннером, – с досадой подумала Хелене, – все оказалось провокацией. А как могло быть иначе? Герман нашел, кому довериться». Она немедленно поспешила в кабинет к шефу. Но ее не пустили – несколько офицеров СС, прибывших из Берлина, пытались убедить Геринга подписать документ об отказе от всех занимаемых постов, так сказать, «по состоянию здоровья». Геринг решительно отказался. Несмотря на телеграмму, присланную ему от имени фюрера, он никак не мог заставить себя поверить, что фюрер действительно отстранил его от дел. Тогда эсэсовцы вытащили пистолеты. Осознав, что его карта бита, рейхсмаршал подписал предложенный документ. Церемония была прервана воздушным налетом союзников. Бомбы рушились на виллу Гитлера в Берхтесгадене. Самолет за самолетом сбрасывали свой смертоносный груз на Оберзальцберг. Силы Люфтваффе и противовоздушная оборона были столь малочисленны, что не могли противостоять мощи противника. Выехав из Мюнхена в Бергоф, командующий 6-й воздушной армией генерал-оберст Роберт Риттер фон Грайм увидел искореженные обломки бывшей резиденции фюрера. Дом Гитлера был разрушен прямым попаданием.

К утру 25 апреля наступающие части Красной армии взяли Берлин в клещи. Известие об этом потрясло всех находившихся при Геринге в Мюнхене летчиков Люфтваффе. По радио без конца передавали сообщения, что к столице пробивается армия генерала Венка. На самом деле, по сведениям фон Грайма, из всей армии к столице двигался только один корпус, 20й, и его задача была весьма ограниченной – выйти к Потсдаму и обеспечить коридор для отступления берлинского гарнизона. Основная часть армии Венка с боями двигалась на восток на выручку окруженной 9й армии. И все же эти сообщения внушали надежду – Берлин сражается, еще не все потеряно.

Воспользовавшись смещением и арестом Геринга, командующий 6-й воздушной армией, генерал-оберст фон Грайм как старший по званию созвал летчиков на совещание. Это уже не было совещание на уровне корпусов, дивизий или полков, как бывало раньше. Давно уже не существовало никаких уровней, многие командиры погибли, их подразделения не существовали. В строю осталось не более сотни машин. В полку Хелене Райч, кроме нее самой, к апрелю 1945 года уцелело только два летчика, правда, лучших – подполковник фон Лауфенберг и майор Хартман. На совещание созвали тех, кто остался, тех, кто был жив. Обращаясь к офицерам, фон Грайм сказал: «Я полагаю, вы все согласитесь со мной. Как солдаты, пока мы живы и пока мы можем держать оружие, мы обязаны выполнить до конца свой долг перед фюрером и перед нашим народом. Гибнущие под снарядами женщины и дети не простят нам, если в такой момент, когда нация истекает кровью, мы будем отсиживаться в стороне, выжидая, чем все закончится. Нам не простит и не позволит этого наша совесть и офицерская честь. Поэтому приказываю: собрать все имеющееся в наличии горючее, боеприпасы и прорываться к Берлину.»

– Генералу не терпится продемонстрировать свою преданность, – мрачно заметил Лауфенберг после совещания. Хелене кивнула, молча соглашаясь с ним. Она понимала, что несколько израненных самолетов Люфтваффе ничего не изменят в небе над Берлином. Но она всем сердцем рвалась к охваченной огнем столице – ведь там оставалась Эльза. Хелене ничего не знала о ее судьбе. Еще до общего совещания ей стало известно, что после ареста Геринга фюрер назначил генерала фон Грайма главнокомандующим Люфтваффе и хотел произвести это назначение лично. В этом скрывалась главная причина стремления генерала поскорее оказаться в столице. Но если бы даже фон Грайм и не собирался в Берлин, она бы полетела туда одна – ради сестры.

– Я разрешаю вам остаться, – сказала она, обращаясь к Лауфенбергу и Хартману, – беру всю ответственность перед фон Граймом на себя. Мы многое пережили вместе. В самых тяжелых обстоятельствах вы безупречно исполняли мои приказы. Но сегодня я не приказываю, решайте сами. Мы приносили присягу фюреру – победить или умереть. Война проиграна. Нам остается только смерть в бою либо капитуляция и плен. Выбирайте. Выбор, верно, невелик, – она грустно усмехнулась, – либо погибнуть в небе над Берлином, а при куда более печальном раскладе – угодить в плен к русским, либо остаться здесь и спокойно дожидаться американцев. Что касается меня, то я лечу в Берлин. Во-первых, потому что я командир, во-вторых, там моя сестра, – Хелене умолкла. При упоминании об Эльзе горло сковало нервной судорогой, но она превозмогла себя: – Нам не в чем упрекнуть себя, – продолжила она, понизив голос, – мы сделали все, что могли. Мы бились, не щадя себя. Мы стольких потеряли. Я посылала вас на задания, я вынуждала вас рисковать жизнью и многим жертвовать, когда в нашей борьбе был смысл, когда еще возможно было что-то изменить. Сейчас все бессмысленно. Я не могу вам сказать: «Погибните ради…» Вскоре все, во имя чего мы шли в бой, превратится в прах. Поэтому я даже настаиваю, оставайтесь здесь. Жизнь не кончается. Во всяком случае, в плену у американцев есть надежда, что это будет так. Еще раз повторяю, никто вас не упрекнет. Вопреки предсказаниям фон Грайма ваши победы и ваша слава остаются с вами.

– Да уж, генерал завернул речь, – с насмешкой покачал головой Лауфенберг, – я чуть не прослезился. Ему не в авиации надо было служить, а в министерстве пропаганды у доктора Геббельса. Что же касается твоего предложения, Хелене, – он посмотрел ей прямо в глаза, – ты правильно сказала: мы столько пережили вместе. Вместе пойдем до конца. Наш генерал, конечно, преследует собственный интерес, но про женщин и детей в Берлине он очень трогательно напомнил. Нам есть еще ради чего сражаться, Хелене. Хартмана я даже и не спрашиваю, – он повернулся к Эриху, – даже не вообразить такого, что ты полетишь без него. И меня возьмите, ладно? Я пригожусь.

– Мне кажется, все эти разговоры ни к чему, – прервал его Эрих решительно, – остаться должна ты, – сказал он Хелене, – а я полечу в Берлин, за Эльзой.

– Это невозможно, – Хелене грустно улыбнулась и покачала головой, – даже если бы я и захотела, я подчиняюсь генералу фон Грайму. А он не разрешит мне того, что могу вам позволить я. Он летит со мной на «вервольфе». Он хочет, чтобы нового главнокомандующего авиацией к фюреру доставила любимица предыдущего.

– А мы полетим почетным эскортом, – заключил иронично Лауфенберг, – я только удивляюсь, – он пожал плечами, – неужели фон Грайм еще надеется покомандовать? Кем? Для чего? Только пожать руку фюреру, и …пуля в лоб. Я другого исхода не вижу.

– Отставить разговоры, подполковник, – Хелене одернула его, нахмурившись, – что собирается делать генерал фон Грайм, нас не касается. Мы обязаны выполнять его приказы. А если окажемся предоставлены себе – тогда и решим, как поступать. Идите, готовьте самолеты, времени мало.

Они вылетели на следующее утро. Над Берлином кипели воздушные схватки, но господство советской авиации было подавляющим. Едва появившись над городом, группа немецких самолетов, сопровождавших генерала фон Грайма, была атакована «яками». Прикрывая «черный вервольф», на котором вместе с Хелене Райч летел новый главнокомандующий авиацией, «мессершмитты» вступили в схватку. Хелене начала маневрировать, уклоняясь от атак противника и выбирая место для посадки. Вдруг внизу кабины появилась дыра – негромко охнув, пассажир Хелене обмяк, самолет накренился. Не растерявшись, летчица удержала штурвал, выправила самолет и сумела посадить его на широкой Унтер-ден-Линден. Проносясь над ней, «мессершмитты» все яростнее отбивались от «яков», давая возможность Хелене благополучно вывести свою машину из сражения. Передав руководство боем Лауфенбергу, Хелене помогла фон Грайму покинуть самолет. Оказалось, что генерал ранен в ногу. Остановив случайную машину, Хелене доставила главнокоманду-ющего до фюрер-бункера. Генерала перевязали и понесли на носилках в канцелярию Гитлера. Навстречу Хелене выбежала взволнованная Магда Геббельс. Обняв подругу, она разрыдалась.

– Дорогая моя, неужели мы все-таки встретились! Какая живая душа смогла пробраться сюда, в этот ад, – всхлипывала Магда, – здесь сущий ад, Хелене.

– Я пробралась, к тому же я не одна, – Хелене ласково погладила ее по волосам, – со мной мои летчики…

– А где они? – Магда с недоумением посмотрела на нее.

– Они ведут сражение, но скоро будут здесь, я уверена. Ты не видела Эльзу? – с тревогой спросила она о сестре.

– Она была в бункере, – ответила Магда растерянно, – но с утра… – фрау Геббельс пожала плечами, – куда-то ушла. Надо спросить у Йозефа. Возможно, он послал ее с поручением…

Появился Гитлер. С низко склоненной головой, дрожащими руками и потухшим взглядом. Хелене едва узнала фюрера – так он состарился и изменился. На глазах у него были слезы, лицо – мертвенно бледное. Доклад фон Грайма немного оживил его. Фюрер долго жал руку генералу, потом подошел к Райч: – Какая вы смелая женщина, Хелене, – воскликнул он, – я рад, что не ошибся в вас!

– Мой фюрер, – Хелене подняла руку в нацистском приветствии, – мои летчики ведут бой над Унтер-ден-Линден…

На лице Гитлера отразилось некое подобие улыбки.

Значит, в мире еще остались верность и отвага, – почти прошептал он.