/ Language: Русский / Genre:love_history, adv_history, prose_military / Series: Секретный фарватер

Заговор адмирала

Михель Гавен

Казалось бы, где можно найти в Европе свободный трон в 1944 году, когда само понятие монархии сделалось архаичным? Тем не менее такой трон обнаружился в Венгерском королевстве, находившемся под управлением адмирала-регента Миклоша Хорти. Именно в 1944 году возведение «своего» монарха на венгерский престол стало отвечать интересам некоторых лидеров Третьего рейха, уже осознавших, что новая королева в Венгрии — последний шанс для Германии, терпящей поражение в войне с СССР. Но у Хорти были собственные планы на будущее Венгрии, идущие вразрез с интересами бывшего союзника…

Михель Гавен

ЗАГОВОР АДМИРАЛА

ЧАСТЬ 1

— Ты знаешь, когда я был студентом, я частенько оставался ночевать в доме де Криниса, — Вальтер Шелленберг положил телефонную трубку и взглянул на Маренн, сидевшую в кресле.

Женщина кивнула:

— Я знаю.

— У него была обширная библиотека, впрочем, она и сейчас у него есть, — он обошел стол, сел в кресло напротив собеседницы. — Я читал книги ночами напролет. И поскольку де Кринис — австриец, у него было много книг о Габсбургах. В одной из них я прочел, что, оказывается, Габсбурги всегда отрицали, что возлюбленная кронпринца Рудольфа баронесса фон Вечера находилась с ним в охотничьем замке Майерлинг, когда он покончил с собой. Они утверждали, что она была в это время в Вене и умерла от горя.

— Тебя интересует, что я думаю об этом, как внучка кронпринца Рудольфа? — Маренн задумалась и машинально провела пальцами по волосам, собранным в большой узел на затылке. Ей не раз говорили, что волосы у неё такого же каштанового оттенка, такие же густые и длинные, какие были у матери Рудольфа, знаменитой императрицы Зизи.

Шелленберг меж тем кивнул:

— Было бы интересно узнать твоё мнение.

— «Она просто умерла от горя», — да, так сказал мой прадед император Франц Иосиф, — женщина вздохнула. — Как будто баронесса умерла обычно и естественно, и это никакая не трагедия. Как всё было на самом деле, доподлинно неизвестно.

Маренн встала, подошла к окну. На заснеженных ветвях пушистой ели напротив окна резвились две молодые белки, ловя друг друга за хвост. Увидев их, женщина улыбнулась.

— Я ведь выросла во Франции, — продолжила она, помолчав минуту. — Ты знаешь, мой приемный отец маршал Фош никогда не связывал мое будущее с Австрией. Он хорошо помнил, как его приняли мои родственники, когда он привез меня к ним после того, как я осиротела. Но тем не менее он вполне отдавал себе отчет, что я принадлежу к старейшей в Европе династии монархов и что мне, возможно, предстоит взойти на трон, а моей руки будут просить европейские принцы, например, английский или, скорее всего, германский. Все это происходило ещё до Первой мировой войны. Тогда все это ещё выглядело реальным, поэтому он, конечно, позаботился, чтобы я хорошо изучила историю своей семьи, и приглашал лучших учителей, в том числе и из Австрии. Как ушел из жизни мой дед, неизвестно, — Маренн обернулась к Вальтеру, который внимательно её слушал. — Перед тем как покончить с собой, он отпустил прислугу, и они остались в замке вдвоем с Мари. Точнее, Рудольф настаивал на том, чтобы Мари тоже уехала, но она предпочла остаться. Первой выстрелила в себя она, затем из жизни ушел кронпринц. Это была настоящая трагедия для Австрии. Для всей Европы. Старейшая и самая могущественная из европейских династий осталась без прямого наследника престола. Это стало явным предвестием будущего конца монархии и плохим предзнаменованием для Европы.

Белки одна за другой исчезли в ветвях; посыпался, поблескивая на солнце, снег, а Маренн вернулась к столу и опустилась в кресло:

— Я уверена, что останься кронпринц Рудольф жив и взойди он на трон Австрии — Европу ждало бы совсем другое будущее. Не было бы первой войны и как следствие — второй. Австрия смогла бы усмирить пыл кайзера Вильгельма, оставив его без союзников и заключив договор с Францией. Рудольф бы сделал это, несмотря на родственные связи с монархией Гогенцоллернов. И даже гибель эрцгерцога Фердинанда от руки террориста в Сараево не заставила бы его изменить убеждениям. А без Австрии и Россия не ввязалась бы в конфликт на стороне Антанты, у императора Николая был бы выбор, к кому примкнуть, и не исключено, что он сделал бы его в пользу Рудольфа. Николаю совсем не нужна была война, ведь Россия мощно развивалась, но человек старой эпохи, рыцарь, солдат Франц Иосиф знал только один способ укрепить свою империю — война. Он поступил, как поступали его предки. И проиграл. Проиграли все, даже победители. Выиграли только большевики.

Маренн снова вздохнула, опустила голову, а через мгновение продолжила свою речь:

— Моя прабабушка императрица Зизи сделала все, чтобы Рудольф вырос человеком с тонкой, чувствительной натурой, понимающим потребности общества, умеющим сочувствовать и сострадать. Ей казалось, что это будет очень важно в наступающем веке. Не диктовать народу свою волю, а уметь разговаривать с ним, вступать в диалог. Но влияние Зизи при австрийском дворе всегда было слабым, несмотря на то, что Франц Иосиф искренне любил ее. Сторонники старых традиций, интриганы в окружении императора и в первую очередь реакционный глава кабинета Таффе добились того, чтобы не только сама Зизи вынуждена была проводить как можно больше времени вдали от Вены, но и чтобы её сын практически не имел контактов с отцом, а все его начинания проваливались. Это довело Рудольфа до отчаяния. Он чувствовал себя ненужным. Франц Иосиф не желал допускать его к государственным делам. Да, он любил сына, и императора нельзя упрекнуть в том, что он был к сыну холоден, но Франца Иосифа убедили, будто Рудольф ни к чему не способен, что он не солдат, а тряпка, наподобие «всех этих безумцев в баварском доме», как отзывались в Вене о Зизи и её родне. И никто не хотел даже задуматься, что солдаты на троне уже не нужны. Напротив — нужны тонкие, умные политики, которые смогут находить компромиссы в новом, меняющемся мире. Войны становятся слишком опасными и кровопролитными, убийственными для Европы. Надо учиться не воевать, а договариваться. Надо заботиться о народе, а не нещадно погонять его точно нерадивого ребенка, как привыкли веками. Зизи все это понимала, она учила этому сына, но оба они были раздавлены старой проржавевшей машиной, называемой «великая монархия Габсбургов», к которой сами же и принадлежали.

Как и говорила Маренн, никто не знает наверняка, находилась ли баронесса фон Вечера вместе с кронпринцем Рудольфом, когда тот принял решение уйти из жизни. Есть даже версия о том, что кронпринца убили венгерские революционеры, с которыми он поддерживал контакт, а потом они же привезли из Вены и убили баронессу, чтобы самоубийство выглядело правдоподобным. Однако более вероятно, что Рудольф и его возлюбленная вместе приняли роковое решение. Мари осталась с ним, чтобы хоть в смерти он не был одинок, как был в жизни. Во всяком случае, баронессу похоронили на сельском кладбище недалеко от замка Майерлинг, и могилу долгое время накрывала мраморная плита без надписи, чтобы никто не знал, кто там покоится. Только после крушения монархии Габсбургов родственники баронессы поставили ей памятник и написали на нем её имя. А император Франц Иосиф не нашел ничего лучше, как по совету своих министров, объявить сумасшедшим собственного сына. Он просто не мог найти других объяснений его поступку. Возможно, вполне искренне.

Франц Иосиф был жестоко наказан судьбой за свое нежелание понять сына — империя, о благе которой Франц Иосиф так заботился, рухнула. Пусть он умер раньше, чем австрийская монархия канула в небытие, но императору довелось узнать, сколь страшна ненависть, которую испытывают к нему подданные, как к олицетворению всего старого и отжившего. Самое драгоценное его сокровище, его Зизи, была зверски убита террористом. Террорист вспорол ей ножом грудь, и она умерла, захлебнувшись кровью. Императрица Австрии, когда-то всеобщая любимица! Эту ненависть, жертвой которой пала Зизи, взрастила не она. Зизи как раз сделала все, чтобы её уменьшить. Ненависть взрастили Франц Иосиф и его министры, а гибель Зизи стала истинным концом, смертным приговором для монархии ещё задолго до революции 1918 года. После гибели императрицы все окончательно покатилось в пропасть. Поражение в войне, революция, смута, голод — полный крах.

— А могло бы пойти иначе, — грустно улыбнулась Маренн. — Если бы Франц Иосиф вовремя уступил престол сыну, или хотя бы прислушивался к его советам в управлении государством.

— Насколько я знаю, венгры ведь предлагали Рудольфу корону, — серьезно заметил Вальтер Шелленберг. — Кронпринц отказался.

— Да, предлагали, — подтвердила Маренн. — Они предлагали её ещё Зизи. Отдельное королевство Венгрия во главе с представителем династии Габсбургов. Это почти две сотни лет была их любимая идея. Ни Зизи, ни её сын не согласились. Они не могли себе представить, как собственными руками развалить государство, которым предки Габсбургов правили почти полтысячи лет. К тому же делить Австро-Венгрию на фоне все укрупняющейся Германской империи с её нарастающими аппетитами было просто опасно. Германия бы съела Австрию и Венгрию поодиночке. И если в пору молодости Зизи все это было ещё не так очевидно, то накануне Первой мировой войны стало абсолютно ясно. Что толку выходить из-под власти австрийского императора, если сразу же попадешь в вассалы к германскому? Рудольф, наследник Габсбургов, подданный кайзера Вильгельма? Гогенцоллерны и мечтать о подобном не смели ещё каких-то сто лет назад. Зачем же было делать им такой дорогой подарок? Мой дед понимал это. Как и то, что ему необходимо развестись со своей женой Стефанией, которая так и не смогла подарить Габсбургам наследника трона, а жениться на любимой женщине, на Марии фон Вечера, и тем дать понять всем в империи, что власть становится гуманнее, ближе, она меняется. Впрочем, венгры, кстати, не очень-то и настаивали на отделении от Австрии, во всяком случае, во времена Рудольфа. От Габсбургов за долгие годы совместного сосуществования им удалось добиться немалых уступок и привилегий, заставить Вену уважать мнение венгров. Будапешт, по сути, стал второй столицей империи. Зизи очень часто жила там подолгу, и с ней — её приближенные, её двор. С Гогенцоллернами венграм пришлось бы похуже. Скорее всего, они попали бы в полную зависимость, и все пришлось бы начинать сначала.

— А что бы сказала внучка кронпринца Рудольфа, если бы сегодня «славные, храбрые венгры», как называла этот народ твоя прабабушка, снова вспомнили о своей затее?

Шелленберг встал, подошел к столу и начал перебирать бумаги, не глядя на собеседницу.

— О какой затее? Пригласить Габсбургов на трон? — Маренн повернулась, с сомнением пожала плечами. — Каким образом? В разгар войны? За спиной Германии, под самым носом Сталина? Это немыслимо, пусть даже Венгрия формально остаётся монархией и место на троне вакантно.

— Положение Венгрии сейчас резко ухудшилось, — Шелленберг прямо посмотрел на собеседницу. — Фюрер считает адмирала Хорти, который чудесным образом всё ещё остаётся во главе страны, крайне ненадежной фигурой. Хорти видит сгущающиеся над собой тучи и готовит собственные ходы. Один из них — выход из коалиции с Германией и достижение договоренностей с англичанами о так называемой почетной капитуляции. Адмирал понимает, что Черчилль не будет иметь дела лично с ним как с человеком, скомпрометировавшим себя сотрудничеством с фюрером. Вот почему Хорти готов мирно уступить пост ставленнику англичан, но при условии гарантий для себя и своей семьи. Хорти ненавидит большевиков. Он считает красную пропаганду главной причиной развала австрийской императорской армии в 1917 году, а значит — причиной крушения монархии Габсбургов, поражения Австро-Венгрии в войне и всех дальнейших несчастий. Согласись, адмирала нельзя упрекнуть, что он заблуждается. Ему хорошо памятна Красная Венгерская республика и армии Антонова-Овсеенко, которые едва не подмяли Венгрию под себя, не встань у них на пути Петлюра. Теперь же с отступлением наших армий вероятность того, что большевики снова окажутся в Будапеште, весьма высока. Это не может не тревожить Хорти. Спасение страны от порабощения Сталиным он видит только в одном — заключении сепаратного мира с союзниками Москвы. Параллельно он хотел бы решить и другую задачу, точнее, осуществить мечту, которую лелеял с того самого момента, когда Карл Габсбург, последний австрийский император, отказался от трона. Эта мечта — найти для Венгрии нового монарха-Габсбурга. Хорти не без основания полагает, что Черчиллю как потомственному лорду понравится эта идея, да и английское королевское семейство, чьё мнение лорд должен учитывать, тоже выскажет одобрение. К тому же Черчилль не упустит случая щелкнуть по носу набирающего силу восточного союзника, ведь большевики в Европе — это страшный сон не только адмирала Хорти, но и Черчилля тоже, всей европейской аристократии и интеллигенции. На этой почве они точно найдут общий язык. А Черчилль сумеет уломать Рузвельта — Хорти не сомневается в этом. Американцам не меньше, чем англичанам, необходим плацдарм в южной части Европы, особенно при условии, что Югославия, скорее всего, отойдет Советам. Тито на их стороне, и повернуть эту ситуацию себе на пользу Черчиллю вряд ли удастся, несмотря на все усилия.

Вальтер Шелленберг оставил бумаги, сел за стол, откинулся на спинку кресла и, мечтательно улыбнувшись, продолжил:

— Ну и последнее — хотя для Хорти это, скорее всего, один из самых первых, серьезных аргументов — Хорти при условии реставрации Габсбургов становится одной из самых значимых фигур в венгерской истории и кроме безопасности обретет уважение и почет потомков. Потомки не забудут, что именно он подхватил страну, когда та падала в пропасть, загнанная в экономическую и политическую ловушку красными авантюристами, а затем ловко обманул фюрера и спас Венгрию от вторичного порабощения большевиками. О нём будут говорить, как о лидере, сумевшем сохранить традиции страны и старый венгерский дух, ну и напоследок помогшем восстановлению в стране легитимного правления династии, свергнутой незаконно. Мне, как ты понимаешь, нет дела до амбиций адмирала Хорти, но его цель — реставрация Габсбургов — мне близка. В конце концов эта парадоксальная ситуация, когда Венгрия по-прежнему имеет монархическую форму правления, но не имеет короля, должна разрешиться. Довольно уже Хорти побыл регентом при пустом троне. Пора посадить на этот трон кого-нибудь.

— И что же, адмирал Хорти уже определился, кого персонально среди наследников габсбургского рода он готов пригласить управлять страной? — спросила Маренн.

Маленький сын Вальтера, Клаус, спавший на кожаном диване у стены, повернулся. Маренн встала, подошла к мальчику, поправила одеяло, погладила по мягким, светлым волосам. Серый, похожий на волка Вольф-Астофель, занимавший вторую часть дивана, поднял голову.

— Спи, спи, — женщина погладила его нос. — Я не беспокою твоего друга.

Возвращаясь к столу, Маренн продолжила прерванный разговор:

— Вряд ли Черчилля устроит такая кандидатура, как, например, мой двоюродный брат, эрцгерцог Кобург-Готтский, хотя я уверена, что он бы не отказался от королевского венца ни в коем случае. Однако он официально числится группенфюрером СС, пусть даже и почетным, причём никогда не скрывал этого и даже похвалялся. К тому же эрцгерцог открыто водил дружбу с Гейдрихом, и Черчиллю все это прекрасно известно. А потомков габсбургского рода, проживающих сейчас в Великобритании и имеющих родство с королевской семьей, не примут венгры. В этом я уверена. Им известно, что эта ветвь габсбургского рода всегда считалась побочной. Как представители второй титульной нации в империи, они имеют право на первых лиц, но такие лица практически все, так или иначе, связаны с рейхом. По-моему, тупик, — женщина пожала плечами.

— Это правда, — согласился Шелленберг. — И Хорти все это хорошо понимает. Однако у него есть одна кандидатура, которая, по его мнению, представляется совершенно безошибочной. Происхождение напрямую от императора Франца Иосифа, блестящее образование, признание в Европе, никаких английских примесей. Как известно, состоит в личной дружбе с Черчиллем. Единственный недостаток этой персоны, — Вальтер лукаво наклонил голову, — то, что она женщина. Но это может быть и преимуществом. Венгры помнят и чтят императрицу Зизи, её образ для них едва ли не так же свят, как образ Мадонны. Они с радостью примут правнучку Зизи на троне. Тем более что, как известно Хорти, — Вальтер сделал паузу, — эрцгерцогиня Мария-Элизабет в настоящее время содержится в одном из лагерей. Она была арестована, у неё ореол мученицы. Что больше убедит Черчилля? Кто лучше подойдет для того, чтобы склонить Англию на свою сторону, как не давняя подруга супруги премьер-министра, к тому же заключенная концлагеря? Официально!

— А неофициально? — Маренн с недоумением посмотрела на Вальтера. — Мне кажется, это какое-то сумасшествие? Нет? Ты хочешь сказать, что адмирал Хорти готов пригласить меня на венгерский королевский трон, и тем самым расположить Черчилля к заключению сепаратного мира, то есть к переходу Венгрии из стана союзников рейха в союзники Англии и Америки, благодаря чему венгры окажутся в стане держав-победительниц?

— Это не сумасшествие, это политические реалии, — Вальтер Шелленберг поднялся с кресла, подошел к камину, задумчиво закурил сигарету. — Я бы сказал даже политическая необходимость. Для Хорти. И он готов договариваться о деталях. Он понимает, что, продолжая иметь дело с фюрером, не сможет сохранить ту же относительную независимость Венгрии, на которой настаивал все предыдущие годы, когда откупался от Германии парой-тройкой дивизий, участвовавших в восточной кампании, по большей части в тылу. С приближением большевиков на территорию Венгрии будут введены немецкие войска, страна станет ареной кровопролитных сражений, и исход этой кампании совсем не обязательно сложится в пользу рейха. А победа Советов будет означать восстановление в Венгрии столь ненавистного адмиралу большевистского режима. Объявятся все эти коминтерновские деятели, отсиживающиеся пока в Москве, и снова столкнут страну в пропасть экономического хаоса. Кроме того, война сама по себе означает разрушение, множество смертей, страдания народа, страх, голод, утрату значимых произведений искусства и архитектуры, а Будапешт — одна из древнейших европейских столиц. Хорти не может не думать об этом. Его гораздо больше устроило бы, чтобы тайком от Сталина, и от фюрера конечно же территория Венгрии была занята англо-американскими войсками, а немецкие части, находящиеся на ней, были принуждены к капитуляции. Если бы на престол Венгрии взошел некто из королевского рода, признанный Англией и Америкой, — Вальтер бросил многозначительный взгляд на Маренн, — это гарантировало бы Венгрии спокойный выход из войны. При этом монархе было бы сформировано временное правительство, пока из людей, верных Хорти. А дальше новые выборы в парламент с предоставлением ему широких полномочий, коалиция победивших сил и премьер-министр, который будет проводить политику. Как ты находишь все это? — Вальтер повернулся к собеседнице всем корпусом. — Если тебя смущает то, что сейчас ты числишься в СС, то я позволю себе напомнить, что по мудрому предложению Мюллера мы не стали торопиться с твоим освобождением из лагеря, как ты того хотела, и теперь все это очень может пригодиться. А о твоей деятельности как главного хирурга СС никто не узнает, все документы будут уничтожены. Уж мы с Генрихом об этом позаботимся. Кто была фрау Ким Сэтерлэнд? Да и была ли она вообще? Если нет документов, остаются только слова. А слова — это слова. Не больше.

— Ты хочешь сделать меня королевой? — Маренн подошла к Вальтеру, и тот обнял ее, привлекая к себе. — Зачем? Неужели я когда-то в юности отказалась стать королевой Англии, чтобы теперь оказаться королевой Венгрии? Все это не укладывается у меня в голове.

— Я понимаю, — Вальтер поцеловал её в висок. — Но к Англии Габсбурги всегда имели лишь косвенное отношение — родственники, да и то дальние, седьмая вода на киселе. Венгрия же — это страна, заботиться о которой Габсбургов обязал сам Господь. Разве не так? Несмотря на все потрясения начала века, разве Он снимал с вас ответственность за эту страну и её народ? Нет. Перед Богом Габсбурги ответственны за Венгрию так же, как за Австрию. Они ещё не дали свой окончательный отчет, тем более в такие времена, как сейчас, когда решается судьба этой страны.

— Я так понимаю, что ты поддерживаешь планы адмирала Хорти, — Маренн отстранилась и внимательно посмотрела на Вальтера.

Тот кивнул, а женщина продолжала:

— В ущерб рейху? Меня никто не убедит, что фюрер может согласиться на такое. Во-первых, он терпеть не может Габсбургов и монархию как таковую. Во-вторых, Венгрия ему нужна для борьбы с Советами, её территория, её ресурсы, её дивизии. Она — ещё один бастион на пути большевистских орд к Германии. Фюрер скорее свергнет адмирала Хорти и поставит в Венгрии своего рейхсляйтора, чем позволит адмиралу вести интриги с Черчиллем. Получается, что фюреру пока ничего не известно о намерениях Хорти… и о твоих?

— Если Хорти все ещё на своем месте, то да, неизвестно, — согласился Шелленберг. — А как только станет известно, это будет означать конец не только правления адмирала Хорти, но и конец всем возможностям мирного выхода Венгрии из войны, а значит — более мягкого её окончания для самой Германии.

— Именно поэтому ты поддерживаешь Хорти?

— Я поддерживаю не Хорти, а его план перехода Венгрии под патронат англо-американцев. Война Германией проиграна, что очевидно, и надо дать себе в этом отчет, — Вальтер беспокойно прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Весь вопрос состоит теперь в том, как нам удастся выскочить из этой нешуточной передряги, сохранив национальное государство и не превратившись напоследок в один из красных европейских штатов объединенного государства рабочих и крестьян, протянувшегося от Ла-Манша до Японского моря, о котором ещё в двадцатых годах писал большевистский вождь Ульянов-Ленин. План Хорти дает нам возможность избежать худшего, но при условии, что всё будет осуществлено крайне быстро и полностью секретно. Этот план может оказаться не только существенным ударом по планам фюрера — который, как известно, считает, что если немецкий народ не выполнил своей миссии, ему предначертанной, то не достоин жизни и должен быть уничтожен — но и по планам Сталина. Наличие контингента англо-американских войск в Венгрии и лояльное союзникам правительство там разрушает планы Сталина не только по послевоенному переустройству Европы, но и защитит Германию от вторжения красных армий с южных рубежей. Не зря Сталин так торопится на помощь Тито и борется за влияние на югославов с англичанами. Сталину крайне важно закрепиться в этом регионе, а если ещё учесть, что союзники оккупируют Италию, значительная часть бывшей империи Габсбургов выйдет из-под большевистского удара. Останется побороться только за саму Австрию. Нельзя допустить, чтобы в ней установилась власть коммунистов. Стратегия Хорти, если она окажется удачной, значительно облегчит осуществление нашего плана по спасению Германии. Собственно, спасение нашей родины и есть конечная цель.

— А рейхсфюреру известно о планах адмирала Хорти? — осторожно спросила Маренн.

— Конечно, — Вальтер кивнул. — Я не стал бы так открыто разговаривать с тобой, если бы предварительно не имел с ним беседы. В Берлин прибыл посланец от Хорти, граф фон Эстерхази, и вчера ночью провел переговоры с рейхсфюрером. В целом наш шеф согласен. Как никто он понимает необходимость любых активных действий, которые облегчили бы положение рейха. Эстерхази известно, что эрцгерцогиня Мария-Элизабет фон Кобург-Заальфельд находится в настоящий момент на территории Германии, так как мы предоставили ему такие сведения. Завтра он хотел бы увидеться с тобой, приватно. На концерте Герберта фон Караяна в Берлинерхалле. Граф страстный поклонник дирижера. Насколько я знаю, тебе он тоже очень нравится. Так что у вас обоих будет возможность совместить приятное с полезным.

— Да, фон Караян прекрасен, — Маренн улыбнулась. — В его исполнении есть загадочность и непоколебимый германский дух, воля к победе. Когда-то я слушала его в Австрии, но тогда он был ещё юнцом, и ему с трудом удавалось получить площадку для выступления.

— С тех пор он преуспел, — ответил Шелленберг. — Вступил в партию, ему покровительствует Геринг, который просто без ума от того, как оркестр фон Караяна исполняет «Полет валькирий» Вагнера. Это музыкальное воплощение того, как Геринг представляет себе сверхмиссию своих люфтваффе. Он все время приглашает маэстро играть на его домашних музыкальных вечерах. Однако вот незадача, — Вальтер усмехнулся, — фон Караян не очень нравится фюреру.

— Неужели? — Маренн искренне удивилась. — Мне всегда казалось, что он олицетворяет собой как раз все то, о чем неустанно твердит доктор Геббельс по радио и в газетах. Манеры, тон, даже на репетиции он приходит в офицерских сапогах.

— Да, но дело в том, что Гитлер, который, как всем известно, обожает Вагнера и все оперы композитора знает наизусть, однажды присутствовал на исполнении фон Караяном «Нюрнбергских мейстерзингеров». Певец спел не ту реплику, фюрер сразу же заметил это и указал на ошибку. Он терпеть не может халтуры. Ни в чем. Весь гнев обрушился на фон Караяна. Фюрер решил и, возможно, не без оснований, что если певец ошибся, то виноват дирижер — плохо репетировали. Более того — он заметил, что фон Караян дирижирует без нот. Видимо, так и репетировали, потому и спутали реплики. В тот же вечер фюрер позвал Геббельса и распорядился, чтобы тот выдал фон Караяну предписание выступать только по партитуре. Дирижер теперь так и делает, ведь никуда не денешься, но демонстративно ставит партитуру на пульт вверх ногами. Во всяком случае, когда фюрер в следующий раз посетил исполнение «Тристана и Изольды» все прошло идеально. Теперь фон Караяна приглашают даже играть на концертах, посвященных дню рождения фюрера. Геринг считает, что «Хорст Вессель» там получается лучше всех прочих.

— Не самое лучшее применение для таланта уровня фон Караяна, — вздохнула Маренн. — За это некоторые корифеи, уехавшие из Германии в тридцатых, называют маэстро лакеем, но, скорее всего, это от зависти.

Вальтер кивнул:

— Насколько мне известно, фюрер вообще не жалует творческих людей и считает, что воображение мешает им адекватно воспринимать реальность.

— Что ж, если ты считаешь нужным, я встречусь с Эстерхази, — согласилась Маренн. — Послушаю с ним фон Караяна, а потом послушаю все то, что от имени адмирала Хорти намеревается мне предложить граф. Но я очень сомневаюсь, что англичане и американцы согласятся на возвращение фон Габсбургов в Венгрию. Однажды представители Антанты уже отклонили такой вариант, в двадцатых годах, когда низложенный император Карл попытался вернуться на трон. Они не позволили Хорти уступить ему место.

— Это так, — подтвердил Шелленберг, — но времена изменились. Теперь не красный командир Бела Кун и не румыны — главные противники адмирала и его сторонников. С востока идет сила, которая не может не занимать политиков Англии и Америки. Теперь они окажутся куда более сговорчивыми, потому что не хотят увидеть всю Европу до Ла-Манша покрытой лагерями, ничуть не менее жестокими, чем те, которые в глазах противников Германии стали символом фашизма. Теперь англичане и американцы узнали о большевиках побольше, поэтому, хотя и вынуждены сотрудничать с ними, отдают себе отчет, что сотрудничество временное. Особенно хорошо это понимает Черчилль, поэтому англичане согласятся на то, от чего отказались ранее. К тому же смотря о какой персоне из рода Габсбургов пойдет речь. Как ты правильно сказала, это имеет решающее значение. Одно дело свергнутый император, отказавшийся от престола под давлением народных масс, считай, битая карта, другое — правнучка императрицы Зизи, любимицы Венгрии, похожая на неё и внешне, и по всем душевным качествам. К тому же известный врач, ученый, пользующийся авторитетом как в Европе, так и в Америке. Это совсем другое дело!

— Но вряд ли союзники способны предпринять что-то серьезное в обход Сталина, — возразила Маренн. — Влияние его в связи с положением на фронтах огромно. Они не могут не считаться с этим.

— Конечно, им придется поставить Сталина в известность, это неизбежно, — согласился Вальтер. — Придётся хотя бы для того, чтобы он остановил наступление своих армий. Но он узнает обо всём только после достижения основных договоренностей.

— Вряд ли большевики будут в восторге от восстановления правления Габсбургов в Венгрии. Они почувствуют себя оскорбленными, — заметила Маренн.

Вальтер невозмутимо ответил:

— Им будет предоставлена возможность свободно принять участие в выборах и сформировать правительство, если народ этого захочет. Правительство наряду с парламентом, собственно, и будет определять реальную политику. А вовсе не монарх, как было до революции. Монарх — только украшение, надстройка, объединительная фигура, можно сказать, общенациональное достояние. Конечно, все это будет для Сталина неожиданностью, но, насколько известно, он реалист, поэтому не будет гоняться за постами и идеями, препираясь по пустякам, когда есть возможность вполне законно влиять на положение в стране. С учетом побед Красной армии и воздействия сталинской пропагандисткой машины можно не сомневаться, что большевики получат на выборах весьма солидный процент голосов. Никто препятствовать им не будет, ведь консервативно настроенных избирателей в Венгрии куда больше и при условии восстановления монархии они смело выскажут свое мнение. Так что общий расклад сил сохранится в нашу пользу. Дальше все будет зависеть от предпринятых правительством мер. Однако кроме Сталина, армии которого на подходе, но все-таки сравнительно далеко, для Хорти существует опасность поближе.

— Венгерские нацисты? — догадалась Маренн.

— Да, партия Салаши «Скрещенные стрелы». Это главный резерв фюрера и таких ярых сторонников борьбы до последней капли крови, как, например, Кальтенбруннер. К тому же немалую роль играют и экономические соображения. Венгрия — главный источник нефти для рейха. С потерей Венгрии мы просто лишимся топлива для танков и авиации, а это означает полный крах, неминуемый и скорый. Потому за Хорти очень внимательно наблюдают. И мы, разведка СС, и Риббентроп по своим каналам, и даже доктор Геббельс. Если потребуется, фюрер вполне может отдать приказ об оккупации Венгрии, свержении Хорти и приведении к власти Салаши с его головорезами. Те уж точно никуда рыпаться не станут. Правда, нет гарантии, что за ними пойдет венгерская армия, которая пронизана монархическими настроениями, особенно высшее командное звено. Но и ими можно пожертвовать, в конце концов венгров заменят немцами. А кому совершить такой переворот, Кальтенбруннер найдёт. Есть специалисты. Да и у фюрера есть на примете кандидат, — Шелленберг криво усмехнулся.

— Отто Скорцени? — Маренн сразу поняла, кого Вальтер имеет в виду.

— Да, насколько мне известно, за моей спиной он по личному распоряжению Кальтенбруннера готовит варианты операции. Фюрер в курсе и поддерживает их деятельность. У нас ведь теперь, как получается, два начальника управления: один подчиняется рейхсфюреру, а второй — фюреру через Кальтенбруннера, и работать вместе становится все труднее.

— Генрих тоже с ними?

— Мюллер? Он как всегда и вашим, и нашим. Гестапо — оно везде, всем нужно, все хотят заручиться его поддержкой, ещё бы — такая мощная машина подавления! Но все-таки, как я полагаю, Генрих ближе к нам. Он сам из Баварии, там живут его первая жена и дети. Ему совсем не хочется, чтобы большевики всех их потащили в лагерь как семью обергруппенфюрера СС. Его бы устроило, если бы в Баварию через Италию, Венгрию или Австрию пришли американцы, а он уж сумеет выторговать у них гарантии для своих близких, а сам исчезнуть в послевоенном мире, что для шефа гестапо совсем не сложно. Во всяком случае, умирать на баррикадах он не собирается и своих сыновей не пошлет. Не хотел бы посылать, ведь они ещё подростки, но фюрер уже распорядился, что при приближении противника в ополчение будут забирать с тринадцати лет. Так что у меня есть все основания думать, что Мюллер на нашей стороне. А это немало.

— Да, это немало, — согласилась Маренн. — Но как ты представляешь себе все это, — с той минуты, как речь зашла о Скорцени, женщина стояла в задумчивости, а теперь подняла голову, внимательно взглянув на Вальтера. — Если фюрер пошлет в Венгрию Скорцени с его зондеркомандой, чтобы свергнуть Хорти и привести к власти Салаши, то мне, чтобы отстоять Хорти, придется столкнуться с ним?

— Я понимаю твои чувства, — Вальтер взял руку Маренн и с нежностью пожал. — Если дойдет до такого сценария, тебе уже ничего не придется делать. Я просто этого не позволю. О твоем участии никто даже не узнает. Тогда вся ответственность ляжет на меня, и мне придется постараться, чтобы выйти сухим из всей этой истории. Это было бы худшим развитием событий и означало бы, что всем нам придется пережить ещё одну кровопролитную баталию. Тогда ещё одна европейская страна, скорее всего, окажется под властью большевиков, а наши возможности облегчить судьбу Германии резко сократятся. Но пока не будем так думать. Пока сделаем все, что от нас зависит, чтобы опередить Кальтенбруннера — постараемся помочь адмиралу договориться с Черчиллем и добиться согласия Советов на перемирие. Ты готова?

— Стать гарантом мира для венгерского народа? — голос Маренн дрогнул, она разволновалась. — Меньше всего в своей жизни я ожидала, что мне придется надеть королевскую мантию. Но ты верно сказал, что у всех Габсбургов, где бы они ни родились и как бы ни сложилась их судьба, есть обязательства, которых не отменит ни одно земное правительство, ни одна революция. Я знаю немало примеров, когда монархи оказывались в тюрьмах или были казнены, но всё равно готова исполнить свой долг. Это самые высшие обязательства перед Господом, и отказаться от них не посмел бы никто из моих предков. Если венгры примут меня, я готова на любые испытания, лишь бы война не коснулась их земли. Когда-то венгры частенько обижались на Габсбургов за притеснения, и, может быть, сейчас именно мне выпало возместить ущерб. Да, я готова. Хотя совершенно не представляю себя в роли венгерской королевы, — женщина с сомнением покачала головой.

— У тебя получится, — Вальтер ободряюще улыбнулся. — Вот только незадача, как мне теперь отдавать распоряжения твой дочери, которая по-прежнему останется работать у меня, — пошутил он. — Даже неловко продолжать обращаться к ней «фройляйн Джилл». Ведь если ты почти королева, то она почти наследница трона. Что же мне делать?

Маренн тихо засмеялась, но тут же добавила грустно:

— Ты вспомнил о моей дочери, а я вспомнила о сыне. К сожалению, главный наследник трона мертв, и я даже не знаю, лежит ли он в земле или его тело склевали вороны.

Голос женщины дрогнул, и, чтобы успокоить любимую, готовую заплакать, Вальтер обнял её, поцеловал в волосы.

* * *

Когда Маренн подъехала к своему дому в Грюнвальде, то сразу увидела машину Скорцени за оградой. «Что-то рано, — мелькнула мысль. — У Гретель Браун, наверное, заболела голова, или её муж решил провести вечер в семейном кругу с фюрером». Достав ключи, Маренн вышла из машины, открыла ворота, которые распахнулись почти бесшумно, затем вернулась за руль, въехала во двор и так же почти бесшумно закрыла ворота за собой.

Со двора было видно, что в гостиной на первом этаже горел свет, окна Джилл на втором оставались темными — значит, дочь все ещё была в Управлении.

— Айстофель, выходи! — Маренн распахнула дверцу автомобиля, и овчарка послушно выпрыгнула на чистый, поблескивающий снег, встряхнулась. — Пошли.

Женщина направилась к дому. Собака опередила её и, взбежав на крыльцо, уселась перед дверью, поскуливая.

— Иду, иду, я уже слышу тебя, — донёсся изнутри дома голос Агнесс. — Добрый вечер, фрау.

Горничная открыла дверь, и Айстофель, лизнув её руку, тут же скрылся в коридоре.

— Побежал на кухню, — улыбнулась Агнесс. — Чувствует, что я как раз приготовила его любимые отбивные.

— Отто давно приехал? — спросила Маренн.

Она сняла шинель, отдала её Агнесс, поправила волосы перед зеркалом.

— Уже около часа здесь, — сообщила горничная. — Я предлагала ужин, отказался, сказал, подождет вас.

— А фройляйн Джилл?

— Фройляйн звонила четверть часа назад. Она задерживается на службе. Приедет поздно. Просила не беспокоиться. Оберштурмбаннфюрер фон Фелькерзам привезет её домой.

— Ну, если она под присмотром Ральфа, я абсолютно спокойна, — кивнула Маренн.

— Прикажете подавать ужин?

— Да, пожалуй.

Агнесс поспешно ушла в кухню. Было слышно, как она отгоняет Айстофеля от стола.

— Убери лапы, я сколько раз говорила! Лапы на стол нельзя! Отойди отсюда!

Маренн вошла в гостиную. Отто Скорцени сидел в кресле перед зажженным камином, вытянув ноги в ярко начищенных сапогах поближе к огню. Рядом на низком столике с прозрачной стеклянной столешницей лежала папка с вырезками из газет и документами. В хрустальной пепельнице дымилась недокуренная сигарета. В богемском фужере зеленого стекла с золотой резьбой поблескивали остатки коньяка. Гость просматривал бумаги, перелистывая их, а когда вошла хозяйка дома, даже не повернулся.

— Совещание у Кальтенбруннера закончилось так рано? Или вообще не состоялось? — спросила Маренн, прислонившись спиной к дверному косяку. Она расстегнула пуговицы мундира и, наклонив голову, выдернула деревянную спицу, скреплявшую волосы, которые тут же рассыпались по плечам густыми каштановыми волнами.

— Его вызвали к Борману, — Отто наконец обернулся. — Оставшиеся вопросы перенесли на завтра на утро. А вы с де Кринисом, я вижу, тоже решили сегодня особенно не перетруждаться. Во всяком случае, управились до полуночи, что бывает нечасто. Кстати, я звонил в клинику, тебя там не было.

«Ах, вот в чем причина всех колкостей, — насмешливо подумала Маренн. — Позвонить он все-таки не забыл».

— Я была в Гедесберге, у Вальтера, — ответила она, проходя в комнату. — Меня тоже иногда вызывает начальство.

— Конечно, как без этого? — съязвил Скорцени. — Шелленберг лучше всех разбирается в полевой хирургии.

— Он вызывал меня совсем по другим вопросам, — она сделала вид, что не заметила его тона.

— Я догадываюсь, — Отто криво усмехнулся, взял сигарету из пепельницы и затянулся, глядя на огонь. — Догадаться нетрудно.

— А завтра мы идем на концерт фон Караяна, — сообщила Маренн, чтобы повернуть разговор в другое русло. Оправдываться она не собиралась, поэтому с гордым и независимым видом села в кресло напротив гостя, положила ногу на ногу, и вытянула сигарету из пачки, лежавшей на столике. Скорцени наклонился вперёд, чтобы дать даме прикурить:

— Кто это «мы»?

Щелкнула зажигалка. Маренн заметила, как взгляд гостя скользнул по её коленям, обтянутым чулками.

— Так кто собирается на концерт? Ты и наш общий шеф Управления? — продолжал спрашивать Отто подчеркнуто равнодушно.

— Пока что только я и Джилл, — мягко ответила Маренн. — Хотя Джилл ещё не знает об этом, но Вальтер обещал отпустить ее. Я думаю, Джилл будет рада. А ещё де Кринис со своей Фредерикой. Может быть, присоединится Ральф.

— Меня вы не приглашаете?

«Этого не хотелось бы», — подумала Маренн. Но промолчала.

— Впрочем, все равно завтра после обеда я еду во Фриденталь, и отменить это невозможно, — добавил Скорцени и снова откинулся на спинку кресла.

Теперь уже усмехнулась его собеседница:

— Я не сомневалась, что у тебя найдется, чем заняться.

Минуту оба молчали. Затем послышалось, как по паркету простучали каблуки. Это вошла Агнесс, принесшая поднос с посудой.

Маренн обернулась к горничной:

— Все поставьте и можете идти домой. Я справлюсь сама. Уже поздно, а вам надо торопиться к маме. Как она себя чувствует?

— О, ей намного лучше, фрау, — горничная сделала реверанс, — микстура, которую вы прописали, помогает. Она уже почти не кашляет.

— Пусть принимает ещё дней пять, — сказала Маренн, подходя к столу. — Если лекарство закончится, скажите мне, я выпишу еще.

— Большое спасибо, фрау, — горничная смутилась. — Вы так добры.

— Идите, идите, — отпустила её Маренн.

— Сейчас принесу горячее…

— Хорошо.

Агнесс поспешно вернулась на кухню, а Маренн подошла к столу, чтобы расставить тарелки.

— Ты предполагаешь, мы будем есть горячее? — Отто встал, приблизился к хозяйке дома и положил ей руки на талию.

— Ты не голоден? — Маренн не повернулась и, казалось, сосредоточила всё своё внимание на белом баварском фарфоре с элегантным зеленым рисунком.

Ответа на её вопрос так и не последовало, поэтому она добавила:

— Это даже странно, что ты не хочешь есть. Жаль, нет Науйокса. Он бы ни за что не отказался.

— Пойдем в спальню, — Скорцени прижал её к себе.

— Мне вот вчера Джилл рассказала интересную историю, — Маренн мягко отстранилась. — Её подруга Зилке вместе со своим женихом-летчиком были на приеме у Шахта. И там Зилке видела тебя. Она, конечно, расписывала моей Джилл, как все женщины просто осаждали тебя своим вниманием. Видимо, Зилке этим рассказом хотела сделать Джилл приятное, — Маренн обошла стол и взяла приборы, завернутые в салфетку. — Так вот она сообщила Джилл под большим секретом, что ты буквально у неё на глазах соблазнил племянницу Шахта — вы оба отсутствовали около получаса, а затем та появилась чрезвычайно возбужденная.

В комнату вернулась Агнесс, осторожно неся блюдо:

— Фрау, запеченная говядина с картофелем и зеленью, — произнесла горничная, за которой, облизываясь, бежал Айстофель.

Указав взглядом на собаку, Агнесс добавила:

— Уже наелся всякой всячины, так что не балуйте его.

— Поставьте, спасибо, — с улыбкой кивнула Маренн. — Думаю, что наш друг ещё не исчерпал свои возможности, так что обязательно выклянчит кусочек.

— Ну, как знаете, фрау, — Агнесс пожала плечами. — Как бы не объелся. Всего хорошего, фрау, — сняв передник, она отошла к дверям и присела в реверансе. — Всего хорошего, господин.

— До свидания, Агнесс. Завтра приходите в обычное время, — ответила Маренн. — Передавайте привет вашей маме.

— Спасибо, фрау.

Горничная вышла, а Маренн попросила Скорцени:

— Достань из бара вино и фужеры. И садись. Я за тобой поухаживаю. Так что насчет Зилке?

— Насчет Зилке? Я такой не знаю, — гость взял из бара бутылку красного вина и два хрустальных фужера, после чего вернулся к столу.

— А насчет племянницы Шахта?

— Мне кажется, твоя Зилке все выдумывает, — Отто начал разливать вино, не глядя на Маренн.

— Не моя Зилке.

— Хорошо, ваша с Джилл Зилке. Мне надо будет познакомиться с ней поближе, попросить, чтоб не болтала ерунды. Она где работает? Тоже у Шелленберга? Никогда не видел. Хотя, может быть, и видел, но не знал, что это Зилке. Хорошенькая?

— Не уходи от ответа.

Маренн поставила перед гостем тарелку с едой:

— Приятного аппетита. Ты был у Шахта?

— Был.

— Значит, все, что говорит Зилке, правда.

— С каких пор ты стала слушать все, что говорит Зилке и ей подобные? — Отто поморщился. — Это сплетни.

— Я слушаю не Зилке, — поправила Маренн. — Я слушаю то, что говорит моя дочь, а Джилл не будет расстраивать меня, если это не заслуживает внимания. Она обо мне заботится. Раз она сказала мне, значит, рассказ Зилке показался ей правдоподобным. Тебе не кажется, что похождений с фрау Гретой Браун достаточно, и племянница Шахта — это уже слишком. Джилл сказала, что Шахт был в ярости. В его доме, с его ближайшей родственницей, чуть не в его собственной спальне! Он назвал это эсэсовской наглостью, которая переходит все рамки приличий. И пообещал, что при известных обстоятельствах заставит тебя на ней жениться. Дойдет до рейхсфюрера или, если будет нужно, до самого фюрера. Насколько я знаю Шахта, слова у него не расходятся с делом. Это серьезно.

— Я не боюсь, до кого бы он ни дошёл, — Отто презрительно пожал плечами. — Мне это все равно. У меня хватит собственных сил, чтобы справиться. Но странно, что ты пеняешь мне за мелкую интрижку, когда сама только что приехала из Гедесберга.

— Я не устраиваю сексуальных представлений на глазах у половины столицы.

— Ты даже не пытаешься отрицать свою связь с Шелленбергом!

Резко наклонившись вперед, гость схватил Маренн за руку и притянул к себе; бокал с вином, стоявший рядом с хозяйкой дома, опрокинулся; вино растеклось по скатерти.

— Пусти. Мне больно, — Маренн выдернула руку, снова села на стул, а Отто вышел из-за стола, прошагал к камину, оперся на полку и начал смотреть на огонь. Затем взял сигарету из пачки, всё так же лежавшей на стеклянном столике, и, чиркнув зажигалкой, закурил.

Маренн молча смотрела перед собой на бордовое пятно. Опять как всегда. Ей уже было невыносимо спрашивать, а ему также невыносимо отвечать. И зачем только начался этот разговор? Маренн и так понимала, что с племянницей Шахта, которую она сама никогда не встречала, а Отто встретил в первый раз, и, скорее всего, в последний, у него нет ничего серьезного. Зачем лишний раз натягивать струну, которая и так вот-вот порвется? Известно же, что на все упреки Маренн у него есть ответ, и спорить с ним бессмысленно. Все зашло слишком далеко. Стало слишком сложно. Не нужно было и начинать.

— Я иду спать, уже поздно, — хозяйка дома встала из-за стола.

— А кто же съест говядину? — усмехнулся Отто, по-прежнему глядя на огонь. — Агнесс зря старалась?

— Не знаю, наверное, съест Айстофель. Или Джилл с Ральфом, когда приедут. Разогреют.

— Они всегда голодные, — съязвил Скорцени. — Особенно твоя дочка. Но на всякий случай я бы позвонил Науйоксу. Похоже, его помощь может понадобиться. Пусть заедет утром, чтобы Ирме не пришлось трудиться над завтраком.

— Позвони, — согласилась Маренн. — Кто действительно никогда не расстроит Агнесс, так это Науйокс. У него аппетит зверский.

— Голодное детство. Нам его не понять.

— Конечно.

* * *

В зале Берлинерхалле только что закончилось первое отделение концерта, на котором исполняли отрывки из вагнеровского «Лоэнгрина», переложенного для оркестра, но Маренн не было среди публики, хлынувшей в фойе и оживлённо обсуждавшей выступление Караяна. Заблаговременно покинув зал, Маренн уже находилась в номере люкс небольшого отеля «Кронпринц», расположенного как раз напротив сверкающего вечерними огнями Берлинерхалле. Пройдясь по номеру, она остановилась у портрета австрийской императрицы Зизи.

На этом портрете, занимавшем всю стену напротив окна, художник изобразил Зизи во весь рост. Казалось, императрица, стоявшая в парке Шенбруннского дворца, только сейчас заметила зрителя и повернулась к нему вполоборота. Длинные распущенные волосы выглядели так, как будто их шевелит лёгкий ветерок, но полностью перенестись воображением в парк у Маренн не получалось. На картине был ранний вечер, а сейчас была почти ночь, и в номере царил полумрак, так что отблески огней, освещавших Берлинерхалле, скользили по каштановым кудрям Зизи, украшенным бриллиантовыми звёздами, по белому платью, по красивым обнаженным плечам и по белому вееру, который императрица держала в руках.

— Это копия портрета, написанного Францем Винтерхальтером по заказу императора Франца Иосифа, — произнёс граф фон Эстерхази из-за плеча Маренн. Та не услышала, как он подошёл, потому что Эстерхази ступал по мягкому ворсистому ковру, заглушавшему звук шагов. — Оригинал находится в Хофбурге, в Вене, а раньше украшал рабочий кабинет императора.

— Я знаю, — кивнула Маренн. — Хотя в Хофбурге при императоре я была только один раз, когда меня совсем маленькой девочкой привозили с ним знакомиться. Но когда уже стала взрослой, после падения Габсбургов и моего возвращения из Америки, когда я работала с Фрейдом, я частенько посещала Хофбург и Шенбрунн. Мне нравилось смотреть на изображения моей прабабушки, на обстановку, в которой она жила, и прикасаться к вещам, которыми она пользовалась.

— Многие в Вене уверены, что в вашем лице Зизи вернулась к нам, ваше высочество, — мягко заметил граф. — Ведь она покинула грешный мир до срока, насильственно. Её жестоко убили заточкой. Душа её не успокоилась, потому что не выполнила до конца своего предназначения. А вы удивительным образом похожи на прабабушку внешне.

— Да, как ни странно я пошла в баварскую породу. И ничего не взяла ни от французов де Монморанси, ни тем более от своих бельгийских родственников по линии принцессы Стефании. Это кстати, слава богу, — Маренн улыбнулась. — Мне даже повезло, наверное. У моей бабушки, если верить хотя бы её собственным мемуарам, был очень скверный нрав. Вот характер у меня скорее в французов, полегче, чем у баварцев Виттельсбахов.

Собеседники немного помолчали, а затем Эстерхази, увидев, что его гостья с интересом оглядывает обстановку номера, признался:

— Я постоянно держу этот номер для себя и всегда останавливаюсь здесь, когда приезжаю в Берлин. По моему желанию хозяин все сделал здесь так, чтобы интерьер напоминал мне об Австрии, той Австрии, которую я люблю. Не нынешней.

— Это чувствуется, — согласилась Маренн. — Как будто ненароком оказываешься в Вене. Мне сказали, вы имеете отношение к Морису Эстерхази, который был министром при моем прадеде.

— Да, я его правнук по прямой линии, ваше высочество, — поклонился граф. — Я счастлив, что мне выпала возможность увидеться с вами. Вальтер сказал мне, что здесь я могу говорить прямо, без обиняков, — Эстерхази отошел к окну и взглянул на улицу.

«Видимо, Мюллер отключил прослушку. Вальтер договорился с ним. Иначе представить себе невозможно», — мелькнула мысль у Маренн.

— И я не стану кривить душой, — продолжал граф. — Мы, бывшие австро-венгерские аристократы, не любим Гитлера. Более того — относимся к нему с презрением. Мы считаем его плебеем. Из-за него в нашей древней стране, славной своей культурой, у власти оказались те, кто прежде чистил попоны на конюшнях Габсбургов и выносил отходы за их лошадьми. Они перенесли свои плебейские представления о жизни на все сферы австрийской жизни, сделали свои привычки главными. В Венгрии нам удалось этого избежать в первую очередь благодаря регенту, адмиралу Хорти, являющемуся истинным аристократом…

Взглянув на собеседницу, Эстерхази усмехнулся:

— Мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, ваше высочество, что я сторонник ортодоксальной монархии, и мои убеждения отдают крепким запахом нафталина. Ни в коем случае! Я вполне сторонник взглядов вашего деда кронпринца Рудольфа, что народ, все его слои, вплоть до самых низших и необразованных, должен иметь свое представительство во власти. И ради этого ещё в девятнадцатом веке нашим государем Францем Иосифом было принято решение о созыве парламента.

— Признаться честно, его подтолкнул к этому Гарибальди и потеря Италии, — заметила Маренн.

— Это верно, — согласился граф. — Это был горький опыт. Но мы выучили печальные уроки. Сегодня среди аристократических фамилий нашей страны вряд ли найдется хоть одно семейство, которое сомневалось бы в необходимости свободных выборов и формировании правительства, представлявшего интересы всего общества. Тем не менее, поскольку противоречия ещё велики, необходима консолидирующая фигура, монарх, признанный всеми слоями и гарантирующий стабильность и соблюдение законов. Это насущная необходимость. Пока что адмирал Хорти благополучно справлялся с этой задачей, но положение требует того, чтобы он уступил свое место регента истинному монарху. В первую очередь потому, что адмирал хочет вывести Венгрию из войны и не допустить кровопролития на её территории, но с ним, как с фигурой, имевшей пусть и формальные, но все-таки скрепленные его подписью союзнические контакты с Гитлером, вряд ли станут вести переговоры представители Англии и Америки. Точнее, они станут, узнав, что он сразу по достижении договоренности покинет свой пост.

— Пожалуйста, присаживайтесь, граф, — придерживая подол длинного черного платья с изумрудной брошью на груди, Маренн опустилась в кресло рядом с портретом Зизи.

— Благодарю, ваше высочество.

Граф сел в кресло напротив.

— Адмирал немало сделал для Венгрии, надо отдать ему должное, — продолжил он через мгновение. — Вы знаете, Венгрия практически была разорена Первой мировой войной. Она лишилась территорий, более половины индустриального потенциала, чуть не половина населения погибла на фронтах и умерла от болезней. И в таких жесточайших условиях мы были вынуждены платить странам Антанты в течение десяти лет аж до 1934 года почти двести миллионов крон репараций золотом. Мы лишились всех наших ископаемых и лесов. Экономический кризис, разразившийся после войны в Европе, в прямом смысле едва не уничтожил нас. Красные дьяволы, прорвавшиеся к власти, буквально губили страну. Им активно помогали из Москвы. После распада австрийской монархии у Венгрии не было своих денег, и Советы грубо подделывали австрийские банкноты простым фотомеханическим способом, наводняя ими страну. Они дошли до такой наглости, что стали печатать купюры не на особой синей, как положено, а чуть не на простой белой бумаге. Крестьяне отказывались принимать такие деньги, был установлен специальный курс синих и белых денег. В конце концов эта сумасшедшая политика и погубила красных. Инфляция зашкаливала, они ей захлебнулись. Приняв бразды правления, регент практически поднял страну из руин. Он и премьер-министр граф Бетелен, глава аристократической партии, путем невероятных политических усилий смогли добиться консенсуса в обществе и успокоить экономику. Был создан своеобразный союз низших и высших социальных слоев на основе общего национального мироощущения при патерналистском доминировании аристократии. Адмиралу даже удалось договориться с социал-демократами, и волна рабочих выступлений спала. Была введена цензовая демократия, вроде как при Габсбургах, которая скорее не продуцировала, а утверждала решения правительства. Благодаря стабилизации, достигнутой с большим трудом, удалось договориться о кредитах и отсрочках по репарациям. Да, адмирала многие упрекают, что его внешняя политика в отличие от внутренней однобока. Он не хотел и не хочет налаживать никаких отношений с Москвой, он терпеть не может большевиков и сторонится Советов, считая СССР прибежищем красного дьявола, однако такая позиция не лишена оснований, как вы согласитесь. Даже теперь, когда армии Сталина практически стоят на пороге нашего дома, адмирал не хочет обращаться к нему напрямую, а только через посредничество западных держав. Для него это дело принципа. «Не имей дело с дьяволом. Это всегда плохо кончается. С ним опасно договариваться», — так учила меня няня в нашем поместье Айзенштадт, когда я был маленьким. Адмирал Хорти получил точно такое же воспитание. И теперь оказался его заложником. При поддержке Муссолини он наладил отношения с фюрером ещё до развязывания Второй мировой войны и добился возвращения стране аннексированных после Первой мировой территорий. В частности, нам вернули ресурсы, нефтяные скважины, что способствовало экономическому подъему. Но когда в оплату за эти самые бенефиции фюрер потребовал участия Венгрии в войне с СССР, адмирал вначале рассчитывал отделаться двумя-тремя дивизиями в тылу. Гитлер требовал большего. Адмирал отказывался под предлогом, что венгерская армия малочисленна, плохо оснащена. Мы вообще надеялись отделаться разрывом дипломатических отношений с СССР и пропуском румынской нефти через свою территорию. Нам казалось, этого достаточно. Неограниченный союз с рейхом был бы губителен для Венгрии, это было очевидно. Такой маленькой стране попасть в схватку двух гигантов, какими являются СССР и Германия, это все равно, что оказаться между молотом и наковальней, однозначно катастрофа. Однако позиция адмирала и политического руководства не совпадала с планами наших военных. Они преследовали собственные интересы, надеясь получить от рейха современное вооружение и дополнительную техническую помощь. Не один раз они выступали с меморандумом о необходимости вступления Венгрии в войну, но каждый раз он отвергался Советом министров и Коронным советом. Память о плачевных итогах нашего участия в Первой мировой войне способствовала этому. Мало кто из венгерских политиков был готов отправить свой народ на новую бойню. Фюрер в личных письмах к адмиралу требовал участия Венгрии в войне и сулил Южную Трансильванию с её нефтяными месторождениями. Но адмирал никогда не смотрел «этому выскочке» в рот. Он помнил о собственных интересах. Во всяком случае, адмирал выжидал, когда проясниться позиция Штатов и Англии, пойдут ли они на союз с Москвой. Ведь если рассориться с Германией, надо опереться на не менее сильного союзника. Хорти написал фюреру, что для Венгрии объявлять войну СССР это даже смешно, учитывая размеры двух стран. Немцы тоже понимали, почему выжидает Хорти, и опередили англо-саксов. Они провели провокацию, как теперь выясняется — это была чистой воды провокация немецкого Генерального штаба, поддержанная нашими военными.

Эстерхази говорил много и эмоционально:

— Сейчас мы знаем это совершенно точно. 26 июня 1941 года, когда война с СССР уже началась, самолеты с опознавательными знаками СССР бомбили железнодорожные узлы Рахов и Мункач. Бомбы были сброшены также на город Кошице, где в результате погибло довольно много людей. На осколках обнаружили клеймо Путиловского завода СССР. Все это, как теперь мы знаем, было подстроено абвером. Молотов немедленно прислал телеграмму, что СССР не имеет никакого отношения к происшествию, там же было изложено предложение Сталина поддержать претензии Венгрии на Южную Трансильванию в случае сохранения страной нейтралитета, но германские агенты в то время были у нас везде, в том числе и в МИДе. Подкупленные Риббентропом люди попросту не показали это сообщение из Москвы ни регенту, ни премьер-министру. Сразу активизировались профашистские партии, которые стали требовать немедленного вступления Венгрии в войну, а немецкий Генеральный штаб сразу же прислал ещё одно предложение присоединиться к их операциям на Востоке. Адмирал уступил, хотя до сих пор не снимает с себя ответственности за это. Правда, войну СССР официально объявлять не стали, ведь это действительно было бы смешно, а просто послали на Восточный фронт несколько дивизий без всякой помпы. Фюрер был доволен. Он писал адмиралу, что разделит с ним грядущий триумф, но этот триумф представлялся нам сомнительным, учитывая географические размеры СССР и его людские ресурсы. Да, за вступление в войну фюрер тут же предложил адмиралу ввести войска в Южную Трансильванию. Но это была ложка меда в бочке дегтя, если перефразировать известное выражение. Конечно, вступление в войну было вызвано также тем, что адмирал опасался, и не без оснований, что Гитлер очень легко снова отнимет у Венгрии земли, которые удалось возвратить по Венскому арбитражу после Первой мировой войны. Такая угроза была отнюдь не призрачной. К тому же участие в войне и заказы от германских заводов обещали хорошие деньги, новые вливания в экономику. Конечно, все трезвомыслящие политики в Будапеште отдавали себе отчет, что, скорее всего, это процветание временное, и заплатить за него придется большой кровью. Как только было объявлено о создании антигитлеровской коалиции, адмирал сказал мне в приватной беседе: «Мы должны опереться на англо-саксов и выйти из всего этого. Я боюсь Сталина, а Черчиллю я верю. С ним можно иметь дело. Он не станет лукавить за нашей спиной». Адмирал тут же полностью поменял прогерманское руководство Генерального штаба, а также МИДа, поставив надежных людей, поддерживающих его взгляды. Но все-таки немцы вынудили нас послать целую армию под Сталинград — девять дивизий и одну бригаду — и ради этого они снова не остановились перед тем, чтобы пролить венгерскую кровь. На этот раз они нанесли удар в самое сердце адмирала — убили его сына Иштвана. Это было последним предупреждением регенту. Он понял его, но не отступил. Сегодня со мной на концерт приехала вдова Иштвана, графиня Илона Дьюлаи. Вы наверняка видели её в зале.

Маренн кивнула, подтверждая предположение графа, а тот продолжал рассказывать:

— Она тоже врач и работает в госпитале. Конечно, ей не сравниться с вами, — Эстерхази грустно улыбнулся. — Она прошла ускоренные курсы, когда решилась отправиться на фронт вслед за своим супругом. Это очень мужественная женщина. Несмотря на потерю, она продолжает исполнять свой долг, лечит раненых солдат и изо всех сил поддерживает адмирала в его решимости выйти из коалиции с фюрером и возродить в Венгрии монархию. Илона делает это ради будущего страны и ради своего маленького сына Шарифа, который никогда уже не увидит отца. К вам она относится с восхищением. К сожалению, я не могу представить её вам открыто, так как наша встреча тайная. Илоне об этом известно, но она упросила адмирала позволить ей поехать со мной только для того, чтобы взглянуть на правнучку императрицы Зизи и при возможности сказать вам, как Венгрия предана Габсбургам и как сожалеет сейчас о событиях восемнадцатого года. Я думаю, такая возможность ей все-таки представится.

— Я с удовольствием познакомлюсь с графиней Илоной, — ответила Маренн. — Но есть ли уверенность, что катастрофа Иштвана была подстроена и что это не несчастный случай? То, что вы говорите о деятельности абвера, это очень серьезное обвинение.

— Мы сомневались до последнего времени. Все-таки он был на фронте. Мало ли, что может быть, — ответил Эстерхази. — И это был первый запрос, который адмирал попросил меня передать Вальтеру, когда наши контакты начались. Стоит ли упрекать безутешного отца, что он хотел знать правду. Правда оказалась горькой, — граф склонил голову. — Иштвана убрали, чтобы лишить адмирала преемника, ведь было объявлено, что Иштван примет власть после того, как адмирал уйдет в отставку, ведь он уже стар. К тому же все знали, что Иштван был англофилом и обладал демократическими убеждениями, а значит — при нём Венгрия обратила бы свой взор в сторону Англии. Немцы поняли, что Хорти хочет отдать власть сыну, так как тот более приемлемая фигура для англичан. Поняли, куда ветер дует. К тому же им казалось не лишним припугнуть адмирала, чтобы он не вздумал отзывать от Сталинграда войска, осознав, какая там началась мясорубка. Илона была в Киеве, в нашем госпитале, когда все случилось. В тот день Иштван на своем истребителе сопровождал самолет-разведчик. Его машина поднялась в воздух, они барражировали над аэродромом, когда самолет неожиданно резко пошел вниз, находясь на очень малой высоте. Самолет врезался в землю, взорвался. Примчавшись на аэродром, Илона увидела лишь обугленный труп. Она не поверила в версию о несчастном случае и утверждает, что всего лишь за два дня до гибели Иштван прилетал в Киев и говорил ей, что такой случай уже был с ним, самолет начал падать с высоты четырех километров. Но ему удалось выправить машину. Видимо, это была проба. Второй раз тот, кто все подстроил, не просчитался. Немцы провели свое расследование, и все свалили на машину. Мол, MAVAG Heja не очень надежный самолет, к тому же установили дополнительную броню, — все-таки Иштван был преемником регента, — и это нарушило баланс. Вспомнили и то, что налет у Иштвана был всего 345 часов, и при том все больше на итальянском Reggiano. Вот, мол, надо было использовать мессершмитт. Но все это были только отговорки. Причина была скрыта в другом. Илона нашла в кармане Иштвана полусгоревшее письмо и привезла его отцу. В нем Иштван писал о том, что надо отказаться от союза с Германией и сделать запрос англичанам на начало переговоров, а на роль основного переговорщика предлагал свою кандидатуру. Кроме того, один из товарищей Иштвана сказал Илоне, что накануне вылета на аэродроме видели немецких офицеров, которые не имели отношения к люфтваффе. Якобы они занимались подготовкой зимнего расквартирования летчиков, но, как теперь выяснил Вальтер, они завербовали одного из механиков, который, собственно, и «подготовил» машину к полету соответствующим образом, а сразу после покушения исчез. Видимо, его давно уже нет в живых. Из этого можно сделать однозначный вывод, что Илона все правильно поняла с самого начала. Да и адмирал не сомневался, против кого и против чего направлена эта чудовищная провокация, ведь немцы не первый раз пытались убить Иштвана — первое покушение они организовали на следующий же день после того, как отец объявил его преемником. Следует сказать, что гибель сына не сломила адмирала. Когда тело Иштвана перевезли в Будапешт и предали земле, адмирал стойко держался на похоронах, несмотря на свой возраст. Я разговаривал с адмиралом на следующий день. Он ничем не выдал своего отчаяния и лишь выразил твёрдое убеждение в том, что фюрер, если проиграет войну, то потянет Венгрию за собой, к полному краху, и что Иштван был прав, когда настаивал на поиске контактов с англичанами. Адмирал показал мне обрывок письма своего сына. Я был глубоко тронут этим доверием и обещал, что сделаю все, что от меня зависит, чтобы воплотить наши планы в жизнь. Мы договорились, что я все возьму на себя, а адмирал останется в стороне, словно ему ничего не известно о моей деятельности. Это было разумно, ведь нельзя сразу действовать от первого лица, пока не установлены прочные контакты и не получен ответ от первых лиц противоположной стороны. Я должен был искать контакты через Швейцарию, Турцию, Швецию, через работающих там англо-американских дипломатов, журналистов, по линии католической церкви, однако все первоначальные ответы оказались отрицательными. Правда, они были получены от второстепенных лиц, но так всегда и бывает на начальном этапе переговоров. Личность самого Хорти стала камнем преткновения, и адмирал выразил готовность назначить своим преемником премьер-министра Каллаи, как компромиссную фигуру переходного периода, чтобы его самого не упрекали в династических устремлениях. А вскоре грянул Сталинград. Итальянцы и румыны, принимавшие участие в сражении, были уничтожены полностью при советском наступлении. Мы попали в окружение, когда прикрывали отход частей вермахта, и в результате боев потеряли сто сорок тысяч человек — колоссальные потери, каких ещё не знала Венгрия! Когда удалось добиться от немцев эвакуации разбитой армии, домой вернулось не более тридцати тысяч. Остальные были убиты или погибли от голода, холода и болезней. Это произвело на регента, да и на всю страну угнетающее впечатление. Стало понятно, что медлить нельзя. Граф Бетелен действовал через бывшего посла Венгрии в Лондоне Барца и наладил контакт с послом Англии в Швейцарии, через которого удалось передать письмо лично Черчиллю, и это был первый крупный успех. В письме адмирал ясно изложил свою позицию, что, учитывая положение Венгрии под самым боком фюрера и возможность оккупации в любой момент, он не может открыто порвать со странами «оси», пока не заручится поддержкой союзников. В случае же достижения договоренности и высадки союзных войск на Балканах, он гарантирует, что никаких препятствий в продвижении союзных войск по Венгрии не будет, все венгерские ресурсы будут переданы в руки США и Великобритании, а сам он добровольно уйдет в отставку. Причем подчеркивалось, что эта отставка возможна на любых условиях, которые будут ему продиктованы, вплоть до самых невыгодных. Ради того, чтобы избежать германской оккупации, разорения земель и уничтожения своего народа, адмирал готов был пожертвовать своими интересами и интересами своей семьи. Также адмирал отметил, что не желает еврейских погромов и не выдаст рейху социалистов и беженцев.

— Это смелый шаг, — заметила Маренн. — Насколько мне известно, ни один из союзников фюрера никогда не вел себя так смело. Адмирал Хорти не зря служил флигель-адъютантом моего прадеда, — она улыбнулась. — Император Франц Иосиф умел замечать достойных людей и выдвигал их.

— О, и надо отметить, — Эстерхази заметно оживился, — что адмирал был первым венгром, занявшим столь высокую должность в Вене. Император отметил его за смелость и мужество, которые Хорти проявил, командуя самым быстроходным и современным в империи крейсером «Габсбург» во время средиземноморских сражений против итальянского и французского флота. Он тогда показал себя чрезвычайно одаренным командиром. Император пригласил его в Вену и предложил пост флигель-адъютанта. Вся Венгрия была очень горда этим, но, к сожалению, времена той славы прошли. Безвозвратно. Лишь характер адмирала не изменился.

Произнеся эти слова, граф вдруг заметно погрустнел и добавил:

— Сейчас над Венгрией сгущаются тучи. Риббентроп через своих ищеек прознал о наших контактах с англичанами и сразу же доложил фюреру. Тот пришел в ярость, но сначала постарался купить нас. Он предложил адмиралу совместную оккупацию Сербии. Хорти отказался. Тогда Риббентроп прислал в Будапешт своего соглядатая, некого бригаденфюрера СС фон Вейзенмайера, который стал шпионить за каждым нашим шагом. Гитлер же, не дожидаясь его докладов, прислал письмо, в котором настаивал на личной встрече с адмиралом. Даже словаки, — уж кто-кто! — и те по указке Берлина укусили нас, в своих газетах объявив венгров саботажниками, пытающимися уклониться от выполнения долга в общей войне.

Маренн слушала внимательно, а граф меж тем рисовал перед своей гостьей не слишком радужные картины:

— Адмирал долго не соглашался на встречу с Гитлером. Он понимал, что разговор будет тяжелым, и ссылался на здоровье, но на самом деле мы дожидались ответа от Черчилля. В конце концов пришлось всё-таки ехать в замок Клейсхайм недалеко от Зальцбурга, где фюрер назначил встречу. Как ожидалось, встреча получилась очень эмоциональной. Риббентроп обвинял нас в закулисных интригах, фюрер требовал отставки премьер-министра и срочной депортации евреев в лагеря, а Хорти мужественно отвергал все претензии, касавшиеся неисполнения союзнического долга, и приводил весьма грустные цифры по потерям венгерской армии и убыткам, понесенным страной вместо обещанного триумфа. Кроме того, он требовал со своей стороны, чтобы все венгерские части, наконец, были возвращены домой, на что Гитлер категорически не соглашался. Адмирал же со своей стороны отказался заставлять евреев носить желтые знаки отличия на рукаве и выселять их из жилищ, согласившись лишь принять закон о том, чтобы евреев не допускали к руководящим должностям, а тех, которые такие должности уже занимают, понизили. Совсем ни на что не согласиться было невозможно, и решили откупиться малой кровью. Даже совместного коммюнике составить не удалось. Так и разъехались, хмурые и недовольные друг другом. Хорошо, что фюрер, добившись уступок по еврейскому вопросу, на некоторое время оставил нас в покое, но когда немецкие войска были разбиты под Курском, мы поняли — оккупация не за горами, а Германия отчаянно нуждается в промышленных и людских ресурсах. Скоро каждый венгр будет поставлен под ружье, чтобы умирать за интересы рейха, и если адмирал не согласится на это, немцы совершат государственный переворот. Ничто их не остановит. Вскоре последовали и подтверждения наших опасений. В день семидесятипятилетия адмирала фюрер прислал ему дорогой подарок — яхту с наилюбезнейшими поздравлениями и пожеланиями. Это само по себе говорило о том, что очень скоро его попросят уйти в отставку. Сначала попросят, а потом свергнут. Единственное, что удерживало фюрера и удерживает до сих пор, это необыкновенная популярность Хорти во всех слоях венгерского общества. Его открытое свержение может вызвать бунт, который немцам сейчас не нужен, так что они бы согласились оставить его как вывеску — мол, все делается с согласия адмирала — а сами руками своего премьера из партии Салаши делали бы все, что им нужно. Но адмирал не желает служить ширмой для уничтожения своего народа. Вы знаете, как высоко ценилось слово чести при дворе императора Франца Иосифа, и мы, старомодные мадьяры, ещё помним, что это такое. Лучше самому пустить себе пулю в лоб, чем оказаться обесчещенным сговором с преступниками. Понимая все обстоятельства и даже зная по собственным источникам, что план «Маргарита» по оккупации Венгрии уже полгода как готов в немецком Генеральном штабе и военные только ждут отмашки фюрера, Хорти тем не менее сохранял хладнокровие. Он поблагодарил Гитлера за подаренную яхту и в ответном письме снова попросил его вернуть венгерские войска на родину. Ответа не последовало, что было красноречивым свидетельством готовящегося захвата. Зато пришел другой ответ — тот, который мы давно ждали и уже отчаялись получить — от лорда Черчилля. Не им подписанный, конечно, но с его слов и по его указанию. В этом письме лорд в общем соглашался с предложениями Хорти, но отвергал кандидатуру Каллаи как преемника адмирала, поскольку Каллаи также был скомпрометирован сотрудничеством с рейхом. Отказывались англичане принять и кандидатуру любого из родственников регента, поэтому просили Хорти подобрать фигуру, которая бы их устроила, после чего переговоры можно было бы продолжить. Некоторое время мы пребывали в затруднении, но в это время как нельзя кстати через нашего посла в Лиссабоне поступило ещё одно сообщение, важность которого невозможно переоценить. Оказалось, что внутри самой Германии есть люди, в том числе и в высших сферах, которые ничуть не меньше озабочены судьбой своей страны, чем мы волнуемся за судьбу Венгрии. Они тоже хотели бы для немцев скорейшего мира и выхода из войны, поэтому, чтобы убедить союзников в искренности своих намерений, готовы на первых порах помочь Венгрии. Якобы это была группа офицеров вермахта и люфтваффе, за которой как вскоре выяснилось, стояли люди, устроившие сегодня нашу с вами встречу. Именно они подсказали нам предложить лорду Черчиллю вас, ваше высочество, наследницу габсбугского рода, пользующегося популярностью в венгерском народе. Особенно учитывая то, что лорд Черчилль лично знаком с вами и, насколько мне известно, к вам расположен. Ваше согласие спасло бы не только Венгрию. Оно бы дало возможность Австрии так же избежать советской оккупации и последующей большевизации, что, в свою очередь, облегчило бы судьбу Германии.

«Получается, фюрер знает?» — меж тем думала Маренн, которая не читала словацких газет, обвинявших Хорти в предательстве союзнических интересов, но верила Шелленбергу, ещё совсем недавно убеждавшему её, что Гитлеру вряд ли что-то известно о намерениях Хорти. Теперь же получалось — фюреру известно всё за исключением того факта, что адмиралом получен вполне определённый и обнадёживающий ответ от англичан. Положение было намного серьёзнее, чем казалось поначалу, но Маренн не сердилась на Шелленберга. Наверное, он не стал говорить ей всю правду, чтобы не пугать раньше времени. К тому же Маренн помнила и свои собственные слова о долге Габсбургов перед венгерским народом и о том, что ради исполнения этого долга можно пожертвовать собой.

Внешне она ничем не выдала своего волнения и продолжала внимательно слушать Эстерхази, который не скрывал ничего:

— Положение наше отчаянное, ваше высочество. Как я сказал, план оккупации готов, и фюреру надо только отдать приказ, который, несомненно, будет отдан очень скоро. Мы судим об этом по тому, как с каждым днем профашистские силы в стране ведут себя все активнее. Они уже чувствуют себя почти хозяевами положения и открыто нападают на Хорти в печати, чего раньше себе не позволяли. Переворот и арест адмирала будут означать не только угрозу его собственной жизни, но и фактический конец Венгрии, той старой, доброй Венгрии, которая долго была составной частью Австро-Венгерской империи. Столкновение немцев и большевиков на территории Венгрии приведет к её полному упадку, страна будет просто затоптана и залита кровью. Все это закончится большевизацией, возвращением из Москвы красных бандитов вроде Белы Куна. Это будет историческая катастрофа венгерского народа, конец его истории и культуры. Адмирал видит свой долг в том, чтобы не допустить подобного развития событий. Даже если ради исполнения этого долга ему придется отдать жизнь. И мы его сторонники поддерживаем его стремления. Каждый истинный мадьяр, тем более аристократ и военный, в такой тяжелый период для страны обязан сделать все возможное, отдать жизнь — это самая малость.

Последние слова графа как нельзя более соответствовали убеждениям самой Маренн, но она должна была думать не только о себе, но и о своей дочери, чья судьба зависела в том числе от воли фюрера, поэтому приходилось проявлять осторожность.

— Я понимаю, что ситуация серьезная, — женщина покачала головой, — но и адмирал должен отдавать себе отчет, что мое положение в Германии очень шаткое. Фактически я пленница. Да, я пользуюсь определенной свободой — например, могу посетить концерт и встретиться с вами — но эта свобода дана мне только потому, что я служу Германии как врач. Я вынуждена платить своим трудом за то, что нахожусь не в лагере, а по крайней мере в человеческих условиях. Вы понимаете, что моя судьба не в моих руках. Вот почему я смогу оказать поддержку Венгрии только в том случае, если Хорти найдет себе союзников, хотя бы тайных, не только среди высших, но и среди самых высших бонз Германии. То есть среди людей, максимально приближенных к фюреру и имеющих влияние. Все эти люди известны, их немного. О том, чтобы фюрер поддержал планы адмирала, конечно, говорить не приходится.

— Те люди, которые устроили нашу встречу, уверили меня, что имеют одобрение с самого верха, — ответил Эстерхази. — Я со своей стороны могу обещать вашему высочеству, что в случае неблагоприятного развития ситуации ваше имя не будет упомянуто ни мной, ни регентом, и ни кем другим из посвящённых с его стороны, даже если мы окажемся в подвалах гестапо, которое, кстати, здесь недалеко на Принц-Альбрехт-штрассе. Мы будем молчать, как бы с нами ни обращались и какому бы давлению ни подвергали, пусть даже пыткам. Мы помним о том, что присягали на верность Габсбургам, и это самая главная клятва в жизни. Наш долг отдать жизнь за сюзерена. Так нас воспитывали.

— Ваши слова трогают меня, граф, — Маренн уже не на шутку разволновалась. — Со своей стороны я только могу сказать, что как правнучка императора Франца Иосифа не имею никакого морального права заботиться о собственном благополучии, когда страна, более четырехсот лет доверявшая моим предкам корону и право решать свою судьбу, находится под угрозой порабощения. Я сделаю все, что от меня зависит, невзирая ни на какие трудности. Вы можете быть в этом совершенно уверены.

— Значит, я могу сказать регенту, что договоренность с представителем династии Габсбургов достигнута? — уточнил Эстерхази. — И он может упомянуть об этом в письме Черчиллю?

— Да, может, — кивнула Маренн. — Если регент сочтет необходимым, он может сообщить премьер-министру Англии. Не называя пока имен, конечно.

— Это само собой разумеется, ваше высочество, — живо откликнулся граф.

В это мгновение Маренн вспомнила о графине Илоне, приехавшей издалека только для того, чтобы увидеть её.

— После концерта я обязательно зайду к маэстро и поблагодарю его за чудесную музыку, — наследница Габсбургов взглянула на собеседника, и тот понял её с полуслова:

— Я передам это фрау Хорти. Благодарю вас, ваше высочество.

* * *

— Мама, где ты была?

Когда Маренн вернулась в зал, второе отделение концерта уже давно началось. Согласно программе теперь играли знаменитый «Полет валькирий» из тетралогии «Кольцо Нибелунгов». Эмми Зоннеман, супруга Геринга, приветливо улыбнулась опоздавшей слушательнице, когда та пробиралась мимо к своему месту. Джилл встретила появление матери взволнованным шепотом:

— Пока тебя не было, в перерыве приезжал Науйокс.

— Он приехал послушать Вагнера? — удивилась Маренн.

— Что ты, мама, — Джилл поморщилась. — Когда он слушал Вагнера? Или что-то ещё из классики. Разве только на официальных мероприятиях в присутствии фюрера, когда не слушать нельзя, а так ему куда приятнее поорать в пивной свои портовые песни. Нет, он что-то покрутился среди публики, а затем увидел меня. Не думаю, что ему хотелось со мной разговаривать, но и сделать вид, что он меня не заметил, тоже было неудобно. Он спросил, где тебя найти.

— И что ты ответила?

— Я ничего не ответила. Подошел Ральф. Он сказал, что Магда Геббельс пригласила тебя выпить кофе в Кайзерхофе в перерыве, она как раз там была. Так научил его Вальтер. Я бы не сообразила, конечно.

— И что Науйокс?

— Ничего. Ушел. Не будет же он слушать Вагнера, — Джилл пожала плечами, — но увидеть его так неожиданно второй раз на дню было не очень приятно.

— А когда ты видела его в первый раз?

— У нас дома, в столовой. Когда я встала утром и вышла на лестницу, он сидел за столом и уминал мясо, приготовленное накануне Агнесс. Увидев меня, что-то такое проговорил с набитым ртом вроде того, что у вас неплохо готовят, но меня это даже возмутило. У него нет собственного дома, где он мог бы позавтракать?

— А вы с Ральфом не ужинали, когда приехали?

— Нет, Ральф только привез меня. Сам он поехал к Вальтеру в Гедесберг, они ещё работали. А я сразу пошла спать.

— Отто был дома?

— Я его не видела. Был только Айстофель. Спал перед камином. А разве Отто…

— Фройляйн, я попросил бы потише, — послышался вежливый шепот де Криниса, сидевшего справа. — Вы мешаете слушать.

— Простите, профессор, — Джилл осеклась, покраснела и, чтобы скрыть смущение, прикрыла лицо краем зеленого шелкового шарфа.

— Потом поговорим, — прошептала ей мать.

Между тем оркестр продолжал исполнение «Полета валькирий». Маренн взглянула на графа Эстерхази. Он сидел впереди, через два ряда от нее, чуть наискосок, так что его профиль был ей хорошо виден. Густые черные волосы, на висках подернутые сединой, прямой с едва заметной горбинкой нос и гладковыбритые впалые щеки делали весь облик графа утончённо-аристократичным, а последний штрих к этому портрету добавляли награды, поблёскивающие на парадном военно-морском мундире. Рядом с графом Эстерхази сидела женщина лет тридцати с темными волосами. Её волнистые локоны были аккуратно уложены в причёску, где гладкой была лишь чёлка, зачёсанная на правую сторону.

«Благородное лицо, бледность, которая обычно появляется у людей, много переживших. Значит, это и есть графиня Илона», — подумала Маренн. Сразу бросалось в глаза жемчужное ожерелье, украшавшее изящную шею графини, и безупречный крой чёрного платья, но Маренн, которая подобно Илоне недавно потеряла близкого человека на войне, прекрасно понимала — эта женщина оделась так не для себя и не для того, чтобы нравиться мужчинам. Несомненно, одеваясь на концерт, вдова Иштвана Хорти думала лишь о том, что, продолжая дело погибшего мужа, она должна выглядеть достойно.

Разговор с графом Эстерхази глубоко тронул сердце Маренн. Она никак не ожидала, что трагические события, нависающие над Венгрией, заставят её отказаться от своего решения, принятого в юности — не иметь ничего общего со своими венценосными родственниками и жить свободной жизнью обычного человека. Теперь Маренн готовилась стать королевой, но плохо представляла себя в роли монарха. Впрочем, у неё не было выбора. Ей следовало пойти на это ради возможности спасти сотни тысяч жизней бывших подданных её прадеда.

Маренн должна была рискнуть, но уже сейчас понимала, насколько риск велик. События развивались непредсказуемо. Появление Науйокса удивило и насторожило не только Джилл, но и саму Маренн, для которой не являлось тайной то, что Науйокс состоял в коалиции Кальтенбруннера вместе с Отто.

Скорцени уже признавался Маренн, что отошёл от Шелленберга и практически примкнул к его противникам, а причиной стала она и её отношения с Шелленбергом. Отто утверждал, что дело только в этом, но Маренн понимала — есть и другие причины. Успех с освобождением Муссолини из плена и благосклонность фюрера способствовали тому, что Отто нацелился на то, чтобы занять пост главы Шестого управления РСХА. Скорцени интриговал ради этого, опираясь на Кальтенбруннера, а также обхаживал Гретель Браун, чтобы чаще попадаться фюреру на глаза. Маренн считала подобные интриги отвратительными, но делала вид, что не понимает происходящего. Все равно она ничего не изменит, а Отто не скажет ей правду.

Что же касается Науйокса, то он присоединился к коалиции Кальтенбруннера совсем по другим причинам. Ему нечего было делить с Шелленбергом, и он не имел таких амбициозных карьерных устремлений, как Скорцени. Науйокс просто хотел сохранить то положение в СС, которое заслужил, как верная собака стремится сохранить своё право лежать возле ног хозяина, когда тот по вечерам дремлет в кресле возле камина.

Джилл правильно заметила, что Науйокс принадлежал к таким слоям общества, которых граф Эстерхази презрительно назвал плебсом. Он был эсэсовцем первого призыва, ещё времен Рема, когда собирали ребят попроще, понаглее, а при слове «культура» прилюдно хватались за пистолет, чтобы вызвать симпатию малообразованных масс. Тогда не надо было вести внешнюю разведку, проводить переговоры с Черчиллем. Требовалось взять власть, а значит — победить на выборах, и в ход шли все методы без разбора.

Это теперь бывшие штурмовики сидели в первых рядах Берлинерхалле и слушали фон Караяна, притворяясь, будто он им интересен, ведь стало неприлично не слушать. Лишь Науйокс притворяться не желал. Ему претило строить из себя интеллигента, из-за чего его поведение нередко вызывало нарекания, но Маренн симпатизировала этому человеку именно потому, что ценила неподдельную прямоту.

Алик остался таким, как с самого начала — простым парнем из порта в Киле. Неудивительно, что этот парень легко нашел общий язык с грубоватым Кальтенбруннером, хоть тот и получил образование в Венском университете. Впрочем, связи с Кальтенбруннером не сделали Алика врагом Шелленберга. В начальники Управления Науйокс не стремился и к тому же помнил, что именно Шелленберг прикрывал его от опасности, именуемой «рейхсфюрер Гиммлер».

Рейхсфюрер не любил Алика, служившего ему постоянным напоминанием о покушении на Гейдриха, которое рейхсфюрер практически санкционировал. Точнее, никакого прямого приказа не было. Просто Гиммлер, почувствовав в лице Гейдриха, своего ближайшего сподвижника и заместителя, угрозу, поделился этими соображениями с Науйоксом и дал тому волю все устроить, как нужно в таких случаях. Покушение было успешным, но после этого видеть Алика рейхсфюреру стало неприятно, да и Алику рейхсфюрера — тоже, потому что Науйокс начал опасаться за свою жизнь. Гиммлер мог легко избавиться от ненужного свидетеля, но Шелленберг убедил рейхсфюрера, что такой опытный человек, как штандартенфюрер Науйокс, ещё пригодится, в чем не ошибся, конечно.

«Нет, против Вальтера Алик не пойдет и, даже получив сведения о моей встрече с Эстерхази, не станет докладывать Кальтенбруннеру правду, а как-нибудь выкрутится, — размышляла Маренн. — Алик ведь знает, что за всем стоит Вальтер, поэтому предпочтёт попридержать информацию и подождать, чтобы получить выгоду для себя».

* * *

На совещании голос Геббельса звучал буднично и как-то уныло:

— Генеральный штаб настаивает на окончательном и скорейшем решении венгерского вопроса. Фюрер склонен поддержать эту инициативу, так как правительство Хорти в последнее время решительно уклоняется от выполнения союзнических обязательств. В целях решения наших стратегических задач необходимо как можно скорее установить военный контроль над системой железнодорожного сообщения Венгрии, нельзя также сбрасывать со счетов и запасы промышленного сырья в стране, которые все ещё велики. Кроме того, фюрер выразил возмущение бездействием венгерского руководства в еврейском вопросе.

Геббельс бросил взгляд на Мюллера, сидевшего третьим справа от него, и Мюллер приготовился записывать, однако особенно записывать не пришлось, ведь все ограничилось констатацией известных фактов. Правда, в этой части своей речи Геббельс был более эмоционален:

— Евреев в Венгрии около миллиона, они пользуются полной свободой, разгуливают по городам наравне с мадьярами, ходят в те же магазины, парикмахерские, а в это время мы бьемся над решением еврейской проблемы в Европе вот уже почти десять лет. Фюрер склонен расценивать такое отношение Хорти и его англофильской клики к нашим пожеланиям как откровенный саботаж. Венгрию надо взять под контроль, заставить нынешнее руководство подать в отставку, самого Хорти поместить под арест, а в стране создать новое правительство во главе хотя бы с Имреди. Основной камень преткновения — армия, — Геббельс помолчал, постукивая пальцами по столу. — Военные преданы Хорти, но если их разоружить, то можно решить проблему непокорной венгерской аристократии и будапештского еврейства, пригревшегося под крылышком хортистов. Не зря наш фюрер называет Венгрию «островком европейского еврейства». Хочу, чтобы всем было понятно — фюрер намерен удерживать Венгрию в качестве союзника при любых обстоятельствах, пусть даже с применением силы. Принято решение в начале марта пригласить Хорти на переговоры в Вену, а за то время, пока он будет отсутствовать, реализовать план «Маргарита».

При упоминании о плане «Маргарита» Кейтель, также сидевший за столом для совещаний, кивнул.

— Насколько я понимаю, к этому все готово, — продолжал Геббельс, — с участием вермахта, частей СС, — он бросил взгляд на Кальтенбруннера, который нервно что-то записывал, — румынских и словацких войск…

— Не слишком ли много шума, — неожиданно спросил Мюллер, прервав всеобщее подобострастное молчание, а Кейтель с возмущением посмотрел на наглеца, решившего перебивать Геббельса и ставить под сомнение целесообразность плана, который уже одобрен.

— Насчет Хорти, — уточнил Мюллер и вполоборота взглянул на одну из секретарш Геббельса, хорошенькую Эльзу Аккерман, протоколировавшую совещание.

Чтобы спрятать смущённую улыбку, Эльза низко наклонила голову, и светлые волнистые волосы челки, не скрепленные шпилькой, упали вперед.

— Много шума вредно. Венгры ведь любят адмирала, — как ни в чем не бывало продолжил Мюллер, словно не замечая недовольства Кейтеля. — Надо изобрести что-то поделикатней, что ли. Хотя бы прикрыться тем, что это не мы все придумали, а сам Хорти решил. Что он на все это согласен. Для венгров.

— Это не вам решать, — вскипел Риббентроп. — Вы вообще занимайтесь своими делами и не лезьте в политику, обергруппенфюрер. Вам поручен еврейский вопрос, вот и думайте о евреях.

— Да, Генрих, думайте о евреях, — поддержал его Геббельс. — В Будапеште вам предстоит много поработать. Фюрер хочет, чтобы был подготовлен список не менее чем на пятьсот-шестьсот человек, которые однозначно подлежат немедленному аресту. Это политические деятели, депутаты парламента, журналисты, профсоюзные лидеры. Все, кто хоть однажды посмел усомниться в правильности курса на союз с Германией, а уж тем более — критиковал нас. Они все должны быть интернированы в лагерь. Премьер Каллаи и граф Бетелен как главные инициаторы переговоров с англичанами — так же. Граф Эстерхази, этот приближенный Хорти и его давний друг ещё по имперским временам — его тоже не забудьте. Эрнст? — Геббельс обратился к Кальтенбруннеру. — Фюрер надеется на вас.

— Я понял. Мы все сделаем, — произнося это, Кальтенбруннер весь подобрался, будто приготовился маршировать. Его лицо, длинное, как лошадиная морда, ещё больше вытянулось, отчего шрам, пролегавший бороздой на левой щеке, разгладился и стал почти не виден.

— Хорошо, — Геббельс кивнул. — В том, чтобы сделать все руками самого Хорти, есть особая пикантность и резон, — он усмехнулся. — Это верно. Но неизвестно, согласится ли Хорти поставить подпись под заявлением о том, что согласен со всеми нашими действиями, даже если его на время арестовать в Вене и держать в изоляции от Каллаи и сподвижников. Он крепкий орешек, как нам известно. Но будем смотреть по обстоятельствам. Если Хорти согласится, то останется на своем посту. Англичанам это будет лишний щелчок по носу, но в то же время никакого влияния этот человек больше иметь не будет. Только ширма, такая красивая кукла — стареющий адмирал его величества в парадном мундире с орденами. Вся власть будет передана наместнику. Он будет назначен вместо нашего посла, как только вторжение состоится. Этот человек на самом деле будет контролировать страну, а также присматривать за Хорти, чтобы старик не рыпался. С кандидатурой фюрер определится позже. Де юре венгерская государственность будет соблюдена, а на деле вся власть будет принадлежать нам. Это самый лучший вариант, но если Хорти не согласится, — Геббельс кисло улыбнулся, развел руками, — он же стар. Никто не удивится, если через пару месяцев адмирал тихо отойдет в лучший мир, чтобы не мешаться. Правители и без него найдутся.

После совещания смешливая Эльза, собирая бумаги на столе, шепнула Мюллеру:

— Ты хорошо смотрелся. Шеф разозлился. А Риббентроп, так чуть не выскочил из костюма. Они тебе не забудут.

Мюллер только поморщился.

— Плевать, — тихо произнёс он. — Пусть поищут кого-то еще, чтобы бегать за уголовниками, тем более, когда большевики уже стоят у порога. Все хотят на приемах выступать, в белых перчатках, откуда и к нейтралам сбежать поближе. А с уголовников какой прок? С ними только прямо в лапы Сталина. Так что мне бояться нечего. Тошнит от их пустых речей. Нет, чтобы по делу и коротко.

Вдруг оба оглянулись, потому что за их спинами раздался громкий голос доктора Геббельса, обращавшегося к Кальтенбруннеру:

— Эрнст, как ты намерен поступить с Хорти, если он будет упорствовать? У тебя есть план?

— Отто кое-что придумал, — ответил Эрнст с грубоватым смешком. — Можно надавить на старика при помощи его родственников. Там остался этот мальчишка, младший сын Миклош. Если его похитить и некоторое время подержать где-нибудь в Дахау поблизости от крематория, этот дряхлый адмирал явно станет сговорчивее. Ведь один сын у него уже погиб. Он не захочет лишиться и второго.

— Подержать у крематория? — Эльза чуть не уронила бумаги на стол. — Сына регента Венгрии? О чем это они?

— Не суй в это свой нос, девочка. Это небезопасно, — Мюллер легонько шлёпнул папкой, которую держал в руках, по обтянутой узкой юбкой попе секретарши. — Неси документы, куда положено, а я разберусь. Не сомневайся. И держи язык за зубами. Поняла?

Эльза молча кивнула.

* * *

Когда Маренн вошла в артистическую фон Караяна, то Илона Хорти, как и ожидалось, уже была там. Графиня наклонила голову в приветствии и явно обрадовалась встрече, но ничего не сказала. Тогда Маренн вспомнила, что Илона считает её почти королевой, а ведь согласно придворному этикету начинать разговор должен именно монарх. Мало кому позволяется заговаривать с венценосной особой, не дожидаясь, пока та к нему обратится, поэтому пришлось следовать ритуалу, и Маренн произнесла первое, что пришло на ум:

— По-моему, сегодня концерт сложился весьма успешно, овации и просто дождь цветов с верхних ярусов. Не правда ли, фрау?

— Да, я совершенно согласна, — ответила Илона.

Фон Караян, окружённый поклонниками, сидел за туалетным столиком, и, чтобы привлечь внимание дирижера, Маренн положила на столик букет из одиннадцати роз нежного кремового оттенка:

— Маэстро, прошу принять скромный букет и слова восхищения от меня и моей дочери.

Фон Караян встал и, тряхнув роскошной шевелюрой, поцеловал новой гостье руку:

— Благодарю, фрау.

— Однако мне показалось, — продолжала Маренн, — сегодня оркестр играл увертюру чуть медленнее, чем, например, два года назад в Вене, или я ошибаюсь?

— Вы совершенно правильно заметили, — подтвердил дирижер с улыбкой. — Раньше я всегда убыстрял темп, ведь мне казалось, что Вагнер силен своим напором, магическим воздействием на публику. Я был уверен, что поступаю правильно, но мне говорили, что я нарушаю замысел автора. Теперь же я переменил мнение и говорю всем, что раньше я дирижировал, как пьяный, — фон Караян рассмеялся. — Вагнер теперь для меня олицетворение торжества духа. Я чувствую в нем человеческое тепло, высокий посыл и божественный свет, если хотите. Я понимаю его совершенно по-иному. В быстром темпе всего этого не передашь, и я исправляю теперь старые грехи. Надеюсь, что я двигаюсь в правильном направлении.

— Это гораздо более зрелый подход, — согласилась Маренн. — Я обратила внимание, что вы работаете не только над музыкальным исполнением, но и над всем спектаклем, этим мало кто занимается сейчас.

— Да, я думаю об общем впечатлении, которое производит мое выступление, — согласился маэстро. — Уделяю внимание освещению зала, хотя доктор Геббельс шутит, что лучше уж играть в полной темноте, и тогда публика точно получит сильные впечатления, — фон Караян улыбнулся. — Я же считаю, что посыл, заложенный в музыке, должен проявиться не только посредством музыкальных инструментов и исполнительского мастерства артистов, но и за счет зрительного эффекта.

— Это получается, — подтвердила Маренн. — По моему ощущению, это самое яркое исполнение, какое мне приходилось в последнее время слышать.

— Ещё раз благодарю, фрау, — фон Караян снова поцеловал её руку. — Однако я вас оставлю.

Взглянув на Илону, дирижер направился к выходу, а следом вышла и вся свита поклонников; дверь за ними закрылась.

Несколько мгновений Маренн и Илона молчали, оставшись одни. Графиня Дьюлаи неотрывно смотрела на розы, лежащие на столе, а её тонкие бледные пальцы нервно теребили вышитый жемчугом шелковый шнурок театрального ридикюля. Неожиданно отступив на шаг, она присела в реверансе:

— Ваше высочество…

От волнения графиня пошатнулась, потеряв равновесие, и Маренн быстро подошла к ней, чтобы поддержать под локоть:

— Что вы, что вы. Вам плохо? Присядьте, — она заботливо придвинула Илоне стул, на котором только что сидел фон Караян.

— Нет, не беспокойтесь, ваше высочество. Это всего лишь нервы. Столько всего произошло за последнее время.

— Я понимаю ваши чувства, — мягко ответила Маренн, усаживаясь напротив. — В прошлом году погиб мой сын. Ему было двадцать четыре года. Сейчас я чувствую такую же боль, как будто это случилось вчера.

— Они убили Иштвана, я не сомневаюсь в этом, ваше высочество, — произнесла Илона, и её голос задрожал. — Наш второй сын родился, когда его уже не было на свете. Иштван ничего не узнал о нем и погиб как раз в тот день, когда я собиралась сказать, что мы снова станем родителями. Просто чудом мне удалось сохранить этого малыша, несмотря на то горе, которое я перенесла. Иштван не желал быть лакеем фюрера и безропотно исполнять все приказы.

Илона вскинула голову, её большие тёмно-карие глаза были полны слез:

— Он думал о том, как спасти от несчастья свой народ. О том, что, как он полагал, составляет его долг перед Венгрией. Они поняли, что Иштван настроен решительно, и расправились с ним…

— Граф Эстерхази рассказал мне обо всех обстоятельствах того, что произошло, — Маренн с нежностью прикоснулась к руке собеседницы, успокаивая. — Главное вы сделали. Вы сохранили ребенка, дали ему жизнь и теперь растите его. Увы, Иштвана уже не вернешь, как и моего сына Штефана, — теперь уже сама Маренн едва совладала с собой, чтобы непрошеные слезы не нарушили её речь, — но мы должны сделать все, чтобы венгерский народ не пострадал от этой войны так, как он пострадал от первой. Я приму на себя любые обязательства ради этой цели и не отступлюсь, уверяю вас.

— Я говорила моему свёкру, что правнучка императрицы Зизи никогда не оставит в беде народ, который боготворил её прабабушку, — произнесла Илона. — Я рада, что не ошиблась. И адмирал не ошибся тоже. Младший брат моего мужа, Миклош, тоже поддерживает нас. После смерти Иштвана он вернулся из Бразилии, где служил послом Венгрии. Он во всем старается заменить Иштвана, поддерживает своего отца.

Графиня слабо улыбнулась и продолжала:

— Мы все благодарны Миклошу. Так же как и мой свекор, Миклош имеет поддержку в армии. Если по настоянию союзников свекор уйдет в отставку и уступит трон истинному наследнику или наследнице Габсбургов, Миклош сможет стать тем человеком, который будет гарантировать армии преемственность, а значит — обеспечит спокойствие и мирный переход власти. Он станет толковым, верным помощником. Свекор очень надеется на него. Боюсь, что и наши враги не хуже нас это понимают и попытаются нейтрализовать Миклоша так же, как моего мужа. Я боюсь, — призналась Илона. — Без второго сына моему свёкру будет совершенно не на кого опереться. Они выбьют у него почву из-под ног.

— Я знаю совершенно точно, и не только от графа Эстерхази, что у Венгрии появились друзья и внутри рейха, весьма высокопоставленные, — ответила Маренн, — так что надеюсь, им удастся удержать ситуацию в руках и контролировать все шаги противников. Я врач и не могу давать советов по безопасности, но то, что охрану младшего Хорти необходимо усилить и проверить каждого человека в ней, это совершенно ясно. Я полагаю, такие рекомендации уже поступили.

— Да, свекор озабочен этим, — подтвердила Илона.

— Однако у меня также есть сомнения, касающиеся лично меня. Я думаю, их понимает и адмирал, — заметила Маренн серьезно.

— Какого рода сомнения? — удивилась Илона. — Ведь вы — внучка Рудольфа.

— Я думаю о ныне здравствующей последней императрице Австро-Венгрии Зите и её старшем сыне Отто. Наверняка, они выскажут свои претензии на престол.

— Они принадлежат к Бурбон-Пармской ветви династии, — возразила Илона уверенно. — Свекор досконально изучил генеалогию Габсбургов и даже приглашал знающих людей, чтобы не ошибиться. Император Карл попал на трон, можно сказать, случайно — только потому, что в Сараево был убит эрцгерцог Фердинанд. А императрица Зита возглавляет габсбургский дом потому, что вы, ваше высочество, единственная наследница императора Франца Иосифа по прямой линии, отказались его возглавлять. Так что, если вы намерены вернуться, им придется подвинуться, и они понимают это. Единственное, на что может рассчитывать эрцгерцог Отто, это считаться одним из ваших наследников, как и его отец когда-то. К тому же они находятся сейчас в Канаде, и искать их там, связываться с ними, советоваться — очень долгая история. На это просто нет времени. Армии большевиков продвигаются на запад с угрожающей быстротой. Нельзя забывать и фигуру премьер-министра Черчилля, — графиня сделала паузу. — Именно его в первую очередь имеет в виду мой свекор. Англия уже однажды отвергла Карла, когда он попробовал вернуться на престол в 1921 году. Одобрить теперь кандидатуру его сына для англичан — потерять лицо. Пусть теперь в Англии и сами понимают, что двадцать лет назад поторопились, но они всё равно не будут рассматривать Отто, — повторила Илона уверенно. — На вас они согласятся с большей охотой. Свекор не сомневается в этом. Он уже решил, что отдаст в ваше распоряжение все замки Габсбургов в Венгрии, и в первую очередь — дворец Гёдёллё, где проходила свадьба Франца Иосифа и Зизи.

— Венгерский Версаль, я знаю, — кивнула Маренн, — но никогда не бывала в нём. Я вообще почти не бывала в Венгрии.

— Это чудное место! — заверила её Илона. — Я очень люблю его. Флигель Рудольфа, флигель Гизеллы, торжественный бело-золотой парадный зал, парк Зизи с очаровательным памятником, поставленным на народные пожертвования после её гибели, и старинные конюшни, где содержались любимые лошади императрицы.

Вдруг дверь гримерной открылась, на пороге появился Ральф:

— Фрау, я прошу прощения. Нам пора ехать. Джилл уже в машине.

— Надеюсь, в самом ближайшем будущем мы встретимся ещё раз, — Маренн пожала руку Илоны на прощание, — и я познакомлю вас со своей дочерью. А это её жених, барон Ральф фон Фелькерзам, — она указала взглядом на адъютанта Шелленберга. — Мой будущий зять, я надеюсь. Он тоже помогает нам в нашем деле.

— Графиня, — фон Фелькерзам щелкнул каблуками, галантно склонив голову. Илона протянула руку, обтянутую шелковой перчаткой, и Ральф поцеловал ее.

— Только один раз в жизни я видела императрицу Австрии, — призналась Илона взволнованно, снова повернувшись к Маренн. — Это была не Зизи, увы. Всего лишь та самая императрица Зита, супруга последнего императора Карла. Я была совсем маленькой девочкой. Императрица посещала госпиталь в Будапеште, и придворные венгерские дамы сопровождали ее. Мне тогда она казалась божеством, сошедшим к людям. Она не пропустила ни одного больного, даже самого тяжелого, от которого дурно пахло. Для каждого у неё нашлось слово утешения и небольшой подарок. Я была самой маленькой фрейлиной в свите, и в память о знакомстве её величество подарила мне жемчужную брошь, которую я храню до сих пор. Да, я знаю, мне говорили, что Зита — лишь бледное отражением Зизи и никак не могла с ней сравниться. Теперь я и сама понимаю это. Только встретившись сейчас с вами, я поняла, какова она, эта великая австрийская традиция и блестящая культура Вены, воплотившаяся в Зизи, которую боготворят мой свекор и его семья. Когда я вернусь в Венгрию, я скажу своему свёкру, что наследница Зизи — или королевы Эржебет, как её величали мои соотечественники — принцесса Мария-Элизабет так же красива и добра, как и её прабабушка. Я скажу, что при вашем правлении Венгрию ждут мир и процветание. Мы можем спокойно передать страну в ваши руки.

— Это слишком высокая оценка моей скромной персоны, — Маренн смутилась. — Я бы очень хотела соответствовать. Во всяком случае, вы можете уверить свёкра, что все, что зависит от меня в том, чтобы помочь ему осуществить его планы, я сделаю. Надеюсь соответствовать его смелости и вашей самоотверженности, графиня. И той высокой репутации, которую заслужила моя прабабушка у «храбрых венгров», как она их называла.

* * *

Джилл после концерта отправилась домой, а Маренн поехала к Шелленбергу, но о делах с ним не говорила. Поздним утром, когда она уже собиралась уезжать, Вальтер получил какое-то важное известие и попросил её остаться ненадолго. Он был в хмуром настроении, когда сообщил:

— Положение становится всё более напряженным. За адмиралом Хорти в Будапеште следит не только посланец фюрера Вейзенмайер и наш посол в Венгрии фон Ягов, но и множество агентов, завербованных ими. Упрямые попытки Хорти наладить связи с западной коалицией всё-таки не скрылись от их глаз.

— Да, мне сказал об этом граф Эстерхази, — спокойно ответила Маренн. — А ты, помнится, уверял меня, что фюрер, скорее всего, ничего не знает.

Шелленберг с укором посмотрел на неё:

— Ты не настолько опытна в политических делах, чтобы понимать все тонкости. Можно знать суть, но не знать деталей, а именно детали — главное. Только знание деталей позволяет уличить союзника в измене. Когда я говорил, что фюреру вряд ли что-то известно, я имел в виду именно детали.

— Граф Эстерхази рассказал мне про план «Маргарита». Этот план по оккупации Венгрии был разработан ещё полгода назад. Полгода, — продолжала настаивать Маренн, полагая, что Вальтер просто увиливает, как это частенько делал Отто в разговорах с ней.

Шелленберг устало вздохнул:

— Подумай сама. Если бы фюреру были известны какие-то детали о переговорах Хорти с англичанами, смог бы граф Эстерхази появиться в Берлинерхалле? Нет, потому что был бы тут же арестован, ведь Эстерхази — основная движущая сила этих переговоров.

— Да, ты прав. Прости, — Маренн поняла, что незаслуженно обидела Вальтера, который по-прежнему желал сообщить ей что-то очень важное:

— Это очень хорошо, что граф уже уехал из Берлина, потому что теперь ситуация изменилась в худшую сторону, — сказал он. — Сегодня у Геббельса состоялось совещание, где рейхсминистр пропаганды открыто заявил о подготовке оккупации. Значит, это решение созрело у фюрера. Геббельс прямым текстом сказал, что венгры не реагируют на протесты немецкой стороны, и фюрер не желает, чтобы Венгрия пошла по пути Финляндии. «Предательство следует наказать», — заявил Геббельс, а его, разумеется, горячо поддержали Кейтель и Кальтенбруннер.

— Откуда тебе все известно так точно? — удивилась Маренн.

— Из первых рук, — ответил Вальтер. — Мне передал Мюллер. Он прислал самого надежного своего посланника, которого меньше всего можно заподозрить в связях с разведкой, разве что только в любовных.

— Эльза? — догадалась Маренн.

— Да, считается, что Эльза Аккерман не умеет хранить секретов, потому что очень любит поговорить, — Шелленберг улыбнулся. — Но это только видимость, ловкая игра. На самом деле, она очень надежный связной. Известно, что вы с ней подруги, и она приехала в Гедесберг, чтобы навестить тебя, раз ты теперь бываешь здесь часто, — Вальтер выразился тактично, не озвучив причину, по которой Маренн стала ездить к нему на совещания всё чаще и чаще. — Никому и в голову не придет, что Мюллер доверяет секреты такой болтушке. Она внизу, в парке. Посмотри.

Маренн подошла к окну и увидела, что внизу у заснеженных елей Эльза кормила с руки белок. Зверьки прыгали по ближним ветвям, заставляя снег осыпаться, поэтому пушистый воротник шубки из черно-бурой лисицы уже порядком запорошило.

Глядя на эту идиллическую картину, Маренн могла бы посмеяться, но сведения, которыми сейчас делился Шелленберг, представлялись настолько серьёзными, что было не до смеха:

— По словам Геббельса, фюрер намерен заставить венгерское руководство подать в отставку, арестовать правительство, взять под стражу Хорти и поставить во главе Венгрии Салаши и его камарилью, как мы и предполагали, — произнёс Вальтер, встав рядом и тоже глядя в окно. — Все это случится уже скоро. Они хотят, чтобы оккупация Венгрии произошла в отсутствие Хорти, чтобы держать его в руках и заставить прикрыть своим именем их агрессию. План ареста адмирала уже разработан. Завтра в Будапештской опере дают «Аиду», а на спектакле будет присутствовать адмирал с семейством и дипломатический корпус. Риббентроп уже дал указание нашему послу попросить в перерыве срочную аудиенцию у регента и передать ему настоятельное приглашение фюрера прибыть в самое ближайшее время для переговоров в Австрию, в замок Клейсхайм. Предполагается, что разговор пойдет о положении дел в мире, ситуации в России, а также о возвращении венгерских войск с Восточного фронта домой. Это тот крючок, на который они надеются поймать Хорти. Адмирал сам просил фюрера вернуть войска и неоднократно обращался с письмами. Ответа не было. Теперь ответ якобы будет дан. Но совсем не тот, которого ожидает Хорти.

Вальтер сделал паузу. Было тихо, так что можно было различить, как скрипит снег под ногами у Эльзы, продолжавшей увлечённо кормить белок.

— Они арестуют адмирала в Клейсхайме? — спросила Маренн, все так же глядя в окно, и сама ответила: — Да, они арестуют его там.

— Если он приедет, — добавил Вальтер. — Хорти ведь может и отказаться. Во всяком случае, мы сделали все, чтобы предупредить его. По нашим каналам через посла в Лиссабоне мы передали, что соглашаться на предложение фюрера нельзя. Надо потянуть время, чтобы заручиться поддержкой Черчилля. Граф Эстерхази также проинформирован. Он уже завтра будет в Будапеште и, вероятнее всего, успеет предупредить адмирала. Будем надеяться, что адмирал — опытный человек и возьмет тайм-аут на размышление.

— Если Хорти поедет в Клейсхайм, он вернется назад только под конвоем? — Маренн повернулась, взглянув Вальтеру в лицо.

— Если вообще вернется, — нахмурился тот. — Во всяком случае, вернется в оккупированную страну, это точно. У венгров в наличии всего две дивизии, две горнострелковые бригады и только девять орудий. Все остальное на Восточном фронте. Они не смогут оказать сопротивления вторжению вермахта. Все займет несколько часов, не больше, пока адмирал беседует с фюрером в Клейсхайме. Конечно, адмирал нужен им живым, учитывая его большое влияние в стране. На первое время. Но они понимают, что венгры уважают Хорти как гаранта их стабильной жизни и суверенитета. Как только страна будет оккупирована, этот авторитет начнет таять быстрее мартовского снега под солнцем, и уже через месяц адмирал из лидера нации превратится в разряженную куклу, германского наймита. Вместо прежнего почитания венгры будут плевать на его изображение. Надеюсь, Хорти сам понимает это не хуже нас и будет осторожен. — Вальтер отошел к письменному столу, взял сигарету из пачки и, наклонившись, прикурил. — Если адмирал попадет к Кальтенбруннеру и его помощникам, то превратится в марионетку. Те смогут воздействовать на него так, чтобы он стал сговорчивым. У них есть план, одобренный фюрером, конечно.

— Угроза жизни второго сына, Миклоша? — Маренн вспомнила недавний разговор с Илоной.

— Именно так, — Шелленберг кивнул. — Как мне сообщил Мюллер, если Хорти-старший не уступит, они намерены похитить его сына Миклоша и отправить в лагерь, чтобы он наблюдал, как сжигают евреев в крематории.

— Сына регента в лагерь? — Маренн ужаснулась.

— А что в этом особенного? — Вальтер с напускным равнодушием пожал плечами. — Отправили же туда тебя, не родственницу какого-то регента, а законную наследницу династии Габсбургов.

— Никто не знал об этом.

— Боюсь, что это не имело никакого значения. Как это ни печально, — Вальтер внимательно посмотрел на собеседницу. — Даже когда узнали, всё равно не торопились освобождать. Для этого ещё пришлось постараться, и если бы не обнаружилось очевидной пользы, которую ты можешь принести германской армии как опытный врач, там бы и оставили, несмотря на родство с Габсбургами. А с Миклоша какая польза рейху? Даже его отец вскоре после оккупации утратит всяческое значение, а уж сын — там более. Он погибнет в лагере, это точно. При каких обстоятельствах — другой вопрос, но отправят его туда на смерть, чтобы, если ненароком выживет, не болтал англичанам лишнего.

— Похищение Хорти-младшего поручено Скорцени? — спросила Маренн, стараясь не выдать своего беспокойства и всё так же глядя в окно.

— Я не хотел говорить, — признался Шелленберг, — ведь тебе это неприятно.

— Что ж тут неприятного? — с сарказмом ответила Маренн. — Не сомневаюсь, что Скорцени блестяще его похитит, как и Муссолини. Будет повышение по службе, почет, материальное вознаграждение. И сколько бы он ни соблазнял молоденьких секретарш фюрера и ни обхаживал Гретель Браун, меня он от себя не отпустит ни за что. Значит, почестей и мне достанется. Почестей за то, что венгерский народ, боготворивший моего прадеда и особенно прабабку, захлебнется в крови, проклиная имя регента Хорти, да и Габсбургов заодно. Впрочем, проклятия народа будут звучать недолго, ведь с вторжением большевиков этот народ перестанет существовать как исторически сложившаяся общность. Думаю, он станет одной из многих частей новой общности, превратившись в народ советский. К этой общности с удовольствием пристегнут и венгров, как ещё одну лошадку к повозке.

— Мы сделаем все, чтобы Венгрия вышла из войны с как можно меньшими потерями, — Вальтер взял женщину за плечи и развернул к себе. — Я тебе обещаю. Ведь это необходимо не только Венгрии, но и ещё больше нужно Германии. Все то, что большевики могут сделать с Венгрией, они сделают и с Германией. Только будет ещё страшнее. И случится всё не с кем-то далеким, а с нашими детьми — с моим Клаусом, с Нанеттой, любимой дочерью Гиммлера. Не только я, но даже рейхсфюрер отчетливо понимает серьёзность положения и потому действует, хоть боится Гитлера, бесспорно.

— Боюсь, что нам противостоит не только фюрер и те, кто остается на его стороне, — печально заметила Маренн. — Сама воля истории против нас.

— Что ты имеешь в виду? — недоумённо спросил Вальтер. — Ты знаешь, я скептически отношусь к таким вещам, как воля, предвидение, и полагаюсь на здравый расчет.

— Мой прадед Франц Иосиф тоже полагался на здравый расчет, но ошибся. Мой прадед не верил, что над Габсбургами довлеет проклятие. Он боролся, но все-таки проиграл злой воле. Моя австрийская няня, которую привез из Вены маршал Фош, бывшая фрейлина императрицы Зизи, хорошо знала историю императорского дома. Она рассказывала, что в 1848 году, когда в Венгрии вспыхнуло восстание против императора Франца Карла, моя прапрабабушка София, тетка Зизи, императрица Австрии, тогда отдала приказ жестоко подавить бунт. Точнее, она заставила своего безвольного мужа отдать этот приказ, вместо того чтобы, как советовали, удовлетворить требования восставших и предоставить Венгрии автономию. Все равно Францу Иосифу, её сыну, пришлось это сделать позже, иначе империя бы развалилась полностью, и от неё отделилась бы не только Италия. Одного из предводителей восставших жестоко убил кирасир, фактически рассек на две половины, был некий молодой человек по фамилии Каройи. Ничего не значащая для императрицы фамилия. София никогда не узнала бы ее, если бы мать этого юноши не явилась спустя несколько месяцев после восстания к Софии в Хофбург. Это была самая знаменитая венгерская колдунья, из старого рода колдунов, ещё со времен римских легионеров. Она происходила от языческих жрецов и обладала, как говорили, колоссальной силой. Звали её Каролина Каройи. Моя няня говорила, что люди в её роду при помощи своих тайных знаний жили до ста пятидесяти лет, и не дай бог убить кого-нибудь из них, ведь это навлекало проклятие на весь род убийцы. Не исключено, что эта Каролина Каройи жива и до сих пор. Правда, с тех пор её никто не видел. Говорили, что она ушла в горы и спряталась там со своим горем. Так вот эта Каролина Каройи объявила императрице, что род Габсбургов иссякнет, как пересыхает вода под жарким июльским солнцем, и что благородная фамилия утратит власть над данной ей Богом страной. В наказание за преступление. Императрица София была убежденной католичкой, поэтому приказала гнать ведунью и много времени провела в молитвах, чтобы проклятие не осуществилось. Не помогло. Зло было сделано, и оно начало действовать на того, кто его послал, возвращаясь как маятник. Кронпринц Рудольф покончил с собой, императрицу Зизи убили, кронпринца Фердинанда тоже, императора Карла свергли с престола. Можно не верить в это, — Маренн пожала плечами. — Но я всегда ощущала, что надо мной тяготеет какой-то рок. Моя жизнь не была безоблачной, она сложилась совсем не счастливо. Смерть Штефана — только один из этапов на этом скорбном пути, видимо, не последний. Так что я сомневаюсь, что Габсбургам суждено вернуться на престол, но, как сказал на смертном одре мой прадед Франц Иосиф своему наследнику Карлу: «Если рок сильнее нас и монархии суждено погибнуть, пусть она погибнет с честью». Я тоже буду следовать этому завету.

— Это красивая история, но никакое проклятие Габсбургов не может сравниться с большевистской угрозой, — Вальтер вздохнул. — Мы вынуждены существовать в жестких рамках действительности, и она диктует нам свои условия, не очень для нас приемлемые. Будь Габсбурги хоть трижды прокляты, если таково условие союзников Сталина, чтобы остановить его армии, мы обязаны согласиться на это. Только об этом сейчас надо думать, Мари. Только об этом! На лирику времени не остается. Что будет дальше, покажет время. В конце концов, если правление будет тебе в тягость и ты захочешь вернуться к прежней жизни, то оставишь трон эрцгерцогу Отто, а императрица Зита будет просто счастлива. Тогда все это уже не будет иметь никакого значения.

— Да, это уже не будет иметь значения, — повторила Маренн, — но я принадлежу именно к той ветви Габсбургов, которую прокляла Каройи. Уже никого нет в живых ни до меня, ни после — я одна. Мой сын погиб, как и сын Зизи — примерно в таком же возрасте, его и моем. И так же, как ей, мне остались только скитания. Боль, которая гонит из дома и никогда не отпускает, не дает покоя. Так что… — она запнулась, — маленькая ранка в сердце, через которую сочится душа, у меня также есть, как и у Зизи. Прости. Я спущусь к Лизе.

Маренн взяла меховое манто, висевшее на спинке кресла. Комок встал в горле, она почувствовала, что задыхается от отчаяния.

— Да, хорошо, — пробормотал Шелленберг.

Маренн стремительно прошла к двери, держа манто в руке, но услышала она за спиной голос Вальтера:

— Насколько я помню, когда Францу Иосифу доложили о гибели императрицы, он сказал: «Вы не представляете, как я любил эту женщину».

Маренн остановилась, не поворачиваясь.

— Наверное, это тоже своего рода проклятие, — продолжал Вальтер, — и одно неотделимо от другого. Я хорошо понимаю Франца Иосифа и думаю, он не пожелал бы иного. Я тоже.

— А она покидала его, — тихо ответила Маренн, — старалась всеми способами охладить его пыл, сама приглашала любовниц, чтобы он поскорее забыл ее. Она желала остаться только лишь императрицей, не женой, потому что не могла выносить устроенного его матерью солдатского этикета. Она искала, кто заменит ее…

— Но никто её не заменил. Ни при жизни. Ни после смерти, — докончил Шелленберг.

Маренн обернулась, Вальтер неотрывно смотрел на неё. Она подошла к нему совсем близко, прислонилась лбом к его плечу. Он обнял ее, привлек к себе, вытащил деревянную спицу, скреплявшую ей волосы на затылке, и те каштановой волной скользнули вниз.

— Ты так же, как Зизи, считаешь, сколько волосков выпало после каждого расчесывания? — спросил он, чтобы скрыть волнение.

— Ты же знаешь, что нет, — ответила Маренн с лёгкой улыбкой. — У меня нет столько свободного времени, сколько было у Зизи, и даже если я нежданно-негаданно сделаюсь королевой, его у меня все равно не будет. Ведь я не оставлю свою работу, постараюсь совместить её с новыми обязанностями.

Шелленберг, осторожно взяв любимую женщину за подбородок, заставил её приподнять голову и приник поцелуем к губам. Маренн, бросив манто, которое всё ещё держала в руках, обняла Вальтера, но затем он отстранился от неё и почти отвернулся:

— Все, иди, иди, мне ещё надо работать. Проводи Лизу. Она хотела увидеться с тобой.

Маренн поймала его ладонь, нежно пожала её:

— Хорошо.

Подобрав манто, которое бросила, не подумав, она пошла к двери и так же, как несколько минут назад, снова оглянулась. Маренн все ещё ощущала пронизывающий жар объятия. Вальтер тоже смотрел на неё. Потом, словно пересилив себя, опустил голову.

* * *

— Ты прямо из Берлинерхалле? — Лиза кивнула на вечернее платье своей подруги. — А меня шеф не пустил на концерт, — говоря о Геббельсе, Лиза кисло скривила губы. — Подбросил срочное дело — подобрать ему цитаты для доклада, и отложить было никак нельзя, — рукой, затянутой в замшевую перчатку, она смахнула снег с воротника своей шубки. — Напыщенный такой. Ещё бы! В кои-то веки ему поручили важнейшее дело — провести совещание с Кейтелем, Кальтенбруннером, и чтоб он всеми командовал от лица фюрера. Я думала, он лопнет от собственной значимости. А тут я с концертом. У него чуть глаза на лоб не вылезли, — девушка рассмеялась и, понизив голос, передразнила Геббельса: — Фройляйн Аккерман, вы не понимаете, какое решительное время наступает для Германии?!

— А ты что ему ответила? — поинтересовалась Маренн, чтобы поддержать разговор.

— Ну что ему ответишь? Пришлось смириться. Яволь! Что еще? Без моих цитат, выбранных именно сегодня вечером, Германия обязательно погибнет, — съязвила Эльза. — Ничто её не спасет. Как концерт?

— Божественно, — ответила Маренн. — Ты же знаешь фон Караяна.

— О, да! — Эльза кивнула. — Вальтер сказал то, что я передала ему сегодня? Это важно для тебя? — она спросила серьезно.

— Да, важно, — кивнула Маренн.

— Хорошо, что мне удалось выполнить поручение. Не думай, что выйти из нашего Министерства пропаганды незамеченной, когда шеф лично за тобой следит, это просто, — пошутила связная.

— Я понимаю, — Маренн улыбнулась. — Может быть, останешься выпить кофе?

— А как же моя работа?! — Эльза с притворным ужасом всплеснула руками. — Вчера цитраты подбирала, а на сегодня, ты думаешь, у меня нет поручений? Мне нужно возвращаться, иначе будет скандал. Если исчезну на пару часов, Геббельс ещё как-нибудь переживет. Он понимает, что и Генриху я должна уделить внимание, поэтому не держит меня на работе круглые сутки, чтобы не ссориться с гестапо. Однако всему есть предел. Если пропаду на полдня и ничего не сделаю — шеф не потерпит. Так что, спасибо за приглашение, но — бегу, бегу! Выпьем кофе как-нибудь в другой раз.

Вытащив ключи из кармана шубки, Эльза направилась к машине, но вдруг приостановилась.

— Мне не хотелось говорить, — девушка повернулась, и на её лице появилось замешательство, обычно ей не свойственное. — Мне кажется, Вальтер — это куда лучший вариант, чем… — она осеклась, не договорив, но Маренн поняла её. — Я заметила, он выглядел сегодня счастливым. Где-то внутри успокоился. Внешне, конечно, это не так бросается в глаза. Он умеет себя сдерживать.

— Ты тоже знаешь о похождениях Отто? — спросила Маренн.

— Нет, я говорю не о похождениях, — Эльза пожала плечами. — Я о чувствах Вальтера. О чувствах к тебе. Ладно, поехала, — она распахнула дверцу автомобиля, села за руль. — Мне пора. Увидимся!

— Увидимся. Будь осторожна.

Маренн наклонилась. Эльза чмокнула её в щеку, а затем захлопнула дверцу. Заработал мотор; машина тронулась. Маренн медленно шла позади, наблюдая, как автомобиль подъехал к воротам и как Эльза предъявила пропуск эсэсовскому охраннику. Ворота открылись. Когда машина выехала, Маренн вернулась на крыльцо, а затем, отряхивая снег с подола платья, вошла в холл, чтобы снова попасть в кабинет к Вальтеру и попросить того вызвать шофёра. Ей пора было домой — переодеться и спешить на работу. Правда, немного времени ещё оставалось, ведь Маренн вчера предупредила, что вряд ли появится на работе до обеда.

Никуда ехать не хотелось. Вдруг навалилась такая усталость, что Маренн, решив пока не отвлекать Вальтера, поднялась на второй этаж и прошла в жилой флигель. Почтенная фрау Амалия, домохозяйка Гедесберга, с аккуратно причесанными седыми волосами, в идеально белом переднике поверх строгого темно-синего платья, украшенного лишь атласным белым воротником, принесла на подносе кофе. Оставив всё на столике перед зажженным камином в спальне, фрау Амалия поклонилась и вышла.

— Благодарю, — задумчиво сказала Маренн ей вслед.

Она подошла к окну. Этот флигель выходил к озеру. Черная гладь воды, местами подернутая льдом, просвечивала за высокими заснеженными деревьями. Гладкую поверхность воды изредка вспарывали, взлетая, дикие утки. Их собралось вдоль берега немало. Они жили здесь стаями, каждая отдельно, не смешиваясь, и пережидали зиму, ведь озеро, подпитываемое подземными ключами, не замерзало даже в морозы.

Маренн вернулась к камину, вытянула из зеленой пачки тонкую коричневую сигарету с ментолом, взяла зажигалку и, опустившись в кресло, закурила. Яркие языки пламени колыхались за ажурной решеткой, и было слышно, как потрескивают дрова.

«Мария-Элизабет, королева Венгрии», — подумала Маренн с грустной иронией, глядя на огонь. Ни в юности, ни два-три года назад, ни даже месяц назад правнучка Зизи не могла подумать, что такое случится.

На какое-то мгновение в памяти всплыл особняк её приёмного отца. Вспомнился просторный зал, украшенный бельгийскими гобеленами. Она стоит растерянная перед вот так же ярко разожженным камином, не зная, что сказать. Её приемный отец, Фош — тогда ещё генерал, а не маршал — сообщил ей, что к ним в гости приедет принц Эдуард, наследник английского короля Георга, и что его величество просит Мари быть благосклонной и принять предложение Эдуарда стать его женой, а со временем — королевой Англии.

«Я должна стать королевой? Но я не хочу быть королевой!» — юная Маренн едва не заплакала в той комнате, потому что совершенно не желала знакомиться с принцем Эдуардом и уезжать в Англию. Ей нравился сын простого прованского учителя — Этьен Маду, в будущем знаменитый летчик Первой мировой войны — но она не могла рассказать близким о своих чувствах. Не могла рассказать даже графине Шантал, своей немецкой бонне, фрейлине императрицы Зизи, которую маршал Фош привез с собой из Вены, чтобы графиня воспитывала Маренн как принцессу, хотя девочку и отвергли Габсбсурги.

Во всем подражающая своему идеалу, Её Величеству императрице Елизавете Австрийской, графиня Шантал очень туго затягивала корсет, носила строгие, но элегантные черные платья, подобные тем, которые носила Зизи в последние годы жизни, и даже в поведении старалась сделаться похожей на своего кумира — копировала голос, манеру поворачивать голову, улыбаться. Фрейлина императрицы видела на протяжении многих лет, как свободолюбивая Зизи вопреки характеру покорялась велению долга. Значит, должна была покоряться и воспитанница фрейлины. Графиня Шантал никогда не смогла бы понять чувств Маренн. «Вы рождены, чтобы стать королевой», — таков был бы ответ бонны. И точка.

Графиня Шантал оказала большое влияние на воспитанницу, привив ей определённый стиль в одежде и соответствующие манеры. «И если теперь люди с восторгом говорят, что я вылитая — императрица Зизи, то благодарить должны графиню Шантал. Это моя бонна сделала меня такой», — подумала Маренн, сидя в кресле перед камином в доме Шелленберга.

Возродить прежний образ в новом теле — казалось, это стало для графини Шантал смыслом существования. В своё время она ради императрицы Зизи, скитавшейся по миру, отказалась от личного счастья — разорвала помолвку, чтобы сопровождать свою госпожу повсюду. Немногие решились на такую жертву, даже ради Зизи. Графиня Шантал была рядом с императрицей, когда итальянский фанатик пронзил её заточкой, и не отходила от постели государыни, истекающей кровью, до самой последней минуты.

После гибели Зизи графиня удалилась от двора, заперлась в своем доме в Вене и никого не принимала, создав в своих покоях почти что храм императрицы. Только узнав, что в Вену привезли осиротевшую Маренн, которую предполагалось оставить на попечение венценосным родственникам, графиня Шантал покинула свои апартаменты впервые за много лет. Она прямо сказала «этому молодому французу», который привёз девочку: «Вы не знаете, что творите. Вы отдаете дитя тем, кто погубил её прабабушку и деда. Лучше отдайте малышку в приют. Только не Габсбургам. Они изуродуют её душу».

К счастью для графини, Габсбурги встретили маленькую Маренн очень холодно, поэтому Фош не хотел оставлять девочку в Вене. Однако он находился на военной службе, и ему следовало вскоре отбыть в войска. Увидев, в чём состоит затруднение, графиня сразу же предложила свою помощь, выразив готовность без сожаления покинуть Вену и ехать хоть на край света за правнучкой её драгоценной императрицы. И поехала. Нисколько не испугавшись, отправилась с Фошем и Маренн в Алжир, где без наскоков бедуинов и перестрелки не обходился ни один день.

Гизелла Шантал всегда была рядом со своей воспитанницей: в зной и в холод, под выстрелами и тогда, когда шакалы выли в горах, а их тени в свете ярко-желтой луны казались устрашающе огромными. Бонна со своей немецкой педантичностью, с вечными наставлениями и замечаниями казалась надоедливой, но всегда оставалась безгранично преданной, готовой на все — даже отдать за девочку жизнь. Графиня Шантал была по-своему нежная и заботливая. Она никогда не жаловалась, что присмотр за непоседливым ребёнком доставляет много хлопот и отнимает много сил. Если Маренн болела, Гизелла сидела у её кровати, и никогда ни разу не пропустила время приема лекарства. Бонна не забывала то, что забывали даже доктора, и была совсем как мама. Маренн и воспринимала её как маму, тем более что свою настоящую мать видела только на портретах, и долго не понимала, кто же эта молодая женщина в парадных одеяниях, которая всегда молчит. По возвращении из Алжира начался долгий период жизни во Франции. Они трое как-то быстро и по-особенному сроднились. Дошло до того, что Жюли Фош, жена будущего генерала и мать его детей, начала ревновать мужа, как если бы он завёл на стороне вторую семью. Впрочем, супругу Фоша можно было понять, потому что стареющая венская красавица, графиня Шантал, даже в зрелые годы вызывала восторги мужчин, приезжавших по делам к Фошу. Строгая, даже суровая, всегда в черном, она обладала особой статью и, стараясь во всем подражать идеалу, со временем стала настолько похожа на Зизи, что её трудно было отличить от портрета императрицы.

Нет, графиня Гизелла Шантал не была бесчувственным сухарем, как часто говорят о старых девах. Она растила маленькую Маренн так, как сама Зизи хотела растить своих детей — мягко, но настойчиво прививая необходимые знания и правила поведения, но однозначно обходясь без муштры и принудительных походов на мессы. Бонна прививала девочке интерес к природе, музыке, искусству — растила из воспитанницы саму Зизи, такую, какой та была в доме Виттельсбахов до замужества за Францем Иосифом и, в сущности, оставалась до самого конца. Не наследницу Габсбургов. И это у неё получилось. Гизелла Шантал выполнила свой долг, и если Маренн стала тем, кем она стала, — в этом есть и заслуга графини Шантал.

Маренн редко задумывалась о том, что связывает Гизеллу и Фердинанда Фоша, причём эти раздумья всегда провоцировала Жюли Фош своими скандалами. Конечно, Гизелла была старше Фоша, но разница в возрасте не могла им помешать. Другое дело — принципы, которыми руководствовалась графиня Шантал, стремившаяся быть похожей на Зизи. Конечно, у необычайно популярной императрицы были тайные поклонники, видевшие в ней прежде всего женщину, но Елизавета Австрийская никогда не опускалась до физической измены. Несомненно, Гизелла тоже сочла бы связь с женатым мужчиной пошлой и неприличной.

Никогда Маренн не замечала, чтобы Гизелла заботилась о Фоше больше, чем о ней, чтобы она уделяла ему внимание, забыв, — это просто невозможно было себе представить, — о внучке кронпринца Рудольфа. Нет, все, что было связано с Зизи, было для Гизеллы свято, и она ни на секунду не забывала своих обязанностей.

Гизелла последовала за своей воспитанницей даже на войну, когда английская королева Мария, мать принца Эдуарда, пригласила невесту сына поддержать начинание герцогини Камиллы Сэтерлэндской и работать в её госпитале. Бонна считала такой труд достойным будущей королевы, и всегда вспоминала императрицу Зизи, собственноручно перевязывавшую раненых австрийских солдат, пострадавших в сражениях под предводительством её мужа. Гизелла была рядом с Маренн, помогала ей, но не увидела, как её принцесса встретила английского художника, лейтенанта армии, потеряла голову, забыла принца и все свои обязанности. Самоотверженная графиня не увидела последствий этой влюблённости — разрыва Маренн с приёмным отцом, отказа принцу, рождения Штефана, отъезда воспитанницы в Америку. Бог помиловал графиню Шантал. Её небесная покровительница Зизи призвала её к себе, чтобы сберечь, иначе сердце Гизеллы не выдержало бы. Весь труд её жизни был пущен под откос. Все её мечты и надежды — разом.

Гизелла умерла в 1917 году, за год до окончания Первой мировой войны, пережив на год императора Франца Иосифа. Она сильно простудилась, и организм не справился с инфекцией. Все усилия врачей оказались напрасными. Маренн выхаживала бонну до последнего, надеясь на чудо и с горечью осознавая, что чуда не будет.

Гизеллу похоронили во Франции, далеко от когда-то милой её сердцу, но давно забытой Вены. Бонна умерла с надеждой. Ей было на что надеяться — всё шло к тому, что Франция и Англия выиграют войну, состоится свадьба, и юная Маренн станет частью английской королевской семьи, а позднее — королевой Англии. Перспективы представлялись радужными. Помолвка произошла, и принц был влюблен в свою невесту, как когда-то Франц Иосиф — в Зизи, но Гизелла не могла знать, что год её смерти станет фактически последним в жизни старой, привычной и понятной ей Европы, а в новой создавшейся реальности, спонтанной, яростной и революционной, Габсбургам уже не найдется места. Графиня Шантал даже не догадывалась, что осенью 1917-го в России случится переворот, в результате которого падёт одна из сильнейших монархий Европы, а вскоре после этого очень многим европейцам даже само понятие монархии покажется архаизмом!

Маренн порой думала, что даже если бы вышла за Эдуарда, то всё равно вряд ли стала бы королевой. Английское королевское семейство наверняка решило бы, что в условиях, когда империя Габсбургов перестала существовать, Эдуарду нужна другая невеста, а влюблённый Эдуард поступил бы вопреки воле родни. Маренн знала, как сделал бы принц. К тому же несколько лет назад он отрёкся от престола, чтобы жениться на любимой женщине — не на Маренн, а на некоей Уоллис Симпсон, но когда-то на её месте могла быть Маренн.

Графиня Шантал наверняка оказалась бы очень огорчена таким исходом дела, ведь бонна умерла, мечтая, что правнучка Зизи станет королевой. Теперь же, как ни странно, мечта вдруг оказалась очень близка к осуществлению. Сейчас, спустя столько лет, после самых нелепых и непредсказуемых поворотов судьбы «принцесса Маренн» вновь была поставлена перед выбором, но только теперь выбрать пришлось не между принцем и сыном сельского учителя, и не для себя лично, а для целого народа — корона или кровопролитие.

Выбор, который в итоге сделала Маренн, казался очевидным. Этому её тоже научила Гизелла — пожертвовать собой ради блага страны, вверенной тебе Господом. Это был один из уроков габсбургской монархии, казалось бы, давно забытый за ненадобностью, но вдруг ставший очень важным.

Маренн не слышала, как вошел Вальтер, и заметила его лишь тогда, когда тот положил ей руки на плечи. Его пальцы скользнули вниз, гладя присыпанную золотистой пудрой кожу в низком декольте. Маренн вздрогнула от неожиданности и повернула голову.

— О чем ты думала? — спросил Шелленберг и, наклонившись, поцеловал её волосы.

— Так, я вспоминала. Свою немецкую бонну, графиню Шантал, которая воспитывала меня. Одно время я считала её надоедливой старой девой в черном, позднее относилась к ней с нежностью, как к матери, а теперь тоскую. Я желала бы, чтобы она оказалась рядом со мной, но это невозможно. Это она мечтала, чтобы я стала королевой. Правда, не Венгрии, а Англии.

— Время сильно изменилось, теперь быть королевой — совсем не то, что даже полвека тому назад.

— Я не могла себе представить, что мне когда-нибудь придется задуматься об этом.

— Должен тебе сказать, — отозвался Вальтер, — что я, когда был мальчишкой-студентом без гроша за душой, тоже не мог себе представить, что королева из рода Габсбургов окажется в моей спальне, — он поцеловал её шею, пальцы опустились чуть ниже, лаская кожу.

— Надо благодарить фюрера, — Маренн грустно улыбнулась, — что юноша-студент возвысился, а Габсбурги, напротив, пали.

— С Габсбургами это печальная заслуга красных, — возразил Шелленберг. — Что же касается меня, да и всей Германии, то на определенном этапе наша партия, служившая возрождению и сопротивлению красной чуме, теперь сама превратилось в орудие разрушения. Само начало Второй мировой войны стало приговором для Германии, ибо было понятно, что Англия и Штаты не смирятся. Они окажут сопротивление. А они умеют драться, что бы о них ни говорили с пренебрежением наши политики. Тот самый древнегерманский дух, который превозносит доктор Геббельс, присущ и англичанам в полной мере, но если бы не Сталин, пожелавший участвовать в разделе мира, фюрер едва ли решился бы на такую авантюру. Теперь уже поздно сожалеть. Теперь пора действовать, — он помолчал немного, а затем спросил почти безразлично: — Ты, наверное, хотела бы вернуться домой? Я отправил водителя по делам, но могу попросить Ральфа отвезти тебя.

Конечно, Маренн должна была ехать, но ей очень не хотелось, поэтому она только пожала плечами:

— А ты останешься здесь? А вечером?

— Да, я теперь живу здесь, — мягко ответил Вальтер, — я окончательно ушел от Ильзе. Мне пришлось ей сказать, что никаких чувств, кроме дружеских, я к ней не испытываю, что я люблю другую женщину. Ильзе давно подозревала, и все это не стало для неё откровением, но смириться с присутствием другой женщины в моей жизни она не собирается. Это было бы оскорбительно и для Ильзе, и для меня, так что лучше расстаться.

— А как же Клаус?

— Я буду видеться с ним. Как же иначе? В конце концов они оба — и он, и Ильзе — будут продолжать жить на мою зарплату.

— Что ж, тогда я могу с полным правом приехать к тебе вечером, — решила Маренн. — А сейчас пусть Ральф меня отвезёт. К тому же он сможет лишний раз увидеться с Джилл. Она ведь тоже отправится на работу только во второй половине дня.

— Я скажу Ральфу об этом, — Вальтер улыбнулся. — Мне кажется, что такая мысль ему понравится.

Вечером «королева» из рода Габсбургов снова была у Шелленберга, в том же жилом флигеле.

Постельное белье тонкого шёлка было прохладным, и Маренн казалось, что её обнаженное тело скользит по простыням, не сминая их. Ласка Вальтера, его объятия, поцелуи, ответный жар, охвативший её, — всё слилось в едином ощущении наслаждения и полной отрешенности от времени, от реальности, от самой себя. Языки пламени плясали в камине за полупрозрачным пологом кровати. Спутанные волосы Маренн временами закрывали этот вид, густыми прядями падая ей на лицо, но когда она отбрасывала их назад, желто-красные искры огня казались ей необыкновенно яркими, своим цветом отражавшими всю полноту испытываемых ею ощущений.

Когда страсть стала угасать, Маренн вдруг ощутила всю глубину и трепетность того чувства, которое испытывал к ней Вальтер, и сердце сжалось внутри так, что, казалось, остановилось. У неё перехватило дыхание, слезы выступили на глазах, но уже не от контраста цветов, а от ощущения счастья — полного, безмятежного блаженства. Он лег рядом с ней, она обвила рукой его шею, прижавшись лбом к влажному от выступившего пота плечу. Маренн и Вальтер молчали, боясь произнести хоть звук, чтобы не спугнуть то волшебное ощущение близости, которое оба испытывали. В камине потрескивали, догорая, поленья. В темном проеме окна крупными хлопьями падал снег, и снежинки выглядели оранжевыми, отражая последние отблески пламени.

— Мы часто бываем неблагодарными, сами того не понимая, — наконец произнесла Маренн. — Только много лет спустя вдруг осознаем свою черствость.

Она откинулась на подушки и посмотрела вверх, на тюлевый полог, собранный под потолком пышной розой.

— Ты о своей бонне? — спросил Шелленберг, лениво наклонился к небольшому столику у кровати и взял сигарету из пачки. Прикурив, передал её Маренн.

— Спасибо, — кивнула женщина. — Да, о ней.

Прикурив вторую сигарету, Вальтер затянулся сам и, протянув свободную руку, снова привлек Маренн к себе.

— Она могла позволить себе быть счастливой, не думая ни о чем. Быть такой же счастливой, как я сейчас. Ведь барон фон Розенберг, кирасирский полковник, любимец Франца Иосифа, который в молодости сватался к ней, так и остался холостяком. Он снова сделал ей предложение незадолго до того, как мой приёмный отец привез меня в Вену, и только после вторичного отказа женился на певице Венской оперы. А мой приёмный отец? — Маренн пожала плечами. — В детские годы я никогда не задумывалась, каково было ему из-за нежданно-негаданно свалившихся на него забот о чужом ребенке рисковать своим собственным семейным счастьем. Да, несмотря на разрыв со своей невестой Мадлен, которая не пожелала смириться с моим существованием, Фош всё-таки нашёл себе подходящую женщину, а затем у него появились свои дети. Конечно, они ревновали его ко мне, и это отравляло ему жизнь. Никто не заставлял его особо задумываться о моей судьбе. Франц Иосиф сказал: «Ну, раз привезли её, то оставляйте. У нас много дворцов, да и фрейлин хватает. Мы найдём, где девочке жить и кому о ней позаботиться». Другой бы оставил. Ну и что, что погибший друг просил его этого не делать. Ну и что, что девочка была напугана и плакала. Оставил бы и поехал бы устраивать свою жизнь. Но он поступил иначе. И Гизелла тоже иначе распорядилась своей жизнью — не так, как многие другие дамы Вены. Я только во взрослом возрасте испытала огромную благодарность к ним обоим, — призналась Маренн негромко. — Я стала благодарна им, когда сама многое узнала в жизни: любовь, а затем горечь потерь и измены! — говоря это, женщина снова прижалась к Вальтеру, чувствуя тепло его тела. — Я поняла их жертвы. И поняла, как необдуманно поступала, какую доставила боль, во всяком случае, своему приёмному отцу. Но только вот попросить прощения мне уже не у кого. Он не дождался моего возвращения в Париж, моих запоздалых признаний. Заболел от тоски и умер. И это несмотря на то, что вся Франция боготворила его, превозносила его победу. Иной бы купался в славе, ведь о Фоше говорили, что он равен Бонапарту. К сожалению, ничто не могло его успокоить и излечить ту рану, которую я нанесла. Я опоздала. Приехала уже к могиле. К великолепному склепу в Доме инвалидов, в котором покоилось его разбитое сердце. Надеюсь на то, что с небес он смотрит на меня и знает, что я раскаиваюсь.

Голос у Маренн дрогнул, и Вальтер, успокаивая любимую, поцеловал её в висок:

— Я думаю, твой отец ни в чем не упрекал тебя. Он слишком любил тебя для этого. Если он кого и винил, то только себя. Но ему выпал выбор, какой достается только великим людям. Выбор между любимой дочерью и самой Францией. Он все сделал правильно. Он сделал то, к чему шел всю жизнь. Но большие свершения требуют ничуть не меньших жертв. И он пожертвовал самым дорогим — твоей привязанностью, твоей любовью к себе. Я думаю, он был уверен, что время примирит вас, только не дождался этого времени.

— Это правда, — согласилась Маренн.

На несколько мгновений снова воцарилось молчание. В спальне стало очень тихо. За окном шумел ветер.

Вдруг в соседней комнате зазвонил телефон. Вальтер, поцеловав Маренн в губы, встал, накинул халат:

— Это наверняка рейхсфюрер.

— Рейхсфюрер бодрствует в такое позднее время, — Маренн даже не спросила, просто недоуменно пожала плечами.

— У него много забот. К тому же пока бодрствует фюрер, он не может покинуть свой пост, никто из нас не может.

— Я знаю, — вздохнула Маренн и поудобнее устроила голову на подушках.

— Спи. Я сейчас, — Шелленберг вышел из спальни.

Было слышно, как он разговаривает по телефону.

— Да, мой рейхсфюрер. Я тоже так думаю, вы правы… Собственно этого мы и ожидали… Яволь.

Он повесил трубку.

— Есть основания полагать, — сказал, снова возвращаясь в комнату, — что Хорти получил наше сообщение по тайным каналам, мы опередили Кальтенбруннера. Завтра граф Эстерхази подтвердит ему всё. И теперь я не знаю, какая сила заставит его отправиться в Клейсхайм на встречу с фюрером. Разве только приступ слабоумия, — Вальтер грустно усмехнулся, — или из ряда вон выходящие обстоятельства. Если Хорти останется в Будапеште, осуществить агрессию, прикрывшись его именем, будет непросто. Нет никакой уверенности, что он смолчит, а тем более станет прикрывать всё это. Даже его молчание несет в себе угрозу. Если же он выступит с воззванием к народу, германские вооруженные силы ждёт серьезный отпор, не обойдется без жертв, а это даст союзникам повод вмешаться, начать бомбардировки Венгрии, например. А в дальнейшем осуществить и высадку. Это большой риск, который Кейтель и Кальтенбруннер не могут не принимать в расчет. Так что Хорти им нужен, очень нужен, живой и здоровый в их руках. Пока. Пока они не захватили страну и не взяли в свои руки все рычаги управления.

— А если адмирал всё-таки поедет в Клейсхайм? — осторожно спросила Маренн.

— Это серьезно осложнит дело, — ответил Вальтер. — Теперь, имея наше предупреждение, он сам отдаст себя в заложники, понимая, к чему всё это приведет. Я даже не могу тебе сказать, какими при этом он может руководствоваться соображениями, разумных поводов я не вижу.

— Он может решить, что, находясь внутри процесса, он как-то повлияет на него, — предположила Маренн, приподнявшись на локте. — Может рассчитывать на убеждение. Нет? Ведь он аристократ, всю жизнь провел в весьма рафинированных условиях при венском дворе. Хотя революция 1918 года и недолгая власть красных наверняка способствовали прозрению, он все-таки до конца не представляет, с кем он имеет дело. Не представляет весь этот цинизм, способность легко расторгнуть достигнутые соглашения, обмануть. Хорти привык жить по принципам. Он может просто заблуждаться. Просто оказаться неподготовленным к тому, что его ждет. Ты не находишь?

— Если он даже и заблуждался раньше, сейчас, получив наше сообщение, он должен всё прояснить для себя, — Вальтер присел на край постели. — А граф Эстерхази, который прибудет в Будапешт завтра, окончательно просветит его на этот счёт. Нет, если, имея на руках такую информацию, Хорти всё-таки решится ехать в Клейсхайм, это будет наивность ягненка, который почему-то верит, что волк не съест его, потому что сыт, а сядет играть с ним в шахматы, к примеру. Волк — хищник, и потому никогда не бывает сытым. Не надо обманываться на этот счет.

Шелленберг наклонился, привлек Маренн к себе, с нежностью поцеловал её шею.

— Я пойду в кабинет, — сказал негромко. — Отдыхай. Мне надо составить для рейхсфюрера служебную записку. Она нужна ему завтра утром.

* * *

— Это извечная проблема, которая всегда стояла перед предводителями германской армии, начиная с Мольтке-старшего и Шлиффена. Они спрашивали себя о том, где искать решение, на Востоке или на Западе, — генерал Ференц Сомбатхейи, начальник венгерского Генерального штаба встал, заложив руки за спину, подошел к окну, взглянул на аккуратно подстриженные деревья, обрамляющие аллею парка, и на заснеженный фонтан, окруженный мифологическими скульптурами. Фельдмаршал Кейтель, сидя за столом, накрытым картами, внимательно смотрел на венгра, ожидая, что же тот скажет дальше.

— Немцы всегда стояли перед дилеммой, — помолчав, продолжил Сомбатхейи, — переносить центр военных действий на Запад или на Восток. По-моему, положением на Востоке овладеть уже невозможно в создавшейся ситуации. Только если собрать все силы с Западного фронта, ещё можно попытаться добиться решающего успеха и уничтожить русские вооруженные силы на Украине. Положение на Востоке принимает роковой характер, чего вы не можете не понимать, — генерал вернулся к столу и остановился, глядя на карту, показывавшую боевую обстановку. — Не знаю, представляете ли вы и ваш штаб в полной мере, какую рискованную игру ведёте. Вы должны отдавать себе отчет, что русское наступление преследует не только военные цели. СССР намерен повсюду насаждать свой режим, и для этого в Москве подготовлены специальные люди. Они ведут интригу, подобную той, что вели на севере с выходом Финляндии из войны, но цель интриги — не Венгрия, а Румыния. Если вместо того, чтобы уделить внимание Румынии и взять там ситуацию под контроль, вы будете продолжать заниматься Венгрией, там произойдет ужасный прорыв, в сфере которого окажутся все балканские страны.

— Я не политик, я солдат, — ответил Кейтель сдержанно, — но в отношении Румынии мы вполне уверены. Антонеску недавно приезжал в Берлин и заверил нас, что твердо будет стоять на стороне германского союзника.

— Он может заявлять это от своего лица, — Сомбатхейи с сомнением покачал головой, — но известно, что народ не поддерживает его так, как поддерживают венгры Хорти. Это фигура, за которой одни слова, пустые обещания. Видя, что происходит в Румынии, немцы не должны предаваться иллюзиям, будто любой политический деятель, который будет им угоден, сможет заменить адмирала в Венгрии. Такого человека нет, и взяться ему неоткуда. Тогда как применение силы вызовет нестабильность, неуверенность. Это разделит людей, нарушит единство Венгрии, подорвет спокойную и мирную ситуацию, наблюдающуюся в стране в последние годы. Стабильная ситуация выгодна не только Венгрии, но и Германии. Вторжение в Венгрию вызовет большой международный резонанс, — генерал сделал значительную паузу, а затем произнёс скептическим тоном. — Оно покажет, что, несмотря на то, что Венгрия выполняла все требования рейха, её все равно проглотили. Западные союзники Сталина также отреагируют на это — не исключено, что бомбардировками. От авианалётов могут пострадать важные военные объекты, что нанесет ущерб, в том числе и Германии, ведь преобладающая часть нашей промышленности работает на рейх. Для транспортировки военных грузов используется транспортная сеть Венгрии, и только за прошлый год мы пропустили тринадцать тысяч составов с различными военными грузами. Грузооборот на Дунае составил более полутора миллионов тонн. Это ли ни подтверждение факта, что Венгрия верна её союзническим обязательствам. Если Германия применит силу в отношении Венгрии, Дунайский бассейн перестанет быть спокойным тылом с надежными коммуникациями, ведущими к важному южному участку фронта — на Украину, на Балканы — его станут постоянно бомбить.

— Я ещё раз повторяю вам, генерал, я не политик, я солдат, — Кейтель раздраженно пристукнул ладонью по столу. — Я выполняю то, что мне приказывает фюрер. А фюрер полон решимости наконец навести в Венгрии порядок. Нельзя допустить, чтобы в Венгрии случилось то же самое, что с Муссолини в Италии в сорок третьем году. К тому же, когда весь дом объят пламенем, совершенно недопустимо, чтобы на одном из его этажей делали вид, что ничего не происходит, и продолжали жить в полном спокойствии. Это невозможно.

— Немцы сами несут историческую ответственность за те шаги, которые предпринимают, — Сомбатхейи нахмурился, понимая, что разубедить Кейтеля не удалось. — Опрометчиво применив силу против Венгрии, вы возьмете на себя колоссальную ответственность перед мировым сообществом, для которого не пройдет незамеченным, что с Венгрией расправились самым скверным способом, притом в тот момент, когда мы мобилизуем и направляем войска против общего врага — большевистской России.

— Я только лишь выполняю приказ фюрера, — Кейтель встал и наклонил голову, давая понять, что переговоры окончены. — Прошу довести все обстоятельства нашей беседы до его высокопревосходительства адмирала Хорти.

— Я вас понимаю, господин фельдмаршал, — ответил Сомбатхейи сдержанно. — Можете не сомневаться, я сегодня же буду иметь честь доложить регенту, чтобы он мог принять решение по поводу приглашения вашего канцлера в Клейсхайм на переговоры.

* * *

— Что ж, они предприняли первый шаг, попытались надавить через военных, — Вальтер, сидя за столом в рабочем кабинете на Беркаер-штрассе, внимательно ознакомился с текстом только что дешифрованного сообщения, а когда закончил читать и положил бумагу перед собой, то явно расстроился. Маренн, сидевшая на гостевом стуле по другую сторону стола, сразу заметила это, хотя Шелленберг старался держаться непринуждённо.

— Возможно, это последняя попытка повлиять на Хорти мирным путем. Или её умелая имитация, — он усмехнулся. — Направили старого служаку Кейтеля. Ради армии, военного успеха он готов на все и никогда не лезет в политику, поэтому фюрер долго терпит его, несмотря на неудачи на фронтах. Кейтель вызвал в Баварию, в замок Шлайсхайм, начальника венгерского Генерального штаба генерала Сомбатхейи и постарался убедить, что ввод германских войск на территорию Венгрии жизненно необходим не только для Германии, но выгоден также и Венгрии. Похоже, не получилось, — Вальтер бросил взгляд на сообщение, лежавшее на столе. — Кейтель вернулся в Берлин несолоно хлебавши. Удивляться не приходится.

Шелленберг встал и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету:

— Генерал Сомбатхейи отнюдь не кабинетный служака. Он лично участвовал в Восточной кампании. Он командовал Карпатской группой в 1941 году, которая была самым боеспособным подразделением венгерской армии на тот момент. В составе семнадцатой полевой армии вермахта они принимали участие в начальном этапе боевых действий и вышли в результате четырехмесячных боев к излучине Северного Донца. Все это стоило венграм потери восьмидесяти процентов танков, тридцати самолетов и четырех тысяч человек личного состава. Потери произвели на Сомбатхейи большое впечатление. Он составил адмиралу Хорти отчет, и в результате довольно жесткой переписки между Хорти и фюрером Карпатская группа была возвращена на родину. Сомбатхейи был назначен начальником венгерского Генерального штаба. Он выезжал не один раз на фронт с инспекционными поездками венгерских войск, оставленных в германском тылу для охраны коммуникаций. Мне приходилось видеть его служебные записки, где он неоднократно жаловался адмиралу на пренебрежительное отношение немцев к союзникам в том, что касается снабжения и медицинского обеспечения, — Вальтер взглянул на Маренн, и та кивнула. — Он требовал довести это до сведения германского фюрера, что Хорти всегда исправно делал. Ну а потом случился Сталинградский провал.

Вальтер подошел к столу, взял сигарету из пачки, закурил.

— Гитлер все-таки вынудил Хорти направить на Восточный фронт двести пятьдесят тысяч солдат. Это была вторая венгерская армия генерал-полковника Густава Яни. В ходе летнего наступления в составе группы армий «Б» под командованием генерала фон Вейсха, они достигли Дона и заняли оборону на западном берегу реки недалеко от Воронежа. Но опять-таки венгры не получили от наших интендантов должного обеспечения продовольствием и зимней одеждой, так что с началом холодов в войсках начались брожения, имели место случаи перехода на сторону противника, обычное дезертирство. Все это Сомбатхейи лично видел, приезжая в войска, и был возмущен, а дальше случилось для венгров совершенно неожиданное, — Вальтер сделал паузу. — Доктор Геббельс обвинил их в гибели армии генерала Паулюса. В результате контрудара, проведенного русскими под Сталинградом, венгерская армия была полностью окружена и почти уничтожена. Только несколько частей прорвались к немцам, но они были встречены немцами как предатели. Наш Генеральный штаб в лице того же Кейтеля с подачи доктора Геббельса, большого мастера выстраивать пропагандистские версии, не нашел ничего лучше, как свалить всю вину за разгром на низкую боеспособность венгерских и итальянских частей, якобы своей трусостью погубивших армию Паулюса. Спрашивается, для чего их вообще приглашали? Их боеспособность и так была прекрасно известна. Так для чего же было приглашать? — Вальтер насмешливо покачал головой.

Маренн, плохо разбиравшаяся в военной стратегии, молчала, поэтому Шелленберг ответил сам себе:

— Если бы все решал именно фельдмаршал Кейтель, их бы не приглашали, конечно, и обошлись бы германскими силами, но политика как всегда вмешивается в военные дела. Такие как Геббельс очень любят совать свой нос туда, где ничего не понимают, и давать не очень умные советы, — он раздраженно затушил сигарету в пепельнице. — Геббельс не нашел ничего лучше, как объявить о предательстве союзников из стран Оси в войсках. В результате избежавшим окружения венграм запретили пользоваться немецкими дорогами, не давали мест для расквартирования, насильственно забирали у них оставшихся лошадей, все средства передвижения, оскорбляли.

— Да, я помню это, — подтвердила Маренн, потому что те события, о которых сейчас вспоминал Вальтер, затронули и её как главного хирурга СС. — Были случаи, когда госпитали вермахта отказывались принимать венгерских раненых. Нам тогда пришлось добиться разрешения рейхсфюрера, чтобы венграм оказывали помощь в дивизионных госпиталях войск СС и эвакуировали нашими силами. В той напряженной ситуации было невозможно получить от армейских врачей хоть какие-то внятные объяснения, почему они отказывались выполнять свой врачебный долг, когда речь шла о венграх. Все они ссылались на приказ сверху, где якобы кто-то что-то решил, а на самом деле врачи просто боялись взять ответственность. Пришлось нам с де Кринисом брать ответственность на себя. Не могли же мы позволить, чтобы тяжелораненых солдат выбрасывали с руганью с транспорта. Это где угодно, только не в дивизиях СС, которым рейхсфюрер внушает идеи интернационального братства. И не в моей сфере деятельности, не под моим командованием. А в вермахте — да, они слушать ничего не хотели, — Маренн вздохнула. — Ко мне в Шарите привезли венгерского капрала с тяжелым проникающим ранением в голову. Так вот в его карточке главный хирург дивизии СС «Мертвая голова» особо отметил, что с первичными действиями запоздали, так как раненый некоторое время провел в армейском госпитале, где венгра отказывались перевязывать, а те повязки, которые были при поступлении в госпиталь, по необъяснимым причинам вообще сняли. Так что в госпитале дивизии «Мертвая голова» пришлось принимать экстренные меры, чтобы не допустить необратимого развития процесса.

Её возмущение поддержал Вальтер:

— А Кальтенбруннер не придумал ничего лучше, чем воспользоваться тем, что СС, всё-таки помогая венгерским раненым, приобрели у венгров авторитет, и срочно предложил Хорти передать в войска СС всех фольксдойче, состоящих в венгерской армии. Пришлось вмешаться рейхсфюреру и напомнить своему заместителю, что вступление в дивизии СС для иностранцев добровольное и кто желает, конечно, может, но принуждать не будут. Однако тысяч десять венгров, имеющих немецкие корни, вступили. Это был, пожалуй, единственный положительный итог Сталинградской баталии, — Шелленберг усмехнулся, — и то благодаря твоим усилиям и настойчивости де Криниса, засыпавшего рейхсфюрера возмущенными рапортами. Венгры поверили, что СС не бросают раненых на поле боя, а значит — есть гарантии. Что же касается Кейтеля и генерала Сомбатхейи, то между венгерским Генеральным штабом и нашим старые счеты, много взаимных обид, — заметил Шелленберг, — поэтому генерал Сомбатхейи — это самый худший из переговорщиков, кого только можно было пригласить с венгерской стороны, чтобы убедить Хорти и его правительство послать на фронт новые войска и не отказываться от союзнических обязательств. К тому же Кейтель и Сомбатхейи друг друга на дух не переносят. Почему я и говорю, что все это уловка, фикция для отвода глаз. Мол, мы пытались воздействовать всеми возможными методами. А на самом деле только усугубили недопонимание, чего, собственно, и добивались. Полностью дискредитировать переговорный процесс как способ разрешения сложной ситуации — вот тут никто не заменит Кейтеля — в случае с венграми, конечно. Тут он самый необходимый участник. Чтобы поговорить много, и ни о чем не договориться. Да ещё всё свалить на венгров.

— Как ты полагаешь, — осторожно спросила Маренн, — Кальтенбруннер знает о моей встрече с Эстерхази? Ведь Науйокс приезжал во время концерта, что-то ему было нужно.

— Они следят за Эстерхази и, конечно, за невесткой адмирала Хорти, супругой погибшего Иштвана, — ответил Вальтер. — Да и сам Мюллер следит, ему поручено. Кальтенбруннеру важны все контакты венгров, все шаги, которые может предпринять адмирал для достижения договоренностей с союзниками Сталина. Кальтенбруннеру известно, что люди Хорти искали контактов с осевшими в Женеве агентами Даллеса и даже вели переговоры с самим Даллесом, когда он приезжал туда. Возможно, Кальтенбруннер располагает магнитофонными записями этих бесед, а значит, ему известно одно из главных условий возможного сепаратного мира — американцы и англичане выдвигают безусловный уход Хорти со своего поста и его замену на действующего монарха. Наверняка уже поставлены под наблюдение все наследники династии Габсбургов. Кальтенбруннер выискивает, с кем из них адмирал начнёт переговоры. И тебя не исключает, я уверен, — Шелленберг внимательно посмотрел на Маренн, — но полагает, что ты менее всего подпадаешь под подозрения, так как находишься на службе рейха, под полным контролем, — он ободряюще улыбнулся. — Конечно, Кальтенбруннер и Мюллер не бездействуют, это точно. Да, Науйокс приезжал, чтобы выяснить, с кем имел контакты граф Эстерхази в перерыве концерта, хотя в зале и без того присутствовали агенты Мюллера. Генрих был возмущен, что Альфред чуть не поломал им всю игру, но вся эта ситуация лишь говорит о том, что Кальтенбруннер отдаёт себе отчет — такой человек, как шеф гестапо, вполне может вести двойную интригу, а наше противостояние с Кальтенбруннером не только по вопросу Венгрии, но и по многим вопросам известно. Кальтенбруннер не исключает, что Мюллер может сыграть на руку противоположной партии и о чем-то умолчать.

— Но Алик, как я понимаю, тоже умолчал, — предположила Маренн. — Иначе я бы не чувствовала себя сейчас свободно. Они бы поставили меня под наблюдение.

— По моим данным, Кальтенбруннер тебя не подозревает, это хорошо. И о твоей встрече с Эстерхази ему неизвестно. Хочешь знать, почему я так думаю?

Вальтер, расхаживавший по кабинету, приблизился к столу и сел рядом с Маренн на соседний стул.

— Науйокс прекрасно понимает, не хуже прочих, куда все катится и что эскалация вооруженных усилий только усугубит дело. Пока другие пытаются продвинуться по карьерной лестнице, которая вот-вот рухнет, и скинуть своих конкурентов с поезда, который и так летит под откос, — Шелленберг явно имел в виду карьерные устремления Скорцени. — Науйокс поступает умнее и заботится о себе. Он отдает себе отчет, что его-то в начальники никто не выдвинет, а таскать каштаны из огня для других он никогда не был склонен. Науйокс понимает, что при существующем положении дел рейх продержится не слишком долго. Ресурсы пока есть, хотя они тают очень быстро, и если ничего кардинально не предпринять, всё полетит в пропасть в ближайшие месяцы. Пока же всё держится, и пока структура работает, Науйоксу незачем лишний раз вызывать раздражение у Гиммлера своим участием в каких-то делишках, идущих вразрез с желаниями рейхсфюрера, а желания эти, как ты знаешь, состоят в том, чтобы в венгерском вопросе поддерживать мою точку зрения. Нет, Науйоксу лучше не попадаться рейхсфюреру под горячую руку. К тому же Кальтенбруннер не имеет никаких шансов попасть на место Гиммлера. Не для того Гиммлер так настойчиво пытался избавиться от Гейдриха, чтобы поставить на его место очередного будущего соперника. У Кальтенбруннера нет никаких шансов заменить когда-нибудь Гиммлера. Рейхсфюрер слишком крепко держится на своем посту, потому что всё для этого подготовил, когда покончил с Гейдрихом. Но чтобы выглядеть достойно перед фюрером и отвести от себя удар, если вся игра по поводу венгерского вопроса раскроется и фюрер впадет в гнев, Гиммлер, без всякого сомнения, принесет в жертву исполнителей, в том числе и меня, — Вальтер слабо улыбнулся. — И тогда вожделенная для Скорцени должность окажется вакантной. Собственно Скорцени ради этого и подталкивает Кальтенбруннера действовать против линии рейхсфюрера, хотя официально Гиммлер никогда не покажет своей причастности, это ясно. Пусть месяц, два, но Скорцени посидит в этом кабинете, ну а потом сбежит из Берлина под предлогом какой-нибудь пустой и раздутой, как мыльный пузырь, партизанской деятельности, когда русские подойдут к городу. Это, собственно, все, на что они могут рассчитывать. И как ты видишь, Науйокс тут вовсе остается не у дел. Не факт, что его назначат хотя бы заместителем Скорцени, хотя бы на пару недель. Скорее всего, не назначат, ведь Гиммлер останется на своем посту при любом раскладе, и он не утвердит его кандидатуру. Ну и что Науйоксу усердствовать? Ради чего? Он тоже думает о том, что произойдет, когда большевистский каток наедет на Германию и сравняет это место с землёй. Это неизбежно, если не предпринять решительных политический действий. И Алик знает, что если кто-то и предпримет такие действия, то это точно будут не Кальтенбруннер и не Скорцени. Они скорее столкнут рейх в пропасть в угоду своим амбициям. Так что надо вести себя осторожно, чтобы вовремя перепрыгнуть с тонущей лодки на ту, которая остается на плаву. Тем более что ему даже на тонущем судне не предлагают пойти на дно под фанфары.

— Я тоже так подумала, когда Джилл сказала мне, что он приезжал в антракте, — призналась Маренн. — И рада, что ты подтверждаешь мои мысли. Алик не первый раз, действуя исподтишка, как бы ненароком срывает планы Кальтенбруннера. Мне кажется, в глубине души он на нашей стороне.

— Я бы не стал обольщаться на его счет, — Вальтер встал, подошёл к окну. — Он на своей стороне, больше ни на какой. И только. Но он трезво оценивает ситуацию. Ему не позавидуешь — быть начальству вечным напоминанием о неприглядных поступках. Тут есть повод всерьез задуматься о своей шкуре.

— Это верно, — согласилась Маренн.

* * *

Кальтенбруннер отпил пиво из кружки, вытер рот салфеткой, бросил её на стол и раздражённо махнул рукой официанту:

— Уберите!

После этого, немного успокоившись, Кальтенбруннер повернулся к Отто Скорцени, сидевшему справа от него, спросил:

— А что этот твой тезка, габсбургский отпрыск эрцгерцог Отто, который был так недоволен аншлюсом Австрии, обзывал нас всех, сторонников объединения с Германией, предателями, строчил письма в разные международные организации? Он вообще способен на то, чтобы влезть во всю эту кашу, занять место Хорти? Способен что-то там блеять на переговорах со Сталиным и противостоять рейху? Как ты считаешь? Не тонка у него кишка? Не струсит? Честно говоря, все эти Габсбурги всегда вызывали у меня раздражение. Надушенные вырожденцы. Они испоганили германскую кровь в Австрии, постоянно мешая её со славянами. Я был рад, когда этому слишком умному и упрямому Отто с его матушкой наши ребята поддали под зад коленом, и они вылетели в Штаты, чтобы не попасть в концлагерь. Пусть ещё радуются. Неужели этот Габсбург способен на то, чтобы влезть на трон Венгрии и испортить нам всё дело, впустив туда американцев?

— У Мюллера нет никаких данных о том, что с эрцгерцогом Отто ведутся переговоры. Никто от венгров на этого человека не выходил, — Скорцени наклонился к столу, закуривая сигарету.

Подождав, пока подошедший кельнер унесет кружки и заменит пепельницу, Отто продолжил:

— По нашим каналам тоже всё спокойно. Что тебя беспокоит?

— Именно то и беспокоит, что никаких сведений нет, — зло отрезал Кальтенбруннер. — А тебя это не тревожит? Ты думаешь, что этот Хорти так глуп, чтобы предлагать Черчиллю в преемники своего премьер-министра или младшего сынка, заранее зная, что такие кандидатуры его не устроят? Нет, они замышляют что-то, — Кальтенбруннер постучал пальцами по столу, невольно привлекая к ним внимание своего собеседника, отметившего, что это пальцы не аристократа.

— Кого-то готовят, — продолжал рассуждать Кальтенбруннер. — Но кого? Если они не трогают Зиту и её сынка, тогда кого? — он помолчал, затем внимательно посмотрел на Отто. — А что эта твоя докторша, с которой ты живешь? Она же тоже фон Габсбург, если я не ошибаюсь.

— Маренн? — Скорцени удивился. — То есть фрау Сэтерлэнд?

— Фрау Сэтерлэнд или фрау Габсбург, мне безразлично, как ты её называешь, или как её все называют, — Кальтенбруннер скривился. — Она же внучка этого сумасшедшего Рудольфа, который застрелился, правнучка Франца Иосифа? Её ты не принимаешь в расчет?

— Ты полагаешь, это возможно? — Скорцени недоуменно пожал плечами. — Я уверен, что венграм даже не известно, жива ли она, а её местонахождения они не знают тем более.

— Не надо быть наивным, — Кальтенбруннер явно рассердился. — Им неизвестно? У Хорти тоже есть разведка. Он прибрал себе всю флотскую разведку Австро-Венгрии после крушения империи, а у них большие связи. К тому же англичане никогда не откажутся оказать венграм помощь и подскажут, где надо.

— Но даже если они знают, как ты себе это представляешь? Пригласить на трон Венгрии правнучку Рудольфа, которая служила оберштурмбаннфюрером СС, пусть даже и по медицинской части? Это все равно, что пригласить эрцгерцога Готского, который числится у нас группенфюрером. Не вижу разницы. Как англичане будут объясняться по этому поводу со Штатами и Советами, даже если сами и готовы принять такого кандидата? Допустим, Черчилль закроет глаза, хотя он на дух не выносит СС. И каким образом они её пригласят, чтобы мы этого не заметили? Все контакты тут же будут пресечены.

— Пресечены кем? Мюллером? — Кальтенбруннер усмехнулся. — Да, будут пресечены, если Мюллер этого захочет. Но сейчас каждый гребет под себя, — Кальтенбруннер вытер платком выступившую на лбу испарину. — А у нас немало умников, ты знаешь, которые способны убедить рейхсфюрера в чем угодно и предлагать ему какие-то невероятные планы всеобщего спасения и благоденствия. Твой красавчик шеф, например. И рейхсфюрер всё это слушает, как ни обидно, и примеряет на себя роль спасителя человечества. Не исключено, что Мюллер тоже на той стороне — если не полностью, то весьма умело балансирует между двух сил, то есть между нами и Шелленбергом. Шелленберг тоже мог начать какую-то игру и уже начал — я в этом уверен. Убедит рейхсфюрера в своей правоте, дескать, это всё пойдет на благо Германии. Он не то, что будет дожидаться эмиссаров от Хорти, а сам вместе с Гиммлером предпримет шаги и предложит свои услуги за спиной фюрера. Тем более что докторша твоя состоит в прямом подчинении Шелленберга. Почему бы ему ни сделать её королевой Венгрии, хотя бы на время? Ты не задумывался? А зря. Претендент у тебя под носом, в твоей постели, — Кальтенбруннер как-то неприятно хохотнул. — А ты ни сном ни духом.

— Я категорически против того, чтобы за Маренн установили слежку, — возразил Скорцени.

— А почему? Боишься, что мы узнаем, сколько раз за ночь ты её имеешь? — тонкие губы шефа СД растянулись в неприятной улыбке. — Или боишься неожиданно выяснить, что её кроме тебя имеет кто-то другой?

— Я прошу тебя, Эрнест! — Скорцени резко оборвал его. — Не надо все сводить к пошлостям. Оставь это мне, и не лезь.

— Ну, как знаешь, — махнул рукой Кальтенбруннер, понимая, что давить опасно. Никаких реальных поводов для того, чтобы взять докторшу в разработку, у него на самом деле не было, а со Скорцени ссориться не хотелось.

Кальтенбруннер знал, что лезть в свою личную жизнь Скорцени никому не позволит, даже если там не все ладно. Отто из-за этой австрийской красотки легко мог превратиться из союзника во врага, а в условиях противостояния с Шелленбергом и весьма сомнительной позиции шефа гестапо такой поворот был уж и вовсе опасен.

К тому же не следовало сбрасывать со счетов Гиммлера. Докторша была вхожа в его семью и имела с молодой женой рейхсфюрера, Хэзхен, полное взаимопонимание, то есть могла нажаловаться в любой момент. Конечно, Хэзхен встала бы на защиту. А рейхсфюрер? В любом другом случае он готов проявить твердость, но только не тогда, когда просит Хэзхен. А если жена при этом ещё будет держать на руках Нанетту, которой австрийская докторша делала процедуры от коликов, тут рейхсфюрер просто, как сыр на сковородке, растечётся.

Конечно, докторше всё это прекрасно известно, и она за себя похлопочет. Что тогда? Получить нагоняй легко, а противоречий между рейхсфюрером и его заместителем в последнее время и так накопилось достаточно. К тому же эта докторша в самом деле может оказаться ни при чём. В итоге — только лишние неприятности. Так что лучше не обострять. До поры до времени. Кальтенбруннер сменил тему, вернувшись к Хорти.

— Я сегодня был на совещании у фюрера, — продолжил он, словно и забыв о Маренн. — Папа меня отправил, — он имел в виду Гиммлера. — Не захотел сам светиться и как всегда сослался на дела. Там был Риббентроп, этот зануда, и Кейтель, который только что вернулся с переговоров с начальником венгерского Генерального штаба в Баварии… с этим… как его фамилия, — Кальтенбруннер наморщился, — Сомбатхейи, кажется. Кейтель доложил, что венгры продолжают настаивать на полном выводе своих войск с Восточного фронта, чего допустить никак нельзя. На юго-восточном направлении фронт большими усилиями стабилизировали, его надо удержать любой ценой. На этом выступе вдоль венгерской границы находится почти миллион солдат, и если венгры уйдут, то остальные попадут в окружение, а это означает разгром. Кроме того, Кейтель доложил, что венгерский Генеральный штаб категорически против введения германских войск на свою территорию и не исключает сопротивление в случае несогласованной агрессии.

Скорцени иронически приподнял бровь.

— Да, да, именно так, — подтвердил Кальтенбруннер и продолжил: — За Кейтелем выступил Риббентроп. Он нудел про своих послов, — Кальтенбруннер поморщился, — и про последние депеши из Будапешта, описывающие положение в Венгрии как напряженное. Но кое-что накопали и эти бездельники, — Кальтенбруннер сделал паузу, закурил сигарету, взглянул на часы. — Мне надо через полчаса быть у папы, так что закругляемся. Так вот эти ребята нарыли, что хитрый лис Черчилль все-таки дал Хорти ответ, как мы тому ни препятствовали. И там он пишет якобы, что Америка с Англией готовы пойти навстречу, но лишние проблемы со Сталиным им не нужны, так что адмирал должен как-то уладить вопрос с Советами сам. А чтобы у него всё лучше получилось, англичане, которые как-никак заинтересованы в Балканах, сосватали ему югослава Тито. Намекнули тому, что, мол, надо оказать содействие, а у Тито в Москве связи налаженные. Они готовят встречу самого адмирала с югославскими и советскими представителями, которые прилетят из Москвы. Хорти готов отказаться от власти в пользу представителя династии Габсбургов, а Советы хочет ублажить свободными выборами — дескать, на этих выборах красные явно наберут большинство при югославской поддержке. Так что у адмирала всё на мази. Фюрер был в ярости. Надо что-то срочно предпринять. И Кейтель видит только один путь — внезапная оккупация. Заманить Хорти на переговоры в Клейсхайм и в это время ввести в страну наши войска, чтобы старику некуда было деваться. Сейчас твой шеф вместе с Мюллером прорабатывают вопрос, как заслать в окружение младшего Хорти нашего человека, чтобы точно знать, когда адмирал встретится с югославами, а заодно — кого они планируют посадить на трон. Но это задачка не из легких. Кроме того, не исключено, что человек, которого пошлют, будет давать информацию, выгодную Мюллеру и Шелленбергу. Так что нам тоже надо подготовить своего человека и внедрить, чтоб работал только на нас. Если Венгрия капитулирует перед Россией без боя, это будет конец рейха, только глупец этого не понимает. Нас спасет только военный переворот в Будапеште, если главой Венгрии станет наш единомышленник Салаши. Тебе, Отто, фюрер дает отдельное задание, — Кальтенбруннер внимательно посмотрел на Скорцени.

— Я готов, — невозмутимо ответил тот. — Слушаю.

— Во Фридентале надо подготовить группу, которая по приказу фюрера осуществит при необходимости захват резиденции регента в Буде. Предположительно два батальона парашютистов и батальон мотопехоты. Так же тебе передается две эскадрильи транспортных планеров и личный самолет. Все это надо готовить в обстановке строжайшей секретности. План захвата в ближайшее время доложишь мне, а вполне вероятно, что и лично фюреру — он собирается пригласить тебя на следующее совещание по этому вопросу, так что все предложения должны быть уже готовы. Позаботься, чтобы твой красавчик шеф знал как можно меньше. Я понимаю, что от него ничего не скроешь полностью, потому что он всё подписывает и у него везде свои «глаза и уши» в собственном управлении, но уж постарайся. Ну а рейхсфюрера я беру на себя. Постараюсь его убедить и перетянуть на нашу сторону. Фюрер уже распорядился, чтобы армейские штабы оказывали тебе всяческое содействие. Имей в виду, что времени мало.

— Сколько?

— Все зависит от того, как Хорти отреагирует на введение наших войск. Если он заупрямится, арестовать его прямо в Клейсхайме не получится, придется проводить до Венгрии, а там уже потребуется твое участие. Так что передислоцируешься в Венгрию, как только наши войска вступят туда, и будешь уже ориентироваться на месте. Чтобы не привлекать особого внимания, всю операцию будешь проводить под именем доктора Вольфа, как с Петеном. А потом всё свалим на югославов. Мол, они устроили нападение. Заболтали старику зубы, да и грохнули. Эту операцию прикрытия тоже надо подготовить. Это я поручу Науйоксу. Он по всяким подделкам и переодеваниям большой специалист. Надо быть наготове. Фюрер хочет, чтобы Хорти приехал в Клейсхайм на следующей неделе, так что сам считай, сколько у нас времени. Очень мало. Старик пока ещё поупрямится, но все равно приедет, куда денется, заставят. Так что если не неделя, то две с половиной, три от силы. Сколько времени? — Кальтенбруннер снова взглянул на часы, резко встал, одернув мундир.

Скорцени тоже поднялся.

— Все, поехал, пора, — обергруппенфюрер надел фуражку и взял шинель с белыми обшлагами, лежавшую на соседнем стуле.

— С Науйоксом всё решишь сам, — распорядился он, направляясь к двери. — Оба держите связь со мной.

— Слушаюсь, обергруппенфюрер!

— Хайль Гитлер!

— Хайль.

Бряцнул колокольчик, открылась дверь. Послышался шум отодвигаемых стульев, шаги — охрана последовала за обергруппенфюрером к машине. За окном было слышно, как хлопают дверцы. Прозвучало несколько коротких, плохо различимых команд. Заработали моторы, кортеж Кальтенбруннера отъехал. Скорцени снова сел за стол, достал сигарету из пачки и прикурил.

Неслышно ступая по ковру, подошел кельнер в белоснежной белой рубашке и красной бабочке. В руке он держал круглый серебряный поднос, покрытый белой салфеткой, на которой лежал счет в мягком сафьяновом футляре. Скорцени повернулся, взял счёт и, едва взглянув, положил на поднос очень крупную купюру. Поклонившись, кельнер так же молча удалился.

Отто курил, глядя перед собой и ожидая, пока произведут расчёт. Рассуждения Кальтенбруннера относительно возможного участия Маренн в будущем политическом устройстве Венгрии обеспокоили его. В них имелось рациональное зерно, а главным поводом так предполагать стала нынешняя близость Маренн с шефом Шестого управления.

Отношения Маренн с Шелленбергом вызывали у Отто просто сумасшедшую ревность, в которой не хотелось признаваться даже себе. Но дело было не только в этом. Появилась вполне реальная опасность вовлечения Маренн в большую и рискованную игру по постепенному выведению Венгрии, а затем и Германии из войны, которую, судя по всему, затеял Шелленберг за спиной фюрера, но с молчаливого одобрения Гиммлера. Опасность участия в этой игре для Маренн представлялась реальной, а не выдуманной воспалённым воображением ревнивца. Венгерская авантюра Шелленберга могла закончиться для Маренн не формальным, а реальным заключением в концлагерь и гибелью там.

«Если это так, то какие бы сложности не возникали между нами, мой долг воспрепятствовать этому, — думал Отто, — Маренн должна остаться в стороне, как бы ни закончилась эта война и какая бы судьба ни ждала Германию. Маренн должна остаться живой и невредимой, она и Джилл. Наверняка и Шелленберг озабочен этим, но соблазн слишком велик. Маренн — это та фигура, которая устроит Черчилля, какие бы сомнения до того премьер-министр ни испытывал. Стопроцентный успех на переговорах».

Кельнер снова приблизился. Скорцени повернулся:

— Все в порядке?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер.

Отто затушил сигарету в пепельнице, убрал сдачу в бумажник, оставив лишь чаевые, а затем подошёл к вешалке, чтобы взять фуражку и шинель. Вдруг он резко повернулся к кельнеру:

— Где у вас телефон?

— Сюда, прошу, — тот услужливо выгнулся, показывая на барную стойку, позади которой на полках выстроились ряды пивных кружек — стеклянных, деревянных, а также металлических с крышками и без.

— Благодарю. — Скорцени направился к стойке, а кельнер кинулся к аппарату, висевшему возле неё на стене, снял трубку и, всё так же изогнувшись, приготовился набрать тот номер, который будет назван. Скорцени жестом отогнал официанта от аппарата, сам взял трубку, набрал номер клиники Шарите. Дежурная медсестра сняла трубку со второго гудка.

— Клиника Шарите, слушаю вас.

— Фрау Сэтерлэнд, пожалуйста, фройляйн. Она не на выезде?

— Нет, фрау сейчас проводит осмотр. Как мне доложить?

— Оберштурмбаннфюрер Скорцени.

— Минуту, господин оберштурмбаннфюрер.

Несколько минут в трубке было тихо.

Повернувшись, Скорцени взглянул в широкое, покрытое сеткой мелких капелек окно ресторана — на улице шел мокрый снег. Было видно, как по тротуару, аккуратно переступая через лужи, чтобы не испортить замшевые башмачки, куда-то спешила миловидная фрау в меховом пальто и шляпке с вуалью. Следом, смешно поджимая лапки, — точно копируя хозяйку, — на поводке бежал стриженый черный пудель с пышными ушами и кисточкой на хвосте.

Наконец Отто услышал в трубке голос медсестры.

— Фрау не может подойти, я прошу прощения, — произнесла она извиняющимся тоном. — Перезвоните позже, пожалуйста.

— Я не могу позже, — мгновенно забыв о даме за окном, Скорцени ответил жестко. — Так и передайте фрау. Я жду. Это срочно.

— Слушаюсь, оберштурмбаннфюрер, — медсестра явно растерялась. — Ещё одну минуту.

— Хорошо.

Теперь уж Скорцени не смотрел в окно, а смотрел прямо перед собой — на фотографию, сделанную на пивном фестивале, где несколько дюжих бюргеров в тирольских шапках с перышками обнимали большую круглую бочку с готической надписью «Weihenstephan», обозначавшей весьма популярный сорт баварского пива.

Теперь Отто слышал в трубку, как медсестра почти шепотом переговаривается по другому телефону — внутренней связи:

— Но, фрау, господин оберштурмбаннфюрер настаивает. Я не знаю, фрау. Не могу знать. Слушаюсь, фрау.

Затем голос медсестры зазвучал громко:

— Вы слушаете? — это она уже обратилась к Скорцени. — Я переключаю.

— Спасибо, фройляйн.

— Ты отрываешь меня от важного осмотра раненого, — через мгновение раздался голос Маренн, и, признаться, он звучал почти сурово: — Что такое случилось, что нельзя подождать час-полтора?

— Кое-что случилось, — невозмутимо ответил Отто, как если бы не заметил её раздражения. — Мне надо срочно встретиться с тобой. Это важный разговор. Я сейчас приеду к тебе. Я здесь недалеко, на Гогенцолллерн-штрассе.

— Но я же сказала, я занята, — повторила Маренн все тем же тоном, не допускающим никаких возражений.

«Все-таки возражения вам придется принять, фрау доктор», — с иронией подумал Скорцени, а вслух произнёс:

— Я повторяю, это крайне важно. Жди. И поручи осмотр ещё кому-нибудь. Доктору Грабнеру, например. Он справится ничуть не хуже. Или отложи на полчаса. Больше чем полчаса я у тебя не займу.

— Но…

— Я еду, Ким.

Он положил трубку.

Кельнер, скрывшийся за дверью служебного помещения, как только клиент начал говорить по телефону, теперь вышел обратно, что-то энергично дожевывая.

— Господин офицер желает…

— Ничего. До свидания.

Кивнув официанту, Скорцени быстро надел фуражку и шинель, после чего вышел из ресторана. В машине он продолжал обдумывать разговор с Кальтенбруннером и то, что скажет Маренн.

Если ты знаешь женщину почти семь лет, часто проводя ночи в её постели и успев изучить каждую малюсенькую родинку на её теле, это ещё не значит, что тебе известно, что у неё на сердце, в голове и на душе. Возможно, с кем-то иным, попроще, можно было научиться понимать друг друга с полуслова, но только не с Маренн. С ней за вечность не станешь ближе. Вернее, станешь, но не так. Телом — пожалуйста, сколько хочешь, но в душу она ни за что тебя не пустит. Вот такая порода — в её прабабку Зизи.

Отто где-то читал, что прадед Маренн, император Франц Иосиф, немало помучился с красавицей Зизи. Она всегда жила отдельно, хотя вроде бы и с ним, и всегда делала, что хотела, нисколько не заботясь, принято так при венском дворе или не принято. Зизи под стать выдались и её сестры: непокорная Софи, в итоге погибшая при пожаре в Париже, Хелена, которую едва отговорили от ухода в монастырь, когда Франц Иосиф выбрал в императрицы не её, и ещё какая-то, то ли Матильда, то ли Мария — тоже была упрямица. А что говорить об их двоюродном брате короле Людвиге Баварском? Тот и вовсе отличался странностями, понастроил никому не нужных замков…

На подъезде к Шарите пришлось остановиться, пропустить военный транспорт. Когда грузовики с солдатами проехали, Скорцени свернул налево, въехал на территорию клиники, за высокую чугунную решетку, украшенную имперскими орлами. Оставив машину перед входом, Отто быстро прошел мимо белоснежно-накрахмаленной дежурной медсестры на посту и поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж, где находился кабинет Маренн. Та была на месте. Сидела за рабочим столом. Рядом стоял доктор Грабнер. Когда он вошел, она подняла голову, зеленоватые глаза под красиво очерченными темными бровями недовольно блеснули.

— Как ты просил, я жду тебя, — сказала Маренн довольно сдержанно.

— Это хорошо. Добрый день, Алекс, — Отто кивнул Грабнеру. — Вы не расстроитесь, если я на некоторое время украду у вас главного доктора? — он показал взглядом на Маренн, на лице которой отразилось недоумение.

— Конечно, расстроюсь, — ответил Грабнер. — Как же иначе? Но раз надо — значит надо. Я понимаю, необходимость.

— Имейте в виду, Алекс, — Маренн перевела взгляд на помощника. — Больной перенес серьезное заболевание печени. Поэтому при наркозе используйте миорелаксанты, чтобы сократить количество хлороформа. Это поможет избежать острой атрофии в послеоперационный период и рецидива болезни.

— Мы все сделаем, фрау. Не смею мешать.

Взяв бумаги со стола, доктор Грабнер вышел из кабинета. Маренн молчала, глядя в какие-то таблицы и, только когда дверь за Грабнером закрылась, спросила:

— Ты говорил, что-то очень срочное? Я слушаю.

Её зеленые глаза, в которых явно читалась усталость, смотрели на Скорцени, но он не заметил в этом взгляде ни тени раздражения, которое ещё недавно ощущал в голосе Маренн при разговоре по телефону. Она просто ждала и всё. Впрочем, Маренн всегда умела справляться с чувствами.

— Мне кажется, я давно не катал тебя на машине, — позволил себе пошутить Отто. — Приглашаю.

— На машине?!

Он увидел, как глаза её потемнели от гнева. Она явно хотела спросить: «И ради этого ты отвлекаешь меня от тяжелобольного человека?!» — но опустила голову и, видимо, что-то сообразив, неохотно согласилась.

— Хорошо. Только недолго.

Женщина встала, вышла из-за стола. Подойдя к Отто, повернулась спиной и, показывая на тесемки белого халата, попросила:

— Развяжи. Спасибо.

Сняв халат, Маренн аккуратно повесила его в шкаф и взяла оттуда шинель, причём всё это сделала молча, не задавая никаких вопросов, не возмущаясь. Впрочем, кто как ни Отто знал, что это молчание воздействует посильнее любого скандала. Что-что, а молчать правнучка императрицы Зизи умела, как и её легендарная прабабушка. Слова не вытянешь, пока сама не соизволит.

Подойдя, Скорцени помог Маренн надеть шинель.

— Спасибо, — женщина, надев пилотку перед зеркалом, застыла в ожидании. — Теперь я готова идти.

— Идем, — он открыл дверь.

Маренн вышла, и Отто последовал за ней.

— Кто бы ни спрашивал меня, я буду через полчаса, — сказала она, проходя, дежурной медсестре.

— Слушаюсь, фрау, — ответила медсестра, кокетливо поправив ослепительно-белую шапочку с эмблемой клиники на таких же ослепительно-белых, гладко зачесанных волосах, и шмыгнула безупречным арийским носиком.

— Прошу, — опередив Маренн, Отто распахнул перед ней дверцу машины.

— Благодарю.

Женщина села на заднее сиденье. Достав из кармана шинели зелёную пачку сигарет, взяла одну сигарету. Сев за руль, Скорцени повернулся, протянул спутнице зажигалку, давая прикурить.

— Спасибо.

Тонкий запах табачного дыма, смешанного с ментолом, заполнил машину.

— Ты, кажется, очень торопился, — напомнила Маренн. — Меня ждут раненые. Это не шутки, ты знаешь. Для чего ты все это придумал?

— Я не могу говорить с тобой в клинике, — ответил Отто, выезжая за ограду на улицу. — Об этом не могу. Сейчас отъедем немного.

Он выехал на Шарите-платс, свернув на Зее-штрассе, остановился недалеко от гостиницы, также принадлежавшей клинике — там обычно селили родственников, сопровождавших больных, и приезжих специалистов, практиковавших в Шарите.

Теперь говорить стало удобно, и Скорцени произнёс, не поворачиваясь:

— Дело касается тебя и нашего общего шефа.

— Опять? — даже спиной он почувствовал, какое возмущение охватило Маренн. — И ради этого ты…

— Нет, не ради, — Отто повернулся и взглянул ей в лицо. — Хотя, как ты понимаешь, я не могу быть доволен тем, что ты много времени проводишь у него в Гедесберге. Я говорю о другом. Я только что имел разговор с Кальтенбруннером. О венгерских делах.

Он видел, что она хотела возразить, но смолчала — лишь открыла окно и сбросила пепел с сигареты за стекло, а затем спросила почти равнодушно:

— И что? Причем здесь я?

— Кальтенбруннер подозревает, что тебя могут вовлечь в политические игры, так как нынешняя обстановка в Венгрии способствует этому. Имей в виду — ситуация там будет развиваться очень жёстко. Я не жду, что ты немедленно доложишь мне все ваши с Вальтером разговоры, но Венгрию фюрер не отдаст, ведь от этого зависит его личная судьба и судьба всего рейха. Скажу без преувеличения — фюрер не остановится даже перед кровопролитием, каким бы жестоким оно ни оказалось.

Скорцени сделал паузу, давая время собеседнице осознать все услышанное, а затем продолжил:

— Сейчас не те времена, когда можно размышлять о политических альянсах. Сейчас время жесточайшей борьбы не на жизнь, а на смерть. Кто проиграет, тот погибнет, в прямом смысле. Тебе не нужно ввязываться во всё это. Подумай о Джилл, ведь если что-то случится с тобой, это неминуемо отразится и на ней тоже. И я не уверен, что она выдержит все, что её ждет в подобном случае. Да и ты тоже. А ради чего? — он пожал плечами. — Чтобы Шелленберг удовлетворил свои амбиции? То, что ты лично знакома с Черчиллем, и вся его семья весьма к тебе расположена, не может не привлекать нашего шефа. Он большой мастер интриг. И это очень хороший и удобный способ навести мосты с Западом. Но знай — приказ фюрера никто не отменит. Если он прикажет тебя расстрелять или повесить за предательство, то так и будет сделано. Никакой Шелленберг не поможет, и Гиммлер не произнесет ни слова. Ты разочарована?

— Чем? — Маренн взглянула на него с явной насмешкой. — Тем, что Гиммлер не произнесет в мою защиту ни слова? Для меня это не новость. Я никогда на это не рассчитывала. И я знаю отношение фюрера ко мне. Он считает, что откуда меня взяли, то есть из лагеря, туда же надо и отправить, как только во мне отпадет необходимость, а со мной вместе конечно же и Джилл. Это тоже меня не удивляет. Я ко всему этому готова. И, насколько мне видится, ситуация даже не зависит от того, приму я участие в каких-нибудь политических интригах или нет. То, что меня надо вернуть в лагерь, это просто аксиома. А о Венгрии мне известно только то, что так или иначе имеет отношение к венгерским раненым, ведь я — главный хирург СС, — она произнесла это твердо, не отводя взгляда. — Я далека от политики, да и никому не придет в голову использовать меня, обращаясь к Черчиллю, потому что все знают, как он относится к СС, о ком бы ни шла речь в таком случае. Черчилль — человек принципов, не отступается от них даже в мелочах, и тем более не отступается, если встает вопрос о государственных делах.

Маренн докурила сигарету, бросила её в пепельницу под стеклом, предварительно затушив окурок, и закончила свою речь:

— Если я и разочарована, то только тем, как легко ты нашел язык с Кальтенбруннером и как настойчиво пытаешься при его поддержке занять место Шелленберга. Мне ничего не известно о том, какие шаги предпринимает Вальтер в отношении Венгрии. Он мне об этом не рассказывает, но я уверена — если он что-то и пытается сделать, то это на пользу не только венграм, но и немцам тоже. А ваше желание услужить фюреру, чтобы он был доволен и дал вам места и звания, которых вы жаждете, толкает Германию в пропасть. Даже я, находясь в стороне от политики, понимаю это. Ты и сам хорошо это понимаешь. Вместо того чтобы соединить свои усилия с усилиями Вальтера, ты всячески ставишь палки в колеса, устраивая противостояние внутри Управления. Вот, собственно, всё, чем я разочарована, но меня это не касается. Это ваши дела. А теперь мне надо вернуться в клинику.

Женщина взялась за ручку дверцы, чтобы выйти.

— И Шелленберг не предлагал тебе стать королевой Венгрии? — спросил Отто негромко. — Заменить твоего прадеда, чтобы венгры обрели мир и спокойствие?

Эти вопросы были чем-то похожи на выстрелы в спину. Маренн повернулась, но ни один мускул не дрогнул на её благородном, красивом лице.

— Если мне не изменяет память, адмирал Хорти исполняет обязанности регента трона, — произнесла она невозмутимо. — И если на этот трон кто-то и имеет права, то это эрцгерцог Отто, сын последнего императора Карла Первого и императрицы Зиты Пармской. А я давно отказалась не только от прав на трон, любой трон, но и от всяческих отношений со своей бывшей венценосной семьей. Я вышла из семьи Габсбургов, и по этому поводу, как тебе известно, даже сменила имя и фамилию в Америке, чтобы никто не догадался, что я та самая Мария-Элизабет фон Кобург-Заальфельд де Монморанси, правнучка императора Франца Иосифа. Я не вспоминала об этом до 1938 года, пока ты сам не напомнил мне, представив на меня документы рейхсфюреру. Если мне это помогло освободиться из лагеря и спасти своих детей, то спасибо родству с Габсбургами. Но больше ничего хорошего мне это родство не принесло, а уж корона Венгрии, — Маренн насмешливо покачала головой. — Моя бабушка Стефания перевернется в гробу, если вдруг до неё дойдет весть, что Рудольфово отродье все ещё живо-здорово и даже уселось править в Будапеште. Она же ненавидела своего мужа, ненавидела собственного ребенка, несчастную дочку, и тиранила её, так что выйти замуж во Францию, подальше от матушки, было для моей матери спасением от нескончаемого гнёта. Стефания ни одного дня не была Рудольфу другом, единомышленницей. Она приняла участие в заговоре премьер-министра Таффе, который всячески пытался устранить кронпринца от политической деятельности, поссорить его с отцом. Она мстила Рудольфу за то, что оказалась неспособной разделить с ним его жизнь и произвести на свет наследника. Ну а кроме неё было и много других Габсбургов, которые никогда не испытывали особо теплых чувств ни к моей матери, ни ко мне. Так что даже решись я занять какой-то трон, династия меня не признает.

— А при чем здесь династия? — Скорцени неотрывно смотрел на неё. — Династию никто не спрашивает. Главное, чтобы признали англичане и американцы, ну и чтобы Советы худо-бедно на все это согласились, выторговав условия для своих коммунистических протеже. А всех их скорее устроит внучка Рудольфа, правнучка Зизи, которых в Венгрии боготворили и любят до сих пор, а значит — примут на трон их ближайшую родственницу. Примирительная, объединительная фигура — вот кого ищет Хорти. Фигура, которая устроит всех: венгров, англичан, американцев, Советы. Всех, кроме рейха. В твоем лице адмирал вполне может обрести такую персону, так что Кальтенбруннер недалек от истины. И ни к чему другие Габсбурги. Как бы они ни злились, сейчас не они решают, кому всходить на трон, а коалиция держав, противостоящих рейху. И Хорти не откажешь в дальновидности. Он вполне ясно соображает, что к чему.

— Мне ничего не известно о планах адмирала Хорти насчет будущего его страны, — отрезала Маренн. — Я занимаюсь медициной и больше ничем. Моя работа — резать и зашивать. Я не один раз говорила тебе, чем я сейчас занимаюсь. Я хирург, а не политик. Однако полчаса истекло, — она взглянула на часы. — И Алекс ждет меня в операционной. Так что будь добр — отвези меня назад, потому что пешком дойти я уже не успею, — она откинулась на спинку сиденья. — Там тяжелораненый офицер под наркозом.

— Хорошо, я отвезу. — Отто завёл машину и продолжал говорить, не глядя на пассажирку: — Но я предупредил тебя, Мари. Если ты влезешь в схватку с позволения Шелленберга и из желания помочь в, как тебе представляется, благих начинаниях, то при определенных обстоятельствах окажешься в безвыходной ситуации. Тебя просто пристрелят или повесят на рояльной струне, как это случается у Мюллера, а заодно — твою дочь Джилл как пособницу. И никакие медицинские способности тебя не спасут. Сейчас уже не до раненых солдат. Ими мало кто озабочен в верхах, потому что сейчас не начало войны, а уже почти финал, финал трагический. Сейчас нужны не те, кто войдет в строй через год, а те, кто может сражаться прямо сейчас. Через год уже может и не понадобиться. Так что твое положение не так устойчиво, как было раньше. А сделать операцию, наложить повязку, с этим справится и Грабнер…

— Я попрошу не зарываться, — Маренн оборвала собеседника так резко, что он от неожиданности чуть не задел фарой край ограды клиники. — Алекс Грабнер — не какой-то мальчик на побегушках, а высококлассный специалист, и не тебе судить о его способностях. Он действительно вполне может заменить меня. Теперь уже может. Но я и так никогда не бравировала своей незаменимостью и всегда делилась опытом. Я рада, что сумела передать Грабнеру мои знания. Что же касается раненых, то мне ты не сказал ничего нового. Останови, — они подъехали к входу в клинику. — Я это вижу по сокращению финансирования на закупку новейших препаратов и по тому, как армия урезает страховые выплаты. Всё больше операций солдатам и офицерам вермахта почему-то приходится делать за счет СС. Благо рейхсфюрер не снижает, а увеличивает наши дотации, понимая, что потери в дивизиях СС возрастают. Меня ничто это не удивляет, и ничто из того, чем ты только что меня пытался испугать, мне не страшно. Я выполняла и буду выполнять свой долг. Буду так, как сочту нужным. И на этом наш разговор окончен. У меня нет времени, извини.

Женщина вышла из автомобиля и быстро поднялась по ступеням парадного крыльца. Ветер шевелил её пышные каштановые волосы, выбившиеся из узла на затылке.

Закурив, Отто смотрел ей в след, пока она не скрылась в дверях. Собственно, ничего иного от их разговора он и не ожидал. Конечно, она не станет рассказывать ему, что там замышляют Шелленберг и Гиммлер, даже если ей что-то известно. Маренн обладает редким для женщины качеством — умеет держать язык за зубами, — и полагаться на её откровенность было бы наивным.

Скорцени сделал то, что хотел, — он её предупредил. Пусть знает, что и противоположная сторона настроена решительно. Пусть знает, чем грозит провал гиммлеровского плана, чем все это грозит для Джилл. Маренн не остановится? Или ей не позволят остановиться? Если в этом заинтересован лично Гиммлер, то более вероятен второй вариант.

Что ж, фюрер и Кальтенбруннер тоже не сдадут назад, ведь если они потеряют Венгрию, это будет сильнейший моральный удар для германской армии, а заставлять армию сражаться как можно яростнее — это единственный шанс для Гитлера просидеть в Берлине подольше, ожидая чуда, о котором все время вещает доктор Геббельс.

Значит, столкновение двух группировок — заочное, конечно, — неизбежно, и кто-то должен проиграть. Все главные фигуры останутся на своих местах при любом исходе. А пострадают в первую очередь исполнители. Весь вопрос в том, что делать ему, Отто Скорцени? Отказаться выполнить приказ невозможно. Отто должен сделать все, чего требует приказ, и в лучшем виде, но тогда придётся отправить на виселицу любимую женщину, которую хотели сделать королевой вопреки желанию фюрера.

Как воспрепятствовать гибели Маренн? Как-то надо это сделать — нет сомнения, но придется над всем этим хорошенько подумать и принять в расчет, что имеешь дело с упрямицей, которая не отступит. Она пойдет до конца, до этой самой виселицы, если Отто не выдернет вовремя из петли, пока палач не затянул веревку. Отто вздохнул, затушил сигарету в пепельнице. Перспектива — не из радостных, это точно. Врагу не пожелаешь.

Хорошенькая белокурая медсестра выглянула из дверей клиники, процокав каблучками по ступеням, пробежала по аллее в соседний корпус. Это отвлекло оберштумбаннфюрера от его размышлений. Он взглянул на часы — надо ехать. «Через час назначено совещание по Фриденталю. Надо продолжать работать, какие бы трудности ни возникали», — подумал Отто, развернул машину и поехал в Управление.

* * *

Старинные часы с круглым белым циферблатом, поддерживаемым с двух сторон пухлыми позолоченными амурами, пробили десять часов вечера. Их перезвон, повторявший вступление к «Апассионате» Бетховена на несколько мгновений отвлек Маренн, которая после этого снова повернулась к Вальтеру. Она только что передала ему свой разговор со Скорцени, состоявшийся днем, но бригаденфюрер не торопился ответить ей, и это казалось странным. Женщина с удивлением смотрела на него, ощущая смутную тревогу, а тот стоял перед камином, глядя на огонь, и молчал. Было очевидно, что Шелленберг чем-то озабочен, даже расстроен.

— Как ты полагаешь, они могут воспрепятствовать? — снова спросила Маренн, подождав. — Я имею в виду в первую очередь Кальтенбруннера. Это серьезно?

— Это более чем серьезно, — наконец ответил Вальтер, так же глядя на огонь. — И я согласен со Скорцени. В ближайшее время ты должна выйти из операции. Всё становится слишком опасно.

— Ты имеешь в виду слежку за мной? — Маренн поднялась с кресла и, встав рядом с Шелленбергом, ободряюще произнесла, положив руку ему на плечо: — Но ведь им неизвестно наверняка. Это только предположение, одна из версий.

— Нет, слежка меня не волнует, — ответил Вальтер. Он повернулся, взял руку Маренн в свою и, прижав ладонь этой женщины к своей груди, с нежностью смотрел в глаза любимой. Желтоватые отблески пламени освещали его осунувшееся, усталое лицо, поблескивали на погонах и пуговицах мундира.

— Я восхищаюсь твоим мужеством, твоей готовностью пожертвовать собой ради блага венгерского народа, но события в Венгрии в ближайшее время будут развиваться непредсказуемо, — продолжил Шелленберг. — Во всяком случае, не так, как мы предполагали, и твое участие в них будет просто опасным. Я не о Кальтенбруннере, — объяснил он поспешно, заметив, что собеседница готова возразить. — В конце концов все, что делается с его стороны, мы способны контролировать, и это меня нисколько не смущает. Это даже обычная история.

— Что же тогда? — спросила Маренн недоуменно.

— Дело в том, что Хорти совершил, как я полагаю, непростительную ошибку, — Вальтер отпустил её руку, отошел к окну, чиркнув зажигалкой, закурил сигарету. — Он все-таки поддался на уговоры нашего посла фон Ягова и согласился отправиться в Клейсхайм…

— Зачем?! — воскликнула Маренн ошарашенно, ведь такого она совсем не ожидала. — Его же предупреждали, что этого не нужно делать. Он не получил предупреждения?

— Получил. И не одно. Но все-таки решил ехать, — ответил Вальтер грустно. — Не знаю, чем он руководствовался. Возможно, ты была права, и с ним сыграла злую шутку его аристократическая наивность, вера в то, что если добиться аудиенции у императора, то все решится само собой. Возможно, просто не выдержали нервы. Возможно, кто-то из окружения дал ему плохой совет. Возможно всё. Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем в точности его мотивы.

Вальтер вздохнул и, подойдя к столу, стряхнул пепел в пепельницу.

— Не сомневаюсь, — продолжал Шелленберг, — адмирал уверен, что все его действия идут на благо Венгрии, как он его себе представляет. Мне неизвестны мысли и настроение адмирала, — повторил он, бросив взгляд на Маренн, — но я знаю факты. Факт состоит в том, что несколько часов назад адмирал выехал на спецпоезде из Будапешта в Зальцбург в сопровождении министров иностранных дел и обороны в штаб-квартиру фюрера в Клейсхайме, и завтра туда на переговоры с Хорти вылетает Гитлер. Можно не сомневаться, что фюрер выльет на Хорти целую лавину обвинений в нарушении союзнического долга. Все эти аргументы уже подготовлены Риббентропом и в соответствующих драматических тонах оформлены доктором Геббельсом. Невзирая на любые возражения, которые Хорти, конечно, предъявит, фюрер, без сомнения, сообщит ему об оккупации, как о решенном деле. Собственно, он поставит Хорти перед свершимся фактом. Мне сообщили из штаба вермахта, что наши войска на границе с Венгрией приведены в боевую готовность и вне зависимости от исхода переговоров начнут переходить границу, пока адмирал ещё едет в Клейсхайм. То есть, когда он прибудет в Зальцбург, страна уже будет фактически оккупирована Германией, и адмиралу ничего не останется, кроме как принять это и прикрыть оккупацию своим именем. Почему я и говорю, что это ловушка, непростительная глупость, со всех точек зрения, проигрышный шаг, — Вальтер раздраженно поморщился. — Кстати, наш общий знакомый, который так печется о твоей безопасности, — Вальтер снова взглянул на Маренн, но на этот раз с невеселой иронией, — не далее как сегодня получил приказ подготовиться к переброске в Венгрию и разбить лагерь недалеко от Будапешта. Отто будет поджидать адмирала, которого из Клейсхайма доставят назад под германской охраной, чтобы не вздумал рыпаться, а делал все, что прикажет фюрер. Задача Скорцени — проследить за поведением Хорти и подготовить операцию по захвату резиденции адмирала на случай, если тот начнет своевольничать и призовет к сопротивлению, пользуясь авторитетом у народа. Отто как всегда делает это, не поставив меня в известность, а под прямым руководством Кальтенбруннера. Я только от рейхсфюрера узнал, что там происходит. Не поставить в известность рейхсфюрера они не могут, как ты понимаешь. Гиммлер требует от них подробнейшего доклада, и им приходится подчиняться. Кстати, Скорцени поедет в Венгрию под именем доктора Вольфа, как в том случае, когда в прошлом году вы ездили с ним во Францию спасать Петэна от маки. Правда, на этот раз он госпожу Вольф с собой не приглашает, — мрачно пошутил Вальтер.

— Он и тогда не приглашал. Я сама настояла, — ответила Маренн. — Я настояла потому, что Кальтенбруннеру взбрело в голову отправить вместе с ним Джилл. Значит, Хорти все-таки решился поехать в Зальцбург? Не уверена, что это просто глупость. На него это не похоже. Скорее всего, какой-то расчет.

Женщина опустила голову, раздумывая. Ей вспомнилась встреча с Илоной Хорти и её беспокойство. Теперь опасения графини сделались понятнее.

— Если адмирал проявит неуступчивость, какая судьба ждет его самого и членов его семьи? Это уже решено? — спросила Маренн.

— Я ничего не могу сказать заранее, — ответил Шелленберг. — Все будет зависеть от того, как поведет себя Хорти. Вполне вероятно, что всех родственников отправят в лагерь по приказу Кальтенбруннера, чтобы таким образом воздействовать на старика. Во всяком случае, Кальтенбруннер планирует массовые еврейские чистки — у него просто руки чешутся — а также довольно жесткие меры против венгерской аристократии и высшего военного сословия, которое предано Хорти. Всех принудят либо уйти со службы, либо вообще арестуют. На их места будут поставлены активисты профашистской партии Салаши. Образно говоря, графы Эстерхази с их многовековой католической культурой и моралью больше не нужны новой Венгрии. Нужны молодчики с убеждениями совсем иного типа и, желательно, без особого образования. Теперь они будут всем заправлять в стране. А аристократам придется либо смириться и эмигрировать, если их ещё выпустят, либо разделить судьбу евреев, ведь фюрер примерно одинаково неприязненно относится и к той, и к другой категории. Ещё сюда подпадают всяческие либералы и демократы, которые вызывают у фюрера раздражение. Но особенно фюрер не любит австрийских аристократов. Видимо, испытал от них унижения в юности.

— Насколько я понимаю, в сложившихся обстоятельствах я могу считать, что моя миссия исчерпана, во всяком случае, в той её части, что касается моей возможной коронации, — заключила Маренн и снова села в кресло перед камином.

— При германской оккупации ни о каких Габсбургах больше не может идти речи, и переговоры с Черчиллем не состоятся, — заключила она, больше обращаясь к самой себе, чем к Шелленбергу.

— Я не уверен в этом полностью, — ответил тот и, встав позади кресла, наклонился к Маренн. Она прислонилась виском к его щеке.

— Мне непонятны мотивы Хорти, — признался Вальтер и поцеловал её волосы. — Пока непонятны. Раз он всё-таки решился ехать в Клейсхайм, имея все предупреждения, он на что-то рассчитывает. Вопрос — на что? Он слишком опытный человек, чтобы безрассудно класть голову на плаху. Он понимает, что от него зависит судьба его страны, да и жизнь членов его собственной семьи, в конце концов. Его младшего сына и внуков.

Маренн повернулась, взглянув на Вальтера:

— На что Хорти может рассчитывать?

— Мне бы и самому хотелось узнать об этом, — ответил он грустно, а затем вернулся к столу и сел в кресло. Она внимательно наблюдала, ожидая, что же Шелленберг скажет дальше.

— Мы можем только предполагать, — заключил тот. — Ясно одно — адмирал Хорти действует не из корысти. Он ничего не выигрывает для себя, а вот проиграть может много. Скорее всего, адмирал надеется на то, что пока он сам остается на посту регента, монархия в Венгрии не будет окончательно отменена. Пусть она и сейчас всего лишь формальное явление, но в сложившихся обстоятельствах само существование монархии как института становится препятствием полной нацисткой диктатуре, а это важно. С другой стороны, Хорти наверняка рассчитывает при согласии на введение войск выиграть время, выторговать у фюрера условия, при которых, возможно, оккупация будет прекращена. Например, при условии смены правительства. Он вполне может отправить Каллаи в отставку, заменив его другим верным себе человеком, который не вызывает у фюрера раздражения. При этом люди Салаши займут лишь второстепенные посты. Как бы то ни было, это очень мужественный шаг адмирала, достойный флотоводца его величества императора Франца Иосифа. Хорти приносит в жертву свою репутацию и свое имя, чтобы смягчить режим оккупации хотя бы на время, воспрепятствовать депортации евреев, например. Я уверен, что, оставшись на своем посту, он не допустит их позорного выселения и уничтожения. Вполне вероятно, Хорти поступает таким образом, чтобы сохранить для Венгрии трон. Трон Габсбургов — святыня для многих венгров, и Хорти сам из их числа. Также, полагаю, он ещё не расстался с надеждой передать этот трон законным владельцам, даже если какое-то время Габсбурги будут занимать его в изгнании. Наверное, адмирал все хорошо продумал, прежде чем сунуть голову в пасть зверю, но это только предположения, оправдания, которые мне приходят в голову. Я не знаю, чем на самом деле руководствуется адмирал.

— Ты говоришь, если Хорти удастся воплотить в жизнь свой план и пригласить Габсбургов на трон, это будут правители в изгнании? — переспросила Маренн очень серьезно. — В таком случае логичнее предложить это место эрцгерцогу Отто, который находится в относительной безопасности в Канаде. Моя кандидатура полностью отпадает.

— Пока об этом рано судить, — постукивая пальцами по блестящей металлической зажигалке, Вальтер с сомнением покачал головой. — Не торопись. При необходимости мы вполне способны и тебя переправить в нейтральную Швецию, например. Вместе с Джилл. Надо посмотреть, как поведет себя адмирал дальше. Посмотреть, чем закончатся переговоры и какие условия ему удастся выторговать. Конечно, ситуация радикально изменилась, и всё пошло не совсем так, как мы предполагали, но пока Хорти остается на своем посту, ещё остается возможность изменить эту ситуацию в нашу пользу.

— Каким образом? — удивилась Маренн.

— Например, при условии полной и безоговорочной капитуляции венгерских войск перед Советами. При условии предварительной и устраивающей все стороны договоренности между Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем о дальнейшем распределении ролей в Венгрии, — ответил Шелленберг. — Тогда Красная армия остановится на подступах к Венгрии, и Венгрия перестанет быть щитом Германии, потому что основные силы Советов будут переброшены на другое направление. Это заставит вермахт отправить туда находящиеся в Венгрии войска и тем самым прекратить оккупацию, а в Венгрию войдут войска англичан и американцев, хотя без присутствия советского военного контингента тоже вряд ли обойдётся. Таким образом, там создадутся условия для начала выборного процесса и передачи власти от адмирала законному монарху, гаранту стабильности. Как я сейчас вижу, это единственный ещё оставшийся путь решить всё так, как мы предполагали. Возможно, именно это имеет в виду адмирал, согласившись на переговоры в Клейсхайме. Во всяком случае, это единственный серьезный резон для его поступка, который я вижу, и если я прав, то поступок Хорти получается весьма мужественным.

— Когда оккупация осуществится, я хочу отправиться в Будапешт, — неожиданно заявила Маренн. — Возможно, в госпиталь, где работает графиня Дьюлаи. Это же не возбраняется? В качестве оказания союзнической помощи, так сказать, или с инспекцией, — съязвила она.

— Это опасно, — возразил Вальтер. — Если учесть подозрения Кальтенбруннера, ты можешь навлечь на себя большие неприятности.

— Ты сам сказал, что ситуация развивается непредсказуемо, — настаивала Маренн, — и точно так же она будет развиваться и дальше, а я хочу быть ближе к тем людям, которые обратились ко мне за помощью. Возможно, мне и не уготовано стать королевой Венгрии, что совсем меня не расстраивает, но я помогу спастись семье и ближайшему окружению Хорти, когда ситуация, как ты предполагаешь, окончательно станет неуправляемой. Ведь возможно и такое развитие событий? Правда?

— Да, не исключено, — Шелленбергу оставалось только согласиться с её доводами. — Ты, прежде всего, имеешь в виду графиню Дьюлаи с детьми и графа Эстерхази? — догадался он.

— Да. Разве ты не находишь, что мы должны помочь им? — спросила Маренн недоуменно. — Ведь мы вовлекли их в опасную интригу и дали понять, что на нас можно положиться.

— Ты права, — Вальтер кивнул, поддерживая благородный порыв любимой женщины, но сделал это без особого восторга, а та уже строила конкретные планы:

— Я тоже отправлюсь в Венгрию под псевдонимом. Не отставать же мне в этом от Скорцени! Псевдоним у меня есть. Ким Сэтерлэнд. А там посмотрим. Во всяком случае, я уверена, что моя прабабка Зизи упрекнула бы меня за равнодушие, если бы я осталась в стороне в такое время, когда решается судьба венгерского народа. Я не хотела бы заслужить от неё упрек, хотя по-настоящему не верю в загробную жизнь. Ты это знаешь.

* * *

Утро было серым, пасмурным. За окном крупными, тяжелыми хлопьями падал мокрый снег.

— Ну, вот, основное сделано, теперь надо ставить дренаж и накладывать повязки, — главный хирург госпиталя Корхаз в Будапеште Арпад Вереш передал Илоне только что использованные инструменты, распатор и фиксационные щипцы. Тщательно протерев, она снова положила их на инструментальный столик.

— Вы сегодня неплохо ассистировали, спасибо, — похвалил её Вереш и, сдернув перчатки, отошел к раковине, чтобы помыть руки. Илона подошла тоже, держа в руках чистое полотенце.

— Благодарю, доктор, — скромно ответила она. — Признаться, я нервничала. Очень сложная операция. Но все получилось гладко.

Дверь в операционную открылась; заглянула медсестра.

— Госпожа, простите. К вам приехал граф Эстерхази, он очень взволнован, — сообщила девушка шепотом. — Что-то очень срочное. Он просит вас выйти.

— Идите, идите. Здесь уже справятся без вас, — отпустил Вереш Илону и широко улыбнулся. — Вы сегодня молодцом, — одобрительно повторил он.

Та покинула операционную, а затем, на ходу снимая маску и белую шапочку, поспешно спустилась на первый этаж, в вестибюль клиники. Графа Эстерхази она увидела сразу. Он стоял у подножия лестницы, очень бледный и мрачный.

— Что-то случилось со свёкром? — спросила Илона, подойдя. — Добрый день, граф. Мой свёкор здоров?

— Адмирал здоров, — Эстерхази, наклонившись, поцеловал руку Илоны. — Об этом не волнуйтесь. Но ситуация в Клейсхайме, по моим сведениям, тяжелая. Фюрер настроен очень решительно. Он заявил его высокопревосходительству, что, несмотря на предупреждение, сделанное год назад, политическое положение в Венгрии под руководством адмирала не стало более надежным, и он, фюрер, должен избавить германские вооруженные силы, ведущие тяжелые бои на Востоке, от всяких неожиданностей в тылу. «Дунайский бассейн слишком важен, чтобы не обращать внимания на подобное», — так выразился Гитлер. Это было неприкрытое объявление о применении силы, в ответ на которое его высокопревосходительство заявил, что при таком развитии событий подаст в отставку, так как не желает брать на себя ответственность. Он заверил фюрера, что переход Венгрии на сторону союзников Сталина исключен и что мы верны своим обязательствам, но фюрер, казалось, не слышал его. Его высокопревосходительство пошел на крайний шаг и сказал Гитлеру, что посчитал бы для Венгрии бесчестием подобный альянс с союзниками и скорее пустил бы себе пулю в лоб. Однако его высокопревосходительство забыл, с кем имеет дело, — Эстерхази грустно покачал головой. — Гитлер — не император Франц Иосиф. Гитлер плюёт на вопросы чести и в грош её не ставит, поэтому только скривил лицо и спросил его высокопревосходительство: «А что мне это даст?» Очень практичный подход, поистине немецкий.

— Свёкра должна была задеть такая реакция, — заметила Илона озабоченно. — Он ведь в отличие от Гитлера очень щепетилен в вопросах чести.

— Так и было. Задела, — подтвердил Эстерхази. — Его высокопревосходительство не выдержал. Прямо во время переговоров он встал из-за стола и удалился, даже не извинившись. Как мне сообщили, он просто бежал по лестнице к выходу из замка и уже приказал генералу Сомбатхейи готовить его поезд к возвращению в Венгрию, когда его нагнали шеф германского протокола Фрайхерр фон Дернберг и наш атташе в Берлине. Они остановили адмирала внизу и уговаривали остаться. Затем подоспел и фюрер. Он понял, что перегнул палку и извинялся. Чтобы припугнуть адмирала, как я полагаю, люфтваффе инсценировали воздушный налет, мол, поезд не может тронуться, это опасно. А их связисты повредили телефонную линию с Будапештом, так что мы почти три часа не знали, где адмирал и что с ним происходит.

— Это всё было вчера? — напряженно спросила Илона. — Я удивилась, что свёкор не звонит и не интересуется здоровьем внуков, — вспомнила она.

— Он просто не мог этого сделать, — объяснил Эстерхази, — немцы практически взяли его в плен.

— О, боже! В его возрасте такие испытания! — Илона всплеснула руками. — Вы уверены, что он хорошо себя чувствует? Как он выдерживает?

— Генерал Сомбатхейи заверил меня сегодня утром, что адмирал не жалуется на недомогание, но морально подавлен, — ответил Эстерхази. — Его высокопревосходительство отказался от ночных переговоров с фюрером и направил вместо себя генерала Сомбатхейи. Как сообщил мне сам генерал, фюрер не принял никаких его доводов. Он вообще смотрел в сторону отрешенным взглядом, пока Сомбатхейи высказывал венгерские предложения, как упрочить сотрудничество, не прибегая к оккупации, или хотя бы перенести её на некоторое время. Всё это явно свидетельствовало о том, что решение принято. Собственно, это фюрер и подтвердил — что никакой отсрочки дать не может. Он предупреждал регента. Теперь же, не найдя понимания, решил внести ясность в положение, введя войска. «Вооруженное сопротивление бесполезно», — предупредил он Сомбатхейи как начальника венгерского Генерального штаба. Что касается возможной отставки регента, которой пригрозил его высокопревосходительство, то она огорчает Гитлера. Гитлер бы этого не хотел, и в этом нет ничего удивительного, — Эстерхази усмехнулся. — Они уже подготовили совместное коммюнике, в котором Хорти якобы выражает поддержку введению германских сил на территорию Венгрии, поэтому отставка его высокопревосходительства спутала бы им все планы. Правда, Сомбатхейи удалось добиться от Гитлера обещания, что как только рейх будет иметь необходимые гарантии стабильности для своего тыла, оккупационные силы покинут страну. Фюрер долго разглагольствовал на тему, что Венгрия — это не Чехия, которая всегда была принадлежностью Германской империи. Венгрия — самостоятельное королевство, и потому отношения конечно же должны строиться на равных, но, как вы сами понимаете, графиня, это только слова. Фюрер легко бросается ими, мы это знаем. За то, что мы являемся самостоятельным королевством, нам следует благодарить императрицу Зизи, которая в свое время уговорила Франца Иосифа признать нас равными Австрии. Только боюсь, что с этим королевством теперь будет покончено навсегда. Как только германские войска войдут в Венгрию, сюда придет война. Мы сразу станем мишенью для бомбардировок, а сталинские командиры внесут нас в свои планы по завоеванию мира. Точнее, по отвоеванию его у фюрера. Значит, кровопролитие не за горами.

— Неужели ничего больше сделать нельзя? — Илона осторожно взяла графа за руку, взглянув ему в лицо. Тонкие бледные пальцы графини Дьюлаи дрожали. — Скажите мне правду.

— Я не знаю, — Эстерхази сокрушенно покачал головой. — Я и сам в отчаянии, поверьте. Я должен ехать, — он с нежностью прижал её руку к груди. — Мне надо быть на связи с Клейсхаймом, но я буду сообщать вам обо всем, что происходит. Крепитесь. Грядут тяжелые времена.

Еще рад поцеловав руку графини, Эстерхази поспешно вышел. Она видела в окно, как он сел в автомобиль. Потом, вздохнув, поднялась на второй этаж. Пройдя по коридору, открыла дверь в небольшую комнатку справа — там с сиделкой находился младший сын, Иштван. Когда Илона вошла, сиделка встала и сделала реверанс.

— Сидите, сидите, Лили. Как он? — спросила графиня.

— Покушал. Совсем не плакал, мадам, — ответила та вполголоса. — И ночь провел спокойно. Не ребенок, а золото.

— Это хорошо.

Графиня подошла к кроватке и заглянула за кружевную занавеску. Ребенок безмятежно спал, раскинув во сне ручки, и мать с нежностью прикоснулась к его пальчикам — только тронула слегка, боясь разбудить.

— Ах, вот вы где. Я вас ищу, — на пороге показался доктор Вереш. В руке он держал какую-то бумагу.

— Пожалуйста, тише, — попросила Илона. — Ребенок спит.

— Тогда лучше выйдем в коридор, — шепотом предложил доктор. — А то тихо говорить не получится. Вы разве ничего не знаете?

— Что случилось? — спросила Илона, закрывая за собой дверь.

— Немецкие войска пересекли границу, — сообщил ей Вереш. — Скоро будут здесь, в Будапеште. Как утверждают, всё делается с согласия регента, но я очень в этом сомневаюсь. Нам же вот прислали предписание, — он показал Илоне только что полученную бумагу с германским имперским орлом. — Из их Главного управления медицинской службы СС, за подписью группенфюрера Гербхардта. Они планируют разместить в нашем госпитале свою службу и предлагают нам срочно все подготовить для этого. Завтра к нам приедет какая-то их начальница.

Вереш заглянул в бумагу и прочитал фамилию по слогам:

— Сэ-тер-лэнд. Она — оберштурмбаннфюрер СС и уполномоченный рейхсфюрера по медицинской части. Во как! Мы все поступаем в её распоряжение, и эта женщина будет всем здесь заправлять. Как вам новость?! — Вереш с возмущением взглянул на Илону, которая едва сдерживала слезы.

Заметив, как она расстроена, доктор прикоснулся пальцами к её плечу:

— Успокойтесь, успокойтесь. Ну не съест же она нас всех, эта немецкая начальница с английской фамилией. Хотя… вполне может просто выгнать отсюда и оставить без работы, но это не самое худшее, согласитесь, в создавшихся обстоятельствах. Успокойтесь и подходите ко мне в кабинет, — распорядился он. — Времени у нас мало, а сделать надо много, чтобы господа из СС были довольны. Плетью обуха не перешибешь. От нас ничего не зависит, Илона. Надо приспосабливаться.

— Да, надо приспосабливаться, — тихо повторила графиня Дьюлаи, наблюдая, как доктор Вереш поспешно поднимается по лестнице на следующий этаж и направляется в рабочий кабинет. — Приспосабливаться жить с теми, кто разрушил всю жизнь, убил любимого человека. Выполнять их приказы. Как справиться с этим? За что всё это?

Захлебываясь слезами, Илона снова вошла в комнату сына. Не оглядываясь на опешившую сиделку, подошла к кроватке, осторожно взяла на руки ребёнка, который даже не проснулся, а только послушно прислонился головкой к плечу матери и даже улыбнулся во сне. Прижав сына к груди, графиня подошла к окну, глядя на падающий за окном снег. Слезы беззвучно катились по щекам.

* * *

Старый лесник Золтан проснулся в сторожке на окраине деревни Дунапентеле недалеко от города Секешвехервар, потому что жена трясла за рукав рубахи.

— Отец, вставай, вставай! Там гудит что-то. Никак война?

Старик открыл глаза:

— Какая война? Ты что, спятила, что ли? — он отмахнулся, хотел отвернуться к стене, но тут и сам услышал отдаленный гул моторов — настойчивый, нудный, тревожный.

Лесник быстро сел на кровати, отбросив одеяло, сшитое из разноцветных лоскутов, а в дверях уже показалась дочь Мария с растрёпанными со сна волосами. Она куталась в пуховый платок, наброшенный поверх длинной вышитой рубахи, и в страхе прижимала к себе двух черноглазых мальчишек, внуков Золтана:

— Отец, что это?

Старуха Агнешка упала на колени перед распятием, рядом с которым висели выцветшие портреты императора Франца Иосифа и императрицы Зизи:

— Матушка Пресвятая Дева Мария, заступись! Неужто не минует нас? Неужто все сначала начнется? — причитала жена лесника.

Не обращая внимания на её стенания, Золтан быстро оделся, вышел в сени, натянул тулуп, нахлобучил волчью шапку, чтоб не застудить лысину на макушке, а затем взял охотничье ружье и самодельные лыжи.

— Ждите здесь, — коротко приказал он домашним. — Сейчас всё узнаю.

Лесник вышел на крыльцо, строго хлопнув дверью, но только отошел от дома, как услышал сзади:

— Куда, куда! Не пущу!

Как была босиком, только набросив на плечи безрукавку из овчины, Агнешка ринулась за ним:

— Пять лет ждала с войны! Дети померли все! Родители! Не пущу больше!

— Тихо ты, дуреха!

Развернувшись, Золтан бросил ружьё и лыжи, подхватил её под руку и быстро повёл обратно:

— Простудишься же. Назад иди. Я только гляну, и все.

Агнешка плакала, прижавшись лицом к плечу мужа, стиснула пальцами локоть в овчинном тулупе.

— Все, иди, иди, — лесник заставил жену подняться на крыльцо и почти втолкнул в дверь дома. — И носа не суй на улицу. Скоро вернусь.

— Угу, — она шмыгнула носом, но не послушалась.

Сколько мог видеть Золтан, оглядываясь, пока знакомой тропкой скользил к шоссе, жена все стояла, запахнув безрукавку, босыми ногами на крыльце, а ветер рвал седые, выбившиеся из косы волосы. Оглядываться уже больше не было сил, да и ни к чему душу травить. Когда муж исчезнет из вида, жена уйдет сама — на это только и можно было надеяться — а после натирай её барсучьим жиром, если кашлять начнет. Упрямая стала с годами, а в молодости, когда императрице Зизи в Вене розовые лилии преподносила для украшения лошади, очень застенчивая была, робкая.

До шоссе лесник добрался легко — снег был не липкий и не оледенелый, поэтому лыжи шли хорошо — но как только увидел издалека шоссе, так и обомлел, остановился как вкопанный. Сколько мог охватить взгляд, все оно было запружено военной техникой. За летящим с ветром снегом — танки, бронетранспортеры с солдатами, грузовики, тягачи с пушками. И на всех — черный германский крест.

«Так и есть — пришли», — подумал Золтан. Он скинул лыжи и присел на толстый ствол поваленной сосны, предварительно отряхнув его от снега. Продолжая глядеть вдаль, на немцев, старик достал из кармана тулупа обрывок газеты, а из другого кармана — кисет с яблочным табаком собственного изготовления. Скрутив цигарку, лесник прикурил от старой румынской зажигалки с портретом короля Михая, купленной по случаю на базаре в городе, задумчиво затянулся, посидел несколько минут.

Вспомнились окопы Первой мировой, грязь, вши, тошнотворная вонь от гниющих ран. Вспомнилось, как умерли от гангрены два его лучших дружка, с которыми служил в императорской гвардии в Вене, — ребята в муках корчились. Вспомнил, как чуть не утонул, переправляясь через реку в Арденнах. Только Агнешкина молитва тогда и спасла, наверное. И что же теперь? Всё сызнова? Тогда молодой был, силы были. Да и то невмоготу. А как же сейчас? Как же сейчас все это вынести? Пришли немцы, а значит — придут за ними и большевики. Другому не бывать. Война снова постучится в дом.

Докурив цигарку, Золтан надел лыжи, поплотнее нахлобучил шапку. Машины всё шли и шли, и не было видно этой веренице конца. Сплюнув в снег, старик вдруг заторопился домой. Агнешки, как он и думал, на крыльце уже не было. Когда он вошел в сени, она хлопотала на кухне. Вытащив из печки теплый чугунок с кашей, раскладывала мальчикам по тарелкам деревянной ложкой. Дочь Мария сидела рядом, нарезала хлеб. Увидев вернувшегося главу семейства, все напряженно смотрели, ждали, что скажет, а он молча смотрел на них, не зная, что и сказать им.

— Немцы пришли? — спросила Агнешка, догадавшись. — Оккупация?

— Да, оккупация, — ответил он, отведя взгляд, чтоб она не видела слёз, предательски наполнивших глаза. — Придется пережить и это, мать, ничего не поделаешь. Пойду на двор, принесу ещё дров, — он снова решительно направился к двери. — Что-то холодно за ночь стало.

* * *

В обитой зелёным шелком малой столовой дворца Гёдёллё был сервирован ужин. Белоснежная скатерть соперничала с белизной фарфоровых тарелок, а на которых был уже разложен перкельт — обильно сдобренные паприкой кусочки куриного мяса в оливковом масле, источавшие чудесный аромат. В фиолетовых бокалах, украшенных изображением золотой венгерской короны, темнело выдержанное в подвалах замка красное вино. В камине потрескивали дрова, весело играли оранжевые языки пламени.

За столом сидели графиня Дьюлаи и её гость, граф Эстерхази. Они только начали ужинать, но аппетит уже пропал, потому что события, случившиеся в Венгрии за последние дни, повергли в тревогу всю семью адмирала Хорти и его ближайшее окружение.

Граф Эстерхази встал из-за стола, беспокойно прошёлся туда-сюда по коврам и, наконец, остановился, глядя на большой портрет императрицы Зизи, висевший над камином. Таких портретов во дворце Гёдёллё, любимом пристанище императрицы, набралось бы, наверное, с сотню — в каждой комнате, в каждом зале.

На этом портрете императрица была изображена в строгом черном платье, ведь после смерти единственного сына Рудольфа она бессменно носила траур. Её чудные длинные волосы были собраны в высокую прическу. Лицо выглядело бледным, и весь её печальный вид резко контрастировал с солнечным пейзажем греческого острова Корфу, изображённого на заднем плане. Зизи стояла на живописной набережной, недалеко от дома с садом, приобретённого там. Внизу искрилось великолепное синее море, а Зизи прятала лицо под зонтом, будто хотела скрыться от всех радостей этого мира.

Своеобразным отражением портрета императрицы была графиня Дьюлаи, бессменно носившая траур после гибели супруга. Видя, что Эстерхази не намерен продолжать ужин, хозяйка замка тоже не стала себя заставлять и переместилась в глубокое кресло, обитое темно-зелёным бархатом, где её ждали пяльцы — Илона вышивала национальный узор на шёлковом чепчике сына.

— Итак, свершилось. Одиннадцать дивизий вермахта и войска СС пересекли сегодня границы Венгрии, — сообщил Эстерхази негромко, словно разговаривал сам с собой. — Как ни усердствовал наш Генеральный штаб, никакой отсрочки не получилось. Зато в судьбе его высокопревосходительства кое-что прояснилось.

Эстерхази взглянул на Илону, которая при слове «прояснилось» тут же подняла голову от вышивания.

— Его высокопревосходительство отказался подписывать совместное заявление с фюрером, их последняя беседа прошла очень холодно, — Эстерхази обошел кресло Илоны и сел в другое, стоявшее напротив.

Графиня не могла не заметить, как крепко её собеседник сжал поручни руками, что выдавало его крайнее волнение.

— Правительство Каллаи уйдёт в отставку, — продолжал Эстерхази, — Гитлер настаивает на этом. По возвращении в Будапешт его высокопревосходительство, скорее всего, назначит вместо себя посланника Стояи, у которого сложились неплохие отношения с Риббентропом. Его высокопревосходительство уже распорядился назначить заседание Коронного совета, который рассмотрит все сложившиеся обстоятельства и примет соответствующие решения. По словам генерала Сомбатхейи, Гитлер выглядел на последней встрече не очень убедительно. Фюрер говорил о том, что он истинный друг Венгрии и желает ей добра, но на самом деле Венгрия в его голове является лишь частью большого плана, в котором венгерские интересы не принимаются в расчёт. Теперь, когда немецкие войска уже перешли границу, Гитлер немедленно предложит Антонеску направить румынские корпуса за Днестр и ввести их в бой с Советами, поскольку теперь у Антонеску не может быть отговорок, что венгры якобы намереваются ударить румынам в спину.

Помолчав, граф добавил:

— Произошло и ещё кое-что. Сразу после окончания переговоров его превосходительство уже был готов к отъезду. Фюрер вышел его проводить, с большой свитой, однако, когда проводы закончились, в вагон явился немецкий посол фон Ягов и попросил разрешения представить своего преемника — это тот самый офицер СС Вейзенмайер, который давно обосновался здесь и вел наблюдение. Представьте, что он теперь именуется не послом, а имперским уполномоченным, то есть полновластным хозяином Венгрии! Наша страна, увы, утратила независимость!

— Это очень печально, граф. Все наши надежды оказались напрасными, — тихо ответила Илона и поморщилась, потому что случайно уколола иглой палец. — Значит, наши друзья в Германии не смогли ничего сделать для нас?

Графиня взглянула на Эстерхази, и во взгляде её больших темных глаз тот прочел разочарование.

— Это политика, борьба группировок, — ответил граф по возможности мягко. — Коалиция, убедившая фюрера в необходимости оккупации Венгрии, оказалась сильнее. Да им и нетрудно было одержать верх, потому что Гитлер сам желал как можно скорее подчинить Венгрию полностью себе. Все, что связано с бывшей империей Габсбургов, — для него, австрийца, особенное. Он всё здесь считает своим, и эти взгляды полностью поддерживает группировка таких же бывших австрийцев во главе с заместителем Гиммлера Кальтенбруннером. Они и способствовали в данном случае тому, что усилия вермахта — Кейтеля в первую очередь — по втягиванию Венгрии в войну имели успех. Фюрера убедили в правоте его штабистов.

— Бывшие австрийцы… Но почему они не желают независимости для Австрии? — удивилась Илона. — А за что они так ненавидят Венгрию? За то, что Венгрия теперь отдельное государство, а не часть Австро-Венгерской империи?

— Вы неправильно воспринимаете их, графиня, — ответил Эстерхази всё также мягко. — Это не патриоты. Это ренегаты и, если хотите, предатели. Они предали и свою Австрию, и всю Европу. Они сбежали из Австро-Венгрии, потому что здесь не очень прижились их идейки. Империя Габсбургов имеет тысячелетнюю историю. В отличие от Германского рейха она не молодое государство, нуждающееся в самоутверждении. Габсбурги, а вместе с ними и австрийцы, вдоволь навоевались ещё четыреста лет тому назад. С одними турками сколько бились и выстояли! Габсбурги и австрийцы создали свою империю, защитили её и с тех пор дали возможность культуре, искусству, философии развиваться и на нашей, венгерской земле. Австрийцев никогда не мучил комплекс младшего брата. Они всегда чувствовали себя на равных среди великих держав Европы. А во что хотели превратить Австрию эти люди, которые теперь инициировали оккупацию Венгрии? В придаток Германии, чтобы старинная венская культура, воинская доблесть, добытая под знаменами Габсбургской империи, украшала их рейх, как новогодняя мишура на елке! Ничего странного, что эти люди не нашли здесь понимания, и все, что они смогли, это, воспользовавшись огромными экономическими трудностями середины тридцатых годов, просто пристегнуть Австрию к рейху, насильно. Пришили на поношенный мундир новые, яркие пуговицы. А то, что происходит теперь — гораздо страшнее и ужаснее.

Уже не скрывая волнения, Эстерхази снова встал. Заложив руки за спину, ещё раз прошелся по комнате, а Илона молча наблюдала за ним, отложив пяльцы.

— Они сунулись на Восток, устроили войну с Россией, чего Габсбурги никогда не допускали. «Дранг нах Остен» — это был лозунг, знакомый им, но имелась в виду не Москва. Для Австрии это всегда была Турция, Палестина. Это был лозунг Крестовых походов Средневековья, давно отживший своё, но немцы немного опоздали на общий пир и теперь проходят всё то же, что проходили мы, только на четыреста лет позже и в совершенно новых, куда более грозных условиях. Никогда, графиня, заметьте, никогда в истории Австро-Венгрии не было конфликта с Российской империей. Наоборот, следуя мудрому завету императрицы Марии Терезии, мы старалась поддерживать с русскими союзнические отношения, ведь в извечной борьбе с настоящим Востоком, с Турцией, с исламом, это было очень важно. Мы посылали их принцам портреты наших хорошеньких принцесс и с готовностью отправляли их самих в Петербург, если великие князья желали на них жениться. Только один раз по упрямству Франца Иосифа, излишне расположенного к своему германскому союзнику и растерявшему, возможно, по старости политическое чутье, мы столкнулись с Россией в серьезном конфликте. Это была Первая мировая война. И после этого крах постиг не только нас. Романовых тоже. Обе династии перестали существовать. А то, что теперь устроил фюрер, эта бойня губительна для всей Европы. Отступая из большевистской России, немцы тащат за собой в Европу красного дьявола, уже подчинившего себе бывшую империю Романовых, практически проглотившего её. С другой стороны наступают американцы. Их пренебрежение к европейским ценностям так же хорошо известно. Боюсь, со старой Европой будет покончено навсегда. Как бы ни закончилась война, нас ожидает совершенно иная жизнь, которая будет непохожа на прежнюю. Если мы, конечно, переживем все эти ужасные события.

Эстерхази снова сел в кресло и уронил голову на руки. Несколько минут он молчал, и Илона тоже молчала, глядя на собеседника. В комнате повисла тяжёлая тишина, но затем граф поднял голову.

— Что касается наших тайных союзников внутри рейха, они не бросают нас, — заметил он, успокоившись, — я имел сегодня встречу с одним из известных мне людей, которым Вальтер доверяет. Он передал мне информацию из Берлина, что премьер-министра Каллаи и графа Бетелена агенты гестапо намереваются арестовать. Я сразу же связался с ними. Каллаи по моей просьбе написал регенту письмо с просьбой об отставке и укрылся в посольстве Турции, где ему предоставили убежище. Граф Бетелен выехал из страны, пока это ещё возможно. Мы должны понимать, графиня, что его высокопревосходительство теперь постоянно будет находиться под неусыпным надзором гитлеровцев — с самого первого момента, как только вернется в Будапешт, — так что нам не стоит ожидать от него многого. Каждый свой шаг он должен будет согласовывать с этим самым уполномоченным рейха Вейзенмайером. Я считаю своим долгом, графиня, сказать вам, что вам надо приготовиться к тому, что они станут манипулировать вами и, возможно, даже решатся на то, чтобы шантажировать его высокопревосходительство судьбой внуков. Проявите стойкость. Лучше всего вам было бы покинуть страну, — осторожно предложил Эстерхази, но, видя, что Илона намеревается возразить, поспешно добавил: — Однако я понимаю, что вы не можете этого сделать. Его высокопревосходительство воспринял бы подобный отъезд как предательство, проявление слабости. Он бы никогда не простил вам бегства даже ради детей. И сам я остаюсь в Венгрии по той же причине. Мы должны пережить всё, что нам уготовано, вместе с его высокопревосходительством, а Бог пошлет помощь, я уверен…

В зеленую столовую вошла горничная, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Ваше сиятельство, простите, вас спрашивает внизу дама, — доложила она Илоне. — Я передала, что вы просили не беспокоить, но дама настаивает.

— Кто это? — Илона пожала плечами и недоуменно взглянула на Эстерхази. — Я никого не жду.

— Некая фрау Сэтерлэнд, — ответила горничная, взглянув на карточку, и испуганно добавила: — Она в немецкой форме, мадам.

— Фрау Сэтерлэнд?! — Илона резко встала.

Пяльцы упали на пол, но она даже не заметила.

— Я слышала сегодня это имя в госпитале, — объяснила графиня свое возмущение, повернувшись к Эстерхази. — Это уполномоченный рейхсфюрера по медицинской части. Они забирают у нас Корхаз, чтобы устроить там госпиталь войск СС.

Горничная продолжала стоять в дверях, ожидая указаний.

— Скажите, что я уже сплю, — велела ей Илона. — Я не хочу принимать этих оккупантов здесь, в доме императрицы Зизи. Здесь им нет места. Пусть останавливаются в гостинице, а завтра я встречусь с ними в госпитале.

Дверь за спиной горничной неожиданно открылась.

— Прошу простить меня за вторжение, графиня, — послышался женский голос, заставивший Илону вздрогнуть, а графа Эстерхази — встать и повернуться.

Маренн вошла в столовую. В походной серой форме СС, с погонами оберштурмбаннфюрера. В руках она держала шинель, на рукавах которой ещё поблескивали нерастаявшие снежинки. Горничная, отступившая на шаг при внезапном появлении гостьи, в растерянности бросила взгляд на Илону.

— Я ожидала, что вы ответите таким образом, — невозмутимо продолжила Маренн. — Потому взяла на себя смелость подняться сюда. Добрый вечер. Я рада, что мы снова имеем возможность увидеться с вами, фрау, и с вами, граф, — она кивнула Эстерхази, — хотя и не в очень обычной обстановке. Вы не пригласите меня пройти в комнату?

— Да, да, конечно, — Илона произнесла эти слова едва слышно — слишком уж она была изумлена. — Прошу вас…

Графиня Дьюлаи хотела добавить «ваше высочество», но слова застряли у неё в горле. Илона закашлялась, поэтому граф Эстерхази, видя её затруднение, сам отпустил испуганную горничную:

— Все хорошо, идите, Лили, — и многозначительно добавил вслед: — Потрудитесь, чтобы нам никто не мешал.

— Да, слушаюсь, ваше сиятельство, — Лили робко присела в реверансе и исчезла за дверью, после чего граф наконец смог оказать гостье достойный приём.

— Прошу вас, ваше высочество, — с поклоном произнёс Эстерхази, сам взял у неё шинель и аккуратно положил на ближайший стул.

Маренн подошла к камину и мягко улыбнулась сначала Илоне, а затем графу:

— Это не провокация и не обман.

Эстерхази пододвинул к Маренн кресло:

— Прошу вас, присаживайтесь, ваше высочество, — но тут голос предательски задрожал. — Мне странно так вас называть, — признался граф.

— В этой форме? — догадалась Маренн. — Я понимаю. Но иного выхода у меня нет, то есть не было, — она села в кресло, а Илона, вся обратившись в слух, села в соседнее.

Гостья наклонилась, подняла пяльцы, по-прежнему лежавшие на ковре, и взглянула на работу.

— Это ваше? — передала графине. — Очень красиво.

— Благодарю, — Илона ответила неуверенно, а когда взяла пяльцы из рук Маренн, то не могла унять дрожь в пальцах.

— Я числюсь в лагере, но служу хирургом в госпитале Шарите под своим американским псевдонимом, потому что только так смогла получить относительную свободу для своих детей, — пояснила Марен. — Иначе мои дети просто погибли бы в лагере. Это было ещё до начала Второй мировой войны. Меня арестовали в Берлине по доносу, и до сих пор никто не собирается освобождать, несмотря на всю пользу, которую я приношу рейху. По сути, я такая же пленница, как и вы теперь. Только все это случилось со мной намного раньше.

— Вы приехали сюда по просьбе Вальтера? — осторожно спросил Эстерхази, присев на стул.

— С его разрешения, — уточнила Маренн, — но по собственной инициативе. Кальтенбруннер подготовил обширный список фамилий, которые будут подвергнуты репрессиям. Это стало известно бригадефюреру Шелленбергу. В этом списке есть и ваше имя, граф, — она взглянула на Эстерхази. — С вами намереваются поступить как с предателем, то есть подвергнуть пыткам и, возможно, даже расстрелять.

Илона ахнула, прижав ладонь к губам, а Маренн поспешно договорила:

— Последнее ещё не решено. Все зависит от поведения регента — от того, будет ли необходимость на него надавить. Чтобы помочь вам в сложившейся ситуации, я и приехала сюда.

Несмотря на эти заверения, Эстерхази побледнел, поэтому гостья ободряюще улыбнулась:

— Мы сумеем избежать всех этих неприятностей. Будьте уверены. Я нахожусь здесь как личный представитель рейхсфюрера СС Гиммлера не только по медицинской части. Я имею расширенные полномочия. Мне поручено воспрепятствовать многому из того, что решил устроить в Будапеште Кальтенбруннер — в частности, расправе над аристократией. В сложившихся политических условиях такой инцидент крайне отрицательно сказался бы на репутации рейха в мире, а она и так хуже некуда.

Граф грустно кивнул.

— Я не оставлю вас в беде, не сомневайтесь, — заверила Марен. — Все необходимые документы, чтобы действовать от имени рейхсфюрера, у меня имеются и подписаны им лично. Этими бумагами я и воспользуюсь, так что за себя и за тех, кто вам близок, вы можете быть спокойны. Собственно, ради этого я и позволила себе потревожить вас в столь поздний час, понимая, какое огромное напряжение в связи со свершившимися событиями вы испытываете. Знайте, что ваши союзники по-прежнему на вашей стороне. Мы продолжаем борьбу всеми возможными способами, да и невозможными тоже — это мне поручил передать вам Вальтер.

С этими словами Маренн встала, невольно заставив своих собеседников тоже подняться.

— Теперь я позволю себе откланяться, — снова улыбнулась она. — Уже поздно. Встретимся завтра утром в госпитале, графиня, — Марен кивнула Илоне. — Не смею больше задерживать…

— Нет, нет, мы не отпустим вас, ваше высочество, — запротестовал Эстерхази.

Он обернулся к Илоне, надеясь найти в ней поддержку, но графиня нашла в себе силы лишь красноречиво взглянуть на Марен, подтверждая его намерения.

— Ваш дом здесь, — горячо продолжил граф. — Здесь, в Гёдёллё. Во всяком случае, вы можете располагать здесь всем. Мне помнится, вы говорили, ваше высочество, что никогда не были в этом замке. Это дом вашей прабабушки, — он показал на портрет Зизи над камином. — Здесь все связано с ней, и это мы должны спрашивать у вас позволение остаться.

— Об этом даже не может быть и речи, граф, — решительно возразила Маренн и, подойдя к стулу, взяла шинель. — Сейчас хозяин в замке — господин регент. Значит, это дом его семьи и друзей, а я всего лишь гостья. Единственная причина, по которой я сочла бы разумным всё-таки здесь задержаться на первое время, это ваша безопасность. Там, где остановился специальный уполномоченный рейхсфюрера, почти наверняка не станут проводить никаких обысков и арестов.

Илона и граф Эстерхази не скрывали своей радости по поводу того, что «её высочество» останется, какой бы ни была причина, поэтому Маренн, чтобы поддержать наметившееся улучшение в их настроении, позволила себе пошутить:

— Пожалуй, это неплохой выбор резиденции.

Все улыбнулись, а гостья уже серьёзно добавила:

— Благодаря моему присутствию вы хотя бы будете избавлены от общения с неприятными вам посетителями. Есть только одно но, — она обратилась к Илоне. — Со мной приехали мои помощники. Это сотрудники клиники Шарите в Берлине — врачи и сёстры — весьма приличные люди, и никаких гестаповцев среди них нет. Их надо бы разместить на ночлег.

— О, да, конечно. Я распоряжусь, — графиня Дьюлаи поспешно поднялась с кресла и вышла. В коридоре было слышно, как Илона, окликнув горничную, начала отдавать ей какие-то распоряжения. Голос звучал уверенно и чётко, ведь когда дело касалось заботы о других, графиня становилась собранной и спокойной. Она уже не производила впечатления слабой впечатлительной женщины, как это было только что.

На некоторое время Маренн и граф Эстерхази остались вдвоем. Граф подошел к камину и, подняв голову, несколько мгновений смотрел на изображение Зизи, а затем повернулся к Маренн.

— Одно лицо! — сказал он восхищенно. — И одна душа, это ясно! Никогда бы не подумал, что правнучка императрицы Зизи будет вынуждена носить этот мундир, — граф показал взглядом на её эсэсовское обмундирование.

— Я и сама бы не подумала ничего подобного, — призналась Маренн. — В юности, например, ничто этого не предвещало, но жизнь порой непредсказуема, согласитесь.

Дверь снова открылась. Илона вернулась в столовую:

— Ваши люди будут устроены с удобством, ваше высочество. Им предложат ужин и подготовят ночлег. Однако наш ужин почти остыл, — графиня подошла к накрытому столу и растерянно смотрела на него.

— Я распоряжусь, чтобы его подогрели, — тут же решила она. — Признаться, я проголодалась.

— Признаться, я тоже, — добавил Эстерхази, а Илона застенчиво улыбнулась и спросила, взглянув на Маренн: — Ваше высочество не откажется разделить с нами скромную венгерскую трапезу? Посуда не габсбургская, конечно. Да и сервировка не по императорскому протоколу. Мы не трогаем то, что принадлежало императорской семье. Свёкор категорически запретил делать это с самого начала. Он всегда говорит, что надо помнить, кто мы, и не позволять себе лишнего, так что вся посуда из личного имущества его высокопревосходительства. Если вы сочтете возможным, ваше высочество…

— Я не привередлива, — мягко ответила Маренн. — Мне часто приходится есть из солдатской миски, и я благодарна судьбе даже за это. Всё лучше, чем лагерь, так что ваш ужин — для меня роскошь. Благодарю, графиня. Поужинаю с удовольствием. Путешествие сюда было довольно долгим. Хоть я прилетела специальным самолетом, но от границы с Австрией ехали на машинах, потому что ни один венгерский аэродром ещё не готов был принять нас — мы опередили германские войска. К тому же у меня был длинный день. Утром я ещё оперировала в клинике, после чего успела только выпить кофе в коротком перерыве, а дальше — перелёт, переезд. Сказать по правде, я утомилась, и тоже испытываю голод.

Илона тут же вызвала горничных, которые унесли остывшую пищу, заменили тарелки и поставили ещё один прибор, а через четверть часа разогретый ужин был снова подан.

Во время трапезы граф Эстерхази галантно ухаживал за дамами и развлекал их светской беседой, чтобы те немного отвлеклись от ужасов войны.

— Я распорядилась, вам отведут бывшую спальню императрицы Зизи, — вполголоса сообщила Илона, когда граф в очередной раз рассказывал что-то пустяшное и весёлое. — Там очень красиво и удобно.

— Я не сомневаюсь, спасибо, — ответила Маренн, чувствуя растерянность, — но я не императрица. Я бы обошлась комнатой поскромнее.

* * *

Мягкий желтый свет двух высоких ночников на бронзовых подставках слабо освещал затянутую кремовым шелком спальню императрицы. На кровати под пологом из жёлтого бархата, наполовину поднятым, поблескивали вышитые золотом подушки и покрывало. Тонкий тюль занавески шевелился от лёгкого ветерка, задувавшего в окно, чуть приоткрытое для того, чтобы проветрить помещение, где давно никто не жил. Зизи не была здесь уже почти полвека, но в комнате всё равно витал приглушённый аромат крепко настоянного зелёного чая, которым императрица каждое утро увлажняла волосы, чтобы они оставались такими же прекрасными, длинными и густыми долгое время.

Портрет самой Зизи — эту неизменную принадлежность каждой комнаты, каждого зала в Гёдёллё — Маренн увидела сразу, только войдя в опочивальню. Он висел напротив большого, обрамленного позолоченной рамой зеркала, так что казалось, что не одна Зизи присутствует в спальне, а две, и смотрят друг на друга. Зизи была изображена с распущенными по плечам волосами, в темно-зелёном охотничьем костюме. С первого взгляда бросалось в глаза, что художник изобразил императрицу похожей на античную богиню, Диану-охотницу. Видимо, в знак того, что красота её вечна и неподвластна времени.

Все эти детали, вместе взятые, наверное, и создавали ощущение, что здесь до сих пор присутствует частичка души императрицы — что-то неуловимое, но очень важное, свидетельствующее о её неувядаемом очаровании и славе.

Илона жестом пригласила Маренн в опочивальню:

— Прошу, входите, ваше высочество. Не нужно смущаться, ведь здесь всё принадлежит вам. Не думайте, что зашли в чужую комнату. Эти апартаменты давно ждут новую гостью.

Илона открыла дверь в соседнее со спальней помещение, зажгла свет, и он мгновенно отразился во множестве зеркал, украшавших ванную:

— Несмотря на то, что мы старались сохранять обстановку, соответствующую временам императрицы, здесь всё обустроено по последним требованиям цивилизации — ванная с горячей водой, все удобства.

Выйдя из ванной, графиня Дьюлаи подошла к старинному дубовому шкафу, украшенному перламутровыми инкрустациями:

— Ночная одежда здесь. Не беспокойтесь — в шкафу не то, что носили в прошлом веке, — улыбнулась она. — Конечно, мы сохраняем вещи императрицы для истории, но они лежат в другом месте, а здесь — полный современный набор, всё, что нужно современной даме. Я распорядилась принести это сюда, когда узнала о планах свёкра пригласить вас на престол, — призналась Илона. — Как чувствовала, что потребуется.

Она показала на позолоченный ажурный столик перед портретом Зизи:

— Есть даже телефон. Он исправен. Не знаю, сможете ли вы связаться с Германией. Скорее всего, нет. Но если вам понадобится, я точно знаю, что позвонить в Германию возможно из кабинета свёкра. Думаю, это неудобство для вас временное. Раз немцы уже на подступах к Будапешту, то скоро они должны всё наладить, — Илона грустно улыбнулась и повернулась к гостье, продолжавшей растерянно обводить взглядом комнату.

— Я все-таки не хотела бы оставаться здесь. Мне как-то неловко, — призналась Маренн. — Я благодарна за ваше гостеприимство, графиня, но всё-таки предпочла бы занять спальню попроще. Поймите меня правильно, хоть я и родилась правнучкой императрицы, но давно не жила в таких условиях. Скажу прямо — вообще почти не жила, разве что в детстве, и ещё во Франции, в Версале.

— Как пожелаете, ваше высочество, — Илона склонила голову, соглашаясь, — но мы сочли бы невозможным для себя не предложить принцессе фон Габсбург опочивальню, принадлежавшую её предкам. В замке есть несколько гостевых спален. Они тоже весьма удобны, и я сейчас распоряжусь, чтобы их показали вашему высочеству. Если ваше высочество соизволит подождать…

— Да, конечно, — Маренн с радостью согласилась на её предложение.

— Тогда с вашего позволения…

Илона исчезла за дверью, а Маренн, оставшись одна, расстегнула китель и опустилась в кресло рядом с кроватью. Правнучка императрицы подняла голову, силясь рассмотреть живопись на стенах и потолке, но из-за полумрака это плохо удавалось. Ночники освещали только портрет императрицы и были слабым подспорьем для осмотра остальной комнаты, а столп света из открытой двери ванной позволял хорошо видеть только детали камина, встроенного в стену напротив. На камине красовался барельеф — герб Габсбургов. Тонкий слой красок на гербе, искусно наложенных мастером, ярко переливался в электрическом свете.

«Никакой романтики», — подумала Маренн, но, оглянувшись, нашла более приятное зрелище — сквозь незашторенное окно был виден ярко-белый диск луны, пробивавшийся через облака на тёмно-синем небе. Это создавало атмосферу таинственности, и вот среди тишины, царившей в комнате, вдруг начали пробиваться тихие звуки, напоминавшие отдаленное эхо охотничьих рогов. Наверное, Маренн слышала это потому, что знала — вокруг Гёдёллё раскинулись отличные охотничьи угодья. Как же императорской семье без охоты!

«В Баварии, откуда происходила Зизи, наверное, тоже любили охоту», — предположила Маренн и живо представила, как юные принцессы, четыре дочери баварского герцога фон Виттельсбаха, танцуют в лесу под сенью листвы. То были времена наивных, но сильных страстей, когда женская красота превозносилась поэтами, а европейских императриц и королев уподобляли небесным светилам. Всё это закончилось вместе с Первой мировой войной. Наступил период революций, когда с наивностью Европы было покончено навсегда, а заодно — и с прекрасными императрицами тоже.

Современность резко напомнила о себе, когда телефон на золотом ночном столике вдруг ожил, переливчато зазвенев. «Кто бы это мог быть?» — Маренн встала, подошла, сняла трубку:

— Я слушаю, — а в следующее мгновение с удивлением и радостью услышала голос Джилл:

— Мама, мамочка! Здравствуй, мамочка! Бригадефюрер сказал, что я могу позвонить тебе, и приказал связисту соединить. Я так рада тебя слышать!

— Я тоже рада, дорогая, — улыбнулась Маренн.

«Илона была права, — подумала она. — Немцы быстро справляются с задачами. Только началась оккупация, а связь уже работает, причем отлично».

— Как у тебя дела, дорогая? — спросила она дочь. — Как ты себя чувствуешь?

— Все хорошо, мамочка. Я здорова, — ответила Джилл, и голос её прозвучал настолько четко, что можно было подумать, она находится рядом. — Собственно, я звоню тебе, чтобы сказать то, что Вальтер просил меня, — Джилл понизила голос. — Отто сегодня тоже отправился в Венгрию. Так что он тоже будет там, где ты. Вальтер сказал, что ты должна знать об этом.

«Ах, вот в чём дело, — поняла Маренн. — Конечно, Вальтер не стал бы предоставлять Джилл правительственную линию связи только для того, чтобы она поздоровалась со мной и сообщила, что у неё все хорошо. Это, конечно, серьезно, но не настолько. Значит, Скорцени уже перебазировался в Венгрию со своей группой».

— Да, это действительно важно, — сказала она вслух дочери. — Спасибо, что предупредила меня.

— Прошу прощения, ваше высочество.

Дверь открылась, и на пороге снова появилась графиня Дьюлаи. Она была явно встревожена.

Прикрыв трубку рукой, Маренн произнесла:

— Я слушаю, графиня.

— Там внизу приехал какой-то немецкий офицер. Он спрашивает вас, — сообщила Илона растерянно. — Сказал, по личному делу. Оберштурмбаннфюрер, — она сдвинула над переносицей красивые темные брови, вспоминая, — Отто Скорцени, кажется. Какая-то итальянская фамилия.

«А вот и он, очень быстро. В его стиле», — Маренн нисколько не удивилась и сдержанно попросила:

— Пригласите его, графиня. Думаю, это ничем нам не угрожает. Он один?

— Да, в общем, один, — кивнула Илона. — С ним адъютант и шофер.

— Хорошо.

— Я прикажу, чтобы адъютанта и шофёра разместили внизу.

— Благодарю, графиня.

Илона поспешно вышла из комнаты.

— Там кто-то приехал, мамочка? — испуганно спросила в трубку Джилл. — Он приехал? Я не успела тебя предупредить?

— Да, он приехал, он здесь, — подтвердила Маренн. — Один или со всей зондеркомандой — пока не знаю. Так и передай, пожалуйста, бригадефюреру, — попросила она и мягко добавила, чувствуя, что дочь переживает: — Я перезвоню тебе позже, дорогая, не волнуйся.

— Мама, я боюсь за тебя, — призналась Джилл. Голос её дрогнул.

— Почему? — Маренн спросила всё так же мягко, стараясь внушить спокойствие, хотя сама была вовсе не спокойна. — С какой стати тебе за меня бояться? Да и мне с какой стати бояться Отто? Напротив — раз он находится здесь, то можно быть уверенной, что со мной ничего не случится. Ты мне веришь?

— Да, конечно же, мама.

— Тогда доброй тебе ночи, и не нервничай понапрасну.

— Хорошо, мама, до свидания, — Джилл старалась ответить бодро, но всё-таки особенной бодрости в её голосе мать не услышала.

Дверь снова открылась. Скорцени вошел в комнату, и Маренн вздрогнула, потому что спиной почувствовала его взгляд. Положив трубку на рычаг, женщина повернулась к нежданному гостю.

— Джилл уже нашла тебя и здесь? И не без помощи нашего общего шефа наверняка, — произнёс он вместо приветствия.

— Да, Вальтер помог ей. А что в этом плохого? — спросила Маренн, пожав плечами. — Дочь всегда волнуется, когда я уезжаю. Вальтер знает об этом и, чтобы она успокоилась, даёт ей возможность поговорить со мной. Ты видишь в этом что-то предосудительное?

— Я?! — Скорцени снял шинель, фуражку, положил все это на кресло и одернул мундир под ремнем. — С какой стати я что-то имею против Джилл, которой было тринадцать лет, когда мы с ней познакомились. Может быть, ты этого не замечаешь, но я считаю её своей подопечной, если не дочкой. Во всяком случае, она мне не чужой человек. Была не чужой до последнего времени. Или что-то изменилось?

Отто подошел, взял руку Маренн в свою. Женщина напряжённо молчала, опустив глаза, но высвободить руку не пыталась. Он ласково сжал её пальцы.

— Вот, значит, как живут короли Венгрии, — не выпуская руку Маренн, гость оглядел спальню. — Я бывал в Хофбурге и в Шенбрунне. Не при императорах, конечно, — он усмехнулся, — гораздо позже. Скажу, что здесь не хуже. А вообще мне даже немного грустно, что план нашего шефа провалился в связи с оккупацией.

Оставив Маренн, Отто подошел к портрету Зизи и несколько мгновений смотрел на него, заложив руки за спину:

— Как там сказал император Франц Иосиф? «Вы даже не представляете, как я любил эту женщину». Так? Говорят, он умер, глядя на портрет уже погибшей на тот момент императрицы, висевший у него в кабинете перед рабочим столом. С её именем и ушел в вечность. У вас действительно поразительное сходство.

Скорцени повернулся к Маренн и вдруг признался, понизив голос:

— Я как никто понимаю императора. Никогда не думал в юности, что такое со мной приключится. Императоры это где-то там, — Отто кивнул головой в сторону окна, — небожители, а у простого человека своя жизнь, от них отдельная, пусть даже он не беден, и иногда даже встречает императоров на улице. Моя мать, как она говорила, начинала кланяться, как только карета Франца Иосифа появлялась в начале улицы, и она не позволяла себе поднять головы, пока император не проедет мимо. Императрицу же она боготворила.

Гость достал из кармана пачку сигарет, зажигалку и уже совсем другим тоном спросил:

— Здесь можно курить? Или это музейная экспозиция?

— Я не знаю, — Маренн искренне пожала плечами. — Во всяком случае, мне только что предлагали остаться здесь ночевать. Наверное, жилая комната. Я не знаю.

— Значит, ты хозяйка этой комнаты, — заключил Отто. — Что ты скажешь на это? — он вытянул из пачки сигарету.

— Я — ничего, — Маренн опять пожала плечами. — Императрица Зизи, я думаю, тоже. Она сама курила сигареты, — хозяйка комнаты весело улыбнулась, усаживаясь в кресло, и добавила: — Если это музей, то хранителя мне не представили.

Отто подошел к креслу и протянул Маренн сигарету, которую держал в руках:

— Ну, раз здесь можно дымить… возьми.

— Спасибо.

Он вынул ещё одну сигарету — уже для себя, затем наклонился, давая Маренн прикурить, после чего закурил сам.

— Я, конечно, не Франц Иосиф, — с нежностью глядя ей в глаза, произнёс Скорцени, — но пожить в таких условиях и с такой красивой женщиной, как твоя прабабка… и как ты!

Маренн пристально смотрела на собеседника, не отводя взгляда. Ей не нравилось это вступление.

— Жаль, что фюрер все-таки решил оккупировать Венгрию, — продолжил Скорцени уже шутливым тоном. — Если бы Шелленбергу при поддержке рейхсфюрера всё-таки удалось бы сделать тебя королевой Венгрии, мне бы это тоже было на руку. Супруг её величества — по-моему, звучит неплохо, как ты считаешь? Королева Мария-Элизабет и её супруг. Отличное сочетание. Мари, я надеюсь, ты бы не сказала мне: «Я тебя, Отто, больше не знаю, между нами ничего не было, мы с тобой не знакомы». Или в твои супруги метил наш общий шеф Шелленберг после развода с фрау Ильзе?

Этот вопрос повис в воздухе, без ответа.

— Нет, в короли я, конечно, не собираюсь, — рассуждал Отто. — Даже не надеюсь на такую честь. Родом не вышел, — он повернулся к портрету Зизи. — Но вот как там был при королеве Виктории её супруг, герцог Альберт, кажется. Просто супруг, и точка. Меня бы это устроило. А фройляйн Джилл из канцелярии бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга — наследница престола. Даже Алику и Ирме нашлось бы место в свите. Он тут шутил на днях, чтобы я не особенно усердствовал в исполнении приказов фюрера. Говорил: «Дай хоть пару недель в придворных походить. Может быть, Маренн даст мне звание барона, например. Или графа?»

— Барон — это не звание, это титул, — тихо поправила Маренн. Больше она ни в чём не возражала, просто молчала.

— Ну, пусть титул, — согласился Скорцени. — Алику без разницы. Как говорится, просим прощения, ваше высочество, не обученные. Он же докер был в порту. И сразу в бароны. Его бедные папа с мамой, которых он в глаза не видел, перевернулись бы в гробах, точно. Если они у них, конечно, есть, гробы-то. А у Черчилля от такой компании случился бы инсульт. Наш общий шеф Вальтер Шелленберг его наверняка не предупредил, какие у будущей королевы обширные знакомства. Да и Сталина хватил бы удар.

— Тебя волнует, что я не стала королевой? — спросила Маренн сухо.

— Меня волнует, что если бы ты ею стала, я мог бы получить приказ тебя убить, — Скорцени повернулся к собеседнице, и теперь его взгляд был очень серьезным. — Убить тебя, — повторил глухо. — Собственноручно. И мне от этого жутко.

— А теперь ты приехал, чтобы убить тех, кто помогал адмиралу Хорти вывести Венгрию из войны и дать венгерскому народу мир? — спросила Маренн. — Членов его семьи, друзей?

— Нет, — ответил Отто, помолчав. — По счастью, задача арестовывать и расстреливать досталась не мне. Я решаю политические задачи. Кого надо арестовать и расстрелять, это будет решать новый наместник фюрера в Венгрии Вейзенмайер. Он для этого сюда и поставлен, чтобы проводить репрессии. Но, предполагая, что ты сюда приехала не только по медицинским делам, а наверняка и для того, чтобы защитить своих друзей — то есть друзей нашего общего шефа, доверившихся ему, — я даже рад, что мои полномочия ограничены. Я не завидую Вейзенмайеру, который столкнется с тобой, исполняя решения Кальтенбруннера. Он ещё узнает, что значит вертеться на сковородке между рейхсфюрером и его заместителем, когда тебя изрядно поджаривают с обеих сторон. А тебя он ещё не знает. Ты крепкий орешек. С тобой не сладит и Кальтенбруннер — не то, что его ставленник. Есть у тебя полномочия или нет полномочий, ты всё равно своего добьешься. Кальтенбруннер хотел, чтобы я тоже принял участие в арестах, но я отказался. Я голову в эту петлю совать не буду. Я тебя знаю. Лучше я постою в стороне и посмотрю, как он будет со всем этим справляться.

Скорцени приблизился, пристально всматриваясь в собеседницу, и продолжал:

— Кроме того, если я окажусь внутри процесса, мне будет трудно влиять на решения Кальтенбруннера, когда он начнет копать всю эту историю и собирать компромат на Шелленберга, чтобы в обход Гиммлера доложить фюреру о предательстве внутри Управления. О! Я бы с удовольствием подсказал Кальтенбруннеру, где копать, — он помолчал, всё так же глядя на Маренн, которая тоже молчала. — Однако есть одно обстоятельство, из-за которого я не буду помогать Кальтенбруннеру. Это обстоятельство — твоё участие в деле. Не могу же я позволить, чтобы Кальтенбруннер сместил Шелленберга, отправив его под арест, и при этом ещё подписал приказ об аресте для тебя и Джилл. Это слишком большая жертва, которую я не могу принести даже фюреру, и поэтому предпочёл отойти в сторону. И уверен, что без меня Кальтенбруннер не справится. А Вальтер — хитрец. Он знает, как я к тебе отношусь. Потому и прикрылся тобой и снова оказался неуязвим. Благодаря своей хитрости наш шеф останется пока на месте — только потому, что я не хочу потерять тебя, Мари, несмотря на все твои обвинения и подозрения на мой счет.

Правнучка императрицы Зизи еле заметно повела бровью, не принимая упрёка в свой адрес. Маренн считала, что все её обвинения и подозрения оправданны и обоснованны.

Отто тоже видел, что ему не верят, и произнёс с горькой усмешкой:

— Я тебя люблю. Я не Франц Иосиф, но я бы сказал, как он: «Вы даже не представляете, как я люблю эту женщину». И так же, как он, я перед смертью твердил бы дорогое имя, хотя умирать пока не собираюсь. Впрочем, я человек военный и случиться это со мной может в любой момент.

Ни на что особо не рассчитывая, Скорцени наклонился к Маренн и прикоснулся губами к её губам. Она ответила на поцелуй, обняв его за шею рукой. На мгновение отстранившись, он сказал негромко:

— Ты изменяешь мне с Вальтером. Я знаю. Я сумасшедше тебя ревную. И я бы ни мгновения не думал, чтобы покончить с ним — такую ненависть я к нему испытываю. Но как мне отказаться от тебя? Это невозможно. Я должен быть в секретном лагере, под Будапештом, но нарушил приказ. Я здесь, где ты. Я здесь, чтобы оградить тебя и чтобы с тобой ничего не случилось. Как мальчишка, — Отто помолчал, глядя ей в глаза, — я тебя люблю, Мари. С этим ничего нельзя сделать. Даже если ты меня не любишь. Не любишь так, как мне хотелось бы. Так же как и Зизи, — он взглянул на портрет императрицы. — Никогда не думал, что мне достанется судьба Франца Иосифа, его мука. Обладать, не обладая. Вроде бы ты и со мной, но сама по себе. Сама себе хозяйка. Всё время ускользаешь.

* * *

Телефон на золотом столике прозвонил два раза и перестал. Маренн открыла глаза. Бледно-желтый свет ночника на бронзовой подставке тускло освещал большое овальное зеркало с витиеватой рамой и императрицу Зизи в зеленом охотничьем костюме. Небо за окном просветлело, падал крупный снег.

Отдернув тюлевый полог, Маренн взглянула на часы, стоящие на камине, — был шестой час утра. «Насколько я помню, императрица Зизи всегда вставала в это время, чтобы совершить утреннюю верховую прогулку по ещё спящей Вене, — подумала Маренн, снова откинувшись на белоснежную атласную подушку. — Правда, её пробуждение встречал целый сонм придворных, и у каждого была своя миссия. Кто-то подносил пеньюар, кто-то — тапочки, кто-то — расческу. Очень почетные обязанности, за которые боролись самые знатные фамилии империи. Слава богу, меня никто не встречает. Так намного спокойнее. Интересно, если бы план Вальтера и в самом деле удался, мне бы пришлось выполнять весь этот ритуал? Или можно было бы завести новый, попроще? Во всяком случае, для того, чтобы никто не был посвящен в подробности личной жизни. Или для королев это невозможно? Как я отвыкла от этого! Да, собственно, никогда и не привыкала».

Несостоявшаяся королева Венгрии взглянула на Скорцени. Он спал рядом, а его лоб касался её плеча. «Уверена, что это ему звонили, — Маренн провела рукой по его спутанным тёмным волосам, — из того секретного лагеря, где он должен находиться. Наверное, боятся, что потеряли шефа. Он, конечно, сказал им, где останется на ночь, но они уже беспокоятся, да и соскучились без его приказаний».

В утренней тишине даже сквозь закрытую дверь хорошо различались чьи-то шаги в коридоре, шелест одежды. Кто-то приблизился к входу в спальню императрицы и, постояв мгновение, направился дальше, а через минуту где-то в отдалении открылась и закрылась некая другая дверь.

«Это приходила Илона», — догадалась Маренн.

Осторожно отстранившись от Отто, чтобы не разбудить его, она села на кровати, стянула с кресла тяжёлое кроватное покрывало жёлтого бархата и, закутав обнаженное тело, подошла к дубовому шкафу, где, как говорила ей графиня Дьюлаи, хранилось «всё необходимое современной даме». Приоткрыв дверцу шкафа, Маренн заглянула внутрь… Да, Илона не преувеличивала — в этом шкафу было действительно всё!

Маренн выбрала ночную рубашку из белого шёлка и пеньюар из густого черного кружева, который Зизи никогда бы не надела. Во времена Зизи чёрный считался цветом ограниченного использования — чёрной могла быть только верхняя одежда и только траурная — так что императрица пользовалась белым бельем даже тогда, когда носила траур по Рудольфу. Это Коко Шанель после Первой мировой войны завела для женщин моду на всё чёрное, в том числе и на нательные принадлежности. В предыдущем веке чёрное бельё носили лишь проститутки, если вообще носили.

Сняв рубашку и пеньюар с вешалок, Маренн оделась и тихо выскользнула в коридор. Миновав несколько пустых комнат, обставленных красивой мебелью, она вошла в полукруглый зал, украшенный в строгом римском стиле, где на стенах виднелись овальные медальоны с ликами полководцев древности, увенчанных лавровыми венками. Как и везде, здесь ещё царил лёгкий сумрак зимнего утра, но Маренн всё же видела в зеркально натёртом паркете своё размытое отражение. Наверное, вот так же много лет назад этот паркет отражал другую женщину, тихо ходившую по комнатам в ранний час.

Насколько знала Маренн, античным залом заканчивались апартаменты Зизи, рядом с которыми располагался детский флигель — комнаты любимых дочерей императрицы: Гизеллы и Марии-Валерии. Наверняка Зизи, встававшая очень рано, заходила к девочкам, чтобы посмотреть, как они спят.

Вокруг царила удивительная, какая-то особая тишина, так хорошо знакомая Маренн по Версалю. Словно дыхание веков застыло среди этих стен, скорбное и дурманящее, как запах благовоний, применявшихся в древности при приготовлении умерших к погребению.

Как заметил ещё Гюстав Флобер, все королевские жилища одинаковы: «Они полны какой-то своеобразной меланхолии, вызываемой несоответствием между огромными размерами и немногочисленностью обитателей. Их роскошное убранство не столько радует глаз, сколько подчеркивает быстротечность династий и неизбывную тщету всего сущего».

Когда-то Маренн прочла об этом в романе «Воспитание чувств» и не один раз имела возможность убедиться в правоте автора. В детстве подобная тишина и пустота злили её, а в юности они уже остались в прошлом и забылись.

Одна из дверей в зале, украшенная золотой резьбой, была приоткрыта. За дверью в комнате горел приглушённый свет. Было слышно, как там кто-то ходит. Маренн подошла ближе и увидела Илону. Графиня Дьюлаи сидела возле окна на изящном стуле, обтянутом полосатым шелком, и держала на руках спящего младшего сына. Напротив, на небольшой софе, накрытый пледом, спал старший сын Шариф. Когда дверь открылась и Маренн вошла, Илона обернулась к ней.

— Вы позволите? — спросила Маренн шёпотом. — Доброе утро.

— Да, конечно. Доброе утро.

Илона встала, осторожно положила ребенка в кроватку, стоявшую в комнате, и кивнула на старшего сына:

— Пришёл из своей комнаты. Говорит, ему спокойнее спится, когда я рядом.

— У вас замечательные дети, — всё так же шёпотом сказала Маренн и добавила: — Не помню, говорила ли я вам, кто звонил мне вчера. Это была моя дочь. Звонила из Берлина. Как вы и предполагали, графиня, связь быстро наладили.

— Ваша дочь, наверное, уже взрослая, — задумчиво проговорила Илона, поправляя одеяло спящего сына, и призналась: — Я теперь с ужасом думаю, что будет с моими детьми и как сложится у них жизнь. Останутся ли они в живых? Это лишает меня сна и покоя. Да и какой теперь может быть покой, когда оккупация свершилась, — добавила она горько и жестом предложила продолжить разговор за дверями комнаты, в зале, чтобы не мешать детям спать.

— Да, моя дочь взрослая, — произнесла Маренн, снова оказавшись в зале, — но это не значит, что я тревожусь за неё меньше, чем тогда, когда она была маленькой. И за её будущее я тоже неспокойна. Хотя Джилл и неродная мне дочь, это ничего не меняет.

— Неродная? — Илона с удивлением взглянула на собеседницу.

— Да, я удочерила ее, когда она была совсем крошкой. Её родители погибли в автомобильной катастрофе. Но сейчас Джилл для меня родная, как иначе. Мы очень привязаны друг к другу. Особенно после того, как погиб Штефан, мой родной сын.

Маренн почувствовала, что не может спокойно говорить о Штефане — слезы невольно наворачивались на глаза — поэтому она спросила, чтобы сменить тему:

— Мне кажется, вам было неприятно, что немецкий офицер, который приехал вчера вечером, остался в замке?

— Нет. Что вы! Как я могу?! — возразила Илона.

Маренн внимательно посмотрела на неё и решила, что та говорит не вполне искренне, поскольку старается соблюдать обычай гостеприимства.

— Тем более в спальне императрицы, — добавила гостья. — Вам было это неприятно, — она сама ответила на свой вопрос.

Илона промолчала.

— Он тоже австриец, вырос в состоятельной австрийской буржуазной семье, — начала рассказывать Маренн и подошла к окну. Она увидела памятник императрице Зизи в заснеженном сквере, обсаженном каштанами, которые сейчас покрывал иней. На короне каменной императрицы уютно примостились две вороны и чистили друг другу перья.

«Очень мило, — подумала Маренн, — ещё одно доказательство того, что никакая память в скульптуре не заменяет живой жизни. Не думаю, что Зизи это понравилось бы, хотя она очень любила птиц и животных».

— Но, собственно, даже не это главное, — продолжила гостья, возвращаясь к разговору с графиней.

— Я понимаю, нельзя жить среди них и ни с кем не иметь никаких отношений, — поспешно ответила Илона. — Так или иначе, приходится общаться. И женщине необходима поддержка. Я не осуждаю вас. Да и мне ли судить, ваше высочество. Простите.

— Поддержка? — Маренн пожала плечами. — Я прожила много лет без всякой поддержки. Не скажу, что это было легко, но тем не менее я вполне с этим справилась. Да, было бы невозможно без участия заинтересованных персон вырваться из концлагеря, куда я угодила по доносу, вызволить детей, дать им возможность жить нормально. Но все упомянутые персоны — например, рейхсфюрер Гиммлер или бригадефюрер Вальтер Шелленберг, с которым знаком граф Эстерхази, — в первую очередь были заинтересованы в моих профессиональных качествах. Я была нужна им как врач, как хирург. Меня никто не принуждал ни к каким личным связям. Это был мой выбор, мои собственные чувства. Совершенно свободный выбор.

Женщина помолчала, глядя на мраморную Зизи внизу. Вороны улетели, и теперь перекликались друг с другом на дереве.

— Вы гораздо моложе меня, Илона, — Маренн повернулась к графине. — В какое-то иное время, когда жизнь шла размеренно по заранее прописанному сценарию, десять лет казались малым сроком, но в нашем веке всё спрессовалось, так что одно десятилетие способно в корне поменять очень многое и, конечно, мировоззрение человека. Вы были ребенком, когда началась Первая мировая война, преобразившая Европу до неузнаваемости. Вероятно, вы мало что помните. Я же оказалась в самой гуще того, что происходило. Вы наверняка знаете, что меня воспитал Фош, тот самый маршал Фош, который командовал войсками Антанты.

Илона кивнула.

— Тот самый маршал-победитель, который продиктовал немцам условия мира в Компьене, — понизив голос, добавила Маренн. — Да, я родилась наследницей Габсбургов, и я видела крах их империи, хотя на тот момент нисколько не сожалела об этом крахе. Я чувствовала себя француженкой. Все мои симпатии были на стороне родины моего отца, поэтому меня нисколько не огорчало, что к краху Габсбургов мой приемный отец имел самое непосредственное отношение. Теперь же я понимаю, что драконовские репарации, обрушившиеся на Германию и Австро-Венгрию в результате заключенного соглашения, и унижение этих народов в дальнейшем привели к усилению националистических настроений, к приходу к власти Гитлера в Германии и аннексии Австрии чуть позднее. В результате такие способные, талантливые люди, как Отто Скорцени или Вальтер Шелленберг, оказались на службе у лидеров, которые вынашивали реваншистские планы. Такие, как Скорцени и Шелленберг, поверили лозунгам этих лидеров и в немалой степени стали главной причиной, главной базой успеха фашизма. Теперь эти же люди отчетливо понимают, что дальнейшая эскалация усилий их руководителей, не способных изменить своим убеждениям, ведет к краху.

Илона молчала, а Маренн продолжала говорить:

— Поймите меня правильно, графиня. Я сама была заключённой в лагере, поэтому знаю, что у многих есть моральное право, чтобы осуждать таких людей, как Скорцени и Шелленберг, сторониться их. Но только не у меня. Сама судьба заставила меня разделить с ними их участь, и я это воспринимаю, как своего рода расплату. Расплату за решения своего приемного отца. Он умер, не увидев, куда завели Европу его решения, его победа. Мне выпало заплатить по его счетам. Как вы понимаете, Илона, мое отношение куда сложнее, чем ваше, в этом ваше счастье. Вы можете судить только со своей стороны. Мне пришлось видеть обе стороны медали, и обе оказались с глубокими изъянами. Увы.

— В Писании сказано, кто без греха, пусть первым бросит камень, — тихо ответила Илона. — Мои предки, графы Дьюлаи-Эдельсхайм, происходят из Трансильвании. Много лет они верно служили австрийскому трону. Они возглавляли армии, председательствовали в правительстве, отдавали все силы на благо империи.

— Я знаю, — согласилась Маренн. — Генерал Игнац Дьюлаи возглавлял австрийские войска, выступившие против Наполеона Бонапарта. А сын Игнаца, Ференц, уже при Франце Иосифе сделал блестящую карьеру благодаря своей храбрости. Если мне не изменяет память, во время революции 1848 года он решительным образом подавил мятеж на австрийском флоте в Триесте и принудил итальянские корабли к бегству. За это Франц Иосиф сделал графа Дьюлаи военным министром Австрийской империи, а вскоре назначил своим наместником в Ломбардо-Венецианском королевстве.

— Это все так, — грустно улыбнулась Илона, — но с того момента для прадеда началась черная полоса.

— Как и для всей империи…

— Сардинцы заключили союз с Францией и начали готовиться к отторжению у Австрии итальянских территорий. Австрийцы потерпели поражение при Монтебелло, и прадед вынужден был отступить.

— Наполеон Третий просто не мог проиграть при Монтебелло, — сказала Маренн. — Он был племянником Наполеона Первого, внуком Жозефины. Французы рассматривали это сражение как повторение того, другого, легендарного сражения Бонапарта, когда он освобождал Италию в первый раз.

— Освобождал? — Илона покачала головой. — В вас говорит французское воспитание, я понимаю, ваше высочество. Все, что связано с Наполеоном Бонапартом, — это особая гордость для каждого француза. Но для нас, австрийцев — горькие воспоминания. Нам грустно вспоминать первое поражение при Монтебелло, которое потерпел фельдмаршал Мелас от самого Бонапарта, и второе, от войск под предводительством его племянника.

Графиня Дьюлаи взглянула на собеседницу и поспешно добавила:

— Как ни парадоксально, все понимали и понимают, что Италия не могла все время оставаться австрийской и что для неё пришло время независимости. Однако, насколько мне известно, прадед тяжело переживал поражение, и в повторном сражении он также не добился успеха. Австрийцам традиционно не везло в борьбе с французами. Император Франц Иосиф отстранил прадеда от командования и сам встал во главе армии. Прадед просил дать ему возможность реабилитироваться. Он взял под командование полк и занял с ним Мантую. В Мантуе австрийцы показали итальянцам и французам, что умеют биться ничуть не хуже. О Мантую Наполеон Третий сломал зубы!

— Насколько мне известно, несмотря на неудачу, император всегда благожелательно относился к вашему прадеду, — заметила Маренн. — Он дал ему придворный чин фельдцехмейстера и щедро наградил, провожая в отставку.

— Это правда, — кивнула Илона. — Однако все благодеяния Франца Иосифа и императрицы Зизи, которыми они осыпали нашу семью, не помешали моему двоюродному брату, ставшему банкиром, финансировать красных и способствовать падению габсбургской монархии. В том ужасе, который захлестнул Венгрию после окончания Первой мировой войны, виноваты, увы, и Дьюлаи-Эдельсхайм, — добавила она горько. — Мой двоюродный брат содержал на свои средства всех этих союзников большевиков, которые едва не открыли дорогу в страну армиям Антонова-Овсеенко. Отец навсегда порвал с ним всяческие отношения после того, как его превосходительство адмирал Хорти пришел к власти. Но сотрудничество с красными лежит несмываемым пятном на истории нашей семьи. Так что его не могут заслонить даже все заслуги прежних графов Дьюлаи.

Рассказывая о неудачах и грехах своей семьи, Илона вдруг вспомнила что-то постороннее, не связанное с этим, и внимательно посмотрела на Маренн.

— А немецкий офицер, который приехал вчера, — произнесла графиня, тщательно подбирая слова, — он мне назвал свое имя — Отто Скорцени. Мне кажется, его упоминал свёкор в связи с историей о похищении Муссолини. Муссолини был свергнут и помещён итальянцами под арест, а какой-то офицер СС, кажется, именно Отто Скорцени, похитил арестанта из совершенно недоступного, хорошо охраняемого горного отеля и отвёз к Гитлеру, с которым Муссолини по-прежнему в большой дружбе. Для чего Скорцени приехал сюда? — в голосе Илоны послышалась тревога. — Чтобы как-то угрожать свёкру? Чтобы похитить его? Или лишить жизни, если тот не согласится на немецкие условия?

— Мне это неизвестно, — Маренн постаралась ответить как можно мягче. — Мы вместе уже почти семь лет, но никогда я не знала заранее о том, что ему поручено Гитлером. Я узнавала постфактум, да и то не всегда, вы понимаете. К сожалению, сейчас я не могу сказать вам точно, несёт ли в себе приезд Отто Скорцени какую-нибудь угрозу в отношении ваших близких и друзей. Одно ясно, Отто приехал, конечно, по политическим причинам, а никакая политика в Венгрии на данный момент без участия адмирала невозможна.

Маренн подошла к Илоне, ободряюще положила ей руку на плечо:

— Однако не следует забывать, что Отто Скорцени и те, кто даёт ему поручения, — не единственная сила. Есть ещё рейхсфюрер, весьма расположенный к адмиралу, и есть руководитель внешней разведки бригадефюрер Шелленберг, в чьих руках тоже весьма сильные рычаги. К тому же Отто Скорцени — не слепой исполнитель чужой воли. Он вполне даже может действовать самостоятельно, как сочтет нужным сообразно обстоятельствам. Он поступал так не один раз, поэтому бдительность надо сохранять, конечно, но будем надеяться, что разум и реалистическое понимание ситуации всё-таки возьмут верх, и Отто Скорцени станет нам не противником, а союзником — союзником против наместника Вейзенмайера, например.

— Надеяться, что станет союзником? — недоумённо спросила Илона. — Но как он может быть вам противником, если любит так, что приехал сюда под настоящим именем, практически без охраны, хотя находится во враждебной рейху, если говорить правду, стране. Он любит вас, но при этом служит вашим врагам? Я это плохо представляю. Как можно разделить всё это? Можно умолчать о чем-то, я понимаю. Но что-то сделать, что нанесет вред вам?

— Всё это очень сложно, — призналась Маренн, — и потому я никогда не отважилась бы давить на Отто, используя его личное к себе отношение. Я никогда так не поступала. Надеюсь обойтись и на этот раз. Во всяком случае, надеюсь на то, что он и сам всё понимает. Вы же должны сохранять спокойствие, что бы ни случилось. Помните, что на нашей стороне тоже есть сила, и сила эта немалая — рейхсфюрер СС. Я уже говорила вам вчера, что нахожусь здесь как полномочный представитель рейхсфюрера, чтобы исполнить его волю и принести рейху пользу так, как понимает это рейхсфюрер, а не кто-то из его заместителей. И я от своего не отступлюсь. Будет мне препятствовать в этом Отто Скорцени или не будет? — спросила она саму себя. — Надеюсь, что не будет.

— Я могу сказать свёкру, когда он приедет, что Отто Скорцени был здесь, в Гёдёллё? — осторожно спросила Илона.

Маренн пожала плечами.

— Это не мне решать. Сделайте так, как считаете нужным. Раз он сам представился вам, значит, ему нечего скрывать. Дальше поступайте так, как полагаете правильным, графиня. Во всяком случае, Отто Скорцени не просил меня передать вам что-то на этот счет. Или о чем-то предупреждать.

* * *

Когда Маренн вернулась в спальню императрицы Зизи, Скорцени разговаривал по телефону:

— Да, мы расположились в указанном квадрате, лагерь готов, обеспечение полное.

Получалось, с утра звонили именно Отто, причём по какому-то вопросу, обсуждение которого не следовало вести при посторонних. Маренн сделала такой вывод потому, что Скорцени встретил её появление не так, как мужчина встречает женщину, одетую в пеньюар. Отто посмотрел на неё, как смотрят на помеху.

Ни слова не говоря, Маренн отправилась в ванную, а когда наконец вышла, телефонный разговор продолжался, но уже вряд ли содержал в себе что-то сверхсекретное, потому что поведение Скорцени изменилось.

Маренн скинула пеньюар и, оставшись только в рубашке, начала собирать предметы своего гардероба, вчера оказавшиеся брошенными где придётся — на кресле, на столике возле кресла, на спинке кровати.

— Русские белоэмигранты? — недоумённо спрашивал Отто, теперь больше обращая внимание на Маренн, чем на своего собеседника на другом конце провода. — Можно ли привлечь их для участия в операции? Здесь в Венгрии?

Когда женщина прошла мимо него, он, вдруг взяв её за руку, притянул к себе и прошептал на ухо:

— Собралась одеваться? Не надо.

— А как я тогда отправлюсь на работу? — возразила она так же шепотом.

— Не беда, если опоздаешь немного, — сказал Отто, и Маренн почувствовала ласку его пальцев.

— Да, Эрнст, — громко проговорил Скорцени в трубку. — Я всё понял.

Маренн вздрогнула. Отто разговаривал ни много ни мало с самим Кальтенбруннером.

— Точнее, конечно, не совсем понял, — продолжил Отто. — С белоэмигрантами мне неясно. Мне нужны подготовленные люди, ты же знаешь. Поэтому привлекать белоэмигрантов для этого дела вряд ли целесообразно. Даже в качестве прикрытия.

Целуя Маренн в губы, Скорцени отвёл руку с телефонной трубкой подальше, а затем снова приложил к уху:

— Что? Я не расслышал. Повтори. Спрашиваешь, кто это со мной в комнате? Здесь дама, как ты догадываешься. Что? Нет, не невестка адмирала Хорти, хотя было бы неплохо, — Отто насмешливо взглянул на Маренн, которая возмущённо приподняла брови. — Хватит, Эрнст. Она уже сердится из-за твоих шуток. Да, именно докторша, она самая. Я же говорил, что из-за неё я и оказался в Гёдёллё, — объяснял Отто с усмешкой. — Хватит нести бред. Все здешние терпеть её не могут. Да, я сам видел. Все перекошены от злости, начиная с невестки адмирала и заканчивая последним лакеем, потому что выгнать не могут. А ей плевать, что они думают. Ну, захотела во дворце пожить. Мне, кстати, тоже понравилось. Так что одно из двух — либо тут все очень хорошие актёры, либо она действительно не имеет к этому никакого отношения.

Теперь Маренн начала понимать, что Отто своим приездом решил обеспечить ей что-то вроде алиби, поскольку Кальтенбруннер склонен был истолковать её пребывание в Гёдёллё как доказательство того, что она находится в хороших отношениях с семьёй Хорти.

— Да, я так и рассчитываю, что старику Хорти станет известно, что я здесь ночевал, — меж тем продолжал смеяться Скорцени. — В ярости? Да его удар хватит!

Было слышно, как на другом конце провода грубовато захохотали. Маренн не нравился этот спектакль, несмотря на его очевидную полезность. Она попыталась освободиться из объятий Отто, но тот ей не позволил.

— Да, я понял, — говорил он в трубку уже серьёзно. — Насчет белоэмигрантов подумаю, хотя всё это мне не нравится, ты знаешь. Какие-то посторонние люди. Да, я сейчас же возвращаюсь в лагерь. Не волнуйся, я все организую, как надо. До связи. Хайль Гитлер.

Скорцени положил трубку.

— Так ты говоришь, Отто, что тебе понравилось жить во дворце? — язвительно спросила Маренн, движением головы указав на смятую постель под балдахином. — Понравилось спать на кровати Франца Иосифа? Удобно?

— Мне где угодно удобно, когда я с тобой, — без всякой иронии ответил тот, откидывая ей волосы назад.

Она чувствовала жар, исходящий от него, и самой ей стало жарко.

— Хоть на полу, хоть на снегу, я этого просто не замечаю, — продолжал Отто. — Но насчет королевской кровати скажу так — удобно, конечно. Но вот вышивка, все эти штучки, — он поморщился. — Занавески, опять же. По мне это лишнее.

— Ты, может быть, всё-таки позволишь мне одеться? — Маренн ещё раз попробовала освободиться из его объятий.

— Нет, — он только сильнее прижал её к себе и повернул её к зеркалу, в котором отражался портрет императрицы Зизи, а теперь и она сама. — Вот рядом две императрицы. Говорят, что природа не любит повторений, в случае с тобой и твоей прабабкой, она явно посмеялась над теми, кто так утверждает.

— Как ты узнал, у кого я остановилась в Венгрии? — спросила Маренн.

Скорцени рассмеялся:

— Ты полагаешь, что в СС могут не знать о перемещениях своей собственной медицинской службы? Наверное, я бы не так быстро выяснил, если б ты приехала сюда одна, но ведь ты притащила в Гёдёллё всех своих врачей и медсестёр.

Он наклонился, с жаром целуя её плечи, шею, а Маренн откинула голову, от наслаждения прикрыв глаза.

— Кальтенбруннер только что упрекал меня, что я без его разрешения покинул секретный лагерь, где должен находиться неотлучно, — хрипло произнёс Отто, — но я нарушил не только это его приказание. Вчера вечером я назвал невестке адмирала Хорти свое настоящее имя, хотя по приказу нахожусь здесь под именем доктора Вольфа, и мне запрещено раскрывать себя до особого распоряжения. Но я знаю тебя, — Скорцени с нежностью поцеловал её в губы. — Сказать тебе, что прибыл доктор Вольф, — только дать повод, чтобы ты меня и на порог не пустила, а мне очень хотелось побыть с тобой эту ночь. В императорской постели или не в императорской, мне все равно. Ведь там, в Берлине, из-за этой глупой родственницы Шахта ты меня дважды не пустила в спальню. Знаешь, что большего наказания для меня трудно придумать. Его не придумают и большевики, хотя, как говорят, они мастера издеваться над людьми.

— Ты позволишь мне одеться? — спросила Маренн уже в третий раз, но освободиться из рук Отто больше не пыталась.

— Я тебе позволю одеться, конечно, — он поднял её на руки и осторожно перенес на кровать, — но только после того, как смогу от тебя оторваться. Здесь нам не помешает ни Шелленберг, никто, — добавил Скорцени, укладывая любимую женщину на прохладные атласные простыни.

— А как же твой секретный лагерь, твои солдаты? — спросила она, чувствуя, как от его ласки у неё перехватывает дух.

— Ничего, подождут. И Кальтенбруннер подождет тоже.

Когда страсть иссякла, и Отто, покрыв сотней поцелуев разгоряченное тело Маренн, отпустил её, откинулся на полушки рядом, она, закрыв глаза, слушала его ещё взволнованное дыхание.

— Я люблю тебя, — через некоторое время проговорил он негромко, повернувшись к ней, и зарылся ладонью в густые локоны её волос.

— Я тебя — тоже, — сказала Маренн.

Сейчас она не отдавала себе отчёт, были ли её слова правдой. Их просто требовалось произнести, потому что Маренн собиралась кое-что выяснить у Отто, а он точно ничего бы не рассказал, если б в ответ на его признание в любви она промолчала.

Скорцени придвинулся к Маренн, обнял её и, рывком перекатившись на спину, уложил на себя. Любовники некоторое время смотрели друг другу в глаза. Взгляд у Отто был открытый и весёлый, а у Маренн — чуть насмешливый.

— А что это за белоэмигранты? — спросила она, как будто ей было совершенно всё равно, о чём говорить.

— Особая группа. В большинстве своем выходцы из России, — ответил он, даже не задумавшись, хотя обычно вёл себя более осторожно. — Их подготовил Фелькерзам.

— Кто? Ральф? — удивилась Маренн.

— Нет, его брат Адриан, двоюродный брат.

— У него есть двоюродный брат из России? Я не знала.

— Фелькерзам из лифляндцев, — ответил Скорцени. — Его родители жили в Восточной Пруссии. Сейчас перебрались на юг. Получается, ты не знаешь, что у Ральфа были предки, которые ещё с восемнадцатого века обосновались в России? В общем, они служили там. Добились высоких чинов. Кажется, дед Адриана был адмиралом фота. Он погиб в Цусимском сражении. Лежит вместе с кораблем на дне морском. Адриан родился в Петербурге. Но когда произошла революция, его семья перебралась в Прибалтику, а оттуда — в Восточную Пруссию, где их приняли родственники. Он окончил гимназию, потом пошел по военной стезе. Сейчас он возглавляет одно из моих подразделений во Фридентале.

— Адриан фон Фелькерзам, брат Ральфа… Что он за человек? — продолжала непринуждённо спрашивать Маренн.

— А тебе зачем?

— Но мне интересно, в какую семью я отдаю Джилл. Как ты понимаешь, меня это заботит. Оказывается, там есть выходцы из Санкт-Петербурга, внук русского адмирала. Она мне ничего не говорила.

— Неудивительно, — ответил Скорцени. — Ей вряд ли что-то известно об Адриане. Возможно, она знает, что он существует, и всё. Адриан ведь в основном работает во Фридентале, и в Берлине бывает редко. Но о Джилл он знает, — Отто улыбнулся. — Как я понимаю, Ральф похвастался ему своей невестой. И её мамой, конечно.

— А ты во Фридентале мной хвастаешься?

— Нет, — Отто пожал плечами. — Я не обсуждаю такого с заместителями. Служба, как говорится, отдельно, а личные дела — отдельно.

— Зато с Кальтенбруннером ты меня обсуждал, — беззлобно заметила Маренн.

— Это от меня не зависит. Он — начальник, и ты знаешь, что заткнуть его всё равно невозможно. Не обижайся, — Скорцени поцеловал её и продолжал: — Что же касается твоих опасений за Джилл, я думаю, они напрасны. Адриан — человек в высшей степени порядочный и талантливый исполнитель. Смелый, с хорошим образованием. Если он тебе интересен, я как-нибудь приглашу его к вам домой, так и быть. Заодно познакомится с Джилл. В присутствии Ральфа, конечно. Я уверен, что они подружатся. У него спокойный характер.

— У Джилл тоже.

— У Джилл? — Скорцени присвистнул. — Ну, если ты так считаешь, тебе виднее. Я сделаю вид, что с тобой соглашусь.

Он повернул голову и взглянул на часы, стоявшие на комоде:

— Все. Мне пора ехать, — Отто мягко стряхнул с себя женщину, которой только что признавался в любви, встал с кровати и начал собираться.

Маренн, оставшись лежать на простынях, наблюдала за ним и думала, что примирение состоялось, но по факту ничего ровным счётом не изменилось. Скорцени не говорил, что переедет к ней в дом насовсем вместо того, чтобы останавливаться там, как в гостинице, время от времени. Скорцени не говорил, что женится, ведь пока всё ограничивалось тем, что он иногда представлял её как свою жену малознакомым людям. Наверное, было даже лучше, что он ничего не обещал и что слово «люблю» не налагало никаких обязательств. Да, это было лучше, ведь расставаться с Шелленбергом Маренн не собиралась.

* * *

Маленький диск солнца проглянул между серых облаков и заблестел над верхушками парковых деревьев, окружавших дворец Гёдёллё. Золотые лучи пробивались сквозь кружевные занавеси на окнах, пунктиром скользили по стенам и словно растворялись в зеркале, превращая темно-зелёный охотничий костюм императрицы в синий.

Застегнув пуговицы на мундире, Маренн подошла к зеркалу. Желтоватые искорки играли на лице Зизи, поэтому казалось, что она улыбалась глазами. Маренн взяла из золотой шкатулки, стоявшей перед зеркалом, костяной гребень, украшенный перламутром, — этим гребнем наверняка пользовалась сама императрица — и начала расчёсываться.

Под окном заработал мотор автомобиля, послышались голоса — говорили по-немецки. Скорцени только что вышел от нее и сейчас садился в машину, чтобы ехать в лагерь, к своим солдатам.

Маренн не подошла к окну, не посмотрела вниз, хотя Отто, возможно, ждал этого. Она так ничего и не сказала ему перед его уходом. Формальное примирение не принесло настоящего мира. Маренн видела это по тем мелким приметам, которые привыкла замечать за годы, проведённые вместе со Скорцени. Попрощался он сдержанно, улыбнулся слегка натянуто, а уходя, быстро закрыл за собой дверь, как будто жалел о недавно случившемся. Так всегда было — Отто стремился к ней, когда она была недоступна, и отгораживался, когда становился слишком близким. Маренн ничего не сказала ему вслед — промолчала. Оба чувствовали напряженность, и вовсе не будущее адмирала Хорти и не судьба Венгрии служили тому причиной. Причина скрывалась в других вещах — в постоянных недомолвках, в недоверии, и в невозможности это преодолеть.

Маренн понимала, что Отто сделал почти отчаянный шаг, решившись приехать сюда, в Гёдёллё, чтобы остаться с ней наедине и попытаться вернуть былую пылкость их отношений. Скорцени прекрасно знал, что здесь у неё не найдется предлога, чтобы избежать близости, ведь в Венгрии нет клиники Шарите, куда постоянно привозят новых раненых, нуждающихся в срочном лечении, и нет даже Джилл, у которой всегда есть проблемы, особенно если маме это очень надо.

Маренн приняла его — куда деваться? К тому же всё то, что она чувствовала к Отто, — всё оставалось и жило в её душе. Маренн и он были крепко связаны множеством нитей, поэтому она понимала — если порвать эти нити, то ему будет больно, а ей — в десять раз больней. Однако существующее положение не могло её устраивать. Надо было либо разойтись, либо положить конец всем побочным связям, в том числе политическим.

Наверное, Скорцени был готов отказаться от других женщин — или думал, что готов, — иначе зачем сейчас приехал, но от своих карьерных устремлений и от преданности фюреру не отказался бы никогда. Маренн не могла с этим смириться, ведь, несмотря на свой пост главного хирурга СС, она никогда не служила Гитлеру. Она служила людям, которых спасала, а вот Скорцени, профессиональный диверсант, специалист по захватам и похищениям, по большей части убивал, а не спасал, и в этом было главное противоречие, не дававшее ей помириться с Отто по-настоящему.

Маренн могла бы принять то, что он изменял ей с родной сестрой Евы Браун, но вот оправданий вроде: «Ты же понимаешь, это только для карьеры», — она никогда понимать не желала. Дело было в этой самой карьере — в стремлении служить фюреру. Интрижку на стороне можно было простить, но то, что Скорцени искреннее стремился реализовать сумасшедшие гитлеровские идеи, жертвами которых чуть не стала сама Маренн, — забыть это и сбросить со счетов было нельзя. Вот что теперь мешало ей искренне прошептать слово, которое она шептала сотню раз прежде — «люблю».

Наверное, графиня Илона была права, когда говорила: «Он любит вас, но при этом служит вашим врагам? Я это плохо представляю». Маренн тоже плохо представляла, как такие вещи могут сочетаться, поэтому сохраняла к Отто недоверие. Вполне обоснованное недоверие, глубокое недоверие, которое поселил в памяти Маренн очень неприятный, пугающий образ. Этот образ не имел ничего общего с хорошеньким кукольным личиком Гретель Браун. Нет, не оно часто вставало перед глазами у Маренн, хотя она и знала, что Гретти опять ждёт ребенка, который вполне мог оказаться ребенком Отто. С банальной изменой вполне можно было бы примириться и забыть, хотя и остался бы неприятный осадок.

То, чего невозможно было забыть, случилось в декабре сорок первого, в России, в сожженной подмосковной деревеньке. Маренн навсегда запомнила обуглившийся дом, в котором по приказу Отто были заживо сожжены трое пленных русских солдат, а с ними — два десятка мирных жителей, в том числе дети. Якобы за то, что они укрывали партизан. В этом не было никакой необходимости, и Маренн умоляла Отто оставить этих людей живыми, тем более что красные уже начали наступление.

Скорцени намеренно не послушал её и заставил смотреть на мучения обреченных, на страх, беспомощность, на отчаяние. А перед этим всего-то за час или два он вот так же любил её, как в Гёдёллё на этой императорской постели — со страстью, с нежностью, самозабвением. И это не помешало ему причинить ей боль, по силе сравнимую лишь с той, которую она испытала в юности, когда её приемный отец приказал французским артиллеристам стрелять в тех, кто под влиянием «пропаганды красных» вышел из окопов и братался с вражескими солдатами. Отец прекрасно знал, что среди братавшихся был тот, кого она любила — английский лейтенант Генри Мэгон, художник, повеса, миллионер.

Маренн так же умоляла отца не делать этого. И не было даже Гизеллы, которая могла бы поддержать её усилия — австрийская бонна к тому времени уже умерла — но вряд ли послушал бы Гизеллу маршал Франции Фердинанд Фош, как не послушал и свою приемную дочь, которую искренне любил.

На карту была поставлена судьба Франции, и маршал сделал выбор — он принес свои чувства в жертву Франции и осознанно пошел на то, что предал доверие юной девушки, своей воспитанницы, для которой был всем, почти что Богом. Фош отдал приказ ради того, чтобы Франция победила в войне, но сам не смог пережить своего выбора, тяжёлого выбора — вскоре после окончания войны маршал заболел, и ему становилось всё хуже и хуже, пока он не умер.

Никакая слава, никакие сравнения с Бонапартом не облегчили отцу чувство вины перед приёмной дочерью, но и раскаяться тот не мог. Об этом Маренн узнала от священника из собора Нотр-Дам — священника, принимавшего у знаменитого маршала последнюю исповедь. «Я совершил зло, в котором не могу раскаяться, — признался Фош на смертном одре, — потому что оно угодно моей стране, а я поклялся ей служить». Маренн поняла отца, со временем поняла всё. Да, он не мог раскаяться в том, что принес славу Франции. Но какой чудовищной ценой!

А вот Скорцени в то злосчастное морозное утро на Восточном фронте не был связан клятвой или служебным долгом. Отто не получал приказов и сжёг людей просто потому, что Маренн просила не делать этого — только для того, чтобы показать, какую власть он имеет над человеческой жизнью; только для того, чтобы Маренн понимала, что и над ней он тоже имеет власть. Вот этого принять было невозможно. В этом и проявилось предательство со стороны Отто, предательство того доверия, которое питала к нему Маренн — очевидное желание манипулировать её чувством к нему, стать ей хозяином. И с этим нельзя было смириться.

После того случая даже любовь с Отто, которая прежде доставляла столько наслаждения, приносила ощущение полёта и невероятной свободы от условностей, теперь стала совсем другой. Маренн воспринимала всё это, как средство, которым Отто пользовался, чтобы доминировать над любимой женщиной, подчинять её и подавлять. Даже непрекращающийся роман с Гретель Браун, объясняемый желанием побыстрее устроить карьеру, Маренн теперь трактовала иначе — как намерение Отто, возможно и неосознанное, постоянно держать её, Маренн, «на поводке», в напряжении, в боязни быть заменённой.

Ситуация лишь усугубилась осенью сорок третьего года, когда Скорцени сумел освободить Муссолини, арестованного итальянцами, и привезти к фюреру. Вот тогда Отто узнал настоящую славу — кто только ни восхвалял его, начиная от впечатлительных юных дам вроде племянницы Шахта, и заканчивая самим фюрером, который был очень доволен. Всё это, несомненно, вскружило голову Отто, сделало тщеславным, и Маренн немедленно почувствовала произошедшие изменения на себе. Слава, всеобщее почитание оказались для Скорцени привлекательнее, чем сама Маренн, которая ещё недавно была самой долгожданной, самой радостной его наградой.

Приёмный отец Маренн в своё время променял её на Францию, и пусть дочь не смогла простить его сразу, но со временем простила. А вот Скорцени променял Маренн даже не на славу — потому что все его мелкие подвиги не могли сравниться со славой маршала Фоша — Отто стал ценить любимую женщину меньше, чем он ценил одобрение так называемой «элиты рейха». Её и элитой-то назвать было сложно!

Маренн понимала, что рано или поздно Отто изменит ей — уж больно много женского внимания сосредоточилось вокруг него — и она не дала ему возможности сделать это первым. Почувствовав, что его предательство неизбежно, Маренн сама сделала первый шаг — ответила на чувства Вальтера, приехала к нему в Гедесберг и провела с ним ночь, хотя знала, что Скорцени ждет её дома.

Зачем? Она и сама толком не понимала своих мотивов. Испугалась, что те женщины, которые стаями окружали Отто, намного моложе? Да. Испугалась оказаться брошенной? Да, ведь как раз накануне, после гибели Штефана, когда Скорцени в тысячный раз завел с ней разговор о том, что желал более всего, об их общем ребенке, она ответила, что Штефан был её единственным сыном, и другого быть не может. Маренн лишь после осознала, что любая женщина или девица из тех, которые теперь окружали Отто и восхищались им, легко могла воплотить это его желание, причём с радостью.

Да, было страшно быть брошенной. Всё это имело значение. Но в то же время Маренн помнила ужасное событие под Москвой, помнила, что Отто не посчитался с ней, причём не в пустяшном вопросе. Он заживо сжёг людей!!! А значит, в другой раз мог бы не посчитаться не только с её мнением, но и с её жизнью. Вполне даже мог бы не посчитаться, легко. Рожать ребёнка от такого человека Маренн не могла, но и бросить Отто не имела сил. Возможно, поэтому она первой совершила шаг, точнее, полушаг, который поставил их отношения на грань разрыва. Да, она сделала эту… ошибку? Иногда Маренн была готова согласиться, что да. Она даже поделилась своими сомнениями с Мартой, женой Гиммлера, хотя старалась как можно меньше говорить с ней о личном, обоснованно полагая, что рассказанное будет доведено до сведения рейхсфюрера, а это представлялось совсем не желательным. Маренн рассказала Марте о том, что случилось под Москвой, и нисколько не сомневалась, что Марта доложит драгоценному супругу.

Как никому иному Маренн были известны все обращения рейхсфюрера к воинам СС о том, что надо поступать жёстко в военных условиях, сообразно обстоятельствам, поэтому ей очень хотелось знать, как Гиммлер среагирует на её рассказ — что он понимает под жёсткостью и где та грань, которая отделяет жёсткость от жестокости?

Маренн знала, что в большинстве карательных акций на захваченной рейхом территории СССР не принимали участия арийские кадровые части СС, поскольку это считалось вредным для боевого и морального духа. Обходились местными полицаями, которых всегда набиралось в достатке. Как-то Гиммлер даже пошутил на эту тему — мол, в Европе трудно найти такую деревушку, где сосед настолько ненавидит соседа, как это наблюдается в России. «Там просто заживо готовы съесть друг друга — такая варварская разобщенность людей, и часто просто лютая зависть. Даже к мало-мальскому успеху, к новой вещи, к подарку, чуть не до смерти», — говорил рейхсфюрер.

Эти слова отчасти подтверждались историей, которую Маренн услышала от своего сына Штефана, служившего в танковых частях. Он однажды признался ей, что очень удивился, когда увидел, как женщины в каком-то селении недалеко от Смоленска стали драться за французскую пудреницу и вырывали волосы девице, которой его товарищ по экипажу подарил эту вещь. «Я сразу вспомнил, что читал в путевых записках английских моряков-первооткрывателей, — говорил тогда Штефан. — Я читал, что аборигены так же дрались за батистовый платок или за блестящую пуговицу с мундира офицера. Правда, мне товарищи сказали, что ту девушку с пудреницей били не потому, что хотели отнять подарок, а потому, что она его взяла. Мне сказали, что русские ненавидят нас. Поэтому русской девушке нельзя даже взять подарок у немецкого солдата. Её сразу назовут предательницей. Русские — странный народ».

Однако не было ничего странного в том, что рейхсфюрер СС настраивал своих подчиненных использовать наклонности местного населения и заставлять русских уничтожать друг друга. В том числе поощрялось и такое проверенное средство — делать подарки одним, чтобы вызывать ненависть у других. Потому офицеры часто возили с собой вещи, кажущиеся на войне совершенно бесполезными — пудреницы, флакончики с духами, батистовые платки, а также наборы подарочных открыток, карманные часы с музыкой и прочую мелочь.

Тем не менее поступок Скорцени не был одобрен рейхсфюрером. «Сжигать людей живьем — это не занятие для кадрового офицера разведывательного управления, — реакцию Гиммлера до Маренн довёл Шелленберг. — Нельзя принуждать к подобными действиям своих подчиненных».

А что, собственно, ещё мог сказать рейхсфюрер об Отто Скорцени, которым так восхищается Гитлер и от которого была без ума родная сестра Евы! К тому же Отто стал любимчиком прессы и вообще считался примером для многих. Хорошо, что Гиммлер хоть что-то сказал. Конечно, не сказать он не мог, а то Марта, натура чувствительная, подумала бы, что её муж тоже поддерживает подобное. Уж кто-кто, а Маренн знала, что рейхсфюрер — нежнейший муж и отец, на практике склонный к компромиссам, а не к жестокому противостоянию. Потому-то в его обширном и противоречивом хозяйстве уживались и гестапо Мюллера, и грозные дивизии рейха наподобие «Лейбштандарта», и такие мастера террористических и подпольных акций, как Скорцени с Науйоксом, и высочайшие интеллектуалы вроде Шелленберга, и оснащенная по самым передовым стандартам военная медицина, которую формально возглавлял группенфюрер СС Гербхардт, а на деле — сама Маренн.

Скорцени, конечно, не ожидал, что Маренн расскажет кому-то о происшествии в подмосковной деревне. Он, со своей стороны, тоже считал, что Маренн предала его, да ещё проводит ночи с другим мужчиной! Так что была и другая точка зрения, точка зрения Отто — вероятно, тоже правильная.

«И от кого это у меня такой характер? Не от вас ли, ваше величество? — Маренн с улыбкой посмотрела на портрет императрицы Зизи, сверкавший солнечными бликами в зеркале. — Откуда это нежелание покориться? Я готова уйти, убежать, бросить, лишь бы не склонить голову. Эта гордость, вроде не заметная на первый взгляд, но такая несгибаемая, мучительная. Вы хорошо это знали, ваше величество. Вся ваша жизнь прошла в борьбе с тем, что вам насаждали, что вас заставляли делать. Вы желали человечности там, где всегда была только власть. Искали любви там, где иные, многие до вас, удовлетворялись исполнением долга. Мне многое от вас перешло по наследству. Как сказал Отто? „Две императрицы“? Я многое получила от вас по наследству, ваше величество. И не только внешность. Вы не стерпели предательства мужа, когда он подчинился требованиям матери и отнял у вас сына, чтобы отправить его в военное училище, потому что прежде делалось только так. И сам он жил так. И всё. Он не позаботился о ваших чувствах. Он не прислушался к вашим мольбам. Вы почувствовали себя преданной. И ушли от него. И сколько бы лет потом ни прошло, так и не простили, не вернулись, ничто не восстановило прежних теплых отношений. Император Франц Иосиф оставался один, в столице, в окружении воздыхательниц, с которыми он иногда проводил время, но совершенно был к ним равнодушен. Вы скитались по миру, лишь бы не ехать в Вену, где вас ждало всё то же самое — властная свекровь, несгибаемая традиция, предательское молчание императора. Зло было совершено, и оно привело к упадку могущественную династию, а вас привело к смерти, потому что вы не могли освободиться. У вас не было для этого возможности. Вы были пленницей. Я тоже пленница. И даже не в переносном, прямом смысле. Но я попробую. Хотя и в нашем с Отто случае, зло тоже было совершено. Какой-то роковой шаг, случайный, ведь он не насильник, не варвар, он вполне рациональный и совсем не жестокий человек, способный на любовь, на добро, на нежность. Но зло нашло лазейку и свершилось, и начало действовать неожиданно, безостановочно, быстро. Как трудно ему противостоять…»

* * *

Маренн положила гребень в шкатулку. Опустила голову и на какое-то мгновение забыла о Зизи, о портрете императрицы, отражавшемся в зеркале, и о Гёдёллё.

Отто… его крепкие мускулистые плечи, сильные руки, обнимавшие её, жар поцелуев и ласк, близость тела — все это в одно мгновение вернулось, захватило Маренн, как это бывало в самом начале отношений. Она почувствовала волнение, полное отрешение и увлечение чувством, которое охватывало её, завораживало. Чувства Отто, его страсть к ней — Маренн видела, что они не то что не увяли, а напротив — стали только сильнее. Скорцени понимал, что их отношения на грани разрыва, и старался её удержать, увлечь снова. Он показал ей это прошедшей ночью. Он приехал в Гёдёллё в нарушение приказа, впрочем, зная, что никакого порицания за это не ожидается. Но даже окажись наоборот, он всё равно бы приехал — Маренн была в этом уверена!

Отто не хочет её терять — что, собственно, ещё нужно? Она тоже хочет, чтобы они были вместе и чтобы всё снова стало так, как прежде. Так зачем снова ехать в Гедесберг? Может быть, надо порвать с Шелленбергом, отказаться? Может быть, ей так и сделать, когда она вернется в Берлин?

Да, так часто случалось с ней и Отто — их упоение друг другом, когда они бывали вместе. Это упоение заставляло забывать все разногласия, все ссоры и обиды, но как только наступала пора расставания, пусть даже короткого, подозрение и ревность с обеих сторон быстро возвращались. Подчиняясь минутному порыву, Маренн подошла к телефону, сняла трубку. Она хотела попросить связиста, чтобы её соединили с оберштурмбаннфюрером. Она хотела сказать ему «люблю» уже искренне, но Скорцени не оказалось на базе. Он ещё не доехал. А связь в машине пока не наладили.

— Что прикажете передать, госпожа оберштурмбаннфюрер? — деловито спросили на другом конце провода.

— Скажите, что я звонила, — ответила Маренн мягко. — Я все ещё в Гёдёллё. Я буду ждать его звонка.

— Слушаюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер.

— Благодарю.

Маренн положила трубку, снова взглянула в зеркало. Солнце спряталось, и лик императрицы Зизи потемнел, как будто радость поблекла в нём.

В дверь постучали. Маренн обернулась.

— Да, да, войдите, — разрешила она.

— Прошу прощения, ваше высочество, вы позволите? — на пороге появилась Илона в строгом деловом платье, но как всегда чёрном. Причёска была тоже обычной — гладкая чёлка и аккуратно уложенные волнистые локоны по бокам и сзади.

— Только что приехал свёкор, — сообщила графиня. — Как мы и предполагали, в сопровождении немцев.

Взглянув на коробку с гребнями, принадлежавшими Зизи, она догадалась, что Маренн пользовалась ими:

— Вы так же, как императрица, внимательно рассматриваете расческу после каждого причесывания, чтобы узнать, сколько выпало волосков? — спросила Илона.

— У меня нет на это времени, — ответила Маренн с улыбкой. — Кроме того, насколько я знаю, императрица держала при себе особую горничную, которая подсчитывала эти самые волоски и сообщала куаферу, чтобы он думал, как сократить их количество. У меня же нет такой возможности. Времена изменились.

Маренн случайно бросила взгляд на телефон и снова подумала об Отто: «Позвонит или не позвонит сразу, как приедет?» Она не сомневалась, что позвонит. Иначе быть не могло. Но телефон молчал. «Впрочем, может и не позвонить, конечно, — мелькнула предательская мысль. — Поймет, что взбудоражил, добился своего. Значит, уже может помучить. Впрочем. Зачем ему так делать сейчас?»

Графиня Дьюлаи терпеливо ждала, когда её собеседница выйдет из задумчивости, и даже не спросила, что же именно занимает мысли «её высочества».

Испугавшись, что вопрос всё же прозвучит и придётся что-то придумывать, Маренн заговорила об адмирале Хорти.

— Как чувствует себя его высокопревосходительство после приезда? — осведомилась она.

— Свекор физически здоров, — ответила Илона. — В поезде его осмотрел врач. Давление и все показатели в норме, но морально он очень подавлен. Немцы в Гёдёллё — мне было больно смотреть, как он переживает это. Он всё держит в себе. Возможно, вам, ваше высочество, даже покажется, что нет ни единого знака подавленного настроения, но я знаю свёкра достаточно давно, чтобы замечать неочевидные вещи и понимать, как же ему трудно.

Маренн кивнула.

— Он видел врачей и медсестёр, приехавших с вами, — продолжала Илона, — и я взяла на себя смелость сказать ему, что вы здесь, ваше высочество. Он очень разволновался. Расспрашивал, достойно ли я приняла вас. Он прислал меня спросить, будет ли у вас возможность принять его. Он просит аудиенции, ваше высочество.

— Аудиенции? У меня? — Маренн растерялась и оглядела свою спальню, всё ещё сохранившую следы недавнего присутствия Скорцени, а точнее — следы присутствия некоего мужчины. Принимать адмирала в такой обстановке было нельзя.

— Об этом не может быть и речи, — запротестовала Маренн. — Я сама пойду к адмиралу. Если он меня примет.

— Мой свекор — очень старомодный человек, — мягко возразила Илона. — Этикет габсбургского двора, члены правящего семейства, дворцовая иерархия — всё это для него не прошлое, а настоящее. Он всем этим живет, он всё это чтит. Он не может себе представить, чтобы принцесса крови приходила к нему на прием, когда на самом деле ему положено нижайше просить о встрече.

— Нет, все-таки так не пойдет, — решительно возразила Маренн. — Да, я, конечно, правнучка Франца Иосифа, но что это значит теперь? Я — не королева Венгрии и, скорее всего, уже не буду, — она пожала плечами. — Я даже никогда не была собственно членом императорской семьи. Спросите вдовствующую императрицу Зиту — а кто такая эта Мария-Элизабет фон Кобург-Заальфельд де Монморанси фон Габсбург? Зита сначала пожмет плечами и только после, возможно, припомнит, если ей подскажут секретари. Нет, мне нечего разыгрывать из себя монархиню. Я такой же человек, как и все, а ваш свекор — глава венгерского государства. Так что я с радостью увижусь с ним, но только сама к нему приду, когда он сможет меня принять. Давать аудиенции — это совсем мне не подходит в моем нынешнем положении. Да это и смешно. Так и скажите его высокопревосходительству, я готова встретиться с ним в любое удобное для него время. Кстати, вы сказали ему, что я… — Маренн запнулась.

— Что вы носите немецкий мундир? — догадалась Илона. — Да, ваше высочество. Я сказала, что вы состоите в медицинской службе рейхсфюрера Гиммлера и лечите его солдат.

— И как адмирал отнесся к этому?

— Спокойно. Он знает, что вы очень хороший врач и что, когда вы оказались в Германии, нацисты арестовали вас. Нет ничего удивительного в том, что они постарались использовать ваши способности и знания себе на пользу. Это нисколько не удивило моего свёкра и не шокировало тем более. К тому же он прекрасно знает, что все контакты по Венгрии, которые шли и идут на благо страны, в рейхе ведутся при поддержке рейхсфюрера. Он отдает себе отчет, что без участия Гиммлера все это не было бы возможно, даже мысль о том, что Венгрии можно помочь выйти из войны, допустить её мир с союзниками Сталина, с последующими бенефициями для рейха, конечно же. Так что вы смело можете предстать перед его высокопревосходительством в нынешнем облачении, — Илона обвела взглядом эсэсовский мундир Маренн, — он все понимает правильно.

— Что ж, это легче, — Маренн вздохнула.

Зазвонил телефон. Она резко повернулась и протянула было руку, чтобы снять трубку, но тут же опустила. При Илоне говорить не хотелось. Хорошо, что та уже собиралась уходить.

— Я предупрежу его высокопревосходительство, что вы сами готовы прийти к нему, — сказала графиня. — Он назначил заседание Коронного совета, чтобы поставить его членов в известность о произошедших событиях и решить, что же делать дальше. Однако его высокопревосходительство не хотел бы проводить заседание, не поговорив до этого с вами. Прошу меня извинить. Я скоро.

Графиня вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Телефон звонил. Маренн сняла трубку:

— Я слушаю.

— Мне доложили, что ты звонила, — она услышала в трубке голос Отто, немного усталый, встревоженный. — Что случилось? Ты все ещё в Гёдёллё? Я только что приехал.

— Да, я звонила, — негромко сказала Маренн. — Я хотела сказать…

— Берлин, оберштурмбаннфюрер. Обергруппенфюрер по параллельной линии, — раздался голос Рауха, докладывающего, что звонит Кальтенбруннер.

— Подождите, — недовольно отреагировал Скорцени. — Не сейчас. Что ты хотела сказать? Я слушаю, — его голос прозвучал мягко и как-то очень близко, словно Отто находился рядом.

«Меня услышит связист, меня услышат многие, но сейчас это не важно», — подумала Маренн.

— Я уже говорила, но хочу сказать снова, — ответила она, ещё понизив голос, — что я люблю тебя.

Маренн сказала это и затаила дыхание. Отто тоже молчал, но можно было поспорить на что угодно, что сейчас он улыбается.

— Я тоже тебя люблю, — через несколько мгновений произнёс Скорцени.

— Герр оберштурмбаннфюрер, обергруппенфюрер на проводе…

— Подождите. Где ты будешь? В Гёдёллё? — в голосе звучала всё та же мягкость.

— Пока в Гёдёллё. Потом поеду в клинику Корхаз. Там будет центральный госпиталь СС, мне приказано всё там устроить.

— Я найду тебя, — пообещал Скорцени. — Хорти приехал?

Услышав последний вопрос, Маренн почувствовала, как все тёплые чувства, только что владевшие ею, разом остыли. «Отто тебя просто использует», — мелькнула предательская мысль, поэтому Маренн ничего не собиралась ему докладывать. Доложат и без неё! Агентов найдется немало!

— Не знаю, — ответила она задумчиво. — А что? Он должен был уже приехать?

Скорцени резко оборвал разговор, и прежней мягкости уже не было:

— Прости, я должен ответить Берлину.

— Я понимаю и больше не буду тебя беспокоить.

— Да, Эрнст, я слушаю, — это он уже говорил Кальтенбруннеру.

Маренн положила трубку. Несколько мгновений она молча стояла рядом с телефоном, глядя перед собой, и почти жалела о том, что сделала. Ей всегда трудно было идти навстречу Отто. Трудно уступать.

В дверь снова постучали. Это заставило Маренн отвлечься от её мыслей.

— Входите, графиня, — произнесла она, будучи уверена, что это Илона, и не ошиблась.

— Свёкор готов принять вас немедленно, — сообщила графиня Дьюлаи, войдя в спальню. — Он был очень тронут, узнав, что вы сами решили прийти к нему. Для него это большая честь, ваше высочество. Правда, у него там этот Вейзенмайер, — Илона поморщилась. — Новый наместник фюрера. Уже принес какие-то распоряжения по евреям. Свекор категорически отказывается их подписывать без обсуждения Коронного совета. Если вы позволите, ваше высочество, я провожу вас к его высокопревосходительству, — Илона слегка поклонилась.

— Я буду рада, графиня. Сама я с трудом найду дорогу, — улыбнулась Маренн и добавила с иронией: — А иначе придется звать Вейзенмайера на помощь, ведь он, похоже, заранее изучил здесь все входы и выходы.

— Возможно, он будет настаивать на том, чтобы присутствовать при вашей встрече, — предупредила Илона, и в её голосе звучала озабоченность, которая не давала графине быть весёлой.

— Это исключено, — снова улыбнулась Маренн. — У меня есть предписание рейхсфюрера. С рейхсфюрером он не посмеет спорить.

* * *

Розоватый утренний свет струился в высокие арочные окна небольшого зала, напоминавшего изящной росписью на стенах и витиеватой лепниной Голубую гостиную Шенбруннского дворца. Только обивка была не нежно-голубого, как в Вене, а салатового цвета.

«Как странно, — подумала Маренн, — что именно в Голубой гостиной Шенбрунна закончилось тысячелетнее правление Габсбургов в Австро-Венгрии. Именно там последний император Карл 11 ноября 1918 года заявил о своем намерении отстраниться от управления государственными делами и передать власть избранным представителям народа. И вот почти такой же интерьер в очень похожем на Шенбрунн дворце Гёдёллё — наверное, это неслучайно. Наверное, то, что свершится в этом интерьере в самом ближайшем будущем, будет напоминать события почти тридцатилетней давности — отречение правителя от власти».

Именно здесь Маренн встретилась с адмиралом Хорти, который сейчас рассказывал ей историю своей жизни:

— Вся моя молодость прошла в Шенбрунне и Хофбурге. Я служил флигель-адъютантом императора. Пышные приемы, балы, салоны, верховые прогулки с императрицей, сопровождение императора на охоте — теперь все это кажется почти сказочной жизнью, словно так и не было на самом деле. В те годы я познакомился с Магдой, обрел счастье, любовь, семью. По указанию императора я осуществлял постоянную связь с представителями венгерского парламента, мы обсуждали с ними военные вопросы, они приезжали ко мне Вену, а я приезжал сюда в Будапешт. Магда была дочерью одного из видных депутатов того времени. Я сразу полюбил ее, как только увидел. И это оказалось взаимно. Жизнь проходила легко, непринужденно. Казалось, так будет всегда.

Маренн понимающе кивнула, и на её лице отразилась грусть.

— Мне было девятнадцать лет, — продолжил Хорти, — когда я впервые увидел императрицу и её сына, вашего деда кронпринца Рудольфа. Её Величество посетила военно-морское училище в Риеке, где я учился. Спустя два года после этого его высочества не стало. Я помню, многие мои товарищи по службе переживали гибель кронпринца как личную трагедию. Я не был исключением. А через десять лет, когда я уже служил флигель-адъютантом при императоре, мне довелось присутствовать в кабинете, когда ему доложили о гибели его возлюбленной супруги. Я видел, как пошатнулся Франц Иосиф и как он схватился руками за край стола. На мгновение показалось, что его величество вот-вот потеряет сознание. Нас стояло в кабинете человек пять, адъютантов и помощников, никто не посмел пошевелиться, император был очень строг в исполнении церемониала, что бы ни происходило. Ты должен стоять на установленном раз и навсегда расстоянии от стола Его Величества и не сдвинуться с места, пока он сам не позовет тебя к себе. Мы ждали, что он попросит о помощи, но самообладание императора было так велико, что он только попросил всех нас извинить его в связи с чрезвычайными обстоятельствами и позволить немного побыть одному, подождав в приемной. Через полчаса он как ни в чем не бывало продолжил работу. Голос его был ровным и спокойным, когда он отдавал приказания, только скулы дрожали, а в глазах стояли слезы. Я запомнил тот день на всю жизнь. И он вспомнился мне, когда Илона привезла мне весть о гибели Иштвана. В самообладании Его Величества я черпал пример собственного поведения. Сегодня у меня тоже есть повод вспомнить об этом примере, — адмирал Хорти встал из-за стола и, заложив руки за спину, прошёлся туда-сюда по ковру. В луче солнца сверкнула топазовая запонка на безупречно белом манжете рубашки, выглянувшей из рукава мундира.

Наблюдая за этим человеком, Маренн вспомнила, как Илона сказала о своем свёкре: «Он очень старомоден», — но, пожалуй, такого определения для регента королевского трона Венгрии было маловато. Не просто старомоден — он точно сошел с картины прошлого века, изображавшей домочадцев австрийского императора и его приближенных. Безупречно элегантный, в идеально подогнанной по фигуре военной форме! Необычайно бодрый и свежий, и это несмотря на тяжелые переговоры и проведенную в поезде бессонную ночь! С прямой, по-военному ровной спиной, и это притом, что ему скоро исполнится уже семьдесят шесть лет!

В каждом жесте, повороте головы, взгляде — неувядающее очарование старой Вены, флером аристократического легкомыслия прикрывающей железную силу духа и дисциплину, присущую габсбургской монархии. Трудно было не заметить, что служба в молодости при императоре Франце Иосифе наложила отпечаток на поведение и привычки адмирала. Хорти как бы продолжал нести службу, безукоризненно следуя правилам, установленным его сюзереном, и никогда не отступал от них. Это впиталось в его душу, кровь, в само его существо за годы, проведенные в Шенбрунне и Хофбурге.

Ничто не могло изменить принципов адмирала, усвоенных на императорской службе — ни колоссальные перемены в Европе после Первой мировой войны, ни крушение иллюзий и надежд, ни гибель близких и родных людей, ни даже то, что и сама служба, к которой он относился с такой серьезностью и почтением, фактически давно уже перестала существовать. Хорти упрямо оставался на посту, яркий осколок блистательного прошлого, страж канувшего в Лету имперского величия. «Вполне может быть, он — один из последних истинных аристократов, сохранивших отблеск прежней габсбургской славы, — подумала Маренн. — Венгрии повезло, что у неё остался такой правитель. Счастливые дни Габсбургов продлились для страны благодаря ему. Но, похоже, только до вчерашнего дня. Увы».

— Вот, ваше высочество, взгляните, — Хорти указал на ворох бумаг на столе. — Не успело появиться сообщение о вводе немецких войск на территорию, и тут же градом посыпались прошения об отставках. Военные, чиновники, дипломаты. Венгры оскорблены. Я всерьез опасаюсь остаться без исполнителей. Не хотелось бы назначать на освободившиеся места салашистов, а немцы будут настаивать на этом. Все заканчивается, — слова адмирала прозвучали грустно, он вполне отдавал себе отчет в происходящем. — Все заканчивается.

Маренн, прямо сидя в кресле, будто на троне — положение обязывало, — ощутила запах дорогого одеколона, напоминавший ей аромат увядших листьев каштана в Шенбруннском парке. Этот аромат как нельзя подходил адмиралу — аромат эпохи, которой уже нет, — да и трагичности текущего момента соответствовал тоже.

— У всего есть предел, крайняя точка, — адмирал снова принялся прохаживаться по кабинету. Начищенные до ослепительного блеска ботинки мягко ступали по ковру.

— Вот ещё одна кипа, — адмирал указал на документы, лежащие на противоположном конце стола, и пояснил: — Это все от немцев. Успели нанести ещё в поезде. Здесь требование об увольнении всех высших должностных лиц будапештской полиции, так как весь сыск они хотят взять в свои руки. Но в первую очередь, конечно, о евреях. Требует немедленной депортации, водворения в гетто, чтобы все ходили в желтыми звездами и по другой стороне улицы. Как у них в рейхе когда-то, пока их всех не отправили в лагеря, чтобы они вообще не ходили, а умирали от голода и от непосильного труда.

Хорти подошел к столу, взял одну из бумаг и, наморщив лоб, взглянул в неё, выискивая глазами фамилию:

— Возможно, вы знаете этого господина. Некто Эйхман. Оберштурмбаннфюрер.

Маренн кивнула.

— Называет себя ответственным за окончательное решение еврейского вопроса. Готов явиться сюда немедленно, «чтобы организовать работу», — процитировал Хорти с мрачной насмешкой. — В людях он не нуждается, привезет с собой. Ещё бы! — адмирал с едва сдерживаемым раздражением отбросил бумагу. — Он понимает, что вряд ли найдет себе исполнителей подобной миссии среди венгров. И он давно был бы здесь, ещё вчера, если б рейхсфюрер слегка не придержал его. Но пока я жив и занимаю свой пост, в Венгрии ничего этого не будет.

Хорти решительно пристукнул ладонью по столу и продолжал:

— Все люди любой национальности будут жить в моей стране, как при Габсбургах — свободно, без угнетения и притеснений. Я понимаю, что всё изменится очень быстро, — он подошел к Маренн. — Даже быстрее, чем это кажется сейчас. Мой авторитет будет слабеть, ведь немцы сделают всё, чтобы замарать меня своими решениями, заставить исполнять их волю и приписать мне полнейшее одобрение их деятельности. Вместе с авторитетом они ослабят мою власть, и будут продолжать делать это, пока не приведут к ситуации, что народу уже будет всё равно, кто занимает главный пост в стране — я или кто-то из салашистов. Нас будут ненавидеть одинаково, и я не исключаю, что придет такой день, черный для меня день, — голос адмирала дрогнул, но Хорти справился со своими чувствами, — когда венгры проклянут мое имя. Они назовут меня пособником гитлеровцев, фашистом, и, возможно, это даже будет справедливо. От любви до ненависти один шаг, это известно. Они упрекнут меня, что я не отрекся, не ушел сейчас. Не знаю, какой меня ждет конец, ваше высочество, — в тюремной камере, на виселице или дома в постели среди родных — но вряд ли большинство венгров будет вспоминать меня добром в ближайшие десятилетия после этой оккупации, как бы ни закончилась нынешняя война. Особенно если в результате послевоенного раздела мира к власти в Венгрии придут Советы. Они не постесняются облить меня грязью. Весьма вероятно, что в самом ближайшем будущем изгнание и смерть на чужбине покажутся мне желанной долей.

Солнце за окном спряталось за тучи, отчего в зале сразу потемнело.

— Решение остаться на своем посту я принял сам, — продолжал адмирал, стоя рядом с Маренн. — Не знаю, одобряете ли вы меня. Но мне известно, что Вальтер хотел этого, и в этом моем решении есть преимущества для Венгрии, гораздо более важные для меня, чем моя собственная безопасность, безопасность моей семьи и уж тем более посмертная слава, поверьте. Вся моя жизнь прошла на флоте от младшего офицера до главнокомандующего флотом Его Величества. Венгрия — мой последний корабль, который все ещё находится на плаву, под моим руководством. Этот корабль получил серьезную пробоину. Скорее всего, он пойдет ко дну, но вы знаете морскую традицию, ваше высочество, — капитан последним покидает тонущий корабль или идет ко дну вместе с ним. Именно этим правилом я и руководствовался, принимая решение. Я не могу бросить свой корабль, ведь это мое детище. Пусть в дальнейшем спасшиеся члены команды будут меня проклинать. Пусть граф Бетелен упрекает меня в том, что я решаю политические вопросы интуитивно, политически необразован, но мне хватает той горячей любви к моей стране, к моему народу, которую я испытываю, несмотря на годы, на возраст, чтобы понимать, как сделать так, чтобы даже из любой ситуации выйти с меньшими потерями. Если бы я ушел сразу, то весь мир понял бы, конечно, что произошло в моей стране. Но это отнюдь не означает, что прямо на следующий день здесь высадится англо-американский десант, чтобы спасать несчастную Венгрию. Нет, они не поторопятся проливать за нас кровь, у них есть дела поважнее. У них свои планы. А тем временем Германия будет пожирать все богатство и ресурсы Венгрии, венгерские юноши будут гибнуть на фронтах уже проигранной немецким фюрером войны. Здесь получит полную свободу этот господин Эйхман, который спокойно пишет мне сухим канцелярским языком, что в его планах в сжатые сроки, в течение нескольких месяцев вывезти из Будапешта в Германию двести пятьдесят тысяч депортированных евреев. А Вейзенмайер, который ехал со мной в поезде, уже махал у меня под носом документом, в котором он докладывает в Берлин, что в Венгрии к отправке готовы сто сорок тысяч евреев, а до середины июля будет депортировано ещё триста тысяч. И это, ваше высочество, на второй день оккупации!

Хорти снова принялся мерить шагами комнату:

— Вообразите, какая вопиющая наглость! Они ещё ничего не сделали, а уже подготовили реляции своему начальству, чтобы им зарезервировали ордена к будущему дню рождения фюрера! — лицо Хорти побагровело от гнева. Перед Маренн адмирал считал излишним скрывать своё возмущение. — Они уже чувствуют здесь себя полными хозяевами! Я спросил Вейзенмайера: «Неужели вы считаете, что я позволю вам все это сделать?» Он только недоуменно приподнял брови и даже не представляет себе, как это я могу ему не позволить. Вот сегодня утром, как только я приехал в Гёдёллё, граф Эстерхази принес мне эту папку, ознакомьтесь, ваше высочество, — адмирал протянул Маренн папку, обтянутую красным сафьяном и украшенную золотым габсбургским вензелем.

Маренн взяла папку и раскрыла её, а Хорти пояснил:

— У Венгрии не может быть секретов от правнучки императора Франца Иосифа, государя, который из сателлитов сделал венгров равноправной нацией в империи, вернул нам национальное достоинство. Здесь обращения ко мне от ведущих деятелей нашей церкви, письмо от папы римского, от шведского короля, а также от всех ведущих партийных деятелей венгерского парламента. Они все просят меня воспрепятствовать депортации евреев, сохранить жизни людей. В письме понтифика указывается на варварские условия, в которых содержатся интернированные в концлагеря. Я не могу остаться равнодушным к этим обращениям. Я так и сказал Вейзенмайеру: «Пока я все ещё занимаю свой пост, ни один вагон с депортируемыми не покинет Венгрию». Не знаю, как все это получится, — Хорти глубоко вздохнул. — В борьбе силы слишком не равны, и наше венгерское общество, в том числе и правящий класс, неоднородны. Немало пособников рейха есть даже в верхах, и всех сразу выявить невозможно. Но я чувствую, что это вызов, и буду продолжать борьбу. Я чувствую себя, как в молодости, во время Первой мировой войны, когда я командовал крейсером «Габсбург», на тот период считавшимся самым современным кораблем в мире, и мы дрались на Средиземном море против намного превосходящих нас сил французского флота. Казалось, само море полыхало под нами. Оно было багровым от пожаров, отражавшихся в воде, и от крови, растворившейся в нём. Но мы знали, что сражаемся за высокие принципы, за наш образ жизни и за веру, которую нам прививали с детства, за нашего императора, который вернул венграм самоуважение и позволил им стать равноправным европейским народом. Сейчас такой же решительный момент, он выпал, увы, уже не на молодость, а на мою старость, но я говорю себе, что надо проявить ту же выдержку и волю, что и тридцать лет назад. Хотя теперь это куда труднее. Я чувствую поддержку, и не только с вашей стороны, ваше высочество, хотя для меня ваша поддержка очень важна.

Хорти чуть наклонился над раскрытой папкой, которую Маренн продолжала держать в руках, и переложил четыре-пять верхних листов из общей кипы влево, на свободное место. Маренн увидела желтоватую бумагу с машинописным текстом.

— Это интервью сэра Уинстона Черчилля лондонскому радио, — сказал адмирал. — Сэр Уинстон Черчилль заявил в интервью, что, — дальше, судя по всему, Хорти цитировал по памяти, — оккупация Венгрии немцами является показателем истинного положения дел в лагере гитлеровцев. Гитлеровцы прибегают к силе, чтобы удержать союзников в состоянии войны. Переворот, совершенный в Венгрии в ночь на 19 марта, осуждается нами, потому что Венгрия была первой страной среди сателлитов Германии, понявшей знамение времени. После Сталинграда главной целью её политики стало сокращение в меру возможностей своих обязательств перед Гитлером. Именно эта политика и привела к позорной оккупации страны и демонстрации Адольфом Гитлером полной неспособности справиться с ситуацией дипломатическими средствами.

Хорти взглянул на Маренн, и она заметила в его глазах торжество, что казалось удивительным для главы оккупированного государства.

— Видите, ваше высочество? До недавнего времени мы поступали совершенно правильно. Они понимали и понимают, к чему мы стремимся и зачем. А значит — нам есть, ради чего бороться, поэтому я остался на своем посту и надеюсь, что ближайшее будущее покажет, правильное это решение или нет.

— Я полагаю, правильное, адмирал, — ответила Маренн негромко. — Во всяком случае, в том, что касается вашего долга перед венгерским народом.

— Для меня очень важно услышать эти слова от вас, ваше высочество. Вы единственный отпрыск Габсбургов, находящийся сейчас в Венгрии с венгерским народом и рядом со мной в такой тяжелый час. Вы — достойный представитель династии, которая всегда олицетворяла для меня как Австрию, так и Венгрию, и служила гарантией благополучия и процветания моей страны. Я счастлив, что в эти трагические дни судьба свела нас. И в этом я вижу знак свыше, подтверждение того, что иду по верному пути, пусть даже и в абсолютном одиночестве. Мне кажется, Франц Иосиф одобрил бы мои поступки. Я только хотел просить вас, ваше высочество, — адмирал запнулся, смутившись, а Маренн аккуратно закрыла папку, встала и, положив документы на край стола, с готовностью отозвалась:

— Я слушаю вас. Я все сделаю.

— Я не прошу за себя, — продолжил Хорти, понизив голос, — и не прошу за своего младшего сына. Мы — мужчины и воины, поэтому, какая бы участь ни ждала нас впереди, мы примем её, не промолвив ни слова о пощаде. Мы знаем, на что идем. Но женщины, связавшие жизнь со мной, с моей семьей. Моя жена, две моих невестки, внуки… Я знаю, они готовы разделить с нами — со мной и моим сыном все — что ни выпало бы на нашу долю, но это слишком большая жертва, которой мы недостойны. Мне даже некуда отправить их, вы понимаете? — в голосе Хорти засквозила тревога. — Негде спрятать. На территории Венгрии гестапо найдет их везде. И во всех приграничных странах — тоже. Все эти страны — союзники Гитлера, поэтому гестапо хозяйничает повсюду, там негде спрятаться. Англия и Америка далеко, до них не дотянешься, с Востока наступают Советы. Мы в ловушке. Поэтому, ваше высочество, — продолжил адмирал, — если бы те связи в рейхе, которыми вы обладаете, как мне говорил граф Эстерхази, помогли мне укрыть моих родных, я был бы признателен. Мне было бы легче до конца исполнить свой долг. Знать, что они в безопасности и ни в чем не нуждаются — мне больше ничего не надо, чтобы спокойно ответить на вызов судьбы и должным образом позаботиться о своем народе.

— Я обещаю, что я сделаю все, что возможно, и даже то, что невозможно. Это будет лишь малой долей благодарности Габсбургов за все долгие годы службы нашей династии и за заботу о венгерском народе — за то, что вы сделали для него, когда члены моей семьи уже ничего не могли для него сделать. — Маренн взяла адмирала за руку, но он перевернул её ладонь и наклонился, целуя пальцы:

— Благодарю, ваше высочество.

После этого Хорти поклонился так, как церемониал габсбургского двора, давно канувший в Лету, предписывал кланяться только императрице.

— Я всегда восхищался вашей прабабушкой, супругой Франца Иосифа императрицей Зизи, — произнес он взволнованно, — но счастлив, что прожил достаточно и познакомится также с её правнучкой. Я убедился, что вы достойное её продолжение на этой земле, и если она видит вас с небес, то Её Величество должна быть довольна. Я почту за честь, — Хорти отступил на шаг и одернул мундир, голос его сделался предупредительным, — если вы не откажетесь, ваше высочество, присутствовать сегодня на обеде в моем семействе. Моя супруга Магда просила передать вам приглашение, и я с радостью это делаю. Вы — наша гостья, и это большое событие для нашей семьи. В последний раз император Франц Иосиф обедал в нашем доме, когда родился мой младший сын Миклош. Это было в 1907 году…

— Я с радостью принимаю ваше приглашение, адмирал, — улыбнулась Маренн. — Мне будет очень приятно познакомиться с вашими домочадцами — с теми, которых я ещё не знаю.

Дверь в зал открылась, и вошел граф Эстерхази.

— Прошу прощения, ваше высокопревосходительство. Члены Коронного совета собрались. Все они возмущены происшедшим, — сообщил он. — Они считают, что Венгрия подверглась оккупации, и говорить о какой-то союзнической верности после того, что произошло вчера, — это злая шутка, не более. Коронный совет поддерживает ваше решение остаться на своем посту, ваше высокопревосходительство, и считает, что в создавшихся условиях только вы способны проводить эффективную политику, так как авторитет ваш пока высок, и вы имеете законную власть.

— Меня радует известие, что члены Коронного совета трезво оценивают крайне тяжелую ситуацию, в которой мы оказались, — кивнул Хорти. — Я доведу до их сведения все подробности моей встречи с немецким фюрером. К сожалению, пока нам придется пойти на уступки, — он склонил голову, — принять отставку правительства Каллаи и назначить премьер-министром генерала Стояи, как уже решено. Но это шаг, за который я потребую максимально снизить требования рейха к нашему участию в военной кампании на Востоке. Кроме того, наша задача — не допустить германской экономической экспансии, бесконтрольной передачи недвижимости во владение германских собственников, а промышленных предприятий и земель — в безраздельную власть германских концернов. Все эти вопросы правительство будет решать только с моего согласия, — пообещал Хорти, — для этого я и остаюсь на своем посту. Равно как и мобилизация, депортация. Я сделаю так, что они будут связаны по рукам и ногам. В этом я вижу свой долг, несмотря на противодействие Вейзенмайера. Я всеми силами буду удерживать старый порядок, заделывать пробоины в моем корабле, — адмирал с улыбкой взглянул на Маренн. — Чтобы прежняя цветущая, щедрая, гостеприимная, веротерпимая Венгрия не превратилась в очередное отечество оголтелых националистов или пролетариев, не имеющих даже представления о культуре. Я, конечно, назначу Стояи, — это замечание Хорти, как заметила Маренн, было больше обращено к ней, чем к Эстерхази. — Я обещал это Риббентропу, но буду тормозить деятельность этого правительства, как только смогу. И как только все немного успокоится и фюрер отвлечется — например, Советы нанесут ему очередной удар на Востоке, или англо-американский альянс наконец-то решится на высадку в Европе, — я немедленно отправлю это правительство в отставку и приведу к присяге другого человека, истинного патриота Венгрии, к которому испытываю доверие. А до того момента буду неустанно напоминать фюреру, что он обещал вывести войска, как только правительство сменится и он сочтет ситуацию в Венгрии более подходящей для себя.

— Я очень сомневаюсь, что войска выведут, — Маренн покачала головой.

— Я тоже не очень надеюсь на это, ваше высочество, — ответил Хорти, — раз уж их ввели. Но пусть фюрер ответит мне, пусть перестанет прикидываться. Я заставлю его прекратить игру и открыто признать оккупацию, насилие. Это развяжет мне руки, и тогда я смогу с полным правом, без обиняков, обратиться к правительствам Англии и Соединенных Штатов за поддержкой. Такой поворот только облегчил бы мне вывод Венгрии из войны — открытое признание германским фюрером насилия над Венгрией. Это имело бы и резонанс в мире.

— Я верю в то, что вам удастся ваш план, адмирал, — Маренн встала. — Я думаю, что и в рейхе найдутся люди, которые поддержат ваши начинания. И очень скоро в связи с обстоятельствами на Восточном фронте влияние этой группы людей усилится, я уверена. Как ни трагично настоящее, но будущее небезнадежно. Я больше не смею отвлекать вас от государственных дел.

— Благодарю, ваше высочество, — Хорти снова церемониально поклонился. — Я буду счастлив видеть вас сегодня вечером в кругу моей семьи.

— Я тоже рада такой возможности, адмирал.

— Мы пригласим лучших музыкантов, скрипачей. И хотя время неподходящее, пусть играют на закрытой веранде в зимнем саду, как это бывало прежде, когда король Венгрии приезжал в свою резиденцию. Пусть играют «Чардаш», чередуя темпы — лашшу и фриш. Это будет лучшим свидетельством того, что венгры не пали духом и не склоняют голову перед трудностями.

— Я полностью согласна, адмирал, — улыбнулась Маренн. — Услышать «Чардаш» в Гёдёллё — об этом я могла только мечтать.

— Я рад угодить вам, ваше высочество. Мы расстаемся ненадолго. До вечера.

Маренн хорошо знала, что габсбургский протокол предписывает при прощании подать для поцелуя руку, но сделать так, будучи одетой в немецкий мундир, казалось невозможным. На мгновение «её высочество» замешкалась, смутившись.

Поняв причину смущения, Хорти сам взял её руку и, наклонившись, поцеловал.

— Мундир — это только костюм, ваше высочество, — сказал он негромко, — кто как ни я хорошо знаю это. Он не меняет сущности человека. Он может либо подчеркивать, либо скрывать то, что у нас в душе. Я думаю, в самом ближайшем будущем вам представится повод распрощаться с этим мундиром, ваше высочество, хотя вы очень в нём красивы, не скрою. И я был бы счастлив, если бы такой случай вам предоставила Венгрия, ведь её корона и мантия пойдут вам куда больше.

— Уверена, что так, адмирал, — Маренн смутилась ещё больше. — Хотя не думаю, что достойна.

— Об этом уж не нам судить, — ответил Хорти уклончиво. — Обычно об этом судит история. Граф Эстерхази проводит вас, — он кивнул графу, и тот предупредительно направился к двери. — Я думаю, Илона уже ждет вас в машине.

— Да, ваши люди уже отправились в больницу Корхаз, — сообщил Эстерхази. — Машина готова. Графиня Дьюлаи сейчас спустится. Прошу вас, ваше высочество, — граф с поклоном раскрыл перед Маренн дверь.

— До встречи, ваше высочество, — адмирал Хорти, оставшийся в зале, стоял, заложив руки за спину, и вежливо улыбался уходящей гостье, но Маренн видела, мысли адмирала были далеко. Впрочем, из-за событий, случившихся за прошедшие сутки, это не казалось удивительным. Без сомнения, Хорти переживал тяжелейшие дни своей жизни, и Маренн искренне желала, чтобы у бывшего флигель-адъютанта Его Величества императора Франца Иосифа и командующего императорским флотом хватило сил выстоять в обрушившихся на него новых испытаниях. То, что происходило сейчас в Венгрии, было последним противостоянием блестящей габсбургской эпохи, так неожиданно продлившейся на небольшом европейском островке, в пределах маленького государства Венгрия, и новым железным веком, неумолимой поступью надвигавшимся на неё.

* * *

Едва Маренн прибыла в госпиталь Корхаз, как тут же выяснилось, что её ожидает штурмбаннфюрер СС Вильгельм Хеттль, только что назначенный уполномоченный Шестого управления СД в Венгрии. Маренн знала, что он пользуется доверием Шелленберга, а следовательно — именно его Вальтер выбрал для неё посланником, чтобы передать дальнейшие инструкции. Они разговаривали в небольшой комнатке в Корхазе, где обычно спал с няней малыш Илоны, но сегодня в связи с чрезвычайными обстоятельствами графиня оставила сына в Гёдёллё, под охраной преданных её свёкру военных.

— Бригадефюрер считает, что в самое ближайшее время в Венгрии не произойдет никаких событий, которые могли бы угрожать жизни и безопасности его высокопревосходительства адмирала, а также членам его семьи и приближенным, — сообщил Хеттль и не без гордости добавил: — Рейхсфюреру удалось почти невозможное. Ночью он по просьбе нашего шефа добился аудиенции у фюрера и в беседе с глазу на глаз убедил его, что для улучшения положения рейха на фронтах превентивной оккупации Венгрии пока достаточно. Не надо никаких резких мер, чтобы не возмущать население, и без того недовольное вторжением, никаких репрессий и депортаций. Необходимо, чтобы на территории страны действовало венгерское правительство, но под руководством нового премьер-министра Стояи, на которого согласились и немцы, и венгры. Это позволит сохранить стабильность в тылу и обеспечит постепенный, а вовсе не насильственный перевод экономики Венгрии на новые германские рельсы. Необходимо также принять во внимание и весьма неустойчивое положение в Румынии. Любой резкий поворот даже в соседнем государстве может спровоцировать там переворот и смещение лояльного нам генерала Антонеску, который и так уже не пользуется ни поддержкой населения, ни благосклонностью правящей монархии. Во время встречи с фюрером рейхсфюрер настаивал, что все решения в Будапеште, как и раньше, должны проходить через Хорти и визироваться им, а не подписываться напрямую Вейзенмайером. Это создало бы впечатление в средних и низших слоях власти, что иерархия сохранилась, и всё идет, как прежде. Не стоит и говорить, что такое положение позволило бы нам, то есть рейхсфюреру Гиммлеру, а не Риббентропу и Кальтенбруннеру, — Хеттль усмехнулся, — влиять на положение в стране, избегать эксцессов и перегибов. Хотя, конечно, фюреру он ничего подобного говорить не стал. Но и того, что рейхсфюрер сказал, оказалось достаточно, чтобы фюрер смягчил позицию. Единственное непреклонное требование Гитлера — Хорти не должен сменить правительство. Фюрер прямо выразил угрозу, что если Хорти по своей инициативе решится даже на самое малейшее изменение в правительстве Стояи, «его ждет суровая расправа», это я цитирую дословно, фрау.

Хеттль помедлил мгновение и задумчиво наклонил голову:

— Как вы понимаете, фрау, мне поручено довести итоги совещания с фюрером до сведения адмирала. Это не самая приятная задачка. Боюсь, что Хорти может в должной мере не оценить достижений рейхсфюрера по венгерскому вопросу. Хорти может не понять, что нынешняя ситуация — меньшее из зол, — он вздохнул. — Бригадефюрер считает, что пока можно на это согласиться. Временно. Чтобы всё улеглось. Хотя не думаю, что мое сообщение улучшит адмиралу настроение.

— Я могу избавить вас от этой неприятной миссии, Вильгельм, — предложила Маренн. — Я сегодня вечером обедаю в семье адмирала. Я постараюсь объяснить ему всё это как можно мягче. Так и передайте Вальтеру.

— О, вы меня очень обяжете, фрау! — Хеттль явно обрадовался. — Хорти даже трудно себе представить, какая ожесточенная подковёрная схватка за Венгрию идет сейчас в Берлине. Как только стало известно о результатах ночной беседы Гиммлера с фюрером, Риббентроп пришел в ярость, а Кальтенбруннер — тот вообще онемел, точно палку проглотил. Однако пока они всё это переваривали, рейхсфюрер, пользуясь заверениями, которые он получил от фюрера, тут же отдал приказ о возвращении Скорцени и его подчиненных в Берлин. В обход Кальтенбруннера и даже не поставив того в известность. Это был дополнительный удар, который сильно задел самолюбие его заместителя. Но будет знать, — Хеттль усмехнулся. — Он же не стесняется водить шашни с Риббентропом и действовать в обход рейхсфюрера. Кстати, Вальтер хочет, чтобы вы тоже как можно скорее вернулись в Берлин, — сообщил он. — Рейхсфюрер особо напомнил ему на счёт вас. Теперь, когда чаша весов склонилась в нашу сторону, Кальтенбруннер и Скорцени пока не решатся предпринять что-то значительное против самого адмирала, его семьи и приближенных. И ситуацию вполне можно будет регулировать из Берлина. К тому же здесь теперь постоянно буду находиться я с весьма обширными полномочиями, которые бригадефюрер специально попросил для меня у рейхсфюрера, чтобы противодействовать Вейзенмайеру и держать гестапо в узде. Хотя вы сами знаете, фрау, что Мюллер не так уж рьяно рвется в бой. Ему совсем не нравится идея противостоять рейхсфюреру. Так что он точно не будет торопиться. А Эйхману пришлось слезть с поезда, сняли прямо с колес, на промежуточной станции, его самого и всю команду, — сообщил Хеттль иронично. — Вернули на место. Кальтенбруннер был очень зол. Но кто его уже спрашивал? Рейхсфюрер убедил фюрера, что вместе с адмиралом они решат еврейский вопрос на территории Венгрии постепенно. Возможно, евреям придется надеть желтые звезды и перебраться в гетто. Меньшего фюрер не потерпит, но депортации, массового уничтожения не будет. А это в сложившихся условиях, согласитесь, фрау, уже победа.

* * *

Двенадцать скрипачей в ярких национальных костюмах вдохновенно играли на застекленной отапливаемой террасе в зимнем саду среди пальм, цветущих орхидей, гортензий и рододендронов. На овальном столе, покрытом белой скатертью, стояли семь высоких канделябров, будто сплошь состоявшие из сплетения золотых веток и листьев, и смягчали теплым розоватым светом свечей равнодушный и холодный блеск электрических ламп. В хрустальных бокалах, обвитых золотой нитью, искрилось красное венгерское вино. На широких блюдах старинного мейсинского фарфора, расписанного сценами охоты на медведя первого императора из династии Габсбургов Рудольфа, источали аромат национальные венгерские угощения — обильно сдобренный перцем говяжий гуляш, тушеный салат с баклажанами, лапша с творогом. И, конечно, самое знаменитое угощение венгров, которым они всегда гордились — чирке-паприкаш, то есть нежное мясо цыпленка, тушенное с салом, луком, сладким перцем и помидорами в соусе из сметаны со сливками. Персон, собравшихся за столом, было не так уж много — только члены семьи регента и несколько приближенных, в том числе граф Эстерхази. Лакеи в красных ливреях стояли за стулом каждого участника обеда, готовые исполнить любое желание. Ещё несколько лакеев перемещались от стола к дверям, подавая и меняя кушанья. «Все как положено при габсбургском дворе, — в очередной раз заметила про себя Маренн. — Адмирал не изменяет привычкам молодости. Да это и неудивительно. Кто бы захотел изменять таким привычкам, имея возможность им следовать?»

— Вы знаете, ваше высочество, чирке-паприкаш, который вы только что отведали, я всегда готовлю сама, — чуть наклонившись вперед, сказала супруга адмирала Магда, невольно демонстрируя гостье своё ожерелье из сапфиров, обрамленных бриллиантами. — Так всегда делала императрица Зизи, когда приезжала в Гёдёллё. Она сама готовила это блюдо для императора. Оба очень любили чирке-паприкаш. Её величество называло его по-настоящему венгерским, так как в нем присутствует то, что, как она считала, очень важно для венгерского характера — чувственность и весёлая искра. Это ощущение создают такие ингредиенты, как сметана, перец, тмин. У Зизи неплохо получалось.

— У вас тоже, фрау, — искренне ответила Маренн. — Блюдо действительно великолепное. Когда-то в Вене я пробовала его, но тот вкус не сравнится с этим. Сразу видно, что это блюдо приготовлено руками венгерской женщины.

— Благодарю вас, ваше высочество, — щёки Магды, испещренные мелкими морщинками, зарделись от радости так, как будто супруга адмирала была юной девушкой и приготовила чирке-паприкаш впервые в жизни. — Для меня особая честь, что правнучка Франца Иосифа была гостьей в моем доме и отведала мои кушанья. Помню, я готовила чирке-паприкаш для самого императора, когда он единственный раз оказал нам честь, отобедав у нас в Вене в 1907 году по поводу рождения Миклоша, — женщина взглянула на сына. — Я была тогда совсем неопытной в придворных делах, страшно волновалась, — призналась она. — Ведь императрицы уже давно не было в живых, а я знала, как Франц Иосиф придирчив. Он сразу почувствовал бы, если б блюдо было приготовлено хуже. Не знаю, было ли на самом деле хорошо, — Магда пожала плечами, — ведь сама я от волнения вообще не чувствовала вкуса, но его величество хвалил меня и даже попросил добавки.

— Было вкусно, я хорошо помню этот день, — поддержал её адмирал. — Стояла чудесная погода. В нашем доме, где мы тогда жили, выходящем окнами на Пратер, было много солнца и много радости.

— Теперь я учу этому искусству Илону и Эржебет, — Магда обратилась ко второй невестке. — Я говорю им, что каждая благородная венгерская дама должна уметь готовить чирке-паприкаш, причем так хорошо, чтобы в любой момент им было не стыдно угостить короля. Они стараются, — добавила она с улыбкой.

— Во всяком случае, это прекрасное блюдо сегодня в моем лице приобрело ещё одного поклонника, — ответила Маренн. — Мне жаль, что моя дочь Джилл находится в Берлине и не имеет возможности его отведать. Но я обязательно расскажу ей и даже по возможности постараюсь приготовить сама.

— Я расскажу вам рецепт с моим собственным секретом, — Магда заговорщицки понизила голос. — Правнучка Франца Иосифа должна уметь готовить чирке-паприкаш. Я считаю, что это обязательно. Конечно, времена изменились. Теперь в моде все американское — быстрое приготовление, консервы, раз-два — и готово. Но что американцы! — она махнула рукой. — Разве у них есть такая богатая и древняя традиция, как у венгров или других европейских народов? Мы строго следуем своим традициям и должны их сохранять. После ужина я вам всё подробно объясню, — пообещала супруга регента. — Посекретничаем на кухне.

— Благодарю вас, — Маренн улыбнулась. — Буду очень признательна.

— Мне сказали, вы уезжаете завтра, — Хорти бросил быстрый взгляд на Эстерхази, показывая, откуда пришли сведения. — Рейхсфюрер хочет, чтобы вы вернулись в вашу берлинскую клинику, и я его понимаю, — он сдвинул подернутые проседью брови над переносицей. — Мне доложили, что сюда прибыл уполномоченный Шелленберга, который все время будет находиться в Будапеште, и для меня это будет существенной поддержкой в противостоянии Вейзенмайеру, а вам надо вернуться к своим обязанностям. Мне сказали, вас ожидают десятки и сотни раненых и больных, которым необходима ваша помощь. Я понимаю, ведь императрица Зизи когда-то первой в истории Австро-Венгрии организовала в Шенбрунне госпиталь, в который пригласила лучших врачей, и сама работала в нём обычной медсестрой, исполняя поручения докторов. Она нисколько не кичилась короной и воспринимала свое положение не как право, а как обязанность. Вы продолжаете её благородное дело. Я мог бы предоставить вам венгерский самолет, чтобы вы могли вернуться в Берлин, — предложил Хорти.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство, но самолет за мной пришлют, — вежливо отказалась Маренн. — Вальтер обо всём позаботился.

Ей было известно, что Скорцени уже покинул Венгрию сразу после того, как узнал от Кальтенбруннера, что смещение Хорти с поста пока откладывается. Его люди ещё находились в лагере, но сам он уже вылетел в Берлин. «Меня он с собой не позвал, — подумала Маренн с иронией. — Даже не сообщил, что возвращается. Он любит показать мне, что он на высоте, когда срываются его планы. Тут уж он обо мне не вспоминает. Впрочем, это даже и к лучшему. Даже если бы у Вальтера и не нашлось самолета для меня, адмирал бы меня выручил. Это замечательно. Во всяком случае, Отто не будет иметь никакого отношения к моему возвращению в Германию».

— Вы можете уверить Вальтера, — продолжал тем временем Хорти, — что я вполне отдаю себе отчет о сложившейся ситуации и временно сохраню статус-кво, сложившийся на сегодняшний день. Я понимаю, как важно, чтобы прошло некоторое время. Считаю, что месяц или два, во всяком случае, до лета, мы сможем удерживать равновесие и избегать резких перегибов. А летом, — он сделал паузу, отпив вина из бокала, — всё может измениться. В конце концов положение на фронтах меняется каждый день, и кто знает, каково оно будет через месяц или два. Очень сомневаюсь, что оно резко переменится в пользу Германии. Кроме того, все ещё остается открытым вопрос об англо-американском фронте в Европе. Скорее всего, этим летом высадка состоится. Иначе англо-саксы окончательно отдадут Европу Сталину, а этого, конечно, Черчилль допустить не может. Вопрос в том, где эта высадка произойдет. Если здесь, на Балканах, как настаивают англичане, которые ведут на эту тему переговоры с Тито, то это значительно упрочит наши позиции и облегчит выход Венгрии из войны. Если же в Нормандии — я знаю, что так хотят американцы, и в этом их поддерживают Советы, мечтающие заполучить Балканы в свое распоряжение — то, конечно, наша ситуация осложнится. Во всяком случае, все эти обстоятельства отвлекут внимание фюрера, и мы получим передышку. Ему станет явно не до нас. Вот тогда мне представится удобный случай отправить Стояи в отставку, назначить нового премьера и вернуть ситуацию в стране к состоянию до оккупации, а также возобновить переговоры с англичанами.

Маренн полагала, что пока ещё рано заглядывать так далеко в будущее, но внимательно слушала, поскольку понимала, что об этих соображениях адмирала Хорти она должна будет подробно рассказать Шелленбергу.

— Кандидатура на нового главу правительства у меня уже есть, я обдумывал это в поезде, — сообщил Хорти. — Всегда надо иметь варианты на случай самых непредвиденных поворотов в политике. Его согласием я ещё не заручился, но как только проведу предварительные переговоры, немедленно поставлю Вальтера в известность. Это командующий 1-й армией генерал-полковник Лакатош, — сообщил адмирал, понизив голос. — Убежденный сторонник монархии, патриотически настроенный человек. Не думаю, что он отклонит мое предложение. Он сумеет очистить правительство от всех праворадикальных элементов, которых Вейзенмайер теперь заставляет меня туда включить. Кроме того, я от своего лица временно распущу все партии и запрещу всяческую агитацию в стране, что нанесет существенный удар салашистам и их соратникам. Я хочу, чтобы, вернувшись в Берлин, вы передали Вальтеру, что мы здесь, в Будапеште, весьма ценим то глубокое понимание наших обстоятельств, которое проявил рейхсфюрер. Я отметил это, отвечая на письма шведского короля и римского понтифика. Мы не выходим из процесса, который начался, а будем продолжать его всеми силами ради будущего Венгрии, ради будущего Германии. Если со мной что-то случится, чего нельзя исключать, ведь у меня преклонный возраст, то Миклош продолжит мое дело.

При слове «случится» супруга адмирала едва не выронила вилку. Магда явно не любила подобных рассуждений своего мужа, искренне надеясь, что тот проживёт ещё сто лет и сохранит бодрость, как сейчас.

Хорти положил руку на плечо младшего сына, сидевшего справа от отца:

— Это мой единственный наследник. Я полностью полагаюсь на него. Если же не станет и Миклоша, тогда моё дело продолжит старшая невестка. Не далее как сегодня утром мы разговаривали с графиней, — Хорти повернулся к Илоне, и Маренн заметила, что сейчас адмирал видит в невестке не слабую женщину, а скорее солдата, готового выполнить свой долг. — Она встанет во главе монархической партии, а граф Эстерхази поможет советом.

Граф молча кивнул, после чего адмирал продолжил свою речь:

— Да, в Австро-Венгрии мы, мужчины, привыкли брать все самые трудные задачи на себя, позволяя женщинам заботиться о себе и детях, но, видимо, после этой войны положение изменится. Если Илоне суждено стать первой женщиной в венгерской политике — значит, таково веление времени. Больше мне не на кого рассчитывать, но я всё-таки надеюсь, до этого не дойдёт. Пока же, — поспешно добавил адмирал, заметив, как бледна его жена, сидящая напротив, — я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы провести свой корабль сквозь все бури в спокойную гавань, заделать пробоины и уж после этого с честью покинуть капитанским мостик, оставив управление молодым. Пока что здоровье не подводило меня, — он заставил себя улыбнуться. — И выдержка тоже. Должен сказать, что в военных и морских училищах его величества Франца Иосифа муштра была немилосердная, там не имели снисхождения к детской слабости, не нянькались с нами, зато закалки потом хватало на долгие годы, и физической и моральной. Мы выходили из стен училища совершенно самостоятельными, состоявшимися людьми, готовыми к тому, чтобы перенести любые испытания. Теперь уже так не учат, так что мне самому приходилось добавлять тренировки моим сыновьям. Рад, что это не прошло даром.

Хорти теперь уже с искренней улыбкой посмотрел на Миклоша и добавил:

— Фюрер не прошел такой школы. Он был всего лишь ефрейтором в армии его величества, так что у меня есть перед ним преимущества и есть определенные личные качества, которые он, видимо, не принимает во внимание. И главное из них — я никогда не снимаю с себя ответственности за людей, которые мне поручены. Будь то один корабль или целая страна. Так что через месяц-другой я напомню ему о себе. Напомню, что он обещал вывести войска из Венгрии, как только правительство сменится и политика Венгрии станет отвечать интересам рейха. Гитлер устанет читать мои письма с напоминанием и вынужден будет что-то отвечать.

— Уже поздно, музыканты устали играть, — негромко напомнила адмиралу Магда.

Действительно, солнце садилось, и пусть небо ещё розовело под его последними лучами, но на террасе зимнего сада стало заметно темнее.

— Поблагодарите их, граф, — обратился Хорти к Эстерхази, — и пригласите за стол. Пусть отведают чирке-паприкаш и лучшего венгерского вина.

Обернувшись к Маренн, адмирал пояснил:

— Эту благородную традицию завел в Венгрии ещё отец Франца Иосифа, император Франц-Карл. Он любил застолья с музыкантами, бродячими актерами, танцовщицами, чем вызывал большое раздражение своей супруги Софии. Франц Иосиф поступал так же, но Зизи не сердилась. Она делила с ним стол и щедро потчевала артистов блюдами, приготовленными собственноручно. Императрица вообще очень любила творческих людей. Все, кто способен творить, вызывали у неё восторг. Она считала, в них живет искра Божья, и, думаю, была права.

Хорти вдруг погрустнел:

— Я вряд ли смогу проводить вас завтра на самолет, ваше высочество, — виновато произнёс он. — Я теперь под постоянным присмотром Вейзенмайера, а мне не хотелось бы привлекать излишне его внимание к вашей персоне, чтобы он сообщал об этом в Берлин.

Маренн поспешила уверить Хорти, что всё в порядке:

— Провожать меня на самолёт нет никакой необходимости, адмирал. По поручению Вальтера меня проводит его уполномоченный оберштурмбаннфюрер СС Хеттль. Я думаю, он предоставит мне и сопровождающего до Берлина. А там уж я ничего не боюсь, — она улыбнулась. — Там даже у Кальтенбруннера руки коротки.

— Я в этом не сомневаюсь, — Хорти покачал головой. — Но Венгрия всегда славилась своим гостеприимством и почитанием своих монархов. Когда Франц Иосиф и Зизи только въезжали на территорию Венгрии из Австрии, только пересекали мост через Рабу, весть об этом разлеталась мгновенно. Крестьяне выходили к дороге и приветствовали царственную чету, бросая полевые цветы. Зизи приказывала собирать их и украшала этими бесхитростными букетами сбрую лошадей. И так же их провожали обратно в Вену.

— Обычно императорское семейство путешествовало летом, — добавила Илона, она, пожалуй, впервые позволила себе заговорить за весь обед. — Зимой дороги заносило, чистили только главный тракт, но и по нему проехать было очень трудно, так что даже фельдъегери с почтой добирались долго. Позднее они, правда, пользовались железной дорогой, но и её заметало. Императору приходилось останавливаться на станциях и ждать иногда по нескольку дней, пока заносы расчистят.

— Я знаю, — кивнула Маренн.

— Теперь, слава богу, все изменилось, — продолжил Хорти. — Теперь сообщение прекрасное, и поездом, и по воздуху. Дорожные службы значительно усовершенствовались. Надеюсь, что англичане и американцы не среагируют слишком быстро на перемены в Венгрии, и нас не станут бомбить прямо завтра, так что вы успеете улететь спокойно, а дальше нам этого не избежать, так что нужно готовиться к неприятностям. Раз Венгрия занята немецкими войсками, скоро прилетят американские бомбардировщики в сопровождении английских «спитфайеров».

Маренн заметила, как вздрогнула при словах свёкра Илона, а супруга адмирала снова побледнела и теперь нервно теребила сапфировый браслет на запястье.

— Да, да, — грустно подтвердил Хорти, — это неизбежность. Увы, немцы вызовут на нас эту напасть, а на их противовоздушную оборону и на люфтваффе полагаться особенно не стоит. Для нас они не будут стараться — прикрывать мирных граждан, например. Только свои войска. Придется стрелять самим. А каждый сбитый американский или английский самолет, каждый погибший летчик только усложнит наше положение, затруднит ведение мирных переговоров и выход из войны. Фюрер втянул нас в отвратительную историю, и он знал, что делал, конечно, — Хорти бросил салфетку на стол. — Таких обстоятельств теперь будет множество. Они будут нарастать как снежный ком, и с ними надо будет как-то справляться.

Вспомнив, что приём лучше завершить на хорошей ноте, адмирал сменил тему:

— Однако мы не намерены отступать от традиций. Мы проводим вас, ваше высочество, почти так, как венгры провожали Франца Иосифа и его супругу.

— На прощание мы подарим вам корзину самых красивых гортензий, которые растут и уже сейчас цветут в нашей оранжерее, — откликнулась Магда, которой, судя по всему, и принадлежала эта идея. — Императрица Зизи очень любила эти цветы, их чудный запах, и украшала ими залы Гёдёллё. Это она приказала, чтобы они росли на террасе дворца.

— Благодарю вас, — со смущением ответила Маренн. — Я даже не могла рассчитывать на такой прием, ведь, собственно, я ничего ещё не успела сделать для Венгрии.

— Для неё достаточно сделали ваши предки, — мягко ответила Магда, — и это память о них. Добрая, благодарная память, которую они заслужили.

— Мне даже жаль, что прежде я не приезжала в Венгрию, — Маренн покачала головой. — И я очень хорошо понимаю сейчас свою прабабушку. Я так же, как она, полюбила Венгрию всего за два дня, что здесь нахожусь. Я не смогу украсить гортензиями самолет, но я оставляю с вами привязанность моего сердца.

ЧАСТЬ 2

Едва Маренн прибыла из группы армий «Центр», где в середине сентября 1944 года Красная армия нанесла удары в направлении Таллина и Риги, Шелленберг немедленно вызвал её к себе в Гедесберг.

— Пока ты была в Прибалтике, положение в Венгрии значительно обострилось, — сообщил Вальтер, встретив гостью у дверей своего кабинета, и тут же спросил обеспокоенно: — Как Ральф? Мне доложили, что он серьезно ранен.

— Да, — подтвердила Маренн, снимая шинель и бросая на стул у двери, — проникающее осколочное ранение грудной клетки с множественными внутренними разрывами и повреждениями, это очень серьезно. Также задета нога выше голени, раздроблена кисть, но это ерунда. Я сделала ему первую операцию ещё в Таллине. Сейчас надо дождаться, чтобы стали очевидны результаты, но я уверена, что потребуется ещё одна операция.

— Вы выходили из окружения?

— Да, большевики нанесли удар ночью, неожиданно, и в темноте всё смешалось, но глубоко прорваться они не смогли. Командование группы армий «Центр» быстро провело перегруппировку, и врага остановили, но мы оказались отрезаны, и пришлось пробиваться к Таллину. В перестрелке Ральфа задели дважды.

— Как его состояние?

— Как и положено, при таком ранении — стабильно тяжелое, — Маренн вздохнула, устало опускаясь в кресло. — Не сомневайся, что я сделаю всё возможное. Обязательно поставим его на ноги. Ничего смертельного нет. Главное, что нам удалось сравнительно быстро доставить его в Шарите, и мы сохранили драгоценное время. Если бы мы застряли в тылу большевиков ещё на сутки-двое, я не говорила бы так уверенно, но здесь мы справимся, несомненно. На всякий случай я попросила доктора Грабнера осмотреть Ральфа, ведь Грабнер приобрел огромный опыт за три года службы на Востоке в дивизиях СС «Мертвая голова» и «Дас Райх». Грабнер со мной согласен — Ральф выкарабкается, и сравнительно благополучно.

— У меня ещё не было возможности навестить Ральфа, но я обязательно приеду сегодня вечером, — пообещал Шелленберг и уточнил: — Он в сознании?

— Да, конечно, — ответила Маренн. — Уверяю тебя, положение его улучшилось по сравнению с тем, что было в Таллине. Спасибо, что предоставил отпуск Джилл, — вспомнила она. — Моя дочь неотлучно сидит в клинике при Ральфе, хотя толку с этого никакого. Скажу честно, что сиделка из моей дочери плохая — только эмоции, переживания. Зато при Ральфе две опытнейшие медсестры, так что от Джилл требуется исключительно моральная поддержка. Правда, и с этим моя дочка справляется не очень, — Маренн сокрушенно покачала головой. — Гибель Штефана в прошлом году была для неё страшным ударом. Она напугана, и этот страх все ещё живет в ней. Она боится потерять Ральфа, боится потерять меня. Каждое малейшее ухудшение, даже временное, в состоянии Ральфа вызывает у неё панику, так что у меня появился ещё один пациент, по психиатрической части. Приходится беседовать с Джилл, успокаивать. Но я не упрекаю её, я понимаю её состояние. Она же не фон Габсбург, так что немецкая няня не учила её улыбаться и скрывать, когда коленка разбита и болит, и хочется плакать и пожаловаться маме. Надо терпеть, потому что принцессам австрийского дома плакать неприлично. Это моя бонна сделала меня такой, — Маренн улыбнулась, — молчаливой, сдержанной, закрытой. Это так не нравится Скорцени и прочим, но так было принято при австрийском дворе, там воспитывали такие характеры. Моя бонна всегда говорила мне: «Помните, ваше высочество, что Мария-Антуанетта взошла на эшафот, не проронив не слезинки, тогда как французские аристократки бились в истерике. Вот что значит быть фон Габсбург. А у вас всего лишь разбита коленка».

Маренн снова покачала головой:

— А Джилл — не фон Габсбург. Она обычная американская девочка, с самыми обычными американскими родителями, которые, к несчастью, давно погибли. Она может поплакать вволю, когда хочется, и покапризничать, и даже устроить истерику. Преимущество простого человека перед отпрыском знатного рода — быть самой собой. Я никогда не воспитывала Джилл так, как меня воспитывала моя бонна. Я понимала, что всё это Джилл не нужно. Да и Штефану позволялось многое, о чём не помыслил бы ни один из отпрысков династии, хотя в нем течёт… текла, — Маренн быстро исправилась, — кровь Габсбургов.

Нечаянно вспомнив о погибшем сыне, женщина на мгновение побледнела, но быстро взяла себя в руки. Трагическая морщинка, залегшая было у рта, расправилась.

— Но если бы Джилл вела себя посдержаннее сейчас, — продолжала Маренн, — это только помогло бы Ральфу. В этом я и убеждаю её теперь. А что же Хорти? Он предпринял какие-то действия против фюрера? — она вопросительно взглянула на Вальтера. Ей хотелось сменить тему, потому что воспоминание о сыне причиняло душевную боль.

— Хорти начал действовать практически сразу после высадки союзников в Нормандии, — ответил Шелленберг, подойдя к столу и взглянув на карту. — Адмирал как будто ждал этого момента.

— Так и есть, — подтвердила Маренн. — Я говорила тебе, что он не предпримет никаких существенных шагов, пока англо-американцы не определятся с местом высадки. Очень плохо, конечно, что они всё-таки высадились в Нормандии. Я помню, в марте всё-таки ещё существовала надежда, что операция состоится на Балканах.

— За это надо сказать спасибо Советам, — Шелленберг поморщился. — Сталин мечтает о большевистских Балканах. Ему удалось подмять под себя Тито и его сторонников, а главное — склонить американцев на свою сторону в альянсе. Рузвельт дует в его дуду и поддержал советский план, так что Черчилль с его идеей высадки на Балканах остался в одиночестве. Рузвельту все равно, что будет с Европой. Штаты даже устроит, если с мировой карты такой игрок исчезнет вообще и Европа превратится в территорию, разделенную на две сферы влияния двумя крупнейшими игроками, Штатами и СССР. То есть в их планах Европа практически перестает существовать политически. Все страны, будь то восточные или западные, становятся сателлитами двух больших хозяев, и я не удивлюсь, если в случае падения рейха Германию будет решено разделить на две части, тоже как сферы влияния. Черчилль понимает, к чему всё это идет, но он в меньшинстве, и ему вряд ли удастся повлиять на окончательные послевоенные решения. С ним практически уже не считаются. Жаль. Ведь только Черчилль понимает, что после войны нужна не двуполярная, а многополярная система — только такая будет по-настоящему устойчивой. Крушение рейха неизбежно приведет к тому, что бывшие союзники начнут борьбу между собой, и в этой борьбе они истощат друг друга, снова приведут мир к кризису. Нужна третья сила, которая смогла бы уравновешивать их амбиции. Такой силой может выступить объединенная Европа, за которую ратует Черчилль с освобожденной от нацизма Германией в центре. Стол на трех ножках всегда устойчивее, чем на двух. Но кто слушает Черчилля? Сталин жаждет расширения своей большевистской империи, он одержим идеей мирового господства большевизма, сумасшедшей идеей Ленина, жаждавшего распространения революции на все страны мира. А у Рузвельта свои планы. Штаты жаждут экономического владычества, и старая Европа для них конкурент, с которым они хотят покончить навсегда. Бывшая колония жаждет колонизировать бывшую метрополию и господствовать над ней. Начнётся всё с экономической экспансии, которая приведёт и к усилению политического давления. Штаты будут решать, каким партиям существовать в Европе, а каким — нет, и кого допустить до выборов, и кто будет избран — они всё будут контролировать. Высадка в Нормандии только подтверждает такие планы главных сил альянса. Черчилля проигнорировали, и, надо думать, американцы сделают всё, чтобы он не победил на следующих выборах, он им мешает. Он хочет равного партнерства, а это не входит ни в планы Сталина, ни в планы Рузвельта. У них совсем другие цели. Хорти тоже видит всё это и понимает.

Вальтер сел в кресло напротив Маренн, которая сразу отметила про себя, что он сидит напряжённо, чуть наклонившись вперёд. Это было совсем не похоже на то, что часто бывало прежде, когда Шелленберг, расслабленно откинувшись на спинку кресла и полуприкрыв глаза, делился своими планами, не спеша обговаривая детали той схемы, которую видел в воображении. Сейчас он смотрел прямо на собеседницу.

— Ситуация развивается по самому худшему сценарию из всех возможных для него и для нас, кстати, — криво усмехнулся Шелленберг, — и адмирал вынужден идти на рискованные действия. С другой стороны, ситуация внутри рейха после покушения на фюрера 20 июля сыграла ему на руку. Во-первых, о Хорти и его делах на время забыли, фюреру стало не до того. Во-вторых, армия теперь вызывает у фюрера подозрения, он не доверяет армейскому штабу безоговорочно, как прежде. Абвер расформирован, его шеф Канарис расстрелян, а вся служба армейской разведки передана в ведение СС, поступили ко мне в подчинение. Риббентроп тоже поджал хвост и помалкивает. В его ведомстве также обнаружились участники заговора, так что он теперь благодарит Бога, что удалось сохранить собственную голову и пост заодно. Риббентропу уже не до интриг. Зато положение рейхсфюрера значительно усилилось. Фюрер видел, как решительно действовали СС сразу после покушения, и ему не надо объяснять, кто ему безоговорочно предан. Рейхсфюрер сумел показать себя и посрамил конкурентов. Теперь чуть ли не вся политика, внутренняя и внешняя, проходит через наши ведомства, а это весьма способствует нашим планам. Единственная заноза внутри — это Кальтенбруннер и его окружение. Кальтенбруннер, конечно, не может смириться с тем, что его постигла неудача в марте. Он жаждет реванша. У него остался один серьезный союзник — это Геббельс. Так же как и рейхсфюрер, он укрепил свои позиции во время подавления путча, стал чуть ли не главным героем. Кальтенбруннер опирается на него. Теперь схватка за Венгрию пойдет между ними.

— Насколько мне известно, адмирал всё-таки сместил премьера Стояи и назначил нового главу правительства, генерала Лакатоша, как и собирался, — сказала Маренн.

— Да, — подтвердил Шелленберг, — он решился на этот шаг, несмотря на все угрозы, так что Вейзенмайеру, а за ним и его покровителям в Берлине пришлось сделать вид, что ничего не произошло. Впрочем, по нашим каналам через оберштурмбаннфюрера Хеттля мы информировали адмирала, что, скорее всего, расправы не последует. Так что он действовал уверенно. Фюрер и его окружение были потрясены событиями в Румынии. Наступление Красной армии и успешное проведение Ясско-Кишиневской операции генералами Толбухиным и Малиновским в августе позволило румынскому двору и армии сместить генерала Антонеску и повернуть оружие против рейха. Фюрер был буквально сражен этим предательством, как он выражался. Он вообще перестал думать о Хорти некоторое время и не реагировал на сообщения Вейзенмайера, которые ему передавал Кальтенбруннер. Хорти же настойчиво слал письмо за письмом, напоминая фюреру о его обещании прекратить оккупацию Венгрии, как только для этого возникнут предпосылки. Фюрер с подачи Риббентропа вяло отвечал, что «гестапо останется в стране до тех пор, пока не произойдет идеальное решение еврейского вопроса», а ведь еврейский вопрос решается Будапештом очень слабо. Да, евреев вынудили покинуть административные должности, но их все ещё много в частном секторе, и они спокойно занимаются своими делами, хотя вынуждены носить желтые звезды на одежде. Депортация всё никак не начнется, сроки её все время откладываются из-за сопротивления Хорти и Коронного совета. Более того, сразу, как стало ясно, что высадка союзников на Балканах не состоится, регент возобновил переговоры с англичанами. Он действовал через выехавшего накануне оккупации в Швецию бывшего начальника Отдела печати Совета министров Венгрии Антала Уллайна-Ревицки. Англичане же, со своей стороны, добились почти невозможного — положительной реакции Москвы на предложения Хорти. По нашим данным в беседе с послом Соединенного Королевства сэром Арчибальдом Кэрром, один из заместителей министра Молотова недвусмысленно заметил, что «советское руководство в основном согласно с предложениями союзников об условиях капитуляции Венгрии, но о предоставлении им военной помощи и планировании конкретной операции пока говорить рано». Когда Хорти узнал об этом, это вдохновило адмирала обратиться к фюреру с довольно резким письмом. Он заявил, что соглашение, достигнутое в Клейсхайме, изжило себя, а сотрудничество с Вейзенмайером, который открыто влияет на политику, проводимую правительством Стояи, более не устраивает венгерскую сторону, так что Хорти поставил фюрера в известность, что намерен осуществить полную смену правительства. Вейзенмайер на следующий же день посетил адмирала и по сведениям, полученным от Хеттля, имел с ним резкую беседу, передав прямые угрозы от фюрера. На все его требования адмирал ответил отказом и спустя всего сутки полностью сменил правительство, назначив генерала Лакатоша. Приступив к действию, это правительство моментально перестало информировать Вейзенмайера о своих решениях, и тому пришлось проглотить это.

— Я очень надеялась на то, что мужество не изменит адмиралу и он всё-таки предпримет решительные шаги, — сказала, подумав, Маренн. — В марте мне показалось, что, несмотря на возраст, он единственный из всей политической элиты Венгрии, кто способен совершить подобные поступки. Мне запомнились его слова о том, как воспитывали при Габсбургах будущих воинов — учили не отступать перед трудностями, что бы ни происходило. «Сейчас так не учат», — сказал он. Это верно. Но сам Хорти — человек старой закалки.

— Да, адмирал Хорти показал себя государственным лицом, в полной мере осознающим свой долг и способным принять неожиданные, смелые решения ради спасения страны, а также способным стать выше собственных предубеждений, — произнёс Шелленберг с явным уважением. — Хорти нашел в себе силы последовать совету англичан и лично обратиться к Сталину, чего было бы невозможно представить ещё год назад.

— Высадка в Нормандии адмирала заставила его сделать это, — Маренн понимающе кивнула. — Стало ясно, что Венгрия отдана Советам.

— Так и есть, с реалиями не поспоришь, — согласился Вальтер, — и Хорти повел себя в высшей степени ответственно. Он вернул к себе в советники графа Бетелена, скрывавшегося от гестапо, и назначил нового начальника Генерального штаба, полностью ему лояльного. На расширенном заседании правительства буквально две недели назад, как сообщает мне Хеттль, Хорти открыто заявил, что «дальнейшее кровопролитие бессмысленно и необходимо добиваться немедленного прекращения войны». Вместе с графом Бетеленом они отобрали четырех человек для того, чтобы послать их как официальную делегацию в Москву. Такое решение было принято по согласованию с премьер-министром. И конечно, с нами.

— Рейхсфюрер согласился, чтобы Хорти вел переговоры с Москвой напрямую? — удивилась Маренн. — Не с англичанами и американцами, не с Красным Крестом, а с большевиками?

— Да, рейхсфюрер в курсе дела, — спокойно ответил Шелленберг. — Конечно, он не высказал открытого одобрения, но и против ничего не сказал, поэтому мы поняли, что можно действовать. Рейхсфюрер понимает ничуть не хуже нас, что ситуация критическая не только для Венгрии, но и для Германии. — Вальтер встал, подошел к окну и закурил сигарету, глядя на павлинов, расхаживающих по лужайке среди опавшей осенней листвы.

Помолчав немного, он повторил:

— Да, не только для Венгрии, но и для Германии, ведь мы зависим от венгров. Венгрия — это наше подбрюшье, это нефть, это наши южные территории, весьма важные в стратегическом отношении. К сожалению, идеального варианта сепаратного мира и оккупации Венгрии силами англичан и американцев не вышло. Рузвельт сдал Сталину Балканы, и вопли Черчилля о будущем крахе Европы нисколько не тронули его. Судьба Венгрии будет решаться теперь, в том числе и с участием Советов. Это стало очевидно в последние месяцы. Теперь наша задача состоит в том, чтобы она решилась как можно выгоднее для адмирала Хорти, а значит, и для нас, в политическом и стратегическом смысле. Нам надо сделать всё, чтобы избежать замены Хорти большевистскими ставленниками с их идеями национализации, пролетаризации культуры и прочими неприятностями для венгерского обывателя. Всё это Венгрия уже переживала однажды, и мало кто хочет к этому возвращаться. Конечно, избежать смещения самого адмирала явно не удастся, и так же явно не удастся склонить большевиков к восстановлению монархии.

Вальтер повернулся к Маренн, и в его взгляде ясно читалось: «Да, я хотел сделать тебя королевой, но, как это ни прискорбно, теперь ничего не выйдет. О твоей коронации придётся забыть. Обстоятельства слишком сильно изменились». Шелленберг как будто извинялся, хотя Маренн ещё минувшей зимой, когда он впервые заговорил на эту тему, призналась, что никогда не хотела сидеть на троне. Если б хотела, то ещё в юности вышла бы замуж за английского принца Эдуарда.

Подойдя к столу и бросив окурок в пепельницу, Шелленберг продолжал:

— Адмирал не расстался с мыслью предложить тебе венгерский трон, но совершенно очевидно, что Сталин не согласится на коронацию Габсбургов. Не для того они расстреляли собственных Романовых, чтобы короновать потом венгерских монархов. Максимум, на что мы можем рассчитывать, это на сохранение нынешней модели власти, с преемником Хорти в качестве регента и выборным парламентом, где явное преимущество, скорее всего, получат красные. Единственная надежда как раз на преемника Хорти — на того, кто сохранит за собой власть, принадлежавшую адмиралу, и будет удерживать парламент от излишне резких решений. Это может быть как раз младший сын адмирала, его фигура устроила бы всех. Он долгое время находился в Бразилии, к политике отца отношения не имел, но в глазах народа его имя означает преемственность и стабильность. К этому варианту англичане как раз и хотят склонить Сталина. Сохранить в Венгрии пост регента, который желательно займет Миклош Хорти-младший. Он выступит главным гарантом сохранения политического курса адмирала. Англичане очень рассчитывают, что Сталин согласится на это, ведь он политик и понимает, что надо «расплатиться» за то, что Черчилль фактически уступил красным Балканы.

Шелленберг выглядел расстроенным, и Маренн почему-то была уверена, что он расстроен не столько из-за Германии, оказавшейся теперь в очень тяжёлом политическом положении, сколько из-за нереализованного намерения — хотел сделать любимую женщину королевой, и не сделал.

Маренн, желая ободрить Вальтера, тепло улыбнулась и пожала плечами:

— Что ж, когда особенно выбирать не из чего, такие условия для Венгрии тоже могут показаться приемлемыми.

— Я рад, что ты это так воспринимаешь, — ответил он. — Не разочарована? Ведь я столько времени убеждал тебя, что ты должна вспомнить о том, что принадлежишь к роду Габсбургов, а теперь это всё оказывается ненужным.

— Нет, это и сейчас нужно, — возразила Маренн. — Я взяла на себя обязательства перед семьёй адмирала Хорти. Я обещала защитить их. Это мой долг как наследницы Габсбургов — защищать тех, кто служил моим предкам, поэтому я продолжаю помнить, кто я.

— Ты изменилась, — улыбнулся Шелленберг.

— А кто возглавил венгерскую делегацию, которая, как ты говоришь, отправилась в Москву? — спросила Маренн. Следовало как можно лучше понять настоящее и будущее Венгрии, чтобы попытаться предвидеть, когда семье Хорти действительно понадобится помощь.

— Делегацию возглавил генерал Габор Фараго, — ответил Шелленберг. — Бывший военный атташе в СССР. Он там знакомое лицо. Фараго назначен полномочным послом Венгрии. Он и остальные отправились буквально на днях.

— И на что же венгерская делегация рассчитывает в Москве?

— Формально им поручено от лица регента провести переговоры с целью договориться об условиях перемирия с державами антигитлеровской коалиции. Как мне сообщил граф Эстерхази, у Фараго имеется личное письмо регента на имя Сталина. Регент согласовывал его содержание с Бетеленом, и, по словам того, в письме высказывается просьба выработать такие условия перемирия, которые были бы совместимы, как выражается регент, с «интересами и честью наших народов», кажется, так. — Вальтер процитировал по памяти: — «Действительно заслуживающих мирной жизни и безопасного будущего».

— И как делегатов приняли в Москве? — поинтересовалась Маренн.

— Как и следовало ожидать, — Вальтер усмехнулся. — С холодной вежливостью. Насколько мне известно, Фараго уже встретился с начальником Генштаба Антоновым и передал ему письмо Хорти к Сталину. На ближайшее время назначена встреча с Молотовым, который должен передать венгерской делегации условия предварительного перемирия.

— Нам что-то известно об этих условиях?

— Нам — нет, но англичане поделились со мной некоторой информацией, — Вальтер подошел к столу и открыл папку, лежавшую сверху. — В деле Венгрии они крайне заинтересованы и потому идут на сотрудничество. Их источник в окружении Молотова сообщает, что советская сторона намеревается потребовать от Венгрии отвести свои войска с фронта, но это нормально, — он кивнул, пробежав глазами бумагу. — А также после подписания соглашения о перемирии объявить войну Германии и выступить вместе с Советским Союзом. Это уже хуже. Нас и англичан, конечно, больше устроила бы нейтральная Венгрия. Но Хорти выбирать не приходится. Скорее всего, он примет эти условия. И англичане посоветуют ему сделать это. Ничего другого не остаётся.

— А фюрер знает, что такие переговоры происходят? — спросила Маренн осторожно.

— Пока нет, — ответил Шелленберг. — Я обо всем доложил рейхсфюреру, но он держит информацию при себе и ждёт, как будут развиваться события. Агентов Риббентропа в Москве мы оттеснили, чтобы они не мешали процессу. Абвер и их сеть теперь тоже под нашим контролем. Так что по многим каналам утечка информации блокирована. Однако Вейзенмайер и его люди зафиксировали радиопередатчик из резиденции Хорти, его контакты с Москвой, о чём немедленно сообщили Кальтенбруннеру. Тот привлек лучших дешифровщиков, но мы предоставили венграм шифр, разработанный в нашей секретной лаборатории, который оказался людям Кальтенбруннера не по зубам. Они не смогли расшифровать тексты. И не смогут это сделать в ближайшее время. Во всяком случае, оберштурмбаннфюрер Хеттль уверен в этом, и я полагаюсь на его опыт. Кстати…

Маренн поняла, что сейчас будет сказано нечто очень важное.

— …из того же английского источника нам стало известно, — продолжал Вальтер, — что Советы настаивают на том, чтобы, как только Хорти официально подпишет соглашение о перемирии, текст соглашения был бы обнародован в десятидневный срок. Так что, посчитай сама, Мари, — Шелленберг пожал плечами. — По всем данным подписание состоится в начале октября. Это значит, что в Венгрии всё решится в ближайшие две-три недели, да и в судьбе Германии, вероятно, тоже. Если соглашение будет заключено, то удастся остановить наступление русских с южного направления, удастся достичь политического компромисса, и не исключено, что мы спасем Австрию и Южную Германию, ведь в случае поражения через Венгрию туда придут англо-американцы.

— Но вряд ли Вейзенмайер и его покровители будут спокойно смотреть, как всё это происходит, — возразила Маренн. — Расшифруют они или не расшифруют радиограммы, у них есть и другие источники информации. В самое ближайшее время они доложат фюреру. И тогда…

— Поэтому я и говорю, что всё решится в ближайшую неделю или две, — подтвердил Вальтер. — Да, они узнают и доложат. Важно то, в каком состоянии будет находиться в этот момент ситуация. Надо всё сделать так, чтобы им ничего не оставалось, как только кусать локти. Есть определенные реалии военного времени, с ними не поспоришь. Если Хорти успеет подписать капитуляцию — они опоздали. Здесь важно время. Каждый день может оказаться решающим, но не исключен любой поворот. Даже масштабное кровопролитие. Надо быть готовыми к самым неприятным вариантам. Во всяком случае, насколько мне известно, Скорцени и его люди снова вылетают в Венгрию. Это приказ Кальтенбруннера.

Маренн вздрогнула. Она сразу вспомнила то, что успела выяснить у Отто по породу его зондеркоманды, а вернее, той части, которую сам Отто считал худшей. Также в Прибалтике Маренн успела расспросить Ральфа фон Фелькерзама о его двоюродном брате Адриане. Насколько можно было судить, Адриан считался большим профессионалом в своём деле и мог подготовить людей на должном уровне. «Если это худшая часть команды, что же тогда представляет собой лучшая? — думала Маренн. — Как противостоять этим диверсантам, если снова отозвать их из Будапешта не удастся?»

— В Будапеште должно состояться большое совещание с генералами армии и СС, на котором Отто должен присутствовать, — меж тем сообщил Вальтер. — Председательствовать на совещании будет Вейзенмайер. По сведениям Хеттля, речь пойдет о разработке плана, по которому предусматривается изоляция Хорти, фактическое пленение его и его семьи. Иначе, как ты понимаешь, всё дело теряет для них смысл. Они намерены ввести в Венгрии военное положение. Понимая, что население явно не поддержит такую акцию, они хотят подготовить фальшивые приказы, на которых будет якобы стоять подпись самого Хорти или же подписи по его поручению. Для этого им нужно, чтобы адмирал оставался у них в руках.

— То есть они снова вернулись к прежнему сценарию? — уточнила Маренн.

— Они никогда и не отказывались от него, — ответил Шелленберг. — Просто выжидали удобного момента. Сейчас как раз подходящее время. Адмирал сам дает им повод.

* * *

— Всё свидетельствует о том, что в самое ближайшее время Венгрия выйдет из войны, — обергруппенфюрер СС Эрнест Кальтенбруннер кашлянул в кулак и, привстав, потянулся к дальнему краю стола, чтобы налить себе воды из графина, еле видного среди кип документов. Скорцени и Науйокс тоже вскочили, не зная, намерен ли обергруппенфюрер сесть обратно.

— Сидите, сидите, — Кальтенбруннер махнул рукой, сделал несколько глотков из стакана и снова опустился на стул:

— Этот Хеттль, который представляет в Будапеште ваше управление, — продолжил обергруппенфюрер, — явно ведет двойную игру. Он присылает официальные сообщения, содержание которых должно усыпить нашу бдительность, а на самом деле он поддерживает усилия Хорти. Прямых доказательств этому, правда, нет, — Кальтенбруннер, нервно пристукивая пальцами по столешнице, окинул взглядом бумаги, лежавшие перед ним, — но вряд ли я ошибаюсь. Шелленберг продолжает плести свои интриги, а рейхсфюрер делает вид, что ничего об этом не знает. Вейзенмайера они практически изолировали. Не без участия Хеттля, конечно. Мюллер тоже хитрит, сваливая всё на евреев. Мол, с ними работы невпроворот, политикой заниматься некогда, а на самом деле по еврейскому вопросу почти ничего не сдвинулось с места. Всё это похоже на заговор! Тем более, что венгры сейчас в Москве, целая делегация, и их принимает Молотов. Что они там делают — догадаться нетрудно. Совершенно ясно, что скоро будут подписаны какие-то документы, которые поставят рейх в очень тяжелое положение. Об этом свидетельствует перегруппировка венгерских войск, которую скрыть невозможно, об этом докладывает Вейзенмайер.

Кальтенбруннер повернулся к карте, лежащей на столе с правого краю, и начал тыкать в неё карандашом:

— Большевики уже в Югославии, в Румынии, они захватили Белград и во взаимодействии с партизанами Тито фактически уже заняли всю Сербию. Их армии стоят на южных границах Венгрии, а Хорти отводит Первую и Вторую венгерские армии к северу от линии Солнок-Дебрецен к западу от реки Тисы и, судя по всему, перебрасывает их в Будапешт. Они оголяют фронт, оставляя без прикрытия наши бронетанковые силы. Что это если не предательство и не подготовка к капитуляции?! Он окружает себя верными себе частями в столице. Если всё пойдет по их плану, то первые два армейских корпуса уже прибудут в Будапешт максимум через десять дней. Смотреть на это безучастно мы не имеем права. У нас в столице и её окрестностях одна дивизия СС, и ещё две дивизии СС находятся на другом берегу Дуная. Это мало, так что если Хорти договорится с большевиками, то их армии в любой момент могут перейти границу, чтобы оказать ему помощь, и тогда силы явно окажутся неравными. Нам надо сконцентрировать свои усилия на том, чтобы убрать правящую верхушку Венгрии, возможно, даже ликвидировать физически.

Кальтенбруннер многозначительно взглянул на подчиненных, но Скорцени никак не отреагировал, а Науйокс лишь недоуменно вскинул бровь.

— Да, да, ликвидировать, — подтвердил Кальтенбруннер. — И не только адмирала, но и его сыночка тоже, потому что он возглавляет канцелярию адмирала и много знает. Но прежде чем начать активно действовать, мы должны добыть доказательства того, что Хорти — предатель, и представить их фюреру. Понятно, что, фактически находясь в информационной блокаде, которую нам устроил ваш шеф Шелленберг, такие доказательства добыть очень трудно, — Кальтенбруннер усмехнулся, но затем продолжил очень серьёзно: — Срочно нужен источник информации. Надежный, опытный, со связями. И не такой, какого безуспешно пытались внедрить в марте, на смех Шелленбергу, всё пустившему под откос. Нужен источник, которого никто не знает и который нигде не зарегистрирован, нигде не состоит на учете. То есть совершенно новое лицо. Но информация, которую он нам предоставит, должна полностью соответствовать действительности и бить Хорти наповал, чтобы Шелленбергу нечем было крыть и у него не нашлось бы контраргументов. Тогда рейхсфюреру ничего не останется, как сдать Хорти, а у нас будут развязаны руки. Вопрос только в том, где найти такого человека, — Кальтенбруннер откинулся на стуле, потер ладонью лоб. — Мы не можем воспользоваться услугами агентов, работающих на ваше управление, поскольку всё сразу же станет известно Шелленбергу, а через него — рейхсфюреру. Не можем мы полагаться и на людей Мюллера, ведь каждый из них может оказаться двойным агентом. Так что же делать? Есть соображения? — обергруппенфюрер внимательно посмотрел на Скорцени, затем перевел взгляд на Науйокса. — Докладывайте.

— Если русские уже в Сербии, а партизаны Тито фактически контролируют территорию бывшей Югославии, — подумав, произнёс Скорцени, — есть вариант попробовать поймать хортистов в ловушку.

— В ловушку? — Кальтенбруннер наклонился вперед, явно заинтересованный. — А ну-ка, поподробнее.

— Надо вбросить дезинформацию, что Москва, дабы не привлекать излишнее внимание, готова продолжить переговоры с венграми через Тито. Англичане в марте уже предлагали такой вариант. Тогда Тито ещё вел с ними интригу. Раз он теперь фактически оказался в лагере большевиков, это может выглядеть правдоподобно. Надо попытаться заставить венгров пойти на такой контакт, совершить ложный шаг. Это затруднит их переговоры в Москве, потому что там начнут сомневаться в искренности их намерений. Русские узнают про контакты венгров с Тито и спросят себя — а с чего вдруг венгры начали метаться? Венграм на объяснения понадобится время, а именно времени нам сейчас и не хватает. Если мы немного затянем процесс, то сможем взять ситуацию под контроль. Хорти сейчас всё решает сам, так как это способствует секретности, но зато у него очень мало доверенных лиц. Особенно посоветоваться ему не с кем, и он вполне может совершить ошибку, если ему всё правильно преподнести. Если этот контакт наладится, можно подумать и о дальнейшей информации, которая будет нам выгодна и будет направлять события в нужное нам русло. Конечно, этот вариант долго не протянет. Если у Хорти налажены прямые контакты в Москве, он быстро выяснит, что это провокация. Но мы получим то, что нам нужно — время добыть те самые сведения, которые нужно преподнести фюреру, чтобы добиться нужного нам решения. Это же время, которое мы выиграем, пока Хорти идет по ложному пути, мы используем для того, чтобы подготовить операцию по его смещению.

— Идея неплохая, — одобрил Кальтенбруннер, — но всё опять упирается в человека. Чтобы вбросить дезу, чтобы ей поверили, опять нужен надежный агент, источник, которому доверяют в Венгрии и который вполне вызывает одобрение здесь. И притом, не отмеченный ни в каких картотеках, не использовавшийся ранее, иначе всё провалится.

— Или использовавшийся, но сгинувший. Якобы погибший, — серьезно заметил Науйокс. — Законспирированный до поры до времени.

— Кого ты имеешь в виду? — Скорцени повернулся к нему, а Кальтенбруннер смотрел на Алика неотрывно.

— У меня есть такой человек, — ответил Науйокс спокойно. — Сейчас он находится в венгерском Сегеде. Это город на границе с Сербией, а человек, о котором я говорю, живет там два года и служит католическим священником в одном из приходов. Мне удалось его туда устроить через епископа Сегеда, который симпатизирует нашим сторонникам. Пока что этот агент занимался тем, что следил за умонастроениями и отслеживал передвижение венгерских войск по ближайшим районам.

— И он у нас нигде не значится? — спросил Кальтенбруннер недоверчиво. — Этого не может быть.

— Он значится, — ответил Науйокс всё так же невозмутимо. — Но только мертвым. Он как бы погиб, сгорел заживо в кафедральном соборе Кирилла и Мефодия в Праге, где покончили с собой в июне 1942 года все участники покушения на вашего предшественника, — голос Науйокса прозвучал ровно и спокойно, но Кальтенбруннер вздрогнул. — Этот человек служил в этом соборе и тайно выполнял обязанности связника диверсантов. Не тех, о которых раструбили англичане, а настоящих, то есть совершенно других людей, которые не погибли в соборе, а просто были нами уничтожены после операции. Когда собор окружили и подожгли, я помог этому человеку выйти через потайную дверь, которую мы специально для него сделали — на плане собора её не было и нет, а затем оставалось подбросить обезображенный труп совершенно другого человека, чтобы его опознали, как моего агента. Тогда в Праге найти такого беднягу, расстрелянного по случайности, было легко, — Науйокс криво усмехнулся.

— Ты позволил ему уйти от заслуженного возмездия? — сухо спросил Кальтенбруннер, глядя в стол. — И скрыл это от всех.

— Да, — всё так же спокойно ответил Науйокс. — Я был уверен, что он нам ещё пригодится. Возможно, сейчас настал его час, и этот человек решит судьбу Венгрии.

— Каким образом?

— К нему ездит исповедоваться Эржбета Хорти, супруга младшего сына адмирала, она родом из тех мест. А, кроме того, поскольку Сегед фактически является приграничным городом, я давно дал поручение моему человеку наладить связи по ту сторону границы, так что он вполне может найти помощников, которые выступят в роли посланников Тито. Тем более, насколько я понимаю, долго им играть эту роль не придется. Главное — выманить Миклоша-младшего на встречу, запутать адмирала, создать ему компромат, затянуть время.

— А при необходимости, возможно, и похитить, — добавил Скорцени, — если адмирал не угомониться и не осознает, что надо немного убавить пыл. Я думал над тем, как похитить Хорти-младшего, чтобы психологически надавить на адмирала. Твой человек в Сегеде и провокационная встреча с представителями Тито только облегчают нашу задачу.

— Это опасно. Для нас, — неожиданно заявил Кальтенбруннер, он снова плеснул себе воды в стакан и залпом выпил. — Этого твоего человека в Сегеде надо убрать и точка. Нельзя допустить, чтобы рейхсфюрер узнал, что от того дела в Праге в живых остался хотя бы один участник. А он может раскрутить этот клубок. Поручит Шелленбергу, Мюллеру, а они уж постараются. Не забывайте, что рейхсфюрер очень болезненно относится ко всему, что связано с покушением на Гейдриха, с его убийством. Он может закрыть глаза на что-то другое — к примеру, на проделки Шелленберга в Венгрии — но только не на детали, связанные с этим делом в Праге. Нас по головке не погладят, и как бы вообще головы не поснимали. Тут никакой Хорти не поможет. Никакие интересы рейха. Был приказ уничтожить всех, и приказ не был исполнен, как выясняется. Рейхсфюрер придет в бешенство.

— Совершенно необязательно докладывать, что это за агент и откуда он там взялся, — спокойно возразил Науйокс. — Зачем обременять рейхсфюрера подробностями, а тем более фюрера? Ведь в первую очередь мы собираемся докладывать ему, а не Гиммлеру. Через Бормана и Геббельса, как я понимаю. А рейхсфюрер всё узнает по факту.

— Да, он узнает по факту, — ответил Кальтенбруннер, достав сигарету из пачки, и нервно закурил. — Но с головы рейхсфюрера волос не упадет, ты сам знаешь. Он выйдет сухим из воды, и нам работать с ним дальше. И Шелленберг, как я чувствую, никуда не денется — у них особое взаимопонимание, Гиммлер за него горой. Даже если с Хорти всё решится в нашу пользу, Шелленберг не простит этого поражения, он обязательно раскопает, что это был за агент, через которого мы действовали, и как так получилось, что он оказался ему неподконтрольным. Ведь ему теперь подчиняется многое — его собственная сеть, сеть абвера. А тут вдруг кто-то выискался вне системы, вне зоны его внимания. Не сомневаюсь, что Мюллера это тоже заденет, и Мюллер поможет копать. Вдвоем они быстро выяснят, что этот человек остался от пражского дела, и доложат рейхсфюреру. А тогда уж, как говорится, пеняйте на себя, господа, сами подсунули себе шило под задницу. Ещё раз говорю, это болезненная тема для рейхсфюрера, его ахиллесова пята. Ты должен понимать это, Алик.

Кальтенбруннер затушил сигарету в пепельнице, встал из-за стола и подошел к Науйоксу. Тот вместе со Скорцени тоже встали, но Кальтенбруннер благодаря своему высокому росту всё равно возвышался над ними.

— Ты должен понимать, — Кальтенбруннер перешел почти на шёпот. — Насколько мне известно, он убрал всех, кто хоть отдаленно был причастен к покушению. И тех, — он кивнул головой куда-то в сторону окна, — и этих, как говорится, то есть своих. Тебя оставил. Благодаря Шелленбергу, кстати. Так что твой нынешний подарочек будет твоему шефу вдвойне неприятен. Он тебя выгородил, а ты оставил агента, спрятал его. То, что прошло два года, ничего не меняет. Рейхсфюрер ничего не забыл и рассчитается на этот раз, без сомнения. И нам достанется.

— Но агента можно убрать, как только он справится со своим делом, — заметил Скорцени. — А рейхсфюреру доложить с опережением. Вот, мол, бежал, не доглядели, обнаружен нами, ликвидирован. Главное, что он выполнит то, что нам от него нужно, а дальше пусть отправляется к праотцам. В конце концов он, видимо, и сам понимает, что рано или поздно за ним придут. Знал с самого начала.

— Если он бежал, то где взял документы? — спросил Кальтенбруннер. — Как устроился священником, что с этим вопросом? Кто ему помог? И куда смотрело гестапо? Нет, я не советую злить Мюллера, — Кальтенбруннер снова закашлялся. — Простите. Пока Мюллер сидит на двух стульях между нами и Шелленбергом, это ещё куда ни шло, но если он пересядет в креслице к вашему шефу, это будет плохо.

— Всё можно свалить на Канариса, — ответил Скорцени, подумав. — На его людей. Агент вполне мог работать и на СД, и на абвер. Такое случалось, и не раз. Канарис казнен, он ничего опровергнуть не сможет. А в той истории с подрывом в Либене, насколько я помню, абвер тоже не отдыхал в стороне. Они внесли свой вклад, и адмирал не отрицал этого на следствии. А с Гейдрихом они были знакомы давно, ещё по флоту, у них были свои счеты, несмотря на бывшую дружбу. Так что агента можно представить как законспирированного человека Канариса, возможно, работавшего на личной связи с кем-то из его доверенных лиц, тоже расстрелянных после заговора. Не всех же адмирал заносил в картотеку, это ясно. Во всяком случае, раз агент ликвидирован, рейхсфюрер не будет долго заниматься этим. Да и вряд ли ему будет интересен уже какой-то мертвый агент, когда в Венгрии произойдет военный переворот. Это в значительной степени изменит всю геополитическую ситуацию, так что рейхсфюреру будет, о чём подумать кроме агента. Да и Шелленбергу тоже.

— А что, Отто, у них прогорел этот план с коронацией твоей подружки-докторши? — Кальтенбруннер грубовато хохотнул и отошел к окну, раздумывая. — Её больше не прочат в королевы Венгрии?

— Мне ничего об этом неизвестно, — ответил Скорцени сдержанно.

— Ну, ещё бы, какие теперь короли, когда к делу подключился Сталин. Теперь правителей будет назначать он, а Габсбурги ему не по вкусу. Ладно, — обергруппенфюрер повернулся. — С этим агентом действуйте. План неплохой, и может повернуть ситуацию в нашу пользу. Но предупреждаю, на этот раз без фокусов, — он взглянул на Науйокса. — Не сомневайся, найдутся, кто проверит. И Шелленберг, и Мюллер. Так что он должен быть уничтожен немедленно, как только сыграет свою роль. И тщательно продумайте легенду, которую вы преподнесёте рейхсфюреру по этому поводу. Неплохо, чтобы она была подкреплена документально. Я имею в виду связи агента с абвером, с адмиралом Канарисом. Наглядно. Позаботься об этом в своей лаборатории. Да так, чтоб комар носа не подточил. Надо приготовить себе подстилку, чтобы было мягче падать, а то ты знаешь, как быстро затопчут. Нельзя забывать, что у рейхсфюрера слабое сердце, и оно особенно остро реагирует на неприятное прошлое, которое рейхсфюреру совсем не хочется вспоминать.

* * *

Когда Маренн спустя несколько дней снова приехала в Гедесберг, то сразу поняла, Вальтер не просто озабочен — всерьез встревожен.

— Мне совершенно непонятны действия Хорти сейчас. Граф Эстерхази шлет мне какие-то туманные сообщения, — Шелленберг, встретив её в дверях кабинета и усадив в кресло, вручил ей несколько листов с напечатанным текстом. — Точно такие же не совсем ясные данные поступают и от Хеттля. Похоже, он не очень хорошо понимает, что там происходит, и на какое-то время утратил контроль над действиями адмирала. В Будапеште всё перепуталось. Это последний отчет Хеттля, — Вальтер показал на верхний листок, — уже расшифровка. Я в недоумении от такого развития событий, ведь всё должно быть предельно ясно, адмирал прекрасно информирован. Фактически мы сообщили ему ближайший план действий его противников.

Маренн быстро взглянула на Вальтера и продолжила читать сообщения.

— По нашим данным Кальтенбруннер и остальные если и не осведомлены подробно о переговорах в Москве, то, во всяком случае, подозревают, что такие переговоры ведутся. Поэтому Кальтенбруннер принял единственно возможное решение — срочно форсировать переворот в стране, захватить контроль над железными дорогами, автомобильным сообщением, средствами связи, ведь после оккупации это несложно, — Вальтер поморщился. — Одна из главных их задач — не допустить скопления венгерских войск, верных адмиралу, в центре страны, вокруг Будапешта. Адмирал же, как раз выполняя пожелания Советов, начал отвод войск 1-й и 2-й венгерских армий от границы с Сербией, а также войск с Карпатского направления. Насколько мне известны планы Геббельса, он уверил фюрера, что достаточно созвать Национальное собрание, чтобы лишить власти Хорти и проголосовать за назначение регентом Салаши. Депутаты, которых доставят туда силой, под эсэсовской охраной, без сомнения, сделают это, лишь бы поскорее унести ноги и спрятаться по домам. Фюрер взбешен действиями Хорти, он считает его предателем. Уже отдано распоряжение, чтобы в Будапешт отправился обергруппенфюрер СС фон Бах-Зелевский, который руководил подавлением Варшавского мятежа. Под Будапешт срочно перебрасывается 24-я танковая дивизия. Это означает большую кровь. По-другому фон Бах-Зелевский работать не умеет.

— Сколько у венгров времени? — спросила Маренн, теперь она хорошо понимала тревогу Вальтера и сама не на шутку встревожилась, осознавая серьезность ситуации.

— Чтобы исполнить требования Советов, венгры должны объявить о капитуляции не позднее 16 октября, — заложив руки за спину, Шелленберг прошелся по комнате. — Так что, боюсь, адмиралу Хорти не хватит трех-четырех дней, чтобы полностью провести передислокацию и обеспечить себя военной поддержкой до введения на территорию Венгрии дополнительных сил СС. И всё из-за этой нелепой истории с какими-то представителями Тито, — Шелленберг показал на бумаги, которые Маренн держала в руках, в голосе его прозвучала досада. — Они даже не посоветовались. Эстерхази написал что-то туманное, о каких-то неожиданно открывшихся путях достичь быстрейшей договоренности с советским командованием. О каких быстрейших путях они думают, если их делегацию принимают на высшем уровне в Москве и их делами по просьбе Черчилля занимается сам Сталин? Во всяком случае, можно не сомневаться, что Молотов действует по его прямым указаниям. Какие ещё пути им нужны?!

— Я не поняла, зачем они повезли адмирала в Сегед, — Маренн пожала плечами. — Чтобы встретиться с этими представителями Тито?

— Да, вообрази, — Шелленберг снова сел за стол. — Я не ожидал от Хорти такой тупости. Видимо, всё-таки сказалось его предубеждение против большевиков. Он полностью не доверяет переговорам в Москве и готов скорее поверить в какие-то посулы Тито, чем обещаниям самого Сталина. А всё дело в том, что Тито, и это известно, пользуется поддержкой не только Советов, но и имеет неплохие контакты с англичанами. В этом всё дело. Адмиралу страшно остаться один на один со Сталиным. Он ищет подпорки, какие-то запасные пути, как ему кажется, более надежные. А его сынок вместо того, чтобы убедить отца, укрепить его решимость, только раздувает его страхи. Это он нашел каких-то представителей Тито и какого-то венгерского посредника, вроде бы католического священника, который имеет с ними связи. У этого священника исповедуется его жена Эржбета. Они притащили адмирала в Сегед, где состоялись тайные переговоры, три дня водили старика за нос. А когда он уехал, этого священника нашли мертвым, его задушили его же собственной мантией. И никаких представителей Тито как не бывало. Только упущенное драгоценное время и крайнее неудовольствие Москвы по этому поводу. А англичане клянутся, что Тито ни о каких переговорах с Хорти и не слыхивал. Никто ему этого не поручал. Тем более из Москвы. Да это и неудивительно.

— Ты предполагаешь, провокация? — догадалась Маренн.

— Чистой воды, — подтвердил Шелленберг, — и они попались на нее, как слепые волчата в капкан. Я даже могу тебе сказать, кто нам всё это устроил.

— Кто же?

— Наш общий большой друг штандартенфюрер Науйокс.

— Алик? — Маренн искренне удивилась. — Но я полагала, что после покушения на Гейдриха… — начала она осторожно.

— Ты считаешь, что он мне обязан? Считаешь, он будет помнить, что благодаря моему заступничеству рейхсфюрер сохранил ему жизнь? Хочешь сказать, что он не выступит против меня? — Вальтер грустно улыбнулся. — Времена меняются, Мари. Старые обязательства уже не в счёт. Теперь у Алика другие покровители. Он считает, что с ними ему надежнее, хотя, полагаю, ошибается.

— Этот священник был его агентом?

— Пока не знаю точно. Фелькерзам выясняет это, и выяснит, я не сомневаюсь. Но подозреваю, что так. У меня были сомнения, что в июне 1942 года в Праге Науйокс выполнил полностью приказ рейхсфюрера и убрал всех участников покушения. Когда осматривали трупы, один персонаж вызвал у криминалистов Мюллера большие сомнения. И об этом было доложено рейхсфюреру, так что он в курсе.

Маренн больше не обращала внимания на бумаги, лежащие у неё на коленях, и внимательно слушала.

— Алик немного просчитался, — произнёс Шелленберг с явным злорадством, — и если данные подтвердятся, ему не поздоровится, как бы Кальтенбруннер его ни выгораживал. Однако Алик и сам знает, как болезненно реагирует рейхсфюрер на всё, связанное с покушением на его прежнего заместителя. Даже мелкое напоминание о том, что есть свидетельства, будто подведомственная ему служба имела какое-то отношение к гибели Гейдриха, допустила это, недосмотрела, прошляпила или даже приняла участие, вызывают у него гнев. Тут уж расправы не миновать, и она последует очень быстро. А теперь представь себе, что будет, когда выяснится, что живой свидетель целых два года скрывался где-то в Венгрии, а рейхсфюреру ничего не было об этом известно. Такой проступок Гиммлер не оставит незамеченным, и Науйоксу придется ответить на вопрос рейхсфюрера — а куда делся тот связной? Мюллер представит заключение экспертов, подтверждающее, что в собор было подброшено другое тело, и, как бы оно ни обгорело, Мюллер привык работать дотошно и качественно. Он не примет работу подчиненных, пока ему точно не установят, кто, что, где, и чтобы всё было совершенно ясно. Тем более в таком деле. И они ему установили. Даже имя и фамилию. И такой документ у Мюллера имеется. Он его представит. Я уверен, ему тоже не понравится этот внезапно всплывший в Сегеде свидетель. Таким образом, будет нанесен ущерб репутации гестапо, так как они не обеспечили выполнение приказа рейхсфюрера. Мюллеру ничего не останется, как в свое оправдание представить документ, что его обманули. Так что Науйоксу придется покрутиться, многое объяснить — во-первых, для чего он спас этого человека, во-вторых, не имел ли каких-то намерений против рейхсфюрера, и, в-третьих, где взял документы, чтобы помочь этому человеку обосноваться в Сегеде. Мюллер сумеет задать ему все эти вопросы у себя на Принц-Альбрехт-штрассе в подземной тюрьме, а рейхсфюрер будет крайне заинтересован узнать ответы. И я тоже. Особенно ответ на то, а зачем Науйоксу потребовалось влезать в это венгерское дело со своим свидетелем и лить воду на мельницу Кальтенбруннера и Скорцени. Зачем помогать им выслужиться перед фюрером, а самому при этом нажить себе большие неприятности? Не слишком ли большая жертва? Как-то не в его стиле. Возможно, он задумал какую-то свою игру, — Шелленберг пожал плечами. — Хотел бы я знать, какую.

— У тебя есть предположения? — спросила Маренн.

— Пока я не вижу очевидной выгоды для него. Однако с Науйоксом будем разбираться позже, — заключил Вальтер через мгновение. — Кстати, они сейчас в Венгрии, оба — он и Скорцени. Они добились того, чего хотели — выиграли время и теперь, вероятно, готовят операцию по смещению Хорти. Не исключаю, что они могут планировать ряд провокаций, которые лишат венгерскую армию управления, например. Просто похитят министра обороны или главнокомандующего, чтобы оставить Хорти без прикрытия, а потом захватят и его, оставшегося без защиты, в его резиденции. Уж кто-кто, а Скорцени мастер на такие трюки. И он всё это сделает по прямому указанию фюрера, как это называется, то есть не докладывая, ни рейхсфюреру, ни тем более мне, конечно.

— Надо им помешать, задержать их, — Маренн положила бумаги на стол и вскочила с кресла. — Как я понимаю, сейчас речь идет уже не о власти, а о жизни адмирала Хорти и его приближенных. Ситуация более серьезная, чем была в марте.

— Ты права, — подтвердил Шелленберг. — Им проще всего убить Хорти и его сына. Как бы в перестрелке. И тогда нет никаких препятствий к избранию, к так называемому избранию, — он криво усмехнулся, — Салаши на пост регента, а потом и к полной реорганизации государственного устройства, устранению поста регента, устранению монархии. Возможно, Салаши будет объявлен канцлером, как фюрер.

— Что мы можем сделать? Я поеду в Венгрию, — предложила Маренн.

— Это исключено, — Шелленберг отрицательно качнул головой. — Это опасно, Мари. Я не смогу обеспечить тебе полномочия представителя рейхсфюрера, как в прошлый раз. Сейчас это не получится.

— Я поеду без всяких полномочий, как врач, — ответила она. — Проведу инспекцию госпиталей, ведь в Будапеште теперь есть госпиталь войск СС, и я могу, даже обязана, его проинспектировать. Получить предписание у Гербхардта на это мне будет легко.

— Это опасно, Мари, — повторил Шелленберг. — И более того — бесполезно. Ты никого не сможешь остановить там. Это можно сделать только отсюда, из Берлина. Это может сделать только рейхсфюрер. И я сейчас думаю, как ему воздействовать на фюрера, какие ещё найти аргументы, чтобы сохранить Хорти у власти, хотя бы на некоторое время, чтобы обеспечить бескровный выход Венгрии из войны.

— Хорти надо объявить о заключении сепаратного мира с Советами при посредничестве Англии…

— Он просто может не успеть, сделать это. Они как раз и хотят воспрепятствовать такому объявлению.

— Мне надо ехать в Венгрию, Вальтер, — настойчиво повторила Маренн. — Кто бы ни был назначен исполнять приказы фюрера в Будапеште, пусть это будет обергруппенфюрер СС фон Бах-Зелевский, сам он ничего не будет делать. Во всяком случае, в том, что касается лично Хорти и его семейства. Он все поручит Скорцени. И тот сделает. Кто сделает лучше его?

— Ты хочешь помешать Скорцени? — Вальтер спросил с недоумением.

— Я не смогу ему помешать, — ответила Маренн спокойно. — Я это понимаю. Как? Какое бы значение я ни имела в его собственной жизни, у него приказ, и Отто его исполнит. Я смогу лишь задержать Отто и, возможно, тем самым спасти жизнь старика Хорти и его внуков. Я уже говорила, что в марте, когда я гостила в замке Гёдёллё, Хорти просил меня позаботиться о его внуках, о женщинах в его семье, которые беззащитны, то есть о его супруге Магде и невестках. Но особенно о детях. Разве я могу позволить, чтобы их отправили в лагерь? А тем более просто убили на месте? Я знаю, что ярость фюрера велика. Возможно, он отдал именно такой приказ — убить на месте. Это не исключается. Но могу ли я оставаться в покое здесь, когда в Венгрии происходит подобное? Пусть у меня не будет полномочий. Мне не нужны полномочия. Я не боюсь. Венгры не причинят мне зла. А немцы? — она пожала плечами. — Я служила Германии честно все эти семь лет, поставила на ноги не одну сотню тяжелораненых солдат и офицеров, вернув сыновей матерям, а отцов — их детям. Я работала не потому, что боялась или хотела спасти своих собственных детей, ведь своего сына я не спасла, — её голос предательски дрогнул. — Он погиб на фронте за Германию. Все это я делала потому, что однажды поклялась бороться за жизнь против смерти, и не отступила от своей клятвы. Я всё делала это для того, чтобы эти люди, которых я лечила, просто жили. Жили дальше. Не для фюрера, не для рейха — для своих близких. Для тех, кто любит их и ждет. Чтобы их матери и вдовы не плакали по ночам, как я, вспоминая о Штефане. Чтобы они жили тогда, когда уже, возможно, не будет фюрера, да и рейха не будет, а начнется какая-то другая, лучшая жизнь. И сейчас я тоже хочу отправиться в Венгрию ради жизни — ради жизни графини Илоны, её маленького Иштвана, старой баронессы Хорти. И не только потому, что адмирал верой и правдой много лет служил моему прадеду, да и ко мне отнёсся очень тепло. Я просто не могу отступиться. Не имею права. Да, я не смогу помешать Скорцени сместить Хорти с его поста, ведь это под силу только рейхсфюреру, но я могу помешать убить старика, если Отто получил такой приказ. Есть вероятность, что меня Скорцени не убьет даже в том случае, если ради этого придётся нарушить приказ фюрера, — произнесла Маренн решительно. — А это значит, Отто, возможно, не убьет и тех, кого я закрою своей спиной. В прямом смысле этого слова. А дальше — пусть действует рейхсфюрер. Тебе и ему — карты в руки. Живой адмирал Хорти — это ещё одна возможность перетянуть ситуацию, переработать её в свою пользу. Мертвый адмирал Хорти — это окончательное торжество Салаши и крах всех наших планов. Никто уже не сможет служить ему альтернативой. Игра будет проиграна. Но это даже не самое ужасное. Уже немолодой человек, бесстрашный флотоводец, участник Первой мировой войны, флигель-адъютант моего прадеда императора Франца Иосифа, человек, олицетворяющий собой не только Венгрию, но и Австрию тоже, её вековую культуру, её блестящие победы, её славную тысячелетнюю историю, будет застрелен в своих апартаментах, не имея никакой возможности защититься. Фон Бах-Зелевский может сделать это. Именно так он поступал в Польше. Это палач. Ты знаешь это ничуть не хуже, чем я. Он залил кровью Варшаву и так же зальет кровью Будапешт. Если я смогу спасти адмирала, я смогу остановить фон Бах-Зелевского. При живом Хорти он не сможет столь уж откровенно приняться за дело. Сначала придется потрудиться его руководителям здесь, в Берлине, и лишить Хорти не жизни, а власти каким-то путем, но им может в этом воспрепятствовать рейхсфюрер. Всё вернется в прежнее русло, но если даже не вернется и ситуация окажется необратимой, наш долг обеспечить адмиралу достойные условия жизни в Германии. Он не должен приехать сюда пленником.

— Я уже думаю об этом, — кивнул Шелленберг. — Если не удастся сохранить регентство Хорти, то его с семьей можно переправить в Португалию или Испанию. Там его примут — я смогу договориться об этом. Но для этого, ты права, надо, чтобы он хотя бы остался жив. Ты смелая женщина, — Вальтер подошел к любимой женщине, взял за плечи, с нежностью притянув к себе, а Маренн подняла голову, глядя ему в лицо. — Я всегда восхищался этой твоей способностью встать наравне с мужчинами и действовать так же отважно ради дела, которое ты считаешь важным, ни в чем им не уступая. Хорошо, поезжай в Венгрию, — согласился он. — Я позвоню Гербхардту, чтобы он оформил тебе все документы, но я не отпущу тебя одну. С тобой поедет Фелькерзам, — решил он.

— Ральф ещё не полностью отправился после ранения, — возразила Маренн.

— Достаточно оправился, — ответил Вальтер, возвращаясь к столу. — Во всяком случае, это единственный человек, которому я доверяю полностью, настолько, что я могу доверить ему самое дорогое, твою жизнь, — взгляд его светлых глаз пронизал Маренн насквозь, заставив её сердце учащённо биться от сознания того, как сильно Вальтер её любит.

— Я знаю, Ральф не отступится, — меж тем говорил он, — Ральф скорее погибнет сам, чем позволит хотя бы волосу упасть с твоей головы. Больше я ни на кого не могу так надеяться, хотя для прикрытия ещё остается Хеттль. Он тоже поддержит вас там, в Будапеште, я дам такое указание. У него есть люди. Конечно, в Хеттле я не могу быть уверенным так, как в Ральфе, но до сих пор у меня к нему не было претензий. Думаю, на него тоже можно положиться. Если Ральф и Хеттль будут с тобой, мне будет спокойнее, — твёрдо произнёс Вальтер, видя, что Маренн хочет возразить. — Обстановка в Будапеште сейчас накалилась до предела, достаточно чиркнуть спичкой, чтобы всё вспыхнуло. Конечно, ты сможешь остановить Скорцени, я в этом не сомневаюсь, — Вальтер опустил голову, и Маренн понимала, что ему неприятно говорить об этом. — Закрыть собой адмирала. Это красиво. Это в стиле твоего деда кронпринца Рудольфа фон Габсбурга, — он снова взглянул на нее, но в его взгляде не было и намёка на насмешку, — а ещё кто-то говорил, что фон Габсбурги были сухарями, им была не свойственна романтика. Но только не забывай, что Скорцени не один в Венгрии. С ним там Науйокс. И ещё не известно, кому из них непосредственно отдан приказ убрать Хорти и его семью. Для этого и нужны Ральф, Хеттль и его солдаты. Кто-то должен держать под контролем Науйокса, пока ты будешь спасать адмирала от Скорцени. Мне в данный момент Науйокс представляется много опасней, чем Отто. Алик понимает, что его ждет, когда раскроется, что он не выполнил приказ рейхсфюрера и не уничтожил свидетеля покушения на Гейдриха в сорок втором году. Ему сейчас нужен подвиг, надо выслужиться не перед рейхсфюрером, а перед фюрером, чтобы Гиммлер вынужден был отступиться, опять оставил его в покое. Не исключаю, что Кальтенбруннер и не посылал Науйокса в Венгрию, и Алик отправился туда по собственной инициативе, под предлогом расправиться с агентом в Сегеде, ведь Кальтенбруннер как огня боится, что рейхсфюрер узнает об этом свидетеле. Однако я думаю, у Алика есть и собственная цель — он постарается выиграть что-то лично для себя от всей этой ситуации с Хорти. Не исключено, что если Скорцени промедлит, только промедлит, — Шелленберг подчеркнул это, сделав паузу, — с выполнением приказа, Науйокс нанесет удар неожиданно, чтобы перехватить лавры. Его не остановят ни дружба с Отто, ни то, что ты много лет лечишь его жену фрау Ирму, и она искренне тебя любит. Это сантименты, которые в подобной ситуации не играют роли. Сейчас речь пойдет о собственной жизни Алика, он не упустит свой шанс, за ним он туда и поехал. Ральф должен будет ему воспрепятствовать. Ральф, Хеттль, его подчиненные. Они получат от меня такое указание.

Отвернувшись на мгновение, Шелленберг снял телефонную трубку:

— Ральф, зайдите ко мне, — приказал адъютанту, а затем повторил, обращаясь к Маренн: — В том, что ты можешь справиться со Скорцени, я не сомневаюсь.

* * *

В просторной квартире, снятой заранее через посредника на подставное лицо, на самом верхнем этаже старинного дома в стиле барокко на Большом бульваре в центре Будапешта, недалеко от здания Парламента, напротив построенного инженером Эйфелем вокзала Нюгати, Отто Скорцени расстелил на столе карту Буды и несколько мгновений смотрел на нее, задумавшись:

— Вам известно, что фюрер предоставил нам особые полномочия, мы действуем во исполнение его личного, строго секретного приказа особой важности. Мы никого не должны ставить в известность о наших задачах, но всем военным и государственным органам предписано оказывать нам всяческое содействие. Мы даже можем не докладывать о своей деятельности главе местной немецкой администрации бригадефюреру Вейзенмайеру, не говоря уже о низших чинах. Такой приказ я получил из рук личного адъютанта фюрера Линге в его канцелярии с распоряжением вскрыть по прибытии. И теперь сообщаю вам его содержание.

Альфред Науйокс и ещё несколько подчиненных стояли полукругом, ожидая, что оберштурмбаннфюрер скажет дальше.

— Однако все наши полномочия не отменяют секретности миссии, — продолжил Скорцени через мгновение. — Это значит, никакой помпы до поры до времени. Необходимо соблюдать осторожность, чтобы не привлекать излишнего внимания. Действовать очень осмотрительно, никаких лишних контактов, везде появляться только в штатском. Вам известно, что мне поручено разработать план операции по отстранению от власти нынешнего правителя Венгрии, адмирала Хорти, барона фон Надьбаньай.

Скорцени снова сделал паузу и, чуть наклонив голову, закурил сигарету. Солнечный блик сверкнул на полированной серебряной зажигалке, украшенной имперским орлом. В окно было видно, как красный полукруг заходящего солнца поблескивает над коньком крыши вокзала Нюгати, увенчанный королевской короной Венгрии. Розоватые лучи солнца озаряли стеклянный фасад, сверкали на позолоченных стрелках часов. Легкая дымка вечернего тумана, как часто бывает осенью, когда вечером холодает, охватывала этот великолепный памятник эпохи императора Франца Иосифа, напоминая о почти мифических временах, когда вокзал считался произведением искусства, а не просто зданием в пункте пассажирских перевозок путей сообщения, как неуклюже выражаются словари.

— Ознакомившись с обстановкой на месте, я пришел к выводу, что план, разработанный нами в марте, вполне уместен, и нет необходимости тратить время на разработку нового, — продолжил Скорцени. — Надо принимать во внимание тот факт, что адмирал Хорти всё ещё пользуется большой популярностью в стране и грубое его свержение вызовет ненужное брожение умов, всплеск протестной активности населения, что сейчас, когда армии большевиков стоят на границе с Венгрией, только усложнило бы обстановку. Поэтому полагаю, что сначала необходимо предпринять действия, которые дадут понять адмиралу, что от него требуется большая лояльность или же добровольный, без всякого насилия с нашей стороны уход в отставку, что и предполагал мартовский план.

Скорцени снова взглянул на карту. Все молчали. В тишине было слышно, как внизу, позвякивая колокольчиком, проехал по Большому бульвару трамвай.

— В первую очередь необходимо нейтрализовать людей, которым адмирал доверяет, на которых он опирается, — продолжил оберштурмбаннфюрер. — То есть фактически оставить регента в изоляции, чтобы некому было исполнять его приказы. По нашим данным ближайший круг верных людей Хорти — это генерал Бакаи, комендант Будапешта, он предан Хорти стопроцентно, адмирал Коломан Харди, командующий Дунайской флотилией, и Миклош Хорти-младший, его сын и наследник. Есть ещё граф Эстерхази, но он скорее исполняет обязанности секретаря, от него мало что зависит. Изоляция указанных трех лиц приведет к тому, что деятельность адмирала Хорти будет парализована. У ехидны будут вырваны зубы, так что ртом она хлопать может, но кусаться — уже вряд ли, — Скорцени криво усмехнулся. — Что по Бакаи, какие предложения? — он обвел взглядом офицеров.

— Ну, с ним проще всего, — первым откликнулся Науйокс. — Всегда приятно иметь дело с людьми, которые не прочь погулять от жены на стороне и любят хорошеньких женщин. Это ещё доказал наш доктор Геббельс, когда гестапо прихватило его с неполноценной красоткой Бааровой, когда совершенно полноценная арийка Магда сидела дома и сгорала от ревности.

— У Бакаи есть любовница? Кто? — резко спросил Скорцени, давая понять, что шутки неуместны.

— Да, некая Магдалена Ковач, — ответил Науйокс уже серьезно. — Он снимает ей апартаменты в Гунделе и навещает время от времени, когда устает от благополучной семейной жизни.

— Кто она? Чем занимается?

— Ничем. Просто развлекает генерала за его счет. Это все её занятия. — Науйокс пожал плечами и, не удержавшись, добавил: — Ты так долго живешь с Маренн, Отто, что уже забыл, что бывают такие женщины, которые ничем не занимаются, кроме любви. Маренн, конечно, всё время занята, даже слишком, это верно, но я по своей Ирме это очень хорошо понимаю.

— При чем здесь Маренн? — Скорцени поморщился. — И тем более Ирма? Значит, эта фройляйн Ковач практически всё время находится в своих апартаментах?

— Ну да, если не выезжает по магазинам или с генералом, — ответил Науйокс. — Болтает по телефону с подружками. Мои люди устали слушать их бесконечную болтовню. Никакой пользы, но время занимает. Кстати, обычно генерал предупреждает её о визите звонком. Так что можно подготовиться заранее.

— Нам некогда ждать, когда генерала охватит любовный пыл и он загорится желанием навестить подругу, — ответил Скорцени, — тем более, что обстановка не располагает. Он наверняка всё время находится в Буде при Хорти. Надо будет навестить эту фройляйн Ковач и заставить её вызвать генерала к себе, под каким-либо существенным предлогом, недомогания, например. Чтобы он забеспокоился. Так что посетим Гундель.

— Я совершенно не против, — откликнулся Науйокс. — «Блинчики от Гунделя с начинкой из грецкого ореха и густой, нежной шоколадной подливкой», — прочитал он в рекламном проспекте, украшенном эмблемой ресторанах двумя смотрящими друг на друга слониками. — А также у них недурно готовят мясо со сладким красным перцем.

— Ну, особенно-то рассиживаться там нам некогда, — ответил Скорцени. — Однако посетить сам ресторан придется, чтобы не привлекать излишнего внимания охраны. Сними-ка там номер, Раух, — приказал он адъютанту. — На имя доктора Вольфа. И постарайся, чтобы он оказался на том же этаже, где живет эта фройляйн Ковач, желательно по соседству. Скоро мы туда наведаемся.

— Слушаюсь, оберштурмбаннфюрер.

— Теперь Харди. Что по нему?

— Ну, это примерный семьянин, — язвительно заметил Науйокс, — этого на дамах не поймаешь. Для него я ещё в Берлине изготовил приказик явиться срочно в резиденцию адмирала с подписью самого Хорти, ну как бы самого Хорти, — Науйокс открыл папку, которая лежала перед ним, и показал фальшивый документ. — Не думаю, что он усомнится, всё четко. Нагрянем к нему домой или в штаб этой его флотилии, лучше подкараулить, когда он будет дома, чтобы всё прошло тихо. Подъедем в форме гвардейцев Хорти, ну, мало ли, что он нас не знает. Разговаривать с ним будет один офицер, мало ли новичок.

— Разговаривать по-венгерски? — уточнил Скорцени. — Не по-немецки же.

— Да, по-венгерски, — ответил Алик. — Для этого я привлек активиста из партии Салаши «Скрещенные стрелы», которого мне рекомендовали. Он далеко не передовая фигура, лично с венгерскими бонзами не знаком и до поры до времени с нами показываться не будет, появиться непосредственно перед операцией. Человек надежный, проверенный. Я думаю, справится. Многое от него и не требуется. Только передать приказ Хорти срочно явиться в Буду и проводить до машины, а там уж мы всё сделаем сами и сами объясним. По-немецки. Я думаю, адмирал нас поймёт.

— Что ж, это неплохо, — кивнул Скорцени. — Раух, венгерское обмундирование для нашего посланца готово? — он снова обратился к адъютанту.

— Так точно, оберштурмбаннфюрер, — отрапортовал тот. — Доставлено сюда, как приказывали. Машина с правительственными венгерскими номерами и опознавательными знаками стоит в укрытии у моста Елизаветы под охраной, она закамуфлирована, так что внимания не привлечет.

— Это хорошо, — похвалил Скорцени. — Значит, и это мероприятие у нас готово. Кстати, Фриц, — он снова повернулся к адъютанту. — Обоих похищенных, и Бакаи и Харди в Будапеште не оставлять. Сразу на самолет — и в Германию. Мало ли как сложатся обстоятельства в дальнейшем. Ясно?

— Так точно, оберштурмбаннфюрер.

— Подготовьте.

— Слушаюсь.

— Теперь младший Хорти, — Скорцени затушил сигарету в пепельнице, пристукнув пальцами по карте, внимательно посмотрел на Алика. — Тебе не кажется, что ты слишком рано расправился с этим своим агентом? Как его звали?

— Я никогда не знал, как его звали, — ответил невозмутимо Алик. — Я знал его только по кличкам. Последняя из них — Амарант.

— Так вот не поторопился ли ты с этим твоим Амарантом? — повторил Скорцени. — Он бы нам ещё пригодился.

— Чтобы ещё раз пригласить Миклоша Хорти-младшего на встречу с представителями Тито? — догадался Алик. — Но это мы можем сделать и без него. Мнимые представители Тито пока никуда не делись, с ними я торопиться пока не стал, они же не на заметке у рейхсфюрера, что пороть горячку. Так что всё можно организовать.

— А если Миклош-младший узнает о гибели священника в Сегеде?

— Я не исключаю, что они уже знают. Но Амарант всего лишь выступал посредником. И только при первой встрече Миклоша Хорти-младшего с представителями Тито, так сказать для знакомства. О второй встрече они договаривались напрямую, через тайник и систему сигналов, которую наши представители Тито предложили Миклошу. Так что мой священник совсем и не нужен. Да, его убили. Ну, мало ли кто, это вполне могли быть сторонники Салаши, которым не нравились его патриотические проповеди и поддержка адмирала Хорти, ведь он выступал как ярый сторонник курса регента, естественно. Так что всё пока в силе, — заключил Алик. — Как ты намерен действовать? — поинтересовался он.

— Я думаю, младший Хорти сейчас очень осторожен. Выманить его из Буды — это проблема. Он ни за что не согласится на встречу в каком-то незнакомом ему месте, пусть даже с людьми, с которыми он уже однажды встречался, — задумчиво произнес Скорцени. — К тому же не исключено, что они уже информированы о том, что и представители Тито на самом деле подставные, и никаких указаний о ведении переговоров с венграми Тито на самом деле из Москвы не получал. На встречу Миклоша должен вызвать человек, которому он доверяет. Только тогда он покинет Буду, если будет уверен, что ему ничто не угрожает. Кто это может быть, Раух? Ты изучил список?

— Так точно, оберштурмбаннфюрер. Я думаю, стоит остановиться на кандидатуре его близкого друга Борнелицы, управляющего компанией речного судоходства. Не имея прямой связи с Хорти-младшим, так называемые представители Тито могут выйти на него и заставить его вызвать преемника регента в контору для передачи якобы важных сведений, возможно, под угрозой.

— Даже если это получится, он быстро поймет, что его обманули. И конечно, приедет не один, с охраной, — заметил Науйокс. — Это значит, наши люди должны будут поджидать его внутри, а также прогуливаться вокруг фирмы, изображая из себя обычных прохожих, чтобы вовремя нейтрализовать охрану. Где находится эта судоходная контора Борнелицы? — спросил он.

— В Пеште, — ответил Раух. — По другую сторону моста Елизаветы.

— Там надо всё тщательно изучить заранее, я имею в виду обстановку, все подступы, — распорядился Скорцени, — а потом уже начинать действовать. Попробуем. Ничего другого нам не остается. Начнем с Бокаи и Харди. Если исчезновение верных ему людей никак не подействует на адмирала, а похищение и угроза жизни сына также не приведут к результату, который мы желаем — ведь старик упрямый, это известно, — тогда будем готовиться к штурму Буды. Как наши люди в лагере? — Скорцени повернулся к до сих пор молчавшему Адриану фон Фелькерзаму, своему заместителю.

— Они прошли дополнительную подготовку, оберштурмбаннфюрер, боевой дух высокий, готовы исполнить любой приказ, — доложил тот. — Одна спецрота, переодетая в штатское, размещена в районе городской крепости. Нам приданы два танка класса «тигр», технически исправны, заправлены горючим. План оборонительных сооружений мы тщательно изучили. Я думаю, есть возможность проникнуть в крепость без единого выстрела и завершить операцию бескровно.

— Это хорошо, — Скорцени кивнул головой. — Будьте наготове. А пока самое время отобедать у Гунделя, господа, и навестить очаровательную мадам Ковач, вы не находите? Что ты говоришь там, Алик, блинчики в шоколаде и мясо, обжаренное со сладким перцем? Я что-то проголодался, правда. Так что направляемся в ресторан. Всем желаю хорошего аппетита. И приятного знакомства с симпатичной дамой.

* * *

На сцене большого зала ресторана Гунделя, украшенной белыми и чайными розами в круглых фарфоровых вазах, музыканты в национальных венгерских костюмах играли «Чардаш Турченяска». В зеркалах на стенах, сверкая множеством огней, отражались три великолепные люстры богемского хрусталя, вышитые золотом бежевые шторы на окнах, столы, покрытые ослепительно белыми скатертями, уставленные белой фарфоровой посудой и хрустальными бокалами и покрытые такими же белыми чехлами кресла, украшенные темно-зелеными атласными лентами с завязанными сбоку бантами. Откусив любимого поньжонского рогалика с маковой начинкой и запив его крепким турецким кофе, Матильда Рогански, подруга Илоны по гимназии, призналась ей.

— Ты знаешь, я так рада, что решилась приехать в Будапешт и повидаться с тобой. После смерти мамы я почти не выходила из дома у себя в Сегеде. Только на кладбище и в собор. Мне было так тяжело. Это хорошо, что ты уговорила меня приехать, я чувствую себя намного лучше. А ты? Оправилась после гибели Иштвана? Всё так же работаешь в госпитале?

— Да, работаю, — подтвердила Илона, она раскрошила ложкой аппетитный рабакезский крендель с медом, но есть не хотелось, только отпила крепкий кофе из белой фарфоровой чашечки со слониками. — Можно сказать, что горе ушло куда-то глубоко, но я по-прежнему чувствую боль. Мне не хватает Иштвана, точно какая-то пустота всё время ходит рядом со мной. Пустая, бесконечная дыра в пространстве, в ней тонут все радости, все мои надежды. Только маленький Иштван меня спасает. Что ты? Что случилось? — она заметила, что лицо подруги изменилось, Матильда смотрела в сторону, за её плечо, и на лице её отразился испуг.

— Ты знаешь, мне кажется знакомо лицо вон того человека, — Матильда наклонилась вперед и перешла на шепот, так что Илона едва слышала её из-за музыки.

— Какого человека? — спросила графиня с недоумением.

— Вон та компания молодых людей в штатском, они сидят за тобой, чуть слева, нет-нет, не поворачивайся, — Матильда схватила Илону за руку, удерживая. — Ты можешь видеть их в зеркале, — она кивнула на противоположную стену. — Они все в гражданских костюмах, но явно чувствуется военная выправка. Я обратила на это внимание, когда встретила одного из них в Сегеде. Явно, что военный, уверенный такой в себе, а одет в штатское. И будто никуда не торопится. А ведь война идет, большевики на границах Венгрии, все испуганы, озабочены, а он вроде как вообще не отсюда, спокойный такой. Его как бы не касается.

— Вот эти трое господ?

Илона взглянула в зеркало. Действительно, позади нее, за угловым столиком сидело трое мужчин. Двое ели гуляш из мяса косули со сладкой паприкой, запивая его бадачони кекнелю, ароматным сухим вином, имеющим желто-зеленый оттенок. Один не ел ничего, только пил коньяк «Хенесси», подливая себе из бутылки, стоявшей напротив. Его профиль показался Илоне знакомым.

— Их было четверо, а сейчас трое, один куда-то ушел, — прошептала подруге Матильда.

— Да, мне, кажется, тоже кое-кто знаком из них, — ответила Илону, отчетливо чувствуя, как тревога нарастает внутри, — ты имеешь в виду того человека, который сидит справа, в профиль?

— Нет, того, который сидит прямо напротив меня, — ответила Матильда. — Я видела его в Сегеде. Я шла из собора Обета, заказывала мессу по покойной матушке, это было всего два дня назад, как раз исполнился год, как её не стало, и увидела этого мужчину. Вообще он сразу привлек мое внимание. Высокий такой, статный, венгры более приземистые. И неторопливый очень. Он зашел сначала в собор Обета, как раз когда я там находилась, — продолжала Матильда сбивчиво, — не перекрестился, ничего, турист такой, только как бы из любопытства, рассматривал мозаичное изображение Мадонны в национальном венгерском костюме. Потом, ну только что ни посвистывая и всё так же руки в карманах, вышел из храма и пошел дальше. По переулку мимо памятника Пиште Данко, цыганскому скрипачу. Я шла за ним, мне по пути. Но на всякий случай перешла на другую сторону, чтобы он не обращал на меня внимания, и закуталась в черную вуаль, ясно, что я иду из собора, поминала родственников своих. В общем, он зашел в небольшую церквушку, которая сразу за памятником. Ну а я пошла дальше, домой. А вечером ко мне приехал доктор, который лечил маму, да и мне от нервов лекарства прописывает и сообщил, что в той церквушке днем убили священника. Задушили мантией. Я сразу вспомнила этого господина. Это точно был он. Красивый такой, очень уверенный в себе, явно военный. Но почему-то не на службе, и вроде как ему никуда не надо.

— Ты полагаешь, он убил того священника, отца Матьяша, у которого исповедовалась Эржбета? — спросила серьезно Илона. — Нам тоже сообщили сегодня утром, что он мертв.

— Я не знаю, но мне так показалось, что он может быть к этому причастен, кто еще? — Матильда пожала плечами. — Отца Матьяша я плохо знала, он же в Сегеде жил недавно, всего-то года два. Я к нему не ходила. А вот доктор знал его, он и предыдущего знал в той це