/ Language: Русский / Genre:sf,

Второе Путешествие Путешественника

Михаил Грешнов


Грешнов Михаил

Второе путешествие путешественника

МИХАИЛ ГРЕШНОВ

Второе путешествие путешественника

- У меня предчувствие, что она будет сегодня.

- У меня нет предчувствия. У меня его никогда нет.

- Но должна же она появиться!

- Фантастика, Стаффорд.

- Лейн!..

- Не смотри на меня так. И не кричи. Здесь не только запрещено повышать голос, но даже дышать.

За столом их двое. Дежурят всегда по двое. И разговаривают шепотом. Здесь благоговейная тишина. Священнодействие.

А всего только - громадный стол, абсолютно голый, камин, который никогда не горит. Окна по сторонам, ночью светящийся потолок.

Стаффорд пытается продолжить разговор:

- Фантастика? Значит, не веришь?

- Не верю.

- Зачем же ты пошла в вахтенные?

- Здесь хорошо платят.

- Но...

- И еще рассчитываю на премию.

Оба смотрят на стол, кажется,- в одну точку.

С тех пор как Комитет утвердил Вахту, этот зал не пустует.

Комитет был создан в 1995 году, в столетие со дня выхода книги Уэллса "Машина времени", пятьдесят два года тому назад. С этого дня зал и стол ни на минуту не выбывают из-под контроля Ни на минуту не отлучаются вахтенные.

Идею Вахты выдвинул сэр Бенджамин Хаксли. Тот самый, который записал рассказ Путешественника во времени. Рассказ был талантливо переработан Уэллсом и появился в виде известной повести. Уэллс представил ее как фантастическое произведение.

Но для сэра Бенджамина история Путешественника не была фантастикой. Он живой свидетель событий, которые предшествовали путешествию. При нем Путешественник запустил машину. А потом он отправился путешествовать в прошлое.

Всю жизнь, до начала пятидесятых годов,- Хаксли пережил автора "Машины времени",- он ожидал возвращения Путешественника. Увы, он не возвратился. Очевидно, Путешественник и машина погибли. Тогда, в 1951 году, Хаксли выдвинул идею: перехватить в будущем модель, запущенную путешественником, и создать по ее образцу новую машину.

Идея долгое время не находила поддержки, и - фантастика!

Но в 1994 году были опубликованы дневники сэра Хаксли, остатки чертежей, собственноручно сделанных путешественником. Это послужило поводом к созданию Комитета.

И одновременно - Вахты.

Когда стало очевидно, что Путешественник не вернется и его друзья перестали собираться за столом в известные четверги, встал вопрос, что делать с его домом, лабораторией. Наследников у путешественника не было, и муниципалитет оказался в затруднении, как поступить с имуществом. Вывел его из затруднения Бенджамин Хаксли, предложив купить усадьбу. Других предложений не было, муниципалитет продал ему владение, и сэр Хаксли поселился в нем.

Домовладение его не интересовало. Он решил ждать друга сколько придется и сохранять порядок, который был установлен путешественником в доме. Какое-то время он продолжал традиции "Тайм-Хауза", как он назвал домовладение, четверги, встречи друзей. Но постепенно все это отошло, на обеды перестали являться, перестали даже писать письма с вежливыми отказами по занятости. Убедившись, что заведенный прежде порядок действует вхолостую, сэр Хаксли, не будучи состоятельным человеком, рассчитал прислугу и зажил в пустом доме отшельником.

Одна только страсть владела им - ожидание. С годами книга Уэллса обошла мир, и все приняли ее за яркую и прекрасную выдумку. А сэр Хаксли задался целью доказать, что машина времени и сопутствовавшие ей события - не выдумка, и с упрямством истинного британца стал собирать доказательства.

В основу действий он положил простую мысль (все гениальное - просто!): если модель отправилась в будущее, пусть даже со скоростью, в десять, в двадцать раз превышающей скорость движения времени, все равно в какой-то момент - или моменты - в будущем ее можно увидеть на том месте, где она была запущена.

Будущее огромно, но какая-то часть его доступна ему, Бенджамину Хаксли,- хотя бы годы, которые он проживет на земле. Значит, надо учредить наблюдение, на первых порах ему самому, увидеть, когда аппарат появится, и убедить, прежде всего себя, что модель движется. Сэр Хаксли взял под наблюдение каминную комнату, столик, на котором модель была запущена. Долгие часы, дни не спускал со столика глаз, вел дневник наблюдений. И действительно, в сентябре 1907 года он заметил, как на столике что-то блеснуло. Это был момент, когда сэр Хаксли входил в комнату. Он кинулся к столику, но видение исчезло, сэр Хаксли ощутил только движение воздуха, как если бы птица взмахнула крылом. "Трудно описать мое состояние,- отметил он в дневнике.- Сердце готово было выскочить из груди. Модель существует, движется!" К этому времени прислуга была рассчитана. Сэр Хаксли вспомнил, что прежде комнаты убирала миссис Уотчет, бессменная горничная у путешественника. Он разыскал ее, засыпал вопросами.

Да, подтвердила она: видела на столике странный блеск. Удивилась, но не придала этому значения. Когда это было? Пожалуй, года четыре или четыре с половиной тому назад.

В руках сэра Хаксли была нить. Пусть он умрет, он передаст ее потомкам. А может, и сам задержит модель.

Он принялся рисовать ее по памяти, построил макет, рычажки.

Чтобы остановить модель, надо рычаг поставить в нейтральное положение. Но скорость?!

День за днем продолжает он дежурить у столика. "Господи, если бы можно было не спать!.." В 1923 году видит модель второй раз. И точно так же: мгновенный блеск, ветер. Записывает: "Нужна постоянная служба наблюдения Вахта".

Начавшаяся вторая мировая война принесла ему испытание: бомба попала в дом, разрушила левое крыло, лабораторию. Наскоро проведя ремонт, попросту отгородив стеной разрушенную часть лаборатории, довольный, что уцелела каминная комната, сэр Хаксли продолжал дежурство у столика.

Однако до самой своей кончины больше ничего не увидел.

После него тоже не осталось наследников, и перед властями встал тот же вопрос: что делать с усадьбой? Время было нелегкое, послевоенное, покупателей не находилось, да и усадьба была не новой. Опубликовав два-три объявления, муниципалитет махнул на нее рукой и предоставил судьбе.

В 1953 году появился проект застройки холмов дачными домиками, и все старые здания, в том числе и "Тайм-Хауз", были отданы на слом.

Дом начали ломать с левого крыла, там, где сэр Бенджамин поставил временную стену в лаборатории, полуразрушенной бомбой. Первый ковш экскаватора вместе с мусором поднял кипу обгорелых бумаг. К счастью, это заметил инженер, руководивший работами. Он остановил ковш, готовый высыпать мусор в кузов грузовика, перебрал бумаги и... запретил работу. Нет, он не знал, что это "Тайм-Хауз",- в этих краях он был новичок. Но с первого взгляда его поразили формулы с общепризнанными обозначениями энергии, массы, времени. Листки сохранились едва на треть, некоторые рассыпались под пальцами, но там, где записи сохранились, можно было прочитать расчеты и формулы. Это заинтересовало молодого человека. Он кое-как разобрал бумаги, сложил в портфель. Здесь оказались и обгоревшие чертежи. Едва можно было разглядеть станину какого-то механизма, двойную решетку, отверстия которой не совпадали. Все это инженер тоже сунул в портфель. Дал разрешение на возобновление работ, но до конца смены не отходил от экскаватора.

Вечером у себя на квартире попытался разобраться в находке и на одном из листков наткнулся на формулу преобразования времени в вакуум.

У него затряслись руки, и он едва сумел набрать номер Королевского физического общества в Лондоне. У телефона оказался вице-президент общества. Узнав, откуда звонят, и поняв, что бумаги из "Тайм-Хауза", он приказал инженеру ничего не предпринимать и хранить чертежи пуще глаза.

Наутро он приехал на строительную площадку, где продолжалось разрушение "Тайм-Хауза", и схватился за голову. К счастью, дом еще не был разрушен, вице-президент встал перед экскаватором и заявил: "Только через мой труп!.." Так удалось спасти останки "Тайм-Хауза", а главное, каминную комнату. Прибывшая из общества комиссия конфисковала у инженера обрывки чертежей, бумаги с формулами: "Знаете ли вы, какую находку сделали?.." В оставшейся части здания отыскались рисунки модели, сделанные сэром Хаксли, макет и дневники наблюдений. Нашелся восьмиугольный столик, с которого была запущена путешественником модель.

И еще выяснилось, что чертежи и записи путешественника были замурованы в тайнике, в стене лаборатории. Бомба разрушила стену, сожгла тайник. Часть обгоревших бумаг оказалась засыпанной кирпичом, штукатуркой. Сэр Бенджамин наскоро, как мы помним, поставил новую стену; и обрывки чертежей, формулы, истлевая и портясь от влаги, пролежали под мусором пятьдесят лет. Какая ирония: всю жизнь сэр Хаксли бился над разгадкой Машины, а ее чертежи пропадали от времени и дождей буквально у него под ногами. Что ж, человечество знает немало подобных трагедий...

Вспыхнула надежда, что удастся перехватить модель.

Комиссия; не медля, приступила к восстановлению и реконструкции "Тайм-Хауза". Каминная комната была преобразована в зал, оставлен был только камин и стена, в которую он был вделан.

На место восьмиугольного поставили длинный, почти во весь зал стол, придвинув его на расстояние шага к каминной решетке. Сам столик поместили в музей, тут же, в усадьбе, а всю усадьбу сделали комплексом, с лабораторией, рабочими кабинетами и жилыми комнатами. Позже все это подвели под одну крышу и с общего согласия оставили комплексу имя - "Тайм-Хауз". Комиссия была преобразована в Комитет.

По обгорелым клочкам бумаги трудно было восстановить ход математических выкладок, но после долгой работы Комитет установил, что путешественника интересовало взаимодействие времени, энергии и вакуума. При этом время и энергия у него были однозначны, а вакуум не просто обычный физический вакуум, а вакуум времени, в котором время растворяется, исчезает. Это произвело на членов Комитета впечатление разорвавшейся бомбы.

Никто не хотел верить, но формула, на которую обратил внимание еще инженер, говорила о превращении времени в вакуум. Это было безумие или открытие, предвосхитившее свое время.

К середине двадцатого века ученые подойдут к понятию, что время - это энергия. Еретики выскажут мысль, что Вселенной и жизнью на Земле движет не энергия света, тепла, тяготения, а время. К двухтысячному году еще только выдвинется гипотеза о том, что звезды зажигает и поддерживает в них горение не внутриядерная или какая-либо другая энергия, а время - неиссякаемый океан, который одинаково питает квазар и органическую клетку. Здесь же, на обгорелых листках, было написано, что время и энергия -едины. Но зачем понадобилось путешественнику уничтожать время, превращать в вакуум? Листки не давали ответа, сколько Комитет ни ломал над ними голову.

Из остатков чертежей вовсе ничего понять было нельзя. Станина - это ясно. А вот двойная решетка?

Но и то, что удалось найти и увидеть, говорило, что Машина реальность, путешествие во времени подтверждено. Другой вопрос - можно ли что-нибудь сделать на основании этих формул и чертежей? Выход был, и сэр Бенджамин указывал на него найти модель машины. Она существовала и была запущена, она находится в движении, надо перехватить ее, она объявила о себе блеском... в движении.

Сэр Бенджамин в конце дневника в виде вывода, а может быть, завещания, призвал учредить дежурство - Вахту а сделать все возможное, чтобы поймать аппарат, летящий во времени.

Вахта была учреждена, однако создать дежурство оказалось делом непростым.

Надо было подобрать людей, преимущественно молодых, с быстрой реакцией, находчивых. Разъяснить им задачу, обучить перехвату модели, мгновенному ее выключению. Здесь помогли рисунки и модели сэра Бенджамина. По нему сделали двести копий. Придумали стенды, на которых аппарат появлялся на пятидесятую, сотую долю секунды. Создали туманный искусственный вихрь вокруг аппарата лови, выключай модель. Создали наконец идеальные условия: пустой, хорошо освещенный зал, тишину, нормальную влажность, температуру. Ввели обучение вахтенных, тренировки и профотбор. Учредили премию в сто тысяч фунтов тому, кто остановит модель. Зал фотографируется телесъемкой - до миллиона кадров в секунду, поставлена сигнализация.

Наряду с вахтенными в изолированном кабинете, примыкавшем к каминному залу, днем и ночью - тоже по двое - дежурили члены Комитета.

Так продолжалось годы, десятилетия - игра стоила свеч.

- У меня предчувствие...- говорит Стаффорд.

Опять дежурят Стаффорд и Лейн.

Лейн тихо смеется.

- Не пойму тебя,- говорит Стаффорд.- То называешь модель фантастикой, то надеешься получить премию. Значит, веришь?

- Молчи, Стаффорд,- прерывает Лейн.- Работай.

Стаффорд смолкает, но, искоса поглядывая на Лейн, продолжает рассуждать про себя: "Странная девчонка,- кстати, единственная среди вахтенных, все остальные мужчины. Нелегко ей далось конкурировать с ними, но как она тренировалась, чтобы доказать равенство! Доказала. В тренировках с тестами первая, в работе на стендах - первая. По быстроте и реакции никому не уступит. Правда, на стенде еще никому не удалось за сотую долю секунды выключить рычажок,- Лейн тоже не удалось,члены Комитета в отчаянии от этого. Но что поделаешь? Каждый из вахтенных надеется. И Комитет тоже надеется. Но почему Лейн противоречива? - продолжает рассуждать Стаффорд.- Верит в модель и не верит? Пожалуй, девица себе на уме..." Стаффорд сосредоточивает взгляд на столе, где небольшим, почти незаметным квадратом намечено выверенное место, на котором путешественник полтора века назад запустил модель в будущее.

Время тянется, тянется, нигде оно так не тянется, как в этой комнате. У Стаффорда сводит челюсть - зевнуть, но зевать строжайше запрещено, читать запрещено, думать о постороннем тоже.

Сиди и смотри. Слушай тишину, если умеешь ее слушать.

Но что это? Будто мотылек ударяет крыльями по стеклу. Стаффорд поднимает голову - на окне ничего нет. Под крышей комплекса нет мотыльков и мух.

Лейн тоже вслушивается, приподняв брови.

И вдруг посередине, между ней и Стаффордом, возникает движение воздуха, едва заметный порыв. Стаффорд машинально кладет руки на стол, и в это мгновенье в квадрате, на который он смотрит, появляется проблеск, сияние. Миг - ив порыве ветра, который ударяет в лицо, возникает что-то белое, с хрустальным блеском, с шелестом, который Стаффорд услышал секунду тому назад.

-Лейн! - кричит он, одновременно выбрасывает руки к сиянию.

Лейн уже видит все - как беспомощно руки Стаффорда пытаются нашарить рычажок, повернуть и отключить от упора, как учили на тренировках.

- Лейн, помоги! - кричит Стаффорд.

Видение между тем начинает тускнеть, расплываться.

Руки Стаффорда, кажется, сжимают затихающий вихрь, но, бессильные, скользят по столу. Еще мгновение - и конец.

Лейн наотмашь (на следствии она скажет: "А что было делать?") ударяет рукой по белому с хрусталем. Так бьют овода, севшего на колено,- впопыхах и наверняка. Под рукой звякает, хрустит, разом опадает вращение вихря, исчезает размытость форм, перед Стаффордом и Лейн - аппарат. От удара он скользит по столу - к краю, Стаффорд ложится на стол, чтобы задержать, но аппарат падает на пол. Опять звон, что-то дробно катится по паркету - и все стихает.

- Что ты сделала, Лейн? - В глазах Стаффорда ужас.

Лейн, белая, как стена, овладевает собой:

- Все, Стаффорд. Кончилась Вахта. Получай премию.

Закрыла лицо руками и разрыдалась.

Распахнулась дверь, в комнату вбегают люди, члены Комитета, их двое. Кидаются к аппарату.

- Боже мой! - бормочет один.- Возможно ли?..

Второй, завладевший аппаратом, прижимает его к себе, словно боясь, что модель опять исчезнет.

Лейн опускает руки, бледность сходит с ее лица. Стаффорд стоит у стола как вкопанный.

Еще появляются люди - ученые, которых подняла сигнализация, вахтенные, готовившиеся к смене.

Член Комитета, завладевший моделью, все еще не может сдвинуться с места, второй, отыскивая под столом отскочивший рычажок, бесконечно повторяет:

- Возможно ли? Возможно ли?

Но все уже свершилось.

Прежде всего встала задача - изучить модель и по ее образцу сделать Машину. К счастью, повреждения от удара оказались несущественными: отломился один из рычажков, кусочек панели.

Сразу же был создан мозговой центр по изучению аппарата.

И начались сюрпризы. Двойная решетка с несовпадающими отверстиями оказалась двигателем машины, преобразователем времени в вакуум. Точнее - это аннигилятор, в котором время, сгорая, создавало вакуум в самом себе, придавая этим машине момент движения: машина втягивалась в вакуум - само время ее толкало. Чем больше сгорало времени, тем быстрее двигался аппарат. Все гениальное - просто, убедились исследователи.

Путь к созданию Машины был открыт.

Но, как и везде, великое и смешное в "Тайм-Хаузе" шли рука об руку. Пока инженеры бились над тайной двигателя, Комитет провел расследование о "рукоприкладстве" Лейн.

- Как вы решились на такой грубый поступок?

- А что было делать? - ответила Лейн.

- Вас учили - что делать.

- А вы попробуйте,- возразила девушка,- за сотую долю секунды остановить аппарат!

- На это вы прошли техотбор, тренировки.

- Да, я тренировалась еще и дополнительно.

- Поясните.

- Построила модель и тренировалась по шестнадцать часов в сутки.

- И что?

- Пришла к выводу, что так модель не остановишь.

-Почему об этом не доложили Комитету?

-- Мне ли спорить с авторитетами?

- И вы знали, что станете действовать не по инструкции?

- Сделала как сделала...

- Заранее действовать не по инструкции?

- Заранее,- согласилась Лейн.

- Но вы предполагали, что повреждения могут быть непоправимыми?

- Исправлять повреждения - дело техники.

Комитет был настроен миролюбиво, ведь "мудрые,- писал Гюго,- не строги". Да и кончилось все благополучно, тайна двигателя разгадана - Машина будет. Посовещавшись, Комитет принял решение: сто тысяч фунтов присудить ей, единственной девушке, вахтенному Лейн Баллантайн.

Машину изготовили через год. Испытали в лаборатории. Машина двигалась в прошлое, в будущее - пока на час, на день: конструкторы испытывали параметры.

Когда наконец протокол был подписан, занялись вопросом: куда направить первые рейсы? Большинство высказалось за прошлое - дочеловеческое прошлое, чтобы внезапное появление людей из двадцать первого века не породило у отдаленных предков мифов и культов. Рейсы были нацелены на палеогеновую эпоху - до тридцати, тридцати пяти миллионов лет назад. Машина была двухместной, и в первую пару исследователями назначили доктора физических наук Девиса и профессора Прайса.

Снаряжения, взяли немного: киносъемочную, звукозаписывающую аппаратуру, вмонтированную в очки, в авторучки; звукозаписывающий кристалл вставлен в перстень на руке Прайса. Приходилось, как при полете в космос,- учитывать граммы полезного груза.

Проводы состоялись в лаборатории, были будничными: прошлые волнения пережиты, новые - впереди.

- В путь добрый.

Тронут рычаг. Машина затуманилась, качнулась, качнулся в комнате воздух. И все исчезло.

Для тех, кто остался в лаборатории.

Девис и Прайс были отданы на милость Машины. Машина была запрограммирована так, что из кризисной ситуации могла вернуть исследователей быстро назад. Предусматривалось две остановки: в миоцене и олигоцене. Сразу же предстояло положиться на автоматику. Но Девис повел машину на ручном управлении: мало ли может встретиться неожиданно интересного!

Закружились на циферблатах стрелки, замелькали цифры пройденных веков и тысячелетий. Солнце металось по небу, потом наступила мгла - ледниковый период. Опять солнце, и опять ледниковый период - так до десяти волн. Потом выскочили из оледенений в смутную зелень континентального климата.

Сделали первую остановку. Холмы, река, в которой трудно было узнать Темзу, когда-то еще река будет названа Темзой. Пока что на Земле не было ни одного географического названия. Остановились в осени. Лес был желтым и красным. Небо в этот час голубело. От реки веяло холодом. Стояла тишина, как будто все живое уснуло. В воздухе не было птиц.

- Интересно, сейчас существуют миграции? - спросил Девис.

Прайс молча пожал плечами. В первобытной тишине странно прозвучал человеческий голос. Девис заметил это и смолк.

Вечернее солнце пристально глядело на них. Девис поежился.

Не от холода - от этого взгляда.

Воздух был стеклянный, с блеском, нигде ни дымка. Да и откуда ему быть?

Забрались в кабину - и опять бешеный бег стрелок, смутное мелькание за окном.

Второй раз остановились в олигоцене.

Та же река, холмы. Чуть затуманенный день, мошкара в воздухе. Лес поредел, некоторые холмы обнажились, будто бы облысели. Видимо, наступила полоса засушливых тысячелетий. Даже река заметно сузилась. И тут исследователи впервые услышали звук - трубный звук, несомненно, трубило хоботное животное. Да вот оно: раздвинулись камыши, коричневая громадина на коротких ногах, поводя хоботом, появилась ярдах в двухстах от Машины. Затрубила. Почуяла присутствие посторонних? Это была самка. Вслед за ней из камыша вылезли двое детенышей, величиной с крупных телят.

- Пожалуй, они встревожены,- сказал Прайс.

Самка с минуту оглядывала пришельцев, хобот ее шевелился, она нюхала воздух. Во всяком случае, у животного страха заметно не было. Исследователи тоже не чувствовали страха - смотрели.

Отнюдь противоборства здесь не было, каждый оставался сам по себе. Хотя и можно встречу оценивать как символическую. Животное повернуло назад в камыши. Детеныши, потоптавшись на месте, последовали за матерью, и семейство, так же внезапно, как появилось, исчезло в зарослях.

- Во всяком случае, нас предупредили, что мир населен и занят,засмеялся Девис.

- Хорошо, хоть это не носороги,- сказал Прайс.- Те кинулись бы на нас без предупреждения.

- Подумаешь, деликатность,- проворчал Девис и полез в Машину.

Преодолев глубь эпох на полмиллиона лет, они уже хотели возвращаться, как вдруг в динамике на запястье Прайса запело: три коротких сигнала, три длинных, три коротких - SOS.

- Бог мой! - воскликнул Девис.

Морзянка пела: SOS, SOS...

- Ущипните меня, Прайс!

- SOS, SOS, SOS...

Девис резко затормозил.

Минуты две исследователи слушали сигнал бедствия. Непостижимо!

- Однако...- Прайс порылся в портфеле, достал пеленгатор.Северо-северо-запад,- отметил вслух.- Пошли?

Первый выскочил из кабины.

- Будто бы совсем близко.

Они поднялись на холм - звук усилился. Спустились в лог.

Здесь протекал ручей, разросся кустарник.

Они прошли по ручью метров двести и остановились, пораженные. Перед ними был шалаш.

Самый настоящий шалаш, из ветвей, травы, дерна. Дверь, сделанная из пучков хвороста, перевитых волокнистым растением, полуоткрыта, и в шалаше кто-то был: слышался кашель.

Секунду Девис и Прайс стояли не шевелясь: откуда шалаш и кто может быть в нем? Но тут из двери послышалось:

- Входите, что же вы? Я вас жду.

Вот как - оказывается, исследователей в тридцати миллионах лет от их времени ждали!

Девис и Прайс нерешительно двинулись к шалашу, нагнувшись вошли в дверь.

На подстилке из веток - ни стола, ни какого-либо подобия стульев в шалаше не было - в потрепанном донельзя, продранном на локтях и коленях костюме лежал человек, исхудавший, кожа да кости, с седой бородой, гривой, казалось, не знавшими ножниц с сотворения мира.

Еще более удивительными были его слова:

- Вас жду, доктор Девис,- подал он руку,- и вас, Прайс, - пожал руку профессору.- А что знаю ваши имена - не удивляйтесь: у меня абсолютное знание.

Исследователи были поражены не менее, чем в ту минуту, когда увидели шалаш. Кто это мог быть? - вихрем проносились мысли у одного и другого. Только он - единственный человек в такой дали от двадцать первого века путешественник по времени.

- Да, да,- угадал их мысли Путешественник.- Я и никто другой. Извините, что не могу предложить вам уютных кресел и кофе. В последнем рассчитываю на вас.

Прайс молча отвинтил колпачок, подал Путешественнику термос.

Тот жадно пригубил, щеки заходили на его лице ходуном, борода затряслась.

Казалось, он был не в силах оторваться от кофе, перевести дыхание. Но он вернул термос с благодарностью, кивнув:

- Я и так умру,- сказал он.- У меня только сорок минут для вас. С момента встречи сорок минут,- уточнил он.

Девис невольно взглянул на часы, было двадцать минут двенадцатого.

- А потому,- сказал путешественник,- я в своем повествовании буду краток. Вы ведь ждете рассказа о моем втором путешествии? Записывайте меня, снимайте на кинопленку, что вы, правда, уже делаете.- Путешественник кивнул на перстень профессора: - Но ради бога не перебивайте меня, не останавливайте. Я продумал рассказ и уложусь точно в срок, на детали у меня нет времени.

Странный это был рассказ, и странная была обстановка. Девис и Прайс сидели на земле. Девис, подвернув по-турецки ноги, Прайс полубоком к рассказчику. Ветер шелестел в стенах шалаша жухлыми листьями, ворвался в дверь, неся запахи и звуки палеогеновой эпохи. Мир для исследователей сосредоточился под этим первобытным сводом из трав и ветвей. Но путешественник рассказывал удивительное. Исследователи были захвачены рассказом, кажется, шли за Путешественником в повествовании и видели все его глазами.

- Не буду останавливаться на подробностях: ящеров Юры и Мела вы увидите сами. Теплые моря Триаса тоже увидите. Искупаетесь в океане Палеозоя. Всего этого я насмотрелся вдоволь: чудовищ, зверья, трилобитов, хотя и останавливался урывками. Великое однообразие, я бы сказал,- миллиарды лет. Особенно Протерозой: пустыня, пустыня. Страшно было останавливаться: подумать только, один на всей планете. Одиночество, знаете, как зыбучий песок: из него не вырвешься, от него не отмахнешься и не уйдешь. Порой мне казалось, что я застыл посреди плоского мира, прилип, как муха к липучке потерял чувство движения, времени. Казалось, кровь остановилась в жилах и сердце не бьется, а совершает один бесконечный и последний удар. Если я останавливался, меня оглушала такая звенящая тишина, что в ней, кажется, я не слышал собственных слов, они таяли, расплывались на губах, как воск. Боже мой, не дай такой тишины и одиночества!

Я вскакивал в седло, нажимал рычаг до упора. Мелькали столетия, календари, и показания часов свидетельствовали о смене исторических эпох, смене суток... Если бы не это, я бы подумал, что кругом забвение, смерть.

Повернуть назад? Сколько раз приходила мне эта мысль. Но другая мысль командовала: вперед, вперед, проскочишь же это мертвое царство, впереди Архей, полтора миллиарда лет, еще и Протерозой не кончился.

Я готов был биться головой о Машину, выпрыгнуть на ходу из седла. Сходил с ума. Мне казалось, что Машина испортилась, стала. Я нажимал рычаг и останавливал Машину. И было одно и то же: белесый горизонт, белесое море. Ни кустика, ни травинки, вода не плескалась у берегов.

И все-таки - вперед, заставлял я себя, как одержимый.

Не буду вас утомлять, эпохами я не выходил из Машины. Жевал сухари, доставал из мешка, привязанного к седлу. Когда уже доходил до крайности от изнеможения, тормозил, падал тут же на песок и засыпал свинцовым сном без сновидений.

Но вот наконец что-то стало меняться, появились холмы по сторонам, смутные очертания хребта по правую руку. Освещение стало тускнеть. Солнце не металось огненным росчерком надо мной, его заволокли тучи. Я понял, что передо мной Архей. Но и здесь я остановился не сразу. Думал, что сумерки кончатся, новый мир мне хотелось увидеть в солнце. Но тучи, наоборот, уплотнились, приняли серый металлический цвет. Когда я притормаживал, я недоумевал, куда делось солнце и почему все-таки светло,- бесконечное утро или бесконечный вечер?

Наконец я сказал себе: хватит - и остановил Машину.

Я был по-прежнему на берегу океана, на бесконечной песчаной полосе, прилегавшей к воде. Отроги хребта чуть позади и справа, за спиной, в расстоянии мили, скалы и камни, будто оторвавшиеся от хребта и приползшие к океану. Скалы были серыми, почти черными, океан тернового цвета, небо напоминало латунную сковородку, опрокинутую над головой, оно светилось.

Выбившиеся из-под шляпы волосы потрескивали, когда же я снял шляпу и провел по ним рукой, с них посыпались голубоватые искры, в пальцах слегка кольнуло. Электричество,- догадался я.

В расселинах скал тоже заметил голубоватое свечение. И небо светилось от электричества.

.Чувствуя утомление, я отошел от Машины, бросил между камнями плед и'улегся. Дальше, решил, не поеду.

Тишина стояла по-прежнему бесконечная. Но, успокоившись и придя в себя, я стал замечать, что тишина неполная. Что-то в ней переливалось, шелестело, точно песок под ветром. Может быть, у меня шумит в Голове? Я приподнимался на локте, прислушивался - шелестело, в этом не было никакого сомнения. Может, в песке роются насекомые, насторожился я, или вода шепчет у берегa. Посмотрел на берег, копнул песок, нет, причина в другом. Шорох был неприятный, мертвый. Я встал, поднял плед и пошел по берегу, думая, что, может быть, надо сменить место.

Звук шагов успокаивал. На минуту я отвлекся, но продолжал идти - к скалам: в одном месте они придвинулись к самой воде.

Поднимусь на скалы, увеличится площадь обзора - огляжу местность.

В сумерках я, однако, не рассчитал. До скал оказалось не близко, наверное, я шел час. Освещение не менялось, и я понял, что смены дня и ночи здесь нет. Неужели Земля тогда еще не вращалась? - пришла в голову мысль. Тут же я отринул ее, как вздорную, заменил другой: облака настолько плотны, что солнце не пробивается сквозь них. А светло - можно было бы читать газету - от электричества в воздухе.

Тут я дошел до скал и стал карабкаться по откосу на одну из них, показавшуюся доступной для восхождения. Это у меня тоже отняло около часа, но, когда я поднялся на нее, я был вознагражден сполна.

Впереди по берегу, сколько охватывал глаз,- и позади, когда я оглянулся со страхом, в бесконечной дали по берегу одна за другой в шахматном порядке были расставлены Машины - мои Машины Времени. Тысячи Машин, миллион!

Не помню, как я сполз со скалы, может быть, спрыгнул? Может, хотел погибнуть? Но единственной мыслью моей было, что я уже погиб. Сошел с ума было бы еще полбеды. Меня поразила стройность, математическая точность рядов, по которым выстроились Машины.

Я разом понял, что это не мир морлоков, укравший когдато мою Машину. Не скупясь, кто-то дал мне взамен одной миллион Машин.

Но когда я добрался до первой из них и хотел вскочить в кабину, я ощутил пустоту. Промчался сквозь Машину, подбежал к другой и эту пробежал с ходу, хотя позади они стояли по-прежнему.

Дикий страх охватил меня, ярость. "Зачем? - кричал я.- Кому это нужно?" Метался, хотя и чувствовал бесполезность этого, от одной Машины к другой. "Отдайте!" - кричал, осознавая, что среди этого скопища есть моя, единственная Машина, но мне не найти ее до второго пришествия.

- Отдайте! Слышите вы? - потрясал я руками, не сомневаясь, что это дело злых сил.- Зачем вы меня испытываете?

В ответ тишина и легкий электрический шорох.

Сколько времени я метался, бросал камнями в призрачные машины? Сколько еще и что кричал? Отчаяние, усталость взяли свое, я свалился на песок в беспамятстве.

Проснулся от боли - руки и ноги свело от неудобной позы.

Берег был тих и пуст, в полумиле от меня стояла Машина.

Еще более обезумевший от радости, я бросился к ней, вцепился в станину, как в постоянный надежный якорь, и только тогда стал приходить в себя. Неужели это был сон? - мне становилось совестно за свое поведение, крики. Нет, это не было сном.

Стыд обжигал меня, я вел себя, как павиан в зоопарке. Что обо мне подумают те, могущественные, которые - я в этом не сомневался - существуют в мире Архея? Но зачем они устроили маскарад?...

Может, вскочить в кабину и дать задний ход? Но это было бы бегством. Капитулянтством и трусостью. Во мне заговорил исследователь. Надо понять, что случилось и почему так случилось.

Ответа на вопрос не было.

А может быть, ответ ждать рано? Может, должно пройти какое-то время, прежде, чем ответ будет? Ведь силы вовсе не злые - вернули Машину. Стоит остепениться и подождать? Ожидание еще никому не приносило вреда.

Подкрепившись, я залез на всякий случай в седло и стал ждать.

Прошли сутки. Но они не прошли для меня даром. Мир, который я наблюдал, был в движении - океан, скалы, воздух. Вот на гладь океана легло сияние, взморщилось и вдруг поднялось вереницей домов - целый проспект. Дома менялись, менялся проспект - то становился улицей средневекового города, с притиснутыми друг к другу домами, остроконечными крышами, то проспект раздвигался, давая простор машинам, то мгновенно преображался в площадь пустынную, ночную, или же заполненную людьми. Кажется, слышен был говор толпы, шарканье ног.

Разом видение исчезало, выдвигался какой-то цех, с бесконечно поднятой крышей и сигарообразными лежащими в ряд баллонами; то вдруг вырастал лес, преобразовывался в поле, в пашню.

В скалах поднимались башни, маяки, неведомые столбчатые конструкции, уходящие в небо. То вдруг море выплескивалось на сушу, голубело, и по нему шли белые корабли.

Все происходило под тихий шелест. Словно шел дождь. Но когда я снимал шляпу, волосы мои потрескивали, в пальцах кололо,- воздух до предела был насыщен энергией.

В один из таких моментов я спросил:

- Что это?

И получил ответ:

- Ты видишь жизнь, Путешественник.

Голос прозвучал рядом. Нет, не голос, не шепот - мысль вошла в меня и прозвучала в мозгу.

Я почему-то не удивился. Может быть, ждал - вот-вот заговорят со мной.

Я спросил: - Разве это жизнь?

- Наша жизнь,- ответили мне.- В человеческом понимании - это преджизнь.

- Электрическая? - догадался я.

- Электронная.

- И эти видения?

- Не обращай на них внимания. Это от избытка энергии.

- А миллион машин? - вспомнил я трагическую ночь.

- Забава. Каждый может делать что хочет.

- Каждый? Кто же вы?

- Мы океан, воздух, небо. Мы - все и во всем.

- Непонятно,- сказал я, действительно ничего не понимая.

- Мы ждем своего времени,- ответили мне еще более непонятно.- Наш мир угасающий. Мы родились от взрыва вместе со звездами и планетами. С тех пор прошли миллиарды лет. У нас своя эволюция. Медленная, но постоянная. Мы живем за счет космического излучения, которое в вашем веке назовут реликтовым. Оно сходит на нет. Вместе с ним угасает и наша жизнь.

- Почему вы все это знаете? Предвидите будущее?

- У нас абсолютное знание.

- Для меня это непонятно.

- Но вернемся немного. Излучение угасает. Мы должны погибнуть или приспособиться к новой жизни.

- Какой?

- Вашей.

- Органической? - спросил я.

- Да, той, что вы называете органической.

- Возможно ли это?

- Эволюция говорит: да. Мы войдем в каждую вашу клетку, в мозг и продолжим существование.

- Каким образом?

- Электрическим потенциалом.

- Да..,- вспомнил я о биотоках, об электрическом поле, создаваемом мозгом.

И получил пояснение: - В каждой частице мозга мы будем существовать.

- А абсолютное знание? - вспомнил я.

- Мы знаем все.

- Как это - все? - спросил я. И удивился: - А я могу знать все?

- Человек, ты уже стремишься вперед.

- Могу?...- настаивал я.

Последовала пауза.

И тогда я сказал: - Хочу!

- Лучше,- последовал ответ,- если у тебя не будет абсолютного знания. У человечества тоже.

- Почему?

- Потому, что вам нужен процесс добывания знания, нужна жизнь.

- Разве это не одно и то же?

- Да. Если вам дать абсолютное знание, вам нечего будет делать на Земле. Незачем жить.

- Но я хочу! - вернулся я настойчиво к своему.

- Младенец,- оборвали меня.

- Не будем говорить о человечестве,- сказал я.- Но хотя бы одному вы можете дать абсолютное знание?

- Думаешь, это игрушка?...

- Дайте!

- Что ж, возьми!...

Словно освежающей губкой провели по моему разгоряченному лицу, сняли пелену с глаз.

Обновились чувства, углубилась память, горизонт словно отпрянул в неизмеримую даль.

Я увидел свою формулу о переходе времени в вакуум. Увидел сверхзвуковые аэропланы, звездные корабли. Ответ на любой вопрос приходил сам собой, да и вопросов у меня не было - только ответы. Знал, когда умрет королева Виктория и когда придет к власти президент Франклин Делано Рузвельт, когда он подпишет проект "Манхэттен". Знал Хиросиму, атолл Эниветок, русское слово "спутник" и американское "Шаттл". Но главное и, пожалуй, страшное - страх я почувствовал точно,- что ко всему этому я отнесся безразлично, без интереса, будет - и ладно.

- Вот так во всем,- донеслись до меня слова,- мы перебираем знания, как монах четки,- все для нас застыло, замерло, все в одной форме. Но мы ждем новой жизни, чтобы вместе с ней начать все заново. Каждая эпоха оставит в копилке Земли свое: Палеозой - нефть, Мезозой - уголь, Кайнозой - теплую кровь, мы оставим мысль.

Я между тем видел свою дорогу назад и крушение Машины,техника ведь изнашивается. Свою остановку здесь, в олигоцене, и этот шалаш и знал, что буду умирать в шалаше. И вы придете, доктор Дэвис и профессор Прайс, за сорок минут до моей кончины. И вот я умираю, и абсолютное знание не поможет мне, и не нужно мне. И вам тоже не нужно, к примеру, вам, доктор Дэвис, зачем вам знать, что вы умрете... в 2079 году?

Дэвис содрогнулся, глянул на Путешественника - не сходит ли он с ума.

- И человечеству тоже,- продолжал Путешественник.- Зачем ему знать, какие оно пройдет катастрофы Армагеддоны и эпидемии?..

Дэвис поглядел на часы. Было без четверти двенадцать. Его утомил рассказ и испугал, а если говорить чистосердечно, то он думал: к чему эта поездка, зачем Машина?

- Может быть, вам что-нибудь нужно? - спросил профессор Прайс.

- Нет, ничего,- ответил умирающий.- Все тлен и прах.

От этих слов стало зябко и Прайсу, и Дэвису.

Наступило молчание.

- Как вы сумели просигналить SOS? - спросил Прайс у Путешественника.

- Абсолютное знание,- ответил Путешественник.- Из останков Машины я взял несколько проводков, сконструировал передатчик. Да вот он.- Он нашарил под изголовьем причудливо переплетенную проволочку, показал исследователям.Энергией послужило атмосферное электричество.

Говорить было не о чем. Стрелка упрямо двигалась к двенадцати. Путешественник закрыл глаза, дыхание его стало прерывистым.

Каждый вздох мог оказаться последним.

Дэвис, ощущая в себе внутренний холод, спросил: - 2079 год - это шутка?

- А мой год? - тоже с внутренней дрожью, перебивая Дэвиса, задал вопрос Прайс.

- Вот видите...- не открывая глаз, Путешественник сделал попытку улыбнуться. Пз-за слабости это ему не удавалось.- Не ездите в Архей.

И последними его словами было: - Абсолютное знание вам не нужно...