/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary, / Series: Альтернатива

Вкуснотища

Марк Смит

Гавайский островок… Тропический рай, где усталые от жизни голливудские шишки наслаждаются дивной природой, бронебойным кокосовым ромом, пышными смуглянками и фантастической местной кухней. И вот такое-то изумительное местечко до сих пор не прибрали под свое ласковое крыло мафиози?! Непорядок, однако… «Крестный отец» одной из криминальных группировок Крутой Джек Люси решает исправить ситуацию — и отправляет на остров двух своих лучших «братков». Миролюбивые аборигены в ужасе примут любые его условия? Мечтать не вредно!..

Марк Хаскелл Смит

Вкуснотища

1

Как все начиналось

Я выкопаю илу.

Ничего другого ему просто в голову не пришло. Так что прошлой ночью Джозеф поехал за город и собрал кучу больших булыжников и обломков лавы. По его прикидкам этого вполне должно было хватить. Все утро Джозеф подбирал банановые стебли и ветки акации коа на ферме, расположенной в окрестностях Вайяхоул, пока не заполнил кузов своего пикапа по самый верх, насколько смог. А тут еще пришлось отвечать на вопросы любопытного фермера. Да, он собирался зажарить свинину калуа, но нет, это недпялуау, гавайского праздника. Нет, он вовсе не устраивал пикник для семьи и друзей. Просто подвернулась стоящая работенка.

Пришлось сделать большой крюк, мимо пляжей Кахуку и Вайали, Сансет-Бич и Банзай-Пайплайн, наводненных вызывающе эффектными серфингистами. Покрытые красивым загаром тела безупречных римских статуй, длинные волосы завиваются колечками от долгих часов на солнце и в соленой воде. Серферов окружали ладно скроенные юные девицы, чьи прелести едва прикрывали крохотные лоскутки бикини.

Джозеф часто думал о том, каково это — покорять большие волны на Северном побережье. Что чувствуешь, когда океан вздымается и постепенно нарастает под тобой, пока не встанет на дыбы, не вознесет тебя наверх, на высоту трехэтажного здания, бушуя и устремляясь к небу с первобытной силой. Каково это, когда вода начинает вытягиваться над тобой, отрезая от солнца и неба, обволакивая бурлящей воронкой плотной пены. Джозеф так ясно представлял себе, как внутри водного туннеля нарастает давление, пока внезапно волна не начинает падать, напоминая рушащееся здание; как воздух от избытка давления вдруг разрывается с грохотом, сравнимым с оглушительным пушечным выстрелом, выталкивая серфингиста из прохода в потоке соленых мелких брызг со скоростью восемьдесят километров в час. Ему говорили, что в такие минуты получаешь невероятное удовольствие. Не сравнится даже с сексом, покруче любого наркотика. Впрочем, он так ни разу и не попробовал. Пусть уж лучше безголовые парни из Бразилии или обожающие покрасоваться калифорнийские пижоны развлекаются, рискуя оставить размозженные черепа на кораллах, коварно поджидающих внизу, под волнами.

Джозефу становилось не по себе, когда он погружался в воду. Он не занимался серфингом. Ненавидел плавание. Его было не затащить даже в лодку. Всякий раз, когда Джозеф оказывался в воде или переставал ощущать под ногами твердую землю, волоски на шее тотчас же вставали дыбом. То был страх оказаться очередным звеном пищевой цепочки. Патологическая боязнь акул.

Тем не менее пляж ему нравился. Он любил поваляться на песке, потягивая пиво и разглядывая девушек. Джозефу доставляло удовольствие наблюдать, как загар еще сильнее цепляется к его и так уже бронзовому телу. Пляж казался просто великолепным до той минуты, пока не надо было входить в воду.

Джозеф остановился в Халейва, чтобы заправить машину и перекусить, прежде чем ехать дальше. Потом снова отправился в путь. По обе стороны дороги тянулись заброшенные сельские окрестности, поросшие чахлой травой и зарослями дикого сахарного тростника. Время от времени на глаза попадались покосившиеся от старости строения и разрушенные фермерские усадьбы.

Почти вся эта земля принадлежала компании «Доул фуд» или какой-нибудь другой агрофирме. Их наймиты как зеницу ока берегли хозяйские ананасовые плантации, возведя ворота и объезжая ухабистые сельские дороги на пикапах. Впрочем, Джозеф не боялся, что попадется им на глаза. Он знал, как незаметно проникнуть в нужное место.

Парень свернул с асфальтового шоссе и съехал на грунтовую дорогу — тотчас же за грузовиком взметнулись пыльные клубы краснозема наподобие огненного хвоста ракеты. Еще несколько километров Джозеф трясся по изрытой колеями дороге, ведущей, казалось, в никуда, а потом резко затормозил. На мгновение пикап скрылся в плотном облаке взметнувшейся во все стороны пыли.

Джозеф дождался, пока пыль осядет, и только потом сдал назад по изрезанной глубокими рытвинами тропинке, проходящей через густые заросли тростника рядом с заброшенным сахарным заводом. Он ехал медленно, стараясь не повредить рессоры грузовика; в кузове с глухим звуком ударялись и перекатывались по днищу булыжники и приготовленные для растопки дрова.

От главного строения и здания дробилки почти ничего не осталось. Руины, словно пришедшие из другой жизни, напоминали о временах процветания компании по производству сахара «СН» и ее владельце Клаусе Спрекелсе, а также о сахарном буме, когда сотни японцев и филиппинцев, облаченных в добротную одежду, хорошо защищавшую их тела от порезов, рубили на полях тростник. Тот сахарный тростник, который после переработки придавал необычайную сладость горькому кофе, тортам и печенью кителей материка. Дела на острове процветали, пока компания не подыскала менее дорогостоящее место, чтобы выращивать тростник и производить сахар. Эти же места превратились в дикую пустошь, острый тростник рос где придется, ощетинившись зелеными, напоминающими лезвия стеблями, слегка подрагивающими от легкого дуновения ветерка.

Джозеф поднял стекла в салоне: ему вовсе не улыбалось случайно порезаться об одно из этих «лезвий».

Он миновал границу зарослей и выехал на небольшую поляну, на которой стояла обветшавшая служебная постройка. Джозеф заглушил мотор. Выбрался из машины и огляделся. Повсюду, куда ни посмотришь, взгляд натыкался лишь на те же высокие зеленые побеги сахарного тростника, уныло покачивающиеся на ветру.

Стало жарко, поэтому Джозеф стащил футболку, подставив ветру покрытое легким загаром поджарое тело с упругими мускулами. Он выглядел как истинный гаваец, хотя, как и у большинства жителей острова, среди его предков встречались представители разных рас. Отец был наполовину самоанцем, наполовину гавайцем, в роду матери присутствовала небольшая примесь тайской и датской кровей. Он почти ничем не отличался от любого другого жителя Гонолулу — загорелый, с азиатским разрезом глаз и темной копной волос, но в красивых чертах его лица отражалось скрытое соперничество тайских и североевропейских корней на утонченной гавайской основе.

Хотя фамилия Джозефа была явно самоанской, Танумафили, его никто не принимал за представителя Самоа. На любые вопросы о том, какой он национальности, Джозеф неизменно отвечал, что текущая в нем кровь похожа на чоп суи — изобретение китайцев, оказавшихся в Америке, — несусветную смесь объедков, брошенных и перемешанных на скорую руку в одно блюдо. Чоп суи. Можно только представить, какова будет реакция чиновников, когда в графе «Национальность» они прочтут подобную запись.

Джозеф опустил борт грузовика и принялся выгружать из кузова куски дерева, сбрасывая их в одну кучу. Ярко-красная пыль, словно залетевшая с Марса, распускалась крошечным цветком всякий раз, когда тяжелые обломки с глухим звуком падали на землю.

Юноша покопался в кабине и вытащил оттуда мешок с газетами и несколько мелких веточек для растопки. Сделал передышку, отпив большой глоток холодной воды из видавшего виды термоса, который стоял на переднем сиденье. Затем оттащил мешок на чистое место, присел на корточки и стал сооружать костер.

Капля пота скатилась со лба и нечаянно погасила первую спичку. Со второй попытки все же удалось поджечь скомканные газеты. Джозеф наблюдал, как огонь сначала охватил бумагу, а потом робкие язычки пламени перекинулись на ветки. Он выбрал пару больших кусков коа и, вооружившись топором, расщепил их, после чего подкинул в костер.

Теперь предстояла самая трудная часть.

Воспользовавшись прутиком, он начертил на земле большой прямоугольник, размером около двух метров в длину и полутора в ширину — больше, чем обычно требовалось для иму. Джозеф поплевал на ладони, вытащил из грузовика лопату и с размаху воткнул ее в землю вдоль отмеченной линии. Лезвие с треском вошло в почву. Он отбросил в сторону первую порцию рыхлой красной земли, испещренной черными осколками вулканической породы. Копая, Джозеф думал о недавнем разговоре с дядей. Тот сказал, что их землю попросту захватили. Гавайцам пришлось делать все, что в их силах, чтобы защитить себя, свой остров и привычный образ жизни. Дядины слова всколыхнули в памяти древние легенды, народные сказания о храбрых воинах, правителях острова и свирепых богах, живущих в вулканах. Но Джозефу не нужны были детские сказки, истории о кровопролитных войнах между племенами, мифы о богине огня и вулканов Пеле или о прибытии капитана Кука, чтобы понять, как все было на самом деле. Дядя нисколько не преувеличивал. Джозеф собственными глазами видел последствия вторжения. Состоятельные европейцы с материка скупали гавайские земли по дешевке, вытесняли местных жителей, а потом все перепродавали еще более богатым японцам. Крупные компании понастроили фабрик, наняли сотни коренных жителей острова, а потом просто взяли и перенесли предприятия дальше на запад, в Азию, где процветал дешевый наемный труд. А островитяне вдруг оказались на улице, без работы, да еще остались должны столько, сколько им и за всю жизнь не скопить.

Наступили тяжелые времена. Стоимость жизни в Гонолулу так возросла, что обычному человеку она стала не по карману. Почти все друзья Джозефа вынуждены были устроиться на две, а то и три работы, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Тем, кому не повезло найти постоянное место, нередко приходилось рыбачить, чтобы прокормиться. Если рыбаки возвращались домой с пустыми руками, их дети оставались голодными, в то время как ожиревшие розовощекие туристы наедались до отвала, не выходя из своих номеров в гостинице, и попивали «май-тай» на пляже.

Остров оккупировали хаоле — так называли здесь жителей материка, — которые ни в чем себе не отказывали. Они выжимали последние соки из этой земли и ее людей, для которых острова были единственным домом. Хаоле извратили сам дух алохи, сделали из него потребительский слоган, зазывающий покупателей поглазеть на полуобнаженных гавайских девушек, исполняющих танец хула, и залить в себя спиртное из кружек, выполненных искусными резчиками по дереву. Чужестранцы ни черта не смыслили в местных традициях, культуре и в мировоззрении гавайцев. Их интересовали только деньги. Они хотели лишь набить карманы за счет аборигенов.

Джозефу уже не раз приходилось сталкиваться с подобным отношением иностранцев, но никогда это не касалось его самого, всегда происходило с кем-то другим. А теперь вот пришла пора и ему, и его семье — его охана — лицом к лицу встретиться с жестокой реальностью. Поэтому-то он и копал сейчас иму. Ничего другого ему просто в голову не приходило.

Джозеф только что закончил копать. Он встал во весь рост в яме, глубина которой теперь достигала почти полутора метров, и прислушался. Со стороны дороги донеслись воющий шум мотора, шорох шин, приглушенный звук выхлопной трубы. Джозеф выбрался на поверхность как раз в тот момент, когда на поляну задним ходом въезжал неприметный белый фургон. Фургон резко затормозил, после чего дернулся вперед, словно его ужалила пчела.

Джозеф подбежал к водителю и махнул рукой, указав на место возле своего грузовика. Теперь он наблюдал, как оседает пыль и как его двоюродный брат Уилсон выбирается из кабины. Оказавшись на земле, тот выпрямился во весь рост и потянулся, прищурившись от бьющего в глаза солнечного света. Он был гораздо крупнее Джозефа: сильный, с мощной широкой грудью и огромными рельефными бицепсами, разрисованными племенными татуировками. Бритая голова Уилсона, казалось, вросла прямо в плечи, шея совершенно скрылась из виду в переплетениях вздутых мышц, выпирающих наподобие контрфорсных арок. Он был в шортах и шлепанцах, открывающих на всеобщее обозрение ноги, похожие на гладкие древесные стволы, испещренные толстыми голубыми венами.

Уилсон мог поступить в Вашингтонский университет и играть в футбольной команде в качестве крайнего игрока защиты. Но предпочел вместо этого пойти учиться в полицейскую академию. Однако вскоре работа в полиции показалась Уиллу скучной, так что он бросил учебу в академии и стал зарабатывать на жизнь, устроившись в компанию отца. Время от времени Уилсон подрабатывал вышибалой на местной дискотеке. Эта работа ему нравилась, он получал ни с чем не сравнимое удовольствие от оглушительной музыки, большого количества девушек и бесплатной выпивки. Уилсон установил рекорд по количеству выдворенных туристов, а однажды перекинул чересчур разбуянившегося японца через припаркованную машину аж до середины Калакауа-авеню. На следующий день после столь знаменательного события он собственноручно измерил расстояние между входом в клуб и кровавым пятном на дороге. Семь метров сорок девять сантиметров. Непревзойденно.

Джозеф, с блестящим от пота телом, шагнул вперед и обнял двоюродного брата.

— Кузен.

— Как у нас дела?

— Скоро закончу.

Уилсон высвободился от объятий и заглянул в яму.

— Ух ты, братишка! Да ты почти все сделал!

— Нам могут понадобиться еще булыжники.

Уилсон придирчиво осмотрел кучу.

— По мне так и этих хватит.

— Ты принес чего-нибудь перекусить? Я просто умираю с голода.

Кузен кивнул:

— Не боись. Бабуля приготовила нам жареную рыбу и рис.

Джозеф перевел взгляд на огонь.

— Что ж, давай тогда положим в костер камни и поедим.

Пока камни нагревались и постепенно раскалялись в огне, Джозеф и Уилсон устроились в тени большого бананового дерева, поглощая разложенную по пластиковым контейнерам жареную рыбу и рис.

Уилсон заговорил с набитым ртом:

— Сколько времени, по-твоему, это может занять?

— Всю ночь.

Уилсону ответ явно пришелся не по вкусу. Он переспросил:

— Всю ночь?

— Лучше уж не торопиться, чтобы не напортачить, ты как считаешь?

— Это ж просто уйма времени.

Джозеф со злостью ответил:

— Не имею ни малейшего желания после возвращения начинать все сначала только потому, что мы не выкроили для них чуть больше времени. У меня и так эта история в печенках сидит.

Уилсон не нашелся, что сказать. Он вообще редко спорил с Джозефом. Ведь тот был самым умным в их семье, самым честолюбивым, он даже учился в университете. Сам Уилсон уступал двоюродному брату практически во всем, если только дело не касалось одной заветной области, в которой он разбирался намного лучше Джозефа. А лучше всего он знал толк в футболе.

— Ладно, тебе решать, ты здесь главный.

Джозеф зацепил палочкой еду, запихал ее в рот, после чего вздохнул.

— Прости. Я просто совсем вымотался.

— Не парься. Ты же самый лучший повар в нашенском роду.

Джозеф взглянул на фургон, стоявший рядом с его пикапом у края зарослей.

— Они внутри?

Уилсон пожал плечами.

— Для энтих-то все закончилось.

Джозеф задумчиво кивнул. Потом зачем-то задрал голову и принялся изучать небо. Над ним раскинулась сплошная невозмутимая голубизна. Больше ничего: ни облачка, ни случайной птицы — просто купол вибрирующего, прозрачного света. Он не знал, что именно ожидал увидеть. Может быть, глаза Бога, взирающего на них с укором из своего поднебесья? Ни Джозеф, ни члены его семьи вообще-то не отличались особой религиозностью. Конечно, время от времени его бабушка готовила какуай — подношение богам. Но обычно это совпадало с чьей-либо свадьбой или рождением очередного правнука. Она никогда не делала из этого события, один раз просто выбросила из окна кухни перезрелый банан и сказала, что это какуай, потому что им не помешал бы дождь. Остальные члены семьи не утруждались делать даже это. Разве стоит попусту тратить время и мысли на древние мифы и легенды, когда приходится вкалывать до седьмого пота? Впрочем, что касается Джозефа, то он всегда уважал местные верования. Почему бы и нет? Насколько он знал, в этом мире обитало множество акуас. Кто знает наверняка, являются ли выдумками богиня вулкана, акулий бог или божество водопада? Вокруг гавайцев тьма-тьмущая всевозможных богов и богинь. Это один лишь христианский Бог мог причинять столько страданий, беспощадно разделив мир на хорошее и плохое, правильное и неправильное. Да христианскому Богу просто невдомек, что иногда человек оказывается в таком положении, когда добро и зло меняются местами. А местные боги поймут, почему Джозеф и Уилсон вынуждены были поступить именно так. Они на стороне братьев. По неизвестной причине единственный Бог христиан всегда заодно с жителями материка — с хаоле — и с их угодливыми прислужниками.

Уилсон доел и прервал размышления Джозефа словами:

— Нашенские камни, кажись, готовы.

Дно ямы они утрамбовали десятисантиметровым слоем морского песка. Песок не давал попасть земле в печь и удерживал внутри тепло. Джозеф разрубил пополам банановые стебли, подержал их немного в воде из колодца, обнаруженного рядом с заброшенной постройкой. Потом выстелил песок слоем банановых стеблей, в то время как Уилсон начал перекатывать раскаленные добела булыжники из костра к яме. Вместе они столкнули камни вниз, прямо на банановые стебли, от которых взвился клубами пар в тот же момент, как только горячая поверхность камней соприкоснулась с влажными листьями. Сверху они набросали еще один слой банановых стеблей.

Теперь следовало заняться мясом.

Джозеф пошел вслед за братом к фургону. Уилсон открыл дверцы: в задней части кузова лежали тела двух крупных, обнаженных и мертвых белых. На груди у каждого виднелись следы от выстрелов, кожа вокруг неровных пулевых отверстий почернела и обуглилась.

Джозеф непроизвольно отшатнулся.

— Черт!

— Да ладно тебе, не так-то уж все и страшно.

— Их что, обязательно надо было раздевать?

— Да теперь-то какая разница?

Джозеф помедлил, обдумывая замечание Уилсона. Верно, разницы никакой. И так уже влипли по самые уши, ничего не изменишь.

— Тащи за ноги.

Они вынесли первое тело: тощего, щуплого парня с пышными усами и рыжеватыми волосами — прическа в духе семидесятых, когда пряди наполовину закрывают уши. Джозефу вдруг пришло в голову, что этот белый, должно быть, считал себя похожим на крутого техасского рейнджера, но на самом деле больше смахивал на торговца машинами. Они опустили труп прямо на раскаленные камни; тотчас же кожа стала шипеть и издавать характерный при жарке мяса треск. Воздух наполнился смешанным неприятным запахом жареного мяса и чего-то еще, неопределенного. Братья зажали носы.

В молчании они вернулись и взяли второго. Этот был крупнее, в размерах почти не уступал Уилсону. Пока поднимали грузное тело, Уилсон проворчал:

— Энтот котяра явно пичкал себя стероидами.

— С чего ты взял?

— Среди белых редко встретишь таковских здоровяков.

Как и у его мертвого напарника, у крупного парня были густые усы. Уилсон задумался, что бы такое совпадение могло означать. Наверное, просто мода.

Кузены, обливаясь потом, взялись за второго белого, дотащили его до края ямы и столкнули вниз. Тело грузно и податливо свалилось на горячие камни; тотчас же мощной струей снова взвился пар.

Наспех они закончили иму, забросав влажными банановыми стеблями трупы и прикрыв их сверху очередной порцией раскаленных добела камней. Следующие десять-двенадцать часов придется менять остывшие булыжники на другие, прямо из костра, чтобы печь постоянно оставалась горячей.

Джозеф пошел к росшему неподалеку баньяну и обессиленный рухнул в тени. Красная земля облепила все его тело: волосы, лицо, руки, ноги, грудь и спину. Пот катился градом, отчего земля под ним превратилась в грязную кашицу. Под нещадными лучами солнца грязь стала мало-помалу сохнуть и затвердевать, становясь больше похожей на глину. Теперь Джозеф ничем не отличался от одного из вечно грязных жителей Новой Гвинеи из далекого прошлого: свирепого, измазанного глиной островного воина. Эдакого каннибала, покрытого глинистой коркой.

Тем временем Уилсон сходил к своему фургону и достал парочку запотевших от холода банок пива из переносного холодильника. Подошел к Джозефу, прилег и молча протянул банку. Джозеф благодарно кивнул, взял пиво, открыл его и даже зажмурился от удовольствия, когда холодная горьковатая жидкость смыла привкус пыли с горла.

Оба брата сидели в тени дерева, пили пиво и молча наблюдали затем, как струйка дыма поднимается из земляной печи и, подхваченная ветром, устремляется ввысь.

Позже Джозефу снился сон. Будто он находится на небольшом плоту посреди огромного океана. Вокруг никаких признаков земли, ни единой лодки — ничего. Одна только бескрайняя, всеобъемлющая водная гладь. Стояла безлунная ночь, или, может, просто в этом сне он почему-то не видел столь успокаивающей и привычной луны. И на мрачном небе ни звездочки, ни облака. Океан злобно мотал его плотик из стороны в сторону, в темных волнах мелькали медузы pololia, вода по цвету почти не отличалась от земли, напоминая неровно застывшее черное стекло с острыми зазубренными краями.

Его плот мало походил на творение Робинзона Крузо — он был вовсе не из бамбука, скрепленного виноградной лозой. Нет, плот Джозефа относился к разряду тех желтых резиновых надувных плавсредств, которые хранятся на крайний случай на каждой рыбацкой посудине и прогулочной яхте. Джозеф покачивался вверх-вниз на волнах, не в силах пошевелиться, пойманный в ловушку из желатиновой резины, как будто его затянули в презерватив. Использованный презерватив, выписывающий стремительные круги на воде, когда его смывают в унитазе.

Джозеф внезапно открыл глаза и тотчас же сощурился. Небо дышало жаром, утреннее солнце вставало откуда-то с востока, едва показываясь из-за края океана. В кроне баньяна с ветки на ветку, перепархивая, прыгали птицы. Джозеф и без психоаналитика мог сказать, что означал его сон. Черные волны означали некое зло, которое затаилось, засасывало его во сне вниз, не отпускало. Не было сомнений — его мучила тревога. Но медуза… к чему она?

Он опустил голову и посмотрел на Уилсона, мирно похрапывающего на одеяле.

— Черт!

Джозеф подскочил и понесся к костру. Ведь сейчас была очередь Уилсона следить за иму\ Джозеф невольно вздохнул от облегчения, когда увидел, что печь не остыла, камни по-прежнему горячие. Он подобрал прутик и наклонился над ямой. Проткнул мясо в нескольких местах, чтобы убедиться, что оно отделилось от костей — такое белое, ароматное и сочное. Как раз такое, каким должна быть свинина калуа. Словно в ответ на его мысли в желудке раздалось громкое урчание. Необъяснимым образом в укрывших землю вечерних сумерках вчерашнее ужасающее зловоние паленых волос и поджаренной человеческой плоти превратилось в запах… В общем, так обычно пахнет свиная грудинка.

Джозеф содрогнулся и пошел назад к спящему кузену.

— Проснись!

Уилсон перекатился на другой бок, потер глаза и простонал, еще не совсем проснувшись:

— Что такое?

— Они готовы.

Уилсон приподнялся.

— Ты проверял?

Джозеф кивнул:

— Да.

— Ну и как они на вкус, братишка?

— Кончай дурака валять!

Джозеф развернулся, подошел к фургону и стал вынимать из него длинные кухонные щипцы и широкие металлические кастрюли. Подошел Уилсон и принялся ему помогать.

— Ох… мне бы кофе выпить. А то глаза не могу продрать после сна.

Джозеф ничего не ответил, просто продолжал молча вытаскивать все необходимое, чтобы закончить наконец дьявольскую работу.

— Я не шучу, братишка.

— Кофе у меня нет.

— Давай смотаемся в город, добудем чего-нибудь перекусить на завтрак,а?

— Слишком опасно.

— Да ладно тебе, там есть не обязательно, возьмем с собой. Уверен, недалеко от нашенской автострады есть какое-нибудь местечко, где можно прикупить еды. Ты езжай, а я останусь и доделаю работу.

Джозеф остановился и обдумал предложение брата. Он понимал, что Уилсон прав. Придется скорее всего задержаться здесь еще на четыре-пять часов, так что еда, конечно же, понадобится.

— Ладно.

— Вот это по-нашему! — обрадовался Уилсон. — Возьми мне два, нет, три бутерброда и два больших стакана кофе с молоком и сахаром. Моему организму требуется уймища сахару.

Джозеф как мог отряхнул себя от земли и стал забираться в пикап. Вслед ему донеслось:

— И малость жареной картошки. На потом.

— Следи, чтобы печь не остывала, — бросил Джозеф, трогаясь с места.

Уилсон отдал честь, и машина брата отъехала, громыхая колесами по ухабистой грунтовой дороге красного цвета.

Джозеф уже двинулся в обратный путь мимо заросших тростником полей; на соседнем сиденье ароматной грудой лежало несколько пакетов с едой. Даже в столь ранний час пришлось дожидаться в длинной веренице машин, пока остальные водители поспешно хватали свои бумажные пакеты с только что приготовленной яичницей-глазуньей, дымящимися свиными сосисками, приправленными майонезом, и бутербродами с расплавленным сыром, прежде чем отправиться дальше по шоссе Камехамехи в сторону Гонолулу на такой скорости, словно они участвовали в автогонках «Ин-дианаполис-500».

Плоды папайи, подобранные на обочине, синхронно подскакивали на днище салона. Джозеф опустил стекло, впуская внутрь кабины свежий утренний ветерок, который уносил прочь, через океан, казавшийся затхлым запах топленого сала, возвращая его туда, откуда он нагрянул незваным гостем, — на материк. Он посмотрел на пакеты, разложенные на пассажирском сиденье. Бумага постепенно темнела, пропитываясь жиром. Вид промасленного пакета напомнил Джозефу юность.

Он провел детство, поглощая этот самый жир в неимоверных количествах. Взращенный на плотных обедах, состоявших из сильно прожаренного куска чистого протеина, больших порций риса и салата из макарон, Джозеф все свои молодые годы страдал от лишнего веса. Однако нельзя было его назвать рослым и сильным, как двоюродного брата, и найти применение его избыточной массе в качестве нападающего защиты, поэтому большую часть времени юноша проводил под деревом с книжкой в руках, жуя все те же картофельные чипсы и слушая популярных в то время гавайских певцов вроде Израэля Камакавивоола.

Сейчас, вспоминая те дни, Джозеф понимал, что все обернулось не так уж и плохо. Конечно, он чувствовал себя покинутым и одиноким, зато он был одним-единственным из всех известных ему людей, кто прочитал самое известное произведение Пруста за одно долгое-долгое лето. Он не ходил на школьные вечеринки или футбольные встречи, вместо этого предпочитая наведываться в библиотеку, и там, если ему особенно нравился какой-то писатель, Джозеф перечитывал все его книги. Стейнбек, Эдгар По, Достоевский, Артур Конан Дойль, Виктор Гюго, Марк Твен — он жадно глотал их выдуманные истории одну задругой.

Но стоило ему только открыть для себя детективы, как все стало хуже. От «Мальчишек Харди» Стрэтимейера он переключился на Микки Спилейна, затем пришла очередь Раймонда Чэндлера, Росса Макдональда и других. Джозеф прочитывал книгу задень, иногда захватывая и ночь. Стопки книг в бумажных обложках нарастали рядом с его кроватью наподобие сталагмитов, доставая порой до самого потолка, потом рушились бесформенными кучами на пол и скапливались, словно сугробы, в углах комнаты.

Но однажды этот сидячий образ жизни взял да и треснул по швам. Джозеф тогда уже вступил в достаточно зрелый возраст, ему исполнилось семнадцать, и весил он добрых сто двадцать пять килограммов. Он сидел в одном нижнем белье на кушетке, зажав в руке зачитанный библиотечный томик шекспировского «Юлия Цезаря», и слушал, как доктор рассказывает ему о «гавайской диете». Ее принцип базировался на одном простом факте. Тело жителя Полинезии развивалось веками за счет потребления жареной рыбы, овощей, фруктов и клубней таро — многолетнего растения, растущего в тропиках. Когда же с приходом хаоле туземцы стали потреблять много различных масел и особенно гипернасыщенных жиров, используемых в фаст-фуде, это вызвало у островитян непомерное ожирение, потому что их тела не были приспособлены к нормальной переработке подобных веществ. У них попросту был иной химический состав крови.

Поэтому Джозеф первый год своего обучения в Гавайском университете проводил так же, как в старших классах средней школы: в одиночестве, с книжкой в руках, не обращая внимания на периодические приливы и отливы феромонов и гормонов, вовсе не стремясь заиметь накачанные бицепсы и не уделяя должного внимания прелестям, едва скрытым под девичьими бикини. Однако теперь он внимательно следил за тем, что ест. Джозеф принялся читать поваренные книги, выискивая новые способы приготовления пищи. Но в первую очередь изменилась его диета. Вместо картофельных чипсов и чизбургеров он ел в большом количестве свежие плоды папайи и ананасы, на смену бифштексам и мясной вырезке пришла свежая рыба. Иногда целыми днями он ел только сырую пищу: сасими и дыни. Время от времени он жарил свежие морепродукты на пляже, как делали его предки в течение многих поколений.

Удивительно, но его телу не понадобилось много времени, чтобы прийти в норму. Лишний вес вдруг сам собой сошел с него, и у Джозефа было такое чувство, как будто он избавился от чересчур просторного костюма. Вскоре юноша ощутил, что его переполняет новая, пока еще непривычная энергия. Он стал совершать прогулки по окрестностям, долгие, многочасовые. Джозеф просто шел вперед, не размышляя ни о чем, погрузившись в мечтательное настроение. Порой неожиданно для себя обнаруживал, что разгуливает по пляжу с возбудившимся, ставшим вдруг огромным членом, который вздымался под брюками наподобие перископа подводной лодки, стремящегося вырваться из мрачных океанских глубин к яркому дневному свету.

Если сравнить его жизнь с книгой, а Джозефу частенько приходила на ум подобная мысль, тогда его детские годы можно было бы считать одной главой, где рассказано об одиночестве толстого мальчика, за которой следовала совершенно другая, совершенно не похожая на первую глава — его университетская юность.

Когда Джозеф был помоложе, он редко выказывал интерес к особам противоположного пола, которые, со своей стороны, также никогда не жаловали вниманием «толстенького маленького зануду», вечно уткнувшегося носом в книжку. Поэтому ему так и не довелось испытать все те трепетные мучения, которые обычно сводят с ума достигших половой зрелости мальчишек. Он никогда не бывал на школьных дискотеках и не прижимал к себе в танце девушку, пока невидимый оркестр пронзительно и громко исполняет дрянную балладу из репертуара Билли Джоэла, а пенис пульсирует в штанах как бортовой мотор. Ему не довелось страдать от боли и душевных мук первой неразделенной любви, у него никогда не колотилось сердце от переизбытка адреналина и не покрывалось красными пятнами лицо во время игры в бутылочку на пляже у костра. Он так и не изведал мальчишеской неловкости и возбуждения — неизменных спутников первого свидания.

На втором курсе университета все изменилось. В качестве профилирующей дисциплины Джозеф выбрал курс под названием «Гавайский фольклор», потому что ему нравились живописующие местные истории, а еще он подумал, что хотя бы кто-то должен помнить, как звучит гавайский язык. Когда он не бродил по пляжу и не слонялся по университетскому городку, изучая методом проб и ошибок женскую анатомию, он работал. Джозеф устроился в один ресторан, где сначала мыл посуду, а потом получил повышение до должности помощника повара. Вскоре его назначили ведущим поваром. И пусть приходилось готовить не ту здоровую полинезийскую пищу, которую ел он сам, все же процесс приготовления доставлял Джозефу необыкновенное удовольствие, даже если речь шла о тех бестолковых блюдах, которые так нравились туристам, — вроде розового люциана (здесь его называли опакапакой), посыпанного орехами макадамиа с соусом из манго или тушенной в кокосовом молоке свинины.

Повышение повлекло за собой относительную финансовую независимость. Вскоре Джозеф стал замечать, что тратит больше, чем однокурсники, и решил вкладывать зарабатываемые деньги в собственное кулинарное образование. Он частенько приглашал девушек на свидания в рестораны и водил их только туда, где можно было попробовать новое блюдо. Со временем Джозеф стал кем-то вроде завсегдатая у «Алана Вонга». Он часами просиживал у столика, расположенного напротив кухни, и зачарованно наблюдал за поварами, воодушевленно колдующими над блюдами, в которых они смешивали тропические, французские и японские компоненты.

Именно во время одного из подобных посещений он вдруг окончательно понял, чем хочет заниматься. Джозеф решил стать поваром.

Подружки на таких свиданиях не понимали, что происходит. Почему он не хочет просто сидеть за столиком и восхищенно смотреть им в глаза? Девушки всегда жаждали говорить с Джозефом, рассказать ему о себе, о том, что им нравится делать, поделиться своими мыслями об окружающих. Некоторые изо всех сил старались найти то, что могло бы их объединить, некоторые просто стремились общаться.

Но Джозефу было не до разговоров, он очень хотел стать поваром.

Джозеф свернул с шоссе и направил грузовик по уже знакомой, изрезанной колеями красной тропе. Он ехал не спеша, аккуратно продвигаясь мимо сахарного тростника, чтобы не поднимать за собой слишком большого шлейфа из пыли.

Въезжая на поляну, огляделся в поисках Уилсона и увидел его на корточках возле тлеющей печи. Перед ним на земле лежала обугленная человеческая нога. Кузен мерно отщипывал мясо с бедра, клал его в рот и задумчиво жевал.

Джозеф стремительно выпрыгнул из машины.

— Какого черта ты делаешь?!

Уилсон поднял на него спокойные глаза — рот его был все еще заполнен свежеиспеченной человеческой плотью — и помахал рукой:

— Подожди минутку.

Джозеф стоял над кузеном, ощущая, как по пищеводу поднимается волна желудочной кислоты, и брезгливо смотрел, как Уилсон заканчивает жевать и наконец проглатывает.

— Ты что, больной?.. Людей есть нельзя!

— Да я просто хотел попробовать.

Джозеф едва успел отвернуться, прежде чем его вырвало. Горькая жидкость исторглась из недр желудка прямо на землю. Чувствуя, что ноги больше не держат, он как подкошенный рухнул вниз, подняв облако пыли. Он тихо заплакал.

Уилсон недоуменно посмотрел на него.

— Я просто попробовал, братишка. Не драматизируй.

«Не драматизируй?» Но как в подобной ситуации не драматизировать? Он делал все это — выкопал печь, приготовил трупы — словно на автопилоте. Он ничего не чувствовал по отношению к двум убитым парням: ни ненависти, ни жалости — совсем ничего… Но сейчас, когда Джозеф увидел Уилсона, жующего кусок мяса с человеческого бедра… «Не драматизируй» — явно неподходящее слово, когда речь идет о каннибализме.

Он поднял глаза на Уилсона и негромко, с расстановкой произнес:

— Это человеческая нога. Нога живого существа. Ты не можешь есть живых существ.

— Само собой, кто спорит? Но послушай, когда у меня появится возможность попробовать? Ты понимаешь, о чем я. Небось навряд ли это появится в меню в забегаловке «Сэма Чоя».

Джозеф молчал.

— Не так уж и противно. Только немного жестковато, — добавил кузен.

— Ты настоящий Аи-Канака.

— Да сказки все это.

Джозеф смахнул слезы с глаз.

— Сказки появляются не просто так.

Уилсон покачал головой. Он взглянул на лежавшую на земле ногу, по-прежнему пышущую жаром. Джозеф заметил, как на лице двоюродного брата промелькнуло странное выражение. Нет, то было вовсе не отвращение, не омерзение от того, что он только что сделал. Напротив. Он выглядел как мальчишка, не сводящий глаз с банки печенья. У него был такой взгляд, словно он больше всего на свете хотел добавки.

Джозеф резко дернулся.

— Прекрати! Просто — черт тебя подери — остановись! Уилсон казался обиженным.

— Да я же все, больше не буду.

— Отойди подальше от этой ноги!

Уилсон не сдвинулся с места и посмотрел Джозефу прямо в глаза.

— Мне жаль. Лады?

Джозеф поднялся с земли и на ватных ногах пошел обратно к грузовику. Залез в кабину и вытащил пакет с едой.

— Держи.

— Клево! — Уилсон вскочил и заглянул в пакет. — Братишка, я так проголодался, что готов съесть и быка!

Уилсон достал уже остывший, затвердевший «артериальный тромб» — сэндвич, обильно политый майонезом и украшенный двумя полосками копченой свиной грудинки с мраморными прожилками жира, зажатой между двумя плоскими булочками, — развернул его и откусил огромный кусок. Потом предложил Джозефу. Тот посмотрел на сэндвич, потом на кузена, хищно двигающего челюстями, в уголке рта которого виднелись небольшие капли майонеза и жира; затем перевел взгляд на ногу, лежащую на земле. Сейчас, когда она уже остыла, к ней стали слетаться мухи. Джозеф покачал головой.

— Ты должен что-нибудь съесть, чувак. У нас еще уймища работы.

Джозеф сел на бампер и смотрел, как одна из мух спикировала на ногу и приступила к своему пиршеству. Ему захотелось все бросить, отказаться от задуманного, просто лечь на землю и забыться в спасительном сне, пока кто-нибудь не придет и не арестует его. Пусть власти упрячут его подальше или, еще лучше, поступят с ним так, как его предки поступили с Аи-Канакой, — сбросят с обрыва навстречу смерти. Джозеф видел, как еще одна муха опустилась на ногу. До него доносились громкие чавкающие звуки, которые издавал кузен, с аппетитом поглощая сэндвич. Где-то беспечно чирикала птица.

— Все не так уж и ужасно.

— Что все?

— То, что мы сделали.

Джозеф взглянул на Уилсона.

— Слушай, на самом деле все ужасно. Хуже просто некуда. Прозвучавшая в голосе Джозефа злость заставила Уилсона занять оборонительную позицию.

— Не забудь, они собирались провернуть подобное с нами.

Джозеф задумчиво посмотрел и устало кивнул. Что он мог ответить? Да, ты прав, они в самом деле собирались поступить точно так же с нами. Мы просто защищались. Под угрозой оказалась наш аохятш, наш исконный образ жизни, все острова. Мы вовсе не убийцы и не каннибалы, мы просто пытаемся обратить в бегство завоевателей, напугав их с некоей долей полинезийского безумия. Покончить с ними раньше, чем они захватят нашу землю и разрушат нашу культуру, как им уже удалось сделать с индейскими племенами чероки, кроу, шауни и навахо.

Но Джозефа не переставали мучить сомнения. Насколько они сами безгрешны? Разве не было в происходящем также их вины? На ком в действительности лежит ответственность за разложение гавайской культуры? По необходимости аборигены превратили свою культуру в предмет потребления и выставили на продажу, чтобы остаться жить в своих собственных домах. Но вот в чем вопрос: они продались с потрохами или их всего-навсего поработили? Почему они не пожалели сил и энергии, привечая захватчиков? Одаривали чужаков ананасами, угощали традиционными кушаньями, предлагали цветочные гирлянды и «май-тай», раскрывая им дух алохи, когда больше всего на свете хотелось скормить их акулам?

А был ли у них хоть какой-нибудь выход? Неужели следовало просто взять и отдать в полную собственность хаоле родной остров и молча смотреть, как они превращают его в одно сплошное поле для гольфа? Или следовало признавать только гавайский язык и держаться самим по себе? Возможно, было бы лучше жить в нищете резервации, чем уподобляться Аи-Канаке?.. Что значит — быть гавайцем?

Уилсон приступил ко второму бутерброду. Он снова поглядел на Джозефа.

— Тебе надо перекусить, братишка.

Джозеф смахнул пыль со стекол солнечных очков.

— У меня есть немного папайи.

Джозеф смотрел на Уилсона, который преспокойно сидел и жадно поглощал сэндвич, совершенно не обращая внимания на два дымящихся трупа рядом с собой. Он в смятении отвел глаза. Может быть, наконец-таки пришло время покинуть рай. Возможно, рай больше уже не был раем?

2

Как все начиналось

— Тащи-ка свою киску ко мне.

Вспыхивали огни цветомузыки. Будоражащий хип-хоп скрипел и пульсировал. Танцовщица, «упакованная» наподобие сосиски в ажурное облегающее одеяние, двигалась то вверх, то вниз, то приближалась, то отодвигалась, словно играла в «наступи на нужную ноту» и трахалась одновременно. Она покачивала бедрами и извивалась вокруг стула, в то время как старик не сводил с нее взгляда. Его тело накренилось влево, будто терпящий бедствие корабль. Выцветшие голубые глаза, следящие за тем, как соблазнительная юная попка ходит ходуном из стороны в сторону, казалось, изо всех сил стремились покинуть задубевшее лицо табачного цвета, на котором опаляющее невадское солнце оставило следы своего многолетнего воздействия. Он плотоядно облизал тонкие, обветренные губы, дотронувшись языком до всклокоченных, уныло свисающих усов, и поерзал на сиденье. Правой рукой старик передвинул неподвижную левую руку. Потянулся и поправил свой галстук-шнурок «боло» с огромным зажимом, представляющим собой кусок бирюзы, оправленный в индийское серебро. На безвольно повисшей левой руке не было ни одного украшения, в то время как на правой красовалось несколько солидных золотых колец и часы фирмы «Ролекс», которые обошлись в такую внушительную сумму, будто они сделаны из плутония.

— Хочу узнать, как пахнет у тебя между ног, малышка.

— От этого твой мотор заводится, милок?

— Мой мотор всегда на ходу, пирожок.

Тут он душой не покривил ни на йоту. После того как Крутого Джека Люси разбил паралич, все его мысли вращались вокруг трахания. Будучи здоровым, времени на секс он не находил, так как был всецело поглощен управлением своей компанией, но теперь, когда половина тела отказала и левые рука и нога свисали, словно рукава шутовского наряда клоуна, секс стал для него навязчивой идеей. Он не знал, являлось ли это желанием получить невозможное или подсознательным страхом того, что отныне женщины проникнутся к нему брезгливостью и отвернутся от него. Кто-то из многочисленных докторов выдвинул предположение, будто бы удар повлек за собой повреждение одной из желез, в результате чего остальные стали гиперактивными, чтобы компенсировать ее отсутствие. Впрочем, какой бы ни была причина, факт оставался фактом: после удара Джек стал сексуально озабоченным импотентом.

Грызущее его беспокойство и неспособность к эякуляции повлекли за собой вереницу неудачных хирургических операций, после которых у Джека появилась постоянная болезненная эрекция — винить следовало надувные протезы, вставленные в пенис. Врачи убедили его использовать эти наполненные воздухом штуковины. Предполагалось, что он сможет накачивать их, когда ему понадобится эрекция — в комплекте шли также небольшой пневмоаппарат и насос, — и затем выпустить воздух, когда надобность отпадет. Но эта хреновина застряла, и Джеку оставалось только смириться со своим хроническим возбуждением.

Доктора сочли, что извлекать протез слишком опасно — последствия могли оказаться необратимыми, — поэтому, не утруждая себя, оставили все без изменений. Джеку просто надо привыкнуть, сказали они. Научиться обходиться лишь одной действующей половиной тела, свыкнуться со своим постоянно вздыбленным членом.

После удара Джеку пришлось заново учиться самым простым движениям — подтереться или почистить зубы одной рукой было непросто. К тому же неисправные надувные протезы означали, что ему придется научиться мочиться по кривой.

Все эти обстоятельства, ломание себя и непрерывное возбуждение, затянувшееся на двадцать четыре часа в сутки, изменили его. Прежде Джек был этаким весельчаком, всегда не прочь заказать по рюмочке для друзей или пригласить к себе уйму народа на барбекю у бассейна. Но теперь его одолевала непрерывная, изматывающая нужда, похожая на хронический зуд — такой сильный, который никогда не уймет никакая мазь, сколько ее ни наложи, и сколько ни расчесывай, легче ничуть не становится.

Да, постоянно эрегированный член может оказаться не только благословением, но и проклятием.

Сейчас Джек Люси как раз чувствовал себя проклятым, наблюдая за двадцатидвухлетней блондинкой из Ирвинга, штат Техас, которая извивалась перед ним, как обитательница гарема перед великим султаном.

— А что там у тебя в штанах, милок?

— Что, по-твоему, там может быть?

— Ух ты, смахивает на анаконду.

Танцовщица слегка сдвинула ходунок Джека, сделанный на заказ вышедшим на пенсию велогонщиком, сдвинула совсем чуть-чуть, чтобы иметь возможность выполнить наконец то, за что ей платили. Она взгромоздилась ему на колени, прижалась к его бедрам и, найдя набухший петушок, принялась тереться задницей о его конец.

— Ты чувствуешь его?

— О да, милок, еще как чувствую.

Джек резко выгнулся вперед, чуть не выколов глаз одним из ее упругих маленьких сосков, дерзко высовывающихся через сетчатое одеяние. Приблизил лицо к ее широко раздвинутым ногам и глубоко вдохнул.

— Мне нравится это благоухание.

Музыка изменилась, а вместе с ней изменилось и настроение девушки. Она стала серьезной. Танцовщица придвинулась совсем близко к Джеку и принялась ритмично ерзать промежностью по его коленям, взмахивая волосами и покачивая грудями в нескольких сантиметрах от его лица.

— Ты хочешь меня трахнуть?

Джек не ответил, он попросту потерял дар речи.

Мягкие волосы прикасались к лицу старика, в то время как ее тело шлифовало вздыбленный член так настойчиво, что Джек уже решил, что сейчас его надувные протезы лопнут. Волна оргазма медленно поднималась по позвоночнику и захватила правую часть его тела. Лицо перекосилось, и он не сдержал стона. Танцовщица плавно встала с его колен.

— Понравилось?

Джек кивнул. Он вдруг заметил, что девушка говорит с ним так, словно он плохо слышит. Иногда люди ведут себя странно: считают, что раз уж тебе необходим для передвижения ходунок, то ты еще непременно или глухой, или умственно отсталый. Обычно подобное отношение приводило Джека в ярость, но сейчас он сидел, все еще не оправившись от пронесшегося только что через него цунами из эндорфинов, так что не стал заострять внимание на ее бестактности.

Девушка подняла его ходунок и приставила к стулу.

— Надеюсь, мы с тобой еще увидимся, совсем скоро.

Джек стал изучать ее лицо и наконец пробормотал:

— Можешь не сомневаться.

Танцовщица застыла в ожидании, пока он выуживал из кармана брюк только что промокшее портмоне. Джек отделил три сотенные купюры и протянул ей влажные бумажки. Она опасливо взяла деньги, ухватив купюры за самый кончик.

— Благодарю вас, мистер Люси.

— Это тебе спасибо, Бренда.

— Барбара.

— Спасибо, Барбара.

Он смотрел, как она идет к выходу, помахивая деньгами, чтобы просохли на воздухе.

Портье, бывший нападающий из команды университета штата Невада в Лас-Вегасе по имени Бакстер, крупный и мускулистый парень с густой бородищей и пышными усами, придержал дверь, пока Джек выходил со своим ходунком, медленно продвигаясь по направлению к автостоянке шаркающей походкой, отдававшейся сильной болью во всем теле. Джек проследил взгляд портье, посмотрел вниз и увидел вязкое, влажное пятно, расплывшееся на штанине. Он повернулся и улыбнулся Бакстеру.

— Прекрасный вечер.

— Удачного вам продолжения, мистер Люси.

— Спасибо, Бакстер.

Джек прихрамывая двинулся к своему сделанному на заказ фургону. Он смотрел, как солнце садится за автострадой, как вспыхивают неоновые огни и большие экранные рекламные щиты многочисленных казино, для которых сейчас трудовой день только начинался. Он глубоко вдохнул сухой воздух с легкой примесью запаха жареного мяса, доносящегося от близлежащей закусочной. Крутой Джек любил Лас-Вегас. Для него этот город являлся воплощением рая на Земле.

3

Фрэнсис с треском распечатал маленькую бутылочку скотча. Он задумчиво смотрел, как янтарная жидкость обволакивает кубики льда и постепенно поднимается по боковым стенкам пластмассового стаканчика. Проклятые террористы. В конечном счете им все же удалось одержать верх, не так ли? Они бесповоротно изменили его жизнь этим своим джихадом.

Какое бы там вдохновение их повернутые на Боге мозги ни находили в Коране, оно сослужило им хорошую службу. Выходит, не зря эти мусульмане проводили столько времени на коленях, уткнувшись лбами в землю, то и дело отвешивая почтительные поклоны на восток. Все их бесконечные призывы Аллаха возвратились им сторицей. Они предприняли поход против зла — обрюзгшего, прожорливого Запада. Они без сожалений отдавали жизни за свое праведное дело, что, если позабыть об обещанных им райских кущах с юными девственницами и реками вина, было достойно уважения — не каждый может принять смерть в бою за родину. Они неожиданно приобрели ореол мученичества, стали чем-то вроде рок-звезд для нового поколения, им удалось то, о чем они даже и помыслить не могли в своих диких фантазиях. Мир больше уже никогда не будет таким, как прежде. Теперь, в эпоху терактов, коктейли в первом классе подавали в дешевых пластмассовых стаканчиках. Как будто кто-нибудь мог попытаться угнать самолет, воспользовавшись чертовым бокалом.

Впрочем, вкус шотландского виски по-прежнему оставался отличным. Без скотча он бы просто не выдержал. Понадобятся еще по меньшей мере три-четыре такие бутылочки, может, и больше, если эта мелкая идиотка, сидящая рядом с ним, будет и дальше с ним трепаться. Фрэнсис сделал очередной глоток и придал лицу самое что ни на есть заинтересованное выражение, словно его волновало, что она там себе бормочет. Он смотрел, как шевелятся ее губы: шлеп, шлеп, шлеп.

Забавно, ему-то всегда казалось, что японки все до единой — красавицы и почти не уступают изящным тайским женщинам, равных которым нет во всем мире. Но эту красивой не назовешь. Лицо какое-то укороченное, расплющенное, с подростковыми прыщами, выпячивающимися на лбу как некий бактериальный архипелаг. Плюс ко всему большие уши, дурной запах изо рта и совершенно плоская грудь.

Матерь Божья, да заткнется она когда-нибудь? Японка не умолкала, даже когда капитан обращался к пассажирам. Фрэнсису так и не суждено было узнать, на какой высоте они совершат полет и на какой скорости; он также не уяснил, сколько градусов будет на термометре к моменту их прибытия. Зато ему прочитали целую лекцию о психологических и физиологических преимуществах танца живота и о благотворном влиянии сего действа на какие-то там сексуальные чакры. Фрэнсис потягивал виски, не забывая время от времени кивать. Он снисходительно посмеивался про себя, пока она непрерывно говорила. Лучше наклонись-ка да обхвати свои лодыжки. Я уж тебе, так и быть, открою сексуальную чакру.

Танец живота оказался только верхушкой айсберга. Дальше настала очередь уроков латиноамериканских танцев и семинара по улучшению контактной способности к сближению (он так и не понял, что это за способность такая). Также речь шла о фитнес-комплексе Пилатеса, семинарах по самогипнозу, после чего последовали откровения о послеобеденных часах, посвященных раздаче бесплатных презервативов в местной больнице. Благодарить за столь насыщенное расписание следовало какого-то там психолога-консультанта по личностному росту.

Фрэнсис не сводил глаз с ее шевелящихся губ. Японка как раз жаловалась на то, что придется забыть на время обо всех этих попытках самоусовершенствования, так как ей следует подумать о хлебе насущном. Фрэнсис кивал и в который раз спрашивал себя, почему он не удосужился прочитать ее резюме чуть внимательнее, когда принимал решение нанять девушку в качестве своей помощницы.

Фрэнсис с треском отвернул крышку с очередной бутылочки. Он дал себе обещание: если она хотя бы заикнется о том, что я слишком много пью, то я придушу ее прямо здесь и сейчас.

Но она даже ничего не замечала. Девушка говорила о том, как здорово работать в киноиндустрии. В университете она посещала писательские курсы и сама набросала парочку сценариев, которые, по единодушному мнению ее друзей, были весьма хороши. Она с нетерпением ждала той минуты, когда окажется на съемочной площадке и сможет собственными глазами увидеть, как случается чудо — воплощение сценария в кино. И не просто увидеть, но и быть частью волшебства, полноправным членом творческой группы. Она также не могла дождаться, когда станет свидетельницей творческой работы режиссера с актерами. Ей так хотелось научиться всему этому, потому что когда-нибудь она и сама собиралась стать режиссером. Нет, конечно же, не в насквозь прогнившем и бессердечном Голливуде, она планировала посвятить свою жизнь независимому кино. О, ей есть что сказать, у нее накопилось множество замечательных, бесценных, жизнеутверждающих наблюдений о человеческой природе. Именно поэтому она сейчас едет в Гонолулу. Таков ее жизненный путь. Она следует своему «высшему предназначению». Помощь ее психолога-консультанта оказалась большим подспорьем.

Фрэнсис не стал рассеивать ее иллюзии. Вскоре она сама узнает, что единственное чудо, которое там доступно, — это возможность завалиться спать к полуночи. Никаких тебе творческих забот и эстетических решений. Им придется дни напролет сначала искать место, а потом пытаться получить разрешение на парковку гигантских раздутых автоприцепов, потребованных режиссером и страдающими звездной болезнью актерами. Сердце помощницы разбилось бы, если бы она узнала, что с актерами ей придется сталкиваться лишь на бумаге — при заполнении табеля рабочего времени. Когда она будет следить за тем, чтобы звезде А не пришлось работать больше тех восьми часов, которые предусмотрены в контракте, а также за тем, чтобы эта звезда, не дай бог, не переработала, чтобы не возникла необходимость оплачивать всякую там сверхурочную работу, выходные или выдавать премии в виде дополнительных обедов.

Лучше всего приходит понимание человеческой природы в баре, когда пытаешься утопить в алкоголе воспоминания об очередном бестолковом дне.

Фрэнсис добавил себе виски и взял с небольшого блюдечка горсть жареного миндаля. Он снова вспомнил о своем любовнике, который остался в Лос-Анджелесе. В эту минуту девушка не в тему поинтересовалась, нет ли у него аллергии на орехи.

Сам Фрэнсис не горел желанием почувствовать себя частью волшебства. Волшебство его интересовало как раз меньше всего. Он летел сейчас в Гонолулу только потому, что мог загорать, вволю пить «май-тай» и наконец-таки забыть Чада.

Чад был продюсером, большой шишкой в кинобизнесе. У них с Фрэнсисом за плечами было около пятнадцати лет совместной жизни, когда Фрэнсис впервые узнал о другом мужчине — или, точнее сказать, мужчинах. Это случилось всего какой-то месяц назад. Причем не было никакого крупного выяснения отношений в духе ток-шоу — отрезвляющая правда небольшими порциями выходила наружу, одна полная раскаяния исповедь следовала за другой. Первым в списке Чада был их общий зубной врач, к которому они обращались, когда отбеливали зубы. Потом шел парень из косметического салона. Помощник Чада, Джейсон, тоже засветился, составив компанию еще одному широко известному режиссеру, а также агенту и парню, который выгуливал собак.

И это только за последний год. Любовники сменялись один за другим. Устроители вечеринок, массажисты, парочка юнцов, которых он встретил в спортзале, почтальон, рабочий-строитель. В конце концов бесконечные исповеди Чада стали напоминать Фрэнсису о дискогруппе «Виллидж пипл». Ему только и не хватало, что Индейского Вождя и Полицейского, и тогда он поимел бы всю группу в полном составе.

Оказаться с разбитым сердцем — само по себе уже достаточно тяжело, но что приводило Фрэнсиса в ярость, доводило прямо-таки до белого каления, так это те жертвы, на которые он шел ради Чада. Все диеты, которыми Фрэнсис себя изводил, бесчисленные часы в спортзале с личным тренером (да, Чад и того затащил в свою постель), липосакция, чтобы избавиться от почти незаметного двойного подбородка, — все после настойчивых уговоров Чада, лишь бы стать более желанным для него.

Они даже испробовали курс семейной терапии, но Фрэнсису однажды показалось, что между Чадом и врачом-консультантом пробежала искра взаимного притяжения, поэтому он решил, что с него хватит.

Однажды утром Фрэнсис стоял в ванной комнате и рассматривал свое отражение в зеркале. Его взору предстал красивый еще мужчина, приближающийся к своему пятидесятилетию. Лицо, не утратившее мальчишеского задора, с искрящимися голубыми глазами и изящно очерченным носом. Конечно, вокруг глаз уже пролегала сеточка морщин, зато у него сохранилась шевелюра, тело по-прежнему оставалось великолепным, и он еще не разучился ослепительно улыбаться. Между тем ему чего-то не хватало, и косметическими операциями это восполнить было нельзя.

Фрэнсиса осенило: ему требуется пространство, возможность по-новому взглянуть на мир. Ему надо уехать из города. Недолго думая, он взял телефон, позвонил нескольким знакомым и согласился на первую же предложенную работу.

Фрэнсис дал себе обещание. Отныне он станет есть, пить и пускаться во все тяжкие. Все эти годы он держал себя в узде, отказывался от самых простых радостей в надежде заслужить любовь Чада. О чем он только думал? Но теперь с этим покончено, теперь он сможет пить, что захочет, ширяться, сколько душе угодно, спать с хорошенькими юнцами и кутить напропалую. Он станет объедаться шоколадом. Подумать только, целых пятнадцать лет он сохранял верность одному человеку и в ответ получил одно лишь унижение. Теперь уж он своего не упустит, оторвется на полную катушку. Он затащит в свою постель первого же подвернувшегося гавайского музыканта.

Многократные возлияния оказали целительное действие, расслабляя напряженные мышцы на шее и в плечах лучше, чем любой из сделанных ему когда-либо основательных массажей. Губы растянулись в глупую улыбку, его наполнило ощущение тепла, и поя вилось давно позабытое чувство удовлетворения, отчего сердце запело от радости. Что-то в стиле дискомузыки. Фрэнсис взял две пустые бутылочки и стал ими поигрывать, представляя, что это двое, которые только что познакомились на воздушной дискотеке в салоне первого класса. Маленькие бутылочки сначала присматривались друг к другу, а потом одна из них сделала первый шаг к сближению. Вскоре они устроили обжимания на колене Фрэнсиса. Да, решено. Он сегодня же кого-нибудь завалит.

Эта несносная женщина внезапно нарушила ход его мыслей. Как там ее зовут, Юки, кажется? Теперь она разглагольствовала о качестве воздуха в самолете. По ее словам, в салоне явно недоставало свежего воздуха, микробы размножаются в жаркой среде, эпидемия разносится через вентиляционные отверстия. Фрэнсис равнодушно выслушал ее жалобы и проследил за ней взглядом, когда Юки решительно встала и пошла к стюардессе. Сзади ее плоская попка и стройное тело казались мальчишескими и соблазнительными. Наблюдая за ней, Фрэнсис почувствовал возбуждение, вызванное в большей степени действием алкоголя. Может статься, она не так уж и плоха, подумал Фрэнсис. Пожалуй, если я просто завалю ее, то и такая на что-нибудь сгодится.

4

Джек выглянул из окна, со стороны парадного входа. Вид отсюда открывался впечатляющий. Его ухоженная лужайка радовала глаз сочной зеленью, уступая лишь несколько метров круговой подъездной дороге к дому (раза в два шире принятого), вымощенной розовым песчаником из Аризоны, и широкому флагштоку, на котором неистово трепетал старый добрый американский флаг, словно стремясь улететь на свободу, подхваченный дикими ветрами пустыни, но пока еще бессильно тыкающийся в высокий забор, окружающий дом. С одной стороны землю Джека Люси окаймляла тихая улочка с ровными рядами жилых домов, идеально прямая, словно ее собственноручно провел городской проектировщик. С другой стороны размякшая на солнце заасфальтированная дорожка отделяла его роскошные посадки лугового мятлика от «великой пустоты».

Иногда можно видеть и пустоту. Там, за дорожкой, ее было сколько угодно. Скалы, голая земля, перекати-поле и обрывки бумаги, принесенные ветром. Линия телефонных столбов устремлялась вдаль и затем исчезала, и если присмотреться, то вдалеке можно было заметить железнодорожные рельсы, уходящие на север. Тысячи километров бесплодной земли, заканчивающейся яркой вспышкой травы Джека, которую он заботливо потчевал водой из поливальной установки.

Он самодовольно усмехнулся и прикурил сигарету. Джек и сам прекрасно понимал, что табак ему на пользу не пойдет, именно эту дурную привычку — наряду с кучей других — следовало считать причиной парализации, но какого черта, ему и надо-то всего пару затяжек, только чтобы вдохнуть жизнь в свои ни на что уже не годные внутренности.

Одно из преимуществ состояния постоянного возбуждения заключается в том, что как только ты просыпаешься, то сразу же готов сразиться с миром. Сегодня утром Джек хотел пораньше отправиться на работу. Накануне ему попалась на глаза статья в «Дейли вэрайсти», и у него появилась одна задумка. Намечалась уйма работы.

Предоставление услуг по снабжению продовольствием и напитками киношников, снимающих фильмы и телепрограммы, — официально это называлось «продовольственное обслуживание», — довольно ненадежное предприятие. В хорошие времена, когда вы сотнями кормите актеров и членов съемочной группы по семнадцать баксов с носа в течение нескольких месяцев подряд, а три-четыре ваших грузовичка к тому же развозят продукты по нескольким площадкам, запросто можно сколотить пару миллионов всего лишь за год. Если по договору с профсоюзом водителей большая часть ваших поваров получает почасовую зарплату, как и водители грузовиков, то почти вся выручка идет в ваш карман. В скудные времена, когда месяцами все машины стоят без работы, жизнь может показаться полным дерьмом. Ведь все равно приходится выплачивать ссуду и вносить страховые взносы за грузовики. А эти «малыши» обходились Джеку в четверть миллиона каждый. Он знал, что преуспеть можно, только если держать в работе как можно больше грузовиков. И не имело никакого значения, приходилось вам их гонять на съемки широкомасштабного художественного фильма с кучей звезд или дрянного рекламного ролика собачьей еды.

Джек старался расширять сферу своих интересов в тех районах, в которых было мало сильных конкурентов. Не существовало ни единого шанса застолбить себе место в Лос-Анджелесе или в районе залива Сан-Франциско. Тамошний рынок оказался забитым под завязку. Весьма многообещающими виделись Джеку перспективы в Сиэтле, когда он два года назад кинул туда все свои силы. Проще простого было оттеснить в сторону здешних мелких дельцов — полных придурков, управляющих парочкой медлительных автобусов. У них не хватило ни нужных связей, ни мужества, ни денег, чтобы дать отпор Джеку.

Впрочем, Сиэтл не пользовался большим успехом. Большую часть съемок перенесли в Ванкувер, где студии получали тридцатипроцентную скидку на каждый потраченный доллар благодаря любезности канадского правительства. Вложение в проекты Сиэтла, за исключением разве что парочки малобюджетных ужастиков, оказалось неудачным и походило на медленное просачивание в потоке наличных. Джеку Люси удалось заполучить контракт на случайные съемки в Портленде, но все же никакой золотой жилой, на которую он надеялся, и не пахло. И тогда ему повезло наткнуться на статью о профсоюзе водителей грузовиков в Гонолулу.

Острова просто лопались от работы, там никогда не было недостатка в съемках. Фильмы о динозаврах, ленты о вьетнамских джунглях, а также не стоило забывать бессмертный «Бич бланкет бинго» с подростками, восклицающими «Приближается волна!» и с разбегу бросающимися в воду с большими плоскими деревяшками в руках. Джеку всегда нравились такие фильмы: смазливые девчонки с пышными гривами исполняют танец ватузи в свете резных деревянных факелов. Может, когда-нибудь его вернут на экраны. А потом, не следовало забывать о многочисленных телесериалах вроде «Гавайи, пять-ноль» — Джеку он очень нравился — и всяких рекламных роликах — десятки проворных новых грузовичков из Японии снимали, когда они каждую неделю стремительно неслись по грязным дорогам в Оаху.

Джек понял, что следует поторопиться. На этом острове пока была только одна компания по продовольственному обеспечению. Учитывая, что во всей стране осталось так мало работы, оставался всего лишь вопрос времени, когда кому-нибудь еще придет в голову такая же мысль, как Джеку.

* * *

В гостиную вошел инфантильного вида молодой человек, напоминающий распространителя Библий. Он был одет в коричневые широкие брюки и синюю рубашку с галстуком в коричневато-красную полоску, неуклюже повязанным вокруг шеи. Хотя ему исполнилось лишь двадцать девять лет, на вид можно было дать все пятьдесят. На голове уже явно намечалась лысина — парень тщательно зачесывал волосы, чтобы ее прикрыть. А еще он носил очки для чтения, отчего глаза казались громадными, как у некоего странного насекомого, обитающего в пустыне. Одна лишь обувь — дорогие разноцветные баскетбольные кроссовки — выдавала его молодость и страсть к рэпу.

Несмотря на тягу к афроамериканскому стилю, Стэнли Люси был таким же белым, как и «Чудо-хлеб». Не зная, куда излить переполнявшую его энергию, Стэнли всегда смотрел на мир с таким тревожным выражением, словно вот-вот должно было случиться что-то плохое. Он напоминал миссионера, только что прибывшего в Найроби и мысленно взывающего к Богу, чтобы помощь пришла прежде, чем его слопают варвары.

Стэнли принес две чашки кофе.

— Пап, тебе же вроде нельзя курить.

Джек повернулся и бросил на сына тяжелый взгляд.

— А ты знаешь, что тебе вроде не следует совать нос в чужие дела.

Он взял чашку у Стэнли, отпил немного и сунул ее обратно сыну.

— Подержи-ка. Мне надо в туалет.

После удачного избавления от остатков нью-йоркского бифштекса, жареной картошки со сметаной и луком, кусочков жареного бекона, кочанного салата, залитого острой приправой «ранчо», и популярного нынче персикового пирога Джек отправился в гараж. Стэнли плелся за ним. Он держался позади отца, пока тот преодолевал две небольшие ступеньки на своем ходунке. Стэнли хотел было помочь, потом передумал, но в конце концов не выдержал и протянул отцу руку.

— Держи, пап.

Джек гаркнул на него:

— Я в порядке! Ты обращаешься со мной так, словно я, мать твою, умственно отсталый.

— Я просто пытался помочь.

— Мне на хрен не нужна твоя благотворительность!

Стэнли не обиделся. Не важно, что говорит отец. Они спорили из-за этого уже сотни раз. И всегда споры заканчивались одинаково.

Джек шатаясь спустился по ступеням с громоздким ходунком и потом с видимым усилием залез в свой построенный на заказ фургон.

— Ты идешь? Нам работать надо.

— Я встречусь с тобой там.

— Великолепно. С твоими темпами окажешься на месте как раз к обеду.

Джек кивнул на прощание, тем временем дверь гаража автоматически открылась, и ослепительно белый солнечный свет ворвался в темное и пропахшее маслом помещение. Стэнли отошел в сторону, и отец завел двигатель фургона. Джек никогда не удосуживался взглянуть, куда он едет, когда давал задний ход. Он просто включал сцепление и давил на газ. Всякие там зеркальца заднего вида существовали, по его убеждению, исключительно для дамочек.

5

Фрэнсис открыл глаза. Снаружи неистово палило полуденное солнце, его белое слепящее сияние приглушалось до зеленоватого отблеска благодаря тяжелым шторам, закрывающим окна гостиничного номера. Фрэнсис прищурился. Даже несмотря на плотно опущенные шторы, свет больно впивался в глаза, словно раскаленная спица. В горле все пересохло, во рту ощущался неприятный привкус, будто он проспал всю ночь с засунутым туда носком. Болели мышцы, ныли кости, и было так трудно дышать, словно нос заложило от здоровенных запекшихся капель крови. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя настолько отвратительно.

Фрэнсис оглядел комнату, пытаясь вспомнить, что же все-таки накануне произошло. Вроде бы он сейчас в своем номере. Впрочем, все гостиничные номера на одно лицо, словно сошли с какого-то производственного конвейера на гигантском заводе, со свежей побелкой и пришлепнутой сбоку надписью «ГОСТИНИЦА». Одинаковые номера явно штампуются в большом количестве на конвейерной ленте, в каждом непременно найдутся похожие лампы, кровати, картины, ведерки для льда и махровые халаты. Эдакие специально разработанные комплекты, чтобы внушить иллюзию комфорта и стабильности среднестатистическому дельцу, который останавливается здесь в перерывах между деловыми встречами с другими среднестатистическими дельцами. Место, чтобы отдохнуть и на время позабыть о стратегиях, продажах, телеконференциях или иных столь же беспокойных занятиях.

Фрэнсис представил себе, как мужчины и женщины со стильными прическами, в строгих деловых костюмах, с дорогими кожаными портфелями, на которых выбиты их инициалы, возвращаются в свои номера, чтобы отпраздновать очередную удачную сделку. Ринутся ли они сразу же к мини-бару, чтобы насладиться вкусом полулитровых бутылочек какого-нибудь там белого «крест-рок шардоне»? Станут ли они поглощать жареный миндаль? А может, примутся за сладости? Как вообще празднуют свои победы типичные представители делового мира? Опрокидываются ли их женщины на спину, широко расставив ноги, пока самцы-дельцы заключают сделки?

От подобных мыслей у него разболелась голова.

Фрэнсис повернулся на кровати, почти физически ощутив, как серое вещество жидкой массой перелилось с одной стороны черепа на другую, болезненно просочившись через варолиев мост подобно ледяному вязкому скипидару, вызвав у него легкую тошноту. Откинув голову на мягкие подушки, он поборол желание расстаться с содержимым желудка. Именно в эту минуту Фрэнсис боком ощутил тепло человеческого тела, пристроившегося рядом с ним в кровати. Тогда-то он и вспомнил все.

О, конечно же. Спасатель с водной станции.

Неожиданно Фрэнсису стало чуть лучше. Он приподнялся на локте и с восхищением принялся рассматривать спящего парня. Фрэнсис не смог вспомнить таких мелких подробностей об этом загорелом юноше, как имя, но в памяти всплыли какие-то разговоры о том, что тот некогда участвовал в соревнованиях по серфингу. Фрэнсис подумал, что молодого человека, возможно, зовут, Диком, но наверняка он не стал бы утверждать. Впрочем, это не имело никакого значения. Зачем, черт возьми, имя, когда у тебя такая шикарная грудь — без единого волоска и бугрящаяся от мускулов, бицепсы прочнее скал и такие тугие ягодицы, напоминающие поверхность упругого мячика.

Фрэнсис самодовольно ухмыльнулся и пожалел, что поблизости нет цифровой камеры, чтобы он мог сделать фотографию и отослать ее Чаду по электронной почте. Фрэнсис представил, как бы тщательно он выбирал нужный ракурс, чтобы вытатуированные на выпирающих мускулах ананасы попали в кадр. Этого, в довесок к широченным плечам и бритой голове, оказалось бы достаточно, чтобы вызвать у Чада приступ ревнивого бешенства.

Он даже мысленно составил сопроводительный текст.

«Дорогой Чад! Взгляни, что я только что поимел. Сожалею, что ты не смог воочию увидеть сие действо!Алоха!»

Фрэнсис вдруг понял, что ему срочно надо отлить, поэтому, стараясь не разбудить «Дика», он осторожно выполз из-под одеяла и на цыпочках прокрался в ванную комнату. Ощути в вдруг резкую боль в ступ не, посмотрел вниз, на пол, и увидел на ковре бюстгальтер из кокосовой скорлупы и юбку из пластмассовой травы. Вокруг валялись разбитые остатки предмета, похожего на дешевую гавайскую гитару. Фрэнсис сел на краешек кровати и вытащил щепку от гитары из ноги. Повертел головой в разные стороны и попытался вспомнить, откуда это могло бы быть. Он что, напяливал на себя этот наряд для танца хула? И каким образом сломалась гитара? Он что, упал на нее?

Теперь уже с большей осторожностью, внимательно глядя под ноги, Фрэнсис пошел в туалет, включил свет, показавшийся ему слишком ярким, и принялся изучать себя в зеркале. Он не помнил, чтобы слишком уж сильно напился — всего лишь полпинты куаалюда, две порции май-тая и бутылка вина за ужином. Но черт, он выглядел так, словно его накануне переехал грузовик. Внезапно Фрэнсиса посетила пугающая мысль. Возможно, он уже стал слишком стар для подобных развлечений. Тогда, выходит, его дело дрянь?

Фрэнсис выловил из аптечки пару таблеток болеутоляющего и запил их несколькими глотками минералки, любезно предоставленной отелем. Нет, конечно же, он не постарел. Просто не в форме. Уже многие годы он так не кутил. К тому же когда последний раз ему доводилось так оттянуться? Пожалуй, вообще ни разу. Когда он последний раз обряжался в девушку, танцующую хулу, а потом его вытаскивал из воды спасатель? Что уж тут скрывать, ответ один — никогда. Конечно, дело вовсе не в старости, нет. Просто не так уж и легко оказаться после многих лет воздержания в гуще событий без потерь.

Фрэнсис сидел на унитазе, когда раздался телефонный звонок. Его помощница, та азиатская девица, невыносимо бодрым голосом напомнила, что у них через полчаса намечен завтрак с представителями профсоюза.

6

На Вайманало-бич было немноголюдно. Пляж располагался слишком далеко от Вайкики, чтобы туристы из больших гостиниц утруждали себя долгой поездкой, а для большинства местных жителей рабочий день уже начался, поэтому Джозефу было где разгуляться, когда он устроил пробежку по твердой поверхности из влажного песка у кромки воды. Ему нравилось ощущать, как песок приятно холодит босые ноги, а то и дело обвивающая лодыжки морская пена доставляла необыкновенное удовольствие. Он любовался водной гладью: прозрачной, голубой, с зеленоватыми крапинками, темной, сверкающей в лучах солнца — и такое буйство красок мирно сосуществовало в одном океане! Джозеф удивлялся тому, что не было видно даже юных серферов, но, возможно, они все подались дальше к северу, предпочитая укрощение гигантских волн на Пайплайн, или, еще лучше — по крайней мере ему такой вариант пришелся более по душе, — они наконец-то решили отправиться в школу.

Большая волна накатила на пляж, с силой ударившись об обнаженные выступы скал и послав плотную пенную завесу брызг метров на пять вверх. Джозеф пробегал через нее, водные брызги опускались сверху, и он чувствовал на теле прохладно-соленые нежные прикосновения. Как он сможет жить без этого? На самом-то деле он будет скучать по многому: по воздуху, свежей рыбе, ананасам и папайе. Конечно же, он запросто найдет тропические фрукты и в Нью-Йорке, и даже свежую рыбу, если на то пошло. Но нигде невозможно будет купить солнечный свет, подобный этому, или ощутить на своем лице точно такой же соленый водный каскад, какими бы исключительными ни были товары, предлагаемые привередливому покупателю лавочками в Сохо.

Джозефа раздирали противоречивые чувства. Порой на него накатывала клаустрофобия оттого, что он жил на таком маленьком островке, где все друг друга знают. Бывали и времена, когда эти места казались ему самыми прекрасными на всем белом свете. И так он колебался и не мог решиться уехать отсюда, мысленно взвешивая все за и против, пока тяжесть на душе не стала притягивать его к земле и ему не пришлось просто-напросто выкинуть подобные мысли из головы. Но все-таки Джозеф понимал, что такого шанса больше не представится. Он сможет работать в одном из первоклассных итальянских ресторанов Нью-Йорка, готовить блюда из самых изысканных ингредиентов со всего мира, оттачивать свое мастерство, узнавать тайны ремесла и учиться тому, как управлять настоящей кухней. Джозефу все это представлялось так, словно судьба выталкивала его из безвестности прямо на поле между второй и третьей базами на стороне нью-йоркских «Янки».

Ему выпал счастливый билет. Один шеф-повар, тучный и громогласный американец, который провел несколько затворнических лет на кухне какой-то забегаловки в глухой итальянской деревушке ради совершенствования своего мастерства, приехал в Гонолулу, чтобы снять эпизод японского документального телесериала, в котором прославленные повара встречались друг с другом в кулинарной битве. Джозеф и его дядя обеспечивали питанием съемочную группу. Джозеф поджаривал в грузовике свежую муа, когда заметил пристальный взгляд шеф-повара. Как оказалось, муа готовится почти так же, как лаврак, и американца весьма впечатлило мастерство Джозефа. Он попробовал одну из приготовленных рыб и тотчас же предложил Джозефу работу в своем манхэттенском ресторане. Джозеф тогда ответил, что подумает над предложением, и, по правде сказать, только этим теперь и занимался.

Не то чтобы он серьезно рассматривал возможность перемен. Нет, у него была хорошая работа, причем любимая. Имелась подружка. Рядом находились его семья и друзья, которых Джозеф знал всю свою жизнь. У него было все, о чем можно только мечтать, и все же юношу снедало неотступное желание уехать.

Джозеф даже подумывал о том, что ему следовало бы сходить на прием к психоаналитику. Однако все было не так уж и просто. Оаху маленький остров. Здесь все друг друга знают. Как только он признается психоаналитику, что подумывает об отъезде, бабушка и дядя насядут на него с просьбами остаться. И как поступить с Ханной? Не следует ли ему жениться? Разве не в долгу он перед ней после всех этих совместных лет?

Мысли об ароматах, запахах и вкусах, которые ждали его за тихоокеанским горизонтом, неотступно преследовали Джозефа. Он жаждал отведать блюд национальной кухни в Мексике. Острую индийскую приправу карри съесть в Бомбее. Салат из зеленых плодов папайи взять из рук уличного продавца в Бангкоке. Он хотел отправиться в Париж и заказать обед из двенадцати блюд в трехзвездочном ресторане. Он желал выпить белого испанского вина в каком-нибудь барселонском баре. Джозеф стремился попробовать все вкусы мира. Как вообще он сможет стать великим поваром, если не будет иметь возможность изучить мир? А как, скажите на милость, можно исследовать мир, когда ты застрял на таком крошечном островке? Но все же, почему у него возникло подобное желание покинуть такое необыкновенное и прекрасное место, где его окружают друзья, семья и любимые люди?

Юки повесила трубку и недоуменно покачала головой. Ну почему ее начальником оказался такой воинствующий козел? Почему ему надо вести себя так пренебрежительно, так развязно? Может, Фрэнсис относится к разряду тех гомосексуалистов, которые вымещают собственную злобу по отношению ко всему остальному, такому правильному миру, выискивая малейший повод к драке? Хотя, возможно, он сам по себе слишком эгоцентричен и враждебен, но в любом случае поведение Фрэнсиса ранило ее чувства. Юки всегда считала себя очень непредвзятой в том, что касалось сексуальных предпочтений других людей, и многие из ее друзей нетрадиционной ориентации могли бы подтвердить это.

Девушка стала мысленно перебирать все свои поступки и слова, чтобы понять, чем именно она могла его обидеть. Ее поведение никогда не выходило за рамки сугубо деловых отношений. Что ж, возможно, в самолете она разговаривала слишком пылко. Наверное, слишком много трепалась. Но ведь она просто была не в состоянии обуздать свой восторг. Предстояла ее первая большая работа! Юки вдруг вспомнила, каким взглядом он ее смерил, когда она встала и пошла к стюардессе, чтобы пожаловаться на нехватку свежего воздуха. Но ведь она поступила так не только для себя одной, она старалась для всех. Кто-то же должен был выступить в защиту пассажиров.

Юки взяла с тарелки с клубникой несколько ягод и пошла на балкон. Она стала вглядываться в океан. Стоял погожий день, может быть, даже самый прекрасный день в ее жизни. Воздух был необычайно чист, солнечный свет отражался в серебристо-голубой воде. Трава поражала взгляд сочной зеленью, небо было сказочно голубым. Даже песок приобрел удивительный оттенок спелой пшеницы, напоминая хорошо уродившиеся хлебные поля. Видневшиеся на горизонте редкие пятнышки облачков казались светлее отбеленного хлопка.

Пальмы мерно покачивались от дуновения легкого ветерка. Маленькая черная пичужка с подвижной алой головкой вспорхнула на балкон и принялась клевать какие-то крошки. Юки глубоко вдохнула насыщенный кислородом воздух, оказывающий необычайно целительное воздействие на легкие. Потом выдохнула. Что за блаженный уголок! Как только Фрэнсис может вести себя как последний болван, когда за стенами его номера раскинулся истинный рай земной? Юки почувствовала душевное смятение и потянулась к телефону. Ее консультант по личностному росту, несомненно, подскажет, что делать дальше.

Юки потребовалось всего несколько минут, чтобы со всеми подробностями рассказать Дэвиду о случившемся в самолете. Даже он вынужден был согласиться с тем, что Фрэнсис поступил по-свински, когда предоставил ей добираться до гостиницы из аэропорта на маршрутном автобусе, в то время как сам поехал на взятом в прокате автомобиле. Но психолог посоветовал ей взглянуть на ситуацию с разных точек зрения. Могло статься, что Фрэнсису надо было куда-то заехать и ему представлялось неловким взять ее с собой. Он в который раз напомнил Юки о том, что следует брать пример с Бодхисаттвы и научиться проявлять сострадание к другим людям. Если только Юки поймет, какие силы вынуждают Фрэнсиса вести себя подобным образом, в таком случае она сможет узнать многое об этом человеке. Дэвид процитировал ей одно из высказываний далай-ламы: «Иногда самый лучший учитель — это человек., который обращается с нами несправедливо. Тогда, пытаясь преодолеть препятствия на своем жизненном пути, мы обретаем возможность познать собственную природу». Дэвид посоветовал ей сохранять положительный настрой и каждую ночь использовать ароматерапевтические масла для очищения своей ауры.

Юки сердечно поблагодарила консультанта и повесила трубку. Пожалуй, он прав в отношении Фрэнсиса. Может, просто такова ее карма — иметь в качестве начальника самого настоящего козла. Придется разобраться с этой ситуацией и извлечь урок, чтобы перейти к следующему этапу.

Фрэнсис, по ее мнению, представлял собой сложную натуру. Юки почти физически ощущала переполнявшую его негативную энергию. Но каковы ее причины? Ни один человек не рождается таким. Нужно быть бдительной, чтобы негативная энергия Фрэнсиса не повлияла и на нее. Юки подошла к чемодану и достала хрустальное ожерелье и несколько баночек с ароматерапевтическими маслами. Хрусталь притягивает космическую энергию и поэтому сможет защитить ее сердечную чакру, тогда как несколько капель лаванды на коже станут посылать вокруг успокаивающие флюиды.

Она также подумала, что стоит втереть немного розмаринового масла в волосы, чтобы очистить ауру, добавить чуточку иланг-иланга на запястья и капельку перечной мяты на блузку для улучшения энергетики и обретения терпения.

Интересно, не переборщила ли она?

Юки зажгла ароматную палочку и стала настраивать себя. Итак, у нее есть цель. Она сделает все необходимое, чтобы вернуть Фрэнсиса к свету. Она обязательно поможет ему принять свою положительную божественную сущность. Таково ее жизненное предназначение.

Джек ничего не мог с собой поделать: ее задница была просто необыкновенно хороша. Он не сводил глаз со сладенькой круглой попки, когда стюардесса наклонилась, подавая одному из пассажиров коктейль с бумажным зонтиком и ломтиком ананаса, свисающим с края стаканчика. Джек пожирал глазами линии ее трусиков, прорисовывающиеся сквозь голубую ткань юбки. Хотя ему даже нравилось возбуждение, которое его охватило. Таков уж его талант — возбуждаться.

Джек проследил взглядом, как стюардесса пошла по салону самолета к своему месту. На соседнем сиденье Стэнли брюзжал из-за того, что им пришлось лететь первым классом.

— Тапочки? И зачем они нужны?

— Для удобства, несмышленыш.

— Что за расточительство! Мы заплатили в три раза больше, чем за экономкласс, и все ради тапочек?

Джек не переставал удивляться странностям сына. Да разве кто-нибудь станет жаловаться, что летит первым классом? И дело было не только в тапочках. Взять хотя бы тех стюардесс на носу лайнера: молоденькие блондинки, форма сидит на них как влитая. Предпочитаешь лететь в компании склочных страхолюдин, у которых на подбородке красуются волосатые родинки? Тогда тебе прямой путь в экономкласс.

В эту минуту к ним подошла приглянувшаяся ему стюардесса и наклонилась к Джеку.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить? «Май-тай» или «пинаколада»?

Джек послал ей обворожительную улыбку.

— Фруктовые коктейли для неженок. Дайте-ка мне пива.

Сказав это, он слегка изменил положение тела в кресле, так что только слепой не заметил бы его выпирающий и разбухший член, натянувший ткань на брюках. Стюардесса оказалась не слепой.

— У вас какие-то проблемы с откидным столиком?

Джек ухмыльнулся.

— Да уж, застрял, может, опуститься.

Девушка бесстрастно, с легким оттенком снисходительности улыбнулась, словно говоря, что ей уже осточертели такие старые козлы и она бы с радостью уволилась хоть завтра, если бы только ее муж не потерял все их сбережения, играя на фондовой бирже.

— Позвольте я вам помогу.

Откидной столик с шумом опустился, вскоре на него водрузили заказанный напиток и небольшое блюдечко с орешками, после чего стюардесса удалилась.

Стэнли пристально посмотрел на отца.

— Зачем ты делаешь это?

— Что?

— Заигрываешь с ней?

— Стэнли, меня только парализовало. Но я пока еще не умер.

— Ты оскорбил ее.

— Это ты так считаешь.

— Но она совершенно забыла обо мне, потому что ты стал ее доставать.

— Промедление смерти подобно.

Стэнли ненавидел эту любимую пословицу отца. Он недовольно скривил лицо.

— Я ужасно хочу пить.

Джек отвернулся, скулеж он на дух не выносил. Стэнли всегда был плохим попутчиком. Даже в этом долбаном первом классе он нашел возможность поканючить, хотя, чтобы получить выпивку, ему всего-то и надо было нажать маленькую кнопочку на подлокотнике кресла, и сию же минуту к нему примчится по проходу одна из цыпочек со сладенькой попкой, готовая исполнить любую прихоть. Ну почему Стэнли не в состоянии справиться даже с таким простым делом? Вот обезьяна — та смогла бы.

Джек отхлебнул пива. Оно оказалось холодным и легко проскользнуло внутрь, вымывая спертый салонный воздух изо рта, оставляя на языке сладковато-кислый привкус. Джек чувствовал себя превосходно. Продуманный им деловой ход был гениальным. Конечно, пришлось вложить кучу бабок, почти с миллион «зеленых». Но ему и прежде случалось рисковать, и всегда, если не считать неудачи в Сиэтле, риск был оправдан. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Или, как там говорится, чтобы сделать омлет, надо сначала разбить яйца. Джек омлет не любил, предпочитая обычный бифштекс с яйцами, но знал, что только неудачники топчутся на месте, пока профессиональные игроки берут свое. Только так можно сорвать куш. Просто время от времени приходится подставлять под удар собственную задницу. Благодаря именно этим убеждениям он заграбастал дело своего папаши в Детройте — вместе с грузовиками доставки обедов на дом — и добился нынешнего процветающего состояния. Джек потратил годы, обеспечивая питание водителей на стройплощадках, пока однажды его вдруг не осенило, что можно делать еще большие деньги, если кормить тех же самых водителей на съемочных площадках.

Бывшие связи отца Джека с АФТ-КПП, Американской федерацией труда — Конгрессом производственных профсоюзов, здорово ему помогли, когда он перевел деятельность своей компании в Лас-Вегас. Ему удалось вытеснить с рынка одного мелкого делягу — без жертв не обошлось, конечно же. Тот мужичонка оказался изобретательным, и у него самого имелись кое-какие связи. В основном соперника поддерживали некоторые важные шишки из Голливуда — у самого Джека таких друзей тогда еще не было, и ему пришлось изрядно поволноваться. Но потом он нанял одного парня, у которого были довольно старомодные способы решения проблем. Драчливый мужичонка скончался от отравления угарным газом в собственном грузовичке, и таким образом, как говорится, от проблемы не осталось и мокрого места.

После Лас-Вегаса дела в Сиэтле и Портленде пошли как по маслу. Расширение сферы деятельности до Гонолулу представлялось просто следующим логичным шагом в долгосрочном бизнес-плане Джека.

Джек вынужден был взять ссуду, чтобы провернуть все это, и заложить дом. Но дело того стоило. Грузовики и оборудование были доставлены две недели назад и сейчас ждали своего часа на складе. Никто не знал, что внутри ящиков. В таможенной декларации Джек их провел как предназначенные на продажу грузовики «компании Люси». Любой портовый грузчик или член АФТ-КПП, у которых мог возникнуть случайный интерес к этому делу, решит, что Джек всего-навсего открывает местное представительство по продаже грузовиков на острове. Именно так он предпочитал обставлять свои дела. Втихомолку. А лучше под покровом ночи. Нельзя позволять конкурентам пронюхать о твоем присутствии, пока не станет слишком поздно что-либо менять. То есть, до того как они узнают, кто нанес им предательский удар в спину, Джек и К0 окажутся вне пределов досягаемости: к тому времени все рабочие места закроются, они наймут самых лучших водителей и таким образом покажут местным дельцам, как крутые парни делают деньги.

Стэнли принялся делать знаки стюардессе. Джек наблюдал, как колышется ее грудь, когда она двинулась к ним по проходу.

Стэнли заказал стакан обезжиренного молока.

Уилсон вез отца на машине в Гонолулу. Покрытые густой сочной зеленью холмы раскинулись вдоль дороги, спускаясь со стороны перевала Колеколедо Перл-Харбора и прилегая вплотную к самому океану. Сид Танумафили, мощный торс которого напоминал два намертво сросшихся стебля, устроил поудобнее свое крупное тело на сиденье «форда-эксплорера», смахнул несколько крошек от пончиков, прилипших к необъятных размеров спортивной ветровке с эмблемой Гавайского университета, и посмотрел на сына.

— Ну и что ты разнюхал?

— Туда невозможно проникнуть.

— А вот мы сможем.

— Там сигнализация.

— С каких пор это кого-нибудь останавливало?

— А еще у них собак полным-полно.

— Что ж, засунь в мясо побольше снотворного да и подкинь им.

— Пап, да ведь это всего-навсего обычные, черт их подери, грузовики.

Сид Танумафили нюхом чуял, что дело нечисто. Он не вчера родился. Он управлял компанией твердой рукой, не рассчитывая на одну лишь слепую удачу. Сид знал, кто такой Джек Люси, и у него были кое-какие сведения о том, на что тот способен.

— Ты переговорил с Джозефом?

— Он отправился на пробежку.

— Ну и что он сказал?

— Слушай, никто не сядет за руль их грузовиков. Никто не станет готовить. Им крышка.

— Он что, так и сказал?

Уилсон заерзал на сиденье.

— Ну, не совсем такими же словами.

— Что именно тебе сказал Джозеф?

Лицо Уилсона пошло красными пятнами.

— Почему тебя волнует только то, что говорит Джозеф? А меня что, никто слушать не собирается?

Сид промолчал. А что он мог ответить? Мол, нет, хотя ты и мой сын, но полный идиот? Лучше в таких случаях вообще ничего не говорить. Сид вытащил сотовый телефон из кармана тренировочных брюк и сам набрал номер племянника.

Фрэнсис учуял ее запах еще с другого конца коридора. Чем она там надушилась, пачулями? У него появилось нестерпимое желание закурить ароматную сигарету только для того, чтобы заглушить эту вонь. Он смотрел, как Юки, лучезарно улыбаясь, решительно идет по коридору; на шее болтается какой-то смехотворный камень, при каждом шаге ударяющийся об ее плоскую грудь. Фрэнсис даже не поленился посмотреть, наделали она опять свои сандалии «Биркеншток». Конечно же, надела.

— Доброе утро!

Фрэнсис скривился. Только умственно отсталые ведут себя так жизнерадостно.

— Пойдемте.

— Хорошо спалось?

Фрэнсис промолчал.

— Вам нравится ваш номер?

— Сойдет.

— А я спала великолепно. Должно быть, благодаря свежему воздуху, всем этим ионам, поднимающимся от океана. А вы уже видели океан? Разве такое можно вообразить? Вид просто фантастический. Разве нет?

Утро предстояло, по всей видимости, долгое.

Они вошли в гостиничный ресторан под открытым небом, откуда хорошо просматривались океан и зеленая лужайка, и расположились в закрытой от солнца кабинке. Глаза Фрэнсиса с трудом перенесли блеск утреннего солнца, так как мозг его по-прежнему пытался увернуться от мощного нельсона, проводимого похмельем в масштабах Всемирной федерации борьбы, поэтому он надел солнечные очки. Так-то лучше. Ему пришло в голову, что можно было бы заказать к завтраку «Кровавую Мэри», чтобы улучшить самочувствие, но потом он передумал. Опохмелиться — значит признать, что у тебя проблемы с алкоголем.

Источающая зловоние спутница небрежно отложила меню и взглянула на него.

— Я уже поела. У меня в номере было немного фруктов. — Фрэнсис уставился в меню. — После медитации я люблю побаловать себя свежими фруктами.

— Как мило.

— Знаете, это полезно для здоровья. Наполняет тело ощущением свежести.

Фрэнсис задумался, не уволить ли ее к чертовой матери, просто отослать домой с выходным пособием и парой-тройкой ананасов. Взять это ее просветленное, занудное, наполненное солнечной свежестью ощущение и отправить куда подальше, предварительно хорошенько упаковав.

— Ну разве здесь не чудесно?

Он поднял на Юки глаза и заставил уголки рта растянуться в натянутое подобие улыбки, больше похожей на болезненную гримасу.

— Просто великолепно.

Хотя столь любезное обхождение потребовало от него почти сверхчеловеческого усилия, Фрэнсис все же почувствовал некоторое удовлетворение от того, что пошел на такие жертвы. У Юки заметно поднялось настроение. Она вся засветилась, напоминая сверкающий дискотечный шар.

— Плоды папайи — такая вкуснотища, пальчики оближешь. Попробуйте.

— Что ж, так и сделаю.

Ханна скрутила свои длинные черные волосы обратно в конский хвост и закрепила резинкой, чтобы он не распался. Она повернулась, явив взгляду учеников золотисто-коричневую от загара шею, посмотрела на доску и написала мелом слово «КАМАПУА’А». В классе тотчас же послышалось хихиканье ее учеников. Школьники так реагировали каждый год, когда они приступали к изучению этого раздела Кумулипо, гавайского мифа о создании мира. Некоторые сказания в гавайской мифологии и впрямь были смешными, но именно миф о Камапуа’а, боге-кабане, вызывал острый интерес у детей. Ханна понимала почему. Бог-кабан представлял собой образчик истинного повесы. Озорной любитель удовольствий, распущенный и похотливый, согласно легенде наделенный «рылом непомерных размеров», он, как и Каналоа, зловонный бог-осьминог, целиком захватывал их воображение.

Ханна недалеко ушла по возрасту от своих учеников и хорошо помнила то изнурительное время, когда сама пыталась запомнить родословную многочисленных гавайских богов. Кто кого родил, и когда, и образ какого животного, растения или полезного ископаемого они впоследствии приняли. Ей тогда все казалось довольно запутанным и сложным.

Так что ее порадовало, что дети сейчас смеются — значит, им нравится урок.

Ханна изучала гавайскую историю и язык в университете, выбор этих предметов помогал ей чувствовать себя особенной, гордиться своими корнями. Именно тогда она решила, что отныне ее жизнь будет посвящена сохранению столь самобытной культуры. Поэтому она теперь и преподавала гавайский язык. Отец Ханны, бывший военно-морской летчик, ныне летавший на торговых самолетах авиакомпании «Алоха», всегда предлагал замолвить за нее словечко перед своим руководством, чтобы она могла получать раза в два больше, работая стюардессой. Но дочь считала, что ее работа важна, и эта уверенность давала ей гораздо большее ощущение удовлетворения, чем от высокой зарплаты. Все предметы в школе «Кекула кайапуни’о» преподавались на гавайском языке. Здесь действовала экспериментальная программа языкового погружения; таких в штате было немного, и Ханна вместе с другими преданными своему делу учителями прилагала все силы, чтобы эксперимент удался.

Учительница повернулась к классу как раз вовремя, чтобы заметить, как Лиза Накашима, известная непоседа, пыталась передать записку Лилиане Моррисон, своей постоянной соучастнице в нарушении спокойствия класса. Ханна перехватила записку и, развернув ее, увидела нарисованное наспех изображение Камапуа’а, бога-кабана, весьма смахивающего на мультяшного поросенка Порки, с невероятно раздувшимся членом. Тот выглядел так комично, что Ханна не удержалась и рассмеялась.

Прибыли представители профсоюза: один из них походил на того парня из «Голдфингера», фильма про Джеймса Бонда, который все бросал шляпу (ах, да, его звали Мастер-На-Все-Руки); его спутником был пронырливый белый хлыщ в рубашке, выглядевшей так, словно ее сделали из облученных цветков гибискуса. Фрэнсис порадовался, что на нем по-прежнему очки.

— Вы Фрэнк?

— Фрэнсис.

— Но ведь все зовут вас Фрэнком?

— Вообще-то нет.

Эти два парня, этакие крутые водители грузовиков, стояли и беззастенчиво рассматривали голливудского гомика и его благоухающую помощницу.

Фрэнсис вспомнил про Юки.

— Это моя помощница.

Он мысленно попенял себе за то, что не запомнил имя этой вонючей девицы. Но она сама пришла ему на выручку, встала и протянула членам профсоюза руку:

— Юки Сугимото.

Первым представился белый:

— Джо Уорд.

Они обменялись рукопожатиями. Затем пришла очередь «Мастера-На-Все-Руки».

— Эд Хафф.

В приветствии не было ни малейшего намека на дружеское расположение или искренность. Встреча с ними не обещала Фрэнсису ничего хорошего. Она не входила в разряд приятных дел. Джо и Эд прибыли с одной-единственной целью: выбить полный почасовой тариф для членов своего профсоюза. Представителям профсоюза уже осточертело постоянно сдавать позиции, вкалывать сверхурочно или, еще хуже, тратить собственные выходные, тогда как члены профсоюза требовали удвоить почасовую ставку. На сей раз они не собирались уступать ни на йоту. Пусть полностью оплачивают грузоперевозки или валят снимать свой идиотский сериал где-нибудь в Таиланде.

Фрэнсиса сломать было трудно, ему уже не раз приходилось иметь дело с подобными людьми. Да, их смело можно было назвать атлантами, на плечах которых держалась вся киноиндустрия. Это были люди, которые управляли грузовиками, выгружали оборудование, а потом слонялись без дела, набивая животы и играя в карты, пока не приходило время снова все загружать и ехать до следующего пункта назначения. Они прибывали на место съемки первыми и уезжали последними. Без них невозможно было снять ни одной сцены, и если вы, не дай бог, разочаруете их, они запросто могут вас подставить. Например, начнут работу позже обычного; также что-нибудь может случиться с грузовиками — например, они могут потеряться где-нибудь в дороге или, еще хуже, просто ползти как улитка. Подобные трюки обойдутся кинокомпании в десятки тысяч долларов за потерянное время. Меньше всего хороший продюсер жаждал потерять день съемок только из-за недовольства рабочих сцены и гребаных водителей грузовиков. А Фрэнсис был именно таким продюсером — настоящим профессионалом, который тщательно следил за тем, чтобы все было вовремя и на своих местах.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — предложил он посетителям.

Юки встала и пересела к Фрэнсису. Мгновенно усилившееся благоухание вызвало в его желудке стремительный приток желчи; эти запахи практически убивали его, пока Джо и Эд втискивались в кабинку.

— Не желаете ли перекусить? Я плачу.

— Мне просто кофе.

Джо чуть наклонился вперед. Он не хотел терять ни минуты.

— Какой у вас план?

— Шесть недель подготовки, затем двадцать восемь дней съемок.

— Сколько, по-вашему, грузовиков вам понадобится?

Принесли кофе. Фрэнсис вдобавок заказал половину папайи и, подумав, что ему не мешало бы возместить потери протеина, израсходованного прошлой ночью, попросил приготовить омлет и поджарить ломтик бекона. Он сделал глоток из чашки и мысленно улыбнулся. Бекон он заказывал, испытывая некоторые колебания, но потом решил послать к чертям собачьим всех этих диетологов, личных тренеров, дерматологов, кардиологов и прежде всего Чада. Тот вообще испытывал самый настоящий ужас перед свининой. Как будто небольшой тромбоцит в артериях или увеличение жировой прослойки на ноль целых сколько-то там десятых были самым большим несчастьем, которое только может приключиться с человеком.

— Полный набор. Мы рассчитываем привлечь к работе много ваших людей.

Джо и Эд тотчас же насторожились.

— Да?

Фрэнсис кивнул и сделал глоток кофе. Джо и Эд взялись за свои чашки. Юки достала блокнот и механический карандаш.

Джо метнул на нее подозрительный взгляд.

— А это еще зачем?

— Я подумала, мне понадобится сделать кое-какие записи.

Джо повернулся к Фрэнсису:

— На уступки мы не пойдем.

Фрэнсис улыбнулся. Он ждал этих слов.

— Я не прошу никаких скидок.

— Вы полностью оплачиваете грузоперевозки. — Не вопрос, утверждение.

— Конечно, полностью.

Фрэнсису показалось, что плечи Эда расслабились.

— Последний раз, когда ваша студия сюда наведывалась, они нас просто в гроб вогнали всякими скидками.

— Это в прошлом.

Джо по-прежнему не сводил с продюсера настороженных глаз. Фрэнсис невозмутимо пил кофе.

— Послушайте, парни, буду с вами откровенен. Это короткая работенка, легче простого, и студия решила, что ей не нужна никакая головная боль. Сериал выходит на экраны частями, а мы с вами намерены и дальше сотрудничать. Вот я и подумал, что одной из деловых сторон стоит пересмотреть условия.

Джо и Эд заговорщицки кивали, словно им только что доверили некий весьма ценный корпоративный секрет.

— Что насчет сверхурочных?

— И сверхурочные, и выходные. Мы принимаем все ваши условия.

— Питание?

— Если, по вашему мнению, мы должны обеспечить вас питанием, то вы его получите. У нас есть соглашения со службой доставки питания, одной из лучших. Ваши парни смогут набивать себе животы превосходными ребрышками, пока их артерии не взорвутся.

Джо и Эд обменялись растерянными взглядами.

— Вы не наймете Сида?

Фрэнсис удивленно посмотрел на них.

— Кто такой Сид?

— Все обращаются к Сиду. На острове только один поставщик провизии.

Фрэнсис поправил солнечные очки.

— Что ж, теперь их два.

Джо и Эд нахмурились.

— Наши ребята предпочитают есть местную пищу.

— Местную? Что вы имеете в виду?

— Консервированная ветчина и яйца, локо-моко, пои. Вы понимаете? Местную.

Фрэнсис с готовностью закивал:

— Наш повар приготовит все, что пожелаете.

Юки взглянула на мужчин:

— Извините, что прерываю вашу беседу, но не лучше было бы, если бы ваши работники перешли на более полезную пищу? То есть… я хочу сказать, вы правда знаете, что именно входит в состав консервированной ветчины?

Ей ответил Эд:

— Пупки и жопы.

Юки презрительно поджала губы и вернулась к своим мыслям.

Джо повернулся к Фрэнсису:

— И как называется эта контора?

— Поставкой провизии будет заниматься Джек Люси из Лас-Вегаса.

Джо закивал:

— Я слышал о нем.

Принесли половину папайи. Фрэнсис принялся выдавливать на нее сок лайма, постаравшись, чтобы брызги полетели в сторону Джо и Эда. Потом набрал полную ложку мякоти и добавил:

— Мне доводилось работать с ним прежде. Личность поистине незаурядная.

7

Ханна сидела на кухне в квартире Джозефа и потягивала кофе. У нее был обеденный перерыв, время до возвращения на работу еще оставалось, поэтому она расслабилась, получая удовольствие от выдавшейся спокойной минутки. Девушка откинулась на спинку стула и положила ноги на стол. Не обращая внимания на то, что на ней костюм, в котором она обычно ходила в школу (голубые широкие брюки и блузка в розово-черную полоску на пуговичках), Ханна небрежно развалилась на стуле, отчего на недавно выглаженной одежде стали мгновенно, как сорняки, вырастать складки.

Она была гавайкой, с черными волосами и прекрасной загорелой кожей, сверкающие темные глаза смотрели с уточненного лица. Имея стройное телосложение (мать Ханны считала, что это свидетельствовало о наличии японских предков), она являлась обладательницей маленькой, красиво округленной груди, какую можно видеть у таитянок на картинах Гогена. В своем деловом облачении Ханна чувствовала себя обманщицей, словно притворяясь, что она не исконная страстная гавайка, а какая-нибудь там азиатская деловая дама, работающая на крупную корпорацию в Токио или Сингапуре.

Ханне никогда не нравилась принятая в школьной системе манера одеваться. Ведь следовало учитывать, что они живут на Гавайях, с их неторопливым образом жизни, в «штате Алоха», славящемся своим гостеприимством, где даже губернатор носит сандалии и гавайскую рубашку. Однако школьная администрация посчитала, что учителя должны производить впечатление строгих, авторитетных и высококвалифицированных людей. Возможно, доля истины в подобном подходе была. Если учителя станут у доски болтать по-гавайски, одетые как какие-нибудь хиппи или серферы, их могут не воспринимать всерьез. На учителей и так уже достаточно давили, так что не следовало оставлять возможности упрекать их и в манере одеваться.

Закон «Каждый ребенок имеет право на хорошее образование» предполагал отличное знание английского языка как признак солидной школьной подготовки. Как будто владение одним лишь родным языком каким-то образом означало, что ты не так умен, как дети в каком-нибудь Коннектикуте. Подумаешь, Коннектикут. Всего лишь огромный кусок материкового дерьма. А еще учителя были вынуждены постоянно тестировать своих учеников, позволять проверяющим появляться в стенах школы и наблюдать за занятиями, а также мириться со всеми остальными бюрократическими препятствиями.

Ханна отхлебнула кофе и оглядела кухню. Ей нравилось оставаться на ночь у Джозефа. Его дом всегда был выдраен до блеска, казался почти маниакально чистым в сравнении с ее жилищем. Никаких гор грязного белья, загромождающих интерьер наподобие внушительных муравейников в Западной Африке, никаких журнальных, книжных или газетных свалок, покрывающих каждый сантиметр свободного пространства. Квартира Джозефа, напротив, была стерильной, без единого пятнышка, словно в любую минуту он ожидал прибытия представителей отдела здравоохранения с внеплановой проверкой.

Джозеф всегда делал уборку после Ханны. Укладывал ее предназначенную для стирки одежду в бельевую корзину, выбрасывал газеты и отмывал до блеска грязные тарелки, сваленные грудой в раковине. Он любил в шутку приговаривать, отправляя ее спортивные брюки в стирку, что приятно чувствовать воздействие женской руки в доме. Ханне нравилось, что Джозеф убирает за ней. Это свидетельствовало о его любви. Он совсем избаловал ее в этом плане.

В черных глазах Ханны вспыхнул огонек, когда она услышала шаги Джозефа.

— Хочешь кофе?

Джозеф отрицательно мотнул головой и наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Сид только что звонил. У него какие-то неприятности, — сообщила девушка.

— Перезвоню ему позже.

Джозеф окинул взглядом Ханну, которая с ногами забралась на стул.

— Если будешь так сидеть, твоя одежда помнется.

Ханна улыбнулась:

— Я знаю.

Джек просто глазам не мог поверить. Что, белые люди здесь вообще не живут? Что не так с этим местом? Разве это не Америка? Всюду, куда ни посмотри, Джек видел только похожих на китайцев островитян, спешащих по своим делам. Даже некоторые из вывесок были на китайском или японском, или что-то в этом духе. То же самое можно наблюдать где-нибудь в Гонконге.

Европейцы вроде Джека казались на фоне аборигенов загорелыми мужланами, напялившими гавайские рубашки, кем, впрочем, они и являлись. Можно было сразу определить, что они не местные. Эти люди прилетали из Мичигана и Северной Каролины, Канзаса и Орегона, Огайо и Миннесоты. Они проделывали весь этот долгий путь к черту на кулички — к единственной наиболее изолированной группе островов посреди Тихого океана — в поисках солнца. И, несомненно, получали его сполна. У всех облезала обгоревшая кожа на носу, лбы и шеи приобретали цвет вареных лобстеров, кричащие яркие рубашки с трудом умещали жирные брюха, набитые под завязку говядиной, и не скрывали ножки-прутики, такие же белые, как частокол у них на родине…

— Нам надо достать солнцезащитный крем.

— У меня есть. «СПФ-30».

— Он помогает?

— Да. Думаю, проблем не будет.

— Не хочу походить на этих придурков, жрущих картофель фри.

— Надень шляпу.

— Давай жми на газ. Я здесь сейчас поджарюсь.

Стэнли увеличил мощность кондиционера.

— Так лучше?

— Просто прибавь ходу.

Машину вел Стэнли. А это означало, что они и дальше будут ползти вперед со всей возможной медлительностью, останавливаться из-за каждой ерунды, из-за которой только можно было остановиться. Джек задумался о том, доводилось ли когда-нибудь сыну переехать перекресток на желтый свет. Их машина стала тормозить за какую-нибудь миллиардную долю секунды до того, как зажегся чертов желтый. Хотя, впрочем, следовало признать, что Стэнли ни разу в жизни не попадал в аварии.

Постоянные остановки и усердное, бесстрастное маневрирование действовали на Джека удручающе, точнее, они до невозможности бесили его. Если бы он хоть раз посмотрел какое-нибудь из ток-шоу Опры Уинфри или имел за плечами психологическую подготовку, то давно бы уже понял, что подобное поведение Стэнли следовало назвать скрытой агрессией, и его целью было вывести Джека из себя. Что ж, ему удалось разозлить отца — тот с каждой минутой все больше сатанел.

— Боже, веди поживее.

— Смотри, какое движение.

— Я вижу. Все нас обгоняют.

— Может, сам сядешь за руль?

Вопрос был чисто риторический. В Лас-Вегасе, конечно, Джек сам водил машину. Он не брал Стэнли даже в качестве попутчика. Но служба проката автомобилей в Гонолулу и слышать не хотела о том, чтобы Джек сел за руль. На лиц, переживших инсульт, действие страховки не распространялось. Джека Люси эти правила неприятно поразили и порядком вывели из себя. Служащая — девушка, похожая на китаянку, но на бейдже значилось, что ее зовут Гейл-Энн — бесстрастно стояла перед ними, не выражая ни намека на гавайский дух гостеприимства, она даже не делала вид, что ей приятно с ними общаться. Просто стояла и монотонно бубнила, что только Стэнли имеет право садиться за руль. Она снова и снова повторяла слова «бремя ответственности». Громко и отчетливо. Словно Джек умственно отсталый. Как будто он сам и являлся этим бременем.

Джек в отместку не поленился пару раз крепко приложиться своим ходунком к лакированному боку «линкольна», просто чтобы показать им, «какой обузой может оказаться такой ущербный калека, как он».

Поэтому именно Стэнли сидел теперь за рулем, тащась, как улитка, по дороге, предоставив отцу ненужную уйму времени для знакомства с городом.

Джеку Люси попалась на глаза вывеска, на которой красовалась надпись: «LA FEMME NU». Оформлена она была со всеми традиционными атрибутами стриптиз-клуба. Но что это за язык? В нормальном английском обычно пишут «NUDE» — голая женщина. Может, недостающие буквы просто выгорели? Джек довольно ухмыльнулся. Возможно, город, в конце концов, окажется не таким уж и плохим. Даже стриптиз-клуб имеется. Интересно, как будут выглядеть эти китайские куколки, полирующие своими кисками клубные шесты?

Что ж, он вернется сюда чуть позже и все увидит собственными глазами, после того как выгрузит Стэнли у гостиницы. Но сначала им предстоит кое-что сделать.

Фрэнсису срочно требовалось прилечь. Ему просто позарез нужен был час сна или, возможно, доза сильнодействующего снотворного ксанакс, просто чтобы прийти в норму. Тело тряслось и дрожало, он выглядел да и чувствовал себя как парализованный восьмидесятилетний старик.

Напряжение во время завтрака с представителями профсоюза, которое испытывал Фрэнсис, пытаясь удержать ситуацию под контролем, а также вонь, исходящая от этой азиатской девицы, оказались выше его сил. Он-то считал, что полезный обильный завтрак благотворно скажется на самочувствии и избавит его от непрекращающейся пульсирующей боли в голове, которая была следствием вчерашнего кутежа, но в действительности приобрел лишь самое заурядное несварение желудка и отрыжку от жирной свинины. Был даже такой момент, когда Фрэнсис уже всерьез собирался расстаться с завтраком и извергнуть все содержимое желудка прямо на стол. Но он давно вырос из пеленок. Поэтому пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие и сдержаться.

Он осторожно открыл дверь в номер и, стараясь не шуметь, прокрался внутрь. Фрэнсис надеялся, что спасатель еще не ушел. Однако того и след простыл, а все выглядело так, словно в помещении взорвалась граната. Помимо усеивающих пол стеклянных осколков — видимо, разбилась бутылка рома — и щепок от расколотой гавайской гитары кто-то вытащил все ящики комода и вытряхнул их содержимое на пол, раскидав вещи в поспешном грабеже. Фрэнсис заметил, что его чемодан вытрясли на кровать и затем небрежно отбросили на балкон.

Он прошел в ванную комнату и увидел, что пропали рецепты на ксанакс и валиум, а также те непомерно дорогие витамины, которые ему в свое время дал Чад. Они представляли собой специально изготовленную его диетологом смесь различных препаратов, чтобы помочь справляться с нагрузками на работе. Интересно, Чад и диетолога поимел?

Фрэнсис увидел другой свой чемодан в ванной — его потроха были в беспорядке свалены в кучу и перерыты. Пропал цифровой фотоаппарат, а заодно сотовый телефон и карманный компьютер. Совершенно неожиданно Фрэнсиса осенило, что тот молодой человек скорее всего и не был никаким спасателем. Здорово еще, что он догадался засунуть ноутбук, деньги на каждодневные расходы и баночку по-настоящему превосходного «экстази» в небольшой сейф, устроенный в шкафу. По крайней мере хоть что-то осталось.

Внезапно Фрэнсису ужасно захотелось выпить, поэтому он открыл мини-бар — чудесным образом нетронутый — и принялся искать водку и апельсиновый сок. Наконец нашел бутылку с названием «Пог», с содержимым, весьма похожим на апельсиновый сок, и, прочитав состав, узнал, что здесь, помимо папайи и гуаявы, содержался и апельсиновый сок. Он нашел небольшую бутылочку водки «Абсолют» и смешал все вместе.

На вкус получилось очень даже неплохо. Фрэнсис запил получившимся коктейлем четыре таблетки болеутоляющего, потом одним глотком осушил стакан, после чего упал спиной на полуразваленную кровать и ударился головой о бюстгальтер из кокосовой скорлупы, который скрывался в разбросанных вещах.

На затылке тотчас же стала вырастать шишка. Фрэнсис подумал, что следует приложить к ней немного льда, но от усталости не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Как ни странно, он испытал нечто сродни горькому удовлетворению. Вот он лежит здесь, измотанный и оттраханный, обворованный и переполненный ощущением смертельной усталости. Да, подобные переживания болезненны. Но ничего, зато он отрывается на полную катушку. Трахается напропалую и развлекается. Занимается всем тем, на что, по словам Чада, просто не способен. Именно так всегда говорил Чад, когда объяснял причину своих измен. Вроде Фрэнсису давно пора в утиль, он просто совершенно устарел. Якобы он не знает, как можно весело проводить время.

Фрэнсис решил во что бы то ни стало опровергнуть слова Чада. Для этого он и прибыл в Гонолулу — чтобы поквитаться с бывшим любовником. И это еще только начало.

Джозеф приехал в контору дяди. Безупречно чистое, но уже разваливавшееся от старости складское помещение было захламлено горами оборудования, по большей части неработающего и сгруженного в дальние углы. Здесь также размещалась заводская кухня с коробками консервов, составленными на огромных столах; в центре стояла массивная плита, доставшаяся по наследству от одного старого ресторана в окрестностях Вайкики. Джозеф заметил дядю и представителей профсоюза, Джо и Эда, обступивших кофейник. Водители сочувственно кивали, пока Сид выпускал пар.

— Чертовы чужаки, вот ублюдки!

Джо упорно рассматривал пластмассовый стаканчик с кофе, а Эд уставился куда-то себе под ноги, то и дело пожимая плечами.

— Пойми, он полностью оплачивает грузоперевозки.

Сид метнул в сторону Джо убийственный взгляд.

— И все эти годы я готовил вам рис, запеченный с ананасами…

— Черт побери, что я должен был сделать? Вот так взять и сообщить членам профсоюза, что они не могут взяться за эту работу?

— Да.

Эд откашлялся и попытался воззвать к разуму Сида:

— Наши парни подыхают с голоду. Черт, да они живут на продовольственные талоны. Что, по-твоему, они бы сказали, узнай, что мы отказались от такого лакомого кусочка, как эта работа? Постарайся подойти к этому вопросу сточки зрения разума, а не эмоций, Сид.

Сид же, по всей видимости, и не думал внимать голосу рассудка.

— Они будут есть еду чужаков. Материковую пищу. Это их убьет. Почему вы решили отравить всех?

Эд и Джо одновременно пожали плечами.

— Ты лучший, и нет нужды доказывать это, мы и так знаем. Видишь ли, есть одно небольшое затруднение.

— И в чем оно заключается?

— Мы уже подписали контракт.

Сид уставился на них, словно увидел в первый раз.

— Я никогда не работал за спиной профсоюза. Никогда. Вы же знаете.

Джо и Эд не нашлись что ответить. Сид был прав — он никогда не работал с организациями, не связанными с профсоюзом. Так здесь велись дела на протяжении многих лет. Если в Оаху приезжала не входящая в профсоюз компания, то вскоре ее руководители понимали, что нет иной возможности накормить своих людей, кроме как делать постоянные набеги в близлежащий японский ресторанчик или захудалую лавчонку, принадлежащую какой-нибудь семейной паре. Обходилось такое питание недешево, да и не всякий член съемочной группы горел желанием съесть на обеямусуби — колобки из вареного риса, лаулау из кальмаров на пару, копченые мясные палочки или зажаренную с рисом склизкую рыбу.

Продюсеры, не заключившие соглашение с профсоюзом, обычно принимались хныкать и жаловаться. Они заводили песню о том, что Стивен Спилберг нижайше просит его, Сида, оказать ему личную услугу. Но Силу было плевать, и поскольку сам Стивен Спилберг так ни разуй не позвонил и не попросил об услуге — что ж, пусть они со своими жалобами катятся к чертям собачьим.

Те же, кто был умнее, понимали, что если они хотят снимать фильм на острове, то дешевле и легче плыть по течению: войти в профсоюз, заплатить вступительные взносы, получить качественную еду, и тогда все останутся довольны. Можно ведь получить требуемое и без того, чтобы насолить местным.

Сид не единственный пользовался преимуществами монополии. Это был один из способов выживания, и каждый человек в их небольшой экономической экосистеме помогал другому. Во времена взлета деловой активности, когда работы было полно, Сид следил затем, чтобы кино- и телережиссеры, приезжающие на остров, нанимали только членов профсоюза, а профсоюз, в свою очередь, следил за тем, чтобы доставкой питания занимался один лишь Сид. Подобно дружбе акулы и рыбы-лоцмана, такие взаимоотношения представляли собой классический случай симбиоза. Все работали — все благоденствовали.

Более того, жителям материка такие расходы были по карману.

Джозеф налил себе чашку кофе и добавил немного сгущенного молока. Тяжелая белая жидкость, напоминавшая морскую пену, вяло растворялась, постепенно придавая черному кофе коричневатый оттенок. Сид развернулся к Джозефу:

— Ну и что ты думаешь?

Джозеф отпил кофе.

— Давай сами поговорим с ними. Возможно, мы им понадобимся.

Сид недовольно скривился:

— Я не собираюсь работать с энтим козлом.

Джозеф пожал плечами. Он всегда старался относиться к подобным вопросам по-философски.

— У него есть работа, а у нас нет. Лучше взять себя в руки попытаться извлечь выгоду.

— Лучше взять и спалить их грузовики!

Джо и Эд отпрянули от Сида.

— Мы ничего не слышали.

Эд добавил:

— Нас здесь никогда не было.

С этими словами оба профсоюзных деятеля решительно поставили свои чашки, и их словно ветром сдуло из конторы.

Джозеф развернулся к Сиду и пристально на него посмотрел.

— Ты не станешь поджигать их грузовики.

Сид смерил Джозефа вызывающим взглядом.

— Тогда какого черта ты учился в университете?

— Я просто предлагаю переговорить с этим парнем.

— Джек Люси — дерьмовый подонок. Такова его обычная тактика: он попытается внедриться на нашенскую территорию и в конце концов дать пинка под наш тощий зад.

— Ну не такие уж мы и тощие. Мы довольно прочно сидим в седле.

— Он убил того парня в Вегасе.

— Всего лишь слухи. Ты точно не знаешь. Давай встретимся с этим продюсером. Может, удастся прийти к полюбовному соглашению.

Сиду происходящее не нравилось. Совсем не нравилось. Наконец он проворчал:

— Ладно. Давай поговорим. А потом спалим к чертям собачьим ихние грузовики.

Легкий запах дезодоранта наполнял гимнастический зал. Уилсон лежал на скамье со штангой и отдыхал. Его тело блестело от пота, вены взбухли от быстрого тока крови, дыхание с шумом вырывалось из легких, мускулы вздулись и выпятились, как королевская кобра в готовности к атаке. Уилсон вслушивался в ритмичное лязганье металла о металл, пока остальные парни продолжали поднимать вес.

Настроение у Уилсона было хуже некуда. Он-то надеялся, что тяжелые физические нагрузки успокоят его, но после тренировки еще больше вымотался и разозлился. У него просто в голове не укладывалось, как мог отец выпроводить его, когда появились Джо и Эд. О чем таком секретном они собирались трепаться, что не годится для его ушей? Ведь если возникли какие-нибудь затруднения, он мог бы помочь. Именно этим Уилсон и занимался обычно, когда не приходилось следить за тем, чтобы кофе постоянно оставался горячим на съемочной площадке, или нарезать рогалики для дублеров.

В ночных клубах и на дискотеках Уилсон считался настоящим профи, человеком, способным уладить любые проблемы. Он исправно следил за тем, чтобы здесь ничего не угрожало богатым и красивым людям, сексуальным цыпочкам и привлекательным самцам. Уилсон подгонял богатеньким самцам ладно сложенных, горячих девчонок. Мужланов и отморозков он держал на расстоянии, не впуская их на территорию. Ну а если кто-нибудь перебирал спиртного или начинал причинять неприятности, то подправлял ему физиономию не кто иной, как Уилсон.

Ребята из Лас-Вегаса представляли собой угрозу, верно? Почему бы просто не научить их уму-разуму парочкой хороших оплеух?

Уилсон встал и вытер лицо полотенцем. Он почувствовал приятное напряжение в бицепсах, по твердости не уступающих камню. И улыбнулся. Эти руки, пожалуй, могут еще пригодиться.

Парень понимал, что обижается на двоюродного брата, Джозефа. Того всегда приглашали на ахас, все важные советы и крупные деловые совещания, в то время как Уилсону туда путь был заказан. Пусть он и не слишком разбирается в финансах, займах и прочей бумажной тягомотине да и готовить не умеет, это вовсе не означает, что он идиот. Ему по праву принадлежит место в семье, охане, и доля в бизнесе. Они просто обязаны привлекать и его.

Уилсон прошел в раздевалку и купил пару пузырьков анаболических стероидов у знакомого парня, который занимался бодибилдингом. Потом зашел в туалет, заперся в кабинке и сел на унитаз. Допинг может потребоваться, если он будет вынужден применить старинное гавайское боевое искусство луа, чтобы поломать кости парочке жалких недоделков. Лучше подготовиться заранее.

Он осторожно — а это оказалось достаточно трудным делом, потому что тело все вспотело — наполнил новенький шприц двойной порцией вещества и вколол в мышцу на левом предплечье. Жжение при инъекции было довольно болезненным. Хотя Уилсону нравилась мышечная масса, которую он нарастил в результате регулярного употребления стероидов, ему претили последующие перепады настроения, ведь он становился вспыльчивым и злым. Обычно стену его невозмутимости трудно было пробить. Но только не после стероидов.

Фрэнсис разложил на письменном столе новые покупки, приобретенные благодаря услужливости коридорного в его гостинице. Пузырек с левитрой, упаковка виагры и грамм кристаллизованного метамфетамина — отличный набор для прекрасного времяпрепровождения. Фрэнсис оторвался от созерцания стола и принялся рассматривать ветхое, похожее на термитник помещение конторы, служившей их штаб-квартирой. Нечто вроде огромного гриба цвета игуаны распространялось свободно из-под подоконника, медленно, но верно поглощая темно-коричневую обшивку стены. Окно подернулось мутной пеленой за годы оседания на нем сигаретного дыма, отчего солнечный свет приобретал канцерогенный оттенок. Засаленный коричневый ковер на полу издавал под ногами слегка хлюпающий звук. Засилье коричневого цвета этим не ограничивалось, он присутствовал также на замызганных и неоднократно штопанных шторах и дешевом столе, отделанном огнеупорным пластиком под древесину. Даже лампа была коричневой. Возникало странное ощущение, как будто находишься внутри гриба.

И все-таки тут чувствовался налет очаровательной убогости стран третьего мира, и Фрэнсису это место нравилось больше, чем те бездушные промышленные зоны, в которых он обычно работал. Оно не имело ничего общего с конторой Чада — великолепным образчиком архитектурных изысков, забитым дорогими современными предметами искусства. Никаких тебе японских ширм или современных бетонных фонтанчиков в фойе, остроумных гравюр Эда Руша или внушительных полотен Джулиана Шнабеля, никаких автоматических кофеварок-«эспрессо» из Италии или французских кожаных кресел ручной работы. Фрэнсис просто попросил принести сюда свежие орхидеи и почувствовал себя намного лучше.

Все было хорошо, пока в кабинет не ворвались Джозеф и Сид.

Фрэнсис смахнул в ящик стола свои маленькие химические радости и переключил внимание на незваных гостей. Он не сразу понял, что это за люди. Один из них, назвавшийся Сидом, стоял у двери как какой-нибудь борец-сумоист, тяжело дыша и запыхавшись, весь вне себя. Его сопровождал другой, смазливенький, молча державшийся за спиной Сида. Боже, он не просто смазлив, а чертовски красив.

На громадину Фрэнсис не обращал никакого внимания, даже не слушал его. Такие парни всегда заводят одну и ту же песню: дай, дай, дай. Фрэнсиса уже тошнило от подобных речей. Это не что иное, как скулеж, скрытый под маской праведного негодования очередного крутого парня. Сколько раз уже ему приходилось выслушивать подобные причитания от членов водительского профсоюза в Майами! Он слышал их от семьи Гамбино, когда снимал фильм в Нью-Йорке. Таже история повторялась в Сан-Франциско, Сиэтле и Чикаго. Каждый хренов раз, когда он выполнял свою работу, находился какой-нибудь жирный, строящий из себя бог весть что верзила, твердящий, что Фрэнсис что-то должен его людям, местным, профсоюзу, мафии и другим черт знает каким братствам. Раскошеливайся, а не то… Дай, дай, дай. Они что, считают его Санта-Клаусом?

Фрэнсис не сводил глаз с того, что помоложе. Он осмотрел его снизу доверху, отметив красивые черты юного лица, выступающие бицепсы, твердую грудь и ниже, чуть левее, едва заметную выпуклость на брюках. Фрэнсис почувствовал легкую дрожь в области сосков. Они мгновенно затвердели.

Пока Фрэнсис приходил во все большее и большее возбуждение, Сид все больше и больше горячился и уже просто кипел от ярости. Фрэнсис поначалу кивал, словно внимательно его слушал, а потом — он всегда так делал — принялся горячо открещиваться. Дескать, не он так решил. Указание сверху. И вообще сделку заключили еще до того, как привлекли его.

Впрочем, душой он особо не покривил. Фрэнсис и сам не понимал, почему он не может нанять местных, но его работа заключалась не в том, чтобы спорить с начальством, а в том, чтобы выполнять приказы.

Он улыбнулся Джозефу:

— Я понимаю, насколько важна эта работа для вас, ребята. Давайте я просто позвоню своему руководству, и тогда посмотрим, что я сумею сделать. Вас устраивает такое решение?

Громкоголосый толстый парень, по-видимому, слегка успокоился, но напоследок все же не удержался от завуалированной угрозы.

— Вам ведь не нужны неприятности, верно?

Фрэнсис умиротворенно кивнул. Нет, ему не нужны проблемы. Он взглянул на юношу.

— Может, встретимся в непринужденной обстановке и все обсудим? Что скажете?

Джозеф кивнул:

— В любое время.

Затем протянул Фрэнсису свою визитную карточку. На одно краткое мгновение Фрэнсис ощутил, как сильная загорелая рука юноши слегка задела его руку. Его соски тотчас же стали твердыми под футболкой, а мозг словно взорвался от притока гормонов, давая зеленый свет началу эрекции.

— Я свяжусь с вами.

Фрэнсис смотрел, как они выходят из кабинета, не сводя глаз с ягодиц Джозефа. Он улыбнулся. День выдался не такой уж и плохой.

Всю свою жизнь она провела среди европейцев. Она разговаривала как европейцы, одевалась как они, жила как они. Она ела пишу белых людей и ходила на свидания с представителями белой расы. Возможно, по месту жительства она и считалась европейкой, но Юки Сугимото не относилась к белой расе. Она была японской американкой или, точнее, американкой с японскими корнями. Нельзя было сказать, что она себя таковой ощущала. По-японски девушка не говорила, с трудом могла поддержать беседу с бабушкой, выжившей в лагере для интернированных в северной Юте, на дух не переносила японскую кухню. Иногда, проходя мимо зеркала, при виде своего японского лица и черных волос она испытывала мгновение потрясения, удивления, краткий проблеск чего-то, что со всей очевидностью не принадлежало к европейцам. Однако было чувство, словно в ней существовало что-то скрытое, нечто особенное, таинственное и не выразимое обычными словами, некая экзотическая магия, которую она пока в себе не раскрыла.

Изредка девушке встречались люди, которые искренне поражались тому, что она так сильно американизирована. Сама Юки всегда полагала, что здесь вовсе нечему удивляться. Ведь она родилась и выросла в Калифорнии. Как многие калифорнийские дети, ходила в муниципальную среднюю школу и училась в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Какой образ жизни еще более американский? Не казалось ли им это странным просто потому, что ее кожа не была белой? Глаза не голубыми? А волосы не светлыми?

Юки не потребовалось много времени, чтобы наконец понять, почему ей так спокойно в Гонолулу. С первой минуты, как сошла с самолета, она почувствовала себя в своей стихии. Всюду, куда бы она ни посмотрела, Юки видела людей, подобных себе. Почти у всех были азиатские черты лица. Черные волосы, глаза, напоминающие рисовые зерна. Теперь именно европейцы выделялись в толпе. Первый раз в жизни Юки входила в число большинства. Каждый походил на нее, и она сама выглядела так, как все остальные. Да и на материке существовали подобные ей, они говорили по-английски, смотрели кучу дрянных телепередач и знали, что есть группа «Оазис». Но вот только там они выглядели не так, как все остальные. Здесь же она прекрасно вписывалась в общую картину. Ну разве не замечательно?

Юки как раз вытащила из сумки пучок высушенного шалфея, чтобы очистить от отрицательной энергии и злых духов приемную, когда вошли два парня (один — красивый, второй — огромный), требуя пропустить их к Фрэнсису. Они не стали дожидаться, когда о них будет доложено, не пожелали выпить чашку кофе или бутылку минеральной воды, они просто направились прямиком в кабинет Фрэнсиса.

Помощница испугалась, что Фрэнсис может разозлиться на нее, тем более что здоровый парень кричал и ревел что-то о злоупотреблении доверием или о чем-то подобном. Впрочем, она не имела ни малейшего представления, о чем он толкует. Юки не сводила глаз со спины красавца, просто не могла себя пересилить. Он совсем не походил на разъяренного бугая. На самом деле он не походил ни на одного ее знакомого. Несомненно, очень красивый, но в то же время спокойный и задумчивый. Очень невозмутимый парень, но с неким налетом властности на лице. Юки вспомнился один фильм со Стивом Маккуином. Он играл какого-то гонщика или кого-то в этом роде. Он был немногословным. Да ему и не требовалось много слов, чтобы добиваться своего… Неотразимый парень. Юки поймала себя на мысли, что неприлично вот так глазеть на задницу Джозефа, и впервые за долгое время позволила себе погрузиться в эротические фантазии.

Вайкики. Что за место! Кишмя кишит всевозможными титьками и попками, которые устилают здесь каждый сантиметр пляжа. Цыпочки в купальниках из одних веревочек лежат, уткнувшись лицом в пляжные полотенца, их обнаженные ягодицы намазаны маслом и лоснятся на солнышке, как свежеиспеченные булочки, сошедшие с конвейера в «Криспи крим». Девочки, резвящиеся в волнах, холодная вода заставляет их соски явственней вырисовываться из-под лифчиков; как будто в небеса запустили сигнальную ракету с надписью «приди и трахни меня». Издали Джек Люси наблюдал, как отлично сложенные юные студенточки играли в волейбол, а их грудки колыхались и вздымались с каждым толчком, наклоном, прыжком.

Вайкики. Неудивительно, что это место пользуется такой известностью по всему миру.

Джек потащил свой ходунок к краю террасы: он не имел ничего против лишней порции солнца, если получал вместе с ним великолепный обзор происходящего. Надо было убить пару часов до встречи с ведущим продюсером — каким-то гомиком, которого компания наняла, чтобы угодить одной важной персоне. Не то чтобы вопрос сексуальной ориентации имел существенное значение для Джека. Ты хочешь секса с другим мужиком, ладушки, тогда мне достанется больше кисок. Ну а по поводу «угодить» — так ведут дела в этой сфере… впрочем, как и в любой иной — друзья нанимают друзей и оказывают услуги друзьям и друзьям друзей. Хочешь пробиться в Голливуд? Проще простого — заимей там парочку чертовых друзей.

Стэнли, казавшийся настоящим аборигеном в своем идеально подобранном гавайском комплекте из рубашки и шорт, подошел к столу. Он нес парочку, по всей видимости, фруктовых коктейлей, из которых торчали ананасовые дольки на палочках и бумажные зонтики.

— Я заказал тебе «май-тай».

Джек зло посмотрел на сына.

— Терпеть не могу фруктовые коктейли.

Стэнли пожал плечами и сел.

— Да ладно тебе, пап. Мы же на Гавайях. Следует по крайней мере попробовать местную еду.

— Воняет как сливовый сок. И во что ты, бог мой, вырядился? Выглядишь как полный придурок.

Стэнли пропустил отцовскую реплику мимо ушей и сделал глоток из стакана. Потом отстранил его от губ.

— Ухты! Крепкий какой!

— Как вообще может такое дерьмо с торчащим из него куском фрукта быть крепким?

Джек подумал, что Стэнли наверняка мог бы ударить по шарам даже какой-нибудь лимонад типа «Севен-ап», но его разобрало любопытство, и он все же попробовал. Джек несказанно удивился — в хорошем смысле, — почувствовав жжение нескольких видов алкоголя, приятно согревшего горло. Может, в конце концов, местные блюда не так уж и плохи? Джек поставил стакан на стол и, вытащив палочку с ананасами, положил ее в пепельницу. Бумажный зонтик легким щелчком отправил на пол террасы.

— Теперь выглядит подобающе.

— Тебе понравилось?

Джек кивнул, отпив половину «май-тая» одним долгим жадным глотком.

— Закажи мне еще один. Но без всяких этих финтифлюшек.

— Можешь взять мой.

— Я не хочу твой. Я хочу свой собственный.

— Я не буду допивать.

Джек не имел ни малейшего желания спорить. Он сделал знак официантке.

— А следовало бы, потому что если ты собираешься и дальше так одеваться, то по крайней мере лучше было бы тебе и лыка не вязать.

Джозеф отодвинул львиную долю макаронного салата на дальний конец тарелки. Он отщипывал понемногу от жареного цыпленка и слушал Сида, который все еще не мог успокоиться.

— Ни за что! Они так не поступят!

Уилсон наклонился к Джозефу и посмотрел в его тарелку.

— Ты больше не хочешь макарон?

— Бери.

— Ты уверен?

— Пожалуйста, забирай их.

Джозеф относился к макаронному салату так, словно туда был подмешан стронций-90. У него в голове не укладывалось, как такая еда могла получить столь широкое распространение на Гавайских островах. Макароны и майонез, перемешанные с пикулями, замороженным горошком и картофелем: трудно перевариваемая пища. Много жира, мало полезных веществ — Джозеф старался избегать подобной еды любой ценой. Однако в какой бы ресторан в Гонолулу он ни пошел, она всегда была там. Например, Джозеф заказывал только вьетнамские фаршированные блинчики, но когда приносили тарелку, он обнаруживал там еще и неизменный макаронный салат, политый острым рыбным соусом. Он решал съесть корейский салат из говядины — и макаронный салат поджидал его, уютно примостившись рядом с рисом. Каким-то образом он сам собой вкрался в гавайскую жизнь. Вездесущий макаронный салат. Чертовщина какая-то.

Джозеф проследил взглядом, как Уилсон засунул в рот гору лоснящихся макарон на вилке.

— Обожаю такое дерьмо.

Сид посмотрел на обоих молодых людей.

— Вы слушаете? Эй? Разве вам не важно, о чем я говорю?

— Да я просто хотел взять его макароны.

— Мы внимательно слушаем, дядя Сид.

Сид схватил свою тарелку и вывалил собственную порцию салата на тарелку сына.

— Вот. Счастлив теперь? А теперь оставь брата в покое.

Джозеф предпринял попытку успокоить Сида:

— Все нормально, дядя, я не хотел их есть.

— Да? Хорошо.

Сид ухватился теперь уже за тарелку Джозефа и соскреб его макароны на тарелку Уилсона, прямо на ветчину и яичницу.

— Эй, смотри, что ты сделал с яйцами! Ненавижу, когда желток смешивается с макаронами.

— Что, теперь все довольны? У каждого на тарелке то, что он хочет съесть?

Джозеф и Уилсон кивнули. У них отпало всякое желание перебивать Сида. Тот наклонился вперед, в его голосе появились жесткие заговорщицкие нотки.

— Я тут кое-что придумал.

Уилсон зацепил вилкой кусок консервированной ветчины и засунул в рот, одновременно прошамкав:

— Мы знаем, пап. Надо переломать им к чертям собачьим ноги. Спалить их гребаные грузовики.

Джозеф заметил, как ярко-желтый яичный желток упал с мяса, имевшего насыщенный розовый цвет, на футболку Уилсона. Сид перегнулся через весь стол и легонько шлепнул Уилсона по лбу.

— Не трепись попусту. Так ты ничего не добьешься.

— Что тогда?

— Начнется все с малого. Организуем тихие тревожные звоночки и небольшие вмятины на наших дверях. Вчиним парочку страховых исков. Потом ихний какой-нибудь водила врежется в новехонькую машинку твоего троюродного брата. Затем они начнут судебный процесс. Мол, всегда опаздывают. Никогда не успевают. Этакие пустячки. Сводить их потихоньку сума.

Джозефу этот план совсем не понравился.

— Ребята из профсоюза предстанут не в лучшем виде.

— За профсоюзом передо мной должок.

— Я знаю, дядя, но нам не удастся заручиться их поддержкой, если мы попросим их делать что-то, из-за чего они поставят под сомнение свой профессионализм. Ведь следующие киношники, которые приедут сюда, обратятся не к профсоюзу. Такой план никуда не годится.

Сид взглянул на Джозефа:

— Значит, ты можешь предложить что-то лучше?

Джозеф ответил не сразу. Правда заключалась в том, что он пока и сам не знал, что делать.

— Мне надо подумать.

Фрэнсис раздавил небольшую горку кристаллизованного метамфетамина кредитной карточкой. Скрип от прикосновения кредитной карточки к стеклу заполнил всю комнату. Вот это, подумал он, истинный голос восьмидесятых годов. Фрэнсис соскоблил получившийся порошок в ровную линию, свернул десятидолларовую купюру и вдохнул половину «дорожки» правой ноздрей. Слизистую носа обожгло, словно он засунул туда кусок сухого льда, но ощущение казалось скорее приятным, как будто стоишь на пороге нового приключения. Недолго думая, Фрэнсис втянул оставшуюся половину «дорожки» левой ноздрей, затем встал и потянулся.

Что задень! Ничего хорошего, только сплошная полоса вызвавших мигрень мелочей, перемешанных со всякой ерундой, да еще на фоне общей некомпетентности его помощников. Вместо глазури — жуткое похмелье, в качестве украшения — желудочно-кишечное расстройство, вот и готов забавный торт, который тебе предлагают, когда хотят поиметь. Подобное дерьмо всякий, кому приходится вкалывать, жрет каждый чертов день.

Все могло быть гораздо хуже, если бы его окутанной удушливым запахом помощнице не удалось самостоятельно разобраться с парочкой сбоев. Фрэнсис оценил ее помощь. Возможно, в конце концов она справится с работой. Он дал себе зарок, что все-таки запомнит ее имя.

Наркотик мало-помалу проникал в его нервную систему. Участился пульс. Поднялось кровяное давление. Усталость, притягивающая шею к земле, как какая-нибудь гигантская наковальня, внезапно наполнилась гелием и унеслась в небеса. В голове зажглись праздничные огоньки, а зеркальный шар стал стремительно кружиться. Фрэнсис ожил.

День оказался не совсем уж удручающим. Почва была подготовлена, основная часть работы сделана — вся эта административная тягомотина, от которой никуда не деться, когда вы подготавливаете высадку полчища ненасытных ртов на несколько месяцев. В качестве бонуса он даже познакомился с чертовски красивым парнем. Явно традиционной ориентации, но, как говорится, у каждого своя цена. И, как подсказывал Фрэнсису опыт университетской юности, обычно хватало пары бокалов «Маргариты», чтобы самые отъявленные любители женщин сменили предпочтения.

Фрэнсис не забыл, что у него еще осталось на сегодня одно дело: деловая встреча с парнями из Лас-Вегаса. Вернее, так — несколько доброжелательных улыбочек и радушных обменов любезностями с предполагаемыми компаньонами, после чего он свободен как ветер. Тогда почему бы ему не начать отрываться прямо сейчас?

Он вытащил свежевыглаженные брюки и посмотрелся в зеркало. Что ж, выглядел он довольно хорошо. Подтянут. Красив. На носу от солнца выступило несколько проказливых веснушек. Фрэнсис взъерошил пальцами волосы, чтобы придать себе немного беспечный вид, и надел рубашку в гавайском стиле, которую приобрел в сувенирном магазинчике гостиницы. Снова внимательно осмотрел себя, развернулся в профиль и тут понял, что чего-то не хватает.

Фрэнсис достал пузырек с таблетками из ящика и вытряхнул их на руку. Сначала он остановил свой выбор на левитре, потому что она действует в два раза быстрее, чем виагра, и закинул одну таблетку в рот. Потом вдруг вспомнил, что ему предстоит долгая ночь, а левитра скоро перестанет действовать, поэтому подстраховался еще и таблеткой виагры.

К тому времени, как открылись двери лифта и мелодичные звуки гавайской музыки приветствовали Фрэнсиса в гостиничном баре, расположенном на открытой террасе, варденафило-силденафило-цитратно-метамфетаминовый коктейль ударил ему в голову, как разбушевавшийся дикий мул. Член выпрямился в штанах во всю стать, огромный и пульсирующий, словно готовая к запуску ракета. Казалось, если бы на теле не было просторной гавайской рубашки, то его пенис, не обращая внимания на правила приличия, совсем бы вылез наружу, чтобы осмотреться. Фрэнсис уже едва передвигал ноги, а мозг посылал сигналы со сверхзвуковой скоростью, отчего сразу стало жарко, все зачесалось и его залихорадило.

Фрэнсис заметил, как с дальнего конца террасы ему машут парни из Лас-Вегаса. Ему прежде уже доводилось с ними работать — не то чтобы он их хорошо запомнил, но узнать узнал. Они занимались поставкой продуктов питания. Помогали съемочной группе набивать пузо откровенно дрянной жирной едой, чтобы заполнить бесконечные часы ожидания и заглушить выворачивающую внутренности тревогу, являющиеся неизменными спутниками съемок. Именно из-за этих парней местные жители готовы были буквально повыскакивать из штанов.

Фрэнсис направился в их сторону. Его член при каждом шаге терся о ткань брюк, все больше твердея, это трение наполняло нервные клетки ликованием, передававшимся в мозг, где брались за дело нейротрансмиттеры и нейропептиды, приказывая сердцу биться все быстрее и быстрее, отчего насыщенная кислородом кровь приливала к гениталиям и высвобождался серотонин. Фрэнсис широко улыбался, он не мог ничего с собой поделать, потому что происходящее казалось ему совершенно уморительным. Вот он сейчас всего лишь передвигает ноги — и уже почти на грани оргазма. Он серьезно сомневался, что сумеет сдержаться, если начнется семяизвержение. Оставалось только надеяться, что он не забрызгает какого-нибудь ничего не подозревающего клиента.

Впрочем, возбуждение Фрэнсиса оказалось недолговечным. Его словно окатили холодной водой, когда Джек с трудом поднялся, чтобы поздороваться с ним. Может, не следовало туда смотреть, но такова уж сила привычки. Фрэнсис не смог не заметить безошибочные очертания большого жесткого ужа, выпирающего из брюк Джека.

Оба стояли, обмениваясь рукопожатиями, а их вздыбленные члены тянулись друг к другу, как указующие вверх персты.

Ханна расположилась на диване и проверяла ответы учеников на вопросы из проведенной сегодня контрольной работы, пока Джозеф готовил обед на кухне. Время от времени он выглядывал и видел груды листков, все более усеивающих пол, отчего тот стал напоминать покрытую нефтяной пленкой водную поверхность в бухте Аляски. Хотя Джозеф уже смирился с экстравагантными привычками своей девушки, его изрядно беспокоило, что она завладела гостиной — вообще-то единственной комнатой его маленького деревянного домика, не считая кухни и спальни. Как они смогут ужиться на одной территории?

Джозефу нравилось видеть свой дом опрятным, чистым и идеальным. Украшающих безделушек у него было немного, из мебели — всего ничего. Только красивый современный диван с деревянной отделкой под бамбук, пальмовый кофейный столик, сделанный в Таиланде, два плохо гармонирующих друг с другом деревянных стула и несколько стильных ламп в виде разгневанных древних богов, которые Джозеф откопал в мусорной свалке среди оставшихся после съемок костюмов. На стене висела потертая вывеска одного старого ресторанчика. Сделанная вручную примерно в то время, когда забросали бомбами Перл-Харбор, стершаяся в некоторых местах и почти выцветшая надпись гласила: «ДОМАШНЯЯ КУХНЯ — ВКУСНЫЕ ОБЕДЫ — КРЕВЕТКИ В КОКОСОВОМ МОЛОКЕ». Неумелые каракули, по всей видимости, изображавшие танцующую креветку, украшали вывеску по краям.

Джозеф тревожно смотрел, как исписанные листки продолжают разлетаться по комнате, устилая каждый сантиметр свободного пространства. Даже новенький телевизор, укромно стоящий в углу, не сумел укрыться от бумажной бури.

Ханна с головой погрузилась в работу, совершенно не догадываясь, что ее довольно грязные ноги лежат на полотняной подушке, а ручка без колпачка замерла в опасной близости от диванной обшивки.

— Посмотри на ручку.

— Что?

— Ручка. Если стержень коснется обивки, то появится большое пятно.

Ханна надела колпачок. Его наставительный тон вывел ее из себя.

— Я пытаюсь поскорее закончить.

Она вернулась к работе, в то время как Джозеф продолжал оглядывать гостиную. Дом был небольшим, следовало с этим согласиться, но ему повезло, что он вообще смог купить его несколько лет назад, до того как взлет цен на недвижимость не превратил для него этот крошечный (всего восемьсот квадратных футов) коттедж в нечто недостижимое. Расположенный в узкой долине, отделенной скоростной автострадой от Каймуки, этот район Гонолулу был одним из самых красивых в городе, здесь царила спокойная и дружественная атмосфера, а до университета было рукой подать — на случай, если там намечалось что-нибудь интересное. Сейчас дом подорожал почти втрое.

Джозеф вернулся на кухню и достал из пароварки клубни таро. Разложил их на две тарелки рядом с толстыми кусками хамачи, которые он обжарил на скорую руку на сковородке, чтобы те покрылись румяной коркой. В середине каждого блюда Джозеф поместил сырые сасими. Он терпеть не мог пережаренную рыбу и не понимал, почему у людей столь сильна страсть к уничтожению всего полезного, что они готовы часами выжигать всякие признаки жизни. Когда Джозеф готовил для жителей материка, что ему приходилось делать довольно часто, то они всегда присылали рыбу назад, чтобы ее дожарили, то есть превратили нежную, восхитительную и сочную плоть в высушенный продукт, который даже прожевать без усилий невозможно. Джозефу это казалось странным. Чего они так боятся?

Он окропил корни таро соевым соусом, выставил тарелки на стол и позвал Ханну:

— Обед готов. Налить тебе вина?

— Конечно.

Она свалила оставшуюся кучу непроверенных работ на кофейный столик и присоединилась к нему.

— Пахнет восхитительно.

Джозеф откупорил бутылку белого австралийского «пино» и наполнил два бокала.

— Спасибо.

Ханна отодвинула стул, села и с усмешкой произнесла:

— Однажды ты станешь кому-нибудь великолепной маленькой женушкой.

Ханна любила подшучивать над его хозяйственными навыками. Джозефа это несколько задевало. Как будто мужчины не умеют готовить и содержать свое жилище в чистоте! Он же был у нее дома. Видел груды нестиранного белья и картонную коробку, доверху забитую пустыми пивными банками. Разве он позволил себе хоть раз усмехнуться над ней за то, что она любит проводить субботы, следя за успехами футбольной команды Гавайского университета? Разве подобное увлечение не считается противоречащим женской природе? Конечно, Ханна могла позволить себе жить как вечный студент, а потом просто взять и втиснуть себя в бикини, и тогда никто не мог поставить под сомнение тот очевидный факт, что она настоящая женщина.

— Ты просто завидуешь.

Ханна состроила ему гримасу.

— Конечно, завидую.

Она энергично принялась разделывать рыбу палочками для еды, отделяя большие куски и с удовольствием запихивая их в рот. Джозеф смотрел, как она ест. Ему нравилось, что у Ханны хороший аппетит. Он полагал, что можно многое узнать о человеке, если понаблюдать за тем, как он ест. То, как ест женщина, расскажет вам, как она ведет себя в постели. К примеру, если человек чересчур привередлив в еде, поедает пищу размеренно и придирчиво откладывает в сторону все жирные куски, то он, вероятнее всего, при занятиях любовью будет чувствовать себя скованно и постарается не отдаваться во власть страсти. Такой человек слишком чопорный, без малейшего проблеска воображения. Тот же, кто глотает еду жадно, большими кусками и с большой скоростью, может некоторое время казаться забавным, но впоследствии такие люди обычно ведут себя как эгоистичные любовники, заинтересованные только в сиюминутном удовольствии.

Джозефу нравилось, как ела Ханна. Она вела себя довольно неряшливо, но подобная несдержанность возникала лишь потому, что она искренне наслаждалась едой. Она не стеснялась есть пальцами, не боялась запачкать лицо и руки и получала удовольствие от всей души. Когда он смотрел, как она ест, то чувствовал приток гормонов в крови.

Хотя в последнее время сексу них случался нечасто. Ханна очень уставала на работе — по крайней мере именно так она ему говорила — и проводила все больше времени в собственной квартире на другом конце города. Джозеф считал, что по большей части в этом его вина. Он стал серьезно подумывать о том, чтобы уехать из Гонолулу, отчего перестал уделять их отношениям должного внимания. Не то чтобы он стал меньше любить ее. Нет, дело было в его честолюбивых устремлениях, а Ханна ясно дала понять, что никогда не захочет жить в каком-нибудь другом месте, кроме Гавайев. Джозеф говорил себе, что именно поэтому он еще не сделал ей предложение. Ведь он, наоборот, не хотел провести остаток жизни в «ловушке» крошечного островного мирка. Впрочем, то была не единственная причина. Он спрашивал себя, нет ли чего-то еще, сокрытого в глубине души? Ханна была единственной женщиной, которую он когда-либо любил, но что же это для него значило?

Девушка оторвала взгляд от тарелки и улыбнулась ему.

— Хочешь затащить меня в постель?

Джозеф ухмыльнулся, но, прежде чем он ответил, хлопнула парадная дверь и послышался голос дяди, стремительно ворвавшегося в маленький домик.

— Этот гребаный ублюдок и пальцем не пошевелит, чтобы нам помочь.

Джозеф встал поздороваться с дядей.

— О чем ты?

Сид замолчал, когда увидел сидящую за столом Ханну.

— Привет, Сид.

Сид расцвел в широкой улыбке и устремился к ней, чтобы сжать в крепких объятиях.

— Как поживаешь, девочка?

— Хорошо. А вы как?

Сид отодвинулся и покачал головой.

— Плохо. Все летит в тартарары. — По лицу Ханны Сид догадался, что она ничего не понимала. — Что, энтот парень тебе еще ничего не рассказал?

Джозеф попытался оправдаться:

— Не так уж это и важно.

— Почему ты так говоришь? Да мы просто сидим по уши в луже дерьма, и, если ничего не предпримем, наступит конец.

— Конец чего?

— Конец нашего семейного дела.

Джозеф попытался вразумить Сида:

— Дядя, не делай из мухи слона. Обычная конкуренция.

Сид смерил его сердитым взглядом.

— Надо же, ему прямо не терпится, чтобы нам пришла крышка. Он забыл о своей охана. Он ждет не дождется, когда сбежит, чтобы стряпать в каком-нибудь модном ресторане на материке.

У Джозефа рот раскрылся от удивления.

— От куда ты узнал?

— Мне много чего известно.

Ханна испытующе посмотрела на Джозефа.

— Тебе кто-то предложил работу?

Джозеф покраснел, не зная куда скрыться.

— Да. В Нью-Йорке.

— И когда ты мне собирался об этом рассказать?!

— Я всего лишь получил предложение. Я еще ничего не решил.

Сид запнулся, оглядел Ханну и Джозефа, потом неодобрительно покачал головой:

— Вам двоим давно пора бы пожениться.

— Ты забежал, чтобы сообщить нам об этом?

— Я намерен поговорить с Джеком Люси. Поставить его в известность о том, как ему следует поступить.

Сид развернулся и пошел к выходу. Джозеф посмотрел на Ханну:

— Я должен сходить с ним. Нельзя допустить, чтобы он убил кого-нибудь.

Ханна кивнула:

— Я буду у себя.

Юки наблюдала за «гавайским воином», обладателем прекрасного слуха, который стоял, облаченный в национальную травяную юбку, и дудел в морскую раковину, приветствуя закат солнца и возвещая церемониальное зажжение факелов в гостинице. Она сидела в одиночестве и неторопливо потягивала прохладный ананасовый сок. В это время появились танцоры с огнем и принялись вращать зажженный по обоим краям жезл, пока барабанщики отбивали ритмичные звуки, а танцовщицы хулы, размалеванные словно проститутки, пели и ритмично трясли своими пышными бедрами перед туристами. Вовсе не островная экзотика привела ее сюда.

Юки попросила швейцара в гостинице порекомендовать ей какое-нибудь местечко, куда гавайцы ходят перекусить. Тот посмотрел на нее так, словно сомневался в ее умственной полноценности, и предложил на выбор клуб «Герцогское каноэ», ресторан «Сэма Чоя», японскую «Бенихану», а также еще парочку подобных забегаловок, пользующихся большим спросом у туристов. Слегка расстроившись неясным ответом, Юки наугад брела по улицам, подумав, что запросто найдет что-нибудь подходящее, если пойдет в сторону, противоположную пляжу.

Она миновала несколько универмагов и модных магазинчиков, торгующих гавайской одеждой. Прошла мимо киосков, где предлагали цветочные гирлянды, мимо палаток, где продавали устриц с настоящими жемчужинами внутри, и мимо женщины в бикини, рекламирующей концерт с участием самой Чаро.

На своем пути Юки видела людей, похожих на нее, державшихся в тени, образуя огромное полотно-основу, на котором немногочисленными стежками отмечались силуэты белокожих туристов, выделявшихся на общем фоне, как светящиеся ромашки на черном бархате картины.

Дойдя до Кухайо-авеню, она поравнялась с местом, выглядевшим так, словно здесь проходил всеобщий съезд уличных проституток. Их было несколько десятков, если не сотен. Юки заинтересовала мускулистая негритянка, одетая в малюсенькие, плотно облегающие бедра шорты и болтающийся прозрачный топ на бретельках. Женщина почувствовала взгляд Юки.

— Не робей, присоединяйся. Я о своих девочках хорошо забочусь. Все на мази,сладкая.

Юки поначалу потеряла дар речи, потом покраснела и пробормотала запинаясь:

— Нет-нет, с-сп-спасибо.

Ее внимание привлекла другая проститутка, полногрудая белокожая девушка в узком комбинезоне серебристого цвета, расклеенном снизу доверху какими-то кружочками. Подобного наряда, весьма смахивающего на космический скафандр, ей прежде не доводилось видеть ни на одном человеке. Юки не смогла удержаться, чтобы не спросить:

— Простите, но из чего ваш наряд?

Девушка осмотрела Юки с головы до ног и только потом ответила:

— Из монет.

Откуда ни возьмись появился черный внедорожник и резко притормозил, поравнявшись с Юки. Машина съехала на обочину, остановилась, и оттуда вылез крупный гаваец, облаченный в мешковатые шорты и майку на лямках. Он подошел к Юки.

— Могу помочь тебе заработать гораздо больше, чем здесь.

— Простите?

— Тебе не стоит здесь оставаться. Не твой калибр. Ты не сможешь конкурировать с девочками.

Он картинно развел руки, указывая на остальных женщин. Юки огляделась. Что ж, доля истины в его словах была: она ни в какое сравнение не шла с проститутками, если речь шла о размере груди или умении отсосать.

— Я не…

— Конечно же, тебе здесь не место. Кто угодно это скажет.

Юки кивнула, не уверенная, следовало ли считать это оскорблением или нет, и пошла дальше.

— Подожди! Я еще не закончил.

— Зато я закончила.

Мужчина последовал за ней. Юки бросились в глаза полинезийские племенные знаки, вытатуированные на его бицепсах.

— Я сказал, что ты можешь заработать уйму деньжищ.

— Я слышала. Меня твое предложение не интересует. Я не… проститутка.

— Я знаю.

В его голосе Юки послышались снисходительно-недоверчивые нотки.

— Правда. Я не занимаюсь этим.

— Тысяча долларов за ночь. Только один клиент. Как тебе такое?

— Ты спятил. Никто не выложит столько за меня.

— Заплатят как миленькие, если ты специализируешься в одной области.

Юки и слышать ничего не хотела о хлыстах, цепях, коже, резиновых дубинках, всевозможных сексуальных хреновинах и приспособлениях, имитациях фаллоса, бутылках в заднице или любой иной специализации. Она ускорила шаг.

— Постриги волосы. Надень мальчишескую одежду. Ты и сама удивишься, как много парней хотят провести ночь с девушкой, похожей на мальчика.

Юки развернулась и пристально посмотрела на мужчину. Он был сутенером, самым настоящим огромным гавайским сутенером. В подобной ситуации следовало бы испугаться. Но она ни капельки не боялась. Чувствовалось в нем что-то такое, что больше внушало спокойствие, нежели страх. Он говорил искренне. Честно, откровенно и не наигранно. Юки как-то прежде ни разу не доводилось слышать о прямодушном сутенере. А этот был именно таким, и он в самом деле верил в то, что говорил. Он и впрямь полагал, что она сможет стать такой сексуальной, что мужчины станут платить деньги, лишь бы заняться с ней любовью. Эта мысль казалась столь чужеродной и странной, что Юки даже и не знала, как отреагировать. Обрадоваться? Испугаться? Рассмеяться?

Губы Юки задрожали, она почувствовала, что вот-вот разрыдается.

— Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я просто пытаюсь найти какое-нибудь место, где можно поесть.

Сутенер вглядывался в ее лицо несколько секунд, что-то, видимо, решая:

— Два квартала прямо, потом поверни налево. Наискосок увидишь маленький ресторанчик. Они готовят вкусную лапшу.

— Спасибо.

Сутенер проводил ее взглядом, сокрушенно покачивая головой из-за потерянной блестящей возможности подзаработать.

— Ты могла бы загребать деньги лопатой, — бросил он вдогонку.

* * *

Приглушенные ритмы музыки в стиле техно отскакивали от стен уборной. Изредка кто-нибудь широко распахивал дверь, и внутрь врывались оглушительные звуки, от которых, дребезжа, тряслись кабинки. Но Фрэнсис не обращал внимания на музыку: его больше занимал тот член, который он сосал. Причем очень недурственный австралийский петушок. Необрезанный. Чад бы изошел слюной от зависти.

Фрэнсис понимал, что следовало бы сначала надеть презерватив на «штык» парня, прежде чем брать его в рот. Но после того как они втиснулись в кабинку уборной, целуя и лаская друг друга, бурлящие в крови кокаин и виагра подстегнули его, вынуждая немедленно содрать одежду и начать трахаться — на остальное ему просто было наплевать. Не хотелось затруднять себя. По правде говоря, он даже не прочь был подхватить какую-нибудь незначительную венерическую болезнь — небольшой подарочек для Чада, когда он вернется домой. Вот тогда тот узнает, что Фрэнсиса еще рано сдавать в утиль.

У австралийца член был просто огромным, гораздо больше, чем у Чада. Фрэнсис ощущал, как тот становится все больше и тверже, пока он сосал и ласкал его, глубоко погружая в рот. Фрэнсис сжал яички австралийца одной рукой, другую положив на основание пениса. Он почувствовал, как яички сжались и взбухли, и затем неправдоподобно большое количество спермы начало изливаться в горло Фрэнсиса горячими толчками.

Фрэнсис проглотил ее.

8

Сиду и его племяннику не составило никакого труда найти Джека. Швейцар в гостинице с превеликим удовольствием выложил им, куда отправился сварливый старый хяоле с ходунком. Он, де, швейцар, собственноручно загрузил этот самый ходунок в багажник такси, и все такое. И разве этот хромоногий старый ублюдок соизволил дать ему чаевые? Конечно же, нет, черт его дери.

Выслушав гостиничного служащего, Джозеф с Сидом отправились в заведение под названием «La femme nu».

Джозефу не нравились стриптиз-клубы. У него были другие интересы. Он любил повторять, что ритуальное превращение женщины в объект продажи является бездушной и горькой дискриминацией, которая к тому же оскорбляет его эстетические чувства. Но на самом деле в тот единственный раз, когда Джозеф оказался в стриптиз-клубе, царящая там атмосфера просто произвела на него гнетущее впечатление. Вожделеющие мужчины, женщины с лоснящейся от масла кожей, непомерно раздутыми грудями и в нелепых тряпочках, трясущие своими прелестями, — все они казались карикатурными, походили на внезапно оживших-героев японских комиксов, изображающих близость или, лучше сказать, воображаемую фантазию о близости.

Джозеф не знал, в каком воспаленном воображении могли возникнуть подобные химеры. Что не в его, это уж точно.

Злобная медсестра, проверяющая пульс, дама-библиотекарь, держащая книгу, или школьная учительница, нацепившая большие черные очки, внезапно разгульно распускала волосы, высвобождала свои внушительные груди и начинала биться промежностью о большой блестящий металлический шест, в то время как мужчины одобрительно улюлюкали и запихивали деньги в ее белье — с какой планеты они прилетели?

Сид и Джозеф прошли через неоновую дверь «La femme nu». Тотчас же они заметили Джека, который словно приклеился к сцене: голова его была запрокинута, подставляя лицо навстречу разбухшей, упакованной в латекс вульве юной кореянки с гигантскими, высоко торчащими силиконовыми грудями. С лица Джека не сходило удивленное выражение. Несомненно, он находился во власти глубокого и нового для него чувства, переживал самое настоящее мгновение открытия. Он развернулся к сидящему рядом с ним белому парню:

— Вы знали, что у китайских куколок такие большие сиськи? Черт, не могу поверить, что это возможно!

Потом, снова повернувшись к сцене, сказал:

— Иди сюда, Тигровая Лилия!

Она приблизила к нему свою герметично упакованную задницу, поднимая и опуская ее под музыку, в то время как Джек, пошатываясь на трясущихся ногах, привстал. Он засунул пару купюр в ее резиновые трусики, далеко оттянув пояс и затем резко отпустив его. Необыкновенно сладострастный шлепок резинки, с силой соприкоснувшейся с плотью, вырвал из его груди звериный вой.

— О боже! У тебя самая сладкая попка, которую я когда-либо видел!

Сид и Джозеф заметили, как Джек покачнулся, всплеснул руками, словно пытаясь вернуть равновесие, и рухнул без сил на стул.

— Ты чертовски горячая штучка, крошка!

Джозеф волей-неволей обратил внимание на то, что Джек, как бы это сказать, в общем, сильно возбудился. Он слегка подтолкнул локтем Сида:

— Дядя, смотри.

Такое трудно было не заметить. Исполнительница стриптиза, конечно же, тоже заметила. Она наклонилась ближе, не сводя взгляда с брюк Джека.

— Хочешь приватный танец? Я могу тебя осчастливить.

— Ода, крошка.

— Дай мне десять минут, ладно? Я приду за тобой. Может, ты меня и искал?

Глаза Джека, казалось, сейчас вылезут из орбит.

— О да, да!

Женщина развернулась и принялась тереться задницей о шест. Старик не сводил с нее благоговейного взгляда. Сид наклонился к Джозефу и прокричал тому на ухо:

— Не вмешивайся, я сам с ним разберусь.

Прежде чем Джозеф смог его остановить, Сид уже рванул от него и занял место рядом с Джеком. Тот же продолжал провозглашать во всеуслышание свое недавнее открытие:

— О бог мой! Неудивительно, что эти китаезы так расплодились! Только посмотрите на этих девчушек! О небеса! Посмотрите на этих китайских шлюшек! Кто знал, что они такие? Кто?

— Она кореянка.

Джек развернулся и посмотрел на Сида:

— Кореянка? Вы уверены?

— Несомненно.

Джек кивнул, переваривая новую информацию, и подумал, что с поездкой в Гонконг можно повременить.

— Все корейские киски такие же? — Не знаю.

Джек залпом опорожнил полстакана пива и помотал головой.

— Что за шлюшка из Пхеньяна!

Сид наслушался уже достаточно. Он ухватил Джека за воротничок и вытянул его из стула. Тот попытался было воспротивиться, но Сид поволок его в заднюю комнату. Джозеф преградил путь вышибале:

— Все в порядке. Нашему другу нехорошо.

Вышибала кивнул и снова стал глазеть на толпу, дожидаясь, когда кто-нибудь даст маху, чтобы он наконец-таки смог разрядить подогретое кокаином напряжение.

Джозеф поспешил вслед за Сидом, надеясь, что тот не сделает ничего такого, о чем потом пожалеет.

Он нашел их в заднем закутке бара, куда почти не доносился шум. Сид взгромоздил Джека на виниловую скамейку и угрожающе навис над ним. Но того напугать было трудно: старик пытался вскочить с сиденья и орал, брызгая слюной, на Сида:

— Я знаю, кто ты! Тебе меня не одолеть ни хрена!

Сид, как ни удивительно, сохранял полное спокойствие.

— Я не собираюсь тебя стращать. Просто хочу поделиться некоторыми мыслями.

— Вали к чертовой матери!

Сид понимающе кивнул, напоминая мудрого отца, который дает возможность сыну-подростку успокоиться и перестать злиться.

— Я скажу тебе это только один раз, больше повторять не стану.

— А я буду повторять до тех пор, покаты не свалишь отсюда. Да пошел ты! Да пошел ты! Да пошел ты!

Сид в ответ просто скрестил руки на груди и смотрел с высоты своего роста на Джека. Он не сказал ни слова.

— Если ты не возражаешь, я вернусь к корейской курочке. У меня одно дело осталось незаконченным.

Джек попытался было встать, но без своего ходунка он и метра не мог пройти. Он подскакивал, вырываясь и мечась несколько минут, потом сдался и уставился на Сида.

— Что? Какого черта тебе надо?

— Ты готов меня выслушать?

Джек кивнул головой. Сид наклонился к нему и спокойно заговорил:

— Вот как обстоят дела. Ты заполучил этот заказ. Твое счастье. Ты привез несколько грузовиков. Ладушки! Профсоюз предоставит водителей для твоих грузовиков, они хорошо позаботятся о машинах. Они сделают все, чтобы ты не упал в грязь лицом в глазах работодателя.

Джек кивнул, ожидая продолжения.

— Когда закончишь работу, оставишь наши грузовики в покое и вернешься в Лас-Вегас.

— Только в твоих гребаных мечтах, хренов Король Камехамеха!

— Избежишь многих неприятностей. Ты понял меня?

От ярости Джек покраснел как рак.

— Я-то все понял. А теперь хочешь знать, что я по этому поводу думаю?

— Будь добр.

— Хочешь войны — получишь ее!

— С нами этот номер не пройдет. Только не с нами.

Джек сделал вид, что размышляет.

— Правда, что ли?

Сид подтвердил:

— Это нашенский остров.

Джек выпрямился, покачнулся, стараясь удержать равновесие, и придвинулся как можно ближе к Сиду. Потом пронзительно завопил:

— А теперь послушай меня, крутой парень из Гонолулу, я не откуда-нибудь, а из самого чертового Лас-Вегаса! Слышишь, что я тебе говорю? Ты имеешь хоть малейшее представление о том, что это значит?

Крик лишил Джека последних сил. Он тяжело рухнул на скамейку.

— Вали дуть в свою чертову морскую раковину и собирать кокосы или заниматься любой другой хренью, которой вы там, гавайцы, занимаетесь. Но не указывай мне, как я должен вести свои чертовы дела, потому что тебе до этого расти и расти.

Джозеф голову дал бы на отсечение, что после подобной вспышки Сид уж точно разъярится, но тот всего лишь хладнокровно качнул головой:

— Ты предупрежден.

— А ты покойник.

Юки совсем вымоталась. Выдался такой долгий день. Бесконечная череда утомительных мелких дел и так лишила ее сил, а тут еще возложенная на себя тайная миссия по избавлению шефа от негативной энергии, совершенно ее доконавшая. Фрэнсис, на ее взгляд, скрывал в себе некую силу, с которой следовало считаться. Прямо не человек, а бомба какая-то, способная в одно мгновение высвободить сверхсильный заряд энергии разрушительной силы. Волна от взрыва рикошетом заденет саму Юки, штатных сотрудников и местных наемных работников — ведь все они не более чем съемочные декорации и реквизит для сцен сеющей страх и ужас самоубийственной баталии, которая развернулась внутри Фрэнсиса.

Она забралась в кровать и выключила свет. Засыпая, Юки почему-то вспомнила того огромного гавайского сутенера, который подошел к ней на улице. Хотя сама мысль о том, чтобы торговать собой за деньги, казалась ей пугающей, в то же время ее взволновало, что существует человек, который и впрямь считает, что при должной подготовке она сможет придать себе сексуальную привлекательность. Когда за последнее время она кого-нибудь интересовала как женщина? Когда последний раз занималась любовью? Юки вдруг поняла, что, как это ни ужасно, у нее не было интимной близости с мужчиной уже почти четыре года. Ничьих теплых рук, объятий, поцелуев, ласковых прикосновений, никакого оргазма — вообще ничего.

Эта мысль показалась ей унылой.

Зато Юки не сидела сложа руки, изо всех сил старалась занять себя. Забивала свои дни различными курсами, занятиями, болтовней и общественной работой. Хотя она понимала, что с радостью поменяла бы все эти танцы живота, латиноамериканские танцы, семинары по фэн-шуй и занятия йогой на одну-единственную ночь в объятиях другого человеческого существа. Причем любого. Не обязательно пылкого и привлекательного, даже не обязательно мужчины — она просто хотела ощутить близость человеческого тела. И тут в ее жизни появляется незнакомец, настоящий живой сутенер, разбирающийся в своем деле, который ей говорит: «Оденься как мальчик и станешь желанной».

Хочет ли она это испытать?

Юки погрузилась в глубокий сон, в который незамедлительно ворвались видения. В своем сне Юки увидела себя с короткой стрижкой, на затылке волосы были сильно сострижены, по бокам — оставлены длинные струящиеся пряди, небрежно спадающие на глаза. Она выглядела сексапильно, соблазнительно. Одетая в белоснежный хлопковый топ, видневшийся из-под расстегнутой гавайской рубашки, сквозь тонкую ткань которого просвечивались ее маленькие темные соски. На ней мешковато висели брюки цвета хаки, едва достигающие лодыжек, отчего бедра выглядели по-мальчишески стройными. Розовые высокие кеды с отворотами и бейсбольная шапочка, лихо сдвинутая на затылок. Она и сама не знала, на кого похожа: то ли на нахального подростка, то ли на лесбиянку, то ли на очень стильную молодую женщину, современную, состоявшуюся и готовую к приключениям.

И поскольку это был всего лишь сон, внезапно ее перенесло на тропический пляж, возможно, на бразильскую Ипанему. Было жарко. Песчаный пляж усеивали, подстелив полотенца, любители загара — без ничего, розовые и разомлевшие, напоминавшие суши. Солнце парило нещадно, и запах разогретых, лоснящихся от масла какао тел смешивался с соленым дыханием морского бриза. Этот аромат заставил ее желудок заурчать, вызвав тягучее, чрезвычайно насыщенное эротическое томление.

Юки отличалась от остальных женщин на пляже. Она не была обладательницей огромных грудей, упакованных в малюсенькие лифчики. Она не носила узенькие трусики танга. И все же замечала, что мужчины исходят слюной при виде нее, кивают ей, приветственно машут, предлагают напитки, деньги, украшения, даже новый скейтборд.

В жизни она еще никогда не чувствовала себя настолько желанной.

До нее доносилось дыхание этих самцов: горячее, тяжелое, учащенное. Юки остановилась и замерла на месте, дрожа от возбуждения. Небольшой ветерок, сорвавшийся со стороны моря, осыпал ласками ее кожу и вызвал возбуждающую электромагнитную волну, окатившую тело и связавшую в одно целое ее губы, соски и внезапно ставшее влажным лоно.

Мужчины на пляже почувствовали ее желание, они могли учуять его, ощутить, как оно вихрем завертелось в воздухе, прошедшись по ним как мощный сексуальный циклон. Мужчины двинулись к ней, одни почти бежали, другие медленно шли, третьи медленно подползали, прокладывая себе путь в песке руками и коленями. Один даже выделывал страстные кувырки и сальто, приближаясь к ней. Некоторые — в деловых костюмах, остальные в гостиничных халатах, спортивных трусах или мешковатых пляжных шортах. На нескольких парнях красовались отвисшие велошорты и тесные гоночные плавки, едва скрывавшие их взбухшие члены.

Все они продолжали идти к ней. Наконец мужчины приблизились, лианы сильных, гладких рук обвили ее, лаская и прикасаясь к самым сокровенным местам. Ее тело стало растекаться и плавиться, как фруктовое мороженое в очень жаркий день. И потом, когда она ощутила на коже их горячее дыхание, они принялись слизывать ее пот. Начали с пальцев на ноге, потом перешли к лодыжкам, шее, плечам, медленно прокладывая путь к…

Юки проснулась. Она не сразу поняла, где находится; простыни промокли насквозь. Внезапно, отчаянно захотев вдохнуть глоток свежего воздуха, она вскочила с кровати, открыла раздвижную стеклянную дверь и выбежала на балкон. Ночной воздух холодной волной окатил Юки, и ее затрясло, тело снизу доверху покрылось мурашками. Уже много лет у нее не было такого яркого и насыщенного сна. Она даже рассердилась, что проснулась. Это нечестно! Если ей не удавалось в реальной жизни заняться любовью, то по крайней мере она могла бы получить немного удовольствия хотя бы в своих снах.

Ее разгоряченное лоно было влажным.

Сид крепко сжал бутылку пива, суставы его пальцев побелели от напряжения.

— Ты слышал, что энтот ублюдочной хаоле мне сказал?

Джозеф кивнул, довольно сдержанно, и продолжал потягивать пиво, пока Сид выпускал пар.

— Мне следовало стукнуть его прямо там.

— Избить инвалида? Тогда они запекли бы тебя за решетку.

— Хоть он и калека, но опасен как змея.

Джозеф развернулся к Сиду:

— Дядя, зачем ты предъявил ему ультиматум?

— А по-твоему, что, следовало повесить ему на шею цветочную гирлянду? Сказать: «Алоха, ублюдочный хаоле»? Ты этого хотел бы?

Джозеф мотнул головой:

— Я просто не знаю, сможем ли мы чего-нибудь добиться, если будем угрожать ему.

— Да ведь он и сам мне угрожал.

Джозеф не мог смотреть Сиду в глаза. Больше всего ему хотелось сейчас сказать дяде, чтобы тот проявил хоть капельку благоразумия и перестал вести себя как двухлетний малыш, который не поделил песочницу с другими детьми. Происходящее было неизбежным. Таковы законы рынка. Им удавалось сохранять монополию на протяжении многих лет, благодаря ей они могли надежно вкладывать, строить поистине эффективную экономическую систему. Но при этом не следовало забывать, что они жили словно в мыльном пузыре. И теперь, когда этот пузырь лопнул, придется научиться приспосабливаться. Джозефа подобная перспектива не страшила. Он был убежден, что они достаточно сильны, чтобы участвовать в конкурентной борьбе. И мало шансов, что противник одержит верх.

Но Джозеф также понимал, что дядя не станет его слушать, поэтому промолчал. Он окинул взглядом помещение бара. Здесь царил полумрак, освещаемый лишь горевшими над барной стойкой неоновыми вывесками с рекламой мексиканского пива; среди посетителей встречались как местные, так и туристы.

Сид махнул бармену, чтобы тот повторил заказ.

— Будем считать, что сейчас мы на военном положении.

— Что ты имеешь в виду?

— Он пришел с войной на нашенский остров. Теперь уже нет никаких сомнений.

Стэнли услышал стук в дверь своего номера, но не захотел открывать. Что, если нагрянул какой-нибудь бандит? В эту минуту послышался знакомый голос:

— Открывай дверь, ты, недоделок!

Стэнли накинул махровый халат, предоставленный гостиничной администрацией, и посмотрел в глазок. В коридоре стоял Джек, прожигающий дверь своим взглядом так, словно мог открыть ее одной лишь силой мысли. Сквозь линзу черты его лица казались странными и искаженными.

— Стэнли! Просыпайся!

— Подожди минутку. — Стэнли повернул ключ и слегка приоткрыл дверь. — Уже поздно.

— Кончай придуриваться!

Джек припечатал свой ходунок к двери, отчего послышался громкий царапающий звук, приналег и ввалился в номер.

— У тебя что, кто-то есть?

— Конечно же, нет.

— А зря. Город кишмя кишит проститутками.

Стэнли вздохнул:

— Мне не нужна проститутка, папа.

Джек бросил на него озадаченный и слегка разочарованный взгляд.

— Почему не нужна?

Стэнли снова вздохнул и решил перейти к делу:

— Что я могу для тебя сделать?

— Послушай своего старика хоть раз. В том, чтобы провести ночь с проституткой, нет ничего дурного. Не позволяй лицемерным библейским проповедникам убеждать себя в обратном. Все они твердят одно, но как только поблизости никого не оказывается, тотчас же врубают транзисторный приемник в машине и в свете приборного щитка устраивают скачки с какой-нибудь шлюшкой.

— О чем это ты?

— Я просто говорю, что не надо стыдиться обращаться к профессионалкам, чтобы удовлетворить свои естественные потребности.

Стэнли в отчаянии воздел руки:

— У меня нет никаких естественных потребностей!

Джек фыркнул:

— Конечно же, есть.

— Говорю тебе, нет. Я вполне доволен.

— Ты просто не хочешь признавать очевидного.

— Ладно. Я загляну к психоаналитику. Он профессионал.

— Опытная минетчица вправит тебе мозги быстрее, чем любой идиотский психиатр, жаждущий облагодетельствовать человечество.

— Премного благодарен, папа. Ты для того меня и разбудил, чтобы сообщить сию мудрую мысль?

Стэнли вдруг охватила безмерная усталость. Он достал из мини-бара бутылку воды. Отец проследил глазами за его движениями.

— Ты что, мне даже пива не нальешь?

Стэнли открыл бутылку «хайнекена» и передал отцу. Затем уселся на кровать и принялся потягивать свою воду, в то время как Джек осушил одним долгим жадным глотком две трети бутылки.

— Эти ублюдки объявляют нам войну.

— Кто?

— Местные уроды. Сумоист и его мальчишка.

— Самоанец.

— Да хрен с ним, невелика разница. Они прижали меня в стриптиз-клубе.

Стэнли обомлел от удивления:

— Что?

— Ты когда-нибудь видел сиськи кореянки? — сказал Джек, но понял, что сморозил глупость. — Ладно, забудь. Конечно же, ты не видел. Сиськи тебе небось попадались только в «Нэшнл джиогрэфик».

Стэнли не обратил внимания на последнее высказывание и взволнованно спросил:

— Что они сказали?

— А что, по-твоему, они могли сказать? Они хотят, чтобы мы убрались.

— А ты что ответил?

— Я посоветовал им самим уматывать к черту на кулички. — Джек допил пиво и отшвырнул бутылку на пол.

— Что они сказали на это?

Джек недовольно посмотрел на сына.

— Ты что, полагаешь, будто они ответили: «Вот и ладушки, мы уберемся без лишних слов, нижайше благодарим вас за совет»?

— Нет, я…

— Представляешь, они объявили нам войну! Первым же рейсом я вылетаю в Вегас. Перекинусь парой слов с нашими друзьями из АФТ-КПП. Возможно, они смогут надавить на кого надо, разобраться с этими островитянами.

— И конечно же, придется отстегнуть им долю наших акций.

Джек поднялся, схватил ходунок и захромал по направлению к двери, кинув на ходу:

— За успех надо платить.

Если вы совсем не знаете города, то можете по чистой случайности сунуться в эту крысиную полуподвальную забегаловку, затерявшуюся в одном из грязных переулков Чайнатауна, бросить один взгляд на собравшихся там головорезов, наркоманов и наемных убийц — и постараться убраться незамеченным как можно быстрее. Но если бы вы знали правду, то удивились бы, узнав, что эти опасные с виду клиенты, пьющие пиво и поглощающие сомнительного качества сасими, являются забежавшими сюда после работы полицейскими, по большей части глубоко засекреченными сотрудниками отделов по борьбе с наркотическими средствами и организованной преступностью. Более того, в действительности это место было самым безопасным в Гонолулу, хотя на первый взгляд так не казалось.

Сейчас один из детективов, болезненно выглядевший парень с сальным конским хвостом, усами а-ля Фу Манчу и пиратскими серьгами, пел караоке. Он уже порядком набрался, впрочем, как и все остальные представители правоприменительных сил, снимающие в баре напряжение после работы, но его чувственное, с оттенком сексуальности исполнение песни «Ты — светоч моей жизни» всем очень понравилось.

Джозеф вошел в бар и приветственно кивнул нескольким знакомым детективам. Что ж, если ты вырос в Гонолулу, то от этого никуда не деться: ты всех знаешь, и все знают тебя. Джозеф был довольно близко знаком с несколькими полицейскими. У него и в преступном мире имелись связи. Один из его лучших школьных друзей стал первокласеным сутенером. Хотя они никогда не обсуждали между собой подобный род занятий. Джозеф не интересовался, а его друг всегда обходил эту тему стороной. Иногда лучше чего-то не знать, если дело касается друзей.

Джозеф занял место у бара и заказал пиво. Нетвердо стоявшая на ногах брюнетка — Джозеф вспомнил, что уже видел ее среди полицейских, патрулирующих улицы Чайнатауна, — неуклюже швырнула перед ним список песен, которые можно было спеть под караоке, и приказным тоном велела выбрать одну из них. В подобном месте, где у всех есть «пушки», лучше делать то, что вам говорят. Джозеф кивнул и принялся просматривать список, пока не выполнят его заказ.

Наконец принесли пиво, а также стакан со льдом и глубокую пластмассовую тарелку, доверху наполненную маленькими красными шариками — li hing mui. Следуя местной традиции, Джозеф взял две кислые маринованные сливки, обсыпанные порошком насыщенного красного цвета, и опустил в запотевший от холода стакан. Потом осторожно залил фрукты пивом. Его движения были размеренными, потому что после подобной обработки из слив выделялось нечто, заставляющее пиво образовывать обильную пену.

Напротив за дальним столиком сидел дядя Сид, целиком сосредоточившийся на разговоре с помощником окружного прокурора. Сид пытался выяснить, существует ли какой-нибудь способ поймать Джека Люси и его лас-вегасскую шайку на незаконном фиксировании цен, мошенническом сговоре или взяточничестве — в общем, на одном из тех самых нечистоплотных делишек, которые сам Сид повседневно проворачивал с благословения профсоюза. Сид надеялся найти союзников или, точнее сказать, кого-нибудь, кто отправился бы в бой вместо него. Джозеф заметил, что дядин собеседник, добродушного вида рыжеволосый мужчина с облупленным от загара носом, помотал головой. Сид отхлебнул большой глоток пива, понимающе кивнул и, по всей видимости, предпринял попытку зайти с другой стороны. До Джозефа донесся громоподобный голос дяди, перекрывший грохот караоке:

— Но это ведь наш остров!

Помощник окружного прокурора что-то пробормотал в ответ. Судя по тому, что Сид отвел глаза в сторону и стиснул зубы, Джозеф догадался, что ответ не совпал с его ожиданиями.

Джозеф жадно отпил ледяное, со сладковатым сливовым привкусом пиво и покачал головой. Насколько он разбирался в ситуации, поздно начинать кричать «это наш остров», когда этот самый остров украли у них еще несколько столетий назад. В свое время как британцы, так и французы безуспешно пытались стереть с лица земли Гавайское Королевство и наложить лапу на острова. Тогда они ушли несолоно хлебавши, столкнувшись с упорным сопротивлением свирепого народа, преданного своему монарху. И только набитым деньгами разбойничьим магнатам из Соединенных Штатов удалось с ними справиться; эти варвары не стали утруждать себя всякими там военными судами и снаряжением армии — они просто-напросто разложили Гавайи изнутри, прибегнув к подкупу.

В 1985 году король Дэвид Калакауа, пьяница и бабник — земное воплощение бога-кабана Камапуа’а, — подписал взаимное соглашение с Соединенными Штатами, согласно которому сахарные и ананасовые магнаты получали право поставлять гавайские товары на материк по исходной цене, без налогов и пошлин. Денежные мешки из Сан-Франциско и других американских городов ожидали такого поворота событий, так что предусмотрительно завладели обширными участками земли, причем большую часть приобрели непосредственно у самого короля.

Несколько лет спустя король Калакауа продлил действие соглашения и взамен позволил правительству США построить военно-морскую базу в заливе Перл-Харбор. Это послужило началом гибели Гавайского Королевства. Не прошло и десяти лет, как сельскохозяйственные магнаты Клаус Спрекелс и Сэнфорд Б. Доул, сахарные и ананасовые короли, финансировали восстание против монархии и призвали военно-морские силы США якобы для «защиты американских интересов».

17 января 1893 года королева Лилиукалани под их давлением отказалась от трона, чтобы избежать кровавой бойни между исконными гавайцами и американскими моряками. Острова были насильно присоединены к территории США, а Доула назначили губернатором. Именно с тех пор американские интересы оказались незыблемыми на вечные времена. Если бы кто-нибудь спросил Джозефа, то он бы сказал, что эти интересы защищались за счет самих гавайцев.

Подвыпившая брюнетка протянула Джозефу микрофон и сказала, что теперь его очередь петь. Поскольку он хорошо владел гавайским, то выбрал местную песню. Певец из него был не ахти какой, поэтому он довольно неуверенно взял микрофон в руки, от всей души надеясь, что никто из сидящих в баре не станет особо прислушиваться к его исполнению.

Заиграла музыка, на экране вместе со словами замелькали картины диких тропических лесов и водопадов, и Джозеф запел своим высоким, грустным фальцетом классическую островную песню «Хи’илаве».

Возможно, его вокальные данные и уступали многим из присутствующих, но сама песня, с ее запоминающейся благозвучной мелодией и прекрасными словами о волшебном водопаде, взволновала Джозефа, и вскоре он заметил, что стал петь громче и гораздо увереннее, чем вначале. Музыка заглушила шум голосов, и в баре воцарилось молчание. Даже Сид, только что начавший предлагать свою личную поддержку, связи профсоюза и наличные деньги любым политическим устремлениям, которые могли быть у помощника окружного прокурора, замолчал и прислушался.

Внезапно в крошечном баре на маленьком острове, затерявшемся посреди самого большого океана в мире, Джозеф всем телом ощутил связь с этим временем и этим местом. Его переполнила идущая из глубин души ностальгия, которую он не мог назвать иначе как прочувствованностью.

Она проникла в его пение и взволновала сердца всех, кто находился в баре в эту минуту. Джозеф видел ее отблеск на лицах людей, когда пел. Даже каратист Майк, здоровенный детектив, за всю жизнь ни разу ни спевший ни одной ноты, прикрыл глаза и беззвучно проговаривал слова песни.

Когда Джозеф пропел последнюю строчку, бар взорвался криками одобрения и аплодисментами. Гарри, бармен, забрал у Джозефа микрофон и сказал ему, что его исполнение почти не уступает исполнению великого Израиля Камакавивоолу Джозеф улыбался, кивал и даже слегка покраснел, когда усаживался на свое место, затем добавил еще несколько li hing mui в стакан со льдом и медленно налил туда пиво.

Он никогда еще прежде не чувствовал себя большим гавайцем, чем сейчас.

9

При рождении ему дали имя Уолтер, но на улице он был больше известен как Лоно (так на Гавайях звали бога изобилия). Подобное прозвище он получил благодаря тому, что всегда был в курсе всех событий и слухов. Если он сообщал вам, что кто-то тайком имеет ваших шлюх, или положил глаз на ваш маленький кусочек наркоторговли, или полиция готовится немного пощипать ваш бизнес, то обычно оказывался прав.

Девочки Уолтера приходили к нему с докладом почти каждый час, сообщая обрывки слухов, подобранных там и здесь, рассказывая о людях, замеченных в определенных местах в определенное время. Так, всякие пустяки. Информация, от которой обычный человек отмахнется как от бесполезной или несущественной. Но для Лоно эти сведения служили крошечными кусочками большой и многослойной мозаики. Он умел как никто другой соединить все подробности как достоверной информации, так и сплетен и чрезвычайно точно воссоздать картину того, что происходило на опасных улицах Гонолулу.

Это умение — некоторые назвали бы его даром — оказывалось весьма полезным. Оно помогало Лоно и его девочкам держаться в стороне от неприятностей с конкурентами и полицией, всегда на шаг опережать бурю, которая вот-вот должна была разразиться. Он походил на те сигнальные маяки, предупреждавшие о цунами, которых так много было на Северном побережье. Благодаря Лоно вы получали хоть и минимальный, но запас времени, необходимый, чтобы успеть добежать до возвышенности, пока не нагрянула первая гибельная волна.

В то же время Лоно не разбазаривал сведения направо и налево. Нет, он продавал информацию, как машинное масло, которое помогало двигаться без помех его бизнесу. Он помогал не всем, а только нужным людям. Взять, к примеру, японских якудза и триаду «Белый призрак» из Гонконга, которые высоко ценили Лоно и, что ж утаивать, оказали ему ряд одолжений. В обмен на информацию они разрешали его девочкам работать во многих фешенебельных гостиницах, куда не допускались остальные сутенеры, и они никогда не докучали ему требованием выплачивать долю от заработка.

Но Лоно снабжал информацией не только криминальные синдикаты. Были еще один наркоторговец из Сеула, который считал его чуть ли не братом, а также один биржевой спекулянт, отмывающий деньги, который менял подсказки об изменении курса тех или иных акций и советы о том, куда стоит вкладывать деньги, на информацию Лоно. Также была парочка фальшивомонетчиков, специализировавшихся на банкнотах в 10000 иен, некий высокопоставленный правительственный чиновник и удалившийся от дел наемный убийца из Нью-Джерси. Все они процветали благодаря сотрудничеству с Лоно. Как любит повторять Марта Стюарт, «вот и ладушки».

Лоно ни капли не сомневался, что непременно выяснит, кем была та японско-американская девушка, похожая на мальчика, где она остановилась и чем зарабатывала на жизнь. Это всего лишь вопрос времени. Он раскинет свою сеть. По ее виду Лоно мог сказать, что навряд ли она была наркоманкой, местной или туристкой. Скорее всего она только что приехала в Гонолулу, насовсем или по работе.

Он знал, что она не проститутка, это становилось очевидным, стоило только вспомнить, как она держала себя. Незнакомка казалась слишком уязвимой, не такой скрытной и подозрительной, как любая другая девчонка на панели. Ее поведение и ответы выглядели совершенно искренними и непритворными.

Лоно понял, что проигрывает в уме их разговор снова и снова. Он и сам не мог понять, почему мысли о ней не выходят из головы. У него никогда не было недостатка в любовницах. Прекрасные женщины являлись его хлебом насущным, к тому же у сутенеров принято время от времени самим запускать лапу в горшок с медом — если уж не для личного удовольствия, то по крайней мере для контроля качества, подтверждающего, что поставляемый потребителю товар отвечает самым взыскательным требованиям. Правда, Лоно никогда особо не привлекала ни одна из его девочек, даже такие экзотичные дамы, как Эллис, двухметровая красотка из Танзании, или Вачара, гермафродитка из Бали. Конечно, он переспал с каждой из них, но лишь для того, чтобы удовлетворить любопытство. Факт оставался фактом: в отличие от своих клиентов Лоно не придавал сексу столь уж великого значения. Сказать по правде, он и сам не знал, чего ищет в женщине. Но подумал, что отблеск этого «чего-то» присутствовал в той женщине, какой-то потерянной и блуждающей по опасному кварталу.

Лоно должен был увидеть ее снова. Он обязательно найдет ее. Это всего лишь вопрос времени.

10

Юки выглядела так, словно только что вышла из парикмахерской. Впрочем, так оно и было. Ее волосы были очень коротко подстрижены на затылке и по бокам, а на макушке оставлены длинные, прореженные и выкрашенные в красный цвет пряди. Мягкая волна волос устремлялась вниз с одной стороны головы и нависала над лицом точно сделанный под безумным углом ирокез.

Никогда прежде Юки не отдавалась эксперименту так безоглядно, не вытворяла таких безумств. Сама мысль о том, что она нашла в себе смелость кардинально изменить свой внешний вид, наполняла необыкновенной энергией. Почему ее пресловутый консультант по личностному росту никогда не предлагал ей просто сделать новую стрижку? Зачем было тратить время и деньги на семинары по ароматерапии, эзотерические практики Рейки и освоение медиационных техник Випасаны, когда одна лишь новая стрижка полностью все меняет? Что, если такие журналы, как «Вог» и «Гламур» правы? Что, если создание нового облика таит в себе гораздо большее, чем просто внешнее изменение? Возможно, немного краски на волосах и новая подводка для глаз в состоянии сделать гораздо больше — допустим, помогут вам изменить собственное мироощущение. Может статься, это каким-то образом даже притянет вашу удачу.

Девушка перешла на другую сторону улицы и пошла в знаменитый торговый центр «Ала Моана». Весьма странно было увидеть в Гонолулу торговый пассаж, который ничем не отличался от магазинов в Омахе или Сакраменто. Пусть «Макдоналдс», «Бургер кинг» и «Гэп» давно уже раскинулись по всему миру с поистине имперским размахом, прочно обосновавшись в Орландо, Риме и Куала-Лумпуре, но что касается таких «достопримечательностей», как «Баскин Роббинс» и «Хикори фармз», то они, без всяких сомнений, ассоциировались только с американской жизнью. Довольно неприятно видеть, как все эти азиаты в окружении орхидей и пальм жадно глотают двойные порции жидкого шоколада и таскают в руках фирменные пакеты, набитые сырными шариками и копчеными сосисками.

Юки обошла несколько модных магазинчиков в поисках одежды, которая бы идеально подошла к ее новому облику. Она перемерила несколько облегающих мини-юбок, свободных сарафанов, черные джинсы с металлическими заклепками и даже совершенно легкомысленные, плотно прилегающие к ногам военные брюки. Но каждый раз чего-то не хватало, хотя ей понравилась та сексапильность, которую придала ее облику мини-юбка.

В конце концов она нашла то, что надо, в специализированном магазине одежды для серфингистов и их поклонников. Юки отыскала там просторные брючки до щиколоток, тонкий хлопчатобумажный топ на бретельках, гавайские рубашки, кеды с высокой шнуровкой и даже черную бейсболку с вышитой на ней надписью «Высокое напряжение». Высокое напряжение! Лучше и не придумаешь. Точнее и нельзя было описать ее нынешнее внутреннее ощущение.

Юки стояла в примерочной кабинке, рассматривая в зеркале себя в новом образе. Дрожь от узнавания пробежала вверх по позвоночнику, у нее возникло странное ощущение, будто недавний сон и эта новая реальность каким-то образом слились. На одно краткое мгновение девушка даже засомневалась: то ли она еще спит, то ли уже проснулась. Она ощутила тот же самый всплеск эротической энергии, с легким электрическим потрескиванием пробежавший по ее телу, как и во сне. От этого ощущения у Юки перехватило дыхание.

Она заплатила за покупки и переоделась прямо в магазине. Всюду, где она проходила, ей вслед оценивающе поворачивались головы. Мужчины оглядывали Юки с ног до головы, пытаясь понять, толи это стильный мальчишка-подросток, то ли диджей какой-нибудь лесбийской дискотеки. В любом случае они остро чувствовали окутывавшую ее ауру опасности и сексапильности. Юки было в новинку чувствовать себя объектом сексуального желания или по крайней мере любопытства, и она сочла этот необычный опыт возбуждающим и слегка бросающим в дрожь. Что ж, придется сначала самой привыкнуть к тому, что она выглядит не то мальчиком, не то девочкой.

— Эти дегенераты думают, что могут запросто заполучить то, что им захотелось, просто потому, что они здесь, видите ли, живут. Просто потому, что это, мать твою, их остров! — Джек кипел от ярости.

— Успокойся. А то у тебя случится еще один сердечный приступ.

— Успокоиться? Ты хочешь, чтоб я, на хрен, успокоился? А потом мне что сделать? Стать на карачки и сказать: «Алоха, пожалуйста, отымейте меня в задницу»? Забудь. Я такого не скажу никогда.

Стэнли попытался внять к голосу рассудка отца:

— Взгляни на ситуацию с их точки зрения. Они просто пытаются защитить свою территорию. Мы бы поступили точно так же, если бы они нагрянули в Вегас.

— Если бы они появились в Вегасе, мы бы закопали их трупы в чертовой пустыне. — У Джека изменилось выражение лица. — А что, мысль очень даже неплохая.

— Папа, они не собираются в Вегас. Даже и не думай.

Но Джек задумчиво продолжал:

— Ничто не сравнится с пулей в башке, когда надо кому-то сказать: «Держись от меня подальше».

Стэнли развернулся и посмотрел на отца, в глазах читалась решительность.

— Нет.

— Нет?

— Именно так я и сказал, нет. Слышал? Ни за что. По-моему, я выразился совершенно ясно.

— Тряпка.

— Прекрасно. Пусть я тряпка.

Джек выглянул в окно. Он хотел было сказать Стэнли, чтобы тот катился к черту, но потом ему пришла в голову мысль получше. Зашвырнуть бы того проклятого Сумоиста в сердце вулкана — стоящее дело, никаких сомнений. Ничто не сравнится с таким грозным подходом, когда приходит момент представления бизнес-плана, да и лучшей рекламы не придумаешь. Это уже сработало раз, когда тот придурок из Вегаса попытался обойти его и обратился за помощью к своим голливудским приятелям. Смерть — довольно эффективный способ управления ведением дел. Доказательств тому тьма-тьмущая — так уходили со сцены диктаторы, тираны, деспоты и генеральные директора корпораций. Человек мешает тебе — просто помоги ему исчезнуть. И пусть это послужит примером всем остальным. Тогда нежданно-негаданно и следа не останется от какой бы то ни было конкуренции, а люди, как по волшебству, станут весьма отзывчивы к твоим просьбам.

Джек понимал, что ему одному придется принять «корпоративное решение», проявить дух лидерства, не спрашивая на то разрешения тупого Стэнли. Если профсоюз не поможет, он сам обо всем позаботится. Так и будет, если он успеет к своему рейсу в аэропорт.

— Ты не мог бы ехать быстрее? Там, справа от тебя, есть одна чертова педалька. Ты просто должен надавить ногой посильнее.

— Расслабься, папа.

— У меня нет ни малейшего желания пропустить рейс.

Стэнли промолчал, он не сводил глаз с дороги, пока машина тащилась вдоль бульвара Ала Моана.

— Должна же быть другая дорога.

— Я сверился с картой.

— Но это вовсе не означает, что нет другого способа добраться до аэропорта быстрее.

— Думаю, я просто похож на маму.

Джек грохнул от смеха.

— Твоя мамочка могла отыметь меня по-крупному, напиться до белых зайцев, обсосать до крови мой член, а потом как ни в чем не бывало гудеть ночь напролет, пока не приходило время будить тебя в школу. Уж поверь мне, ты ни капельки на нее не похож.

Стэнли ничего не смог с собой поделать: эта тирада его разозлила.

— А вот я запомнил ее несколько иначе.

Джек улыбнулся:

— Не пойми меня неправильно, сынок. Но как только она выкладывала на стол свое знаменитое жаркое и отправляла тебя в кровать — что ж, скажем, даже я угнаться за ней не мог.

— Разве она гуляла? После того как поправляла на моей кровати одеяло? — В голосе Стэнли слышалось легкое разочарование.

— Она постоянно зависала за покером в «Биньоне».

— Что, мама играла в азартные игры?

— Техасский покер. Она с ума сходила по этой игре.

— Ты лжешь. Я тебе не верю!

Джек понял, что этот разговор не на шутку расстраивает Стэнли, поэтому замолчал и стал смотреть в окно. Пока их машина ползла вперед со старческой немощью, Джек успел разглядеть во всех подробностях океан, пляж, пальмы и далекие очертания Перл-Харбора.

— Больше не говори о маме такие гадости.

— Прекрасно, не буду.

Джек порадовался, что Стэнли не хочет говорить о ней. Джеку и самому не хотелось вспоминать жену. Она скончалась от рака желудка задолго до того, как Джека поразил инсульт и в его пенис вставили надувные протезы. Его воспоминания о ней и их совместной жизни со временем блекли, превращаясь в дымку, пока не наступил такой момент, когда Джек с трудом мог вспомнить того человека, каким он был прежде. У него остались только фотографии и несколько обрывочных воспоминаний. Это было так давно, словно с кем-то другим б совершенно иной жизни. Может, один из побочных эффектов сердечного удара, может, просто инстинкт самосохранения. Джек не сомневался, что лучше полностью сосредоточиться на реальности происходящего, чем копаться в воспоминаниях о том, что ты мог сделать, когда был здоров. В реабилитационном центре ему пришлось насмотреться :а то, как жертвы инсульта постепенно впадают в отчаяние, а в конечном итоге начинают подумывать о самоубийстве. Нет, такой способ завершения жизни не для него. Так поступают лишь неудачники, слабаки, которые пасуют перед трудностями, беспомощно складывают ручки и сами лезут в могилу. Никому не интересен игрок, который сдался и выел из-за стола. Победителям тоже иногда приходится бледовать, но по крайней мере они все еще остаются в игре…

Они ехали в молчании, медленно продвигаясь по улице, то время как разозленные водители сигналили и трясли кулаками в их сторону. Джек проводил взглядом парочку юнцов, обогнавших их на велосипедах. Он с упреком посмотрел на Стэнли. И ничего не сказал.

Джозеф пристроился в тени баньяна, растущего недалеко от пляжа. Он смотрел на группу туристов, занимающихся йогой под тенью кокосовых пальм. Молодая женщина с мускулистой стройной фигурой вела занятия хорошо поставленым невозмутимым голосом. Принять позу «стола», позу «собаки мордой вниз», позу «собаки мордой вверх». Повторить.

Джозеф задрал голову вверх, созерцая, как ветер колышет пальмы. Связки ярко-зеленых кокосовых орехов угро-ающе болтались на раскачивающихся деревьях, как раз над головами любителей йоги, метрах в десяти, не меньше. Джозеф представил, как один из кокосов срывается и падает прямиком на туриста, замершего в весьма пикантной позе «собаки мордой вниз». Его-то самого никогда по голове не шарахало, но, видно, было в крови врожденное недоверие к силе тяжести, поэтому Джозеф предпочитал укрытие баньянов, если была такая возможность.

Ожидая Уилсона, Джозеф потуже завязал свои кроссовки. Он предпочитал в одиночестве совершать свои каждодневные пробежки, наслаждаясь чувством покоя и расслабленности ума, в то время как тело работало. Но его кузен сказал, что у него какое-то срочное дело. Джозефу не хотелось расстраивать Уилсона, поэтому он согласился встретиться с ним здесь.

Уилсон опаздывал, впрочем, как обычно. Джозеф не помнил ни одного случая на своем веку, когда Уилсон являлся куда-нибудь своевременно. И вообще на острове время подчинялось своим собственным законам, обычно отставая на добрых пятнадцать-двадцать минут, но и у Уилсона оно измерялось по-своему. Он появлялся всякий раз, когда нельзя уже было больше откладывать или вообще когда ему заблагорассудится. Но сегодня Джозеф был даже доволен, что Уилсон запаздывает.

Ему надо было подумать. Он видел, как Сид топает и кричит на продюсера. Такой подход оказался неудачным. Потом они прижали Джека Люси в стриптиз-клубе и только разъярили того. Профсоюз тоже не поможет, на поддержку местных политиков вообще не приходилось рассчитывать, а вариант с саботажем был слишком рискованным. Иными словами, если Джозеф не придумает новый план или не убедит Сида отступиться, может случиться беда.

Он смотрел, как группа выполняла комплекс скруток, с виду довольно болезненных. Но вот донесся шорох шин по гравию, Джозеф развернулся и увидел, как неподалеку остановился фургончик Уилсона. Тот тоже его заметил и помахал, неторопливо приближаясь к брату, словно человек, у которого в запасе все время в мире.

— Привет, кузен.

— Джозеф, как поживаешь?

— Я тебя заждался.

— Прости, братишка. У меня были кое-какие дела.

Уилсон уселся рядом с ним и принялся разглядывать группу туристов, практикующих йогу. Он смотрел, как инструктор принимает позу «треугольника».

— Смотри, какая у нее задница. Прямо камень какой-то.

Джозеф улыбнулся и кивнул. Он уже обратил внимание.

— Такие девчонки могут сделать тебе больно, чувак. В хорошем смысле, я имею в виду.

— Я-то думал, ты говорил что-то о срочности дела.

Уилсон все еще глазел на инструктора по йоге.

— Да, братишка. Так оно и есть.

Со стороны океана подул легкий ветерок. На берег накатило несколько волн. Мимо пролетела стая пеликанов. Уилсон по-прежнему не сводил глаз с группы по йоге.

— Ты собираешься мне рассказать, зачем вызвал меня?

— Чувак, может, мне стоит начать заниматься йогой, чтобы познакомиться с такой девушкой. Спорю, девчонки на все пойдут ради парня, который может откалывать все эти трюки.

Джозеф отвернулся от Уилсона и посмотрел на пляж.

— Я не знаю.

— Мать твою, ты только посмотри!

Джозеф снова взглянул на класс по йоге и увидел, что инструктор приняла необычное положение: она балансировала на руках, поставив колени на локти. Сильное напряжение выделило все рельефы на ее великолепно сложенной попке и дало возможность хорошо ее рассмотреть.

— Все, решено — я запишусь на йогу.

Джозеф встал:

— Пойду пробегусь. Ты со мной?

На лице Уилсона появилось обиженное выражение:

— Чево?

— У меня не так уж много свободного времени.

— У тебя что, проблемы какие-то, чувак? Мы что, не можем уже просто посидеть и полюбоваться видом?

Джозеф снова присел.

— Говори:что такого срочного?

Уилсон метнул прощальный взгляд на группу по йоге, после чего развернулся к Джозефу.

— Речь о папе. Он собирается устроить второй Вьетнам.

— Что?

— Когда вчера вечером я пришел домой — ты понимаешь, уже было довольно поздно, — он сидел на кухне за столом и чистил свои пушки.

— Не знал, что у него есть оружие.

— Имеется. Он же как-никак служил в морской пехоте. У него есть автоматическая винтовка «М-16» и револьвер.

— Зачем он их чистил?

— Вот и я спросил. Он сказал, что готовится.

— Готовится к чему?

— Чтобы встретить во всеоружии этих лас-вегасских ублюдков.

— Сиду надо успокоиться.

— Братишка, он сказал, что это война. И кажись, он не шутил.

— Не спускай глаз с отца. Я снова поговорю с продюсером. Может, мы сумеем прийти к какому-нибудь решению. Попытаюсь выбить нам заказ на сверхурочную кормежку или что-нибудь еще.

— Я тут слышал, что этот парень гомик.

— Да. Скорее всего так и есть.

Вечер у Фрэнсиса выдался не очень хороший. Сначала, конечно, ему было весело. Он пошел на дискотеку, снял там русского морячка, а потом они продолжили попойку в его номере. Кто знал, что водка может так хорошо пойти? Но когда кутеж наконец закончился, а его тело просто возопило об отдыхе, Фрэнсису не удалось заснуть. Наверное, слегка переборщил с метамфетамином. Поэтому он несколько часов подряд сидел в своем гостиничном номере и созерцал узоры, которые появлялись и тотчас же исчезали на потолке. Довольно странно, что его эрекция все не проходила, благодаря левитре и виагре она победоносно реяла на протяжении всей ночи. Член не желал опускаться, трепеща в полной боевой готовности.

Как и многое в жизни, сначала это ощущение казалось даже забавным, но потом стало скорее удручать.

Когда Фрэнсис пришел на работу, с ним чуть не случился сердечный приступ. На краткую долю секунды он было подумал, что, наверное, накануне сгоряча позвонил по номеру, который ему дал бармен на дискотеке. Потому самому телефонному номеру, по которому подростков, занимающихся проституцией, можно вызвать на дом, в гостиницу и, получается, на работу тоже.

Но этот сексапильный мальчик по вызову повернулся и улыбнулся ему, и, к своему облегчению, Фрэнсис понял, что перед ним не кто иная, как Йоко, Юкон, или как там звали его помощницу.

— Доброе утро.

— Ух ты! Что с вами случилось?

Она слегка покраснела.

— Просто захотелось перемен.

Фрэнсис кивнул. Когда непривлекательная серая мышка стремится улучшить внешность — это уже само по себе хорошая идея, но превратить себя в панковское подобие молодого Дэвида Боуи? Просто гениально.

Она провела рукой по волосам, откинув с глаз свисающую прядь.

— Не слишком переборщила?

— По-моему, очень стильно.

— Правда?

— Даже не сомневайтесь. Вы выглядите великолепно.

Девушка просияла.

— Хотите кофе?

— Спасибо, не откажусь.

Фрэнсис прошел в свой кабинет. Он чувствовал себя несколько странно, его слегка подташнивало. Нынешнее состояние напомнило ему ощущения в тот день, когда он пришел домой пораньше и застал Чада в постели с Джеффри, агентом по продаже недвижимости. Предполагалось, что эти двое должны были искать новый дом — Чад хотел сделать выгодное вложение капитала, — и по их виду можно было сказать, что добрую половину дня они осматривали другие достопримечательности, не имеющие никакого отношения к земле и домам. Увидев их там, прильнувших друг к другу, Фрэнсис почувствовал себя так, словно кто-то через пупок выдернул из его тела метра три кишок. Окружающий мир поплыл перед глазами, он уже и не понимал, на каком свете находится. Как будто устроился перед телевизором в ожидании своего излюбленного кинофильма и вдруг понял, что все старые актеры заменены новыми. Фильм оставался тем же, имена и диалоги с первого взгляда вроде бы ничем не отличались от прежних. Даже съемочная площадка не претерпела никаких изменений. Тот же диван, та же картина на стене. Но каким-то непостижимым образом все казалось иным. Подобное несоответствие вызывало странное покалывание в животе.

И сейчас, стоя посреди своего офиса, Фрэнсис не мог понять, почему тот же самый наплыв странных эмоций настиг его в эту минуту. Дело было не в Чаде, тот мог хоть козла трахать, Фрэнсису было наплевать. Но почему он испытывает это странное ощущение? Неужели из-за преображенной помощницы?

В своей жизни Фрэнсис ни разу не чувствовал влечения к женщинам. Конечно, в старших классах школы он встречался с несколькими девочками. Он целовал их, запихивая в рот язык, и шарил рукой под лифчиками. Он обжимался с ними на диване, когда они присматривали за надоедливыми соседскими детишками. В университете он даже переспал с одной девчонкой. Нельзя сказать, что он не пытался вести себя как нормальный мужчина. Но представительницы противоположного пола его никогда не возбуждали. Что бы там ни было в женщинах такого, что предположительно стремились заполучить все мужчины, он ни разу не почувствовал того сказочного влечения, из-за которого случаются все браки и разводы и отмечаются приводящие к перенаселению планеты демографические взрывы. Но в этом своем новом облике его ассистентке непостижимым образом удалось соединить мужественность и женственность и превратиться в совершенно другого человека, при виде которого у Фрэнсиса в животе возникло странное томное покалывание.

В кабинет вошла Юки с чашкой кофе.

— Вы же пьете с молоком, не ошибаюсь?

— Спасибо. Вы очень любезны.

— Ну что вы!

Она заметила стопку контрактов на его столе.

— Хотите, чтобы я просмотрела их для вас?

Фрэнсис взглянул на нее.

— Было бы замечательно. Должен признаться, последнее время я совсем вымотался.

— Рада буду помочь.

Она сгребла контракты, подхватила их и пошла к выходу. Фрэнсис не сводил глаз с ее бедер, плоских и мальчишеских, пока она шла к двери. Он понял, что срочно должен вспомнить ее имя.

Сиду позарез нужны были патроны. У него имелась парочка обойм для «М-16», которых, по его прикидкам, должно было хватить. Впрочем, он не собирался никого расстреливать. Винтовку он оставил только потому, что у нее был устрашающий вид: она пугала людей, подчеркивала серьезность намерений ее обладателя. Она служила скорее для пущего эффекта. Возникни реальная надобность пристрелить кого-нибудь, Сид предпочел бы воспользоваться пистолетом. Гораздо практичнее.

Он услышал шаги сына, вошедшего в дом.

— Уилсон? Хочешь наведаться со мной в магазин спортивных принадлежностей?

Уилсон пришел на кухню и достал из холодильника бутылку пива.

— Мы что, на рыбалку собираемся?

— Мне нужны патроны.

Парень не смог стереть с лица тревожное выражение:

— Зачем тебе патроны?

— Чего это ты так скривился, словно тебе срочно в сортир понадобилось?

— Слушай, тебе незачем покупать патроны.

— Если я собираюсь убить эшххаоле, то мне понадобится больше боеприпасов. Глянь только на это. У меня всего-навсего шесть патронов. — Сид вытащил обойму из лежащего перед ним пистолета.

— Брось, зачем тебе больше? У тебя и так их навалом.

Сид посмотрел на Уилсона:

— И почему ты такой дурак?

— Вот заладил — дурак да дурак. — Уилсон пристроился за столом рядом с отцом. — Просто я не горю желанием видеть тебя за решеткой.

Сид вставил обойму обратно в пистолет.

— Лучше умру, чем позволю им украсть у нас работу.

— А Джозеф говорит, что, наоборот, работы станет больше.

Сид вздохнул:

— Он не понимает. Вы, молодежь, совсем в жизни не разбираетесь.

Уилсону вдруг расхотелось пить пиво. Он поставил бутылку на стол, не сводя глаз с отца, который сокрушенно покачал головой и погладил пистолет.

— Ты скажешь мне что-то, что я не знаю?

— Когда капитан Кук высадился на этой земле, он возомнил себя богом. Он пожелал, чтобы мы пали ниц и целовали его ноги. И знаешь, что мы сделали? Мы его убили. Просто забили его дубинками и насадили на копья, как какую-нибудь мелкую рыбешку, моану. А теперь хяоле продолжают приезжать сюда и ведут себя так, словно они дерьмовые короли. Понимаешь, к чему я веду? Я считаю, что нам следует всех их, как и Кука, отправить к праотцам.

С этими словами Сид поднялся и засунул один из пистолетов за резинку своих спортивных штанов.

— А сейчас я собираюсь достать патроны.

Встреча с Фрэнсисом все только усложнила. Джозеф покинул продюсерскую контору в состоянии, близком к ступору, у него все внутри дрожало от только что состоявшегося разговора. Было такое чувство, словно он оказался главным героем одной из фантастических серий «Сумеречной зоны». Хотя Джозеф заявился без предупреждения, продюсер, казалось, обрадовался его приходу. Как замечательно, что он зашел. Джозеф расслабился от такого радушного приема. Ему и хотелось, чтобы беседа носила неофициальный характер. Разговор начистоту, как мужчина с мужчиной. Никаких угроз. Никаких скрытых запугиваний.

Джозеф рассказал продюсеру об устоях жизни их маленького сообщества, о том, как тяжело сводить концы с концами в одном из самых дорогих городов в мире, насколько сложившаяся местная экономическая система важна для них, особенно если учитывать наводнение рынка японцами, китайцами и голландцами, выкупающими значительные участки недвижимости, пытаясь поглотить весь остров. Он даже предпринял попытку воззвать к духовным устремлениям продюсера — в конце концов, тот приехал не откуда-нибудь, а из Калифорнии — и сказал ему, что вспомогательный персонал на съемочной площадке, целиком состоящий из гавайцев, пользуется особым благоволением островных богов.

Продюсер — он попросил звать его Фрэнсисом — внимательно слушал. Он пристально смотрел в глаза Джозефа, казался полностью поглощенным разговором, кивал в знак согласия и понимания. И парень пребывал в абсолютной уверенности, что все идет как по маслу.

Продюсер ответил Джозефу, что он и сам предпочел бы задействовать местных. Так гораздо проще получить разрешение на съемки и размещение актеров, а также заручиться поддержкой полиции, когда власти будут знать, что именно их собратья-горожане получат выгоду. Продюсер сказал, что может позвонить руководству и состряпать какую-нибудь историю о беспокойстве в умах местного населения или о политическом давлении или, возможно, найдет способ удалить тех, других парней, со сцены. Вот только сделать это будет непросто. Ему придется рискнуть собственной задницей.

Потом Фрэнсис пристально взглянул ему в глаза и спросил, готов ли он, Джозеф, рискнуть своей задницей. Его точные слова: «Если я рискую своей задницей, то, надеюсь, вы сделаете то же самое».

Джозеф сразу даже не понял, что он имел в виду. Он что, намекает на скидки? Хочет получить взятку? Именно с этой минуты беседа приняла странное направление.

Продюсер встал из-за стола и двинулся к нему. Джозеф сразу же увидел, что продюсер возбудился: материя его брюк натянулась как летняя палатка.

Фрэнсис пристроился рядом с Джозефом и сказал:

— Я очень хочу тебя трахнуть.

Джозеф едва сдержал готовый сорваться с языка резкий ответ. Он глубоко вздохнул и постарался сохранить спокойствие. Дело было вовсе не в его отношении к гомосексуализму — Гавайи в этом плане являлись весьма свободомыслящим штатом, — его больше обеспокоила сложившаяся ситуация quid pro quo — «дашь на дашь». Он оказался в положении проститутки.

Продюсер продолжал давить. Это же так просто. Он устроит славный ужин, закажет суши, каких-нибудь напитков, достанет «экстази», если Джозеф захочет. Ему не придется ничего делать, только сказать «да». Джозеф еще не знал, как выкрутиться, поэтому решил выиграть для себя немного времени. Он сказал продюсеру, что, возможно, так ведутся дела в Лос-Анджелесе, но на Гавайях все устроено несколько иначе. Тем не менее он готов, в интересах их сообщества и ради сохранения местной экономики, обдумать предложение. Он и правда не знал, что еще сказать в подобной ситуации.

Фрэнсис почти плясал от радости. Всю свою сознательную жизнь он видел, как режиссеры используют старый добрый способ затащить в свою постель молоденьких актеров и актрис, щедро суля им роли. Ему довелось порядком насмотреться на административных шишек, совокупляющихся с агентами будущих звезд. Он видел много примеров того, как красивые молоденькие мальчики и девочки, занимающиеся черной работой на задворках киношного мира, прокладывают собственным телом путь наверх, к вице-президентским креслам. А Чад? Если он продолжит свою секс-карьеру в том же духе, то, глядишь, через пару лет заделается главой какой-нибудь киностудии.

Но сам Фрэнсис никогда не прибегал к такому способу заполучить себе партнера. Он никогда не решал проблемы посредством секса. Да он ни разу в жизни не менял секс на что-нибудь еще. А теперь… почему бы и нет? Сама мысль об этом казалась довольно заманчивой. Сейчас он пребывал на стороне сильных мира сего, и если все пройдет как задумано, очень скоро он подомнет под себя этого смышленого гавайского красавчика.

Фрэнсис промурлыкал веселый мотивчик и похотливо крутанул бедрами. Потом двинулся к двери «лунной походкой» Майкла Джексона и взялся за ручку, изобразив размеренные движения робота.

Его даже слегка испугал подобный всплеск эмоций.

Фрэнсис резко распахнул дверь и увидел свою помощницу. Молнией промелькнула мысль о том, что сегодня просто его счастливый день. Девушка изогнулась всем телом, доставая папку из верхнего ящичка картотеки. Ему понадобилось сделать над собой нечеловеческое усилие и собрать всю волю в кулак, чтобы не подойти и не вонзить свой член в ее попку. Фрэнсис застыл в дверном проеме, в голове крутилась танцевальная мелодия, эрекция, казалось, вот-вот разорвет в клочья его брюки, изо рта потянулась тонкая струйка слюны. Боже, он ее хотел. Чем дальше, тем больше он видел в ней воплощение своих фантазий о молоденьком юнге. Интересно, а если попробовать устроить тройную вечеринку с ней и тем великолепным гавайцем? Фрэнсису мысль показалась просто блестящей. Как знать, возможно, приглашение самой что ни на есть настоящей девчонки в их постель поможет окончательно решиться Джозефу, который, несомненно, гетеросексуал.

От продюсера не укрылось и то выражение лица, с которым его помощница смотрела на выходящего Джозефа. Такое же, как у него самого. Жаждущее.

Ханна сидела за кухонным столом, проверяя стопку школьных сочинений. Она с головой ушла в работу, вооружившись красной ручкой и черкая замечания на полях, в то время как Джозеф промывал филе опакапаки и затем просушивал его бумажным полотенцем. Он вытянул рыбу на руках так, чтобы на нее падал свет.

— Ну и что ты думаешь?

Ханна подняла голову:

— О чем?

— Об этой опакапаке.

Она пожала плечами:

— Это ты у нас повар. Не сомневаюсь, что получится так, что просто пальчики оближешь. Все, что ты готовишь, — объедение. — Слова Ханны показались Джозефу слегка суховатыми, как будто она говорила о чем-то само собой разумеющемся.

— Ты и впрямь так считаешь?

Ханна кивнула:

— Тебе нет необходимости спрашивать мое мнение. Ты и сам знаешь, что хорош. Однажды прославишься. Может, у тебя даже будет собственная программа на телевидении.

— Не будет, если я останусь здесь.

Ханна состроила гримасу и вернулась к своей работе.

— Сейчас я не хочу обсуждать это.

Джозеф кивнул и вновь сосредоточился на рыбе. Он умело посыпал опакапаку только что натертым имбирем, старательно обваляв со всех сторон, прежде чем опустить на раскаленную сковородку. Имбирь и рыба затрещали и зашипели, когда соприкоснулись с горячим маслом.

— Хочешь еще вина?

— Хорошо бы.

Джозеф достал из холодильника бутылку «совиньон блан» из Новой Зеландии и брызнул несколько капель на готовящуюся рыбу.

— Не трать зря вино.

— Только капля. Чтобы рыба оставалась слегка влажной.

Он налил Ханне вина. Она отпила немного и улыбнулась.

— Будем здоровы!

— За здоровье!

Они чокнулись бокалами. Ханна наклонилась вперед, отчего верх платья вдруг соскочил и открыл ее изящные груди, и нежно поцеловала Джозефа в губы. Она хотела ограничиться только этой лаской, а потом вернуться к работе, но он подался к ней, обхватил лицо Ханны ладонями и не отпускал, продлевая поцелуй.

Джозеф удивился тому, как быстро он загорелся. Едва он ощутил прикосновение ее нежного языка, проскользнувшего в его рот — отчетливый цитрусовый аромат, легкий оттенок летних дынь и созревших абрикосов и слабый минеральный привкус, — тело тотчас же отреагировало. Его пальцы в сандалиях сжались в сладостном предвкушении, когда девушка приподняла ногу и нежно принялась водить ею по его ноге.

Джозеф поцеловал ее ушки, очерчивая их контуры языком, а потом стал легонько посасывать кожу на шее. Он почувствовал, как ее голова слегка откинулась назад, когда Ханна расслабилась, целиком отдаваясь во власть переполнявших ее ощущений. Красная ручка упала на пол вслед за расползшейся стопкой проверенных сочинений.

Джозеф скользнул рукой вверх по девичьему телу и просунул ее под ткань платья, легонько касаясь сосков. Ханна простонала и обвила его ногой, притянув к себе как можно ближе. Поцелуи участились, словно оба больше не нуждались в воздухе. Они жадно слились в экстазе, упиваясь наслаждением, которое их уста дарили друг другу.

Джозеф почувствовал, как ее руки метнулись к брюкам. Его член освободился, пульсируя и стремясь к желанной цели с такой первобытной жаждой, какую он не испытывал уже давно.

Пока Ханна ласкала его член, он провел рукой по ее идеально гладкой коже на внутренней стороне бедер, спускаясь клону. Он ожидал натолкнуться на преграду из ее обычных узеньких трусиков, но вместо мягкой полоски ткани ощутил прикосновение очень теплой и влажной промежности. Джозеф раздвинул пальцами лепестки ее плоти и нежно погрузил в нее палец. Ханна застонала и посильнее сжала его член, притянув Джозефа к себе.

Он приподнял ее со стула и осторожно опустил на пол. Девушка развела ноги как можно шире, так что колени скользили по линолеуму, и затем стала медленно отклоняться назад, пока он полностью не вошел в нее.

И пока они стонали, то придвигаясь, то удаляясь друг от друга в диком любовном танце, в голове Джозефа мелькнуло две мысли. Он занимается сейчас любовью с женщиной, а значит, он скорее всего не гомосексуалист, что уже радует. А также он почуял, что опакапака прямо в эту минуту безнадежно пригорает.

11

Воздух из кондиционера в этом ресторане, специализирующемся на стейках, обдавал мощной струей ледяной свежести и благоухал ароматами огня, масла и жарящегося мяса. Один только этот запах возвращал веру в значимость цивилизации.

Джек, прихрамывая, шел за администраторшей, едва поспевая за ней. Задыхаясь, он прокладывал себе путь через лабиринт столов и стульев, ножки его ходунка то и дело цеплялись за плюшевый ковер на полу. Искалеченное тело шатко переваливалось то влево, то вправо, мотаясь из стороны в сторону, когда Джек пытался увернуться от нагруженных грязной посудой мальчиков, официантов и вереницы подносов с шипящим мясом. Казалось, весь этот ресторан был спроектирован исключительно для проверки выносливости Джека и теперь превратился для него в полосу препятствий. Распорядительница неслась впереди, даже ни разу не оглянувшись, чтобы узнать, поспевает ли он за ней. Разве эти люди не понимают, что с ходунком ты передвигаешься не так быстро, как они?

Сначала администраторша предложила ему кабинку недалеко от входной двери, но Джек отказался по нескольким соображениям. Частично из гордости — он не имел ничего против того, чтобы прогуляться в глубь ресторана, просто он не собирался туда бежать, — и частично потому, что у него была назначена встреча, и он не хотел, чтобы кто-нибудь мог случайно подслушать разговор.

Женщина стояла у стола, снисходительно дожидаясь, пока он, скрипя и громыхая, не притащится и не опустит свой зад в кабинку. Джек заметил, как она бросила взгляд на часы и беспокойно притопнула каблучком. Сразу же захотелось еще более снизить темп. Она что, полагает, что это отборочные соревнования для участия в гребаных Олимпийских играх?

После того как он доковылял до стола и сел на стул, распорядительница выложила меню, крутанулась на каблуках и удалилась. Джек провожал ее презрительным взглядом, пока она бодро неслась назад, к своему столику у входа. Ее деловитость и энергичность, равно как и умение вовремя оказываться в нужном месте, вероятно, не ускользнули от всевидящего ока начальства и вызвали его одобрение. Скорее всего она неоднократно получала этот фиглярский титул «Лучший работник месяца». Но относилась к разряду тех дамочек, которых Джек просто на дух не переносил. Все из себя напористые, не теряющие ни секунды, пробивные, настойчивые. И куда только она спешит? Какие такие важные дела она столь сильно боялась пропустить, что даже не могла подождать и минуту? Ничего не скажешь, женщина довольно смазливая, но она, верно, из тех тощих блондинок, которые всем своим видом словно говорят: «Давай живее кончай, у меня назначена встреча с парикмахером». Возможно, наступит день, когда подобные женщины станут у кормила власти, но пока Джек предпочел бы видеть в своей постели рыжеволосую чувственную красотку с жутким похмельем, а не костлявую ледышку.

Джек откинулся на спинку кресла в глубь кабинки и подставил лицо под зябкий ветерок, холодящий разгоряченную кровь. Мексиканец с пышными усами принес стакан холодной воды, Джек отхлебнул из стакана и почувствовал себя гораздо лучше.

Вскоре в ресторан вошел Пол Росси. Снял солнечные очки и принялся осматриваться, привыкая к освещению. Наконец он заметил Джека и направился в его сторону. Джек обратил внимание на то, как Пол несет себя. Большинство профсоюзных работяг слегка раскачиваются и ходят вразвалочку, с угловатой неловкостью. Что касается Пола, то он двигался уверенной, неторопливой походкой спортсмена. Он во многом отличался от своих собратьев, потому что не относился к «старой школе». Пол Росси принадлежал к новому поколению профсоюзных деятелей. Несмотря на явно иностранную фамилию, он являлся типичным голубоглазым, светловолосым руководителем высшего звена, закончившим престижную бизнес-школу при университете Пеппердайна. За годы обучения Пол не только усердно занимался по предметам, но еще находил время для покорения волн, так что даже сейчас, являясь главой местного отделения профсоюза водителей в Лас-Вегасе, он выглядел как заправский серфингист — пропеченный на солнце, обветренный и словно не имеющий ни малейшего представления о том, что такое солидность.

Пол проскользнул в кабинку к Джеку и изобразил на своем лице, обнажая ослепительно белые зубы, подобие улыбки.

— Джек.

Джек посмотрел на Пола и слегка приподнялся, чтобы пожать ему руку. У него в голове не укладывалось, как «мозговой трест» АФТ-КПП мог поставить во главе лас-вегасского отделения этого чудного парня, не вылезающего из джинсов, розовых спортивных рубашек и легких шлепанцев. Сам Джек придерживался консервативных взглядов. Он близко сошелся с предшественником Пола, толстяком Джорджем Норигой, который умер от кровоизлияния около шести месяцев назад. Джек и Джордж знали друг друга уже целую вечность, и если бы тот был жив, то именно к Джорджу обратился бы Джек, чтобы решить возникшие затруднения. А вместо этого вынужден довериться самонадеянному юнцу из Малибу.

— Пол. Как дела?

— Профсоюзники всегда на посту. Пока мои парни получают зарплату, жизнь прекрасна.

— Да, работа — это хорошо.

Подошла официантка:

— Решили, что будете заказывать?

Джек вопрошающе посмотрел на Пола:

— Что вы хотите?

Пол одарил официантку ослепительной улыбкой.

— Только чай со льдом. — Он повернулся к Джекуи сказал извиняющимся тоном: — Я уже поел.

Джек кивнул:

— Ну а я просто умираю с голоду. Принесите мне стейк «Нью-Йорк», не сильно прожаренный, печеную картошку со всем набором, к салату приправу «ранчо» и «будвайзер».

Пол иронично взглянул на Джека:

— Смотрю, вы следите за уровнем холестерина в крови.

Джек пожал плечами:

— Я целую неделю ел одну лишь рыбу, эти чертовы махи-махи у меня уже в печенках сидят. Истосковался по нормальной еде.

— На Гавайях замечательно.

— Не спорю, если вы любите красивый вид и сырую рыбу.

Принесли чай со льдом и пиво, оба отхлебнули из своих стаканов, прежде чем возобновить беседу.

— Как там все складывается? На Гавайях?

Джек устало помотал головой:

— Не ахти как. Именно потому я и хотел поговорить с вами. Надеюсь, что вы сумеете мне помочь.

Пол кивнул, выжимая дольку лимона в чай.

— Что я могу для вас сделать?

— Видите ли, там есть одна компания, также специализирующаяся на перевозках, и они — даже не знаю, как бы это можно было бы выразить точнее… в общем, они мне угрожали.

— Угрожали?

— Да.

— Каким образом?

— Устроили мне ковбойскую разборку типа «К закату чтобы твоей ноги не было в нашем городе».

Пол кивнул:

— Некоторые вещи никогда не меняются.

— Я надеялся, что, принимая во внимание мое длительное сотрудничество с профсоюзом и все такое… вы, возможно, сумеете сделать что-нибудь.

Пол прищурился:

— Как именно я могу помочь?

Господи Иисусе, этот парень совсем бестолковый! Джордж Норига уже схватился бы за мобильный телефон, улаживая проблему. Джек напомнил себе, что следует сохранять терпение. Он не хотел ляпнуть сейчас что-нибудь такое, что потом можно было бы предъявить ему в суде, или попасть в дурацкую ситуацию, о которых постоянно трубят по телевидению.

— Я не знаю. Может, стоит переговорить с парнями в местном отделении на Гавайях.

— Непременно. Я позвоню им. Не уверен, что это сработает, но буду рад хотя бы попытаться.

— Я сделаю денежное пожертвование.

Пол покачал головой:

— Нет никакой необходимости.

Джек не ожидал такого поворота. Сколько раз к нему обращались с просьбой оказать материальную помощь или внести в свои бухгалтерские книги парочку несуществующих работников? Тьма-тьмущая. А теперь говорят, что нет такой необходимости?

— Да ладно, эка невидаль!

— Послушайте, Джек. Буду говорить с вами начистоту. Сейчас все изменилось. Причем очень сильно. Профсоюз стал уподобляться бизнес-структуре. Мы пытаемся развивать то, что в деловом мире называют «корпоративной культурой». Боюсь, у меня не так уж много влияния на гавайское местное отделение.

Джека охватил гнев. Он пытался всеми силами подавить это чувство, но чем больше старался сдержаться, тем сильнее закипал.

— Он угрожал моей жизни!

Джек почти захлебнулся от желчи, когда эти слова сорвались с языка. Прозвучало все так, словно он захныкал, и он возненавидел себя за этот скулеж.

Пол крайне удивился:

— Что?

— Он сказал, что расправится со мной, если мы не уберемся.

Пол даже изменился в лице.

— Вы ходили в полицию?

— Зачем? Что я им скажу, мол, меня собираются отыметь? У меня нет никаких доказательств. Его слово против моего, а он из местных.

— Кажется, ситуация серьезнее некуда.

Джек взорвался. Он почти кричал:

— Вам лучше поверить, что все серьезно!

Старик схватился за пиво и сделал глоток, стараясь взять себя в руки, но только подавился, закашлявшись и забрызгав пеной всю рубашку. Когда ему наконец удалось восстановить дыхание, он посмотрел на Пола.

— Я в полной растерянности, понятно? Какой-то долбанный островитянин пытается меня прогнать. Как по-вашему, это сбивает с толку?

Пол кивнул:

— У меня в этом деле замешана уйма денег. Я даже заложил свой дом.

Пол отвел взгляд и допил чай. Стакан тотчас же наполнили снова. Он долго молчал, потом посмотрел на Джека и заговорил примирительным тоном:

— В данной ситуации профсоюз не в силах помочь, уж простите.

Джек почувствовал себя так, словно его грязью облили. Получалось, он тут расхныкался, как дитя неразумное, перед этим юнцом, который не имеет ни малейшего представления о том, кто такой Джек и что он сделал. Он обнажил душу, выложил все карты на стол, а в ответ ему дал и от ворот поворот.

— Но…

Пол прервал его:

— Я знаю, вы в свое время оказали нам большую поддержку. Поверьте, Джордж Норига рассказал мне все о вас.

Джек кивнул:

— Джордж бы знал, что делать.

Пол достал листок и написал на нем несколько цифр. Он пододвинул листок ближе к Джеку:

— Этот парень решает проблемы.

Джек посмотрел сначала на цифры, а потом перевел взгляд на Пола. Возможно, он недооценил мальца.

— Спасибо.

— Приятного вам аппетита. — Пол встал и ушел, даже не обменявшись с Джеком прощальным рукопожатием.

Они перешли в спальню, после того как он потушил газ, выбросил подгоревшую рыбу в раковину и отключил дымовую сигнализацию, разразившуюся оглушительным пиканьем. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, простыни сбились и валялись сейчас в полном беспорядке. Ханна изучала лицо Джозефа, пытаясь разгадать его мысли.

— Прости за рыбу.

Ханна улыбнулась:

— Вот еще! Это была самая лучшая испорченная еда за всю мою жизнь.

Джозеф рассмеялся:

— Да? Тебе понравилось?

— Тебе чаще следовало бы так готовить.

Ханна быстро приняла сидячее положение, прислонясь к спинке кровати, отчего ее груди резво подпрыгнули и вернулись в исходную позицию, и затем посмотрела на любовника.

— Джозеф, что с тобой происходит?

— Я в порядке.

— Такое чувство, будто ты кому-то что-то пытаешься доказать.

Джозеф лениво потянулся, подняв руки над головой и вытянув ноги так далеко, как только мог, после чего расслабился и протяжно вздохнул.

— Просто в последнее время приходится о многом думать.

— Ты очень хочешь поехать в Нью-Йорк. — Ханна не спрашивала. Джозеф принялся было оправдываться, но она остановила его: — Я понимаю. На твоем месте я, возможно, хотела бы того же самого.

Девушка встала и натянула футболку, после чего одним махом собрала волосы и на скорую руку затянула их в привычный конский хвост.

— Я должна закончить проверку сочинений.

Джозеф привстал и схватил ее, притягивая к себе. Он долго не отпускал Ханну, ощущая тепло женского тела, наслаждаясь его запахом, словно стараясь запечатлеть ее очертания на своем теле. Он поцеловал ее в шею.

— Мне нужно съездить к Сиду. По дороге могу купить пиццу.

Пока Джозеф добирался на машине к дому дяди, у него было время подумать над предложением Фрэнсиса. Как легко было бы согласиться, перетерпеть пару часов неудобство, и затем все бы закончилось. Отнестись к этому как к посещению зубного врача. Но Джозефу сложившаяся ситуация простой не казалась. В сексуальных отношениях для него всегда немаловажными были такие факторы, как «кто, что, зачем, где и каким образом». Занятия любовью могут оказаться обычным лакомством, которое с удовольствием поглощают и тотчас же забывают, как только что съеденный рожок с ванильным мороженым, или же они могут быть прелюдией для настоящей любви, страсти и желания. Иногда они несут в себе все эти качества одновременно. Но всегда последнее слово оставалось за Джозефом, он сам решал, разделять ли эту радость с потенциальным партнером или нет.

За то время пока он ехал, Джозеф внезапно осознал одну из жизненных аксиом. Все в этом мире сводится к сексу. Совершенно все. Потребность соединиться с другим телом является тем источником энергии, той движущей силой и тем исходным побуждением, которые влекут человечество вперед. Именно эта потребность лежит в основе всех человеческих устремлений, заставляет пульсировать сердце истории. Даже тот внутренний импульс и та жажда, которые толкают людей в погоню за деньгами, влиянием и властью, на самом деле представляют собой всего лишь средство для непривлекательных людей заполучить себе красивых, уступчивых сексуальных партнеров. Когда вы зарабатываете достаточно денег, вы приобретаете право покупать любовь, таким образом сводя священный акт близости к торговой сделке. Сколько уже раз Джозеф слышал этот афоризм: «Ничто так не возбуждает, как власть».

У него словно пелена с глаз упала. Джозеф вдруг понял, что изначально вся история человечества, все эти великие и, казалось бы, совершенно глупые сражения — Троянская война тому явное подтверждение, — все научные открытия и изобретения, начиная с прививок против оспы и заканчивая швейцарским складным офицерским ножом, все когда-либо написанные книги, поэмы и пьесы, все пропетые песни, все когда-либо увидевшие свет произведения искусства, вообще любые устремления человека — независимо от времени и места, — все это проистекало исходя из одной и той же примитивной причины.

Желания совокупиться.

Данная концепция не так уж и странна, как кажется на первый взгляд. Она вполне логична. Мы ведь по природе своей животные. Мы по сути своей существа, подчиняющиеся в первую очередь биологическим законам. И одним из этих законов, природных инстинктов является потребность размножаться. Обзаводиться потомками. Сохранить вид от вымирания.

Джозеф стал думать о прошлом Гавайев. С первых дней существования племен в основе всех военных столкновений лежали простые и недвусмысленные причины: убить мужчин, забрать женщин, родить от них детей. Затем появились европейцы, но разве что-нибудь изменилось? С какой целью приплыл капитан Кук на их острова? В поисках специй и золота или же его влекло желание надеть на свой член парочку темнокожих девчушек? Ради чего Колумб оставил родную Испанию? Может быть, его совсем не интересовал мифический прямой путь до Индии, а просто он последовал сексуальному зову, подсознательному желанию обновить вялую кровь Старого Света?

Чем больше Джозеф думал о предложении Фрэнсиса, тем сильнее злился. Он не хотел, чтобы его покупали. Он не продается. Ему претила сама мысль о том, что он станет еще одним постыдным примером из истории Гавайев и позволит одному из белых захватчиков воткнуть свой член в него. Черт возьми, ничего у них не выйдет! Вот в чем причина наших бедствий — мы прогибаемся под них снова и снова.

Уже стемнело, когда он подъехал к дядиному дому. Джозеф вошел внутрь через обитую москитной сеткой дверь черного хода. В гостиной слышалось бормотание телевизора, из кухни на пол падали полоски света.

— Дядя?

— Проходи сюда.

Джозеф пошел на голос Сида, миновал кухню и оказался в гостиной. Сид восседал на диване, положив на колени пистолет. Он смотрел по телевизору фигурное катание.

— Чем занимаешься?

— Смотрю телик.

— Фигурное катание?

— А что, мне нравится. — Сид показал на юношу в пиратском костюме, выделывающего в воздухе замысловатые пируэты. — Тройной тулуп.

Джозеф смотрел, как фигурист гладко приземлился на лед и затем задорно принялся выделывать какие-то безумные чечеточные движения под мотивы диксиленда. Сид пришел в полный восторг.

— Он русский. У них там, в России, отличных танцоров навалом.

Джозеф присел на диван рядом с Сидом.

— Я только что разговаривал с продюсером.

Сид, забыв о передаче, уставился на Джозефа вопрошающим взглядом.

— Ну и что он сказал?

— Он хочет нанять нас.

Сид развернулся всем телом к Джозефу. Он просиял.

— Правда?

— Он хочет, чтобы я с ним переспал.

Сид откинулся на спинку, обдумывая услышанное. Затем снова повернулся к Джозефу и испытующе посмотрел на него.

— Он прямо так и сказал?

Джозеф кивнул:

— Да.

— А ты что ему ответил?

— Я сказал, что подумаю.

— О чем здесь думать?

Джозеф пожал плечами:

— Я не знаю. Не хотел отказываться сразу же. Подумал, что приду еще раз и поговорю с ним еще.

— Ты должен согласиться.

Джозеф удивленно взглянул на дядю. У него в буквальном смысле челюсть отвисла.

— Прости, что ты сказал?

— Поимей его. Дай ему то, что он хочет. Сделай это ради нашей семьи.

— Но, дядя, я же не гомосексуалист.

— Я тоже не итальянец, а пиццу ем.

— Дядя Сид! Я не хочу с ним спать.

— Многим приходится делать то, чего они не хотят. Такова жизнь.

— Тут другое дело.

— Я не еврей, зато обожаю эти их коронные бублики.

— Не равняй, здесь нет ничего похожего.

Сид пожал плечами.

— А в чем разница, скажи? Эка невидаль, два парня останутся наедине в чем мать родила.

Джозеф услышал достаточно.

— Мне надо идти. — Он встал, собираясь уходить.

— Возьми в прокате какое-нибудь порно с голубыми. Сам увидишь: то же самое, что и с женщиной.

Джозеф внимательно посмотрел на дядю.

— Я-то думал, ты в ярость придешь.

Сид взглянул Джозефу прямо в глаза.

— Прежде всего я деловой человек. И мне это кажется выгодной сделкой.

Лоно сидел за столиком и жадно поглощал зару зоба — лапшу на бамбуковом сите. Он подцеплял холодную гречишную лапшу китайскими палочками, макал ее в соус и отправлял в рот, не сводя глаз с входной двери, через которую в зал время от времени заходили новые клиенты, преимущественно японские туристы, истосковавшиеся по родной кухне. Это был тот самый старомодный ресторанчик, нечто вроде японского деревенского постоялого двора, который Лоно на днях посоветовал разыскиваемой им девушке. Кормили здесь превосходно. Приютившийся на тихой боковой улочке примерно посередине между шумными проспектами Калакауа-авеню и Кухайо-авеню, этот ресторан лучше всего подходил любому постояльцу одной из больших гостиниц в Вайкики, стремящемуся позабыть на время о туристических красотах и просто обрести немного покоя да отведать лапши удон.

Вот уже несколько дней подряд он приходил сюда в одно и то же время, надеясь еще раз ее увидеть. Лоно прекрасно понимал, насколько невелика вероятность встретить ту девушку снова — она запросто могла вернуться домой или переехать, — но он также знал, что люди — рабы привычки: когда им где-то нравится, они возвращаются туда вновь и вновь. Если она все еще в Гонолулу, то когда-нибудь опять зайдет в этот ресторан. Это было бы в ее стиле.

Он принялся за вторую чашку горячего зеленого чая, когда неожиданно понял, что это она сидит в баре уже с полчаса. Лоно даже помнил, как она вошла, но подумал тогда, что это какой-нибудь мальчишка-подросток из Токио. Однако он тотчас же узнал ее голос, когда девушка попросила официантку принести еще порцию тофу. Выглядела девчонка просто фантастически, даже лучше, чем он представлял. Она по какой-то причине вняла его совету и полностью изменила внешность.

И хотя сутенер Лоно предпочел бы нарядить ее во что-нибудь более урбанистическое, например в чисто белый адидасовский спортивный костюм и футболку с логотипом баскетбольной команды «Короли Сакраменто», он вынужден был признать, что ее новый образ оказался весьма удачным. Очень сексуальным. Девушка напоминала какого-нибудь бразильского скейтбордиста-битника неопределенного пола. Законченный образ нахального нью-йоркского уличного пацана с элементами танцовщицы самбы из Рио-де-Жанейро. Если Лоно почувствовал влечение к ней еще тогда, когда она казалась серой неприметной мышкой, то теперь просто глаз не мог оторвать.

Хотя кое-что его обеспокоило. Он-то полагал, что она не проститутка, но вот она сидит сейчас здесь, в нескольких кварталах от обычного места съема проституток, одетая так, как он ей предложил.

Лоно подавил вспыхнувшее на миг желание окликнуть девушку. Он решил поступить по-умному. Нужно проследить за ней, выяснить, как она проводит время, и только потом сделать свой ход.

Лоно махнул официантке, чтобы ему принесли счет, бросил наличные на столик и выскользнул за дверь поджидать незнакомку.

По прибытии домой Джек Люси позвонил по номеру, который ему дал Пол Росси. И слегка удивился, когда в трубке раздался женский голос. Поначалу Джек подумал, что он просто неправильно набрал номер и хотел было разъединиться, но женщина спросила, с какой целью он звонит, и Джек ответил, что у него возникли некоторые затруднения. Она сказала, что не понимает, о чем речь, но если он отправится в казино «Парижский отель» на улице Стрип и станет играть за третьим с конца игровым автоматом в заднем ряду на юго-западной стороне казино между десятью и одиннадцатью вечера, то, возможно, с ним кто-нибудь и поговорит о его затруднении.

Поэтому Джек и торчал здесь. Он всунул очередной четвертак в прорезь автомата и нажал на кнопку. Он тупо смотрел, как барабаны вращаются, изрядно раздосадованный на себя за то, что у него после стольких попыток еще не пропало желание выиграть. Старик посмотрел на часы. Он находился здесь уже пятьдесят минут и даже выиграл пять или шесть баксов. Но его терпению приходил конец. Он не привык попусту слоняться в ожидании кого бы то ни было.

— Bonsoir, не хотите ли еще пива, месье?

Джек повернулся и увидел нависшую над ним официантку с лотком, полногрудую девицу латиноамериканской наружности с сильным мексиканским акцентом, наряженную горничной-француженкой. В другое время ее глубокий вырез и полная круглая попка привлекли бы внимание Джека, и, возможно, он даже приударил бы за ней и попытался залезть в трусики. Но только не в этот вечер.

— Да, конечно.

Она протянула ему бутылку охлажденного пива. Джек вытащил из кармана брюк измятую стопку наличных и бросил на лоток изрядно потертую пятидолларовую купюру.

— Merci.

Джек даже не проводил ее взглядом, когда она отходила от него. Вместо этого он как заведенный снова повернулся к игровому автомату, называвшемуся «Галактический мулла», и опустил в прорезь очередной четвертак.

Он сыграл еще несколько раз, а потом бросил взгляд на часы. Они показывали ровно одиннадцать, ни секундой меньше. Джек сидел и думал. Он порядком устал играть на автомате, и его уже тошнило от ожидания. Пол Росси, видать, просто решил от него отделаться, всучив этот дурацкий номер. В общем, Джек не имел ни малейшего представления о том, что происходит, но знал точно, как поступить. Пошли они все на хрен! Ноги его больше здесь не будет.

Он яростно схватил свой ходунок и стал было подниматься.

— Вы уходите?

Джек повернул голову и увидел стоявшего за его спиной молодого человека с чертами лица, говорящими о решительном характере.

— Да, я выдохся.

— Тот, кто сядет за вами, обязательно выиграет. Это отработанная схема. Вы выкачиваете автомат часами, а потом отступаетесь. Приходит какой-нибудь парень на ваше место, и — бац! — с первого же раза у него джек-пот.

Старик рассматривал парня, пытаясь понять, что он за человек. Крепкого телосложения, с мощными мышцами боксера и квадратной челюстью бывалого моряка, он являлся обладателем неопределенного песочного цвета шевелюры и бледно-голубых глаз. Но одет молодой человек был не так, как обычно одеваются наемные убийцы, по крайней мере он не вписывался в сложившийся у Джека образ киллера. На нем были потертые голубые джинсы и обычный пуловер серого цвета. Наемные убийцы свитера не носят.

— Располагайтесь, — тем не менее проговорил он.

Не сказав ни слова, парень наклонился к автомату, опустил четвертак и нажал на кнопку. Оба смотрели, как выпало три вишни, и машина принялась звонко выплевывать монеты с поразительной скоростью.

— Я слышал, у вас проблема?

Ханна сидела на кровати и проверяла оставшиеся сочинения, стараясь закончить до возвращения Джозефа с обещанной пиццей. Ее желудок сердито урчал вот уже целый час, и даже случайно обнаруженной горстке давнишнего арахиса, который одиноко томился в глубине буфета, не удалось унять его недовольное брюзжание. Девушка запихнула в рот пластинку жевательной резинки и вновь сосредоточилась на проверке.

Школьники должны были написать свои сочинения на английском языке, как того предписывали правила аккредитации. Каждая из работ требовала различного подхода к оцениванию. У ребят сложилось, мягко говоря, собственное уникальное представление о грамматике и построении предложения в английском языке. Но в отличие от многих других учителей Ханна не снижала оценку, когда некоторые из ее самых одаренных учеников то и дело вставляли в заданные им сочинения и доклады исконно гавайские словечки. Почему бы и нет? Именно на таком языке они общались дома и на улице. Да она и сама росла в окружении людей, которые разговаривали именно так. Подобная манера речи несла в себе оттенок истинной гавайской культуры. И Ханна не намеревалась наказывать учеников за немного вольное обращение с английским языком. Она не собиралась говорить детям, что они не владеют грамматикой. Да это и не соответствовало действительности, насколько ей было известно. Почему окружающие неизменно стараются всеми силами устранить самобытность из гавайской жизни? Зачем пытаются превратить их культуру в такую же непримечательную и сглаженную, как культура материка? Гавайи — вовсе не какой-то там очередной Диснейленд с ананасами.

Ее порядком веселило стремление Джозефа очистить свою речь от таких вот гавайских словечек. Хотя он полностью от них не отказывался, к примеру, часто в конце обеда или ужина говорил «пау», кончено. Но никогда не прибегал к разговорному наречию, как его дядя. Возможно, для этого он слишком начитан. Или, может быть, чувствовал себя неловко от столь явного присутствия гавайского духа. Пожалуй, именно поэтому он хотел уехать.

Ханна снова и снова мысленно возвращалась к мыслям о желании Джозефа покинуть остров и пыталась понять причину. У них обоих есть собственное жилье, причем у каждого — замечательное, и если бы они объединили однажды свои материальные средства, то могли бы купить что-нибудь гораздо лучшее. И у нее, и у него хорошая работа. А еще здесь отличная погода, пляж, все друзья и родные. И, конечно же, они вместе. Вот только Джозеф хочет почему-то отказаться от всего этого.

Многим людям приходится вкалывать всю жизнь на скучной работе, чтобы поднакопить денег, приехать на Гавайи и провести незабываемые дни покоя и отдыха в тропиках. Им же с Джозефом нет нужды сюда ехать, они здесь живут, что уже само по себе большая удача. О чем он только мечтает? Поехать на материк и вкалывать там до седьмого пота. Ханна задумалась, известно ли ему, как холодно в Нью-Йорке. Знает ли он, что людей там видимо-невидимо, жизнь дорогая, а сам город пропитан зловонием.

И еще девушка подумала о том, сможет ли она жить здесь счастливо одна, без Джозефа.

В это время он как раз вошел в спальню, неся коробку с пиццей в одной руке, довольно неумело пытаясь придать себе сходство с маленьким итальянским пареньком, изображенным красной краской на картонной поверхности коробки. Ханна так проголодалась, что сразу даже не заметила, что Джозеф был в чем мать родила. Каким-то образом он умудрился стащить всю одежду на пути от входной двери до спальни, одновременно пытаясь удержать в одной руке большую горячую пиццу с колбасой и перцем.

Он стоял перед ней, словно какой-нибудь официант в нудистской колонии, приветствуя Ханну расцветшей в полную силу эрекцией. Она захохотала.

— Что ты вытворяешь?

Джозеф улыбнулся:

— Вы заказывали колбасу.

С этими словами он водрузил пиццу на кровать и опустился на Ханну. Приподнял ее ноги и погрузился в нее, в то время как она не переставала хихикать как школьница. Девушка откинула голову и тихо охнула, когда Джозеф задвигался внутри нее. Она обвила руками его плечи, ощущая под пальцами сокращение натренированных мускулов, и осыпала поцелуями его шею. Потом Ханна начала поглаживать соски Джозефа. Он застонал.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, я кончу раньше времени.

Ханна улыбнулась:

— А я не хочу, чтобы пицца остыла.

Фрэнсис сидел на кровати в своем номере и смотрел на собственный член. Тот по-прежнему горделиво вздымался, твердый и пульсирующий, все еще готовый к действию. Но вот только если раньше он выглядел розовым и пышущим здоровьем, как новорожденный с превосходными показателями по шкале Апгар, то сейчас края головки приобрели слегка синюшный оттенок. Фрэнсис пребывал в легком беспокойстве. Конечно, ему пришлось в эти дни порядком поднапрячь свой прибор — с момента приезда на Гавайи Фрэнсис отрывался на всю катушку, — поэтому тот малость расклеился. Появились неприятные ощущения легкого онемения, словно он обвязал большой палец резиновой лентой и забыл ее снять. Палец обычно начинает синеть так же, как у него сейчас головка.

Завтра будет уже два дня, как он накачался коктейлем с виагрой, а его эрекция, по всей видимости, и не собиралась сходить на нет. К тому же Фрэнсис совсем выдохся: затяжное возбуждение уже больше походило на хроническое заболевание и не доставляло никакой радости. Мужчине позарез требовался отдых, и он так надеялся, что член опадет, если он сделает перерыв на один вечер, спокойно перекусит и примет горячую ванну, а также на время откажется от выпивки и наркотиков.

В гостиничном номере была оборудована отдельная гидромассажная ванна, и последние полчаса Фрэнсис отмокал в ней, надеясь, что горячая, исходящая паром вода, которая подавалась пузырящимися струями, ослабит напряжение в туго стянутых наркотиками мышцах. Фрэнсису полегчало. Он ощутил, как вызванная химией эмоциональная взвинченность и физическая усталость стали мало-помалу отступать. Но джакузи не возымело никакого действия на его эрекцию. Член браво торчал из воды, словно покачивающийся на волнах буек.

Поднять перископ!

Выйдя из ванной, Фрэнсис облачился в махровый халат и неспешно принялся за зеленый салат и жареную куриную грудку без шкурки. По телевизору шел какой-то старый фильм, дешевая мелодрама об одном добропорядочном парне, втюрившемся в дамочку, которая ни на грош не верила в любовь, потому что ей пришлось через многое пройти, чтобы добиться успеха. Фрэнсис пил только минеральную воду. В общем, чувствовал он себя в целом неплохо.

Потом раздался телефонный звонок. Фрэнсис поднял трубку.

— Мне тут пришло в голову, что ты сидишь сейчас в одиночестве, уставившись в телевизор и давясь гостиничной едой, поэтому я решил тебе звякнуть.

Звонил Чад.

— Тебе повезло, я только что собирался уходить.

— Не поздно ли, разве тебе не пора отправляться баиньки?

— Здесь сущий рай. Так что как можно спать?

— Правда?

В голосе Чада слышались скептические нотки. Фрэнсис постарался ответить как можно загадочнее:

— Правда.

— Пожалуй, мне следует приехать, и ты сможешь попотчевать меня чем-нибудь стоящим.

Фрэнсис взглянул на нижнюю часть своего тела. Как бы ему хотелось, чтобы эта штуковина наконец-таки опустилась.

— Не думаю, что мысль здравая.

— Почему нет?

— Ты же знаешь, я работаю дни напролет. Тебе станет скучно.

— Я всегда смогу прошвырнуться до бассейна.

И затащить в свою постель всякого, кто окажется в радиусе трех метров.

— Я подумаю.

— Ты все еще злишься на меня.

— Да, Чад, я не забыл.

— Я же сказал, что сожалею.

Фрэнсис не промолвил ни слова. Он уставился на экран телевизора, где в эту ми нуту два главных героя бросились друг к другу с распростертыми объятиями в каком-то месте, смахивающем на терминал «Дельта эрлайнз» в международном аэропорту Лос-Анджелеса.

— Я очень сожалею.

— Уверен, так и есть.

— Я постараюсь измениться.

— Только не за мой счет.

Нервы Фрэнсиса совсем сдали. От с таким трудом достигнутого спокойствия не осталось и следа. Он открыл тумбочку у кровати и вытащил крошечную пластиковую упаковку кокаина. Затем вытряхнул немного порошка на стол.

— Черт побери, Фрэнсис, дай мне еще один шанс!

— Я так устал от этой лжи, Чад. Мне уже осточертело слышать ее снова и снова.

Фрэнсис разозлился на себя за то, что разнюнился как слезливая бабенка, а его слова отдают паршивой мыльной оперой. Он нагнулся, поднес скрученную банкноту к носу и втянул дорожку из порошка. Чад молчал.

— Мне надо идти.

Фрэнсис решил повесить трубку. Но прежде чем раздались гудки, до него донесся голос Чада, пытающегося успеть что-то сказать до того, как они разъединятся. Похоже было а то, что он действительно сожалел. Впрочем, подобные извинения Фрэнсису довелось слышать уже миллион раз.

Лоно медленно шел по улице. Иногда он приостанавливался и делал вид, что внимательно рассматривает витрины. Время от времени приветственно кивал какой-нибудь знакомой проститутке, вышедшей на улицу в поисках клиента. Но ни на минуту он не выпускал из поля зрения девушку, которая шла по другой стороне улицы. По ее походке мужчина понял, что она вовсе не пытается никого подцепить. Девушка целеустремленным шагом двигалась в нужное ей место. Поэтому Лоно продолжал невозмутимо следовать за ней, ежась на некотором отдалении.

Они пересекли галерею магазинов на Кухайо-авеню и торговые ряды Международного рынка. Он замедлил ход, когда девушка остановилась и стала рассматривать в одном из киосков «вареные», окрашенные вручную индонезийские саронги; в другом ее привлекли пляжные сумки ручной работы из рафии. Лоно никогда не нравился Международный рынок. Он напоминал ему дешевую имитацию Диснейленда: никаких тебе каруселей и аттракционов, а всего лишь барахолка для туристов, которые приходят сюда и покупают сувенирные серьги из кокосовой скорлупы, футболки с идиотскими надписями типа «Я НОСИЛ ЦВЕТОЧНУЮ ГИРЛЯНДУ В ГОНОЛУЛУ» или пластмассовые безделушки с красующимся на них «АЛОХА». Небольшие памятные сувениры о Гавайях, сделанные в Китае или Малайзии. Его порадовало, что она ничего из этого барахла не купила.

Девушка пересекла Калакауа-авеню и пошла по дороге в сторону «Королевской гавайской гостиницы». Здесь Лоно сократил расстояние между ними. Необходимо выяснить, снимала ли она здесь номер или, может быть, пришла по вызову, чтобы встретиться с клиентом. Площадка перед гостиницей утопала в темноте, так как факелы зажигали только глубокой ночью, и поэтому ему удалось незаметно сократить расстояние между ними до трех метров.

У Лоно словно камень с груди упал, когда он увидел, как девушка вынула из кармана ключ от номера и направилась прямиком к лифту. Она кивнула швейцару, когда проходила мимо него.

Лоно остановился. Отпала всякая надобность дальше следить за ней. Через несколько минут он спокойно узнает от портье все, что душа пожелает.

Юки вошла в лифт и стала ждать, пока закроются двери. Острое покалывание, нечто вроде мурашек по коже, проскользнуло вверх по позвоночнику и заставило мышцы конвульсивно сжаться. Она почувствовала, что ее аура притянула чью-то энергию, и теперь эта энергия стремительно запрыгала от чакры к чакре вверх по позвоночнику, как шарик в пинболе, пока не поразила верхний лотос в третьем глазе, отчего в голове послышался трезвон колокольчиков. Кто-то смотрел на нее, посылая мощные потоки сексуальной энергии. Это ощущение наполнило ее ликованием.

Когда дверцы лифта распахнулись на ее этаже, Юки увидела своего босса. Она сразу же поняла, что он под кайфом. Фрэнсис как-то нервно постукивал по полу ногой и грыз кожицу вокруг ногтя большого пальца.

— Собираетесь прогуляться?

Фрэнсис оставил в покое свой ноготь и посмотрел на нее.

— Да. — Он почти зашел уже в лифт, когда неожиданно приостановился, придерживая дверцу рукой. — Послушайте, не хотите ли составить мне компанию и выпить чего-нибудь?

— Я не любительница спиртного.

— Как разумно с вашей стороны. — В его устах это прозвучало как оскорбление.

— Хотя иногда и позволяю себе рюмочку-другую.

— Вы пробовали здешний «май-тай»? Они делают его очень даже неплохо. А еще у них внизу прекрасная музыка.

Юки собиралась уже отклонить его предложение. Больше всего ей хотелось сейчас пойти в номер и добраться до кровати. Девушке хотелось побыть одной, чтобы насладиться приятными мыслями о том, что с ней случилось. Но потом она вспомнила данное себе обещание. Ведь она решила помочь Фрэнсису справиться с отрицательной частью своей сущности. Предполагалось, что именно в этом и заключалось ее предназначение.

— Ладно. Но только один бокал.

Фрэнсис довольно осклабился:

— Вы не разочаруетесь. Напиток просто бесподобен.

Наемного убийцу звали Кит. Он служил в 31-м военно-морском экспедиционном полку и за годы службы изрядно поднаторел в ведении военных действий на населенной территории, диверсиях, проникновении в тыл противника, добыче секретной информации и убийствах — вот далеко не полный список тех предметов, которые он освоил по воле правительства, и его обучение оплачивалось за счет налогоплательщиков. Он постиг основы искусства убивать, получил возможность отточить новое умение в Афганистане и продолжал совершенствоваться во время секретных операций на Филиппинах и в Колумбии. Теперь, демобилизовавшись, Кит предлагал широкой публике свои услуги в той единственной области, в которой разбирался.

У Джека в его присутствии появилось неприятное ощущение в желудке.

Кит хотел обсудить дело в менее людном месте, поэтому они с Джеком переместились на площадку с поющим фонтаном перед казино «Белладжио» и теперь смотрели, как водные струи взметаются и стремительно мелькают в воздухе под пронзительные звуки патриотической музыки, вырывающейся из громкоговорителей.

— Хотите узнать почему?

— Только имя цели и местожительство.

— Он самоанец. Его фамилия Танумафили — кажется, она именно так произносится.

— Мне требуется более точная информация.

Джек достал бумажник и вытащил из него одну из визитных карточек Сида.

— Вот, держите.

Кит взглянул на карточку и протянул обратно Джеку.

— Можете оставить у себя. Мне она не нужна.

Джек кивнул. Он не понял, почему Кит не захотел оставить ее у себя, но не собирался спорить с наемным убийцей.

— Гонолулу?

— Да.

Кит кивнул. Он отвернулся и стал смотреть, как многочисленные брызги от фонтана взлетают высоко в воздухе, а вода плещется и рябит, как гигантский осьминог в мультипликационном мюзикле.

— Просто поразительно.

Джек удивленно посмотрел на профессионального убийцу.

— Что?

Кит указал на фонтан.

— Это. Даже не догадываюсь, как им это удается.

Глаза Кита блестели на свету, когда он смотрел, как фонтан исполняет свой водный балет по мотивам «Весны в Аппалачах» Аарона Копленда.

Джек покачал головой. Ему было глубоко наплевать на этот водный фонтан «Белладжио». Он хотел вернуться к обсуждению: выяснить, во сколько ему обойдется заказ, когда и как именно все произойдет. У него скопилась уйма вопросов, на которые необходимо было услышать ответы. Кит даже не взглянул на него — он не отводил глаз от фонтана, словно маленький мальчик, восторженно следящий за акробатом на трапеции в цирке «Барнума».

Джек присел на скамейку и стал рассматривать проходящих мимо туристов. В основном это были супружеские пары, мужчины и женщины, покинувшие свои дома ради развлечений Лас-Вегаса. Их влекло желание посмотреть представление, может, эстрадную программу авангардистского цирка из Будапешта и акробатов из Бангкока или выступление, в котором женоподобные укротители рискуют своими затянутыми в кожу задницами, дразня тигров по другую сторону горящих обручей. Некоторые из пар собирались посмотреть танцовщиц с отвисшими грудями в лесбийских постановках, которые могли бы понравиться разве что гомикам. Ну а если они не спешили на какое-нибудь представление, то явно собирались опустошить свои бумажники водном из многочисленных казино. Лас-Вегас. Город, который невозможно не полюбить!

Джек вдруг обратил внимание на мужчину среднего возраста, сидевшего в машине недалеко от них. Он мало походил на туриста. Джек стал внимательно его рассматривать. Вдруг это переодетый полицейский. Джек забеспокоился. Он оглянулся на Кита, но тот, казалось, полностью погрузился в свои мысли, очарованный танцующим фонтаном.

Внезапно Джеку пришло в голову, что вся эта встреча могла быть ловушкой от начала до конца. Что, если Кит полицейский? Что, если Пол Росси сдал его со всеми потрохами? Джек уже стал жалеть, что вообще ввязался в эту авантюру.

— Пожалуй, нам стоит забыть об этом.

Кит сразу насторожился:

— Уже почти все решено.

— Знаете, я просто поразмышлял и решил, что зря затеял все это.

Фонтанное представление завершилось шумным крещендо звука, света и брызг.

Кит повернулся к Джеку:

— Вам когда-нибудь прежде доводилось видеть что-нибудь подобное?

Джек покачал головой:

— Не думаю.

Кит стал всматриваться в теперь не освещенные и спокойные воды с благоговением.

— Поразительно. Просто чудесно.

— Да, очень даже неплохо.

Тут Джек увидел, как сидящий в машине «подозрительный» мужчина открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья, и туда впорхнула девушка в деловом костюме. Мужчина завел двигатель и затем влился в поток машин, устремляющийся вдаль по улице. Джек стремительно развернулся к Киту.

— Во сколько мне это обойдется?

— Двадцать штук.

— Двадцать? — Джеку показалось, что Кит запросил слишком много денег за убийство какого-то там жирного самоанца.

— Я не могу перевозить оружие в самолете. Придется работать ручным способом. Цена, соответственно, поднимается.

Джек согласно кивнул. Он счел доводы разумными.

— Ладно.

Кит улыбнулся:

— Значит, мы договорились?

Джек кивнул и протянул руку:

— Да, договорились.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

— Вам позвонят и скажут, куда перевести деньги.

Джек притянул к себе ходунок и с трудом поднялся.

— Спасибо.

Он заковылял прочь. Внезапно в его плечо вцепилась рука Кита. От прикосновения убийцы Джека пробрал мороз по коже.

— Вы не хотите остаться до следующего представления?

Джек скривил губы в подобие улыбки.

— Я уже насмотрелся.

Теперь Лоно знал все, что ему требовалось. Он сидел в баре и неспешно потягивал пиво, созерцая сцену в патио, внутреннем дворике гостиницы. Юки — так ее звали — сидела за столиком в компании какого-то парня. Язык ее тела подсказал ему, что мужчина не был ее любовником. Вероятно, сослуживец, возможно, даже начальник.

Лоно смотрел, как она медленно потягивает коктейль из своего бокала, скорее делая вид, что пьет. Мужчина, напротив, уже принялся за третью порцию. Каждый раз, заказывая для себя, он просил, чтобы и ей тоже принесли, поэтому перед Юки сейчас выстроилась батарея из коктейлей, напоминая самолеты, нарезающие круги над международным аэропортом О’Хары накануне Рождества.

Лоно смотрел, как музыкальное трио в маленькой кабинке заиграло выхолощенную гавайскую музыку на потребу туристов. Лоно не узнал двух пожилых мужчин, которые играли на гитарах, но среднего возраста женщина, поющая нежным голосом и игриво покачивающая бедрами в травяной юбке, оказалась его бывшей «служащей». Она заметила его в баре и подмигнула ему. Лоно кивнул в ответ и улыбнулся. Ему доставляло удовольствие видеть людей, которые не оглядываются на прошлое, двигаются вперед и занимаются любимым делом, получая за это хорошие деньги. Сколько раз доводилось ему встречаться с проститутками, которые к среднему возрасту скатывались ниже некуда? Мало-помалу опускали свои ставки, пока не превращались в дешевых минетчиц, жалкие отбросы мира, в котором продавался секс.

Голос певицы звучал страстно, слегка хрипловато от многолетнего вдыхания дыма «Мальборо лайте», и Лоно задумался, не промышляет ли она еще на стороне. Ее фигура в отличном состоянии, и, если судить по плотоядным взглядам стариков в совершенно новеньких гавайских рубашках, которые уставились как завороженные на скрытые под кокосовой скорлупой груди, она все еще могла запросто вызвать влечение. Эта мысль порядком развеселила сутенера. Пожалуй, именно это и случается, когда мы стареем. Продолжаем вытворять прежние фокусы, правда, теперь уже гораздо медленнее.

Лоно повернул голову, как бы случайно скользнув глазами по Юки. Он увидел, что ее сотрапезник принялся опустошать выставленные перед ней коктейли. По выражению его лица, по тому, как он к ней наклонился и как ее лапал, можно было догадаться, что он пытается ее закадрить. Девушка не поддавалась. Но чем больше она сопротивлялась, чем больше отклонялась от него, тем сильнее он приставал.

Трио заиграло тошнотворно медленный вариант «Крошечных пузырьков», он казался каким-то траурно-торжественным и даже более апатичным, чем похоронный марш. Лоно задался вопросом, как подобная песня могла войти в гавайскую классику. Под нее только напиваться в стельку, а мы здесь, на Гавайях, шампанское не хлещем. Он снова взглянул на их столик и увидел, как Юки встала и направилась в сторону пляжа. Как только она вышла за пределы приглушенного мерцания патио, ее тотчас же поглотил мрак ночи. Лоно смотрел, как тот парень тоже вскочил и, спотыкаясь, побежал ей вослед, почему-то называя ее Йоко.

Наверное, они были любовниками. Лоно не улыбалось оказаться замешанным в домашней разборке. Обычно в таких случаях исполненный благих намерений «добрый самаритянин» попадает под огонь в первую очередь, а пара мирится, пытаясь придумать, как избавиться от трупа. Впрочем, эти двое все-таки вели себя не как любовники, даже не как поссорившиеся любовники.

Лоно встал и оплатил счет. Подошел к тому месту, где играло трио, и опустил двадцатку в их кружку для чаевых. Певичка послала ему воздушный поцелуй. Лоно выскользнул из патио на тротуар и шел, пока не скрылся из виду сидящих в баре, после чего сделал шаг с дорожки в сторону и растворился в ночи.

Понадобилось время, чтобы привыкнуть к темноте, пока он осторожно продвигался в ту сторону, откуда доносилось грохотание прибоя. Несколько минут Лоно брел наугад, из-за рокота волн не слыша ничего, кроме слабого шелеста музыки, накатывающей на пляж из патио гостиницы; плюс откуда-то издалека долетало гудение автомобиля. Но по мере того как Лоно все больше углублялся в ночь, его глаза приноровились к темноте, и в конечном счете он сумел разглядеть очертания двух фигур на фоне тусклой серебристой океанской глади.

Лоно пригнулся и стал тихонько к ним приближаться, стараясь остаться незамеченным. Подходя ближе, он услышал их. Женщина была взволнованна, злилась и почти плакала, в мужском голосе звучали хриплые и угрожающие нотки.

Лоно подкрался еще ближе и застыл. Представшая его взору сцена была недвусмысленной, как одно из кукольных порно представлений театра теней. Мужчина стоял на песке, его брюки были спущены до лодыжек, возбужденный пенис устремлялся к звездам, а правая рука скользила по пенису со всей возможной быстротой.

Лоно прислушался.

— Ты же хочешь его?

— Я уже сказала вам. Нет.

— Ты же хочешь дотронуться до него. Ты хочешь оказать мне услугу.

— Да я вас по судам затаскаю за сексуальные домогательства.

— Смотри, как я это делаю. Взгляни на него.

— Нет.

Она повернулась к нему спиной.

Лоно увидел, как мужчина, неловко волоча ноги, сделал пару шагов к женщине, спущенные брюки затрудняли движение, песок взвивался вверх, когда он волочил их, идя в сторону Юки. Лоно увидел, как мужчина выбросил свободную руку вперед и схватил девушку. Она стала вырываться, но никак не могла расцепить хватку обезумевшего мужчины.

И тогда Лоно резким прыжком подскочил и вырубил парня.

Хотя она и считала себя миролюбивым человеком и не оправдывала насилие даже для благих целей, Юки пришлось признать, что она почувствовала небывалое облегчение, когда тот огромный гаваец спас ее от пьяного слабоумия Фрэнсиса. Она просто оказалась совершенно не готовой к их прогулке по натянутой проволоке его нервов, взбудораженных наркотиками и ромом.

В тот вечер все пошло не так почти с первой же минуты. Босс стал обращаться к ней как к своему юнге и жаловаться, что она не явилась на палубу с докладом о том, как прошла ночная вахта. Ему, видимо, придется выпороть ее, привязав к мачте, или бросить за борт, и все в том же духе. Поначалу она смеялась над его странным бредом. Юки подумала, что Фрэнсис просто малость перепил и теперь в шутку притворяется, будто флиртует с ней. Но вскоре заподозрила, что он сам верит в то, что говорит. Словно он и вправду был капитаном корабля и считал, что в его прямые обязанности входила необходимость заниматься с ней содомией за различные провинности и проступки.

Тогда она не выдержала и встала из-за стола.

Фрэнсис последовал за ней, в чем можно было и не сомневаться. Но она никак не ожидала, что он начнет мастурбировать прямо перед ней и требовать, чтобы она преклонилась перед его пенисом. Чаша ее терпения переполнилась. Хотя Юки и не боялась, что Фрэнсис изнасилует ее или как-то причинит ей боль, все же вздохнула с облегчением, когда на сцене появился тот огромный гаваец.

Юки доводилось видеть драки в фильмах, такие замедленные балетные па в стиле кун-фу, когда герои совершают неправдоподобные прыжки через голову и бегом взбираются по вертикальным стенам, но в реальной жизни она ни разу не оказывалась свидетельницей драки. В жизни они гораздо короче. Взрыв ярости. Победитель. Проигравший. Всего лишь пара секунд, не больше, и Фрэнсис уже неподвижно валялся на пляже.

Девушка узнала гавайца. Это был тот самый сутенер, который положил начало переменам в ее жизни. Человек, разглядевший ее потенциал. Втайне она даже надеялась, что они когда-нибудь снова встретятся, и вот он, как принц в сияющих доспехах, спасает ее из пикантной ситуации.

Пока мужчина уводил Юки прочь с пляжа к относительной безопасности улиц, он представился. У него было замечательное гавайское прозвище, Лоно, и — неужели ей не снится все это — он спросил, не согласится ли она с ним пойти куда-нибудь. Юки уже и забыла, когда последний раз мужчина просил ее о свидании. Хотя, что уж темнить, не забыла. Она совершенно ясно помнила об одном парне, потому что случилось все ровно четыре с половиной года назад.

— Хотите выпить чего-нибудь? Может, поедим?

— В бар я не хочу.

Она смотрела, как Лоно задумался, на его красивом лице появились морщинки, темные, умные глаза изучали ее лицо в поисках подсказки.

— Вам нравится гавайское мороженое?

— А что это?

— Тончайшая ледяная стружка, пропитанная сиропом. Напоминает японское мороженое.

Юки пожала плечами:

— Ладно.

Он протянул руку, чтобы ее поддержать. Девушка все еще не могла унять легкую дрожь и с благодарностью приняла помощь. Лоно показался ей очень сильным, а рука у него была и нежной, и твердой, и гладкой, и одновременно крепкой. Держась за него, она почувствовала себя легкой как пушинка, словно она могла в любую минуту воспарить к облакам. На одно короткое, мимолетное мгновение она вспомнила о Фрэнсисе. Юки надеялась, что он не умер.

Ханна и Джозеф сидели на кровати обнаженные, ели пиццу и потягивали пиво из бутылок с удлиненным горлышком. Ханна одарила любовника улыбкой.

— Холодная пицца и теплое пиво. Мое любимое сочетание.

Джозеф сконфуженно улыбнулся.

— Ужин обернулся настоящей катастрофой. Прости.

— Да не извиняйся ты. Если только и вправду не случилось то, за что следует принести извинения.

— Что ты имеешь в виду?

Ханна отложила свой кусок пиццы.

— Ты ведешь себя как какой-нибудь… — она не сразу смогла подобрать слово, — влюбленный.

— Разве это плохо?

— Вовсе нет. Но раньше ты был другим. Вот я и спрашиваю себя постоянно, что случилось?

Джозеф уже собирался ответить, что ничего такого не произошло. Но Ханна была тем человеком, с которым он делил многие свои победы и поражения. Тем человеком, который неизменно поддерживал его — как в хорошие времена, так и в плохие. Она всегда терпеливо выслушивала жалобы Джозефа о том, что у него развивается самая настоящая клаустрофобия от жизни на острове, и терпела его разглагольствования о постыдном положении аборигенов. Она никогда не осуждала его. Не давила и не пыталась изменить. Она принимала его таким, каким он был. Если кто-то лучше всех и понимал его страхи и опасения, так это Ханна.

Поэтому Джозеф решился рассказать ей о предложении Фрэнсиса и об убежденности Сида, будто он должен пройти через это на благо семье. Сейчас он обнажил перед Ханной свою душу. Выложил ей все без утайки.

Когда Джозеф закончил, Ханна рассмеялась.

— Что здесь такого смешного?

— Ты.

— Я? И чем я смешон?

— Понятно, почему ты так на меня накинулся. Ты просто хотел удостовериться, что ты не гей.

— Я не гомосексуалист. Не то чтобы гомосексуализм казался мне чем-то порочным. Просто я сам не гей.

Она еще раз рассмеялась.

— О милый. Ты такой дурачок.

— Я не гомосексуалист.

— Никто и не утверждает, что ты такой.

— Тогда почему Сид хочет, чтобы я переспал с этим парнем?

Ханна вдруг серьезно посмотрела ему прямо в глаза:

— Ты должен. Сделав так, ты всем поможешь.

Устроившись за маленьким столиком кафе на узенькой боковой улочке, Лоно смотрел, как Юки энергично поглощает содержи мое массивной чаши. Она последовала его совету и заказала себе гавайское мороженое с красными сладкими бобами адзуки и сиропом из лиликои, так называется на Гавайях маракуйя.

— Тебе нравится?

Юки кивнула, так как рот был наполнен тающим мороженым.

— У меня уже мозг обледенел.

— Обычный эффект.

Она набрала полную ложку замороженного десерта и протянула Лоно.

— Попробуй.

— Ты уверена?

— Ты заслужил награду.

Мужчина улыбнулся.

— А что я такого сделал?

— Спас меня.

— Ты и сама могла бы отделать его.

Юки улыбнулась, посмотрела ему прямо в глаза и поднесла ложку к его губам.

— Давай же.

Лоно понимал, что отказываться бесполезно: он хотел, чтобы она его кормила, наполняла его рот чем-то прохладным, освежающим и сладким. Он раздвинул губы.

— А я-то думал, что это твое любимое.

— М-м-м-м. Так и есть. Любимое.

Лоно уже сотни раз ел точно такой же десерт в точно таком же кафе. Не меньше чем раз в неделю, насколько он помнил. Но впервые десерт показался ему столь необыкновенно вкусным, что чуть слезы на глазах не выступили от радости. Мороженое, которым его потчевала Юки, словно стало хрустче, в нем ощущалось больше приятно покалывающих кристалликов. Сироп маракуйи каким-то образом стал ярче — это касалось не только цвета, но также и вкуса. А что уж говорить о красных бобах?.. Доводилось ли кому-нибудь прежде отведать такой неземной сладости и глубокой насыщенности в обыкновенном мороженом?

— Хочешь еще?

— Пожалуйста.

Она шаловливо зачерпнула еще десерта и отправила все ему в рот. Он чувствовал, что Юки доставляет удовольствие кормить его. Было также заметно, что девушка стала вести себя свободнее со времени их первой встречи. Сексуальнее. Увереннее.

Он снова попробовал мороженое, и второй кусочек показался даже вкуснее, чем первый. Именно так Лоно понял, что без памяти влюбился.

Когда пляжный патруль наконец нашел Фрэнсиса, чуть позже полуночи, тот лежал без сознания, свернувшись клубочком в позе зародыша; брюки обвивали лодыжки, правая рука все еще обхватывала мертвой хваткой вздыбленный пенис. У него было сломано два ребра и повреждена почка, но больше всего патрульных напугало лицо мужчины. Сначала они даже подумали, что он попал в аварию или огонь, но после того как мужчины направили на него фонарь, они поняли, что это всего лишь песок, облепивший залитое кровью тело.

Один из патрульных заметил — он даже записал это в своем блокноте, — что сильно избитый мужчина постоянно бормотал одно слово.

«Чад».

12

Когда они оказались в ее номере, не последовало никакого неловкого молчания и светских разговоров. Они не колебались.

Юки еще даже не успела закрыть дверь, как Лоно прижался к ней, нежно прильнув к губам и плавно проталкивая свой мягкий теплый язык в полость ее рта. Девушка ответила на поцелуй, но только нежной она не была — Юки свирепо целовала его, обвив руками, вцепившись в мощные плечи, используя их как опору в своем стремлении придвинуть его как можно ближе к себе и просунуть язык как можно глубже в его рот. Ее язык бился о его, змейкой проскальзывая внутрь и вновь ускользая, а ее бедра влились в его.

Она, как самка, почувствовала его желание. Ощутила его твердость, его размеры. Он казался очень большим, и она не спешила выпускать его на волю. Юки расстегнула шорты Лоно — они упали на пол с тихим шелестом — и опустила руку в трусы, желая завладеть предметом своего вожделения. Мужчина взмахом ноги швырнул шорты через всю комнату, не переставая целовать ее, одновременно просунув руку под блузку, нащупывая грудь.

Он принялся легко, едва ощутимо поглаживать нежные окончания ее сосков большим пальцем. Юки охватила такая сладость, что она не смогла сдержать громкий стон. Необъяснимым образом ее тело стало неким продолжением его тела, и ее прикосновения к нежной кожице на головке пениса слились с его прикосновениями к соскам Юки, словно они превратились в два окончания единого электрического потока, положительного и отрицательного, переменного и постоянного тока. Ее тело изогнулось в невыразимом экстазе. Электрическая ударная волна стремительно пронеслась по телу, и на миг сердце перестало биться, волосы, как наэлектризованные, встали дыбом, а глаза закатились.

И тогда она испытала острейшую потребность почувствовать его в себе. Юки лихорадочно стянула вниз его трусы и затем избавилась от своего белья, безжалостно разорвав трусики, когда они зацепились за дверную ручку. Мужчина приподнял ее, а она, помогая, задрала ноги вверх, обвив ими его талию. Она почти задохнулась, когда головка его пениса прижалась к ее плоти. Она с силой сжала тело любовника ногами, словно приказывая погрузиться в нее, но он сопротивлялся. Лоно проскользнул внутрь совсем чуть-чуть и внезапно замер. Оставил в таком положении. Не внутри, но и не снаружи.

Юки почувствовала, что ее влагалище раскрывается как цветок. Вибрирующий и влажный электромагнетический заряд пронзил ее. Он начинался прямо там, в преддверии ее плоти, и через тело расходился вовне мощными колыхающимися волнами экстаза. Если бы глаза у нее в этот момент оказались открытыми, то она, вероятно, могла бы увидеть, как ее аура засветилась резкими голубоватыми всполохами.

И пока Лоно держал ее вот так, не продвигаясь ни наружу, ни внутрь, как гость, замешкавшийся у дверей, ее влагалище превратилось в змею — содрогающуюся, извивающуюся, жаждущую схватить и завладеть, расширяющуюся и сжимающуюся, — которая медленно, словно заглатывая свою жертву целиком, обволокла его член.

Когда он полностью вошел в нее и проник так глубоко, как только возможно, Юки застыла в изумлении. Он касался ее в таких местах, в которых ее никто прежде не касался, достигая сокровенных глубин и вызывая неземной трепет.

Лоно понадобилась вся его сила, чтобы держать ее вот так, прижав к двери и мягко вводя член в нее. Юки казалось, что с каждым движением он погружается в нее еще глубже. Хотя она уже утратила всякую способность анализировать. Просто обхватила его ногами еще сильнее и сжала влагалище, слившись с ним в едином мотиве, ритме, перемежающемся стонами, всхлипами и позвякиванием дверной цепочки, ударяющейся чуть слышно о деревянную поверхность.

Юки всегда свято верила в важность самоудовлетворения. Поэтому считала мастурбацию естественной и занималась этим безудержно и постоянно. Она полагала, что доводить себя до оргазма — то же самое, что есть овощи и поддерживать себя в хорошей физической форме зарядкой, то есть полезно. Как и тарелка овсянки, мастурбация являлась неотъемлемой частью здорового образа жизни. Но сейчас девушка со всей полнотой ощутила, что все ее доморощенные оргазмы, даже достигнутые с помощью многоскоростного латексного вибратора на батарейках, не шли ни в какое сравнение с этим.

По мере того как Лоно вонзался в нее, постепенно наращивая скорость и мощь толчков, ее тело охватывал огонь. Покалывание в основании позвоночника вскоре превратилось в обжигающее, неконтролируемое, почти мучительное ощущение. Жар возрастал и расширялся, струясь сквозь тело. Она закинула голову назад, больно ударившись о дверь, но даже не заметила этого. Странные булькающие звуки стали вырываться из ее горла, она часто-часто отрывисто задышала.

Юки закрыла глаза. Перед ее мысленным взором возник клитор, внезапно вспыхнувший как свеча в католическом храме. Раскаленный добела металл, светящийся фосфор. И в это мгновение она содрогнулась. Ее спина изогнулась дугой, а тело сотрясли мощные пульсирующие спазмы. Оргазм подтолкнул вверх ее позвоночник, взорвавшись в голове, как стекляшка с зажигательной смесью, и на один только миг Юки потеряла сознание. Дыхание замерло.

Она перестала существовать.

Лоно почувствовал, как она вжалась в дверь и затем обмякла в его объятиях словно спущенная надувная игрушка. Он прекратил толчки и замер. Хотя ее тело оставалось неподвижным, вагина продолжала в исступлении сжиматься и извиваться вокруг его члена. Он увидел, как глаза девушки открылись и попытались сфокусироваться, словно она приходила в себя после транса.

Лоно приподнял это хрупкое женское тело и медленно покинул его недра. Затем осторожно отнес к кровати и уложил ее. Она вздохнула и потянулась рукой вниз, трогая себя, заставляя клитор содрогнуться в последнем легком спазме. Лоно смотрел, как она стонет и извивается, и стал ласкать свой пенис. Она подняла глаза и не отводила взгляда, пока он, возвышаясь над ней, доводил себя до оргазма.

Когда он кончил, она не смогла удержаться — пронзительно закричала от ликования, когда горячие капли спермы дождем низверглись на нее.

13

Джек было подумал, что дело сделано. Он провел двадцать минут у телефона, осыпая молоденькую служащую банка подробными объяснениями о том, почему и для чего ему понадобилось переводить наличные. Он хотел отправить их в четырех частях по четыре тысячи девятьсот девяносто девять долларов и девяносто девять центов каждая. Так банк не обязан будет докладывать о передвижениях денежных средств во Внутреннюю налоговую службу. Он рассудил, что наемный убийца будет только рад заплатить несколько центов, лишь бы не привлекать ненужного внимания. Телеграфные переводы были достаточно небольшими, чтобы легко затеряться в бумажной груде повседневных деловых операций. И, посланные на банковский номерной счет убийцы, они практически растворялись бесследно.

Джек налил себе кофе и откинулся на спинку стула. Он даже чувствовал нечто вроде удовлетворения. Иногда, и Джек это понимал, самые хорошо продуманные планы и вправду срабатывают. Его компания внедряется на сулящий выгоду новый рынок, и Джек вот-вот покажет этому Сумоисту, кто на самом деле в доме хозяин.

И, само собой, не кто иной, как Стэнли, поставил крест на его радужных надеждах. Он позвонил из Гонолулу:

— Папа? Для чего эти денежные переводы?

Джеку не нравилось, когда его допрашивают или пытаются сунуть нос в его планы.

— Не твое собачье дело!

В трубке воцарилось долгое молчание. Он услышал, как Стэнли откашливается.

— Ладно. Что ж, мне позвонили из банка, потому что требуется мое подтверждение сделки.

— О чем это ты там бормочешь, черт возьми? Я просто перевел их, и точка.

— Им необходимо мое согласие.

— С каких это пор?

— С тех пор как у тебя случился сердечный удар.

Внезапно кофе показался Джеку леденяще холодным, во рту появился неприятный привкус. Неожиданно почувствовав головокружение, Джек покачнулся и схватился за стол, чтобы не упасть. Ему понадобилось время, чтобы собраться с силами.

— Я же подписываю чеки.

— Тебе это разрешено.

— Тогда почему я не имею права перевести деньги?

Стэнли уклонился от ответа и снова спросил:

— Для чего они?

Джек взорвался, он заорал в трубку:

— Я же сказал тебе, что это не твое собачье дело! А теперь звони быстро в банк и прикажи им разблокировать деньги.

— Нет, пока ты не скажешь мне, для чего они.

— Я не могу.

— Тогда подпиши чеки на сумму в девятнадцать тысяч девятьсот девяносто девять долларов и девяносто шесть центов.

— Они должны быть получены сегодня.

— Почему?

Джек попробовал успокоиться. Необходимо действовать разумно. Он попытался придать своему голосу отеческие интонации.

— Сынок, просто подтверди эти переводы.

Но преимущество было на стороне Стэнли, что случалось не часто в его жизни, и он не собирался вот так просто отказываться от власти.

— Прости, пап. Я не сделаю этого, пока ты не скажешь, для чего они предназначены.

Джек посмотрел на телефон. Посмотрел на чашку с кофе. Посмотрел из окна кухни на бассейн, искрящийся на заднем дворе. Посмотрел на свой ходунок. В этот момент из трубки донеслось скрежетание, и Джек уставился на нее. А потом, как вулкан на горе святой Елены в штате Вашингтон, он взорвался, извергая неистовую лаву брани, желчи и бешенства в телефон. И никакие тренинги по управлению гневом не смогли бы обуздать его ярость. Он вопил и кричал так сильно, так исступленно, что даже забыл о необходимости дышать и чуть не дал дуба.

Но, несмотря на все его неистовство, был не в силах ничего изменить. Последнее слово оставалось за Стэнли.

— Нет.

И в эту минуту Джек осознал, что его отымели по-крупному. Он разъединился со Стэнли и набрал другой номер. Ответила женщина:

— Слушаю.

— Забудьте это.

— Простите?

— Я встретился с вашим парнем. Вчера. В казино «Парижский отель».

— Извините, я не понимаю, о чем вы.

Джек совсем отчаялся. Само собой, она не станет ничего обсуждать по телефону.

— Не могли бы вы оказать мне услугу и передать сообщение одному человеку?

— Это не передаточный пункт. Сожалею.

— Я хочу все отменить.

— Я не знаю, о чем вы.

— Просто скажите тому парню, хорошо?

— Возможно, вы ошиблись номером.

Джек подобного стерпеть уже не смог. Он утратил последние крохи самообладания.

— Я не в состоянии заплатить.

Последовало долгое молчание.

— По этому номеру мы не принимаем сообщения об отмене заказа.

— Ладно. Скажите мне, кому позвонить. Я отменю у них.

— Мы вообще не принимаем никаких отказов.

Джек дрожащей рукой провел по взмокшему лбу. Что за идиотка эта дамочка!

— Я не могу заплатить. Понятно вам? У меня нет ни гроша. Все предприятие оказалось одной большой ошибкой. И точка.

— В случае заказа продукта наши обязательства будут выполнены.

— Скажи ему, черт тебя подери, что все отменяется! Почему ты не можешь сделать такой малости?

— Боюсь, ничем не сумею вам помочь. До свидания.

И она положила трубку.

Джек попробовал другой номер. Он набрал телефон Пола Росси в конторе местного отделения профсоюза водителей. Пришлось прибегнуть к хитрости, Джек вынужден был сказать его помощнику, что дело срочное, вопрос жизни и смерти. Хотя, молнией мелькнуло у него в мозгу, так оно и было.

Добрых пять минут Джек томился в ожидании, слушая рок-музыку. Но вот наконец Джека переключили на сотовый телефон Пола.

— Я слушаю.

— Это Джек Люси. У меня тут затруднение одно вышло.

— Чем могу вам помочь, Джек?

Джек рассвирепел от его расшаркивающегося тона.

— Я тут звякнул по тому номеру, который вы мне дали, и кое о чем договорился с тем парнем. И теперь хочу отменить сделку, но он не желает разговаривать со мной.

Джек ожидал ответа, в то время как на другом конце провода повисло долгое, разрываемое лишь статическими помехами молчание.

— Не понимаю, о чем вы, Джек.

— Тот номер, что вы мне дали. Тогда, в ресторане.

Очередная пауза. Еще больше потрескивания стало пробиваться по линии.

— Извините, Джек. Не припомню, чтобы давал вам какой-то номер. Может, вы перепутали меня с кем-то другим?

Джек был не в том настроении, чтобы выслушивать всякую ахинею.

— Твою мать, Пол! Тот парень из крутых, а такие не шутят. Я намерен отменить сделку. Просто позвони ему, черт возьми, и скажи, что игра окончена!

— Сожалею. У меня связь пропадает. Совсем вас не слышу.

— Я сказал, что надо позвонить ему и отменить эту гребаную сделку!

— Вас плохо слышно.

Джек заорал в трубку:

— Отмени эту гребаную работу!

— Послушайте, давайте я вам перезвоню на следующей неделе.

Последовали короткие гудки.

Джек уставился на телефонную трубку. И швырнул ее о стену.

— Твою мать!!!

Они засунули в него иголку. Он чувствовал ее. Протыкали его руку какой-то острой штуковиной, словно он превратился в бесчувственный манекен, вонзали несколько раз, пока не утолили свои садистские наклонности.

— М-м-м-м!

— Доктор, он пришел в себя.

Фрэнсис хотел поинтересоваться у медсестры, насколько хорошо она разбирается в рыбной ловле с острогой, потому что именно таким ему все и представлялось. Замираешь на удаленном от берега рифе, высматриваешь маленьких в черно-желтую полоску рыб-ангелов, снующих под водой, выжидаешь, делаешь поправку на параллакс, и затем — бац! — вонзаешь острогу прямо в маленькое верткое тельце. Вот как это бывает. Но он не мог вымолвить ни слова — ему как-то нехорошо было, — поэтому сделал то, на что хватило сил.

— Сука!

— Он в сознании.

— Сэр? Вы меня видите?

Фрэнсис попытался продрать глаза, но возникли некоторые сложности. Тогда кто-то открыл его глаза вместо него и стал в них тыкать назойливым ярким светом. Можно было так не напрягаться, а просто засунуть его сетчатку в микроволновую печку.

— Аааа! Мать вашу!

— Сколько торазина они ему дали?

Медсестра вытянула вверх два пальца, показывая, что его напичкали солидной дозой.

— Сэр? Вы меня слышите?

Фрэнсис попытался кивнуть. Странно как-то. Его голова не сдвинулась с места. Он что, шею сломал? Интересно, его голова вообще-то еще крепится к туловищу?

— Что?

— Сэр? Ваш пенис. Как долго у вас держится приапизм?

Даже если бы Фрэнсис пребывал в полном рассудке, он бы и тогда не имел ни малейшего представления, о чем это там бормочет доктор. Он стал рыться в памяти, чтобы отыскать там хоть сколько-нибудь вразумительный ответ.

— Машина взята напрокат.

Доктор кивнул:

— Очень мило, сэр. Вы помните, какие именно наркотики принимали?

— Само собой.

Фрэнсис устал, и что бы там ни происходило сейчас с ним или что бы там они ни вытворяли, чертовы садисты, от этого у него началась адская боль. Почему они ничего не сделали, чтобы ее унять? Разве он не в больнице?

— Вы принимали кокаин? Амфетамины?

Фрэнсис кивнул:

— Самую малость.

— Сколько вы выпили?

— Я не за рулем.

— Мы знаем это, сэр. Вы принимали алкоголь?

— Только «май-тай». Я пил «май-тай».

Фрэнсис хотел спать. Разве не могут их дурацкие вопросы подождать до утра? Куда спешить?

— Вы принимали какие-нибудь силденафил цитраты?

Фрэнсис начал злиться. К чему такие вопросы? Он же не врач.

— Говорите… мать вашу… по-английски!

Чтобы произнести эту фразу, потребовались все его силы. Он совсем выдохся. Фрэнсис надеялся, что на этом допрос наконец-таки закончится.

— Виагра. Вы принимали виагру?

Фрэнсис кивнул.

— Ладно, хорошо. Я узнал все, что требовалось.

Врач наклонился над ним, обращаясь прямо к лицу Фрэнсиса:

— Фрэнсис. Могу я вас называть Фрэнком?

У Фрэнсиса уже не осталось никаких сил, чтобы сообщить этому надоедливому парню, что его имя не Фрэнк и его никогда не звали Фрэнком. Никакой он не Фрэнк. Но ему не удалось выдавить ни слова. По крайней мере ни одного членораздельного слова.

— Фрэнк? Необходимо что-то сделать с вашим приапизмом. Ваш пенис.

Фрэнсис заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд на докторе, который, как он отметил про себя, оказался довольно смазливым азиатом.

— Мы должны разобраться с вашей эрекцией.

И хотя он был напичкан по горло всякой гадостью, и избит, и снова напичкан лекарствами, губы Фрэнсиса непроизвольно раздвинулись в довольной улыбке.

Джозеф стоял на пороге кухни, пил кофе и осматривал свое крошечное жилище. На кофейном столике в гостиной он заметил модный иллюстрированный журнал и стремительно двинулся к нему, чтобы выбросить в мусор. Но сам себя одернул на полпути, потому что вспомнил, что пока не закончил читать статью о блюдах для гурманов, а также еще потому, что всякий скажет, что чтение одного глянцевого журнала еще не делает вас гомосексуалистом.

Юки ничего не могла с собой поделать. Она годами не имела возможности в такой близи изучить мужскую анатомию и не собиралась позволить ему уйти без повторного выступления. В ее намерения не входило обходиться без этого очередные четыре года. Ни за что. Можете оставить себе все эти кристаллы, и тренировки по Пилатесу, и грубую одежду из пеньки. Юки больше не находила во всем этом никакой надобности. Все, что ей требовалось, она уже обрела. Вспомнились слова консультанта по личностному росту: «Когда вы находите желаемое, крепко схватите и не отпускайте его». Поэтому, пока Лоно лежал рядом с ней, глубоко дыша, совершенно удовлетворенный и расслабленный, она схватилась за пенис и принялась ласкать его.

Тот отреагировал тотчас же. Словно только и ждал этого.

Стриптизерша с великолепной иссиня-черной кожей и гигантскими шарами грудей, на которых наподобие шоколадных конфеток «Хершиз киссиз» выделялись соски, резко повернулась. Она опустила свою облаченную в узенькие трусики попку прямо на промежность Джека и принялась ерзать по нему, совершая основательные, медленные, круговые движения. По ее виду нетрудно было догадаться, что она уже устала. Пот стекал ручьями со лба, пока она танцевала и скакала на нем, изображая соитие. Ее тело блестело от влаги и стало скользким. Она выкладывалась вот уже почти сорок пять минут, а Джек все не мог кончить. Девушка откинула голову назад и смотрела на него, тяжело хватая воздух ртом, словно у нее из легких испарился весь кислород.

— Милок, ты еще не получил свой орешек?

Не то чтобы он не хотел получить свой оргазм. Денек у него выдался напряженнее некуда. Ему надо было выпустить пар.

— Нет еще.

Она ускорила темп. Задвигалась под музыку, ударяясь телом о его колени мощными, влажными толчками.

— Ты как, близок? Милок, ты сделаешь это для меня, правда ведь? Ты заставишь мамочку гордиться тобой?

Внезапно Джеку все это неимоверно опротивело. Он резко оттолкнул девушку от себя.

— Ладно, я просто сегодня не в том настроении.

Стриптизерша застыла на месте, руки в боки, ее поразительно крупные, явно ненатуральные груди бурно вздымались, пока она старалась отдышаться. Она воззрилась на него:

— Что-о-о?

Джек малость растерялся. Он почти робко протянул ей две сотенные купюры.

— Я выдохся. Пришлось порядком помотаться.

Его внимание привлек ручеек пота, берущий начало где-то в ее взмокшей голове, сбегающий к шее и превращающийся в настоящий водопад в ложбинке между грудей.

— Выдохся?

— Извини.

На краткую долю секунды Джеку показалось, что сейчас она просто возьмет и вышибет одним махом все дерьмо из него. Он нервно протянул ей еще одну сотенную.

— Может, в следующий раз получится?

Женщина выхватила купюру из его руки и пошла прочь.

— Пойду-ка я приму душ.

Джек совсем упал духом. Прежде с ним не случалось подобных неудач. Что ж, он несколько раз в своей жизни кончал раньше времени, раз или два, почти всегда из-за того, что перебрал лишнего. Но с того момента как ему запихнули надувные протезы, у него не возникало никаких затруднений. Обычно он мог побить все рекорды по извержению семени. Но сегодня вечером, даже с его неизменным стояком, он просто не смог довести дело до конца. История с наемными убийцами камнем висела на душе, не давая возможности спокойно вздохнуть.

Тяжело опершись о ходунок, Джек поднялся на ноги и медленно заковылял по направлению к выходу. Сегодня он почему-то ощутил тяжесть всех прожитых лет.

Бакстер стоял на своем посту и, как обычно, предупредительно распахнул перед Джеком дверь.

— Благодарю, Бакстер.

— Мистер Люси. Постойте-ка секунду. У вас что-то на… гм, на ваших брюках.

Бакстер обошел его, пытаясь помочь. Джек взглянул вниз и понял, что имел в виду швейцар. Вся передняя часть его брюк цвета хаки оказалась мокрой. Причем насквозь промокшей. Огромное потное пятно от задницы стриптизерши расплывалось прямиком на его промежности.

— Вот дерьмо! Выглядит так, словно я надул себе в штаны.

— Пойдемте со мной.

Бакстер взял Джека под руку и повел в маленький закуток у парадного входа.

— Вот сюда. У меня здесь есть пара полотенец.

Джек присел и оглядел крошечную комнатку. Должно быть, первоначально здесь размещалась гардеробная, до того как здание занял стриптиз-клуб. Бакстер полез в шкафчик и вытащил оттуда полотенце.

— Черт, что за денек выдался!

Джек принялся ожесточенно вытирать себя. Бакстер снисходительно улыбнулся.

— Подобное случается и с лучшими из нас.

Джек взглянул на Бакстера и понял, что у него совсем не осталось сил, чтобы объяснить, что случилось на самом деле. Что он заставил бедняжку так помучиться, что она вспотела и залила его своим потом. Проще казалось обойти этот вопрос стороной. Если швейцар считает, что он обмочился, то эка, на хрен, невидаль!

— Должно быть, я старею.

— Да не убивайтесь вы так, мистер Люси. Вы и не поверите, на что мне тут пришлось насмотреться.

— Правда?

Бакстер аж раздулся от чувства собственной значимости. Он пробежал пальцами по своим пышным усам, разглаживая их.

— О, да. У нас тут полный набор — торговцы наркотиками, мафиози всякие, настоящие якудза, парни из студенческих братств — да все, что душе угодно!

Джек задумался.

— Послушай-ка, может, ты знаешь что-нибудь о таких делах.

Бакстер наклонился:

— Что случилось?

— У меня есть друг, который, возможно, по уши завяз в дерьме.

— В каком дерьме?

— Ну, он… — Джек замолчал. Он передумал. — Пожалуй, мне не следует трепаться. Если он узнает, что я тебе обо всем рассказал, то сотрет нас обоих в порошок.

— Круто! Только вы и я. Отношения между швейцаром и клиентом.

Джек кивнул. Он пристально посмотрел Бакстеру в глаза.

— Обещаешь?

— Могила.

Джек закончил вытирать брюки и бросил полотенце в угол.

— У моего приятеля возникло одно затруднение, поэтому он нанял профессионального убийцу.

Бакстер не смог сдержать восхищенной ухмылки.

— Круто!

— Вовсе нет. Потому что он вдруг узнал, что не сможет заплатить этому парню, а наемный убийца пока об этом ни сном ни духом, потому что он глубоко засекречен или что-то в этом роде.

— Поэтому он сначала выполнит работу, а потом узнает, что с ним не расплатились?

— Точно.

Бакстер в изумлении покачал головой.

— Ухты! Ваш приятель — глупец. В конце концов разъяренный убийца придет по его душу.

Джек кивнул, хотя на самом деле разъяренному убийце следовало бы прийти по душу Стэнли.

— И что бы ты сделал?

Бакстер, очевидно, упивался моментом.

— Вы хотите остановить того парня?

— Это мой друг хочет остановить его.

Бакстер поскреб голову. Джек уже стал подумывать о том, что довериться тугодуму-швейцару в дешевом стриптиз-клубе — очередной глупый поступок из вереницы всех глупых поступков, совершенных за последнее время Джеком Люси. Так, внезапно осенило его, и кончаешь свой жизненный путь за решеткой.

Бакстер щелкнул пальцами.

— Придумал! Что, если вы наймете кого-нибудь другого, чтобы совершить убийство до того, как его совершит ваш профи?

— Что-то я не совсем тебя понял.

— Если другой стрелок прикончит жертву раньше нанятого парня, тот не рассвирепеет из-за неуплаты, потому что просто не он выполнит работу. Улавливаете?

Джек стал обдумывать эту мысль, пока Бакстер продолжал ее развивать.

— Это лучше, чем пришить первого убийцу, потому что эти парни обычно связаны друг с другом. И не стоит забывать вот о чем, — Бакстер уже просто сиял, — заодно это решает ту, первую проблему вашего приятеля.

Внезапно Джек понял.

— Ты не знаешь, где я могу нанять стрелка?

— Так это вы? Вы и есть тот приятель?

Джек кивнул.

— Вот что я вам скажу, мистер Люси. Я сделаю эту работенку для вас.

— Ты наемный убийца?

— Не совсем. Но это, признаюсь вам, та самая работа, о которой я мечтал. Я всегда хотел попробовать, но, вы понимаете, никто никогда не давал мне подобной возможности. — И добавил, словно только сейчас вспомнив: — Много не запрошу.

Джеку удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

— Могу я рассчитывать на тебя?

— Хотите, чтобы я вам продемонстрировал? Я могу пришить кого-нибудь просто так, для примера.

Джек покачал головой:

— Нет никакой необходимости. Только того одного.

Бакстер схватил искалеченную руку Джека и принялся с восторгом трясти ее.

— Благодарю вас, мистер Люси. Благодарю. Вы не пожалеете.

Джозеф открыл шкаф и стал рассматривать свой гардероб. Его шкаф был битком набит разноцветной одеждой, но ведь в самом названии «гавайская рубашка» уже заложен некий многоцветный подтекст. Гавайи — красочное место, а гавайские рубашки — неотъемлемая часть гавайской жизни. Разумеется, их носили также и гавайские гомосексуалисты, но все же они подчеркивали скорее принадлежность к гавайскому племени, а не племени геев. Разве не так?

Он закрыл дверцу шкафа и присел на кровать. И с чего это он так разволновался? Хотя, надо признать, Джозеф надеялся, что пускай все, кого он знал, включая даже его собственную девушку, и предлагали ему переспать с голубым, они вовсе не считали, что он сам голубой. Так ли это? Не то чтобы произошло что-то такое страшное, если бы он и впрямь был геем. Нет ничего плохого в том, что ты гей. Но ведь Джозеф-то не такой. Не такой?

14

Никто не встречал его в аэропорту. Никто не сказал алоха. Никто не набросил цветочную гирлянду ему на шею. Никто его даже не заметил. Ему подобный прием пришелся по душе.

Он завел взятую напрокат машину и поехал, ориентируясь по отксерокопированной карте города, которую ему дали в агентстве, в гостиницу «Ала моана», расположенную как раз на краю Вайкики. Гостиница показалась ему весьма подходящей для обычного предпринимателя — выше среднего уровня и при этом без всяких модных нововведений. В таком месте с виду безобидный молодой человек может слиться с окружающими, входить и выходить по своим делам, не вызывая ни капли подозрений.

Зарегистрировавшись в гостинице, Кит отправился на прогулку. Он побрел по Калакауа-авеню, задержавшись в магазине мужской одежды, чтобы купить себе шорты цвета хаки и парочку гавайских рубашек, щедро украшенных изображением больших цветков гибискуса. Он надел одну из рубашек прямо в магазине и отправился дальше. Хотя эта рубашка с ее бледно-оранжевым фоном и пятнами белых цветочных узоров навевала ассоциации, будто он заснул под пролетающей стаей чаек, Кит понимал, что без нее ему не обойтись, так как необходимо было влиться в новую среду. Кроме того, все же следовало признать тот факт, что лучше уж болтаться в подобном одеянии, чем изнемогать от зноя под ярко-синей буркой, как в Афганистане.

Кит вступил под своды гостиницы «Покоритель волн», пересек прекрасное старинное фойе и вышел к коктейль-бару, пристроившемуся под огромным баньяном. Сел спиной к гостинице и с восхищением принялся рассматривать красивых людей на пляже. Его взгляд остановился на парочке юнцов, берущих уроки серфинга, а в голове тем временем роились мысли о том, что следует сделать. Он заказал пиво.

То, чему Кит научился в армии, вдалбливалось ему в голову в бесконечных тренировках, потом проверялось на прочность и оттачивалось во враждебной обстановке. Соблюдение последовательности этапов операции стало его второй натурой: внедрение, уничтожение, исчезновение с места боевых действий. Просто. Эффективно. Не сложнее мытья головы: вымыть с шампунем, ополоснуть, повторить.

Кит мысленно сверился со своим планом. Он здесь, он внедрился. Для окружающих он отдыхающий предприниматель. Он уже просмотрел телефонную книгу и нашел Сида Танумафили — впрочем, здесь трудностей и не ожидалось, то была самая простая часть. Теперь необходимо было продумать уничтожение и исчезновение. Эти два этапа были взаимосвязаны. Меньше всего ему хотелось устранить цель и не иметь ни малейшего представления о том, как унести отсюда свою задницу. В этом-то, как понял Кит, и заключалась основная проблема ведения военных действий на острове. Все, что местным потребуется сделать, так это закрыть аэропорт — и он в западне. Совсем не похоже на выполнение заказа в каком-нибудь там Денвере — вы не сможете просто залезть в машину и рвануть в Финикс. Также исключается вариант и с другим транспортом: нельзя пришить человека, а потом добежать до угла и сесть в проходящий автобус. Отпадает. Здесь действуют иные правила. Исчезновение должно быть частью уничтожения. Эти компоненты должны быть идеально подогнаны.

Кит заказал еще пива. Все вокруг пили, и он не горел желанием выглядеть белой вороной. Впрочем, ему здесь и впрямь нравилось. Он увидел широкий катамаран, огласивший округу истошным гудком на подходе к берегу. Десятки туристов, заполучивших свеженькие красные ожоги от пребывания на воде под жгучим солнцем целый день, с трудом вылезли из лодки и вразвалочку заковыляли к своим гостиницам. Мимо прошествовала семейная пара из Сиэтла. Их телеса, которые раньше по бледности не уступали свежему цыпленку, теперь побагровели и покрылись волдырями. Жена жаловалась мужу брюзжащим и хныкающим голосом, тон которого все повышался и почти превратился в визг, пока она прямо на глазах впадала в отчаяние. Ее бесило, что солнце здесь такое палящее. Кит не сумел удержать смешок. А что она себе думала? Что ее муж сможет задействовать регулятор освещения, как в какой-нибудь лампе, и опустить коэффициент ультрафиолета на парочку делений вниз? До Кита донеслось бормотание женщины, начавшей все по новой Почему они сюда приехали, может, муж втайне надеялся, что она подхватит рак кожи? Почему не поехали в какое-нибудь другое место? Кит сочувственно покачал головой и рассмеялся.

Юки знала, что Фрэнсис попал в больницу. Она знала, где он и почему он там оказался. Но не взяла на себя труд навестить его или хотя бы послать цветы. Насколько ей было известно, босс получил по заслугам.

Она же работала. Кто-то ведь должен следить за тем, чтобы все шло своим чередом. Кто-то должен разобрать бумажные завалы. Поэтому она сейчас этим занималась. Хотя пришлось признать как данное, что сердце ее в это время отсутствовало.

Она могла думать только о Л оно. Образ Лоно, распростертого на ней, пронзающего ее недра, снова и снова вставал перед глазами девушки. Юки воскрешала в памяти его аромат, соленый чувственный вкус мужского языка, погружающегося в ее рот. Она вспоминала, какими сильными и крепкими казались его руки. Улыбалась, когда думала о том сладостном хлюпающем звуке, с которым соприкасались их взмокшие тела.

И даже несмотря на то, что они сегодня вечером снова договорились встретиться, Юки ничего не могла с собой поделать. Она грезила наяву. Внезапно девушка почувствовала, что ее тело запылало, а пульс участился. Она встала, закрылась в уборной и стала неистово мастурбировать. Зазвонил телефон, но Юки была занята.

Сид словно слетел с катушек. Он и Уилсон стояли перед Джозефом, их угрожающие позы — руки скрещены, ноги широко расставлены, шеи набычены — говорили сами за себя. Их не устраивало «нет» в качестве ответа.

— После всего, что я сделал для тебя?

Джозеф вздохнул. Мало кому понравится, когда начинают давить на чувство вины.

— Дядя, я сказал «нет».

— Тогда, значит, ты внесешь деньги за мой дом вместо меня?

— Мне это не по карману.

— Чего ты боишься?

Джозеф посмотрел Сиду прямо в глаза.

— Иди и сам трахни его.

Сид пожал плечами:

— Был бы рад. Потому что в таком случае я на месяц обеспечил бы свою семью пропитанием.

Вмешался Уилсон:

— Мы все должны чем-то жертвовать, братишка.

Джозеф посмотрел на Уилсона:

— Ты бы на такое не пошел.

— Само собой, пошел бы, но он ведь хочет тебя, братишка.

Сид подошел к Джозефу и приобнял его.

— Люди занимаются этим испокон веков. На всем белом свете мужики трахают друг друга. Эка невидаль.

Уилсон внес свою лепту:

— И Ханна не против. Она так сама сказала.

Всю свою жизнь Джозеф прислушивался к дяде, с тех самых пор как его родители решили переехать на материк, привлеченные возможностью иметь постоянную работу и более размеренный прожиточный минимум, чем на Гавайях. Оказавшись без матери и отца, Джозеф всегда обращался за советами к дяде. Он прислушивался к его мнению об университете, о том, какую машину купить и сколько за нее заплатить, как получить закладную на его дом и что делать, когда он вырастет. Они садились рядышком, и разговаривали, и выпивали, и вместе превращали постепенно небольшой парк грузовичков Сида в одну из лучших компаний по доставке продовольствия. Сид воплощал в себе сразу отсутствующего отца, делового партнера и друга. А теперь он просит Джозефа продать себя во имя семейного блага.

— Извини. Не могу.

Сид яростно замотал головой. Его лицо побагровело, а глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Как только энтот парень окопается на нашей территории, нам уже никогда не удастся избавиться от него. Эти рвачи отнимут у нас последние крохи и до последнего нашего вздоха будут хапать и хапать. Ты должен остановить их до того, как они просочатся сюда. Они впрямь ползучие, как лоза, и надо подрубить их на корню.

Надо сказать, что эта самая лоза действовала на Сида как на быка красная тряпка. Один мечтатель привез на Оаху с материка это растение, которое раньше на островах не водилось, и посадил в своем дворике. И тут, как снег на голову, выяснилось, что она, оказывается, отлично прижилась, принялась буйно разрастаться, оплела телефонные столбы и провода и оттуда протянула свои щупальца до ближайшего дерева, в которое вцепилась мертвой хваткой и выдавила из него все жизненные соки. И дальше, к следующему дереву. Эти растения действовали коварно, их нельзя было остановить. Они на веки вечные изменили флору и фауну острова. Очередной захватчик, нагрянувший с материка.

— Вокруг достаточно работы, и нам хватит.

Сид смачно сплюнул на землю.

— А что мы, по-твоему, делаем сейчас? Чем занимаемся?

Сид попал прямо в точку. В настоящий момент не было никакой работы.

— Что-то нехорошее замышляется. Я тут на днях покалякал с Эдом. Кто-то из Лос-Анджелеса осторожно пытается прозондировать почву.

Сид взглянул на него.

— А теперь посмотри мне прямо в глаза.

Джозеф посмотрел Сиду в глаза.

— Ты сделаешь это?

— Нет.

— А если ради нашей семьи?

— Этот вопрос для меня — пау, закрыт.

— Даже если это значит, что мы подохнем с голоду?

— Даже если это значит, что нам придется все распродать и открыть маленькую японскую забегаловку в Вайалуа.

Сид окаменел. Он молчал довольно долго. Уилсон пялился на Джозефа, пытаясь и в эту минуту выглядеть решительным. Наконец Сид заговорил:

— Ты не моя кровь. Ты не мой партнер.

— Дядя, что ты такое говоришь?

Сид взорвался, криками выливая свою ярость:

— Ты уволен! Глаза мои больше видеть тебя не хотят!

Он развернулся и пошел прочь. Уилсон последовал за отцом. Джозеф смотрел, как они уходят. Сетчатая дверь, распахнувшись, громко ударилась о дерево, их громадные фигуры медленно удалялись от него по дорожке. Затем Джозеф услышал, как открылись и захлопнулись дверцы, завелся двигатель и машина так рванула с места, что шины протестующее завизжали по раскаленной мостовой.

Фрэнсис лежал в кровати в одном из этих смехотворных больничных халатов. Красоваться в такой одежке было довольно унизительно. Но день только начинался, и Фрэнсис знал, что свежая порция неловкости и стыда ожидает его чуть позже. Он уже перенес торжественное шествие новичков-ординаторов в его палату, сгрудившихся вокруг и разглядывающих его пенис. Никто из них не упустил подвернувшейся возможности потыкать, уколоть, потискать и пощупать. Он даже научился реагировать на их команды почище любой собаки — покашляйте, вдохните, выдохните. Студенты заставили его перевернуться и по очереди, нацепив резиновые перчатки и обильно смазав их какой-то гадостью, принялись засовывать пальцы в его задницу, чтобы нащупать простату. Причем ни одно из их действий не вызвало у него каких-либо сильных эротических переживаний. Но главный врач сказал, что для его студентов подобный опыт окажется весьма ценным. Досей поры им нечасто доводилось изучать явление приапизма вживую.

Фрэнсис понимал, почему с ним все это сейчас происходит. Если бы из него тогда не вышибли дерьмо на том пляже, прыщавые студентики не толпились бы вокруг койки, в восхищении пялясь на его достоинство. Ни за что. Он мог бы придумать миллион других, более приятных применений своему органу.

Когда его не допекали глупыми вопросами типа: «Когда вы достигали оргазма в последний раз?», Фрэнсис брался за телефон и рассказывал важным шишкам на материке историю о том, как ему удалось пережить зверское нападение на пляже. Часть о том, как занимался эксгибиционизмом перед своей помощницей, он благоразумно опускал.

Пришла медсестра с очередным букетом цветов. Их прислали исполнительные продюсеры, и Фрэнсис попросил поставить их рядом с теми, которые прибыли от шефов кинокомпании. Он слегка расстроился из-за того, что Чад не прислал цветов. Именно Чад оказался тем человеком, кому он стал звонить, когда очнулся. Но, как того и следовало ожидать, Чада не удалось застать ни дома, ни на работе, и, по словам секретаря, с ним невозможно было связаться. Фрэнсис позвонил на сотовый Чада и оставил сообщение о том, что его избили чуть ли не до смерти. Он подумал, что стоит немножко преувеличить, чтобы привлечь внимание Чада. Но пока от того не последовало ни звонка, ни цветов, вообще ничего.

Фрэнсис неожиданно понял, что единственная причина существования любовных отношений заключается в том, что человек испытывает неодолимую потребность иметь рядом с собой кого-то, кто придет на помощь в трудное время, кого можно взять за руку или кому можно поплакать в жилетку. Фрэнсису вспомнились его чувства, когда он смотрел по телевизору подробности нападения на Всемирный торговый центр одиннадцатого сентября. Его тронула до слез судьба тех людей, у которых не было любимых, чтобы даже позвонить им. Он представил, как человек стоит там, понимая, что конец близок, окружающие шепчут в сотовые телефоны слова любви и прощаются с семьями, а у него, у этого человека, нет никого, кому можно было бы позвонить. Полное дерьмо. Вот и ему тоже некому было бы позвонить.

Медсестра открыла дверь и заулыбалась. Фрэнсис не знал, что и подумать: то ли она жалела его и сочувствовала ему, то ли смущалась, то ли злорадно радовалась. Он решил, что всего понемногу, а в это время команда экспертов заполонила палату, и с него сорвали одеяло.

Именно тогда, когда вы думаете, что худшее уже позади, они придумывают что-нибудь новенькое. На этот раз они пришли снимать с него мерку, всей толпой. Таращились на Фрэнсиса как полный автобус любопытных туристов, делали записи и кивали, пока лечащий врач тараторил на своем непонятном профессиональном языке, сообщая историю его болезни и всякую другую медицинскую тарабарщину, нормальному человеку совершенно непонятную. Закончив свою краткую речь и демонстрацию, он провел импровизированное вопросно-ответное заседание, после чего дал благословение каждому из присутствующих внести свою лепту в растерзание растерявшейся жертвы.

Эти будущие столпы медицинской науки притащили с собой какие-то странные штангенциркули и другие, не менее устрашающие орудия пытки, а некоторые студенточки хихикали и плотоядно пялились на его орган, напоминая ненароком забредших в нудистский лагерь девочек-скаутов.

Врачи измерили расстояние от головки до основания, окружность, диаметр, плотность и вес. Они действовали слаженно, сменяя друг друга: натягивали резиновые перчатки и уверенно хватали его член, словно и впрямь знали, что делают. Фрэнсис чувствовал холодное прикосновение инструментов, когда они снимали мерку и громко называли числа. Он порадовался, что их разговор сводился к одному лишь перечислению показателей. Сантиметры, миллиметры, граммы. С тем же успехом они могли говорить на китайском языке. И вдруг один из этих прыщеватых мелких ботаников в белом врачебном халате с идиотским стетоскопом, болтающимся на жирафьей шее, пропищал: «Да здесь не будет и пятнадцати сантиметров».

Фрэнсис был готов провалиться от стыда. Ему захотелось завопить, заплакать, как-то оправдаться. Да здесь не будет и пятнадцати сантиметров? Ты бы не так запел, если бы я запихнул его в твою пасть.

Но тут принесли еду. Они подкатили тележку к койке и поставили на нее контейнер с едой, закрытый прозрачной пластмассовой крышкой. Так как ему пришлось зашивать губу в шести местах, врач прописал «жидкую» диету. Фрэнсис снял крышку и заглянул внутрь. Он понял, почему юмористы всегда потешались над больничной кормежкой. Она была до противного дешевой. При взгляде на нее аппетит бесследно улетучивался: тарелка прозрачного бульона и пластмассовый стаканчик застывшего десерта, по цвету напоминающего верблюжьи зубы. Фрэнсис откинулся на подушку и закрыл глаза…

Проснулся он с таким ощущением, будто его сначала переехали грузовиком, а потом зажарили. Там, где наложили швы, все зудело от боли, ребра ныли, голова раскалывалась, а член по-прежнему гордо вздымался.

— Так-так-так. Спящая красавица пошевелилась.

Фрэнсис несколько раз растерянно моргнул. Голос он узнал. И решил, что скорее всего он просто еще не проснулся.

— Я трясся в самолете столько времени. Хотя бы сказал мне алоха.

— Алоха, Чад.

Перед ним стоял не кто иной, как Чад, во всем своем величии и славе. Подтянутый и хорошо одетый, идеальная прическа, волосок к волоску, зубы отбелены до блеска, ровный желто-коричневый загар придавал коже здоровое сияние. Он снял свои стильные очки, за которые когда-то выложил девятьсот долларов, и наклонился к Фрэнсису.

— Могу я посмотреть?

— О чем ты говоришь?

— Ты и сам знаешь.

— Я ранен. Лежу здесь со швами во рту и сломанными ребрами, и все, что тебе надо, так это взглянуть на мой член?

— Врач рассказал мне о твоем состоянии.

— У меня эрекция. Причем такое случалось и прежде.

— Ну давай же. Пожалуйста. Может, я как-нибудь сумею облегчить твои страдания.

— Отлично. Только закрой дверь.

Чад водрузил на место очки, прикрыл дверь и приподнял край простыни с таким же выражением лица, с каким возбужденный ребенок разворачивает игрушки на Рождество. И вдруг он замер.

— О боже! — Чад онемел от изумления, вскинул левую руку и зажал рот. — Дорогуша, что ты с собой сотворил?

— Это все эти идиоты-врачи, они каждые полчаса тискают его.

— Как долго это продолжается?

— Два дня. По-моему. Я не считаю, знаешь ли. — «Не то что ты», — подумал Фрэнсис. — А что такое? Что случилось?

— Твой член посинел.

Фрэнсис приподнял простыню и посмотрел на себя. Его орган никуда не делся, был на месте, все пятнадцать сантиметров, густого синего цвета.

Джозеф сидел поддеревом и смотрел на набегающие волны. Вода была прозрачной и зеленой, как старая бутылка из-под кока-колы, и он даже разглядел полоски бурых водорослей и несколько маленьких медуз, покачивающихся внизу. На дальнем краю пляжа парочка гигантских морских черепах грелась в солнечных лучах на песке. Джозеф подумал, что ему следовало бы все хорошенько обдумать, но на самом деле он не имел ни малейшего представления, о чем конкретно ему надо думать. Он даже не знал, как ему реагировать на события последних суток. Не приходило в голову ничего, кроме предположения, что все его близкие просто сошли с ума.

— Я подумала, что смогу найти тебя здесь.

Джозеф поднял голову и увидел перед собой Ханну. Она уже сняла школьную униформу и щеголяла в маечке на лямках и шортах для серфинга. Выглядела она великолепно. Сильная, чистая и сексуальная. Джозеф не смог ничего с собой поделать — он заулыбался, хотя его и озадачивало ее решение встать на сторону Сида.

— Кто-то же должен присмотреть за черепахами.

— Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

— Только не надо уговаривать меня делать то, что я не хочу.

Ханна робко улыбнулась и уселась рядом, плюхнувшись попкой прямо на песок. По привычке она начала скользить рукой по песку, перебирая его, разглаживая вокруг себя.

— Что он сказал?

— Он меня уволил.

Ханна удивилась:

— Что?

Джозеф посмотрел на нее и кивнул.

— Но тебе же принадлежит половина этой компании.

— Значит, он лишил меня прав.

Ханна замотала головой:

— Он просто разозлился. Ты же знаешь, каким он иногда становится. Завтра вернется и спросит как ни в чем не бывало, почему это ты не явился на работу и не почистил грузовики или что-нибудь еще.

— Завтра меня здесь, возможно, не будет.

Ханна уставилась на песок. Она принялась чертить волнистые линии кончиками пальцев. Джозеф посмотрел на нее:

— Знаешь, я думал, мы вместе.

Ханна закусила губу:

— Так оно и есть.

— Тогда почему ты хотела, чтобы я сделал это?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Полагаю, я тогда подумала, что таким образом уладятся все проблемы.

Джозеф, прищурившись, стал всматриваться в дальний конец пляжа и увидел, что одна из морских черепах медленно поползла к воде. Это оказалось для нее тяжелым, мучительным делом: она царапалась, толкалась и закапывалась в песок своими ластами, сопротивляясь гравитации изо всех сил. Но вот нахлынула первая океанская волна и подхватила черепаху, на одно краткое мгновение сделав невесомой, закрутила волчком и потащила в океан, а черепаха оседлала волну как заправский серфер.

— Я больше не хочу заниматься анальным сексом.

Она произнесла это столь уверенно, словно твердо решила не уступать.

Лоно не нужно было даже спрашивать почему. Можно было догадаться и так. Он сделал глоток обжигающего зеленого чая и улыбнулся сидящим по другую сторону стола двум женщинам. Выглядели они прекрасно. Впрочем, им приходилось прилагать определенные усилия, чтобы держать марку. В былые времена хватало одного лишь желания заниматься этой профессией. Но с тех пор мир изменился. Сейчас рынок любви был заполнен до отказа, и если вы хотели выделиться из толпы, то должны были предлагать товар лучшего качества и забыть о страшных шлюхах или потасканных девочках. Любая старая наркоманка сумеет отсосать член. Но нынешний привередливый клиент, парень с солидными денежными средствами, прибывший на острова отдохнуть и немного поиграть в гольф, несомненно, пожелает продукт самого отменного качества — если только он не поклонник той кинозвезды, которую заводят сексуальные свидания с мерзкими поставщиками дешевых кисок и минеты на скорую руку в тесноте машины. Разборчивый клиент непременно возжелает очередную популярную нынче модель, а не какую-нибудь старую развалину. И даже если вы подгоните ему молоденькую, экзотическую красотку, этому капризному парню потребуется нечто большее, чем обычные кувырки на простынях. Он теперь жаждет испытать нечто незабываемое. Он хочет, чтобы кто-то осуществил его фантазии. И готов ради этого расстаться с парой лишних долларов.

Некоторые сутенеры полагают, что достаточно просто отправить дамочек на улицы — и пусть себе работают. Они могут оказаться пятидесятилетними наркоманками, подсевшими на клей, под завязку набитыми вшами и триппером, — это несущественно, пока они исправно приносят домой сотенные бумажки с изображением Бенджамина Франклина. Но тот сутенер, у кого в голове были мозги, повышал ставки в своей игре. Он держался подальше от улиц и старался не привлекать излишнего внимания.

Лоно относился к разряду умных сутенеров. Всякие там наркоманки «страшнее ночи» в его команде не играли. Его девочки должны были следить за физической формой и выглядеть великолепно. Лоно устроил им членство в фитнес-клубе, оплачивал личных тренеров, обеспечил всем, что требовалось, чтобы прийти в форму и не терять ее и впредь. Девушки были молоденькими, но не слишком, и он учил их проявлять общительность, дружелюбие и никогда не терять контроль. Пусть они и одевались вызывающе, выпячивая соски на всеобщее обозрение или слишком открывая ложбинку между грудей, но все они были здоровыми, элегантными и чистыми.

Лоно взял на себя труд стать их личным стилистом. Его девушки представляли собой архетипы. Они наряжались как гавайские танцовщицы, гейши, медсестры, дамочки-дикторы, русалки, подростковые рок-звездочки, девочки из группы поддержки или же миленькие деревенские простушки. Их невозможно было забыть. Они претворяли в жизнь все сексуальные фантазии. И стоили они очень-очень дорого. Лоно не переставал удивляться тому, что мужчины частенько запрашивали себе девушку в строгом деловом костюме с портфелем. Словно если ты отымеешь собственную начальницу, то решишь все свои проблемы.

Девушки, нанимаемые Лоно, походили на актрис. Они играли свои партии и произносили придуманные реплики, никогда не сводя действо к любительскому спектаклю. Они рассчитывали на упрощенную психологию мужчин. Иногда они вели себя как хорошие девочки, которые внезапно распускали волосы и неистовствовали, потому что вы такой сексуальный и так сильно сводите их с ума. Или же они вели себя как плохие девочки, которые вдруг решили вернуться на путь истинный, потому что обязаны вам своим спасением. И всегда были готовы сказать клиенту, который им за это платит, что у него самый огромный петушок из всех, когда-либо виденных ими.

— У меня еще не прошел геморрой.

— Ты пробовала те свечки?

— Мне просто надо некоторое время держаться подальше от анального секса. И все.

— Эти свечки помогают.

— Я больше не намерена заниматься анальным сексом.

Лоно кивнул. Джессика, красивая кореянка, не желавшая больше заниматься анальным сексом, поправила накачанные силиконом груди в тесном кожаном топе и облизала губы.

— Я хочу почаще участвовать в трио.

Лоно кивнул. Вот теперь она начала трезво подходить к делу. Он мог запросить в два раза больше за тройку, а во времени почти не проиграет. Кроме того, как правило, клиенты просто хотят трахнуть друг друга в присутствии проститутки, тогда они возбуждаются сильнее.

— Посмотрю, что можно сделать. Ты не станешь возражать против анального секса в трио?

Джессика кивнула:

— Если придется.

Лоно перевел взгляд на Терику, миниатюрную девушку с крашеными волосами цвета меда.

— А что у тебя?

Терика заерзала на стуле. Она волновалась.

— Я буду заниматься анальным. И согласна на всякие трио, половина на половину и все остальное, что только понадобится.

— Спасибо.

— Но я хочу узнать, можно ли мне в этом году не работать на Рождество.

Лоно пристально посмотрел на девушку. Обычно в подобной ситуации он сразу же разразился бы бранью. Рождество является одним из самых загруженных времен года. Он мог бы выручить с Терики три или четыре тысячи долларов за одну ночь во время праздничной суеты.

— Почему?

— Хочу навестить бабушку в Детройте. Ей девяносто два года.

Джессика метнула на Терику взгляд. В нем читалось предостережение: понапрасну теряешь время, подружка. Но Лоно поразил их.

— Поезжай к бабушке. Так будет правильно.

Женщины обменялись удивленными взглядами. Не то чтобы Лоно имел репутацию жесткого или несправедливого парня, но он неизменно поддерживал высокий уровень профессионализма, что казалось необычным в сфере продажной любви.

— Спасибо, Лоно. Большое спасибо. Просто клево!

Лоно улыбнулся:

— Счастливого Рождества!

Джессика, почуяв витающее в воздухе великодушие, наклонилась к Лоно:

— А еще меня бесит, когда они мочатся на меня.

Лицо Лоно моментально окаменело. Он не выносил «оппортунистов».

— Все легко смывается.

Терика пихнула Джессику в бок локтем:

— Пойдем-ка мы лучше. Сегодня вечером плотный график.

Лоно кивнул и смотрел, как они встали и пошли к выходу. Хотя обе выглядели необыкновенно привлекательно, особенно Терика, напоминавшая при ходьбе дикую пантеру, с ее круглой упругой попкой, обтянутой кожаной юбочкой, Лоно мог думать только о Юки. Его голосовая почта была забита под завязку. Раньше столь сильная загруженность вызвала бы у Лоно только довольную улыбку, но сейчас казалась намертво привязанным к ноге якорем, насильно удерживающим его вдали от любимой. Он хотел только одного: сорвать одежду, прыгнуть в кровать и заняться с ней любовью.

Так было не всегда. Когда вы работаете в сфере продажной любви слишком долго, ваша деятельность может извратить ваш взгляд на мир. Вы уже не отличаетесь от остальных торговцев. Коврики, подержанные машины, доски для серфинга, ювелирные украшения, наркотики, влагалища — все не более чем предмет торговли. Вы перестаете думать о женщинах как о личностях, как о человеческих существах. Они превращаются в товар, предметы спроса и предложения. А секс всегда пользуется спросом.

Иногда Лоно думал о себе как о простом фермере, продающем ананасы вдоль придорожной полосы. Вы находите самый спелый, сочный фрукт и предлагаете покупателю. Если людям ваш продукт придется по вкусу, они готовы будут добираться до вас с другого конца света. Мало-помалу вы обзаводитесь «повторными» покупателями, постоянными клиентами. Вскоре вы завоевываете часть рынка, и вот вы уже в деле.

Конечно, в действительности все не так просто, хотя не требуется быть космическим специалистом, чтобы преуспеть на ниве сутенерства. Обратной стороной медали, если вы удержались на плаву, является коренное изменение вашей личности. Лоно стал считать сексуальное влечение чем-то вроде слабости. Неким изъяном в человеке. Такой чертой, которую необходимо любой ценой искоренить. Сколько добрых христиан совершило прелюбодеяние на его веку, сотни? Сколько браков пошло ко дну от соблазнительного пения его сирен,десятки?

Сколько человек объявили о собственном банкротстве только потому, что потратили все сбережения на потребу своих сексуальных фантазий?

Если проституция и впрямь самая древняя профессия, то в ее основе зиждилось желание, первейшее в мире импульсивное стремление купить. Одно являлось неотъемлемой частью другого.

Лоно не был слабым. Он просто не мог себе позволить подобную роскошь. Если бы он хоть немного проявил податливость, нерешительность или хотя бы на мгновение дал понять, что он вовсе не такой уж и крутой, тогда он поставил бы себя под удар: кто-нибудь мог запросто убрать его, влепить пулю прямо в голову или воткнуть в спину нож, чтобы прибрать к рукам его девочек. В конце концов, дела в этой среде велись не на жизнь, а на смерть.

Лоно представлял, что он один из рыцарей Джедаев в «Звездных войнах», чтобы справиться с психологическим давлением — неизбежным спутником сутенерства. Ему нравилось независимое, бунтарское отношение Джедаев к миру. Оно его вдохновляло. Эти парни совсем не походили на занудных благодетелей человечества из сериала «Стар трек». Джедаи казались образцом хладнокровия и невозмутимости. Кто бы их ни окружал — прекрасные женщины или штурмовые отряды Звезды Смерти, — они неизменно сохраняли хладнокровие. Использовали свои психические способности, чтобы побеждать врагов и оставаться на Пути справедливости. Лоно верил, что его безопасность зависит от этого пути, поэтому он стал как Джедай. Джедай-сутенер. И тут внезапно в его жизнь ворвалась Юки.

Джек с трудом толкал ходунок вперед по проходу, пока не оказался перед ступеньками.

— Ты что, не мог подобрать контору с пандусом, черт тебя подери!

— Позже мы его установим.

Стэнли протянул руку, и Джек неохотно за нее ухватился. А что еще ему оставалось делать, не сидеть же здесь?

— Я не прошу многого.

Джеку хотелось завопить, выплеснуть скопившееся негодование, но он вынужден был сконцентрироваться на этих проклятых ступеньках. Старик поднял одну ногу и затем наклонил корпус, чтобы подтащить вверх вторую. Ему потребовалась целая вечность, чтобы вскарабкаться на две маленькие ступеньки.

— Отсюда великолепный вид. Ты сможешь смотреть на океан.

— Мы на чертовом острове. Тут океан всюду, куда ни ткнись. Это то же, что расхваливать мне нашу контору в Лас-Вегасе только потому, что оттуда видна пустыня.

— А мне нравится океан.

Стэнли обиделся. В любое другое время Джек сразу же перешел бы к нападению, завопил бы на сына, пытаясь закалить его, подготовить к тому дню, когда он станет во главе их дела и бросит вызов всему миру, но сегодня Джек не чувствовал в себе былого воодушевления. Его беспокоили мысли о разъяренном наемном убийце, который вот-вот заявится за своими денежками.

— Дай мне ходунок.

Даже Стэнли почувствовал: что-то изменилось.

— Что, долгий перелет?

— Уйма времени. Я лечу к черту на кулички, а у них в стюардессах одни только старые кошелки.

Под старыми кошелками Джек подразумевал женщин чуть старше тридцати пяти.

— Ты поговорил с профсоюзом?

Джек кивнул:

— Толку от этих придурков никакого.

— Что они сказали?

— Их новый парень, Пол Росси, настоящий козел.

— Они тебе это сказали?

Джек посмотрел на сына.

— Не такими словами. Пришлось читать между строк.

Стэнли тяжело вздохнул. Почему с его отцом так сложно разговаривать? И почему все складывалось просто замечательно, пока его не было поблизости?

— Что он предложил?

— Он отказал.

— Отказал?

Джек кивнул:

— Именно так мне ответила эта ученая важная шишка.

— Ну и что будем делать?

— Я пытался найти альтернативу. Поэтому мне необходимо было послать деньги как можно скорее. — В голосе Джека слышались нотки усталости.

— Какого рода альтернативу?

— Того самого, о котором ты и слышать не пожелаешь.

Стэнли скрестил руки на груди и посмотрел отцу прямо в глаза.

— Пап, я хочу помочь. Но тебе придется ввести меня в курс дела.

— Я не могу.

— Почему?

Джек вдруг понял, что Стэнли уперся как мул, поэтому он резко сменил тему:

— Телефоны подключили?

— Конечно.

— Мне надо позвонить.

Стэнли провел Джека в небольшой кабинет мимо огромного зеркального окна, откуда открывался великолепный вид на деловую часть Гонолулу, покачивающиеся на ветру пальмы и сверкающий вдали океан.

— Пап, смотри, какой вид.

Джек хотел было уже по привычке заорать на Стэнли, но сдержался. Он взял на себя труд посмотреть в окно.

— Мило.

Он нисколько не покривил душой, вид ему и впрямь понравился. Джек вошел в кабинет и повернулся, чтобы закрыть за собой дверь. Сын несказанно удивился.

— Мне надо сделать несколько личных звонков.

Стэнли тотчас же насторожился:

— Зачем? Что ты задумал?

Джек вздохнул:

— Стэнли, поверь мне. На самом деле ты не хочешь этого знать.

И с этими словами он закрыл дверь.

Кит торчал в своей взятой напрокат машине уже четыре часа. На самом деле он мог бы сидеть здесь днями. Ожидание не вызывало у него никакой злости. Он просто проявлял терпение. Опытные охотники всегда умеют выжидать.

Кит отключил потолочный плафон в салоне, поэтому тот не зажегся, когда Кит открыл дверь. Он выскользнул из машины и пошел к дому Сида Танумафили. Кит следил за его жилищем с той самой минуты, как Сид в шесть часов вернулся домой. За это время внутри не наблюдалось никакого движения, только мерцал телевизор, и царила тишина, лишь периодически нарушаемая звуком спускаемой воды в туалете во время рекламных пауз.

Кит мог бы уже сейчас убить его. Это не представляло никаких трудностей. Сид никогда не запирал дверь, и Киту понадобилось бы не больше минуты, чтобы войти и выйти. Сида нашли бы лежащим на диване со сломанной шеей. Соседи так ничего и не услышали бы. Они бы ничего не заметили. Но Кит пока еще не продумал до конца стратегию отхода. Он не горел желанием засветиться перед камерами наблюдения в аэропорту, пытаясь вернуться на материк. Тогда у полиции появились бы точно заданные временные рамки преступления. От тела Сида следовало избавиться. Оставить мокнуть где-нибудь на пляже еще недельки на две, после того как он улетит в Вегас. Что-то в этом духе. Ему еще предстоит проработать этот план до мелочей.

Кит прокрался вдоль стены дома и заглянул в окно кухни. Он заметил несколько пустых пивных бутылок в раковине, одну грязную тарелку, аппарат для приготовления риса и лежащий на столе пистолет.

При виде пистолета он замер. Девяти миллиметровый полуавтоматический «смит-вессон» — довольно серьезное оружие, вовсе не из разряда тех штучек, которые обыватель хранит дома для самозащиты. Кит понял, что Сид не так прост, как казалось.

Он вернулся к машине. День выдался долгим, и Кит решил, что ближайшие несколько дней ему придется провести за сбором информации. Ему следовало узнать, доводилось ли Сиду служить в армии или, хуже того, работал ли он в полиции. Предстояла скучная бумажная возня. Кит больше всего ненавидел эту сторону своей работы. Сделать ее правильно, не оставляя следов, можно было лишь сплетя сеть из множества запутанных вопросов, чтобы замаскировать тот единственный, ответ на который и нужен больше всего. Занятие тоскливое, нудное и требующее уйму времени. Но если выяснится, что Сид был фараоном или служил в военно-морских силах, Кит откажется от задания. Смерть полицейского, пусть даже и уволившегося, грозит слишком большими неприятностями. А бывшего морского пехотинца? Забудьте об этом. Кит никогда не нарушал правила морской пехоты: «Всегда верен!»

* * *

Джек наблюдал за Стэнли, который ел какую-то рыбу со странным названием. Самый что ни на есть обыкновенный люциан, но эти гавайцы упорно называли его по-своему. У них полно было всяких там ику и мои, онага и опакапака. И когда вы спрашивали: «Что это за хрень?», они неизменно талдычили, что это разновидность люциана. Как у эскимосов существовало три сотни наименований снега, так и у гавайцев имелось три сотни наименований люциана.

— Ты не хочешь есть?

Джек посмотрел на свою тарелку. Он заказал цыпленка и весьма сомневался, что именно цыпленка ему и принесли. Пожалуй, очередная разновидность люциана.

— Я перекусил в самолете. — Джек осушил пиво и махнул официантке, чтобы та принесла еще порцию.

— Хочешь попробовать что-нибудь из этого?

— Меня уже тошнит от этой дурацкой рыбы. Рыба, рыба, чертова рыба — больше они не жрут здесь ни хрена. Если я съем еще рыбы, то меня вырвет.

— Это же остров посреди океана.

Джек метнул на Стэнли неприязненный взгляд. Стэнли пожал плечами:

— По крайней мере она свежая. — Он предпринял попытку сменить тему разговора: — Так что ты думаешь о новом офисе?

— Там не хватает пандуса.

— Будет со временем.

— И поручней в уборной. Мне приходится скрестись вверх по стене каждый раз, как я поторчу на толчке.

— Я уже их заказал.

Джек кивнул. Принесли заказанное пиво, и он стал поглощать его так быстро, как только мог.

— Ты в порядке?

— Все нормально.

На самом-то деле Джек места себе не находил. Он совсем извелся от беспокойства, потерял аппетит, его ладони стали холодными и влажными, и он страдал от запора. Организм почти не реагировал на сигналы, посылаемые в мозг постоянной эрекцией. Джека неотступно преследовали мысли о двух различных, но одинаково неприятных возможностях, ожидающих его в будущем. В сценарии номер один этот мрачный, помешанный на фонтанах наемный убийца выполняет работу и затем убивает Джека, потому что тот отказывается платить. В сценарии номер два Джек ради спасения собственной жизни вынужден приползти на коленях в полицию и сдать себя со всеми потрохами — так называемая явка с повинной. Он обменяет защиту и безопасность на обвинительный приговор за попытку убить чужими руками. И тогда ему придется сесть в тюрьму, он даже не сомневался. Вот где веселье начнется! Как он сумеет объяснить свой стояк в тюремной душевой? Каким прозвищем наградят заключенные старого калеку с вздыбленным членом в федеральной исправительной тюрьме?

Джек не чувствовал никакой вины за то, что собирался убрать Сида. Еще чего! Хренов сумоист заслужил смерти. Но все пошло вкривь и вкось, и Джек просто не знал, что делать. Его беспокойство подогревалось невозможностью связаться с Китом. Тот номер, по которому он звонил, каким-то таинственным образом отключился. Джек не знал, что и думать.

Именно эта смесь паранойи и отчаяния вынудила Джека нанести опережающий удар и нанять Бакстера. Конечно, он поступил весьма неосторожно. И оставалось только надеяться, что парень сумеет справиться с задачей.

Чад отправился обратно в гостиницу. Фрэнсис у него уже в печенках засел, со всей его слезливой любовью и странного вида членом. Он подкатил к парадному входу взятую напрокат машину и сдал ее служащему. Чад забросил на плечо свою большую сумку из черной кожи от «Прада» и вошел в фойе гостиницы «Халекулани». Ему нравилось здесь. И хоть гостиница находилась в самом центре Вайкики, обслуживали здесь по первому классу. Он прежде уже останавливался в ней во время съемок исторической эпопеи несколько лет назад и сейчас заказал ту же комнату: роскошный угловой номер с видами на вулкан Даймонд-Хэд и, конечно же, на океан.

Чад кинул сумку на кровать и дал чаевые коридорному, после чего оглядел комнату хозяйским взглядом, поправил термостат и спустился по лестнице в бар.

Ночь благоухала, со стороны океана дул влажный бриз, загадочное пламя в зажженных факелах трепетало и потрескивало. Чад нашел свободный столик около бассейна. Заказал «май-тай» и расслабился. Потом быстро обежал взглядом сидящих в баре мужчин и сразу же выявил двух возможных и одного наиболее вероятного кандидатов. Теперь предстояло самое легкое: просто сидеть, потягивать коктейль и выжидать, когда кто-нибудь из них встретится с ним глазами. Чад предпочитал сразу же брать быка за рога. Он не играл в игры и не флиртовал. Он не выспрашивал. Стоило ему только встретиться с жертвой глазами, как вопрос решался сам собой.

Ему не потребовалось много времени, чтобы поймать рыбку. В яблочко! У нас есть победитель. Чад самодовольно улыбнулся, когда молодой мужчина с бледно-голубыми глазами и потрясающим телосложением подошел к его столику.

— Я Чад. А тебя как зовут?

— Кит.

— Могу я купить тебе чего-нибудь выпить, Кит?

— Что ж, не откажусь от еще одного пива.

Чад сделал знак официанту, в то время как Кит опустился на стул.

— Что привело тебя на острова? Дела или удовольствие? — Кит улыбнулся Чаду. — Надеюсь, что всего понемножку.

Чад ухмыльнулся, его превосходно отбеленные зубы блеснули в мерцающем свете факелов. Парень под мой член, подумал он. Чад был сама изысканность.

Кит ухмыльнулся.

— А что насчет тебя?

— Не стану наскучивать тебе рассказами о себе.

— Ты здесь, чтобы поработать над загаром.

Принесли напитки.

— У меня друг в больнице. Я приехал, чтобы утешить его.

— У него все нормально?

Чад пожал плечами:

— Его избили. Но, как я уже сказал, это скучно.

Кит улыбнулся:

— Мне надо поесть. Не возражаешь, если я принесу меню?

— Я бы себе тоже чего-нибудь заказал.

— Сейчас вернусь.

Кит встал и пошел в сторону барной стойки, чтобы взять там меню. Чад смотрел, как он идет. Ему пришлись по вкусу эти упругие, подтянутые ягодицы и уверенная, грациозная поступь. Что ж, подумал Чад, вечер предстоит забавный. Есть и кое-что для страховки. Он вытащил из кармана небольшую пластмассовую баночку, под завязку набитую маленькими таблетками. Затем вытряхнул две таблетки «экстази» из баночки, засунул одну из них в рот, а вторую опустил в пиво Кита. Изготовленные в Амстердаме, оплаченные одним юным киносценаристом и привезенные контрабандой в Калифорнию на принадлежащем студии корпоративном самолете, они были самыми лучшими, какие только можно купить за деньги.

Кит вернулся с парой меню. Протянул одно Чаду и сел за столик.

— Ну что, выбрал что-нибудь?

Поначалу он не мог сказать, что не так. Все выглядело по-прежнему, но в то же время что-то изменилось. Что-то нарушило привычную атмосферу, царящую в доме. Даже воздух казался иным. Джозеф оглядывал свой дом, открыв от изумления рот, пока постепенное, обжигающее понимание того, что его лишили чего-то важного, прокрадывалось в сознание. Пока его не было, приходила Ханна и забрала все свои вещи.

Он прошел в спальню и открыл несколько ящиков, которые Ханна использовала почти десять лет. Они оказались пусты. Джозеф заглянул в ванную. Ее шампунь и кондиционер, и даже те пустые бутылочки с подтеками мыльной пены, которые месяцами каким-то образом умудрялись избежать мусорного ведра, исчезли. Ее косметика, даже в том минимальном количестве, которым она пользовалась, расчески, щетки, лосьоны для ухода за волосами, тампоны, глазные капли, три дюжины тюбиков ароматизированного бальзама для губ «Доктор Пеппер» — она прямо жить без него не могла-и большой пакет ватных тампонов — не осталось ровным счетом ничего.

С возрастающим чувством страха, зарождающимся в желудке, Джозеф побрел на кухню. Рванул дверцу холодильника и увидел, что она забрала все баночки своего обожаемого йогурта и острый соус «Чолула мексикан», которым любила поливать почти все блюда.

Джозеф схватился за телефон, нажал кнопку быстрого набора и натолкнулся на автоответчик. Разъединился, не оставив никакого сообщения, и прошел в гостиную. Без сил рухнул на диван и огляделся. Хотя в доме было не так уж много ее вещей — невнимательный гость, пожалуй, и вовсе не заметил бы никакой разницы в обстановке до и после ее ухода, Джозефу же казалось, словно его дом обобрали дочиста какие-нибудь бандиты.

На глаза навернулись слезы. Он попытался побороть их, но безуспешно, и теплые влажные струйки скатились по его лицу.

15

Бакстер не снимал солнечные очки во время всего полета. Не то чтобы ему слишком уж светило в глаза солнце, просто он подумал, что так повел бы себя на его месте любой профессиональный киллер. В фильмах они всегда ходят в очках. Ему даже не приходило в голову, что со стороны это выглядит странно, пока один добродушный офтальмолог в соседнем ряду не поинтересовался, что не так с его глазами, Бакстер старался быть незаметным, как те парни в кино. Он вытаращился на офтальмолога и попытался придумать какой-нибудь крутой и забавный ответ. Но в голову ничего не пришло, и после неловкого молчания офтальмолог возобновил чтение иллюстрированного журнала.

Киношные описания убийц по контракту были единственной имеющейся у Бакстера точкой отсчета, а он, надо сказать, просмотрел все когда-либо снятые фильмы на интересующую его тему. А сняли их немало: всевозможные самурайские эпопеи, вестерны, фильмы о сицилийской мафии, гонконгские боевики с перестрелками, даже новое поколение постмодернистских, навеянных философией Жака Деррида противоречивых лент о наемных убийцах — Бакстер поглощал их все без разбора и накопил впечатляющую видеотеку.

Больше всего ему нравились новые фильмы. Хладнокровная шайка умелых убийц, затянутых в черное, волосы прилизаны, водят старые спортивные машины, зависают с неприступными красотками и треплются о чизбургерах. Они были его героями. И Бакстер хотел походить на них. Поэтому он и сидел в самолете в черных джинсах и черной же рубашке, не снимал солнечные очки, старался выглядеть крутым и метал убийственные взгляды на добродушного офтальмолога.

Он порадовался, что на нем очки, когда забрал багаж и ступил под обжигающее тропическое солнце.

Реджи, худой, туповатый парень, стоял и курил сигарету на обочине. Он тоже облачился в черное, не забыл нацепить и солнечные очки и торчал там, словно позировал для обложки журнала «Международные убийцы по контракту». Бакстер увидел его и кивнул. Реджи кивнул в ответ и эффектно стряхнул пепел с сигареты.

— Хорошо долетел?

— Да, хорошо.

Они договорились приехать в аэропорт по отдельности и заказать разные места в самолете. План заключался в том, что они должны были путешествовать инкогнито. Словно незнакомцы. Никто не запомнит парня, сидящего в одиночестве. Следовало вести себя как можно незаметнее, не привлекать внимания и сохранять хладнокровие. Тот факт, что оба они с головы до кончиков пальцев на ногах одеты в черное и летят одним и тем же рейсом, слегка нарушил конспирацию, и дважды стюардесса спросила, не хотели бы они сесть вместе.

— Ты забронировал машину?

Бакстер кивнул:

— «Мустанг» с откидным верхом.

Реджи заулыбался:

— Ты кремень!

Реджи был старинным приятелем Бакстера. Они познакомились еще в школе и вместе зависали. По прошествии пятнадцати лет они по-прежнему тусовались сообща. Реджи, который подвизался охранником в «Хард-рок кафе», разделял восхищение Бакстера преступным миром. Поэтому он руками и ногами ухватился за шанс поехать с Бакстером и почувствовать себя настоящим Плохим парнем. Для него поездка таила в себе нечто вроде возможности карьерного роста, и, само собой, это приключение не шло ни в какое сравнение с охраной бара.

Они уже повернули в сторону агентства по прокату автомобилей, когда их остановил полицейский.

— И куда, по-вашему, вы приехали?

Как застигнутый врасплох боксер на ринге, которому заехали со всей силы в солнечное сплетение, Бакстер стал хватать ртом воздух. Его сердце на миг остановилось, и он покрылся холодным липким потом.

— Я… гм… я… вы же понимаете? Отдыхать…

Бакстер заткнулся. Он развернулся и посмотрел на Реджи. На лице того отразилась смесь страха и готовности сделать ноги, словно он не мог решить, то ли ему разразиться слезами и выложить все как на духу или просто рвануть отсюда подальше.

Полицейский, тучный гаваец лет двадцати, уперся руками в бока.

— Вы полагаете, что можете скрыться, совершив такое?

Бакстер напомнил себе о необходимости дышать и сохранять спокойствие. Они только что прилетели. Они еще не совершили ничего противозаконного. Этот фараон не сумеет ничего доказать. Крутой наемный убийца на его месте просто сказал бы этому парню валить к черту, но не угрожающе, а в интеллектуальной голливудской манере. Бакстер подумал и произнес:

— Медики утверждают, что солнце вредит моей коже. И я не намерен торчать здесь целый день. Переходите прямо к сути.

Полицейский воззрился на него:

— Что вы сказали?

— Что ты творишь, чувак? — зашептал Реджи.

Но Бакстер внезапно ощутил это. У него был «тот самый» взгляд, теперь оставалось уловить то настроение.

— Медики утверждают, что солнце вредит моей коже. И я не намерен торчать здесь целый день. Переходите прямо к сути.

Реджи потребовалась всего секунда, чтобы врубиться. Он взял на себя роль крутого парня, хотя его голос дрожал, когда он проговорил следующую реплику:

— Да уж. Хочешь нас арестовать? Тогда приступай.

Полицейский покачал головой:

— Я просто хотел, чтобы вы подобрали окурок, который только что бросили на дорогу. Но теперь я выпишу вам штраф.

Что он и сделал.

Джозеф забрался в свой пикап и рванул с места. У него не имелось никакого плана или цели, он просто захотел перемен. Необходимо было выбраться излома, прочь от того опустошения, которое засасывало его в комнате. Езда успокаивала. Движение мало-помалу возвращало его к жизни. Желудок скрутило, и казалось, что он превратился в глыбу льда, но солнце согрело кожу и сгладило боль. Джозеф опустил стекло, и ветер яростно задул через кабину. В воздухе плавали резкие благоухающие ароматы, и спустя какое-то время ему стало легче. Хотя счастья и не было, но и грусть ушла.

После нескольких часов бесцельного продвижения Джозеф заметил, что каким-то образом приехал к участку, где обычно собирал свежую папайю. Он съехал на обочину, вылез из грузовичка и потянулся. Мышцы замлели от сидения, и ему захотелось устремиться по тропе в рощу папайи.

Сандалии Джозефа издавали едва различимые шлепающие звуки, когда он шел между деревьями по влажной почве. Деревья папайи — странные создания: тонкие зеленые стволы венчает кудрявая шапка кроны, крупные плоды растут на стволе и маняще раскачиваются высоко над головой, словно соблазнительные груди какой-нибудь первоклассной модели. Он заметил один уже созревший плод, выделявшийся ярко-желтым пятном на фоне зеленого ствола. К одному из деревьев была заботливо прислонена палка, Джозеф взял ее и стал сбивать папайю на землю. Она врезалась в почву с глухим стуком, показавшимся ему необыкновенно земным и умиротворяющим. Джозеф поднял фрукт и отнес его к грузовику.

Он вытащил складной ножик из бардачка — хранившийся здесь как раз для такого случая — и умело разрезал папайю вдоль на две части. Розовато-золотистый сок потек изнутри, когда он отделил обе половинки, чтобы добраться до скопления глянцевых черных семечек, приютившихся в сердцевине. Гавайская икра. Косточки — душа папайи. Джозеф горько рассмеялся. Ему вдруг пришло в голову, что его душа сейчас, как и у этого плода, обернута мякотью, мякотью отчаяния.

Но, выскабливая косточки и бросая их на землю, Джозеф неожиданно почувствовал облегчение. То, что люди называют душой папайи, той частью фрукта, о которую запросто можно обломать зубы и выплюнуть их наружу, на самом деле является семенами. А новая жизнь всегда вырастает из маленькой семечки, пусть на время и завернутой в мякоть отчаяния.

Джозефа охватила дрожь освобождения, предчувствие бесконечных возможностей, которые могут прийти вослед опустошению. Конечно, оно причиняет боль. Впрочем, как заметили еще наши предки, нет худа без добра. Нравится ему это или нет, но теперь Джозеф свободен от обязательств по отношению к своей охана. И перед ним открыты все дороги.

Любовь — забавная штука. Так думала Юки, когда лежала на боку, рассматривая своего возлюбленного, который — даже поверить трудно! — мирно спал. Никогда в своих самых диких фантазиях она и представить не могла, что влюбится в сутенера. Разве ей раньше не казалось, что все сутенеры — это наводящие ужас городские чудовища, завлекающие в свои сети невинных молоденьких девушек, подсаживая их на героин, а потом используя в своих целях и избивая их, покате не истаскаются или умрут? По крайней мере она только подобные описания и слышала. Юки пребывала в непоколебимой уверенности, что все сутенеры такие, но Лоно не вписывался в общую картину. Он казался нормальным, совсем не походил на бесчувственного садиста.

Любовь — забавная штука. Во власти ее чар вы можете оправдать кого угодно. Юки почти прощала Лоно то, как он зарабатывал на жизнь. Если бы не было спроса, тогда он не занимался бы столь постыдным занятием. Кто-то ведь должен взять на себя сей труд, не так ли? Кто станет защищать девушек?

Впрочем, наивной дурочкой она тоже не была. Юки понимала, что Лоно живет неправильно. Может, неправильно не с точки зрения морали, если судить в широком смысле, а сточки зрения закона. Он считался преступником.

Юки задумалась о том, что стоит попытаться изменить его. Попросить встать на честный путь, заняться чем-нибудь другим. Но сколько раз читала она в книгах и журналах, что не следует вступать с кем-либо в серьезные отношения в надежде на то, что удастся изменить партнера. Подобные иллюзии приведут лишь к мучительному разрыву. Если Юки и впрямь хочет строить дальнейшую жизнь с Лоно, ей придется принимать и любить его таким, какой он есть, а значит, всецело признавать его истинную, сутенерскую сущность.

Ее психолог-консультант по личностному росту, несомненно, неодобрительно отнесся бы к такому союзу. Он бы отмел напрочь все эти общепринятые причины, по которым подобные отношения терпят крах, назвал бы все это «симптомом самоуничижительного поведенческого цикла», который Юки должна преодолеть, если на самом деле желает духовно вырасти. Вероятно, он даже ударил бы ниже пояса и сказал ей, что это просто последствия плохой кармы. Пожалуй, он не поленился бы зазвонить в колокольчики и носиться вокруг нее с горящим пучком полыни, чтобы очистить от негативного влияния. Он даже наверняка посоветовал бы ей принять ванну с минеральной солью и свежим розмарином. Зажег бы белые свечи и начал бы монотонно читать мантры. В любом случае ясно одно: психолог-консультант не принял бы ее любви.

Но эта самая любовь — забавная штука. Впервые в жизни Юки и гроша ломаного не дала бы за прежнюю духовность. Она обрела смысл жизни, окончательный ответ на все загадки вселенной, и этот ответ находился прямо здесь, сладко посапывая у нее под боком.

Кит ужасно хотел пить, его иссушала сильная жажда. Голова кружилась от недосыпания и остаточного действия Н-ме-тил-3,4-метиленедиоксиамфетамина, все еще струившегося через его нервную систему. Он выскользнул из кровати, чувствуя, как мучительно загудели почки, и отправился совершать набег на внушительный бар, предусмотренный в каждом номере. Кит завозился с ключом, пытаясь открыть замок на холодильнике, но при этом не разбудить Чада. Он удивился, зачем они запирают мини-бар. Или наличие ключа придает владельцу больше важности?

Прохладный воздух, дохнувший из холодильника, приятно остудил горячие ноги. Кит пробежал глазами по веренице бутылок с пивом, содовой и тропическими соками и достал бутылку минеральной воды. С тихим треском открыл ее и осушил одним продолжительным глотком. Вода оказалась очень холодной, и зубы выбивали мелкую дробь, пока она проскальзывала в желудок. Зато сразу же стало легче. Кит вытащил вторую бутылку и стал уже медленно потягивать воду, наслаждаясь ее холодными прикосновениями.

Он развернулся и взглянул на Чада. В полумраке гостиничного номера Чад выглядел намного старше, чем ему показалось в наркотическом угаре вчерашней ночи. Хотя в принципе Кит не имел ничего против того, что ему подмешали в коктейль наркотик и он провел ночь с немолодым парнем. Не о чем было жалеть. В конце концов, он неплохо повеселился. Ему требовалась разрядка. Слежка и планирование убийства — весьма напряженное занятие, а секс замечательно помогает выпустить немного пара, не ставя под удар прикрытие.

За время службы в военно-морских силах Кит приобрел довольно хорошую переносимость всевозможных наркотиков. Среди них были проходящие клинические испытания амфетамины, которыми командир снабжал его, чтобы он мог не спать несколько дней подряд во время секретных операций, а также расслабляющие мышцы и снимающие страх препараты, чтобы помочь снять действие наркотиков после выполнения задания и возвращения на базу. Это были самые лучшие фармацевтические средства, которыми мог обеспечить своих воинов Пентагон. Но действительно стоящую дурь Кит доставал у сослуживцев — опиум из Афганистана, гашиш из Индии и Марокко, ЛСД из Окинавы, галлюциногенные грибы из дождевых лесов Коста-Рики и «экстази» прямо из рук студентов-химиков Калифорнийского технологического института.

Молодой человек, рискующий жизнью во имя страны, должен время от времени расслабляться, поэтому Кит со своими товарищами по оружию частенько устраивали вечеринки, способные затмить даже сборища легендарных ассасинов из Аламута. Бойцы скользили на грани между психозом и удовольствием, пока эта грань не стиралась и две части не превращались в единое целое. Атак как они слыли несгибаемыми вояками, то всегда шли до самого конца.

Кита впечатлило качество «экстази», которое подбросил ему Чад. Где он достал такую дурь? Ее действие не шло ни в какое сравнение с тем быстропроходящим кайфом, который ему довелось испытать раньше. Наркотик был мягким, постепенно наполняющим его волнами эйфории. На один миг, катаясь на кровати с Чадом, когда тот разжигал огонь в его теле своим горячим влажным языком, Кит почувствовал себя так, словно вознесся на небеса. И когда он кончил, его оргазм походил на взрыв первобытной жизненной силы, выдавливаемой из каждой клеточки тела и стекающейся к конечной точке на члене. Никогда прежде ему не доводилось испытывать подобное удовольствие.

После оргазма Кит обычно одевался и уходил, но в этот раз остался лежать в постели. Он не мог даже пошевелиться. Не хотел нарушить очарование. Он чувствовал себя замечательно. Был удовлетворен собой. Удовлетворен миром.

Теперь же, когда кайф прошел, все вызывало у него отвращение. Сил совсем не осталось. А между тем впереди трудный день, ему предстоит откопать какую-нибудь информацию о мистере Сиднее Танумафили, да еще так, чтобы никому и в голову не пришло, что он что-то вынюхивает. Работка предстояла скучная. Не было никакого способа обойти ее.

Кита вдруг осенило. Возможно, он сумеет принять еще дозу или даже две этого «экстази» и заняться своими делами. Пожалуй, тогда они не покажутся ему столь нудными.

Ловкими движениями Кит принялся обыскивать пиджак Чада, пока не нашел небольшую пластмассовую баночку, заполненную таблетками. Там этих чертенят было прилично: около тридцати-сорока. Он вытряс одну таблетку и засунул в рот. Завтрак для чемпионов.

Затем Кит принялся запихивать баночку обратно в пиджак Чада, когда в мозгу всплыла мысль о том, что два всегда лучше, чем один, поэтому он достал еще одну таблетку и подождал, пока она не рассосется под языком.

Кит надолго застыл на месте, не двигаясь, обнаженный, посреди номера, потягивая воду и предвкушая мгновение, когда начнет действовать наркотик. Он смотрел на спящего мужчину и размышлял. В мире Чада жизнь замечательна. Тот спал как человек, не имеющий угрызений совести. Никаких ночных кошмаров, никакого чувства вины. Только сладкие, глубокие сны.

Кит посмотрел на баночку с «экстази» у себя в руке и решил, что — какого черта! — он просто заберет их все с собой. «Ты подбросил мне одну, не спросив меня, я возьму их все, не спросив тебя». Ему данный обмен показался очень даже справедливым. Он неторопливо оделся, опустил в карман баночку с таблетками и выскользнул за дверь, когда первый дрожащий толчок необыкновенных ощущений распустился цветком в сердце и рассыпался искрами в голове.

Они снова пришли по его душу. Медсестра впихнула иглу здоровенного шприца ему в руку и пустила по венам какую-то обжигающую гадость. Врачи и ординаторы столпились вокруг и рассматривали его член. Они пришли и защелкали фотоаппаратами. Вид спереди, слева, справа, по прямой. Они даже приложили к нему небольшую линейку для ориентира, как на полицейской фотографии. Фрэнсис мысленно застонал. Великолепно. Просто, черт подери, изумительно. Теперь есть фотографическое свидетельство, что «в нем нет даже и пятнадцати сантиметров».

Врачи продолжали тискать, колоть и измерять. Они задавали вопросы:

— Так больно?

А затем сдавливали, стискивали или крутили его член.

— Немного.

Но он лгал. Правда заключалась в том, что он ни черта не чувствовал. Его пенис онемел так, словно его опустили в жидкий кислород. Стоит разок вдарить по нему молотком, как он тотчас же разлетится на миллион обледеневших члеников.

Фрэнсис услышал, как доктора совещаются.

— Боюсь, если мы что-нибудь незамедлительно не предпримем, произойдет повреждение тканей и начнется атрофия.

Повреждение? Атрофия?! Фрэнсис не имел медицинского образования, но даже его познаний оказалось достаточно, чтобы уразуметь, что такие слова навряд ли вам захочется когда-нибудь услышать, особенно если речь идет о вашем пенисе.

— Вы что-нибудь чувствуете, когда я