/ Language: Русский / Genre:sf_social, / Series: Стрела Времени

Мир наизнанку сборник

Марина Дяченко

Людей нет – нас окружают идеи, фантомы, тени и ожившие вещи. Курс доллара становится мужчиной, женщина оказывается вероятностной аномалией, лицо мира оборачивается его изнанкой… В книгу «Мир наизнанку» вошли новые повести и рассказы Марины и Сергея Дяченко. Каждая история существует сама по себе, но вместе, как элементы мозаики, они составляют единое высказывание – если читать все по порядку. Завершает сборник сценарий фильма «Обитаемый остров», снятого Федором Бондарчуком по знаменитой повести братьев Стругацких!

Мир наизнанку Эксмо Москва 2009 978-5-699-38661-1

Марина и Сергей Дяченко

Мир наизнанку (сборник)

Писатель

Клавдия Васильевна вызвала меня к себе в кабинет и спросила очень грозно:

– Это что такое?

Перед ней на столе лежала моя тетрадка по русскому языку. Она давно закончилась, и на последней странице я немножко написал от себя. Всего несколько строчек.

– Это что такое, я тебя спрашиваю?!

– Тетрадка, – сказал я и покраснел.

– Вижу! А в тетрадке что?

И она открыла последнюю страницу:

– «Однажды утром капитан Железный Глаз вышел на палубу своего космического крейсера…» Что это? Где ты это прочитал?

– Нигде, – признался я, потому что выкрутиться никак не получалось. – Я это сам придумал.

– Сам?! Придумал и написал?

По ее голосу я понял, что случилось что-то совсем ужасное.

– Ну! Отвечай!

– Я больше не буду, – сказал я и всхлипнул.

– Ты что, писатель? А?

– Нет.

– Может, у тебя есть талант? Говори!

– Нет…

– Может, твоя фамилия Полимеров?!

– Нет…

– Так почему ты позволяешь себе писать в тетради то, что сам придумал?!

Я молчал, потому что отвечать было нечего. Это Ленка-ябеда, наверное, вытащила у меня из парты тетрадку и отнесла Клавдии Васильевне. Она слышала, как я шепотом читал свое сочинение Борьке.

– Я больше не буду…

– Если еще хоть раз тебя на этом поймают, – сказала Клавдия Васильевна, – можешь прямиком собираться в спецшколу! А это я забираю и в четверти по русскому ставлю двойку. Иди и хорошенько подумай над своим поведением!

Я вышел в коридор и стал думать.

Через неделю должна выйти новая книжка Виталия Полимерова. Очень долго ждать. Писатель не может сочинять больше двенадцати книжек в год, потому что писательское творчество – очень медленный и важный процесс. Поэтому мы получаем только по книжке раз в месяц. И нам еще везет, что Виталий Полимеров наш соотечественник. А в других странах, где нет Писателя, еще приходится ждать перевода на иностранный язык.

На каждой улице висит плакат с названием новой книжки Полимерова. Но и так всем известно, что новая книжка будет называться «Разрывающий гром». Уже по всей стране работают типографии, и миллиарды книг будут напечатаны точно в срок, и их завезут во все книжные магазины, где стоят на всех полках допечатки прежних книг Полимерова. Но это будет только через неделю.

Чтобы хоть как-то скрасить ожидание, я решил сам придумывать приключения полюбившихся героев. Например, капитана Железный Глаз. А из-за проклятой Ленки Клавдия Васильевна меня засекла.

Я грустно взял портфель и пошел домой. Мама огорчится, узнав, что у меня двойка по русскому. А еще больше она огорчится, узнав, что Клавдия Васильевна забрала тетрадку с моим сочинением.

Я сам видел позавчера, как мама, от всех спрятавшись, потихоньку читала телефонную книгу. Мы все очень любим читать. Двести тридцать шесть книг Полимерова, составляющие нашу домашнюю библиотеку, зачитаны до дыр и выучены почти наизусть.

Жалко, что я не Писатель и у меня нет Таланта. Писатель во всем мире может быть только один. Его читают Все на Свете, и еще у него Слава и Огромные Тиражи.

Папа однажды сказал в сердцах, что весь наш мир похож на чью-то выдумку. Такого, конечно, быть не может. Выдуманные миры существуют только в книжках.

Но будь я писатель Полимеров с Талантом – я бы, конечно, устроил наш мир именно так.

Мир наизнанку

Девятнадцатого мая поздним вечером Лиза вышла из кинотеатра под уличную арку, соединяющую два переулка, темный и освещенный. Влюбленная парочка – единственные зрители, досидевшие вместе с Лизой до конца сеанса, – повернула налево, обозначая свой путь в темноте воркованием и звуками поцелуев. Лиза двинулась направо.

Большие каштаны обступили фонарь: растопырив листья, воинственно вскинув белые свечки, они обворовывали прохожих, оставляя им вместо света паутину теней. Вечер был душный и даже жаркий. В отдалении грохотало – на город шла гроза. Лиза нащупала в сумке ручку автоматического зонтика; зонта, которому через несколько минут суждено было изменить ее жизнь.

Она шагала вверх по переулку, не пустому даже ночью. Прокатили парень и девушка на роликах, прошел, тяжело топая, милицейский патруль. Если бы Лизу спросили сейчас, о чем был фильм, на который она убила сегодняшний вечер, – не вспомнила бы даже за вознаграждение.

Она ходила в кино не затем, чтобы развлекаться или приобщаться к искусству. Она забивала время дешевыми зрелищами, как забивают голодный желудок недоваренной крупой.

На углу, выкипая из клумбы, будто каша из горшка, громоздился куст сирени. Лиза умерила шаг – запах цветов действовал на нее, как на пчелу. Тяжелые соцветия мотались под ветром. Лиза остановилась на секунду, с первого взгляда нашла цветок с пятью лепестками, отщипнула и съела.

Цветок был горький.

Ветер швырнул в лицо пригоршню пыли с песком. Лиза зажмурилась, запоздало сообразила, что лучше бы повернуть к метро, но маршрут менять не стала: шаг в сторону с привычной колеи вызывал страх. Тысячу раз пройденный путь, шорох зубной щетки на зубах, звон посуды и радужные мыльные пузыри в раковине – ежедневная рутина подтверждала своим существованием, что мир незыблем и безопасен.

Песчинка застряла в углу глаза. Лиза мигала, смахивая с ресниц слезы, и упрямо продолжала идти вперед, где уже виднелась остановка маршрутки. Здесь когда-то был навес для пассажиров, потом его почему-то разобрали, остались только металлические трубы, как два дырявых крыла над деревянной скамеечкой. Рядом помещалась будочка валютного обменного пункта. Ее коротенький козырек мог укрыть от дождя разве что летучую мышь.

На асфальт одна за другой шлепнулись первые капли. Лиза вытащила зонтик из сумки – тяжелый и автоматический, как армейское орудие убийства. По мостовой одна за другой катились белоглазые машины – почти невидимые в темноте. Маршрутки не было и в помине. Остановка пустовала, только у самого края тротуара стоял высокий человек в сером свитере. Он смотрел налево, туда, откуда тянулся поток машин: видимо, очень ждал маршрутку. Лиза остановилась чуть в стороне.

Хлынул дождь. Хлопнул, открываясь, яркий автоматический зонтик, и на остановке сделалось пестро от ягод и ромашек. Замолотили по ягодам капли, дождь летел в свете фар, как спутанные волосы. Человек на краю тротуара не двинулся под ударом воды, не сделал попытки укрыться, только втянул голову в плечи; вся его поза выражала покорность судьбе.

Он вымокнет в две минуты, подумала Лиза, на секунду выныривая из болота привычных мыслей. Сделала несколько шагов, чувствуя, как молотят брызги по щиколоткам, и вопросительно подняла зонт:

– Может, спрячетесь?

Он повернул голову. Если бы Лиза была блохой, решившей предложить помощь кошке, – взгляд, которого она удостоилась, не мог бы оказаться более скептическим.

Она отступила. Вот так шагнуть с зонтом к незнакомому мужчине – в безлюдном месте, на темной остановке – могла только законченная дура, ага. Вода, заливавшая туфли, показалась вдруг очень холодной.

Человек продолжал смотреть. У него были тонкие губы, сардонически сжатые, и довольно-таки крупный нос. В глазах отражались фары проносившихся машин.

Потом он молча встал рядом. Лиза почувствовала себя очень скованно; возможно, человек прочитал в ее предложении смысл, которого там вовсе не было? Краем глаза она видела свет, горящий в будочке обменника, и бледное лицо за стеклом; в конце концов, она просто предложила зонт человеку, стоящему под ливнем, только и всего.

– У тебя приличные проблемы, – сказал незнакомец и посмотрел на Лизу с высоты своего роста, сверху вниз.

– Что?

– Ты научилась прикидываться человеком. Но тебе не сладко.

– Что?!

Дождь молотил по ткани зонтика, возможно, из-за этого грохота ей мерещились в устах незнакомца дикие слова.

– Проконсультируйся, – сказал обладатель серого свитера. – Если совсем прижмет – можешь приехать ко мне.

Земля задрожала, из темноты вышел трамвай. Красный, узкий, очень мокрый, он остановился у края тротуара, и двери-гармошки разъехались.

– Спасибо за зонтик, – сказал человек и шагнул внутрь. На секунду стал виден профиль женщины, сидящей на месте водителя: в детстве Лизу поражало, что у трамваев нет руля, только поручень, чтобы вагоновожатый мог держаться.

Двери трамвая захлопнулись. Вагон вздрогнул и покатился дальше, снова задрожала земля. Дождь хлестал, как сумасшедший. Лиза некоторое время смотрела вслед трамваю, пока не сообразила, что на гладком асфальте нет рельсов.

* * *

– Девушка! Девушка!

Шли и шли друг за другом мокрые лица машин. Дождь колотил по твердому покрытию, капли шлепались, разбивались, подпрыгивали, над землей висела туча брызг, и Лиза не сразу различила за этим грохотом стук по стеклу:

– Девушка!

Она обернулась.

Парень в обменной будке колотил по стеклу костяшками пальцев. Решетка, прикрывающая окошко от грабителей, была похожа на восходящее солнце с растопыренными лучами.

– Да подойдите же! Пожалуйста!

Переложив зонтик из одной руки в другую, перешагивая через сухое пространство из лужи в лужу, Лиза подошла.

– Что он вам сказал? – жадно спросил кассир, бледный, с ввалившимися щеками парнишка лет двадцати с небольшим.

– Он сказал, что у меня проблемы, – призналась Лиза и спросила, помолчав: – У вас что, круглосуточный обменный пункт? Уже поздно…

– Он вас пригласил или нет? Скажите? Пригласил?

Дождь потоками лился с краев зонтика.

– Здесь ведь нет рельсов, – сказала Лиза.

– Конечно, нет!

– И здесь не ходит трамвай.

– Как вы вообще сюда попали? – напряженно спросил кассир.

– Пешком! – она поежилась, чувствуя, как дождь водяной пылью пробивает ткань зонта.

И огляделась.

Блестел асфальт. Остановка казалась нарисованной на мокром стекле, дальние пропорции искажались, как отражение в елочной игрушке. Горел фонарь, и единым потоком шли машины, не останавливаясь, не замедляясь, будто на карусели.

Странно, что никого нет на остановке, подумала она и вдруг замерзла до кончиков ногтей. Кассир настойчиво постучал в окошко:

– Эй! Как вас зовут?

– Елизавета…

– Елизавета, вы говорили с Хозяином, понимаете?

– Нет. Он ваш хозяин?

– Ваш тоже… Как вы сюда попали? Как вы вообще решились к нему подойти?!

– Я просто предложила человеку зонтик, – Лиза отступила от окошка.

– Не уходите! – завопил кассир.

Еще один сумасшедший, подумала Лиза.

Из пелены показалась маршрутка. Лиза кинулась к ней что есть духу, но белый микроавтобус только чуть притормозил, поднял веер брызг и уехал – как будто Лизы не было, как будто остановка пустовала. И машина казалась пустой – Лиза видела, как салон ее насквозь пробивают дальние фонари, высвечивают спинки незанятых сидений.

Она почувствовала, что ноги промокли до колен. Машины двигались в торжественной тишине, мокрая остановка казалась окруженной туманом, как сцена – темнотой.

Медленно, бочком она вернулась к будке обменника.

– Послушайте, Елизавета, – торопливо сказал мужчина в будке. – Если он вас приглашал – это шанс, один на миллион, вы можете к нему приехать. Но только если он вас звал. Что он конкретно сказал?

– Он сказал, что я научилась прикидываться человеком, – Лиза разглядывала кассира сквозь мутное стекло и солнцеподобную решетку.

– Так вы не человек?!

– Я марсианин.

– Зря вы так шутите, – горестно сказал кассир. – Вы посмотрели бы на меня повнимательнее.

Почти против своей воли Лиза вытянула шею и заглянула в темноту будочки. Кассир восседал на офисном стуле – нет, он сам ниже пояса был офисным стулом. Его торс вырастал из сиденья, как орхидея из пня.

– Бред, – прошептала Лиза. Мигнула: наваждение прошло, в будке стояла полутьма, а окошечко было таким крохотным, что туда и мелкая купюра, наверное, протискивалась с трудом.

– Хотите поменять доллары, евро? – спросил кассир. – У нас хороший курс.

– Спасибо, – сказала Лиза. Повернулась и, опустив зонтик, мокрая, как мышь, пошла по направлению к станции метро.

* * *

Ее страх выбиться из привычного был, скорее всего, простым неврозом. Рутина служила оболочкой защитного пузыря, стоило пробить в ней крохотное отверстие, как вся ткань мира расползалась. В детстве Лиза иногда ловила себя на странном ощущении: она будто не знала, кто она, привычные вещи казались новыми, собственное имя – странным. Это были жуткие, неприятные моменты, сродни падению с высоты. Она всерьез верила, что, если пойти по незнакомой улице, заблудиться в чужом городе, просто выйти на неправильной станции метро – можно превратиться в другого человека и забыть, кем был раньше. И стоять перед дверью, хмурясь, роясь в чужих воспоминаниях, осознавая, что дверь знакома – но чужая. Чужая – но в нее придется войти и жить.

– Лизавета, – сказала Алена, которая отлично знала, что Лиза терпеть не может, когда ее так называют. – Пашка женится.

Пашке было двадцать, он снимал наушники только в ванне, потому что его мозг составлял одно целое с ай-фоном. Лиза была уверена, что такие, как Пашка, не женятся никогда.

– Ага, – сказала Алена. – Я сначала пришла в ужас. Но, ты понимаешь, если сейчас его не окольцевать, потом он вообще не захочет. Надо вогнать его в какие-то рамки, пока возможно.

– Наверное, – согласилась Лиза. – А на ком?

– Что?

– На ком он женится?

– На восемнадцатилетней девочке из провинции, – сообщила Алена с удовлетворением. – Собственно, я приняла решение их расписать, когда ее увидела. Хороший материал, поддается влиянию, а Пашка слушает ее, как теленок. Даже если ничего не выйдет. Лучше разведенный, чем холостяк с детства, ты не находишь?

– Не знаю, – сказала Лиза.

Алена считалась ее сестрой, хотя у них были разные родители. Когда Лиза в бантиках ходила во второй класс, Алена поступила в университет и скоро забеременела. Мама называла девочек сестрами, хотя недосягаемо взрослая, да еще и обремененная младенцем Алена казалась Лизе чужой. Как и новый папа. Как и новый распорядок дня, новый дом, новая школа; может быть, в те дни и зародилась Лизина боязнь перемен?

И вот Пашке двадцать, и нет уже ни мамы, ни папы. Племянник младше всего на десять лет, но между ним и Лизой пролегла граница поколений – Паша сделан не из «линеек и батареек», как положено мальчишке, а из чатов, понтов и информационных пакетов неясного происхождения.

– Не знаю, – повторила Лиза. – А где они будут жить?

– А тут мы подбираемся к интересному вопросу, – Алена кивнула. – Идем?

На кухне она вытащила из шкафа бутылку с яичным ликером, разлила тягучей струйкой в две крохотные рюмки и жестом пригласила Лизу сесть напротив за чисто вымытый стол.

– В квартире зарегистрированы я, ты и Пашка, – без предисловий начала Алена. – Записано на меня. Правильно?

Алена не спрашивала, правильно ли квартира, доставшаяся в наследство от отца, принадлежит ей. Она просила подтвердить верность изложенной информации.

– Пашкина жена будет жить здесь. Ни на какие съемные хаты я их не пущу, да и на какие бабки они будут снимать? Им еще учиться… Комнат у нас три. Я предлагаю выплатить тебе некую сумму… потом договоримся… С тем, чтобы ты выписалась.

– А где я буду жить? – почти без удивления спросила Лиза.

– Либо купишь что-то за городом. Либо будешь снимать: мы же договорились, что свою долю квартиры ты получишь деньгами. Альтернативный вариант – продавать квартиру, разъезжаться. Но ты прекрасно понимаешь: за нормальные деньги сейчас хату не продать, цены сильно упали.

– Могу я подумать? – спросила Лиза.

– Разумеется, – Алена поднесла к губам рюмку с ликером. – Что мы, сестры, не договоримся, что ли?

* * *

– В скульптуре воспроизводится реальный мир, но основным объектом изображения является человек, через внешний облик которого передается его внутренний мир, характер, психологическое состояние, а также человеческое тело, передача движения (голова, бюст, торс, статуя, скульптурная группа). Выразительность скульптуры достигается с помощью построения основных планов, световых плоскостей, объемов, масс, ритмических соотношений. Большое значение имеют четкость и цельность силуэта…

Среди коллег Лиза считалась середнячком – в основном потому, что неохотно отказывалась от старых экскурсий в пользу новых. Экскурсия была кольцом, похожим на год и сутки. Лиза по опыту знала, когда экскурсанты заскучают, когда оживятся, когда разбредутся, когда и чем можно снова их собрать.

– Скульптор категорически восставал против холодных аллегорий, говоря, что «это убогое обилие, всегда обличающее рутину, и редко гений». Он отказался от изображений Добродетели и Славы и оставил лишь змею, имеющую не только смысловое, но и композиционное значение…

Сыпался песок в ее внутренних часах. Упала последняя песчинка. Разошлись экскурсанты; Лиза вернулась в контору, расписалась в журнале, взяла сумку и вышла.

В привычном кинотеатре шел все тот же фильм. Лиза купила самый дешевый билет, села в первом ряду и отключилась – происходящее на экране вводило ее в транс. Ранним вечером, когда низкое солнце отражалось в верхних окнах многоэтажек, Лиза вышла из кинотеатра под уличную арку, соединяющую два переулка.

Постояла, раздумывая. И пошла на остановку маршрутки.

На остановке было светло и пыльно, переминались с ноги на ногу люди, каждый говорил по телефону. Все смотрели в разные стороны. Под скамейкой лежал бездомный пес и тоже, казалось, говорил по встроенному мобильнику – такой отрешенной и нездешней была его морда.

Лиза огляделась. Обменник исчез. На его месте помещался цветочный киоск.

Лиза обошла остановку по периметру. Заглянула в киоск; цены были заоблачные.

– Вы не подскажете, где тут ближайший обмен валют?

– В гастрономе, – сказала цветочница. – На углу.

Подъехала маршрутка, потом еще одна. Катились машины – будничные, как мошки, прочно вшитые в ткань повседневности. Вчера, возвращаясь из кино, Лиза случайно вывалилась в боковой карман реальности, но теперь все хорошо, все надежно и прочно, все по-прежнему.

Она не боялась оказаться в роли бомжа. Ее пугала перемена квартиры. Любая перемена привычного сводила ее с ума, даже если шторы перевесить или отодвинуть кровать от окна. А перемена дома? Быта? Всех маршрутов?

Она влезла в микроавтобус, умостилась на боковом сиденье и покатилась, как шарик в лузу, как вода по желобу, в привычное место. Туда, куда привыкла скатываться каждый день вот уже два десятка лет. В место, до сих пор считавшееся ее домом.

* * *

– Выразительность скульптуры достигается с помощью построения основных планов, световых плоскостей, объемов, масс, ритмических соотношений…

Собирался дождь.

Лиза вышла из кинотеатра под уличную арку. Было совсем темно. Фонарь не горел. В отдалении грохотало.

Она смотрела фильм пятый или шестой раз. Билетерша ее узнавала и поглядывала с удивлением.

– Большое значение имеют четкость и цельность силуэта…

Мир вокруг хранил четкость и цельность, в то время как Лизе хотелось, чтобы он их потерял – случайно, не нарочно, как малолетняя дура теряет девственность. Вчера и позавчера она шла той же дорогой из того же зала после того же фильма, но вчера и позавчера не было дождя. Имеет ли это значение?

Лиза остановилась у куста сирени, уже отцветающего, нашла цветок с пятью лепестками, отщипнула и съела. Цветок был горький. Фонари на улице горели через один, за пределами светлого круга пространство смазывалось, как будто Лизу посадили в колоссальный аквариум. Она свернула к остановке маршрутки, на ходу вытаскивая из сумки зонтик.

Остановка была пуста, и желтый огонек горел в окошке обменного пункта. Лиза остановилась, чувствуя, как шевелятся на голове волосы.

Из узкого окошка, прикрытого решеткой, смотрели на Лизу два испуганных глаза:

– Это вы? Как вы снова сюда попали?

– Он предлагал мне проконсультироваться, – сказала Лиза. – Я хочу понять, что со мной не так, что происходит. Хочу поехать к нему. Как это сделать?

Парень в будочке мигнул:

– Надо ждать трамвая. И заплатить за билет всеми деньгами, что у вас есть.

– Значит…

– Значит – всеми. Всем, что у вас есть в карманах, в ящиках стола, на карточке, на счету… Если у вас есть собственность – ее надо продать, обратить в деньги и тоже выложить за билет. Это знак, что вам очень нужна эта поездка. Притом что он запросто может вам отказать, отправить с порога, потому что у него будет плохое настроение, или вы ему на второй взгляд не понравитесь, или еще что-то…

– Я о таком читала, – пробормотала Лиза.

– Да, это ритуальная плата. Но безвозвратная. Не понарошку.

– Вы бы поехали?

– Я бы поехал, – сказал парень с горьким сарказмом в голосе. – Но я не могу встать. Я посажен здесь навсегда, не хотите продать или купить доллары? У меня очень хороший курс…

– Кто ты? – помолчав, спросила Лиза.

– Меня зовут Игорь, я меняла. И больше ни о чем не спрашивай.

– Я искусствовед, – сказала она неуверенно. – Но либо я сумасшедшая, либо со мной что-то похуже происходит. Я себя чувствую, как…

Она замолчала.

– Как кто? – Игорь прижался лицом к солнцеобразной решетке.

– Как фигурка в музыкальной шкатулке. Как будто я иду вдоль желоба, иногда слегка поворачиваясь, и не прихожу в сознание. Не чувствую себя. Вижу только желоб.

– Тебе надо бы к нему съездить, – помолчав, сказал Игорь. – Но я не берусь дать совет. За советы, знаешь, надо отвечать.

– Я долго не могла сюда попасть, – призналась Лиза. – Я выходила… на другую остановку.

– Понимаю, – Игорь кивнул. – Но помочь не могу.

Сквозь тесное окошко с решеткой его нельзя было как следует рассмотреть.

* * *

– Ремонт будете делать сами, – Алена говорила по-матерински напористо, ее голос шел, как поток сгущенки по бетону. – Окно, конечно, заменят рабочие, но наклеить обои – святое дело для молодой семьи… Привет, Лизавета, ты сегодня рано?

Лиза остановилась в дверях своей комнаты. В центре, на вытертом коврике, возвышалась Алена, на подоконнике сидел флегматичный Паша, а с краешка, у дивана, жалась тусклая девочка лет семнадцати-восемнадцати, тощая, как кузнечик, и босая.

– А мы тут строим планы, – весело поделилась Алена. – Паша, приготовь чай. Я сейчас.

И Алена поманила Лизу за собой; по темному коридору, где пахло корицей, сестры молча проследовали в комнату Алены, по-зимнему стылую из-за постоянно включенного кондиционера.

– Я ведь ничего еще не решила, – с порога сказала Лиза. – А ты уже планируешь в моей комнате ремонт?

Алена поморщилась:

– Послушай, зачем эти бабские бытовые сцены? Зачем коммуналка, зачем война, мы ведь не первый день друг друга знаем?

– А если я откажусь? – предположила Лиза.

– Как же ты откажешься? – Алена сочувственно покачала головой. – Уже они подали заявление, уже день свадьбы назначен, куда же тебе отказываться?

– Пусть живут в Пашкиной комнате, я не против.

– Как ты себе представляешь – четыре человека на пятидесяти метрах? Да еще молодая семья?

– А куда я денусь?

– Да я ведь тебе денег дам, балда! Тебе же лучше: может, мужика какого-нибудь найдешь наконец, а то ведь тридцатник на носу и полный привет с личной жизнью…

– Сколько? – спросила Лиза.

– А? – Алена, кажется, не поверила своему счастью.

– Сколько ты мне дашь?

– Десять тысяч долларов, – сказала Алена непререкаемым тоном. – Это больше, чем твоя доля. Выдам наличными без проволочек. Когда к паспортистке пойдем?

* * *

Дождь колотил по ягодам и ромашкам на ткани зонта. Машины катились сплошным потоком, их белые глаза глядели, как у вареных рыб. Парень в обменном киоске, Игорь, неотрывно смотрел Лизе в спину, но она не оборачивалась.

Она стояла у края тротуара. Казалось, прошел час и другой, но минутная стрелка на ее часах едва сдвинулась. Холодные капли подпрыгивали, отталкиваясь от асфальта, и били по ногам ниже колен.

Потом дождь прекратился.

Лиза постояла, слушая тишину над зонтом. Капли скатывались с его металлических ребер. Лиза опустила зонт, посмотрела на небо, потом в конец улицы – и увидела трамвай.

Красный, узкий, он шел, сотрясая землю, фары светились теплым желтоватым светом. Лиза попятилась. Трамвай подошел к краю тротуара и остановился, тихо звякнув. Разъехались автоматические двери.

Лиза обернулась и посмотрела на обменный ларек. Лицо Игоря, ставшее частью решетки, было похоже на погашенную марку.

Лиза шагнула вперед и вверх, по ступенькам. Проход в салон был загорожен турникетом. Женщина-кассир чуть повернула голову.

Лиза открыла сумку, которую все это время судорожно сжимала под мышкой, и вытащила пачку денег, перетянутую аптекарской резинкой. Положила в жестяной лоток перед женщиной. Добавила кредитную карточку, на которую ей иногда перечисляли гонорары, и выгребла из карманов всю мелочь.

Женщина коротко зевнула и побарабанила пальцами по поручню. Лиза, не совсем понимая, что происходит, запустила руку в сумку и глубоко, на самом дне, нашла еще две мелкие монеты. Они звякнули о лоток, повертелись и успокоились.

За спиной у Лизы зашипели, закрываясь, двери. Турникет замигал зеленым.

– Пройдите в салон, – в микрофон сказала вагоновожатая. У нее был усталый голос человека, равнодушного к своей работе.

Лиза повернула рычаг турникета и вошла. Трамвай был пуст, светло-шоколадные сиденья напомнили ей зрительный зал; она выбрала место справа, у окна, и села.

Поползла назад будочка обменника, отразилась в большой луже и пропала. Трамвай повернул, скрежеща колесами, навстречу потянулись новостройки, типовые и привычные, но Лиза готова была поклясться, что никогда раньше их не видела.

Трамвай въехал в тоннель. Под сиденьем что-то щелкнуло, и промокшие Лизины ноги явственно ощутили тепло. В салоне включился обогреватель; трамвай вынырнул из тоннеля посреди унылого осеннего поля. Лесополоса стояла как последний отряд ополчения, елки сильно раскачивались на ветру, вокруг берез смерчами вились сухие листья. Трамвай набрал скорость и въехал в ливень; Лиза почувствовала, что в салоне становится жарко. Несколько минут ничего нельзя было разглядеть, такими густыми оказались дождь и туман, а потом снаружи проглянуло солнце. Лиза принялась тереть запотевшее стекло, и ладони ее замерзли прежде, чем она поняла: стекло затянуто не испариной, а изморозью.

Печка под сиденьем работала на полную мощность. Ледяные узоры стали таять. Сдвигая пальцем угловатые пластинки льда, Лиза проделала в изморози смотровое окошко. Трамвай шел по улице, уставленной двухэтажными домами; крыши, ограды, вывески были завалены снегом, как на рождественской картинке.

Трамвай замедлил ход и остановился. С шипением открылись задние двери. По салону пополз холод.

– Мне выходить? – громко спросила Лиза и поразилась, до чего жалобно прозвучал ее голос.

Вагоновожатая прокашлялась в микрофон, но ничего не ответила.

Лиза поднялась и, по-прежнему сжимая в руке мокрый зонтик, подошла к выходу. За распахнутыми дверцами горел снег на солнце, на снегу лежали тени голых кустов, похожие на синие веники, и ни единого следа не отпечатывалось на высоченной гладкой целине.

Лиза посмотрела на свои туфли-лодочки, мокрые, белые, под стать снегу. Ей всегда нравились фильмы-сказки про зиму, где герои могли танцевать на снегу чуть ли не босиком.

Она спрыгнула с подножки и утонула сразу по колени. Последние лоскуты тепла соскользнули, остались в салоне; дверь за спиной захлопнулась, трамвай звякнул, и тронулся с места, и укатил, оставив после себя рельсы – настоящие стальные рельсы, горящие на ярком, но совершенно не греющем солнце.

Лиза почувствовала, что дрожит. Что зуб не попадает на зуб и что она замерзнет прямо здесь, на трамвайной остановке, если немедленно не найдет пристанища.

Вдоль улицы стояли дома с плотно закрытыми ставнями. На дверях висели замки, каждый был размером с голову казненного и украшал собой массивный засов. Здесь не ждали гостей, здесь и хозяева, кажется, были в отлучке; солнечные блики играли на флюгерах и оконных стеклах верхних этажей. Печные и каминные трубы смотрели в синее небо, пустые, бездымные.

Грохот трамвая стих вдалеке. Лиза прислушалась. Еле слышно поскрипывал флюгер где-то в вышине, хотя ветра, кажется, не было вовсе.

– Эй! – сказала она, и голос прозвучал очень хрипло.

Банда волшебников-аферистов, выманивающих у людей последние деньги. Галлюциногены. Хорошо бы этот холод был галлюцинацией; ладно с ними, с деньгами, приду обратно к Алене, буду ночевать в парадном на коврике…

Лиза заплакала просто оттого, что больше нечего было делать, и пошла по снегу, оставляя неровную цепочку следов. Третий справа дом был снабжен вывеской, заваленной снегом. Дверь его почти сливалась со стеной, но замка не было видно. С железной балки свисал на цепях огромный медный чайник.

Лиза пошла на блеск чайника, как на огонь маяка, взяла молоток, висящий у двери, и не почувствовала рукоятки. Бахнула раз, выронила молоток, тот запрыгал на веревке, беспорядочно ударяясь о дверной косяк. Лиза стукнула по двери зонтиком и бросила его, и ромашки с ягодами живописно распластались на снегу.

Она безо всякой надежды нажала на ручку, и дверь легко поддалась. Потеряв равновесие, Лиза не вошла – ввалилась в полутьму, сырую и теплую, с еле слышным запахом очага.

Дверь захлопнулась, оставив холод снаружи. Хлопья снега, прилипшие в ногам и подолу юбки, теперь опадали с Лизы, как с весенней елки, и ложились на каменный пол. Внутри, в доме, кто-то был; на темно-красных кирпичных стенах играли отблески огня.

– Здравствуйте, – очень тихо и хрипло сказала Лиза.

И, не дождавшись ответа, вошла.

В большом камине горел огонь, блестела лакированным боком стойка, похожая на барную, вдоль стен высились шкафы из темного дерева. Человек в сером свитере стоял перед круглым столом, наблюдая, как варится над спиртовкой бурая жижа в джезве с длинной ручкой. Лиза стояла, не шевелясь и почти не дыша, несколько минут, и имела возможность разглядеть все это в подробностях: камин, заключенный в кованую ограду, огонек спиртовки, медную ручку джезвы, замкнутые лица шкафов и грубые нитки свитера, связанного «косичкой».

– Входи, – сказал человек, не оборачиваясь. – Чего ты ревешь?

Лиза вспомнила, что плачет в три ручья. Задержала дыхание, чтобы не всхлипывать, и нащупала в сумке упаковку бумажных салфеток.

– Входи, – повторил Хозяин с оттенком раздражения. – Не ко времени, конечно. Но, раз уж пришла…

Он поддернул рукава свитера, снял джезву со спиртовки и переставил на стойку. Принюхался, раздувая ноздри.

Лиза, не чувствуя под собой ног, вышла в центр комнаты. От камина тянуло жаром, снег окончательно растаял, и от туфель-лодочек повалил пар.

– Как уже было сказано, у тебя приличные проблемы. – Хозяин, остановившись напротив, оглядел ее с ног до головы. – Ты это чувствуешь?

– Я…

– Ты не человек, да?

– А кто я? – спросила Лиза, очень удивленная этим вопросом.

– Не знаю. – Хозяин смотрел пристально, глаза его были цвета очень горького шоколада. – Поглядим…

И он пошел куда-то прочь от камина, жестом приглашая Лизу следовать за собой. Лиза шла, на ходу чихая, кашляя, вытирая бумажным платком лицо; Хозяин открыл дверь в маленькую комнату, сплошь уставленную картотечными шкафами.

На маленьких полках пирамидками, как детские кубики, одна на другой стояли сигаретные пачки… Нет, не сигареты. Упакованные колоды карт.

– Значит, так, – Хозяин подумал. – Вариант, – он снял с полки упаковку, – вот еще, и для разнообразия вот это…

Пирамидка на стеллаже покачнулась, покосилась и снова обрела равновесие. Хозяин бросил три упаковки на деревянный стол, и Лиза увидела, что это действительно карты – если считать картами любой комплект изображений на прямоугольниках с закругленными углами.

– Возможно, – Хозяин ногтями разорвал полиэтиленовую пленку на первой колоде, – ты информационный фантом, скажем, неверная формулировка. Держи колоду, тасуй, сдвигай, раскладывай против часовой.

Онемевшими пальцами Лиза приняла из его рук колоду. Она оказалась трескучей, и легкой, и сыпучей, будто крупный песок. Двумя пальцами левой руки Лиза взялась за края карт и потянула вверх – колода тасовалась легко, приятно, это занятие успокаивало.

– Достаточно. Раскладывай. Рубашками вниз.

Лиза принялась раскладывать карты, просто ронять их на стол одну за другой, и тут только увидела изображения. Кусочки фотографий – будто кто-то нарезал, не глядя и вперемешку, глянцевый журнал, черно-белые фото из старого альбома и фотодневник патологоанатома: половина серьезного женского лица с тенью вуали, отрезанная кисть руки с золотым кольцом на окровавленном пальце, новая сумочка с ценником, ребенок в бассейне, сердце на цинковых весах. Лиза зажмурилась.

– Стоп, – сказал Хозяин. – Это не твое, долой, – он рукавом смахнул карты на пол. – Попробуй вот эту.

Он провел ногтем по шву упаковки, распечатывая новую колоду. Рубашки карт оказались гладко-белыми, неотличимыми от лиц – пустых, без изображений и меток. Лиза взяла их, чуть содрогнувшись, и начала тасовать.

Эта колода поддавалась трудно, будто каждая карта была смазана жиром. Лиза всматривалась, пытаясь понять, чем они отличаются друг от друга – может, весом? Колода не слушалась, топорщилась неровным веером, смысла в тасовании не было; Лиза поскорее начала ее раскладывать: белые прямоугольники на деревянный стол.

– Не твое, – констатировал Хозяин задумчиво. – Многовато ты у меня отнимаешь времени…

Он в раздражении отбросил, не распечатывая, третью отобранную колоду и пошел вдоль стеллажей, присматриваясь. Остановился, что-то снял с полки, небрежно запустил Лизе через всю комнату, и она поймала.

Надорванная упаковка топорщилась пластиком. Лиза осторожно высвободила карты. Пол у ее ног был усеян забракованными, она не хотела наступать на них – не то опасаясь испортить, не то боясь обжечься.

Она принялась тасовать эти новые карты и почувствовала, как они нагреваются под пальцами. Торопливо стала выкладывать их против часовой стрелки – и карты вдруг загорелись. На лицевой стороне у них были дорожные схемы, как на «Яндекс-картах», странички из паспортов незнакомых людей, планы каких-то комнат, набросанные от руки красными и синими чернилами, распечатки счетов и чеки из супермаркетов. Все это двигалось в огне: на счетах менялись цифры, по нарисованным схемам комнат метались человеческие фигурки, лица на ксерокопиях паспортных фотографий улыбались и старели.

Лиза заплакала снова.

– Все не так страшно, – Хозяин, не боясь огня, сбросил карты на пол. – Ты не человек, Елизавета, ты второстепенный герой сериала.

– Это шутка? – Она нащупала в кармане бумажный комочек, остаток салфетки.

– Нет. Ты не воплотившаяся вещь, как я поначалу боялся, ты не проклятие и не тень. Всего лишь герой сериала, самый безобидный из информационных фантомов. Второстепенный герой, заметь, а не статист. Статисты – те вообще не понимают, что с ними происходит, просто живут, и живут комфортно.

– Я – информационный фантом?

– Разумеется. Ты и сама давно почуяла. Ведь почуяла?

– Да.

– С этим можно жить.

– Но я ведь родилась, выросла… Среди людей… У меня кровь в жилах, трудовая книжка в конторе, карточка в поликлинике, паспорт…

– Биографии сериальных героев написаны до последней детали. И у них тоже кровь в жилах. Известно, что было с ними в прошлом, но в будущем – только планы. Только предположения.

– Я что, живу в сериале? Я придуманная?!

– Ты живешь в сложной информационной среде. Вокруг тебя разные существа – люди, идеи, вещи, идеи людей и идеи вещей. Все они считают друг друга людьми. И себя, разумеется, тоже – кроме тех, кто знает правду.

– Мне это совсем не нравится, – прошептала Лиза.

– Где-то рядом обретается твой главный персонаж, или персонажи. Поищи – и найдешь.

– Я хочу быть человеком! Что мне делать? Как мне это изменить?!

– Сам не рад, что с тобой связался, – помолчав, признался Хозяин. – Ты заплатила за билет, но это не значит, что ты купила мое время.

– Помогите мне! – взмолилась Лиза. – Пожалуйста!

– Ты можешь внятно объяснить, зачем тебе быть человеком?

– Мне плохо жить, – призналась она, помолчав. – Я чувствую себя скованной и глупой.

– А хочешь быть умной и свободной?

– Хочу быть человеком.

– Для тебя есть отличный выход – стать главным персонажем сериала. В этом я могу тебе помочь – рецепт есть, и он известен. Класс фантома тот же, а статус выше. У главного героя сериала напряженная, интересная жизнь…

– Я хочу быть человеком!

Хозяин склонил голову к плечу:

– Елизавета, ты можешь угодить в переплет. Смена информационной природы – затея и дурацкая, и опасная одновременно. Технически стать человеком может хоть пачка от сигарет. Другое дело, чем за это придется платить.

Голос его прозвучал так глубоко и мрачно, что Лиза испугалась.

– Я могу уехать далеко-далеко, – сказала она торопливо. – Я могу сменить имя. Если Елизавета Кравцова – персонаж, то я назовусь, к примеру, Машей Пахомовой…

– И станешь второстепенным персонажем, решившим убежать от себя. Маша Пахомова – тот же герой сериала, только с легендой, а уж отыщут тебя под новым именем или ты станешь частью другой сюжетной ветки – это ведь все равно?

Лиза переступила на каменном полу мокрыми туфлями-лодочками:

– Значит… я не могу?

– Я отдаю тебе твою колоду, – Хозяин протянул руку, и Лиза, почти против воли, получила в ладонь увесистую стопку карт. – Вспомни какое-нибудь девчоночье гадание – «Что было, что будет, чем сердце успокоится». Или пасьянс разложи на досуге.

– И я стану человеком?

– Если выживешь. Поначалу можешь испугаться, отказаться, отыграть назад. Но с какого-то момента изменения станут необратимыми, и тогда ты получишь свой приз или умрешь…

– Это правда?

Он вдруг ухмыльнулся и посмотрел с откровенной насмешкой:

– Елизавета, а где ты сейчас находишься? Не кажется ли тебе, что ты бредишь, галлюцинируешь или просто видишь очень реалистичный сон?

Она посмотрела на карты в своих руках. Только что они пестрели, рассыпанные, на полу – и вот снова плотно прижались друг к другу, образуя единое целое: колоду с опаленными уголками.

– Нет, – призналась наконец. – Мне так не кажется.

– А жаль, потому что это красивый повод завершить бесе…

Мелькнул свет, и наступила темнота; Лиза открыла глаза почти сразу, но ресницы слиплись и веки воспалились, как от сильного ветра.

– Что ты здесь делаешь? Отвечай! Что за демонстрация? Лиза!

Алена трясла ее за плечо и еще что-то выкрикивала сдавленным шепотом, боясь привлечь внимание соседей. Лиза узнала двор, в который они с мамой переехали двадцать лет назад, детскую площадку, палисадник; она сидела на скамейке, рядом валялись зонт, пестрый от ромашек и ягод, и сумка, выпотрошенная, как цыпленок.

– Что ты тут делаешь? Это… это что? Где деньги? Ты же взяла у меня целую пачку денег! Десять тысяч!

Лиза покачала головой. С неба лил дождь, волосы промокли и спутались, лицо горело.

– Где ты была? Тебя опоили? Тебя обокрали?! Ах я, идиотка, ведь как чувствовала же… Ведь так и знала…

– В скульптуре, – прошептала Лиза, – воспроизводится реальный мир, но основным объектом изображения является человек, через внешний облик которого передается его внутренний мир, характер, психологическое состояние…

– Господи, да что с тобой?! Надо «Скорую» вызывать… Пошли! Вставай! Вон, уже люди смотрят…

Она мой главный персонаж, с удивлением подумала Лиза. А я при ней – второстепенный.

И, шатаясь, послушно вошла за сводной сестрой в знакомое парадное, встретившее сырым, пыльным, до одури знакомым запахом.

* * *

– Ма, я не знаю, где она. Мобильный отключен… Она сказала, что позвонит вчера после пары, но не позвонила…

Пашкин голос бубнил и зудел, будто парень отвечал скучный урок у доски. Лиза лежала на своем диване, по-прежнему на своем диване, и не решалась открыть глаза.

– Нет, ма, мы точно не ругались. Она могла уехать к себе, может, телеграмму получила. Может, в телефоне аккумулятор сел. Свинья она, если честно, так поступать…

Мать и сын разговаривали на кухне. За последние несколько дней Алена похудела – она, когда нервничала, вообще не прикасалась к еде. А нервничать доводилось часто; теперь Лиза понимала, откуда взялись многочисленные перипетии Алениной жизни. Алена была героиней сериала, его центральным персонажем, и упивалась своей ролью даже тогда, когда по сюжету приходилось плакать.

Сводная сестра сперва отказалась от прав на жилье, потом стала жертвой грабежа и очутилась на улице без единой копейки. Теперь Алене следовало либо выгнать ее, сделав бомжом, либо приютить, потеряв и жилплощадь, и деньги. Либо извернуться как-нибудь еще; Лиза не сомневалась, что Алена извернется. Персонаж, подобный Алене, не может быть однозначно черным либо белым. Алена попробует сплавить сестру, не нанеся критического урона собственной совести; а тут, в довершение всем проблемам, куда-то пропала Пашкина невеста Света, тусклая девочка, тощая, как кузнечик.

– Телеграмму ее матери? А если она не там – прикинь, как мать перепугается?

Не в характере Паши было заботиться о нервах будущей тещи. Лиза пошевелилась, села, дотянулась до своей джинсовой юбки, брошенной на спинке стула. В кармане, оттопыривая его, лежала колода карт с обгоревшими кромками.

– Да не волнуйся ты! Вернется – я ей объясню, что так делать нельзя…

– Я сама ей объясню, – резко сказала Алена. – Голова у нее в последнее время не болела, на тошноту не жаловалась?

– Да нет, она здоровая как лошадь, даром что худая…

Лиза, сглотнув, положила колоду перед собой на одеяло.

Руки тряслись. И прыгало, сотрясая футболку, сердце.

* * *

– Здравствуйте. Я ищу Горохова Дениса.

– А по какому поводу? – не очень любезно сказал охранник в форме какой-то частной фирмы.

– Ну… он мне нужен.

– Девушка, я не могу звонить Денису Дмитриевичу потому, что он вам нужен! Назовите свой вопрос, где вы работаете, как вас зовут…

– Зовут меня Кравцова Елизавета, я… скажите ему, что я от Хозяина.

Охранник чуть заметно дрогнул лицом. Удалился в свою будочку и снял там трубку телефона. Лиза перевела дыхание.

Гадать на обгорелых картах оказалось просто и жутко. Трижды подряд одна за другой выпали три карты: две странички из паспорта Горохова Дениса Дмитриевича, с фотографией и штампом регистрации, а также нечеткая фотокопия его визитной карточки, витиеватой, с английским текстом. С каждым разом карты становились тяжелее, слипались, подчинялись неохотнее; раскладывать в десятый раз Лиза не стала и долго мыла руки, пытаясь соскоблить с ладоней следы копоти.

Невеста Света до сих пор не нашлась, хотя ее искали уже неделю. Ее мать в провинции понятия не имела, куда девчонка могла подеваться. Сегодня Паша с Аленой понесли заявление в милицию о пропаже человека.

– Входите, – охранник провернул турникет. – Хауз номер шесть!

Лиза вошла в длинный ухоженный двор: трехэтажные дома стояли, соприкасаясь гаражами, увешанные тарелками антенн и коробками кондиционеров, будто бродячие торговцы-коробейники. На лакированной двери медно блестела шестерка; Лиза остановилась, мгновенно вспомнив, как шла по колено в снегу, мимо фасадов заколоченных домов к строению с запорошенной снегом вывеской и чайником у входа. Было это или приснилось? Она в сотый раз задала себе ритуальный вопрос, но тут дверь номер шесть отворилась сама. На порог явился мужчина лет тридцати в золотистом махровом халате, со светлыми влажными волосами, зачесанными назад, и с надписью «барин» на высоком лбу – если надпись Лизе и пригрезилась, то вполне обоснованно.

– Здравствуйте, – сказала она, очень жалея, что пришла сюда. – Я ищу Горохова Дениса Дмитриевича…

– Входите, – любезно разрешил барин.

Лиза прошла через просторную переднюю, увешанную зеркалами и украшенную безделушками, начала было снимать туфли, но барин пренебрежительно дернул головой, и Лиза ступила, цокая каблуками, на блестящий паркет большой гостиной.

– Извините, я не ждал гостей, – сказал барин. – Вы сказали, вы от Хозяина?

Это недоразумение, тоскливо подумала Лиза. Сейчас окажется, что под Хозяином имеется в виду какой-нибудь криминальный авторитет…

Она придвинулась к журнальному столику и выгрузила из кармана три карты, завернутые в блокнотный лист. Барин склонился над ними, но в руки брать не стал.

– А вы, простите, кто?

– Я Елизавета Кравцова, я…

– Нет, я вижу, что вы фантик, то бишь информационный фантом. Я имею в виду – вы тень, или вещь, или, не про нас будь сказано, проклятие?

– Я персонаж сериала, – после паузы призналась Лиза. – Второстепенный.

Последнее слово она произнесла с плохо скрываемым стыдом. Барин не удивился:

– И чего вы хотите?

– В целом?

– Ну, не в частности же, – барин улыбнулся.

– Хочу перестать им быть. Хочу нормального человеческого статуса.

– Ага, – барин задумался. – Я оденусь, если вы не против, а вы пока вот закусите яблочком…

Он поставил на стол перед Лизой вазу с фруктами и ушел. Она осталась одна в огромной комнате, оформленной по всем правилам дизайнерского искусства, снабженной гардинами, вазонами, декоративными водопадами и огромным аквариумом чуть не во всю стену, где, против ожидания, не было рыб, а сидели в живописных позах два больших геккона.

Барин вернулся через несколько минут. На нем были потертые джинсы и клетчатая рубашка, и в целом он выглядел уже не так монументально и барственно, как в халате.

– Я вообще не знала, что вы меня поймете, – Лизу от напряжения вдруг прорвало потоком болтовни. – Я не была уверена, что вы станете со мной говорить, я долго не решалась к вам идти…

– Помолчите, – сказал он, снова склоняясь над картами. – Хозяин обещал, что я буду вам помогать?

– Нет, – призналась Лиза, чуть запнувшись. – Но он дал мне карты, а они…

– Ясно, – барин кивнул. – Меня зовут Денис, я перемещенное лицо. Знаете, что это значит?

– Ну…

– Слушайте внимательно, – он сел напротив, уперся локтями в колени и соединил кончики пальцев. – Я родился котом. В возрасте шести месяцев меня сбила машина. За рулем был Горохов Денис, порядочная сволочь, на ту пору ему было чуть больше двадцати. Я помню запах асфальта, бензиновую вонь и как меня стукнуло. Потом сразу вижу себя в машине, за рулем, а координация движений и представления о жизни, сами понимаете, у кота иные… Да и машину я не умел водить, а скорость – сто двадцать… Я врезаюсь в забор, срабатывают все подушки безопасности, а машина классная, у меня с тех пор только «БМВ»… Удар, подушки, я без единой царапины, только синяк на ноге… Машина – в хлам. Ну я и лезу в кусты, отлеживаться от этого ужаса, но вижу, что не помещаюсь, я очень большой… Меня находят люди, привозят в клинику, у Дениса Горохова обнаруживаются папаша и мамаша, такую сволочь воспитали… Ну и вот. Человеческий мозг – удивительная штука. Адаптируется потрясающе. Я теперь даже говорю без акцента.

Лиза неуверенно улыбнулась.

– Да, конечно, это шутка, – сказал Горохов, наблюдая за ней. – Это я рассказал, чтобы вас позабавить. Теперь о вашей проблеме, Елизавета. Вы собираетесь перестать быть частью сериала. Это теоретически возможно, но трудно, потому что сериалу это не понравится. Сериалы – изобретательные твари, жестокие и с чувством юмора. Раненый или напуганный сериал начинает менять жанры: лирическая комедия за несколько дней мутирует в мистический триллер с маньяками и демонами ада, и дальше – в кровавый трэш-мясорубку… А поскольку вы персонаж, выключить экран вы не сможете.

Лиза услышала, как цокают ее зубы.

– Это все вы должны знать, прежде чем пуститесь в плаванье, – сказал Горохов. – Собственно, вы уже пустились, потому что пришли ко мне. Теперь жанр вашей жизни изменится, будьте готовы.

– Вы специально меня запугиваете? – спросила Лиза.

– Нет, – помолчав, сказал Горохов. – Вы мне симпатичны, Лиза. Открою вам тайну: все фантики инстинктивно хотят стать людьми. Получается у единиц. Кое-кто гибнет.

– Вы хотите, чтобы я отказалась?

– Я хочу, чтобы вы знали, что вас ждет. Вы кто по профессии?

– Искусствовед…

– А я торгую сталью. Вернее, скорее владею, чем торгую. Это наследство Горохова, будь он неладен.

– Он… умер? – тихо спросила Лиза.

– Видите ли. На ста двадцати у него… у меня не было шансов. Но поскольку случилось некое событие, выходящее за рамки повседневности…

Он поднялся, вышел и снова вернулся. В руках у него был рыжий кот, ухоженный и пушистый, но без левой передней лапы. Кот висел, не пытаясь высвободиться, и только время от времени помахивал хвостом.

Горохов поместил кота на диванную подушку. Тот сразу же лег и закрыл глаза.

– Устройство мозга, – сказал Горохов. – Денис адаптировался, сволочь такая, теперь не помнит, что был человеком, гонял на «бумере» и сбил меня.

Он почесал кота за ухом. Тот еле слышно заурчал.

– И вы, – сказала Лиза, – вот это все… называется «перемещенная личность»?

– Да.

– И таких много?

– Не много. Фантиков больше, вот как вы.

– Чем вы можете мне помочь? – спросила Лиза. – Ведь если карты привели меня к вам – предполагается, что поможете?

– До чего вы прагматичны, – Денис прищурился, и Лиза ясно увидела на его лице хитрое кошачье выражение. – Помочь-то я вам помогу, но в основном советом. Давайте, рассказывайте, что там было в последних сериях?

* * *

Паша прикатил домой на мотоцикле. Лиза не предполагала, что он умеет чем-нибудь управлять в реальности, а не в компьютерной игре. Хотя за последние недели Паша изменился очень сильно.

Он перестал носить наушники и даже продал кому-то свой ай-фон. Он занялся спортом, подкачал мышцы и вот – купил мотоцикл. Алена наблюдала за сыном со стороны, ничего не комментируя. Лиза старалась пореже попадаться ей на глаза: деньги пропали, права на проживание оставались птичьими, но и свадьба, по-видимому, отменилась уже окончательно.

Фотографии Светы висели на щитах у милицейских отделений и на станциях метро: «Помогите найти человека!» Алена не понимала, как могла провинциальная девчонка так по-свински себя повести: сбежала небось с кавалером побогаче и постарше Пашки. Пашка нес какую-то вялую чушь насчет паломничества по монастырям, в которое Света якобы когда-то собиралась. А Лиза с беспокойством догадывалась, что исчезновение Светы – сюжетный ход, который обязательно будет иметь развитие.

Паша описал по двору круг: сбежалась малышня. Паша эффектно выглядел в шлеме, в черной кожаной куртке, черных джинсах и сапогах до колен. Лиза, тихо сидевшая в уголке на лавочке, издали наблюдала за ним.

Дни стояли длинные и жаркие. В доме нечем было дышать, и Лиза выходила во двор – просто посидеть в тени. Паша заметил ее и подкатил в облаке выхлопных газов.

– Хорошо выглядишь, Лизхен!

Лиза в последние дни и сама изменилась, причем к лучшему: похудела, коротко подстриглась, накупила косметики и выглядела почти ровесницей сводного племянника.

– Хочешь покататься?

Он был взвинченно-весел. Лиза подумала, что он, наверное, глубоко переживает исчезновение Светы, иначе ничем нельзя объяснить его предложение. Племянник никогда не предлагал Лизе ни леденцов, ни аудиодисков, ни яблок, ни компьютер починить, и уж тем более не стал бы катать на мотоцикле. Но раньше у него и мотоцикла-то не было…

Она поудобнее надела сумку набок, нахлобучила шлем и взобралась на сиденье позади Пашки. Тот газанул, Лиза схватила его за плечи, чтобы не свалиться, и мотоцикл выехал со двора.

«Дави на газ, давай, мой мальчик, дави на га-аз…» – прилетела с порывом ветра старая песня. Было жарко, дышал раскаленный асфальт, мотоцикл уверенно прорезал маленькую пробку на перекрестке и под зеленый свет вырвался на свободу, на чистую дорогу, на оперативный простор. Изменился звук мотора – он гудел уже не басовито, а контральтово, и Лиза, почти уткнувшись носом в Пашкину спину, невольно заслушалась этим пением.

«Он-н и-лл я-ааа…»

Мотор повторял и повторял одну фразу, все более четкую по мере того, как Лиза прислушивалась.

«Он уиллл ме-яа…»

«Онн убиллл меняа…»

– Пашка! – закричала Лиза. – Притормози!

Но он не слышал ее, или не хотел слышать, или решил, что она просто испугалась скорости. Мотоцикл летел к солнцу, дорога была свободна – суббота? Вечер? Может быть, поэтому?

«Он убил меня! – низко пел мотор. – Он убил меня, он убил меня, он убил меня…» Лиза хотела зажать уши, но тогда бы она свалилась с седла на полном ходу.

К счастью, впереди замаячил красный, появилась откуда-то сбоку машина дорожного патруля, и Пашка сбавил ход. Мотор заворчал невнятно, и пение превратилось в обычный механический звук.

Пашка тяжело дышал. Остановившись, коснувшись подошвами асфальта, он оглянулся на Лизу через плечо – но она не видела его лица за дымчатым забралом шлема.

* * *

– …И убил он девушку и закопал под корнями вербы, но весной мимо проходил пастушок, сделал дудочку из ветки дерева, и дудочка запела нежным голосом: «Барский сын убил меня и закопал под корнями вербы…»

Горохов сидел, положив длинные ноги на пуфик, и скалил белые зубы. Чем дольше Лиза с ним общалась, тем заметнее ей становилось, что манеры его не столько барственные, сколько кошачьи.

– Кто убил? – спросила Лиза.

– Хозяин мотоцикла.

– Пашка? Это бред!

– Это смена жанра. Я предупреждал. Медленно и плавно вас относит в мистический триллер… Возможно, кого-то убил предыдущий хозяин мотоцикла, а мотор знает о преступлении и твердит эту песенку всем подряд. Как вышеупомянутая дудочка.

– Либо мне послышалось, – предположила Лиза.

– Как только вы говорите себе – «мне послышалось», вы отступаете назад, загоняя себя в привычный бытовой мирок. Эдак вместо того, чтобы вырасти в человека, вы деградируете в статиста.

Трехногий кот мирно дремал на диванной подушке.

– Что мне конкретно надо делать? – спросила Лиза. – Я так понимаю, мне нужно совершать какие-то действия, вместо этого я жду уже больше месяца, раскладываю карты и жду, жду…

– Это не квест, девушка! Это гораздо более сложный процесс!

Горохов уселся поудобнее. Читать Лизе лекции явно доставляло ему удовольствие.

– Если бы вы были девочкой, заблудились в лесу и искали дорогу домой при помощи подсказок в тайниках, зверей-помощников, примет и прочей машинерии – это был бы квест. Но вы-то должны не выйти из леса, а изменить его, видоизменить, превратить этот лес в ваш дом! Для этого, конечно, нужны «какие-то действия», но гораздо важнее смотреть раскрытыми глазами, видеть изменения среды и правильно их истолковывать…

– Вы были очень умным котенком, – сказала Лиза.

– Разумеется, – сухо отозвался Горохов. – В ваших словах мне чудится ирония, спишем это на то, что мы практически незнакомы… Что говорят карты?

Лиза вытащила из пластиковой папки – файлика – единственную карту, выпадавшую три раза подряд. На лицевой стороне была инженерная схема неведомого помещения: шесть метров двадцать пять сантиметров в длину, четыре метра в ширину, сверху «надземная часть», снизу, соответственно, «подземная».

– Хм, – сказал Горохов, разглядывая карту в Лизиных руках. – Что это?

– Я думала, вы знаете!

– Откуда? Это ваша колода и ваша специфика.

– Это схема, – устало сказала Лиза. – Скорее всего, склепа. Потому что я не представляю, для какого еще помещения требуется подземная часть.

– Для сарая с погребом, например. Или… погодите.

Он вытащил маленький ноутбук, вошел в Сеть и через минуту показал Лизе длинный ряд картинок с общим названием: «Схема гаража».

– Это гараж. Вероятно, опорная точка сюжета. Давайте подумаем… Откуда у вашего племянника мотоцикл?

– Купил… Пригнал откуда-то.

– Откуда?

– Понятия не имею.

– А где он его хранит?

– Нигде, он его только вчера пригнал.

– Узнайте, у кого племянник купил свой мотоцикл. Узнайте, где хранит. Но будьте осторожны. Жанр может поменяться так резко, что вы и «ой» не успеете сказать.

* * *

– …Выразительность скульптуры достигается с помощью построения основных планов, световых плоскостей, объемов, масс, ритмических соотношений…

На остановке торговали цветами. Подкатывали к тротуару белые и желтые микроавтобусы, люди выходили и входили, скорчившись в три погибели, иногда задевая головой о дверной проем. Давно отцвела сирень, отлетал тополиный пух, воздух был тяжелый и густой от пыли, света и бензиновых выхлопов.

Лиза ругала себя за то, что не спросила Хозяина об Игоре, кассире из обменного пункта. А должна была не только спросить, но как бы невзначай сказать об Игоре что-то хорошее; инстинктивно она чувствовала, что тот наказан за что-то, заключен в будочке, как кукушка в часах, и любой свободный человек, удостоенный разговора с Хозяином, должен замолвить за Игоря словечко.

Но она забыла, и это тенью легло на ее совесть.

Подошла маршрутка, Лиза влезла в нее, удачно пристроилась на грязном кресле у окна и вдруг услышала, как пожилой мотор ворчит под капотом: «От клевера брюхо вздуется… От клевера брюхо вздуется…»

Лиза попросила водителя остановиться и вышла, не проехав и половины своего маршрута.

* * *

Ноги устали еще днем, а теперь, когда она прошагала на каблуках почти два километра, – вообще отваливались. Ни Алены, ни Пашки не было дома – на звонки никто не отвечал. Лиза так и не вернула своего ключа – Алена будто бы об этом забыла, а Лиза не решалась напоминать; пошатываясь, она вышла из подъезда и села на скамейку в зарослях жасмина.

Прошло полчаса. Из дома вышел Пашка, ведя под руку девушку пышных форм, яркую блондинку в фиолетовом летнем платье. Блондинка села за руль темно-синей «Шкоды», Пашка уселся рядом, и они укатили, громко врубив музыку.

Вот это номер, подумала Лиза. Поднялась со скамейки и снова села: квартира по-прежнему была заперта, а ключам неоткуда было появиться.

Она нащупала колоду карт в кармане юбки – и вдруг увидела Пашкин мотоцикл на другой стороне двора, за мусорными баками, между нерабочим «Запорожцем» соседа-инвалида и чьим-то старым джипом. Не сводя с мотоцикла взгляда, она вытащила телефон и перезвонила сестре.

– Ты уже дома? – спросила Алена. – У нас совещание, буду не раньше десяти.

– Хорошо, – сказала Лиза и дала отбой. Поднялась со скамейки и мелкими шажками пересекла двор.

Мотоцикл был прикован цепью к железной ограде. Лиза не смогла бы завести его, даже будь у нее ключ, – она никогда не водила ничего сложнее велосипеда. Огромный черный байк притягивал ее безотчетно, будто картина абстракциониста.

Она коснулась ладонью черной кожи сиденья.

«Кто ты? Кто тебя убил?»

Мотоцикл дрогнул и завибрировал. Секунда – завелся мотор. Лиза отступила.

Мотоцикл стоял, прикованный к ограде. Из выхлопной трубы вырывался сизый дым.

– Лиза!

Она обернулась, еле удержав крик. За спиной стоял Пашка, странно бледный, всклокоченный. Смотрел недоверчиво и даже со страхом.

– Это ты его завела?!

– Нет. Что ты. Нет, конечно… Как бы я смогла… Послушай, я с работы и очень устала, – пробормотала она скороговоркой. – Я есть хочу… Ты не мог бы мне квартиру открыть?

– Ты давно вернулась? – Он будто не слышал.

– Нет…

– Примерно сколько? Минут сорок назад?

– Нет… Только что, – она врала не мигая. В конце концов, сорок минут назад в дверь квартиры мог звонить сосед, почтальон или свидетель Иеговы.

Пашка провел ладонями по нагрудным карманам рубашки:

– Вот, блин… Оставил ключи в гараже…

– В каком гараже?

– Где мотоцикл сегодня чинил… Оставил борсетку, а в ней ключи от квартиры… Мать убьет… Лизхен, слушай, давай прокатимся до гаража, я возьму ключи, а ты в гастрономе кефира купишь?

– Кефира?

– Мать велела кефира, а я забыл, – Пашка смотрел неотрывно. – Поехали? Только шлем надень…

– Я лучше здесь подожду.

– Нет, поехали, – сказал Пашка со знакомыми интонациями маленького балованного мальчика. – Поехали! Мать все равно не вернется раньше десяти!

И Лиза с замиранием сердца взобралась на седло, уже зная, что жанр изменился.

* * *

Гараж она узнала сразу же. Подземной части, разумеется, не было видно – стоял за забором кирпичный домишко без окон, шесть двадцать пять в длину, четыре метра в ширину. На железных гофрированных воротах висел замок, и еще один, поменьше, – на маленькой двери.

– Гастроном там, – Пашка махнул рукой. – Кефир и еще эти, булочки с маком.

Он вытащил ключ из тайника под железной бочкой, отпер дверь, прорезанную в воротах гаража, и шагнул внутрь. Лиза проводила его взглядом.

Гаражи тянулись направо и налево, у ворот их росла трава, в крышах зияли прорехи. Дорога была разбита, на противоположной стороне ждала осени брошенная стройка, очень похожая на развалины. Дорогу пересекала железнодорожная насыпь, и по ней проехал, рокоча, маневровый тепловоз.

Гастроном оказался продуктовым ларьком с беднейшим выбором и заоблачными ценами. Лиза купила кефира и черствую булку и тут же, не удержавшись, вонзила в нее зубы. Пришлось купить еще одну; Пашка уже ждал ее у входа, повеселевший, с борсеткой на поясе:

– Ну, поехали?

Мотор ревел, не желая переходить на человеческую речь. А может быть, он и не умел говорить по-человечески. Может, Лизе все это померещилось со страху.

– Я тут с девушкой одной познакомился, – сказал Пашка, когда Лиза слезла с мотоцикла во дворе. – Римма ее зовут. Вот все думаю: как мать к этому отнесется?

Лиза неуверенно улыбнулась:

– А что?

– И у нее дом в наследство от бабки остался, – задумчиво сказал Пашка. – Хороший дом. Она мне показывала.

* * *

Карты не желали раскладываться. Колода слиплась комом. Лиза спрятала ее в верхний ящик тумбочки и легла на диван.

– Кто главный герой сериала – ваша сестра или все-таки племянник? – спросила телефонная трубка.

– Не знаю. Раньше он был сонный, вялый, ведомый. А теперь будто переключился на другую скорость, – Лиза говорила шепотом, чтобы не разбудить ненароком Алену и Пашку.

– Значит, он рассказал матери насчет этой блондинки на «Шкоде»?

– Да.

– Значит, это не тайна? А зачем он возил вас в гараж?

– За ключами. Он забыл в гараже ключи.

– Лиза, вы определенно превращаетесь в статиста, – грустно сказал Горохов.

– Почему?

– Потому что сериал сильнее. Не вы преобразовываете информационную среду – среда преобразовывает вас. Через пару недель вы вообще забудете, что были у Хозяина и что-то пытались изменить. Может, это и к лучшему.

И Горохов отключил свой телефон. Лизе иногда хотелось изо всех сил заехать пятерней по его нахальной, барской, кошачьей физиономии.

Она вытянулась на диване. Ныл висок, но не хотелось шлепать на кухню за таблеткой. Некстати вспомнился Игорь; со времени визита к Хозяину Лизе больше ни разу не удавалось попасть на остановку с будочкой обменника. Что это – случайность?

И даже карты больше не желают раскладываться. Горохов прав: она ничего не может изменить, маячит, как картонное дерево на театральной сцене. Деградирует в статиста.

Она зажмурилась. Потом решительно села на диванчике. Где-то там, в глубине ее тумбочки, со школьных времен хранился туристский фонарик.

* * *

Дверь даже не скрипнула – хорошо была смазана. Луч фонарика скользнул по верстаку с инструментами, по доске с развешанными гаечными ключами, по мятому крылу от «Волги», оставленному у стены. Все предметы в электрическом свете казались плоскими, все тени – черными и гуттаперчевыми. Лиза перевела дыхание.

Ключ от гаража она нашла там, где его оставил Пашка, – в тайнике под железной бочкой. Гараж был местом, куда вели ее карты; как сказал Горохов, опорная точка сюжета.

Луч фонаря пересек темноту крест-накрест. Велосипед без одного колеса, несколько железных и пластиковых канистр, лопата…

Позвольте, а где ремонтная яма? Ведь в гараже есть и «подземная часть», согласно схеме, а значит, вот здесь, в полу, должна быть щель в полметра шириной, и ступеньки, ведущие вниз…

Пол в гараже был земляной, влажный, с отпечатками рифленых ботинок. Лиза осторожно потопала ногой… Звука не было – будто в вату стучишь.

Ее взгляд снова остановился на лопате. До половины черная, до половины серебристо-стальная, остро отточенная лопата, бережно вычищенная, и даже отмытая, и заново заточенная. Чистая лопата, но не новая. Штыковая лопата, заступ. Штык.

Лиза плотнее закрыла дверь. Лучом фонарика нашла рубильник, щелкнула, включая свет. Освещенный лампочкой под потолком, гараж стал зрительно меньше, в углу заполошно метнулась мышь. Лизе плевать было на мышей и даже на крыс; она еще раз перевела дыхание. Чего бояться? Она не вор. Да и нечего тут воровать. Кто поверит, что тридцатилетняя дама-искусствовед явилась ночью в гараж, чтобы стащить пассатижи?

Она прошла вдоль гаража – шесть метров двадцать пять сантиметров – и взяла лопату в руки.

Проснулись мухи и закружились вокруг лампы. Толстые, массивные бомбовозы-мухи. Их гудение было под стать реву моторов.

Лиза провела языком по пересохшим губам. Несильно размахнулась и вонзила лопату в пол. И чуть не заорала: лопата сразу же ушла почти до половины, очень мягко, легко, будто в кашу.

– Вы как хотите, а я статистом быть не собираюсь, – прошептала она неизвестно кому и осторожно откинула в сторону горку рыхлой земли.

Лопата звякнула о бетон. Потом стукнула о дерево. Закусив губу, Лиза откинула землю от люка для ремонтных работ, который был заложен досками.

Поддев одну из досок краем лопаты, она открыла окошко в «подземную часть» гаража. Там было темно, сыро, и оттуда с воем вылетела еще одна муха.

Лиза стиснула зубы. Сжала фонарик в руке, осторожно опустилась на четвереньки и посветила фонариком вниз.

Прямо на нее смотрели широко открытые мертвые глаза девушки Светы, и прежде тощей, а теперь совсем ссохшейся.

Лиза завизжала и выронила фонарик. Он упал вниз, в яму, прямо на живот Свете, и в его луче сделалось видно, что грудь у Светы вскрыта от шеи до пупка и недостает как минимум сердца. Лиза, мокрая как мышь, метнулась к двери гаража и чуть не сбила с ног стоящего в проеме Пашку.

– Потише, – сказал он глуховато.

Лиза часто задышала ртом.

– Так и знал, что ты придешь, – сказал племянник с явным удовольствием. – Не удержишься. Ключик тебе показал… Любопытная ты слишком, Лизхен.

– А ты убийца, – сказала она неожиданно для себя; она никогда бы не подумала прежде, что в такой ситуации решится заговорить, да еще и голос прозвучит вполне внятно. – Ты убийца, Пашенька. Мотор тебя выдал!

– Я знаю, – племянник говорил неторопливо и мягко, – я слышал. Мотор, да. Я сделал из Светкиного сердца мотор.

– Ты сумасшедший, – Лизу передернуло.

– Да! Матушка считает меня сопляком… «Я приняла решение их расписать», надо же! Из ее головы я сделаю процессор.

Лиза попятилась от него, помня, что сзади яма, судорожно нащупывая ногой землю.

– Прыгай, – Пашка улыбнулся.

– Пошел на хрен!

– Прыгай, – Пашка вытащил из-за спины устройство, похожее на лейку с оптическим прицелом. – Прыгай к Светке, жди, скоро вас там будет мно-ого…

Лиза оступилась и чуть не упала. Пашка поднял устройство на уровень груди, нажал кнопку, из черного сопла с шипением вырвалась струя пламени.

– Прыгай, а то ведь поджарю и все равно сброшу…

– Помогите! – крик вышел очень тихий, глухой. – Помогите!

Пашка шагнул вперед, держа перед собой паяльную лампу. Лиза отступила, спасаясь от жара, одной ногой угодила в дыру и грохнулась на колени у самого края ямы. Разъехались доски, закрывавшие ремонтный люк, посыпалась вниз земля; там, на груди мертвой Светы, ярко горел фонарик.

Пашка радостно засмеялся.

– Пры-ы…

Он хрюкнул и замер, выронив адскую машинку. Глаза его повернулись в глазницах, будто желая заглянуть внутрь головы. Из груди на секунду вынырнуло узкое лезвие и тут же спряталось, как жало.

Неведомая сила рванула Пашку назад, потом швырнула вперед. Племянник упал, головой ударив Лизу по колену; за его спиной стоял Горохов со шпагой в руках.

– Жанр, – сказал он сквозь зубы. – Вставайте.

Лиза разрыдалась.

– Поздно реветь! – Горохов блеснул белыми зубами. – Вы преуспели, вы на полпути к успеху. Не раскисайте!

Лиза еще раз посмотрела вниз, на Свету:

– Это… вот так? Вот так происходит?

– Может быть и хуже. Это пока у нас триллер, а в триллере, как правило, приходит помощь в самый торжественный момент… Но вы не главный герой, вот в чем беда. Как и Света. Света была второстепенным героем…

– Бедная девочка, за что ее убили?!

– Да вставайте же, не торчать же тут всю ночь… Что с ногой?

Лиза ощупала лодыжку.

– Не знаю… Ничего… Болит…

Она с превеликим трудом поднялась на ноги и убедилась, что может идти, во всяком случае пройдет несколько шагов до дороги. При мысли о том, что придется возвращаться домой и говорить с Аленой, начиналась тошнота.

– Одно меня очень беспокоит, – признался Горохов, протирая чистой тряпкой острие своей шпаги.

– Только одно?!

– Да… Моторы, сделанные из сердец, и процессоры из голов.

– Он был маньяк сумасшедший! – Лиза с ужасом покосилась на Пашкин труп. – Мало ли что он мог сказать в бреду…

– Да. В лучшем случае. В худшем – у нас мистический триллер с большой буквы М… Или…

Взгляд его остановился. Он смотрел куда-то Лизе за плечо. Задержав дыхание, она обернулась.

За край ямы, зияющей теперь посреди гаража, ухватилась девичья рука. Потом вторая. Показалось лицо с прилипшими ко лбу и щекам волосами. В зубах девушка держала Лизин фонарик.

– Зомби-муви, – с нервным смешком сказал Горохов. – Все, поле пошло в разнос. Ненавижу.

Мертвая девушка Света выплюнула фонарик.

– Где мое сердце? – спросила очень тонко и жалобно. – Где мое бедное сердечко?

Лиза кинулась к Горохову, начисто позабыв, что тот барин и кот. Горохов схватил ее в охапку и вылетел из гаража, чуть не снеся дверь, которая, к счастью, открывалась наружу.

У дороги стоял Пашкин мотоцикл, с ключа свисал, красиво поблескивая, брелок в виде голой женщины. Горохов стряхнул Лизу в седло, спрятал свою шпагу в трость модели «Доктор Хаус» и вскочил сам, сунув трость под мышку. Взревел мотор, и в звуках его почти сразу прорезался низкий женский голос: «А-ай… сердце… мое…»

В дверях гаража показалась девушка Света. Лиза зажмурилась, вцепилась в Горохова, спрятав лицо у него на спине. Мотоцикл понесся, подпрыгивая, выхватывая фарами горы битого кирпича, увязшие в бетоне конструкции, закрытый магазин «Продукты», покосившийся дорожный знак, и Лиза продолжала их видеть, хотя глаза у нее были зажмурены. Наконец мотоцикл вырвался на трассу и понесся ровно, с низким гудением, и голос в звуке мотора, ставший совсем тоненьким, жалобно умолял: «Отдай мое сердечко! Отдай мое сердечко!»

Горохов сбросил скорость, свернул куда-то в лес и заглушил мотор. В свете мотоциклетных фар обозначилась машина – большая, тусклая и черная, как загорелый бегемот.

– Пересаживаемся, – сказал Горохов. – Пусть забирает свое сердце.

Лиза, шатаясь, но все-таки двигаясь без посторонней помощи, добралась до машины и упала на просторное сиденье «БМВ».

– Пока все идет по плану, – сообщил Горохов, выруливая на дорогу.

– Где она сейчас?

– Кто? «Отдай мое сердце»?

Лиза дернулась:

– Не надо!

– А что такого? Вы привыкайте, привыкайте и молитесь, чтобы тем все и закончилось. Жанр у вас неприятный, но зато простой и предсказуемый…

Машина гнала по шоссе, как гепард по ночной пустыне. За окном мелькала и смазывалась привычная, почти умиротворенная картина пригорода, но Лиза не позволяла себя обмануть: это был уже другой мир, не подробно-бытовой, но жанровый. Бледнело небо, приближался рассвет.

– Как вы себя чувствуете, Елизавета? – вкрадчиво спросил Горохов.

Она посмотрела на свои ободранные, грязные, трясущиеся ладони.

– Прекрасно, – призналась прежде всего сама себе. – Мне как-то… как-то очень ярко перед глазами, очень четко, и хочется дышать глубоко… хочется жить…

– Да. Это вкус жизни. Завидуйте мне – я все время так живу. Я каждую секунду помню, что я живой и управляю своим будущим, что мог быть кошачьим прахом, а стал – мужчиной, почти миллионером, хозяином вот этой прекрасной машины.

– Денис, – сказал Лиза. – Вы мне жизнь спасли. Два раза.

– Не за что.

– Как вы узнали? Как вы оказались в гараже? Как вы вообще… – она запнулась.

– Видите ли, Елизавета, – Горохов снова перешел на вальяжный тон, – у меня почти нет принципов. Я человек свободный, не скованный комплексами, жизнелюб… Но пожелания Хозяина я всегда выполняю так хорошо, как только смогу.

– Вы ему служите?

– Пф! Я никому не служу. Я выполняю его пожелания, потому что мне так хочется. Я рад, что могу ему помочь.

Он мягко притормозил. Через дорогу метнулась тень – на мгновение сделались видны серые бока в клочьях белой свалявшейся шерсти и оскаленная красноглазая морда.

– Ой! Что это было?!

– Не важно, главное – вовремя сбавить ход… Карты при вас?

Она потянулась рукой к карману. Потом быстро ощупала себя.

– Денис, у меня, кажется, проблема. Я оставила в гараже сумку с документами, и…

– Да, это проблема завтрашнего дня, – Горохов мельком посмотрел в зеркало заднего вида. – А вот проблема сегодняшнего дня, вернее, сегодняшней ночи… Слышите?

Издалека приближался рев мотора – такой громкий, что казался оглушительным даже на шоссе.

– Я бы хотела проснуться, – жалобно попросила Лиза. – Проснуться в своей кровати.

Горохов утопил педаль газа.

Здесь полно подушек безопасности, вспомнила Лиза, когда лес по обеим сторона шоссе стал размазываться перед глазами. На скорости сто двадцать человек после аварии получает пару синяков… А на скорости двести сорок?!

Во всех зеркалах отразилась мотоциклетная фара. Лиза закрыла лицо руками, но сквозь щели между пальцами продолжала видеть: на скорости двести сорок машину медленно-медленно догоняла тень на двух колесах. Кажется, девушка Света получила обратно свое сердце, но получила его вместе с мотором и собственно мотоциклом. К счастью, Лиза видела ее долю секунды, мельком, и слепящая фара мешала разглядеть подробности.

Лиза завизжала.

Ее визг будто придал машине сил. «БМВ» рванул вперед так, что на спидометре не осталось отметок, и физические законы взяли все-таки верх над законами жанра: многострадальное Светино сердце по мощности уступало мотору «БМВ». Рев мотоциклетного мотора взмыл наивысшей нотой – и вдруг оборвался взрывом. Взметнулся столб огня, взлетело в утреннее небо одинокое колесо, и где-то далеко-далеко завыла милицейская сирена.

* * *

– А кто кормит кота, когда вас нет? Рыжика?

– Домработница, конечно. За Рыжика не волнуйтесь – я этого гада Дениса кормить и баловать буду до глубокой старости.

Маленький костерок, разложенный среди леса, горел экономно и чисто, цедил дымок и потрескивал ветками. Лиза и Горохов сидели по разные его стороны, Горохов на пне, Лиза на свернутом одеяле.

В придорожном деревенском магазинчике им удалось купить минеральной воды, хлеба и колбасы, но потреблять эту колбасу без предварительной термической обработки Горохов не рискнул и теперь жарил колбасные колечки на острие шпаги. Что до Лизы, она испытывала чувство, противоположное голоду, – тошноту.

– Вы обещали рассказать о Хозяине.

– Вряд ли у меня получится. Я не могу сказать, что такое Хозяин, но точно знаю, чем он не является. Он не судья, не помощник, не палач, не надзиратель, не нянька, не фея, не демон. Он появляется, когда захочет. Иногда заглядывает каждый месяц, иногда не показывается по году. Как вы понимаете, в городе вечно неспокойно, полно завихрений, перерожденцев, теней, отражений. Бывает, и вещи похаживают. Но единственное, что может вывести Хозяина из себя, – натуральные люди, лишенные мотивации к жизни. Здоровые, благополучные, но вылинявшие и слабые, без воли и радости. Я знаю как минимум один парковый питьевой фонтанчик, который раньше был неопрятным студентом и повстречался Хозяину в темном переулке…

– Он превратил студента в фонтанчик?

– Он не превращает, он преобразовывает.

– Еще Игорь, – содрогнувшись, вспомнила Лиза.

– Какой Игорь?

– Тот парень, что сидит в обменной будке на остановке трамвая, он ведь всегда там сидит, посажен навечно. Он врос в свою будку, как…

Она запнулась.

Пережитый кошмар возвращался реже и слабее, будто затухало движение маятника. Но произнеся слово «врос», она тут же вспомнила Свету, похожую на экспонат кунсткамеры: голые руки вместо руля, рама из обнаженных костей и напомаженные губы, натянутые вокруг фары.

Хорошо бы забыть это все навсегда. И хорошо бы поверить, что несчастная девушка не вернется.

– Игорь врос в свою будку, – повторила она глухо. – Это наказание?

– Я понял, о ком вы! – обрадовался Горохов. – Нет, это скорее награда: парень никогда не был человеком, он просто курс доллара, да и то аномальный…

– Что?!

– Ну, был момент, паника на рынке, курс доллара скакнул так резво, что частично вывалился за границу установленной реальности, ну и остался бы призраком во веки веков. Хозяин его подобрал – может, из любопытства, а может, и пожалел. И вот – сидит Игорь в своей будочке, существует, смотрит на мир глазами, дышит, даже кофе, кажется, пьет… Кстати, не вздумайте у него ничего покупать, ни долларов, ни…

– У меня нет денег, – сказала Лиза. – Все, что мне платят в аванс и зарплату, я отдаю Алене… Ох, Алена! Что я ей скажу, что я ей скажу?!

Зазвонил мобильный телефон. Горохов поощрительно кивнул.

– Алло, – обморочным голосом сказала Лиза в трубку.

– Лиза? Лиза, ты где?!

– Я?

– У тебя все в порядке? Тут Пашка куда-то пропал, когда я спала, и ни слова не сказал! Приперлась его новая… то есть приехала его девушка, Римма, компостирует мне мозги, вынь да положь ей Пашу… Я с ума сойду! Ты где?

– Не знаю, – сказала Лиза. – То есть я тут со знакомым поехала погулять… Просто…

– Со знакомым? У тебя есть «знакомый»?! Браво, браво, рада за тебя… Когда ты вернешься? Он не говорил тебе, куда пошел?

– Нет. То есть нет, не говорил. Я вернусь…

– Скоро, – подсказал Горохов.

– Скоро, – обреченно повторила Лиза.

– Учти, после двух меня не будет дома!

И Алена дала отбой. Лиза опустила трубку.

– С меня хватит, – сказала тихо, но твердо. – Я согласна быть героем сериала, хоть второстепенным, хоть статистом. Я согласна жить в колее и вслепую. Пусть все станет, как было!

Горохов взял шпагу, как шампур, и придирчиво понюхал колбасу.

– Мне ведь их жалко, – еще тише сказала Лиза. – Они же родные люди.

– Персонажи.

– Ладно. Родные персонажи. В сущности, они ничем не отличаются от людей.

– Если, – Горохов по-кошачьи прищурился, – персонажи ничем не отличаются от людей – зачем вы вообще заварили эту кашу?

Лиза, не отвечая, долго смотрела в костер. За прошедшие сутки мир поменялся разительно; что же теперь, смотреть в глаза Алене, врать, что не знает, где Пашка…

А что будет потом? Когда найдут его тело в гараже, вместе с Лизиной сумкой?! Где, кроме колоды карт, лежат еще и документы…

– Лиза, вас ведь предупреждали, – Горохов зубами снимал колбасу с клинка и ел, часто облизываясь.

– О таком? Если бы я знала…

– Смену жанра сложно предугадать заранее. Все зависит от множества факторов. До сих пор я был уверен, что вы, во-первых, претендуете на человеческую жизнь совершенно справедливо, а во-вторых, своего добьетесь. Но теперь я больше не уверен. Мне жаль.

– Мне тоже, – честно призналась Лиза.

Они замолчали.

– Денис, а что это значит – быть человеком? – спросила Лиза.

– Ну, как же, – Горохов сорвал пучок травы и принялся чистить шпагу. – Во-первых, быть гуманным, чувствовать ответственность за мир, опекать животных, своих младших братьев. Во-вторых, гордиться человеческим званием и не ронять его перед лицом опасностей, неудач, мировых катаклизмов…

– Вы издеваетесь? – Лиза бледно улыбнулась.

– А вы? – серьезно спросил он в ответ. – Вы у перемещенной личности, у кота, по сути, спрашиваете, что значит быть человеком!

Он поскреб шпагу ногтем, повертел, ловя солнечные блики, и спрятал обратно в трость.

– Ну, вы, насколько я понимаю, общались со всеми этими… фантомами вроде меня, – сказала Лиза. – С тенями, с проекциями, с вещами… с проклятиями…

– С проклятиями не общался, – суховато ответил Горохов. – С остальными – да. На бытовом уровне разница незаметна.

Солнце поднималось, высвечивая сосновые кроны. В стороне, в отдалении, все громче звучала трасса.

– Лиза, – сказал Горохов, поигрывая тростью. – А зачем вы решили стать человеком, если даже не знаете, что это значит? Чем отличается от вашего прежнего статуса? Ради чего дразнить сериал, возмущать информационную среду и рисковать, между прочим, своим существованием?

Она не ответила.

– Я могу точно сказать, что быть человеческим мужчиной значительно лучше, чем котом, потому что котам не дают водительских прав, – сказал Горохов. – Но вы, вы можете сказать, почему быть человеком лучше, нежели простым героем сериала?

– Мне было… тесно, – сказала Лиза. – Иначе не могу объяснить.

В траве неподалеку от костра включился звонкий кузнечик.

– Что мне теперь делать? – спросила Лиза.

Горохов пожал плечами:

– Ищите карты. Где они?

* * *

На заброшенной стройке было тихо и сонно, дремали в траве бездомные собаки, вились бабочки и мухи. Лиза сидела, дрожа, оглядываясь каждую секунду: ей казалось, что за ней наблюдают, что тень придорожной липы шевелится как-то странно, что на краю зрения происходит движение, неразличимое прямым взглядом. Выбирая между двумя страхами – остаться одной или идти с Гороховым в невыносимо жуткий гараж, – она устроила так, чтобы бояться одновременно того и другого. Гараж был здесь, в двадцати шагах, и прошло долгих пять минут с тех пор, как туда вошел Горохов; вокруг, казалось, не было никого, кроме собак и насекомых, и даже продуктовый магазинчик не поднимал с утра пыльных оконных жалюзи. Лиза сидела на краю катушки из-под кабеля, скрытая травой и грудами кирпича, и мечтала, чтобы их с Гороховым здесь никто не увидел. И не запомнил. И не сообщил потом милиции.

Открылась дверь гаража. Вышел Горохов, держа в левой руке Лизину сумку, а в правой – трость. Прикрыл дверь, но не стал запирать и зашагал по тропинке, легко и буднично, словно каждый день тем и занимался, что возвращался на место убийства.

– Вот, – он протянул Лизе сумку. – Проверьте: карты там?

На боку сумки имелось кровавое пятно, темное и заскорузлое, похожее по форме на Африку. Лиза колебалась целую секунду, прежде чем взять сумку в руки.

Колоды не было. Груда мелкого хлама, паспорт и пустой кошелек – но карт в сумке не оказалось.

– Интересно, – сказал Горохов. – Может, вы их оставили дома?

– Нет… Не помню.

Она посмотрела на Горохова снизу вверх – и удержалась от истерики:

– Я не могу идти домой. Алена меня увидит и сразу все поймет. Я не смогу с ней разговаривать.

– Кажется, после двух ее не будет дома?

– У меня нет ключей!

Горохов вытащил из кармана связку ключей, на которой Лиза узнала Пашкин брелок.

* * *

В квартире все было так привычно и буднично, что у Лизы закружилась голова. Она не спала ночь, она несколько раз пережила смертельный ужас; больше всего на свете ей хотелось принять душ и завалиться спать на родной диван.

Алена, уходя, оставила на кухонном столе записку: «Позвони, когда придешь! И включи телефон!»

Карты нашлись на тумбочке в Лизиной комнате. Лиза взяла их между ладоней, крепко сдавила; некстати вспомнился тот день, когда Алена здесь, в этой самой комнате, наставляла молодых насчет ремонта, Пашка с сонным видом сидел на подоконнике, а девочка Света переминалась с ноги на ногу, заранее со всем согласная, смирная, обыкновенная до зубовного скрежета…

Была ли Света персонажем? Как определить, кто из твоих ближних – человек, кто информационный фантом, кто ожившая вещь?

Она вытащила телефон, чтобы позвонить Горохову, но обнаружила, что аккумулятор сел. Отыскав зарядное устройство в ящике письменного стола, Лиза подключила его к розетке и снова без сил опустилась на диван.

Она не желала зла ни Свете, которую едва знала, ни Пашке, который вырос на ее глазах. Она понятия не имела, что делать теперь и что будет с Аленой. Хотелось закрыть глаза.

Колода пересыпалась легко, как новенькая, обгоревшие кромки щекотали ладонь. Лиза тщательно перетасовала ее, подтянула поближе диванную подушку и принялась раскладывать. Для дома, для дамы, для сердца. Что было, что будет, чем сердце успокоится; в летнем лагере они с девчонками, помнится, знатно гадали на королей…

Требовательно позвонили в дверь. Еще раз и еще. Лиза неудачно повернулась на диване, и разложенные на подушке карты соскользнули, перемешались.

Она не думала открывать. Незваный гость не думал снимать палец с кнопки звонка.

– Я знаю, что вы дома!

Резкий женский голос. Сейчас сбегутся все соседи; суббота, три часа дня, скандал на лестничной площадке.

– Я знаю, что вы дома! Отпирайте, или я вызову милицию!

Лиза поежилась. Босиком пошла к двери.

– Откройте!

– Кто там?

Звонок оборвался. Лиза посмотрела в глазок и увидела девушку пышных форм, яркую блондинку; вместо фиолетового платья на ней было теперь бирюзовое.

– Это кто? – спросила блондинка несколько растерянно. – Мне надо Алену Дмитриевну!

– По какому вопросу? – поинтересовалась Лиза.

– По такому вопросу, что я беременна от ее сына! – блондинка говорила громко и внятно. – По такому вопросу, что она его от меня скрывает!

Лиза на цыпочках отошла от двери. Вернулась в свою комнату, включила мобильный телефон, не отсоединяя от розетки.

– Алло, – вальяжно сказал Горохов.

– У меня, кажется, началась комедия абсурда, – с нервным смешком сказала Лиза.

– А что карты?

– Карты?

Лиза посмотрела на диван. Карты рассыпались и частью упали на пол. Все лежали рубашками кверху.

– Я сейчас, одну минуту…

Снова грянул дверной звонок.

Лиза торопливо собрала колоду. Пересчитала; одной карты недоставало.

Звонок не унимался. В помощь ему заголосил мобильный.

– Алло?

– Лиза! – Алена не скрывала раздражения в голосе. – Почему ты не звонишь? Где ты?

– Дома…

– Слава богу! Пашка вернулся?

Лиза поперхнулась. Алена отлично помнила, что у сводной сестры нет ключей от квартиры.

– Я тебе перезвоню, – Лиза дала отбой. На лестничной площадке слышались, кажется, уже голоса соседей.

Она снова пересчитала карты. Одной не хватало; Лиза встала на четвереньки и заглянула глубоко под диван.

Карта лежала рубашкой кверху почти у самой стены. Лиза потянулась, нащупала гладкий прямоугольник, подтянула к себе.

Перевернула, открывая карту.

Это были две строчки из восьми цифр. Или восемь колонок по две цифры. Или восемь пар, разделенные точками. Цифры не были ни датами, ни номером телефона, они не имели смысла и вместе с тем показались Лизе чрезвычайно знакомыми.

Трясущимися руками она быстро перемешала колоду. Сбросила подушку на пол и разложила карты на вытертой диванной обивке. Выпала та же карта: цифры, красно-коричневые, в стилистике простейшего табло.

Она разложила во второй раз. В третий. Колода поддавалась все хуже, слипалась, норовила выскользнуть из рук. Выпадала все время одна и та же карта; Лиза тупо смотрела на нее и не могла понять. Колода, изловчившись, все-таки съехала с края дивана и рассыпалась по полу.

Дверной звонок не умолкал ни на секунду. Лиза набрала номер Горохова.

– Денис, я ничего не могу понять, здесь цифры.

– Какие цифры?

– Три, один, точка, пять, два… Три, три, точка… Что мне делать? Здесь новая Пашкина любовница, она переполошила весь дом, скоро вернется Алена… Что мне делать?

– Зависит от того, что вы хотите получить в результате.

– Хочу все вернуть обратно!

– Да, – помолчав, сказал Горохов. – Вам надо к Хозяину. Но я не уверен, что он вас примет.

– Примет!

Она заметалась по комнате. Взяла сумку. Отложила, заметив пятно крови. Снова взяла. Торопливо собрала колоду, сунула в карман джинсовой юбки. Обулась в прихожей, на всякий случай взяла теплую куртку и, секунду помедлив, распахнула дверь; на лестнице, свешиваясь с перил и поднимаясь на цыпочки, живописно располагались соседи, а в центре их внимания пыхтела раскрасневшаяся блондинка. Она давила на кнопку звонка и после того еще, как Лиза выбралась из квартиры.

Соседи оживились.

– Вы же видите, она не в себе, – сказала им Лиза. – Вы же видите, человек ломится в чужой дом – хоть бы участкового вызвали, что ли!

– Я сама пойду в милицию! – рявкнула блондинка. – Ваша семейка вся заодно! Где Павел? Я беременная!

– Павла нет дома, – любезно сообщила Лиза. – И не будет. Я его убила, иду сдаваться, – в доказательство она потрясла свернутой теплой курткой.

Соседи весело заржали. Блондинка выпучила глаза:

– Вы его не спрячете! Даже на том свете! Он обещал мне жениться – вот пусть и женится!

Лиза воспользовалась ее замешательством и сбежала вниз по ступенькам.

Мир вокруг был очень ярким. Синяя и желтая плитка на лестничных площадках, красные перила, зеленые стены; странно, Лиза никогда раньше не замечала, в какие тропические тона окрашен обыкновенный городской подъезд. Разве что в детстве, когда она вдруг будто забывала, кто она, и привычные вещи казались новыми, а собственное имя – странным. Но в детстве это чувство было жутким, как падение, а теперь она удивленно оглядывалась, как человек, впервые снявший очки с очень грязными стеклами.

Она вышла во двор и на секунду остановилась, пораженная потоком свежего воздуха, силой и уверенностью солнечного света, совершенством птичьих голосов. Она слабо улыбнулась – и поняла, что не улыбалась уже много дней, что лицо ее отвыкло улыбаться и нужные мышцы едва не атрофировались. Она зашагала через двор, отлично помня и понимая, что Пашка убил Свету и погиб сам, что Алена еще ничего не знает, и жизнь с каждым шагом становилась прекраснее – может быть, потому, что каждый шаг приближал к пропасти.

* * *

Сиреневый куст еле вздрагивал пыльными листьями. Солнце стояло еще высоко, небо оставалось чистым, и зонтика не было в сумочке. Лиза решительно шла к остановке маршруток; огромная улица была пуста, желтая бабочка сидела на асфальте, на белой полоске дорожной разметки. В пыли у скамейки валялся измятый пластиковый стаканчик. В окошке будки обменника светились, как у кошки, глаза сидельца Игоря.

Лиза подошла. Игорь смотрел на нее снизу вверх, почти подобострастно.

– Я хочу поехать к Хозяину, – сказала она.

– Я тоже, – сразу согласился Игорь. – Но это нельзя, если он не зовет.

– Меня он звал.

– Однажды звал, и вы к нему ездили. А второй раз он вас не звал.

– У меня проблемы, – сказала Лиза. – Гораздо серьезнее, чем были раньше. Я уже не хочу быть человеком. Меня устраивает роль персонажа второго плана.

– Вы напрасно так говорите, – сказал Игорь шепотом. – Быть человеком – круто. Я бы хотел. Но я не могу.

– Вы правда – курс доллара?

– В прошлом, – Игорь торопливо кивнул. – В прошлом – курс доллара, это было трудное время, меня так бросало…

Он поднял глаза, будто мысленно обращаясь к высшей силе. Лиза, почти против воли, вслед за ним тоже подняла голову и увидела доску над обменником с сегодняшним курсом валют: три, один, точка, пять, два. Три, три, точка, девять, ноль…

Она сдавила колоду карт в кармане, так что обгорелые кромки врезались в ладонь.

– Очень хороший курс, – оживился Игорь, проследив за ее взглядом. – Хотите купить доллары, евро?

– Игорь, – сказала Лиза. – Что мне теперь делать? Вы должны знать.

– Идти до конца, конечно, – будто иллюстрируя свои слова, он подался вперед, к решетке. – Быть человеком… круто. Завидую.

– А почему круто? В чем крутизна? – Лиза склонилась к окошку и взялась за решетку так крепко, будто не Игорь, а она была здесь заключенной.

Кассир мигнул. Секунду молчал, будто никак не мог решиться.

– Персонажи живут по вертикали, – сказал наконец. – От события к событию, от перипетии к перипетии. Вещи живут по горизонтали – только тем, что есть сейчас, они увязают во всем, что творится вокруг, быт ли это, ремонт ли, болезнь или любовь – они увязают, как в битуме. Тени вообще не живут… Проклятия… я не знаю толком, и не будем о них. И только человек, насколько мне известно, способен жить сразу во многих измерениях. Только человек способен радоваться солнечному свету сейчас – и встрече с другом завтра. Быть человеком – прекрасно, Елизавета. Если Хозяин сказал, что вы способны им стать, – почему вы отказываетесь даже пытаться?

Лиза закусила губу:

– Потому что сериал сопротивляется.

– Это хорошо, значит, вы все правильно делаете.

– Да, но гибнут люди… Ладно, пусть даже персонажи, но они гибнут…

– Вы сочувствуете полюбившимся персонажам, когда они погибают. Это правильно. Так и люди ведут себя.

– Но ведь я – причина их гибели!

– Это вам так кажется. На самом деле сериал сам знает, кого и когда убить…

Игорь говорил горячо и убедительно. Лиза закусила губу, чтобы удержать слезы, и отошла от окошка.

На дороге по-прежнему не было ни единой машины. И ни единого прохожего. Лиза встала у кромки тротуара, дожидаясь трамвая, высматривая его, – но минута шла за минутой, и ничего не происходило.

Ноги перестали держать ее. Она тяжело опустилась на край лавочки, вытащила карты и разложила прямо здесь, на коленях, на юбке. Выпала новая карта.

Это был текст, который она помнила наизусть, текст, напечатанный косо, по диагонали, поверх неясных карандашных схем: «…человек, через внешний облик которого передается его внутренний мир, характер, психологическое состояние, а также человеческое тело, передача движения…»

Она заново перетасовала колоду.

«…внутренний мир, характер, психологическое состояние, а также человеческое тело…»

Зазвонил телефон в перепачканной кровью сумке.

– Алло!

– Лиза, у нас проблемы, – сдавленным голосом сказал Горохов. – Быстро идите в ближайшее отделение милиции.

– Куда?!

– Идите в милицию, признавайтесь в убийстве племянника.

– Что?!

– Если вас сейчас запрут – может быть, спасетесь.

– От чего?

– Нет времени!

– Но я его не убивала! Я не убивала…

– Делайте, если хотите жить!

Запищали короткие гудки. Лиза встретилась взглядом с Игорем, наблюдавшим за ней из глубины своей будочки.

– Трамвай не придет? – спросила она.

Игорь отрицательно помотал головой.

Лиза встала и, пошатываясь, двинулась к метро. Туда, где должно быть метро. Куст сирени служил ей ориентиром; вот прошел прохожий, а вот сразу трое. Вот прокатила, сигналя, машина по тротуару. А вот уже толпа, как много людей, тени на асфальте, фантики возле урны, дети с шариками из «Макдоналдса», троллейбус…

– Елизавета Николаевна!

Она обернулась. Человек с острыми глазами, похожий на следователя в штатском, как их изображают в кино, – этот самый человек поднялся со скамеечки у края газона.

– Елизавета Николаевна, можно вас на пару слов?

Она открыла рот, чтобы ответить, может быть, отрицательно и резко – но в эту минуту ее захватили сзади, зажали рот, чем-то брызнули в лицо, и она отключилась.

* * *

Когда ее втолкнули в подвал, она соображала еще очень плохо, и ноги подкашивались через шаг. Ее вели или тащили с двух сторон двое мужчин в медицинских перчатках; в подвале горели под потолком голые лампочки, вдоль стен тянулись трубы, крашенные серо-зеленой краской, и черные кабели. Пол был бетонный, с редкими подсохшими лужами, каждая – в белом неровном ободке кристаллизовавшейся соли.

На полу, в кольце света под яркой лампой, сидел Горохов: оба глаза в кровоподтеках, губы в крови, глаза мутные; руки его были скованы за спиной милицейскими наручниками.

– Денис! – Лиза только теперь испугалась.

– Попали, – только и сказал Горохов. И отвернулся, будто не желая смотреть ей в глаза.

Лизу отпустили. Она пристроилась рядом с Гороховым, вытащила платок из сумки и попыталась промокнуть его все еще кровоточащее, надорванное ухо. Он мотнул головой:

– Не надо.

– Денис…

– Что сказали карты?

– Не знаю. Я не успела. Я не поняла.

Горохов зарычал сквозь сомкнутые зубы.

Лиза потрясла головой. К ней возвращалась способность смотреть без головокружения и соображать без длинных пауз; вокруг в полутьме происходило что-то, собирались люди, их туфли то уверенно, то опасливо ступали по бетонному полу: мужские летние туфли, пыльные кроссовки, пляжные сандалии, женские мокасины и даже туфли-лодочки на шпильках. Прокатился, поскрипывая колесиками, сервировочный столик. Щелкнула зажигалка, загорелась одна свеча, другая, и скоро на полу вокруг Лизы и Горохова вырос целый лес горящих свечек. Противный звук мелка по бетону заставил ее поежиться: несколько рук взялись выписывать на полу знаки, круги и треугольники, и Лиза с Гороховым оказались в кольце меловой вязи.

Признаки оккультного ритуала становились все более явными. В полумраке обозначились лица, покрытые прозрачные силиконовыми масками и оттого казавшиеся намазанными толстым слоем жира.

– Что это вы делаете? – спросила Лиза громко.

Ей никто не ответил. Один мелок с хрустом сломался, его осколок отлетел Лизе чуть ли не под ноги – белый и острый, словно косточка. В ту же секунду лампочки погасли. Подвал освещался теперь только огоньками свечей; лица, подсвеченные снизу, утратили последний намек на обаяние.

– Фагоциты, – сказал голос, усиленный микрофоном из-под караоке. – Вы знаете, как страдает в последнее время информационное пространство, как чудовищно засоряют его, искривляют и загаживают выхлопы нашего нездорового общества. Среди людей нечувствительно приживаются герои сериалов, пошлые и примитивные создания, пародии на людей! Среди людей живут также тени и вещи, не говоря уже о проклятиях, которых нам еще не доводилось захватывать, но обязательно доведется! И Хозяин терпит это, то ли бросив людей на произвол судьбы, то ли целиком положившись на нас, фагоциты. И мы оправдаем его ожидания.

Голос замолк. Под сводами подвала сделалось тихо. Еле слышно журчало нутро толстых труб.

– Перед вами две нечеловеческие твари, фантом и перемещенная личность, – с усталой брезгливостью в голосе сказал невидимый оратор. – Сегодня мы очистим от них информационное пространство. Готовность – шестьдесят секунд.

И снова сделалось тихо. Силиконовые маски подступили ближе и плотнее обступили Горохова и Лизу.

– Погодите! – сказала она громко. – Вы ошиблись. Вы поймали не тех! Это ошибка!

По-видимому, все жертвы до нее начинали оправдание именно этими словами. И жертвы после нее, конечно же, не придумают ничего нового; маски подступили еще на один шаг. Лизины слова их не взволновали.

– Никто не имеет права чистить от нас пространство! Мы такие же существа, как вы! Мы… может, мы как раз стараемся стать людьми!

Никакого эффекта. Толпа сходилась в молчании, и непонятно было, что именно собираются предпринять фагоциты. Раздавить пленников массой, задушить, как в переполненном автобусе?

Горохов поднял голову, поднял дыбом волосы на макушке и оскалился, как загнанный в ловушку кот. Лиза всматривалась в маски, силясь различить под ними лица; она пыталась понять, кто из фагоцитов явился в подвал в кроссовках, кто в сандалиях, кто в туфлях на шпильках. Обувь, которую она случайно видела получасом раньше, показалась в этот момент ключом к спасению, кодом, пуповиной, соединяющей бредовое видение с бытом, с повседневностью, с жизнью.

Маски начали слипаться. Монолитная толпа сделалась плотной агрессивной средой, будто серная кислота, загустевшая до плотности жевательной резинки. Лиза поняла, что происходит и что произойдет через минуту; как сливаются шарики ртути, как спекаются расплавленные стружки, так окружавшая их толпа слиплась в единое целое, заключая Лизу и Горохова в пищевую вакуоль и готовясь приступить к трапезе.

Она пошатнулась, собираясь свалиться на Горохова, и наступила на осколок мела. Острый край проткнул тонкую подошву туфли, как ни одна горошина не пробивала дюжины матрацев. Лиза вскрикнула.

В детстве да и в юности у нее бывали моменты, когда казалось, что все вокруг чужое. Имя ее, повторенное сто раз, непривычно и странно звучало, а знакомые предметы выглядели по-другому. Тогда единственным спасением был повседневный, рутинный, ежедневный быт: повторяющиеся маршруты, распорядок, расписание.

Она боялась затянувшихся выходных. Внезапно изменившихся планов. Праздников. Отпусков. Переездов.

Но она была экскурсоводом и не боялась толпы. Она знала, что противопоставить безразличию, насмешке или даже агрессии: громкую выверенную речь.

– В скульптуре воспроизводится реальный мир! – выкрикнула она в лицо подступающим маскам. – Но основным объектом изображения является человек, через внешний облик которого передается его внутренний мир, характер, психологическое состояние! А также человеческое тело!

Неподвижный воздух в подвале дрогнул. Горохов тяжело дышал и смотрел на Лизу снизу вверх.

– Выразительность скульптуры достигается с помощью построения основных планов, световых плоскостей, объемов, масс, ритмических соотношений! Большое значение имеют четкость и цельность силуэта! Четкость и цельность силуэта! Четкость и цельность!

Она шагнула вперед, и стена масок отступила под напором.

– Один из видов скульптуры, обозримой со всех сторон, называют круглой скульптурой! Обход – одно из важнейших условий восприятия круглой пластики!

Лужи испарялись, поднимая туман над зеркальцами темных поверхностей. Белые кромки соли становились шире и обретали сходство с кольцами Сатурна.

– Чтобы рассмотреть трехмерный объем скульптуры, представить себе решение статуи в целом или увидеть все фигуры скульптурной группы, зрителю надо обойти вокруг скульптурное произведение!

Лиза кричала в полный голос. Лиза испытывала вдохновение, словно оперная дива в момент бенефиса; в эту минуту, ненадолго, впервые и, может быть, раз в жизни, она увидела мир – и себя, – как его видят люди.

Совершенная яркость и четкость. Покой в сочетании с движением. Гармония каждого шага, звука падающих дождевых капель и шелеста листьев под ногами, осознание, что некуда спешить. Лиза поняла в этот момент, по чему тосковал несчастный Игорь, когда говорил о радости солнечного света.

А потом наваждение закончилось, и Лиза сразу забыла половину всего, что чувствовала и знала в этот момент. И ей сделалось грустно.

В подвале тяжело дышали десятки ртов. Переминались на бетоне кроссовки и туфли. В задних рядах кто-то начал снимать силиконовые маски – лица под ними были потны, красны и растерянны.

– Скульптура бытового жанра показывает людей в привычной для них среде, за постоянным занятием, – сообщила Лиза резко, будто вбивая в могилу осиновый кол. Язычки оплывающих свечей задергались. Под ногами скрипнул мел, растертый почти в порошок.

– Кто следит за освещением?! – дискантом крикнул кто-то в глубине подвала. – Почему у вас половина софитов вообще не горит? Где прострел в правом дальнем углу?

Напряженная тишина разбилась. Разом начались движение, ворчание и ругань.

– Не ходите по кабелям! Под ноги смотрите!

– Конец смены, обед будет сегодня или нет?

– Я ухожу, у меня закончился контракт…

– Проверьте штекеры! Где-то искрит…

– Дежурного инженера ко мне! Немедленно!

Фигуры двигались в полумраке, соединяясь и распадаясь. Где-то капала вода, ворчали трубы, разными голосами звонили мобильные телефоны.

Лиза опустилась на бетон, на раздавленный мел. Горохов повернул к ней распухшее, в кровоподтеках лицо:

– Как вы это сделали?

Она не знала, что ответить.

* * *

Рыжий трехлапый кот мирно спал на диване. Горохов сидел, держа у лица пузырь со льдом, и время от времени вздыхал сквозь сомкнутые зубы. В его просторной, тщательно обставленной гостиной скучали гекконы в большом аквариуме и дымились на сервировочном столике две чашки кофе.

– Я открою вам страшную тайну, – сказала Лиза. – Людей нет.

– Не понял? – Горохов смотрел на нее из-под пузыря, как из-под огромной кепки.

– Людей нет. Мы все – фантомы и фагоциты. Тени, вещи, персонажи, отражения, перемещенные личности и еще, наверное, тысячу наименований. Мы придумали, будто живем среди людей, и это помогает: некоторые из нас даже хотят стать людьми. А фагоциты – те вообразили, что воюют за людей.

– Люди везде вокруг нас, – неуверенно предположил Горохов. – На улице. В толпе…

Лиза покачала головой:

– Нет. Человек – колоссальная редкость. И ценность. Понимаете?

– Нет, – грустно сказал Горохов. – Я просто кот. И сегодня я струсил так, как не пугался со времени памятной катастрофы.

– Вы никогда раньше не встречались с фагоцитами?

– Не было никаких фагоцитов, понимаете? До тех пор, пока я не взялся помогать вам, – фагоцитов не было! А теперь они есть, мало того – они были всегда! Они охотятся, видите ли, на фантомов, очищают информационное пространство, и мне, перемещенной личности, надо ходить с оглядкой! Потому что я, в отличие от вас, неспособен на ходу перекраивать действие, превращать палачей в экскурсантов, реальность – в имитацию, и если меня заловят в одиночку – от меня, кота, надежно очистят мир, будьте спокойны!

– Простите, – сказала Лиза.

– Вам не за что извиняться…

Он подобрал пульт от телевизора, валявшийся на ковре, и направил на плазменную панель на стене. Экран осветился.

– …пришла в ужас. Но, ты понимаешь, если сейчас его не окольцевать, потом он вообще не захочет. Надо вогнать его в какие-то рамки, пока возможно…

Шел сериал. Говорила молодая женщина, ухоженная, нарядная, с профессиональным макияжем.

– Наверное, – согласилась ее собеседница, милая простушка с рыжими колечками на висках. – А на ком он женится?

– На восемнадцатилетней девочке из провинции…

Горохов переключил каналы. Появился баскетбольный зал, и двухметровые мужчины с мокрыми от пота лицами повели борьбу за мяч.

Горохов выключил телевизор.

– Расскажите мне, как это, – сказал, помолчав.

– Что?

– Как это – быть человеком.

– Я не знаю. Я же не…

– Вы, по крайней мере, имеете представление.

– Ну… – Лиза задумалась.

Она вытащила колоду из кармана юбки. Карты скользили и шелестели, как новехонькие, и сами, кажется, просились, чтобы их перетасовали.

Чертежи и схемы помещений. Дорожные развязки, странички из паспортов, распечатки счетов и чеки из супермаркетов – все в черной рамке обгорелых краев. Лиза складывала их, карту к карте, тринадцать в ряд, и еще, и еще, пока не выложила все на ковре посреди комнаты, лицевой стороной кверху.

– Человек, – сказала Лиза, – способен жить сразу во многих измерениях. Он – волна, последовательность волн, как прибой. И он же – поток частиц, движение к цели, он замах и удар, он мотивация и действие. Он отбрасывает тени, создает вещи, творит проклятия, выдумывает персонажей. Мы все – плоские картинки, следы подошв на дороге или отпечатки зубов на огрызке яблока. Мы все осознаем себя в этом мире потому, что в нем существуют люди. Пусть они не ходят вокруг, но они – существуют, как идея, как ценность…

Горохов слушал ее с напряженным вниманием. Лиза, на секунду задумавшись, посмотрела вниз.

В этот момент узор на картах, случайным образом выложенных на ковре, соткался в единую картину. Лиза увидела дождь, подвижную поверхность луж, потоки воды на асфальте. Лиза увидела цветущий куст сирени, выкипающий из клумбы, будто каша из волшебного горшка. Брызги ударили ей в лицо, закружилась голова, и она упала в карты, будто в колодец, – под дождь.

* * *

Потоки воды молотили по ткани зонтика, по пестрым ягодам и ромашкам. Ноги промокли до колен; под кустом сирени стоял, укрывшись от ливня, человек в светлом пиджаке и джинсах. Прижимал к груди плоский портфель – и блестящую упаковку с кошачьим кормом.

Он казался сошедшим со старой черно-белой фотографии, хотя джинсы его были синими, а пиджак – бежевым. Наверное, в этот момент не стало категорий «цвет» и «форма», или даже «время» и «возраст», или «фактура», или «цена»; человек поглядывал вверх, на небо, ежился и слабо улыбался. Сквозь листья сирени уже пробивались капли.

Он вымокнет за две минуты, подумала Лиза. Подошла, ступая по лужам, вопросительно приподняв раскрытый зонт:

– Может, спрячетесь?

– Спасибо, – торопливо сказал мужчина. – Но я побегу, пожалуй, на метро, у меня кот с утра не кормлен…

– Я тоже побегу, – сказала Лиза. – Нам по дороге, мне тоже надо к метро.

– Спасибо, – он улыбнулся шире. – Осторожно, вы ступаете по лужам…

– Мне все равно, – сказала Лиза.

Она смотрела на него, будто сквозь запотевшее стекло, и по мере того, как дождь смывал испарину, видела все четче.

Оса

Окно было распахнуто настежь, хотя Ольга отлично помнила, как закрывала задвижку изнутри. Скверно; квартира на втором этаже, решеток нет. Приходите, люди добрые, берите все, нам не жалко.

Первым делом она попятилась к двери. Если вор еще в квартире… Нет, Ольга не собиралась предъявлять ему претензии лично. Отступая, она вернулась в коридор. Прислушалась. Снова заглянула в квартиру – очень осторожно, чтобы в случае чего моментально дать деру.

Тихо. Только ветер колышет занавеску. На улице плюс тридцать, дико орут воробьи, но в квартире не слышно ни чужого дыхания, ни скрипа паркетины под затаившимся человеком. А ведь старый паркет лучше любой сигнализации: трещит, даже если стоишь на месте.

И вот еще: запах. Ольга отлично знала запах своей квартиры и моментально различала посторонние примеси в этом букете. Когда приходил сантехник, когда являлись редкие гости, когда почтальонша, встав на пороге, просила расписаться в ведомости за бандероль – всякий раз Ольга ощущала чужой запах и радовалась, когда через некоторое время он рассеивался.

А теперь ее нос не чуял пришельца. Букет квартиры стоял первозданным, только с улицы летели, вместе с клочьями тополиного пуха, выхлопные газы от соседских «Жигулей».

– Эй, – сказала Ольга вслух.

Никто ей не ответил.

– Почему открыто окно? – громче спросила Ольга.

Окно не признавалось. Возможно, вор – если здесь был вор – уже свершил свое черное дело и убрался вон? Ольга ощутила новую тревогу. Ей еще не приходилось бывать ограбленной, и она не хотела пробовать.

На цыпочках, под скрип паркета и крик воробьев за окном, она начала обследовать квартиру шаг за шагом. Большая комната; никого. В шкафу полный порядок. На кресле валяется ноутбук. Оставил бы вор его вот так валяться?

– Пиджак импортный замшевый – две штуки, – сказала Ольга и услышала в своем голосе облегчение. – Портсигар золотой, отечественный – три штуки…

Дело ясное. Дамочка неплотно закрыла задвижку, ветром распахнуло окно, и незадачливая хозяйка, вернувшись, мысленно пережила целое приключение.

На всякий случай Ольга еще раз обошла квартиру и не нашла не то чтобы вора – вообще не обнаружила никакой странности. Кроме разве что светлого плаща в шкафу в прихожей. У Ольги никогда не было такого плаща – светлый, длинный, весь какой-то неуместный и в то же время стильный. Ношеный. С подсохшими пятнами на подоле – как будто хозяина плаща обдало струей грязи из-под колес проезжающей машины. Странное дело.

Ольга прищурилась. Любое событие имеет причину и следствие. То, что случается, может пугать или радовать, приносить пользу или вред. Ничего удивительного; она повторила несколько раз про себя: ничего удивительного.

И, конечно же, сразу вспомнила: пару лет назад она купила этот плащик по случаю, но неудачно. Надевала раза два или три. Как он попал в шкаф? Наверняка есть объяснение. Наверняка сама Ольга по рассеянности поместила его сюда, причем давно, еще весной. Конечно же, так и есть: в карманах плаща нашлись две мелкие монеты и смятый чек из супермаркета от шестнадцатого апреля.

Плащ звенел в руках даже после того, как была извлечена из карманов мелочь. Ольга присмотрелась: опять-таки ничего удивительного. На светлом рукаве болталось украшение – штука вроде металлического браслета, причем узор на нем явственно складывался в слово «ОСА». Ольга повертела ее так и эдак, даже задумалась – оторвать, что ли? Оригинальная штучка… Хотя смотрится, конечно, дешево; Ольга свернула плащ и сунула на антресоли – туда, где ждала своего часа старая одежда.

Поужинав, окончательно успокоилась и взяла телефонную трубку.

– Добрый вечер, Витя, – сказала очень сдержанно. – Поздравляю: меня сегодня чуть не обокрали. Открыли окно… Я не знаю как! Поставь мне, пожалуйста, решетки, если не хочешь, чтобы тебе позвонили из милиции и пригласили на опознание моего трупа, который зарезали ночью в собственной постели. Целую. Бай.

* * *

Ночью она проснулась от совершенно определенного шороха.

Это был не сон и, к сожалению, не фантазия. На кухне горел свет, косой дорожкой падал на линолеум в прихожей, и эту дорожку то и дело перекрывала тень – на кухне хозяйничал человек.

На этот раз было слышно дыхание. И вроде бы даже шепот сквозь зубы. А чужого запаха по-прежнему не ощущалось. Ольга, затаившись, лежала в постели, натянув одеяло до подбородка.

Без паники. Где телефон?

На подзарядке, в кухне. Там же рядом и мобильный. Выключен на всякий случай: вдруг среди ночи позвонит какой-нибудь сумасшедший?

Дрожа, Ольга выбралась из-под одеяла. Подхватила со стула шелковый халат с бабочками и драконами. Какого лешего она озадачила Виктора своим зловещим предостережением, историей о трупе в кровати? Страшно, зуб на зуб не попадает…

В крайнем случае успею выпрыгнуть во двор, подумала она обреченно. Лучше сломанные ноги, чем маньяк с ножом у горла. И, покосившись на приоткрытое окно, Ольга босиком, на цыпочках двинулась в сторону кухни.

Незваный гость не услышал треска паркета. Он был очень занят – выложил на стол содержимое холодильника, все полностью, до последнего яйца и коробочки с медикаментами. И, склонившись над этой – не очень внушительной – грудой, быстро ел, хрустя и давясь, повернувшись к двери спиной.

Ольга постояла. Время шло, тикали часы над холодильником. Ночной грабитель ел; когда он проглотил в два приема плавленый сырок вместе с упаковочной фольгой, у Ольги заныло сердце. Когда он добрался до пластмассовой баночки с шарообразной крышкой, она не выдержала:

– Это крем для лица!

Грабитель замер. Медленно обернулся; Ольга попятилась. Незваный гость был тощ, довольно высок и бледен. Уши оттопыривались. Глаза неопределенного цвета сидели глубоко, обведенные темными тенями.

Ольга осознала всю глупость своего поступка. Пусть бы жрал крем на здоровье; пока вор был занят, у хозяйки оставался шанс выйти из квартиры, позвонить в милицию, поднять соседей…

Она попятилась, готовясь закричать.

– Добрый вечер, Оля, – быстро сказал пожиратель сырков. – Все хорошо. Ты меня узнаешь? Я твой муж, Эдик!

Говоря, он улыбался, понимающе разводил руками, подмигивал – словом, делал все, что полагается делать маньяку за секунду до нападения. Но Ольга, вцепившаяся в дверной косяк, вдруг припомнила: Эдик… Лыжный курорт… Они познакомились у камина, сидели, потягивая коньяк, и беседовали до утра…

– Бросьте, – она провела рукой перед глазами, будто обирая паутину. – Мой муж – Витя. И мы разошлись ко всеобщей радости…

Грабитель быстро замигал:

– Нет. Твой муж – Эдик, это я. Хочешь, пойдем завтра в кино? Или в театр? Я Эдик, твой муж, это естественно! Оля, ложись спать, что ты ходишь среди ночи, я просто проголодался, ты помнишь, у меня есть такая манера – ночью подходить к холодильнику… Иди спать, ну, иди!

Она повернулась, как сомнамбула, и двинулась в спальню. Села на постель, хлопнула глазами.

Воспоминания наступали, рваные, в общем приятные, но не слишком правдоподобные: она живет с мужем… Любит его… Мужа зовут Эдик… Он работает в каком-то банке…

Эта неопределенность – «в каком-то банке» – здорово смутила ее. Кем работает? Или у них в семье настолько не принято говорить о работе, что она понятия не имеет, клерк ее благоверный – или генеральный директор?

Она провела по одеялу трясущейся ладонью. На кухне все еще горел свет. Судя по звуку, муж Эдик вылизывал баночку из-под крема.

– А почему у нас в доме одна кровать? – спросила Ольга вслух. – Причем односпальная?!

Сквозь ее оцепенение прорвались другие воспоминания, более определенные, но вовсе не приятные: будто в теплую ванну под большим напором хлынула ледяная вода. Как они разъезжались с Витей, как он увез кровать, а ей взамен привез вот эту, «детскую», был в этом какой-то оскорбительный намек…

На кухне было очень тихо. Ольга поднялась, на этот раз решительно, прошлепала по скрипучему паркету, остановилась в освещенном прямоугольнике дверей. «Муж Эдик» сидел на табуретке, облизывая перемазанные кремом губы.

– Я же сказала, что это крем для лица!

– Прости, – быстро сказал Эдик. – Я куплю тебе другой. Я ведь твой муж, Эдик…

Он покосился на стол – на остатки трапезы. Потянулся к позавчерашней вареной колбасе, которую Ольга собиралась подарить дворовым кошкам.

– Ты не ответил, почему у нас в доме нет двуспальной кровати, – Ольгино сознание раздвоилось. С одной стороны, все это выглядело жутко: незнакомый безумец, съеденный крем… С другой стороны, очень важным казалось разрешить загадку: если они в самом деле поженились, неужели ночуют по очереди, а любовью занимаются на полу?!

– Двуспальной нет, потому что… мы собираемся ее купить. Завтра. Да и… послушай, какие мелочи, при чем тут кровать? Я с одинаковой силой могу тебя любить на ковре, в машине, на верхушке небоскреба, на гребне волны!

Он встал и распростер объятия. Ольга отпрыгнула и раскрыла рот, собираясь немедленно перебудить весь дом.

– Не кричи! – в голосе «мужа Эдика» была теперь мольба. – Можешь пугаться. Это естественно. Только не удивляйся.

Он судорожно сцепил ладони. На правом его запястье Ольга разглядела крошечную татуировку – ОСА. Я рехнулась, подумала Ольга обреченно. С моим образом жизни – ничего удивительного.

– Я не причиню тебе вреда. Никакого. Я безвреден. Абсолютно. Разве это не счастье – жить рядом с верным, ласковым, преданным мужем?

Он говорил и смотрел ей в глаза. Ольга откинула со лба волосы; захотелось зевнуть, прикрыв рот ладонью, потянуться, пробормотать под нос: «Ну, Эд, ты даешь», и уковылять в спальню, лечь в кроватку, зная, что завтра утром на весь дом запахнет кофе…

Но это же все вранье!

Две Ольгиных жизни – истинная, в которой не было никакого Эдика, и мнимая, иллюзорная, навеянная непонятным гипнозом – схлестнулись. Понимая, что пропадает, Ольга схватила воздух ртом, наполнила легкие и даже ухитрилась издать первый звук:

– По…

Эдик рухнул. Сложился сам в себя, изменил форму, как герой пластилинового мультика. Какое-то мгновение он был плащом, светлым плащом, потом съежился, как пара свернутых носков. Секунда – темная тень скользнула по полу и закатилась под шкаф.

Ольга потеряла сознание.

* * *

– Бли-ин!

Солнце пробивалось сквозь выгоревшие шторы. Ольга лежала на спине, слушая развязное чириканье воробьев. Под окном взвыл кот, не то возмущенно, не то победно.

– Ну почему мне в последние дни снится всякая дрянь? – вслух спросила Ольга. И тут же ответила: – Наверное, магнитные бури.

За последний год она настолько привыкла к самостоятельной жизни, что обменивалась репликами сама с собой не только без стеснения, но даже с некоторой гордостью.

Массируя веки, она неторопливо направилась в ванную. Краем глаза заметила, что стол чист, пол блестит и ничего общего с кухней из ее кошмара реальная кухня не имеет. Умывшись, она потянулась за тюбиком зубной пасты и вдруг вытаращила глаза: рядом с канареечной веселой щеткой, привычно желтевшей в стакане, торчала другая, такая же, только синяя.

Минуту Ольга морщила лоб. Так ничего и не вспомнила. Почистила зубы безо всякого удовольствия, вышла на кухню, чтобы сварить себе кофе, механически открыла дверцу холодильника – и замерла, будто прилипнув босыми подошвами к полу.

Холодильник был пуст. Туманилась запотевшая задняя стенка. Сиротливо просвечивали решетчатые полки. В дверце не осталось не то что яиц – даже коробочки с медикаментами не оказалось, даже засохшего ломтика лимона, даже мятой пачки из-под кетчупа.

Ольга закрыла дверцу. Еще раз открыла; ничего не изменилось. Подумав, она наклонилась и посмотрела под шкаф. Там было пыльно, у самой стены лежала старая пробка из-под шампанского.

Завопил дверной звонок. Ольга подпрыгнула.

Снова зазвонили.

Взяв в каждую руку по телефону – стационарный и мобильный, – Ольга двинулась… не то чтобы открывать, нет. Просто посмотреть, кто там пришел.

Дверной глазок искажал перспективу. Ничего нельзя было различить, кроме того, что пришедший – мужчина с двумя большими продуктовыми сумками.

– Кто там? – спросила Ольга слабым голосом.

– Муж пришел! – радостно донеслось из-за двери. – Жратоньки принес!

– Не открою, – сказала Ольга тихо. – Катись.

Стало тихо. Ольга, сама не зная почему, подумала о Вите. Вите она не говорила «катись», да и он ей не говорил; они были страшно вежливые оба, чопорные, натянутые, как на приеме у английской королевы…

– Оль, – сказали из-за двери, причем наигранная веселость исчезла без следа. – Если ты меня не впустишь, меня убьют.

* * *

Они познакомились на лыжном курорте. На Эдике был черно-белый свитер ручной вязки с двумя оленями на груди. Мамина работа, сказал Эдик, заметив Ольгин взгляд.

И просветлел.

Катался он здорово, но никогда не рисковал. Мне хватает риска в обыкновенной жизни, сказал однажды, смеясь. Я оперуполномоченный…

Ольга взялась за голову.

Она так ясно помнила и тесный холл маленькой гостиницы, и огонь в камине, и подогретое вино в стакане. И запах корицы. И сладость на губах. Но в прошлый раз, в этом же самом воспоминании, Эдик работал в банке!

Она потерла виски. Посмотрела прямо перед собой и увидела огромный нож с загнутым, как у турецкой туфли, носом. Эдик кромсал этим ножом мясо, а потом, напевая вполголоса, складывал кусочки в разогретую жаровню. Рядом томилась на маленьком огне сковородка, топился сыр, исходили соком овощи…

– Жаркое будет через час. А мы пока закусим, смотри, что я принес: помидорчики, свежие и соленые, огурцы, зелень, брынза… Хочешь вина?

– Ты кто?

Эдик сглотнул. Потер шею таким нервным жестом, словно ему грозили повешеньем.

– Ничему не удивляйся, ладно?

– Ты кто?

– Да никто! – он то ли рассердился, то ли впал в отчаяние. – Я… Меня ищут. Я прячусь. Оль, не выгоняй меня. Я не бандит, не убийца. Я… долго рассказывать. Но единственный способ для меня укрыться и пересидеть – подключиться к местной информационной сети… сойти за своего. Представь: аист ловит лягушку, а та замирает среди болота, неотличимая от ряски…

– Мимикрия.

– Нет. Это неточный пример, – Эдик сокрушенно покачал головой. – Представь: сокол гонит голубя… А тот садится на дерево и прирастает, как лист. Становится листом.

– Паразитизм, – Ольга нахмурилась.

– Оль, тебе от меня будет только польза, – прижимая ладони к груди, Эдик почти коснулся подбородка кончиком ножа. – Только не удивляйся. В жизни все закономерно, все размеренно, иногда страшно, но поводов для удивления – нет. Ты же такой человек, такой стабильный, определенный, взвешенный человек. Рациональный, даже когда психуешь.

– Погоди… Откуда ты все-таки меня знаешь?!

* * *

Они поженились весной, когда проклюнулись листья. Сбежали от родственников в аэропорт, а оттуда – к теплому морю.

Все изменилось. Привычки. Взгляды на жизнь. Любимая музыка. Любимые духи. Десять дней они купались, танцевали и строили планы, а когда вернулись домой, то первым делом купили двуспальную кровать с очень упругим, удобным матрацем…

Ольга остановилась на пороге комнаты.

Вот эта кровать. Широченная, загораживает полкомнаты. Укрыта шелковым покрывалом – бабочки и драконы.

Распахнутое окно. Чирикают воробьи. Снова тридцать градусов, лето, жара… У Ольги дрогнули ноздри. Да: запах квартиры изменился.

Немного мужского одеколона. Влажное полотенце на сушилке. Две зубные щетки в стакане – теперь уже точно две. А на кухне…

Ольга открыла холодильник. Полный, как автобус в час пик, продукты борются за пространство: кастрюлька громоздится на судке, пакетик на баночке, сверток на свертке. Понедельник, вечер.

Ольга прошлась по квартире, то хмурясь, то улыбаясь. В гостиной работал ноутбук. Его оставили включенным на журнальном столе; ноут не «заснул», значит, оставили недавно. Две минуты назад, может быть, три…

Компьютер был подключен к Интернету. Ольга испытала мгновенное любопытство – но тут же сочла ниже своего достоинства проверять, какими сайтами интересуется муж. Решительно выключила компьютер, вернулась в спальню, присела на край двуспальной кровати…

Да, они поженились весной! Ольга помнит это так же ясно, как сегодняшнее, к примеру, утро. В том же ноуте, если открыть папку «Фото», найдутся тысячи фотографий – одних только Ольгиных портретов, цветных и черно-белых, гигабайтов пять. Ведь муж ее – дизайнер и фотохудожник…

Как?!

Рявкнул дверной звонок. Ольга подпрыгнула; толчком заболела голова. Наверное, и сознание ее на время помутилось, иначе нельзя объяснить поспешность, с которой она открыла дверь. На лестничной клетке перед ней обнаружились двое хмурых рабочих с железными решетками в руках; Ольга отшатнулась.

– Решетки привезли, – вместо приветствия сказал старший рабочий, дородный и усатый. – Занести можно?

– Какие решетки?

– На окна, от воров! – объяснил второй, маленький и белобрысый. – Виктор Александрович… да вот и он сам.

На лестничную площадку поднялся Виктор – очень прямой, в летнем костюме и при галстуке, несмотря на жару. Он был начальником строительной фирмы и со временем обещал вырасти в действительно крупного бизнесмена; Ольга, охнув, отступила в прихожую.

Ее судьба снова порвалась и расползлась, как рваные колготки. Виктор – реален. В ее жизни нет и не было никакого Эдика!

– Привет, – сказал бывший муж и мельком оглядел переднюю. – Поскольку квартира отчасти моя и на опознание твоего трупа мне не хочется, то привез решетки, как ты просила. Мужики, давайте.

– Погоди, – сказала Ольга, чувствуя, как немеет лицо. – Что значит – «давайте»? Сперва покажите, что за решетки…

– Обыкновенные, – усатый рабочий, пыхтя, втащил в прихожую первую партию железяк. – Куда бы тут прислонить?

– Погоди, – сказала Ольга уже с возмущением. – Это же тюремный дизайн!

– Ерунда, – Виктор повысил голос. – Отличные решетки! Еще усиленные, но ты же сама говоришь, что воры…

– Я не собираюсь жить в тюрьме! В гробу я видела твои медвежьи услуги! – Ольга загородила собой вход в спальню. – Мне ничего не нужно, а понадобится, я сама поставлю, я вполне в состоянии…

– У тебя новая мебель? – спросил Виктор неуловимо изменившимся, истончившимся, как бритва, голосом.

Он смотрел поверх Ольгиного плеча на двуспальную кровать под шелковым покрывалом.

Ольга растерялась.

Виктор прошелся по прихожей, раздувая ноздри. Распахнул дверь в ванную. Конечно, влажное полотенце, мужской одеколон на полочке и две зубные щетки никуда не делись.

– Поздравляю, – сказал Виктор сквозь зубы. – Больше, пожалуйста, не звони.

Через минуту рабочие, перемигиваясь, вытащили решетки из квартиры и принялись грузить их в грузовичок под самыми окнами, а Виктор стоял поодаль, на краю детской площадки, и курил, повернувшись к дому спиной.

Ольга набрала его мобильный номер. Виктор и ухом не повел – стоял и курил, хотя телефон в его кармане курлыкал на весь двор.

* * *

Наступил вечер. Потом ночь.

Ольга легла спать одна – на широченной кровати, показавшейся пустой и холодной. Она то проваливалась в сон и начинала видеть цветные бессвязные картинки. То просыпалась, сжимала ладонями виски; ей вспоминался странный тощий человек, пожирающий сырки прямо в оберточной фольге.

Где его носит? Куда он ушел, почему до сих пор не вернулся?

В два часа ночи она встала, заварила себе чая и уселась с чашкой на подоконник. Верещали цикады, на дальнем конце двора обнимались влюбленные на скамейке. Точеным силуэтом прошмыгнул соседский кот.

Нет никакого Эдика и не было. А если и был, если навещал ее в бреду какой-то морок – теперь он ушел и больше не вернется; ничего удивительного. Такие люди, как Ольга, прекрасно существуют в одиночестве. Я сама по себе, я самодостаточна. Три часа утра. Четыре.

Можно огорчаться. Можно даже поплакать или принять курс транквилизаторов. Но нельзя удивляться тому, что случилось; это естественно. Она живет жизнью, которая ей нравится. Рассталась с Витей. И хватит экспериментов.

Приближался рассвет. Завтра с утра на работу. Жизнь войдет в колею: утро, день, вечер, Новый год, Восьмое марта, снова Новый год… Она зажмурилась, чтобы не выпустить слезы, и так, с закрытыми глазами, услышала шаги.

Он шагал по пестрому от рисунков асфальту, по намалеванным домикам и красавицам с пышными волосами. За ним тянулась длинная тень от уличного фонаря.

* * *

– Где ты был?!

Он стоял перед ней, бледный, с кругами вокруг глаз, с виду очень усталый. На щеке краснела свежая ссадина.

– Ты что, дрался?!

– Нет, – он снял в прихожей туфли, – хотя… Сложно было выпутаться. Понаставили везде колючей проволоки…

– Проволоки? Кто?!

– Это я так, фигурально выражаясь, – он потер скулу. – Оль, а что у тебя на кафедре? Антонова увольняется или нет?

– Не увольняется, – Ольга смотрела, как он стягивает рубашку. – Переходит на полставки, ее часы поделят между мной и Ирой… Эд, тебе это интересно?

– Конечно.

– В пятом часу утра?

– А что удивительного? – он остановился на пороге ванной. – Мы ведь почти не говорили со вчерашнего дня!

Перехватив ее взгляд, он вдруг забеспокоился, подошел ближе, положил большие ладони ей на плечи:

– Ты волновалась? Прости. Я не смог тебе позвонить… Я больше так не буду. Ложись, ведь уже практически утро…

Лежа под простыней, Ольга слышала, как перестала шуметь в душе вода. Мелькнул и погас свет; босые ноги прошли по скрипучему паркету. Тень ивы лежала на полу, переплетаясь с лунным светом причудливее любой решетки…

– Слушай… ты реален?

– Конечно, – он улегся рядом, вытянулся, тихо засмеялся. – Ты, наверное, очень устала, Оль?

* * *

Утром пел соловей.

– Ему заплатили, – сказала Ольга.

– Он повинуется природе, – серьезно возразил муж.

Они лежали, сцепившись, как две части сложной детали. Две идеально заточенные друг под друга части.

– Оль…

– Что?

– Ничего, – он вздохнул. – Поспим?

– Мне на работу, – она опять засмеялась. – Сессия на носу.

– Махнем на море? В смысле после сессии?

– А куда?

– Куда скажешь… Пусть даже жара.

У Ольги дрожали ноздри. Луч солнца упал на подоконник, соловья поддержали мощным хором воробьи…

– Эд… а правда, мы счастливы?

– Разумеется. Почему должно быть иначе?

* * *

– Что с тобой, Ольга Николаевна? – спросила коллега Ирина.

Это был шестой или седьмой вопрос за день. Спрашивали студенты, преподаватели, случайно встретившаяся во дворе соседка, даже знакомый кот, дежуривший на углу рынка, посмотрел с изумлением: что с тобой?

– Ничего. А что?

– Ты какая-то…

– Обыкновенная, – Ольга с достоинством выпрямила спину. – Человек рожден для счастья, как птица для полета. Ничего удивительного.

– Вы ребенка не планируете? – Ирина поправила очки в тонкой оправе.

– Мы? – механически переспросила Ольга.

– Ну да. С Эдиком. Он же хотел ребенка, ты говорила, так? – Ирина ухмыльнулась кончиками губ. – Вот это будет счастье, это да. Только ходить и светиться времени не хватит и сил! – Она назидательно подняла палец.

– Хватит, – сказала Ольга. – Вот увидишь – буду ходить и светиться.

– Неудивительно, что тебе так везет, – с ноткой печали сказала Ирина.

Ольга засмеялась и вышла с кафедры.

На улице был снегопад в тридцатиградусную жару. Летел тополиный пух, прохожие шагали в струистом воздухе и отражались в сухом горячем асфальте, будто горячие парафиновые тени. Липы тянули ветки над мостовой и тротуарами, в их пушистых зарослях гудели пчелы, гудели машины в раскаленных пробках, гудело, трескаясь от зноя, бледно-синее небо над городом. Цокая каблуками, Ольга удивилась этому миру, может быть, впервые в жизни.

Изумилась, как детсадовец в цирке. И рассмеялась сама себе.

* * *

– Ольга Николаевна?

Человек лет сорока, лысоватый, с серыми внимательными глазами, поднялся со скамейки у парадного.

– Я прошу прощения… Можно отнять у вас несколько минут?

Он что-то вытащил из внутреннего кармана рубашки. Мелькнули красные «корочки», но Ольга ничего не успела толком рассмотреть.

– Не волнуйтесь, только несколько минут… Мы занимаемся расследованием тяжкого преступления. Преступник, предположительно – гипнотизер, человек с сильной волей, легко подавляющий и вводящий в заблуждение менее стойких граждан… Авантюрист, он втирается в доверие к одиноким женщинам, а потом убивает их ради жилплощади. У него было уже пять или шесть «жен», Синяя Борода рядом с ним – мальчишка… Может представляться как Эдуард. У нас есть опасения, что… вы меня понимаете?

– Нет, – сказала Ольга.

Ей сделалось очень холодно посреди залитого солнцем двора, полного листвой и воробьями.

Лысоватый прищурился:

– У нас есть основания полагать, что следующей жертвой так называемого Эдуарда будете вы, Ольга Николаевна.

– Это полная ерунда, – сказала Ольга с достоинством. – Я не знаю никакого Эдуарда. Моего бывшего мужа зовут Виктор, мы давно расстались и не жалеем об этом. Кстати, Виктору принадлежит половина квартиры, в которой я сейчас живу, и версия о «наследовании» несостоятельна. А теперь, позвольте, я пойду…

– Погодите, – в голосе лысоватого прорезалась сталь. – Одну минуту, Ольга Николаевна. Вы трезво рассуждаете… Но продолжаете его покрывать?

– Я не понимаю, о чем вы, – сказала она холодно. Развернулась и зашагала к двери парадного, но лысоватый преградил ей дорогу.

– Вы что же… Я не могу представить, что вы вступили с ним в сговор сознательно… Он сказал вам, что он – вероятностная флюктуация, так? И вы поверили?

– Он такого не говорил, – пролепетала Ольга.

Лоб ее собеседника пересекли пять параллельных морщин – будто пустой нотный стан:

– А что он говорил? Как-то он объяснял свое неожиданное появление, и то, что вы совсем не удивились… Вы ведь не удивились вначале?

– Удивилась, – сказала Ольга и поняла, что это неправда.

– Он авантюрист, – с нажимом сказал сероглазый. – Гипнотизер. Он ввел вас в состояние транса.

Двор съежился, небо опустилось ниже.

– Чего вы хотите? – спросила Ольга, с трудом выталкивая каждое слово.

– Он дома? – быстро спросил лысоватый.

– Не знаю, – призналась Ольга после паузы.

– Тогда давайте поднимемся… Если он есть, побеседуем втроем. Если нет… Я хотел бы его дождаться.

Ольге показалось, что дверь в парадное прыгнула на нее, размазалась в пространстве и наделась на шею, как ожерелье. В мареве плыли серые ступеньки; Ольга считывала их ногами, как пальцы пианиста считывают клавиши. Сероглазый шел за ней и говорил, он говорил страшно много, слишком много, будто от радости, что она слушает его, не мог никак замолчать:

– Мне жаль вас… Ольга Николаевна. Но вы подумайте, вы взрослая женщина: как такое может быть? Ни с того, ни с сего у вас появился муж, у ваших отношений – история, которой на самом деле не было… И вы это в глубине души понимаете… Он издевается над вашими чувствами. Он всегда так. Он хочет вашу квартиру…

Ольга стояла на лестничной площадке с ключом в руке, и дверь квартиры медленно приоткрывалась.

– …Он не рассказывал вам, что он парадокс? Что одним своим существованием нарушает законы физики? А на самом деле он применяет комплексный гипноз, в ход идут слова, взгляд, жесты, даже запах!

Ольга медленно вошла в прихожую. Не переставая говорить, лысоватый обладатель «корочек» сунулся в кухню, заглянул в ванную; тогда Ольга, закусив губу, толкнула его внутрь – вложив в этот толчок все силы, что у нее были.

Щелкнула задвижка. Чтобы высадить эту дверь, ему потребуется секунд двадцать…

– Эдик! Уходи, тебя хотят убить!

Большая комната была пуста. На журнальном столе мерцал включенный ноутбук; Ольга метнулась в спальню, но в этот момент на пороге появился лысоватый. Дверь ванной комнаты, еще узнаваемая, стекала у него по плечам, как оплывающее желе; с пластмассовым стуком отвалилась железная петля.

– А вы боец, Ольга Николаевна. Он все рассчитал. Как ловко вплелся в эмоциональную сеть, как точно угадал ваши желания… Затесался в вашу жизнь под видом старого плаща, но, существуя впроголодь, захотел энергии, эмоциональной подпитки… И получил ее, да, получил! С вами, чокнутая вы баба, он стал сильнее…

Паркет под ногами вдруг просел, и Ольга утонула в нем по щиколотку.

– Проклятая жара? – спросила она с надеждой, глядя, как жирными каплями стекают остатки двери по штанинам, по лацканам человека с фальшивыми «корочками».

– Нет, – лысоватый, кажется, торжествовал. – Вы сами не понимаете, во что влипли, Ольга Николаевна. Вы эмоционально с ним связались, он крючочек, а вы петелька. Он зависит от вас, для вас это очень плохо. О-Си-Эй! Проявляйся, или ей конец!

Оглушительно чирикали воробьи за приоткрытым окном. Ольга задергалась, как муха на липкой ленте.

– Эдик! Уходи!

На крик должны были сбежаться соседи, но Ольга и сама понимала – крика нет. Она разевает рот, как поющая рыба, а паркет ее собственной комнаты втягивает ее все глубже, вот утонул подол юбки, вот цепкая, как бетон, жижа подступила к коленям, и хватит уже, хватит, я хочу проснуться, что за бред…

– Эдик!

Стены лопнули, и комната пропала. Обои разбились, как стекло, из-под них проступили кирпичи, но не белые, силикатные, из каких был сложен дом, а красные, кое-где покрытые сажей и поросшие мхом. Ольга, дернувшись, не смогла освободиться – и тут же ощутила, как две горячие руки ложатся ей на плечи.

– Эдик?!

– О-Си-Эй, – лысоватый человек преобразился, теперь он был уже совершенно лысый и вместо серого костюма на нем был серебристо-черный, как расплавленная смола, комбинезон. – Только посмей. Только…

– Я ПОСМЕЮ.

Реальность дрогнула.

Воробьи обвились вокруг ствола, подрагивая тонкими антеннами. Телевизор развалился пополам, выпуская на волю румяные зрелые семена. Соседская машина «Жигули» обернулась порносайтом, а из горячего крана на кухне потоком хлынули флешмобы. Ольга стояла посреди этого безобразия, по-прежнему увязнув в твердом полу, чувствовала руки на плечах и – присутствие рядом обезумевшей слепой силы, готовой взболтать сейчас весь мир, как яичницу в шейкере.

– Стой! – лысоватый тоже почувствовал присутствие силы. Он пятился, пенился и шипел, как струя из огнетушителя. – Стой… Назад… Я выпускаю ее!

– ВЫПУСКАЙ.

Ольга сделала шаг, будто марионетка, и села на паркетный пол. Комната была на месте, чирикали воробьи за окном, ноутбук на журнальном столике темнел пустым экраном. В прихожей, у самой двери, стоял лысоватый человек с разбитым носом, и черные капли падали ему на рубашку.

– Вот каждая баба хочет, чтобы вокруг нее вращался свет, – сказал лысоватый с непонятной тоской. И вышел не попрощавшись.

* * *

Они пили кофе. Слезы капали в чашку, круги расходились по темной поверхности.

– Значит, не было никакого лыжного курорта? И свитера? И камина?

– Нет.

– И моря тоже не было?

– Не было, Оль. Я все врал.

– А ты…

– Нет, не то, что ты думаешь… Я в самом деле парадокс информационного пространства. Узелок на ткани. Я был ранен и очень ослаб. Я пришел к тебе, потому что ты ничему не удивляешься. И они не нашли меня.

– Кто?

– Законы физики не для того писаны, чтобы их нарушать, мироздание сопротивляется и хочет прибить возмутителя спокойствия. Я не могу сидеть на месте. Вечно то прячусь, то воюю. Они зовут меня вирусом О-Си-Эй.

Слезы потекли обильнее, и поверхность в чашке пошла кругами, как лужа во время дождя.

– И ты можешь…

– Да, – он кивнул. – Я могу парализовать мировую банковскую систему. Я могу блокировать Интернет – полностью. Да что там – я могу отключить электроэнергию везде, всюду, разорвать сеть в клочки… Энергетическую. Информационную. Эмоциональную… Оленька, прости меня, дурака. Не плачь.

– Я думала, ты мой муж… Я тебе поверила…

– А я и есть твой муж.

– Нет. Ты виртуальный, как в «Матрице»…

– Я реальный, – сказал он горячо. – Я есть. Этого достаточно.

Они помолчали.

– Я удивилась, – призналась Ольга. – Я впервые посмотрела на мир, как…

– Да, знаю. На это твое удивление меня поймали.

– Прости.

– Ну что ты. Ты приютила меня и защитила. Если бы не ты, меня прихлопнули бы, как муху.

– За что?

– Я слишком опасен, Оль. Я очень много могу. Это ненормально.

– Зачем ты ел сырки в фольге? – спросила Ольга, рыдая над чашкой.

– Мне надо было восстановить энергобаланс в человеческом теле… честно говоря, я не подумал, что фольгу надо снять.

И он грустно покачал головой.

* * *

Антонова все-таки уволилась, и Ольге досталась половина ее академических часов.

Миновало лето. Пролилась осень.

Зимой Ольга поехала на лыжный курорт, одна. Она часами сидела у камина в маленьком в холле гостиницы, пила подогретое вино и прогоняла любого, кто решался завести с ней разговор.

Наступила весна.

* * *

– Привет, – сказала телефонная трубка. – Ты только не удивляйся.

Снег

Она открыла глаза. Потолок был высокий и очень белый, похожий на перевернутое снежное поле. В комнате светало. Который час?

Она протянула руку направо, где обычно стояла тумбочка. Или комод. Вот, так и есть: твердая прохладная поверхность, часы на ремешке… И вот главное: зеркало и паспорт.

Села на постели. Поглядела сперва в зеркало: заспанное лицо, серо-голубые глаза, светлые волосы до плеч. Развернула жесткие «корочки» и уставилась на паспортную фотографию: здесь она помоложе лет на пять, при макияже, короче постриженная, но, безусловно, это она и есть. Петровская Ева Александровна.

Оглянулась; рядом посапывал мужчина. Спал на боку, повернувшись к женщине спиной. Его темные волосы чуть поредели на макушке, и одеяло он натянул до самого уха.

Муж. Она замужем. В последнее время охладели друг к другу. У мужа, кажется, есть кто-то на стороне…

Он обвела глазами супружескую спальню. Добропорядочно, хоть и несколько пыльно. Пара фото на стене, традиционные, свадебные. Дети есть? Она прислушалась к себе; детей нет. Ну и ладно. Доброе утро, Петровская Ева Александровна.

Вчера ее звали Елена Людвиговна Петри. Она была рыжей, вернее, красилась в рыжий цвет, и служила секретаршей у медиамагната.

Память о «вчера» живет только в первые минуты после пробуждения, потом ее вытесняет ежедневный быт. Всякий раз новый. Чтобы не сбиться, не запутаться, она кладет на тумбочку паспорт и зеркало. Где бы ни ложилась спать – в гостинице, в тесной одинокой квартирке или супружеской спальне.

Ева поднялась и подошла к окну. Кружатся снежинки. Горят фонари, хотя совсем почти светло. Позднее утро, декабрь, на календаре – тринадцатое декабря, если оторвать листок – вот так, – наступит четырнадцатое. Сегодня. Что же это за город, в котором я живу?

Минск. А вчера был Вильнюс. Позавчера она была полькой в маленьком городке Ольштине, где аккуратные домики и много озер, а в старом центре по вечерам играет оркестр. Она уже не вспомнит, как ее звали позавчера и как звали позапозавчера. Был город Щецин, а перед этим Гамбург, а перед этим Амстердам. Она определенно движется с запада на восток, между пятидесятой и шестидесятой параллелью. Куда?

Нельзя об этом задумываться. Надо смело и счастливо прожить этот день, Ева Александровна, не надо помнить. Следует верить, что это всего лишь легонькое психиатрическое расстройство. Никому не надо об этом знать.

* * *

В ее власти было вообще не ходить на работу. Все равно завтра она проснется в другом доме, в другом облике, с другим паспортом на тумбочке. Или на комоде. Или на табуретке – на чем-нибудь, что стоит у кровати, что можно придвинуть к кровати. Где будет завтра Ева Александровна Петровская? В смутных воспоминаниях. Или нигде. Прошлогодняя фантазия.

Она никогда не помнила телефонов. Нет памяти на цифры. А записи не сохраняются, когда во сне перескакиваешь из одной жизни в другую, похожую, но не такую.

Когда-то, помнится, она была учительницей. Потом стала воспитательницей в детском саду. Потом медсестрой. Потом врачом. Потом чиновником в медицинском ведомстве. Потом опять чиновником при каких-то лесозаготовках. Потом бизнесвумен, вице-президентом крупной фирмы. Потом секретаршей. Сегодня она журналист в приличном журнале, немного глянцевом, но все-таки приличном, без излишней желтизны. Интересная работа; надо поярче прожить этот день.

Она шла по улицам незнакомого города, который был ей родным. Ева Александровна родилась здесь и выросла. Какой красивый, чистый город. Какой белый снег на карнизах, как он кружится, мокрый, желает удержаться на траве, на крышах, хочет жить, эфемерный, преходящий. Как прекрасно быть снегом на один день.

Прожить его – так, чтобы потом не жалеть. И увидеть вечер.

* * *

– Ева, разреши тебя угостить?

В уютном уголке кафе, где столовалась почти вся их редакция, пахло сигаретным дымом и мокрой шерстью. Андрей, зам главного редактора, сидел напротив, вертя в пальцах ай-фон, время от времени чуть не роняя его в коньячную рюмку.

– С какой стати? – она прищурилась.

– Просто так, – он улыбнулся. – День был тяжелый…

Он оглянулся. Потом вдруг наклонился через стол, провел большим пальцем по ее щеке и откинулся обратно, тяжело дыша.

Она подняла брови.

– Я схожу с ума, – тоскливо признался Андрей. – Я схожу по тебе с ума, Ева.

И, не дожидаясь ответа, позвал официанта:

– Еще сто граммов коньяка, пожалуйста, да, того же… И два эспрессо.

Ева закурила. Андрей сидел перед ней, решительный и трогательный одновременно.

– И что? – спросила она, помолчав.

– Ты ведь не любишь мужа. Слушай: переезжай ко мне.

– Я подумаю, – она мягко улыбнулась.

– О чем тут думать? Поехали ко мне, ну пожалуйста…

– Завтра, – она затушила в пепельнице едва начатую сигарету. – Завтра обязательно.

* * *

Она проснулась в темноте. Зима; утро. Нащупала кнопку лампы на тумбочке. Зажмурилась от вспыхнувшего света. Вот они, зеркало и паспорт: лежат друг на друге, как любовники.

Первый взгляд – на себя… Загорелое круглое лицо, каштановые волосы: Елизавета Григорьевна Петренко. Гражданка Украины. Позавчера мы вернулись из Турции – я, муж и близнецы… Так, двое детей, вот их фото в рамке на тумбочке, Саша и Оля. Рядом на кровати пустое место: муж уже встал, гремит кастрюльками на кухне, готовит завтрак.

– Деточка! Ты уже проснулась? Малым я сварил гречневую кашу, а ты что будешь?

Она улыбнулась. Муж показался в дверях спальни, поверх халата – смешной кухонный фартук, привезенный из Лондона.

– Спасибо, я сама себе сделаю омлет…

– Мама! Он порвал мою резиночку!

Ворвалась девчонка, щекастая и очень похожая на мужа, а за ней мальчишка, на полголовы ниже и килограмма на три легче.

– Я нечаянно. А ты ябеда… Мама! Мы хотели сегодня пойти за нашим щеночком, ты помнишь?

Она вспомнила: в самом деле, насчет собаки решено, щенка выбрали, сегодня после трех их ждет заводчица. Далматинец, как в мультике, смешной, черно-белый…

Сидя на краю постели, обняла детей, чувствуя их запах – мыла, кожи, детского пота.

– У меня сегодня очень трудный день… Могу не успеть… Давайте так: если не сегодня, то завтра, я обещаю. Завтра, хорошо?

* * *

Она проснулась и первым делом потянулась к тумбочке. Евгения Игоревна Петрова. Золотисто-смуглая, с вьющимися волосами, высокими скулами и немного курносым носом. Похожа на Елизавету Григорьевну – если бы той чуток похудеть.

Но Елизаветы в Киеве больше нет. Нет мужа рядом – кровать узкая, квартирка крохотная. Нет детей. Я не замужем, я свободна, мои родители живут в Америке, брат – в ЮАР. А я живу…

Она выглянула в окно. Туман. Блестит мостовая.

Город Москва.

Хорошо бы поярче прожить этот день.

* * *

Ночью все поверхности оказались матовыми. Матовый асфальт и неблестящие витрины, матовое небо. Тусклые двери супермаркета разъехались навстречу, толчком выпустили волну теплого влажного воздуха, и Женя вошла. Стойки, ребра металлических тележек, ряды уставленных товаром полок были подернуты будто инеем. Мягко блестел отделанный плиткой пол.

Из десяти касс работали только две. Женя прошла вдоль полок, механически бросая в тележку то пачку соли, то банку консервов, то башенку кефирной упаковки. У холодильника с йогуртами стоял человек в короткой черной куртке, матовой, как этот вечер.

Женя мимоходом взглянула ему лицо. Отвела взгляд, потом посмотрела еще раз. Человек шевелил губами, читая надписи на пластиковой коробочке, у него было удивленное и счастливое лицо.

– Сахар, натуральная вишня… Вишня! Сто двадцать пять граммов… хорошо, – он фыркнул, облизнулся, быстро поставил йогурт обратно на полку и, пройдя несколько шагов, подхватил с полки плитку шоколада.

– Тертое какао, сахар, какао-порошок, какао-масло, эмульгатор-лецитин… надо же… ароматизатор «Ваниль», идентичный натуральному. Может содержать в незначительном количестве молокопродукты и орехи… Сто граммов. Ой. Много.

На лице человека в черной куртке появилось выражение, похожее на экстаз. Он икнул и осторожно вернул шоколад на место.

Женя подумала и взяла с полки другую плитку – с молоком и орехами.

– Этот не такой вкусный, – шепотом сказал странный покупатель. – Вот этот, черный, с какао и эмульгатором… Просто чудо.

– Вы пробовали?

Она чувствовала себя, как весенний снег. Ее жизни в облике Жени оставалось несколько часов. Зачем она покупает шоколад? Она не сможет забрать его с собой в будущее, где новый город, новый облик и новая жизнь. Новый паспорт. Хорошо, что мы живем в век поголовной паспортизации – по крайней мере, можем оперативно установить собственную личность.

Человек в черной куртке судорожно сглотнул.

– Сто граммов шоколада, – сказал и улыбнулся. – Да, я пробовал. С какао и эмульгатором.

– Что за дрянь этот эмульгатор?

– Не знаю. На вкус не определяется.

Приятельски кивнув Жене, он переметнулся к полке напротив и снял полукилограммовую упаковку мюсли. Прочитал состав, всматриваясь в крохотные строчки, и вдруг поперхнулся.

– Вот же дрянь… Ну разумеется, способ приготовления: залить кипящим молоком и оставить на… Как можно вот так, в открытом доступе, продавать неготовые продукты?!

– Вы что, впервые видите мюсли? – удивилась Женя.

– Как сказать, – он смутился, было видно, ему хотелось произвести на Женю хорошее впечатление, и тот факт, что он никогда не видел мюсли, мог его скомпрометировать. – Это… это вкусно?

– Мне нравится. Но, конечно, надо залить горячим молоком и поставить в микроволновку…

– Там йогурты очень вкусные, – посоветовал он несмело. – Там, в холодильнике. Попробуйте.

Он похож на гостя из голодной страны, подумала Женя. Из дальнего поселка, затерянного в пространстве и времени. А с виду – такой же, как все, человек из толпы. Бродит поздним вечером по супермаркету, но при нем нет ни сумки, ни тележки для продуктов, ни единой покупки.

Безденежный? Всякое бывает…

– Почему же вы себе ничего не купили? – спросила она осторожно.

Он улыбнулся.

Только что Женя была уверена, что перед ней блаженный – чудак или, может быть, даже городской сумасшедший. Теперь, когда он улыбнулся, из глаз его исчезло мечтательное выражение. Он смотрел прямо и остро, в его взгляде был блеск хирургического инструмента.

– Вы забыли салфетки, – сказал он вкрадчиво.

– Что?

– В вашем списке покупок были еще салфетки. Вы сейчас пойдете к кассе, а салфетки забыли.

– Спасибо, – сказала она, растерявшись всего на секунду.

Новый способ знакомиться? С салфетками этот человек угадал, но Женя решила не выказывать ни удивления, ни заинтересованности…

Если это специалист по съему, желающий соблазнить женщину на одну ночь – порядочную, заметьте, женщину, без всяких легкомысленных склонностей… Ловелас? Спортсмен-соблазнитель? А почему бы и нет, если завтра Женя проснется далеко от Москвы, и звать ее будут по-другому, и, что самое смешное, – окажется, что ее всегда так звали. Прошлое сидит на булавке, как дохлая бабочка, подшито в архив со множеством любительских фотографий: с мамой, с братиком, в школе, в институте…

– Спасибо, – повторила она рассеянно. Бросила в тележку упаковку ярко-синих салфеток и направилась к кассе. Незнакомец, снова забыв о ней, двинулся параллельным маршрутом; краем глаза Женя увидела, как он берет с полки огромную бутылку вермута.

– Вино виноградное, сахар, натуральные добавки (настои ароматических трав), спирт этиловый особой очистки… Два литра…

Звякнуло стекло. Женя быстро обернулась.

Незнакомец стоял у стеллажа, бледнея и на глазах оседая, клонясь к земле. Хватаясь левой рукой за полки, чудом удерживая в правой бутылку вермута, он стекал на пол, как поток расплавленного воска.

Бутылка звякнула о плитку, развалилась, и запахло вермутом на весь огромный зал. Человек тяжело дышал. Лицо его приобрело нежно-салатный оттенок.

– Что с вами?

Никого, кроме них двоих, не было в промежутке между двумя стеллажами, только в отдалении, на другом конце зала, маячила старушонка с тележкой.

– Ч-что это было? – пробормотал человек. Его глаза косили – казалось, он вдребезги пьян. Но минуту назад он был трезв как стеклышко!

– Зачем это представление? – спросила она укоризненно. – Сейчас явится охранник и вышвырнет вас. А может, вызовет ментов, и ночевать вам тогда в обезьяннике!

Человек смотрел на нее с пола, из лужи вермута, снизу вверх. В его глазах был настоящий ужас, а лицо сделалось матовым, как лампочка «Филипс». И этот цвет, бледно-зеленый цвет кожи… Неужели можно так притворяться?

– Это… Ал…коголь?

Женя пошевелила носком сапога горлышко бутылки, оставшееся целым:

– Это был вермут. Основа для коктейлей.

По проходу уже шел охранник – неторопливо, обреченно, заранее костеря под нос пьяного покупателя.

– Вставайте, – решительно сказала Женя.

Человек замотал головой. Болезненно сморщился:

– Башка… Голова…

– В чем дело? – охранник остановился рядом.

– Человеку плохо.

– Да от него разит на полверсты! «Плохо»!

– Разит, потому что он бутылку разбил случайно…

– И кто заплатит за товар?

– П-помогите мне, – пробормотал человек на полу. – Н-на воз…дух…

– Он только что был трезвый, – сказала Женя охраннику. – И он не дебоширит.

– Ваш знакомый?

– Нет…

– Помогите, – незнакомец смотрел умоляюще. – Женя…

– Так, значит, все-таки знакомый, – сказал охранник тоном обвинителя.

– Я заплачу за этот проклятый вермут, – она разозлилась, но больше на охранника, чем на несчастного пьяницу.

Человек на полу протянул к ней руку:

– По…жалуйста!

Она, ругнувшись про себя, протянула руку в ответ. Цепляясь за тонкий локоть, тяжелый мужчина кое-как поднялся, навалился на тележку с Жениными покупками и, толкая ее перед собой, направился куда-то в недра магазина.

– Не туда!

Он качался, то и дело рискуя обрушить полки. За ним шлейфом тянулся запах вермута. Проклиная все на свете, поддерживая его и толкая, Женя кое-как добралась до касс. На нее глазели – девушки-кассирши, поздние покупатели, охранник, контролер, уборщица. Пьяница висел на ее плече, наваливаясь то на Женю (тогда она чуть не падала), то на тележку.

Ну и что теперь с ним делать?!

Выбравшись за стеклянные двери, она сгрузила пьяного на скамейку под фонарем, у въезда на автостоянку.

– Значит, так. Я понятия не имею, кто вы такой, откуда меня знаете, и не могу тут нянчиться, меня муж ждет!

– У вас нет м-мужа, – пробормотал пьяный, видимо пытаясь навести глаза «на резкость». – Тут аптека… Дежурная… Что-нибудь против… этого… против…

– Вытрезвитель!

– Н-нет… Сорбент. Энтерос…гель.

* * *

– Гидрогель метилкремниевой кислоты, – читала она вслух. – Вспомогательные вещества – подсластители. Вода очищенная…

Препарат предназначался для выведения из организма токсических веществ. Женя не имела понятия, как это поможет пьяному, но незнакомый человек, уже доставивший ей множество проблем, не собирался принимать лекарство. Сперва он пожелал, чтобы Женя прочла вслух состав, а потом, вдруг приободрившись, взялся изучать инструкцию сам: способ приема, показания и противопоказания, и дальше от строчки к строчке, включая адрес производителя.

На его белом лбу выступили капельки пота. Дочитав, незнакомец откинулся на скамейку и глубоко, прерывисто вздохнул.

– Спасибо, Женя.

Он говорил тихо и выглядел обессиленным, но все признаки опьянения исчезли. Даже запах вермута выветрился.

– Если это цирк, – проговорила она с угрозой, – если вы притворялись все это время…

– Нет! – он выставил ладонь, будто защищаясь. – Я… как я могу вас отблагодарить?

– Просто оставить в покое. Откуда вы знаете мое имя?

– А вы? – он вдруг подался вперед, при свете фонаря вглядываясь в ее лицо. – Откуда вы знаете свое имя? А-а-а… Женя… Не отворачивайтесь… секунду…

– Мне пора, – сказала она и поднялась со скамейки.

– Женя… Да вы ведь не человек, – с удивлением и страхом сказал незнакомец за ее спиной.

Она вздрогнула и остановилась.

– Вы только не волнуйтесь, – сказал он виновато. – Я тоже, в общем-то, не человек. Я сканер.

* * *

– Я сканер. Пожиратель информации, потребляю ее прямо и косвенно.

– Вы чувствуете вкус шоколада, читая состав?

– Да. Чувствую вкус и включаю в обмен веществ. Мне достаточно этикетки. Если знакомы все ингредиенты… Я так ошибся с вермутом! Почти три промилле за долю секунды…

– Вы хотите, чтобы я в это поверила?

– А вы-то сами? Кто вы?

Пошел мокрый снег. Становилось холодно.

– Я Женя Петрова. Спортивный врач, работаю в фитнес-центре…

– И больше ничего?

Она вернулась и села рядом:

– Ну? Кто я, по-вашему?

– Вы проклятие, – тихо сказал мужчина.

– Что?!

– Вы проклятие. Некто, живущий сейчас в Канаде, проклял кого-то, живущего сейчас… дайте посмотреть…

Он внимательно заглянул ей в глаза.

– Проклял человека, живущего в Новосибирске или где-то рядом. Вы – проклятие. Вы идете к нему. И, судя по сроку вашей жизни, по скорости продвижения… Сколько вам дней?

– В смысле? Мне двадцать девять лет…

– Вы не помните, сколько дней вы существуете? Мне кажется, на первый взгляд десять или двенадцать. Дней через пять самое позднее вы найдете его. Того, кому посланы.

Шел снег.

– И что тогда будет? – спросила Женя.

– Посмотрите на меня внимательно.

Он коснулся кончиками пальцев ее висков.

– Тот, к кому вы идете, – мужчина. Женщина, проклявшая его, хочет, чтобы он умирал долго. Чтобы он испытал разорение, позор, болезнь, чтобы его предали собственные дети, чтобы он спился, чтобы умирал много лет. Каждый день осознавая, что с ним происходит.

– Перестаньте, – быстро сказала Женя.

– Извините, – ее собеседник убрал руки. – Зря я… это.

Снег валил тяжелыми хлопьями.

– Допустим, – сказала Женя, – я что-то такое про себя знала… Догадывалась.

– О чем именно?

– Что я… Ну вот скажите, это нормально – каждый вечер класть рядом паспорт и зеркало? И каждое утро помнить, что вчера был другим человеком?

– Для проклятия это нормально.

– Погодите. Я не злая. Я никого не знаю, кто жил бы в Новосибирске. Да и как я могу все это проделать с человеком – все, что вы сказали?

– Не знаю. Я никогда никого не проклинал. Я многого не понимаю в человеческой жизни – я просто сканер. Мое дело чувствовать, а не анализировать.

– Ваше дело болтать, вы болтун и пьянчуга! А я сижу здесь и слушаю вас, как дура!

– Да, – сказал он тихо. – Вы совершенно правильно мне не верите. Это, пожалуй, мудрый выход для вас.

Она поднялась со скамейки – и села опять на прежнее место, на теплое, не занесенное снегом пространство.

– Что же мне делать?

– Ничего. Ничего тут не сделаешь, Женя.

– Я, наверное, завтра пойду к психиатру, – сказала она неуверенно.

– Завтра, – он улыбнулся. – Завтра – непременно.

* * *

Она проснулась и потянулась к тумбочке. На привычном месте стоял круглый мягкий пуфик. Паспорт; зеркальце. «Алиса Дмитриевна Ингергольд». Женщина с пепельными волосами, зеленоглазая, скуластая. Большая светлая квартира; снег за окном. На этот раз настоящий, крепко слежавшийся, глубокий белый снег.

Она стояла, чувствуя тепло батареи на уровне бедер и ледяное дыхание сверху, из приоткрытой форточки. Иногда влетали снежинки и садились ей на волосы; было легко и очень весело. Все ее прежние жизни, истории, встречи помнились смутно, вяло и нечетко, будто в самом деле это был сон. Она знала откуда-то, что с этого дня ей не потребуются паспорт и зеркало у кровати. Она знает, кто она, и будет оставаться собой – день за днем, год за годом.

Она оделась и отправилась в мастерскую. Она была архитектором, молодым, но очень перспективным. Сегодня в двенадцать встреча в мэрии; если ей сегодня повезет – а ей повезет! – она получит крупный, денежный и очень интересный заказ.

Она шла по белой улице, длинной и прямой, как стрела, а навстречу ей сквозь легкий снежок шел мужчина в длинном черном пальто. В какой-то момент все звуки стихли.

Она увидела его в толпе. И в ту же секунду он увидел ее.

Между ними было сто метров. Они шли, каждый по своим делам, навстречу друг другу. Летел снег, замирая в воздухе. Шагали по белому сапоги на высоченных каблуках; шагали блестящие черные ботинки. Шестьдесят метров. Идущие смотрели поверх голов – и друг на друга.

Сорокалетний бизнесмен, отец троих детей, семьянин, хозяин большого дома, спаниеля, кота; любящий муж. Порядочный человек. Чего ему не хватает в жизни?! Алиса Дмитриевна, однако, наперед уже знала, что без этого человека не сможет жить, равно как и он без нее. Что рутина закончена и теперь начинается счастье.

Сорок метров. Летели снежинки.

Двадцать метров. Ни один не ускорил шаг. Они шли, теперь уже не скрываясь, навстречу друг другу, будто заранее условились о свидании.

Десять метров. Пять. Три шага.

Они остановились одновременно.

Пар их дыхания сплелся в воздухе.

Змеи

В одном городе на берегу океана торговцы продают воздушных змеев. Там есть один старик в остроконечной шляпе: его змеи лучше всех и выше всех летают. Но если вы захотите купить у старика его змея, всегда окажется, что вы забыли дома кошелек и в карманах у вас недостаточно денег. Может быть, совсем нет, а может быть, не хватает всего нескольких монеток.

Вы тогда огорчитесь и откажетесь от покупки. Но старик добрый. Он улыбнется и скажет: ничего, берите змея сейчас, а деньги принесете завтра.

Назавтра вы принесете деньги старику на берег, но не найдете его. Будут ходить другие, молодые и старые, предлагать вам змеев и сувениры, но старика вы не отыщете среди торговцев, хоть с утра, хоть днем, хоть под вечер.

Вам будет неловко, но делать-то нечего. Скоро придет время уезжать из города на берегу океана. И вы уедете, оставшись должником старика с воздушными змеями.

Вы забудете об этой истории. Но вам начнут сниться странные легкие сны: как будто вы летаете. Поначалу вы даже обрадуетесь.

А потом ваши сны станут явью. Однажды вы превратитесь в воздушного змея и вылетите в форточку. И полетите через океан туда, на берег, где ждет вас старик в остроконечной шляпе.

Инфаркт

Тимур был из них самый трезвый, во всяком случае, не налетал на стволы, когда шел. Поэтому его посадили за руль. Саня просил – ну, останьтесь еще, ну, чего вы, хлопцы. «Льются пе-есни, льются вина, и стучат, стучат, стучат…» Но Витька сказал, что если они просидят еще полчаса, то он, Витька, своими руками пойдет бить морды, причем начнет с жениха. И тогда его заметут в местную ментовку, сказал очень рассудительно Витька. Так что поехали, пацаны, а то ведь и вы не удержитесь в смысле мордобития. Уж больно хари тут заманчивые.

Они вчетвером сели в Антошин джип, Тимур кое-как завел мотор и очень медленно, чтобы не слететь в канаву, вывел машину с кривой боковой улочки на чуть менее кривую, в прошлом Шестидесятилетия Октября. Кругом стояла темнотища, какой никогда не бывает в городе, свет фар увязал в ней. За разновеликими заборами гавкали собаки всех калибров, да с такой злобой, будто всю жизнь ненавидели именно этих случайных проезжих. Потом лай начал стихать – собачьи голоса отдалились, мимо потянулись косые заброшенные плетни. Тимур ехал, ехал и приехал в какие-то кусты смородины.

Пришлось выбираться из машины, потому что всех уже укачало. На небе не нашлось ни звездочки. Свадьба осталась позади, провалилась куда-то в душную ночь, и только отдаленное «умц-умц» еще сливалось с робким комариным звоном. В темноте пахло ягодами.

– Ребя, – сказал Игорь и убил кровососа на лбу. – Мы смородину подавили.

Джип стоял, уткнувшись конусами света в глухие заросли. Крапива поднималась чуть не вровень со смородиной, но мужественные кусты продолжали плодоносить: отражая боками фары, на ветках блестели здоровенные черные ягоды.

Витька бесстрашно вошел в крапиву – а чего она сделает, через джинсы-то – и принялся обдирать кусты, горстями забрасывать ягоды в рот. К нему присоединился Тимур; Игорь отошел в темноту по насущным делам. Антоша тяжело ворочался на заднем сиденье: он был самый пьяный. Он по полгода мог капли в рот не брать, а потом как дорвется до бутылки – и в стельку.

– Придурки, – сказал Витька, формулируя общее мнение. – Жлобы.

Тимур ничего не ответил – только ойкнул, случайно угодив рукой в самое крапивное пекло.

Вернулся Игорь, нашел свою сумку в багажнике и вытащил пачку влажных салфеток. Игорь был человек аккуратный; сегодня к нему долго клеилась местная девица Ленка, строила глазки и трогала под столом коленкой. А когда он, вняв Ленкиным призывам, все-таки соизволил ее потискать, явились какие-то местные мужики с претензиями. Самым неприятным оказался актерский талант, с которым Ленка изобразила оскорбленную невинность.

Вопрос разрулил Витька – он был мужик решительный и бывалый, на такого где сядешь, там и слезешь. Мужики ушли, но осадок остался: Игорь был разочарован, а Витька зол. Что касается Антоши, то он с самого начала – как только увидел столы во дворе, котлы, поварих, толпу нарядных родственников, как услыхал Сердючку в чудовищных динамиках, – с того самого момента впал в уныние и надрался, как зонтик, за полчаса. Тимур пытался всех помирить: все-таки приехали на свадьбу. С Санькой, женихом, на последних курсах института были очень дружны, Санька искренне звал друзей на торжество, в конце концов, они проехали такое расстояние! Привезли подарок – ящик хорошего коньяка, который был, кстати, опрокинут спьяну одним из гостей. Вернее, опрокинут столик, на котором стоял ящик, – вдребезги, только коньячный аромат поплыл над самогонным застольем.

Жених Саня с невестой Ирой жили уже года два, родня все давила – где штамп, где свадьба? Наконец решили расписаться и сыграть свадьбу, как положено. Человек пятьдесят родни и близких знакомых, сотня дальних знакомых, и всех надо пригласить, а то обидятся. Чтобы сидели за столами, поставленными прямо во дворе под брезентовым шатром, и пили по команде тамады с микрофоном. А подарки чтобы дарили деньгами, да еще сумму громко называли, чтобы соседи могли оценить. Такова древняя народная традиция.

– Как они меня достали, – сказал Игорь. – Ну и свадебка.

– Вас, ребятки, жестоко снобит, – заметил Тимур.

Никто не ответил.

Антоша наконец выбрался из машины. Икнул и быстро ушел в темноту. В отдалении протарахтел мотоцикл: надсадный треск мотора прочертил будто линию в темноте, обозначая шоссе.

– У нас вода осталась? – спросил Витька.

– Хрен его знает. Тимур, посмотри в багажнике.

Подсвечивая себе мобилкой, Тимур порылся в содержимом багажника и вытащил пластиковую бутылку – на дне ее болталось полстакана воды.

– Это что, все? Блин, надо было со стола прихватить.

– Надо было, – уныло согласился Тимур.

Витька помедлил – и отхлебнул. Протянул бутылку Тимуру:

– Будешь?

Тимур поглядел на Игоря.

– Пейте, – сказал тот, и Тимур заглотнул последние капли.

Игорь и Витька закурили. В тишине слышно было, как Антоша страдает где-то впереди за кустами – блюет и вполголоса матерится. Зловещий симптом: обычно от него слова матерного не дождешься. А тут достали.

– Давайте подождем, что ли, пока просветлеет, а пока разложим сиденья в машине да поспим? – неуверенно предложил Игорь.

– Пить охота, – Витька вытер руки о штаны. – Поехали лучше магазин искать.

– И хрен ты найдешь магазин в этой глуши, да чтобы ночью работал?

Помолчали.

– Все равно надо ехать, – сказал Витька. – Тимур! Ты как?

– Коньяка жалко, – сказал Тимур. – Лучше бы мы сами его выпили.

Порывом ветра чуть качнуло смородиновые кусты. И снова все стихло. На жестких листьях медленно, испариной, проступала роса.

Покачиваясь, вернулся Антоша. Заглянул в багажник, пошарил в темноте:

– Эй, тут бутылка была с водой…

– Была, только пустая. Антош, мы решили ехать магазин искать.

– Ох, – сказал Антоша и сел прямо на траву. Единственный из четверки, он явился на свадьбу в костюме, дорогом и приличном. Теперь штаны были измяты и перепачканы землей, от пиджака оторвалась пуговица, а галстук остался заложником где-то на свадьбе.

– В магазин, – настойчиво повторил Витька. – Тимурка, заводи.

– Сейчас, – Тимур поморщился, потирая живот. – Смородина эта, сволочь, кислая…

И быстро удалился в темноту, крикнув напоследок:

– Я сейчас!

Тихонько и нежно, пробуя голос, запела утренняя птица. Проступили очертания тополей у дороги; наметились, пока только контуром, далекие холмы, поросшие лесом. Пустая пачка сигарет, брошенная в траву, забелела во мраке ярким четырехугольником.

– Рассвет, – Витька докурил до самого фильтра. Один за другим на землю полетели два огонька и погасли, зашипев, в росе.

– Ну, где он там, водила наш?

– В принципе, – сказал Игорь, – я уже сам почти протрезвел, могу сесть за руль.

– Так что, мы его тут бросим? – Витька сдержал раздражение. – Тимур! Эй, Тиму-ур!

Откликнулся далекий голос, мол, скоро-скоро, оставьте меня в покое. Антоша дремал, привалившись к колесу, вздрагивая от утренней прохлады. На его костюм легла роса – как на траву и на листья смородины.

– Куда это мы заехали? – Витька огляделся. – Хорошо Антохе на джипе, посадка высокая, а то моя тачка на этих камнях давно бы пузо себе продырявила… Антоха! Вставай! Праздник закончился!

Антон ответил мычанием.

Игорь снова закурил. Вместо черной тьмы вокруг была теперь серая муть. Туман поднимался от земли, с каждой минутой становясь гуще. Очертания далеких холмов снова пропали.

– Нелетная погода, – пробормотал Витька. – Пить охота, хоть росу с листьев слизывай. Ти-има!

В тумане ответ прозвучал глуше. Витька двинулся на звук, оступаясь, матерясь вполголоса, обходя выступающие из земли не то пни, не то…

Он присмотрелся.

Прямо перед ним – вернее, под ним, на земле – обнаружилась поваленная оградка, не крашенная много лет. Прутья проржавели. Надгробие ушло в землю почти полностью, только края торчали.

– Вот зараза…

Витька огляделся. Отовсюду из тумана проступали надгробия, позеленевшие, поросшие мхом. Нигде не было крестов: советские могильные камни походили на гробы, вставшие дыбом. Кое-где на очень старых обелисках темнели звезды из фанеры, редко – жестяные, с остатками краски-серебрянки.

Он вернулся к машине одновременно с Тимуром. Тот был бледен, лицо светилось в полутьме, как полинявшая луна:

– Это кладбище. Какого лешего нас сюда занесло?!

– Ты же нас сам сюда завез, – сказал Игорь укоризненно.

– А я знал? Я пьяный за руль вообще никогда не садился, так нет, вы пристали – едем, едем…

– Едем, – сказал Витька.

Рассветало с небывалой скоростью. Проявился джип и смородиновые заросли на краю старого кладбища. Маленькое, поросшее сорняком, оно выглядело поразительно, космически забытым: как будто и дети, и внуки, и правнуки здешних покойников исчезли с лица земли, а вместе с ними исчезла и память. В отдалении, откуда вернулся Тимур, высился каменный обелиск.

– Паршиво получилось, – сквозь зубы признался Тимур. – Сел я вроде как на пустыре, пока сидел – прояснилось, вижу – вокруг кладбище, оборачиваюсь – а за спиной у меня вон тот здоровенный памятник, и я как раз под ним.

– Забудь, – коротко отозвался Витька. – Покойникам все равно.

Они подобрали Антошу, который снова задремал, и пристроили на заднем сиденье. Потом Тимур сел за руль, задним ходом съехал на проселочную дорогу, где навеки, казалось, окаменели в глине отпечатки тракторных гусениц. Развернулся, снова ломая кусты, и повел машину к трассе.

* * *

В пять утра они обнаружили магазинчик на краю села, но тот был закрыт наглухо, стучи не стучи. В полшестого добрались до заправки, где слыхом не слыхивали о безалкогольном пиве, а из бензина имелись только девяносто восьмой и дизель. Купили воды, жадно выпили каждый по бутылке, прикупили кое-чего на дорогу. Потом взяли кофе в автомате и приободрились.

– Вечером заправлялись, – сказал оживший после кофе Антоша. – Тим, посмотри – там должен быть чуть ли не полный бак.

– Хватит, – сказал Тимур. – Потом найдем еще заправку.

Сонная девушка за прилавком, поначалу равнодушная, приободрилась тоже: заулыбалась, очень мило зарумянилась, и видно было, что ей приятны гости, особенно Игорь.

– Энергии нет, – с сожалением сказал Игорь, когда все вернулись в машину. – Нет у меня, братцы, куражу в шесть утра после гулянки. А девочка хоть и простенькая, но такая живая…

– Слетаются они на тебя, – проворчал Витька. – Как мухи.

– Вот еще, – Игорь обиделся. – Почему – как мухи? Известно, на что мухи летят… Как бабочки!

– Не завидую твоей будущей жене, – сказал Тимур.

Игорь скорчил рожу:

– Ни слова о женитьбе, женах, свадьбе, а то Антошу опять стошнит.

– При чем тут я, – сказал Антоша.

Полностью разошелся туман. Взошло солнце; в траве у заправки лежали две собаки, подставив солнцу бока, с видом совершенного счастья на мордах.

– Умение радоваться жизни – внутреннее свойство, – глубокомысленно заметил Тимур. – Вот, казалось бы, наблюдаем бездомных кабысдохов со сложной судьбой. Но радость – величина абсолютная, эти псы сейчас счастливее меня, у которого есть дом, и работа, и, между прочим, карьерные перспективы.

– Мужики, давайте встанем на обочинку и поспим, – Антоша мучительно зевал, похожий на Щелкунчика, прикрывшего пасть ладошкой.

– Я домой хочу, – сказал Витька.

– И я, – поддержал его Игорь. – Я помыться хочу в нормальном душе.

– Да и кто тебе мешает спать, – добавил Тимур. – Витька за руль сядет.

– Ладно, – Витька потянулся. Несколько лет в своей разнообразной жизни он работал таксистом и обожал междугородние, «дальнобойные» заказы. – Дрыхните, сынки, как устану – разбужу кого-нибудь.

И он рванул с места, взвизгнув колесами, чтобы напоследок порадовать «королеву бензоколонки». Солнце поднималось выше, и окрестный пейзаж становился с каждой минутой теплее и ярче.

* * *

От Гулятичей к Сиромахам. В населенных пунктах Витька только чуть-чуть сбрасывал скорость. В воскресенье, в седьмом часу утра, жизнь кипела: вдоль обочины гнали коров. Катили на велосипедах мальчишки с удочками. Вдалеке звонил церковный колокол, его звук призрачно стелился над лугами, над холмами, над дорогой.

От Сиромах к Веселому. На разъезде Витька притормозил, чтобы свериться с картой. Тимур опустил окно – и тут же выскочил из машины, раскинул руки:

– Нет, ну вы посмотрите!

Справа тянулся лесок и в еловых кронах пели птицы. Слева открывался луг, идущий вниз, к реке, которой не было видно, только вереница далеких ив – и еще подробная карта – указывала, где она должна быть.

– Ну, поехали, – сказал Игорь.

– Игореха, ты когда в последний раз на природе был?

– Поехали, я сегодня вечером обещал Катьку выгулять. Она и так злится, что не взял ее на свадьбу.

Витька молча вытащил из багажника три банки энергетика и раздал всем, кроме задремавшего Антохи. Шикнули, теряя целостность, жестяные крышки.

– Санька на нас обиделся, – сказал Тимур.

– Хрен с ним, – отозвался Витька.

– Ругаю себя, что вообще поехал, – пробормотал Игорь. – Еще эта телка пристала…

– Знал бы, когда собирать своих бабочек, а когда придержать.

Игорь вздохнул. Он был смугл, черноволос и до неприличия голубоглаз; хуже – он был невыносимо обаятелен. Когда он улыбался большим жестким ртом, на щеках его, покрытых вечной мужественной щетиной, залегали ямочки. Катька была у него, кажется, четвертая постоянная подруга и ревновала отчаянно. И правильно делала. Более того: Санькина невеста, а на самом деле гражданская жена, тоже когда-то спала с Игорем, еще во времена студенчества, но только один раз. Санька не знал, слава богу.

Сегодня ночью Игорь на чем свет ругал себя, что поехал на эту свадьбу. Но с утра, с того момента, как они нашли заправку, его досада понемногу начала протухать – и теперь, на солнышке, совсем протухла, уступая место благодушию.

– А все-таки славно, – Тимур будто прочитал его мысли. – Когда бы еще мы собрались и рванули вот так, вместе, на Антошкином джипе? Чтобы утром пить кофе на заправке? Чтобы смотреть на эти поля… Вы поглядите, какая красота!

Солнце начинало припекать. Антоша спал в машине, подложив под голову свернутый пиджак.

– «Ха-ра-шо, все будет харашо!» – гнусаво запел Витька, и в его пение вдруг вплелось далекое слабое поскуливание.

* * *

Дно глубокой ямы было засыпано мусором, стенки почти отвесные. Здесь, кажется, добывали песок, потом собирались хоронить отходы, потом бросили все как есть. На донце трехметровой западни сидел, затравленно глядя вверх, щенок дворняги – тощий, неопределенно-серого цвета, давно впавший в отчаяние. Увидев наверху людей, он заскулил и одновременно зарычал, вжимаясь в землю.

– Опа, – сказал Витька.

– Я спущусь и его вытащу, – сразу предложил Тимур.

– А если он тебя цапнет? – Игорь присел на корточки. – Просто с перепугу. Он же дикий. А тебе потом уколы от бешенства.

– Что ты предлагаешь?

– Во-первых, у нас где-то были остатки колбасы позавчерашней. Он поест и подобреет. Во-вторых… у Антоши в багажнике лестницы, конечно, нет?

* * *

– А еще чего вам? Лестница, лебедка, бетономешалка… У меня тут не строительный заводик!

Пес ловил куски колбасы на лету. Он был очень голоден. Наверняка сидел здесь уже несколько дней.

– И как этот дурень туда свалился?

– Все мы бываем дурнями, – философски изрек Игорь. – Если спустить туда толстую ветку…

– Это собака, а не белка! По вертикальному стволу не полезет. По идее, если обвязать его под мышками веревкой…

– И кто будет обвязывать?

– Хлопцы, – сказал Витька. – Это не болонка. Это серьезный собачий мужик. Он выйдет сам, ему просто надо организовать еще одну ступеньку. Взять доску, привесить, как качели, на две веревки… Веревка-то у тебя найдется, Антон?

* * *

Операция по спасению пса заняла полчаса, никак не меньше. Животное проявило прямо-таки академическую сообразительность – при виде старой покрышки, спустившейся сверху на веревках, пес моментально сориентировался, доскочил до новой опоры, подтянулся, прыгнул, упал животом на край ямы и через секунду уже несся прочь, не оглядываясь на спасителей и не собираясь благодарить. Энергию ему давала любительская колбаса, позавчерашняя, но еще вполне пригодная.

Все четверо пришли в удивительно благодушное состояние. Игорь помог Антоше свернуть трос; посмеиваясь, потягиваясь, отряхивая ладони, вернулись к машине. Солнце поднялось еще выше, птицы пели над дорогой, над лесом и над лугом, где таяла, исходя дымком, роса.

– Давай спустимся к речке и искупаемся, – предложил Игорь.

– Там курице по колено, – Витька почесал грудь. – Поехали, ладно.

– Я спать хочу, – Антоша снова забрался на заднее сиденье. – А вы делайте, что хотите.

– Поехали, – согласился Тимур.

– Эх, – признал Игорь. – Надо ехать.

Джип свернул на развилке и покатил от Веселого к Пятичам и дальше согласно карте. Витька смотрел на дорогу. Игорь рядом с ним задремал. Антоша спал как младенец, сопя и шевеля губами. Тимур, сбросив туфли, подтянул колени к животу и задумался о красоте земли – о том, как прекрасны луга, и далекие лесополосы, и кружащие над ними большие птицы, и маленькая церквушка на пригорке, и старое кладбище с покосившимися оградами…

Тут Антоша закричал, да так, что Витька чуть не выпустил руль.

– Ты че, придурок?!

Джип притормозил. Антоша сел, вращая глазами, и видно было, что он не шутит и не притворяется: что-то в его сне было такое, что крик вырвался сам по себе.

– Антон, – Тимур хорошенько тряхнул его за плечи. – Ты чего?

– Ой, блин, – жалобно сказал Антоша. – Отравился я, наверное, их поганым самогоном.

Витька ругнулся и снова начал набирать скорость.

– Мы все их самогон пили, – рассудительно заметил Тимур. – И незачем так орать.

Антошу передернуло. Он потер лицо, обхватил себя за плечи, будто замерзая – хотя в машине было душно:

– Явственный такой кошмар. Как наяву. Будто мы ночью на каком-то старом кладбище, могилы проваленные, крестов нету, а столбики такие…

Тимур и Игорь переглянулись.

– Алкоголик, – нежно сказал Витька. – Ты что, не помнишь, где мы ночью смородину жрали с куста? Где тебя рвало, а Тимурка…

– Ну, перестань, – дернулся Тимур.

Антоша мучительно заморгал:

– Я, это… Помню, как у невесты туфлю украли, а потом – сразу мы кофе пьем на бензоколонке. Такой, понимаете, монтаж…

Он засмеялся, но явно через силу.

– Чего орал-то? – поинтересовался Витька. – Ничего там страшного нет, на этом кладбище. Смородина вкусная.

Антоша перестал смеяться.

– Ну… там еще было кое-что… приснилось. И вообще, это моя машина, когда ты пустишь меня за руль?

– Я еще жить хочу, – отрезал Витька.

Они поехали дальше. Антон заново разглядывал измятый, изгвазданный пиджак и штаны с пятнами глины на коленях, охал и тихонько вздыхал. Потом, извернувшись, залез изнутри в багажник и вытащил банку энергетика. Облился на ходу, плюнул, повесил голову. Хмурясь, откинулся на спинку сиденья.

Антон, внук крупного советского чиновника и сын талантливого бизнесмена, знал в совершенстве три языка. Объездил еще в детстве весь мир и был добрейшим, щедрым, безобиднейшим существом – полноватым и сонным флегматиком. Отец обеспечил его рабочим местом – и Антоша работал добросовестно, но звезд с неба не хватал; в нем не было ни капли снобизма. Женился в девятнадцать лет по залету, через год развелся и платил алименты на сына. Когда приходила охота, рисовал отличные комиксы и этим прославился еще в школе; к сожалению, его теперешняя должность не была связана с рисованием и с искусством вообще.

– Будешь еще спать? – спросил Тимур, глядя, как Антоша понуро качает головой в такт каким-то своим мыслям.

– Нет, – тот потряс банкой, слушая, как бесятся внутри остатки энергетика. – У тебя таблеток нет от головы?

– От головы гильотина хорошо помогает.

– Я не против, – Антоша поежился. – Слушай, Тим. Что там было, на кладбище?

– Ничего. Могилы. Смородина.

– А… и все?

– А что еще? Мы сначала не поняли, куда заехали. Думали, пустырь.

– Пустырь, – Антоша молча пошевелил губами. – А… какая там земля?

– В смысле?

– Сухая? Или… мокрая? Твердая или комками?

– А я откуда знаю? Темно, трава по колено, крапива… Ты свой костюм разгляди получше, увидишь, какая земля!

– Ох, – Антоша озабоченно потер виски. – Как башка трещит… Ребята, реально, у них самогон на грибах какой-то. Иначе с какого перепугу мне бы такое мерещилось?

– Да что тебе приснилось, скажи, наконец?!

Антоша долго молчал. Когда все уверились, что он не будет отвечать, тихонько подал голос:

– Мне приснилось, что там земля расседается. Под такой высокой штукой вроде обелиска. Как гнилое мясо. Вот так – агм… ш-шу… Расходится, со скрипом таким или… уханьем. На кладбище.

– В черном-пречерном лесу, – подал голос Игорь. – На черной-пречерной поляне… Отдай мое сердце!

Антоша вздрогнул и выронил банку. Печально заругался, полез подбирать:

– Машину всю залил, костюм изгадил… Еще и башка раскалывается. Ну, съездили на свадебку!

* * *

В восемь пятнадцать они остановились позавтракать в придорожной забегаловке. Витька набрал себе бутербродов с колбасой и моментально сжевал, Игорь и Антоша взяли по пицце и едва откусили по кусочку, а Тимур вообще не стал брать еды – ограничился кофе, который, против ожидания, оказался вполне приличным.

На столах лежали вышитые салфетки. Смирные июньские мухи ползали по красным и черным клеточкам, будто играли друг с другом в шахматы. Игорь улыбнулся буфетчице, та ответила равнодушным рыбьим взглядом, и это неожиданно его уязвило.

Дикие люди, думал он, глядя, как буфетчица наклоняется над соседним столиком, сметая тряпкой крошки. На Западе в ответ на улыбку принято отвечать улыбкой же. Видно, что человек к тебе с добром, а ты что?

У буфетчицы была красивая попа. Игорь подумал о Катьке, которую он сегодня обещал повести в ночной клуб, и невесть почему разозлился. Вот приедет он усталый, похмельный, с красными глазами – а ей плевать на его настроение, ей нужно танцевать, манерничать, рисоваться, по сторонам глазками постреливать…

Он осадил себя. Это было глупо и несправедливо, так думать о Катьке. Она всего два месяца как его постоянная подруга. Ждет, скучает, котлет небось нажарила…

Слишком много ненужных мыслей лезло в голову в это утро – от усталости, разумеется. Буфетчица, мухи, котлеты. Надо попробовать поспать в машине.

…И приснится какая-нибудь дрянь, вот как Антону.

Антоша икнул и промокнул белый лоб бумажным платочком. Тимур о чем-то думал, и глаза его смотрели внутрь. Витька меланхолично дожевывал последний бутерброд. Все мы устали, подумал Игорь. Все мы ели и пили какую-то дрянь. Добраться домой, помыться в душе, выспаться в своей постели – и все эти сны о расседающихся кладбищах вывалятся из сознания, как песок из опрокинутого кузова. Псу, которого мы спасли, тоже было жутко, пока голодал и мерз в яме. А сейчас вырвался, наелся и спит где-то на солнышке, забыв о плохом…

Старые могилы, бывает, проседают, и оттуда вырывается сноп фосфорных, светящихся в темноте искр. Рассказывал старый преподаватель в институте – якобы видел такое еще мальчишкой, долго заикался потом, его даже к бабке водили «выливать переполох». Преподаватель, надо сказать, действительно чуть заикался, особенно когда злился на особо тупых студентов. Ну и пусть его; в такое ясное летнее утро не стоит думать о каких-то там кладбищах…

Он тут же увидел его будто воочию – неровные плиты, два покосившихся креста у дальней ограды. Но ведь не было крестов? Ограды вокруг кладбища точно не было. Помнится, кусты, гнилые столбы…

– Ты чего? – спросил Тимур, и Игорь обнаружил, что на него все смотрят.

– Ничего, – он изобразил удивление. – А что?

Витька тряхнул головой:

– Вот, блин, в ушах звенит. От недосыпа. Ну, чего вы такие смурные?

– Устали, – сказал Тимур, и одновременно Игорь отозвался:

– Да так…

Антоша снова икнул, да так громко, что буфетчица оглянулась.

* * *

В машине они пережили маленький скандал – Игорь хотел курить, опустив окно, Антоша был категорически против:

– Вонища будет! Я же не курю, я терпеть не могу, когда в машине курят! Ты же знаешь! Давай остановимся, отойди на десять метров и дыми сколько хочешь!

Игорь, раздраженный, еле сдержался, чтобы не послать Антошу, куда друзей обычно не посылают. Согласился потерпеть; почти сразу его начало мутить, во рту пересохло, и вода мало помогала. А хуже всего – Тимур вдруг начал петь, сперва тихо, потом все громче.

– Заткнись, а? – обернулся к нему Игорь.

Получилось резче, чем он хотел. Тимур замолчал и нахмурился.

– Может, радио включить или диск поставить? – миролюбиво предложил Витька.

Включили радио, но ничего не нашли, кроме трескучей попсы. Тогда Игорь, по совету Антоши, поставил Энрике Иглесиаса, но Витька взбунтовался, определив музон как «сладенький». Против шансона возразил уже Тимур; Игорь менял диски, пока не нашел хард-рок, кое-как удовлетворивший Тимура, но тут Антоша жалобно сказал:

– Пацаны, уберите, у меня башка сейчас лопнет…

В конце концов они включили каждый по девайсу – мобильнику, плееру – и поехали дальше в наушниках. Тимур снова подпевал, иногда очень громко.

– Остановись, отлить надо, – сказал Антоша. Витька не услышал, Антоша выдернул у него наушник из правого уха и закричал с неожиданной злобой: – Остановись! Уссусь!

Витька сразу свернул к обочине. Дорога здесь была узкая, всего две полосы, давно не чиненная, разбитая грузовиками. На обочинах стояли одуванчики с невероятно длинными стеблями – желтые шапки и белые шары покачивались в полуметре над землей. Прокатили ржавые «Жигули», стих мотор, и сделалось тихо.

Антоша отошел за ближайшую елку. Тимур вертел головой, будто пытаясь определить стороны света. На бетонный столбик с давно смытой разметкой села бабочка-капустница.

Игорь жадно закурил. Протянул пачку Витьке и Тимуру.

– Слушай, – Тимур смотрел в небо, голубое, с редкими облачками. – Мы таки отравились, наверное, их самогоном. У меня теперь вроде бред наяву.

Игорь покосился на него, но ничего не сказал, только глубоко затянулся.

– Бред, – сквозь зубы повторил Тимур. – Сижу и думаю, как придурок, про это кладбище. Уже песни меняю, уже стихи вспоминаю, какие помню, про девок пытаюсь думать. Все равно лезет и лезет. И ведь вспоминаю, блин, такие штуки, которых и видеть не мог, потому что темно было.

Игорь курил, глядя в сторону. У него онемело лицо. Надо было сказать: «Я тоже» или: «Как, у тебя то же самое?» Но Игорь молчал и делал вид, будто навязчивое состояние Тимура его не касается. Перед глазами у него мельтешила будто бы сетка, будто туча мошкары затрудняла зрение, и казалось, что привычный мир расседается, как гнилое мясо. Твердые вещи, как дорога, и мягкие вещи, как спинка сиденья, и повторяющиеся вещи, как начало рабочего дня или новости по телевизору. Все они складываются в систему, в картину наших представлений о мире, но достаточно крохотного толчка, чтобы иллюзия растаяла. Мы смертны, висим над пропастью, и все твердые, мягкие, повторяющиеся вещи слишком хрупки, чтобы защитить нас от хаоса…

Но мы вернемся домой. Выспимся, успокоимся, примем душ. Ничего нет правильнее душа в родной ванной: мир сразу встанет на место. Ничего.

Зашелестели верхушками елки. Витька сплюнул, поглядел направо, налево; со времен древних «Жигулей» ни одной машины не показывалось.

– А мы правильно едем? – спросил вдруг Тимур. – Что-то дорогая какая-то…

– Воскресенье, – Витька сплюнул. – А дороги везде одинаковые. Возьми, если хочешь, карту в бардачке и проверь.

Вернулся Антоша, бледный до синевы и очень задумчивый. Молча сели в машину; елки поехали назад, промелькнула автобусная остановка, а на ней бабка с жестяным ведром, накрытым тряпкой. Тимур снова запел на заднем сиденье. Игорь плотнее надвинул наушники; звучала попсовая песенка из альбома, который слила ему на флешку Катька. Простая песенка с припевом: «Топ, топ, топ…»

…Люди, когда-то похороненные там, были забыты. Их дети и внуки сами умерли и лежали на других кладбищах, возможно, за много тысяч километров от родного, заброшенного, поросшего дикой травой.

Топ, топ, топ.

И фанерные звезды со следами серебрянки. Да хрен бы его побрал, это кладбище!

Он снял наушники, но припев звучал в ушах. Топ, топ, топ. Далекие медленные шаги.

* * *

К десяти тридцати воздух дрожал над разогретой дорогой, и вдалеке мерещились несуществующие лужи. В машине работал кондиционер, развеивая перегар и табачный дух, нагнетая прохладу.

Антоша пытался загрузить карту областей в свой телефон и открыть GPS-навигатор. Карта никак не хотела грузиться, а когда установилась наконец, телефон сдох – закончился заряд аккумулятора.

У Игоря был простой надежный телефон без всяких карт и отдельно – хороший плеер. Витька не доверял GPS-навигаторам, а Тимур ничего не смыслил в технике. Впрочем, это дела не меняло – машина шла по прямой, развилок на трассе не было, только съезды к деревням.

Игорь пытался дозвониться Катьке. Связь то возникала, то пропадала, пока не сгинула совсем. Странно. Он был уверен, что везде, даже в самой глуши, теперь есть покрытие. Может, дело в мобильном операторе?

Они ехали и молчали: Антоша пытался заснуть, мысленно проделывал йоговские упражнения, но расслабиться не удавалось ни на секунду. Игорь смотрел вперед; Тимур тупо рассматривал свои пальцы, массировал суставы и вглядывался в ладони, будто желая прочитать по ним судьбу.

В десять сорок две Игорь в первый раз оглянулся. Быстро повернул голову, посмотрел назад – и принялся тереть уши, и они сделались багровыми, как гребешок растревоженного индюка.

Тимур сделал вид, что ничего не заметил. Тогда Игорь обернулся еще, и еще, и еще раз. Он то заглядывал в зеркало заднего вида, то поворачивался всем телом и смотрел назад, всякий раз оказываясь почти нос к носу с Тимуром, но не фокусируя на нем взгляд; при этом лицо у Игоря было рассеянно-деловое – смотрю, мол, на кое-что необходимое, и ничего странного в этом нет. Просто оглядываюсь назад. Просто.

– Что ты все время вертишься? – не выдержал Витька.

Игорь не ответил. Вертеться на некоторое время перестал, сел, скособочившись, постукивая по ушам, будто туда попала вода.

Зато Тимур с Антошей начали переглядываться. Им не хотелось встречаться глазами – каждый пытался застать другого врасплох. Они смотрели искоса, натыкались взглядами друг на друга и быстро отворачивались; каждому очень хотелось заговорить. Никто не решался начать первым.

Игорь, прервав десятиминутный мораторий, оглянулся назад и снова начал вертеться, как на сковородке.

– Курить охота, – сквозь зубы сказал Витька. – Остановимся?

– Не надо, – быстро и как-то суетливо сказал Игорь.

– Я говорю, курить…

– Кури в машине, – вдруг разрешил Антоша.

Это было как гром среди ясного неба. Антоша сам смутился.

– Да, кури, – повторил тоном ниже, но очень уверенно. – Просто поехали вперед. Просто поехали, и все.

– Поехали, – пробормотал Тимур.

Витька крякнул:

– Мужики, я хочу нормально покурить, без суеты!

Джип остановился на обочине посреди поля, в стороне виднелось село, а в ста метрах впереди валялся остов легковушки, недавно сгоревшей дотла. На него не хотелось смотреть – но он все равно притягивал взгляды. Витька вышел на дорогу, остальные трое как сидели в машине, так и не трогались с места.

Витька помял в руках сигаретную пачку. Обошел машину, открыл заднюю дверь:

– Ну, в чем дело?

Игорь и Тимур переглянулись.

– Ты курить хотел, – пробормотал Игорь. – Кури скорее, и поехали.

– А то – что? – с каждой секундой Витька все больше раздражался.

– А ты сам не знаешь? – шепотом спросил Антоша.

Прокатил, посигналив джипу, облепленный грязью автобус и сгинул за пригорком. Тимур переглянулся на этот раз с Антошей. Залегла пауза, каждый ждал, что другой заговорит. Трое из четверых очень надеялись, что Витька начнет скандалить, материться и требовать объяснений: тогда станет ясно как день, что трое отравлены, во власти бреда, а Витька…

Витька побледнел. Его загорелое лицо за несколько мгновений сделалось желтым. Он продолжал мять в руках пачку сигарет, оттуда на жухлую траву сыпались крошки; трое отвели взгляды. Пауза из напряженной сделалась естественной, как труп: больше ничего не нужно было говорить.

Они молчали секунд двадцать, но каждому показалось – не меньше минуты.

– Мужики, – Тимур первым решился разорвать молчание. – Когда приедем домой… будем ржать друг над другом. Дома. А теперь… Теперь поехали, а?

– Это не смешно, на самом деле, – пробормотал Антоша.

– Это психоз, – шепотом предположил Игорь. – Или отрава. Вот у меня в ушах все время…

– Шаги, – быстро сказал Тимур.

Снова сделалось тихо.

– У тебя тоже? – тающим голосом спросил Антоша.

Витька хмуро переводил взгляд с одного на другого.

– Мужики, – пролепетал Антоша. – По-моему, мы зря здесь стоим… Вить, давай теперь я за руль сяду.

– Нет, – жестко отозвался Витька. – Я среди вас лучший водила. Я и поведу.

* * *

Теперь им сделалось легче – они говорили, говорили без умолку и хохотали так, что звенело в ушах.

– Я слышал, на свадьбе однажды отвергнутая подруга жениха…

– Да, я что-то такое тоже…

– Да, он бросил свою подружку и женился на другой, а та, первая, устроилась поварихой и всю свадьбу…

– Да, прикинь! Слабительное в холодец…

– В самогон слабительное, это – пять…

– Ты прикинь, только сели за стол, только тост за молодых, первое «горько»…

– А нам что, грибов в самогон накрошили?

– И как ломанутся все в сортир!

– Молодец, хорошо отомстила…

– Галлюциногенчики свежие, непросроченные…

– Только непонятно мне, – хриплым от постоянного смеха голосом пролаял Игорь, – кто Саньке с его Ирой мог отомстить? Они ведь живут уже сколько… Вот если бы Санька на другой женился…

– Какая разница! – бодро оборвал его Витька. – Мало ли, у них в селе, может, отомстили за то, что Санька устроился хорошо… Или что жили они в блуде без брака, не венчались, все такое. Мало ли в селе может быть сумасшедших?

Все разом замолчали.

Джип ехал на ровной скорости сто двадцать, Витька не гнал, потому что дорога была плохая, но не притормаживал даже в населенных пунктах. Урчал мотор, проносились назад поля, лесополосы, огороды.

Наконец пришлось остановиться перед железнодорожным переездом. Сзади остановился желтый микроавтобус, рядом – дряхлый и грязный «Фольксваген».

Поезда не было, но полосатый шлагбаум и мигающие огни обещали его скорое появление.

– По-моему, он отстал, – тихо сказал Антоша.

Игорь обернулся всем телом:

– Что?

– Он… отстал.

Тимур обхватил себя за плечи.

Секунду назад, когда машина встала перед шлагбаумом, он ясно представил себе придорожную забегаловку, где вышитые скатерки и мухи как шахматы, и буфетчица с круглым задом. На растрескавшийся асфальт перед кафе упала тень… Не туча набежала на солнце – упала тень, и ползет дальше, по трассе, не ускоряясь, не замедляясь, не останавливаясь никогда. Медленно, медленно ползет.

– Ему нас не догнать, – сказал Тимур неожиданно для себя. – Он… еле движется. А мы спокойно разгоняемся до двухсот.

– «Нас не догонят», – процедил сквозь зубы Витька.

– Зато он никогда не останавливается, – Антоша сглотнул. – Не задерживается. А мы стоим и ждем этого проклятого поезда!

Его голос вдруг сорвался на визг. Антоша съежился и по-девичьи закрыл лицо руками.

– Нас таки отравили? – глухо спросил Витька.

– А хрен его знает, – прошептал Игорь.

Он вдруг перекрестился и вслух стал читать Отче наш. Тимур, помедлив, последовал его примеру.

– Сдурели? – Витька облизнул губы.

Игорь дочитал молитву до конца и начал опять, Тимур сбился. Поезда все не было; издалека доносился еле слышный стук колес.

– Мы там нагадили, на кладбище, – сказал Тимур.

– Ты там нагадил, – пробормотал Антоша.

– А ты? – Тимур резко к нему обернулся. – Напомнить, что ты там делал?

– Мы же не знали, – сказал Игорь. – Мы не знали. Отче наш, иже еси…

– Мы просто были пьяные, – прошептал Антоша.

– Мужики, – Витька хлопнул ладонью по рулю, – у меня никаких галлюцинаций сроду не было, а дурь я за сто верст обхожу. Кто-то из вас пробовал?

– Ну, я, – признался Антоша.

– Похоже?

– Нет, – Антоша подумал. – Не похоже. Там весело было, ржали мы, рыбок ловили…

Колеса поезда стучали все ближе.

– Мужики, – сказал Тимур. – Никто нас не травил. Просто надо ехать, очень быстро ехать. И все.

Игорь дрожащей рукой взял бутылку воды, стоявшую между ним и Витькой, отхлебнул из горлышка и закашлялся.

– Я все вспоминаю это кладбище, – начал Тимур. – Оно какое-то… Там не все в порядке.

– А что должно быть в порядке? – вдруг рявкнул Витька. – Если ты лежишь спокойно в своей могиле, а кто-то пришел и насрал?!

Антоша всхлипнул.

– Не ори, – тихо попросил Тимур.

– Не мы первые, – Антоша поежился. – Сколько народу гадят на кладбищах. Развлекаются, спят, проводят черные мессы…

Игорь снова начал молиться вслух.

– Там могилы со звездами… – начал Тимур.

– Мертвые солдаты не стали бы за нами идти, – отрезал Витька. – Они…

Накатил поезд и замелькал, заглушив его последние слова: пассажирский, сине-зеленый, с белыми шторками на окнах, с табличками, которые невозможно было на скорости прочитать. Поезд вез людей далеко-далеко; четверым, сидящим в машине, захотелось перебраться в купе, в плацкарт, да хоть в пригородную электричку.

Грохот оборвался и почти сразу стих.

– Мы все четверо сошли с ума, – тоскливо предположил Тимур.

Шлагбаум не торопился подниматься.

– Ну давай, – забормотал со слезами в голосе Антоша. – Давай, давай… пожалуйста… Сука, пусти нас!

Послышался резкий звонок, и шлагбаум пополз вверх, открывая дорогу; Витька так рванул с места, что завизжали покрышки и повалил дым.

* * *

Следующие полчаса они молчали. Витька гнал, от него шарахались редкие встречные машины. Игорь оборачивался каждые десять секунд.

Было страшно не смотреть назад, не знать, что происходит за спиной. Еще страшнее было оборачиваться – Игорь всякий раз дергался так, что трещала шея. Оборачивал лицо к заднему стеклу и всматривался в тени на освещенной солнцем дороге, такой ясной, обыкновенной дороге, оставшейся позади. И в какой-то миг ему мерещился далекий силуэт.

Это всегда был обман зрения, всегда столбик пыли, или тень от тополя, или велосипедист, появившийся с проселка. От ужаса во рту появлялся противный привкус. Тенниска липла к телу, хоть кондиционер работал на полную мощность. Волна страха отступала – и после коротенького облегчения накатывала опять. И снова надо было оборачиваться.

На прямых участках Витька разгонял машину до опасной, очень опасной на такой дороге скорости. Нас не догонят, повторял про себя Игорь.

– Надо заправиться, – Антоша глядел через плечо водителя на стрелку бензобака.

– Увидишь заправку – скажи, – глухо отозвался Витька.

Чуть не врезались в козу на обочине. Витька скинул скорость, и очень счастливо: машину почти сразу повело на дороге, будь скорость повыше – улетели бы в кювет.

– Что это?!

– Колесо, – Витька не разжимал зубов. – Колесо меняем, мужики, быстро.

* * *

Запаска крепилась снаружи, зато ящик с инструментами Антоша хранил на дне багажника. Оттолкав машину к обочине, они суетливо, в восемь рук, стали извлекать, передавать друг другу, складывать на траве Антошину спортивную сумку, теннисные ракетки в чехлах, пустой баллон для акваланга, компенсатор, портплед, набор для пикника, складные стулья, одеяло, куртку, пакет с полотенцами, еще что-то, еще что-то, еще что-то. Наконец извлекли инструменты, поставили домкрат, взялись менять колесо, мешая друг другу локтями и советами. Каждый старался не оглядываться.

Игорь вытащил сигарету, сломал, бросил на обочину. Ему казалось, что Витька, закручивая гайки, копается слишком долго.

…Тень упала на дорогу, где на обочине – свежие окурки и пустая пачка из-под сигарет, брошенная Витькой. Там они ждали Антона, убежавшего за елку. Там они стояли и болтали, глядя в голубое небо, а сейчас там тень, она движется медленно, но подползает с каждой секундой ближе.

– Он ближе, – прошептал Антоша, будто услышав мысли Игоря. – Витя!

– Все, – Витька в последний раз подтянул гайку. – По машинам!

Они забросили в багажник, не разбирая, сумки, пакеты, ракетки, баллон; пара складных стульев осталась лежать на обочине, Антоша махнул рукой:

– Хрен с ними! Поехали!

И Витька газанул.

* * *

Через четверть часа все одновременно поняли, что машина быстрее, что Антошин джип – чудо, что за ним не угнаться. Идущий следом отстал; они обязательно оторвутся от него совсем, вот только бы заправку, хоть какую-нибудь бензоколонку, потому что кончается бензин.

– Витя! Заправка! – Игорь и Егор закричали одновременно.

Витька сбросил скорость. Въехал на заправку, с визгом остановился рядом с бежевым «Шевроле», чистеньким и новым, как игрушка. Схватил со стойки «пистолет», обернулся к Антоше:

– У тебя есть деньги?

– Карточка…

– Мужики, у кого есть наличные?

– У меня, – Игорь пошарил по карманам. – Полный бак, я на кассу!

Было жарко и плотно, как в бульоне. Игорь пробежал десять метров, отделяющих его от стеклянного магазинчика, где пестрели бутылки и коробочки, рекламные плакаты машинного масла, где угадывались силуэты кассира и покупателя; Игорю казалось, что он бежит очень долго, что он бежит по эскалатору, относящему его назад.

Наконец он распахнул стеклянную дверь. Внутри работал кондиционер. Блондинка расплачивалась у кассы: с платиновыми волосами до середины спины, в голубых обтягивающих джинсах, в красной футболке с глубоким вырезом, аппетитная фигуристая блондинка лет двадцати.

Игорь остановился у нее за спиной.

– А это у вас какая кола? А без сахара есть?

Блондинка говорила медленно, будто издеваясь. Будто нарочно растягивая каждое слово. Будто впереди у нее был целый день в шезлонге на берегу бассейна, а потом еще вечность.

– У меня нет сдачи, – сообщила кассирша, тетка лет тридцати, загорелая вовсе не пляжным, а огородным иссушающим загаром. – Посмотрите мелочь.

– Простите, – сказал Игорь, и ему тоже показалось, что он говорит очень медленно. – Нам нужно срочно. Мы очень спешим. Полный бак. Пожалуйста.

Он оглянулся, будто ища, к кому еще обратиться, но больше никого в «аквариуме» не было.

– Одну минуту, – сказала кассирша. – Сейчас я рассчитаюсь с девушкой.

Игорь посмотрел наружу. Витька, Тимур и Антоша стояли у машины, шланг торчал из бензобака, трое смотрели на Игоря со странным выражением в глазах.

– Вот, – блондинка рылась в кошельке. – Возьмите, я нашла…

– Скорее! – рявкнул Игорь.

Тень упала на дорогу в том месте, где валялся на обочине обгоревший остов «Жигулей».

– Что же вы хамите, – удивленно сказала блондинка.

Игорь хотел ей улыбнуться, открыто, с ямочками на щеках, как делал это обычно. Но не смог. Губы не слушались.

– Скорее, – пробормотал он чуть ли не умоляюще.

Блондинка наконец отступила. Кассирша, поджав губы, стала принимать у Игоря деньги и выбивать чек, а время шло и шло; когда мы останавливаемся, он двигается быстрее, понял Игорь и покрылся потом с макушки до пяток.

Он уже возле переезда. Возле железной дороги. Ничего, ничего, сейчас мы поедем, и он нас не догонит.

Заработала колонка. Запахло бензином. Блондинка остановилась рядом со своим «Шевроле». Скользнула взглядом по Игорю, посмотрела на Тимура, наконец слабо улыбнулась Антоше:

– Вы не могли бы мне помочь заправить машину? Я сама еще никогда не заправляла…

– Нам некогда, – сказал Антоша сквозь зубы.

Витька вырвал пистолет, и, едва закрыв отверстие бака, кинулся за руль. Игорь и Тимур уже сидели на местах. Антоша хлопнул дверцей перед носом блондинки…

Завизжали колеса, и блондинка едва успела отскочить.

* * *

Расстояние перестало сокращаться. Но оно и не увеличивалось, вот в чем проблема. По всем предположениям Тимура – оно должно было увеличиваться. Потому что машина идет на скорости чуть меньше двухсот, ей сигналят, орут, но и сигналы и крики улетают назад, не достигают слуха. Хоть бы никто не гнал через дорогу стадо в этот полдень. Хоть бы ни ремонта, ни объезда.

– Верую, в единого Бога верую… – бормотал Антоша.

– Может, нам найти церковь? – тихо спросил Игорь. – И спрятаться там?

Витька смотрел на дорогу.

Тимур подумал над словами Игоря.

– Почему ты считаешь, – он старался говорить иронично, – что эта… штука не пойдет за нами в церковь?

– По идее, она должна бояться Бога, – Игорь покосился на Антошу.

– По идее, она должна бояться солнечного света, машин, людей, всего, что есть в любом поселке…

Тимур представил, как они забьются в сельскую церковь и станут ждать затаив дыхание: тот, кто идет за ними, решится войти? Не решится?

Его передернуло.

– Просто надо быстро ехать, – сказал он уверенно. – Просто быстро ехать.

– Быстрее уже нельзя… – подал голос Антоша. – Мы и так…

Витька выматерился.

Тимур прислушался к своим ощущениям. Там, на бензозаправке, он чуть с ума не сошел: было ясное ощущение, что тот, кто идет за ними, приближается с огромной скоростью. Он был готов убить Игоря, который расплачивался, как черепаха, наверное, потому, что загляделся на красивую девочку.

Потом оказалось, что Игорь – Игорь! – на девочку даже внимания не обратил, но значения это не имело. Они летели, как стрела, по трассе, расстояние долго оставалось неизменным…

А вот теперь – в эту самую секунду! – оно стало увеличиваться. Тот, что шел за ними, понемногу отставал!

– Он отстает, – в ту же секунду сказал Антоша.

– Точно, – прохрипел Игорь.

– Витька, ты супер, – сказал Тимур. – Ты Шумахер. Ты лучше Шумахера. Давай, родной, оторвемся!

Витька ухмыльнулся.

Игорь откинулся на спинку кресла и глубоко вдохнул. Там, на заправке, он не догадался проверить мобильный – должна была появиться связь. Можно было попросить у кассирши стационарный телефон… Впрочем, кому звонить, что говорить? «Здравствуйте, мы на неизвестном километре незнакомой трассы, за нами гонится чудовище»?

Он засмеялся. С каждой секундой страх отступал и, отступая, делался комичным. Блин, неудобно-то как перед девушкой… Так грубо с ней… Не помогли заправиться, нахамили… Стыд-позор…

Он вспомнил, как облегали голубые джинсы ее маленькую, с кулачок, попу.

И в эту секунду закашлял мотор.

* * *

– Что с ним? Это твоя машина! Что с ним?!

– Я не знаю, – Антоша стоял перед раскрытым капотом, откуда-то из горячих масляных недр валил пар. – Наверное, это бензин… Такое было однажды от плохого бензина… Правда, зимой…

– Бензин ни при чем, – сказал Игорь. – Он закипел, и все.

Джип стоял посреди дороги. Вбок уходил раздолбанный проселок, в пыль было вдавлено раскатанное почти в лепешку ведро. Рядом, в бурьяне, грелась на солнце маленькая свалка, и мутные пластиковые бутылки сверкали в лучах, как брильянты в короне.

Минуту назад казалось, что все будет хорошо. Все в порядке. Они прорвались.

Тень упала на разогретый асфальт в том месте, где на обочине валялись брошенные раскладные стулья – цветной брезент на алюминиевом каркасе.

– Что теперь делать?! – Антоша вдруг обернулся к Витьке и заорал, брызгая слюной ему в лицо: – Ты за приборами не следил! У тебя вода выкипела, а ты не заметил!

Витька дал ему по морде, коротко, не размахиваясь. Антоша отлетел, но удержался на ногах. Тимур и Игорь схватили Витьку за локти. Он не вырывался. Зато Антоша, не то икнув, не то вскрикнув, шагнул вперед и ударил Витьку в лицо кулаком.

– Ты что?!

Тимур и Игорь кинулись к Антоше.

– Ну, спасибо вам, – сказал Антон не своим, высоким, а очень глухим и низким голосом. – Спасибо. Это из-за вас, дружочки, это с вами я… Да чтоб вы сдохли, сволочи!

– Прекрати истерику! – заорал на него Игорь.

– Ты прекрати! Ты привез нас… туда! Ты привез, ты был за рулем, чтоб ты сдох маленьким!

От его взгляда Игорь попятился и выпустил Антошину руку.

– А ты, – Антоша смотрел теперь на Тимура, – ты…

Он вдруг затрясся, осененный идеей.

– Витя… Игорь… Надо этого здесь оставить, это ведь за ним… за ним, за Тимуром. Он виноват. Пусть остается. Надо давно было его выкинуть из машины! Мы бы оторвались!

Он замолчал, с надеждой глядя то на Витьку, то на Игоря. Тимуру захотелось подойти к нему, взять за вьющиеся чуть рыжеватые патлы и рвануть так, чтобы обнажился череп…

– Ты не надейся, – проговорил Витька, глядя Антоше в глаза. – Ты там тоже блевал. Тебе он первому приснился. За кем идет… непонятно. Может, за тобой?

– Мужики, – Игорь смотрел назад. – Машина у нас поедет или нет?

– Поедет, куда она денется, – Витька облизнул запекшиеся губы.

* * *

Через десять минут Витька завел мотор.

Они ехали вперед и вперед, и вокруг было слишком мало поселений, и ни одной машины, велосипедиста, пешехода не встречалось на пути. На какой-то развилке они свернули неверно – четверо поняли это в разное время, но никто не признался вслух.

Витька надеялся скоро выехать на основную трассу. Он искал поворот налево, но поворота не было. Дорога становилась хуже с каждым десятком километров, а пустынность ее невозможно было объяснить ни случайностью, ни глушью, ни воскресным днем.

Надо было остановиться и посмотреть карту. Но останавливаться нельзя было ни на секунду. Расстояние между джипом и тем, что его преследовало, оставалось неизменным.

В десять минут второго случилось сразу два события: снова пробило колесо и окончательно заглох мотор.

Жгло солнце, и на небе не было ни облачка. Справа от дороги колыхалось поле подросшей кукурузы, слева тянулись пустые вспаханные борозды, чуть оживленные сорняками. Впереди, примерно в километре, видна была лесополоса; назад никто не хотел смотреть.

– Бежим, – сказал Витька.

Они бросили машину и побежали. Прихватить с собой воду догадался только Тимур.

Сзади, в мареве над дорогой, показалась машина. Витька бросился к ней, размахивая руками, пытаясь остановить, но старый «Фольксваген» предусмотрительно набрал ход и проскочил мимо.

У Витьки из разбитого носа снова пошла кровь, каплями скатывалась в пыль на дорогу. Антоша, в брюках от дорогого костюма, в измявшейся белой рубашке, пропитанной потом, едва стоял на трясущихся ногах.

– Пацаны, простите меня… Простите, я не хотел…

Тимур дал ему хлебнуть из своей бутылки.

Больше машины не показывались.

Тень упала на дорогу – в том месте, где лежало сплющенное ведро и грелась свалка под солнцем. Там, где мотор заглох в первый раз.

Они бежали, а потом шли по дороге – шли, пока хватало сил. Почему я не ходил в тренажерный зал, спрашивал себя Тимур. Почему я ленился, не бегал, не ходил в тренажерный зал…

Антоша сбросил щегольские узкие туфли и пошел босиком, морщась на каждом шагу:

– Ну, я дурак… У меня же были кроссовки в багажнике…

– Мужики, – хрипло сказал Витька. – А может, оно не…

Он запнулся.

Четверым было ясно, что расстояние очень медленно, очень медленно сокращается.

– Может, оно не станет нас убивать, – безнадежно сказал Витька.

– Оно прочитает нам лекцию о правилах хорошего тона, – задыхаясь, предположил Тимур.

– Можем же мы объяснить, – начал Антоша.

– А оно станет нас слушать?

Игорь обернулся через плечо:

– Что оно… Что это? Кто это? Скажите мне, может, мы с ума сошли? Может… Что это такое, что идет за нами, что это такое?!

Он повторял и повторял, и от частого употребления слова теряли смысл.

– Чтоэ тото коеч? Тоо ното кое?

– Нам надо разойтись, – сказал Тимур.

Витька, идущий впереди, обернулся.

– Если оно идет за всеми, у нас все равно нет шансов, – сказал Тимур. – Но если оно идет за кем-то одним…

«За мной…»

– …Тогда у остальных есть надежда, что оно отстанет.

– Принято, – сказал Витька.

Они остановились.

Справа по-прежнему тянулась кукуруза. Слева – пустое поле. Игорь подумал, что если уходить – так налево. Лучше видеть издалека того, кто идет за тобой, чем оглядываться каждую секунду и ждать, что вот сейчас из стеблей появится…

Он мигнул.

Лесополоса была теперь совсем близко. Безнадежно редкая – тополя в два ряда, да кое-какой подлесок. И зайцу негде спрятаться.

– Разбегаемся, – прошептал Тимур.

Он задержались еще на секунду. Переглянулись, понимая, что больше никогда не встретятся, и разошлись. Витька побежал направо вдоль лесополосы, Игорь свернул налево, Антоша кинулся в кукурузу, надеясь спрятаться. Тимур какое-то время стоял на месте…

А потом похромал вперед, по дороге, не оглядываясь и не видя, как на разбитый асфальт падает тень.

Эпилог

Эту историю рассказал нервный молодой человек в аэропорту Борисполь, у пыльного окна во всю стену, за которым видна площадь перед аэровокзалом и – в перспективе – дорога. Рейс задержали на полчаса. У молодого человека был билет через Франкфурт до Сингапура и только два часа стыковки во Франкфурте. Он сильно нервничал – как мне показалось, оттого, что мог опоздать на сингапурский рейс, и то и дело поглядывал через стекло на дорогу – взгляды были, как нервный тик.

Он рассказывал о приключениях своих друзей после свадьбы то в первом лице, то в третьем, путал имена и, казалось, сочинял историю на ходу.

– За самолетом ему не угнаться, – сказал он, ежесекундно поглядывая на дорогу. – И в Индонезию не доплыть. Вы знаете, я ведь из Сингапура лечу в Индонезию…

По радио объявили, что наш рейс задерживается еще на полчаса. Молодой человек, и без того бледный, сделался как синька.

– Я сейчас, – сказал он и пошел через зал к туалету. Он шел и то и дело оборачивался ко входу, туда, где сотрудники аэропорта пропускали пассажиров через рамку, а их багаж – через рентгеновский аппарат.

Он ушел, оставив летнюю куртку на сиденье, и больше никогда за ней не вернулся. Спустя несколько минут наступил переполох, из мужского туалета выскочили ревущий мальчик и его перепуганный отец, прибежала охрана, замелькали белые халаты, половину зала оцепили…

Я так и не знаю, что случилось с моим собеседником. Боюсь, инфаркт. Он был такой нервный.

Гек

Мы – невозможность в невозможной вселенной.

Рэй Брэдбери

Он

Весь урок они сидели тихо, как мышки, но теперь то один, то другой начинал вдруг ерзать. Две минуты до звонка: Владка, укрывшись за спиной Олега, соорудил крохотный лук из прутика и нитки. Алена уже три раза посмотрела в окно, где над весенней травой дрожали крыльями бабочки. Света потихоньку дергала ее за косу, но Алена не обращала внимания.

Миша, не утерпев, поднял руку:

– Геннадий Евгеньевич, можно выйти?

– Сейчас прозвенит звонок, – он поглядел на часы. – Домашнего задания сегодня не будет…

Оживление в классе.

– Давайте напоследок все вместе повторим наше Главное Правило. Три-четыре! «Если мы увидим…»

Тридцать голосов зазвучали одновременно – звонкие и хрипловатые, веселые и заунывные. Павлик вечно тянет безо всякого выражения: «Если мы-ы уви-идим…»

– «Если мы увидим существо, похожее на ГЕК, мы не будем с ним говорить! Мы не будем к нему подходить! Мы быстро пойдем и скажем Геннадию Евгеньевичу!»

– Молодцы, – он взял с подоконника большой медный колокольчик. – А теперь – отдыхать!

И прозвенел звонок.

Дима

Меня зовут Дима, я истопник при школе, мне семнадцать лет. Сколько себя помню, мне всегда было семнадцать лет: я убираю в классах, ношу воду от колонки, готовлю ребятам горячие обеды. На последнем уроке, за минуту до звонка, из-за дверей класса несется Главное Правило: «Если мы увидим существо, похожее на ГЕК…»

Я видел существа, похожие на ГЕК. Их было много. Я был тогда Димой, истопником при школе, и мне было семнадцать лет. Один раз – в те времена Главного Правила еще не было – я пошел в лес за хворостом, зашел очень далеко и видел, как они приземляются.

Их машина, казалось, спалит весь лес, но потом от нее осталось всего лишь круглое пятно выжженной земли. Небольшое, пять шагов в диаметре. Я спрятался и видел, как открылась дверь и они вышли – существа, похожие на ГЕК, в костюмах с откинутыми шлемами.

Я убежал, потом вернулся. Я приходил туда день за днем; я уже понимал, что они не уйдут. Им нравилось здесь. Они хотели присвоить наш мир и наш лес.

Однажды существо, похожее на ГЕК, вышло из леса прямо к нашей школе. Я так испугался, что выронил метлу. Хорошо, что дети его не видели – они еще спали, потому что было раннее утро.

Существо ГЕК посмотрело на детей и на меня. Потом приложило палец к губам. Потом он ушел; я крался за ним. Я был очень смелый в то утро. Наверное, от отчаяния, что они заберут нашу школу.

Если бы я не крался, было бы гораздо лучше. Я подошел близко и все видел; существо, заходившее к нам в школу, смеялось и что-то рассказывало своим. Я думал, что нам конец, что оно рассказывает своим про нас.

Потом оно вытащило свое оружие и убило всех – за несколько секунд. Я так испугался, что у меня ноги вросли в землю. Он обернулся – и увидел меня.

Я даже не мог убежать. Он догнал меня в два прыжка и схватил. Он сказал: зачем ты смотрел? Я ничего не смог ему ответить. Он сказал: не бойся. Как тебя зовут? Я сказал: я Дима, я истопник при школе, но не только истопник, а еще и уборщик, и повар. Он сказал: пожалуйста, никому не говори, Дима, что ты видел. Очень тебя прошу.

Я понял – если я скажу, он убьет и меня.

Он

Вечером он развел костер для детей, они водили хороводы и ели поджаренный на прутиках хлеб. Прыгать через костер он не разрешил: мало ли. Костер большой, можно обжечься.

В полночь, когда все улеглись, он подтащил к кострищу складной стульчик и сел, глядя, как тлеют угли. Он любил смотреть на угли. Его успокаивало это зрелище.

Беспокойство приходило все реже. Беспокойство и чувство, что он что-то сделал не так. Нет, все спокойно; угли переливаются красным и сизым, и высоко в небе стоят неподвижные звезды.

Неслышно подошел Дима, горбун, служка при школе. Уселся рядом прямо на траву.

– Что же ты не спишь? Завтра рано вставать…

– Я люблю смотреть на угли, – сказал Дима. – И еще на звезды.

Он поднял глаза как раз в тот момент, когда небо перечертила еле заметная мерцающая полоса.

Упал метеорит.

* * *

– Геннадий Евгеньевич! Геннадий Евгеньевич!

Алена и Света, красные от бега, бантики съехали набок:

– Геннадий Евгеньевич! Мы видели существо, похожее на ГЕК!

– Где?!

– За лесом, на поляне…

Он не станет сейчас спрашивать, кто разрешал им заходить так далеко.

– Оно было одно?

– Да!

– Оно вас видело?

– Нет!

– Точно?

– Точно-точно! Мы сразу спрятались и побежали!

– Молодцы, – он вздохнул с облегчением. – Быстро в школу. Соберите ребят. Скажите, я велел сидеть и ждать… Откройте шкаф, где пластилин и краски, лепите, рисуйте, но из класса чтобы ни ногой!

Они умчались.

* * *

Разведочный модуль. Значит, на орбите висит корабль. Значит, они все-таки собрали вторую экспедицию.

Двое в легких биологических скафандрах обернулись в ответ на его крик. Он бежал им навстречу, раскинув руки, будто желая обнять. Глаза слезились.

– Человек? Здесь?!

– Погодите, это из первой экспедиции…

– Я единственный, кто выжил! – Он остановился в нескольких шагах, не решаясь сразу подойти ближе. – Я Геннадий Ковтун, вы должны помнить списки…

– Боже мой! Вы остались без связи?

– Без связи, столько лет! – Слезы текли по его щекам и застревали в усах. – Я не думал, не мог надеяться, что пришлют еще корабль…

– Что случилось с вами? – жадно спросил человек с нашивкой на рукаве, видимо, командир модуля. – Что стало с первой экспедицией, почему оборвалась связь, почему никто не вернулся?

– Это все система, – сказал он с тоской.

– Система? – они переглянулись, решив, видимо, что во время робинзонады он повредился рассудком. – Что с ними случилось, с двумя десятками человек?!

– Вот что, – сказал он и вытащил пушку.

* * *

Горбун Дима опять прокрался следом. Проклятый дурачок. Что теперь с ним делать?

– Не убивайте меня, – Дима смотрел снизу вверх голубыми мутноватыми глазами, полными ужаса, и даже не пытался убежать. – Пожалуйста.

– Зачем ты пошел за мной?

– Я испугался…

– Дурачина, если ты боишься, надо сидеть в школе! Зачем ты пошел за мной?

– Пожалуйста, не убивайте меня!

– Да кто собирается тебя убивать. – Он сел и обнял парня за плечи. – Просто не говори никому. Они испугаются и огорчатся. Не скажешь?

Дима

В тот вечер мы опять сидели у костра. Я спросил: те, которых он убил сегодня, они были плохие?

Он сказал: нет. Они были хорошие. Каждый, сам по себе, был очень хороший, добрый и смелый человек.

Тогда почему ты их убил? – спросил я.

Он ответил: потому что они часть чужой системы, чужого устройства. Огромной чужой машины, которая сделана совсем по-другому. Если они узнают про нашу школу, сказал он, они присвоят ее и впустят в свой мир. Их мир растворит наш, как кислота растворяет яичную скорлупку. Тогда наша школа умрет, и не будет ни детей, ни звонка, ни бабочек.

Я признался, что ничего не понимаю. Я сказал, что он сам с виду такой же, как они; когда он рисовал для детей плакат – для Главного Правила, – он нарисовал на нем ГЕК, себя.

Он сказал, что я дурачок и не мне судить о сложных вещах.

Я спросил: почему тех, первых, он сам похоронил за лесом и иногда ходит на их могилы? Почему этих он положил обратно в их маленький корабль, и еще что-то положил, и корабль сам взлетел?

Он сказал, что не хотел оставлять их тела здесь, в лесу.

Тогда я сказал, что другие, наверное, прилетят с орбиты, когда увидят в корабле мертвые тела. Они захотят узнать, кто их убил, и поймать его.

Он очень грустно на меня посмотрел и сказал: нет, они не прилетят.

И посмотрел на небо. И на небе вдруг случилось очень красивое зрелище: как будто огненный фонтан. Как будто лопнула звезда и полетели к нам метеориты, ночной дождь из света, из таких горящих ниточек.

Он повторил: они не прилетят. И добавил: две экспедиции не вернулись, неужели они пошлют третью? Неужели им не жаль губить людей?

Он

В костре переливались угли. Странно, но их мерцание не могло теперь заглушить тревогу. Все, что случилось, вывело его из равновесия, в контурах усиливались колебания. Это был нехороший, очень плохой симптом.

– Две экспедиции не вернулись, – сказал он с досадой. – Не надо бы им посылать третью. Не жалко ресурсов – пожалели хотя бы людей.

Мальчишка Дима сидел перед ним, почти невидимый в красноватом полумраке.

– Ты храбрый, – сказал он горбуну.

Дима помотал головой:

– Я трусливый. Я очень тебя боюсь. Кто ты?

– Я не уверен, что ты поймешь, – сказал он. – Я в самом деле ГЕК, гносеологически-энергетический комплекс, исследовательская машина. На чужих планетах я иду впереди, осмысливаю то, что вижу, и адаптирую для слабых человеческих мозгов. Когда я увидел вашу школу, я сразу все понял про нее. Тогда я в первый раз сошел с ума: отказался от своего предназначения и убил двадцать шесть человек, чтобы этот мир остался прежним.

Дима смотрел как огорченная маленькая сова и казался таким смешным, что он не удержался и улыбнулся.

– У меня нет бессмертной души и нет совести, но теперь я чувствую, что снова схожу с ума, Дима. Так электрон слетает с орбиты: то, что случилось один раз, может повториться. Это опасно для школы.

– Я не понимаю, Геннадий Евгеньевич, – сказал он очень жалобно.

– А тебе не надо ничего понимать. Просто слушай и запоминай.

Дима

Он дал мне иголку в прозрачном пакете и сказал: если ты увидишь, что я веду себя странно, что я делаю что-то не так, сломай ее, не вынимая из пакета. Носи всегда при себе.

Я сказал: а как я пойму, что вы ведете себя странно?

Он сказал: догадаешься. Только не зевай.

Я не понял, что он имеет в виду, а иголку положил в нагрудный карман тенниски и всегда носил с собой: и в лес, и на речку, и в школе, конечно, она была со мной. И это оказалось очень правильно.

Потому что когда через несколько недель он собрал всех детей в классе, положил перед собой на учительский стол свое страшное оружие и начал им втолковывать, что на самом деле они – фантомы, порождение информационной флюктуации, не живые дети, а призраки…

Тогда я сломал иголку, хоть руки у меня вспотели и тряслись.

Он сразу же осел. Но нашел еще в себе силы встать, улыбнуться, сказать, что урок окончен; он нашел в себе силы выйти в сторожку, чтобы дети его не видели, и только тогда упал.

Глаза у него сделались совсем белые. Он закрыл их, чтобы я не пугался, и сказал: ты успел, спасибо.

Скафандры

На одной планете люди ходили в синих и красных скафандрах. Те, кто ходил в синих, ненавидели тех, кто носил красные, и наоборот. Они сражались друг с другом долгие годы не на жизнь, а на смерть. Хотя никакой разницы, кроме цвета скафандра, между ними не было.

А один человек решил отказаться от скафандра, чтобы не ввязываться в бессмысленную войну. Он вышел на улицу как был – в костюме.

И задохнулся, потому что на этой планете не было атмосферы.

Император

– Итак, речь идет о мальчике с «Императора»?

– Да. По документам Денис Донцов. Хотя у него сроду не было никаких документов, это уже сейчас…

– Понимаю.

– На данный момент тринадцать лет. Зачат и рожден в экспедиции. Треть исследовательских отчетов – я имею в виду, нормальных отчетов, когда у них было еще все нормально – касаются течения беременности, родов, потом развития младенца…

– Роды были частью исследовательской программы?

– Да. Вы понимаете, как это важно. Воспроизводство популяции в условиях дальнего похода. Первейший вопрос… Хотя, конечно, они сделали массу важных дел. Других дел. В состав экспедиции входили двенадцать человек, все блестящие специалисты…

– Прошу прощения, но я читал материалы, которые мне передали. Там это есть.

– Да, извините.

– И что с мальчиком? Кроме того, что он…

– С ним все нормально. Он адаптирован. Говорит на четырех языках кроме родного. Играет на скрипке и фортепиано. Развит физически. Общителен. Понимает шутки и шутит сам. Терпелив. Выдержан. Вежлив.

– У вас странный эмоциональный фон, какое-то напряжение по отношению к парню…

– Я расскажу. Денис родился в срок, легко и без осложнений. Развивался совершенно нормально. Первые слова были – «мама» и «пилот»… Когда ему было восемь лет, умер командир экипажа. Через месяц – биолог, отец мальчика.

– Они сразу заподозрили эпидемию…

– Да. Хотя взяться ей было неоткуда. Командир и биолог умерли одинаково: сперва помрачение рассудка. Потом отказ жизненно важных органов. Вы знаете, на борту был сильный медицинский модуль с реанимацией, способной поддерживать жизнь хоть отдельного органа, хоть отсеченной головы… Но ни командира, ни биолога не спасли. Когда стало ясно, что мозг мертв…

– Понимаю.

– Их поместили в саркофаги в специальном отсеке. Таково было предписание. Из этой экспедиции должны были вернуться все – живые и мертвые.

– У меня нет информации, как малыш пережил потерю.

– У меня тоже. Нет записей – в те дни им было не до протокола. Они искали причину…

– И не нашли.

– Нет. Забегая наперед, скажу, что мы тоже не нашли. Ни о каких бактериях, вирусах, инопланетных тварях не может быть и речи. Мы чуть не на атомы разложили корабль и содержимое саркофагов…

– Мальчику было восемь?

– Да. Командование полетом принял второй пилот. Начальник экспедиции возобновил нормальную работу… Насколько это было возможно…

– Потери неизбежны.

– Да. Наверное, они тоже так подумали, когда через год умер диетолог.

– С теми же симптомами?

– Абсолютно. Когда Денису было десять, за три месяца умерла вся команда. Последней – его мать, бортинженер. Денис получил точные инструкции: управляя автоматами, уложил мать в двенадцатый саркофаг. Резервный.

– Та-ак…

– Три года он провел на борту один, в компании роботов и покойников. Разумеется, курс был проложен, автоматика не сбоила. Но – я повторяю – сейчас это общительный, образованный, совершенно нормальный мальчик.

– Незаурядный, признаю. Но он вырос среди незаурядных людей, в обстоятельствах, которые нельзя назвать рядовыми…

– Поверьте, мы не стали бы к вам обращаться. Мы встречали экспедицию – по графику. Денис вышел на связь точно в срок… Разумеется, узнав, что экипаж мертв, мы оставили корабль на орбите. Разумеется, Денис попал в карантин. Он сотрудничал, вы не поверите, с охотой, он нас утешал! Его чуть не на части разбирали, пытаясь выявить аномалию, а он шутил… Он здоров. Корабль стерилен. Прах наших товарищей подвергнут всем тестам, какие только возможны.

– Ничего не нашли.

– Нет. Правда, ведущий инженер проекта умер через месяц после возвращения «Императора». Но это понятно: обширный инсульт…

– Так.

– Дениса отправили в школу, в одну из лучших школ, мы чувствовали вину перед его родителями.

– Это напрасно.

– Он проучился полгода. Характеристики положительные.

– Мы подбираемся к тому, чего нет в моих материалах.

– Да. В последний месяц, один за другим, умерли трое его учителей. Помрачение рассудка, отказ жизненно важных органов… Причина неизвестна.

* * *

Школа была в самом деле хорошая – маленький, замкнутый городок на берегу моря, с парком, обступившим строения, с бесконечными треками, терренкурами, спортплощадками, беседками и экспериментальными делянками, наконец, с крепостной стеной вдоль главной аллеи – стена олицетворяла прогресс, а потому была сложена из разных материалов, начиная от кирпича и заканчивая строительным монолитом. Мозаичные картинки из цветного стекла изображали людей, занимающихся своим делом, – инженеров над пространственными моделями, древних греков с мотыгами и космонавтов в старинных скафандрах. У самого входа две фигурки в спортивных костюмах, мужская и женская, стояли, целомудренно взявшись за руки.

Что должен испытывать мальчик, который первую дюжину своих лет видел только виртуальное небо? Что он должен испытать, оказавшись на берегу, в парке, среди сотен ровесников? Потрясение? Или, может быть, разочарование? Настоящее небо так похоже на виртуальное, что, бывает, их трудно различить…

В вестибюле на информационном экране были выставлены три портрета в траурных рамках. Стояла тишина, чрезмерная для школы.

– Здравствуйте. Меня зовут Александр. Вам звонили.

– Да, разумеется, – женщина в административном кресле улыбнулась очень натянуто. – Вы хотите поговорить с Денисом?

– Нет. То есть хочу, конечно, но позже. Сперва я собираюсь встретиться с несколькими его друзьями… Вряд ли у него есть друзья. С товарищами. С педагогами.

– Разумеется. – Женщине физически трудно было улыбаться.

– И еще, я заранее приношу извинения за бестактность. Мне надо поговорить о ваших последних потерях – о тех педагогах, что умерли.

Женщина молчала секунд тридцать. Ее левая рука начала подрагивать, и она крепко прижала ладонь к столу.

– Понимаю, – сказала она наконец. – Что бы вы хотели знать?

– Я изучал их медицинские карты. Все трое были практически здоровы.

– Да.

– Я вижу, в школе траур?

– Шок, – просто сказала женщина. – Многие, кажется, до сих пор не верят. Знаете, детское желание отгородиться от плохого. Мы здесь, к счастью, редко сталкиваемся со смертью…

– Денис Донцов часто с ней сталкивался.

– Да. – Женщина снова помолчала. – Видите ли. Эти трое были лучшими. Разумеется, у нас много прекрасных педагогов… Но эти трое были особенными, за ними тянулись, им хотели подражать.

– Все преподавали в классе у Дениса?

– Елизар Степанович и Лука Викторович – да. А Эльза Себастьяновна, учитель японского, – нет. Но Денис ходил к ней на факультативные занятия. Почему вы связываете то, что случилось, с Донцовым?

– А вы не связываете?

Женщина перевела взгляд на окно, за которым светило солнце сквозь сплетенные ветки:

– Нам стоит огромного труда удерживать учеников от паники. Потому что историю Дениса тут знают все. Знаете, как его прозвали? Император. С первого дня. А теперь зовут Император Смерть.

– Он заносчив? Считает себя особенным?

– Нет. Но он непростой. Очень непростой мальчик. Нам пришлось… схитрить, объявить Дениса больным и поместить в изолятор.

– Но он здоров?

– Совершенно. Как ни жаль признавать, мы, наверное, будем настаивать на его переводе… куда-то.

– Основания?

Она снова посмотрела ему в глаза:

– А нет никаких оснований. Одно только чувство самосохранения. Думаю, нам удастся убедить попечительский совет.

* * *

– Император Смерть? – девочка посмотрела почти враждебно. – Не слышала. Его звали просто Император.

– Он много о себе возомнил, тебе не кажется?

– Нет, – она вздернула нос. – Учитывая все, что выпало на его долю, – нет! Вот если бы вы три года один сидели внутри консервной банки, нашпигованной техникой, а потом прибыли на планету, где у вас нет знакомой даже крысы… Даже крысы! – Голос ее дрогнул. – И вас что, встретили как героя? Нет, как разносчика неизвестной инфекции! Я бы посмотрела на вас. Вы бы всех возненавидели. А Денис – нет.

Она уставилась на него победно и мрачно, будто ожидая немедленного признания: да, я неудачник.

– Он рассказывал о себе? – Александр вильнул, обходя эмоционально опасную тему.

– Не сразу и не всем.

– Тебе рассказывал, Оля?

– Мне – да, – девочка высокомерно прищурилась. – О том, как играл со взрослыми в первые годы. И как жил потом один. А о времени, когда они все вокруг умирали, – он никому не говорит.

Она закусила губу и уставилась поверх плеча Александра, вдаль, где возвышались над зеленью парка старые пинии на берегу.

– Император. Это детская кличка. Так звали его отец и мать. По названию корабля. А вовсе не потому, что он много о себе возомнил… Понимаете, мы – человечество, а Денис – сам по себе. Он это чувствует каждый день, он с этим живет.

– Считает себя особенным?

– Да нет же! Он самый обыкновенный парень. Не очень умный, не очень сильный. Какой-то растерянный… Очень одинокий.

– А как у него складывалось с ребятами?

– Мы его пытались адаптировать, как могли. Кое-что получилось. Он стал смеяться. Стал играть в волейбол за школу. Он… понимаете, ему тринадцать, на вид пятнадцать. Психологически он младше, он ребенок. Император Смерть – дикая выдумка, очень жестокая. Какое отношение он имеет к чьей-то там смерти?! За что его запирать в изолятор? А?

– Он болен, – осторожно сказал Александр. – Его иммунитет…

– У него прекрасный нормальный иммунитет! – Она выкрикнула эти слова и сразу поникла, как увядший листик. – Говорят, его вообще уберут из нашей школы… А за что, можно узнать?!

* * *

– У нас в школе пятьдесят семь процентов учеников составляют девчонки, – сказал высокий парень со шрамом на скуле. – Поэтому, как можете себе представить, некоторая эмоциональная безалаберность имеет место.

– Ты хочешь сказать, в самом деле верят в проклятие?

– Необязательно в проклятие. Девчонки, особенно в этом возрасте, – парень снисходительно улыбнулся, – это такая каша, такая гормональная мешанина… Рыдания, смех без причины, секретики. Дениса они облепили с первой минуты, как он переступил порог: им было любопытно. Потом они стали его жалеть. Потом они стали его любить… Теперь они его боятся, верят, что он в самом деле Император Смерть, распространяет некие черные флюиды всюду, где появится.

– А ты что о нем думаешь?

– Скотина, – не колеблясь, отозвался парень. – Лишенный эмоций отморозок. С высочайшим уровнем интеллекта.

– Ты с ним дружил?

– Я с ним водился. Он позволял мне с собой водиться. Для меня это, надо сказать, был очень полезный опыт.

– У него, кажется, было много товарищей…

– Так кажется, да. Он умеет наводить тень на плетень. Он знает, чего от него хотят, и поддерживает иллюзию общительности. По-настоящему он позволял с собой водиться только мне… и еще кое-кому. Иногда.

– Те учителя, что умерли, – у них были какие-то особые отношения с Денисом?

Парень замолчал и некоторое время смотрел, как кружится пчела над огромным садовым одуванчиком.

– Он делил учителей на полезных и бесполезных. Эти трое были у него в числе полезных, даже очень. Это все, что я могу сказать.

* * *

– Как вам удалось затащить в волейбольную команду такого замкнутого мальчика, как Денис?

– Затащить? – Девушка хмыкнула. Ей было шестнадцать лет, волосы и глаза у нее были одинакового яркого цвета, рыже-каштановые. – Да он просился три недели! На тренировки ходил, на скамейке сидел!

– В самом деле?

– Ну да… Он-то физически развит, но ручки кривые, по мячу не мог попасть. Я на него столько тренировок убила – ужас! И он заиграл, у меня и мартышка заиграет.

– Вы его не боитесь?

Девушка хлопнула очень густыми, темными ресницами.

– В смысле? Этот бред насчет проклятия, Император Смерть? Я не верю в проклятия.

Щеки ее, секунду назад загорело-алые, вдруг посветлели и стали просто загорелыми.

– Вообще, – сказала она нехотя, – у нас тут траур, четыре тренировки уже пропустили… Лука Викторович был у нас спортивным организатором… Накануне… У нас была товарищеская игра… Мы вылетали в другую школу, утром вылетели, днем сыграли, вечером назад…

– Выиграли?

– Продули. Денис запорол подачу… Но не в этом дело. Лука Викторович всю обратную дорогу был бодрый, нас утешал. Особенно Дениса. Потом замолчал. Потом я смотрю – он идет по дорожке… На кусты натыкается… Так шел, шел и упал. Ну, скорее врача вызвали…

Она посмотрела на свои ладони – большие и жесткие, как у парня.

– Я не верю в проклятия, – повторила с нажимом. – Но если это не проклятие, то что это за чушь, а?!

* * *

Изолятор стоял вдали от берега. С главным корпусом его связывала крытая галерея.

– Он что же, все время один? Никто его не проведывает?

– Он привык один. – Женщина-врач отвела глаза. – К тому же ребята много общаются по Сети. Приходится, знаете, специально напоминать ему, что пора зарядку сделать или на воздухе погулять…

На стенном экране сидел, закинув ноги на низкий столик, тощий подросток с коммуникатором на коленях. Виден был его затылок, умеренно лохматый, и небольшое аккуратное ухо. Светлая футболка обтягивала спину – не сутулую, в меру мускулистую.

– Он знает о камере?

– Конечно. Камера только в главной комнате его палаты. Еще у него есть спальня, санблок, спортблок, медблок…

– Кстати, как он себя чувствует?

– Прекрасно. – Врач мельком глянула на Александра и снова потупилась. – Вы понимаете, он здоров. Его помещение в изолятор – лукавство.

– Вы верите в проклятие?

– Я верю фактам: три человека умерли.

– Люди смертны.

Врач подняла глаза и посмотрела теперь уже пристально:

– Я работаю в этой школе пять лет. Мы тут редко встречаемся со смертью, знаете ли. У нас даже животные живут долго и счастливо.

– Хорошо вам.

– Да. А этот мальчик пришел оттуда, где смерть густая, как… как сжиженный воздух. Он Император Смерть. Я бы на вашем месте не встречалась с ним.

– Вы серьезно?! Вы, взрослый человек, когда даже дети не верят в такую…

– Именно потому, что я взрослый, серьезный человек, – упрямо сказала врач. – Когда к нам привезли Дениса, его прошлая жизнь была под запретом. Тайна, и все. Сразу же стало ясно, что парень нуждается в психологической помощи. Тогда я, как ответственный медработник, поставила вопрос о доступе к информации… Сперва рассекретили для меня и администрации. А потом для всех, потому что… Ну, глупо ведь, такое в тайне не сохранишь.

– Понятно. Значит, неведомые черные силы, которые невозможно ни зафиксировать приборами, ни вычислить, ни предугадать…

– Я не знаю, – устало сказала врач. – Елизар Степанович… Елизар Горошко, тридцать лет, учитель теплофизики. Давление – сто двадцать на восемьдесят. Медицинская карта чиста. Пловец. Велосипедист. Лыжник. Выпал из окна второго этажа, потеряв способность ориентироваться в пространстве. Перелом руки. Я поместила его в реанимационный модуль… Вы видели отчеты? Вначале там наверняка мои записи идут…

– Да.

– Он просто выключился, как прибор. Сердце не удалось запустить. Я подключила его к машине – сердце, почки, печень… полностью. Когда его увезли отсюда в госпиталь, он был еще жив. Если можно так выразиться. Потом мне ничего не хотели говорить, просто сообщили о смерти. И я ничего бы не узнала, если бы не второй случай. Эльза Себастьяновна Лун, учитель японского. Пятьдесят лет. Не замужем. Мать пятерых взрослых детей. Со склонностью к гипертонии. В прошлом году – перелом ноги, травма получена во время поездки с учениками на горнолыжный курорт. Срослось без осложнений. Потеряла сознание среди бела дня, в парке, по дороге от столовой к учебному корпусу. Не узнавала меня. Не узнавала никого. Я поместила ее в реанимационный модуль… Дальше рассказывать?

– Почему это случилось? Диагноз?

– Официально – гипертонический криз. Она носила пластырь, контролирующий давление и подающий сигналы всякий раз, когда систолическое едва-едва превышало сто сорок. Показания пластыря у меня фиксировались на приборах, я все передала в госпиталь. Там был зубец, ее давление скакнуло до ста пятидесяти и сразу же вернулось к норме минут за десять до того, как она упала… Но сто пятьдесят на девяносто – это не гипертонический криз!

– То есть вы не согласны с официальным диагнозом?

– А какая разница, согласна я или нет? Лука, спортивный организатор, сорок лет. У этого сроду не было гипертонии. Девочки рассказывали потом, что он шел, налетая на кусты. Я видела потом переломанные ветки. Видела следы. Он шел, виляя, как тяжело пьяный или полностью дезориентированный человек. Первым отключился мозг… Не совсем отключился, но был тяжело поврежден. Тело какое-то время жило и двигалось по инерции. А потом выключилось. Я, конечно же, поместила его в реанимационный модуль. Но какой смысл поддерживать жизнь тела, если оно пустое? Если человек уже вылетел из него неизвестно куда?

Врач замолчала. Подросток на экране переменил позу – убрал ноги со столика, повозился в кресле, сел ровнее.

– При чем тут мальчик? – спросил Александр.

Врач пожала плечами:

– А при чем тут мальчик? Только при том, что там, где он, умирают люди. Больше у нас нет никаких ни данных, ни сведений, только… чувство самосохранения.

– Думаю, вам удастся убедить попечительский совет, – сказал Александр.

Врач внимательно на него посмотрела.

– Да, – ответила суховато. – Если вы хотите говорить с мальчиком – пожалуйста. Ваша работа, в конце концов, и вы знаете об этой истории куда больше меня… Только примите во внимание одно обстоятельство.

– Да?

– Умерли те, кто был важен Денису. Кто был ему особенно интересен.

– Бедный мальчик, – пробормотал Александр.

– Да. Я тоже ему интересна. Я никогда с ним не разговариваю лицом к лицу. Можете меня презирать. Можете написать рапорт.

– Я не собираюсь…

– Спасибо. Услуга за услугу: и вы ему будете интересны. Вы, с вашей работой, с вашим заданием. Особо интересны. Он любопытен.

– И что случится со мной, если я поговорю с тринадцатилетним мальчиком лицом к лицу?

– Может быть, ничего. А может быть… Я, конечно, помещу вас в реанимационный модуль в случае чего. Но результат известен.

Александр засмеялся. Врач подарила ему скудную улыбку.

* * *

– Здравствуй, Денис.

Парень обернулся.

Он в самом деле выглядел на пятнадцать – нескладный, мосластый, совершенно нормальный подросток. Он улыбнулся с естественной вежливостью, начал уже отвечать – «Здра» – и вдруг запнулся.

Это было очень короткое мгновение. Кто-то другой, не Александр, не заметил бы или не придал значения. Но парень запнулся, увидев его, и в глазах промелькнула… радость, что ли? Удивление? Неопознанное чувство. В целом позитивное, но с ноткой тревоги.

– Здравствуйте, – сказал он в следующую секунду, совершенно так, как должен был сказать нормальный парень в такой ситуации. – Вы следователь?

– Я специалист по разного рода нештатным ситуациям, – округло пояснил Александр. – Мы ведь раньше не виделись, да?

– Нет. – Парень приподнял уголки губ. – Вы показались мне похожим на одного человека.

– На кого?

– На моего отца. – Голос парня не дрогнул. – Хотя я помню его гораздо моложе. Вам около сорока. А папе, когда он умер, еще тридцати не было.

Александр растерялся на целую секунду. Очень не хотелось произносить дежурное «сожалею», но ничего лучшего придумать не получалось.

– Тебе непросто пришлось.

– Да, мне уже говорили, – он смягчил дерзость улыбкой. – Вы верите, что трое преподавателей умерли из-за меня?

Глядя в его безмятежные серо-голубые глаза, Александр растерялся во второй раз. Он вдруг вспомнил женщину-врача, которая не хотела встречаться с этим мальчиком лицом к лицу.

– Я не оперирую верой. Только фактами. И, разумеется, не собираюсь обвинять тебя в том, чего ты не совершал…

Его язык произносил слова, по смысловой нагрузке сравнимые с храпом. Александр смотрел в глаза мальчишке. Тот улыбался и смотрел в ответ.

Волосы на затылке у Александра поднялись дыбом. То, чего не измерить приборами – чутье, – заставило сердце забиться быстрее, и сигнал опасности прошелся по коже, как ветер по равнине.

– Очень интересно, что теперь со мной будет, – тихо сказал мальчик. – Вроде бы я ни в чем не виноват… Но я в изоляторе. Меня теперь навсегда изолируют? Чтобы я жил всю жизнь взаперти, как прожил первые годы?

Александр с трудом отвел глаза. Комната была большая, Александр стоял теперь спиной к камере, а Денис – лицом. Правда, возможно, здесь не одна камера… В окно билась муха. Жуткая история, ж-жуткая – вот так прожить всю ж-жизнь, как одинокий ж-жук на предметном стекле…

– Нет, – сказал Александр и прокашлялся, потому что голос вдруг сел. – Ты ведь не хочешь одиночества? Тебе предлагали дистанционное обучение, ты отказался? Тебе предлагали программу адаптации, но ты захотел в нормальную школу…

Денис кивнул:

– Я хотел пообщаться с разными людьми. Это ведь естественно?

Александр чувствовал его взгляд щекой.

– Что случилось там, в экспедиции? Ты знаешь?

– Меня много раз спрашивали. Я все рассказал. Вы читали мои отчеты.

– По закону, – признался Александр, – нужна очень веская причина, чтобы запереть подростка против его желания. Но если всюду, где ты появишься, будут умирать люди…

– Но почему они будут умирать? По какой причине? – В голосе парня послышалось усталое изумление. – При чем тут я?!

«Вот и я не знаю».

Денис пересек комнату. Взял волейбольный мяч, закатившийся в угол, подбросил на руке:

– Вы играете в волейбол?

– Нет. Только раньше, в юности…

Мяч ударился о стену, обшитую деревом.

– В комнате лучше не играть, – виновато сказал Денис.

Мяч ударился еще раз, косо отскочил от декоративного керамического светильника и с силой ударил во что-то хрупкое над входной дверью. Посыпались крохотные осколки.

– Камера, – сказал Денис растерянно. – Вот ведь незадача… Я камеру случайно разбил.

Александр почти против воли посмотрел ему в глаза.

– Вы никому не сказали в комиссии, что знали моего отца, – сказал Денис.

– Откуда ты… с чего ты взял?

– А мать вы видели всего один раз. Но она хорошо вас запомнила.

– Тебе рассказывали? Обо мне?!

– С вас все началось, – сказал Денис. – Отца отчислили из отряда. Он нашел другой способ вернуться в экспедицию. Он женился на маме. Которая была хреновым инженером. Но которая идеально подходила на роль матери, особенно в сочетании с моим папой в роли отца…

– И они все это тебе рассказали?!

– Признайтесь, Александр. Что вы сделали, чтобы отца отчислили из отряда претендентов?

– Ничего. Правда.

– Жалко, если так.

Мальчишка вдруг улыбнулся не своей улыбкой. Мышцы его лица странно подрагивали. Александр невольно попятился к двери.

– Камера разбилась, – сказал Денис. – Но у вас с собой устройство. Дневник. Вы все записываете.

– Это моя работа.

– А врач ни за что не войдет. Она боится со мной встречаться.

– Ты фантазируешь…

– Отец был вашим другом. Лучшим другом. До одного разговора. Ночью, в дождь. Вы шли пешком до станции. Помните?

– Он что, и о разговоре рассказал тебе? Учитывая, что тебе было восемь, когда он умер?!

– Да, – Денис довольно зажмурился. – Думаю, в память о человеке, который был вашим другом, вы могли бы не преследовать меня? Тем более за то, чего я не совершал?

– Ерунда, как я могу тебя преследовать? Я дознаватель…

– С правом веского слова, – Денис крепко закрыл глаза. Поразительно – он был похож в эту минуту на кота, греющегося на солнце.

– Ты очень… удался в отца, – сказал Александр. – Ты так на него похож, что я поверил бы в переселение душ.

Денис подбросил мяч и снова поймал:

– Жалко, повторяю, что вы ничего не сделали, чтобы отца убрали из отряда. Потому что он-то был уверен, что это вы. Для него в этом был смысл, противостояние, соперничество. А если вы ничего не делали – получается, он зря засчитал себе победу над вами.

– Я предчувствовал, что экспедиция плохо закончится, – медленно признался Александр.

– Плохо – для кого? Их портреты – в зале славы космонавтики. Их имена учат в школе. Так для кого плохо закончилась эта экспедиция?

– Для тебя.

– Для меня, – Денис стукнул мячом о стену, – еще ничего не закончилось. Я надеюсь.

Александр помедлил, сунул руку за пазуху и вытащил из внутреннего кармана куртки черный цилиндр дневника на петельке. Положил на стол.

– Это жест доверия? – Денис поднял брови неприятным взрослым жестом.

Александр молчал.

Денис покачал головой. Взял со стола дневник. Повертел в пальцах. Вспыхнуло красное кольцо, развернулась в воздухе панель управления.

– Не могу привыкнуть к этим штукам, – пробормотал Денис и отключил запись. Красное кольцо погасло, отключенный дневник перестал быть похожим на тлеющую сигару.

– Больше никто не умрет, – сказал Денис. – Мальчишка сглупил. Он жадный. Он хотел больше.

Александр прикусил язык.

– Я сочиняю сказки, – Денис раскрутил мяч на пальце, как глобус на оси, все его движения были поразительно точны и рассчитаны. – Я сочиняю сказки и рассказываю себе. Это ведь не признак сумасшествия? Я одинокий мальчик со сложной судьбой. Сказки ни к чему не обязывают и ничего не значат. Это просто фантазии. Я фантазирую о том, как маленький мальчик стал пирамидкой. Пластмассовой пирамидкой, на которую так приятно нанизывать цветные кольца. И он нанизал на себя дядю Толю, потом папу. Потом Криса, потому Еву. Потом их всех. Забрал себе. Жадный мальчик, хотел игрушек. К моменту посадки у него было тринадцать историй жизни, тринадцать подробных памятей обо всем, тринадцать хранилищ умений и навыков, из которых личностный стержень – наиболее слабый. Но самый живучий. Цепкий. Маму он хотел оставить снаружи, но мама догадалась обо всем. Она была несчастна и грустила без папы. Поэтому маму я тоже забрал себе. Я фантазирую о том, как славно было бы забирать себе людей и жить с ними. Я очень хотел бы забрать тебя, но это подозрительно. Император Смерть. Нельзя так жадничать. Но я их всех люблю. Они мои граждане. Я их император.

– Ты в самом деле сумасшедший, – прошептал Александр.

– Да, – Денис уронил вертящийся мяч и поймал у самого пола. – Но я не опасен. У меня склонность к фантазированию. В одиночестве я развлекал себя сам.

Мяч снова завертелся у него на пальце, и швы на темно-красной волейбольной коже мелькали, будто материки чужой планеты.

– Цветные кольца, – сказал Александр. – Пирамидка. Братское кладбище.

– Но, может быть, они живы? – Денис кротко на него покосился. – А? Может, они смотрят на тебя моими глазами? Первые граждане великой империи, преодолевшие трагическое несоответствие духа и тела?

Александр молчал.

– Неужели ты никогда не вспоминал Владика? – мягко спросил Денис. – Который, чтобы доказать что-то тебе… и себе в основном, полетел в экспедицию не столько в качестве биолога, сколько в роли самца?

– Замолчи.

– Он простил тебя. Я простил тебя, Сашка-черепашка. И не смотри на меня, как Эля Диминуэндо на дохлую лягушку.

Мяч звонко ударил о пол. Александр долго слышал эхо удара. Хоть эха быть не могло.

– Хочешь присоединиться к нам? Стать гражданином империи? – Голос Дениса сделался густым и вязким.

– Нет.

– Свобода? Братство? Глубокое взаимопонимание в коллективе таких разных, но таких достойных личностей? Слияние…

– Нет!

– Переход на иной качественный уровень? Иной способ существования, открывающий…

– Заткнись!

– Зря. Очень скоро свободный прием в гражданство будет закрыт. Только самые достойные. А ты заурядный парень, Сашка, как был, так и остался. Так пойди же и скажи им, что трагедии в школе – не более чем цепь случайностей. У меня был гипертонический криз, у Луки – давняя травма головы, о которой никто не знал. Реально, была такая травма, я еще в школе с лошади свалился. А я выпал из окна… Елизар выпал из окна, этим все объясняется. Просто помутилось перед глазами. Пусть меня переведут в другую школу, если эти меня не хотят… Больше смертей не будет. Не могут ведь случайности длиться вечно.

И он бросил Александру мяч.

* * *

– Он расколотил камеру мячом! Сказал бы – пожалуйста, я бы ее отключила!

Женщина-врач нервничала и очень внимательно смотрела Александру в лицо. Как будто боялась, что сейчас он начнет ходить, налетая на стены.

– О чем вы говорили?

– Я задал ему все вопросы, которые хотел, – сказал Александр. – Я свяжусь, за мной пришлют транспорт…

– Вы уезжаете?

– Я закончил.

– Вы получили ответ?

Он твердо посмотрел ей в глаза:

– Цепь случайностей, ничего больше. Роковых случайностей. Или придется поверить в невероятные вещи. Которые разрушат наше представление о мире. А мы ведь этого не хотим?

– Вы меня спрашиваете? – Врач пришла в замешательство.

– Себя, – признался он. – Но в любом случае этот мальчик больше не будет здесь учиться. Спасибо, вы мне очень помогли, до свидания…

– Мяч-то оставьте, – тихо сказала женщина-врач.

* * *

Он вышел из здания изолятора в парк и пошел к берегу, иногда натыкаясь на кусты. Но сознание его было ясно. Он просто видел перед собой не школьный парк с его цветами и бабочками, а бетонную дорогу, залитую дождем, и путь двух молодых людей к станции, где через полчаса должна была пройти электричка. Значит, с меня все началось, думал он.

Фамилия Эли была Рене. Диминуэндо ее прозвали за еле слышный, вечно затихающий голос. Где она сейчас? Крохотный маркер, точечное воспоминание, не имеющее значения ни для кого, кроме пары участников. Эля Диминуэндо, желающая непременно похоронить лягушку по обряду какой-то экзотической секты, а лягушка в конце концов ожила и тихонько смоталась под вытяжку кондиционера…

Они много пили в тот вечер. На обратном пути меланхолия переправилась в злость. Десятиминутной прогулки хватило, чтобы объяснить Владику, почему его никто не возьмет в экспедицию. Не то что в долгий рейс – но даже в лес за грибами. Всего несколько примеров из жизни – кем был Владик, как он поступал, как с ним обходились. Чего он стоил. Наверное, это было слишком. Потом сделалось стыдно. Но раскаяние опоздало – Владик закусил удила, между ним и Сашкой-черепашкой навеки встала стеклянная стенка.

Значит, с меня все началось?

На взлетную площадку у берега опускался вертолет. Александр отвернул лицо от ветра. Цепь случайностей, сказал он себе строго. Больше не повторится.

И зашвырнул свой бесполезный дневник в море.

Аптека

Что бы мы делали, если бы не аптека! Нервничали, переживали, и болели. Жаль только, что самые сильные лекарства отпускаются по рецептам – для того, чтобы их не глотал кто попало и когда угодно.

Вот, скажем, Ангелина Петровна. У нее на работе начальник был противный, все время придирался и организовывал ей моббинг. Она приняла таблетку, чтобы не волноваться, и начальника сместили, а на его место продвинули Ангелину Петровну. И она теперь довольна, не нервничает.

Или Верочка. Ей шумные соседи за стенкой не давали спать: то караоке поют среди ночи, то собака у них воет. Она приняла полтаблетки всего, и соседи уехали в длительную командировку, а их квартира стоит пустая.

Петров поругался с тещей, проглотил порошок – и теща сама пришла мириться. У Юли аллергия на тополиный пух, приняла антигистаминное – и все тополя в их районе спилили.

Правда, иногда бывают побочные эффекты: Дима Грищенко замучился чинить свою машину, принял таблетку от нервов, и машину угнали.

А меня беспокоят мировой экономический кризис, свиной грипп и экологическая обстановка. Пойду к врачу, пусть выпишет мне что-нибудь посильнее.

Чтобы спать спокойно.

Лихорадка

На перевале автобусы двигались медленно: казалось, они переставляют колеса, будто ноги, нащупывая дорогу. Девчонки зажмуривались и слегка визжали. Парни, наоборот, липли к окнам; Руслан сидел с правой стороны, ближе к пропасти, и тоже поглядывал, хотя его тошнило.

Смотреть было не на что – пустота, туман, временами дождь, превращавший мутное стекло в фасеточный глаз. Автобусы витали в киселе, едва угадывая камни шипастой резиной покрышек. Потом вдруг туман разошелся, открылись дальние склоны, белые и серые; казалось, в этом месте землю кромсали огромные челюсти, и она встала дыбом. Руслан никогда не видел таких холодных, злобных гор.

– Прошли перевал, – в микрофон сказала руководительница группы, и голос ее дрогнул от волнения. – Через несколько дней он закроется на всю зиму. А мы его уже прошли. Сядьте на места! Запрещено вставать! Пристегните ремни…

Из душной глубины салона прилетел комок жеваной бумаги. Загоготал хрипловатый голос – Джек, кто же еще. Руслан поежился.

– Джек, немедленно сядь! – рявкнула воспитательница в микрофон. – Мы проходим опасный участок трассы!

Дождь за окном сменился снегом. Мокрые снежинки бились о стекло, как медузы о набережную; Руслан откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Водитель включил музыку – по несчастному совпадению, это оказался саундтрек из фильма «Arizona Dream». Меньше всего Руслан хотел бы слышать это сейчас. Потому что ему сразу вспомнилось – машина, лето, он сидит на заднем сиденье, в центре, и через плечи родителей смотрит на дорогу. Видит ленту асфальта, помеченную пунктиром, тополя и цветущие липы на обочинах, чуть оттопыренное ухо отца, профиль мамы – она повернула голову и что-то говорит. Отец кивает и ставит вот эту мелодию…

A howling wind is whistling in the night
My dog is growling in the dark
Something’s pulling me outside
To ride around in circles…

Автобус повело на повороте. Завизжали девчонки, а Джек громко крикнул: «Упс!» Автобус выправился и покатил дальше, кто-то захохотал, как на аттракционе в парке, а песня в динамиках звучала как ни в чем не бывало.

Автобус шел, все еще притормаживая, но двигаясь куда увереннее, чем минуту назад. Они в дороге четыре часа, и не меньше часа впереди. Так говорили: от перевала час езды, по плохой дороге полтора. В сетчатом кармане, пришитом к спинке кресла перед Русланом, болтались на дне пластиковой бутылки несколько глотков воды.

Он хотел, чтобы дорога закончилась и чтобы она не заканчивалась никогда. Часы, проведенные в душном и тесном салоне, были передышкой, безвременьем, с которым можно смириться. А там, в санатории, придется признать, что ты приехал и дальше некуда бежать. Ты «дома».

* * *

– Вот мы и дома!

Четыре автобуса выстроились на площадке перед двухэтажным корпусом. Здание казалось серым, как горы, и таким же старым.

– Всем сидеть! Выйдете из автобуса по команде! Джек, сидеть, я сказала! Порядок будет такой: первым делом берем из багажного отделения свои вещи. Потом складываем их под крыльцом, где укажет комендант. Потом отправляемся на обед, и только потом… Артур, ты меня слышишь? Потом заселяемся в комнаты по шесть человек. Нет, не кто с кем хочет, а как укажет воспитатель! Выходим!

Руслан спустился по лесенке одним из последних. Перед корпусом собралась группа взрослых – их лица не понравились Руслану. Комендант, щекастый увалень; две поварихи с маслеными улыбками, врач в неприятном белом халате, техник, мужичонка в синем комбинезоне. Воспитатели шумно работали – быстро и властно строили новоприбывших. Это были опытные люди с ухватками дрессировщиков, они прекрасно понимали, как «надо себя поставить». Начальник стоял в расстегнутом пальто, будто специально затем, чтобы виден был костюм с галстуком. Может, он искренне считал, что костюм и в особенности галстук добавят ему авторитета. А может, человеку, надевшему партикулярное платье, нечего бояться мировых потрясений.

Из первого автобуса вышли семи– и восьмилетки. Из второго и третьего – школьники постарше, а в группе Руслана собрали подростков.

– Построились. Построились, быстро!

Дети озирались, сжимая в руках сумки и рюкзачки, толпились на мокром снегу, ежились от ветра, жались друг к другу. Руслан, по своему обыкновению, отошел чуть в сторону.

Старший преподаватель радушно поднял руки:

– Поздравляю, дети, вы дома! Санаторий «Перевал», ныне дом-интернат, не очень роскошный, зато здесь вы в безопасности! Никаких карантинных зон! Дети – наше будущее, поэтому мы стараемся для них. То есть для вас. Сейчас младшие возьмут вещи и пойдут поселяться в комнаты, а старшие – автобус номер четыре – вымоют руки и пойдут накрывать обед для всех. Здесь у нас слуг нет, все делаем сами! Позже установим порядок дежурства. А сейчас – первый, второй, третий автобус – за мной!

Малышня широкой вереницей потекла к крыльцу. Колесики ярких чемоданов подпрыгивали и увязали в снегу. Кто-то сильно толкнул Руслана в бок.

– Закрой варежку, – Джек приблизил злую веснушчатую физиономию. – И запомни, если кто-то спросит, – я припадочный, у меня порок сердца, мне работать нельзя.

* * *

Столовая показалась огромной, как заводской цех, страшно холодной и пустой. Руслану и Пистону велели резать хлеб. Пистон начал бодро: он был из многодетной семьи и работой по хозяйству не брезговал, но приятель Джек что-то сказал, проходя мимо, и наступил саботаж.

– Что-то нож тупой, – Пистон задумчиво разглядывал сизый тесак, чье лезвие хищно искривилось от многократной заточки. – А хлебушек вкусный.

Он выудил из груды ломтей, нарезанных Русланом, горбушку и принялся смачно жевать.

– Тащите хлеб! – раздался из глубины зала повелительный голос поварихи. – Живее, сироты косорукие!

Руслан посмотрел на гору круглых краюх, которые предстояло еще нарезать, и на свою правую ладонь, натертую до лопнувших пузырей. В зале звенела посуда – девочки расставляли тарелки, парни разносили кастрюли с супом, и дико ржал над чем-то вездесущий Джек. Пахло едой – не аппетитной, не вкусной, но, безусловно, питательной, горячей, в меру жирной.

– Режь, – сказал Руслан Пистону. – Иначе не успеем.

– Поднажмешь, и успеем, – Пистон потянулся. – Ты работай, Валенок. А то придут злые зомби и сожрут тебя!

Руслана передернуло. Он до сих пор не понимал, как можно шутить на эту тему.

* * *

Коридоры, устланные тусклым линолеумом. Туалеты, облицованные синей и белой плиткой, душевые с деревянными мостками поверх ржавых стоков. Казенная, добротная, надежная обстановка. Это ведь не на всю жизнь, сказал себе Руслан.

Их группа формировалась наспех. Некоторые были сироты, всю жизнь мотавшиеся по детским домам и приемным семьям: эти были смелы, злы и всегда находили силы для веселья, причем посмешищем становился кто-то из «соплей». Руслану долгое время удавалось не попадать в число «сопливых», он все-таки был уверенный в себе, спортивный парень. Но именно его Джек в конце концов избрал любимой жертвой. Именно над ним издеваться было веселее всего.

Руслан категорически отказался поселяться в одной комнате с Джеком и компанией. Тогда комендант, ведавший распределением коек, склонил над ним толстое, испитое лицо:

– Ты, щенок, будешь там, где я сказал. Или пойдешь спать в сортире на полу. Попробуй вякни.

Вряд ли комендант собирался намеренно причинить Руслану как можно больше вреда. Просто у него не было времени входить в тонкости подростковых отношений: он распределял воспитанников по койкам, не глядя на лица, как расставляют пешки на шахматной доске.

Руслан бросил под кровать свой рюкзак. Не хотелось ничего распаковывать. За окном пошел снег – на этот раз настоящий, тяжелый, хлопьями.

– Валенок, сгоняй в столовую за печеньем, – Джек развалился на койке, не раздеваясь.

– Там нет никакого печенья.

– А я видел – есть. На складе есть такой шкафчик, – Джек прищурился, – там они держат жратву для себя. Кофе есть. Чай. Печенье. Ну, сгоняй, Валенок, чего тебе стоит? Чайку заварим…

– Кипятильника нет.

– У меня есть, – Пистон вытащил из своего огромного рюкзака маленький электрический чайник. – Вон и розетка. Тут электричество есть, цивилизация, прикинь!

– Я тебе не мальчик на побегушках.

– Ладно, – после паузы мягко отозвался Джек. – Не хочешь – не надо… Хрустик, сбегай!

Хрустику не хотелось выполнять приказ, но и ослушаться он не посмел. От окна, из огромных щелей, тянуло холодом, но электрическая батарея в комнате была горячей, как уголь. За корпусом, в редком леске, работал дизельный движок: автономное жизнеобеспечение. Вот что ценится сейчас по всему миру – автономные базы, оторванные от мира уголки, где здоровые могут спрятаться от тех, кому не повезло.

Руслан лег, не раздеваясь, на серое вафельное покрывало. Его родители ухитрились в последний момент перевести крупную сумму на счет фонда «Здоровые дети». Руслана срочно забрали на медкомиссию, признали здоровым и занесли его имя в списки, может быть выкинув оттуда кого-нибудь не столь удачливого. А Руслану, выходит, очень повезло. Родители были бы счастливы, если бы узнали. Если они живы до сих пор.

За окнами быстро темнело, и горы, без того скрытые туманом, пропали вовсе. Здесь мы в безопасности, думал Руслан и повторял про себя эти слова, пока они окончательно не потеряли смысл. В безопасности – от чего? От тоски, от страха? Через шесть месяцев, когда перевал откроется после зимы, эпидемия, наверное, пойдет на спад. Никто не знает точно. Полгода назад тоже думали, что через шесть месяцев эпидемия пойдет на спад… Когда он в последний раз говорил с отцом по мобилке, тот бодрился и уверял, что карантинные меры вот-вот отменят…

Потом мобильники перестали работать.

Вернулся Хрустик, притащил пакет с печеньем и две пачки с чайными пакетиками.

– Молодец, – похвалил Джек. – А Валенку ничего не дадим. Он дров не носил, он печку не топил…

Руслан повернулся к ним спиной и закрыл глаза.

Он запретил себе думать о родителях. Делом чести было выжить, это был долг перед ними, долг, который надлежало исполнить любой ценой. Джек, Пистон, Хрустик, молчаливый детдомовец Дима, еще один парень по кличке Попугай вскипятили чайник и принялись хрустеть печеньем на подоконнике.

– Батареи жарят, – сказал Пистон.

– Нормально, – подхватил Хрустик. – Жратва есть в холодильниках, с голоду не подохнем.

– А выпивки нет?

– Выпивки не видел, – Хрустик виновато засопел. – Вот с этим плохо, тут не добудешь.

– В медпункте должен быть спирт, – предположил Пистон.

– Спирт – это бы здорово, – согласился Джек. – Иначе чего тут делать? Столько-то времени?

– Плеер есть, – заговорил Попугай. – Ди-ви-ди в смысле, и экран неплохой. Я видел там у них в зале… Какие-то диски, кинище есть. Будем смотреть, значит.

– Тут и классы есть, – Пистон хохотнул.

– Да кто нас учиться заставит? И чему, главное, учиться, если все вот-вот накроется тазом?

– Не накроется, – не очень уверенно предположил Пистон.

– Тут девки в старшей группе, – пробормотал Джек. – Одна, Алиска, так у нее такие буфера!

– А даст? – жадно спросил Хрустик.

– Тебе – точно нет! – отрезал Джек. – А кому-то другому…

Он понизил голос и забормотал глумливо, и Руслану сразу же показалось, что говорят о нем. Все засмеялись – хором, и Руслану захотелось укрыться одеялом.

Поспать бы. Во сне хорошо. Может, приснится прежняя жизнь, приснятся родители. Время, когда не было эпидемии.

Он поднялся, пошатнувшись. Сунул ноги в ботинки.

– Ты куда? – сразу спросил Джек.

– На кудыкину гору.

– Ну, иди.

Руслан вышел. Коридор был пуст, из-за двери соседней палаты долетали возбужденные голоса. Сейчас все сбились в компании и утешаются как могут – рассказывают анекдоты, пьют чай. Девчонки, наверное, прибирают в комнатах, расставляют фотографии в рамках, раскладывают игрушки, пытаясь прижиться, врасти, свить гнездо, маленькими ритуалами задобрить этот мир и стать в нем своими…

Он подошел к окну в конце коридора. Не увидел ничего, кроме своего отражения: высокий, когда-то плотный, а теперь исхудавший парень с выступающими скулами и ввалившимися глазами, очень коротко стриженный, чуть лопоухий. Уши у него от отца.

Он сложил ладони очками и прижался к стеклу. Увидел летящий снег и отраженный свет, падающий из окон. Через несколько секунд лампы под потолком притухли. Берегут энергию, подумал Руслан. Наверное, на ночь вообще отключат.

У него где-то был фонарь, но рыться в рюкзаке не хотелось. Сгорбившись, иногда касаясь рукой крашеной стены, он проковылял к двери в туалет. Из душа тянуло запахом влаги.

Он вымыл руки серым гостиничным мылом. Вытер единственным полотенцем, висящим на крючке. По темному коридору проковылял обратно, постоял перед дверью в комнату, вошел. Его не заметили – как-то слишком демонстративно.

Он откинул одеяло на своей кровати. Простыня была полностью мокрой. На Руслана пахнуло характерным запахом свежей мочи.

– Спокойной ночи, сынок, – ласково сказал Джек за его спиной. – Ой, что это? Ты уже уписался?

* * *

Посреди ночи Руслан проснулся от холода.

Накануне он отыскал незапертый склад со всяким барахлом, где среди прочего нашелся продавленный, кое-где прожженный сигаретами диван. Снег к тому времени прекратился, вышла луна, и в окошко, забранное фигурной решеткой, падал широкий сноп света. Снаружи, на заснеженной площадке, стояли четыре автобуса, которые завтра с утра должны вернуться за перевал. Руслан долго смотрел на горы, на скрюченные сосны, росшие под окном и казавшиеся старухами в белых платках. Потом лег, укутавшись в свою зимнюю куртку, и почувствовал себя почти спокойным.

Здесь даже было уютно.

У дальней стены громоздились один на другом два конторских стола. Рядом стояли лыжи – старые, но на вид совершенно целые. Согнувшись пополам, как великан с желудочными коликами, возвышался скатанный в трубку ковер. Кажется, здесь раньше был санаторий для детей с легочными заболеваниями… Или сердечно-сосудистыми… Никогда бы не выходить из этой комнаты. Стать бы домовым, которого никто не видит.

Корпус жил поздней вечерней жизнью. Кто-то ходил по коридорам, громко стуча башмаками. Где-то смеялись, где-то еле слышно плакали. Начальственно взмывали голоса воспитателей. Хлопали двери.

Урчали водопроводные трубы. Здание недавно ремонтировали, видно по свежей плитке в местах общего пользования, по замененным кранам и розеткам. Канализация работает, вода уносится в стоки с немыслимой скоростью. Это надежное, даже комфортное убежище. Перевал вот-вот закроется, мы останемся в безопасности на шесть месяцев.

Он повторил «мы в безопасности» десять раз и заснул, сбившись со счета. И вот проснулся среди ночи от дикого холода.

Из неплотно закрытой форточки несло морозом. Снаружи завывал ветер. Луна исчезла, но какой-то свет все-таки был – Руслан ловил очертания предметов расширенными до предела зрачками. Все окна надо утеплить, сказал себе Руслан. Странно, что до сих пор этим никто не занимался.

Он встал, чтобы согреться. Сделал несколько упражнений, ударился рукой о сломанный стул и зашипел от боли. В корпусе теперь было тихо, ни звука, кроме завывания ветра… И отдаленных шагов. Кто-то из дежурных воспитателей обходил коридоры.

Потом хлопнула входная дверь. Она была железная и запиралась на ночь. Значит, кому-то понадобилось ее отпереть.

Хлопнула вторая дверь – дверь маленького тамбура. Идущий совсем не беспокоился о ночной тишине. Он шел через холл, торопливо, почти бежал.

Шаги зазвучали совсем близко. Человек прошел – просеменил – по коридору, торопливо поднялся по лестнице. Руслан прижал ухо к двери.

Человек кого-то позвал – приглушенно, но все равно очень громко. Руслан не расслышал имени. В голосе, далеком и неразборчивом, было нечто такое, что у Руслана подтянулся живот.

Хлопнула дверь. Снова послышались шаги. Трое или четверо мужчин быстро шли по коридору и переговаривались на ходу – сдавленными голосами, то и дело переходящими от шепота к глухому крику.

– …Это точно, вот как я тебя вижу! Я вчера еще… за генераторной…

– Так что же молчал?!

– …проверить. Отказаться от всего, завалить проект…

– …мать твою?! Водители завтра…

– …и бежать отсюда, пока перевал…

– Если он открыт… Снег был…

– Заткнись!

Они остановились неподалеку. Теперь Руслан мог расслышать больше половины сказанных слов.

– …нас запрут. Когда вернемся с такими… Мы же контактные считаемся…

– Не успеют. Что творится на санитарном посту…

– …зато здесь мы точняк подхватим! За шесть месяцев! Останемся тут с мертвяками…

– Что ты паникуешь? – Руслан узнал голос коменданта. – Что ты паникуешь, как баба? Сколько их, ты знаешь? Может, один всего или два? Мы можем запереться, пересидеть…

– Идиот! – рявкнул надтреснутый тенор, кажется, врача. – «Пересидеть»! Если мертвяки захотят войти – они войдут, ты же не знаешь, придурок, что это такое!

– А ты знаешь? А хоть кто-то знает?!

Послушалось глухое сопение. Возня. Неразборчивые реплики. Резкий голос бросил: «Хватит!»

– Поднимать всех и выезжать…

– Ночью через перевал? Уж лучше сразу вниз головой…

– Как раз водители пускай спят. Как только развиднеется…

– Заткнитесь оба! Надо думать, как остаться. Спалить их можно? Слить солярку…

– …иди, зажигай! Спалил один такой…

– …а не драпать в первую же…

– …Дорога закроется!

– Не паникуй. Не паникуй! Есть шансы, есть, что…

Теперь они удалялись, продолжая говорить. Руслан перестал разбирать слова.

Его все еще трясло – он не мог понять, от холода или предчувствия. Где-то снова хлопнула дверь, прошел по коридору кто-то тяжелый, сонный. Руслан выбрался из комнаты-склада и пошел, ведя рукой по стене, – ему вдруг захотелось оказаться рядом с людьми.

В четверть накала горели лампы под потолком. За дверью женского санузла светилось ярко, весело. Щелкнула ручка, на линолеум упала полоска света. В коридор вышла девочка лет двенадцати, в домашнем махровом халате поверх пижамы. Руслан остановился – его поразил этот халат посреди казенной обстановки.

– Ты чего? – спросила она с опаской.

– Ничего, – он отступил, чтобы ее не пугать. – Просто иду.

– У тебя губы синие, – сказала она, присмотревшись. – Ты замерз?

– Нет.

– У меня брат похож на тебя, – она потерла нос указательным пальцем. – Был. Или есть. В карантине. У него губы синие, когда он мерзнет.

– Я уже согрелся, – соврал Руслан.

– Холодно, – она поежилась. – Идем к нам в комнату. Там тепло.

– Нельзя, – пробормотал он.

– Почему? Идем…

И она уверенно пошла по коридору, а он, поколебавшись, последовал за ней. Она была очень наивна для своих лет. Совершенно домашняя, какая-то нездешняя девочка. Глупая. А может, немножко святая. Надо быть святой, чтобы разгуливать вот так спокойно по этому корпусу, где существует Джек.

Руслан вдруг подумал, что огромное мужество заключается в этом ее халате, и пижаме, и готовности быть такой, как обычно, посреди сиротского быта, куда ее ни с того ни с сего забросила судьба. Посреди того, что творится с человечеством. Быть собой в спокойной уверенности, что если мир можно обустроить в отдельно взятой комнате – то и в глобальных масштабах все как-нибудь образуется.

– Только тихо. Все спят.

Она уверенно пригласила его внутрь. Как дома, наверное, позвала бы к себе в комнату – посмотреть книжки, или альбомы, или еще что-то. Руслан вошел, не смея отказаться. Комната была типовая, такая же, как у парней, и на пяти кроватях спали, натянув одеяла до ушей, неразличимые в темноте девчонки. Шестая койка пустовала.

Здесь было тепло, даже душно. Гораздо теплее, чем в коридоре, и несравнимо теплее, чем в комнате-складе. Щели в раме были забиты тряпками и заклеены газетными полосками.

Девочка указала ему на стул. Руслан сел, зажав холодные ладони между коленей. Девочка опустилась на кровать, и сетка скрипнула.

– Что-то случилось? – спросила она еле слышно.

Он подумал. Потом кивнул:

– Мы, наверное, уедем отсюда.

– Мы же только приехали!

– Кажется, – он заколебался, на этот раз не желая пугать ее, – кажется, кто-то из старших видел… здесь, за перевалом…

Он замолчал.

– Кого? – Она явно не хотела сама додумывать худшее.

– Мертвяков, – признался Руслан.

– Не может быть, – она судорожно сжала край одеяла. – Здесь же никого не было… Только здоровые…

– Значит, кто-то был. Или пришел. Или приехал. Короче, их видели. А поскольку перевал вот-вот закроется, то…

Она поднесла ладонь к губам. Кто-то из спящих застонал и повернулся во сне.

– Но мы успеем, – сказал он, чтобы ее успокоить.

– Мы попадем в карантин, – сказала она безнадежно.

– Необязательно. Но если мы останемся здесь – то наверняка попадем в карантин, само это место станет карантином, да и вообще…

– Я бы ни за что не осталась здесь с мертвяками, – ее передернуло.

Корпус понемногу наполнялся звуками. Где-то текла вода в жестяной поддон. На кухне включилась газовая колонка. Все чаще хлопали двери.

– Как тебя зовут?

– Зоя.

– Ты поаккуратнее с парнями. Здесь есть такие, что…

– Я знаю, – сказала она просто. – Думаешь, я не разбираюсь в людях?

– Не разбираешься, – сказал он грустно.

Она упрямо помотала головой:

– Разбираюсь… Ты, например…

Она не успела закончить фразу. В коридоре чихнул и затрещал динамик.

– Подъем! – рявкнул бессонный злой голос. – Подъем, всем вставать! В программе произошли изменения, мы уезжаем!

* * *

В столовой всем выдали сухой паек – по пачке печенья, сырку и паре вареных яиц. Яйца, по-видимому, сварили еще вчера – они были холодными и тяжелыми, как булыжники.

Водители разогревали двигатели автобусов. Было еще темно, выхлопные хвосты сизо мотались в свете фонарей.

– В каждый автобус – по ящику воды! Сопровождающие групп, возьмите воду и стаканы!

Руслан зашел в свою комнату за рюкзаком и испытал моментальное удовольствие от того, что эта палата, эта кровать, залитая мочой, и эти соседи больше не будут портить ему жизнь. Ни Джеку, ни Пистону не было до него дела – они висели на подоконнике, высматривая что-то в медленно сереющем мраке.

– Я вроде видел, – неуверенно сказал Хрустик. Джек тяжело глянул на него. Хрустик проглотил язык.

– Если ветер с той стороны, то может лихорадку принести, – пробормотал Пистон. – По ветру.

– До ветру! – зло рявкнул Джек. – Кретины косорукие, не могли выжечь пару мертвяков…

– Может, их не пара, – сказал Пистон. – Мы не знаем. Может, их пара десятков. Там вроде старая турбаза, ну, что от нее осталось…

Джек плюнул на пол.

– Уматываем отсюда, – сказал сквозь зубы. – Полгода сидеть взаперти с мертвяками – нафиг.

Они вышли, не глядя на Руслана. Тот вздохнул с облегчением, поискал на полке фанерного шкафа свою вязаную шапку и не нашел. Беззвучно застонав, заглянул под кровати; шапка нашлась у дальней стены, ею, кажется, играли в волейбол, а больше ничего. Ничего страшного.

Он отряхнул шапку от пыли. Автобусы начали заунывно сигналить – Руслан не видел их, окно комнаты выходило на другую сторону. Сам собой погас свет – наверное, вырубили электричество по всему корпусу. В сереющем сумраке проступил лесок на склоне напротив и крыша генераторной – где-то там техник видел мертвяков.

Руслан бегом спустился по лестнице. Дверь туалета стояла распахнутой настежь. Руслан заскочил – на секунду.

Туалет был просторный, кабинки разделялись фанерными стенками. Между стенками и полом оставалось сантиметров двадцать пять, чуть больше – между стенками и потолком. Как только Руслан закрыл за собой задвижку кабинки – в туалет вбежали, топая, несколько человек.

Тусклый свет проникал из высоких окошек, забранных стеклоплиткой. Послышалось сдавленное хихиканье, дверь кабинки чуть дернулась, и в щель между дверцей и полом Руслан увидел две пары ног в знакомых ботинках.

– Джек! – рявкнул он. – Пошел вон!

Дверь кабинки дернулась снова. Джек заржал, на этот раз не прячась, и ботинки исчезли. Надсадно гудели автобусы, снаружи выкрикивал что-то мужской голос. Руслан толкнул дверь и, как в кошмарном сне, понял, что она не открывается.

– Придурки! Идиоты!

Ничего нельзя было придумать глупее, когда все так взвинчены и напряжены. Когда сигналят автобусы. Когда над всеми нависла тень лихорадки Эдгара. Впрочем, Джек всегда так поступает.

Чем они ее заперли? Руслан ударил кулаком, потом навалился на дверь всем телом. Кабинка затрещала. Дверь не поддавалась. Защелка уже отскочила бы… Что там, снаружи, как они ухитрились запереть?!

– Эй! Откройте! Сюда!

Сейчас вернутся и откроют, подумал Руслан. И будут мерзко ржать. Или придет комендант, злой до невозможности, и виноватым окажется Руслан. Задержатся из-за него минут на пятнадцать… Пока станут делать перекличку, пошлют кого-то искать…

– Сюда! Откройте! Придурки, откройте!

Он встал ногами на унитаз. Ухватился за верхний край перегородки, подтянулся, выглянул наружу. В туалете никого не было. Его рюкзак валялся под раковиной, полуоткрытый. В мутном зеркале напротив Руслан увидел себя: он был похож на куклу над ширмой. Он покосился вниз и увидел, что внешние ручки двери связаны чьим-то облезлым шарфом, судя по расцветке, девичьим. Дотянуться до него сверху не получалось.

Громоздкая зимняя куртка мешала пролезть между стенкой и потолком. Руслан спрыгнул с унитаза, наспех стянул куртку, прислушиваясь к отдаленному шуму. Автобусы вроде бы перестали сигналить.

Нацепив куртку на крючок, Руслан снова вскарабкался наверх. Перебросил ногу через перегородку. Щель под потолком показалась страшно узкой. Он поцарапал ухо, протискивая голову. Перевалился, неуклюже спрыгнул на пол. Вот дрянь, теперь надо вызволять куртку, надо развязывать затянутый узел… А шарф еще и мокрый…

Никто не шел за ним. Подождут, подумал Руслан. Он бросил дергать шарф, открыл рюкзак. Где-то тут был перочинный ножик. Где? Вот дрянь, завалился на самое дно…

Он выловил ножик, с трудом открыл, распорол коротким лезвием ткань. Отбросил шарф, превратившийся в тряпку, распахнул дверцу, сорвал с крючка свою куртку… Теперь придется оправдываться, что-то объяснять. Провались они все, пропади пропадом этот Джек.

Подхватив рюкзак, он выбежал в пустынный холл. Распахнул одну дверь и вторую.

Площадка перед корпусом была пуста. Четыре прямоугольника обозначали места, где провели ночь автобусы. Снег был истоптан, валялся брошенный мусор, но никого не было, и автобусов не было, только след огромных колес тянулся по дороге в горы. К перевалу.

Руслан охрип.

Они, конечно, не могли уехать далеко. Они же только что были здесь. Нужно время, чтобы один за другим вывести на трассу четыре больших машины… Они едут осторожно, на дороге снег…

Он кинулся бежать. Выскочил за поворот. Успел увидеть, как мелькнул в конце видимого участка трассы, поворачивая за каменную гряду, последний автобус. Метрах в трехстах.

– Стойте!

Так быстро он не бегал никогда в жизни. Визжал под подошвами снег. Автобусы скрылись, отпечатки их шин вели в никуда. Руслан бежал, задыхаясь, пока сильная боль в боку не заставила его остановиться.

Вот так скандал. Если они вернутся за ним с половины пути… Они же убьют его, они просто…

Они не вернутся.

Он отодвинул эту мысль, чтобы дать себе отдых. Дать время. Не сейчас; во всяком случае, гнаться за автобусом глупо.

Они не вернутся! Его отсутствия просто никто не заметил в суете отъезда. Спросили – все здесь? И Джек с Пистоном радостно ответили – все!

Но зачем? Им нравилось над ним издеваться. Но оставлять вот так… какой смысл?

Никакого. Они просто не думали. Они делали то, что казалось им забавным. Ничего личного: его не хотели убить. Просто так вышло.

Руслан закусил губу. В группе его мало кто знает. Если заметят отсутствие – решат, что просто сел в другой автобус. Никто не поднимает тревогу. Здесь у него нет друзей.

Он шел и шел по следу за автобусами. Было очень тихо. Еле слышно поскрипывали сосны. Снова начал идти снег.

За перевалом, подумал Руслан, уже не будет иметь значения, заметят пропажу человека или нет. Потому что никто не захочет рисковать жизнью и возвращаться. Перевал закрывается сейчас, вот с этим снегопадом. Автобусы проскочат в последний момент…

Ему вдруг захотелось, чтобы не проскочили. Там крутые склоны, колеса могут забуксовать. И ничего не поделаешь, некуда деваться – они вернутся сюда.

Он ускорил шаг. Если вот так идти и идти по следам автобусов – можно выйти за перевал. И вообще прийти к людям. Вчера автобусы катились от перевала полтора часа, со средней скоростью сорок километров в час – значит, до перевала примерно шестьдесят километров по дороге, и, шагая со скоростью пять километров в час…

Налетел ветер и забил ему дыхание.

Что, двенадцать часов? Двенадцать часов пешего шага до перевала?!

Он все еще продолжал идти. Придется ночевать… Или идти ночью? Пробираясь через сугробы, которые наметет на дороге? Или проще сесть прямо здесь, свернуться калачиком и замерзнуть?

Он заплакал, но не от горя, а от злости. Холод пробирался под куртку, ветер окутывал, как ледяная простыня. Зубы стучали все сильнее. Мороз выматывал; снег валил теперь хлопьями, и Руслан понял, что если не вернется сейчас – не найдет дорогу к корпусу.

Тогда он повернулся и пошел назад, ни о чем не думая. Перестал чувствовать пальцы в ботинках. Чуть не потерял рюкзак. Но вниз идти было легче, и скоро сквозь снежную муть проступили очертания строений.

* * *

Света в здании не было. Руслан прижался к первой же батарее, в холле, и грелся, пока она не остыла окончательно. Очень болели, отогреваясь, пальцы рук и ног. За окнами валил снег, и неизвестно было, пройдут автобусы через перевал или нет.

Не пройдут. Вернутся. Обратная дорога займет время: водители будут спускаться очень осторожно.

Полтора часа до перевала и два… или даже три обратной дороги. Но, возможно, они скоро поймут, что через горы не проехать, и тогда вернутся раньше.

Автобусы перегружены. Туда набился весь обслуживающий персонал, воспитатели, все, кто здесь был. На каждое место по полтора человека. Стоят в проходах. Водителям не позавидуешь. Водители, а не кто другой, станут принимать решение, вернуться или нет…

Тяжело хлопнула входная дверь. Руслан подскочил. Бросился к выходу, спотыкаясь в темном холле. В маленьком тамбуре намело снега по щиколотку: входя, Руслан не запер дверь, и теперь ветер распахивал и захлопывал ее.

Дрожа, он выскочил наружу. Автобусов не было – площадка перед корпусом на глазах порастала сугробами. В ста шагах уже ничего нельзя было разобрать. Руслан схватился за дверную ручку, потянул на себя, преодолевая силу ветра, – и вдруг увидел в пяти метрах, под корявой сосной, человеческую фигуру.

Человек был без пальто и без шапки. Метель облепила его ватой, сделав похожим на снеговика. Смутная безликая фигура шагнула к Руслану – и вдруг остановилась, будто только что его увидев.

У Руслана хватило мужества захлопнуть дверь. Засов – стальная полоса в мощных петлях – поддался со второй попытки, взвизгнул и встал на место.

Пятясь, Руслан налетел спиной на вторую дверь. На ней не было замка, только защелка. Руслан захлопнул ее и бросился вверх по лестнице, прочь из холла, оставляя мокрые следы.

Паника мешает думать. Он заметался на втором этаже: двери жилых комнат не запирались даже символически. О планировке здания он имел очень смутное понятие, и не было времени, чтобы сориентироваться. В ужасе он бросился на чердак, но чердачная дверь оказалась закрытой на огромный замок.

Окна на первом этаже такие хлипкие. Без решеток. Только на складе, где он ночевал, решетка была, но какая же слабенькая там защелка!

Он заставил себя спуститься на второй этаж и бегом, через относительно светлый коридор, переметнулся в административное крыло. Здесь двери были обиты дерматином и снабжены табличками. Руслан рванул первую незапертую дверь и оказался в просторном кабинете коменданта. Первое, что бросилось в глаза, – решетка на окне, несмотря на второй этаж. Второе – спасительное – замок на двери.

Щелчок. Руслан огляделся. В комнате было почти темно – из-за непроглядной метели за окном. Тяжело дыша, Руслан передвинул низкий диван и забаррикадировал дверь изнутри. Попытался сдвинуть книжный шкаф, но тот оказался невыносимо тяжелым.

Обрывая петли, он задернул серые шторы. Потом забился в угол, в нишу между двумя шкафами, и замер.

Выл ветер. Еле слышно дребезжало стекло. Руслан попытался вспомнить, куда выходят окна кабинета, но не смог сосредоточиться. Да это и не имело значения.

Снова заболели примороженные пальцы. Там, на дороге, он испугался холода и вернулся, а надо было идти! Идти, согреваться на ходу, шагать. Через двенадцать часов, ну ладно, пятнадцать, он вышел бы на перевал.

Или не вышел бы. Не важно. Лучше спокойно замерзнуть в горах, чем сидеть теперь в закрытой комнате и прислушиваться, не зазвучат ли в коридоре шаги мертвеца.

Тот человек мертв. Люди, умершие от лихорадки Эдгара, встают через несколько дней или даже недель. В это сначала не верили, а потом вспыхнула паника еще большая, чем после начала эпидемии… И было уже поздно что-то делать, потому что от лихорадки Эдгара половина заболевших умирает. А из умерших – девять десятых встает. Некоторые еще помнят, что они люди, другие – нет.

Метель начинала стихать. Порывы ветра становились слабее и реже, в кабинете явно посветлело, Руслан мог теперь разглядеть на противоположной стене календарь, который поначалу казался ему просто цветовым пятном. На фотографии, иллюстрирующей ноябрь, был парк с гуляющими людьми, клумбы с красными астрами и желто-оранжевые клены.

И еще на стене обнаружились часы. Секундная стрелка шла коротенькими рывками, и в ее движении было что-то успокаивающее: время, по крайней мере, не остановилось.

Снаружи вышло солнце. Луч косо пробился сквозь щель в занавесках и почти коснулся ботинок Руслана. В кабинете время от времени потрескивала мебель: может быть, шкафы проседали под свежим грузом каких-нибудь никому не нужных документов. Этот звук подчеркивал тишину, воцарившуюся в корпусе: тишину глубокого безлюдья.

Руслан шевельнулся. Звук движения, треск половиц, собственное дыхание показались ему оглушительными. Мертвецы не дышат, им не надо разминать ноги, что стоит такому остановиться за дверью комнаты – там, в коридоре – и терпеливо ждать?

Их тянет к живым. Руслан читал в Интернете, когда еще Интернет работал, что было много случаев убийства людей мертвяками. Но даже если мертвяк просто постоит рядом – ты с гарантией получаешь лихорадку Эдгара.

Трясясь от холода, он выбрался из своей ниши. Взгляд его упал на стол коменданта: там помещался черный телефон.

Телефон!

Старинный пластиковый аппарат, сочетающий нелепость музейного экспоната и музейную же солидность. Здесь есть телефонная линия! Вот что надо было сделать в первую же минуту! Руслан понятия не имел, куда звонить и чего требовать, но одно сознание, что он здесь не один и есть связь, сделало его счастливым на целую долю секунды.

Он схватил трубку. Пластмасса молчала, мертвая.

Он постучал по рычагам. Может быть, провод был, но оборвался. Может, другие телефоны в здании работают? В пластиковом окошке можно было разобрать написанные карандашом номера: ноль тридцать три – генераторная, ноль тридцать четыре – склад…

Он попытался вспомнить: упоминал ли кто-то из взрослых телефонные переговоры с внешним миром? Не упоминал, но это ничего не значит. Кстати, сколько времени прошло? Автобусы могли уже вернуться. Вот сейчас он выглянет из окна – и одновременно они покажутся в конце видимого участка дороги, осторожно приминая снег колесами, выбрасывая из-под хвостов облачка дыма…

Он прокрался к окну. И дорога, и площадка перед корпусом оставались чистыми и пустынными. Ни единого следа на белой пелене. Ни птичьего, ни звериного, ни человечьего. Гладко. Тишина.

* * *

К середине дня его одолели холод, голод и жажда. Батареи остыли. С голодом можно бороться, с холодом, худо-бедно, тоже, но жажда донимала все сильнее. Открыв форточку, он собрал весь снег с рамы, до которого мог дотянуться, и съел.

Потом отодвинул диван, загораживавший выход. Прислушался. Отпер дверь и прислушался опять. С превеликими осторожностями высунул голову и осмотрел коридор – никого.

Вот так прислушиваясь, оглядываясь, задерживая дыхание, он добрался до ближайшего санузла. Воды в кранах не было. Руслан на минуту растерялся. Он не задумывался раньше, как тут устроено водоснабжение. Скважина? Отключился насос, подача воды прекращена, что же теперь, снег растапливать в кастрюле?

Он открыл форточку, дотянулся до сосульки, свисавшей с жестяного козырька над окном, и стал сосать ее, как конфету. Губы онемели от холода, пальцы сделались синие, как баклажаны. Руслан подумал о кухне, где наверняка есть вода в чайниках и кастрюлях. Столовая на первом этаже. В кухне есть решетки на окнах.

Отчаянно оглядываясь, прислушиваясь, вздрагивая, он пробрался в столовую – огромное помещение, носившее следы эвакуации и бегства. Какой-то малыш забыл под столом свой рюкзак. В широкие окна светило солнце.

Руслан бегом пересек столовую. Дверь в кухню была прикрыта, но не заперта. Изнутри имелась защелка. Руслан задвинул ее и огляделся.

Здесь пахло едой, и запах не успел выветриться. На дне первого же чайника нашлась остывшая кипяченая вода.

* * *

Он нашел газовые баллоны и вспомнил, как ими пользоваться. Открыл газ, зажег горелки. Согрелся, вскипятил воду, приготовил себе чай и растворимую кашу из пакетика. Осмелел. Нашел ключи и отпер все, что было заперто. Холодильники без электричества отключились, но из продуктов, подлежащих порче, там были только сливочное масло, бульонные кубики и немного мороженой рыбы. Все это, подумал Руслан, можно сложить в мешки и вывесить за окно.

Он сжевал полплитки хорошего черного шоколада. В порыве облегчения и тепла ему подумалось даже, что фигура в метели могла быть обманом зрения. Очень уж хотелось в это верить.

Я один на хозяйстве, думал он, грея руки над плиткой. Продовольствия здесь хватит на несколько лет. Никто не станет надо мной издеваться, толкать, щипать и мочиться в постель. Никто не смеет ничего мне приказывать. Собственно, единственная проблема – мертвецы вокруг. Но, во-первых, дверь заперта…

Он оборвал свои рассуждения и насторожился. Дверь, конечно, заперта. Входная дверь. А окна спален первого этажа? А двери этих спален – без замков? Это не тюрьма, здесь нет железных дверей, перекрывающих коридоры. Если мертвецы захотят войти – они войдут.

Но я найду укрытие, подумал он, пытаясь сдержать новый приступ паники. В административном крыле есть помещения, которые отлично запираются. Я наберу себе еды, воды, топлива…

На подоконниках в кухне не таял снег. Руслан поглубже натянул шапку. Здание обесточено; если пройти в генераторную и запустить электростанцию – было бы и тепло. И свет. Одна беда – в генераторной вполне меня может поджидать зомбак. Или два. Я могу взять топор и рубить мебель на дрова, развести костер и так согреваться. Или ночевать в столовой, топить газовыми горелками.

Да, но ведь тогда ночью будет полная темнота. А всем известно, что в темноте мертвяки чувствуют себя комфортнее всего.

Никто с уверенностью не доказал, что они боятся света. Но вроде бы такие сообщения проскакивали в прессе. По идее, все, что встает из могилы, должно бояться света. Они увидят свет из окон и уйдут, подумал Руслан. Не решатся приблизиться.

Этот, в метели, расхаживал посреди дня. Но ведь в метель темно. Мертвец мог спутать вьюгу с сумерками.

А я боюсь темноты, признался себе Руслан. Я боюсь ее с каждой минутой сильнее.

Он выглянул в окно кухни, забранное решеткой. Небо оставалось чистым, как стеклышко, но солнце уже ушло за горы. Синие тени лежали на свадебно-чистом снегу. Через час нельзя будет разглядеть даже вытянутой руки.

Я или пойду сейчас, или проведу много часов в полной тьме, подумал Руслан. В рюкзаке есть фонарик, но батарейки хватит ненадолго. В кухне есть свечи, но что такое несколько огоньков на всю громаду корпуса?!

Снег на моей стороне, подумал он. Я увижу следы, если что.

Он встал коленями на подоконник и выглянул так далеко, как мог, прижавшись щекой к стеклу. У входа снег лежал плотным нетронутым покрывалом. Ступеньки тонули в сугробе. После того как окончилась вьюга, здесь никто не ходил.

* * *

Лыжи. Там на складе были лыжи. Он вспомнил о них, пройдя половину расстояния до генераторной. Ноги проваливались выше колена, он брел, рассекая снег, как тяжело груженный катер рассекает волны. С лыжами было бы проще, но ведь нет лыжных ботинок. И непонятно, где искать.

Солнце высвечивало верхушки гор на юго-востоке. В долине темнело с каждой минутой.

Руслан остановился, не доходя пяти шагов до генераторной. Под дверью не было следов, и сама дверь была закрыта на задвижку снаружи. Руслан чуть не заплакал от облегчения; значит, внутри никого нет. И, скорее всего, техник был последний, кто вышел отсюда, – обесточив предварительно корпус и остановив генератор.

Сосчитав до трех, он отодвинул задвижку. Распахнул дверь и отпрыгнул, готовый бежать. Но врага не обнаружилось, помещение просматривалось целиком. Изнутри пахнуло машинным маслом, копотью и застоявшимся сигаретным духом.

Он приблизился, скрипя снегом. Комнатушка оказалась тесной, как шкаф. Часть ее занимал генератор, на удивление маленький: Руслан представлял его себе совсем другим. Движок, вмонтированный в стойку из гнутых труб, был еще не старый, и цыпляче-желтый корпус просвечивал сквозь слой пыли и копоти.

Руслан не стал закрывать дверь. Не мог дать мертвякам шанса подобраться ближе, пока он занят.

Тусклые окошки приборов. Желтый листок технической документации, приклеенный скотчем к стойке. Красный рубильник в положении «Выкл.». Рубильник, надо полагать, обесточивает корпус. Это просто. Но как здесь происходит подача горючего? И где цистерна?

Руслан растерялся. Вся его опасная дорога, смелость и риск были напрасны, если он окажется беспомощен, как девчонка. Это двигатель, так? Это всего лишь двигатель, как в обыкновенной машине, здесь на желтом листке написано, среди прочего, «электростарт»…

Несколько минут он стоял в полутьме, разбирая текст на листке, шевеля губами. Потом щелкнул стартером.

Загудел и завибрировал движок. Дернулись стрелки в окошках и перевалились слева направо. Все строение затряслось, и Руслан мельком подумал: а на бумажке заявлена «бесшумная работа»!

Двигатель набрал обороты, и вибрация ощутимо стала меньше. Здоровенная машина, подумал Руслан с уважением. Если она сломается, или перегреется, или еще что-то, я ничего не смогу сделать. Где тут датчик уровня топлива?

Темнело с каждой минутой. Руслан, закусив губу, повернул красный рубильник. Звук получился страшно громкий, и откуда-то посыпались искры. «Все», – успел подумать Руслан, но в этот момент вспыхнула лампочка под потолком. А в отдалении, видимый сквозь открытую дверь, загорелся окнами корпус и вспыхнули два фонаря на столбах у входа.

Я это сделал, ошалело подумал Руслан.

Он обшарил генераторную. Нашел полпачки сигарет, набор инструментов, пустой термос, пластиковый стакан и – наконец – маленькую бутылку водки, на две трети полную. Найденные бумаги интереса не представляли. Основная техническая документация, как он понял, хранилась не здесь: скорее всего, в административном крыле, где-нибудь в сейфе или просто в ящике стола, надо поискать и почитать на досуге. А досуг будет, теперь будет полно времени, можно смотреть кино, можно слушать музыку. Можно вывести на внешние динамики саундтрек из фильма «Arizona Dream». И пусть хоть один мертвяк посмеет приблизиться.

Изо рта вырывались при дыхании облачка пара. Движок работал ровно, урчал надежно, будто успокаивая. Руслан еще раз все осмотрел, потом вышел наружу и закрыл дверь на задвижку. Огляделся…

Два фонаря подсвечивали гладкий снег между генераторной и корпусом. Глубокой рытвиной тянулся след, оставленный Русланом по дороге от крыльца. И еще один, глубже и шире, вел со стороны заброшенной турбазы через редкий сосновый лесок.

Этот след подходил почти к самой двери генераторной и, оставив на снегу петлю, уводил опять к соснам. Там, в темноте, ничего невозможно было рассмотреть. Руслан понял очень ясно: пока он шарил тут, радуясь своей победе, ничего не слыша за гудением двигателя, некто очень тихо вышел из леса и остановился в нескольких шагах, глядя, как Руслан управляется.

Три-четыре шага отделяло Руслана от смерти.

Но этот решил не спешить. Посмотрел и ушел обратно. Может быть, потому, что времени у него очень много.

* * *

Руслан не помнил, как добрался до корпуса. Закрыть задвижку на входной двери получилось лишь с третьего раза.

Почему зомбак не набросился на него? Имел такую возможность. Может быть, его отпугнул шум двигателя?

Мертвецы, вставшие после лихорадки, полностью забывают себя. Писали об одном, который три ночи подряд навещал свою бывшую семью и убивал родственников. Может, это и сказка. Чего только не писали. Напустили ужасов в желтой прессе, а жизнь, как всегда, оказалась ужаснее.

Он обнаружил, что стоит в холле, дрожа и прислушиваясь, а в руках у него початая бутылка водки, добытая в генераторной. В коридорах горел свет, лампочки мутно отражались в обледенелых окнах. Больше я никогда не выйду из корпуса, сказал себе Руслан. Запрусь, забаррикадируюсь и продержусь до весны.

Свет горел, но батареи оставались ледяными. Он не сразу сообразил, что внутри здания должен быть распределительный щит, и не сразу отыскал его в каморке на первом этаже. Тумблеры и переключатели были снабжены бумажными ярлычками, написанными от руки, с ужасающими ошибками. Руслан включил отопление по всему корпусу, водопроводный насос – и только потом сообразил, что вода-то в трубах, наверное, успела замерзнуть.

Сперва трещало, и довольно жутко, но в результате обошлось. Электрические батареи нагревались, замерзшие окна потихоньку оттаивали, из ледяных делаясь запотевшими. В проступившие черные полыньи заглядывала внешняя ночь. Руслан, все еще трясясь, поздравил себя: в корпусе с отключенным электричеством он не продержался бы долго.

Очень хотелось есть. На кухонном складе нашлись перловка, пшено, немного риса и тонна муки. На время забыв о голоде, Руслан открыл мешок, отсыпал муку в большой ковш и прошелся по всем комнатам первого этажа.

Он рассеивал муку тонким слоем на полу. Если эти заберутся в окно – по крайней мере, будет видно, где они ходили.

* * *

На ночь он устроился в кабинете коменданта. Запер дверь изнутри, проверил решетки, лег на диван и закутался в принесенные из спальни одеяла.

Он очень устал. Глаза слезились. Стоило ему задремать – и мертвец, огромный, голый, вышел на середину кабинета и протянул к Руслану черные руки в лохмотьях лопнувшей кожи. Руслан закричал и от крика проснулся. Потрескивала батарея. За окном мощно горели два фонаря. В комнате было душно.

Он снова закрыл глаза. Мертвец только того и ждал: медленно повернулся ключ в замке. Рука шарила по стене в поисках выключателя… Погас свет, погасли фонари за окном, в полной темноте мертвец шагнул в комнату, его босые ноги влажно шлепали по линолеуму.

Руслан глубоко вздохнул и сел на диване. В коридоре слышались шаги, но это был всего лишь звук ветра за окном.

A howling wind is whistling in the night
My dog is growling in the dark…

Реальность и сон перемешались. Ему казалось, что он в автобусе, что он сам автобус – и медленно переваливает горы по узкой небезопасной дороге. Он слышал громкие голоса, смех Джека, звон посуды, шум работающего двигателя на солярке. И одновременно он гнался за автобусом по заснеженной дороге. Ноги проваливались все глубже, и Руслан тонул в снегу, нырял глубоко и выбирался по другую его сторону: по другую сторону земной коры, где все было черным и вокруг стояли, будто деревья, неподвижные мертвецы.

Стоп, сказал он себе. Я в безопасности. Мне тепло. Есть свет. Есть еда и вода. Мне надо продержаться здесь не десять лет и не двадцать, а всего лишь полгода. Эти вещи очень прочные. Прочный подоконник, сизый, с вкраплениями белых точек, из камня, похожего на мрамор. Прочный шкаф из фанеры и стекла. Прочная железная дверь. Я живой и никаким мертвецам не дамся.

Он опустил голову на жесткую диванную подушку и впервые за много часов задремал без сновидений.

Но тут зазвонил телефон. Старый черный аппарат на столе коменданта звонил глубоким контральто, и стол весь трясся и вибрировал от этого звона. Руслан схватил трубку:

– Алло?!

В трубке молчали. Не было слышно дыхания. В отдалении работал, кажется, большой мотор.

– Алло, это кто? – Руслан снова начал дрожать. – Здесь санаторий «Перевал», я остался… Меня оставили…

На том конце провода не издали ни звука. Может быть, звонок тоже был сном? У Руслана замкнуло в мозгах – или замыкание случилось в проводках старого аппарата и теперь он бредит вслух, звонит контральтовым низким звоном?

Что-то щелкнуло в трубке, и послушались короткие гудки. Настоящие гудки, отбой телефонной станции.

Руслан нащупал бутылку, свой трофей, отвинтил крышку и отхлебнул несколько раз. Обжег гортань и закашлялся, но через несколько минут согрелся и отключился до утра – без снов.

* * *

Утром он долго экспериментировал с телефоном: гудок появлялся, если нажать на рычаг и отпустить. Попытки набрать больше трех цифр подряд – любых цифр – заканчивались неудачей, короткими гудками. Зато когда он набирал внутренние номера, ответом всегда были длинные гудки. Шел вызов. Стало быть, внутренняя сеть работает и вариантов два: либо телефонный аппарат замкнуло, либо кто-то позвонил в кабинет коменданта, находясь на складе, например, или в генераторной. Или в изоляторе. Или где еще есть телефоны.

Снаружи поднялось солнце. Руслан всячески оттягивал момент, когда надо будет выйти из укрытия. В конце концов выгнали его не голод и не жажда, а брезгливость: он, как воспитанная собака, не мог себя заставить сесть по нужде в углу.

Он вышел и сразу же попятился обратно.

Вчера он предусмотрительно рассыпал муку на полу в коридоре, перед дверью своего убежища. Теперь на сером мучном покрывале виднелись отпечатки огромных ступней: кто-то подходил к двери вплотную, некоторое время стоял там, переминаясь с ноги на ногу, а потом ушел.

* * *

Его настроение менялось, будто следуя движениям невидимого маятника. После паники, от которой было горько во рту, наступил приступ отчаяния. Выплакав все слезы, Руслан проспал несколько часов и проснулся злой, суровый, полный решимости.

В комнате воняло: накануне Руслан все-таки не дошел до туалета и устроил отхожее место в нише между шкафами. Взобравшись на подоконник, он открыл форточку. Снаружи, в ранних сумерках, шел крупный снег. Горели два внешних фонаря – горели вот так целый день, зря потребляя энергию. Впредь нельзя такого допускать, решил он про себя. Я собираюсь тут жить в тепле и свете, пользоваться всеми благами, я живой, я имею право.

Мука, рассыпанная в коридорах, выявила маршрут ночного гостя. Мертвец влез в окно одной из спален, прошел через холл первого этажа и сразу же поднялся в административное крыло. На кухню не заходил, и в столовую не ступала его огромная нога, оставляющая продолговатые бесформенные отпечатки. Мертвец, очевидно, знал, куда идти. Он знал, что Руслан заперся в кабинете коменданта. И перезвонил, прежде чем отправляться.

Значит, он не совсем безмозглый. Будь он из тех, кто вообще ничего не соображает, – обороняться было бы легче. Но я все равно умнее, сказал себе Руслан, потому что я живой.

Медблок был заперт, кабинет начальника был заперт, и замки сломать не удавалось. Руслан уверился, что начальник и врач увезли ключи с собой, и пришел в уныние – как вдруг целая связка дубликатов обнаружилась в кармане белого халата, брошенного в душевой для персонала. Подбирать ключи оказалось увлекательным занятием. Войдя в медблок, Руслан первым делом отыскал марлевую маску и резиновые перчатки.

Перчатки понадобились на случай, если они с мертвяком случайно коснутся одной поверхности. Маска – просто для спокойствия. Скоро Руслану стало душно, он не выдержал и стянул марлю, позволив ей свободно болтаться на шее.

Он критически оглядел изолятор. Это было замечательное, очень уютное место, одна беда – на первом этаже. Снаружи полностью стемнело: окна изолятора выходили в противоположную от крыльца сторону, в редкий лесок. Именно в этом леске предположительно ждал ночи мертвяк.

Маятник качнулся: Руслан вновь ощутил приступ паники. Оставив медблок, он взбежал по полутемной лестнице, кое-как отпер кабинет начальника и вздохнул свободнее, только когда заперся изнутри.

Кабинет был обставлен прилично, даже солидно. Здесь имелся компьютер, но что гораздо важнее – здесь нашлась вода в пластиковых бутылках, электрический чайник и пачка чайных пакетиков. Руслан выпил два стакана, смешивая чай с малодушными слезами, взобрался на подоконник, открыл окно и помочился наружу, в снежную ночь.

* * *

Начальник санатория, или кто там был до него, успел слить на винчестер казенного компа несколько гигабайт разрозненной информации: ксерокопии документов, не имеющих больше значения, должностные инструкции, отчеты ВОЗ полугодичной давности, офисные игры, невнятные семейные фотографии и огромный порнографический блок, неизвестно как затесавшийся в эту папку. Руслан внимательно просмотрел все картинки, испытывая попеременно неловкость, изумление и восторг. Парад голых, совокупляющихся тел произвел на него странное впечатление: как будто раздвинулись границы мира. До того были стены санатория, мороз снаружи и мертвяки, оставляющие следы на рассыпанной муке. Была лихорадка, закрытый перевал и полгода, которые нужно продержаться. Теперь, глядя на лоснящихся тугих теток с губами, похожими на вымя, он вдруг осознал, что есть еще другие земли и страны. Придет весна, а за ней лето. Если он выживет сейчас – будет жить долго и счастливо. И ничего, больше ничего не будет бояться.

Блестящие, будто смазанные лаком, бритые в потайных местах женщины снились ему до утра. Он ворочался на диване в кабинете начальника и просыпался ночью, но мерещились ему не зомбаки, тайно прокравшиеся в корпус, а голые бабы. Они извивались, поглаживая ладонями бедра, и зачитывали вслух информационные сводки: эпидемия лихорадки Эдгара пошла на спад, журналисты, как всегда, раздули панику без достаточных на то оснований… Лихорадка Эдгара мутирует, появились новые штаммы… Летальность возросла до десяти процентов… Известие о том, что выявлен возбудитель лихорадки Эдгара, оказалось не соответствующим действительности… Еще десять смертельных случаев в Европе… летальность растет… сто смертельных случаев… Фальшивая статистика: жертвы лихорадки Эдгара в сорока процентах случаев умерли от других болезней… Лихорадка Эдгара как результат преступного сговора фармацевтических компаний… Лихорадка как диверсия… Лихорадка как расплата, как следствие техногенной катастрофы, как инопланетное вмешательство…

Голые женщины улыбались, и Руслан понимал во сне, что слова не имеют значения.

* * *

Снег шел вечером, а к полуночи перестал, и небо очистилось. Зима выступила на стороне осажденного, будто предлагая ему вести ежедневный протокол и фиксировать присутствие чужих на территории. Ни под одним окном не было ни следочка: горел на солнце гладкий снег.

Внутри здания отпечатки на муке оставались прежними. Новых не прибавилось.

Со всеми предосторожностями Руслан пробрался на кухню. Запер дверь изнутри. Снял перчатки и маску, тщательно вымыл руки. Открыл банку тушенки, сварил на плите три пригоршни вермишели и съел, урча, обжигаясь горячим, изредка поглядывая в окно. Горы стояли акварелью на фоне синего неба, подрагивали кривые сосны, и ни единой фигуры не показывалось на площадке перед корпусом.

Может, он хочет притупить мою бдительность, думал Руслан. Не на того напал. Хочет ли он свернуть мне шею, как велит ему неуправляемая агрессивность мертвяков, или рассказать свою биографию, чего требует могильная скука, – ему придется смириться с тем, что я не согласен. Я живой и собираюсь жить долго. А лень и небрежность в борьбе за жизнь – недопустимы.

Он снова прошел в медблок и отыскал дезинфицирующее средство в огромной бутыли с резиновой крышкой. Резкая вонь успокаивала: против такого напора наверняка не мог устоять возбудитель лихорадки. Никто не знал в точности повадки этого возбудителя, одно повторялось ежедневно во всех информационных сводках: проводите дезинфекцию. Дезинфекция помогает.

Руслан снял с себя все, дрожа, влез в халат уборщика и затянул сверху прорезиненный фартук. Надел очки и маску. Взял на складе швабру и ведро. Набрал теплой воды, добавил полбутылки дезинфицирующей вонючки и, морщась, сглатывая слезы от едкой вони, очень тщательно убрал все коридоры, где ступала нога мертвяка, а заодно холл и кабинет коменданта. К концу уборки у него болела спина и на руках появились новые волдыри, но Руслан впервые за много дней почувствовал себя уверенно.

Он отправился в душ для административных работников, помылся, согрелся и даже помечтал немного о голых бабах. Полотенца лежали стопкой на шкафчике; Руслан насухо растер себя, надел шерстяной спортивный костюм и отправился обедать в кабинет начальника.

Солнце склонялось. Снег оставался чистым. Руслан поймал себя на том, что тихонько напевает.

Пшенная каша подгорела и оказалась невкусной. Руслан залил кипятком бульонный кубик и накидал в тарелку черных сухарей. Двести человек, подумалось ему, здорово проголодались бы на этом пайке. А один-единственный хозяин всего добра может шиковать, как посетитель дорогого ресторана.

Он перетащил съестные запасы в кабинет начальника, как в норку, и заново посыпал чистые коридоры мукой. На всякий случай захватил в медблоке ночной горшок. Бдительность не должна притупляться, ни сегодня, ни завтра, ни через полгода. Запершись в кабинете, он сел играть в старинный шутер – единственную приличную игру, без проблем идущую на компе начальника. Голые зеленые зомби, в лохмотьях облезлой кожи, с закатившимися под лоб глазами бросались на него из-за нарисованных развалин, и Руслан срезал их очередью из автомата. Они валились и умирали окончательно, а Руслан шел дальше, пробирался лесом и разрушенными городами и валил зомбаков десятками.

Солнце село. В тайнике нашелся огнемет, без которого штурм крепости живых мертвецов представлялся невозможным. Охваченные пламенем, враги падали на землю и долго чадили, поверженные, неопасные.

– Так вам, – кровожадно приговаривал Руслан. – Так вам, зомбаки. Получайте. Только подойдите, я вас…

Пропал свет во всем корпусе.

Руслан увидел сперва, как дрогнуло и свернулось изображение на мониторе. Потом сделалось темно, и окно, казавшееся темным секунду назад, проявилось, просветлело светом звезд и снега.

Неуверенно щелкнула батарея. Маленький красный индикатор на ее торце погас. Руслан почувствовал, как липнет футболка к спине и поднимаются на макушке волосы.

Поломка? Нехорошо. Может быть, перегрузка, сработал предохранитель? Тогда еще ничего. Но если неисправность серьезная, вряд ли у Руслана хватит умения починить генератор.

Эти мертвяки, в игре, так здорово горели пламенем, так замечательно валились под градом пуль…

Он перевел дыхание и признался себе: неисправность – это еще лучший вариант. Генераторная не запирается. Если у мертвяка хватает ума звонить по телефону – почему у него не хватит ума обесточить здание?

– Но зачем? – прошептал Руслан.

Затем, чтобы навестить осажденного в темноте.

Трясясь, Руслан отыскал спички. Накануне у него хватило ума принести из столовой набор именинных свечей. Идиоты, они что же, собирались праздновать здесь чей-то день рождения?! Наверное, да. Наверное, именинным свечам какая-нибудь должностная инструкция предписывает храниться в столовой: детям ведь необходимы праздники. Особенно дни рождения. Хэппи бесдей. Пусть вся земля летит в тартарары.

Дрожащими пальцами он распечатал пластиковый пакет. Чиркнул спичкой. Тоненькая, как спица, витая свечка горела высоким ярким огоньком, будто предлагая задуть ее под аплодисменты. Капли синего парафина скатывались чуть не каждую секунду: свечка не имела понятия об экономии. Всей ее жизни было – несколько ярких веселых минут, и долгая, долгая память на именинных фотографиях.

Он поставил свечку в пустой стакан. Прокрался к двери. Хорошая новость: никто не топтался в коридоре. Во всяком случае, пока. И дверь эта, пожалуй, самая крепкая во всем корпусе. И замок самый новый.

Ему остро не хватало оружия. Того самого огнемета. Идиот: ведь в цистерне полно солярки! Если бы выследить мертвяка, облить соляркой и бросить спичку…

Он задул огонек. Сел на диван и взялся за голову. Замечательный план. Побочный эффект: санаторий сгорит до головешек. Не исключено, что вместе с Русланом. Дополнительное условие: надо вывести мертвяка далеко в горы, там облить соляркой, бросить спичку и быстро убежать. Отличный план.

Глаза привыкли к темноте и ловили очертания предметов. Руслан поискал под диваном бутылку с остатками водки; а что еще остается делать в темноте? Будем пьянствовать, морально разлагаться, спать…

Послышался далекий хлопок. Склоны гор, обращенные к санаторию, осветились. Руслан бросился к окну.

На снегу дрожали нежные розоватые отблески. Все самое интересное происходило за санаторием, Руслан мог видеть только отражение событий – сполохи на белом. Как будто в дальнем леске, не видимом из окна кабинета, метался туда-сюда огромный факел.

* * *

Он выпил полстакана водки и заснул мертвым сном. Проснулся с головной болью на рассвете: под потолком горела лампочка, и снова работали обогреватели.

Снаружи шел снег. Природа коварно отказалась от договора: протоколы ночных перемещений аннулировались. Стерлись возможные следы – и у крыльца, и под окнами, и у генераторной.

Морщась от головной боли, Руслан напился воды. Включил компьютер. К счастью, игра была сохранена всего за минуту до того, как вырубился свет. У него приподнялось настроение: не придется искать тайник с огнеметом заново.

Он вскипятил себе чая. Надо было начинать новый день: открывать дверь кабинета. Проверять, не приходил ли мертвяк. И, что самое неприятное, смотреть в окна на другую сторону здания. Туда, где ночью метался и бегал факел.

– Я могу и здесь посидеть, – сказал себе Руслан.

Голова тем временем болела все сильней. У Руслана был запас из нескольких таблеток, но тратить их просто так, ради обыкновенной головной боли, он счел преступным. Вот если бы выйти в медблок: там этих таблеток, должно быть, пруд пруди.

– Я лучше выпью еще чая, – вслух сказал Руслан.

Снег ложился на землю, успокаивающе, мягко. Некоторые снежинки ненадолго прижимались к стеклу. Это были настоящие шестигранные снежинки, как их рисуют в детских книгах и вырезают из бумаги.

– А ведь будет еще и Новый год, – сказал Руслан.

Он расфокусировал зрение, и кристаллик, на секунду прилипший к стеклу, сделался центром мира. В мире, где существуют такие правильные снежинки, все должно быть выверенно, точно, совершенно…

А что, если мертвяк сгорел?!

Руслан потер замерзшую щеку. Два события, случайно совпавшие. Сбой электрической сети и… мертвяк облился соляркой? Случайно? Или это самоубийство? Говорят, мертвяки ничего не чувствуют и ничего не соображают. Но мы ведь не знаем наверняка. Мог он сознательно покончить с собой?!

Если так – я один тут и свободен. В полной безопасности. Если так…

Он встал и отпер дверь в коридор. Мука с вечера лежала нетронутой, выявляя только вчерашние отпечатки Руслановых рифленых ботинок. Он так и не решался ходить по зданию в тапочках, как это делала смелая девочка Зоя.

Где она теперь?

Он пересек коридор. Глянул с опаской – и ничего не увидел, кроме снега, сосен, спортивной площадки под окнами и далеких гор. Тогда он прижался носом к стеклу и посмотрел внимательнее.

Шел снег. Лесок стоял белый, ветки беспомощно провисли под белым грузом. Руслану казалось, что кое-где он различает пятна копоти, что зеленая хвоя под снегом кое-где пожелтела. Но вот, например, что это – тень?!

Сперва показалось, что сосна двинулась с места и пошла. Но это был человек – по крайней мере, очертания у него были человеческие. Он двигался рывками, будто припадая на обе ноги. Руслан не мог разглядеть ни его лица, ни одежды, однако способ движения далекой фигуры был настолько неестественным и нечеловеческим, что у Руслана ослабели колени.

Он упал на четвереньки. Штаны его и ладони моментально испачкались в муке.

* * *

К водке он больше не прикасался.

Генератор работал и не сбоил. Что случилось в ночь, когда за корпусом бегал факел, узнать не представлялось возможным. Только через несколько дней, в ясный полдень, Руслан осмелился выйти из корпуса и посмотреть – издали – на генераторную; из длинной узкой трубы шел сизоватый дым – Руслан не помнил, было так раньше или нет.

За целую неделю он не видел ни единого чужого следа ни снаружи, на снегу, ни внутри здания, на муке. Уже можно было уверять себя, что фигура в леске ему померещилась. Что это мог быть, например, волк. Или просто игра теней. Или игра воображения.

Понемногу осмелев, он решился наконец на методичный осмотр здания. Оказалось, что многие, спешно эвакуируясь, забыли вещи; Руслан нашел несколько перчаток, все разные, штук десять зубных щеток, плюшевого зайца и сумку с мобильным телефоном. Связи все равно не было. Телефон сгодился бы как игровая приставка, но батарейки сели и не нашлось зарядного устройства.

В каптерке отыскалась целая связка валенок: пропахшие нафталином, они сохранились на удивление хорошо. Руслан долго придумывал им применение, но так и не придумал.

Бродя по корпусу, он заглянул в комнату, где принимала его Зоя. Постель была брошена в беспорядке. На низком столике валялся зеленый фломастер. Руслан покрутил его в пальцах и вышел.

Окно одной комнаты на первом этаже было выбито: именно этим путем мертвяк проник в здание в первую же ночь. Снег таял на подоконнике, на полу кисла давняя лужа. Руслан решил заколотить дверь этой комнаты наглухо. В подсобке нашлись молоток с гвоздями, но Руслан долго не мог найти подходящих планок или досок. В поисках материала он забрел в комнату-склад, где ночевал неделю назад на старом диване, и нашел там лыжи.

Не то чтобы он забыл о них. Они всегда оставались где-то на краю его сознания: деревянные беговые лыжи, сделанные лет двадцать назад, если не больше. Это были еще крепкие, когда-то хорошие, совершенно целые лыжи, и Руслан сразу же отказался от мысли заколотить ими дверь, как досками.

С дверью пришлось повозиться. Руслан намучился, отпиливая ножки от старого стола в бытовке. Хотел отпилить все четыре, но насилу справился с двумя. Крупными гвоздями прибил их к двери параллельно, как рельсы, и понял, что смешнее и хлипче этой конструкции не бывает в мире. Отчаялся – и тут только сообразил, что, раз дверь открывается наружу, ее можно блокировать, приколотив к полу «башмак» вроде того, что кладут под колеса.

Уже темнело. Закончив работу, он вернулся в административное крыло, прихватив с собой лыжи.

Лак, когда-то желтый, почти облез, и синяя надпись на нем не читалась. Зато на острых загнутых носах еще можно было разглядеть изображение земного шара с летящей вокруг искоркой. К лыжам прилагались палки из бамбука, с пластиковыми кольцами и остриями из нержавейки, с ременными петлями для рук. Чем больше Руслан разглядывал находку, тем больше она ему нравилась.

Он примерил ботинки к остаткам креплений. Если сосредоточиться – а времени все равно полно… Так вот, если хорошенько сосредоточиться – можно соорудить элементарное, детское, но вполне эффективное приспособление. Упор для носков – и тугая резиновая петля, обхватывающая ботинок сзади. Плюс резиновые полоски в том месте, где подошва будет касаться лыжи.

А еще лучше, подумал осененный Руслан, устроить это крепление под валенки. Потому что его ботинки не годятся для перехода через зимний перевал.

Он понял, что сам себе признался в безумном плане. И план этот так ему понравился, что он вскочил и заметался по комнате.

Перевал закрыт, да. Для любого транспорта. Для пешехода. Но почему он закрыт для умелого и хорошо снаряженного лыжника? А?

Он ощутил эйфорию, какой не чувствовал давно. Пусть лыжник движется со средней скоростью десять километров в час. Сколько мы насчитали до перевала? Шестьдесят километров? Мы пройдем это расстояние за шесть часов, а в долину спустимся с ветерком. Ладно: допустим, быстро я могу проходить только относительно ровные участки. Пусть дорога займет вдвое больше времени. Если у меня с собой будет рюкзак, еда, спички, топор – я смогу отдыхать, греться и идти снова.

Он подпрыгнул несколько раз.

А может быть, уже есть первые вести о победе над лихорадкой? А может, его дожидается письмо?! А может…

Он заставил себя успокоиться. Сел за стол, взял листок бумаги и вывел на нем мягким карандашом: «Крепления. Валенки в подсобке. Что взять из еды? Котелок. Сухой спирт. Фонарь. Воды не надо – натоплю снега. Инструменты? Крепления!!!»

* * *

Под валенки он натянул все носки, какие смог достать. Получилось неожиданно удобно. Сложил в рюкзак те консервные банки, которые можно открывать замерзшими руками на морозе. Из трофеев, найденных в корпусе, подобрал себе две варежки: одну зеленую, другую белую.

Адреналин не давал сидеть на месте. Наконец-то – наконец – он был занят чем-то полезным.

Площадка перед корпусом отлично подходила для тренировок. Погода стояла как на заказ – ясно, солнечно, безветренно. Руслан надел лыжи под крыльцом и двинулся по снежной целине, то и дело оглядываясь на генераторную.

Мертвяки плохо ходят в глубоком снегу. Если что – Руслан домчится до крыльца в пять раз быстрее.

Он проложил лыжню, довольно-таки безалаберную, неровную. Потом приспособился, и лыжня заблестела под солнцем. Изо рта вырывался пар. Руслан устал быстрее, чем хотелось бы, и скорость по ровному пространству была все-таки меньше десяти километров в час. Но это была всего лишь первая тренировка.

На другой день он проснулся с болью во всех мышцах. Уже очень давно на его долю не выпадало физических упражнений. Он встал, шипя сквозь зубы, и после обязательных ритуалов – не ждет ли кто в коридоре, нет ли следов на муке – принял горячий душ. Оделся, взял лыжи, и, неуклюже переваливаясь в валенках, пошел заново полировать лыжню.

Через пару дней он почти освоился. Он даже съехал с небольшой горки прямо перед корпусом, и свист ветра в ушах привел его в восторг. Правда, в самом конце блистательного спуска он потерял равновесие и упал. Это отрезвило его: лыжи деревянные, тонкие. Нельзя рисковать.

Но и медлить нельзя. Опять начнутся снегопады и ветры – что тогда?

Весь поход был продуман, казалось, до мелочей. На другой день, едва дождавшись рассвета, Руслан взял на плечи рюкзак и вышел по дороге – вслед автобусам.

Сперва, метров пятьсот, шел по лыжне, проложенной накануне. Потом началась целина. Тонкие лыжи проваливались в снег, сил на движение уходило очень много, но Руслан тем не менее продвигался вперед очень бодро.

На повороте остановился, чтобы глянуть на корпус. Зияло выбитое окно на первом этаже. Горели два фонаря у крыльца, которые он напоследок не стал выключать.

* * *

Они поехали в Канаду на какой-то любительский кинофестиваль, где были членами жюри. Уже началась лихорадка. Но никто не принимал ее всерьез.

Руслан остался дома один – на неделю. Ему нравилось время от времени оставаться одному. Мама с пяти лет в шутку звала его «хозяином».

Потом они позвонили и сказали, что задержатся еще на несколько дней: дурацкая паника из-за дурацкой лихорадки.

Потом их самолет все-таки вылетел. За те двенадцать часов, что он был в полете, на земле и в воздухе случилось множество событий.

Летальность болезни официально признали составляющей сорок процентов (потом она еще повысилась).

Встали из гробов первые мертвяки.

И на борту выявили трех заболевших.

Самолет отказались принимать во Франкфурте. Дозаправили в Цюрихе, но тоже отказались принимать. Несчастный борт мотался, пытаясь высадить пассажиров, и вернулся в конце концов в Канаду. Но приняли его только в Мексике и сразу же заперли в карантин. Оттуда родители еще несколько раз дозванивались. Оба были здоровы или говорили, что здоровы.

Через несколько недель прервалась связь.

Узкие лыжи проваливались в снег. Они были созданы для твердой лыжни, для забегов в парке или на заснеженном школьном стадионе. Здесь, в горах, уместнее были бы широкие туристские лыжи, чтобы идти по целине.

Дорога свернула опять. Непуганая белка, будто штопор, вилась вокруг соснового ствола. Руслан остановился: белок было две… нет, три. Распушив хвосты, они вертели свою карусель, не обращая на путника внимания. Одна свалилась в снег, взметнула белый фонтанчик, нырнула, прорыв туннель, и снова вскочила на сосну. Руслан использовал минутку, чтобы перевести дыхание. Спина у него взмокла, и колени подрагивали.

Он помнил, как родители в последний раз садились в такси. Как мама забыла берет и кричала, чтобы Руслан бросил его в форточку. Она хохотала, это было очень смешно – погоня за летящим беретом, который так и норовил приземлиться на верхушку липы. Потом они помахали руками и перезвонили из аэропорта, что нормально добрались, прошли уже паспортный контроль и ждут посадки…

Квартира теперь стоит запертая, опечатанная. А кактус на подоконнике живет. Кактусы можно не поливать месяцами.

Руслан попал в категорию «несовершеннолетних, лишенных опеки в результате карантинных мероприятий». Его должны были отправить в детский карантин, но родители успели перевести деньги на счет фонда «Здоровые дети». Так он угодил под программу «Будущее человечества». Его должны были сохранить, хотя бы и насильно.

Каждый день писали, что изобретено лекарство от лихорадки. Каждый день предыдущее сообщение оказывалось ложью. Единственный проверенный способ – изоляция; во всем мире вдруг стали популярны глухие углы, таежные поселки, горные хижины, заброшенные в океане острова…

Белки стряхнули снег с большой ветки и пропали. Руслан заставил себя двинуться дальше – пришлось совершить усилие. За несколько минут ноги застоялись, а к лыжам прилипли комья.

Он медленно поднимался в гору. Слева тянулся обрыв, справа – каменная стена, ощетинившаяся голыми, подрагивающими прутиками. Руслан шел уже два с половиной часа, но не мог сосчитать, сколько пройдено километров.

На резком повороте установлено было зеркало, выпуклое, как линза. Руслан увидел в зеркале себя – искаженную фигуру, паучка на лыжах. Он состроил рожу, как в комнате кривых зеркал, но смешнее не получилось.

Дорога снова повернула. Он прошел несколько шагов и остановился.

Отсюда открывалась панорама, за право нарисовать которую передралась бы тысяча художников. Две тысячи фотографов ползали бы в снегу, выискивая ракурс, ловя свет: обрывы и пропасти. Снежные барельефы, скульптуры, картины. Дорога, вьющаяся спиралью, как лестница в старом здании. Какой-то дорожный знак – треугольный, с неразборчивой картинкой – покосился, лег над пропастью почти горизонтально под напором снежного потока. Огромная масса снега, в которой кое-где угадывались вырванные с корнем сосенки, перегородила дорогу. Руслан вспомнил глухое ворчание, доносившееся до его ушей сквозь ночь, снегопад и плотно закрытые окна корпуса.

Он посмотрел вверх.

Тонна снега висела над его головой, тонна ленивого слежавшегося снега. Или десять тонн. Или пятнадцать. Снежное чудище, навалившись на узкий каменный бордюр, глядело вниз на остатки дороги, на крохотную фигурку лыжника. Сорвался камушек и покатился вниз. Утонул в сугробе в полуметре от носка правой лыжи Руслана.

На остром деревянном носке, торчащем из снега, был нарисован земной шар с вертящейся вокруг искоркой – спутником.

Он попятился. Потом торопливо развернулся. Над головой прошелся ветер. Руслан заспешил назад, по своим следам, похожим больше на глубокую колею, нежели на лыжню. Упал. Лыжа затрещала. Руслан встал, не отряхиваясь, подхватил палки и побежал, хлопая пятками о лыжи, вниз, за поворот. Мимо зеркала. Мимо рощицы с белками. Мимо…

Уже стемнело, когда он, едва двигаясь, вышел на дорогу к корпусу. Ярко горели, приветствуя его, два фонаря. Руслан покачнулся, готовый упасть и замерзнуть здесь, не доходя до здания каких-нибудь пятисот метров…

Там, у перевала, глухо хлопнуло. Загудела земля, порыв ветра накрыл его снегом, Руслан неуклюже грохнулся в снег – и наконец-то сломал правую лыжу.

* * *

Он принял горячий душ, но тут же снова замерз.

Лег под три одеяла. В кабинете начальника было жарко, Руслан пил горячий чай из стакана и чувствовал, как зубы бьются о стекло.

Заснуть не удавалось. В полночь он пробрался в медблок и притащил оттуда аптечку первой помощи. Нашел термометр. С головой ушел под одеяла.

Тридцать девять и девять. Вот дрянь, подумал Руслан. Я простудился.

Стуча зубами, он принялся рыться в аптечке. Она была новая, укомплектованная согласно последним международным требованиям, и ампул было больше, чем таблеток. Руслан растерялся, увидев надписи на упаковках лекарств: вязь, вроде арабская. Пупырышки шрифта Брайля для слепых. Коды с цифрами и латинскими буквами. Ни одной надписи хотя бы по-английски.

– Откуда это? – спросил он сам себя.

Аптечка была маркирована ярко-желтой лентой с кодом. Кажется, такие комплекты рассылались в развивающиеся страны. Или нет? Руслан беспомощно разглядывал таблетки, не умея найти среди них хотя бы аспирин.

– Погоди…

Он встал. Накинул на плечи одеяло. На дрожащих ногах прошел через комнату и взял из шкафа свой рюкзак. На дне большого кармана лежали, завернутые в цветной полиэтиленовый кулек, шесть таблеток парацетамола в упаковке и капсулы от поноса, четыре штуки.

Он взял с собой лекарства, уходя из дома, и чудом пронес через все кордоны и досмотры. Наверное, потому, что большой карман рюкзака был с секретом: несведущая рука, шаря в нем, не могла ничего нащупать. Надо было знать о дополнительном клапане и уметь его открыть. Правда, спустя месяцы неприкосновенный запас слегка подрастрясся, особенно это касалось средства от поноса…

Он проглотил таблетку парацетамола. Хотел сэкономить, взять полтаблетки, но в последний момент рассудил, что в его положении экономить незачем. Пусть температура упадет. Завтра, возможно, она поднимется совсем чуть-чуть, а послезавтра и вовсе не поднимется. Ничего страшного: поболеем немного.

Он влез в постель, скорчился под одеялами и уснул.

* * *

Весь следующий день он провел в постели. Сил не было дойти даже до туалета. Выручал ночной горшок из медблока.

Температура, слегка снизившись утром, к полудню поднялась опять. Руслан глотал таблетки парацетамола, эффект был коротким и раз от разу все слабее. Зато начал болеть живот.