/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Аркадий Ренко

Красная Площадь

Мартин Смит

Роман «Красная площадь» завершает трилогию Мартина Круза Смита, две первые книги которой — «Парк Горького» и «Полярная звезда» . На одном из черных рынков Москвы в результате взрыва сгорает в собственной машине крупный подпольный банкир Руди Розен. При осмотре его квартиры следователь Московской прокуратуры Аркадий Ренко выходит на след преступной группы, которая сбывает за границу произведения художников русского авангарда и разоблачает ее. Роман отличается острой детективной интригой, держит читателя в напряжении до самой последней страницы.

ru en Нина Знаменская Алексей Костанян Юрий Кирьяк Black Jack FB Tools 2005-02-13 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru, http://zmiy.da.ru), 06.02.2005 FA6BEF99-8F60-4D98-9DF9-E25BDB82C160 1.0 Смит М.К. Красная площадь М.: Междунар. Кн. Дом, М.: Новости 1994 985-428-003-9. Martin Cruz Smith Red Square 1992

Мартин Круз Смит

Красная площадь

Часть первая

МОСКВА

6-12 августа 1991 года

1

Летом в Москве ночи светлые. Звезды и луна меркнут в желтой, будто от пожара, дымке. По улицам бродят парочки, им не до сна. Машины блуждают по городу с выключенными фарами.

— Вот он, — бросил Яак, увидев «Ауди» на встречной полосе.

Аркадий надел наушники, постучал по приемнику:

— У него радио не работает.

Яак круто развернулся и прибавил скорость. У эстонца было мясистое лицо с косо посаженными глазами. Он напряженно горбился за баранкой, будто собирался ее согнуть.

Аркадий щелчком выбил из пачки сигарету, первую за новые сутки. Правда, был всего лишь час ночи, так что хвастаться не приходилось.

— Давай поближе, — сказал он, снимая наушники. — Поглядим, Руди ли это.

Впереди светили огни кольцевой дороги. «Ауди» резко свернула на наклонный въезд и влилась в поток машин, движущихся по кольцу. Яак проскользнул между двумя грузовиками с открытыми платформами, груженными стальными листами, которые грохотали на каждой неровности. Он обогнал трейлер, «Ауди» и автоцистерну. Аркадий успел разглядеть профиль водителя, но в машине были двое.

— Руди кого-то прихватил с собой. Давай посмотрим еще разок, — сказал он.

Яак сбавил скорость. Цистерна осталась позади, но секундой позже их плавно обошла «Ауди». Водитель, Руди Розен, кругленький человечек, вцепившийся в руль пухлыми ручками, был тайным банкиром мафий, своего рода Ротшильдом, обслуживающим самых примитивных московских капиталистов. Его пассажиркой оказалась женщина с тем невообразимым выражением лица, какое приобретают сидящие на диете русские, — чего-то среднего между духовным и физическим голодом. На воротнике черной кожаной куртки лежали зачесанные назад модно подстриженные белокурые волосы. Когда «Ауди» обгоняла их, женщина обернулась и презрительно, словно глядя на какой-то хлам, смерила взглядом машину следователя — двухдверные «Жигули», восьмерку. «Лет за тридцать, — прикинул Аркадий. — Темные глаза, большой полуоткрытый, словно голодный, рот с припухшими губами». Как только «Ауди» вырвалась вперед, послышался шум мотоциклетного двигателя, и тут же появился «Судзуки-750», вклинившись между машинами. На мотоциклисте был черный круглый шлем, черная кожаная куртка и высокие черные сапоги со светящимися отражателями. Яак расслабился, узнав в мотоциклисте Кима, телохранителя Руди.

Аркадий снова наклонился к наушникам.

— Опять молчит.

— Он ведет нас к толкучке. Если кто-нибудь там тебя узнает, считай, что тебе конец, — засмеялся Яак. — Тогда уж мы наверняка сможем убедиться, что попали куда надо.

— Что да, то да.

«Не дай Бог, если так и будет, — подумал Аркадий. — Во всяком случае, если меня вдруг узнают, это будет означать, что я еще пока жив».

Весь транспорт плотной массой двинулся по съезду с кольца. Яак старался держаться ближе к «Ауди», но между ними вклинились рокеры с изображениями свастики и царских орлов на спинах. В мгновение ока все окуталось дымом выхлопных труб со снятыми глушителями.

Забор, ограждающий стройплощадку, в конце съезда был сдвинут в сторону. Машина запрыгала, как по картофельному полю, но Аркадий все же разглядел какие-то силуэты, возвышающиеся на фоне тусклого северного неба. Мимо проехал «Москвич» с торчащими из окон трясущимися в такт езде коврами. На крыше допотопного «Рено» проплыл гарнитур «жилая комната». А впереди светилось море красных тормозных огней.

Рокеры выстроились в круг, возвестив о своем прибытии оглушительным ревом моторов. Легковые машины и грузовики останавливались где придется — кто на бугорке, кто в ложбинке. Яак заглушил двигатель: в коробке передач не было нейтрального положения. Он выбрался из машины с улыбкой крокодила, увидевшего резвящихся обезьян. Аркадий был в телогрейке, на голове — кепка. Под глазами — синяки, на лице — изумление, словно он долго просидел в глубокой дыре и теперь увидел, как все изменилось на поверхности, что, впрочем, было недалеко от истины.

Это была другая Москва.

Силуэты оказались башнями с красными предупредительными огнями на крышах для пролетающих самолетов. У их подножия можно было различить бледные очертания землеройных машин, бетономешалок, штабеля целого и груды битого кирпича, утонувшие в грязи железобетонные плиты. Между машинами бродили одинокие фигуры, постепенно их становилось все больше и больше. Настоящее сборище страдающих бессонницей полуночников. Правда, ни одного лунатика — наоборот, деловое, целеустремленное гудение черного рынка.

«Такое впечатление, будто бродишь во сне», — подумалось Аркадию. Стеной громоздились блоки «Мальборо», «Уинстона», «Ротманса», даже презираемых кубинских сигарет. Оптом для перепродажи торговали видеозаписями американских боевиков и шведской порнографии. В фабричной упаковке поблескивала польская стеклянная посуда. Двое в спортивных костюмах разложили — не «дворники», нет! — целые ветровые стекла, и не какие-нибудь снятые с автомобиля какого-то бедняги, а новенькие, прямо с конвейера. А жратва! Не подохшие от голода синие цыплята, а висящие в грузовике целые говяжьи бока с мраморными прожилками жира. Цыгане зажгли керосиновые лампы рядом с «дипломатами», демонстрируя новенькие золотые рубли с орлами, запечатанные в прозрачные целлофановые ленты. Яак обратил внимание на белый «Мерседес». Зажглись другие лампы, создавая атмосферу восточного базара. «Можно представить, что между машинами бродят верблюды, — подумал Аркадий, — или что арабские купцы разворачивают рулоны шелка». Отдельным лагерем расположилась чеченская мафия — черноволосые люди с отекшими рябыми лицами, развалившиеся в своих машинах, как турецкие паши. Даже в этой обстановке чеченцев окружала атмосфера страха.

«Ауди» Руди Розена стояла на площадке для избранных, неподалеку от грузовика, из которого выгружали радиоприемники и видеокассетники. Около машины Руди образовалась спокойная очередь. За ней, стоя метрах в десяти, наблюдал Ким, опершись одной ногой на свой шлем. Откинутые назад длинные волосы открывали тонкие, можно сказать, нежные черты лица. Из-под распахнутой, похожей на доспехи, подбитой чем-то куртки выглядывал автомат Калашникова компактной конструкции, получивший название «малыш».

— Я стану в очередь, — сказал Яаку Аркадий.

— Зачем все это Руди?

— Спрошу.

— Его охраняет корейский головорез. Он будет следить за каждым твоим движением.

— Поинтересуйся номерами машин, потом следи за Кимом.

Аркадий стал в очередь, а Яак принялся бродить вокруг грузовика. Видеокассетники казались издалека отличным советским товаром. Миниатюризация была достоинством только в глазах иностранного покупателя. Русские, как правило, любили похвастать своей покупкой, а не прятать ее. Кстати, новые ли они? Яак провел рукой по краям, проверяя, нет ли следов от погашенных сигарет, что свидетельствовало бы о том, что товар подержанный.

Приехавшая с Руди золотоволосая женщина бесследно исчезла. Аркадий почувствовал, что его внимательно изучают, обернулся и увидел физиономию, нос на которой разбивали столько раз, что он превратился в подобие морщинистого локтя.

— Какой сегодня курс? — спросил сосед по очереди.

— Не знаю, — признался Аркадий.

— Все яйца открутят, если у тебя не доллары и не туристские чеки. Я что, похож на долбаного туриста? — он порылся в карманах и достал смятые бумажки. Поднял одну: злотые. Поднял другую: форинты. — Подумать только! Я тащился за ними от самого «Савоя». Думал, итальянцы. А оказалось, венгр и поляк.

— Темно, небось, было, — вставил Аркадий.

— Когда рассмотрел, чуть было не убил. И нужно было убить, чтобы не мучились со своими говенными форинтами и злотыми.

Руди перекатился к правому окошку и обратился к Аркадию:

— Следующий! — мужчине со злотыми сказал: — Придется немножко подождать.

Аркадий сел в машину. Руди был в добротном двубортном костюме. Редеющие волосы зачесаны поперек черепа; глаза влажные, с длинными ресницами; щеки синеватого оттенка. На коленях — открытая касса с деньгами. В руке с гранатовым перстнем — калькулятор. На заднем сиденье — целый кабинет с аккуратно расставленной картотекой, портативным компьютером, питанием к нему, коробками с программными средствами, справочниками и дискетами памяти.

— Настоящий банк на колесах, — похвастался Руди.

— Подпольный банк.

— Мои дискеты могут вместить данные о всех российских сбережениях. Как-нибудь в другой раз я покажу сводную ведомость.

— Спасибо, Руди. Но передвижной вычислительный центр — это еще не все прелести жизни.

— Кому что нравится.

Аркадий принюхался. С зеркала заднего обзора свисало нечто вроде зеленого фитиля.

— Это освежитель воздуха, — пояснил Руди. — Аромат сосны.

— Воняет, будто мятой из-под мышек. Как ты только этим дышишь?

— Пахнет чистотой. Это по мне, я люблю чистоту. А что ты здесь делаешь?

— У тебя не работает радио. Дай-ка я взгляну.

Руди заморгал.

— Ты что, собираешься чинить его прямо здесь?

— Оно нужно нам сейчас. Сделай вид, что мы заняты обычной сделкой.

— Ты говорил, что оно вполне надежно.

— Если как следует с ним обращаться. Сюда смотрят.

— Доллары? Немецкие марки? Франки? — посыпались вопросы Руди. Ящик с кассой был набит валютой разных стран. В нем были франки, похожие на изящно нарисованные портреты; лиры с невероятно большими цифрами и профилем Данте; немецкие марки, источающие самоуверенность, но больше всего было ячеек с хрустящими, зелеными, как трава, американскими долларами. В ногах Руди стоял битком набитый портфель, где, как предположил Аркадий, их было еще больше. Кроме того, рядом находился еще какой-то сверток, обернутый в коричневую бумагу. Руди поднял пачку стодолларовых бумажек, под ней оказались передатчик и миниатюрное записывающее устройство.

— Сделай вид, что я покупаю рубли.

— Рубли? — палец Руди застыл над калькулятором. — Зачем людям рубли?

Аркадий пощелкал выключателем приемника, потом настроился на волну.

— Так ты же сам покупаешь рубли на доллары и марки.

— Как тебе объяснить? Я меняю. У меня сервис для покупателей. Я банкир и регулирую курс, так что всегда зарабатываю, а ты всегда теряешь, Аркадий. Пойми, никто не покупает рубли, — в маленьких глазках Руди светилось расположение к собеседнику. — Настоящая советская валюта — это водка. Водка — единственная государственная монополия, которая имеет силу.

— Вижу, у тебя и она имеется, — Аркадий обернулся и посмотрел на пол, заваленный искрящимися бутылками «Старки», «Русской» и «Кубанской».

— А, это бартер на уровне каменного века. Я беру, что приносят. Помогаю людям. Удивляюсь, как это я не дошел еще до каменных бус и испанских монет времен Колумба. Во всяком случае, курс — сорок рублей за доллар.

Аркадий нажал на кнопку «пуск». Миниатюрные катушки магнитофона не двигались.

— Официальный курс тридцать рублей за доллар.

— Правильно, и Вселенная вращается вокруг ленинской задницы. С полным уважением к нему. Забавно! Мне приходится иметь дело с людьми, которые готовы перерезать горло родной матери при одном упоминании о прибыли, — Руди заговорил серьезно: — Аркадий, если ты в состоянии представить себе прибыль отдельно от преступления, так это и есть бизнес. То, чем мы занимаемся в данный момент, в других странах считается нормой и является совершенно законным.

— А он нормальное явление? — Аркадий глянул в сторону Кима. Телохранитель не сводил глаз с машины. Его плоское лицо застыло подобно маске.

— Ким здесь для того, — ответил Руди, — чтобы произвести впечатление. Я — как нейтральная Швейцария, где каждый — банкир. Я всем нужен. Аркадий, ведь мы единственная часть экономики, которая действует. Оглянись вокруг. Долгопрудненская мафия, бауманская мафия, местные ребята, которые знают, как сплавлять товар. Люберецкая мафия — ребята чуть покруче, потупее, но им хочется стать лучше.

— Вроде твоего партнера Бори? — Аркадий попробовал с помощью ключа закрепить катушки.

— Боря добился в жизни невероятно большого успеха. Любая страна гордилась бы им.

— А чеченцы?

— Согласен, чеченцы — дело другое. Они бы не возражали, если бы от нас осталась куча черепов. Но запомни одну вещь: самая большая мафия — это все-таки партия. И не забывай об этом.

Аркадий открыл передатчик и ударом ладони выбил батарейки. Взглянув в окно, он заметил, что клиенты начинают волноваться. Руди же, казалось, не спешил. Во всяком случае, исчезла первоначальная нервозность, и он держался со спокойной отрешенностью.

Проблема состояла в том, что передатчик был милицейский, а это говорило не в его пользу. Аркадий подогнул клеммы.

— Не страшно?

— Я в ваших руках.

— Ты в моих руках только потому, что у нас достаточно улик, чтобы отправить тебя в тюрьму.

— Косвенные улики преступных деяний без применения насилия. Между прочим, вместо определения «преступление без применения насилия» можно сказать по-другому — «бизнес». Разница между преступником и бизнесменом состоит в том, что бизнесмен обладает творческим воображением, — Руди взглянул на заднее сиденье. — У меня здесь столько техники, что ее хватило бы для космической станции. Знаешь, этот твой передатчик — единственная вещь в машине, которая не работает.

— Знаю, знаю, — Аркадий приподнял контактные пружинки и осторожно поставил батарейки на место. — С тобой в машине была женщина. Кто она?

— Не знаю. Правда, не знаю. У нее есть что-то для меня.

— Что?

— Мечта. Большие планы.

— Небескорыстные?

Руди позволил себе скромно улыбнуться.

— Надеюсь. Кому нужна пустая мечта? Во всяком случае, это друг.

— Похоже, у тебя нет врагов.

— Если не считать чеченцев, то думаю, что так.

— Банкиры не могут позволить себе иметь врагов?

— Аркадий, мы совсем разные люди. Ты хочешь правосудия. Неудивительно, что у тебя есть враги. Мои желания поскромнее: прибыль и удовольствия. Как у всех разумных людей в мире. Кто из нас больше помогает другим?

Аркадий стукнул приемником по магнитофону.

— Люблю смотреть, как чинят русские, — сказал Руди.

— Ты ведь учился у русских?

— Пришлось. Я же еврей.

Катушки начали вращаться.

— Работает, — объявил Аркадий.

— Ну что тут сказать? Я просто поражен.

Аркадий положил передатчик и магнитофон под банкноты.

— Будь осторожен, — сказал он. — Если что — кричи.

— Меня выручит Ким, — когда Аркадий открыл дверь, чтобы выбраться из машины, Руди добавил: — В таком месте, как это, осторожным надо быть именно тебе.

Очередь нажимала. Ким энергичными, сильными толчками отодвигал ее назад. Он злобно взглянул на проскользнувшего мимо Аркадия.

Яак купил коротковолновый приемник, который болтался теперь у него на руке, и собирался отнести покупку в машину.

Направляясь к «Жигулям», Аркадий попросил:

— Расскажи-ка об этом приемнике. Короткие, длинные, средние волны? Немецкий?

— То, что надо, — Яак смущенно заерзал под взглядом Аркадия. — Японский.

— А передатчиков у них нет?

Яак и Аркадий прошли мимо санитарной машины, откуда предлагали ампулы морфия и одноразовые шприцы в стерильной американской целлофановой упаковке. Мотоциклист из Ленинграда торговал из тележки кислотой: Ленинградский университет славился своими химиками. Один тип, которого Аркадий десять лет назад знал как карманника, принимал теперь заказы на компьютеры, по крайней мере на русские. Из автобуса прямо в руки покупателя выкатывались автопокрышки. Выстроившись в ряд на дорогой шали, томились ожиданием элегантные дамские туфли и босоножки.

Позади них, в центре рынка, вспыхнул яркий свет и как бы лопнуло стекло. «Скорее всего, лампочка фотовспышки и разбитая бутылка», — подумал Аркадий, но все-таки вместе с Яаком обернулся в сторону шума. Вторая вспышка ко всеобщему ужасу взметнулась подобно фейерверку. Вспышка превратилась в обычное оранжевое пламя, какое разжигают в бочках из-под керосина зимой на улице, чтобы согреться. В небо, танцуя, взлетали сверкающие маленькие звездочки. К едкому запаху пластика примешивался терпкий запах бензина. Люди, спотыкаясь, бежали прочь, на некоторых горела одежда. Проталкиваясь сквозь разбегающуюся толпу, Аркадий вдруг увидел Руди Розена, едущего в пылающей колеснице. Тот сидел выпрямившись, вцепившись руками в руль, но совершенно неподвижно, с черным лицом, горящими волосами, светящийся собственным жаром, окутанный густыми ядовитыми клубами дыма, вырывавшимися из развороченных окон автомобиля. Аркадий подошел достаточно близко, чтобы через ветровое стекло заглянуть в скрытые дымом глаза Руди. Он был мертв. В центре огня была сама смерть. На Аркадия смотрели пустые ее глазницы.

Горящую «Ауди» объезжали другие машины. Теряя ковры, золотые монеты, видеомагнитофоны, масса хлынула к воротам. Переехав попавшую в свет фар фигуру, тяжело прошла санитарная машина, за ней последовала автокавалькада чеченцев. Мотоциклисты распались на несколько групп, ища дыры в заборе.

Однако какая-то часть прибывших на толкучку оставалась на месте и, толкая друг друга, ловила летающие над головой бумажки. Аркадий тоже подпрыгнул и поймал в воздухе горящую немецкую марку, потом доллар, потом франк. Все они были почерневшие, с золотыми прожилками огня.

2

Хотя все еще было темно, Аркадий смог разглядеть, что площадку обрамляли четыре двадцатиэтажные башни. Три из них уже были облицованы железобетонными плитами, а последняя пока что представляла собой металлический каркас, окруженный подъемными кранами. В едва брезжущем рассвете она выглядела хрупкой громадиной. Он представил, что в нижних этажах будут размещаться рестораны, кабаре, может быть, кино, а посреди площади, когда ее покинут землеройные машины и бетономешалки, взору предстанут автобусы и такси. Однако сейчас там находились машина судмедэксперта, «Жигули» и стоящий на ковре из оплавленного и закопченного стекла черный остов машины Руди Розена. Окна «Ауди» зияли пустотой; огонь, вырвавшись наружу, не пощадил шины, так что теперь больше всего воняло жженой резиной. Окостеневшая фигура Руди Розена держалась прямо, будто прислушивалась к чему-то.

— Стекло, как видите, разбросано равномерно, — сказал Аркадий. Судмедэксперт Полина, молоденькая миловидная женщина в неизменном плаще на все сезоны и с неизменной иронической улыбкой на лице, следовала за ним с довоенной «Лейкой» и почти на каждом шагу делала снимок. — Ближе к машине стекло оплавилось. Марка машины — четырехдверная «Ауди-1200». Левые дверцы закрыты. Капот закрыт, фары выгорели. Правые дверцы закрыты. Багажник закрыт, задние огни выгорели, — Аркадию пришлось опуститься на четвереньки. — Топливный бак взорвался. Глушитель отделился от выхлопной трубы, — он поднялся на ноги. — Номерной знак почернел, но московский номер различим. Установлено, что он принадлежит Руди Розену. Судя по широкому разбросу стекла, огонь возник внутри салона, а не вне его.

— Разумеется, будет еще заключение экспертов, — заметила Полина, лишний раз демонстрируя свое неуважение к мнению начальства. Она решительно вонзила шпильки в свои непокорные волосы. — Эту штуку надо поднять.

Комментарии Аркадия записывал Минин, сыщик с глубоко посаженными глазами маньяка. Позади Минина по площадке расхаживал наряд милиции. Служебные собаки таскали своих проводников вокруг башен, перебегая от столба к столбу и то и дело задирая заднюю ногу.

— Наружная краска облупилась, — продолжал Аркадий. — Хром на дверной ручке сошел. «А с ним и отпечатки», — подумал он. Однако обернул руку платком, прежде чем открыть правую переднюю дверцу.

— Спасибо, — сказала Полина.

От прикосновения Аркадия дверца распахнулась, осыпав пеплом его ботинки.

— Внутренняя часть выгорела полностью, — продолжал Аркадий. — Сиденья выгорели до каркаса и пружин. Рулевое колесо, вероятно, расплавилось.

— Человеческие ткани прочнее пластика, — отметила Полина.

— Задние резиновые коврики оплавились вокруг спекшегося стекла. Заднее сиденье выгорело до пружин. Питание компьютера полностью сгорело, видны остатки цветного металла. Вкрапления золота, возможно, от проводников — все, что осталось от компьютера, которым так гордился Руди. Металлические ящички из-под дискет памяти засыпаны пеплом. Ящики с картотекой уничтожены.

Аркадий повернулся к переднему сиденью:

— Следы вспышки у сцепления. Обрывки горелой кожи. В приборном отделении — остатки пластика, аккумуляторы.

— Еще бы! Такая температура, — Полина наклонилась и щелкнула «Лейкой». — Не менее двух тысяч градусов.

— На переднем сиденье, — продолжал Аркадий, — кассовый ящик. Пустой и обугленный. В поддоне — мелкие металлические контакты, четыре батарейки: наверное, остатки передатчика и магнитофона. Пока хватит. Ах да! На сиденье — металлический прямоугольник, похоже, задняя крышка калькулятора. Ключ зажигания в положении «выключено». На кольце еще два ключа.

Надо было переходить к водителю. Здесь Аркадий не блистал. Теперь даже он был бы не прочь прогуляться и выкурить сигарету.

— Когда снимаешь обгоревших, надо полностью открывать диафрагму, чтобы проработались детали, — сказала Полина.

— Какие еще детали? Тело деформировалось, — заметил Аркадий, — сильно обуглилось, так что сразу и не распознаешь, мужчина это или женщина, взрослый или ребенок. Голова склонена к левому плечу. Одежда и волосы полностью сгорели, череп местами оголен. Зубы, судя по всему, для слепков не годятся. Ботинки и носки отсутствуют.

Эти слова не давали ни малейшего представления о нынешнем, уменьшившемся в размерах, почерневшем Руди Розене, восседающем на голых пружинах своей колесницы и превратившемся в темную вязкую массу и кости. Они не давали никакого представления об одиноко лежащей в углублении живота пряжке от ремня, об удивленно раскрытых глазницах и расплавленном золоте зубов, о его руке, охватившей руль и будто бы направляющей машину сквозь ад, и о том, как расплавившееся рулевое колесо розовыми леденцами свисало с пальцев. Эти слова не передавали того, каким непостижимым образом бутылки со «Старкой» и «Кубанской» сами превратились в жидкость и растеклись лужей, а твердая валюта и сигареты в одно мгновение испарились. «Я всем нужен». Теперь — никому.

Аркадий с отвращением отвернулся и увидел, что на черном, как у Руди Розена, лице Минина не было написано ничего, кроме удовлетворения: преступник получил по заслугам. Аркадий отвел его в сторону и указал на милиционеров, набивавших себе карманы, — земля была усеяна брошенными в панике товарами.

— Я приказал им составить список найденных вещей.

— Вы, конечно, не имели в виду, что они могут распоряжаться ими как вздумается?

Аркадий вздохнул:

— Конечно, нет.

— Взгляните-ка сюда, — Полина ковырнула шпилькой в углу заднего сиденья. — Засохшая кровь.

Аркадий подошел к «Жигулям». Яак на заднем сиденье опрашивал единственного свидетеля, того самого неудачника, с которым Аркадий стоял в очереди к Руди. Парня со злотыми. Яак уже взял его в оборот.

Если верить паспорту и пропуску на работу, Гарри Орбелян проживал в Москве и работал санитаром в больнице. Судя по бумагам, он чист, как стеклышко.

— Хочешь посмотреть его удостоверение личности? — спросил Яак. Он закатал рукава рубашки Гарри. На тыльной стороне левой руки красовалось изображение голой девицы, сидящей в бокале с тузом червей в руках. — Это означает, что он любит вино, женщин и карты, — пояснил Яак. — На правой руке выколот браслет из пик, червей, бубен и треф: он любит карты. На левом мизинце кольцо из перевернутых пик. Это означает судимость за хулиганство. На правом безымянном пальце — сердце, пронзенное ножом. Это значит, что он готов пойти на мокрое дело. Так что Гарри не такой уж и чистенький. Судя по всему, Гарри рецидивист, которого застукали на сборище спекулянтов; думаю, ему нелишне помочь нам.

— Пошли вы на… — буркнул Гарри. При дневном свете его перебитый нос казался приваренным к лицу.

— Форинты и злотые еще остались? — спросил Аркадий.

— Пошли на хрен!

Яак прочел из своих заметок:

— Свидетель утверждает, что имел разговор с этим долбаным Руди лишь потому, что считал его своим должником. Потом он вышел из машины погибшего и уже через пять минут стоял примерно в десяти метрах от «Ауди», когда она взорвалась. Человек, которого свидетель знает под именем Ким, бросил в машину бомбу и побежал прочь.

— Ким? — переспросил Аркадий.

— Так он говорит. Он говорит также, что обжег себе руки, пытаясь спасти покойного.

Яак вытащил из карманов Гарри полуобгоревшие доллары и немецкие марки.

День обещал быть жарким. Предрассветная роса уже превращалась в капли пота. Аркадий мельком взглянул на освещенное солнцем полотнище, которое, обвиснув, протянулось по верху западной башни: «Гостиница „Новый мир“. Ему представилось, как полотнище наполняется свежим ветром и башня, подобно бригантине, уплывает вдаль. Хотелось спать. Но нужно было искать Кима.

Полина опустилась на колени с правой стороны «Ауди».

— Опять кровь! — воскликнула она.

Аркадий отпер дверь, и в квартиру Руди Розена ворвался Минин с огромным пистолетом Стечкина явно не стандартного образца.

Аркадий восхитился оружием, но обеспокоился относительно действий Минина:

— Из этой штуки ты просто прошьешь комнату насквозь, — сказал он. — Любой на твоем месте вышиб бы дверь или разнес ее из пулемета. Твоя пушка здесь не поможет. Только женщин напугаешь.

Он одобряюще кивнул двум дворничихам, которых пригласил в качестве понятых. Те в ответ застенчиво улыбнулись, сверкнув стальными коронками. Стоявшие позади них эксперты натягивали на руки резиновые перчатки.

«Обыскивать дом человека, которого не знаешь, можно: ты следователь, — подумал Аркадий. — Делать обыск в доме человека, которого знаешь, — значит проявлять нездоровое любопытство». Странно. Он месяц следил за Руди Розеном, но ни разу не был в его квартире.

Обитая дерматином входная дверь с глазком. Жилая комната (одновременно столовая), кухня, спальня с телевизором и видеомагнитофоном, еще одна спальня, превращенная в кабинет, ванная. Книжные шкафы с собраниями классиков (Гоголь, Достоевский), с биографиями Брежнева и Моше Даяна, альбомами марок, старыми номерами журналов «Израэль трейд», «Советская торговля», «Бизнес уик», «Плейбой». Эксперты сразу принялись за осмотр. Минин стоял при этом за их спиной: дабы ничего не пропало.

— Пожалуйста, ничего не трогать, — предупредил Аркадий дворничих, топтавшихся в благоговейном страхе посреди комнаты, будто они пришли в Зимний дворец.

В кухонном шкафу — американское виски и японский коньяк, датский кофе в пакетиках из фольги. Водки не было. В холодильнике — копченая рыба, ветчина, паштет и масло в финской упаковке, банка сметаны; в морозильнике — торт из мороженого с розовыми и зелеными узорами в виде цветов и листьев. Такие торты раньше продавались в обычных молочных магазинах, а теперь эту диковинку можно было найти лишь в самых что ни на есть закрытых буфетах — они стали большей редкостью, чем, скажем, яйцо от Фаберже.

На полу жилой комнаты — ковры ручной работы. На стене — фотографии скрипача в концертном фраке и его жены за фортепьяно. Мягкими чертами лица и серьезным выражением глаз они напоминали Руди. Переднее окно выходило на Донскую улицу. Поверх крыш было видно, как к северу, в парке Горького, медленно вращалось гигантское колесо обозрения.

Аркадий перешел в кабинет: финский письменный стол из клена, телефон, факс; штепсельная розетка с предохранителем (значит, Руди пользовался своим портативным компьютером и дома); в ящиках — газетные вырезки, карандаши, канцелярские принадлежности из гостиничного киоска Руди, сберкнижка и квитанции.

Минин открыл стенной шкаф в спальне и отшвырнул сторону американские и итальянские спортивные костюмы.

— Проверь карманы, — сказал Аркадий, — и загляни в ботинки.

Лежавшее в комоде нижнее белье было с иностранными этикетками. На телевизоре лежала щетка из натуральной щетины. На ночном столике — видеокассеты, атласная ночная маска и будильник.

«Вот что теперь было нужно Руди — ночная маска, — подумал Аркадий. — Надежно, но если только уметь ею пользоваться. Так, что ли, сказал Руди? Почему ему никогда не верили?»

Одна из дворничих неслышно, будто ступая в мягких шлепанцах, следовала за ним.

— Мы с Ольгой Семеновной, — сказала она, — живем в одной коммунальной квартире. Кроме нас в ней проживают армяне и турки. Они не разговаривают друг с другом.

— Армяне и турки? Хорошо еще, что они не перебили друг друга, — ответил Аркадий. Он открыл окно в спальне, чтобы взглянуть на гараж во дворе. — Коммунальная квартира — это смерть демократии, — изрек он. — И, разумеется, демократия — это смерть коммунальной квартире.

Вошел Минин.

— Согласен со старшим следователем. Нужна твердая рука.

— Говорите, что хотите, но раньше был порядок, — вмешалась дворничиха.

— Порядок был суровый, но его соблюдали, — сказал Минин, и оба поглядели на Аркадия так, что он почувствовал себя не в своей тарелке.

— Согласен. Чего-чего, а порядка хватало, — ответил он.

Сев за стол, Аркадий заполнил протокол обыска. Проставил дату, свою фамилию, после слов «в присутствии» записал фамилии и адреса обеих женщин. В соответствии с ордером на обыск за номером таким-то, следовало далее: вскрыли квартиру гражданина Рудольфа Абрамовича Розена по адресу: Донская улица, дом 25, квартира 4а.

Взгляд Аркадия снова упал на факс. Кнопки аппарата имели английские обозначения, например, «redial» — повторный вызов. Он осторожно поднял трубку и нажал кнопку. В трубке раздались гудки, звонок, голос.

— Фельдман.

— Я звоню от Руди Розена, — сказал Аркадий.

— Почему он сам не позвонит?

— Скажу, когда поговорим.

— Вы разве не для этого звоните?

— Нам надо встретиться.

— Я занят.

— Это важно.

— Это я вам скажу, что важно. Собираются закрывать Ленинскую библиотеку. Она разваливается. Отключают свет, запирают помещения. Она станет гробницей, как пирамиды в Гизе.

Аркадия удивило, что кто-то из окружения Руди беспокоится о состоянии Библиотеки имени Ленина.

— Все равно нам нужно поговорить.

— Я допоздна работаю.

— В любое время.

— Завтра в полночь около библиотеки.

— В полночь?

— Если только библиотека не обрушится мне на голову.

— Разрешите перепроверить номер телефона.

— Фельдман. Эф-е-эль-дэ-эм-а-эн, — повторил он по буквам и повесил трубку.

Аркадий положил трубку.

— Потрясающий аппарат.

Минин не по возрасту зло рассмеялся:

— Эти ублюдки эксперты обчистят здесь все, а мы прихватим факс.

— Нет, мы оставим на месте все, особенно факс.

— И жратву с выпивкой?

— Все.

У второй дворничихи округлились глаза. Она с виноватым видом, не отрывая глаз глядела на капельки ванильного торта из мороженого, цепочкой протянувшиеся по восточному ковру от холодильника и обратно.

Минин распахнул дверцу морозильника.

— Пока мы отвернулись, она слопала все мороженое. И шоколада нет.

— Ольга Семеновна! — первая дворничиха тоже была шокирована.

Обвиняемая вынула руку из кармана. Казалось, что под бременем изобличающей ее плитки шоколада она вот-вот упадет на колени. Слезы катились по щекам и капали на подбородок, словно она украла серебряную чашу из алтаря. «Ужасно, — подумал Аркадий, — заставили старую женщину плакать из-за шоколада. Да и как ей было устоять? Ведь шоколад стал экзотикой, чем-то давно канувшим в историю, как ацтеки».

— Как, по-твоему? — спросил Аркадий Минина. — Арестовать ее, всыпать как следует или просто отпустить? Ведь было бы еще хуже, если бы она забрала и сметану. Но я хочу знать твое мнение. — Аркадию и вправду было любопытно узнать, как отнесется к этому случаю его помощник.

— Думаю, — наконец сказал Минин, — на этот раз можно отпустить.

— Ну, если ты так думаешь… — Аркадий обернулся к женщинам: — Гражданки, это значит, что вам обеим придется поактивнее помогать органам правосудия.

…Советские гаражи являли собой загадку, потому как, несмотря на то, что по закону стальные листы частным лицам вроде бы и не продавались, стальные коробки чудесным образом вырастали во дворах, длинными рядами множились на задворках. Второй ключ Руди Розена подходил к одной из таких «загадок». Открыв дверь, Аркадий не стал прикасаться к висевшей лампочке. При солнечном свете он разглядел набор инструментов, банки с моторным маслом, «дворники», зеркала заднего обзора и зимние чехлы для машины. Под чехлами — ничего, кроме шин. Позднее Минин и эксперты должны будут снять отпечатки с лампочки и простучать полы.

Пока Аркадий осматривал помещение, дворничихи робко стояли в дверях: старые пройдохи не пытались спереть даже гаечный ключ.

Аркадий почему-то не чувствовал ни усталости, ни голода. Как человек, которого лихорадит, а от чего — неизвестно. Когда он нагнал Яака в холле гостиницы «Интурист», тот, чтобы не заснуть, глотал таблетки кофеина.

— Гарри — говнюк, — сказал Яак. — Не представляю, зачем Киму убивать Руди. Он же был его телохранителем. Знаешь, до того хочется спать, что, наверное, если разыщу Кима и он станет в меня стрелять, я даже не замечу. Здесь его нет.

Аркадий оглядел холл: далеко слева — вращающаяся дверь, выход на улицу; за ней — киоск «Пепси», ориентир московских проституток; перед дверью, изнутри, — цепочка охранников, впускавших только тех проституток, которые им платили. В пещерном мраке холла с неподвижностью забытого багажа томились в ожидании автобуса туристы. Справочные стенды не только пустовали, но, казалось, символизировали вечную загадку древних сооружений Стоунхенджа: для чего их создавали? Небольшое движение наблюдалось лишь справа, где в полуиспанском дворике под открытым небом внимание привлекали столики бара и яркий блеск игральных автоматов из нержавеющей стали.

Киоск Руди был размером с большой шкаф. В витрине красовались открытки с видами Москвы, монастырей, с изображением отделанной мехом короны давно умершего князя. Позади на стене висели нитки необработанного янтаря и пестрые деревенские платки. Сбоку на полках в окружении раскрашенных вручную матрешек были выставлены изображения кредитных карточек «Виза», «Мастеркард» и «Америкэн экспресс».

Яак отпер стеклянную дверь.

— Полная цена — по кредитным карточкам, — сказал он. — Полцены — за твердую валюту. Принимая во внимание, что Руди скупал матрешки у дураков за рубли, это обеспечивало ему прибыль в тысячу процентов.

— Руди не из-за матрешек убили, — возразил Аркадий.

Взяв в руку носовой платок, он открыл ящик прилавка и перелистал бухгалтерскую книгу. Одни цифры, никаких записей. Ладно, Минин с экспертами и здесь поработает.

— У меня свидание, — сказал Яак, кашлянув. — Встретимся в баре.

Аркадий запер киоск и через дворик направился к игральным автоматам. Под инструкциями на английском, испанском, немецком, русском и финском языках на «колесах удачи» были броско обозначены суммы выигрышей или же изображены сливы, колокольчики и лимоны. Играли одни арабы. Они уныло ходили вокруг с жестяными банками апельсинового напитка «Си-Си», отставляя их в сторону, когда выстраивали столбики жетонов. В центре стоял распорядитель и ссыпал лившиеся серебристым потоком жетоны в механический счетчик — металлический ящик с рукояткой, которую он крутил с бешеной скоростью. Когда Аркадий попросил у него прикурить, он вздрогнул. Аркадий увидел свое отражение в зеркальной стенке одного из автоматов: бледное, давно не бритое и давно не видевшее солнечного света лицо, обрамленное прямыми темными волосами. Судя по тому, как распорядитель долго возился с зажигалкой, особого страха он у людей не вызывал.

— Сбились со счета? — спросил Аркадий.

— Счет автоматический, — ответил распорядитель.

Аркадий посмотрел на цифры на крошечном циферблате счетчика: 7950. Пятнадцать парусиновых мешочков были уже наполнены доверху и крепко завязаны. Оставалось пять пустых.

— Сколько стоит жетон? — спросил он.

— На доллар четыре жетона.

— Четыре на… Я не силен в математике, но, думаю, есть чем поделиться, — распорядитель при этих словах стал оглядываться, ища помощи. — Шучу, шучу, — успокоил его Аркадий.

Яак сидел в дальнем конце бара, посасывая кубики сахара и беседуя с Юлией, элегантной блондинкой, разодетой в кашемир и шелка. Рядом с кофеваркой лежала пачка «Ротманса» и раскрытый номер «Элле».

Он подвинул подсевшему Аркадию кубик сахара.

— Бар валютный, рубли не берут.

— Давайте я заплачу, — предложила Юлия.

— Не хотим пачкаться, — ответил Яак.

Она хрипло засмеялась в ответ.

— Помню, что и я так говорила.

Яак и Юлия когда-то были мужем и женой. Они познакомились на работе, так сказать, и влюбились друг в друга — не такая уж неожиданность при их занятиях. Со временем то ли она нашла себе дело покрупнее, то ли он. Кто теперь разберет? Под плакатами, рекламирующими испанский коньяк, на буфетных полках стояли блюда с пирожными и бутербродами.

«Интересно, — подумал Аркадий, — из чего этот сахар? Из импортного кубинского тростника или из простой советской сахарной свеклы?» Так недолго было стать и гурманом. Австралийцы и американцы, сидящие у стойки бара, обменивались монозаписями. Немцы за столиками по соседству упаивали проституток сладким шампанским.

— Ну и как они, туристы? — спросил Аркадий Юлию.

— Ты хочешь сказать, какие там у них особые фокусы?

— Они ведь разные.

Она позволила ему дать прикурить и затянулась, задумавшись. Потом медленно закинула ногу на ногу и отвела взгляд.

— Скажем, я специализируюсь на шведах. Они холодные, но чистые. К тому же они постоянные клиенты. Другие девушки специализируются на африканцах. Было одно-два убийства, но вообще африканцы добрые и благодарные.

— А американцы?

— Американцы пугливы, арабы слишком волосатые, немцы — народ шумливый.

— А как насчет русских? — спросил Аркадий.

— Русских? Мне жалко русских мужиков. Ленивые, ни на что не годные, постоянно пьяные.

— А в постели? — спросил Яак.

— О том и говорю, — сказала Юлия. Она посмотрела вокруг. — Это место невысокого класса. А знаете, что на улице работают пятнадцатилетние девчонки? — спросила она Аркадия. — По ночам девочки ходят по номерам, стучат в двери. Не верится, что Яак приглашал меня сюда.

— Юлия работает в «Савое», — пояснил Яак. — «Савой» — финское предприятие, совсем рядом с КГБ. Самая дорогая гостиница в Москве.

— А мне там сказали, что у них нет проституток, — улыбнулся Аркадий.

— Совершенно верно. Это девушки высшего класса. Во всяком случае, мне не нравится слово «проститутка».

Проституток высшего класса, работающих за твердую валюту, чаще всего зовут путанами. Аркадию показалось, что и это слово Юлии не нравится.

— Юлия — «секретарь со знанием языков», — сказал Яак. — К тому же хороший.

Человек в спортивном костюме положил на стул спортивную сумку, сел и заказал коньяк. Несколько пробежек, немного коньячку — вполне русский стиль. Кончики курчавых волос посетителя, длинных сзади и коротко подстриженных с боков, были выкрашены в блекло-оранжевый цвет. Сумка выглядела довольно тяжелой.

Аркадий следил за распорядителем при игральных автоматах:

— Похоже, ему невесело. Руди всегда присутствовал при подсчете. Если Ким убил Руди, то кто его защитит?

Яак зачитал из записной книжки:

— «Согласно показаниям администрации гостиницы, среднее поступление от десяти игральных автоматов, арендованных кооперативом „ТрансКом сервисиз“ у „Рекреативос Франко“, по отчетам составляет около тысячи долларов в день». Неплохо. Жетоны ежедневно пересчитываются и сверяются с показаниями счетчиков на задних стенках автоматов. Счетчики у монетоприемников заперты изнутри: только испанский персонал имеет к ним доступ для переналадки». Ты видел?..

— Двадцать мешочков, — сказал Аркадий.

Яак подсчитал.

— В каждом мешочке пятьсот жетонов, в двадцати мешочках две с половиной тысячи долларов. Итак, тысяча долларов идет государству, а полторы тысячи в день — Руди. Не знаю, как он это устроил, но, судя по мешочкам, он одолел счетчики.

Аркадия интересовало, что это за «ТрансКом». Руди не мог действовать в одиночку. Для такого рода операций по импорту и аренде требовалась поддержка партии, партнером должно было быть какое-нибудь официальное учреждение.

Яак поглядел на Юлию.

— Выходи снова за меня замуж.

— Я собираюсь замуж за шведа на руководящей должности. Некоторые подруги уже вышли, живут в Стокгольме. Конечно, не Париж, но шведы ценят тех, кто знает счет деньгам и умеет принимать гостей. Мне уже делали предложение.

— А еще говорят об утечке мозгов, — бросил Яак.

— Один подарил мне машину, — сказала Юлия.

— Машину? — с большим уважением переспросил Яак.

— «Вольво».

— Как и следовало ожидать, твоя драгоценная задница не может касаться ничего, кроме заграничной кожи, — Яак заговорил умоляющим тоном. — Слушай, помоги мне. Не за машину и не за рубиновые кольца, а просто за то, что я не отправил тебя домой, когда мы в первый раз взяли тебя на улице, — он пояснил Аркадию: — Когда я увидел ее впервые, на ней были резиновые сапоги и «матрац». Теперь ей не нравится Стокгольм, а сама ведь приехала из Сибири, где, чтобы высраться, пользуются антифризом.

— Кстати, вспомнила, — ничуть не смущаясь, заметила Юлия, — для выездной визы может понадобиться твое заявление, что ты не имеешь ко мне претензий.

— Мы разведены. У нас отношения, основанные на взаимном уважении. Не дашь на время свою машину?

— Приезжай ко мне в гости в Швецию, — Юлия нашла в журнале страницу, которую не жалко было испортить. Круглым почерком написала три адреса, перегнула страницу и оторвала по складке. — Невелика услуга. Что касается меня, то если я кого не хотела бы встретить, так это Кима. Вы и вправду не хотите, чтобы я вас угостила?

Аркадий сказал:

— Я возьму на дорожку еще кусочек сахарку.

— Будь осторожнее, — повторила Юлия Яаку. — Ким бешеный. Хоть бы ты его не нашел!

Уходя, Аркадий снова увидел свое отражение в зеркале. Мрачнее, чем думал. С таким лицом не встречают солнышко по утрам. Как там у Маяковского о паспорте? «Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза». Теперь всякому нужен паспорт, чтобы уехать, а правительство, на которое все махнули рукой, скатилось до злых споров, вылившихся в нечто, подобное бардаку, в котором лет двадцать не видели клиента.

Как разобраться вот в этом магазине, в этой стране, в этой жизни? Вилка с тремя зубцами вместо четырех — две копейки. Рыболовный крючок — двадцать копеек. Старый, но рыба не догадается. Расческа, похожая на жиденькие усы, уценена с четырех до двух копеек.

Итак, это магазин уцененных товаров. Но в другом, более цивилизованном мире — разве это не никому не нужный хлам? Не проще ли все это выбросить?

Назначение некоторых предметов попросту невозможно определить. Вот, например, деревянный детский самокат с грубыми деревянными колесами, но без планки, за которую можно было бы держаться; пластмассовая бирка с вытисненным номером 97. Сколько шансов найти человека, у которого девяносто семь комнат, девяносто семь замков, девяносто семь чего-то еще и не хватает только номерка 97?

Возможно, это была сама идея приобретения, идея рынка, так как это был кооперативный магазин, а людям хотелось купить… хотя бы что-нибудь.

На третьем прилавке — кусок мыла, вырезанный из большего куска, которым уже пользовались, — двадцать копеек. Ржавый нож для масла — пять копеек. Перегоревшая лампочка — три рубля. Зачем, спрашивается, когда новая стоит сорок копеек? Оказывается, поскольку в магазинах нет новых лампочек, вы берете эту, перегоревшую, с собой на работу, ввинчиваете ее вместо неперегоревшей в настольную лампу на своем рабочем столе, а исправную берете домой, чтобы не жить в темноте.

Аркадий выскользнул через черный ход и пошел по грязи по второму адресу — в молочный магазин, держа сигарету в левой руке, что означало, что Кима в кооперативном магазине нет. Неподалеку в машине сидел Яак, делая вид, что читает газету.

В молочном магазине не было ни молока, ни сливок, ни масла, хотя холодильники были забиты до отказа… коробками с сахаром. За пустыми прилавками с выражением смертельной скуки стояли женщины в белых халатах и колпаках. Аркадий поднял одну из коробок. Пустая.

— Взбитые сливки есть? — спросил Аркадий продавщицу.

— Нет, — кажется, испугалась.

— А сладкие сырки?

— Конечно, нет. Ты что, с ума сошел?

— Ага. Приятно вспомнить, — ответил Аркадий. Он взмахнул своей красной книжечкой, зашел за прилавок и, распахнув дверь, направился в глубь магазина. Во дворе стоял грузовик, из которого выгружали молоко… в другой грузовик, без номерных знаков. Из холодильной камеры вышла заведующая. Прежде чем она захлопнула дверь, Аркадий разглядел круги сыра и бочонки масла.

— Все, что видите, пойдет на заказы. У нас нет ничего, — объявила она.

Аркадий открыл дверь в холодильную камеру. Мужичонка в замызганном пиджаке мышью юркнул в угол. В одной руке он держал справку, удостоверяющую, что он является общественным инспектором по борьбе с созданием искусственного дефицита и спекуляцией, в другой — бутылку водки.

— Греешься, дядя? — поинтересовался Аркадий.

— Я ветеран, — мужичонка тронул бутылкой медаль на груди.

— Вижу.

Аркадий бегло обследовал кладовку. Зачем в молочном магазине лари для сыпучих продуктов?

— Все здесь идет на спецзаказы для детей и инвалидов, — объяснила заведующая.

Аркадий открыл один из ларей и увидел наваленные друг на друга мешки с мукой. Открыл другой — и по полу покатились гранаты. Открыл третий — вслед за гранатами посыпались лимоны.

— Детям и инвалидам! — закричала заведующая.

Последний ларь был до отказа набит сигаретами.

Аркадий, осторожно ступая, чтобы не раздавить фрукты, вышел во двор, весь усеянный битым стеклом. Грузившие молоко рабочие отвернули лица. По-прежнему держа сигарету в левой руке, он вышел на улицу. Уныло смотрели друг на друга жилые дома, обезображенные вдоль швов и водосточных труб ржавыми потеками. Кое-где стояли похожие на развалины помятые ржавые автомобили. Детишки цеплялись за рыжую от ржавчины карусель с поломанными сиденьями. Даже школа, казалось, была выстроена из ржавых кирпичей. В конце улицы, подобно гробнице из белого мрамора, высилось здание местного партийного комитета.

Подойдя к дому, указанному в записке Юлии, Аркадий выбросил сигарету. Это был зоомагазин с отвалившимися по фасаду огромными кусками штукатурки. Он слышал, как Яак в машине следует за ним.

Для продажи в магазине были выставлены в клетках пищавшие цыплята и котята. Продавщица, молоденькая азиатка, нарезала что-то похожее на первый взгляд на печенку. «Печенка» зашевелилась, и Аркадий разглядел, что это была кучка расползающегося мотыля. Он зашел за прилавок и направился в заднюю комнату. Девушка, по-прежнему держа в руках нож, последовала за ним, приговаривая: «Не входить! Не входить!».

В комнате были мешки со стружками и кормом для цыплят, холодильник с календарем года Крысы, полки, уставленные высокими стеклянными банками с чаем, грибами и чагой, напоминающими человечков корнями женьшеня и другими предметами, обозначенными только китайскими иероглифами. Похожая на смолу густая жидкость была, как оказалось, медвежьей желчью. В большой бутыли хранилась свернувшаяся свиная кровь — из нее получался довольно вкусный суп. Там были и сушеные морские коньки, и похожие на стручки перца оленьи пенисы. На веревку были нанизаны медвежьи лапы — еще одно недозволенное лакомство. На шнурке шевелился полуживой броненосец.

— Не входить! — настойчиво повторяла девушка. На вид ей было не больше двенадцати. Нож, казалось, был длиннее ее руки.

Аркадий извинился и вышел. Вторая дверь вела на лестницу, усыпанную зерном для птиц. Лестница заканчивалась металлической дверью. Он постучал в нее и прижался к стене.

— Ким, мы хотим тебе помочь. Выходи, поговорим! Мы друзья!

Внутри кто-то был. Аркадий слышал осторожное поскрипывание половиц и звуки, похожие на шуршание полотна. Он толкнул дверь, и она с треском распахнулась. Он вошел в кладовую. Внутри было темно, если не считать света от горевшей по середине пола коробки из-под обуви. Аркадий почувствовал запах жидкости для зажигалок; картонка была облита ею. Вдоль стен стояли коробки из-под телевизоров, на полу лежал голый матрац, валялись сумка с инструментами, электроплитка. Он раздвинул занавески и посмотрел в открытое окно на пожарную лестницу, ведущую во двор, по колено заваленный отбросами из зоомагазина: мешками из-под птичьего корма, обрывками железных сеток, дохлыми цыплятами. В кладовке никого не было. Тот, кто недавно находился здесь, бесследно исчез. Аркадий попробовал включить свет. Лампочки не было. Что ж, это свидетельствовало о чьей-то предусмотрительности.

Заглядывая за коробки, Аркадий обошел всю комнату, прежде чем вернуться к горящей коробке. Небольшое по размерам пламя бешено гудело — пожар в миниатюре. Как оказалось, коробка была не из-под обуви. На одной стороне было написано слово «Синди» и изображена кукла со светлой косичкой, разливающая за столиком чай. Он узнал ее, потому что эти куклы были самым популярным импортным товаром в Москве. Их можно было увидеть в витрине любого магазина игрушек, но не на полках. На картинке у ног девочки была нарисована помахивающая хвостиком собачонка, скорее всего, китайский мопс.

Яак хотел было затоптать огонь.

— Не надо, — остановил его Аркадий.

Пламя подбиралось к картинке. Когда оно коснулось волос куклы, лицо ее испуганно передернулось и почернело. Казалось, она подняла чайник и затем, охваченная пламенем, как бы поднялась сама. Собачонка все еще преданно ожидала. Потом вся коробка потемнела, свернулась, по ней пробежали красные паутинки, и она стала серой и прозрачной. Аркадий сдул кучку пепла. Под ним лежала слегка обгоревшая противопехотная мина; два ее взрывных контакта были взведены, как бы все еще ожидая того момента, когда на них наступит Яак.

3

На листе бумаги Аркадий нарисовал подобие автомобиля. Единственное, чего ему недоставало, подумал он, так это цветных карандашей. Удобства, предоставленные реабилитированному следователю по особо важным делам Ренко, включали письменный стол, стол для совещаний, четыре стула, папки с делами, нишу с сейфом, снабженным цифровым замком, две шикарные портативные пишущие машинки, два красных городских телефона с дисками и два желтых, внутренних, без дисков. В кабинете было два окна со шторами, настенный план Москвы, складная грифельная доска, электрический самовар и пепельница.

Полина разложила на столе черно-белую круговую панораму строительной площадки, сделанные с увеличением снимки «Ауди», а затем — подробные цветные снимки сгоревшей машины и водителя. Минин с деловым видом ходил вокруг. Яак, не спавший сорок часов, двигался, как боксер, пытающийся подняться до счета «десять».

— Огонь был таким сильным из-за водки, — сказал Яак.

— У всех на уме одна водка, — усмехнулась Полина. — Что горит по-настоящему, так это сиденья: они из полиуретана. Машины быстро горят потому, что они почти целиком из искусственных материалов. Сиденье прилипает к коже, как напалм. Машина — это зажигательное устройство на колесах.

Аркадий представил себе, как не так давно Полина на уроках патологии делала самые лучшие доклады, сопровождая их подробными иллюстрациями и скрупулезными примечаниями:

— На этих фотографиях я сначала показываю Руди в машине. Затем он предстает таким, каким мы вытащили его из машины, предварительно отодрав от пружин. Потом идет снимок, сделанный сквозь пружины, для того чтобы показать, что выпало у него из карманов: неповрежденные стальные ключи, перемешанные с мусором расплавленные монеты, элементы электронных устройств с сиденья, включая то, что осталось от передатчика. Пленка, если она там и была, разумеется, сгорела. На первых фотографиях вы видите, что я обвела красным цветом след вспышки на боковой стенке рядом со сцеплением, — она действительно это сделала. Пометка была совсем рядом с обугленными костями и ступнями Руди Розена. — Вокруг места вспышки обнаружены следы красного натрия и сульфата меди, что соответствует взрывному зажигательному устройству. Поскольку не обнаружено остатков часового механизма или взрывателя, предполагаю, что это была бомба, воспламеняющаяся от соприкосновения. Кроме того, там был бензин.

— От взрыва бака, — вставил Яак.

Аркадий черточками изобразил в машине фигурку человека и красным пером обвел палочки, изображающие ноги.

— Теперь о Руди.

— Ткани в таком состоянии тверды, как дерево, в то время как кости ломаются при первом же ударе. Отодрать одежду бывает довольно трудно. Я принесла вот это, — Полина с гордостью достала из пластиковой сумки отполированный до блеска гранат и тяжелую золотую каплю — все, что осталось от перстня Руди.

— Зубы проверили?

— Вот таблица. Золото расплавилось, и я его не обнаружила, но во втором нижнем коренном зубе имеются следы пломбы. Конечно, это еще не окончательный результат. Подождем вскрытия.

— Спасибо.

— И еще один важный момент, — добавила она. — Там слишком много крови.

— Возможно, Руди довольно сильно изрешетило стеклами, — предположил Яак.

— Сгоревшие при подобных обстоятельствах, — ответила Полина, — не лопаются. Это вам не сосиски. А там кругом кровь.

Аркадия передернуло от такого сравнения.

— Может быть, порезался нападавший?

— Я отправила в лабораторию пробы, чтобы определить группу крови.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — гордо подняв голову, презрительно-равнодушно бросила она.

Яак схематически изобразил на доске рынок, положение машины Руди, Кима, очередь клиентов, грузовик с видеомагнитофонами, стоявший в стороне, метрах в двадцати. Далее по кругу размещались санитарная машина, продавец компьютеров, фургон с икрой. Потом, несколько дальше, полукругом расположились ювелиры-цыгане, рокеры, торговцы коврами, «Жигули».

— Ночка была еще та. Учитывая, что там были чеченцы, надо радоваться, что не весь рынок взлетел на воздух, — Яак стал внимательно разглядывать доску. — Наш единственный свидетель утверждает, что Руди был убит Кимом. Сначала я с трудом в это верил, но если принять в расчет, что он стоял достаточно близко, чтобы бросить бомбу, то в этом есть смысл.

— Все составлено по памяти, на основании того, что ты видел в темноте и неразберихе, так ведь? — спросила Полина.

— Как чаще всего и бывает в жизни, — Аркадий пошарил в столе в поисках сигарет. — Мы имеем здесь дело с черным рынком. Не обычную толкучку, а ночной черный рынок, где действуют преступники. Нейтральную территорию и предельно нейтральную жертву в лице Руди Розена, — он вспомнил, как Руди сравнивал себя со Швейцарией.

— Знаете, похоже, что все получилось само собой, — сказал Яак. — В одном месте оказались головорезы, наркотики, водка. Подбрось гранату — и обязательно что-то произойдет.

— Этот тип, возможно, кого-то надул, — предположил Минин.

— Мне нравился Руди, — сказал Аркадий. — Я вынудил его участвовать в операции, и он погиб, — правда всегда неприятна. Видно было, что Яак тяжело переживает оплошность Аркадия, как переживает верный пес неудачу хозяина. Минин же, наоборот, казалось, испытывал злорадное удовлетворение. — Вопрос: зачем две зажигательные бомбы? Кругом столько оружия — почему просто не пристрелить Руди? Наш свидетель…

— Наш свидетель Гарри Орбелян, — подсказал Яак.

Аркадий продолжил:

— …который опознает Кима как нападавшую сторону. Мы видели у Кима «малыш». Ему куда легче было бы разрядить в Руди сотню пуль, чем бросить бомбу. Стоило только нажать на спусковой крючок.

— А зачем две бомбы? — спросила Полина. — Ведь, чтобы убить Руди, достаточно было и одной.

— Может быть, дело не только в том, чтобы убить Руди, — заметил Аркадий. — Может быть, нужно было сжечь машину. Все его досье, все сведения — расписки, соглашения о сделках, картотеки, дискеты — находились на заднем сиденье.

— Когда кого-нибудь убивают, — сказал Яак, — стараются побыстрее покинуть место преступления. Тут уж не до того, чтобы возиться с досье.

— Все они превратились в дым, — сказал Аркадий.

Полина перевела разговор на более предметный.

— Если Ким находился рядом с машиной, когда воспламенилось устройство, его, возможно, поранило. Может быть, это его кровь.

— Я предупредил больницы и поликлиники, чтобы нам сообщали о каждом, кто обратится с ожогами, — сказал Яак. — И с ранениями. Мне с трудом верится в то, что Ким напал на Руди. В чем, в чем, а в преданности ему не откажешь.

— Как обстоят дела с квартирой Руди? — спросил Аркадий, принюхиваясь к одновременно дразнящему и отталкивающему запаху старого табака в нижнем ящике стола.

Ответила Полина:

— Эксперты сняли отпечатки. Пока что обнаружены только «пальчики» Руди.

В глубине ящика Аркадий отыскал забытую пачку «Беломора» — отчаянно хотелось курить.

— Вскрытие уже закончили? — спросил он.

— Я же говорила, в морге очередь, — ответила она.

— Очередь в морге? Хуже не придумаешь, — Аркадий закурил «Беломор». Дым был едкий, словно выхлопные газы дизеля. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, но он все же пытался.

— Смотреть, как вы курите, все равно что наблюдать за человеком, кончающим жизнь самоубийством, — сказала Полина.

— Нет нужды нападать на страну, достаточно сбросить на нее папиросы, — Аркадий переменил разговор. — Как насчет жилья Кима?

Яак доложил, что при более тщательном обыске кладовки дополнительно обнаружены пустые коробки из-под немецких автомобильных радиоприемников и итальянских кроссовок, матрац, пустые коньячные бутылки, птичий корм и тигровый бальзам.

— Все отпечатки в кладовке совпадают с имеющимися в милиции отпечатками Кима, — вставила Полина. — «Пальчики» на пожарной лестнице неотчетливы.

— Свидетель показал, что Ким бросил бомбу в машину Руди. В его комнате обнаружена противопехотная мина. Какие еще могут быть сомнения? — спросил Минин.

— Собственно говоря, мы Кима не видели, — сказал Аркадий. — Так что, кто там был, мы не знаем.

— Когда открыли дверь, внутри горело, — сказал Яак. — Помнишь, как бывало в детстве? Кладешь в пакет собачье дерьмо, поджигаешь и ждешь, чтобы взрослые затоптали огонь. Было ведь?

Минин отрицательно покачал головой: он в детстве ничем подобным не занимался.

— А мы все время этим занимались, — сказал Яак. — Правда, в данном случае вместо собачьего дерьма там оказалась мина. Трудно поверить, но я же и попался. Почти, — на снимке, лежавшем перед Яаком, был изображен продолговатый ящичек с двумя поднятыми шпильками — малая армейская противопехотная мина с толовым зарядом, известная под названием «На память о…». Яак поднял глаза. — Может быть, это война между бандами? Если Ким переметнулся к чеченцам, то Боря будет искать его. Спорю, что мина предназначалась Борису.

Полина начала быстро застегивать верхние пуговицы пальто, что выражало решимость и раздражение.

— Мину в коробке оставили вам. Бомба в машине, возможно, тоже предназначалась вам, — бросила она, обращаясь к Аркадию.

— Нет, — сказал он и хотел было объяснить, что Полина начала не с того конца, но та ушла, хлопнув дверью в качестве последнего аргумента. Аркадий погасил папиросу и устало поглядел на сыщиков: — Поздно, ребятки. Для одного дня достаточно.

Минин неохотно поднялся.

— Не вижу смысла держать милиционера в квартире Розена.

— Мы хотим, — ответил Аркадий, — оставить там все, как было. В доме осталось много стоящих вещей.

— Одежда, телевизор, сберкнижка?

— Я имею в виду продукты питания, товарищ Минин.

Минин был единственным членом партии в группе, и Аркадий изредка подбрасывал ему обращение «товарищ», как подбрасывают сахарную косточку своей собаке.

Иногда у Аркадия возникало ощущение, что, пока он отсутствовал, Бог приподнял Москву и перевернул ее вверх дном. Он вернулся уже в другую столицу, которая прежде скрывалась под той, прежней, находившейся под сумрачной сенью партии. На карте был теперь более красочный город, разрисованный цветными карандашами.

Красный цвет, например, относился к люберецкой мафии. Люберцы — рабочий пригород, расположенный к востоку от Москвы. Ким, выросший здесь, был корейцем. В остальном же он ничем не отличался от местных парней. Люберы принадлежали к неимущим. Это были ребята, не учившиеся в привилегированных школах, не имевшие университетских дипломов. В Москве они вышли из станций метро — сначала, чтобы бить панков, потом предложили свои услуги по охране проституток, дельцов черного рынка и государственных учреждений. Красными кругами на карте были обведены сферы влияния люберов: туристский комплекс в Измайловском парке, аэропорт Домодедово, Шаболовка с ее торговцами видеокассетами. Бегами заправлял еврейский клан, но мускульную силу он покупал у люберов.

Синий цвет предназначался мафии из Долгопрудного, северного бесперспективного пригорода, застроенного домами барачного типа. Синими кружками была помечена сфера их интересов — грузоперевозки в аэропорту Шереметьево и проститутки у гостиницы «Минск». Но главным их занятием была торговля автомобильными запчастями. Автозавод «Москвич», например, находился в синем кружке. Боря Губенко не только поднялся на самый верх в Долгопрудном, но и подмял под себя Люберцы.

Зеленый цвет относился к чеченцам и мусульманам с Северного Кавказа. В Москве их проживало около тысячи, но в случае необходимости по приказу их родового вождя Махмуда сюда прибывали целые вереницы машин с подкреплениями. Чеченцы были сицилийцами советской мафии.

Королевский пурпур сохранялся за собственно московской, бауманской мафией, действовавшей на территории между Лефортовской тюрьмой и Богоявленским собором. Центром ее деятельности был Рижский рынок.

Наконец, коричневый цвет. Он принадлежал ребятам из Казани — скорее стае тщеславных юнцов (из тех, что изобьют и разбегаются), чем организованной мафии. Они совершали налеты на арбатские рестораны, переправляли наркотики и держали на улицах пятнадцатилетних проституток.

Руди Розен был для всех них банкиром. Именно следуя за Руди, разъезжавшим в своей «Ауди», Аркадий смог нарисовать себе эту более колоритную и более темную Москву. По утрам шесть раз в неделю, с понедельника до субботы, Руди следовал по строго установленному маршруту. Сначала поездка в северную часть города, в баню, где заправлял Боря, потом вместе с Борей — в Измайловский парк: полакомиться пирожными и встретиться с люберами. Позже посидеть за чашкой кофе со знакомым из бауманской мафии в гостинице «Националь». Даже пообедать в «Узбекистане» со своим врагом Махмудом. Маршрут современного московского бизнесмена. И неизменно на хвосте — мотоцикл Кима.

Несмотря на поздний час, за окном было еще светло. Аркадию не хотелось ни спать, ни есть. Он чувствовал себя так, как должен был чувствовать себя человек, живущий в стране, где не было ни пищи, ни отдыха. Он встал и вышел из кабинета: на сегодня хватит.

Каждая лестничная площадка была заделана решеткой, чтобы помешать побегу заключенных. «А может, и не только заключенных?» — подумал Аркадий, спускаясь вниз.

«Жигули» стояли во дворе рядом с голубым фургоном для собак. Два ощетинившихся пса были привязаны цепью к переднему бамперу фургона. Считалось, что у Аркадия два служебных автомобиля, но талонов на бензин едва хватало на один, потому как сибирская нефть перекачивалась в Германию, Японию и даже на братскую Кубу, а для внутреннего потребления оставалась лишь тонкая струйка. Кроме того, ему пришлось «раскулачить» вторую машину, сняв с нее распределитель зажигания и аккумулятор, чтобы хотя бы одна была на ходу. Ведь отдать «Жигули» в мастерскую было все равно что отправить машину в кругосветное путешествие, где ее разденут в портах Калькутты и Порт-Саида. К тому же бензин никуда не годился. И ради него стражи государства украдкой переходили от машины к машине с сифоном и канистрой. По этой же причине к бамперу привязали собак.

Аркадий взлез с правой стороны и передвинулся к рулю. Собаки бросались, насколько позволяли цепи, и царапали когтями дверь. Он, мысленно перекрестившись, повернул ключ зажигания. Ого! По крайней мере десятая часть бака. Есть еще Бог на свете!

Два правых поворота — и перед ним палитра все еще освещенных витрин улицы Горького. Что же сегодня в продаже? Песок и пальмы обрамляли пьедестал, на котором возвышалась банка джема из гуаявы. В следующей витрине манекены вырывали друг у друга рулон ситца. В продуктовом магазине была выставлена копченая рыба с нефтяным отливом.

На Пушкинскую площадь выплеснулась толпа. Год назад среди конкурирующих ораторов здесь царили веселое оживление и терпимость. Размахивали дюжиной разных флагов: латвийским, армянским, российским бело-сине-красным, ставшим флагом Демократического фронта. Ныне все они исчезли, за исключением двух: бело-сине-красного и красного — флага Комитета спасения России. Вокруг каждого из них сгрудилась своя тысяча сторонников, старающихся перекричать противную группу. Посередине происходили мелкие стычки: кто-то падал, кого-то пинали ногами или оттаскивали в сторону. Милиция благоразумно жалась по краям площади и у ступеней метро. Туристы наблюдали с безопасного расстояния, стоя у «Макдональдса».

Аркадий свернул во двор с платанами — тихую заводь рядом с морем огней и шумом близлежащей улицы. Во дворе — детская площадка со столиками и стульчиками. Проехав через двор, он оказался на улице, забитой грузовиками. Это были тяжелые, обтянутые брезентом машины военного образца с массивными колесами. Любопытства ради Аркадий посигналил. В одной из машин откинули брезент, и он увидел солдат войск специального назначения — в серой форме, черных шлемах, со щитами и дубинками. «Вооруженные ночные бродяги самого худшего пошиба», — подумал Аркадий.

В прокуратуре ему предлагали современную квартиру в пригороде, в высотном здании для аппаратчиков и молодых кадров, но ему хотелось чувствовать, что он живет в Москве. И такое место нашлось — в трехэтажном доме при слиянии Яузы с Москвой-рекой, позади бывшей церкви, где теперь занимались изготовлением всевозможных растираний и водки. К Олимпиаде 1980 года купол позолотили, но интерьер выпотрошили, чтобы освободить место для оцинкованных чанов и разливочных машин. Интересно, как мастера определяют, какая часть их продукции водка, а какая — спирт для растирания? Или это не так уж и важно?

Убирая на ночь «дворники» и зеркало заднего обзора, Аркадий вспомнил об оставленном в багажнике коротковолновом приемнике Яака. С приемником, «дворниками» и зеркальцем в руках он подумал о продмаге на углу. «Разумеется, закрыт. Или работать, или есть — что-нибудь из двух». Ему вспомнилось вдруг, что когда он последний раз был на рынке, то видел только говяжьи головы да копыта. Ничего другого, словно все остальное провалилось в черную дыру.

Поскольку проникнуть в дом можно было только с помощью кода, кто-то услужливо написал его номер рядом с дверью. Почтовые ящики в подъезде были закопченные — хулиганы всовывали в щели горящие газеты. Поднявшись на второй этаж, Аркадий задержался у двери соседки, чтобы забрать почту. Вероника Ивановна с ясными глазами ребенка и седыми космами ведьмы была, можно сказать, единственным стражем дома.

— Два письма и счет за телефон, — сказала она, передавая почту Аркадию. — Не могла ничего купить вам поесть, потому что вы забыли оставить продовольственную карточку.

Ее квартира была освещена призрачным светом телевизора. Казалось, что весь пожилой люд в доме сидит на стульях или в креслах перед голубыми экранами и созерцает, вернее, слушает с закрытыми глазами мрачного профессора с низким успокаивающим голосом, который волной выливался на Аркадия через открытую дверь:

— Вы, наверное, устали?.. Все устали. Вы, возможно, в смятении?.. Все испытывают смятение. Мы переживаем трудное, напряженное время. Но этот час — час исцеления, воссоединения с окружающими вас положительными силами природы. Мысленно рисуйте их образ. С кончиков ваших пальцев стекает усталость, тело наполняется положительной силой…

— Гипнотизер? — спросил Аркадий.

— Заходите. Это самая популярная программа.

— А ведь я и впрямь устал и запутался, — признался он.

Соседи Аркадия откинулись назад, будто от пышущего жаром камина. Серьезный, ученый вид гипнотизеру придавала бородка, бахромой окаймляющая лицо от уха до уха. Это да еще толстые очки, сильно увеличивающие его проникающие в душу, немигающие, как у иконы, глаза.

— Раскройтесь и расслабьтесь. Очистите свою память от старых представлений и забот, потому что они существуют только в ваших мыслях. Помните, Вселенная стремится проявить себя через вас.

— Я на улице купила кристалл, — сказала Вероника Ивановна. — Его люди торгуют ими повсюду. Вы кладете кристалл на телевизор, и он фокусирует его излучение прямо на вас.

Но, как разглядел Аркадий, на ее телевизоре лежало сразу несколько кристаллов.

— Как вы думаете, это плохая примета, когда легче купить камни, чем еду? — спросил он.

— Если ищешь плохое, то именно его и находишь.

— В том-то все и дело. У себя на работе я только этим и занимаюсь.

Аркадий достал из холодильника огурец, простоквашу и черствый хлеб и стал есть, стоя у открытого окна и глядя поверх церкви на юг, в сторону реки. На близлежащих холмах вились старые узкие улочки, а за церковью скрывался проулок, где все еще выжигали уголь. Позади домов были дворы, в которых когда-то держали коров и коз, что было бы неплохо и теперь. Заброшенными скорее выглядели сравнительно новые районы города. Неоновые вывески на крышах заводов наполовину потухли, так что невозможно было разобрать, что они означают. Сама река была черной и неподвижной, как асфальт.

В комнате Аркадия стояли крашенный эмалью стол с букетом ромашек в банке из-под кофе и с добротной медной лампой и кресло; на стенах висело столько книжных полок, что комната казалась запруженной книгами, бастионом из книг всевозможных авторов — от Ахматовой до Зощенко. За пастернаковским переводом «Макбета» был спрятан пистолет Макарова.

В квартире были душ и туалет. Коридор вел в спальню, тоже полную книг. Аркадий огляделся: постель разобрана — он удостоил себя похвалы. На полу — кассетник с наушниками и пепельница. Под кроватью нашлись сигареты. Он понимал, что надо лечь и закрыть глаза, но машинально побрел в коридор. По-прежнему не хотелось ни спать, ни есть. Лишь бы чем-то заняться, он снова заглянул в холодильник. Там еще оставался пакет какой-то «Лесной ягоды» и бутылка водки. Потребовалось растерзать пакет, прежде чем из него в стакан комком шлепнулся густой бурый сок. Судя по вкусу, он был то ли из яблок, то ли из слив, то ли из груш. Водка с трудом растворила его.

— За Руди… — Аркадий выпил и налил еще.

Поскольку Яак еще не забрал у него приемник, он поставил его на стол и настроил на короткие волны. Из дальних уголков Земли вперемешку доносились обрывки арабской и английской речи. В промежутках между радиосигналами казалось, что гудела сама планета, как бы посылая положительные силы, о которых говорил гипнотизер. На средних волнах он услышал беседу на русском языке об азиатском гепарде: «Считается, что гепард — самая великолепная из пустынных кошек; он обитает на территории, простирающейся от южной части Туркмении до плато Устюрт. Конкретные места обитания этих прекрасных животных точно не известны, поскольку за последние тридцать лет ни одно из них не было встречено на воле». Однако Аркадию хотелось надеяться, что гепарды все еще где-то крадутся в советской пустыне, набирая скорость, гонятся за диким ослом или за джейраном, мчатся стрелой меж кустов тамариска, в прыжке взлетают к небесам.

Его снова потянуло к окну спальни. Вероника Ивановна (ее квартира находилась этажом ниже) говорит, что каждую ночь он проходит по комнатам не меньше километра. Ну что ж, он тоже утверждает свою среду обитания, только и всего.

Другой голос, женский, читал новости о последнем кризисе в Прибалтике. Он почти не слушал, раздумывая о мине в обиталище Клима. Ежедневно с военных складов похищалось оружие. Уж не собираются ли торговать им с армейских грузовиков на каждом углу? Не ждет ли Москву судьба Бейрута? Над городом висело дымное марево.

Он снова начал бродить по комнатам. В содержании передачи слышался незнакомый оттенок, но сам голос смутно напоминал что-то очень знакомое. «Правая организация „Красное знамя“ заявила о намерении провести сегодня вечером митинг на Пушкинской площади Москвы. Хотя силы специального назначения приведены в состояние боеготовности, наблюдатели считают, что правительство снова будет сидеть сложа руки, ожидая усиления беспорядков, чтобы под предлогом наведения общественного порядка смести политических противников справа и слева».

Стрелка указателя настройки находилась между цифрами 14 и 16 на средних волнах, и Аркадий понял, что слушает «Радио „Свобода“. Американцы содержали две пропагандистские радиостанции — „Голос Америки“ и „Радио „Свобода“. „Голос Америки“, укомплектованный американцами, был льстивым голосом рассудка. В „Свободе“ работали русские эмигранты и перебежчики. Отсюда ядовитый сарказм, более соответствующий характеру ее аудитории. К югу от Москвы полукольцом разместились мощные установки для глушения передач «Радио «Свобода“. Хотя круглосуточное глушение теперь и прекратили, Аркадию впервые удалось услышать станцию.

Диктор спокойно говорила о беспорядках в Ташкенте и Баку. Она сообщила о новых свидетельствах применения ядовитого газа в Грузии, новых случаях рака щитовидной железы как результате чернобыльской аварии, о стычках вдоль границы с Ираном, нападениях из засады в Нагорном Карабахе, об исламских митингах в Туркменистане, забастовках шахтеров в Донбассе и железнодорожников в Сибири, о засухе на Украине. Что касается остального мира, Восточная Европа, казалось, по-прежнему убирала свои спасательные шлюпки подальше от тонущего Советского Союза. И если что и могло служить утешением, так это то, что индусы, ирландцы, англичане, зулусы и буры тоже превратили свои страны в ад. Заканчивая, она сообщила, что следующая сводка новостей будет через двадцать минут.

Всякий благоразумный человек пришел бы в уныние, а Аркадий поглядел на часы. Он поднялся, взял сигареты и залпом выпил водку. Между новостями передавали об исчезновении Аральского моря. Орошение узбекских хлопковых полей иссушило впадающие в Арал реки, оставив на илистых берегах озера тысячи рыбацких лодок и миллионные косяки рыбы. Какая еще другая страна может сказать, что стерла с лица земли целое море?.. Он встал, чтобы поменять воду в банке с цветами.

Передача новостей продолжалась всего минуту. Он слушал нежные мелодии белорусских народных песен в ожидании следующей сводки. На этот раз она продолжалась десять минут. Сообщения остались прежние, но он ждал не их: ему хотелось вновь услышать ее голос. Он положил на стол часы. Обратил внимание на тюлевые занавески. Он, разумеется, знал, что на окнах висят занавески, но, если не сидеть вот так просто, можно и забыть о таких мелочах. Машинной, конечно, работы, но весьма приятные, с цветочным рисунком, сливающимся со слабым светом за окном.

«С последними известиями в эфире Ирина Асанова», — послышался ее голос.

Значит, она не замужем. Или не поменяла фамилию. А голос стал глубже и резче — не девичий. Когда он видел ее в последний раз, она шла по снежному полю, не зная точно, уйти или остаться. Чтобы дать ей возможность уйти, он остался. С тех пор Аркадий так много раз прислушивался, не раздастся ли ее голос. Сначала на допросах, когда боялся, что ее схватили. Потом в палатах психушки, где память о ней служила смыслом для исцеления. Работая в Сибири, он порой спрашивал себя, есть ли она еще на свете, была ли она вообще, или все это иллюзия, бред. Разумом он понимал, что никогда снова не увидит и не услышит ее. Но, независимо от своей воли, всегда ждал: вдруг за ближайшим углом увидит ее лицо или услышит в комнате ее голос. Голос ее звучал великолепно; значит, у нее все в порядке.

В полночь, когда программы стали повторяться, он наконец выключил приемник. Выкурил у окна последнюю сигарету. На фоне темно-серого неба золотом сиял купол церкви.

4

Низкие, как в пещере, потолки музея. Спертый воздух. Размещенные вдоль стен неосвещенные диорамы похожи на заброшенные часовенки. В глубине помещения вместо алтаря — открытые витрины с неотшлифованными мемориальными досками и пыльными знаменами.

Аркадий вспомнил, как его впервые допустили сюда двадцать лет назад, вспомнил хищный взгляд и замогильный тон престарелого экскурсовода, капитана, единственный долг которого состоял в том, чтобы донести до сознания посетителей славные традиции и святое предназначение милиции. Он попробовал включить свет над одним из стендов. Никакого эффекта.

Другой выключатель работал. Лампочки осветили перспективу московской улицы примерно 1930 года с похожими на катафалки автомобилями того времени, фигурками важно вышагивающих мужчин, снующими с сумками в руках женщинами, прячущимися за фонарными столбами мальчишками — все вроде бы нормально, за исключением притаившегося на углу манекена в пальто с поднятым до самой шляпы воротником. «Найдете здесь сыщика?» — с гордостью спрашивал капитан.

Аркадий был тогда с ребятами из своего класса. Им бы лишь позабавиться. «Нет!» — с серьезными лицами хором ответили они, ухмыляясь исподтишка.

Еще два неисправных выключателя, потом сцена, изображающая забравшегося в дом человека, крадущегося к висящему в прихожей пальто. В соседней комнате гипсовое семейство с довольным видом слушает радио. Из надписи следует, что, когда арестовали этого «преступника-профессионала», у него обнаружили тысячу пальто. Ни с чем не сравнимое богатство!

«Можете ли вы сказать, — спрашивал капитан, — как этот преступник, не вызывая подозрений, проносил эти пальто домой? Подумайте, прежде чем ответить, — в ответ — десяток озадаченных взглядов. — Он их надевал на себя». И капитан глядел каждому мальчугану в глаза, чтобы каждый во всей полноте понял блеск, изобретательность и коварство преступного ума. «Надевал на себя».

Исторический обзор преступности в Советском Союзе представляли и различного рода экспонаты. Не ахти какая утонченность, подумалось Аркадию. Вот тебе снимки зверски убитых детей, вот топор, вот волосы на топоре. Еще одно изображение расчлененных трупов, еще один убийца, потерявший человеческий облик от беспробудного пьянства, еще один бережно хранимый топор.

Две сцены особенно должны были заставить задохнуться от ужаса и возмущения. Одна изображала грабителя банков, скрывшегося на машине Ленина. Это было равносильно тому, что украсть осла у Христа. В другой привлекалось внимание к террористу с самодельным оружием, с помощью которого он едва не убил Сталина. «В чем преступление, — подумал Аркадий, — в том, что пытался убить Сталина, или в том, что промахнулся?»

— Не живите прошлым, — сказал вошедший Родионов. Главный прокурор улыбнулся. — Отныне, Ренко, все мы — люди будущего.

Прокурор города был начальником Аркадия. Всевидящее око над всеми московскими судами, направляющая рука для московских следователей. Более того, Родионов был депутатом народного съезда, широкоплечим символом демократизации советского общества снизу доверху. Массивная фигура заводского мастера, серебристые завитки актера, мягкая кисть аппаратчика. Возможно, что всего несколько лет назад он был бы еще одним неуклюжим бюрократом; теперь же он обладал голосом, выработанным для публичных дискуссий, и тем особым изяществом, которое приобретается в результате выступлений перед камерами. Будто самых близких своих друзей представил он друг другу Аркадия и генерала Пенягина, мужчину покрупнее и постарше, с глубоко посаженными глазами флегматика. На рукаве синего летнего мундира — черная повязка. Несколько дней назад умер начальник уголовного розыска. Теперь начальником поставили Пенягина, но, несмотря на две звезды на погонах, он был новичком в команде и набирался ума у Родионова. Другой спутник Родионова, Альбов, был совершенной противоположностью: бойкий мужчина, похожий скорее на американца, чем на русского.

Родионов пренебрежительно махнул в сторону стендов и таблиц и сказал Аркадию:

— Нам с Пенягиным поручили расчистку министерских архивов. Их все сдадут в утиль и заменят компьютерами. Мы вступили в Интерпол, потому что преступность все больше приобретает международный характер, и нам нужно теперь творчески реагировать на происходящее и контактировать друг с другом, отбросив устаревшие идеологические представления. Вообразите, что наши компьютеры подключаются к Нью-Йорку, Бонну, Токио. Уже теперь советские представители активно содействуют расследованиям за границей.

— Никто никуда не сможет убежать, — улыбнулся Аркадий.

— Разве вам не нравится такая перспектива? — спросил Пенягин.

Аркадий хотел сказать ему что-нибудь приятное. Однажды он уже убил прокурора, и это придавало отношениям известную щекотливость. Но был ли он в восторге от такой перспективы? Мир как одна камера?

— Вы же сами раньше работали с американцами, — напомнил Аркадию Родионов. — За что и пострадали. Мы все пострадали. Таковы вот последствия ошибок. В самое критическое время наша организация лишилась такого работника, как вы. Ваше возвращение — часть важного процесса исцеления, чем мы все гордимся. Сегодня у Пенягина первый день работы в угрозыске, и поэтому я хочу познакомить его с одним из лучших наших следователей.

— Насколько я знаю, вернувшись в Москву, вы потребовали для себя определенных условий, — сказал Пенягин. — Слышал, что вам дали две автомашины.

Аркадий кивнул.

— И десять литров бензина. Как раз для короткой погони.

— У вас свои сыщики, свой судмедэксперт, — напомнил Родионов.

— Мне подумалось, что хорошо иметь судмедэксперта, который не обкрадывает покойников, — Аркадий взглянул на часы. Он предполагал, что из музея они перейдут в комнату для совещаний, за стол под зеленым сукном, где их будет ждать уйма помощников, усердно записывающих все сказанное.

— Важно, — заметил Родионов, — что Ренко пожелал вести следствие самостоятельно, с докладом непосредственно мне. Я считаю его разведчиком, идущим впереди наших регулярных сил, и чем самостоятельнее он действует, тем более важное значение приобретает связь между ними и нами, — он повернулся к Аркадию и сказал более серьезным тоном: — Вот почему мы хотим поговорить о следствии по делу Розена.

— Я еще не успел просмотреть это дело, — запротестовал Пенягин.

Аркадий заколебался, но Родионов сказал:

— Можете говорить в присутствии Альбова. Это откровенный демократический разговор.

— Рудольф Абрамович Розен, — начал по памяти Аркадий. — Родился в 1952 году в Москве, родители умерли. Диплом с отличием математического факультета Московского государственного университета. Дядя — в еврейской мафии, которая держит в своих руках бега. Школьником Руди во время каникул помогал принимать пари. Служил в Германии. Обвинялся в обмене денег для американцев в Берлине, осужден не был. Вернулся в Москву. Работал диспетчером автобазы. Торговал в розницу из машин одеждой из Дома моделей. Был директором грузового склада Московского треста мукомольной промышленности, где воровал по-крупному, контейнерами. До вчерашнего дня содержал в гостинице сувенирный киоск, игральные автоматы и бар в холле. Все они были источниками твердой валюты для его обменных операций. Имея игральные автоматы и занимаясь обменом валюты, Руди зарабатывал и на том и на другом.

— Я слышал, он ссужал деньги мафиозным группам, — сказал Пенягин.

— У них слишком много советских денег, — пояснил Аркадий. — Руди учил теневиков вкладывать в дело рубли, обращая затем их в доллары. Он был для них банкиром.

— Чего я не могу понять, — заметил Пенягин, — так это того, чем вы и ваша спецгруппа собираетесь заниматься теперь, когда Розена нет в живых. Что там было, «молотовский коктейль»? Почему бы не передать убийцу Розена следователю попроще?

Предшественник Пенягина по угрозыску был из тех немногих, кто прошел все ступени, начиная с сыщика, и ему бы не потребовалось объяснять что к чему. Аркадий знал о Пенягине лишь то, что тот был политработником, а не оперативным сотрудником. Он попытался поделикатнее ему растолковать.

— Как только Руди согласился поставить мой передатчик и магнитофон в свой кассовый ящик, на меня легла ответственность за него. Именно так. Я сказал ему, что он под моей защитой и что он участник моей группы. Вместо этого я послал его на смерть.

— Почему он согласился взять в машину ваше радио? — впервые заговорил Альбов. Его русский был безупречен.

— Руди Розена постоянно преследовал страх: в армии над ним жестоко подшутили. Он еврей, имел лишний вес, и сержанты, сговорившись, забили его в гроб, наполненный человеческими нечистотами, и продержали там всю ночь. С тех пор он испытывал патологический страх перед физическим соприкосновением с нечистотами или микробами. У меня было достаточно оснований отправить его на несколько лет в лагерь, но он сказал, что в лагере не выживет. Воспользовавшись этим, я вынудил его установить радио.

— Как это случилось? — спросил Альбов.

— Как обычно: вышла из строя милицейская аппаратура. Я сел в машину Руди и возился с передатчиком до тех пор, пока не починил. Через пять минут он был объят пламенем.

— Кто-нибудь видел вас с Руди? — спросил Родионов.

— Все меня с ним видели. Я полагал, что меня никто не узнает.

— Ким не знал, что Розен с вами сотрудничал? — спросил Альбов.

Аркадий изменил свое мнение о нем. Хотя Альбов держался с непринужденностью и самоуверенностью американца, он был явно русским. Лет тридцати пяти, темно-каштановые волосы, живые черные глаза, черный костюм, красный галстук и терпение путешественника, остановившегося пожить среди варваров.

— Нет, — ответил Аркадий. — По крайней мере, мне не казалось, что он знает.

— Что скажете о Киме? — спросил Родионов.

Аркадий доложил:

— Михаил Семенович Ким. Кореец. Двадцати двух лет. Исправительная школа, колония для малолетних преступников, стройбат. Люберецкая мафия, кража машины, хулиганское нападение. Ездит на «Судзуки», но, думается, может пересесть на улице на любой другой мотоцикл. К тому же, естественно, ездит в шлеме. Так что, кто его распознает? Не останавливать же в Москве каждого мотоциклиста. Один из свидетелей признает в нем нападавшего. Ищем его, но, кроме того, ищем других свидетелей.

— Так они же все преступники, — сказал Пенягин.

— Возможно, что лучшие свидетели — сами убийцы.

— Обычно так оно и бывает, — поддержал Аркадий.

Родионов пожал плечами.

— Тут явно приложили руку чеченцы.

— Вообще-то, — сказал Аркадий, — они предпочитают пускать в ход ножи. Во всяком случае, не думаю, что дело здесь в одном Руди. Бомбы полностью уничтожили автомобиль, представляющий собой передвижной компьютеризованный банк, напичканный множеством дискет и досье. Думаю, две бомбы были брошены для того, чтобы быть в полной уверенности. Они свое дело сделали. Вместе с Руди исчезло все.

— Враги, небось, радуются, — вставил Родионов.

— На этих дискетах, возможно, было больше улик на друзей, чем на врагов, — заметил Аркадий.

Альбов сказал:

— Похоже, вам нравился Розен.

— Точнее будет сказать, я ему сочувствовал.

— Не считаете ли вы себя на редкость благожелательным следователем?

— Каждый работает по-своему.

— Как ваш отец?

Аркадий на секунду задумался, скорее, чтобы приладиться к смене предмета разговора, чем чтобы найти ответ.

— Неважно. Откуда такой интерес?

Альбов сказал:

— Он великий человек, герой. Более знаменит, чем вы, если не возражаете. Чистый интерес.

— Он стар.

— Давно с ним виделись?

— Если увижу, скажу, что вы интересовались.

Беседа Альбова напоминала медленное, но целенаправленное движение удава. Аркадий пытался уловить ее ритм.

— Если он старый и больной, его надо бы навестить, согласны? — спросил Альбов. — Сыщиков вы себе сами подбираете?

— Да, — Аркадий предпочел ответить на второй вопрос.

— Кууснетс… Странное имя. Для сыщика.

— Яак Кууснетс — мой лучший сотрудник.

— Но среди московских сыщиков не так уж и много эстонцев. Он, должно быть, вам особенно благодарен и предан. Эстонцы, корейцы, евреи — в вашем деле трудно найти русского. Правда, некоторые считают, что это относится ко всей стране, — Альбов не смотрел, а созерцал, словно Будда. Теперь он обратил взор на прокурора и генерала. — Господа, сдается, что у вашего следователя есть и команда и цель. Время требует, чтобы вы давали волю инициативе, а не пресекали ее. Надеюсь, вы не повторите прежнюю ошибку с Ренко.

Родионов умел отличать зеленый свет от красного.

— Само собой разумеется, что мое ведомство полностью доверяет своему следователю.

— Я могу только повторить, что милиция целиком поддерживает следователя, — добавил Пенягин.

— Вы из прокуратуры? — спросил Аркадий Альбова.

— Нет.

— Я так и думал, — Аркадий учел манеры и костюм. — Госбезопасность или Министерство внутренних дел?

— Я журналист.

— И вы привели журналиста на такое совещание? — спросил Родионова Аркадий. — Выходит, моя прямая связь с вами включает журналиста?

— Международного журналиста, — добавил Родионов. — Я хотел услышать мнение умудренного опытом человека.

Альбов сказал:

— Не забывайте, что прокурор, кроме всего прочего, является народным депутатом. Теперь надо думать и о выборах.

— Да, все это действительно очень мудрено, — заметил Аркадий.

Альбов продолжал:

— Главное, что я всегда испытывал чувство восхищения. Сейчас поворотный момент в истории. Это как революционный Париж, как революционный Петроград. Если интеллигентные люди не смогут работать сообща, то есть ли надежда на будущее?

Даже после их ухода Аркадий все еще был ошарашен: чего доброго, Родионов в следующий раз появится здесь с членами редколлегии «Известий» или с карикатуристами из «Крокодила».

А что станет со стендами и диорамами Музея милиции? Правда ли, что на его месте будет компьютерный центр? А что станет со всеми окровавленными ножами, топорами и поношенными пальто советской преступности? Сохранят ли их? «Разумеется, — ответил он себе, — потому что бюрократический ум сохраняет все. Зачем? Да за тем, что кое-что еще может, знаете ли, пригодиться. На случай, если не будет будущего, всегда останется прошлое».

Яак вел машину, проскакивая переулки подобно пианисту-виртуозу, бегающему пальцами по клавиатуре.

— Не доверяй Родионову и его приятелям, — сказал он Аркадию, прижимая к обочине очередную машину.

— Тебе в прокуратуре никто не нравится.

— Прокуроры — это политическое дерьмо, всегда так было. Не в обиду вам, — Яак поднял глаза. — Они ведь члены партии. Если даже они выйдут из партии, если даже станут народными депутатами, в душе они останутся ее членами. Ты не выходил из партии, тебя оттуда вышвырнули, поэтому я тебе доверяю. Большинство следователей прокуратуры никогда не вылезают из кабинета. Они приросли к письменному столу. Ты вылезаешь. Правда, без меня ты далеко не пойдешь.

— Спасибо и на этом.

Держась одной рукой за руль, Яак передал Аркадию листок с номерами и фамилиями.

— Номерные знаки с черного рынка. Грузовик, стоявший ближе других к машине Руди в тот момент, когда она взорвалась, зарегистрирован как принадлежащий колхозу «Ленинский путь». Думаю, что ему полагалось возить сахарную свеклу, а не видеомагнитофоны. Четыре чеченские машины. «Мерседес» зарегистрирован на имя Аполлонии Губенко.

— Аполлония Губенко, — повторил Аркадий. — Округлое имя.

— Борина жена, — сказал Яак. — Разумеется, у Бори свой «Мерседес».

Круто повернув, они обошли «Жигули», ветровое стекло которых было клеено-переклеено полосками бумаги: ветровые стекла было трудно достать. Водитель сидел за рулем, высунувшись из окна.

— Яак, зачем эстонцу Москва? — спросил Аркадий. — Почему ты не защищаешь свой любимый Таллинн от Красной Армии?

— Не говори мне больше этого, — предупредил Яак. — Я сам служил в Красной Армии. А в Таллинне не был лет пятнадцать. Насколько я знаю эстонцев, они живут лучше других в Советском Союзе, а жалуются больше всех. Хочу поменять имя.

— Поменяй на Аполлона. Хотя все равно останется акцент, этакое приятное прибалтийское цоканье.

— Плевал я на этот акцент. Ненавижу подобные разговоры, — Яак с трудом успокоился. — Кстати, нам звонил тренер комсомольского клуба «Красная звезда», который утверждал, что Руди был весьма заядлым болельщиком и что боксеры подарили ему один из своих призов. По мнению тренера, приз должен быть где-то среди личных вещей Руди. Дурак, но довольно настойчивый парень.

На подъезде к проспекту Калинина машину Яака попытался обогнать итальянский автобус с высокими окнами, вычурными желтыми вензелями и двумя рядами отупевших лиц. «Ни дать ни взять средиземноморская трирема», — подумал Аркадий. Фыркнув голубым дымком, прибавили скорость и «Жигули». Яак слегка тормознул, чуть не повредив блестящий передний бампер автобуса, и помчался дальше, торжествующе смеясь.

— Опять победа за хомо советикус!

На бензозаправочной станции Аркадий и Яак встали в разные очереди — за пирожками и за лимонадом. Одетая на манер лаборантки в белый халат и белую шапочку продавщица отгоняла мух от пирожков. Аркадий вспомнил совет своего приятеля-грибника держаться подальше от грибов, вокруг которых валяются дохлые мухи, и решил посмотреть на землю, когда подойдет к тележке с пирожками.

Куда более длинная очередь, одни мужчины, протянулась от водочного магазина на углу. Пьяные, подпирая стену, клонились в разные стороны, словно сломанные колья в заборе. Красные с синевой рожи, на плечах — серое тряпье. Но они цепко держались за пустые бутылки, ибо твердо помнили: полная бутылка появится на прилавке только в обмен на пустую. Кроме того, пустая бутылка должна быть нужного размера — не больше и не меньше. К тому же нужно показать милиционеру в дверях талоны (это чтобы иногородние не вздумали купить водку, предназначенную для москвичей). За все то время, пока Яак стоял за лимонадом, из магазина вышел лишь один покупатель, бережно, словно яйцо, неся в руках бутылку, и лишь на сантиметр продвинулась очередь.

У Аркадия дела шли не лучше. Очередь двигалась медленно потому, что продажа шла на выбор: пирожки либо с мясом, либо с капустой. Но поскольку начинка представляла собой не более чем намек — еле заметная полосочка свиного фарша или тушеной капусты в тесте, которое сперва погружают в кипящий жир, а потом оставляют остывать и окоченевать, — для такого выбора требовался очень тонкий вкус. Голод не в счет.

Водочная очередь тоже застопорилась. Ее задерживал покупатель, которому при входе в магазин стало плохо, и он уронил свою пустую бутылку. Бутылка со звоном покатилась в сточную канаву.

Аркадий вдруг подумал о том, что сейчас делает Ирина. Все утро он внушал себе, что она для него больше не существует. Теперь же толчком послужил звон бутылки, сама необычность этого звука. Он представил, что Ирина обедает, нет, не на улице, а в прекрасном кафетерии — в блеске хрома, ярком сиянии зеркал, среди бесшумно двигающихся тележек с белыми фарфоровыми чашками.

— С мясом или капустой?

Понадобилось мгновение, чтобы вернуться к действительности.

— С мясом? Капустой? — повторила продавщица, подняв похожие друг на друга как две капли воды пирожки. Ее лицо было таким же бесформенно круглым, глаза заплыли жиром. — Ну давай! Не знаешь, что брать?

— С мясом, — сказал Аркадий. — И с капустой.

Она проворчала, проявив некоторую нерешительность. Затем взяла мелочь и вручила Аркадию два пирожка, украшенных бумажными салфетками, с которых капал жир. Аркадий посмотрел на землю. Дохлых мух не наблюдалось, но те, что жужжали вокруг, казались какими-то угнетенными.

— Вы что, не хотите? — удивилась продавщица. У Аркадия перед глазами все еще стояла Ирина. Он ощущал тепло ее тела, чувствовал запах чистых, хрустящих простыней, а не противного прогорклого жира. Казалось, он стремительно переживал одну стадию безумия за другой. Ирина как бы перемещалась из области сновидений в реальный мир.

Что-то изменилось вдруг в облике склонившейся над тележкой продавщицы. На ее лице появилось подобие девичьего смущения, в спрятанных между щек глазках промелькнула грусть. Она виновато пожала круглыми плечами.

— Кушайте! Бросьте думать об этом. Это все, что я могу вам посоветовать.

— Да-да, конечно.

Когда Яак принес лимонад, Аркадий вручил ему оба пирожка.

— Нет уж, спасибо, — отпрянул Яак. — Я их любил до тех пор, пока не стал работать с тобой. Теперь они для меня больше не существуют.

5

На Бутырской улице за длинной витриной магазина женского белья и галантереи начинается здание с зарешеченными окнами. Подъездная дорога нырнула вниз мимо караульного помещения к ступеням входа. В помещении офицер выдал Аркадию и Яаку алюминиевые номерки. Решетка с узором в форме сердец отодвинулась в сторону, они проследовали за надзирателем по паркетному полу и спустились по лестнице с покрытыми резиной ступенями в оштукатуренный коридор, освещенный лампочками, забранными в проволочные сетки.

Только одному человеку удалось бежать из Бутырской тюрьмы, и этим человеком был Дзержинский, создатель КГБ [1]. Он подкупил надзирателя. В те дни рубль еще что-то значил.

— Фамилия? — спросил надзиратель.

Голос за дверью камеры отозвался: «Орбелян».

— Статья?

— Спекуляция, сопротивление при аресте, отказ сотрудничать с соответствующими органами, в чем — понятия не имею.

Дверь отворилась. Гарри стоял голый по пояс: рубашкой, как тюрбаном, была обмотана голова. Со своим шикарным носом и разукрашенным татуировкой торсом он больше походил на пирата, высаженного на пустынный остров, чем на узника, проведшего в тюрьме одну ночь.

— Спекуляция, сопротивление и отказ. Хорош свидетель, — сказал Яак.

Комната для допросов отличалась монастырской простотой: деревянные стулья, металлический письменный стол, портрет (икона) Ленина. Аркадий заполнил бланк протокола: дата, город, фамилия (его собственная после титула: «Следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР»). Затем: «…допросил Орбеляна Гарри Семеновича, родившегося 03.02.1960 г. в Москве, паспорт PC № АОБ 425807, армянина…»

— Разумеется, — заметил Яак.

Аркадий продолжал:

— Образование и специальность.

— Трудовое. В области медицины.

— Нейрохирург, — добавил Яак.

Не женат; занимаемая должность — санитар в больнице; не член партии; преступления в прошлом — хулиганское нападение и владение наркотиками с целью продажи.

— Правительственные награды? — спросил Аркадий.

Яак и Гарри расхохотались.

— Это очередной вопрос протокола, — сказал Аркадий. — Может быть, с прицелом на будущее.

Проставив точное время, он начал допрос, останавливаясь на тех же вопросах, которые задавал Яак на месте преступления. Гарри шел от машины Руди, когда вдруг увидел, что она взорвалась. Потом Ким бросил вторую бомбу.

— Ты что, пятился задом от машины Руди? — спросил Яак.

— Я остановился подумать.

— Ты остановился подумать? — переспросил Яак. — О чем же?

Когда Гарри замолчал, Аркадий спросил:

— Поменял вам Руди форинты и злотые?

— Нет, — лицо Гарри стало мрачнее тучи.

— И вы здорово рассердились.

— Я бы свернул ему жирную шею.

— Если бы не Ким?

— Ага. Но потом Ким сделал это за меня, — лицо Гарри просветлело.

Аркадий пометил крестом середину листа и передал ручку Гарри.

— Вот машина Руди. Пометьте, где вы стояли, а потом пометьте, что еще вы видели.

С испуганным видом Гарри дрожащими пальцами начертил фигуру из палочек. Добавил квадрат с колесами — грузовик с электроникой. Нарисовал закрашенную черным фигуру между собой и Руди — Ким. Изобразил квадрат с крестом — санитарная машина. Еще один квадрат — наверное, фургон. Черточки с головами означали цыган. Маленькие квадраты с колесами — чеченские машины.

— Я помню, был «Мерседес», — сказал Яак.

— Они тогда уже уехали.

— Они? — переспросил Аркадий. — Кто они?

— Водитель и… Знаю, что была еще женщина.

— Сможете ли ее изобразить?

Гарри нарисовал фигурку — палочку с огромным бюстом, пририсовал высокие каблуки и курчавые волосы.

— Кажется, блондинка. Пышная бабенка.

— Неплохо разглядел, — вставил Яак.

— Значит, вы видели, как она выходила из машины? — спросил Аркадий.

— Ага. Из Рудиной.

Аркадий несколько раз повернул листок.

— Хороший рисунок.

Гарри кивнул.

Несмотря на синюю от татуировки фигуру и изуродованное лицо, он стал чем-то напоминать нарисованную на листке фигурку — стал больше похож на человека.

Рынок автомашин в Южном порту находился между Пролетарским проспектом и излучиной Москвы-реки. Заказы на новые машины оформлялись в зале, отделанном белым мрамором. Там никого не было, потому что не было новых машин. Снаружи карточные мошенники разложили на земле листы картона, приглашая сыграть в «три листика». Заборы стройплощадки были сплошь обклеены объявлениями о продаже («Есть шины в удовлетворительном состоянии к „Жигулям“ 1985 года») и купле («Ищу приводной ремень вентилятора к „Пежо“). Яак записал номер телефона продавца шин. Так, на всякий случай.

В конце забора, в грязи, — два ряда подержанных «Жигулей» и «Запорожцев», двухцилиндровых немецких «Трабантов» и итальянских «Фиатов», заржавевших, как древние мечи. Покупатели переходили от машины к машине, критически разглядывая рисунок протекторов, проверяя показания счетчика, обивку, вставая на одно колено, чтобы с фонарем разглядеть, не подтекает ли масло. Каждый здесь был знатоком. Даже Аркадий знал, что «Москвич», сделанный в далеком Ижевске, лучше «Москвича», изготовленного в Москве, и что единственным ключом является эмблема на решетке. Вокруг машин стояли чеченцы в спортивных костюмах. Это были загорелые, узколобые, неуклюжие на вид парни, пристально глядящие вслед прохожим.

Все занимались надувательством. Продавцы автомашин заходили в деревянную хибару к комиссионному агенту, чтобы узнать, какую цену, в зависимости от марки, года выпуска и состояния машины, они могут запросить (цену, с которой они будут платить налог). Цена эта не имела никакого отношения к сумме, которая переходила от покупателя к продавцу. Все — продавец, покупатель и комиссионный агент — понимали, что настоящая цена будет в три раза выше.

Коварнее всего обманывали чеченцы. Как только на руках у чеченца оказывались документы на машину, он платил лишь официально установленную сумму, и получить с него сполна было все равно, что вырвать кость из волчьей пасти. Разумеется, чеченец позднее возвращался и продавал машину за гораздо большую цену. Этот клан скопил на рынке в Южном порту огромные богатства. Они практиковали это не всегда — иначе подорвали бы поступление машин на рынок. Чеченцы выбирали автомобили на рынке, словно овец из своего стада.

Не доходя до конца ряда, Яак и Аркадий вышли из толпы, эстонец кивнул в сторону стоявшей на отшибе машины. Это была черная, старая, когда-то официально используемая «Чайка» с начищенной до зеркального блеска зубчатой хромированной решеткой. Задние и боковые окна были задернуты шторами.

— Долбаные арабы, — сказал Яак.

— Они такие же арабы, как ты, — отрезал Аркадий. — Я думал, что ты без предрассудков. Махмуд — старый человек.

— Надеюсь, ему хватит сил показать тебе свою коллекцию черепов.

Дальше Аркадий пошел один. Последними в ряду стояли «Жигули», искореженные так, словно по пути на рынок они несколько раз перевернулись. Два молодых чеченца с теннисными сумками остановили его и спросили, куда он направляется. Когда Аркадий упомянул имя Махмуда, они отвели его к «Жигулям», втолкнули на заднее сиденье, ощупали с головы до ног: нет ли пистолета или проволоки, и сказали, чтобы ждал. Один направился к «Чайке», другой сел впереди, открыл сумку, повернулся и просунул между передними сиденьями ствол, уперев его в живот Аркадию.

Это был обрез, переделанный из карабина «Медведь». Солнцезащитные козырьки в машине были увешаны четками, приборная доска украшена снимками виноградников, мечетей и переводными картинками с изображениями ансамблей «Эй-си/Ди-си» и «Пинк Флойд». С левой стороны впереди сел чеченец постарше и, не обращая внимания на Аркадия, открыл Коран и начал, подвывая, читать вслух. На каждом мизинце у него было по массивному золотому перстню. Другой уселся рядом с Аркадием с обернутым бумагой шампуром шашлыка и стал раздавать куски мяса всем, включая Аркадия; правда, не в знак дружбы, а, скорее, как нежеланному гостю, которого приходится терпеть. «Не хватало только грозных усов и газырей», — подумал Аркадий. «Жигули» стояли багажником к рынку, но в зеркале заднего вида он время от времени находил фигуру Яака, осматривавшего то одну, то другую машину.

Чеченцы не имели никакого отношения к арабам. Они были татарами, западной волной Золотой Орды, осевшими под защитой Кавказских гор. Аркадий разглядывал открытки на щитке. Город с мечетью был их горной столицей. Уже одно его название — Грозный, — напоминавшее об Иване Грозном, говорило о многом. Не сказалось ли это в какой-то мере на воинственном духе чеченцев, выросших под таким именем?

Наконец вернулся первый чеченец, сопровождаемый парнишкой небольшого роста. Широколобое испитое лицо с узким подбородком. В глазах — честолюбивый блеск. Он сунул руку в карман Аркадия, достал удостоверение, внимательно изучил и положил обратно. При этом сказал чеченцу с обрезом: «Он убил прокурора». Так что, когда Аркадий выбирался из машины, на него поглядывали с известным уважением.

Аркадий вслед за пареньком направился к «Чайке». Когда они подошли, перед Аркадием открылась задняя дверца. Оттуда высунулась рука и втащила его за воротник внутрь. Старомодные «Чайки» отличались особой роскошью: обитый тканью потолок, искусно вделанные пепельницы, откидные сиденья, кондиционер… Паренек сел с шофером; Аркадия усадили на заднее сиденье, рядом с Махмудом. Аркадий не сомневался, что стекла в машине пуленепробиваемые.

Ему доводилось видеть изображения мумифицированных фигур, извлеченных из-под пепла Помпеев. Махмуд был похож на них: скрюченный и сухой, ни ресниц, ни бровей, кожа, как серый пергамент. Даже голос казался истлевшим. Он с трудом повернулся, держась от посетителя на расстоянии вытянутой руки, и пристально поглядел на него черными, как угли, глазами.

— Прошу прощения, — сказал Махмуд. — Мне сделали ту самую операцию — чудо советской науки. Тебе чинят глаза, да так, что и очки-то больше носить не нужно. Подобного «чуда» не делают больше нигде в мире. Но тебе не говорят, что после этого ты будешь видеть только на определенном расстоянии. На другом — весь остальной мир расплывается.

— И как вы отреагировали на это?

— Я мог бы убить доктора. Честное слово, я бы убил его. Но потом я подумал: «Почему я согласился на эту операцию?» Из тщеславия. Мне ведь уже восемьдесят лет. Операция стала для меня хорошим уроком. Слава Богу, что хоть импотентом не стал, — он крепко держал Аркадия за пиджак. — Ну вот, теперь я вижу тебя. Неважный вид.

— Нужно посоветоваться.

— Думаю, не только посоветоваться. Я заставил их подержать тебя там, чтобы выяснить о тебе кое-что. Мне нравится узнавать что-то новое. В жизни так много разного. Я служил в Красной Армии, у белых, в немецкой армии. Ничего нельзя предсказать заранее. Я слышал, ты был следователем, заключенным, снова следователем. Ты запутался больше, чем я.

— Вполне возможно.

— Редкая фамилия. Ты родственник того бешеного Ренко, что был на войне?

— Да.

— У тебя разные глаза. В одном глазу я вижу мечтателя, а в другом глупца. Видишь ли, я настолько стар, что пошел по второму кругу и ценю то, что есть. Иначе можно сойти с ума. Два года назад из-за болезни легких я бросил курить. Для этого нужна была твердость. Ты куришь?

— Да.

— Русские — скучный народ. То ли дело чеченцы.

— Говорят.

Махмуд улыбнулся, обнажив непомерно крупные зубы.

— Русские тлеют, чеченцы горят.

— Сгорел Руди Розен.

Для своих лет Махмуд среагировал довольно быстро:

— Слыхал. Вместе с деньгами.

— Вы были там, — сказал Аркадий.

Водитель обернулся. Хотя и крупного телосложения, он был примерно одного возраста с сидящим рядом пареньком. Угреватая кожа в уголках мясистых губ, волосы, длинные сзади, но коротко подстриженные с боков, челка выкрашена аэрозольной оранжевой краской. Тот самый спортсмен из бара в «Интуристе».

Махмуд сказал:

— Это мой внук Али. А другой — его брат Бено.

— Приятное семейство.

— Али меня очень любит, поэтому ему не нравятся такие обвинения.

— Вас не обвиняют, — сказал Аркадий. — Я тоже там был. Может быть, мы оба невиновны.

— Я был дома. Спал. Врач велел.

— Что, по-вашему, могло случиться с Руди?

— С лекарствами, которые мне прописали, и с кислородными трубками я похож на космонавта и сплю как младенец.

— Что случилось с Руди?

— Мое мнение? Руди был еврей, а еврей считает, что может отобедать с самим чертом и ему не откусят нос. Наверное, среди знакомых Руди было много чертей.

Шесть дней в неделю Руди с Махмудом вместе распивали турецкий кофе, торгуясь вокруг валютных курсов. Аркадий вспомнил, как, глядя на упитанного Руди, сидящего за одним столом с костлявым Махмудом, гадал, кто кого съест.

— Он боялся только вас.

Махмуд отверг этот комплимент.

— У нас с Руди не было проблем. Это другие в Москве считают, что чеченцам нужно возвращаться в Грозный, в Казань, в Баку.

— Руди говорил, что вы собирались разделаться с ним.

— Вранье, — Махмуд отмахнулся от этих слов, как человек, который привык, чтобы ему верили.

— С покойником трудно спорить, — как можно тактичнее заметил Аркадий.

— Ким у вас?

— Телохранитель Руди? Нет. Наверное, ищет вас.

Махмуд сказал пареньку:

— Бено, дай-ка нам кофейку.

Бено передал назад термос, маленькие чашечки и блюдца, ложки и пакет с сахаром. Кофе в термосе был черный и густой. У Махмуда были большие руки с крючковатыми пальцами и крепкими ногтями. С возрастом все в нем усохло, все, кроме рук.

— Отменный кофе, — похвалил Аркадий.

— Раньше у мафий были настоящие главари. «Антибиотик» был театралом, и, если ему нравилось представление, он закупал весь зал. Семейству Брежневых он был как родной. Та еще фигура, шантажист, но слово держал. А помнишь Отарика?

— Помню, что он был членом Союза писателей, хотя в заявлении сделал двадцать две грамматические ошибки, — сказал Аркадий.

— Ну, скажем, писательство не было его главным занятием. Во всяком случае, теперь их сменили бизнесмены вроде Бори Губенко. Раньше война между бандами оставалась войной между ними. А теперь мне приходится прикрывать спину с двух сторон — от наемных убийц и от милиции.

— Что случилось с Руди? Он оказался замешанным в войне между бандами?

— Ты думаешь о войне между московскими бизнесменами и кровожадными чеченцами? Мол, если чеченцы, то всегда бешеные псы; если русские, то всегда жертвы. Я не говорю лично о тебе, но как нация вы все ставите с ног на голову. Можно маленький пример из моей жизни?

— Пожалуйста.

— Знал ли ты, что была Чеченская республика? Наша, собственная. Если скучно, останови меня. Самое большое преступление стариков — это то, что они наводят скуку на молодых, — говоря это, Махмуд снова схватил Аркадия за пиджак.

— Давайте дальше.

— Часть чеченцев сотрудничала с немцами, и вот в феврале 1944-го во всех селах людей согнали на собрания. Там были солдаты и духовые оркестры. Люди думали, что будет военный праздник, и пришли все. Знаешь, что такое сельская площадь? На всех углах громкоговорители, играет музыка и читают объявления. Так вот, на этот раз объявили, что дается один час на то, чтобы собрать семьи и пожитки. Никаких объяснений. Один час. Представляешь картину? Сначала мольбы. Бесполезно. В панике бросились искать ребятишек, стариков, одевать их и вытаскивать из домов, чтобы спасти им жизнь. Решали, что взять, что можно увезти с собой. Кровать, комод, козу? Солдаты погрузили всех на грузовики. «Студебеккеры»… Люди подумали, что за этим стоят американцы и что Сталин их выручит…

Махмуд судорожно вздохнул.

— За двадцать четыре часа в Чеченской республике не осталось ни одного чеченца. Полмиллиона людей как не бывало. Из грузовиков всех перегрузили в поезда, в нетопленые товарные вагоны, которые в самый разгар зимы шли неделями: Люди умирали тысячами. Моя первая жена, первые три сына… Кто знает, на каком запасном пути охранники выбросили их тела? Когда оставшимся в живых в конце концов позволили выбраться из вагонов, они обнаружили, что находятся в Казахстане. А Чеченская республика была ликвидирована. Нашим городам дали русские названия. Нас стерли с карты, вычеркнули из учебников истории, энциклопедий. Нас больше не существовало.

Прошло двадцать, тридцать лет, прежде чем нам удалось вернуться в Грозный, даже в Москву. Как призраки, мы держим путь домой и видим русских в наших домах, русских детей в наших дворах. Они смотрят на нас и говорят: «Звери!». Теперь ты мне скажи, кто же был зверем? Они указывают на нас пальцем и кричат: «Воры!». Скажи мне, кто же вор? Если кто-нибудь погибает, находят чеченца и говорят: «Убийца!». Поверь мне, я бы хотел найти убийцу. Думаешь, я бы пожалел их сегодня? Они заслуживают всего, что с ними происходит сегодня. Они заслуживают и нас.

Гнев Махмуда достиг высшего своего проявления, глаза-угли вспыхнули огнем, потом погасли. Пальцы разжались и отпустили пиджак Аркадия. Лицо сморщилось в усталой улыбке.

— Прошу прощения. Помял тебе пиджак.

— Он и был мятый.

— Все равно. Не удержался, — Махмуд разгладил борт пиджака и добавил: — Больше всего я хочу разыскать Кима. Хочешь винограда?

Бено передал назад деревянную чашу, доверху наполненную янтарными гроздьями. Теперь Аркадий мог разглядеть если не семейное сходство между Бено, Али и Махмудом, то признаки принадлежности, так сказать, к одному виду. Аркадий взял одну гроздь, Махмуд открыл нож с коротким кривым лезвием и бережно отрезал веточку. Принявшись за виноград, опустил стекло и стал выплевывать косточки на землю.

— Дивертикулит. Говорят, что нельзя их глотать. Ужасная вещь старость.

6

Когда Аркадий приехал с рынка, Полина брала отпечатки в спальне Руди. Он еще ни разу не видел ее без плаща. Из-за жары она была в шортах, в рубашке, завязанной узлом на животе, волосы были повязаны косынкой. Руки в резиновых перчатках, в руках — кисточка из верблюжьей шерсти. Словно девочка, играющая в дочки-матери.

— Мы уже искали отпечатки, — Аркадий бросил пиджак на кровать. — Кроме отпечатков Руди, эксперты ничего не нашли.

— Тогда вам нечего терять, — весело ответила Полина. — Крот роется в гараже, простукивает дверцы в подвал.

Аркадий открыл окно, выходящее во двор, и увидел в дверях гаража Минина в пальто и шляпе.

— Не надо так его называть.

— Он вас ненавидит.

— Почему?

Полина промолчала. Затем она взобралась на стул и стала опылять зеркало на комоде.

— Где Яак?

— Нам обещали еще одну машину. Если он ее достанет, то поедет в колхоз «Ленинский путь».

— Как раз время убирать картошку. Яак поможет.

В самых различных местах — на щетке для волос и в изголовье кровати, изнутри дверцы аптечки и на поднятой крышке унитаза — виднелись овалы опыленных отпечатков. Другие уже были сняты на пленку и перенесены на слайды, лежащие на ночном столике.

Аркадий натянул резиновые перчатки.

— Это не ваша работа, — сказал он.

— И не ваша. Следователи должны давать возможность сыщикам заниматься тем, чем следует. Меня этому учили, у меня это получается лучше, чем у других. Так почему мне этим не заняться? Знаете, почему никто не хочет принимать новорожденных?

— Почему? — спросил он и тут же пожалел.

— Врачи не хотят принимать младенцев потому, что боятся спида и не доверяют советским резиновым перчаткам. Надевают по три-четыре пары сразу. Представляете, каково принимать новорожденного, когда у тебя на руках четыре пары перчаток? По той же причине они не делают абортов. Советские врачи скорее отойдут от женщины на сотню метров и станут ждать, когда ее разорвет. Конечно, у нас не было бы столько детей, если бы советские презервативы не рвались, как резиновые перчатки.

— Верно, — Аркадий сел на кровать и поглядел вокруг. Он знал о Руди очень мало, хотя много недель наблюдал за ним.

— Женщин он сюда не водил, — сказала Полина. — Здесь нет печенья, вина, даже презервативов. Женщины оставляют после себя шпильки, пудреницы, пудру на подушке. Здесь же слишком опрятно…

Сколько она еще собирается стоять на стуле? Ее ноги оказались белее и мускулистее, чем он себе это представлял. Может быть, когда-то она мечтала стать балериной. Из-под косынки, курчавясь на затылке, непокорно выбивались волосы.

— Так и идете, комната за комнатой? — спросил Аркадий.

— Да.

— А не хочется вам побыть с друзьями, поиграть в волейбол или во что-нибудь в этом роде?

— Для волейбола поздновато.

— С видеопленок отпечатки взяли?

— Да, — она сердито взглянула на него в зеркало.

— Я договорился в морге, чтобы вам дали больше времени, — сказал Аркадий, чтобы умиротворить ее. «Интересно, — подумал он, — ублажаешь женщину, обещая ей больше времени в морге». — Почему вам хочется покопаться поглубже во внутренностях Руди?

— Там было слишком много крови. Я получила анализ крови из машины. По крайней мере, его группа.

— Хорошо, — если она довольна, он тоже доволен. Он включил телевизор и магнитофон, вставил одну из пленок Руди, нажал на «пуск» и «перемотку вперед». Под аккомпанемент набора звуков на экране замелькали изображения: золотой город Иерусалим, Стена плача, средиземноморский пляж, синагога, апельсиновая роща, многоэтажные гостиницы, казино, самолет авиакомпании Эль-Аль. Он уменьшил скорость, чтобы разобрать текст, но речь была не русская, гортанная.

— Вы знаете иврит? — спросил Аркадий Полину.

— Не хватало мне еще иврита.

На второй пленке, сменяя друг друга, быстро промелькнули белый город Каир, пирамиды и верблюды, средиземноморский пляж, лодки под парусами на Ниле, муэдзин на минарете, финиковая роща, многоэтажные гостиницы, самолет авиакомпании Иджиптер.

— А арабский?

— Нет.

Третий видовой фильм начинался с пивной на открытом воздухе, пробегал по гравюрам с видами средневекового Мюнхена, потом следовали восстановленный Мюнхен с высоты птичьего полета, покупатели на Мариенплатц, погребок, оркестранты в коротких кожаных штанах, олимпийский стадион, праздник урожая, театр рококо, позолоченный Ангел мира, автобан, еще одна пивная на открытом воздухе, Альпы крупным планом, инверсионный след самолета Люфтганзы. Он перемотал пленку назад до Альп, чтобы послушать тяжеловесный и многословный текст.

— Вы знаете немецкий? — спросила Полина. Опыленное зеркало становилось похожим на коллекцию украшенных завитками овальных крыльев бабочек.

— Немного, — в армии Аркадий служил в Берлине, прослушивал разговоры американцев, и выучил немецкий, испытывая к языку Бисмарка, Маркса и Гитлера чувства, какие, видимо, испытывает всякий русский. Не только потому, что немцы были извечными врагами, но еще и потому, что цари веками ввозили немцев в качестве надсмотрщиков, не говоря уже о том, что нацисты не считали славян за людей. Все это в известной мере усиливало национальное недоброжелательство.

— Auf Wiedersehen! [2] — раздалось в телевизоре.

— Auf Wiedersehen! — Аркадий выключил аппарат. — Полина, заканчивайте. Ступайте домой, сходите на свидание или в кино.

— Я почти кончила.

Пока что Полина, по-видимому, придавала квартире больше значения, чем Аркадий. Он чувствовал, что ему не то что не хватает улик, а скорее он не может ухватить главного. Испытывая маниакальный страх перед физическим контактом с нечистотами, Руди создал стерильно чистую квартиру. Ни одной пепельницы, ни одного окурка. Аркадию страшно хотелось курить, но он не решался нарушить идеальную чистоту квартиры.

Единственной человеческой слабостью Руди было, пожалуй, чревоугодие. Аркадий открыл холодильник. Ветчина, рыба и голландский сыр лежали на месте, все еще охлажденные, и перед ними было трудно устоять даже мужчине, только что полакомившемуся виноградом у Махмуда. Продукты, видимо, были из «Стокманна» — хельсинкского универмага, который за твердую валюту поставлял иностранной общине в Москве полный «шведский стол», а также конторскую мебель и японские автомашины: упаси Боже жить так, как живут русские. Восковая корочка сыра светилась, словно шляпка гриба.

Полина вошла в спальню, одной рукой уже в плаще.

— Вы изучаете улики или поглощаете их?

— Говоря по правде, восхищаюсь. Вот сыр из молока животных, которые пасутся за тысячу миль отсюда, и он не такая редкость, как российский сыр. На воске хорошо сохраняются отпечатки, не так ли?

— Влажность — не самая лучшая среда.

— По-вашему, слишком влажно?

— Я этого не сказала, я не сказала также, что не смогу; не хотела вас слишком обнадеживать.

— Неужели я похож на человека, который на многое надеется?

— Не знаю, но сегодня вы какой-то другой, — куда девалась ее обычная категоричность! — Вы…

Аркадий приложил палец к губам. До него донесся едва слышный шум, как от работающего холодильника, если бы сейчас он не стоял с ним рядом.

— В туалете, — сказала Полина. — Кто-то облегчается каждый час.

Аркадий пошел в туалет и потрогал трубы. Обычно трубы издают звенящий звук. А этот звук был слабее, скорее механический, нежели звук текущей жидкости, и раздавался он в квартире Розена, а не за стеной. Звук прекратился.

— Каждый час? — переспросил Аркадий.

— Минута в минуту. Я смотрела, но ничего не нашла.

Аркадий прошел в кабинет Руди. На столе все оставалось нетронутым, телефон и факс молчали. Он постучал пальцем по факсу, и тут мигнул огонек кнопки готовности к работе. Постучал сильнее — кнопка замигала, как маяк. Звуковой сигнал стоял на минимуме. Он пододвинул тумбочку и обнаружил между тумбочкой и стеной свернутую ленту светочувствительной бумаги.

— Первое правило расследования: подбирай вещественные доказательства, — сказал он.

— Я здесь еще не опыляла.

Бумага была еще теплая. Сверху обозначена дата и время передачи — минуту назад. Напечатанный по-русски текст гласил: «Где Красная площадь?».

Всякий, у кого есть карта, ответил бы на этот вопрос. Он прочел предыдущее послание. Время его передачи — шестьдесят одна минута назад. И снова: «Где Красная площадь?».

И карта не нужна. Спроси любого, в любом уголке мира — на Ниле, в Андах или, скажем, в парке Горького.

Было всего пять посланий с интервалом в один час, с одним и тем же настойчивым требованием: «Где Красная площадь?». В первом из них также говорилось: «Если вам известно, где Красная площадь, я могу предложить контакты с международной организацией за десять процентов от суммы вознаграждения нашедшему».

Вознаграждение нашедшему Красную площадь выглядело как легкий заработок. Машина автоматически напечатала сверху длинный номер телефона, с которого передавалось послание. Аркадий позвонил на междугородную. Там еще сообщили, что кодовый номер страны принадлежит Германии, а код города — Мюнхену.

— У вас нет такой штуки? — спросил он Полину.

— Я знаю парня, у которого есть.

Уже кое-что. Аркадий написал на бланке Руди: «Желательны подробности». Полина вставила лист, сняла трубку и набрала номер. После короткого звонка замигала кнопка «передавайте», и, когда она нажала ее, листок начал вращаться.

Полина сказала:

— Если пытаются связаться с Руди, значит, не знают, что его нет в живых.

— Именно так.

— Поэтому вы либо получите бесполезную информацию, либо окажетесь в неловком положении. Мне некогда.

Целый час они напрасно ждали ответа. В конце концов Аркадий спустился в гараж, где Минин черенком лопаты простукивал пол. Лампочка была заменена на более яркую, шины перенесены к стене и сложены по размерам, на ремни и канистры были навешены бирки с номерами. Минин не вынес жары: снял пальто и пиджак. Шляпа оставалась на голове, закрывая тенью пол-лица. «Вот уж не от мира сего», — подумал Аркадий. Увидев начальство, Минин угрюмо вытянулся в струнку.

По мнению Аркадия, вся проблема заключалась в том, что этот тип был каким-то затюканным. Не то чтобы Бог обидел его чем-то, а просто он вел себя, как ребенок, который чувствует, что его презирают. Аркадий мог бы, конечно, исключить Минина из группы: следователь не обязан принимать любого, кого к нему направляют. Но он не хотел, чтобы мнение Минина о самом себе подтвердилось.

— Следователь Ренко, когда чеченцы так распоясались, я считаю, что от меня больше пользы на улице, чем в этом гараже.

— Мы еще не знаем, в чеченцах ли дело, а здесь мне нужен надежный человек. Бывает, некоторые уносят под полой шины.

Минин, видимо, не реагировал на шутки. Он сказал:

— Мне подняться и присмотреть за Полиной?

— Нет, — Аркадий попробовал проявить простой человеческий интерес. — У вас появилось что-то новое, Минин? Ну-ка, расскажите.

— Не знаю, о чем вы.

— А вот, — на потемневшей от пота рубашке Минина алел эмалевый флажок. Аркадий его бы и не заметил, если бы Минин не снял пиджак. — Членский значок?

— Одной патриотической организации, — ответил Минин.

— Довольно элегантный.

— Мы выступаем в защиту России, за отмену так называемых законов, которые лишают народ его богатств и передают их ничтожной кучке хищников и менял, выступаем за очищение общества; мы противники хаоса и анархии. А вам что, не нравится? — это был скорее вызов, чем вопрос.

— Нет, что вы! Вам он очень идет.

Аркадий направился к Боре Губенко. На город опустилась тишина летнего вечера. Опустели улицы, таксисты сгрудились у гостиниц, отказываясь везти кого-либо, кроме туристов. Один магазин осадили покупатели, все же остальные были настолько пусты, что выглядели совершенно заброшенными. Москву, казалось, растащили по частям — ни продуктов, ни предметов первой необходимости, ни бензина. Аркадий и себя ощущал этакой «раскулаченной» автомашиной — то ли не хватало ребра, то ли легкого, то ли части сердца. Как ни странно, но утешало то, что кто-то в Германии спрашивал по-английски советского спекулянта о Красной площади. Это служило подтверждением того, что Красная площадь еще жива.

Боря Губенко взял мяч из корзинки, поставил его на свою первую метку и попросил Аркадия отойти в сторону, затем собрался, замахнулся клюшкой так, что она оказалась за спиной, и, разогнувшись, ударил по мячу.

— Хотите попробовать? — спросил он.

— Нет, спасибо. Я просто посмотрю, — ответил Аркадий.

С десяток японцев ставили мячи на квадратах из синтетической травы и, замахиваясь клюшками, посылали их через всю длину заводского цеха. Беспорядочный стук летевших белыми точками мячей походил на огонь из стрелкового оружия, что вполне соответствовало месту: завод выпускал когда-то патроны. Во времена «белого террора», Отечественной войны и Варшавского пакта рабочие изготавливали миллионы патронов. Чтобы на месте цеха построить площадку для гольфа, пришлось пустить на слом сборочные линии и выкрасить полы в пастельные тона. Пару неподъемных металлических прессов замаскировали декоративными деревьями — штрих, оцененный японцами, которые и в помещении были в шапочках для гольфа. Кроме Бори, единственными русскими на площадке были бравшие урок мать с дочкой в одинаковых коротких юбочках.

Шары стучали о заднюю стену, обитую зеленым брезентом.

— Признаюсь, — сказал Боря, — я несколько переоценил свои возможности, — он встал, рисуясь, перед Аркадием. — А как по-вашему? Нужен ли первый русский чемпион среди любителей?

— Несомненно.

Крупную Борину фигуру обтягивал шикарный голубой свитер; непокорные волосы золотыми волнами ниспадали по обеим сторонам его внимательного худощавого лица с чистыми голубыми глазами.

— Давайте посмотрим с другой стороны, — Боря взял еще мяч. — Я десять лет играл в футбольной команде Центрального спортивного клуба армии. Вы знаете, как жил: куча денег, квартира, машина. Но все это пока играешь. А получишь травму, начнешь ошибаться — и ты на улице. С самого верха сразу попадаешь на дно. Правда, все тебя еще угощают, но не больше. Такова плата за десять лет труда и разбитые коленки. Та же история со старыми боксерами, борцами, хоккеистами. Неудивительно, что они идут в мафию. Или, хуже того, начинают играть не по правилам. Как хотите, а мне еще повезло.

Более чем повезло. Похоже, из Бори получился преуспевающий делец нового типа. В теперешней Москве никто не пользовался такой необыкновенной известностью и не обладал таким состоянием, как Боря Губенко.

За игровой площадкой рядом с баром, украшенным рекламными объявлениями, пепельницами и светильниками цветов «Мальборо», гудели игральные автоматы. Боря поставил свой мяч. Теперь бывший спортсмен выглядел здоровее, чем в лучшие годы своей спортивной карьеры. К тому же он стал холеным, как ухоженный лев. Боря послал мяч и замер, наблюдая, как тот исчезает вдали.

— Расскажите про свой клуб, — попросил Аркадий.

— Только для членов, за твердую валюту. Чем ограниченнее состав, тем больше иностранцев. Открою секрет, — сказал Боря.

— Еще один секрет?

— Место. Шведы всадили миллионы в площадку с восемнадцатью пунктами далеко за городом. Там будут помещения для совещаний, центр связи, полная безопасность — так что бизнесменам и туристам можно и не приезжать в Москву. Но, по-моему, это глупо. Если бы я решил вложить деньги, то я бы непременно посмотрел, во что я их вкладываю. Во всяком случае, шведы где-то у черта на куличках. А мы находимся в центре, прямо на берегу реки, почти напротив Кремля. И всего-то потребовалось немного краски, синтетическое покрытие, клюшки и мячи. О нас пишут в путеводителях и заграничных журналах. И все это придумал Руди, — он оглядел Аркадия с головы до ног. — Каким спортом занимались?

— В школе играл в футбол.

— В качестве кого?

— Чаще всего был вратарем, — Аркадию не к чему было хвастаться перед Борей спортивными заслугами.

— Вроде меня. Самое лучшее место. Следишь за игрой, видишь атаку, учишься предвидеть. Вся игра сводится к паре ударов по мячу. Но если вступаешь в игру, то забудь обо всем, так? Будешь думать о себе — обязательно получишь травму. Понятие «играть» означало для меня «посмотреть мир». Я не понимал, что такое еда, пока не побывал в Италии. Я и сейчас иногда сужу международные встречи, просто ради того, чтобы хорошо поесть.

«Что касается Бори, то „посмотреть мир“ — это сказано слишком слабо», — подумал Аркадий. Губенко вырос в Долгопрудном, в «хрущевке». В русском языке имя Хрущев созвучно слову «трущобы». Боря, выросший на щах и не мечтавший о большем, вдруг — на тебе! — рассуждает об итальянских ресторанах.

Аркадий спросил:

— Что, по-вашему, случилось с Руди?

— Я думаю, что гибель Руди — национальное бедствие. Он был единственным настоящим экономистом на всю страну.

— Кто его убил?

Не задумываясь, Боря ответил:

— Чеченцы. Махмуд — это бандит, не имеющий представления о западном образе жизни и о деловых операциях. Дело в том, что он никому не дает развернуться. Чем больше страха, тем лучше — неважно, что это губит рынок. Чем больше неуверенности вокруг, тем сильнее чеченцы.

На верхнем ярусе японцы одновременно ударили по мячам и возбужденно завопили: «Банзай!».

Боря улыбнулся и указал на них клюшкой.

— Летят из Токио на Гавайи поиграть с недельку в гольф. Ночью придется их выставить отсюда.

— Если чеченцы убили Руди, — сказал Аркадий, — то им было не миновать Кима. При всей его репутации — мускулы, боевое искусство и все такое прочее — вряд ли он служил хорошей защитой. Когда ваш лучший друг Руди искал телохранителя, не советовался ли он с вами?

— Руди возил с собой кучу денег и беспокоился о своей безопасности.

— А Ким?

— Заводы и фабрики в Люберцах закрываются. Трудность взаимодействия со свободным рынком, как говорил Руди, заключается в том, что мы производим дерьмо. Когда я предложил Руди Кима, то считал, что оказываю обоим услугу.

— Если найдете Кима раньше нас, что станете делать?

Боря поднял клюшку и сказал, понизив голос:

— Позвоню вам. Непременно. Руди был мне лучшим другом, и я думаю, что Ким помог чеченцам. Но не надейтесь, что я ради примитивной мести поставлю под угрозу все то, чего я достиг. Это отсталый взгляд на вещи. Мы должны стараться не отстать от остального мира, иначе нас оставят в хвосте. Будем сидеть в пустых домах и помирать с голоду… У вас есть карточка? — неожиданно спросил он.

— Партбилет?

— Мы собираем визитные карточки и раз в месяц тянем жребий, кто угощает хорошим виски, скажем, «Чивас Регал», — Боря едва сдержал улыбку.

Аркадий чувствовал себя дураком. Не просто дураком, а отставшим от жизни, неосведомленным идиотом.

Боря положил клюшку и гордо повел Аркадия к буфету. На стульях, обитых в цвета «Мальборо» — красный и черный, — сидела еще одна компания японцев в бейсбольных шапочках и американцы в туфлях для гольфа. Аркадий догадывался, что Боре хотелось в точности воссоздать атмосферу зала ожидания в аэропорте, привычное окружение путешествующего по свету бизнесмена. Чтобы они, прибыв из Франкфурта, Сингапура или, например, Саудовской Аравии, чувствовали себя уютно. Телевизор в баре был настроен на канал Си-эн-эн. Забитый снедью буфет предлагал копченую осетрину, форель, красную, черную и баклажанную икру, немецкий шоколад и грузинские сладости в окружении бутылок шампанского, пепси, перцовки, лимонной водки и пятизвездочного армянского коньяка. От дразнящего запаха снеди у Аркадия закружилась голова.

— Мы также проводим вечера караоке, соревнования по паттингу и вечеринки для служащих компаний, — сказал Боря. — Никаких проституток. Все благопристойно до крайности.

Как и сам Боря? Этот человек не только прошел путь от футбола до мафии, но и сделал второй, еще более высокий скачок — он поднялся до предпринимателя. То, как заграничный свитер облегал его плечи, как он уверенно смотрел, как непринужденно жестикулировал ухоженными руками, — все говорило: перед вами бизнесмен.

Боря сдержанно, по-хозяйски сделал знак рукой, и официантка в форменном платье тут же вышла из-за стойки и поставила перед Аркадием тарелку с серебристой селедочкой. Казалось, рыбки оживут под его взглядом.

Боря спросил:

— Не забыли еще неотравленную рыбу?

— Помню с трудом, спасибо, — Аркадий выудил из пачки последнюю сигарету. — Откуда получаете?

— Как и все: покупаю одно, меняю на другое.

— На черном рынке?

Боря кивнул:

— Напрямую. Руди говорил, что нет ни одного колхоза или рыболовецкой артели, которые не были бы готовы торговать, если предложить им что-нибудь получше, чем рубли.

— Руди говорил, что можно предложить?

Боря в упор посмотрел в глаза Аркадию:

— Руди начал как болельщик. Под конец он стал для меня старшим братом. Давая советы, он просто хотел помочь мне. Я думаю, это не преступление.

— Смотря какие советы, — Аркадий хотел посмотреть, какова будет реакция.

Борины глаза были чистыми, как у младенца. Ни тени смущения.

— Руди постоянно говорил, что законы не надо нарушать, их нужно просто переписывать заново. Он смотрел вперед.

— Знаете Аполлонию Губенко? — спросил Аркадий.

— Моя жена. Знаю ее хорошо.

— Где она была в ту ночь, когда погиб Руди?

— Какое это имеет значение?

— На толкучке, примерно в тридцати метрах от того места, где погиб Руди, стоял «Мерседес», зарегистрированный на ее имя.

Боря несколько помедлил с ответом, затем бросил взгляд на телевизор: по пустыне катился американский танк.

— Она была со мной. Мы были здесь.

— В два часа ночи?

— Я часто закрываю после полуночи. Помню, что мы поехали домой на моей машине, потому что ее машина была в гараже на ремонте.

— У вас две машины?

— На двоих с Полли у нас два «Мерседеса», два «БМВ», две «Волги» и «Лада». На Западе вкладывают деньги в ценные бумаги. А у нас — в автомобили. Беда в том, что, как только в гараже появляется приличная машина, ее непременно кто-нибудь да позаимствует. В общем, я постараюсь узнать.

— Вы уверены, что жена была с вами? В машине видели женщину.

— Я с уважением отношусь к женщинам. Полли — самостоятельный человек, она не обязана отчитываться передо мной за каждую секунду своего времени, но в ту ночь она была со мной.

— Кто-нибудь видел вас здесь?

— Нет. Секрет бизнеса состоит в том, чтобы держаться поближе к кассе и запираться на замок.

— Оказывается, у бизнеса много секретов, — заметил Аркадий.

Боря наклонился вперед и развел руками. Хотя преуспевающий бизнесмен был мужчиной внушительных размеров, Аркадий поразился, насколько широко он развел руки. Аркадий помнил, как Боря, играя за ЦСКА, вызывал рев трибун, когда брал пенальти.

— Ренко, — тихо произнес Борис.

— Да?

— Я не собираюсь убивать Кима. Это ваша забота. Если хотите сделать полезное людям, убейте и Махмуда.

Аркадий посмотрел на часы. Восемь часов вечера. Он уже пропустил первую передачу. В голову полезли всякие мысли.

— Нужно ехать.

Боря проводил Аркадия до двери. По пути сделал еще один, незаметный, знак. Официантка догнала их, держа в руке две пачки сигарет, которые Боря сунул Аркадию в карман пиджака.

Между столами пробирались мать с дочкой. Одинаково тонкие черты лица, серые глаза. Женщина, слегка шепелявя, заговорила. Аркадий испытал облегчение, отметив этот маленький изъян.

— Боря, тебя ждет преподаватель.

— Тренер, Полли, тренер.

«…Вчера армянские националисты снова напали на подразделение советских внутренних войск. Убито десять военнослужащих и столько же ранено. Объектом нападения армян был склад, который они разграбили, захватив стрелковое оружие, мины. Были похищены танк, бронетранспортер, минометы и противотанковые орудия.

Верховный Совет Молдавии вчера объявил о своем суверенитете — через три дня после Верховного Совета Грузии».

Аркадий разложил на столе черный хлеб, сыр, чай и сигареты и сел напротив приемника, словно напротив собеседника. Ему следовало бы вернуться в квартиру Руди. Но нет, он, безвольный человек, тут как тут, к началу ее передачи. О каких бы ужасах она ни говорила, для него это не имело значения.

«Третий день подряд не прекращаются в Киргизии стычки между киргизами и узбеками. После того как узбеки овладели туристскими гостиницами и обстреляли из автоматов местных сотрудников КГБ, улицы Оша патрулируют бронетранспортеры. Число погибших во время беспорядков достигает двухсот человек. Выдвигается требование спустить воду из Узгенского канала для извлечения трупов».

Свежий хлеб, свежий сыр. В открытое окно дул легкий ветерок, слегка колыхалась занавеска.

«Советский военный представитель признал сегодня, что афганские мятежники проникли на территорию СССР. После вывода советских войск из Афганистана граница стала доступной для торговцев наркотиками и для религиозных экстремистов, призывающих среднеазиатские республики начать священную войну против Москвы».

Солнце висело над северной частью города — над куполами церквей и заводскими трубами. Ее голос звучал чуточку хрипловато, а сибирский говор лишился естественности и стал менее заметным. Аркадий вспомнил ее жесты, порой чересчур резкие, вспомнил янтарный цвет ее глаз. Слушая радиоприемник, он обнаружил, что слишком наклонился к нему, и осознал всю нелепость своей позы: будто с живым человеком беседует.

«Шахтеры Донецка потребовали вчера отставки правительства и запрещения партии и объявили о начале новой забастовки. Работа остановилась также на всех двадцати шести шахтах Карагандинского угольного бассейна и на двадцати девяти ростовских шахтах. Массовые митинги в поддержку бастующих шахтеров состоялись в Свердловске, Челябинске и Владивостоке».

Важных известий не было. Да он и не старался в них вникать. Главное, что через тысячи километров до него доносился ее голос, ее дыхание.

«Вчера вечером Демократический фронт провел в Москве у парка Горького митинг с требованием делегализации коммунистической партии. В то же время на митинг в защиту партии собрались члены правой организации „Красное знамя“. Обе группы потребовали официального разрешения пройти по Красной площади».

«Она словно Шехерезад», — подумал Аркадий. Вечер за вечером она может рассказывать об угнетении, мятежах, забастовках и стихийных бедствиях, а он будет слушать, словно это сказки о невиданных странах, волшебных пряностях, сверкающих ятаганах и драконах с жемчужными глазами и золотой чешуей.

7

В полночь Аркадий стоял напротив Библиотеки имени Ленина, любуясь статуями русских писателей и ученых по краю крыши. Он вспомнил разговоры о том, что здание вот-вот развалится. Теперь же ему казалось, что статуи, того и гляди, спрыгнут вниз. Когда возникла тень и заперла двери, Аркадий перешел улицу и представился.

— Следователь? Не удивлен, — на Фельдмане была меховая шапка, в руках портфель. Всем своим обликом, вплоть до белой козлиной бородки, он походил на Троцкого. Он энергично засеменил к реке. Аркадий, стараясь идти с ним в ногу, пошел рядом. — У меня свой ключ. Я ничего не утащил. Собираетесь обыскивать?

Аркадий пропустил его слова мимо ушей.

— Откуда вы знаете Руди?

— Ну и нашли время для работы! Слава Богу, что у меня бессонница. У вас тоже?

— Нет.

— А вроде похоже. Сходите к врачу. Конечно, если не возражаете.

— Так откуда? — снова предпринял попытку Аркадий.

— Розена? Я его не знал. Встречались однажды, неделю тому назад. Он хотел поговорить об искусстве.

— Почему об искусстве?

— Я профессор истории искусств. Я же сказал вам по телефону, что я профессор. Ну и следователь вы, скажу я вам!

— Чем интересовался Руди?

— Он хотел все знать о советском искусстве. Советское авангардистское искусство — самый творческий, самый революционный период, но советский человек — невежда. Я не мог за полчаса дать Розену образование.

— Спрашивал ли он о каких-нибудь конкретных картинах?

— Нет. Но я понял, что вы имеете в виду, и это довольно забавно. Партия годами насаждала социалистический реализм, и люди вешали на стены полотна с изображениями тракторов, а шедевры авангарда прятали в туалете или под кроватью. Теперь они достают их оттуда. Ни с того ни с сего в Москве стало полно знатоков искусства. Вам нравится социалистический реализм?

— Это то, о чем я меньше всего знаю.

— В данный момент вас интересует искусство?

— Нет.

Фельдман поглядел на Аркадия недоверчиво, но с интересом. Они находились неподалеку от библиотеки, у юго-восточного угла Кремлевской стены, где ступеньки спускались между деревьями к реке. В лучах подсветки ветви деревьев казались кружевами из золота, черненными сверху.

— Я сказал Розену, что люди забывают о том, что вначале революцию, по существу, двигал идеализм. Если бы не голод и не гражданская война, Москва была бы самым захватывающим воображение местом в мире. Когда Маяковский говорил: «Улицы — наши кисти, площади — наши палитры», то это так и было. Каждая стена служила полотном. Разрисовывали поезда, корабли, самолеты, воздушные шары. Художники творили на обоях, тарелках, конфетных обертках, и они искренне верили, что создают новый мир. Женщины выходили на демонстрации с требованиями свободной любви. Все считали, что нет ничего невозможного. Розен спрашивал, сколько могла бы стоить одна из тех конфетных оберток.

— Такой же вопрос пришел и мне в голову, — признался Аркадий.

Фельдман возмущенно затопал вниз по ступеням.

Аркадий продолжал:

— Поскольку авангардистское искусство не одобряли, вы избрали, что называется, самоубийственную специализацию. Не из-за этого ли вы привыкли работать по ночам?

— Не совсем глупое замечание, — Фельдман резко остановился. — Почему цвет революции красный?

— По традиции?

— Не по традиции, а потому, что так сложилось исторически. Обезьяночеловек начал с людоедства, раскрашивания себя кровью. Теперь этим занимаются только Советы. Поглядите, что мы сделали с гением революции. Что из себя представляет Мавзолей Ленина?

— Это квадрат из красного мрамора.

— Это конструктивистская композиция, в основе которой лежит замысел Малевича. Это — красный квадрат на красном квадрате. Это было больше, чем просто сделать из Ленина копченую селедку. В те дни искусство было повсюду. Сталин задумал вращающийся небоскреб выше «Эмпайр Стейт Билдинг». Попова создавала сверхмодные одежды для крестьянок. Московские художники собирались выкрасить деревья в Кремле в красный цвет. Ленин против этого возражал, но люди считали, что все можно. Это было время надежд, время фантазий.

— Вы читаете лекции об этом?

— Никто не хочет слушать. Как и Розен, они хотят только продавать. Я потратил целый день, устанавливая для дураков подлинность произведений искусства.

— У Розена было что продать?

— И не спрашивайте. Мы должны были встретиться два дня назад. Он не пришел.

— Тогда почему вы считаете, что у него было что продать?

— Сегодня все продают все, что у них есть. И Розен говорил, что у него кое-что нашлось. Он не говорил, что именно.

На набережной Фельдман посмотрел вокруг с таким энтузиазмом, что Аркадий почти что представил себе выкрашенные в кремлевских садах деревья, марширующих по улице Горького амазонок, дирижабли, буксирующие под луной пропагандистские плакаты.

— Мы живем на руинах нового мира, которого никогда не было. Если бы мы знали, где копать, кто знает, что бы мы нашли, — сказал Фельдман и устало побрел по мосту в одиночестве.

Аркадий медленно шел вдоль стены по набережной к себе домой. Ему не хотелось спать, но это не было похоже на бессонницу. Просто его взволновал разговор.

У берега реки не было амазонок. Зато сидели рыбаки с удочками. Несколько лет ссылки он провел на тихоокеанском рыболовном траулере и всегда испытывал чувство тихой радости, когда с наступлением темноты ржавая уродливая посудина превращалась в яркое замысловатое созвездие сигнальных огней на мачтах, гиках, планширах, мостике, сходнях и палубе. Ему пришло в голову, что ту же красоту можно устроить и для московских любителей ночной рыбной ловли, прикрепив батарейки с лампочками им на шляпы, ремни, на кончики удилищ.

Может быть, он сошел с ума? К чему он старается выяснить, кто убил Руди? Когда все общество рушится, подобно прогнившему зданию, какая разница, кто убил какого-то спекулянта? Во всяком случае, это нереальный мир. Настоящий мир там, где живет Ирина. Здесь он был лишь еще одной тенью в пещере, в которой невозможно было уснуть.

Прямо перед ним, подобно толпе мусульман в тюрбанах, высился силуэт собора Василия Блаженного, подсвеченный сзади множеством прожекторов. В его тени разместилось около сотни солдат из кремлевских казарм в полном боевом снаряжении, включая портативные рации и автоматы.

Красная площадь горбилась горой маслянисто поблескивающей брусчатки. По левую сторону непоколебимо стоял ярко освещенный Кремль. Кирпичная стена, не короче, пожалуй, Великой Китайской, украшенная поверху похожими на ласточкины хвосты изящными бойницами, казалась почти белой. Башни над воротами, похожие на церкви, были увенчаны рубиновыми звездами. В колеблющихся лучах прожекторов Кремль казался чем-то нереальным, точнее, чем-то средним между сном и действительностью. Из ворот Спасской башни летучей мышью вылетел черный лимузин и понесся по камням площади. Вдали, на другом ее конце, сверкала огромная — в четыре этажа — реклама «Пепси», закрывающая фасад Исторического музея. Справа от него стояла погруженная в темноту классическая каменная громада ГУМа — самого большого и самого пустого универмага в мире. С его крыши и с Кремлевской стены телекамеры непрерывно просматривали Красную площадь, однако света прожекторов не хватало для того, чтобы пробить полосу тени посередине нее, там, где стоял Аркадий. Он казался не более чем бликом на сером экране. Сами размеры и вызывавшая благоговейный страх пустота площади не столько возвышали душу, сколько угнетали ее и заставляли человека думать о своей ничтожности.

Но для кого-то площадь стала местом вечного успокоения. Когда Ленин умирал, он просил не воздвигать ему памятников. Однако Сталин поступил по-своему, построив Мавзолей. Это строение, как бы в отместку Ленину, представляет собой некое нагромождение склепов, некую приземистую красно-черную пирамиду, приютившуюся под мрачной сенью Кремлевской стены.

С одной его стороны протянулись пустующие ряды скамей из белого мрамора, где во время праздничных парадов размещаются именитые лица. Над дверью гробницы красными буквами начертано имя: Ленин. В дверях, пошатываясь от усталости, стоят по двое молоденьких сержантов из почетного караула в белых перчатках и с бледными восковыми лицами.

Когда Аркадий отходил от Мавзолея, движение на Красной площади было закрыто, но из черной улицы появился вдруг черный ЗИЛ, проехал на высокой скорости вдоль ГУМа и исчез в темноте за собором Василия Блаженного. Неприятный визг шин пронзил ночную тишину.

Вскоре ЗИЛ появился вновь. Из-за выключенных фар Аркадий слишком поздно осознал, что машина мчится прямо на него. Он побежал в сторону музея, ЗИЛ — за ним, почти касаясь бампером его ног. Он стремительно бросился влево, в сторону Мавзолея; черная громадина с ревом пронеслась мимо и резко остановилась. Аркадий увернулся от заднего бампера и побежал к ближайшей улице. ЗИЛ качнулся, осел на задние колеса и, наращивая скорость, тяжело двинулся в его сторону.

Там, где их пути должны были бы пересечься, Аркадий бросился на землю. Он быстро перекатился в сторону, поднялся на ноги и, шатаясь, побежал обратно к собору Василия Блаженного. Внезапно поскользнувшись на камнях, он упал. Вспыхнули фары. Аркадий поднял руку, защищая глаза от яркого света.

ЗИЛ остановился прямо перед ним. В слепящем свете фар появились четыре фигуры в военной форме — темно-зеленой, генеральской, с латунными звездами, окантованными погонами и разноцветьем медалей под золотыми шнурами. Когда к Аркадию вернулось зрение, он увидел, что люди в мундирах были какими-то странно усохшими. Они стояли, поддерживая друг друга. Когда из машины вышел водитель, то едва не упал. Он был в свитере и пиджаке, но на голове красовалась сержантская фуражка. Он был пьян, по щекам катились слезы.

— Белов?! — удивленно воскликнул Аркадий, поднимаясь.

— Аркаша! — раздался голос Белова, густой и гулкий, как из бочки. — Мы ездили к тебе, но не застали дома. Поехали на службу — там тоже нет. Мы просто ехали, а ты вдруг побежал.

Аркадий с трудом узнавал генералов, и все же в этих поседевших и ставших ниже ростом людях он все еще мог разглядеть тех рослых, видных офицеров, которые неизменно следовали за его отцом. Это были доблестные герои обороны Москвы, командующие танковыми соединениями в Бессарабском наступлении, авангард броска на Берлин. Все четверо по праву носили орден Ленина — «за решительные действия, существенно изменившие ход войны». Правда, Шуксин, который постоянно похлопывал по сапогу рукояткой плети, теперь настолько сморщился и сгорбился, что стал не намного выше своих сапог, а Иванов, который всегда претендовал на честь носить полевую сумку отца, согнулся, как обезьяна. Кузнецов же стал кругленьким, как дитя. Зато Гуль превратился в скелет, а от его решительности и свирепости остались лишь лохматые брови да дико торчащие из ушей клочья волос. Несмотря на то, что Аркадий всю жизнь ненавидел этих людей, скорее, презирал (они были к нему жестоки — правда, больше из подхалимажа, чем со зла), теперь он был потрясен их немощью.

Борис Сергеевич отличался от них. Он был сержантом Беловым, личным шофером отца и тем самым телохранителем, который ходил гулять с маленьким Аркашей в парк Горького. Позднее он стал следователем Беловым. Секрет его успеха заключался не столько в овладении тайнами юриспруденции, сколько в ревностном следовании указаниям отца и в беспредельной преданности ему. К Аркадию он неизменно относился с обожанием. Арест и ссылка Аркадия были выше его понимания, как, скажем, французский язык или квантовая механика.

Белов снял фуражку и переложил ее в левую руку, как бы докладывая о явке на службу.

— Аркадий Кириллович, с великой болью сообщаю, что твой отец, генерал Кирилл Ильич Ренко, скончался.

Генералы приблизились и пожали Аркадию руку.

— Он должен был быть маршалом, — сказал Иванов.

— Мы были товарищами по оружию, — добавил Шуксин. — Я вместе с твоим отцом шел на Берлин.

Гуль махнул негнущейся рукой.

— Мы вместе с твоим отцом маршировали по этой площади и бросили к ногам Сталина тысячу фашистских знамен.

— Наши самые искренние соболезнования по случаю этой безмерной потери, — по-стариковски всхлипнув, проговорил Кузнецов.

— Похороны назначены на субботу, — сказал Белов. — Перед смертью отец успел отдать кое-какие распоряжения. Он просил меня передать тебе письмо.

— Мне оно не нужно.

— Я не знаю, что в нем, — Белов попытался сунуть письмо Аркадию в карман. От отца — сыну, так сказать.

Аркадий оттолкнул руку Белова и поразился собственной грубости и глубокому отвращению к этим старикам.

— Благодарю, не надо.

Шуксин, шатаясь, шагнул в сторону Кремля.

— Тогда армию ценили. И советская власть кое-что значила. Тогда фашисты клали в штаны всякий раз, как мы сморкались.

Гуль подхватил разговор.

— А теперь мы стелемся перед Германией и целуем ей зад. Вот что мы получили, дав им подняться с колен.

— А что, кроме плевков в лицо, мы получили за спасение венгров, чехов и поляков? — взрыв чувств, вызванных вопросом, превзошел физические возможности Иванова: дряхлый хранитель полевой сумки неуклюже оперся о крыло машины. «Все они здорово накачались, — подумал Аркадий. — Поднеси спичку — вспыхнут, как масляные тряпки».

— Мы спасли мир, забыли? Мы же спасли мир! — настойчиво твердил Шуксин.

Белов умоляюще спрашивал:

— Почему?

— Он убийца, — сказал Аркадий.

— То была война.

Гуль спросил:

— Думаете, мы потеряли бы Афганистан? Или Европу? Или хотя бы одну республику?

— Я не о войне говорю, — ответил Аркадий.

— Прочти письмо, — умолял Белов.

— Я говорю об убийстве, — повторил Аркадий.

— Аркаша, ну пожалуйста, — по-собачьи умоляюще глядел на него Белов. — Ради меня… Он собирается прочесть письмо!

Генералы взбодрились и окружили его. «Толкни — рассыплются в пыль», — подумал Аркадий. Кого они видят в нем? Его самого? Его отца? Кого же? Это могло стать моментом торжествующей мести, долгожданного исполнения детской мечты. Но событие было слишком печальным, да и в генералах, как бы гротескно они ни выглядели, в этой последней стадии беззубого старческого слабоумия было так много человеческого. Он взял письмо: на глянцевом конверте стояло его имя, выведенное неровными буквами. Конверт был легким и казался пустым.

— Прочту потом, — сказал Аркадий и пошел прочь.

— Не забудь! На Ваганьковском! — крикнул вдогонку Белов. — В десять утра.

«А может, выбросить? — подумал Аркадий. — Или сжечь?»

8

Следующий день был последним днем так называемого «расследования по горячим следам», последним днем повышенной готовности в точках въезда и выезда, временем разочарований и споров. Аркадий с Яаком «сгоняли» по ложным следам Кима во все три московских аэропорта, расположенных на значительном расстоянии друг от друга к северу, западу и югу от Москвы. По четвертому сигналу они направились на восток, в тупиковый район, известный под названием Люберцы.

— Новый осведомитель? — поинтересовался Аркадий. Он сам вел машину, что всегда было признаком плохого настроения.

— Совсем новый, — утверждал Яак.

— Не Юлия.

— Нет, не Юлия, — подтвердил Яак.

— Взял у нее «Вольво»?

— Возьму. Во всяком случае, это не Юлия, а цыган.

— Цыган?! — Аркадий остановил машину.

— Ты же всегда говорил, что я отношусь к ним с предубеждением, — сказал Яак.

— Когда я думаю о цыганах, то представляю себе поэтов, музыкантов, но уж никак не надежных осведомителей.

— Этот парень, — заметил Яак, — продаст родного брата. Поэтому для меня он — надежный осведомитель.

Мотоцикл Кима был на месте — позади пятиэтажного дома. Темно-синий японский «Судзуки» — произведение искусства на хромированной подставке, объединяющее два цилиндра с двумя колесами. Аркадий и Яак обошли вокруг машины, восхищенно оглядывая ее со всех сторон и мельком бросая взгляды на дом: на верхних этажах — незаконно застекленные балконы; земля усеяна мусором, конечно же, выброшенным из окон, — коробками, пружинами от матрацев, битыми бутылками. Следующий дом стоял в сотне метров. Это был незавершенный участок строительства — расположенные на значительном расстоянии друг от друга жилые коробки с канализационными трубами, лежащими в незасыпанных траншеях, и с пересекающимися, поросшими сорняками бетонными дорожками. Пешеходов не наблюдалось. Небо было затянуто особого рода смогом, представляющим собой смесь из промышленных отходов и безысходности.

Люберцы включали все, чего боялись русские, что должно было быть далеко от центра и не должно было быть в Москве или Ленинграде, что нужно было забыть и не видеть, словно здесь, всего в двадцати километрах от Москвы, начиналась дикая степь. Люберецкое население прямым путем попадало из детсада в профтехучилище, оттуда — на заводской конвейер, а затем — в длинную, до самой могилы, очередь за водкой.

Люберцы, кроме того, были местом, которого так боялись столичные жители: отсюда молодые рабочие ездили электричкой в белокаменную бить ребят из привилегированных семей. Само собой разумеется, люберы выросли в мафию, питавшую особое пристрастие к разгону роковых тусовок и ресторанных компаний.

Яак прокашлялся.

— В подвале, — сказал он.

— В подвале? — меньше всего Аркадию хотелось услышать именно это. — Если мы собираемся лезть в подвал, то нужны пуленепробиваемые жилеты и лампы. Ты их не заказывал?

— Я не знал, что Ким окажется здесь.

— Ты не совсем верил своему надежному осведомителю, так что ли?

— Не хотелось поднимать лишнего шума, — сказал Яак.

Беда в том, что подвалы в Люберцах были не просто подвалами. В них размещались тайные спортзалы — переоборудованные люберецкими парнями котельные и угольные ямы, где проводились запрещенные до недавнего времени частные занятия по борьбе самбо. Аркадию не очень хотелось лазить в одиночестве по этим подвалам, но он осознавал, что на доставку из Москвы специального снаряжения потребуется день.

На скамейке возле дома сидели три старушки, наблюдая за малышами, копошащимися в песочнице, огороженной гнилыми досками. Седые головы и черные пальто делали старушек похожими на ворон.

Яак спросил:

— Помнишь, я говорил о комсомольском клубе, откуда звонили относительно приза, который был у Руди?

— Не очень.

— Говорил ли я, что они продолжают названивать?

— Нашел время вспоминать, — буркнул Аркадий.

— А как насчет моего радио? — спросил Яак.

— Какого еще радио?

— Я его купил, чтобы слушать. А ты забываешь его принести.

— Зайди ко мне и забери.

«Не стоять же весь день у мотоцикла, — подумал Аркадий. — Нас уже давно заметили».

Яак сказал:

— У меня пистолет, так что я иду.

— При появлении постороннего он побежит оттуда. Раз у тебя пистолет, ты останешься и задержишь его здесь.

Аркадий подошел к ступенькам. Женщины глядели на него, как на пришельца из другой галактики. Он попробовал улыбнуться. Нет, улыбки здесь были не в счет. Он бросил взгляд на песочницу. Там никого не было: детишки гонялись за тополиным пухом. Глянул в сторону Яака. Тот сидел на мотоцикле и смотрел на дом.

Аркадий прошел вдоль дома, обнаружив вскоре ступени, ведущие вниз, к железной двери. Дверь была не заперта. За ней было темно, как в преисподней. «Ким! Михаил Ким! Выйди! Поговорить нужно!» — крикнул он.

В ответ глубокое молчание. «Слышно даже, как растут грибы», — подумал Аркадий. Ему не хотелось входить в подвал. «Ким!» — позвал он еще раз. Ощупав вокруг себя стены, Аркадий наткнулся на цепочку. Потянул за нее. Тусклым светом зажглась дюжина лампочек, висящих на проводе, прибитом прямо к балкам, — не столько освещение, сколько ориентиры в темноте. Нагнувшись, Аркадий шагнул вперед, наклонился и оказался как бы в лодке на мелководье.

От пола до потолка было метра полтора, а местами и меньше. Это был лаз в туннель, проложенный поверх открытых труб и вентилей. Над головой скрипела, словно корабль, нижняя часть дома. Он снял с лица паутину и задержал дыхание.

Клаустрофобия — старая спутница такого рода прогулок. Главное — передвигаться от одного крошечного трепещущего огонька к другому. Дышать ровнее. Не думать о давящей на плечи тяжести здания, о низком качестве строительства, о том, что туннель похож на разрушающуюся могилу.

У последней лампочки Аркадий протиснулся сквозь второй лаз и увидел, что стоит на четвереньках в низкой комнате без окон, тщательно оштукатуренной, покрашенной и освещенной люминесцентной лампой. На полу — матрацы, штанги, эспандеры. Самодельные штанги были изготовлены из стальных колес с грубо вырубленными отверстиями под стержень. Эспандерами служили изогнутые ленты листовой стали с проволочными кольцами. В стену было вделано зеркало в полный рост, рядом — фотография Шварценеггера. С потолка на цепи свисала боксерская груша. Резко пахло потом и тальком.

Аркадий поднялся на ноги. Дальше находилась вторая комната со скамьями и гирями на блоках. На матраце были разбросаны книги по бодибилдингу и диете. На одной из скамей кто-то оставил следы грязи и отпечаток резиновой подошвы. Над скамьей к потолку был прикреплен металлический лист. На стене имелся выключатель. Аркадий выключил свет, чтобы не обнаруживать себя, стал на скамейку, приподнял лист и отодвинул его в сторону. Он уже начал было подниматься, как в голову уперся пистолет.

Было довольно темно. Голова Аркадия наполовину находилась над поверхностью пола под лестницей подъезда. Скамья, на которой он недавно стоял, была теперь за тысячу верст от него. Ноги болтались в воздухе. Он разглядел трехколесный велосипед без колес, горы пустых сигаретных пачек и презервативов в углу. Продолжением пистолета оказался Яак.

— Ты меня напугал, — промолвил эстонец, отводя пистолет.

— Неужели? — Аркадий почувствовал неприятную легкость в теле.

Яак вытащил его наверх. Подъезд выходил на улицу, со стороны дома, противоположной той, где они находились вначале. Аркадий прислонился к почтовым ящикам. Здесь, как и везде, они обгорели. Лампочка в подъезде была, разумеется, разбита. «Неудивительно, что убивают», — подумал Аркадий.

Яак стоял в смущении.

— Ты как сквозь землю провалился, и я пошел кругом, чтобы посмотреть, нет ли другого входа. Тут ты как раз и выскочил.

— Больше этого не делай.

Яак сказал:

— Тебе нужно было бы взять пистолет.

— Если бы я его взял, мы бы ухлопали друг друга.

Когда они вышли на улицу, у Аркадия все еще кружилась голова.

— Давай все-таки последим за мотоциклом, — предложил Яак.

Когда они обошли вокруг дома, роскошного мотоцикла Кима там как не бывало.

Милиция отбуксировывала разбитые машины на площадку у Южного порта, расположенную поблизости от металлических прессов и автозаводов Пролетарского района. С машин обдирали все, что еще можно было как-то использовать. В результате оставались одни скелеты, которые, как засохшие цветы, несли в себе что-то от былого достоинства автомобилей. С площадки открывался вид на южную часть Москвы: не Париж, конечно, но все же в ней была своя прелесть — заводские трубы изредка перемежались с блестевшими на солнце куполами церквей.

Вечернее небо еще светилось. Аркадий нашел Полину в дальнем конце площадки. Она орудовала кистью, жестянками с краской и дощечками, расстегнув плащ, — уступка ласковому, теплому вечеру.

— Ваше послание показалось мне срочным, — сказал Аркадий.

— Думаю, что вам стоит посмотреть.

— Что? — Аркадий огляделся.

— Увидите.

У него лопалось терпение.

— Какая тут срочность? Работали и работайте.

— Вы тоже на работе.

— Хорошо, я одержим работой, но в общем живу впустую. Но вам-то разве не хочется сходить с приятелем на танцы или в кино? — Ирина уже начала передачу новостей, и он точно знал, что для него в данный момент представило бы интерес.

Полина намазывала зеленой краской дощечку, лежащую на крыле ЗИЛа без дверей и сидений. Сама она представляла сейчас довольно забавное зрелище. «Ей бы мольберт, — подумал Аркадий, — и немного техники…» Но она просто шлепала краску на дощечку.

Видимо, почувствовав, что он думает о другом, Полина спросила:

— Как ваши с Яаком дела?

— Сей день не принес нам славы, — он посмотрел поверх ее плеча. — Слишком зеленая.

— Вы что, критик?

— Художники так темпераментны. Я хотел сказать: экспансивно щедрозеленая, — он отошел в сторону и стал разглядывать городской пейзаж: темную реку, серые краны и растворяющиеся в белесом мареве заводские трубы. — Что конкретно вы разрисовываете?

— Дерево.

У Полины было четыре разные банки с зеленой краской, помеченные знаками СМ-1, СМ-2, СМ-3 и СМ-4 и поставленные отдельно от четырех банок с красной краской с пометками КН-1, КН-2 и т.д. В каждой банке торчала своя кисть. Зеленая краска издавала отвратительный запах. Он пошарил по карманам, но вспомнил, что оставил Борины пачки «Мальборо» в другом пиджаке. Когда он отыскал «Беломор», Полина погасила спичку.

— Взрывчатые вещества, — сказала она.

— Где?

— Помните, в машине Руди мы обнаружили следы красного натрия и сульфата меди? Как вам известно, они могут входить в состав зажигательной смеси.

— В химии я никогда не был силен.

— Нам было неясно, — продолжала Полина, — почему мы не нашли часового механизма или дистанционного приемного устройства. Я провела кое-какие исследования. Если соединить красный натрий и сульфат меди, то отдельного источника воспламенения не требуется.

Аркадий снова посмотрел на банки у своих ног. КН — красный натрий — красная судовая краска, интенсивно-пунцового цвета с охристым оттенком. СМ — сульфат меди — отвратительное зеленое варево с запахом преисподней. Он убрал спички.

— И не нужен запал?

Полина положила влажную доску на переднее сиденье ЗИЛа и достала другую, с высохшей зеленой краской. Она прикрепила к доске клейкой лентой лист коричневой бумаги.

— Красный натрий и сульфат меди, взятые по отдельности, сравнительно безобидны. Однако при их соединении происходит химическая реакция с выделением тепла и непроизвольным воспламенением.

— Непроизвольным?

— Да. Но не сразу и необязательно. Интересная особенность. Это классическое бинарное оружие: две половины взрывчатого заряда, разделенные мембраной. Я испытываю различные перегородки, такие, как марля, кисея и бумага, на время и эффективность. Я уже разместила крашеные доски в шести машинах.

Полина взяла кисть из банки, помеченной знакомыми знаками КН-4, и жирными мазками начала выкладывать красный натрий на бумагу. Аркадий заметил, что она это делает, как маляр, зигзагом, напоминающим букву «М».

— Если бы они воспламенялись сразу, мы бы уже это увидели, — сказал он.

— Именно так.

— Полина, а не следует ли этим делом заняться милицейским экспертам, у которых есть и бункеры, и защитная одежда, и достаточно длинные кисти?

— У меня получится быстрее и лучше.

Полина работала шустро. Не давая красным каплям упасть в зеленые банки, она меньше чем за минуту полностью выкрасила в красный цвет покрытую бумагой доску.

Аркадий сказал:

— Значит, когда жидкий красный натрий просочится сквозь бумагу и соединится с сульфатом меди, они разогреются и вспыхнут?

— Попросту говоря, да, — Полина достала из плаща блокнот и ручку и быстро записала номера красок и время с точностью до секунды. С покрашенной доской и кистью в руках она побрела вдоль ряда обломков.

Аркадий пошел за ней.

— Я по-прежнему считаю, что тебе куда лучше будет пройтись по парку или посидеть с кем-нибудь за клубничным пломбиром.

Машины на площадке были помятые, ржавые и ободранные. «Волгу», например, так скрутило, что одна ее ось смотрела в небо. В тупоносой «Ниве» руль начисто проткнул переднее сиденье. Они прошли мимо «Лады», у которой блок цилиндров зловеще покоился сзади. Площадку окружали темные корпуса заводов и военных складов. По реке змеей проскользила последняя за этот вечер «Ракета».

Полина положила красную дощечку на тормозную педаль четырехдверного «Москвича» и написала цифру 7 на левой передней дверце. Увидев, что Аркадий приближается к другим шести машинам в конце площадки, она сказала:

— Лучше подождать.

Они сели в «Жигули» без ветрового стекла и колес. Отсюда была хорошо видна вся площадка и другой берег реки.

— Бомба внутри машины, Ким снаружи. Не слишком ли много? — спросил Аркадий.

— Во время убийства эрцгерцога Фердинанда, — ответила Полина, — с которого началась первая мировая война, в разных точках пути его следования находились двадцать семь вооруженных террористов с бомбами.

— Вы изучали политические убийства? Но Руди был всего лишь банкир, а не наследник престола.

— При нынешних нападениях террористов, особенно на западных банкиров, бомба в автомобиле — оружие избранных.

— Вы и это изучали? — приуныл он.

— Я все еще не могу понять, откуда столько крови в машине Руди, — призналась Полина.

— Уверен, что разберетесь. Знаете, в жизни есть много чего, кроме… смерти.

«У Полины черные локоны девушки с картины Мане, — подумал Аркадий. — Ей бы кружевной воротничок и длинную юбку, да сидеть за ажурным столиком, и чтобы на траве играли солнечные блики. А она на пустыре в развалившейся машине рассуждает о мертвецах». Он заметил, что ее глаза следят за ним.

— Вам действительно дома нечем заняться? — спросила она.

— Погоди, — сказал Аркадий. Разговор каким-то образом безо всякой логики вновь вернулся в прежнюю колею.

— Вы же сами говорили, — настаивала она.

— Ну, это неважно.

— Вот видите, — не отставала Полина. — Вам можно вести такую жизнь, а меня обязательно нужно критиковать за мой образ жизни, хотя я день и ночь тружусь на вас.

…Первая машина взорвалась с глухим звуком, словно ударила в отсыревший барабан. Белая вспышка смешалась с разлетевшимся на мелкие куски стеклом. Мгновение спустя, когда кристаллики стекла все еще дождем падали вниз, автомобиль охватило пламенем изнутри. Полина пометила в блокноте время вспышки.

Аркадий спросил:

— Значит, там не было ни взрывателя ни запала? Только химические вещества?

— Только то, что вы видели. Хотя растворы имеют разную степень концентрации. У меня есть еще вариант с фосфором и алюминиевым порошком. Но здесь для детонации требуется какой-нибудь взрыватель.

— Ну что ж, выглядело довольно эффектно, — заметил Аркадий.

Он ожидал чего-то вроде произвольного воспламенения, но никак не взрыва такой силы. Огонь уже охватил крышу и переднее сиденье. Приборную доску лизали языки пламени, выделяя темный ядовитый дым. «Как это кому-то еще удается выбраться из горящего автомобиля?» — подумал Аркадий.

— Спасибо, что не дала мне посмотреть поближе, — сказал он вслух.

— Очень рада слышать.

— И прошу прощения за пусть даже косвенный упрек в твой адрес. Ведь только ты одна изо всей группы проявила настоящее умение. Должен сказать, что я просто потрясен.

Пока Полина внимательно разглядывала его, стараясь понять, нет ли тут насмешки, он закурил.

— Будь здесь окно, я бы выкатился от стыда, — добавил он.

Вторая машина вспыхнула, но не взорвалась, как первая. К этому времени Аркадий был уже опытным наблюдателем и улавливал последовательность: ослепительная вспышка, удар воздушной волны, извержение кристалликов стекла и затем последовательное появление светлого пламени и бурого ядовитого дыма. Полина делала пометки в блокноте. У нее были изящные маленькие руки, которые казались еще меньше из-за подвернутых манжет пальто. Она быстро писала аккуратными, как на машинке, буковками.

«Белов говорил о похоронах отца. Что это будет — обычные похороны или кремация? Они могли бы, минуя крематорий, доставить старика сюда для великолепной посмертной прогулки на одной из пылающих колесниц Полины. Ирина сообщила бы об этой новости как еще об одном примере русской жестокости», — подумал Аркадий. Ему пришло на ум, что автомобили вовсе не для русских. Прежде всего, у русских мало дорог, не изуродованных рытвинами и ухабами и не утопающих в грязи. И, что еще важнее, людям, снедаемым водкой и меланхолией, нельзя доверять подобные средства передвижения.

— У вас были другие планы на этот вечер? — спросила Полина.

— Нет.

Пятая и шестая машины взорвались почти одновременно, но горели по-разному — одна превратилась в огненный шар, а другая, уже и без того представлявшая собой выгоревший остов, покрылась языками пламени. До сих пор не появилось ни одной пожарной машины. Эпоха ночных смен давно осталась в прошлом, и в этот час расположенные кругом заводы пустовали, на месте оставались разве что сторожа. Аркадий прикинул, что бы они с Полиной еще успели спалить, прежде чем кто-нибудь обратил бы внимание на зарево.

Перелистывая свои заметки, Полина сказала:

— Я хотела посадить в машины манекены.

— Манекены?

— Да, манекены. Хотела раздобыть и термометры. Но не нашла даже термометров для печей.

— Сейчас все нелегко достать.

— Химическое самовозгорание — процесс неопределенный. Особенно трудно установить время воспламенения.

— У меня такое впечатление, что Киму было бы куда проще прошить Руди очередью из автомата. Хотя я, конечно, в восторге от того, как взрываются машины. Что-то вроде индийского «сатти». Знаете, это когда индийские женщины приносят себя в жертву на погребальных кострах своих мужей? Наше зрелище очень похоже на большой «сатти» на берегу Ганга, если не считать, что мы на берегу Москвы-реки, что сейчас не полдень, а полночь и что мы не позаботились привести с собой вдов. Не позаботились даже принести чучела. В других отношениях все почти так же романтично.

Полина сказала:

— Вряд ли назовешь это аналитическим подходом.

— Аналитическим? Мне не нужен никакой печной термометр. Я и так нюхал Руди. Его пришили.

Полину словно ужалило. Аркадий поразился своей выходке. Что теперь сказать в оправдание? Что устал, расстроен? Что хочется пойти домой и приложить ухо к приемнику?

— Извини, — сказал он. — Мне стыдно.

— Думаю, вам лучше найти другого судмедэксперта, — ответила Полина.

— Думаю, что мне лучше уйти.

Когда он выбирался из машины, взорвался седьмой автомобиль, высоко взметнув фонтаны стекла. Вслед за хлопком взрыва к ногам посыпались, звеня, как колокольчики, кристаллики стекла. «Москвич» полыхал, как работающая на полную мощь домна, из окна с силой вырывалось пламя, жар от которого заставил Аркадия отступить в сторону. Когда загорелось сиденье, пламя перешло в клубы насыщенного ядовитыми веществами багрового дыма. Краска вспучилась. Весь участок, словно горящими угольками, был усеян отражающими огонь кусочками стекла.

Он заметил, что Полина опять что-то записывает. «Из нее бы получился хороший наемный убийца, — подумал он. — К тому же она хороший специалист в своем деле. А я — дурак».

9

— Жалко Руди. Он был очень человечным, отзывчивым, заботился о нашей молодежи, — Антонов поморщился, когда один паренек загнал другого в угол и выбил изо рта резинку. — Он здесь часто бывал, подбадривал ребят, учил добру, — Антонов одобрительно кивнул, когда боксер выбрался на свободное пространство. — Не отпускай его, не отпускай, двигайся! Хорошо, очень похоже на винт!.. В общем, Руди был как добрый дядюшка. Здесь вам не центр Москвы. Здешние ребята не ходят в специальные балетные школы… Бей!.. Но молодежь — наше самое ценное достояние. Комсомол предоставляет ребятам и девчатам большие возможности: авиамоделирование, шахматы, футбол. Готов спорить, что Руди помогал здесь всем клубам… Отступи!.. Не ты! Он!..

Яак все еще не появлялся. Полина звонила, но Аркадию больше всего не хотелось начинать день с морга. Когда же ей надоест копаться в крови? С другой стороны, смотреть, как ребята мутузят друг друга, тоже не средство от головной боли. Мастер спорта Антонов производил впечатление человека, у которого мозги от ударов давно превратились в нечто более крепкое. Седой ежик волос, плоские, невыразительные черты лица и кулаки, настолько узловатые, что, казалось, на них костяшек пальцев больше, чем следует. В руках молоток гонга и часы. Ребята на ринге были в кожаных шлемах, майках и трусах. Их кожа, за исключением мест, по которым приходились удары, была белой, как очищенная картофелина. Временами было похоже, что они боксируют, временами казалось, что они просто плохо танцуют. В спортзале Ленинградского райкома комсомола имелось место и для занятий других тяжелоатлетов, так что в зале раздавалось еще и пыхтение борцов и штангистов. «Налицо два психических склада, — подумал Аркадий. — Штангисты похрюкивают в одиночку, борцам же не терпится схватиться между собой». Сквозь забеленные окна проникал слабый свет. В воздухе стоял застарелый запах пота. Дверь обрамляли гимнастические стенки и плакат, гласивший: «Или сигареты, или успех!». При виде его Аркадий вспомнил, что случайно надел пиджак с двумя подаренными Борей пачками «Мальборо», так что в жизни есть и светлые моменты.

— Руди был заядлым болельщиком? Поэтому вы и просили меня прийти? Вы награждали его призом?

— Он действительно умер? — в свою очередь спросил Антонов.

— Вне всякого сомнения.

— Доставай, доставай, — крикнул Антонов в сторону ринга, а Аркадию сказал: — Забудьте про этот приз.

— Почему? — Аркадий припомнил, что ранее Антонов напоминал о нем дважды на день.

— Зачем он ему теперь?

— Я как раз об этом и думал, — ответил Аркадий.

— Не сочтите за дерзость, но мне просто хотелось выяснить один вопрос. Скажем, в кооперативе умирает человек, который подписывает чеки. Означает ли это, что все деньги на счету переходят к другому партнеру по кооперативу?

— Вы с Руди были партнерами?

Антонов усмехнулся, словно вопрос показался ему нелепым.

— Не я лично, конечно, а клуб. Извините… Не меняй стойку! Если бьешь правой, оставайся в правой стойке!

Аркадий начал соображать.

— Клуб и Руди?

— Местным комсомольским организациям разрешено состоять в кооперативах. Это вполне законно, но кое-кому бывает полезно иметь официального партнера, когда хочешь приобрести некоторые вещи.

— Игральные автоматы? — осенила Аркадия счастливая догадка.

Антонов вспомнил про часы и ударил молотком по гонгу. Бойцы, шатаясь, разошлись, не в силах поднять перчатки.

— Это вполне законно, — повторил Антонов и, понизив голос, добавил: — «ТрансКом сервисиз», с заглавной «К». «ТрансКом».

Комсомол плюс Руди равняется игральным автоматам в «Интуристе». Если смотреть сквозь призму таланта Руди, этот захудалый комсомольский клуб превратился в золотую жилу. Это была маленькая победа Аркадия, правда, незначительная по сравнению с задачей разыскать Кима.

— Вы увидите, — сказал Антонов, — что клуб числится в документах кооператива. Там записаны имена партнеров, объем услуг, номера банковских счетов — одним словом, все.

— Документы у вас?

— Все бумаги были у Руди, — ответил Антонов.

— М-да, боюсь, что Руди унес их с собой.

У мертвых свои странности.

В морге они все спокойны. Носилки на колесах стоят, выстроившись в длинный ряд. Мертвецы под грязными простынями не проявляют нетерпения и пассивно ждут своей очереди попасть на стол. Их не беспокоит, что из-за нехватки формальдегида они начинают разлагаться. Никто не обидится, если следователь, чтобы заглушить вонь, закурит дорогую американскую сигарету. Руди был в одном из выдвижных ящиков, внутренние органы лежали в пластиковом мешочке между ног. Полины еще не было.

Аркадий нашел ее в середине тысячной очереди за свеклой в небольшом парке рядом с Петровкой. Моросил мелкий дождь, мелькая в свете фонарей. Кое-где виднелись зонтики, но не так много, потому что обе руки у людей были заняты сумками. В голове очереди солдаты сгружали в грязь мешки. Плащ у Полины был застегнут по самый подбородок, в темных волосах блестели капельки влаги. Она казалась частью фантастической многоножки с устремленными вперед бесчисленными глазами и ртами, в которых сквозила страшная усталость. Стояли еще две очереди — за яйцами и за хлебом, а вокруг киоска вился длинный хвост за сигаретами. Вдоль людских рядов ходили добровольцы-наблюдатели: дабы никто не влез, не отстояв сколько надо. У Аркадия не было с собой визитки. Так что вся эта роскошь была ему ни к чему.

— Я приехала с пустыря, чтобы все закончить с Руди, — сказала Полина. — Говорила вам, что там слишком много крови. Теперь он целиком ваш.

Аркадий усомнился, может ли для Полины когда-нибудь быть «слишком много крови», но всем своим видом изобразил признательность. Наверное, она работала ночь напролет.

— Полина, извини за то, как я вел себя на автосвалке. Я не переношу судебную медицину и патологию. У тебя нервы гораздо крепче, чем у меня.

Стоявшая позади Полины женщина в сером платке, с седыми бровями и усами наклонилась к нему и грозно спросила:

— Без очереди лезешь?

— Нет, не лезу.

— Стрелять таких надо, которые без очереди, — изрекла женщина.

— Поглядывайте за ним, — посоветовал стоявший за ней мужчина. Это был бюрократического вида коротышка с внушительным портфелем, который, по-видимому, вмещал много свеклы. Аркадий огляделся: на него смотрели с нескрываемой злостью. Люди придвигались плотнее друг к другу, становясь стеной, которую ему было не пробить.

— Давно здесь? — спросил Аркадий Полину.

— Около часа. Я вам возьму, — сказала она и свирепо глянула на стоявшую сзади пару: — Да пошли они!..

— Что ты имеешь в виду, говоря «слишком много крови»?

Полина пожала плечами: она же ему предложила купить свеклы!

— Обрисуйте взрывы в момент гибели Руди, — сказала она. — Что вы в точности видели?

— Две вспышки пламени, — ответил Аркадий. — Первая была неожиданной. Серебристо-белой.

— Это сработало устройство на основе красного натрия и сульфата меди. А вторая вспышка?

— Вторая тоже была яркая.

— Такая же яркая?

— Не совсем, — он их сравнивал мысленно и раньше. — Невозможно было хорошо рассмотреть, но она была скорее оранжевой, чем белой. Потом увидели, как в дыму взлетают в воздух горящие деньги.

— Итак, две вспышки, но след в машине оставила только одна. Пахло чем-нибудь после второй вспышки?

— Бензином.

— Бензобак?

— Тот взорвался позже, — Аркадий непроизвольно следил за ссорой у табачного киоска, где покупатель утверждал, что ему дали только четыре, а не пять полагающихся на месяц пачек. Двое солдат взяли его одной рукой за шею, другой между ног и швырнули в фургон. — Гарри говорил нам, что бомбу в машину бросил Ким. Это мог быть «молотовский коктейль» — бутылка с бензином.

— Кое-что получше, — сказала Полина.

— Что может быть лучше?

— Желеобразный бензин. Он прилипает и долго горит. Поэтому так много крови.

Аркадий все еще не понимал.

— Раньше ты говорила, что ожоги не вызывают кровотечения.

— Я еще раз как следует осмотрела Розена. У него не было порезов, результатом которых было бы такое обилие крови в машине и рядом с ней. Насколько я помню, лаборатория утверждала, что это его группа крови, но на этот раз я проверила сама. Заключение лаборатории не подтвердилось. Это даже не человеческая кровь. Это кровь домашнего скота.

— Кровь скота?

— Процедите кровь через тряпку — получите сыворотку. Смешайте ее с бензином и добавьте немного кофе или питьевой соды. Мешайте до тех пор, пока не загустеет.

— Бомба из крови и бензина?

— Партизанское изобретение. Я бы догадалась и раньше, если бы лабораторный анализ был верен, — сказала Полина. — Бензин можно сгустить мылом, яйцами или кровью.

— Должно быть, поэтому их и не хватает, — пошутил Аркадий.

Парочка, стоявшая позади Полины, напряженно слушала.

— Не берите яйца, — предупредила женщина. — В них сальмонелла.

— Это беспочвенные слухи, распространяемые людьми, которые сами хотят скупить все яйца, — возразил бюрократ.

Очередь продвинулась еще на один шаг. Аркадию хотелось потопать ногами, чтобы согреться. Полина была в открытых босоножках, но, судя по ее реакции на дождь, кровь и безумие ожидания, она была что гипсовая статуя. Все ее внимание сосредоточилось на приближающихся весах. Дождь усилился. Капли струились по вискам Полины и скапливались в загнутых, подобно крыше пагоды, концах ее волос.

— Как продают — на вес или поштучно? — спросила она соседей.

— Милая, — сказала пожилая женщина, — это смотря с чем они мухлюют — с весами или со свеклой.

— А ботву тоже дают? — спросила Полина.

— За ботвой другая очередь, — ответила женщина.

— Ты большое дело сделала, — сказал Аркадий. — Жаль, что работа такая неприятная.

— Если бы это меня беспокоило, — возразила Полина, — я бы считала себя не на своем месте.

— Тогда, наверное, я не на своем, — улыбнулся Аркадий.

У весов, как правило, происходил молчаливый, угрюмый обмен рублей и талонов на свеклу. Каждый же четвертый или пятый разражался обвинениями в том, что его надули, и требованием отпустить больше. В голосе людей звучали отчаяние, истерия и ярость. Постепенно образовалась бесформенная толпа; солдаты расталкивали ее, чтобы пропустить очередного покупателя, так что длинная вереница ожидающих, подобно водовороту, все время находилась в движении. Дождь постепенно обмыл свеклу, и в свете фонаря можно было разглядеть чистые темно-красные корнеплоды. Аркадий рассмотрел также, что сваленные позади весов мешки несут на себе следы перевозки: сырая мешковина местами порвана и измазана грязью. Наиболее мокрые из них стали ярко-красными; земля вокруг пропиталась красным. Весы с приставшими к ним кусочками свекольной кожицы тоже окрасились в красный цвет, точно их облили киноварью. Отражаясь в стекающей с мешков воде, весь парк представлялся расплывающимся красным пятном. Полина посмотрела на свои покрасневшие ноги в босоножках. Аркадий заметил, как она вдруг побледнела, и подхватил ее на руки, не дав упасть.

— Только не в морг, только не в морг, — повторяла девушка.

Аркадий положил ее руку себе на плечо и то ли понес, то ли повел из парка по Петровке, ища место, где она могла бы сесть. На противоположной стороне улицы из ворот желто-коричневого особняка дореволюционной постройки, которые так нравились высокопоставленным советским чиновникам, выехала санитарная машина. По всей вероятности, здесь была какая-то лечебница.

Но едва они вошли во двор, как Полина стала упрашивать не вести ее к врачу.

В глубине двора виднелась грубо отесанная деревянная дверь, разрисованная фигурками горланящих петухов и танцующих поросят. Они вошли в помещение, оказавшееся небольшим кафе. У маленьких столиков стояли кожаные стулья, вдоль стойки бара был расставлен ряд табуретов. На задней стенке красовалась батарея машин для выжимания апельсинового сока.

Полина присела у столика, уткнулась головой в колени и повторяла: «Все — дерьмо, дерьмо, дерьмо!».

Из подсобки выскочила буфетчица, собираясь выгнать их, но Аркадий, показав удостоверение, попросил коньяка.

— Здесь клиника. У нас не продают коньяк.

— Тогда лечебного коньяка.

— За доллары.

Аркадий положил на стол пачку «Мальборо». Буфетчица не шелохнулась. Он добавил еще пачку:

— Две пачки.

— И тридцать рублей.

Она исчезла и тут же вернулась, поставив на стол плоскую бутылку армянского коньяка с двумя бокалами и смахнув при этом в карман сигареты и деньги.

Полина выпрямилась и откинула голову назад:

— Это же половина вашей недельной зарплаты, — сказала она.

— А на что мне их копить? На свеклу?

Он наполнил ее бокал. Она выпила залпом.

— Думаю, что тебе не так уж и хотелось борща, — заметил он.

— Все этот вонючий труп! Оказывается, не лучше, а хуже, когда знаешь, как все происходило, — она сделала несколько глубоких вдохов. — Поэтому и вышла на улицу. Как увидела очередь, встала в ту, что побольше. Ведь когда стоишь за чем-нибудь, никто не заставляет тебя вернуться на работу.

За стойкой буфетчица нашарила зажигалку, затянулась сигаретой и, закрыв от удовольствия глаза, выдохнула дым. Аркадий позавидовал ей.

— Извините, — обратился он. — Что это за клиника? Кафе с кожаными сиденьями, мягкий свет, довольно изысканно.

— Это для иностранцев, — ответила буфетчица. — Диетическая лечебница.

Аркадий и Полина молча переглянулись. Девушка, казалось, вот-вот разрыдается и рассмеется одновременно, да и у него было такое же настроение.

— Разумеется, Москва для этого — самое подходящее место, — заметил он.

— Лучше не найдешь, — добавила Полина.

Аркадий видел, как розовеют ее щеки. «Как быстро молодые приходят в себя! Словно розы распускаются», — подумалось ему. Он налил ей еще. Себе тоже.

— Это же безумие, Полина. Эти очереди за хлебом, что Дантов «Ад». А может, и в аду есть диетический центр?

— Американцы согласятся, — сказала она. — Займутся аэробикой, — на лице появилась настоящая улыбка, возможно, потому, что и он улыбнулся по-настоящему. Видно, о безумии надо было размышлять вместе.

— Москва могла бы стать адом. Она бы вполне подошла для этого, — заметила Полина.

— Хороший коньяк, — Аркадий налил еще. Коньяк прекрасно ложился на пустой желудок. — За ад, — добавил он. Ему казалось, что от его мокрой одежды вот-вот повалит пар. Он подозвал буфетчицу. — А что у вас за диета?

— Смотря для кого, — ответила она с сигаретой в зубах. — У кого фруктовая, у кого овощная.

— Фруктовая диета? Представляешь, Полина? И что там?

— Ананасы, папайя, манго, бананы, — небрежно отбарабанила буфетчица, словно каждый день только ими и лакомилась.

— Папайя, — повторил Аркадий. — Полина, мы бы с тобой согласились лет семь-восемь постоять в очереди за папайей? Правда, я не уверен, что знаю, как она выглядит. Мне бы картошки вдоволь — и я был бы доволен. Уж точно не похудею. Такую роскошь тратят на таких, как мы! — он обратился к буфетчице: — Вы не могли бы показать нам папайю?

Она испытующе посмотрела на них.

— Нет.

— У нее, наверное, нет никакой папайи, — сказал Аркадий. — Говорит, чтобы произвести впечатление на посетителей… Теперь лучше?

— Если смеюсь, значит, лучше.

— Раньше не слышал, как ты смеешься. На слух приятно.

— Да? — Полина медленно раскачивалась на стуле. Улыбка постепенно сошла с ее лица. — В мединституте мы, бывало, спрашивали друг друга: «Какой самый худший вид смерти?». Теперь, после Руди, я, кажется, знаю ответ на этот вопрос. Вы верите в ад?

— Совершенно неожиданный вопрос.

— Знаете, вы словно дьявол. Вы испытываете от своей работы какое-то тайное удовольствие, будто бы радость в том, чтобы схватить всех, кто проклят. Поэтому-то Яаку и нравится с вами работать.

— А почему ты со мной работаешь? — он был уверен, что она не собирается уходить.

Полина на мгновение задумалась.

— Вы разрешаете мне делать то, что нужно. У вас я участвую в общем деле.

Аркадий понимал, что в этом как раз и заключается трудность. Морг был местом, где все делилось на черное и белое, на живых и мертвых. Полине были присущи полная отстраненность аналитика, слепой детерминизм, что в совершенстве подходило для классификации мертвецов как множества неодушевленных и недвижных образцов исследования. Но патологоанатом, которому приходится участвовать в расследованиях за пределами морга, начинает видеть в погибших живых людей, и тогда при виде трупа на столе он осознает, что случилось самое худшее, и начинает понимать смысл последнего вздоха на земле. Он лишил ее профессиональной отстраненности. В некотором смысле он испортил ее как специалиста.

— Потому что ты хорошо соображаешь, — поставил точку Аркадий.

— Я думала о том, — сказала она, — что вы говорили вчера вечером. У Кима был автомат. Зачем было убивать Руди двумя различными бомбами? Слишком усложненный способ убийства, надо заметить.

— Его нужно было не просто убить, а убить и сжечь. Точнее, сжечь все бумаги и компьютерные дискеты, уничтожить любую информацию, которая могла бы привести его к кому-то другому. Я все больше утверждаюсь в этом мнении.

— Выходит, я помогла.

— За героиню красного труда! — таков был его тост.

Полина допила коньяк и подняла глаза.

— Я слышала, что вы однажды бросили кого-то, — сказала она. — У вас была женщина?

— Откуда ты это знаешь?

— Вы уходите от вопроса.

— Не знаю, что говорят люди. Просто некоторое время меня не было в стране. Потом я вернулся.

— А женщина?

— Она не вернулась.

— Кто же был прав?

«Такой вопрос, — подумал Аркадий, — может задать только тот, кто еще очень молод».

10

Передача началась. «Советский министр обороны, — звучал голос Ирины, — признал, что против мирных жителей Баку были брошены войска с целью предотвращения мятежа и свержения коммунистического режима в Азербайджане. Армия занимала нейтральную позицию, когда азербайджанские экстремисты применяли силу против армянского населения, проживающего в Баку, и проявила крайнюю решительность, когда толпа азербайджанцев пригрозила сжечь партийные помещения. Танки и пехота прорвали заграждения, воздвигнутые азербайджанскими боевиками, и ворвались в город. Были применены разрывные пули. Без всякого повода велся обстрел жилых домов из автоматов. По предварительным данным, во время штурма погибли сотни, а возможно, и тысячи мирных жителей. Хотя Комитет госбезопасности и распространял слухи о том, что азербайджанские боевики будут вооружены станковыми пулеметами, у погибших обнаружены лишь охотничьи ружья, ножи и пистолеты».

Аркадий оставил Полину и поспешил домой, чтобы успеть к первой передаче Ирины. «Сидеть за столом с одной женщиной и торопиться услышать голос другой… До чего же сложна жизнь», — подумал он.

«Официально эту военную операцию представили как акт защиты армянского населения от азербайджанских боевиков, которые предъявляли документы, удостоверяющие их принадлежность к азербайджанскому Народному фронту. Поскольку фронт таких документов не выдает, есть основания подозревать, что это еще одна провокация со стороны КГБ».

Слушая радио, Аркадий переоделся в сухую рубашку и пиджак.

Кто прав? Она? Никакого ответа — ни правильного, ни неправильного. Была бы хоть какая-нибудь определенность: ведь даже знать, что ты ошибаешься, это уже облегчение. Он возвращался в памяти к тем случаям, когда надо было идти вслепую, когда он не знал, что еще можно предпринять. Помнится, он сказал Полине: «Никогда не узнаем».

Ирина тем временем продолжала: «Москва все чаще ссылается на национальные распри, чтобы оправдать продолжающееся пребывание советских вооруженных сил в различных республиках, включая страны Балтии, Грузию, Азербайджан, Узбекистан и Украину. Танки и ракетные установки, которые полагалось пустить на слом в соответствии с заключенным с НАТО соглашением о контроле над вооружениями, направлены вместо этого на базы в республики, выражающие несогласие. В то же время ядерные ракеты вывезены из них в Россию».

Он почти не вслушивался в ее слова. Каждый доходивший до него слух был хуже ее сообщений; сама действительность была намного хуже ее слов. Подобно пасечнику, отделяющему мед от сотов, он слышал только ее голос, не разбирая слов, который сегодня звучал глубже, чем обычно.

Идет ли дождь в Мюнхене? Есть ли на автобане автомобильные пробки? Она могла говорить о чем угодно, он все равно бы слушал ее. Иногда Аркадию хотелось вылететь из окна и покружиться в небе над Москвой. Домой бы он возвращался на звук ее голоса, летел бы к нему, как к влекущему, спасительному маяку.

Когда новости сменила музыка, Аркадий не вылетел на крыльях, а всего лишь вышел из квартиры, держа в руках «дворники». Поставив их на место, он сел за руль и окунулся в полночное уличное движение. Дождь сделал улицы неузнаваемыми, размазав по ветровому стеклу пятна света. На набережной Аркадию пришлось остановиться, чтобы пропустить колонну армейских грузовиков и бронетранспортеров, длинную и медленную, как товарный поезд. Сидя в ожидании, он пошарил по карманам в поисках сигарет, обнаружил конверт и поморщился, узнав письмо, переданное ему Беловым на Красной площади. На конверте тонким почерком было написано его имя. Первые буквы были твердые, острые, а последние неровные, растянутые, написанные слабеющей рукой, не способной уже владеть пером.

Полина спрашивала, какая смерть самая страшная. Свободно держа на ладони письмо, где по его имени ползли тени от скатывавшихся по стеклу капель, Аркадий знал точный ответ. Это когда знаешь, что после смерти о тебе никто не вспомнит, когда знаешь, что ты уже мертвец. У него самого теперь не было такого ощущения и никогда не будет. При одном лишь голосе Ирины он ощущал такой прилив жизни, что каждый удар сердца отдавался радостным волнением. Что же писал отец? «Разумнее всего, — подумал он, — оставить письмо на улице. И пусть дождь смоет его в водосточную канаву, пусть река унесет в море: бумага размякнет и распадется на куски, а чернила поблекнут и растворятся, подобно яду». Вместо этого он сунул письмо обратно в карман.

Минин впустил его в квартиру Руди.

Сыщик был возбужден: до него дошли слухи, что спекуляцию узаконят.

— Это же подрывает основу нашей следственной работы, — говорил он. — Если нельзя преследовать фарцовщиков и менял, то кого же тогда еще?

— Остаются убийцы, насильники и грабители. Работы всегда хватит, — заверил его Аркадий и подал ему пальто и шляпу. Выставить Минина из квартиры было все равно, что выкурить крота из-под земли. — Поспите немного. А я здесь займусь сам.

— Мафия собирается открывать банки.

— Вполне возможно.

— Я все обыскал, — сказал Минин и нехотя шагнул за порог. — В книгах, шкафах и под кроватью ничего не обнаружил. Список на письменном столе.

— Подозрительно чисто, правда?

— Ну…

— Вот именно, — сказал Аркадий, закрывая за Мининым дверь. — Я не боюсь, что на нашу долю не хватит преступлений. В будущем появятся преступники более высокого класса — банкиры, маклеры, бизнесмены. А для этого надо хорошо выспаться.

Оставшись один, Аркадий первым делом направился в кабинет к письменному столу, чтобы посмотреть, нет ли чего нового по факсу. Бумага была чистой, с едва заметной карандашной точкой на обратной стороне, которую он поставил, оторвав сообщения, касающиеся Красной площади. Он взял список Минина. Сыщик вспорол матрацы и осмотрел пружины, проверил ящики буфетов и шкафов, разобрал выключатели, простучал плинтусы, разобрал и собрал всю квартиру. И ничего не нашел.

Аркадий не стал заниматься списком Минина. «Если что и можно найти, — подумал он, — так это то, что открывается внимательному взгляду. Рано или поздно квартира, словно раковина, становится частью человека. Его может в ней и не быть, но он, тем не менее, незримо присутствует — во вмятине на стуле, на снимке, в остатках пищи, в забытом письме, в запахе надежды или отчаяния». Аркадий отчасти придерживался такого подхода из-за слабой технической оснащенности расследования. Милиция вложила большие средства в немецкое и шведское оборудование, в спектрографы и экспресс-анализаторы крови. Но они лежали без дела из-за отсутствия дорогих частей, на которые денег не хватало. Не было компьютерного банка данных крови и номеров машин, не говоря уже о такой недостижимой вещи, как «генетические отпечатки». В распоряжении советских лабораторий судебно-медицинской экспертизы были лишь допотопные наборы почерневших пробирок, газовых горелок и замысловато изогнутых стеклянных трубок, какими на Западе пользовались лет пятьдесят назад. И вопреки всему этому Полине удавалось вытягивать информацию из трупа Руди Розена. Вопреки всему, а не благодаря.

Поскольку цепочка твердых улик не могла быть прочной, советский следователь больше полагался на косвенные свидетельства, психологические тонкости и логику. Аркадий знавал следователей, убежденных, что при надлежащем изучении места убийства они смогут определить пол, возраст, род занятий и даже увлеченность убийцы. Единственной областью, где допускалось процветание психологического анализа, была криминалистика.

Разумеется, советские следователи всегда полагались и на признание обвиняемого. Признание решало все. Но признание, по существу, оправдывало себя только с новичками и простаками. Махмуд или Ким скорее заговорят на латыни, чем сознаются в преступлении.

Так что же на данный момент сказала квартира Руди? А сказала она вот что: «Где Красная площадь?».

Был ли Розен набожен? Нет. Не было ни семисвечника, ни Торы, ни талеса, ни субботних свечей. Всю семейную хронику представляли портреты родителей. А где же фотографии самого Руди или его друзей? Они отсутствовали. Руди был чистюлей. Поражали удивительно гладкие, чистые стены его жилья — ни одного гвоздика на поверхности, ни одного пятна, словно он стер с них и самого себя. Аркадий снял с полок книги и журналы. Здесь были «Бизнес уик» и «Израэль трейд» на английском, что указывало на международные масштабы его амбиций. Говорит ли альбом с марками об одинокой юности? Внутри альбома — тропические рыбы на крупноформатных марках, выпускаемых малыми странами. В бумажном конверте среди неразобранных марок можно было найти все что угодно: царские двухкопеечные, французские «либерте», американские «франклины» и многое другое. И ни одного ценного красного квадратика.

Он взял стопку книг и перешел в спальню, где стал раздумывать над содержимым ночного столика. Здесь резко выделялась ночная маска, которая давала основания полагать, что обильная еда и очистительные таблетки не способствовали спокойному сну.

В спальне не было стула. Аркадий снял ботинки, сел на кровать и сразу услышал, как жалобно заскрипели пружины в предвкушении тяжести тела Руди. Подложил под спину подушки, как, видно, поступал и Руди, и стал просматривать книги.

В каждом уважающем себя доме были классики. Правда, у многих только для того, чтобы казаться образованными. Руди же свои книги читал. Аркадий нашел подчеркнутый карандашом отрывок в «Капитанской дочке» Пушкина, там, где гусар вызвался выучить молодого человека играть на бильярде. «Это, — говорил он, — необходимо для нашего брата служивого… Ведь не все же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на бильярде; а для того надобно уметь играть». «Или бить киями жидов», — было нацарапано под этой строчкой. Аркадий узнал почерк Руди. Он видел его в конторской книге.

В середине «Мертвых душ» Гоголя Руди отчеркнул: «В непродолжительное время не было от него (Чичикова) никакого житья контрабандистам. Это была гроза и отчаяние всего польского жидовства. Честность и неподкупность его были неодолимы, почти неестественны. Он даже не составил себе небольшого капитальца». На полях Руди приписал: «Ничто не меняется».

«Надо сказать, что сегодня еще хуже, — подумал Аркадий. — Благодаря еврейской эмиграции у московской мафии теперь хорошие связи с израильским преступным миром». Он включил телевизор и вновь прокрутил, пропуская кадры, иерусалимскую пленку от Стены плача до казино.

Он то и дело мысленно возвращался к словам Полины: «…слишком много крови».

Он согласен с ней. Если бензин можно сгустить с помощью крови, то при случае его можно сгустить и с помощью десятка других веществ. Совсем недавно он видел кровь в каком-то необычном виде, но никак не мог припомнить, где это было.

Аркадий снова просмотрел египетскую пленку. За окном барабанил дождь, и при виде желтых песков Синайской пустыни становилось теплее: он, как к камину, придвигался поближе к экрану. Аркадий сунул было руку в карман за сигаретами, но вспомнил, что отдал их. Вытащил письмо. Он мог по пальцам пересчитать письма, полученные от отца. Раз в месяц отец писал сыну, когда тот был в пионерлагере. Раз в месяц из Китая — в те времена, когда отношения с Мао были братскими и прочными. Все эти послания были похожи на бодрые военные доклады и заканчивались пожеланиями Аркадию упорно трудиться, вести себя достойно и со всей ответственностью. Всего около двенадцати писем. Еще одно он получил, когда решил поступать в университет, а не в военное училище. Оно запомнилось ему потому, что отец ссылался на Библию, и именно на то, что Господь потребовал от Авраама принести в жертву единственного сына. «Сталин пошел дальше Бога, — писал генерал, — потому что Авраам восславил его еще сильнее. К тому же есть еще сыновья, — следовало далее, — похожие на хилых телят и годные только для жертвоприношения». …Слишком много крови? Его отцу ее всегда было мало.

Отец отрекся от сына, сын отрекся от отца. Один навсегда отрезал будущее, второй — прошлое. «Но, — подумалось Аркадию, — ни у одного не хватило духу заговорить о том времени, когда им придется наконец быть вместе». …Дача. Мальчик и мужчина, сидя на причале, смотрят на ноги, опущенные в сонную теплую воду. Босые ноги не всплывают, не опускаются вглубь — они лениво колышутся у поверхности, как водяные цветы. Еще глубже Аркадию видится колышущееся платье матери, оставшееся в детской памяти как прощальный взмах руки.

…По водам Нила, покачиваясь, сновали одномачтовые суденышки. Аркадий вдруг осознал, что перестал следить за происходящим на экране. Он осторожно, словно бритву, положил письмо обратно в карман, извлек из магнитофона египетскую кассету и вставил мюнхенскую. Теперь он смотрел внимательнее, потому что немного понимал немецкий язык. К тому же хотел отвлечься от письма. Смотрел, разумеется, глазами русского.

«Добро пожаловать в Мюнхен!» — раздалось по-немецки с экрана. На экране появилась гравюра с изображением средневековых монахов, поливающих подсолнухи, поворачивающих надетого на вертел кабана, наливающих пиво. Жизнь, по всей видимости, была не так уж и плоха. Следующие кадры изображали современный, восстановленный Мюнхен. В дикторском тексте ухитрились с некоторой долей хвастовства рассказать о чудесном возрождении из пепла, не упомянув ни о каких мировых войнах, намекнув лишь об «ужасном, прискорбном» бедствии, превратившем город в груду камней.

…От фигурки увешанного колокольчиками шута, вращающейся на часовой башне на Мариенплатц, до похожих на шахматную доску стен Старого суда все исторические здания были прилизаны до неузнаваемости. Практически каждый второй кадр изображал либо пивную на открытом воздухе, либо погребок, словно потребление пива было миропомазанием в знак отпущения грехов (конечно, пивной путч Гитлера не в счет). И все же Мюнхен был, бесспорно, привлекательным городом. Люди выглядели такими состоятельными, что, казалось, они живут на другой планете. Автомашины почему-то выглядели невероятно чистыми, а гудки звучали, словно звонкий охотничий рог. В городских прудах и на реке плавали многочисленные стаи лебедей и уток. А когда в последний раз видели лебедя в Москве?

«Мюнхен хранит памятники архитектуры, воздвигнутые под началом королевских особ, — хорошо поставленным голосом продолжал диктор. — Макс-Иосифплатц и Национальный театр строил король Макс Иосиф, Людвигштрассе — его сын, король Людовик I, Максимилианштрассе — сын Людовика, король Максимилиан II, а Принцрегентштрассе — его брат, принц регент Луитпольд».

Ну а увидим ли мы пивную, откуда Гитлер и его коричневорубашечники начали свой первый преждевременный поход к власти? Увидим ли площадь, где Геринг принял на себя пулю, предназначенную Гитлеру, и тем самым навеки завоевал сердце фюрера? Пройдем ли мы по Дахау? Что поделаешь, история Мюнхена так богата людьми и событиями, что на одну пленку всего не уместить. Аркадий признался себе, что его отношение было несправедливым, предвзятым и разъедалось завистью.

«…В прошлогодний праздник урожая его участники выпили более пяти миллионов литров пива и съели семьсот тысяч цыплят, семьдесят тысяч свиных ножек и семьдесят зажаренных быков».

Что ж, могли бы приехать попоститься в Москву. Чуть ли не порнографическое хвастовство пищей утомляло глаз. После восхождения в горах — заслуженная кружка пива в деревенском трактире.

Аркадий остановил пленку и вернулся к восхождению. Панорама Альп, движущаяся вдоль каменных и снежных откосов к вершине. Туристы в коротких кожаных штанах. Эдельвейс крупным планом. Далеко вверху — силуэты альпинистов. Плывущие облака.

Столики перед гостиницей. Жимолость, вьющаяся вверх по желтой штукатурке. Расслабленные позы отдыхающих после обеда баварцев. Исключение представляет женщина в кофточке с короткими рукавами и в темных очках. Кадр обрывается. Возникающий из облаков инверсионный след, ведущий к реактивному авиалайнеру Люфтганзы…

Аркадий перемотал пленку и вернулся к кадрам, где изображены сидящие за столиками в пивной. Качество пленки было то же, но не было дикторского текста и музыки. Вместо них слышался скрип стульев и шум уличного движения за кадром. Темные очки были не к месту: на профессиональной пленке их следовало бы снять. Он несколько раз прокрутил пленку от Альп до авиалайнера. Облака те же самые. Кадры с изображением пивной вставлены.

…Женщина подняла стакан. Белокурые волосы гривой зачесаны назад, открывая выразительные брови и резко выступающие скулы. Подбородок короткий. Рост средний. Возраст — лет тридцать пять. Темные очки. На шее золотая цепочка. Вязаная, возможно, из хорошей шерсти кофточка с короткими рукавами. Такое сочетание придавало ей скорее чувственную, нежели женскую привлекательность. Красный маникюр. Светлая кожа. Накрашенные губы дерзко, вызывающе полуоткрыты, как тогда, когда Аркадий видел ее сквозь стекло машины. В уголках рта — подобие улыбки… Она беззвучно произносит: «Я тебя люблю».

Это было нетрудно прочесть по артикуляции губ, потому что слова произносились по-русски.

11

— Не знаю, — сказал Яак. — Ты видел ее лучше. Я вел машину.

Аркадий задернул шторы, так что кабинет освещался только светом экрана. На экране видеомагнитофона поднятый стакан, удерживаемый кнопкой «стоп».

— Женщина в машине Розена глядела на нас.

— Она глядела на тебя, — сказал Яак. — Я смотрел на дорогу. Если ты считаешь, что это та же самая женщина, с меня хватит того, что есть.

— Нужно сделать снимки. Чем ты недоволен?

— Нам нужен Ким или чеченцы: Руди убили они. Руди давал тебе ясно понять, что они до него доберутся. Если она немка и мы втянем в это дело иностранцев, то нам придется расширить круг поиска и поделиться с КГБ. Ты знаешь, что из этого выйдет: мы их накормим, а они на нас насрут. Ты им говорил?

— Еще нет. Скажу, когда будет что-нибудь еще, — Аркадий выключил магнитофон.

— Например?

— Фамилия. Может быть, адрес в Германии.

— И ты хочешь обойтись без них?

Аркадий передал пленку Яаку.

— Не нужно их беспокоить, пока не появится что-нибудь определенное. Возможно, женщина все еще здесь.

— Ну и медные же у тебя яйца, — сказал Яак. — Должно быть, звонят, когда ходишь.

— Как у кота с колокольчиком, — ответил Аркадий.

— В любом случае эти проходимцы припишут все заслуги себе, — Яак неохотно взял пленку. Потом его лицо просветлело, и он помахал парой автомобильных ключей. — Взял у Юлии. Разумеется, «Вольво». Выполню твое задание и отправлюсь в колхоз «Ленинский путь». Помнишь грузовик, с которого мне продали радио? Возможно, они что-нибудь видели, когда был убит Руди.

— Радио я принесу, — пообещал Аркадий.

— Принесешь на Казанский вокзал. В четыре я буду встречать мать Юлии в баре «Мечта».

— А Юлии там не будет?

— Ее на Казанский вокзал живьем не затащишь, а поездом приезжает ее мать. Только так я получил машину. Хочешь, подержи радио у себя.

— Нет.

Оставшись один, Аркадий открыл нишу и запер в сейф подлинник мюнхенской кассеты. Он пришел на работу пораньше, чтобы сделать копию. Интересно, кто параноик?

Он открыл окна. Дождь перестал. Но в лужи под окнами продолжало капать. На фоне неба лопатами торчали печные трубы на крышах. Идеальная погода для похорон.

Сотрудник Министерства внешней торговли сказал:

— Для создания совместного предприятия требуется участие советского юридического лица — кооператива или предприятия — и иностранной фирмы. Хорошо бы получить поддержку советской политической организации…

— Иными словами, партии?

— Откровенно говоря, да. Но необязательно.

— Так это капитализм?

— Нет, это не капитализм в чистом виде. Промежуточная стадия капитализма.

— Может ли совместное предприятие вывозить рубли?

— Нет.

— А доллары?

— Нет.

— Действительно, довольно промежуточная стадия.

— Оно может вывозить нефть. Или водку.

— Неужели у нас так много водки?

— Для продажи за границей — да.

— Должны ли совместные предприятия, — спросил Аркадий, — получать ваше одобрение?

— В принципе должны, но иногда они этого не делают. В Грузии и Армении собираются вводить свои порядки, поэтому Грузия и Армения больше ничего не поставляют в Москву, — он хмыкнул. — Ну и хрен с ними.

Кабинет находился на десятом этаже. С востока на запад неслись рваные облака. Заводские трубы, однако, не дымили — из Свердловска, Риги и Минска не подвезли комплектующих.

— Для каких сделок зарегистрирован «ТрансКом»?

— Для ввоза предметов отдыха и развлечений. Его поддерживает Ленинградский райком комсомола… Думаю, это боксерские перчатки или что-нибудь вроде того.

— Игральные автоматы?

— Возможно.

— В обмен на что?

— На персонал.

— На людей?

— Думаю, что да.

— Кто же требуется? Боксеры-олимпийцы, ядерные физики?

— Гиды.

— Для какой страны?

— Для Германии.

— Германия нуждается в советских гидах?

— Возможно.

Аркадию было интересно, чему еще мог поверить этот человек.

— У «ТрансКома» были служащие?

— Двое, — чиновник просмотрел лежавшее перед ним дело. — Должностей много, но занимали их всего два человека: Рудольф Абрамович Розен, советский гражданин, и Борис Бенц, житель Мюнхена. Адрес «ТрансКома» записан на имя Розена. Возможно любое число вкладчиков, но они не названы. Извините, — он прикрыл папку газетой «Правда».

— У министерства есть фамилии гидов?

Чиновник сложил газету пополам, потом еще раз пополам.

— Нет. Знаете, как бывает? Приходят зарегистрировать предприятие по импорту пенициллина, а потом узнаешь, что они ввозят кеды или строят гостиницы. Поскольку для свободного рынка существуют условия, все это становится похожим на увлажнение почвы.

— И что же вы будете делать, когда капитализм достигнет полного расцвета?

— Что-нибудь придумаю.

— Вы изобретательны?

— Конечно, — он вытащил из стола моток шпагата, откусил примерно с метр и положил вместе с «Правдой» в карман пиджака. — Я провожу вас. У меня обед, — чиновники обедали бутербродами с маслом и колбасой, которые они приносили из буфета. Пиджак на сотруднике Министерства внешней торговли болтался, как на вешалке, карманы пообвисли и засалились.

За Ваганьковским кладбищем ухаживали с любовью, но небрежно. Под липами, березами и дубами лежало толстое покрывало из неубранных мокрых листьев, тропинки заросли одуванчиками. Воздух был напоен запахом растительности. Многие из памятников представляли собой высеченные из гранита и черного мрамора бюсты верных последователей дела партии: композиторов, ученых, писателей — приверженцев социалистического реализма. Насупленные брови, повелительный взгляд. Души поскромнее были представлены прикрепленными к надгробным плитам фотографиями. Из-за того что могилы находились за железными оградами, казалось, что лица на памятниках глядят сквозь прутья птичьих клеток. Правда, не все. Первая от ворот могила без ограды принадлежала певцу и актеру Владимиру Высоцкому. Она была буквально завалена омытыми дождем маргаритками и розами. Вокруг раздавалось неумолчное гудение шмелей.

Аркадий догнал похоронную процессию на середине центральной аллеи. За курсантами, несущими звезду из красных роз и подушечки с орденами и медалями, следовала тележка с гробом. За ним — около десятка волочащих ноги генералов в темно-зеленой форме и белых перчатках, два музыканта с трубами и два с помятыми тубами, исполнявшие траурный марш из сонаты Шопена.

Белов шел сзади в гражданской одежде. При виде Аркадия его лицо прояснилось.

— Знал, что придешь, — он с чувством пожал Аркадию руку. — Конечно, неудобно было не прийти. Видел сегодняшнюю «Правду»?

— Видел: брали завернуть продукты.

— Я подумал, что тебе пригодится, — он передал Аркадию статью, аккуратно, видимо, с помощью линейки, вырванную из газеты.

Аркадий остановился прочесть некролог. «Генерал армии Кирилл Ильич Ренко, видный советский военачальник…» Текст был длинный, и он читал, пропуская отдельные места: «…окончил Военную академию имени М.В.Фрунзе. Блестящей страницей в биографии К.И.Ренко являются годы Великой Отечественной войны и его активное участие в ней. Ренко К.И. командовал танковой бригадой. Во время первого мощного наступления немцев был отрезан от своих частей, но, соединившись с силами партизан, продолжал бороться с врагом… мужественно сражался за Москву, принимал активное участие в Сталинградской битве, в операциях по взятию Берлина… После войны отвечал за стабилизацию обстановки на Украине, затем командовал Уральским военным округом». «Иными словами, — подумал Аркадий, — генерал, ставший к тому времени нечувствительным к крови, был послан туда, чтобы чинить массовые расправы над украинскими националистами, причем настолько жестокие, что его пришлось отправить на Урал». «Дважды Герой Советского Союза. Награжден четырьмя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова 1-й степени, двумя орденами Кутузова 1-й степени…»

Белов прикрепил к пиджаку Аркадия значок с помятыми ленточками. Жесткий ежик его волос сильно поредел, в воротник упирался плохо выбритый подбородок.

— Спасибо, — сказал Аркадий, убирая некролог в карман.

— Письмо читал? — спросил Белов.

— Нет еще.

— Отец говорил, что оно все объяснит.

— Представляю, что это за послание, — сказал Аркадий, подумав про себя, что тут нужно не письмо, а толстый том в кожаном переплете.

Генералы шли нестройным шагом. У Аркадия не было желания догонять их.

— Борис Сергеевич, помнишь такого чеченца, Махмуда Хасбулатова?

— Хасбулатова? — Белов с трудом переключился на другую тему.

— Махмуд утверждает, что служил в трех армиях: белой, красной и немецкой. По документам ему восемьдесят лет. Так что в 1920 году, во время гражданской войны, он был десятилетним мальчишкой.

— Ну и что? И у белых и у красных воевало много детей. Страшное было время.

— Где-то в тридцатые — в начале сороковых годов Махмуд служил в Красной Армии.

— Так или иначе служили все.

— Интересно, не был ли отец в феврале 1944 года в Чеченском военном округе?

— Нет, нет, мы шли на Варшаву. Чеченская операция полностью проводилась тыловыми войсками.

— Вряд ли достойна внимания Героя Советского Союза?

— Не стоила и секунды его времени, — подтвердил Белов.

«Поразительно, — подумал Аркадий, — как некоторые люди полностью отходят от дел». Белов ушел из прокуратуры совсем недавно, и теперь, когда Аркадий спрашивает его о главаре чеченской мафии, он ничего не помнит о нем, словно речь идет о событиях сорокалетней давности.

Они молча пошли дальше. Аркадию почудилось, что за ним наблюдают. В мраморе и бронзе возвышались над своими могилами мертвецы. На белом постаменте, как во сне, кружилась балерина. С компасом в руке задумался путешественник. На фоне облаков пилот снимал с лица защитные очки. Каменные лица смотрели хмуро и безрадостно, выражая беспокойство и покой одновременно.

— Само собой, в закрытом гробу, — пробормотал про себя Белов.

Внимание Аркадия отвлекла двигавшаяся по параллельной аллее другая, более длинная процессия. Она следовала за уже пустой тележкой. В оркестре было побольше труб и туб. Среди участников похорон попадались знакомые лица. Вдову с обеих сторон поддерживали генерал Пенягин и прокурор города Родионов. У обоих на рукавах были черные повязки. Аркадий вспомнил, что на днях умер предшественник Пенягина по угрозыску. За Пенягиным и Родионовым медленно шли офицеры милиции, партийные работники и родственники. На лицах застыло выражение скуки и печали. Никто из них не заметил Аркадия.

Процессия, следовавшая за гробом генерала Ренко, свернула в тенистую аллею и остановилась перед свежевырытой могилой. Аркадий огляделся. Советские памятники — не анонимные надгробные камни, так что он познакомился с новыми соседями отца: здесь было изваяние певца, слушающего музыку, написанную на граните; там спортсмен с бронзовыми мускулами держал на плече копье. За деревьями могильщики, опершись на лопаты, затягивались сигаретами. Рядом с открытой могилой почти вровень с землей — небольшая доска из белого мрамора. На Ваганьковском было тесно, порой мужа и жену хоронили поверх друг друга. Слава Богу, не в этот раз.

Когда генералы выстроились у могилы, Аркадий узнал тех четверых, которых видел на Красной площади. При дневном свете Шуксин, Иванов, Кузнецов и Гуль казались еще меньше, будто они — люди, которых он в детстве боялся и ненавидел, — как по волшебству превратились в жуков, одетых в панцири из зеленой саржи и золотой парчи: их впалые груди были украшены рядами орденов, медалей и прочих наград. Они стояли понурив головы и плакали горькими пьяными слезами.

— Товарищи! — Иванов немощными руками развернул листок бумаги и стал читать: — Сегодня мы прощаемся с великим русским человеком, любившим мир, но…

Аркадий неизменно поражался людской вере в ложь. Ведь звучавшие слова имели самое отдаленное отношение к правде. Эти дряхлые ветераны, слезливо прощавшиеся с махровым убийцей, сами были убийцами, хотя не в той мере. Освободи их от артрита в суставах, и они будут орудовать ножом так же решительно, как и во времена своей славной юности. И теперь вот они верили всей этой произносимой над могилой лжи.

Когда Шуксин сменил Иванова, Аркадию захотелось закурить или взять в руки лопату.

— …Сталин, — читал Шуксин. — Его имя для меня по-прежнему священно.

…Любимый генерал Сталина — так называли отца. Когда другие генералы попадали в окружение, не имея ни продовольствия, ни боеприпасов, у них хватало духу сдаться в плен и сохранить жизнь своим подчиненным. Ренко же никогда не сдавался. Он бы не сдался, даже если бы ему командовать было некем, кроме мертвецов. Немцам никак не удавалось взять его в плен. Он прорвался к своим через линию фронта и присоединился к обороне Москвы. На знаменитой фотографии они вдвоем со Сталиным, словно два дьявола, защищающих ад, изучают план метрополитена, намечая планы переброски войск со станции на станцию.

Подошла очередь кругленького Кузнецова. Он говорил, балансируя на краю могилы.

— Сегодня, когда делается все, чтобы оклеветать нашу славную армию…

Голоса напоминали глухое дребезжание треснувшей струны. Аркадий, может быть, и пожалел бы их, если бы не помнил, как они, словно тени его отца, собирались на даче на затягивавшиеся почти до утра ужины и пьяными голосами пели песни, неизменно заканчивая их ревом «ур-р-а-а-а!»

Аркадий не совсем понимал, зачем он пришел. Может быть, ради Белова, который все еще лелеял надежду на примирение отца с сыном. Может, ради матери: ведь ей придется лежать бок о бок со своим убийцей. Он шагнул, чтобы стереть грязь с белой плиты.

— Советская власть, положившая на святой алтарь двадцать миллионов жизней… — бубнил Кузнецов.

— «Нет, не превратились они в жуков, — думал Аркадий. — Такое сравнение слишком мягко, совсем в духе Кафки. Это, скорее, дряхлые трехногие псы, выжившие из ума, но еще злые, готовые кинуться в драку».

Гуля покачивало. Его увешанный орденами и медалями зеленый мундир висел как на вешалке. Он снял фуражку, обнажив пепельно-седые волосы.

— Я вспоминаю последнюю встречу с Кириллом Ильичом Ренко, — Гуль положил руку на гроб из темного дерева с медными ручками. — Это было совсем недавно. Мы вспоминали товарищей по оружию, память о которых вечно горит в наших сердцах. Мы говорили о нынешнем периоде сомнений и самобичевания, так не похожем на наше время железной решимости. Я хочу передать вам слова генерала: «Тем, кто поливает партию грязью, тем, кто забывает об исторических грехах евреев, тем, кто извращает нашу революционную историю, позорит и опошляет наш народ, я говорю: мое знамя было, есть и навсегда останется красным».

— Ладно, с меня достаточно, — сказал Аркадий Белову и пошел обратно по аллее.

— Будут еще выступать, — догнал его Белов.

— Поэтому я и ухожу.

Гуль продолжал пустословить.

— Мы надеялись, что и ты что-нибудь скажешь. Теперь, когда его нет в живых…

— Борис Сергеевич, если бы я расследовал смерть своей матери, я бы арестовал отца. И с радостью бы пристрелил его.

— Аркаша…

— Сама мысль, что этот монстр тихо скончался в своей опочивальне, будет преследовать меня всю жизнь.

Белов сказал упавшим голосом:

— Это было не так.

Аркадий остановился и заставил себя успокоиться.

— Ты говорил о закрытом гробе. Почему?

Белов с трудом отдышался.

— В конце были очень сильные боли. Он говорил, что от него остался только рак. Ему не хотелось такой смерти. Сказал, что предпочитает уйти достойно.

— Он застрелился?

— Прости меня. Я был в соседней комнате. Я…

У Белова подкосились ноги. Аркадий усадил его на скамейку. Он чувствовал, что вел себя по-дурацки: надо было бы раньше поинтересоваться этим. Белов порылся в кармане, повернулся к Аркадию и передал ему пистолет. Это был черный наган с четырьмя тупыми отполированными, как старое серебро, пулями.

— Он просил передать тебе.

— Генерал всегда обладал чувством юмора, — сказал Аркадий.

Когда Аркадий вернулся к воротам, у киоска рядом с могилой Высоцкого шла оживленная торговля. Выглянуло солнце. Поклонники певца, умершего десять лет назад и популярного, как никогда прежде, покупали значки, плакаты, открытки и кассеты с его записями. Вокруг ворот расположились нищие — старушки в белых платочках, с темными от солнца лицами; безногие калеки на костылях и на тележках с роликами. Они окружали выходящих из небольшой желтой кладбищенской церквушки. К церковной ограде были прислонены обтянутые крепом крышки гробов и венки, свитые из еловых веток и гвоздик. Семинаристы торговали с карточного столика Библией, заламывая высокую цену.

Пистолет отца лежал в кармане. Аркадий чувствовал легкое головокружение и с трудом ориентировался в происходящем. Он одинаково ясно видел и жест человеческой печали — вдову, протирающую фотографию на надгробном камне, — и птаху, выклевывающую из могилы червяка. Он был не в состоянии на чем-нибудь сосредоточиться. В ворота въехал похоронный автобус. Из его передней двери вышли родственники. Сзади выкатился гроб, соскользнул и громко стукнулся о землю. Девочка из числа провожающих скорчила комическую гримасу. По крайней мере, так показалось Аркадию. За воротами все еще толклись сослуживцы Родионова и Пенягина. У Аркадия не было желания встречаться с кем-либо из знакомых, и он скользнул в церковь.

В церкви толпились верующие и просто любопытствующие. Все на ногах. Скамей не было. Обстановка напоминала переполненный людьми вокзал, только с благовонием ладана вместо табачного дыма и невидимым хором голосов, возносивших к сводчатому потолку хвалу Господу вместо громкоговорителя. Повсюду были выполненные в византийском стиле иконы с потемневшими от времени ликами святых в серебряных окладах. Возле окон вместо свечей горели лампады. На полу стояли удобно размещенные жестянки с маслом для лампад. Свечи, в зависимости от размера, продавались по тридцать, по пятьдесят копеек и по рублю. Поставленные людьми «за упокой души» или «во здравие», они мирно горели в начищенных до блеска медных подсвечниках. Кажется, Ленин говорил, что религия — опиум для народа… Женщины в черном с медными подносами, покрытыми красным плюшем, собирали пожертвования. Слева в киоске можно было купить открытки с изображениями святых и иконки массового производства. Справа в открытых гробах лежали усопшие с зажженными вокруг них свечами на подставках из кованого чугуна.

В соседнем приделе священник, нажимая рукой на голову мальчика, учил его кланяться и показывал, как следует креститься — тремя пальцами, а не двумя. Толпа оттеснила Аркадия в «чертов угол», где исповедовались. В инвалидной коляске сидел, выжидающе глядя, священник с длинной серебряной, как сияние месяца, бородой. Аркадий почувствовал себя вторгшимся в чужой мир, потому что его неверие не было привычной данью существующему строю. Это был яростный бунт сына, сознательно восставшего против отца. Хотя отец его тоже не был верующим. Вот мать, так она за все доброе, что дала ей вера, потихоньку, втайне от всех, посещала те немногие церкви, которые пока что еще были открыты в сталинской Москве.

…Падали на поднос копейки. С оплывающих свечей капал воск. Пел церковный хор. Голоса, дискант за дискантом, поднимались ввысь, обращаясь с мольбой ко Всевышнему: «Господи, услышь и узри нас!». Нет уж, подумал Аркадий, лучше молить, чтобы он ничего этого не видел и не слышал. «Спаси и сохрани нас, Боже! — взывали голоса. — Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй!»

На что-что, а на милость генералу рассчитывать не приходилось.

Обогнув ипподром, Аркадий выехал на улицу Горького, поставил на крышу синий сигнал, нажал на сирену и помчался по осевой. Регулировщики в накидках жезлами освобождали ему путь. Снова пошел дождь, налетая порывами и раскрывая зонтики прохожих. У Аркадия не было сейчас определенной цели. Просто ему нужен был шум разлетающейся из-под колес воды, ее потоки на ветровом стекле, несущиеся навстречу огни и расплывающийся свет витрин.

Доехав до гостиницы «Интурист», Аркадий, не тормозя, круто свернул на проспект Маркса. Дождь превратил широкую площадь в озеро, которое, словно моторные лодки, преодолевали, поднимая волны, такси. «Двигайся быстрее и проскочишь сквозь время, — подумал он. — Вон улица Горького снова стала Тверской, проспект Маркса переименовывают в Охотный ряд, а проспект Калинина — вон он впереди — снова стал Арбатом». Он представил, как по городу, заглядывая в окна и пугая младенцев, растерянно бродит призрак Сталина. Или, еще хуже, видит старые названия и ничуть не путается.

Сквозь завесу дождя Аркадий вдруг рассмотрел регулировщика, остановившего такси посреди площади. Справа путь закрывали грузовики, слева шли встречные машины. Он резко нажал на педаль, изо всех сил стараясь удержать свои «Жигули». В свете фар мелькнули изумленные лица милиционера и шофера такси.

Аркадий выскочил из машины. У регулировщика поверх фуражки — водонепроницаемый капюшон. В одной руке шоферские права, в другой — синенькая пятерка. Лицо шофера такси вытянулось, брови от испуга поползли вверх. Обоих, казалось, молнией ударило, и теперь они ждали, когда грянет гром.

Милиционер глядел на бампер чудом остановившейся машины.

— Чуть не убили! — он помахал размокшей пятеркой. — Черт с ним, пускай это взятка! Паршивая пятерка! Можно меня уволить, расстрелять, но зачем же давить?! За пятнадцать лет работы получаю двести пятьдесят в месяц. Думаете, можно прокормить на это семью? Во мне две пули, а мне, вроде как компенсацию, дали светофор. Что, убивать меня теперь из-за взятки?

— Вы не пострадали? — спросил Аркадий таксиста.

— Никаких проблем, — он схватил права и нырнул в машину.

— А вы? — спросил Аркадий регулировщика, чтобы успокоить совесть.

— Все в порядке, товарищ, — козырнул офицер. Когда Аркадий отвернулся, он заговорил смелее: — Будто сами никогда не прихватывали лишнего. Чем выше, тем больше. А на самом верху вообще золотое корыто.

Аркадий сел в «Жигули» и закурил. Заводя машину, он заметил, что милиционер ради него остановил все движение.

По набережной поехал осторожнее. Главная теперь забота — стоит ли вылезать из машины, чтобы поставить «дворники»? Стоит ли снова мокнуть только для того, чтобы улучшить обзор? Какая, собственно, в этом разница для хорошего водителя?

Облака неслись в том же направлении, что и Аркадий. Дорога спустилась вниз, к плавательному бассейну, где раньше стоял храм Христа Спасителя. Помимо воли, он въехал на тротуар и остановил машину. Глупо. Храм был взорван по распоряжению Сталина. Много ли москвичей помнят это чудо архитектуры? И тем не менее они вспоминают о нем, говоря о бассейне. Выйдя наружу, чтобы установить «дворники», он тут же отказался от своего намерения. «Жигули» были похожи на грязную колымагу, сплошь облепленную мокрыми листьями, а отсутствием воздуха изнутри напоминали тесную, душную могилу. Ему требовалось пройтись пешком.

Был ли он взвинчен? Он полагал, что да. Но разве не в таком состоянии постоянно находились все? Есть ли кто-нибудь, кто мог бы похвастаться, что всегда совершенно спокоен?.. Группку деревьев справа от Аркадия накрыло паром из бассейна. Аркадий спустился вниз, вскарабкался наверх, на противоположный склон, держась за стволы, пока не добрался наконец до металлических поручней, холодных и влажных на ощупь. Поднялся на бетонную площадку.

Миновав запертые и закрытые ставнями раздевалки, он подошел к воде. С ее поверхности поднимался пар — не отдельными клочьями, а белой плотной массой. Это был самый большой плавательный бассейн в Москве, настоящий завод по производству тумана, плотно обволакивающего все вокруг и заставляющего слезиться от хлора глаза. Аркадий опустился на колени. Вода была гораздо теплее, чем он предполагал. Он думал, что бассейн закрыт. Но фонари горели, и сквозь туман пробивалось натриевое сияние. Он услышал плеск воды, потом — не слова, нет! Вроде как кто-то напевал. Аркадий не мог с уверенностью сказать, откуда доносились звуки, но явственно слышал: кто-то не спеша шел по периметру бассейна. Кто бы это ни был, он не то чтобы фальшивил, а пел лениво, прерываясь, так, как поют, когда уверены, что никто не слушает. По легкости шагов и по голосу Аркадий догадался, что это женщина — возможно, уборщица или спасательница, чувствующая себя здесь в привычной обстановке.

Туман искажал все до неузнаваемости. Аркадий вспомнил, как однажды на траулере старый моряк целый час слышал далекий звук маяка. На самом же деле это гудело в горлышке открытой бутылки в десяти метрах от него. «Чаттануга-чу-ча», — напевала женщина. Внезапно она замолчала, словно растворилась в тумане. Ожидая, когда пение раздастся вновь, Аркадий попытался закурить, но спичка тут же погасла, а от сигареты остались раскисшая бумага да табак: вымокли вместе с ним под дождем. Он услышал мелодию с другой стороны, где-то прямо над головой. Затем голос переместился еще выше, почти на уровень фонарей, стал тише… и совсем смолк. До Аркадия донеслось поскрипывание трамплина. В пару мелькнуло что-то белое и послышался мягкий всплеск чистого вхождения в воду.

Аркадий едва удержался от соблазна поаплодировать необычному во всех отношениях, как он думал, прыжку: ведь надо было отыскать лестницу, на ощупь подняться по ступенькам на самый верх, подойти, не потеряв равновесия, к краю трамплина, предварительно нащупав его пальцами ног, и наконец оттолкнуться от него и полететь… в никуда. Он думал, что услышит, как она вынырнет, представил ее себе опытной пловчихой, перемещающейся в воде сильными, медленными толчками. Но, кроме шума барабанящего по воде дождя и беспорядочных звуков движения по набережной, ничего не слышал.

«Эй, — позвал Аркадий. Немного постояв, он пошел вдоль бассейна. — Эй! Кто здесь?»

12

Посетители бара «Мечта» на Казанском вокзале сидели с чемоданами, спортивными сумками, картонными коробками и пластиковыми мешками, так что Аркадий с приемником Яака мало чем от них отличался. Мать Юлии, крепкая деревенская женщина в кроличьей шубке, в джинсовой юбке и ажурных чулках (донашивала обычно то, что ей подбрасывала длинноногая дочь), с аппетитом поглощала сосиски с пивом. Аркадий заказал себе чаю. Яак на полчаса опаздывал.

— Видите ли, она даже не желает встретить мать, даже не может прислать Яака! Прислала чужого человека, — женщина оглядела Аркадия. От его пиджака пахло химчисткой, карман отвис под тяжестью пистолета. — Что-то ты не похож на шведа.

— А глаз у вас наметанный.

— Известное дело… Чтобы уехать, ей нужно мое разрешение. Для того и вызвала. А сама не соизволила даже прийти к поезду. Принцесса…

— Взять еще сосиску?

— Деньги транжирить умеешь.

Подождав еще полчаса, Аркадий отвел ее к очереди на такси. Плотным туманом затянуло огни на шпилях двух других вокзалов, расположенных на противоположной стороне Комсомольской площади. Таксисты, приближаясь к длинной веренице ожидающих, замедляли ход, прикидывали, что могут иметь, и проезжали мимо.

— На трамвае, наверное, быстрее.

— Дочка говорила, чтобы я, если понадобится, попробовала вот это, — мать Юлии помахала пачкой «Ротманса», и тут же резко тормознув, возле них остановился частник. Плюхнувшись на переднее сиденье и опустив стекло, она сказала: — Предупреждаю, ни в какой кроличьей шубе домой не поеду. А может, и совсем не вернусь.

Аркадий направился обратно в бар.

…Казанский вокзал с крышей, напоминающей шатер, был своего рода «воротами на Восток». На табло в зале ожидания то и дело менялись надписи с указанием прибывающих и отправляющихся поездов. Стоящий на постаменте с вытянутой вперед рукой Ленин странным образом походил на Ганди. У девушки-таджички красовалась на голове косынка с люрексом, из-под невзрачного плаща выглядывали неширокие пестрые шаровары. В ушах блестели золотые сережки. Туда-сюда сновали носильщики-татары с тележками. Аркадий узнал казанских мафиози в черных кожаных куртках, совершавших обход своих проституток — накрашенных русских девок в джинсах. В углу зала, в киоске, переписывали кассет, завлекая народ звуками ламбады. Аркадий, как последний болван, тащил в руке приемник. Уезжая из дому, он целый час глядел на него, прежде чем заставил себя вернуть его законному владельцу. Словно только этот приемник и был способен принимать «Радио „Свобода“. Ну ничего, у него будет свой!..

На платформе армейский патруль выискивал дезертиров. В кабине локомотива Аркадий увидел раздетого по пояс мускулистого мужчину, сидевшего за пультом управления, и женщину в свитере и комбинезоне. Он не рассмотрел их лиц, но представил себе их жизнь на колесах — представил, как они едят и спят под стук дизеля, как перед ними проплывает в окне вся страна.

Переполненный зал ожидания вполне мог сравниться с сумасшедшим домом или тюрьмой. Бесчисленные ряды лиц были подняты в сторону немого изображения на экране телевизора: там кружились в танце парни и девчата в национальных костюмах. Милиционеры расталкивали спящих пьяниц. Узбеки целыми семьями вповалку лежали на огромных тюках, вмещавших все их скромные пожитки. Рядом с баром два узбекских подростка в вязаных спортивных шапочках сражались с «ларцом сокровищ». Опустив пятак, они манипулировали рукояткой, соединенной с механическим захватом, заключенным в стеклянный ящик. Дно ящика было покрыто песком. На песке лежали призы: тюбик зубной пасты размером с сигарету, зубная щетка со щетиной в один ряд, бритвенное лезвие, плиточка жвачки, кусочек мыла. В случае удачи эти «сокровища» можно было получить со скользящего подносика, предварительно подняв их с помощью захвата, но они все упорно вываливались из механической руки. Подойдя поближе, Аркадий разглядел, что «призы» находились в ящике не один год: пожелтевшая щетина, скрученная обертка, растрескавшееся мыло… Их никогда не заменяли новыми, а просто время от времени перекладывали с места на место. Но ребят это не останавливало. Они играли с азартом. Весь смысл игры заключался для них в том, чтобы хоть на секунду удержать захватом какой-нибудь из предметов.

Аркадий вернулся в бар. Яака по-прежнему не было. Прождав еще полтора часа, Аркадий поднялся. Где же Яак?

Колхоз «Ленинский путь» находился к северу от Москвы, на Ленинградском шоссе. Укутанные от моросившего дождя в платки женщины, стоя на обочине, протягивали навстречу проезжавшим мимо машинам букеты цветов и ведра с картошкой.

Свернув с шоссе, Аркадий сразу попал на разбитую проселочную дорогу, пролегавшую меж потемневших изб с крашеными наличниками и домов поновее, построенных из шлакоблока. По дороге и по задворкам бродили черно-белые коровы. В конце деревни дорога раздваивалась. Аркадий свернул туда, где колея была поглубже.

Все Подмосковье покрыто ровными картофельными полями. Картошку убирали, как и прежде, вручную, согнувшись. На уборку посылали студентов и солдат. И тем и другим было не угнаться за колхозниками, без устали наполнявшими мешки. Однако после них на поле оставалось много неубранных клубней. На этот раз никого не было видно, только легкий туман, взрытая земля да столб пламени вдали. Дорога привела Аркадия к куче горящих картонных коробок, старых мешков и отходов после очистки кукурузных початков. В деревне имели обыкновение сжигать накопившийся мусор. Правда, делали это обычно не по вечерам и не под дождем.

На некотором удалении от места свалки находились загоны для скота, сараи, скотный двор, гараж, стояли два грузовика, тракторы и цистерны для воды и горючего. «Где-то должен быть сторож», — подумал Аркадий и посигналил, но никто не ответил. Он вышел из машины и, не успев опомниться, ступил в воду, смешанную с помоями, которая заливала двор из переполненной открытой ямы. Острый запах извести перекрывал запахи скотного двора. Всюду плавал мусор, кое-где проглядывали кости животных. Пламя тем временем, несмотря на моросящий дождь, поднялось еще выше. Местами оно бушевало, местами еле теплилось. С верха горевшей кучи скатилась жестянка и остановилась рядом с парой аккуратно поставленных мужских ботинок. Аркадий взял один и тут же выронил: ботинок обжигал пальцы.

Двор освещался ярким светом костра. Тракторы были допотопных моделей, с ржавыми узкими колесами, но грузовики совершенно новые. Один из них был тот, с которого Яак купил приемник. Вдоль сарая стояли жатки, пресс-подборщики, плуги, сплошь поросшие вьюнком. Из загонов не доносилось ни звука: ни хрюканья, ни позвякивания колокольчика.

Гараж был открыт. Выключатели не работали, но света было достаточно, чтобы Аркадий мог разглядеть белый четырехдверный «Москвич» с московским номером, зажатый между канистрами с бензином и шинами. Двери машины были заперты.

Скотный двор имел бетонное покрытие. С одной стороны размещались стойла, с другой — помещение для забоя скота. На стене висело пальто. Только спустя некоторое время Аркадий рассмотрел, что это туша свиньи на крюке, подвешенная вниз головой. Под ней стояло ведро, накрытое черной от запекшейся крови марлей. Рядом была прислонена длинная лопатка для размешивания жидкости. В бетонном полу имелись желоба для стока крови, сходившиеся в центре, у отверстия. У печи стояли колоды для разделки туш, мясорубки и огромные котлы для сала. На колодах — флаконы с этикеткой «Желчь бурого медведя. Высшего качества». На другой их стороне была наклеена этикетка на китайском языке. Были также флаконы с надписями: «Олений мускус» и «Толченый рог». Последние претендовали на индонезийское происхождение и на способность оказывать омолаживающее действие.

Двустворчатые ворота сарая были приоткрыты, покосившись там, где ломом был выломан замок. Аркадий распахнул их. До самого потолка возвышались штабеля нераспакованных магнитофонов, проигрывателей, компакт-дисков, персональных компьютеров, дискет и видеоигр. На вешалках висели спортивные костюмы и костюмы «сафари», на плитах итальянского мрамора стояла японская копировальная машина — словом, склад при таможне, если бы не картофельное поле. Он понял, что колхоз «Ленинский путь» уже давно не колхоз. На полу лежал молитвенный коврик, на карточном столике — домино и газета «Грозненская правда».

Аркадий вышел из сарая. Костер горел неровно — то вспыхивал на стружках, то еле теплился на отсыревшем сене. Вымазанная красками ветошь горела цветом своих красок. Он вытащил из костра горящую рукоятку мотыги, пошуровал ею в огне, но не нашел ничего, кроме фирменных названий на обгоревших коробках: «Найк», «Сони», «Лавс»…

Отойдя назад, он заметил в отражении огня узкую полоску следов, тянущихся между скотобойней и сараем к высоким зарослям травы, за которой скрывались два небольших земляных вала, насыпанных неизвестно для чего. Цементные ступеньки в конце одного из них вели к стальной крышке люка с винтовым запором, заклиненным перекладиной с тяжелым висячим замком.

Второй вал заканчивался таким же люком, но без перекладины. Аркадий открыл люк и спустился вниз. Пришлось пригнуться — было тесновато. Зажигалка давала мало света, но достаточно для того, чтобы разглядеть, что он находится в армейском бункере. Командные бункеры — заглубленные в землю железобетонные оболочки вроде этой — строились в свое время повсюду вокруг Москвы на случай ядерной войны. Потом их законсервировали. В убежище была хорошая вентиляция, имелись надежные средства контроля за радиацией. На длинном пульте связи стояла дюжина телефонов. Аркадий узнал два из них: такие же допотопные радиотелефоны были у него на службе. Имелась даже быстродействующая система «Искра», аппарат и микширующее устройство были в исправности. Он снял наушник, и его ударило статическим электричеством. Удивился, что линия вообще еще действует.

Вернулся во двор. Залившая землю вода не позволяла рассмотреть следы, оставленные машинами. Аркадий обошел вокруг — следов никаких, кроме тех, что оставил сам, когда ехал. Его вдруг осенило, что если покрышки грузовиков и тракторов не измазаны известью, то, значит, вода стала переливаться через край ямы совсем недавно. Следов затопления нигде больше не было.

В свете пламени затопленное пространство казалось расплавленным золотом, но Аркадий знал, что при дневном свете разлившаяся вода будет похожа на разбавленное молоко. Он определил на глаз размеры квадратной ямы: примерно пять на пять. Опустил в нее палку: глубина по меньшей мере два метра. На поверхность всплыл предмет, напоминающий круглое полено, и перевернулся, обнаружив круглые щеки, вислые уши и пятачок. Под воздействием извести тушка поросенка стала совершенно гладкой. Потом она перевернулась и снова ушла на дно. Сверху осталась плавать лишь склеившаяся от пены щетина. Воздух пропитался зловонием, более интенсивным и стойким, чем простой запах гнили.

Аркадий дотянулся палкой до середины ямы. Палка наткнулась на металл. Металл и стекло. Двигаясь по периметру, он разглядел под поверхностью воды очертания автомобиля. Ему вдруг стало трудно дышать. И не только из-за запаха. Почудилось, что из машины доносится голос Яака, будто Яак стучит по крыше «Вольво» и пронзительно кричит. И не то чтобы звук из ямы проникал наружу, а просто Аркадий ощущал его всем своим существом.

Он снял пиджак и ботинки и нырнул. С закрытыми глазами, помня об извести, он добрался до боковой дверцы, нащупал ручку и потянул ее на себя. Безуспешно. Аркадий вынырнул, глубоко вздохнул и нырнул снова. Тут же на поверхность, толкаясь друг о друга и задевая Аркадия, точно пытаясь оттеснить его от машины, всплыли невидимые ранее предметы. Когда он вынырнул во второй раз, вода была покрыта поднявшимися со дна тухлыми кусками, распространявшими вокруг запах смерти.

В третий раз ему удалось упереться ногами и приоткрыть слегка дверцу. Этого было достаточно. По мере проникновения воды в машину давление выравнивалось, с каждой секундой все быстрее. Затем вода хлынула в открывшуюся дверь, засасывая с собой Аркадия. Он вслепую ощупал переднее сиденье, затем перебрался на заднее, с которого начал всплывать Яак.

Вода засосала дверцу, и та закрылась. Не открывая глаз, Аркадий нащупал внутреннюю ручку, нажал — никакого результата. Он никак не мог отыскать точку опоры для ног, повсюду натыкаясь на Яака. Ему не без труда удалось опустить стекло, и когда машина наполнилась водой и дверца ослабла, от оттолкнулся ногами, увлекая за собой своего товарища.

Выбравшись на край ямы, Аркадий вытащил из нее Яака. Глаза эстонца были широко открыты, волнистые волосы спутались, словно шерсть ягненка. Он был весь какой-то чересчур холодный, ни на что не реагировал, пульса не было ни на запястье, ни на шее, зрачки остекленели. Аркадий пробовал сделать ему искусственное дыхание — дышал изо рта в рот, стучал по грудной клетке, поднимал и опускал его руки — до тех пор, пока не увидел, что Яак никак не отреагировал на крупную каплю дождя, попавшую ему в самый зрачок. Рука Аркадия непроизвольно нащупала на затылке Яака небольшое входное отверстие. Выходного не было. «Малый калибр. Пуля осталась под черепной коробкой», — отметил Аркадий.

На забитую отбросами поверхность воды вынырнула еще одна свиная туша. На этот раз размером побольше. Аркадий вдруг понял, почему ему было трудно выбраться из машины: на заднем сиденье было не одно, а два тела. Он вытащил и второе, положив его рядом с бездыханным Яаком. Это был человек постарше, не кореец и не чеченец, лицо раскисшее и измазанное грязью, но знакомое. Убит тем же путем: отверстие в затылке диаметром с кончик мизинца. Аркадий узнал его еще и по черной траурной повязке на левом рукаве. Это был Пенягин.

Что делал начальник уголовного розыска вместе с Яаком? Как он оказался в колхозе «Ленинский путь»? Если приехал за откупными, то с каких пор этим стали заниматься сами генералы? Аркадий едва удержался от соблазна скинуть его обратно в яму.

Вместо этого он расстегнул китель Пенягина и вынул министерское удостоверение, паспорт и партбилет. Внутри виниловой обложки билета к мокрой щеке Ленина прилип листок с номерами телефонов.

Автомобильные ключи, обнаруженные в кармане Пенягина, подошли к стоявшему в гараже «Москвичу». Под его приборным щитком покоился портфель, набитый картонными папками, перевязанными ленточками, с атрибутами советского чиновника — директивами и справками из министерства, проектами отчетов и двумя апельсинами с куском ветчины, завернутым в сводку новостей ТАСС.

Аркадий запер портфель и машину, стер с дверцы свои отпечатки, положил ключи в карман брюк Пенягина и вызвал по радио из своей машины подкрепление. Затем вернулся к Яаку и вытащил из его карманов ключи. Два ключа были от дома, а третий, большой, годился разве что открывать ворота средневекового замка. Ключи от «Вольво», по всей видимости, оставались в машине. Тот, кто утопил ее в яме, вероятно, включал двигатель.

Аркадий постоял возле Яака. Стоило ли ввязываться в это дело? Ему было нестерпимо жарко. Он увидел, что костер разгорелся еще сильнее. Пламя гудело, несмотря на дождь. Он вспомнил слова Руди: «…занятие, совершенно законное в других странах». Ким завел их дальше, чем хотелось. Яак же оказался слишком близко. Ради чего? Дело обстояло значительно хуже, чем представлялось… С вершины пирамиды свалился пылающий картонный ящик и покатился, освещенный снаружи и изнутри. Потом он стукнулся о землю, развалился на части и с шипением погас в грязной жиже.

Аркадий опрокинул ведро воды на голову, грудь и спину. Ожидая прибытия людей по своему вызову, он разжег печь на бойне — благо, картона и угля хватало. Двор теперь был освещен, как цирк, генератором, фонарями, аварийным фургоном, пожарной машиной и двумя судебно-криминалистическими передвижными лабораториями и кишел силуэтами снующих туда-сюда солдат внутренних войск в полном боевом снаряжении. В помещении же бойни кроме Аркадия находился лишь один человек — прокурор города Родионов, который держался в тени у дверей. В колеблющихся отблесках пламени печи тревожно металась тень висевшей на крюке свиньи. Вода разлетелась брызгами у ног Аркадия и стекла по желобам к отверстию в полу.

— Ким и чеченцы, вероятно, работали вместе, — сказал Родионов. — Я думаю, беднягу Пенягина похитили и привезли сюда, а застрелили до или после. Потом убили и сыщика. Согласны?

— Если Ким убивает Яака, это вполне понятно, — ответил Аркадий. — Но зачем кому-то понадобилось брать на себя хлопоты убивать начальника уголовного розыска?

— Вы сами ответили на свой вопрос. Совершенно очевидно, что они хотели устранить такого опасного противника, как Пенягин.

— Это Пенягин-то опасный?

— Пожалуйста, поуважительней, — Родионов глянул на дверь.

Аркадий подошел к колоде, на которой поверх привезенной из прокуратуры одежды лежало полотенце. Рядом были ботинки и пиджак. Та одежда, которую он снял с себя, годилась только для того, чтобы ее сжечь. Он стал вытираться.

— Зачем здесь внутренние войска? Где обычная милиция?

— Не забывайте, — сказал Родионов, — мы не в Москве. Вызвали людей, которые оказались ближе.

— Это точно. Явились они быстро и, судя по их виду, готовы ринуться в бой. Может быть, я чего-то не знаю?

— Все вполне ясно, — ответил Родионов.

— Я бы хотел объединить это с расследованием дела Розена.

— Со всей определенностью скажу вам «нет». Убийство Пенягина — покушение на всю систему правосудия. Я не собираюсь докладывать Центральному Комитету, что мы объединили дело генерала Пенягина с расследованием убийства обычного спекулянта. Даже не верится, что сегодня утром мы с Пенягиным были вместе на похоронах. Представляете, какой это для меня удар?

— Я вас видел.

— А вы что делали на кладбище?

— Хоронил отца.

— Правда? — пробормотал Родионов, будто ожидал менее будничного объяснения. — Соболезную.

Двор был так ослепительно залит светом ламп, что, глядя на него сквозь открытую дверь, можно было подумать, что он весь объят пламенем. Когда «Вольво» стали вытаскивать лебедками из ямы, вода сверкающими струями хлынула из машины.

— Я объединю расследования убийств Розена и Пенягина, — сказал Аркадий, надевая брюки.

Родионов вздохнул, словно его ставили перед необходимостью принять трудное решение:

— Нужно, чтобы кто-нибудь занимался исключительно делом Пенягина. Нужен «свежий» человек, более объективный.

— Кого же вы назначаете? Ведь кто бы это ни был, ему понадобится время, чтобы изучить дело.

— Необязательно.

— Собираетесь привлечь кого-нибудь, совершенно не имеющего отношения к делу?

— Ради вас же самого, — Родионов старался показать расположение к Аркадию. — Начнут говорить, что если бы Ренко отыскал Кима, то Пенягин был бы жив. Начнут винить вас в трагической гибели сыщика и генерала.

— У нас нет доказательств, что Пенягина похитили. Нам известно только то, что он здесь.

Родионов страдальчески поморщился:

— Такие намеки и домыслы рождаются сами по себе. Учтите, вы слишком тесно связаны с этим делом.

Аркадий заправил рубашку в брюки и сунул в ботинки голые ноги.

— Так кому же вы поручаете расследование?

— Молодому человеку, который более энергично возьмется за дело. К тому же он очень хорошо знаком с делом Розена. Так что проблема координации действий совсем отпадает.

— И кто же это?

— Минин.

— Мой Минин?! Крошка Минин?

Родионов заговорил жестче.

— Я уже с ним говорил. Мы повышаем его в звании, так что он будет пользоваться равными с вами полномочиями. Мне кажется, мы совершили ошибку, вернув вас в Москву, слишком расхвалили, слишком многое вам позволили. Будьте осторожнее, не то ушибетесь больнее, чем раньше. Уверен, Минин не только энергично возьмется за дело, но и проведет его более целенаправленно.

— Какую бы глупость ему ни приказали, он разобьется в доску, а выполнит. Он здесь?

— Я просил его не приезжать, пока вы не уедете. Пришлите ему отчет.

— Расследования будут частично совпадать?

— Нет.

Аркадий уже было взял с колоды для рубки мяса пиджак, но положил его обратно.

— Что вы хотите этим сказать?

Отвечая, Родионов осторожно ступал по полу.

— Это критический момент, требующий решительных действий. В лице Пенягина мы не просто потеряли человека, это удар по правоохранительным органам. Все наши усилия — и прокуратуры, и милиции — должны быть подчинены одной цели: найти и арестовать виновников. Мы все должны пойти на жертву.

— Чем же должен пожертвовать я?

Прокурор с сочувствием поглядел на него. «У партии еще остались великие актеры», — подумал Аркадий.

Родионов сказал:

— Минин возьмет на себя и расследование дела Розена. Оно будет частью этого дела, как это предлагали и вы. Я прошу завтра передать ему все досье и доказательства по делу Розена, а также отчет о событиях этой ночи.

— Это дело принадлежит мне.

— Хватит спорить. Вашего сыщика убили. Минин назначен на новую должность. У вас нет группы и нет расследования. Знаете ли, мы, видимо, требовали от вас слишком многого. Вы, должно быть, еще не пришли в себя после похорон отца.

— Пока что нет.

— Отдохните, — сказал Родионов. Передавая Аркадию пиджак, он задел карманом за кафельную стенку. — Боже мой, какая старина! — воскликнул он, когда Аркадий достал наган.

— Фамильная реликвия.

— Не цельтесь в меня, — отшатнулся прокурор.

— Никто и не целится.

— Не угрожайте мне.

— Я вам не угрожаю. Просто удивляюсь: вы с Пенягиным были на кладбище, чтобы почтить… — он постучал пистолетом по голове, вспоминая.

— Асояна. Пенягин сменил Асояна, — прокурор двинулся к двери.

— Верно. Я никогда не видел Асояна. Забыл, от чего умер Асоян?

Но прокурор уже вышел во двор.

13

На обратном пути Аркадий остановился у жилого дома близ стадиона «Динамо». Синий свет над дверью отделения милиции, располагавшегося в крайнем подъезде, казался вывеской ночного бара. На улице подвыпивший мужчина и взъерошенная женщина вели «семейную беседу». Он что-то говорил, а она хлестала его по щекам. Он опять что-то говорил — и опять получал по физиономии. При каждом ударе он наклонялся вперед, как бы соглашаясь с нею. Другой пьяный, в хорошей, но перепачканной одежде, ходил кругами, волоча по земле прямую, как костыль, ногу.

В самом отделении дежурный офицер пытался утихомирить раздетого по пояс и ослепшего от метилового спирта пьяницу, который все пытался взлететь, взмахивая татуированными руками и как бы дирижируя хором раздававшихся из камер голосов. Проходя мимо, Аркадий, не открывая, показал свое удостоверение. Возможно, и он был странно одет, но в этой компании выглядел вполне пристойно. Наверху, где все двери были обиты серым дерматином, висела доска с фотографиями ветеранов афганской войны. В Ленинской комнате, где собирались для политической и моральной подготовки, на длинных столах, накрыв лица полотенцами, храпели милиционеры.

Ключ Яака подошел к двери, ведущей в застеленную линолеумом комнату со стенами, выкрашенными в желтый цвет. Поскольку «секретный» кабинет в отделении служил нескольким сыщикам, работавшим в разное время, мебель здесь была весьма скромная, а убранство и того скромнее: у окна друг против друга стояли два стола, четыре стула, четыре массивных довоенных сейфа из железных листов; к стене клейкой лентой были прикреплены рекламный плакат с изображением автомобиля, футбольная афиша и плакат, возвещающий о какой-то выставке. Через открытую боковую дверь проникали запахи расположенного рядом туалета.

На столах стояли три телефона — городской, внутренний и прямой, на Петровку. В ящиках столов лежали пачки фотографий давно разыскиваемых лиц, описания угнанных машин и календари десятилетней давности. У ножек столов линолеум был в шрамах от сигарет.

Аркадий сел и закурил. Он всегда считал, что в один прекрасный день Яак удерет в Эстонию, перевоплотится в ярого националиста и будет героически защищать свою неоперившуюся республику. Он считал, что Яак был способен на другую жизнь. Не такую, как эта. Разница между ним и Яаком, живым или мертвым, была не так уж и велика.

Сначала он позвонил к себе на работу.

Ему ответили со второго звонка: «Минин слушает».

Аркадий положил трубку.

Только совсем наивный человек мог задать вопрос, почему Минин не поехал в колхоз «Ленинский путь». Аркадий по опыту знал, что существует два вида расследования: один для того, чтобы собрать сведения, другой, более распространенный, чтобы их скрыть. Второй был намного труднее, потому что здесь требовалось, чтобы кто-то один был на месте преступления, а другой контролировал поступление информации, никуда не выезжая. Как начальнику Аркадия, Родионову надо было находиться в колхозе. Минину же, усердному Минину, получившему повышение по службе, было доверено собрать сведения, свидетельствующие о связи между погибшим мученической смертью генералом Пенягиным и Руди Розеном.

Аркадий вытащил список телефонных номеров, который он обнаружил в партбилете Пенягина. Первый принадлежал Родионову, два других были московские, не известные ему. Он глянул на часы: два часа ночи — время, когда все порядочные граждане должны быть дома. Он снял трубку городского телефона и набрал один из незнакомых номеров.

— Да? — спокойно ответил сонный мужской голос.

— Я звоню насчет Пенягина, — сказал Аркадий.

— Что с ним?

— Он умер.

— Ужасная новость, — голос оставался отчетливым, тихим, еще более спокойным. — Кого-нибудь задержали?

— Нет.

Последовала пауза, затем голос исправил свою ошибку:

— Я хотел сказать: «Как это случилось?».

— Убили. В колхозе.

— С кем я говорю? — безукоризненное произношение само по себе было необычным — словно береза, покрытая заграничным лаком.

— Произошло осложнение, — сказал Аркадий.

— Какое осложнение?

— Сыщик.

— Кто это?

— Разве вы не хотите знать, как он погиб?

На другом конце наступила пауза. Аркадий, казалось, слышал, как напряженно думали на том конце.

— Я знаю, кто это.

Телефон замолк, но Аркадий успел узнать голос Макса Альбова. Пусть они виделись всего час, но это было недавно и в присутствии Пенягина.

Он набрал другой номер, словно рыболов, забрасывающий ночью крючок в темную воду в ожидании, когда же клюнет.

— Алло! — на этот раз была женщина — голос нисколько не сонный, наоборот, старается перекричать телевизор.

— Я звоню насчет Пенягина.

— Секунду!

Ожидая, Аркадий слышал, как какой-то американец рассказывал какую-то скучную историю, перемежаемую взрывами и стрельбой.

— Кто это? — к телефону подошел мужчина.

— Альбов, — ответил Аркадий. Он не то чтобы говорил так же гладко, как журналист, но удачно подражал его интонациям. К тому же ему помогал шум на другом конце провода. — Пенягина нет.

— Зачем ты звонишь?

— Там возникли проблемы, — сказал Аркадий.

— Не придумал ничего хуже, чем позвонить. Удивляюсь: такой тертый мужик — и на тебе! — голос твердый, с юморком и самоуверенностью удачливого руководителя. — Не надо паниковать в середине игры.

— Я беспокоюсь.

Послышался щелчок удачно посланного мяча, взрыв аплодисментов и восторженные крики «банзай!». Теперь Аркадий мог представить картину бара, выкрашенного в цвета «Мальборо», и довольных игроков в гольф. Слышался звон кассового аппарата и — чуть тише — отдаленные позвякивания игральных автоматов. Он мог также представить начинающего уже беспокоиться Борю Губенко, прикрывающего ладонью трубку.

— Что сделано, то сделано, — сказал Боря.

— А как насчет сыщика?

— Кому-кому, а тебе-то известно, что этот разговор не для телефона, — разозлился Боря.

— Что дальше? — спросил Аркадий.

Была глубокая ночь. Из телевизора доносился голос американского диктора Аркадий почти ощущал теплый свет экрана, однообразие международных новостей, которые должны повсюду сопровождать бизнесменов. «Когда-то спасти Россию собирались американцы. Потом собрались спасать Россию немцы. Кто бы на этот раз ни собрался спасать Россию, он не минует Бориного гольф-клуба, — подумал Аркадий. — Японцы всегда уходят последними, обычно говорит он».

— Что будем делать? — повторил Аркадий.

Слышно было, как вновь ударили по мячу. Отскочил ли он от одного из стоящих в цехе деревьев или же, посланный умело, летит далеко, к задней стене из зеленой парусины?

— Кто это? — спросил Боря и повесил трубку.

И оставил Аркадия… ни с чем. Во-первых, Аркадий не записывал разговоры. Во-вторых, что толку из того, если бы и записывал? Он не выудил никаких признаний, ничего такого, чего нельзя было бы объяснить сонным состоянием, шумом, недоразумением, плохой связью. Что из того, что у Пенягина были номера их телефонов? Ведь Альбова представили как одного из друзей милиции, а Борин гольф-клуб охранялся милицией. Что из того, что Альбов и Губенко знакомы? Оба они — общительные жители новой Москвы, не отшельники. Аркадий ничего не мог доказать, кроме того, что Яак попал в колхоз в связи с делом Розена, что его убили и что эстонец найден в одном автомобиле с Пенягиным. Он же, Аркадий, запорол дело Розена, не поймал Кима, а все собранные им улики в данный момент захватил Минин.

Зато, пусть Яака нет в живых, но он был хорошим сыщиком. Аркадий просмотрел все ящики столов, заглянул под них, а потом достал большой ключ Яака. У каждого тайного сыщика был свой сейф — запертое на замок хранилище результатов его работы. Аркадий поочередно пробовал открыть ключом каждый из четырех допотопных сейфов, пытаясь нащупать секретное устройство, пока наконец последний замок не поддался и не распахнулась железная дверь, открывая три полки личной жизни Яака. На нижней полке лежали перевязанные красной ленточкой старые папки — кладовая профессиональной памяти Яака. На верхней полке — личные вещи: фотографии мальчика и мужчины на рыбалке; того же мальчика и мужчины с моделью самолета; подросшего мальчика в военной форме, в котором уже можно узнать Яака, позирующего рядом со счастливой, но с достоинством улыбающейся женщиной. Они стоят на ступеньках дачи. Глаза Яака — на свету, глаза матери — в тени. Снимок солдат, поющих в палатке; Яак тот, что с гитарой. Восьмилетней давности документы о разводе, разорванные на куски и снова склеенные. Любительский снимок Яака с Юлией, тогда еще темноволосой. Тоже разорванный и склеенный. Изображение смазанное: катались на аттракционе.

На средней полке — серая книжечка Уголовного кодекса, набитая размочаленными листами каждодневно поступающих данных; бланки протоколов расследований, обысков, допросов; красный справочник с именами сыщиков Московской области; россыпью патроны к «Макарову» с медными гильзами; оперативное фото Руди; снимок юного Кима из милицейского архива; сделанные Полиной снимки черного рынка и обгоревшего корпуса машины Руди. Кроме того, служебный конверт. Аркадий вскрыл его и обнаружил немецкую видеопленку, которую он давал Яаку, и два проявленных кадра. Значит, Яак получил снимки.

Это были фотографии женщины из пивной. На обратной стороне одной из них Яак написал: «Надежным источником опознана как Рита, эмигрировавшая в Израиль в 1985 году».

Аркадий понял, что источником была Юлия. Если Рита вышла за еврея и уехала, Юлия могла ее помнить.

Израиль? Сочетание белокурых волос, черного свитера и золотой цепочки отпечаталось в его сознании как классический немецкий стиль, полные же сочные губы и очертания скул были явно славянскими. Почему же тогда она оказалась на мюнхенской, а не на иерусалимской пленке? Почему в таком случае Аркадий видел эту женщину в машине Руди и перехватил ее взгляд, который говорил, что он сам и «Жигули» были ей хорошо знакомы? Почему ее губы на видеопленке шептали слова: «Я тебя люблю»?

Второй снимок ничем не отличался от первого. На его обратной стороне Яак написал: «Опознана портье гостиницы „Союз“ как г-жа Бенц. Немка. Прибыла 5.VIII, выехала 8.VIII». Два дня назад.

Гостиница «Союз» не принадлежала к лучшим гостиницам Москвы, но зато была ближе всего к тому месту, где они с Яаком видели ее вместе с Руди.

Зазвонил городской телефон. Он поднял трубку.

— Кто это? — послышался голос Минина.

Аркадий положил трубку и тихо вышел.

Теперь они наверняка уже следят за его квартирой. Аркадий поехал по южной набережной реки, остановил машину и пошел пешком, чтобы стряхнуть сон.

Ночью Москва прекрасна. На днях, когда они с Полиной сидели в кафе, он вспомнил стихотворение Ахматовой:

Я пью за разоренный дом, за злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем, и за тебя я пью,

За ложь меня предавших губ, за мертвый холод глаз,

За то, что мир жесток и груб, за то, что Бог не спас.

Полина, романтическая душа, упросила его прочитать еще раз.

Москва была именно таким разоренным домом. Городской пейзаж ночью казался наполовину выгоревшим. И все же уличный фонарь выхватывал вдруг из темноты чугунные ворота, ведущие во двор, где стройные липы окружали лежащего на пьедестале мраморного льва. Другой освещал лазурный, усеянный золотыми звездами купол церкви. Словно все, что не было уродливо, осмеливалось показать себя в Москве только ночью.

Аркадий поразился собственной ожесточенности. Он был готов терпеть окружавшие его подлость и продажность, если бы мог более или менее успешно заниматься своим делом. Его собственная порядочность стала для него раковиной, средством и отвергать и принимать всеобщий хаос. «Не прячься от этого противоречия, точнее, от лжи», — говорил себе Аркадий. Но никуда не денешься, он все же потерял Руди и Яака, даже не напал на след Кима, возможно, навредил Полине. Какая же от него польза? Чего он хочет?

Ему хотелось быть где-то очень далеко. Много лет он терпел, но последнюю неделю, с тех пор как услышал по радио голос Ирины, чувствовал, как безжалостно, секунда за секундой, уходит время.

Если так, то, может быть, он живет не в том городе? Можно ли убежать от самого себя, от того, что связывает тебя с прошлым?

Центральный телеграф на улице Горького работал двадцать четыре часа в сутки. В четыре часа утра его главный зал был обычно заполнен телеграфирующими домой индусами, вьетнамцами, арабами, а также советскими гражданами, отчаянно пытающимися связаться с родственниками в Париже, Тель-Авиве и на Брайтон-Бич. Воздух отдавал пеплом, и привкус его оставался на губах. Люди сидели над телеграфными бланками, составляя текст телеграмм. Мужчины комкали забракованные листки, женщины, задумавшись, сидели над взятым у окошка бланком. Сбившись в кружок, сочиняли послания семейные группы — как правило, смуглые, в блестящих косынках. Время от времени в зал заходил кто-либо из охраны: удостовериться, что никто не расположился на скамейке. По другую сторону высокой перегородки молча подавляли раздражение служащие. Они подолгу шепотом обсуждали свои дела по телефону, повернувшись спиной, читали книжки или потихоньку исчезали соснуть хоть чуть-чуть. Их недовольство объяснялось тем, что в эту смену нельзя было побегать по магазинам. Часы на стене показывали время: 4.00 в Москве, 11.00 во Владивостоке, 22.00 в Нью-Йорке.

Аркадий стоял у перегородки, изучая две одинаковые фотографии: одну — русской проститутки, уехавшей в Израиль, другую — хорошо одетой немецкой туристки. Соответствовали ли полученные данные действительности? У Яака, возможно, был ответ.

На обороте телеграфного бланка Аркадий изобразил машину Руди, указал, где примерно находились Ким, Боря Губенко, чеченцы, Яак и он сам. Сбоку добавил имя: Рита Бенц.

На другом бланке написал: «ТрансКом», а рядом — «Ленинградский райком комсомола, Руди, Борис Бенц».

На третьем стояло: «Колхоз „Ленинский путь“. Пенягин, убийца Руди (возможно, чеченцы). Судя по крови, Ким. И конечно, Родионов.

На четвертом: «Мюнхен, Борис Бенц, Рита Бенц». Далее следовал знак икс, спрашивавший Руди, где Красная площадь.

На пятом: «Игральные автоматы. Руди, Ким, „ТрансКом“, Бенц, Боря Губенко».

Фрау Бенц была связующим звеном между черным рынком и Мюнхеном и служила контактом между Руди и Борисом Бенцем. Поскольку у Бори Губенко тоже были игральные автоматы, не входил ли и он в «ТрансКом»? Кому было легче всего познакомить Руди с маловероятными компаньонами из комсомольского спортклуба, как не бывшему футбольному кумиру? А если Губенко был участником «ТрансКома», то, значит, он знал и Бориса Бенца.

Наконец Аркадий нарисовал схему фермы, обозначив дорогу, двор, загоны, скотный двор, сарай, гараж, костер, «Вольво», яму. Он проставил расстояния, указал стрелкой север, потом добавил схему скотного двора, пометив ведро, накрытое марлей с запекшейся кровью.

Он раздумывал о зоомагазине под жильем Кима, о полке с кровью дракона и о крови в машине Руди. В этой связи он вспомнил о Полине. Чтобы позвонить по автомату, нужна была двухкопеечная монета. Он нашел одну в кармане и набрал Полинин домашний телефон.

Голос был низким — спросонья, но она быстро пришла в себя.

— Аркадий Кириллович?

— Яака убили, — сказал он. — Дело передают Минину.

— У вас неприятности?

— Слушай: мы с тобой не друзья; ты всегда с подозрением относилась ко мне; ты видела, что расследование заходит в тупик.

— Другими словами?

— Держись подальше.

— Вы не можете мне этого приказать.

— Я тебя прошу, — прошептал он в трубку. — Пожалуйста.

— Позвоните мне, — помолчав, сказала Полина.

— Когда все образуется.

— Я заберу факс Руди и поставлю на свой номер. Можете оставить весточку.

— Будь осторожна, — он повесил трубку.

Внезапно на него навалилась усталость. Он запихнул бланки в карман с пистолетом и сел, откинувшись на край скамьи. Сомкнув глаза, он тут же задремал. Ему чудилось, что он катится вниз, в темноту, по мокрому глинистому холму, медленно и беззвучно перекатываясь под силой собственной тяжести. У подножия холма — пруд. Кто-то нырнул раньше него, и по воде расходятся круги. Он тоже упал в воду, утонул… и тут же по-настоящему заснул.

Глаза на дряблом небритом лице уставились на него. В руке черный пистолет. Грязные, в мозолях, пальцы трясутся. В другой руке — удостоверение Аркадия… Окончательно проснувшись, он увидел ряды орденских колодок на засаленном пиджаке, безногого мужчину на деревянной тележке. Рядом с тележкой — два обитых резиной чурбачка для рук. На лице выдаются зубы в стальных коронках. Изо рта несет, как из выхлопной трубы. «Не человек, а автомобиль», — подумал Аркадий.

Мужчина сказал:

— Искал бутылку, ничего больше. Не знал, что нарвусь на генерала. Извиняюсь.

Он опасливо вернул Аркадию пистолет — рукояткой вперед. Аркадий забрал свое удостоверение.

Человек колебался.

— Нет лишней монеты? Нет так нет, — он взял чурбачки, готовый удалиться.

Аркадий посмотрел на часы: ровно пять.

— Постой, — сказал он.

Его вдруг осенило. Пока мысль не утратила остроты, он положил в один карман пистолет, в другой — удостоверение и достал схему фермы. На чистом бланке, стараясь припомнить как можно точнее, он изобразил интерьер сарая: дверь, стол, штабеля коробок с видеомагнитофонами и компьютерами, вешалки с одеждой, копировальную машину, домино, номер «Грозненской правды» на столе, молитвенный коврик на полу. На схеме фермы стрелкой обозначил север. Теперь, когда он об этом думал, то вспомнил, что коврик был новенький, не вытертый ни коленями, ни лбом, он лежал по линии восток — запад. А ведь Мекка находилась от Москвы точно на юг.

— Двушка есть? — спросил Аркадий. — За рубль.

Нищий достал из-за пазухи кошелек, порылся и достал монету.

— Еще сделаешь из меня бизнесмена.

— Банкира.

Он звонил с того же телефона, что и Полине.

В кои-то веки он чувствовал, что преимущество на его стороне. Родионов не привык, чтобы его ставили в тупик. Аркадию это было привычно.

14

В Вешках, на краю города, Москва-река, казалось, заблудилась в зарослях осоки и тростника, не решаясь покинуть деревню. Неумолчно квакали лягушки, в утренней воде отражались гоняющиеся за насекомыми ласточки, туман обволакивал островки лилий.

Аркадий еще в детстве плавал здесь на лодке. Они с Беловым лавировали меж камышей, распугивая уток и почтительно следуя за лебедями, которые прилетали сюда на лето. Сержант вытаскивал лодку на берег, и сквозь лабиринт переулков и вишневых садов они поднимались в деревню купить свежих сливок и разноцветных леденцов. Солнце неизменно вставало позади церковной колокольни, сплошь усеянной воронами.

Деревню окружал заросший буйной растительностью и на удивление неухоженный старый лес. Плотной стеной стояли березы, ясени, широколистые буки, лиственницы, ели, дубы, куда с трудом проникали редкие солнечные лучи. Вокруг царили покой и кипучая деятельность одновременно: проделывали в земле ходы землеройки и кроты, взлетали в воздух кучи хвойных иголок, когда заяц покидал свое убежище, стучали клювами дятлы, отыскивая себе пищу под корой деревьев, монотонно гудели насекомые. Вешки были мечтой каждого русского, идеальной дачной деревней.

Ничто не изменилось. Аркадий шел по знакомым ему тропинкам. Те же одиноко стоящие дубы, теперь не такие темные и могучие, как казалось в детстве. Стайка березок с бледными трепещущими листьями. Кто-то когда-то пытался заложить сосновую аллею, но вокруг сосенок проклюнулись и поднялись другие деревца и заглушили их. Тропинки терялись в зарослях папоротника, плюща и обильного подроста.

Метрах в пятнадцати левее белочка с пушистыми ушками раскачивалась на одной из нижних веток, сердито цокая на лежащее на земле пальто. Минин поднял голову, чем еще больше рассердил зверька. Аркадий разглядел также в кустах ветровку, а слева от Минина еще и брючину. Прячась за деревьями, он свернул направо.

Дойдя до дороги, Аркадий остановился. Она стала уже, в щебенке появились новые проплешины. Аркадий увидел бегуна в тренировочном костюме — черноглазого парня с ввалившимися щеками, поглядывавшего на лес. На велосипеде проехала женщина, за ней протрусил терьер. Когда она отъехала достаточно далеко, Аркадий вышел на открытое пространство.

В одну сторону от него дорога тянулась еще метров пятьдесят, затем поворачивала вправо, то приближаясь, то удаляясь от высоких черных ворот, обрамленных зеленью деревьев. В другой стороне, всего метрах в десяти от Аркадия, стояли прокурор города Родионов и Альбов. Прокурор удивился, увидев его, хотя Аркадий явился в назначенный час и в назначенное место. «Некоторым не по нутру не поспать даже только одну ночь», — подумал Аркадий. Родионов с сердитым видом шагал негнущимися ногами, словно трещал мороз, а не начинался хороший летний день. Альбов же был в твидовом пиджаке, в брюках спортивного покроя; он источал аромат освежающего лосьона и выглядел хорошо выспавшимся и отдохнувшим.

— Я говорил Родионову, что не найдем вас, — сказал он вместо приветствия. — Наверное, не раз здесь бывали?

Родионов проворчал:

— Считалось, что вы вернетесь на работу и напишете отчет о том, что произошло на ферме. Но вы сначала исчезли, а потом вдруг стали звонить и требовать, чтобы мы встретились черт знает где.

— Не совсем так, — ответил Аркадий. — Давайте пройдемся, — и он неторопливо двинулся к воротам.

Родионов остановился.

— Где отчет? Где вас носило?

Дорога все еще была в густой тени. Альбов удовлетворенно смотрел на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь стену деревьев.

— Ведь у Сталина было несколько дач вокруг Москвы? — спросил он.

— Это его любимая, — сказал Аркадий.

— Уверен, что ваш отец частенько бывал здесь.

— Сталин любил пить и беседовать всю ночь. По утрам они прогуливались здесь. Обратите внимание, все старые деревья — ели. За каждой из них стоял охранник, да так, чтобы его было не видно и не слышно. Теперь, конечно, другое время.

По обе стороны дороги послышался треск — кто-то, стараясь не отстать, ломился сквозь заросли.

Родионов выходил из себя:

— Вы так и не написали отчет.

Аркадий полез в карман — Родионов отскочил в сторону. Но вместо пистолета Аркадий достал пачку аккуратно исписанных желтых листков бумаги.

— Нужно было напечатать на бланках, — сказал Родионов. — Хотя ладно. Почитаем, когда вернемся на работу.

— А потом? — спросил Аркадий.

Родионов приободрился. Отчет, даже в рукописном виде, свидетельствовал о том, что противник уступил.

— Всех нас потрясла смерть нашего друга, генерала Пенягина, — промолвил он. — И мне понятны ваши чувства в связи с гибелью вашего сотрудника. И тем не менее ничто не оправдывает вашего исчезновения и ваших диких обвинений.

— Каких обвинений? — спросил Аркадий, продолжая шагать. Пока что он ни словом не обмолвился о своих звонках Альбову и Губенко. Молчал и Альбов.

— Ваше сумасбродное поведение, — добавил Родионов.

— В каком смысле? — спросил Аркадий.

— Ваше исчезновение, — повторил Родионов. — Ваше неэтичное нежелание принимать участие в расследовании убийства Пенягина только из-за того, что не вам поручили его возглавить. Ваше упрямое помешательство на деле Розена. Видно, Москва вам не по плечу. Для вашей же пользы вам надо поменять обстановку.

— Значит, вон из Москвы? — бросил Аркадий.

— Это не понижение в должности, — сказал Родионов. — Факт остается фактом, что преступность процветает не только в Москве. Есть по-настоящему горячие точки. Я всегда отпускаю следователей, если в них нуждаются. Кроме дела Розена, за вами других не числится.

— В таком случае куда?

— В Баку.

Аркадий невольно рассмеялся.

— Так Баку же не просто не Москва. Он даже не Россия.

— Они просили самого лучшего следователя. Вам предоставляется возможность восстановить свою репутацию.

В условиях трехсторонней гражданской войны между азербайджанцами, армянами и армией, да еще к тому же стычек между наркомафиями, Баку представлял собой Майами и Бейрут, вместе взятые.

Метрах в двадцати позади, отряхивая пальто, на дорогу вышел Минин, что и для других послужило сигналом выйти из-за деревьев. Вернулся черноглазый парень в тренировочном костюме и побежал трусцой рядом с Мининым.

На глазах Аркадия непринужденная прогулка превратилась в парад войск.

— Возможность начать все заново, — сказал он.

— Только так, — согласился Родионов.

— Думаю, вы правы — самое время уехать из Москвы, — заметил Аркадий. — Только я думал не о Баку.

— Куда или когда ехать, не вам определять, — возразил Родионов.

Они дошли до ворот, которые вблизи оказались не черными, а темно-зелеными. Над двойными деревянными створками, обитыми стальными листами, находилась площадка для часовых со сторожевыми башнями по бокам. Путь преграждал полосатый шлагбаум — защита от любопытных. Но как тут устоять? Аркадий перешагнул и погладил рукой все еще любовно выкрашенную гладкую перекладину. Отсюда черные лимузины проезжали еще пятьдесят метров до дачи, где проходили затяжные ужины, а после полуночи составлялись списки, которые переводили многих граждан, пока те еще спали, из числа живых в число покойников. Иногда на дачу привозили детей, чтобы украсить ими прием на открытом воздухе или чтобы вручить кому-то букет, но всегда в дневное время, словно только под солнцем они были в безопасности.

«Это ворота в замок дракона, — подумал Аркадий. — Даже теперь, когда дракон мертв, воротам надо бы быть обугленными, а дорога должна быть исцарапана его когтями. На ветвях должны висеть кости. Солдаты в шинелях должны были бы остаться здесь, по крайней мере, в виде статуй». Вместо всего этого сверху одиноко смотрел глаз широкоугольного объектива сторожевой телекамеры.

Родионов его не заметил.

— Минин будет…

— Заткнись! — цыкнул Альбов и поглядел на линзы объектива. Улыбайся! — и добавил, обращаясь к Аркадию: — На дороге еще есть камеры?

— На всем ее протяжении. Экраны на даче. За нами внимательно следят и все записывают на пленку. Как-никак, историческое место.

— Разумеется. Сделай что-нибудь с Мининым, — тихо сказал Родионову Альбов. — Не нажимай на силу. Убери отсюда этого дурака.

Озабоченный, но источающий доброжелательность, Родионов помахал Минину. Альбов повернулся к Аркадию, выражая всем видом, что готов играть по-честному.

— Мы же друзья и заботимся о вашем благополучии. У нас были все основания встретиться с вами и поговорить в открытую. Кто-то сейчас наблюдает за нами по телевизору и думает, что мы любители птиц или просто интересуемся историей.

— Боюсь, что Минин не похож ни на того ни на другого, — заметил Аркадий.

— Это уж точно, — согласился Альбов.

Родионов удалился, чтобы отослать Минина прочь.

— Спали? — спросил Аркадия Альбов.

— Нет.

— Ели?

— Нет.

— Плохо, когда все время приходится торопиться, — в голосе Альбова чувствовалась искренность. Но звучали и командные нотки, словно он председательствовал на собрании. Камера на воротах сталинской дачи изменила положение. Держа сигарету в зубах, Альбов добавил: — А со звонком сделано умно.

— Ваш номер был у Пенягина.

— Тогда это напрашивалось само собой.

— У меня лучшие мысли всегда приходят сами по себе.

К этому времени Альбову должно было стать известно, что Аркадий звонил и Боре. Возникал вопрос: чьи еще номера записал Пенягин?

Когда вернулся Родионов, Альбов вынул из кармана прокурора отчет.

— Телеграфные бланки, — сказал Альбов. — Он всю ночь был на Центральном телеграфе.

Родионов, взглянув на камеру, пробормотал:

— А мы-то перекрывали вокзалы, известные адреса, улицы.

— Москва большая, — сказал в оправдание прокурора Аркадий.

— Телеграммы посылали? — спросил Аркадия Альбов.

— Это мы узнаем, — твердо сказал Родионов.

— Через денек-другой, — согласился Аркадий.

— Он нам еще угрожает, — вышел из себя Родионов.

Альбов сказал:

— Смотря чем. В этом весь вопрос. Если ему что-нибудь известно о Пенягине, сыщике или Розене, он по закону обязан сообщить своему начальнику, то есть тебе, или ведущему дело следователю, то есть Минину. Иначе его сочтут сумасшедшим. Сегодня на улицах полно сумасшедших, так что никто его не станет слушать. Кроме того, он обязан выполнять приказы. Если ты пошлешь его в Баку, он туда и должен ехать. Может стоять под своей камерой хоть весь день. Выхода у него нет. Прожектора здесь не светят: захватите его сегодня ночью, а завтра он проснется уже в Баку. Ренко, скажу вам по собственному опыту: если нет ничего взамен, придется все время быть в бегах. А ведь у вас ничего нет, правда?

— Правда, — согласился Аркадий. — Но у меня другие планы.

— Какие еще планы?

— Я собирался продолжать расследование дела Розена.

Родионов посмотрел на дорогу.

— Теперь этим занимается Минин.

— Я ему не помешаю, — сказал Аркадий.

— Как это не помешаете? — спросил Альбов.

— Я буду в Мюнхене.

— В Мюнхене? — удивленно поднял голову Альбов, словно услышал пение незнакомой птицы. — А что же вы будете искать в Мюнхене?

— Бориса Бенца, — ответил Аркадий. Он не упомянул имя женщины, потому что не был уверен, так ли ее зовут на самом деле.

Родионов застыл на месте, словно сбился с шага.

Альбов посмотрел под ноги, огляделся вокруг, и наконец на его лице появилась удивленная и вместе с тем восхищенная улыбка.

— Ну, знаешь, это у него в крови, — сказал он Родионову. — Когда немцы быстро продвигались к воротам Ленинграда и Москвы, когда Сталин терял миллионы солдат, а Красная Армия в беспорядке отступала, один командир-танкист не отступил ни на шаг. Немцы думали, что поймали генерала Ренко в ловушку. Но они так и не поняли, что ему просто нравилось быть у них в тылу, и чем больше было крови и паники, тем больше его это устраивало. Сын — копия отца. Он в ловушке? Нет, он то тут, то там. Одному Богу известно, где он появится в другой раз.

— Завтра в семь сорок пять утра есть прямой рейс на Мюнхен, — сказал Аркадий.

— Вы в самом деле верите, что прокуратура выпустит вас из страны? — спросил Альбов.

— Абсолютно уверен, — ответил Аркадий. И у него действительно появилась такая уверенность, как только он увидел реакцию Родионова на имя Бориса Бенца — непроизвольное выражение злобы и страха, словно у загнанного в угол борова. До этого момента имя ничего не значило, но в одно мгновение Аркадий оценил, как сказал бы Руди, высокую рыночную стоимость Бориса Бенца.

— Если бы министерство и пожелало, от нас это не зависит, — сказал Родионов. — Заграничные расследования входят в компетенцию госбезопасности.

— На днях на Петровке вы говорили, что мы вступили в Интерпол и непосредственно сотрудничаем с иностранными коллегами. Со мной будет только сумка с личными вещами. Никакой проверки не потребуется.

— Лично я мог бы ехать хоть завтра, — сказал Родионов. — Но для вас ведь нужен заграничный паспорт и указание министерства. На это уйдут недели.

— В Центральном Комитете есть двенадцать комнат. Все, чем там занимаются, так это на месте делают паспорта и визы. Люфтганза, рейс 84, — сказал Аркадий. — Не забудьте, немцы народ пунктуальный.

— Есть выход, — вступил в разговор Альбов. — Можно лететь не в качестве следователя, должностного лица прокуратуры, а как частное лицо. Если министерство сможет сделать паспорт, да к тому же у вас есть американские доллары или немецкие марки, тогда вы просто покупаете билет и летите. Кстати, в Мюнхене только что открылось наше консульство. Можно связаться с ним и получить там командировочные. Вопрос только в том, где вы достанете валюту на билеты.

— И ответ?.. — спросил Аркадий.

— Я мог бы дать взаймы. В Мюнхене можно рассчитаться.

— Деньги должен дать прокурор, — сказал Аркадий.

— Тогда надо сделать, как он говорит, — согласился Альбов.

— Почему?

— Потому что это более деликатное расследование, чем мы думали раньше, — объяснил Альбов. — Иностранные инвесторы, особенно немцы, очень чувствительны к грязным скандалам среди новых советских капиталистов. Мы должны восстановить доброе имя каждого, даже тех, о ком никогда не слышали. Потому что, если даже следователь гоняется за призраками, мы не хотим ставить препятствия на его пути. Кроме того, мы не знаем всего, что знает следователь, или того, что он, по его мнению, должен срочно предпринять, чтобы утвердить свою самостоятельность.

— Он не сказал, что ему известно.

— Потому что он лишь доведен до отчаяния, но он не безнадежный дурак. Он набил тебе карман телеграммами, а ты даже не заметил. Я поддерживаю Ренко. Я все больше попадаю под впечатление его приспособляемости. И все равно у меня возникает вопрос, — сказал Альбов, обращаясь к Аркадию: — Подумали ли вы о том, что, как только вы сядете в самолет, вы утратите все свои полномочия? В Германии вы будете обыкновенным гражданином, более того, советским гражданином. Там вы будете не кем иным, как беженцем, потому что для них все русские — беженцы. Во-вторых, вам перестанут верить здесь. Вы перестанете быть героем в глазах своих друзей. Никто не поверит вашим рассказам, потому что и здесь на вас будут смотреть как на эмигранта. А эмигранты всегда лгут. Они наговорят что угодно, лишь бы уехать. Могу вам обещать одно — вы будете жалеть, что уехали.

— Я еду только в связи с этим делом, — сказал Аркадий.

— Видите, вы уже лжете, — Альбов сочувственно посмотрел на Аркадия. Казалось, он делал над собой усилие, чтобы не оставить без внимания менее интересного собеседника. — Родионов, тебе лучше заняться всем этим. Тебе нужно многое успеть, иначе твой следователь опоздает на самолет. Документы, деньги, что там еще. И все это за один день, — и снова, обернувшись к Аркадию, спросил: — А как насчет Аэрофлота?

— Люфтганза.

— Предпочитаете авиалинию, на которой пристежные ремни в порядке? Совершенно согласен, — подтвердил Альбов.

Родионов, оставшись не у дел, отошел в сторону, ловя взгляды, все еще ожидая дополнительной команды от Альбова. Далеко на дороге растерянные, всеми забытые Минин и его люди вновь сбились в кучу.

— Ступай, — сказал Альбов.

Он открыл пачку сигарет «Кэмел» и закурил, угостив Аркадия. Потом снова обратил внимание на ворота. По мере того как поднималось солнце, деревья по обе стороны, казалось, становились больше, отчетливее, зеленее, меняя красочные оттенки света и тени. Площадка для часовых, будто объятая пламенем, ярко осветилась. Ворота сразу оказались в еще более глубокой тени и из-за контраста выглядели еще темнее. На их фоне четко выделялись две человеческие фигуры.

Аркадий вспомнил, что Альбов говорил о возврате долга.

— Так вы будете в Мюнхене?

— У меня в Мюнхене самые близкие друзья, — сказал в ответ Альбов.

Часть вторая

МЮНХЕН

13-18 августа 1991 года

15

Помощник консула Федоров, встретивший Аркадия в аэропорту, показывал достопримечательности города с таким видом, будто он лично построил Мюнхен, наполнил водой реку Изар, позолотил Ангела мира и уравновесил шпили-двойники на Фрауенкирхе.

— Консульство здесь недавно, но я работал в Бонне, поэтому мне здесь ничто не в новинку, — пояснил Федоров.

Но не Аркадию. Он очутился в водовороте бешено несущегося транспорта и мелькающих вывесок. На улицах чистота, словно их выстлали пластиком. Наравне со всеми мчались мотоциклисты в шортах и темных защитных очках, как-то ухитряясь не попасть под колеса несущихся рядом автобусов. Радовали глаз начищенные до блеска витрины магазинов. Нигде не было видно очередей. Женщины в коротких юбках несли в руках не авоськи, а яркие пластиковые сумки, украшенные эмблемами магазинов. Ноги и сумки энергично двигались в едином целеустремленном ритме.

— И это все? — спросил Федоров, указав глазами на дорожную сумку Аркадия. — Обратно повезете пару чемоданов. Надолго приехали?

— Пока не знаю.

— Виза всего на две недели.

Помощник консула внимательно вглядывался в лицо Аркадия, пытаясь определить цель его приезда, но тот с интересом рассматривал гладкие, как масло, желтые стены баварских домов, балконы без ржавых подтеков, не потрескавшуюся штукатурку, двери, не изуродованные похабными надписями и рисунками. В витрине кондитерского магазина вокруг шоколадных тортов резвились марципановые свинки.

Федоров то настороженно сидел с видом человека, на которого возложили поручение сомнительного свойства, то начинал проявлять откровенное любопытство.

— Вообще-то, когда приезжает кто-нибудь вроде вас, готовят официальную программу. Должен сказать, что в данном случае ничего такого не предусмотрено.

— Прекрасно.

Пешеходы дружно останавливались на красный свет — не важно, были на улице машины или нет. На зеленый вперед устремлялся рой машин — впечатление, словно попал в улей, населенный «БМВ». Улица стала шире, превратилась в просторный бульвар, по обе стороны которого располагались каменные особняки с чугунными воротами и мраморными львами. Аркадий рассмотрел вывески картинных галерей и арабских банков. Далее, на площади, выстроились в ряд штандарты средневековых цеховых корпораций. Аркадий проводил глазами пешехода, одетого, несмотря на жару, в кожаные шорты и шерстяные гольфы.

— Просто не пойму, как вам удалось так быстро получить визу, — заметил Федоров.

— Друзья помогли.

Федоров взглянул еще раз: Аркадий не походил на человека, имеющего таких друзей.

— Ладно, как бы там ни было, будете как сыр в масле, — заверил он.

Консульство размещалось в восьмиэтажном здании на Зейдельштрассе. Отделанная деревянными панелями приемная была уставлена креслами из черной кожи на блестящих хромированных подставках. За пуленепробиваемой стеклянной перегородкой размещалась конторка с тремя телевизионными мониторами. Федоров подсунул паспорт Аркадия под стекло, в корзину секретарше, русской до самых кончиков длинных накрашенных ногтей. Когда она хотела протолкнуть корзинку с книгой регистрации обратно, помощник консула остановил ее, сказав: «Ему не надо расписываться».

Он проводил Аркадия до лифта и поднялся вместе с ним на третий этаж. Они прошли по коридору, по обе стороны которого располагались небольшие кабинеты, мимо зала заседаний с еще не распакованными ящиками, и Федоров открыл перед ним металлическую дверь с табличкой на немецком языке: «Культурные связи». В кабинете сидел седовласый мужчина в добротном костюме западного покроя с угрюмым выражением лица. В комнате было всего два стула. Он кивнул Аркадию на свободный.

— Я вице-консул Платонов. Знаю, кто вы, — сказал он Аркадию, не протянув руки. — С вами все, — эти слова были адресованы Федорову, который тут же исчез.

Платонов обладал активной интуицией шахматного игрока. Казалось, он постоянно думал над решением задачи, порой неприятной, но не слишком сложной, которую он мог решить за день-два. Аркадий сомневался, чтобы это был его кабинет. Стены все еще отдавали резким запахом свежей краски. К ближней стене была прислонена фотопанорама Москвы в лучах заходящего солнца. У противоположной стены лежали рекламные афиши с изображенными на них балеринами Большого и Кировского театров, сокровищами Оружейной палаты Кремля, теплоходом, плывущим по Волге. Кроме всего этого, здесь стоял только складной стол с телефоном и пепельницей.

— Как вам Мюнхен? — спросил Платонов.

— Прекрасно. Роскошный город, — ответил Аркадий.

— После войны он был грудой развалин, хуже Москвы. Это позволяет составить определенное представление о немцах. Немецкий знаете?

— Немного.

— Но вы же говорите по-немецки? — сказал Платонов вопросительно-утвердительным тоном.

— Во время службы в армии два года находился в Берлине: прослушивал разговоры американцев. Однако подучился и немецкому.

— Значит, немецкий и английский?

— Не очень хорошо.

«Платонову за шестьдесят, — прикинул Аркадий. — Дипломат еще со времен Брежнева? Видно, твердый орешек, да и гибкости не занимать».

— Не очень хорошо? — переспросил Платонов, скрестив на груди руки. — А знаете ли, сколько понадобилось лет, чтобы открыть здесь советское консульство? Это же промышленная столица Германии. Здесь инвесторы, которым мы должны внушить доверие. И не успели мы устроиться, как является следователь из Москвы. Кто вас интересует? Кто-нибудь из консульства?

— Нет.

— Я так и думал. Обычно нас отзывают в Москву, а потом уж сообщают дурную весть, — сказал Платонов. — Я наводил справки, не из КГБ ли вы, но кагэбэшники даже не хотят вас видеть. С другой стороны, они вас не удерживают.

— Довольно порядочно с их стороны.

— Наоборот, весьма подозрительно. Что может быть хуже следователя, над которым ты не властен?

— И такое со мной случалось, — пришлось признаться Аркадию.

— Кроме персонала консульства, в Мюнхене не так уж и много советских граждан. Директора заводов и банкиры, стажирующиеся у немцев, труппа танцоров из Грузии. Кто вас интересует?

— Этого сказать вам не могу.

Аркадий полагал, что сотрудники Министерства иностранных дел вооружены большим запасом располагающих собеседника фраз и приветливых улыбок и жестов, говорящих о том, что у них еще сохранились человеческие чувства. Платонов же, напротив, обходился пристальным, недружелюбным взглядом, который не смягчался, даже когда он доставал из пачки сигарету (не предлагая, кстати, собеседнику).

— Значит, насколько мы поняли друг друга, мне должно быть наплевать, за кем вы охотитесь. Мне должно быть наплевать, что, скажем, где-то в Москве кто-то зверски расправился с целой семьей. Успех работы консульства куда важнее поимки какого-то убийцы. Немцы не станут давать убийцам сотни миллионов марок. Нам приходится наверстывать пятьдесят лет нашей плохой репутации. Мы хотим спокойных, нормальных отношений, благоприятных для получения займов и заключения торговых соглашений, которые принесут спасение всем семьям в Москве. Нам меньше всего хотелось бы, чтобы русские гонялись друг за другом по улицам Мюнхена.

— Я вас понимаю, — ответил Аркадий как можно мягче.

— Вы здесь не в официальном качестве. Если вы вступите в контакт с немецкой полицией, они тут же позвонят нам, и мы ответим им, что вы просто турист.

— Я всегда испытывал любопытство к Баварии, земле, славящейся своим пивом.

— Паспорт останется у нас. Это означает, что вы не можете поехать куда-нибудь еще или зарегистрироваться в гостинице. Мы устраиваем вас в пансионе. А пока что я буду делать все, что в моих силах, чтобы вас отозвали в Москву, и, если возможно, завтра же. Советую забыть о расследовании. Походите по музеям, купите сувениры, попейте пивка. В общем, погуляйте.

Пансион находился под турецким бюро путешествий в полуквартале от вокзала. Жилье состояло из двух комнат с кроватью, голым матрацем, комодом, стулом, двумя столами и шкафом, дальше находилась миниатюрная кухонька. Туалет и душ располагались с другой стороны прихожей.

— На третьем этаже турки, — сказал Федоров, указывая пальцем вверх. Потом пальцем вниз: — На первом — югославы. Все они работают на БМВ. При желании можете устроиться и вы.

Лампочки горели. Аркадий открыл дверцу холодильника — внутри него зажегся свет. В углах не видно было тараканьих коробочек. Свет был даже в стенном шкафу. А когда входили в здание, он отметил, что на лестничных клетках пахло не мочой, а дезинфекцией.

— Вот он рай. Не совсем такой, как ожидали, верно? — спросил Федоров.

— Вижу, вы в Москве давно не были, — отпарировал Аркадий.

Он открыл окно задней комнаты. Из него была видна тыльная сторона вокзала и блестящие на солнце стальные ленты рельсов. Странно, но он ощущал разницу во времени, словно находился в противоположном часовом поясе, а не всего лишь в четырех часах лету от Москвы. Федоров задержался в дверях.

— Мне кажется, что Ренко — самая непопулярная здесь фамилия. Я имею в виду Германию. Я слышал о вашем отце. Возможно, у себя дома он и герой, но для немцев он палач. Помнят по сорок пятому.

— Он и дома был палачом.

— Я хочу сказать, что с такой фамилией вам бы лучше сидеть здесь и не высовывать носа.

— Дайте-ка ключ, — протянул руку Аркадий.

Федоров, собравшийся уже было уходить, отдал ключ, пожав плечами.

— Я бы не беспокоился, следователь. Единственное, о чем русскому не нужно беспокоиться в Германии, так это о том, что его обкрадут.

Оставшись один, Аркадий сел на подоконник и, предоставленный наконец самому себе, закурил.

По русскому обычаю, отправляясь в дорогу, надо присесть. Так почему бы не сделать этого по приезде? Чтобы официально вступить во владение голой, незапертой комнатой. Особенно если куришь вонючую русскую сигарету. Он увидел медленно приближающийся к вокзалу поезд, блестевший красным и черным глянцем. На машинисте была серая фуражка, похожая на генеральскую. Аркадию вспомнился локомотив на Казанском вокзале, раздетый по пояс машинист и лежавшая на его плече женская рука. Интересно, где они теперь? Перегоняют вагоны по московской окружной? Или катят по степи?

Он вернулся к кровати и раскрыл саквояж. Порывшись в кармане помятых брюк, откопал пенягинский список трех телефонных номеров, текст факса из квартиры Руди и опознанный снимок Риты Бенц. Из свернутого пиджака достал видеопленку. Весь его дорожный гардероб уместился на двух вешалках и на одной полке шкафа. Список телефонов, факс и фотографию он сунул в футляр видеокассеты. Здесь было все его богатство, его опора. Потом пересчитал деньги, которые удалось выжать из Родионова. Сто марок. Насколько бы их хватило простому туристу в Германии? На день? Неделю? Надо быть крайне экономным, чтобы протянуть как можно дольше.

Положив кассету под рубашку, Аркадий вышел на улицу. Он пересек бульвар и вошел в здание вокзала, напоминавшее снаружи своими размерами современный музей. Дневной свет проникал внутрь сверху, сквозь матовое стекло и сетки от голубей. Ни тебе казанских бандитов в черных кожаных куртках, ни усыпляющего мелькания телевизионного экрана, ни бара «Мечта». Вместо всего этого — книжный магазин, ресторан, магазин, предлагающий всевозможные напитки, кинотеатр с эротическими фильмами. В киоске продавался план города на французском, английском и итальянском языках, ни одного — на русском. Купив план на английском, Аркадий вместе с толпой вышел через главный вход на улицу.

От доносившегося из кафе запаха хорошего кофе и шоколада у него подкашивались ноги, но он до того не привык бывать в ресторанах, да и вообще нормально питаться, что продолжал двигаться дальше в надежде увидеть более доступную тележку с мороженым. Он не обращал внимания на витрины, а лишь следил за отражениями в стекле. Дважды он заходил в магазины и тут же выходил, наблюдая, не следит ли кто за ним. Турист обычно осматривает достопримечательности. Аркадий же выключил из поля зрения толпы людей, фонтаны и статуи, ради того чтобы распознать советских людей по выражению лица, качающейся походке или по обычаю носить обручальное кольцо на правой руке. Словно шум морского прибоя, звучала вокруг него немецкая речь. Очнувшись, он увидел, что стоит на широкой площади, окруженной импозантными зданиями с узорами из кирпича, со ступенчатыми фронтонами, переходящими в остроконечные крыши из красной черепицы. Среди них особенно выделялось здание старой ратуши из серого камня. Сотни людей не спеша прогуливались по площади, отдыхали за столиками, потягивая пиво из глиняных кружек, рассматривали на больших часах ратуши движущиеся фигуры танцоров и музыкантов, исполненные в натуральную величину. Аркадий огляделся: бизнесмены в неброских костюмах и шелковых галстуках; женщины в темной, но не уныло-печальной, а элегантной модной одежде; молодежь, как и положено на каникулах, в теннисках, шортах, с рюкзаками за спиной. Все они громко перекликались между собой. На углу стоял книжный магазин — целых три этажа книг. Рядом была лавка, источавшая душистый табачный аромат. То из одной двери, то из другой доносился терпкий запах пива. С верхушки мраморной колонны вниз на площадь смотрела золотая мадонна.

Скорее с помощью жестов, чем своих познаний в немецком, он купил мороженое в вафельном стаканчике. Мороженое было таким жирным и сладким, что не уступало по вкусу сладкой глазури. Сигареты обошлись ему в четыре марки. Так или иначе, теперь он стал в Мюнхене своим. Он спустился на станцию подземки, купил билет и вскочил в первый же поезд, следовавший в сторону вокзала.

По обе стороны от Аркадия за поручни держались двое турок. У обоих был отсутствующий взгляд. На коленях сидевшей напротив женщины, словно младенец, покачивался окорок.

Велика ли вероятность того, что за ним следят? Принимая во внимание трудности слежки в городских условиях, не велика. По советским стандартам, для наблюдения за принимающим меры предосторожности перемещающимся объектом требовалось от пяти до десяти автомашин и от тридцати до ста человек. У самого же Аркадия никогда не было ни людей, ни машин.

Выйдя у вокзала, он вернулся в тот же зал ожидания, в котором был час назад. Некоторые телефоны висели прямо на стене, но на верхнем этаже он нашел телефонные кабинки и конторку из нержавеющей стали с телефонными справочниками различных городов. В Москве телефонные книги были такой редкостью, что хранились в сейфах, а здесь они просто лежали на столике.

В книгах было трудно разобраться и из-за сходства и непривычного написания немецких фамилий, и из-за множества рекламных объявлений, занимающих большинство страниц. Под фамилией «Бенц» единственный Борис проживал по Кенигинштрассе. Среди деловых фирм никакого «ТрансКома» не числилось.

Затем он позвонил Борису Бенцу.

Женский голос ответил:

— Ja?

Аркадий спросил:

— Herr Berz?

— Nein, — засмеялись в трубку.

— Herr Benz ist zu Hause?

— Nein, Herr Benz ist an Ferien gereist

— Ferien? — В отпуске?

— Er wird zwei Wochen lang nicht in Munchen sein.

He будет в Мюнхене две недели? Аркадий спросил:

— Wo ist Herr Benz?

— Spanien.

— Spanien? — две недели в Испании? Новость хуже не придумаешь.

— Spanien, Portugal, Marokko.

— Und Russland?

— Nein, er macht Ferien in der Sonne.

— Darf ich sprechen nut «TransKom»?

— «TransKom»? — название, видимо, было ей незнакомо. — Ich kenne «TransKom» nicht.

— Sind Sie Frau Benz?

— Nein, ich bin Reinmachefrau, — уборщица.

— Danke.

— Bis dann!

Вешая трубку, Аркадий подумал, что узнал самое существенное, что можно было выяснить, не прибегая к помощи изображений на бумаге. Итак, он говорил с уборщицей, которая сказала, что Борис Бенц в ближайшие две недели будет находиться в летнем отпуске и что она никогда не слыхала о «ТрансКоме». Короче, Бенц уехал на юг погреться под средиземноморским солнышком. Очевидно, для немцев это было привычным делом. Когда он вернется в Мюнхен, Аркадий, скорее всего, уже будет в Москве. Он вытащил из кассеты факс, посланный Руди, и набрал напечатанный сверху номер телефона, с которого передавался текст.

— Алло, — ответил по-русски женский голос.

Аркадий сказал:

— Я звоню насчет Руди.

После небольшой паузы голос спросил:

— Какого Руди?

— Розена.

— Не знаю никакого Руди Розена, — речь несколько неотчетлива, словно на том конце говорили с сигаретой в зубах.

— Он говорил, что вы интересовались Красной площадью, — сказал Аркадий.

— Мы все интересуемся Красной площадью. Ну и что?

— Мне показалось, что вы хотели знать, где она находится.

— Шутите, что ли?

Она положила трубку. «По существу, она поступила так, как поступил бы любой нормальный человек, задай ему эту глупую загадку, — подумал Аркадий. — Нечего винить ее в своей неудаче».

На том же этаже он отыскал камеру хранения багажа. Две марки в день. Он сделал еще один круг по залу, потом вернулся, опустил в щель монеты, положил кассету в пустую ячейку и спрятал ключ в карман. Теперь он мог вернуться к себе в квартиру или снова пойти на улицу, не боясь потерять вещественные доказательства. Учитывая его состояние, проделанное было серьезным успехом. Но, принимая во внимание ограниченное время пребывания здесь — один день, если верить Платонову, — проделанное было не таким уж и большим достижением.

Он вернулся к стойке с телефонными книгами, открыл мюнхенский справочник на букве «Р»: Радио «Свобода» — Радио «Свободная Европа». Набрав номер, он услышал голос телефонистки: «PC — РСЕ».

Аркадий по-русски попросил соединить его с Ириной Асановой, затем, казалось, ждал целую вечность, пока их соединят.

— Алло.

Он считал, что подготовился к разговору, но, услышав ее, настолько растерялся, что потерял дар речи.

— Алло. Кто это?

— Аркадий.

Он узнал ее голос: он ведь слушал ее передачи. Но почему, собственно, она должна была помнить его голос?

— Какой Аркадий?

— Аркадий Ренко. Из Москвы, — добавил он.

— Ты звонишь из Москвы?

— Нет, я здесь, в Мюнхене.

В трубке стало так тихо, что он подумал, что прервали связь.

— Поразительно, — наконец вымолвила Ирина.

— Может, встретимся?

— Я слышала, что тебя реабилитировали. Ты все еще следователь? — сказала она так, будто удивление быстро переходило в раздражение.

— Да.

— Зачем ты здесь? — спросила она.

— По делу.

— Поздравляю. Если тебе разрешают выезжать, значит, очень доверяют.

— Я слушал тебя, когда был в Москве.

— Тогда тебе известно, что через два часа у меня передача, — послышался шорох страниц как бы в подтверждение, что она очень занята.

— Я бы хотел тебя увидеть, — сказал Аркадий.

— Может, через неделю. Позванивай.

— Нет, раньше. Я здесь ненадолго.

— Как ты не вовремя!

— Давай сегодня, — настаивал Аркадий. — Ну пожалуйста.

— Извини, не могу.

— Ну Ирина!

— На десять минут, — снизошла она, дав прежде понять, что его она хотела бы видеть меньше всего.

16

Такси довезло Аркадия до парка, где водитель указал на дорожку, ведущую к длинным столам под каштанами и пятиэтажному деревянному павильону в виде пагоды. «Китайская башня», как Ирина просила сказать водителю.

В тени деревьев посетители относили к столам огромные глиняные кружки пива и картонные тарелки, прогибавшиеся под тяжестью жареных цыплят, грудинки и картофельного салата. Даже доносившийся до него запах объедков был достаточно аппетитным. Разговоры за столами и степенное насыщение создавали необычное ощущение физического довольства и покоя. Мюнхен все еще казался ему чем-то нереальным. Он вдруг осознал, что это происходит с ним не во сне, а наяву и что из кошмарного сна он попал в реальный мир.

Он боялся, что не узнает Ирину, но ее нельзя было не узнать. Глаза стали немного больше, заметно темнее, и она по-прежнему обладала внешностью, привлекающей всеобщее внимание. Каштановые волосы приобрели красноватый оттенок и были теперь подстрижены короче, четче обозначился овал лица. На черной трикотажной кофточке с короткими рукавами поблескивал золотой крестик. Обручального кольца не было.

— Опаздываешь, — упрекнула она, пожимая ему руку.

— Решил побриться, — ответил он. (Он купил одноразовую бритву и побрился на вокзале. На подбородке были порезы — следы спешки.)

— Мы уже собрались уходить, — сказала Ирина.

— Долго ехал, — оправдывался Аркадий.

— Нам со Стасом надо готовить сводку новостей, — она не волновалась, не выходила из себя, просто всем видом показывала, что у нее нет времени.

— Ничего, пока не опаздываем, — подошел с тремя кружками пенящегося пива худой как скелет мужчина в мешковатом свитере и мятых брюках с лихорадочно блестевшими глазами. Аркадий сразу же узнал в нем русского. — Я — Стас. Буду звать вас «товарищ следователь».

— Лучше Аркадий.

Скелет в свитере уселся рядом с Ириной, положив руку на спинку ее стула.

— Можно? — Аркадий указал на стул напротив и повернулся к Ирине: — Блестяще выглядишь.

— Ты тоже неплохо, — ответила она.

— Не уверен, чтобы кто-нибудь процветал в Москве, — возразил Аркадий.

Стас поднял кружку со словами:

— Выпьем. Теперь крысы бегут с корабля. Приезжают все, кому не лень. Большинство пытаются остаться здесь. В основном пробуют получить работу на Радио «Свобода» — каждый день их видим. Ладно, не нам их судить, — он проводил взглядом полногрудую девицу, собиравшую пустую посуду. — Обслуживают сами валькирии. Что за жизнь!

Аркадий из вежливости пригубил кружку.

— Я слышал, вы…

— Итак, Аркадий, у вас в жизни всякое бывало, — перебил его Стас. — Был в кругу московской золотой молодежи, потом стал членом коммунистической партии, восходящей звездой в прокуратуре, героем, спасшим нашу милую диссидентку Ирину, много лет искупал свой единственный порядочный поступок в сибирской ссылке, а теперь не только любимчик прокурора, но и его посланец в Мюнхене, имеющий возможность выследить свою утраченную любовь, Ирину. За романтику!

Ирина рассмеялась:

— Да он просто шутит.

— Догадываюсь, — буркнул Аркадий.

Занятно: на допросах его раздевали догола, сбивали с ног водой из шланга, оскорбляли и били. Но он никогда не чувствовал себя до такой степени выбитым из колеи, как за этим столом. Не говоря уже о том, что он был плохо побрит, его лицо, вероятно, выглядело глупым и красным. Очевидно, он много лет был не в своем уме, воображая, что есть какая-то связь между ним и этой женщиной, которая, судя по всему, вовсе не разделяла его воспоминаний. А в его памяти так часто вставали дни, когда они скрывались у него дома, перестрелка, Нью-Йорк. Врачи в психиатрическом изоляторе вводили ему в позвоночник сульфазин, утверждая, что он сумасшедший; теперь же, в Мюнхене, за кружкой пива, оказалось, что они были правы. Он смотрел на Ирину, ожидая любой ответной реакции, но она сохраняла полную невозмутимость.

— Не принимай на свой счет. Это же Стас, — она, не спрашивая, закурила сигарету из пачки Стаса. — Надеюсь, хорошо проведешь здесь время. К сожалению, не могу уделить тебе внимание.

— Очень плохо, — резюмировал Аркадий, подняв кружку.

— Но у тебя же будут друзья в консульстве, к тому же ты будешь занят своим делом. Ты же всегда отдавал всего себя работе, — заметила Ирина.

— Работа дураков любит, — ответил Аркадий.

— Наверное, это очень ответственно — представлять Москву. Представитель прокурора — и, подумать только, живой человек.

— Весьма любезно с твоей стороны, — он — живой человек.

Считала ли она так на самом деле?

Стас вставил:

— В этой связи я вспомнил, что нам предстоит делать обзор по масштабам преступности в Москве.

— Об ухудшении положения? — спросил Аркадий.

— Именно.

— Вы работаете вместе? — спросил Аркадий.

Ирина ответила:

— Стас составляет сводки новостей, а я их только читаю.

— Ласкающим слух голосом, — вмешался Стас. — Ирина — королева русских эмигрантов. Она разбила уйму сердец от Нью-Йорка до Мюнхена и на всех станциях между ними.

— Да ну? — улыбнулся Аркадий.

— Стас — провокатор.

— Может быть, это и помогает ему писать.

— Нет, — сказала Ирина. — За это его били во время демонстраций на Красной площади. Он перешел на сторону американцев в Финляндии, за что генеральный прокурор, у которого вы работаете, объявил его виновным в государственном преступлении, карающемся смертной казнью. Забавно, не правда ли? Следователь из Москвы может сюда приехать, а вот если Стас вернется в Москву, он исчезнет. То же будет и со мной, если я вернусь.

— Даже я чувствую себя здесь надежнее, — согласился Аркадий.

— А что у вас за дело? Кого вы разыскиваете? — поинтересовался Стас.

— Этого я не могу сказать, — ответил Аркадий.

Ирина пояснила:

— Стас боится, что ты занимаешься моим делом. В последнее время у нас в Мюнхене бывает много гостей. Родственники, друзья с тех времен, когда мы уехали.

— Уехали? — переспросил Аркадий.

— Изменили, — уточнила Ирина. — Милые бабушки и бывшие задушевные друзья и подруги, которые без конца уверяют нас, что все прекрасно и что мы можем вернуться домой.

Аркадий сказал:

— Ничего хорошего там нет. Не возвращайтесь.

— Возможно, мы на Радио «Свобода» лучше вас представляем, что происходит в России, — заметил Стас.

— Хотелось бы надеяться, — сказал Аркадий. — Тем, кто стоит снаружи горящего здания, обычно видно лучше, чем тем, кто находится внутри.

— Не затрудняй себя, — бросила Ирина. — Я уже говорила Стасу, все то, что ты скажешь, вряд ли имеет значение.

Вздох тубы обозначил начало вальса. На первом этаже павильона появились музыканты в кожаных шортах. Если не считать их, Аркадий мало что замечал, кроме Ирины. Среди женщин за соседними столами были и стройные, и накаченные пивом, и брюнетки, и крашеные блондинки, и в брюках, и в юбках, и все как одна они были немками до мозга костей. Широко открытыми славянскими глазами и сдержанными манерами Ирина выделялась, словно икона на пикнике. Знакомая до мелочей икона. Аркадий даже в темноте мог бы различить очертания ее лица, начиная от ресниц и до мягких уголков губ. В то же время она стала другой, и Стас дал этому название. В Москве она была как пламя на ветру — ее безрассудная прямота была опасна всякому, кто был рядом с ней. Новая Ирина была более уравновешенной и сдержанной. «Королева русских эмигрантов» ждала, когда Стас допьет пиво и они уйдут.

Аркадий спросил ее:

— Нравится Мюнхен?

— По сравнению с Москвой? По сравнению с Москвой приятнее даже кататься по битому стеклу. Если же сравнить с Нью-Йорком или Парижем, здесь приятно, но несколько однообразно.

— Похоже, что ты везде побывала.

— А тебе Мюнхен нравится? — в свою очередь спросила она.

— По сравнению с Москвой? По сравнению с Москвой купаться в марках приятнее. По сравнению с Иркутском или Владивостоком — теплее.

Стас поставил пустую кружку. Аркадий никогда еще не видел, чтобы такой тощий так быстро влил в себя пиво. Ирина сразу встала, собранная, спешащая окунуться в настоящую жизнь.

— Я хочу увидеть тебя опять, — сказал Аркадий помимо своей воли.

Ирина изучающе посмотрела на него.

— Нет. Ты всего лишь хочешь, чтобы я извинилась за то, что ты попал в Сибирь, что пострадал из-за меня. Вполне искренне прошу извинить меня, Аркадий. Как видишь, я это сказала. Не думаю, что у нас есть сказать друг другу что-нибудь еще, — с этими словами она ушла.

Стас медлил.

— Надеюсь, что ты — сукин сын. Терпеть не могу, когда молния бьет не в того.

Благодаря своему росту Ирина, казалось, плыла с развевающимися позади волосами.

— Где ты разместился? — спросил Стас.

— Напротив вокзала, — Аркадий назвал адрес.

— Ну и дыра! — удивленно воскликнул Стас.

Ирина окончательно исчезла в толпе по другую сторону башни.

— Спасибо за пиво, — сказал Аркадий.

— Всегда пожалуйста, — Стас поспешил за Ириной, маневрируя между столами. Хромота ему не мешала, скорее, подчеркивала, что он торопится.

Аркадий остался сидеть, не доверяя ногам. Не попадать же под грузовик, проделав такой долгий путь. Столы ни минуты не пустовали, и ему не хотелось уходить отсюда. Здешнее пиво оказывало успокаивающее действие, располагало к мирной неторопливой беседе. Молодые и пожилые пары могли спокойно посидеть за кружкой пива. Мужчины, свирепо нахмурив брови, уткнулись в шахматные доски. Башня с духовым оркестром была такой же китайской, как, скажем, часы с кукушкой. Не важно, он забрел в деревню, где его не знали: не приветствовали, но и не прогоняли. Здесь он мог сойти за невидимку. Он не спеша прихлебывал доброе пиво.

Что было действительно ужасно, по-настоящему пугало, так это то, что ему очень хотелось снова увидеть Ирину. Несмотря на испытанное унижение, он чувствовал, что готов пойти на еще большее унижение, лишь бы быть с ней. До такого мазохизма он еще не доходил. Их свидание было нелепым до смешного. Эта женщина, эта память, которая так долго была частицей его сердца и которую он наконец нашел, казалось, едва помнила, как его зовут. Значит, налицо несоизмеримость чувств, которая, говоря ее словами, выглядела забавно. Или свидетельство безумия. Если он ошибался в отношении Ирины, то, возможно, неправильна представлял себе их общую в то время, как он думал, судьбу. Он непроизвольно потрогал живот и нащупал сквозь рубашку длинный шрам. Хотя о чем это говорило?.. Может, просто след какой-нибудь детской шалости.

— Что так весело?

— Пардон? — очнулся Аркадий.

— Что так шумно? — место напротив занял крупный мужчина в свежей белой рубашке с испещренным красными прожилками лицом. На голой как коленка голове покоилась крошечная тирольская шляпа. В одной руке он держал пиво, а другой прикрывал жареного цыпленка. Аркадий обратил внимание, что весь стол, локоть в локоть, был занят людьми, подносящими ко рту куриные ножки, куски грудинки, соленые сухарики, кружки с золотистым пивом.

— Нравится? — спросил мужчина.

Аркадий пожал плечами, не желая выдавать русский акцент.

Мужчина бросил взгляд на его советское пальто и сказал:

— Вам нравится пиво, еда, жизнь? Вот и хорошо. Мы сорок лет добивались этого.

Сидевшие за столом не обращали внимания. Аркадий вспомнил, что ничего, кроме мороженого, не ел. Стол был до того завален едой, что ему почти не хотелось есть. Оркестр от Штрауса перешел к Луи Армстронгу. Он допил пиво. В Москве, разумеется, тоже были пивные, но там не было ни кружек, ни стаканов, поэтому пиво наливали в картонки из-под молока. Как сказал бы Яак: «Хомо советикус снова победил».

Не все это признавали. Когда Аркадий развернул план, мужчина, сидящий напротив, сердито кивнул головой. Его подозрения подтвердились: еще один восточный немец. Настоящее нашествие!

Покинув пивную, Аркадий направился к близлежащим зданиям. Одно из них, как оказалось, принадлежало компании Ай-би-эм, другое было гостиницей «Хилтон», фойе которой напоминало восточный шатер. Всюду сидели мужчины в белых головных покрывалах и национальных одеждах. Среди них было много пожилых с тростями, посохами и четками. Аркадий предположил, что они приехали в Мюнхен подлечиться. Смуглые мальчишки в штанишках и рубашках западного покроя играли в пятнашки. Женская половина была облачена в арабские одежды. Замужние женщины носили нарядные пластиковые маски, открывающие лишь подбородок и глаза. Позади них в воздухе оставалось густое благоухание восточных духов.

Перед отелем один молодой араб фотографировал другого на фоне новенького красного «Порша». Когда позирующий присел на крыло, внезапно сработала сигнальная система: громко завыла сирена, замигали огни. Швейцар и носильщик с подчеркнутым безразличием следили, как дети бегают вокруг машины и стучат по капоту.

Аркадий нашел дорогу, по которой он приехал на такси, и отправился по восточной стороне парка в сторону музеев на Принцрегентенштрассе. В свете фонарей мелькали проносящиеся машины. Небо уже было темнее, чем в летнюю ночь в Москве. Классический фасад Дома искусств выглядел почти плоским.

Аркадия вдруг осенило, что западной стороной парк выходит на Кенигинштрассе [3], на которой жил Борис Бенц. Дома здесь своей импозантностью оправдывали название улицы — это все были роскошные каменные особняки с благоухающими розами, аккуратно подстриженными газонами перед ними.

Дом, где проживал Бенц, находился между двумя громадными зданиями, исполненными в кокетливом югенд-стиле. Зажатым в середине оказался гараж, переделанный под медицинское заведение. Напротив кнопки звонка на третий этаж стояла фамилия Бенц. Свет не горел. На всякий случай Аркадий нажал на кнопку. Безрезультатно.

По обе стороны двери были окна из свинцового стекла. Внутри на приставном столике стояла ваза с сухими васильками и лежали три аккуратные стопки корреспонденции.

Никто не отозвался и когда Аркадий нажал кнопку второго этажа. На звонок на первый этаж откликнулся голос, и Аркадий сказал:

— Das ist Herr Benz. Jch habe den Schlussel verloren, — он надеялся, что сказал, что потерял ключ.

Звякнул колокольчик, и дверь открылась. Аркадий быстро просмотрел почту: медицинские журналы и рекламные листки авторемонтных мастерских и салонов искусственного загара. Для Бенца лежало единственное письмо — из банка «Бауэрн-Франкония». Над обратным адресом некто Шиллер от руки написал свою фамилию.

Тот, кто впустил Аркадия внутрь, все же не был полностью в нем уверен. Дверь на первом этаже приоткрылась, и из нее выглянуло суровое лицо в шапочке медсестры:

— «Wohnen Sie hier?» (Вы здесь живете?), — женщина уставилась на столик с корреспонденцией.

— O nein! — он ретировался, удивляясь, что ему позволили проникнуть так далеко.

Аркадий был не очень знаком с западными обычаями, но его поразило то, что уборщица сообщает незнакомому человеку, сколько времени не будет дома хозяина, и то, что она проявила такое терпение, пытаясь понять примитивный немецкий язык звонившего. И зачем она убирала квартиру, если Бенц уехал? Письмо также вызывало у него вопросы. В Москве вкладчики приходили со сберегательными книжками и становились в очередь. На Западе банки посылали выписки счетов по почте. Но подписывают ли в таком случае конверты?

Он прошел метров двести по Кенигинштрассе, перешел на другую сторону улицы и по дорожке парка не спеша вернулся и сел на скамейку, с которой хорошо просматривался дом Бенца. Был час, когда мюнхенцы выводили гулять своих собак. Они отдавали предпочтение мелким породам — мопсам и таксам не больше пивных кружек. Затем вышли на прогулку пожилые элегантно одетые парочки. Некоторые из них — с соответственно подобранными тросточками. Аркадий не удивился бы, если бы увидел разъезжающие по Кенигинштрассе экипажи.

В дверь дома входили и выходили люди. В длинных темных машинах отъезжали врачи. Наконец появилась суровая сестра. Бросив прощальный взгляд на дом, дабы все было в порядке, она удалилась.

В какой-то момент Аркадий почувствовал, что фонари стали ярче, дорожка потемнела, наступила ночь. Было одиннадцать часов. В чем он был уверен, так это в том, что господин Бенц не вернулся.

В пансион Аркадий возвратился во втором часу ночи. Обыскивали ли комнаты в его отсутствие, трудно было сказать: они выглядели так же пусто, как и раньше. Он вспомнил, что надо было купить поесть, однако он забыл это сделать. Получалось, что здесь, окруженный изобилием, он вдруг вздумал голодать.

Он сел к окну и закурил последнюю сигарету. На вокзале было тихо. На путях светились красные и зеленые огни. Находившаяся рядом с вокзалом автобусная станция была закрыта. Вдоль улицы стояли, выстроившись в ряд, пустые автобусы. Время от времени мелькал свет автомобильных фар, гонясь… за чем?

Чего мы сильнее всего желаем в жизни? Знать, что кто-то где-то помнит и любит вас. (Еще лучше, когда любим мы.)

Если ты твердо в этом уверен, можно вынести все.

И что может быть хуже, чем обнаружить вдруг, какой беспочвенной была твоя вера?

Так что лучше не торопить этот момент.

17

Утром к Аркадию зашел Федоров, который мельтешил по квартире, словно прислуга перед проверкой качества уборки.

— Вице-консул вчера просил присмотреть за вами, но вас не было дома. Ночью тоже. Где вы были?

Аркадий ответил:

— Смотрел достопримечательности, бродил по городу.

— Поскольку вы должным образом не представлены мюнхенской полиции, не имеете полномочий и не знаете, как проводить здесь расследование, Платонов беспокоится, что вы нарветесь на неприятности и впутаете в них других, — он заглянул в спальню. — Без одеяла?

— Забыл.

— На вашем месте я бы тоже не беспокоился. Вы же здесь ненадолго, — Федоров открыл стенной шкаф и стал выдвигать ящики. — И все еще без чемодана? В карманах, что ли, повезете покупки:

— По правде говоря, я еще не ходил по магазинам.

Федоров решительно вернулся на кухню и открыл холодильник.

— Пусто. Знаете ли, вы типичный советский урод. Вы до того отвыкли от еды, что даже не в состоянии ее купить, когда кругом всего навалом. Очнитесь, это не сон. Здесь шоколадное царство, — он одарил Аркадия улыбкой. — Боитесь, что примут за русского? Верно. Они до такой степени презирают нас, что платят нам миллионы марок на расходы, связанные с отъездом из ГДР, и строят нам в России казармы, лишь бы только мы убрались. Тем больше причин покупать, пока есть возможность, — он закрыл дверцу холодильника и вздохнул, будто заглянул в склеп. — Ренко, ведь вам же в любую минуту, возможно, придется уехать. Считайте свою поездку отпуском.

— Как прокаженный из лепрозория?

— Вроде того, — Федоров достал сигарету и, не угощая собеседника, закурил. Аркадию не так уж и хотелось курить натощак, но он мог твердо сказать, что русские у себя дома, даже следователи, так бы не поступили.

— Не будет ли вам в тягость проверить, что у меня на завтрак?

— Сегодня с утра я должен проводить в аэропорт Белорусский женский хор, встретить и разместить делегацию заслуженных артистов с Украины, присутствовать на ленче представителей Мосфильма и Баварской киностудии, а потом провести прием в честь Минского ансамбля народного танца.

— Приношу извинения за любые осложнения по моей вине, — он протянул руку. — Пожалуйста, зовите меня просто Аркадием.

— Геннадий, — вынужденно пожал руку Федоров. — Если бы вы поняли, какой вы для нас чирей на заднице.

— Хотите, чтобы я отмечался? Я могу позванивать.

— Нет, спасибо. Ведите себя, как все. Походите по магазинам. Купите сувениры. Возвращайтесь к пяти.

— К пяти.

Федоров не спеша направился к двери.

— Выпейте пивка в Хофбраухаус. Пару кружек.

Аркадий выпил кофе, стоя за столиком в вокзальном буфете. Федоров был прав: за пределами России он не знал, как вести расследование. С ним не было Яака и Полины. Без официальных полномочий он не мог привлечь местную полицию. С каждой минутой он все больше чувствовал себя чужаком. На прилавке лежали горы яблок, апельсинов, бананов, тонко нарезанной колбасы, свиных ножек — все можно было купить, а рука украдкой тянулась к пакетику с сахаром. Он остановился. «Советский урод», — подумал он.

В конце бара стоял человек, почти ничем не отличавшийся от него: та же бледность, тот же неопрятный пиджак, разве что он пытался стянуть апельсин. Воришка заговорщически подмигнул ему. Аркадий оглянулся. По обе стороны центрального зала стояло по двое солдат в серой форме с автоматами. «Отряды по борьбе с терроризмом, — дошло до него. — У Мюнхена свои заботы».

Он смешался с проходившей мимо группой турок и направился к метро. На ступенях Аркадий повернул назад и слился с толпой, спешащей к выходу. Выйдя на поверхность, он постоял на краю тротуара вместе с добропорядочными мюнхенцами, ожидая, когда переключится светофор, затем внезапно сорвался с места на красный свет и в разрыве между машинами добежал до островка посреди улицы, потом снова побежал навстречу выстроившимся на другой стороне пешеходам, с ужасом наблюдавшим за ним.

Аркадий сделал крюк, пройдя сквозь пассаж, и вышел на пешеходную аллею, где был вчера. Он долго шел, безуспешно пытаясь найти телефонную будку со справочником, пока в одном из переулков не увидел наконец одну из них. Возле будки стояла крошечная женщина в пальто до пят и подчеркнуто смотрела на часы, словно Аркадий опаздывал. Зазвонил телефон, и она, проскользнув мимо него, завладела будкой.

Табличка на двери гласила, что это один из немногих телефонов общего пользования, который отвечает на вызовы. Разговор женщины был бурным, но коротким. Закончив говорить, она решительно повесила трубку. Распахнув дверь, объявила: «Ist frei» [4], — и зашагала прочь.

Аркадий все надежды возлагал на телефон. В Москве телефоны-автоматы были либо выпотрошены, либо просто не работали. На звонки обычно не обращали внимания. В Мюнхене в телефонных будках было, как в ванных комнатах, даже чище. Если звонил телефон, немцы отвечали.

Аркадий отыскал номер телефона банка «Бауэрн-Франкония» и попросил соединить его с господином Шиллером. Он предполагал, что придется пререкаться с каким-нибудь клерком, но на другом конце ответили молчанием, означавшим, что вызов последовал на другой уровень.

Другая телефонистка спросила: «Mit wem spreche ich, bitte?»

Аркадий ответил:

— Das sowjetische Konsulat.

Снова ожидание. Одну сторону улицы занимал универмаг, витрины которого предлагали шерстяные изделия, вырезанные из рога пуговицы, грубошерстные шляпы, всевозможные баварские сувениры. По другую сторону в дверях гаража мелькали люди. По пандусам, бампер в бампер, поднимались и съезжали «БМВ» и «Мерседесы».

Солидный голос на другом конце линии на чистейшем русском языке произнес:

— Шиллер слушает. К вашим услугам.

— Благодарю. Вы бывали в советском консульстве? — спросил Аркадий.

— К сожалению, нет… — судя по тону, сожаление было неподдельным.

— Насколько вам известно, мы здесь недавно.

— Да, — послышался сдержанный ответ.

— У вас в консульстве возникло недоразумение, — сказал Аркадий.

В ответе слышались одновременно недоуменные и веселые нотки.

— Что именно?

— Возможно, это или простое недоразумение, или что-то пропустили в переводе.

— Вот как?!

— Нас посетил представитель некой фирмы, которая хочет создать в Советском Союзе совместное предприятие. Разумеется, это хорошее дело; для того здесь и консульство. Особенно перспективно то, что, как утверждает фирма, она может осуществлять финансирование в твердой валюте.

— В немецких марках?

— Речь идет о довольно значительной сумме в немецких марках. Я надеялся, что вы могли бы так или иначе подтвердить, что такие средства имеются.

Глубокий вздох на другом конце провода свидетельствовал о том, как трудно объяснять несведущим финансовые тонкости.

— У фирмы может быть достаточный собственный бюджет, у нее могут быть частные фонды, она может взять заем у банка или другого учреждения — существует много вариантов, но «Бауэрн-Франкония» может лишь дать информацию, является ли она нашим партнером. Советую вам получше изучить их статус.

— Именно к этому я и клоню. Они внушили нам, а может, мы неправильно их поняли, что их фирма связана с «Бауэрн-Франконией» и что все финансирование будет исходить от вас.

— Как называется компания? — степенно спросил Шиллер.

— «ТрансКом сервисиз». Она занимается услугами в области отдыха и развлечений, а также поставляет персонал…

— У нашего банка нет дочерних компаний, связанных с Советским Союзом.

Аркадий ответил:

— Но банк мог взять на себя обязательство в отношении такого финансирования?

— К сожалению, «Бауэрн-Франкония» не считает экономическое положение в Советском Союзе достаточно устойчивым для этого.

— Странно. В консульстве он не раз упоминал о «Бауэрн-Франконии», — заметил Аркадий.

— Именно к этому мы в «Бауэрн-Франконии» относимся со всей серьезностью. С кем я, простите, говорю?

— Я Геннадий Федоров. Мы хотели бы знать, по возможности сегодня, стоит ли банк за «ТрансКомом» или нет.

— Смогу ли я найти вас в консульстве?

Аркадий помолчал достаточно долго, чтобы, так сказать, проверить свое расписание.

— Большую часть дня меня не будет на месте. Мне нужно встретить в аэропорту Белорусский хор, потом украинских артистов, быть на ленче с Баварской киностудией, затем танцоры.

— Вижу, вы действительно заняты.

— Могли бы вы позвонить в пять? — спросил Аркадий. — Я высвобожу это время, чтобы поговорить с вами. Самое лучшее позвонить мне по 555-6020, — прочел он номер на телефонной будке.

— Как звали представителя «ТрансКома»?

— Борис Бенц.

Молчание.

— Я разберусь.

— Консульство признательно за проявленный вами интерес.

— Господин Федоров, меня интересует лишь добрая репутация «Бауэрн-Франконии». Я позвоню ровно в пять.

Аркадий повесил трубку. Он подумал, что банкир может перепроверить разговор, немедленно позвонив по телефону консульства, имеющемуся в телефонной книге, и спросив Геннадия Федорова, который благополучно разгуливает в данный момент по аэропорту. Он надеялся, что банкир не будет излишне любопытным, чтобы спросить в консульстве кого-нибудь еще.

Выходя из кабины, ему показалось, что здесь что-то не так: то ли чья-то нога исчезла в дверях, то ли покупатель внезапно застыл у витрины. Он подумал было незаметно проскользнуть обратно в универмаг, но тут увидел свое отражение в витрине. Неужели это он? Вот этот бледный призрак в севшем в швах пиджаке? В Москве бы он затерялся в общей массе. Здесь же, среди пышущих здоровьем мюнхенских любителей сосисок, он выглядел ни на кого не похожим пугалом. У него было не больше шансов затеряться среди покупателей и туристов на Мариенплатц, чем у скелета спрятаться под шляпкой.

Аркадий вернулся к гаражу и пошел вверх по пандусу, над которым висел желто-черный знак с надписью: «Ausgang!» [5]. Мчащийся с ревом вниз «БМВ» завизжал тормозами и подпрыгнул на амортизаторах. Аркадий прижался к стене. Водитель вертел мясистой головой и кричал: «Kein Eingang! Kein Eingang!» [6]

На первом этаже автомобили лавировали среди рядов припарковавшихся машин и между бетонными колоннами в поисках свободного отсека. Аркадий рассчитывал выйти на противоположную улицу, но все знаки указывали в сторону центрального лифта со стальными дверями и на стоявших в очереди респектабельно выглядевших немцев. Он нашел запасной ход на следующий этаж, но там все повторялось: те же машины с нетерпеливым рокотом моторов и неторопливым стуком дизелей, кружащиеся мимо такой же, как и этажом ниже, чинной толпы у лифта.

На следующий этаж взобралось меньше машин. Аркадий разглядел несколько свободных стоянок и красную дверь в конце помещения. Он был на полпути к двери, когда на пандусе снизу появился «Мерседес» и по инерции проехал между свободными стоянками. Машина была старого образца, белый низ весь в мелких, как старая слоновая кость, трещинах, дырявый глушитель неприятно дребезжал. Она остановилась в темном углу. Аркадий продолжал идти, похлопывая по карману рукой, будто нащупывая ключи. Пройдя мимо последней машины, он побежал трусцой. «Надо было лучше учить немецкий», — подумал он. Вывеска на красной двери гласила: «Kein Zutritt!». «Вход воспрещен!» — перевел он с опозданием. На косяке двери был замок с цифровым набором. Он немного повозился с ним и бросил это занятие. Оглянулся в сторону «Мерседеса».

«Мерседес» исчез. Но не уехал, потому что стены отражали его судорожные подергивания. Этот звук был единственным на этаже, и казалось, что он искусственно усиливался. Аркадий слышал стук цилиндров, звон плохо закрепленной выхлопной трубы. Машина, видимо, двигалась по другую сторону лифта или въезжала на одну из боковых стоянок. Отсеки не освещались, так что было где спрятаться.

На обратном пути к запасному выходу пришлось пересечь открытое пространство, где не было ни колонн, ни машин, за которыми можно было бы скрыться. Имелся другой выход — вниз по пандусу, ведущему наверх. Там с обеих сторон было обозначено: «Kein Eingang!». Аркадий проскользнул между машинами, добрался до пандуса и тут же понял, что допустил ошибку. Белый «Мерседес» ждал его на пандусе.

Аркадий помчался к лестнице, пытаясь попасть туда раньше машины. Неизвестно, что было громче — хрип в его легких или шум настигавшего его мотора, хотя водитель, по всей видимости, просто старался припугнуть его, не более. Аркадий нырнул в первый занятый машиной отсек. «Мерседес» остановился, наглухо перегородив его. Вышел водитель.

Теперь, когда оба были на ногах, положение изменилось. На стене висел огнетушитель. Аркадий снял его с крюка и бросил под ноги сопернику. Тот весьма неуклюже подпрыгнул. Аркадий тут же нанес ему удар. Пока незнакомец пытался встать на ноги, Аркадий сорвал с огнетушителя резиновый шланг и, затянув петлю на шее водителя, выволок его из отсека на свет.

Даже с петлей под подбородком и за ушами в водителе можно было безошибочно признать Стаса. Аркадий отпустил шланг, и Стас, измочаленный, прислонился к колесу.

— Доброе утро, — Стас ощупал руками шею. — Оправдываешь свою репутацию.

Аркадий присел рядом на корточки.

— Извини. Напугал меня.

— Это я-то напугал тебя? Ничего себе! — он осторожно попробовал сглотнуть. — Точно так же говорят, когда спускают на тебя полицейских псов, — он подавил рвоту и ощупал грудь.

Сперва Аркадий опасался, как бы Стаса не хватил сердечный приступ, но успокоился, когда тот полез в карман за сигаретами.

— Огня нет?

Аркадий протянул спичку.

— Хрен с тобой, — сказал Стас. — Закуривай. Бей меня, кури мои сигареты.

— Спасибо, — Аркадий взял сигарету. — Почему ты меня преследовал?

— Я за тобой следил, — прокашлявшись, ответил Стас. — Ты мне сказал, где остановился. Я не поверил, что они пришлют аж из Москвы своего лучшего следователя и сунут в такую дыру. Я видел, как ушел этот проныра Федоров, и последовал за тобой на вокзал. Я недолго продержался бы в толпе, но ты остановился у телефона. Когда я вернулся с машиной, ты был еще там.

— Но зачем тебе все это?

— Любопытно.

— Любопытно? — Аркадий заметил, как вышедшая из лифта женщина застыла в изумлении с сумками в руках при виде двух мужчин, сидящих на полу рядом с машиной. — Что любопытно?

Стас, опершись на локоть, принял более удобную позу.

— Много чего. Считается, что ты следователь, а мне кажешься человеком, у которого неприятности. Знаешь, когда это дерьмо Родионов, твой босс, был в Мюнхене, консульство носилось с ним как с писаной торбой. Он даже побывал на радиостанции и дал нам интервью. Потом приезжаешь ты, и консульство старается тебя упрятать.

— О чем говорил Родионов? — невольно спросил Аркадий.

— О демократизации партии… модернизации милиции… неприкосновенной независимости следователя. Обычная мура в избитых выражениях. А ты не хотел бы дать интервью?

— Нет.

— Можно бы рассказать, например, как идут дела в Генеральной прокуратуре.

Снова подошел лифт, и женщина с сумками быстро нырнула в него, всем своим видом показывая, что намерена обратиться к представителям власти.

— Нет, — повторил Аркадий и подал Стасу руку, помогая подняться. — Извини за недоразумение.

Стас стоял на ногах, словно ему было нипочем, что его так отмутузили.

— Еще рано. Драться можно и во второй половине дня. А сейчас поедем со мной на станцию.

— На станцию «Свобода»?

— Разве не интересно посмотреть крупнейший в мире центр антисоветской агитации?

— Этот центр — Москва. И я только что оттуда.

Стас улыбнулся.

— Просто посмотреть. Я не собираюсь брать никакого интервью.

— Тогда зачем мне туда ехать?

— Мне показалось, что ты хотел видеть Ирину.

18

Попав в «Мерседес» Стаса, Аркадий не мог себе представить, что немецкий автомобиль может так выглядеть. Пассажирское сиденье было покрыто вытертым ковриком. На заднем сиденье валялась куча газет. При каждом повороте под ногами перекатывались теннисные мячи, а на каждом ухабе из пепельницы, как из вулкана, вздымались облака пепла.

На приборном щитке красовалась фотография черной собаки в магнитной рамке.

— Лайка, — сказал Стас. — Назвал по имени собаки, которую Хрущев послал в космос. Я тогда еще пацаном был, и мне пришла в голову мысль: «Выходит, наша главная задача в космосе — уморить голодом собаку?» Уже тогда я знал, что мне придется убраться из Союза.

— Ты перебежал?

— Перебежал. В Хельсинки. И наложил полные штаны от страха. Москва заявила, что я агент иностранной разведки. В Английском саду полно таких шпионов, как я.

— В Английском саду?

— Да. Ты уже был там.

Когда они въехали на бульвар, где находился музей Дома искусств, Аркадий стал узнавать, где он находится. Слева отсюда была Кенигинштрассе, на которой жил Бенц. Стас повернул направо и поехал вдоль парка. Аркадий впервые заметил табличку: «Englischer Garten» [7]. Стас свернул на улицу с красными глинистыми кортами теннисного клуба с одной стороны и высокой белой стеной — с другой. Темный ряд росших вдоль стены буков скрывал с улицы все, что было по ту сторону. У края тротуара во всю длину металлического барьера стояли велосипеды.

Стас сказал:

— Утром я первым делом спрашиваю Лайку: «Что бы такое из ряда вон выходящего выкинуть сегодня?» Думаю, что сегодняшний день будет в этом смысле одним из самых интересных.

Стоянка была расположена наискосок от кортов. Стас забрал портфель, запер машину и повел Аркадия через улицу к стальным воротам, увешанным камерами мониторов и зеркалами обозрения. За воротами взору Аркадия предстал комплекс белых оштукатуренных зданий. На их стенах тоже были камеры мониторов.

Как у всякого, кто вырос в Советском Союзе, у Аркадия сложилось два противоположных представления о Радио «Свобода». Всю жизнь он читал в газетах, что станция является своего рода фасадом Центрального разведывательного управления, а ее персонал — вызывающим отвращение сборищем марионеток и предателей, покинувших Россию. В то же время каждому было известно, что Радио «Свобода» — самый надежный источник сведений об исчезнувших русских поэтах и ядерных авариях. Но хотя Аркадия самого обвиняли в государственной измене, он чувствовал неловкость по отношению к Стасу и тому месту, куда они направлялись.

Он ожидал увидеть чуть ли не американских морских пехотинцев, но охрана в вестибюле для посетителей станции состояла из немцев. Стас предъявил удостоверение и передал свой портфель охраннику, который сунул его в свинцовую камеру рентгеновского аппарата. Другой охранник провел Аркадия к конторке, защищенной толстым свинцовым стеклом. Конторка была покрупнее, стулья пороскошнее, в остальном же она очень напоминала американские и советские приемные — международный проект, рассчитанный на прием как странствующих пацифистов, так и швыряющих бомбы террористов.

— Паспорт? — спросил охранник.

— У меня нет, — ответил Аркадий.

— В гостинице, еще не вернули, — пришел на выручку Стас. — Хваленая немецкая точность, о которой мы так много слышим. Это важный гость. Его уже ждут в студии.

Поколебавшись, охранник выдал пропуск в обмен на советские водительские права. Стас отодрал изнанку пропуска и пришлепнул его на грудь Аркадию. Стеклянная дверь жужжа раздвинулась, и они прошли в коридор со стенами, выкрашенными в желтовато-белые тона.

Аркадий остановился.

— Зачем ты все это затеял?

— Вчера я сказал тебе, что не люблю, когда молния попадает не в того. Так вот, тебя явно обожгло.

— У тебя не будет из-за меня неприятностей?

Стас пожал плечами.

— Ты еще один русский. На станции полно русских.

— А что, если я встречу американца? — спросил Аркадий.

— Не обращай на него внимания. Как и мы все.

Коридор был застлан толстым американским ковром. Прихрамывая, Стас быстро вел его мимо витрин, иллюстрирующих передачи Радио «Свобода» на Советский Союз: берлинский воздушный мост, Карибский кризис, Солженицын, вторжение в Афганистан, корейский авиалайнер, Чернобыль, события в Прибалтике. Все надписи к фотографиям были на английском. Аркадию казалось, что он плавно скользит по истории.

Если в коридорах было по-американски опрятно, в кабинете Стаса царила анархия русской ремонтной мастерской: здесь стояли письменный стол и стул на роликах, накрытая тканью мебель непонятного назначения, деревянный шкаф для картотеки, огромный пресс для склеивания магнитной пленки и кресло. Это, так сказать, был нижний слой. На столе теснились пишущая машинка, папки с бумагами, телефон, стаканы и пепельницы. Тут же были два вентилятора, две стереоколонки, компьютер. На шкафу торчал транзисторный радиоприемник и запасная клавиатура к компьютеру. Магнитофон был завален катушками пленки, смотанными и распущенными. Повсюду — на столе, подоконнике, шкафу, кресле — громоздились готовые рухнуть кипы газет и журналов. На спиральном удлинителе болтался настенный телефонный аппарат. Аркадий сразу определил, что на столе ничто, кроме пишущей машинки и телефона, не работало.

Он наклонился, рассматривая снимки на стене.

— Большая псина, — это был тот же темный лохматый зверь, которого он видел в рамке в машине. На этих снимках Лайка попала в кадр, лежа в автомобиле, бросаясь на снежную бабу, растянувшись на коленях Стаса. — Что за порода?

— Помесь ротвейлера с восточноевропейской овчаркой. В Германии таких много. Располагайся, — он убрал газеты с кресла. Заметив, что Аркадий оглядывает комнату, добавил: — Видишь ли, они снабжают нас этим электронным дерьмом с никудышными программами. Я его разобрал, но держу у себя на радость начальству.

— А где работает Ирина?

Стас закрыл дверь.

— Дальше по коридору. Русский отдел Радио «Свобода» — самый большой. Имеются также украинский, белорусский, прибалтийский, армянский и тюркский отделы. На разные республики мы вещаем на разных языках. Кроме того, есть РСЕ.

— РСЕ? Что это такое?

Стас сложился пополам на стуле у письменного стола.

— Радио «Свободная Европа», которая обслуживает поляков, чехов, венгров, румын. На станциях «Свобода» и «Свободная Европа» в Мюнхене работают сотни людей. Голосом «Свободы» для русской аудитории служит Ирина.

Его прервали. Кто-то постучал в дверь. Со стопкой бюллетеней в комнату протиснулась женщина с жесткими седыми волосами, седыми бровями и черным бархатным бантом. Бесформенная жирная фигура. Она не спеша разглядывала мятый костюм Аркадия глазами престарелой кокетки.

— Сигаретки не найдется? — голос был ниже, чем у Аркадия.

Стас достал для нее из ящика свежую пачку.

— Для Людмилы всегда найдется.

Стас зажег спичку, Людмила наклонилась, прикрыв глаза. Открыв их, она снова поглядела на Аркадия.

— Гость из Москвы? — полюбопытствовала она.

Стас ответил:

— Нет, архиеписком Кентерберийский.

— Зам хотел бы знать, кто бывает на станции.

— В таком случае он сочтет за честь, — заметил Стас.

Людмила в последний раз окинула взглядом Аркадия и вышла, оставляя за собой шлейф подозрительности.

Стас вознаградил себя и Аркадия сигаретами.

— Это была наша система безопасности. И ты видел телекамеры и пуленепробиваемые стекла, но их не сравнить с Людмилой. Зам — это наш заместитель директора по вопросам безопасности, — он взглянул на часы. — Два шага в секунду, тридцать сантиметров за шаг — ровно через две минуты она будет у него в кабинете.

— Значит, у вас имеются проблемы с безопасностью? — спросил Аркадий.

— Несколько лет назад КГБ взорвал чешский отдел. Некоторые наши сотрудники умерли от отравления или поражения электротоком. Точнее было бы сказать, что у нас есть проблемы, связанные со страхом.

— Но она же не знает, кто я такой?

— Она, несомненно, видела твой документ, который ты оставил на вахте. Людмила знает, кто ты такой. Она все знает и ничего не понимает.

— Я причинил тебе неприятность и мешаю работать, — сказал Аркадий.

Стас похлопал ладонью по бюллетеням.

— Ты имеешь в виду вот это? Это дневная норма сводок информационных агентств, газет и специальных радиоперехватов. Кроме того, я свяжусь с нашими корреспондентами в Москве и Ленинграде. Из этого потока информации мне нужно выжать минуту правды.

— Сводка новостей продолжается десять минут.

— Остальное я сочиняю, — добавил он, не раздумывая. — Шучу. Скажем, раздуваю. Скажем, не хочу, чтобы Ирине приходилось говорить русским людям, что их страна — это разлагающийся труп, Лазарь до своего воскрешения и что пускай он себе лежит и даже не пробует подняться.

— Здесь ты не шутишь, — заметил Аркадий.

— Да, не шучу, — Стас откинулся, выдохнув большой клуб дыма. Аркадий увидел, что его благодетель не намного толще жестяной печной трубы, какую выводят в окошко. — Во всяком случае, у меня целый день уходит на то, чтобы стричь новости, и кто знает, какие достойные внимания катаклизмы свершатся между этой минутой и выходом в эфир.

— Как по-твоему, Советский Союз — благодатная почва?

— Не мне судить. Я не сею, только собираю урожай, — Стас мгновение помолчал. — По правде говоря, я вполне могу поверить, что самый кровожадный, самый циничный советский следователь мог бы влюбиться в Ирину и ради нее поставить на карту семью, карьеру и даже пойти на убийство. Потом, как я слыхал, ты получил партийное взыскание, а в качестве наказания тебя послали на короткое время во Владивосток, где дали легкую работенку на рыбопромысловом флоте — перебирать бумажки в конторе. Затем вернули в Москву помогать самым реакционным силам душить предпринимателей. Я слышал, что ты практически не подчинялся прокуратуре, потому что у тебя были хорошие связи в партии. Когда же мы вчера познакомились в пивной, то, вопреки моим ожиданиям, я не нашел там упитанного аппаратчика, а заметил нечто другое, — он пододвинул стул вперед. — Дай-ка руку.

Аркадий протянул руку. Стас расправил его ладонь и поглядел на пересекавшие кисть шрамы.

— Это не от бумаги, — сказал он.

— Проволока на тралах: старые снасти, изношенные тросы.

— Если только Советский Союз не изменился больше, чем мне известно, то такую работу вряд ли можно считать наградой любимцу партии.

— Я уже давно не пользуюсь доверием партии.

Стас разглядывал шрамы, словно читая судьбу по линиям жизни. Аркадию вдруг пришло на ум, что этот малый выработал в себе обостренное чувство восприятия в те годы, когда недугом был прикован к постели.

— Ты приехал следить за Ириной? — спросил Стас.

— Мои дела в Мюнхене не имеют к ней никакого отношения.

— Не можешь ли сказать, что это за дела?

— Нет.

Зазвонил телефон. Хотя казалось, что из-за неумолкавшего звонка уже, что называется, пыль поднимается, Стас спокойно смотрел на аппарат. Затем он взглянул на часы.

— Это замдиректора. Людмила только что сообщила ему, что на станцию проник пользующийся дурной славой следователь из Москвы, — он испытующе поглядел на Аркадия. — Мне как раз подумалось, что ты хочешь есть.

Столовая была этажом ниже. Стас подвел Аркадия к столику, где официантка-немка в черном с белой отделкой платье, плотно облегающем бюст и расклешенному книзу, принимала у них заказ на шницель и пиво. Молодые румяные американцы вышли в сад. Посетители, оставшиеся в помещении, были в большинстве своем эмигранты возрастом постарше, в основном мужчины, предпочитающие сидеть в табачном дыму.

— Директор не станет искать тебя здесь? — спросил Аркадий.

— В нашей собственной столовой? Ни за что. Я обычно ем в «Китайской башне». Туда Людмила и побежит в первую очередь, — Стас закурил, кашлянул и, затянувшись, огляделся. — При виде того, что стало с советской империей, на меня находит тоска. Вон румыны за собственным столом, там чешский стол, вон там поляки, тут украинцы, — он кивнул в сторону среднеазиатов в рубашках с короткими рукавами: — А там турки. Они ненавидят русских. Дело в том, что теперь они открыто говорят об этом.

— Выходит дела пошли иначе?

— По трем причинам. Во-первых, начал разваливаться Советский Союз. Как только населяющие его народы стали брать друг друга за глотку, то же самое началось и здесь. Во-вторых, в столовой перестали подавать водку. Теперь можно заказывать только вино или пиво, а это — слабое горючее. В-третьих, вместо ЦРУ нами теперь управляет Конгресс.

— Выходит, вы больше не являетесь фасадом ЦРУ?

— Это были старые добрые времена. По крайней мере, ЦРУ знало свое дело.

Сначала принесли пиво. Аркадий пил благоговея, маленькими глотками: до того оно отличалось от кислого, мутного советского. Стас не то что пил — вливал его в себя.

Он поставил пустой бокал.

— Эх, жизнь эмигрантская! Только среди русских существуют четыре группы: в Нью-Йорке, Лондоне, Париже и Мюнхене. В Лондоне и Париже больше интеллектуалов. В Нью-Йорке столько беженцев, что можно жизнь прожить, не говоря по-английски. Но мюнхенская группа поистине в плену у времени: именно здесь обитает большинство монархистов. Потом есть «третья волна».

— Что это такое?

Стас продолжал:

— «Третья волна» — это самая последняя волна беженцев. Старые эмигранты не желают иметь с ними ничего общего.

Аркадий догадался:

— Хочешь сказать, что «третья волна» — это евреи?

— Угадал.

— Прямо как дома.

Не совсем как дома. Хотя столовую наполняла славянская речь, пища была явно немецкой, и Аркадий видел, как сытная еда тотчас превращалась в кровь, плоть и силу. Подкрепившись, он огляделся более внимательно. Поляки, заметил он, в костюмах без галстуков, сидят с видом аристократов, временно оказавшихся на мели. Румыны выбрали круглый стол — удобнее замышлять заговоры. Американцы держатся поодиночке и, как прилежные туристы, пишут открытки.

— У вас действительно был в гостях прокурор Родионов?

— Как образец «нового мышления», политической умеренности и как свидетельство улучшения атмосферы для иностранных капиталовложений, — сказал Стас.

— И Родионов был здесь лично у тебя?

— Лично я не дотронулся бы до него даже в резиновых перчатках.

— Тогда кто-же его принимал?

— Директор станции очень верит в «новое мышление». Кроме того, он верит в Генри Киссинджера, пепси-колу и пиццерию. Эти каламбуры недоступны твоему пониманию. Потому что ты не работал на станции «Свобода».

Официантка принесла Стасу еще пива. Голубоглазая, в короткой юбочке, она выглядела большой, уставшей от работы девочкой. «Интересно, — подумал Аркадий, — что она думает о своих клиентах, всех этих жизнерадостных американцах и вечно брюзжащих славянах?»

К столику подсел диктор-грузин, крупный кудрявый мужчина с профилем актера. Звали его Рикки. Он рассеянно кивнул, когда ему представили Аркадия, и тут же принялся изливать душу:

— Мать приезжает. Она мне никак не может простить измены. Она говорит, Горбачев хороший человек: он не станет травить газом демонстрантов в Тбилиси. Она везет маленькое письмо с раскаянием, чтобы я подписал его, и мне можно было вернуться домой. Совсем рехнулась. Тогда мне прямым ходом в тюрьму. Пока будет здесь, собирается проверить легкие. Мозги ей надо проверить. Знаете, кто еще едет? Моя дочь. Ей восемнадцать лет. Я ее никогда не видел. Она приезжает сегодня. Мать и дочь. Я люблю дочь, то есть… думаю, что люблю, потому что никогда ее не видел. Вчера мы говорили по телефону, — Рикки прикуривал одну сигарету от другой. — Конечно, у меня есть ее фотографии, но я просил ее описать себя, чтобы мне легче было узнать ее в аэропорту. Дети подрастают и все время меняются. Наверное, я встречу в аэропорту девушку, ну совсем как Мадонна. Когда я стал говорить, какой я, она спросила: «Скажи, как выглядит твоя машина».

— Вот когда водочки не мешало бы, — заметил Стас.

Рикки обреченно замолчал.

Аркадий спросил:

— Скажи, когда ты вещаешь на Грузию, часто ли вспоминаешь мать и дочь?

Рикки ответил:

— Конечно. Кто же, по-твоему, пригласил их сюда? Я просто потрясен, что они едут. И не представляю, кого я встречу.

— Похоже, иметь близких сердцу людей это одновременно и рай и ад, — сказал Аркадий.

— Похоже, что так, — Рикки взглянул на часы на стене. — Пора ехать. Стас, прикрой меня, пожалуйста. Напиши что-нибудь. Что хочешь. Ты хороший человек, — он с усилием встал из-за стола и обреченно побрел к двери.

— Славный парень, — тихо произнес Стас. — Он вернется. Половина из тех, кто здесь, вернутся в Тбилиси, Москву, Ленинград. Самое нелепое, что мы лучше, чем кто-либо, знаем, как там дела. Если кто и говорит правду, так это мы. Но мы русские, и нам тоже по душе ложь. И как раз теперь попали в особенно затруднительное положение. Русским отделом руководил очень умный человек. Он был перебежчиком, как и я. Месяцев десять назад он вернулся в Москву. Не просто посмотреть на нее — перебежал обратно. Спустя месяц он уже от имени Москвы выступал по американскому телевидению, рассказывал, что демократия живет и процветает, что партия — лучший друг рыночной экономики и что КГБ — гарант общественной стабильности. Он хорошо знает свое дело, должен знать — постигал его здесь. Он говорит так правдоподобно, что люди на станции спрашивают себя: делаем мы нужное дело или же являемся ископаемыми холодной войны? Почему мы все как один не направились в Москву?

— Ты ему веришь? — спросил Аркадий.

— Нет. Достаточно встретиться с таким, как ты, и спросить: «Почему бежит такой человек?».

Аркадий оставил вопрос без ответа, лишь сказал:

— А я-то думал, что увижу Ирину.

Стас указал на горевшую над дверью красную лампочку и пропустил Аркадия в аппаратную. Если не считать слабо освещенного пульта, за которым сидел инженер в наушниках, в помещении было темно и тихо. Аркадий сел позади, под вращающимися катушками магнитофона. На указателях уровня громкости прыгали стрелки.

По другую сторону звуконепроницаемого стекла за подбитым мягким материалом шестиугольным столом с микрофоном посередине и верхним светом сидела Ирина. Она вела беседу с мужчиной в черном свитере, какие носят интеллектуалы. Он оживленно говорил, брызгая слюной, шутил и сам смеялся своим шуткам. Аркадию хотелось услышать, что он говорит.

Ирина слегка склонила голову набок — поза внимательного слушателя. Затененные глаза виделись глубокими темными пятнами. На приоткрытых губах если не улыбка, то обещание улыбки.

Освещение нельзя было назвать удачным: на лбу мужчины высвечивались узлы мышц, а брови, как кустарник, затеняли грязные впадины. Но тот же свет обтекал ее правильные черты и золотом высвечивал очертания щек, шелковистые пряди волос, руку. Аркадий вспомнил о бледно-голубом штришке под правым глазом, следом допроса. Теперь эта метка исчезла, и на лице не было ни изъяна. Перед ней была только пепельница, стакан воды да объект ее интервью.

Она сказала несколько слов — и будто раздула тлеющие угли. Мужчина моментально еще более оживился, принялся размахивать руками, словно топором.

Стас наклонился к пульту и включил звук.

— Именно это я и имел в виду! — воскликнул гость радиостанции. Разведывательные службы постоянно работают над психологическими характеристиками национальных лидеров. Еще важнее понять психологию самого народа. Это всегда было предметом исследования психологии.

— Можете проиллюстрировать примером? — спросила Ирина.

— Охотно! Отцом русской психологии был Павлов. Он больше известен своими опытами в области условных рефлексов, особенно работой с собаками, приучая их связывать прием пищи со звуком колокольчика, так что со временем при этом звуке у них начинала выделяться слюна.

— Какое отношение имеют собаки к национальной психологии?

— А вот какое. Павлов сообщал, что он был не в состоянии приучить отдельных собак выделять слюну при звуке колокольчика, то есть они не поддавались никакой дрессировке. Он называл это явление атавизмом. Собаки как бы вернулись назад к своим предкам — волкам. В лаборатории от них не было никакой пользы.

— Пока что вы все еще говорите о собаках.

— Терпение. Затем Павлов пошел дальше. Он назвал эту атавистическую особенность «рефлексом свободы». Он утверждал, что в человеческой среде, хотя и в разной степени, но существует, как и у собак, «рефлекс свободы». В западных обществах этот рефлекс выражен ярко. В российском же обществе, говорил он, преобладает «рефлекс повиновения». Это было не моральное осуждение, а всего лишь научное наблюдение. Можете себе представить, какой полноты достиг «комплекс повиновения» после Октябрьской революции и семидесяти с лишним лет социализма. Так что я просто хочу заметить, что наши надежды на более или менее подлинную демократию должны быть реалистичными.

— Что вы понимаете под «реалистичными»?

— Незначительными, — ответил он, словно испытывая глубокое удовлетворение от кончины грешника.

Тут вмешался инженер из аппаратной:

— Ирина, когда профессор приближается к микрофону, образуется обратная связь. Я хочу прослушать пленку. Отдохните.

Аркадий ожидал, что вновь услышит этот разговор, но инженер слушал через наушники, а из студии тем временем продолжал поступать звук.

Ирина открыла сумочку, чтобы достать сигарету, — профессор чуть ли не подпрыгнул с зажигалкой в руке. Когда она меняла позу, встряхивая волосами, в ушах поблескивали сережки. Аркадий не предполагал, что она и на радиостанции будет носить такую элегантную голубую кашемировую шаль. Когда Ирина глазами поблагодарила гостя, он, казалось, готов был остаться в них навсегда.

— Не считаете ли вы, что это несколько грубо сравнивать русских с собаками? — спросила она.

Профессор скрестил руки, все еще купаясь в самодовольстве.

— Нет. Рассудите логично. Те, кто не подчинился, давно либо убиты, либо уехали.

Аркадий увидел, как в ее глазах вспыхнул огонек презрения. Но он, возможно, ошибся, потому что Ирина миролюбиво перевела разговор на менее значительные темы.

— Понимаю, что вы хотите сказать, — заметила она. — Теперь из Москвы уезжают люди иного рода.