/ Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Аркадий Ренко

Полярная Звезда

Мартин Смит

Романом «Полярная звезда» Мартин Круз Смит продолжил «русскую тему» в своем творчестве, начатую им в «Парке Горького», произведении, признанном на Западе одним из лучших триллеров 80-х годов. В «Полярной звезде» читатель вновь встретится с Аркадием Ренько — бывшим следователем московской прокуратуры, попавшим в опалу и вынужденным работать простым матросом на плавучем рыбзаводе. …В один из дней сеть поднимает на борт труп молодой женщины. Выясняется, что она работала на советском судне, обслуживавшем также и американские траулеры. Первоначальная версия — самоубийство. Ренько по просьбе капитана начинает самостоятельное расследование…

ru en Нина Знаменская Алексей Костанян Юрий Кирьяк Black Jack FB Tools 2005-01-23 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru, http://zmiy.da.ru), 18.01.2005 06D988B0-E69F-47BF-ACB4-C2E640E062A1 1.0 Смит М.К. Полярная звезда Изд-во «Новости» М. 1993 5-7020-0621-6 Martin Cruz Smith Polar Star 1989

Мартин Круз СМИТ

ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА

Часть I

МОРЕ

Глава 1

Как огромное чудовище, сеть переползла с аппарели в свет прожекторов траловой палубы. Ее сверкающая «шкура» пестрела красными, синими, оранжевыми бликами, а снизу развевалась пластиковая грива, оберегающая сеть от острых камней морского дна. От поблескивающей шкуры шел холодный пар — чудовище, казалось, зловонно дышало всеми порами в туманной ночи.

С шипением и свистом вода выливалась из сети на деревянные доски и палубы. Сквозь ячейки сыпалась рыба помельче, вроде сельди и корюшки, морские звезды шлепались как камни, а крабы, даже мертвые, падали непременно на клешни. В небе в ярком свете прожекторов парили чайки и буревестники, но вот налетел порыв ветра и сбил всю стаю в беспорядочное месиво.

Как правило, сеть начинали опорожнять с «головы» в передние лотки, а «хвост» опрокидывался в задние. Каждый конец был закреплен узлом из нейлонового шнура, оплетающего сеть. Траловики стояли с лопатами наготове, но бригадир жестом приказал им посторониться, шагнул в воду, бежавшую из сети, и посмотрел вверх. Он даже снял каску, чтобы лучше видеть. Цветные «струйки», казалось, стекали с сети, как краска под дождем. Он уцепился за «гриву» и кинул взгляд в темноту, стараясь отыскать огоньки, качавшиеся на крутой океанской волне, однако траулер, который только что доставил сеть, уже скрылся в тумане. Бригадир достал из-за пояса обоюдоострый нож и вспорол «гриву». В небольшое отверстие стало вываливаться по две-три рыбы. Тогда он яростно полоснул ножом по сети и быстро отскочил в сторону.

Из разреза серебряным потоком полилась сайда — косяк был выловлен целиком. Рыбы сыпались, как только что отчеканенные монеты. Попадались толстые синеватые бычки, а вот и целая волна камбалы — кроваво-красной сверху и бледной снизу; треска — одни рыбины, раздутые воздушными пузырями как шары, другие, наоборот, изодранные в клочья; мелькали коралловые крабы, волосатые, как тарантулы. Щедрый улов подарило ночное море!

И вдруг — девушка. Она мелькнула как ныряльщица в потоке лившейся рыбы. На палубе она лениво повернулась, руки уткнулись в курган из палтуса, обнаженная ступня откинулась на груду крабов. Уже не девчонка, скорее, молодая женщина. Короткие волосы, блузка, джинсы измочалились, отяжелели от воды и песка. Бригадир убрал прядь волос, закрывавшую лицо, и увидел в ее глазах застывшее удивление, словно она пробудилась в лодке посреди океана, которая неожиданно стала подниматься прямо на небеса.

Глава 2

Когда «Полярная звезда» сошла со стапелей Гданьской верфи, ее четыре палубные надстройки были ослепительно белы, а краны — желты, как леденцы. В общем, корабль выглядел отлично.

За двадцать лет соленая вода сильно разбавила белизну ржавчиной. На верхних палубах теперь валялись какие-то доски, бочки со смазочным маслом и пустые — для сбора рыбьего жира, связки сетей, старые спасательные пояса и надувные лодки. Из черной трубы с красным, указывающим на принадлежность судна к советскому флоту, ободком вился темный дымок — дизель явно барахлил. Корпус был побит бортами траулеров при швартовке в плохую погоду. «Полярная звезда» напоминала не столько плавучий рыбозавод, сколько захламленный утилем заводской двор, который невесть как попал в море и чудом держится на волнах.

Тем не менее на «Полярной звезде» сутками напролет ловили рыбу, и неплохо. Нет, не совсем так: ловили небольшие траулеры и сдавали улов на рыбозавод для разделки, потрошения, заморозки и переработки.

Уже четыре месяца «Полярная звезда» сопровождала американские траулеры в американских водах — от Сибири до Аляски, от Берингова пролива до Алеутских островов. Это было совместное предприятие. Проще говоря, советская сторона обеспечивала суда, где рыба перерабатывалась, и забирала улов. Американцы предоставляли траулеры и получали за это деньги. Предприятием руководила компания со смешанным капиталом — половина американская, половина советская. Ее штаб-квартира размещалась в Сиэтле. Во время похода экипаж «Полярной звезды» видел солнце всего денька два — Берингово море не зря было прозвано «Серой зоной».

Третий помощник капитана Слава Буковский шел по цеху обработки. Рабочие сортировали улов: сайду — на конвейер, макрель и скатов — в люк. Некоторые рыбы в буквальном смысле слова взрывались в руках, так как их воздушный пузырь расширялся из-за смены давления во время подъема с глубины, и их ошметки прилипали как слизь к головным уборам, клеенчатым передникам, губам и ресницам работников.

Буковский прошел мимо дисковой пилы, направляясь к отстойнику, где рабочие стояли в канавках по обе стороны конвейера. Они работали, как роботы: первая пара взрезала рыбьи брюшки, вторая отсасывала печень и кишки вакуумными шлангами, третья пара смывала слизь с кожи, жабер и внутренностей струей соленой воды, последняя пара еще раз обрабатывала тушки и укладывала рыбу на ленту, движущуюся в морозильную камеру. За восьмичасовую смену конвейер густо покрывался кровью и мокроватой кашицей из слизи. То же можно было сказать и о рабочих. Они были явно не похожи на героев труда, какими их обычно изображают на картинах, а меньше всех — бледный, темноволосый мужчина, сгружающий готовую рыбу в конце линии.

— Ренько!

Аркадий шлангом отсосал остатки розоватой воды из выпотрошенного брюха, шлепнул тушку на линию, ведущую в морозильник, и потянулся за следующей. У сайды было нежное мясо. Если ее сразу не обработать и не заморозить, она станет непригодной к употреблению и пойдет на корм норкам. Если не подойдет и норкам, то ее отправят в Африку в качестве дружеской помощи. Руки Аркадия онемели от прикосновений к рыбе, холодной, почти как лед, но все же это было лучше, чем работать на дисковой пиле, как Коля. В плохую погоду, когда судно качало, обработка скользкой мерзлой сайды пилой требовала полной сосредоточенности. Аркадий приспособился подсовывать носки сапог под стол, чтобы не скользить по дощатому настилу. В начале и в конце плавания судно мыли и скребли с нашатырем, однако в рыбном цеху постоянно царил пронизывающий сырой запах.

Конвейер остановился.

— Ты — матрос Ренько?

Аркадий не сразу узнал третьего помощника капитана, который был здесь очень редким гостем. Начальник цеха Израиль стоял у выключателя. На нем было надето сразу несколько свитеров. Черные торчащие волосы росли прямо от глаз, которые беспокойно перебегали с места на места Наташа Чайковская, крупная молодая женщина в клеенчатой броне, но с помадой на губах, осторожно наклонилась, оценивая щегольский китель и незаляпанные джинсы третьего помощника.

— Так это ты — Ренько? — повторил Слава.

— Не скрою, я, — сказал Аркадий.

Израиль недовольно сказал Славе:

— Не на комсомольские танцульки пришел. Нужен тебе человек — бери.

Лента конвейера снова двинулась. Аркадий последовал за Славой на корму, перешагивая через желобки, по которым рыбья слизь и жир стекали за борт.

Слава остановился, внимательно рассматривая Аркадия, словно пытаясь разгадать, что он за человек.

— Значит, ты тот самый Ренько? Следователь?

— Бывший следователь.

— Тоже неплохо.

Они поднялись по трапу на главную палубу. Аркадий предположил, что третий помощник ведет его к замполиту или, чего доброго, хочет обыскать его каюту, хотя это могли прекрасно сделать и без него. Они прошли мимо камбуза, откуда тянуло запахом варившихся макарон, свернули налево, мимо лозунга, обещавшего «обеспечить рост продукции агропромышленного комплекса» и призывавшего «бороться за решительное увеличение поставок рыбного белка», и остановились у двери в лазарет.

Дверь охраняли двое, механиков с красными повязками «Дружинник» на рукавах. Скиба и Слезко были осведомителями, «стукачами», как их прозвали члены экипажа. Стоило Аркадию и Славе пройти внутрь, Скиба тут же вытащил свою записную книжку.

На борту «Полярной звезды» имелась настоящая больница — на зависть иному провинциальному городку. Там были и кабинет врача, и смотровая, и изолятор с тремя койками, и бокс на случай карантина, и операционная, куда Слава и привел Аркадия. Вдоль стен стояли белые шкафы, где в стеклянных стерилизаторах, залитые спиртом, лежали хирургические инструменты; запертый красный шкаф, набитый папиросами и лекарствами, содержащими наркотические вещества; тележка с зеленым кислородным баллоном и красным — с закисью азота; урна и медная плевательница. На стенах висели анатомические карты, в воздухе держался резкий запах. В углу возвышалось зубоврачебное кресла. В середине комнаты находился стальной операционный стол, накрытый простыней. Промокшая материя прилипла к телу, судя по очертаниям, женскому. По краю простыни болтались завязки.

В иллюминаторы, отражающие яркий электрический свет, можно было смотреться, как в зеркала. За окном была тьма. Шесть утра — в это время смена заканчивала работу. Обычно в этот момент Аркадий начинал думать, сколько же этой чертовой рыбы плавает в море, и в глазах его стало мутиться.

— Зачем я тебе понадобился? — спросил он.

— Труп на борту, — объявил Слава.

— Сам вижу.

— Одна из девушек с камбуза упала за борт.

Аркадий бросил взгляд на дверь, вспомнил Скибу и Слезко.

— А я тут при чем?

— Объясню. Наш профсоюзный комитет должен составлять рапорт обо всех смертельных случаях, а я — председатель профкома. Ты же единственный на борту специалист по части насильственной смерти.

— И воскрешения из мертвых, — добавил Аркадий. Слава оторопело моргнул. — Ну да ладна — Аркадий оглядел пачки папирос в шкафу, однако шкаф был заперт.

— Где доктор?

— Ты бы на труп глянул.

— Дай закурить.

Слава долго шарил по карманам и наконец вытащил пачку «Мальборо». Аркадий даже присвистнул.

— По такому случаю и руки помыть не грех.

Вода из крана полилась коричневая, но она смыла слизь и чешую с пальцев. От этой воды из проржавевших резервуаров с зубов сходила эмаль — по этому признаку можно было безошибочно определить бывалого моряка. Над раковиной висело гладкое отполированное зеркало — впервые за год он смог хорошенько разглядеть свое лица «Воскресший из мертвых» — недурно сказано. Но «выкопанный из могилы», решил он, подходит к нему лучше. Ночные вахты на плавучем рыбозаводе выпили всю краску со щек, вокруг глаз залегли синие тени… Надо же, полотенце чистое. Стоит когда-нибудь заболеть…

— Где ты работал следователем? — спросил Слава, дав Аркадию прикурить. Тот жадно затянулся.

— В Датч-Харборе есть сигареты?

— Какие преступления расследовал?

— Я так думаю, в Датч-Харборе сигареты навалены штабелями. А рядом — свежие фрукты. И стереомагнитофоны.

Слава потерял терпение.

— Так где ты работал?

— В Москве. — Аркадий снова глубоко затянулся и только сейчас посмотрел на стол. — Если она упала за борт, как вы сумели втащить ее обратно? Я не слышал, чтобы машины останавливали. Каким образом тело очутилось здесь?

— Тебя это не касается.

Аркадий сказал:

— Когда я работал следователем, мне приходилось смотреть на мертвых людей. Теперь я простой советский рабочий и должен смотреть только на мертвую рыбу. Счастливо оставаться.

Он шагнул к двери. На Славу это произвело удручающее впечатление.

— Она попала в сеть, — быстро проговорил он.

— Неужели? — Помимо своей воли Аркадий заинтересовался. — Это необычно.

— Взгляни.

Аркадий вернулся к столу и откинул простыню. Женщина была небольшого роста. Волосы неестественно белые, словно обесцвеченные, но черные у корней. Тело бледное, бескровное, холодное как лед. Рубашка и джинсы облепляли ее, как мокрый саван. На одной ноге была красная пластиковая туфля. С удлиненного лица смотрели затуманенные карие глаза. У рта — родинка. Он поднял ее голову, потом мягко опустил на стол, пощупал шею и руки. Руки были в ссадинах. Ноги уже окоченели. От тела исходило зловоние почище, чем от любой рыбы. В туфлю набился песок — значит, тело подняли со дна. Кожа поцарапана от предплечий до ладоней, скорее всего, царапины оставила сеть, когда ее тащили наверх.

— Зина Патиашвили, — произнес Аркадий. — Она работала в кафетерии на раздаче.

— Она изменилась, — задумчиво заметил Слава, — по сравнению с тем, как она выглядела живой.

Не то слово «изменилась», подумал Аркадий. Здесь наложили отпечаток и смерть, и море.

— Когда она упала?

— Часа два назад, — ответил Слава. Он, подбоченившись, стоял в изголовье стола. — Она, должно быть, была на палубе и упала, когда спускали сеть.

— Кто-нибудь это видел?

— Нет, было темно, сильный туман. Она, вероятно, утонула сразу же — потеряла сознание от шока или просто не умела плавать.

Аркадий несколько раз сжал дряблую шею трупа.

— Она умерла минимум сутки назад. Трупное окоченение начинается с головы и держится некоторое время.

Слава слегка покачивался на пятках. Однако корабельная качка была тут ни при чем. Кинув взгляд на дверь, Аркадий понизил голос:

— Сколько американцев на борту?

— Четверо. Трое — представители компании, один — наблюдатель.

— Они знают?

— Нет. Двое представителей еще спят, третий — на мостике, а оттуда не разглядишь, что творится на траловой палубе. Наблюдатель пьет чай. К счастью, бригадир сообразил и прикрыл тело, прежде чем его смогли увидеть американцы.

— Сеть доставлена с американского траулера. Разве они не заметили?

— Им наплевать, что попалось в сети, разве что мы им расскажем, — Слава задумался. — Нам нужно подготовить приемлемое объяснение на всякий случай.

— Объяснение, говоришь? Она работала на камбузе?

— Да.

— Может, пищевое отравление?

— Не пойдет. — Лицо Славы покраснело. — Доктор осмотрел ее, когда мы принесли тело, и сказал, что она умерла всего два часа назад. Если бы ты был хорошим следователем, то до сих пор сидел бы в Москве.

— Пожалуй.

Смена Аркадия закончилась, и он отправился в каюту, которую делил с Обидиным, Колей Мером и электриком Гурием Гладким. Ни один из них не был образцовым матросом. Гурий валялся на нижней койке, уткнувшись в американский каталог. Обидин повесил куртку в шкаф и смывал слизь, налипшую на бороду, словно паутина на веник. Огромный крест болтался у него на груди. Голос его был гулким, как раскаты грома: если бы покойник мог заговорить из могилы, его голос звучал бы именно так.

— Это не по Писанию, — говорил он Коле, глядя на Гурия. — Это дело рук Антихриста.

— Он даже в кино не ходит, — сказал Гурий, когда Аркадий вскарабкался на верхнюю койку. В свободное время Гурий постоянно носил темные очки и черную кожаную куртку, словно летчик. — Знаешь, что он собирается делать в Датч-Харборе? Пойти в церковь.

— Да, там есть храм, — сказал Обидин. — Тамошние люди уважают святую веру.

— Какая вера? Какие люди? Это же алеуты, дикари вонючие!

Коля считал свои горшочки. У него было пятьдесят картонных горшков, каждый диаметром в пять сантиметров. Он учился на ботаника, и, когда рассуждал о порте Датч-Харбор и острове Уналашка, можно было подумать, что судно идет прямым курсом в райские кущи, а Коля собирается составить там неплохой гербарий.

— Из рыбы выходит отличное удобрение, — сказал он.

— Ты в самом деле думаешь, что они продержатся до Владивостока? — внезапно спросил Гурий. — Что же это за цветы?

— Орхидеи. Они выносливее, чем ты думаешь.

— Американские орхидеи? Они вымахают такие, что ты их в одиночку до рынка не донесешь.

— Они такого же размера, как сибирские болотные орхидеи, — сказал Коля, — так-то.

— Творенья Господни, — прогудел Обидин, словно сама природа согласилась с ним.

— Аркадий, помоги мне, — попросил Гурий.

— А что?

— В американском порту мы пробудем всего день. Мер потратит его на поиски своих вонючих сибирских цветочков, а Обидин хочет помолиться с людоедами. Объясни им — тебя они послушают. В этой банке с дерьмом мы пять месяцев болтаемся по океану ради единственного дня в порту. Под койкой у меня поместится пять стерео и, может, сотня пленок или дискет для компьютера. Во Владивостоке в каждой школе есть компьютер, или должен быть, по крайней мере. Когда-нибудь. Значит, мои дискеты будут стоить бешеных денег. Когда мы вернемся домой, я не хочу спускаться по трапу, вопить «вот что я привез из Америки!» и протягивать горшки с сибирскими цветочками.

Коля откашлялся. Среди обитателей каюты он был самый низкорослый, поэтому чувствовал себя как самая мелкая рыбка в аквариуме.

— Что Буковский от тебя хотел? — спросил Коля Аркадия.

— Этот Буковский мне всю плешь проел, — вмешался Гурий, рассматривая в каталоге фотографию цветного телевизора. — Гляди: девятнадцать дюймов по диагонали. Это сколько по-нашему? У меня в квартире стоял «Фотон». Так он взорвался не хуже бомбы.

— Трубка подвела, — коротко заметил Коля. — Теперь про трубки все знают.

— Я тоже знал, поэтому под телевизором, слава тебе Господи, всегда держал ведро с песком. — Гурий наклонился к Аркадию. — Так чего от тебя хотел третий помощник?

Между койкой и потолком каюты было достаточно пространства, чтобы Аркадий мог, пригнув шею, сидеть. В иллюминаторе виднелась узкая серая полоска — над Беринговым морем вставало солнце.

— Знаешь Зину с камбуза?

— Блондинку? — спросил Гурий.

— Из Владивостока — Коля аккуратно составил свои горшочки.

Гурий ухмыльнулся. Его передние зубы были сплошь из золота и фарфора. И красиво и жевать можно.

— Буковский положил глаз на Зину? Да она завяжет ему член в узел и спросит, любит ли он крендельки. А кто его знает, может и любит.

Аркадий повернулся к Обидину — интересно, что скажет знаток Священного Писания?

— Блудница она, — заявил Обидин и осмотрел банки, выстроившиеся в низу шкафа. Горлышко каждой было заткнуто пробкой с резиновой трубкой. Он раскупорил одну. По каюте потянуло сладким духом бродящего виноградного сока.

— Это не опасно? — спросил Гурий Колю. — Ты ученый, все знаешь. Не взорвется? Есть овощи или фрукты, из которых нельзя гнать самогон? Бананы помнишь?

Аркадий помнил. В шкафу тогда воняло так, как будто разом сгнили все тропические джунгли.

— С дрожжами и сахаром почти все может бродить, — ответил Коля.

— Женщины вообще не должны быть на корабле, — заметил Обидин. На гвозде, вбитом в заднюю стенку шкафа, висела маленькая иконка Святого Владимира. Обидин перекрестился трехперстным крестом, потом повесил на гвоздь рубашку.

— Я молюсь за наше избавление.

Аркадий спросил из любопытства:

— От кого избавляться хочешь?

— От баптистов, евреев и масонов.

— А трудно представить Буковского и Зину вместе, — сказал Гурий.

— Мне понравился ее купальный костюм, — признался Коля. — Помните, как мы шли от Сахалина? — У берегов острова есть теплое течение, подарившее морякам несколько часов искусственного лета. — Купальник, на тесемочках такой.

— Праведный муж покрывает лицо бородой, — сказал Обидин Аркадию. — Праведная женщина избегает появляться на людях.

— Сейчас она праведная, — произнес Аркадий. — Она умерла.

— Зина? — Гурий встал, снял темные очки и посмотрел в глаза Аркадию.

— Умерла? — Коля смотрел в сторону. Обидин снова перекрестился.

Аркадий подумал, что трое его соседей знают про Зину Патиашвили больше, чем он. Он помнил только тот день у Сахалина, когда она гордо шла по палубе в купальнике. Русские любят солнце. Тогда все надели плавки и купальники, да такие, что лишь чуть-чуть прикрывали тело — бледной коже хотелось впитать как можно больше солнечных лучей. Но Зина отличалась не только супероткрытым купальником. У нее была прекрасная фигура, стройная, с великолепными формами. На операционном столе ее тело больше походило на большую мокрую тряпку — ничего общего с Зиной, расхаживающей по палубе и позирующей у планшира в громадных черных очках.

— Она упала за борт. Вытянули сетью.

Вся троица уставилась на Аркадия.

— Зачем же тебя хотел Буковский? — вновь спросил Гурий.

Аркадий не знал, как объяснить. У каждого свое прошлое. Гурий всегда был дельцом, который действовал не только в рамках закона, но и преступал их порой. Колю из института отправили прямиком в лагеря, а Обидин курсировал между пивной и церковью. Аркадию приходилось жить с такими людьми с тех пор, как он покинул Москву: ничто не сближает больше, чем ссылка. По сравнению с разношерстным народом Сибири Москва казалась скучным местом, где обитали чуть ли не сплошные аппаратчики. Из раздумий его вывел резкий стук в дверь. Он даже был рад снова увидеть лицо Славы Буковского, хотя тот и вошел с насмешливым поклоном и обратился к Аркадию с издевкой:

— Товарищ следователь, вас хочет видеть капитан.

Глава 3

Каждый смог бы признать в Викторе Сергеевиче Марчуке капитана, даже когда тот не носил форменного кителя с золотыми нашивками. Аркадий видел его портрет у Дома моряков во Владивостоке — один из многих гигантских портретов передовых капитанов Дальневосточного рыболовного флота. Художник смягчил резкие черты лица Марчука и так «затянул» его в пиджак и галстук, что капитан выглядел, будто проглотил гладильную доску. У живого Марчука лицо словно было вырублено из дерева, обрамлено аккуратно подстриженной черной бородой, придававшей ему бравый вид, а на палубе корабля он всегда появлялся в шерстяном свитере и заношенных джинсах. В жилах его текла смесь азиатских и казацких кровей. Сибиряки во многом определяли лицо этой страны: новосибирские экономисты, иркутские писатели, владивостокские моряки.

Сейчас капитан сидел за столом, задумчиво глядя на бумаги, разложенные перед ним: личное дело матроса, книга кодов, шифровальная таблица и еще два листа, первый из которых был испещрен цифрами, в некоторых местах обведенными красным карандашом, а второй — буквами. Марчук поднял взгляд и посмотрел на Аркадия, как бы стараясь поймать его в фокус. Слава Буковский вежливо отступил на шаг, чтобы не попасть в поле зрения капитана.

— Знакомство с членами экипажа порой бывает очень любопытно, — Марчук кивнул на личное дело. — Так значит, вы бывший следователь… Я запросил по радио дополнительную информацию о вас, матрос Ренько. И мне ее прислали. — Крепкий палец капитана постучал по расшифрованной радиограмме. — Итак, старший следователь Московской прокуратуры, уволен по причине политической неблагонадежности. Впоследствии вас видели в одном из пригородов Норильска. Ну, это ничего, многие лучшие представители нашего народа провели в этих краях долгие годы, пока их не реабилитировали. В Норильске вы работали ночным сторожем. Вероятно, вам, бывшему москвичу, по ночам там было холодновато?

— Я разжигал три костра из пустой тары и садился между ними. Со стороны это, наверное, напоминало языческий ритуал.

Марчук закурил, а Аркадий тем временем оглядел каюту капитана. Пол был устлан персидским ковром, в углу стоял диван, на стенах разместились книжные полки с литературой по морскому делу. Были также в каюте телевизор, радиоприемник и старинный письменный стол размером со спасательную шлюпку. Над диваном висела фотография — Ленин выступает перед моряками. Три часовых циферблата показывали местное, владивостокское и гринвичское время. Распорядок на корабле поддерживался по владивостокскому времени, а расчет курса шел по Гринвичу. А в общем, каюта капитана напоминала бы рабочий кабинет на берегу, если бы не светло-зеленые переборки вместо стен.

— Вы были уволены за порчу государственного имущества. Наверное, имелась в виду пустая тара. Потом вы поступили работать на скотобойню.

— Да, я затаскивал оленей на бойню.

— Но и оттуда, как здесь сказано, вы были уволены по причине политической неблагонадежности.

— Я работал с двумя бурятами, не знавшими русского языка. Может быть, олени донесли?

— В дальнейшем вы завербовались на каботажный траулер на Сахалине. Вот это меня очень удивляет, матрос Ренько. Завербоваться туда может только полный идиот — каторжный труд за мизерную зарплату. А команды? Мужья, скрывающиеся от уплаты алиментов, преступники в бегах и, кто знает, возможно, даже убийцы. И всем на это наплевать, потому что на Дальнем Востоке не хватает матросов. Все же вас снова уволили и снова по той же причине. Расскажите, что же вы такого натворили в Москве?

— Я работал.

Марчук раздраженно разогнал рукой клубы сизого дыма.

— Ренько, вы уже десять месяцев на «Полярной звезде» и никогда не сходили на берег, когда мы прибывали во Владивосток.

Когда матрос сходит на берег, он должен пройти через пограничный пост — пост войск КГБ.

— Я люблю море, — отвечал Аркадий.

— Я лучший капитан Дальневосточного рыболовного флота, — отпарировал Марчук, — Герой Социалистического Труда, но даже я, видимо, не люблю море так, как вы. Однако должен вас поздравить. Доктор изменил свое заключение. Эта девушка, Зина Патиашвили, погибла не этой ночью, а предыдущей. Товарищ Буковский, как председатель профсоюзного комитета, подготовит соответствующий рапорт о случившемся.

— Товарищ Буковский, несомненно, отлично справится с этой задачей.

— Да, он человек старательный. Однако третий помощник капитана — это не следователь. А кроме вас, следователей на борту нет.

— Но он весьма инициативен. Так что мне остается пожелать ему удачи.

— Слушайте, поговорим серьезно. На «Полярной звезде» двести семьдесят матросов, рабочих и технического персонала, включая пятьдесят женщин. Целая советская деревня в американских водах! Слухи о загадочной смерти на борту быстро распространятся. А нам важно, чтобы никто не предположил, будто мы пытаемся спрятать концы в воду или подошли к делу недостаточно серьезно.

— Так значит, американцы уже в курсе? — догадался Аркадий.

— Их представитель был у меня, — вынужден был признаться Марчук. — А то, что она умерла позавчера, еще более усложняет наше положение. Вы говорите по-английски?

— Давно не приходилось. Но ведь многие американцы, работающие с нами, говорят по-русски.

— И вы не танцуете?

— Забыл, как это делается.

— Позавчера вечером мы устраивали танцы, — напомнил Слава Аркадию. — Танцевальный вечер в честь дружбы рыбаков всех народов.

— Я в это время чистил рыбу. Так, глянул мельком, когда шел на рабочее место.

Танцы были в столовой. Проходя мимо, Аркадий заметил только блеск огней и неясные силуэты танцующих.

— А ты еще играл на саксофоне, — сказал он Славе.

— У нас были гости, — продолжал Марчук. — Два американских траулера пришвартовались к «Полярной звезде», команды пошли на танцы. Возможно, вы захотите опросить членов команд. Они не говорят по-русски. И помните — это не официальное расследование, оно будет, как вы сами знаете, проведено компетентными органами во Владивостоке, когда мы туда вернемся. Однако кое-какие сведения возможно собрать и сейчас, по горячим следам. Буковскому потребуется в этом деле помощник с вашим опытом и знанием английского. Это только на сегодня.

— Прошу прощения, — сказал Слава, — но я могу опросить команду и без помощи Ренько. Следует помнить, что этот рапорт будет читать руководство флота, а также сотрудники министерства…

— Не забывайте, что говорил Ленин: «Бюрократия — это дерьмо», — ответил Марчук и обратился к Аркадию: — Патиашвили была на танцах в то время, которое вы определили как время ее смерти. Мы считаем, нам повезло, что на борту есть человек с вашим опытом в делах такого рода, и надеемся, что вы будете рады оправдать доверие коллектива.

Аркадий взглянул на радиограмму, лежащую перед капитаном.

— А как же быть с моей политической неблагонадежностью?

Зубы Марчука ослепительно блеснули из-под черных усов.

— Вашей неблагонадежностью у нас есть кому заниматься. Слава, товарищ Воловой интересовался матросом Ренько. Ничего не предпринимайте без его ведома.

Кино в столовой крутили дважды в день. Из коридора Аркадий мог видеть только нечеткие фигуры на экране, висевшем над той самой сценой, где позавчера играл Слава и его друзья. Самолет приземлился в современном аэропорту, явно где-то за рубежом. У здания стояли шикарные автомашины, может быть, несколько устаревших моделей и слегка обшарпанные, но явно американского производства. Герои, обращаясь друг к другу с американским акцентом, называли один другого «мистер такой-то». Вот в камеру попали чьи-то заграничные ботинки…

— Опять про бдительность вдали от Родины, — прокомментировал кто-то. — Очередные происки ЦРУ…

Это был Карп Коробец, бригадир траловой бригады, широкогрудый, узколобый мужик. Волосы у него начинали расти буквально в миллиметре от бровей. Карп напоминал монументы, возведенные в память погибших на войне, — солдата, сжимающего винтовку, матроса, ведущего огонь из орудия. Глядя на эти памятники, можно было подумать, что войну выиграли какие-то дебилы. На «Полярной звезде» Карп ходил в передовиках производства.

На стене висели диаграммы, отражающие успехи трех судовых бригад в социалистическом соревновании. Победитель определялся каждую неделю и получал золоченый вымпел. При подведении итогов соцсоревнования учитывалось и количество пойманной рыбы, и качество ее обработки, и процент перевыполнения плана. Бригада Карпа держала вымпел уже несколько месяцев, но в последний раз вынуждена была уступить его бригаде, где работал Аркадий. «Снабжая продуктами питания советских людей, ты вносишь свой вклад в дело строительства коммунизма!» — гласил лозунг, тянувшийся вдоль стены. Это, значит, про Карпа и про него, Аркадия.

Бригадир лениво затушил сигарету. Палубные рабочие недолюбливали членов команды, работавших в трюмах, поэтому Карп едва взглянул на Славу. На экране один секретный агент передавал другому какие-то белые пакетики.

— Героин, — определил Карп.

— Или сахар, — отозвался Аркадий. Кто был прав, проверить было трудно.

— Бригадир Коробец был одним из тех, кто обнаружил тело Зины, — вмешался Слава.

— Когда это было? — спросил Аркадий.

— Около трех ночи, — ответил Карп.

— Что-нибудь еще было в сети?

— Нет. А что это ты мне вопросы задаешь? — спросил Карп в свою очередь. Глаза его смотрели теперь совсем по-другому, казалось, что монумент ожил.

— Есть мнение, что матрос Ренько обладает определенным опытом в таких делах, — пояснил Слава.

— В каких? Как шлепаться за борт, что ли?

— Ты ее знал?

— Видел, конечно, но не знал. Она жратву разносила, — Карп начинал проявлять интерес — Ренько… Ренько… — он произносил фамилию Аркадия, словно пробуя ее на вкус. — Ты сам откуда будешь?

— Из Москвы.

— Из самой Москвы? — Карп завистливо присвистнул. — Так ты, видать, здорово намучился, прежде чем сюда попасть. Концы-то неблизкие.

— Однако теперь все мы здесь и гордимся своей службой на Дальневосточном рыболовном флоте, — произнес Воловой, который незаметно подошел вместе с молодым американцем, веснушчатым и курчавым. — Берни, заходите, прошу вас. Сегодня у нас фильм про разведчиков, очень интересный.

— И, как всегда, ваши разведчики действуют против нас? — Берни говорил по-русски почти без акцента.

— А как же иначе в фильме про разведчиков? — рассмеялся Воловой.

— Воспринимайте этот фильм как комедию, — посоветовал Аркадий.

— Пожалуй. — Берни понравилось предложение.

— Прошу, развлекайтесь, — сказал, отсмеявшись, Воловой. — Товарищ Буковский проводит вас на хорошее место.

Первый помощник капитана повел Аркадия в библиотеку, где читатель мог лишь с большим трудом протиснуться между стеллажами. Любопытно, какие же книги были собраны в этом крохотном закутке? На полках стояли сочинения Джека Лондона, книги о войне, фантастика и много так называемых «деревенских романов».

Воловой отпустил библиотекаршу и сел за ее стол, отодвинув в сторону недопитую чашку чая, пузырек с клеем и стопку книг с оторванными переплетами. На освободившееся место он положил личное дело Аркадия, вынув его из портфеля. Прежде Аркадий всячески старался избегать внимания замполита — на собраниях садился в задний ряд, а на концерты вообще не ходил. Сейчас он впервые очутился с замполитом с глазу на глаз.

Хотя Воловой был первым помощником капитана и обычно носил брезентовую куртку и сапоги, как и все рыбаки, он сроду не прикасался ни к штурвалу, ни к сетям, ни к штурманской карте. Первый помощник был заместителем по политической части. За такие рутинные проблемы, как ловля рыбы и курс корабля, отвечал главный помощник капитана, а первый помощник Воловой отвечал за дисциплину и высокий моральный дух в коллективе, за стенгазеты в коридоре с информацией типа «Третья бригада завоевала золотой вымпел за победу в социалистическом соревновании»; за ежедневные сообщения по корабельному радио, где поздравления членам экипажа по случаю рождения сына или дочери во Владивостоке мирно уживались с рассказами о ходе революции в Мозамбике; за показ кинофильмов и проведение волейбольных турниров; а главное — за написание трудовых и политических характеристик на каждого члена экипажа, начиная с капитана, и доставку этих характеристик в соответствующий отдел КГБ.

За глаза матросы называют замполитов «инвалидами» за то, что те не занимаются настоящим трудом, но Федор Воловой был самым здоровым «инвалидом» из всех, кого приходилось встречать Аркадию. Силы ему было не занимать — он был чемпионом корабля по тяжелой атлетике. Был он рыжий, с красными глазами, уголки которых, как и губы, были вечно воспалены, с могучими холеными руками, поросшими золотистыми волосками.

— Итак, Ренько, — прочел Воловой в деле так, как будто видел его впервые. — Старший следователь. Уволен. Исключен из партии. Направлен на лечение в психиатрическую больницу. Как видите, у меня те же сведения, что и у капитана. Далее, направлен на работу в восточные районы Российской Федерации.

— В Сибирь.

— Я не хуже вас знаю, где находятся восточные районы РСФСР. Однако я вижу, что у вас есть чувство юмора.

— Оно у меня особенно развилось за последние несколько лет моей трудовой деятельности.

— Это хорошо, потому что сейчас я покажу вам другое дело — об убийстве в Москве. Вы убили прокурора города; согласитесь, из ряда вон выходящий случай. А кто такой полковник Приблуда?

— Офицер КГБ. На следствии он дал показания в мою защиту, и было решено не отдавать меня под суд.

— А то, что вы были исключены из партии и направлены в психбольницу? Разве это не доказывает, что вы виновны?

— Виновен, невиновен — какая разница?

— Кто такая Ирина Асанова? — прочел в бумагах Воловой.

— Бывшая гражданка СССР.

— Вы имеете в виду женщину, которой вы помогли перейти к нашим врагам и которая с тех пор распространяет клеветнические слухи о вашей судьбе на родине?

— Какие слухи? — спросил Аркадий. — И где именно она их распространяет?

— Вы устанавливали с ней контакт?

— Отсюда, что ли?

— Нет, раньше.

— Неоднократно.

Воловой захлопнул досье.

— Политически неблагонадежен… политически неблагонадежен… А знаете, что мне, как первому помощнику капитана, кажется забавным? Через несколько дней мы придем в Датч-Харбор. И вся команда сойдет на берег, будет ходить по магазинам. Все, кроме вас. Потому что у всех наших моряков в кармане виза первой категории, а у вас — второй. Знаете, что это значит? Вас нельзя допускать к контактам с иностранцами в зарубежных портах. И тем не менее капитан хочет, чтобы именно вы помогали Буковскому и даже принимали участие в его разговорах с американцами здесь и у них на борту. Не правда ли, забавно… или довольно странно.

— Если это кажется вам забавным… — Аркадий пожал плечами.

— Но вы же были исключены из партии!

Аркадий подумал, что у Инвалида это воистину больное место. Увольнение, ссылка — это чепуха. Самое большое наказание для аппаратчика, которого он постоянно боится, — лишиться партийного билета. Молотов, например, был лишен всех постов за то, что тысячами подписывал смертные приговоры жертвам сталинского режима, однако самым большим ударом для него стала потеря партийного билета.

— Быть членом партии — большая честь. Для такого человека, как я, — чересчур большая.

— Я тоже так думаю. — Воловой снова стал перелистывать бумаги, потом обвел взглядом полки с книгами — уж в них-то никогда не найдешь столь нелепой истории. — Наш капитан, разумеется, член партии. Однако, как и многие моряки, он обладает решительным характером, всегда не прочь пойти на риск. Он весьма сведущ в том, как надо ловить рыбу, обходить айсберги и швартоваться в порту. Но политические проблемы, вопросы человеческой психологии — это сложнее, это гораздо тоньше… Конечно, капитан хочет знать, отчего умерла эта девушка, — мы все этого хотим. В настоящий момент для нас нет ничего более важного. Именно поэтому любое расследование должно вестись под должным контролем.

— Мне уже говорили об этом раньше, — кивнул Аркадий.

— Вам говорили, но вы не слушали. Иначе вы бы оставались в рядах партии, государственным служащим высокого ранга, уважаемым членом общества. В вашем досье отмечено, что вы не сходили на берег в течение года. Вы просто пленник на этом корабле, Ренько! Когда мы вернемся во Владивосток, ваши приятели разойдутся по семьям или любимым девушкам, а вас примут в объятия пограничники, та же госбезопасность. И вы это знаете, иначе сошли бы на берег, когда мы в последний раз заходили в порт. У вас нет дома, вам некуда податься. Единственная ваша надежда — получить исключительно положительную характеристику с «Полярной звезды». А характеристику эту буду писать я, это моя обязанность.

— Что вы от меня хотите? — спросил Аркадий.

— Я надеюсь, что вы будете самым подробным образом информировать меня о ходе расследования. Разумеется, втайне от капитана, — ответил Воловой.

— Это пожалуйста. В конце концов, я не веду расследования, просто буду задавать вопросы, и то только завтра. На мне нет никакой ответственности.

— Поскольку Буковский плохо знает английский, вести беседы придется вам, это очевидно. Задавайте вопросы, устанавливайте истину, а потом мы примем соответствующее решение. И еще: никакие данные не должны просочиться к американцам — это очень важно.

— Постараюсь. А что вас устроит — несчастный случай, пищевое отравление? Самоубийство?

— Честь корабля не должна пострадать…

— Самоубийства разные бывают.

— …и репутация несчастной девушки — тоже.

— Да по мне объявите, что она жива, и выберите ее королевой Дня рыбака. Как скажете, так и будет. Составьте любой рапорт — я подпишу.

Воловой медленно закрыл досье, положил его в портфель, отодвинул стул и поднялся. Его красные глазки сузились и еще более покраснели, как у человека, глядящего в лицо своему заклятому врагу.

Аркадий встретил его взгляд. Ничего, мы тоже знаем вашего брата.

— Разрешите идти?

— Идите, — сухо ответил Воловой, а когда Аркадий повернулся, окликнул его:

— Ренько!

— Я!

— Кажется, вы в прошлом специализировались именно на самоубийствах?

Глава 4

Зина Патиашвили лежала на столе, голова — на деревянной подставке. Она была красива, с почти безупречным греческим профилем, который иногда встречается у грузинок. Полные губы, изящная шея и руки, черная полоска на лобке, но волосы крашены под блондинку. Кем она хотела казаться? Северянкой? Она упала в море, коснулась дна и вернулась обратно без видимых признаков разложения — ее окутывало лишь безмолвие смерти. Когда тело попало в тепло после трупного окоченения, плоть на костях обмякла: груди обвисли, челюсть отвалилась, глаза под полуприкрытыми веками закатились, кожа отливала мертвенной белизной. И появился запах. Операционная — не морг, формальдегида не было, и тело наполнило комнату зловонием, какое обычно издает прокисшее молоко.

Аркадий прикурил вторую «беломорину» от первой и наполнил легкие дымом. По-русски так: чем табак крепче, тем лучше. На медицинской карте он нарисовал четыре силуэта: грудь, спина, правый и левый бок.

При вспышке фотоаппарата Славы Зина, казалось, приподнялась, потом опустилась. Сперва третий помощник не хотел присутствовать при вскрытии, но Аркадий настоял, чтобы Слава, и так недовольный, не смог в дальнейшем предъявить ему претензий в какой-то халатности. Это было нечто вроде всплеска профессиональной гордости, но Аркадий не знал, огорчаться ему или смеяться над собой. Приключения потрошителя рыб! Тут Слава защелкал фотоаппаратом, как заправский журналист из ТАССа. Аркадию стало дурно.

— Вообще-то, — сказал доктор Вайну, — мне на этом судне делать нечего. На суше я неплохо приторговывал успокоительными — валерьянкой, пенталгином, даже импортными таблетками. А здесь женщины-работницы — настоящие амазонки. Даже аборты редкость.

Доктор был молодым разгильдяем и обычно принимал пациентов в пижаме и шлепанцах, однако на вскрытие облачился в белый халат, карман которого был заляпан чернилами. Как всегда, он беспрерывно курил сигареты с добавками от морской болезни. Сигарету он держал между мизинцем и безымянным пальцем и всякий раз, когда затягивался, прикрывал остальными пальцами лицо, словно маской. На боковом столе лежали хирургические инструменты: скальпели, пинцеты, зажимы, небольшая дисковая пила для ампутаций. На нижней полке стола лежала одежда Зины.

— Ну, ошибся во времени смерти, с кем не бывает, — заносчиво сказал Вайну, — но кто в здравом уме мог подумать, что невод вытащит ее через день после того, как она утонула?

Аркадий старался курить и рисовать одновременно. В Москве всю эту работу делал патологоанатом, а следователь только по временам заглядывал ему через плечо. Там были лаборатории, группы специалистов по судебной медицине и твердый порядок расследования. Единственным утешением Аркадия в последние годы была мысль, что ему уже никогда не придется иметь дело с трупами, тем более с утопленницами. Трупный запах смешивался с другим запахом — соленой тухлятины. Рыба, поступавшая на конвейер, пахла так же, как и девушка из того же невода. Ее волосы спутались, руки, ноги и грудь были испещрены багровыми синяками.

— Кроме того, время смерти сложно установить из-за трупного окоченения, особенно при низкой температуре, — добавил Вайну. — Происходит резкое уплотнение тканей, вызванное химическими реакциями в организме после смерти.

Ручка выскользнула из пальцев Аркадия. Концом ботинка он нечаянно отбросил ее.

— Можно подумать, вы впервые на вскрытии. — Слава подобрал ручку и внимательно оглядел стол. Повернувшись к доктору, он заметил:

— Она в синяках с ног до головы. Наверное, в гребной винт попала?

— Ее одежда не порвана. По своему опыту скажу, эти следы оставлены кулаками, а не гребным винтом.

Можно ли положиться на опыт Вайну? Его учили в основном вправлять вывихи и вырезать аппендиксы. В остальных случаях он обходился зеленкой или аспирином. Спиртосодержащие жидкости и наркотические средства, как сказал Вайну, продавались налево, поэтому и операционный стол был снабжен ремнями — морфий на «Полярной звезде» кончился уже месяц назад.

В верхнем углу карты Аркадий прочитал: «Патиашвили Зинаида Петровна. Родилась 28.08.61, Тбилиси, Грузинская ССР. Рост: 1 метр 60 сантиметров. Вес: 48 килограммов. Волосы: черные (крашена под блондинку). Глаза: карие». Он подал лоток с зажимами Вайну и пошел вокруг стола. Подобно тому как человек, панически боящийся высоты, разглядывает под собой каждую ступеньку лестницы, Аркадий заговорил неторопливо, тщательно фиксируй каждую подробность.

— Доктор, укажите, что локти разбиты, однако синяки небольшие, что предполагает ушибы после наступления смерти при пониженной температуре тела. — Он глубоко вздохнул и согнул ноги покойницы. — То же самое можно сказать про колени.

Слава шагнул вперед, навел объектив на резкость, выбирая выгодный ракурс, будто режиссер, снимающий первую картину.

— У вас цветная пленка или черно-белая? — спросил Вайну.

— Цветная, — ответил Слава.

— Отметьте, что на предплечьях и икрах, — продолжал Аркадий, — имеются кровоподтеки, не синяки, возникшие также после смерти. То же самое на груди. — На правой и левой груди кровоподтеки смахивали на вторые соски. Зря я ввязался в это дело, подумал Аркадий, надо было отказаться. — На левом плече, левой стороне грудной клетки и левом бедре на равном расстоянии друг от друга прослеживаются слаборазличимые синяки. — Он взял линейку. — Всего десять синяков на расстоянии в пять сантиметров друг от друга.

— Подержи линейку ровнее, — попросил Слава и сделал новый снимок.

— По-моему, нашему следователю стоит налить, — произнес Вайну.

Аркадий молча кивнул. Руки девушки напоминали на ощупь холодную мягкую глину.

— Ногти не сломаны, и ткани под ними не повреждены. Доктор, сделайте потом соскоб и рассмотрите под микроскопом.

Перед тем как раскрыть Зине рот, Аркадий глубоко затянулся «беломориной».

— Губы и язык не прокушены, кровоподтеки отсутствуют. — Он закрыл рот девушки, отклонил голову назад, чтобы заглянуть в ноздри, нажал на переносицу, потом поднял веки.

— Отметьте, что белок левого глаза заплыл кровью.

— Что это значит? — поинтересовался Слава.

— Это признак того, что удар был нанесен не спереди, — говорил Аркадий. — Вероятно, она оказалась в шоке после удара по задней части черепа. — Он повернул Зину на бок и приподнял задубевшие от соли волосы с затылка. Взяв от Вайну зажимы, сказал: — Режьте.

Доктор выбрал скальпель и, не вынимая изо рта сигареты, на которой нарос столбик пепла, сделал тонкий разрез вдоль шейных позвонков. Аркадий придерживал голову девушки.

— Сегодня вы во всем правы, — сухо сказал врач. — Отметьте раздробленный первый шейный позвонок и основание черепа и будьте довольны. — Он посмотрел на Аркадия, потом на дисковую пилу. — Мы можем осмотреть мозг для полной уверенности. Или вскрыть грудную клетку и проверить, попала ли вода в легкие.

Слава сфотографировал шею и выпрямился, чуть покачиваясь.

— Не нужно. — Аркадий положил голову на подставку и закрыл глаза покойницы. Потом вытер руки о куртку и закурил очередную «беломорину». Жадно затянувшись, он стал разбирать одежду Зины.

Если бы она утонула, в полости рта и носа были бы разрывы, в желудке и легких — вода, а тело пропиталось бы ей, как губка. Кроме того, во Владивостоке хватает следователей и специалистов, которые только рады будут разрезать ее вдоль и поперек и сделать анализы чуть ли не на молекулярном уровне.

В ящике лежала красная пластиковая туфля советского производства, синие тренировочные брюки, трусики, белая шелковая блузка с гонконговской этикеткой и значком «Я люблю Лос-Анджелес». Просто интердевочка какая-то. В кармане лежала размокшая пачка сигарет «Голуаз» и игральная карта — дама червей. Довольно романтичной была эта Зина. И практичной вдобавок — в кармане был прочный советский презерватив. Аркадий снова глянул на ее восковое лицо, на затылок, уже лишенный белокурых волос с черными корнями. Девушка умерла, и все ее фантазии тоже. На вскрытиях он чуть с ума не сходил — он ненавидел и трупы и убийц, считал, что последних стоит стрелять при рождении.

«Полярная звезда» разворачивалась, оставляя траулеры позади. Аркадий инстинктивно удержал равновесие, а Слава качнулся к столу, стараясь не притрагиваться к нему.

— Не привыкли к качке? — спросил Вайну.

Третий помощник оглянулся:

— Я в полном порядке.

Вайну ухмыльнулся и сказал Аркадию:

— Но внутренности, по крайней мере, стоит извлечь.

Аркадий вынул одежду из ящика. Она была вся в рыбьей чешуе. А как же иначе после путешествия в неводе. На коленях брюк расплылось масляное пятно. Расправляя блузку, Аркадий заметил спереди разрез, отличавшийся от других, а вокруг него — что-то вроде ржавчины.

Он вернулся к телу. Вокруг пупка, на груди и руках — темно-багровые пятна. Может, это вовсе не синяки, может, он делает слишком поспешные выводы, чтобы скорей закончить обследование тела. Разглядев живот в области пупка, он увидел узкую ранку длиной в два сантиметра. Именно такую оставляет нож с белой пластмассовой рукояткой и двадцатисантиметровым обоюдоострым лезвием для потрошения рыбы и резки сети. Плакаты, развешанные по всему судну, предупреждали: «Всегда будьте готовы к внеурочной вахте, носите ножи при себе». Нож Аркадия сейчас валялся в его тумбочке.

— Давайте я сделаю, — Вайну отодвинул локтем Аркадия.

Слава сказал:

— Вы нашли шишку и царапину. Ну и что?

— Это нетипичное повреждение даже при падении с высоты.

Вайну отшатнулся от стола Аркадий сначала подумал, что он надавил на рану сильнее, чем следовало, так как из отверстия полезла короткая и гладкая серо-розовая кишка. Но она жила независимой жизнью, извергаясь из живота девушки в пузырящемся воротнике из соленой воды и слизи жемчужного цвета.

— Морской глист!

Иловый угорь, морской глист, миксина — как ни назови, примитивное творение природы, однако живучее. Однажды в невод попался двухметровый палтус, рыбина не менее четверти тонны весом. Когда рыбу разрезали, оказалось, что это мешок из кожи и костей, в котором миксины устроили гнезда. Внешне палтус не имел дефектов — глисты вползали через рот или задний проход и прокладывали себе путь в желудок. Когда миксины выползли на свет божий, женщины попрятались по углам, пока мужчины лопатами не забили тварей до смерти.

Голова миксины, безглазый обрубок с мясистыми рожками и складчатым ртом, моталась из стороны в сторону, колотя по животу Зины Патиашвили. Скоро показалось и туловище величиной с руку. Извиваясь и корчась, глист шлепнулся к ногам Вайну. Главной защитой миксины была клейкая жемчужная слизь, благодаря которой ее было невозможно схватить. Одна тварь может заполнить слизью целое ведро, а если ей приходится кормить детенышей, то она сооружает кокон из слизи, которым даже акула побрезгует. Доктор ударил скальпелем, но промахнулся и попал в дощатый пол. От скальпеля отлетел наконечник и поранил щеку Вайну. Он поскользнулся и опрокинулся на спину. Корчась на полу, миксина приближалась к нему.

Аркадий выскочил в коридор, вернулся с пожарным топориком и обухом саданул по слизняку. От каждого удара миксина корчилась, пачкая слизью пол. Аркадий чуть не поскользнулся, но удержал равновесие, перевернул топорик и рассек ее пополам. Две половинки судорожно дергались, пока он не разрубил каждую. В луже слизи, смешанной с кровью, четыре куска содрогались в последних конвульсиях.

Пошатываясь, Вайну подошел к шкафу, вынул из него инструменты, которые стерилизовались в сосуде со спиртом, и плеснул в стакан себе и Аркадию. Слава Буковский словно испарился. Аркадий смутно помнил, как третий помощник вылетел за дверь, стоило миксине появиться на свет.

— Это мое последнее плавание, — пробормотал доктор.

— Почему никто не заметил, что она отсутствует на работе? — спросил Аркадий. — Она что, часто болела?

— Зина? — Вайну еле удерживал стакан двумя руками. — Да нет, пожалуй.

Аркадий выпил залпом. Отдает лекарствами, но пить можно. Какие врачи, подумал он, обычно идут работать на плавучий рыбозавод? Разумеется, не те, что решили посвятить себя изучению хронических заболеваний, гинекологии, детских параличей. На «Полярной звезде» даже не было обычного для моряков риска подхватить одну из тропических болезней. Обязанности врача на Севере были скучны до одури, поэтому туда обычно направляли пьяниц и выпускников мединститутов по распределению, против их желания. Вайну, правда, не относился ни к тем, ни к другим. Он был из Эстонии, где к русским относились как к оккупантам. Навряд ли он испытывал большую симпатию к экипажу «Полярной Звезды».

— Она не страдала головокружениями, головными болями, обмороками? Не употребляла наркотики? Она хоть когда-нибудь к вам обращалась?

— Вы видели ее медкарту. Чистенькая, ни единой жалобы.

— Тогда почему никто не удивился ее отсутствию на рабочем месте?

— Ренько, у меня сложилось впечатление, что вы — единственный на судне, кто не знал Зину.

Аркадий кивнул. У него тоже сложилось такое впечатление.

— Топор не забудьте, — напомнил доктор собравшемуся уходить Аркадию.

— Прошу вас осмотреть тело и выяснить, есть ли следы сексуальной активности. Снимите отпечатки пальцев и возьмите кровь на анализ. Также придется вычистить брюшную полость.

— А если… — Врач посмотрел на миксину.

— Не исключено. Оставьте себе топор.

Слава Буковский стоял, перегнувшись через борт. Его тошнило. Аркадий держался чуть поодаль. На палубе лежали груды палтуса и камбалы, готовые к транспортировке на фабрику. На распорках была натянута американская нейлоновая сеть, рядом висела игла для починки — челнок с расщепленным кончиком. Интересно, пришло в голову Аркадию, та ли это сеть, которая выловила Зину? Слава тупо смотрел на море.

Иногда туман подобен масляной пленке на воде. Сейчас море казалось мертвенно-спокойным. Несколько чаек кружилось над траулером, который Слава видел только благодаря яркой окраске, присущей всем американским судам. Этот траулер был бело-красный, экипаж был одет в желтые непромокаемые робы. Он покачивался за кормой «Полярной звезды», ржавый корпус которой возвышался над ним футов на сорок. Американцы вышли в море всего на несколько недель, а «Полярная звезда» была в плавании уже полгода. Траулер напоминал щеголя, вышедшего на прогулку. «Полярная звезда» была в океане старожилом.

— Обычно на вскрытиях редко когда такое случается, — проговорил Аркадий. Слава вытер рот платком.

— Зачем ей всадили нож, если она уже была мертва?

— Чтобы выпустить газы из живота, иначе бы она всплыла. Я могу и один поработать, а ты присоединяйся, когда почувствуешь себя лучше.

Слава неуклюже оторвался от борта и скомкал платок.

— На мне лежит ответственность. Мы сделаем все, как при обычном расследовании.

— При обычном расследовании убийства, — пожал плечами Аркадий, — когда обнаружат тело, то ползают по земле с лупой и металлическим детектором. Оглянись вокруг — с какой волны начнем поиск?

— Не говори про убийство. Потом слухов и сплетен не оберешься.

— Однако раны на теле говорят сами за себя.

— Это она в винт попала, — настаивал Слава.

— Разве что кто-то стукнул ее винтом по голове.

— Но ты сам сказал — следов борьбы нет. Все дело в твоем отношении к делу. И я не позволю тебе компрометировать меня своей антиобщественной позицией.

— Товарищ Буковский, я простой рабочий с конвейера. Вы — олицетворение светлого советского будущего. Естественно, вы не можете разделять моих позиций.

— Не надо мне свистеть про рабочего. Воловой рассказывал о тебе. Это ты устроил в Москве всю ту заваруху. Капитан Марчук, наверное, с ума сошел, распорядившись допустить тебя к этому делу.

— Почему же он пошел на это?

— Не знаю. — Слава был озадачен не меньше Аркадия.

По планировке и площади каюта Зины Патиашвили походила на каюту Аркадия как две капли воды: четыре койки, стол, скамья, шкаф и раковина. Однако в комнате царила совсем иная атмосфера. Вместо запаха мужского пота в воздухе витали ароматы крепких духов. Дверца шкафа вместо девиц Гурия и обидинской иконы была украшена кубинскими открытками, аляповатыми поздравлениями к женскому дню, фотографиями детей в пионерских галстуках, вырванными из журналов портретами кинозвезд и музыкантов. На одной фотографии пухлый Стас Намин, звезда советского рока, с другой хмурился Мик Джаггер.

— Это Зинина, — Наташа Чайковская показала на Джаггера.

Остальными соседями оказались: «мамаша» Мальцева, старейшая работница из цеха Аркадия, и маленькая узбечка по имени Динама, названная так в честь электрификации Узбекистана. Тем самым родители подложили большую свинью невинному ребенку, потому что в более утонченных местах Советского Союза «динамами» звали кокетливых девиц, которые пьют и едят с мужчинами за их счет, потом отправляются якобы в туалет и исчезают. Подруги, зная об этом, звали ее Динка. Ее черные глаза беспокойно бегали на плоском лице. Волосы были собраны в два хвоста, смахивающие на черные крылья.

По таком важному случаю Наташа даже не стала мазать губы помадой. За глаза ее называли «чайкой» в честь одноименного лимузина с широким капотом. Она могла раздавить Стаса Намина одной рукой, а Джаггера — одним пальцем. Наташа занималась толканием ядра, но имела душу Кармен.

«Мамаша» Мальцева сказала:

— Зина была хорошей девочкой, душевной, ласковой. — В честь гостей она надела шаль с бахромой, а сейчас сидела и штопала сатиновую подушку с вышитыми волнами и приглашением: «Добро пожаловать в Одессу». — И еще смешливая такая, — добавила она.

— Зина была добрая, — вставила Динка. — Часто спускалась в прачечную и приносила мне бутерброды. — Как большинство узбеков, Динка говорила по-русски с акцентом, проглатывая окончания.

— Она была честной советской труженицей, которой будет очень не хватать в коллективе. — Наташа, как и всякий член партии, обладала привычкой вещать, словно радиоприемник.

— Это ценные показания, — заметил Слава.

Верхняя койка была убрана. В картонный ящик из-под мороженой рыбы уложили вещи Зины: одежду, обувь, магнитофон, кассеты, бигуди, щетки для волос, серую записную книжку, ее фотографии — в купальном костюме и вместе с Динкой, индийскую коробочку для бижутерии, обтянутую цветной тканью с нашитыми стекляшками. Над койкой в переборку был вделан динамик, оповещавший команду об авралах и пожарных тревогах. Зина состояла в пожарной команде камбуза.

Аркадий безошибочно мог сказать, кто на какой койке спит. Пожилые женщины всегда занимают нижнюю, а на одной из них лежали подушки из разных портов — Сочи, Триполи, Танжера, — «мамаша» Мальцева любила отдохнуть на мягком. На тумбочке Наташи лежали брошюры типа «Последствия социал-демократического уклона» и «Как сделать кожу чистой». Вероятно, одно вытекало из другого — немалое пропагандистское достижение. На верхней койке Динки стоял игрушечный верблюд. Они превратили свою каюту в настоящий дом, что никак не удавалось мужчинам, и Аркадий чувствовал себя здесь непрошеным гостем.

— Нас интересует, — сказал он, — почему исчезновение Зины осталось незамеченным. Вы были ее соседками. Как же вы не заметили, что ее нет целые сутки?

— Она была такая непоседа, — ответила Мальцева. — Да и работаем мы в разные смены. Сам знаешь, Аркаша, что мы вкалываем ночью, а она — днем. Временами мы не встречались сутками. Трудно поверить, что мы никогда больше ее не увидим.

— Я понимаю, вы расстроены. — Аркадий не раз видел, как «мамаша» Мальцева плакала, если в фильмах про войну убивали немцев. Остальные орали: «Получи, фашист, гранату!», одна Мальцева тихо рыдала в платочек.

— Она взяла мою резиновую шапочку для душа и не вернула ее. — Оказалось, что глаза Мальцевой на этот раз сухи.

Слава предложил:

— Неплохо взять свидетельские показания у других ее приятельниц.

— У Зины были враги? — спросил Аркадий. — Кто-нибудь желал ей зла?

— Нет! — хором ответили женщины.

— Задавать подобные вопросы нет необходимости, — предупредил Слава.

— Тогда не буду. Что еще принадлежало Зине? — Аркадий оглядел фотографии на дверце шкафа.

— Вот ее племянник. — Динка уверенно показала на снимок темноволосого мальчика, который держал огромную виноградную гроздь.

— А вот — любимая актриса. — Наташа махнула на фото Мелины Меркури. В облаке сигаретного дыма та выглядела недовольной. Значит, Зина хотела подражать темпераментной знойной гречанке?

— А мужчина у нее был? — поинтересовался Аркадий.

Женщины переглянулись, словно их оскорбили. Потом Наташа промолвила:

— Нет, иначе мы бы знали.

— Нет, мужчины не было, — хихикнула Динка.

— Не было, — подтвердила Мальцева.

— Самое верное — это ровные товарищеские отношения со всеми, — отчеканил Слава.

— Вы видели ее на танцевальном вечере? Вы сами там были?

— Нет, Аркаша. В моем-то возрасте! — застенчиво сказала Мальцева. — Ты разве забыл, что мы тогда разделывали рыбу? Наташе, кажется, нездоровилось, верно?

— Да. Когда Слава начал играть, я только чуть-чуть посмотрела.

Наверное, все-таки надела платье, подумал Аркадий.

— А ты, — спросил он Динку, — там была?

— Да. Американцы плясали, как обезьяны. Только Зина умела танцевать, как они.

— Она танцевала с ними?

— По-моему, в американских танцах есть какая-то нездоровая сексуальность, — заметила Мальцева.

— Значение танцев в том, чтобы укреплять дружбу между народами. Какая разница, с кем она танцевала, раз позднее произошел несчастный случай? — сказал Слава.

Аркадий вывалил содержимое коробки на койку Зины. Одежда была заграничной, но изношенной до дыр. В карманах пусто. На кассетах были записи «Роллинг Стоунз» и «Дайер Стрейтс», магнитофон — марки «Саньо». Никаких документов, но так и должно быть. Трудовые книжки и паспорта с визой находились в корабельном сейфе. Губная помада и духи лежали в глубине ящика. Сколько времени запах духов Зины Патиашвили продержится в каюте? В шкатулке лежала нитка искусственного жемчуга и игральные карты: сплошь дамы червей. Еще пачка «красненьких» — десятирублевых банкнот, — обвязанная резинкой. Чтобы все внимательно рассмотреть, потребуется время, которым Аркадий сейчас не располагал. Он сложил вещи обратно в коробку.

— Здесь все собрано? Все ее кассеты?

Наташа фыркнула.

— Да уж, драгоценные кассетки. Она всегда надевала наушники. Никому слушать не давала.

— Что ты там все ищешь? — возмутился Слава. — Совсем про меня забыл…

— Вовсе нет, — ответил Аркадий. — Просто ты для себя уже все решил. А я думаю медленнее и потому плетусь черепашьим шагом. Спасибо, — поблагодарил он женщин.

— Закончили, товарищи, — решительно произнес Слава.

У самой двери Аркадий задал последний вопрос:

— Ей понравилось на танцах?

— Наверное, — ответила Наташа. — Товарищ Ренько, сходили бы туда сами. Интеллигенция должна общаться с народом.

С какой стати Наташа навесила на него ярлык интеллигента, Аркадий не понял: на конвейере, где чистят рыбу, философы не стоят. Он предпочел не заметить зловещую тень, мелькнувшую на лице Наташи, и обратился к Динке:

— Она не жаловалась на головокружение? Не казалась больной?

Девушка отрицательно помотала головой, отчего ее конские хвосты заметались туда-сюда.

— Она вышла очень довольная.

— В какое время и куда?

— На палубу. Когда — не помню, люди еще танцевали.

— Она была одна?

— Одна, но счастливая, как принцесса из сказки.

Все-таки женская психология разительно отличается от мужской. Эти женщины, плавая по морям, верили, что живут нормальной жизнью, в которой есть место и любовным интрижкам, и не понимали, что можно сделать неверный шаг и море поглотит тебя навеки. За десять месяцев на судне у Аркадия окрепло чувство, что океан — пустота, вакуум, в котором можно исчезнуть в любой момент. Так что желательно, выходя на палубу, надевать спасательный пояс и быть предельно осторожным.

Когда Слава с Аркадием дошли до палубы, то увидели Вайну, перегнувшегося пополам через перила. Белый халат был измазан кровью и слизью. Топор лежал у ног.

— …Еще разик… — прохрипел он, засовывая два пальца в рот.

Пустота или бурлящий кратер жизни. Каждый выбирает по себе.

Глава 5

Аркадий с удовольствием шел за Славой на корму, наслаждаясь окружающим пейзажем: одинокая фигура у борта, траулер чуть поодаль, черные волны смешиваются с серым туманом. После долгого пребывания в замкнутом пространстве такая перемена радовала.

— Смотри, вот это место, — показал Слава. — Тебе должно быть любопытно, ты же специалист.

— Верно. — Аркадий остановился и огляделся по сторонам, хотя осматривать было особенно нечего. Лебедки освещались тремя фонарями, которые и в полдень мерцали рассеянным светом. Посередине палубы зиял открытый лестничный колодец, который вел прямо к площадке под кормовой аппарелью. Аппарели на судне были данью новым веяниям в ловле рыбы траловыми сетями. На «Полярной звезде» они начинались у ватерлинии и шли в виде туннеля к траловой палубе на другой стороне кормы. Аркадий видел лишь часть аппарели в глубине колодца и вершины подъемных кранов на траловой палубе за дымовой трубой. Вокруг трубы были бочки со смазкой, стальные тросы и запасные канаты. На шлюпочной палубе были подвешены спасательные шлюпки. С одной стороны стояла доска с набором инструментов на случай пожара: топорики, багор и лопаты, — с огнем готовились сражаться, как с иноземными войсками.

— Итак, по словам Динки, Зина направилась сюда, причем выглядела как принцесса. — Слава вдруг замер и прошептал: — Это Сьюзен.

— Су-занна? — переспросил Аркадий на русский лад.

— Тихо ты, — зашипел Слава.

Женщина у перил была одета в брезентовую куртку с капюшоном, широкие брюки и резиновые сапоги. Аркадий избегал американцев. Они редко спускались в цехи обработки, а на палубе он чувствовал, что за ним наблюдали, ожидая от него попыток вступить с ними в контакт.

— Она на связи. — Слава удерживал Аркадия на почтительном расстоянии.

Сьюзен Хейтауэр стояла к ним спиной и говорила по радио, сжимая его руками. Она одновременно переговаривалась с «Орлом» по-английски, а указания на мостик «Полярной звезды» передавала на русском. Траулер приближался, разворачиваясь бортом к волне. Снизу донесся грохот. Аркадий заглянул в колодец и увидел выкрашенный в красный цвет трос. Белые буйки рассыпались по ржавому наклону аппарели.

— Если она занята, — произнес он, — поговорим с другими американцами.

— Она здесь главный их представитель. Даже из простой вежливости мы сначала должны поговорить с ней.

— Из вежливости? — Они продрогли, на них ноль внимания, однако Слава был во власти светских условностей.

На воде трос разматывался и распрямлялся — двадцать пять, пятьдесят, сто метров, — буйки покачивались на гребнях волн. Как только трос распрямился на всю длину, американское судно приблизилось к левому борту, но не пришвартовалось.

— Очень интересно! — с энтузиазмом воскликнул Слава.

— Да уж. — Аркадий повернулся спиной к ветру.

— Знаешь, по заведенному в нашем флоте порядку суда для передачи рыбы подходят впритык, — говорил Слава, — корпуса плющатся и бьются…

— Да, расплющенные корпуса — марка советского флота, — согласился Аркадий.

— Американцы научили нас «бесконтактной системе». Между судами при перегрузке соблюдается дистанция, но это сложнее и требует мастерства.

— Как секс между пауками, — произнесла Сьюзен, не поворачивая головы.

Аркадий залюбовался техникой передачи груза. С американского траулера матрос ловким взмахом зацепил багром трос. Другой направил его вдоль планшира на корму, где уже лежала полная сеть с рыбой.

— Контакт есть, — передала по-русски Сьюзен.

Как секс между пауками… Любопытное сравнение, подумал Аркадий. Трос с буйками был относительно тонким. Дистанция между судами сохранялась неизменной. Если бы они разошлись дальше, чем следовало, трос разорвался бы от напряжения, подойди они ближе — и улов останется на траулере или шлепнется на дно океана, и вся добыча стоимостью в сто тысяч долларов вместе со снастями пойдет псу под хвост.

— Есть, — сказала Сьюзен, когда сеть соскользнула с палубы траулера.

Вес сети заставил «Полярную звезду» снизить скорость. Траулер изменил курс, а лебедки на траловой палубе рыбозавода начали подтягивать трос.

Сьюзен скользнула взглядом по Аркадию, когда он приблизился к ней. На ней наверняка надета куча свитеров и рейтуз, иначе она не выглядела бы такой бесформенной, ведь лицо у Сьюзен тонкое, с карими глазами.

Она была сосредоточена, как девушка-канатоходка, которой нет дела ни до чего, кроме каната.

— Пятьдесят метров, — проговорила она по-русски.

Налетели чайки. Непостижимая загадка, откуда они берутся, — только что не было видно, а через секунду летят десятками, словно туман, как накидка волшебника, до сих пор скрывал их.

За буйками к «Полярной звезде» двигалась сеть, ее черно-оранжевая «грива» влажно сверкала. Бригадир пересек палубу и поспешил по ступенькам колодца, чтобы занять место на площадке над аппарелью. Легкий трос туго натянулся, с него закапала вода. Увлекаемый за стальную уздечку мешок выплыл из воды к нижнему краю аппарели.

— Ослабить трос! — скомандовала Сьюзен по-русски.

«Полярная звезда» настолько снизила скорость, что почти неподвижно качалась на волнах. Необходимая предосторожность, чтобы втащить тридцать тонн рыбы, которая увеличивала свой вес на воздухе раза в два. Чуть больше напряжения на лебедку движущегося корабля — и трос порвется. С другой стороны, полная остановка приведет к тому, что сеть запутается в гребных винтах.

С помощью троса половину сети втащили на аппарель. Судно почти не двигалось. Наступило затишье, словно сеть устала подниматься. Из нее лилась вода и сыпались крабы вперемешку с морскими звездами.

Сьюзен спросила Аркадия:

— Вы с рыбозавода?

— Да.

— Загадочный мужчина из «низов».

— Не мешай ей. — Слава потянул Аркадия к ограждению колодца. Там стоял бригадир траловиков. Тем временем двое мужчин в касках, спасательных жилетах, сцепившись страховочными поясами, подтащили тяжелые несущие тросы вниз по аппарели к сети.

Мужчина впереди закричал, поскользнулся и уцепился за веревку, соединяющую спасательные пояса. Это был палубный матрос по имени Павел. В глазах его застыл испуг. Бригадир с площадки приободрил его:

— Ты как пьяница на паркете. Только коньков тебе не хватает.

— Молодец, Карп! — восхищенно воскликнул Слава.

Плечи Карпа распирали свитер. Он повернулся с ухмылкой, обнажившей золотые зубы. Его бригада все время работала сверхурочно и входила поэтому в число любимцев первого помощника.

— Погодите, вот доберемся до льдов, — крикнул Карп. — Там Павел вволю покатается на коньках по аппарели.

Аркадий вспомнил полузаштопанные сети, которые он видел на траловой палубе.

— Это ты разрезал сеть и вытащил Зину? — крикнул он Карпу.

— Да, — золотая улыбка потухла. — Ну и что?

— Ничего. — Аркадию было интересно, с какой стати Карп Коробец, которого ставили в пример другим, предпочел испортить дорогую американскую сеть, а не дождаться, пока тело Зины выпадет вместе с рыбой.

Павел внизу старался распутать уздечку сети, чтобы его напарник смог закрепить крючки несущих тросов и ослабить натяжение буйкового троса. Одно дело, когда трос рвется на открытом месте, но в тесной аппарели оборвавшийся конец его хлещет почище дубинки.

— Ты был на танцах? — прокричал Аркадий.

— Нет, — отозвался Карп. — Эй, Ренько, а ты так и не ответил на мой вопрос — почему они привязали тебя к этому делу?

Аркадий уловил в его голосе слабый оттенок московского говора.

— Что случилось? — спросила Сьюзен.

Павел снова упал, на сей раз чуть не попав под сеть, но его выручила спасательная веревка. Волна накрыла аппарель и приподняла сеть, которая лениво прокатилась по матросу. Аркадий уже видел, как люди от этого умирали. Напарник Павла кричал и тянул веревку, однако, погребенный под тридцатью тоннами рыбы, не мог шевельнуть ни рукой ни ногой. От криков толку не было. Еще одна волна прокатилась над сетью, она перевалилась чуть дальше, как морж, придавливающий собственного детеныша. Отступая, волна попыталась слизнуть добычу в море, и спасательная веревка лопнула.

Карп спрыгнул прямо на сеть — но что значит лишняя сотня килограммов по сравнению с десятками тонн! Следующая ледяная волна окатила его до пояса. Держась одной рукой за сеть, он свободной рукой выволок Павла из-под пластиковой гривы, похожей на массу бурых водорослей, хохоча при этом во все горло. Пока Павел, отплевываясь, залезал на сеть, бригадир нагнулся и замкнул все крючки. Все произошло за считанные секунды. Аркадия поразило, что Карп совершенно не раздумывал. Он действовал с такой скоростью, что спасение человеческой жизни казалось не геройским поступком, а чем-то вроде акробатического трюка.

Траулер пошел в кильватере «Полярной звезды», ожидая данных об улове — столько-то тонн, столько-то камбалы, палтуса, крабов, столько-то ила. Над входным отверстием аппарели вились чайки, зорко следя, не выскользнула ли из сетей хоть одна рыбешка.

Сьюзен сказала Славе:

— Нам тут только рабочих с конвейера не хватает. Отведите его в мою каюту.

Закрепив крючки. Карп и палубные матросы двинулись прочь, держась за веревку. На «Полярной звезде» имелся «план путины», по которому необходимо было выловить не менее пятидесяти тысяч тонн — а это громадное количество замороженного филе, рыбной муки, рыбьего жира, богатого протеином, который жизненно необходим для строительства коммунизма. Около десяти процентов терялось уже на борту при размораживании морозильных камер, еще десять портилось на берегу, еще десять делили между собой начальник порта и начальник флотилии. Десять процентов рассыпалось на незамещенных дорогах к деревням, где отнюдь не всегда имелись холодильные камеры для сохранения оставшегося улова. Как бы стремясь выполнить свой долг, сеть с охотой поползла к траловой палубе.

Слава вел Аркадия мимо белоснежного ангара мастерской.

— Ты заметил, как она говорит по-русски? — спросил он. — Просто отлично! Сьюзен — потрясающая женщина. Ее русский намного лучше, чем у той узбечки… Как ее там?

— Динка.

— Да, Динка. Они совсем разучились говорить по-нашему.

Справедливо, ничего не скажешь. Карьеристы, рвущиеся наверх, говорили на неожиданно ставшем популярным «политбюрошном» украинском. Со времен Хрущева лидеры страны родом с Украины пользовались искаженным, замедленным русским языком, заменяя «г» на «х» и «в» на «у», и рано или поздно каждый в Кремле, будь он из Самарканда или из Сибири, начинал изъясняться, как уроженец Киева.

— Ну-ка, произнеси свое имя, — неожиданно попросил Аркадий.

— Слауа, — Слава подозрительно покосился на Аркадия, — а тебе зачем? Опять что-то вынюхиваешь?

Там, где туман встречался с горизонтом, темнела узкая полоска. На ее фоне поблескивал еще один траулер.

Аркадий спросил:

— Сколько «американцев» идет с нами?

— Четыре, как обычно: «Мисс Аляска», «Веселая Джейн», «Аврора» и «Орел».

— И все их команды пришли на танцы?

— Нет. На «Мисс Аляске» была смена экипажа, на «Авроре» — неполадки с рулевым устройством. Поскольку мы сделали передышку на ночь и вдобавок собираемся в Датч-Харбор, на этих траулерах было решено пораньше отправиться в порт. На танцы пришли моряки только с двух оставшихся судов — тех, что плывут с нами сейчас.

— У тебя хороший оркестр?

— Не могу пожаловаться, — осторожно ответил Слава.

Передняя палуба делилась на волейбольную площадку и грузовой отсек, который сейчас и пересекали Слава и Аркадий. Площадку для волейбола со всех сторон окружала сетка, но, несмотря на это, мяч иногда вылетал в открытое море. Тогда капитан аккуратно разворачивал «Полярную звезду» к прыгающему пятнышку — задача не из легких. Все равно что провести слона впритирку к мышке. Однако в Беринговом море волейбольные мячи — редкость.

На «Полярной звезде» американцы жили под каютами русского начальства. Сьюзен еще не успела подойти, но в ее каюте уже сидели трое. Верни, веснушчатого парня, Аркадий уже встречал в кафетерии вместе с Воловым. Его приятель Дей носил очки в металлической оправе, подчеркивающие его немного школьную серьезность. Оба носили потертые джинсы и свитера, которые, несмотря на свою заношенность, были лучше одежды русских. Долговязый Ланц был представителем «Нэшнл Фишериз». Его обязанности заключались в том, чтобы следить, не берет ли «Полярная звезда» некондиционную рыбу. Отправляясь на работу, он облачался в брезентовый комбинезон и шерстяную рубашку-ковбойку с нарукавниками. На одной руке он носил резиновую перчатку, другая перчатка как платок свисала из кармана. С полусонным видом он развалился на откидной скамье, согнувшись в три погибели. К его губам прилипла сигарета. В ожидании Сьюзен Слава разговаривал со всеми троими по-русски с восторженной непринужденностью друга, ровесника и близкого по духу человека.

Каюта Сьюзен отличалась от других. Две койки вместо четырех, хотя жила одна, будучи единственной американкой на борту. В каюте стоял холодильник «ЗИЛ» в половину человеческого роста. В воздухе витал аромат растворимого кофе. На верхней койке стояла пишущая машинка и книги в картонных переплетах: Пастернак, Набоков, Блок. Аркадий заметил, что все издания были на русском языке. В любом советском магазине такие издания расходятся за считанные секунды, а на черном рынке они стоят сотни рублей. Эти книги — подлинные сокровища. Неужели Сьюзен их читает?

— Объясните, пожалуйста, — попросил Дей Славу, — кто ваш спутник?

— Советские рабочие — люди разносторонние. Матрос Ренько — рабочий с конвейера, но у него есть опыт в расследовании несчастных случаев.

— То, что случилось с Зиной, — ужасно, — заметил Берни. — Она была потрясающей девушкой.

Ланц выпустил кольцо дыма и лениво спросил по-английски:

— Откуда ты знаешь?

— А что с ней случилось? — задал вопрос Дей.

Стоило Славе раскрыть рот, как Аркадий чуть не застонал.

— Зина, кажется, почувствовала себя плохо, вышла на палубу и, скорей всего, потеряла равновесие.

— И попала в сеть? — спросил Ланц.

— Именно так.

— Кто-нибудь видел, как она падала? — поинтересовался Берни.

— Нет, — поспешил удовлетворить его любопытство Слава. Вот главная ошибка доморощенных следователей: отвечать на вопросы, а не задавать их. — Понимаете, было темно, туман, девушка одна на палубе… Такое случается на море. Вот и вся информация, которой мы располагаем, но если вам что-нибудь известно…

Помогать Славе было уже бесполезно. Американцы пожали плечами и хором ответили:

— Нет!

— Мы хотели подождать Сьюзен, но у меня вопросов больше нет, — сказал Слава Аркадию.

— У меня тем более, — согласился Аркадий и добавил по-английски: — Вы прекрасно говорите по-русски.

— Мы все — аспиранты, — отозвался Дей, — и подписали контракт, чтобы усовершенствовать наш русский.

— Я поражен, как вы хорошо знаете экипаж «Полярной звезды».

— Ну, Зину знали все, — сообщил Берни и добавил: — Зина пользовалась успехом.

Краем глаза Аркадий заметил, что Слава шевелит губами, переводя английские слова, чтобы постичь смысл разговора.

— Зина работала на судовом камбузе, — сказал Дею Аркадий. — Она обслуживала вас?

— Нет, мы едим в офицерской столовой. Сначала она там работала, но потом перевелась.

— Мы встречали Зину на палубе, у кормы, — добавил Берни.

— Там, где ваш пост?

— Верно. Во время передачи рыбы на корме всегда находится представитель компании. Зина приходила и наблюдала вместе с нами.

— Часто?

— Да, очень.

— А где ваш пост? — Аркадий с извиняющимся видом обратился к Ланцу.

— На траловой палубе.

— Вы несли вахту, когда сеть принесла Зину на палубу?

Ланц стряхнул пепел со свитера и приподнялся. Он был высокого роста, с непропорционально маленькой головой, волосы разделял тщательный пробор самовлюбленного человека.

— Было холодно. Я находился в каюте и пил чай. Палубные матросы знают, что нужно ставить меня в известность, когда сеть пойдет по аппарели.

Даже в трюме, в шуме и грохоте конвейера, Аркадий знал о доставке сети на борт благодаря пронзительному завыванию гидравлической лебедки и переменным командам в машинное отделение от «снизить скорость» до «самый малый вперед», когда сеть шла на борт, и опять «увеличить скорость», когда сеть ложилась на аппарель. Даже во сне он мог определить, когда улов прибыл на борт. Так что отрывать Ланца от стакана чая не было надобности.

— Вам понравилось на танцах? — спросил Аркадий.

— Потрясающе, — отозвался Берни.

— Особенно оркестр Славы, — добавил Дей.

— Вы танцевали с Зиной? — продолжал Аркадий.

— Зину больше интересовала банда рокеров.

— Банда рокеров?

— Так у нас зовут рыбаков, — пояснил Берни.

— Приятель, ваш английский весьма неплох, — сказал Дей. — Вы работаете на фабрике?

— На конвейере по разделке рыбы, — произнесла вошедшая в каюту Сьюзен. Она сбросила куртку на койку и сняла шерстяную шапочку, скрывавшую коротко подстриженные густые светлые волосы.

— Вы начали без меня, — заявила она Славе. — Я здесь — главный представитель. Вам известно, что с моими мальчиками вы можете разговаривать только в моем присутствии?

— Простите, Сьюзен, — покаялся Слава.

— Вам все ясно?

— Да.

Сьюзен перехватила инициативу, это очевидно. Она заговорила повелительно, как иногда говорят начальники, желая привлечь внимание. Ее глаза обежали каюту, будто проверяя наличие подчиненных.

— Мы тут все про Зину и танцы, — сообщил Берни. — Этот матрос Ренько, который пришел со Славой, сказал, что не имеет вопросов, а сам только и знает, что спрашивает.

— Причем ведет допрос на английском языке, — заметила Сьюзен. — Уже слышала. — Она повернулась к Аркадию. — Вы хотели выяснить, кто танцевал с Зиной? Бог его знает. Темнота кругом, каждый прыгает и скачет. То с одним танцуешь, а через секунду сразу с тремя. С мужчинами, женщинами, со всеми подряд. Вроде водного поло, но без воды. Теперь поговорим о вас. Слава сказал, что у вас есть опыт в расследовании несчастных случаев.

— Товарищ Ренько работал следователем в Московской прокуратуре, — вставил Слава.

— Что же вы расследовали?

— Самые несчастные случаи.

Женщина изучала его, словно он сдавал ей экзамен, и сдавал плохо.

— Как удачно получилось, что вы вовремя оказались на рыбозаводе. Следователь из Москвы! Бегло говорит по-английски! И чистит рыбу!

— В Советском Союзе всем гражданам гарантировано право на труд, — пояснил Аркадий.

— Отлично! — объявила Сьюзен. — Предлагаю вам поберечь все вопросы для советских граждан. Зина — это ваша проблема. Если я еще услышу, что вы беспокоите американцев, работающих на этом судне, своими вопросами, то иду прямо к капитану Марчуку.

— Больше вопросов нет, — сказал Слава, подталкивая Аркадия к двери.

— Последний! — Аркадий обратился к мужчинам. — Что вы собираетесь делать в Датч-Харборе?

Напряжение слегка разрядилось.

— До Датч-Харбора еще два дня, — сказал Берни. — Я пойду в отель, возьму самый лучший номер, сяду под горячий душ и выпью шесть банок ледяного пива.

— А вы, Сьюзен?

— Через два дня я покину судно. В Датч-Харборе получите нового главного представителя, а я улечу от тумана в Калифорнию. Поэтому можете попрощаться со мной сейчас.

— Остальные вернутся, — уверил Дей Славу. — Нам еще два месяца рыбачить вместе.

— Только рыбачить, — пообещал Слава. — Больше никаких вопросов вам задавать не будут. Следует всегда помнить, что мы коллеги и друзья.

Аркадий вспомнил, как на пути из Владивостока на «Полярной звезде» проводились учения по маскировке и по защите от радиации. Каждый советский матрос знал, что в капитанском сейфе хранится запечатанный пакет, который надлежит вскрыть в случае получения шифрованного сигнала о начале войны. Внутри пакета лежали инструкции, как избежать подлодок противника, как выходить на связь и как поступать с пленными.

Глава 6

Обычно Аркадий не получал особого удовольствия от увеселительных прогулок, но эта ему понравилась. Входное отверстие в транспортную люльку закрывалось только на цепочку, а дно было подбито автопокрышками, чтобы смягчить удар при ее опускании на поверхность. Однако, когда она, резко вздрогнув, оторвалась от палубы «Полярной звезды» и стала раскачиваться на туго натянутом канате, Аркадий на секунду почувствовал себя как бы в гигантской птичьей клетке, у которой выросли крылья. Рядом со смутно вырисовывающимся корпусом рыбозавода любой траулер выглядел миниатюрным, несмотря на то что длина «Веселой Джейн» составляла сорок метров. Она щеголяла высоким носом, характерным для траулера, промышляющего в Беринговом море, рулевой рубкой и дымовой трубой спереди. На мачте было установлено множество антенн и прожекторов, у борта деревянной палубы возвышался подъемный кран с тремя аккуратно смотанными сетями. Бело-синяя отделка корпуса и рубки придавала траулеру вид яркой игрушки, особенно по сравнению с мрачным видом «Полярной звезды». Три матроса в непромокаемых куртках закрепили люльку, когда она опустилась на палубу. Слава отомкнул цепь и вышел первым, Аркадий — за ним. За целый год он ни разу не покидал пределов рыбозавода, а тут сразу — на американский траулер. Рыбаки наперебой пожимали ему руку и весело спрашивали: «Знаешь португальский?»

Двоих звали Диего, третьего — Марко. Все трое — темноволосые, невысокие, в выразительных глазах — неприкаянность изгоев общества. На английском они говорили с трудом, по-русски вообще не знали ни слова. Слава поспешно увлек Аркадия в рубку, чтобы представить капитану Торвальду, розовощекому бородатому норвежцу.

— С ума сойти, — встретил их капитан. — Само судно — американское, но португальцы ловят на нем рыбу десять месяцев в году, оставив семьи на родине. Зато они сколачивают здесь целое состояние по сравнению с тем, что они имеют дома. Я — то же самое. Дома я только и делаю, что очищаю дорожки от снега, а они жарят сардины. Так что двух месяцев на суше нам достаточно.

Капитан «Веселой Джейн» был в расстегнутой пижаме, с заросшей рыжеватыми волосами груди свисали золотые цепочки. Говорят, что русские ведут свою родословную от викингов, само слово «рус» означает «рыжий», по цвету волос их пращуров. Торвальд сейчас выглядел так, словно его разбудило нашествие викингов.

— Ваши матросы, кажется, не говорят по-английски, — заметил Аркадий.

— Вот и хорошо — не вляпаются в неприятности. Они свою работу знают, тут не до трепа. Халтурят немножко, но после норвежцев они — самые лучшие моряки.

— Вам лучше знать, — согласился Аркадий. — У вас прекрасное судно.

Роскошь в рубке капитана поражала. Столик для морских карт был из тикового дерева и отлакирован до агатового блеска, на полу лежал толстый ковер, которым не побрезговал бы и член ЦК КПСС. По краям широкой, обитой материей консоли находились штурвалы, около них — мягкие вращающиеся стулья. Стул у правого борта окружали цветные мониторы, экраны эхолотов и радаров.

Торвальд сунул ладонь под резинку брюк и почесался.

— Да, судно построено прочно. Как раз для Берингова моря. Погодите, вот увидите нас во льдах. А вести сюда траулер вроде «Орла» — чистое безумие, по-моему. И волочь сюда баб — тоже.

— Вы знали Зину Патиашвили? — спросил Слава.

— Ходить в море и ходить по бабам — разные вещи. Я их не смешиваю.

— Мудро, — согласился Аркадий.

Торвальд продолжал с непроницаемым видом:

— Я не знал Зину Паткашвили и не ходил на танцы, потому что сидел в вашей кают-компании вместе с Морганом и Марчуком и пытался показать им, где надо тралить. Вообще я иногда думаю, что ни русским, ни американцам рыба не нужна.

Слава и Аркадий спустились на камбуз, где моряки ели соленую треску, запивая ее вином. Ловля рыбы — тяжелая работа. Аркадия поразило, как на «Веселой Джейн» стремились создать благоприятные условия для жизни моряков: большая плита с ячейками для посуды, чтобы та не вылетала во время шторма; стол с шершавой поверхностью, чтобы тарелки не скользили; мягкие скамейки, кофеварка-автомат. Были еще кое-какие мелочи, создававшие почти домашний уют с потолка свисала деревянная модель парусника, на носу которого были нарисованы глаза; плакат с белоснежными хижинами на берегу. Резкое отличие от столовой траулера, где Аркадий служил на Сахалине. Там у моряков не было места, чтобы снять верхнюю одежду, и буквально все — крупа, картошка, капуста, чай — насквозь пропахло плесенью и рыбой.

Во время еды португальцы включали видео. Вежливый кивок — и интерес к гостям угас Аркадий все понял. Если пришли задавать вопросы, то пусть делают это на их родном языке. В конце концов, когда русские плавали по рекам на своих гребных суденышках, португальцы создали империю, кольцом охватившую мир. С экрана неслась взволнованная речь комментатора — моряки смотрели запись давнего футбольного матча.

— Зина Патиашвили… — произнес Слава. — Кто-нибудь здесь знает Зину? Вы… вы… вы знаете? — Он повернулся к Аркадию. — Только время зря теряем.

— Футбол, — Аркадий опустился на стул.

Диего, сидевший рядом, налил ему красного вина в высокий стакан.

— Чемпионат мира. Ты, играть? — Английские слова давались ему с трудом.

— Вратарь. — Аркадий подсчитал, что с тех пор прошло двадцать лет.

— Форвард. — Рыбак ткнул себя в грудь, потом указал на другого Диего и Марко. — Тоже форвард, а он — защитник. — Потом махнул в сторону телевизора. — Португальцы белые, англичане — полосатые. Плохо.

Пока трое рыбаков морщились, игрок в полосатой майке забил гол. Интересно, подумал Аркадий, сколько раз они просмотрели эту запись? Десять раз? Сотню? За время долгого плавания португальцы снова и снова переживают свое поражение. Утонченный мазохизм с применением технических средств. Воспользовавшись тем, что Диего отвел глаза от экрана, Аркадий показал ему снимок Зины и Динки.

— Значит, ты украл фото! — возмутился Слава.

— Зина — Аркадий наблюдал, как глаза рыбака скользили от одной женщины к другой без всякого выражения. Диего пожал плечами. Аркадий показал фотографию остальным — те отреагировали так же. Тут первый Диего попросил взглянуть еще раз.

— Я не танцевал, — пояснил он Аркадию уже на своем. — Эта женщина танцевала с американцами. — Он разволновался. — Понимаешь? С американцами.

— Она танцевала с американцами. Я так и думал, — сказал Аркадий Славе.

— Выпей, выпей. — Диего снова налил ему стакан.

— Спасибо.

Диего стал учить Аркадия, как благодарить по-португальски. Тот с удовольствием повторил, и Диего остался доволен.

Когда транспортная люлька двинулась ко второму траулеру, Аркадий держался ближе к центру. У Славы был несчастный вид, как у птицы, посаженной в одну клетку с котом.

— Мы нарушаем трудовую дисциплину!

— Представь себе, что у тебя отгул, — посоветовал Аркадий.

— Да уж. — Слава угрюмо посмотрел на чайку, парящую в ожидании, когда с «Полярной звезды» выбросят помои. — Я-то знаю, о чем ты думаешь!

— О чем? — Аркадий был озадачен.

— Раз я был на сцене, то мог видеть, с кем была Зина. Ну так ошибаешься. Когда играешь на сцене, свет бьет тебе прямо в глаза. Спроси моих ребят, они ответят то же самое. Нам ничего не видно.

— Сам у них и спрашивай, ты же главный.

«Орел» был меньше, чем «Веселая Джейн», окрашен в красный и белый цвета. В отличие от первого траулера, их никто не приветствовал на палубе. Они ступали по дощатым планкам, на которых кое-где валялись остатки недавнего улова плоские тушки камбалы, усохшие крабьи панцири.

— Не понимаю, — промолвил Слава. — Обычно они очень дружелюбны.

— Ты тоже почувствовал? — спросил Аркадий. — Да, они к нам несколько охладели. Между прочим, на каком языке мы тут будем разговаривать? На испанском? На шведском? Кто служит на этом американском корабле?

— Не сбивай меня с толку, — огрызнулся Слава.

Аркадий оглядел его.

— На тебе кроссовки, джинсы — типичный молодой коммунист. Для разговора с капитаном ты выглядишь в самый раз.

— Ну и помощничек у меня, чуть что — за спиной прячется.

— Хуже. Просто я человек, которому нечего терять. Прошу вперед, я уж после вас.

Капитанская рубка на «Орле» была поменьше, чем на «Веселой Джейн». Ни ковров, ни тикового дерева. Однако она больше отвечала представлению Аркадия о том, что должно находиться в рубке американского капитана. Огромное количество рычажков и переключателей на цветных мониторах размещалось прямо под рукой, капитан мог дотянуться до любого, не вставая со стула. Зеленый луч эхолота засекал косяки рыб, выглядевшие на экране как оранжевые облака. Радиоаппаратура крепилась сверху, рубиновые цифры мерцали на щитках. Хромированные корпуса компаса и часов сверкали, как хрусталь. Короче говоря, это был гимн современным техническим возможностям.

Человек, занимающий капитанский стул, вполне соответствовал обстановке. На коже рыбаков обычно остаются отметины от ножей, игл, плавников и заусениц тросов, ее выдубливают холодный воздух и соленая вода. Однако Моргана казалось, обтачивали сами волны морские. Капитан был тощ, как щепка, с поседевшими раньше времени волосами. Несмотря на фуражку и спортивный свитер, в его облике, равно как к в атмосфере вокруг него, сквозило нечто монашеское. Чувствовалось, что по-настоящему он счастлив лишь в одиночестве на своем посту. Стоило ему приподняться на стуле, как Слава отвесил ему почтительный поклон. Аркадию пришло в голову, что третий помощник вполне усвоил лакейские привычки.

— Джордж, это матрос Ренько. Можете звать его просто Аркадием. А это капитан Морган, — сказал он Аркадию.

Капитан крепко пожал руку новому знакомому.

— Нам очень жаль Зину Пишвили.

— Патиашвили, — поправил Слава, словно фамилия в устах капитана прозвучала смешно.

— Пашвили? Извините, — Морган обратился к Аркадию. — Я сам не говорю по-русски. Переговоры между судами осуществляются представителями компании, живущими на «Полярной звезде». Вам лучше обратиться за помощью к ним. Не желаете ли выпить?

На столе стоял поднос с тремя стаканами и бутылкой советской водки. Получше той, что пьют в Советском Союзе, — качественный экспортный вариант. Морган поднял бутылку на миллиметр от подноса, словно отмеривал минимум гостеприимства.

— Или вы торопитесь?

— Да, нам пора. — Слава понял намек.

— А я не откажусь, — сказал Аркадий.

Слава присвистнул.

— Сначала вино, затем водка…

— Как на Новый год, верно? — произнес Аркадий.

Морган налил Аркадию полстакана, плеснул и себе. Слава пить не стал.

— На здоровье, — сказал Морган, коверкая русские слова. — Я верно говорю?

— Ваше здоровье, — ответил Аркадий по-английски. Он выпил свою порцию в три глотка, Морган — единым духом, после чего продемонстрировал ряд великолепных зубов.

— Я так понимаю, что с представителями компании вы говорить не хотите.

— Попытаемся обойтись без них. — Меньше всего Аркадию хотелось, чтобы Сьюзен приняла участие в беседе.

— Ну, Аркадий, спрашивайте.

Морган был так уверен в себе… Что же может его обескуражить?

— Ваше судно надежно?

— Ренько, это… — начал Слава.

— Все в порядке, — отозвался Морган. — Семьдесят пять футов от киля до клотика, со специальной оснасткой для плавания в северных широтах. Оно было построено для буксировки нефтяных платформ в Мексиканском заливе, а потом переоборудовано для здешних мест, когда поднялся спрос на крабов. Потом спрос пошел на убыль, поставили трал и сделали обшивку, чтобы разбивать лед. Большие деньги пошли на нашу электронику, но это окупается сторицей. У нас нет традиций нашего приятеля с «Веселой Джейн», но рыбы мы ловим больше.

— Вы знали Зину?

— Видел мельком. Она была очень мила.

— А на танцах?

— Не имел удовольствия танцевать с ней, я был в кают-компании вместе с капитаном Марчуком и капитаном Торвальдом.

— Вам нравится совместная рыбная ловля?

— Очень увлекательно.

— Увлекательно? — Аркадию и в голову не приходило рассматривать ловлю рыбы с этой точки зрения. — Как так?

— После стоянки в Датч-Харборе мы собираемся в полосу льдов. Советские капитаны — отважные люди. В прошлом году целая рыболовная флотилия из пятидесяти судов застряла во льдах у берегов Сибири. Вы потеряли плавучий рыбозавод. Экипаж не погиб только потому, что люди сумели пройти по льду. Мне нравятся русские. Они — самые лучшие партнеры по рыбному промыслу. Корейцы разворовали бы половину улова. Японцы не унижаются до воровства, но у них кровь холоднее, чем у рыбы. — Морган принадлежал к типу людей, которые улыбаются собственным мыслям. — Аркадий, как получилось, что я не помню ни одной встречи с вами на «Полярной звезде»? Вы — офицер флота или из министерства? Или откуда-нибудь еще?

— Я работаю на рыбозаводе.

— На линии обработки рыбы, — вставил Слава.

— И при этом бегло говорите по-английски и расследуете несчастные случаи? Я бы сказал, что для чистки рыбы у вас слишком высокая квалификация. — В глазах Моргана стояла хрустально-синяя пустота — Аркадий и Слава тут же догадались, что он им не верит ни на грош. — Так это был несчастный случай?

— Нет никаких сомнений, — подтвердил Слава.

Морган не отрывал глаз от Аркадия. Потом он посмотрел на пустую сеть, лениво раскачивающуюся на подъемном кране, на двух моряков, поднимающихся на палубу, и снова перевел взгляд на Аркадия.

— Ладно. Был рад нашей светской беседе, джентльмены. Однако не забывайте, вы в американских водах.

В тесную рубку вошли двое. Так вот они, эти американцы, которых Ланц назвал «бандой рокеров»! Любопытно. В Советском Союзе два колеса, соединенные с двигателем внутреннего сгорания, являются символом личной свободы, «рокерами» там называют мотоциклистов. Власти всегда стараются загнать их на определенные площадки и держать под контролем, но группы рассеиваются, как монгольская конница, в разных направлениях, оккупируют целые поселки и исчезают прежде, чем является милиция на автомобилях.

У моряка покрупнее было желтоватое лицо, нависшие брови и длинные вытянутые руки человека, привыкшего к обращению с сетями и лебедкой. Приятным его назвать было нельзя. Он оглядел Аркадия с ног до головы.

— Это еще что за дерьмо?

— Колетти, — принялся объяснять Морган, — это наши русские коллеги. А этот джентльмен, которого привел наш старый друг Слава, может поучить тебя правильно говорить по-английски. Если хочешь, я попрошу его дать тебе пару уроков.

— Ренько, это Майк. — Слава представил моряка помоложе, алеута с правильными азиатскими чертами лица — Майк — сокращенно от Михаил.

— Имя русское, — заметил Аркадий.

— У нас много русских имен. — Голос алеута звучал мягко и застенчиво. — Многие из нас — потомки ваших казаков.

— В свое время Алеутские острова и вся Аляска принадлежали вашим царям, — сообщил Морган Аркадию. — Вам бы следовало это знать.

— Вы говорите по-русски? — Может быть, этот парень разговаривал с Зиной.

— Нет. Мы знаем некоторые русские выражения, — пояснил Майк, — но до конца не понимаем, что они означают. Ваши люди употребляют их, когда попадают молотком по пальцам. А еще мы ходим в церковь, служба там идет по-русски.

— В Датч-Харборе есть русская церковь, — вмешался Слава.

Прежде чем возобновить разговор, алеут посмотрел на Колетти.

— Нам действительно жаль Зину. Трудно поверить, что ее больше нет. Всякий раз, когда мы привозили улов, она стояла на корме и махала нам рукой. И в дождь, и в хорошую погоду, и ночью, и днем.

— Вы с ней танцевали? — спросил Аркадий.

— Мы все с ней танцевали, — встрял Колетти.

— А после танцев?

— Когда мы уходили, танцы еще продолжались. — Колетти наклонил голову, не сводя глаз с Аркадия.

— Зина продолжала танцевать?

— Она ушла раньше нас.

— Она не казалась больной? Или навеселе? Может, у нее голова кружилась? Она не выглядела испуганной или чем-то обеспокоенной?

— Нет. — Колетти отвечал на вопросы, как московский милиционер, из которого, как правило, клещами слова не вытянешь.

— А с кем она ушла? — спросил Аркадий.

— Кто знает? — произнес вошедший третий член экипажа. Он в притворном расстройстве вскинул угловатые брови, словно запоздал на вечеринку. В левом ухе моряка красовалась золотая сережка. Кожаный ремешок стягивал длинные волосы в конский хвост. Бородка была тонкой и редкой, словно у молодого актера. Он не протянул руку для пожатия, так как вытирал ладонь о промасленную ветошь.

— Я инженер-механик Ридли. Хотел бы от себя выразить вам соболезнования Зина была великолепной девочкой.

— Вы с ней разговаривали во время танцев? — задал вопрос Аркадий.

— Ну… — Ридли умолк, словно оправдываясь. — Ваш капитан, стоило нам подняться на борт, предложил роскошное угощение — сосиски, пиво, бренди. Потом мы навестили Сьюзен и ее ребят, наших старых приятелей, там добавили еще пива и водки. Насколько я знаю, у вас запрещено держать на борту спиртное. Однако всякий раз, как я бываю на «Полярной звезде», оно льется рекой. Да прибавьте разницу во времени. У вас на судне живут по владивостокскому времени, которое часа на три опережает наше. Танцы начались в девять вечера. По-нашему это полночь, когда отчаянно хочется спать.

— Музыка была хорошей?

— Самая лучшая рок-группа в Беринговом море.

Польщенный Слава даже зажмурился.

— Дело еще в том, — добавил Ридли голосом кающегося грешника, — что на «Полярной звезде» мы наделали немало шума. Напились и стали вести себя как ковбои с Дикого Запада.

— Ну что вы, — сказал Слава.

— Именно так, — стоял на своем Ридли. — Русские очень гостеприимны. Мы мешками валились под стол, а вы с улыбками поднимали нас с пола. Я так напился, что пришлось рано вернуться домой.

В любом экипаже есть свой неформальный лидер. В тесном пространстве капитанской рубки было заметна как Колетти и Майк непроизвольно шагнули к инженеру.

— Вы и раньше бывали у нас? — спросил Аркадий.

Слава ответил:

— Ридли провел на «Полярной звезде» две недели.

Ридли кивнул.

— В прошлую навигацию. Компания хочет, чтобы мы знакомились с советской техникой. Могу сказать, что, поработав с вашими механиками, я стал думать о советских рыбаках еще лучше.

Аркадий вспомнил, что о Ридли на «Полярной звезде» тоже много говорили.

— Вы знаете русский?

— Нет, однако мы прекрасно объясняемся жестами. Способности к языкам у меня отсутствуют начисто. У меня есть дядюшка, он живет с нами. Он изучил эсперанто, международный язык. И вот он находит даму, также изучающую эсперанто. Таких в штате Вашингтон всего пять чудаков. Она приезжает, и мы в гостиной ожидаем великого момента, когда заговорят два эсперантиста, — прообраз будущего, так сказать. Через десять секунд мы поняли, что они абсолютно не понимают друг друга. Она спрашивает одно, он талдычит другое. Вот так же у меня с русским. Извините за любопытство — вы служили в Афганистане?

— Я был уже слишком стар, чтобы выполнять «интернациональный долг», — ответил Аркадий. — А вы служили во Вьетнаме?

— А я тогда был слишком молод… Кстати, я не помню, пожелал ли я Зине спокойной ночи. Что же случилось? Она пропала?

— Скорее наоборот, вернулась.

— Откуда вернулась?

— Как я понимаю, — вмешался Морган, — наша сеть выловила ее тело, и, когда сеть раскрыли на «Полярной звезде», девушку обнаружили.

— Бог мой, — воскликнул Ридли, — вот так штука. Она упала за борт?

— Да, — подтвердил Слава.

Колетти показал на Аркадия.

— Пусть он говорит.

— Мне не время, — отвечал Аркадий.

— Плевать! — заорал Колетти. — Что случилось с Зиной, мы понятия не имеем. Куда она упала или что… Мы отвалили с вашей вонючей калоши раньше, чем все это произошло.

Морган встал перед Колетти.

— Иногда мне хочется расколоть тебе башку и поглядеть, есть ли там мозги.

Ридли успокаивающе похлопал Колетти по плечу.

— Тихо, мы все тут друзья. Не заводись, бери пример с Аркадия. Смотри, он же не психует.

— Верно, — заметил Морган. — Мы приносим извинения. То, что случилось с Зиной, это настоящая трагедия. Однако мы надеемся, что это не скажется на наших отношениях. Мы все так считаем.

— Иначе нас попрут с работы, — признался Ридли, — а мы любим заводить новых друзей на вашем судне, слушать, как Слава играет на саксофоне или объясняет нам про вашу перестройку и как весь Советский Союз от мала до велика овладевает новым мышлением.

«Новое мышление» было расхожим выражением, которое употребляли новые люди, поселившиеся в Кремле. Они считали, что мозги людей можно переложить, как стенку из кубиков.

— А вы овладеваете новым мышлением? — спросил Ридли Аркадия.

— Стараюсь.

— Человек вашего положения обязан идти в ногу со временем, — заметил Ридли.

— Матрос Ренько — обычный рабочий с фабрики, — объяснил Слава.

— Нет, — решительно сказал Колетти, словно точно знал, что и как. — Я сам был полицейским и чую вашего брата за версту. Это легавый.

Подниматься в люльке вдоль корпуса «Полярной звезды» было все равно что скользить вдоль огромного железного занавеса, основательно проржавевшего.

Слава не скрывал ярости.

— Мы выставили себя на посмешище! Это наше дело и к ним отношения не имеет.

— И мне так показалось, — согласился Аркадий.

— Тогда чего же ты радуешься?

— Я просто думаю о всей той рыбе, которую сегодня не почистил.

— И все?

Аркадий глянул сквозь щели в люльке вниз на траулер.

— У «Орла» низкий корпус. Я бы не повел его во льды.

— Да что ты в траулерах понимаешь!

На Окалине Аркадий работал на траулере. Это было небольшое судно, захваченное у японцев во время войны. Древний мотор постукивал в изъеденном деревянном корпусе. Там, где отшелушилась краска, проступило старое название судна, выполненное загадочными японскими иероглифами. Получить работу на этой посудине, которой давно пора в утиль, было легче легкого. У капитана задача простая: забить в трюм как можно больше лосося, только бы вода не хлестала через борта. Как новичка, Аркадия поставили обмотчиком. Когда тащили сеть, он должен был бежать по кругу, согнувшись в три погибели, и наматывать на нее тонкий трос, из которого во все стороны торчали концы железной проволоки. Потом он помогал вытряхивать сеть. К концу второго дня он едва мог поднять руки, однако, после того как приобрел сноровку, раздался в плечах не хуже, чем во время службы в армии.

На этом загаженном судне он крепко усвоил: рыбаки, вынужденные подолгу проводить время вместе в ограниченном пространстве, должны ладить между собой. Остальное — заделывать трещины в бортах или орудовать багром — сущая ерунда. Даже на сахалинском траулере Аркадий не сталкивался с проявлениями такой вражды и злости, как на сверкающем мостике «Орла».

Слава распалялся все больше и больше, а люлька раскачивалась все сильнее.

— У тебя одно на уме — от работы отлынивать. Устроил себе выходной — добился?

— Было интересно. Общение с американцами — какое-никакое разнообразие.

— Я тебе обещаю, что больше ты ни шагу с «Полярной звезды» не ступишь. Чего еще ты хочешь разнюхать?

Аркадий пожал плечами.

— Когда одни танцевали, другие несли вахту. Я выясню, видел ли Зину кто-нибудь на палубе или внизу. Постараюсь узнать точное время, когда американцы покинули «Полярную звезду», побеседую с теми, кто был на танцах, с ее напарницами по работе. С Карпом еще раз поговорю.

— Мы вместе поговорим с ее подружками, а потом разделимся. Я беру на себя Карпа, а ты потолкуй с вахтенными, так будет лучше.

Люлька миновала борт и стала спускаться на знакомую грязную палубу, где вокруг дымовой трубы громоздились бочонки, словно после кораблекрушения выброшенные на берег приливом.

— Ты их достал, — не унимался Слава. — В экипаже «Орла» — отличные мужики. Сьюзен — та просто ангел. Почему они занервничали? Мы же в американских водах.

— Советское судно — это советская территория, — ответил Аркадий, — так что у них есть причина для беспокойства.

Глава 7

Под торжественные звуки фанфар во все стороны от пятиконечной алой звезды побежали белые лучи. Наташа щелкнула переключателем, и на синем фоне возник белый циферблат. Еще щелчок — программа новостей, затем беззвучная картинка, где человек читал сообщения о событиях, давно утративших новизну, по двум микрофонам. Она пощелкала опять, пока на экране не появилась стройная девушка в плотно облегающем спортивном костюме. Вокруг ее носа была россыпь веснушек, волосы цвета меди схвачены лентой, в ушах серьги в виде колец. Она стала гнуться, как ветвь ивы под порывами сильного ветра.

В кафетерии «Полярной звезды» двадцать женщин в спортивных костюмах и повязках на волосах стали неохотно, как крепкие дубы, склоняться перед экраном телевизора. Когда девушка касалась носом колен, они делали легкие поклоны. Когда она изящно бежала на месте, женщины энергично топотали по полу. Тон задавала Наташа Чайковская, работница фабрики. От нее не очень сильно отставала Олимпиада Бовина, массивный шеф-повар с матросского камбуза. Словно маленькая ленточка на большой коробке, ее лоб украшала синяя перевязь от пота, но он все равно просачивался, лился в маленькие глазки и стекал едкими каплями, как слезы по щекам.

Когда Слава окликнул ее, Олимпиада нехотя прекратила топот и пыхтение и смотрела так, словно была мазохистом, которого оторвали от любимого занятия. Разговор начался в дальнем углу кафетерия.

— Зина, бедняжка! — Голос Олимпиады звучал мелодично. — У нас на камбузе теперь станет невесело.

Слава спросил:

— Она хорошо работала?

— Умела и поработать и повеселиться, — ответила Бовина тонким сладеньким голоском. — Жизнь в ней била ключом. Любила поддразнить. А еще ненавидела перемешивать макароны. Мы часто готовим макароны, сами знаете.

— А как же, — подтвердил Аркадий.

— Она приговаривала: вот, Олимпиада, самое лучшее для тебя упражнение. Нам будет ее не хватать.

— Спасибо, товарищ Бовина, — поблагодарил Слава, — вы можете…

— Боевая была девушка? — спросил Аркадий.

— Очень, — подтвердила Олимпиада.

— Молодая, привлекательная… Наверное, непоседа?

— Минутки на одном месте усидеть не могла.

Аркадий продолжал:

— На следующий день после танцев она не явилась на работу. За ней послали?

— На камбузе у меня каждый человек на счету. Я не могу позволить, чтобы мои девочки шастали по судну. У меня ответственный пост. Бедная Зина, я боялась, что она заболела или переплясала накануне вечером.

— А мужчины?

— Они за ней в очереди стояли.

— А кто был первым?

Олимпиада покраснела и хихикнула в кулак.

— Подумаете еще, что я сплетница. Нет, не скажу.

— Я прошу.

— Только это ее слова, не мои.

— Говорите же.

— Она сказала, что в духе решений съезда КПСС собирается демократизировать свои отношения с мужчинами. «Перестройка мужского пола», — так она приговаривала.

— Она имела в виду кого-нибудь конкретно?

— На «Полярной звезде»?

— Где же еще?

— Не знаю. — Болтливость Олимпиады как рукой сняло.

Слава сказал:

— Вы нам очень помогли, товарищ Бовина.

Шеф-повар с пыхтением снова заняла свою позицию. Девушка на экране раскинула руки и стала делать ими круговые движения — она была такая хрупкая, что, казалось, вот-вот взлетит. Благодаря могуществу телевидения эта молодая танцовщица превратилась в новый идеал советской женщины, этакую приплясывающую Богородицу. Аккуратные латышки, жительницы Средней Азии в войлочных юртах и целинницы — все смотрели телевизор и подражали каждому ее движению. С помощью видеомагнитофона женщины на «Полярной звезде» тоже могли ей подражать, хотя, глядя на их широкие спины и вытянутые мощные руки, Аркадий представлял себе не стайку птичек, а эскадрилью тяжелых бомбардировщиков на взлете.

Видеомагнитофон «Панасоник» был получен в подарок во время прошлого визита «Полярной звезды» в Датч-Харбор и переделан под советские частоты. Во Владивостоке на черном рынке бойко торговали японскими видеомагнитофонами. Не то чтобы советские видео, производимые, скажем, в Воронеже, были плохи — они превосходно годились для советских кассет. Дело в том, что на советской аппаратуре нельзя было записывать фильмы с зарубежных кассет. Как на советских железных дорогах колея шире европейских, чтобы предотвратить вторжение бронепоездов противника, так и на советских кассетах более широкая пленка, чтобы противостоять наплыву иностранной порнографии.

— Ох уж эти женщины! — возмущенно воскликнул Слава. — Низвести тему такой огромной важности, как перестройка, на столь банальный уровень! А ты мне уже поперек горла со своими расспросами. У меня есть свои мысли по поводу этого дела, и в твоей помощи я не нуждаюсь!

Через плечо Олимпиада видела, как Слава вышел из кафетерия, хлопнув дверью, Наташа отвернулась от телевизора и не сводила своих черных глаз с Аркадия.

Когда Аркадий был мальчишкой, у него были оловянные солдатики: лихие кавалеристы славного генерала Давыдова, артиллеристы лукавого фельдмаршала Кутузова, хмурые гренадеры великой армии Наполеона. Все они лежали в коробке под кроватью. Когда он доставал коробку, они сталкивались в жаркой рукопашной, потом возвращались под кровать обратно. Войска несли нешуточные потери — с лиц и мундиров облезала краска. Он сам раскрашивал их по новой, не очень умело, всякий раз все хуже и хуже.

Скиба и Слезко к концу своей карьеры стукачей выглядели точь-в-точь как пара обшарпанных оловянных гренадеров: болезненного вида, с прыщавыми щетинистыми подбородками и редкими золотыми коронками на гнилых зубах. Отличались они друг от друга только цветом волос — у Скибы черные, у Слезко — пегие. Они стояли на средней палубе, как и во время танцев. Им было велено наблюдать за транспортной люлькой, которая доставляла американцев с их судов и обратно.

— «Веселая Джейн» была пришвартована к «Орлу», а тот — к нашему правому борту? — спросил Аркадий.

— Мы будем отвечать только третьему помощнику, — заявил Скиба.

— Я ведь сообщу капитану, что вы отказались отвечать на вопросы.

Скиба и Слезко переглянулись, потом осмотрелись кругом и, не сговариваясь, решили подчиниться.

— Пойдем, где поспокойнее, — предложил Слезко и спустился вниз по трапу. Они обошли машинное отделение, открыли дверь и вошли во влажную, скверно освещенную уборную.

От сырости раковины покрылись налетом ржавчины, вместо унитазов стояли два бетонных цилиндра с дырой посередине. В Москве осведомители почему-то всегда назначают встречи в общественных туалетах. Интересно, а как в пустыне? Каждый раз копать туалет для передачи информации?

Скиба скрестил руки и привалился к двери с таким видом, словно его допрашивали во вражеской контрразведке.

— Ну, спрашивай.

— Траулеры располагались так, как я сказал? — задал вопрос Аркадий.

— Да. — Слезко закрыл иллюминатор.

— Когда ушли американцы по нашему времени? — Аркадий снова открыл иллюминатор.

Скиба полез в записную книжку.

— Капитан и экипаж «Веселой Джейн» вернулись на траулер в 23.00 и тут же отшвартовались. Один из экипажа «Орла» вернулся в 2359, затем двое остальных и капитан — в 23.54. «Орел» отдал швартовы в 00.10.

— Когда траулеры отчалили, как далеко они отошли? — спросил Аркадий. — На сто метров? Скрылись из глаз?

— Точно не скажу, был сильный туман, — ответил Слезко после раздумий.

— Когда американцы отбывали, их никто из наших не провожал?

Пока Скиба листал записную книжку, Аркадий краем глаза разглядел смытые заголовки рваных газет, напиханных в корзину возле отхожего места: «Радикальная рефор…» и «Новое врем…». Тут Скиба прокашлялся:

— Ихний главный представитель Сьюзен вышла на палубу вместе с ними. Капитан Марчук пожал руку капитану Моргану и пожелал ему удачного лова.

— Обычное выражение дружеских чувств, — заметил Аркадий. — Больше никого?

— Никого, — подтвердил Скиба.

— Кого еще вы видели на палубе начиная с половины одиннадцатого?

— Сейчас — Скиба перелистнул страничку. Как же это он не предвидел столь каверзный вопрос? — Капитана я уже назвал. В 22.40 американцы Ланц и Дей прошли на корму. В 23.15 появилась товарищ Таратута. Она отвечает за питание и каюту капитана.

— Куда она шла?

Слезко махнул налево, затем направо. Скиба уставился на дверь, потом опустил глаза.

— С кормы, — начал Слезко.

— На нос, — докончил Скиба.

— Что значит «новое мышление»? — спросил Гурий. — «Старое» — это как у Брежнева?

— Нет, — поправил его Аркадий, — может, и так, но имени произносить не стоит. Брежнева больше нет, есть только груз старого мышления, застой и недемократические методы руководства.

— Ничего не понимаю.

— Вот и хорошо. Нормальный руководитель тратит по крайней мере половину своего времени, чтобы запудрить людям мозги.

Гурий потратил месяц на чтение двух американских книг — «В поисках совершенства» и «Менеджер за минуту». Учитывая то, что он почти не знал английского, это был геройский поступок, своего рода подвижничество. Большую часть статей о деловой хватке ему перевел Аркадий, и совместная работа быстро сделала их друзьями, во всяком случае, так считал Гурий.

Сейчас Аркадий наблюдал, как Гурий проверяет презервативы, надувая их. Покупатели звали их «галошами». Обсыпанные тальком, они лежали в спаренных бумажных упаковках. Он с треском рвал упаковку, дул в содержимое, завязывал и опускал в воду. Легкий слой талька покрыл его кожаную куртку.

Гурий экспериментировал с презервативами в небольшом баке из-под горючего. Несмотря на то что емкость промывали, в воздухе стоял едкий запах, гарантировавший впоследствии головную боль. Из-за отсутствия водки многие матросы становились токсикоманами: после вдыхания паров они заливались истеричным смехом или пытались лезть на стену. Или овладевали новым мышлением, предположил Аркадий.

Пузыри размером с бутылку из-под шампанского всплыли на поверхность, растолкав белую пену талька.

— Никакого контроля за качеством продукции! — рассвирепел Гурий. — Вот что значит отсутствие производственных обязательств!

Он швырнул презерватив в растущую кучу отбракованных, распаковал следующий, надул и сунул в воду. Гурий хотел приобрести в Датч-Харборе не только приемники и плееры, но и большую партию батареек, упаковать их в целлофан, спрятать в цистерну с топливом и контрабандно провезти на родину.

С презервативами было полегче — Гурий имел большие связи в судовом ларьке и мог спрятать их там. Но и в этом случае следовало остерегаться стукачей — сотрудничавших с КГБ на судне было столько, что всех не знал даже Воловой. Кто-то всегда услужливо сообщал органам о книгах в ящике с песком или о партии нейлоновых чулок в якорном клюзе. А может, Гурий и сам связан с комитетчиками? Всякий раз, когда Аркадий перебирался на новое место — в Иркутск на бойню, на Сахалин, — рядом с ним оказывался очередной стукач. Отплывая из Владивостока на «Полярной звезде», он был уверен, что один из его соседей по каюте окажется осведомителем. Он подозревал и Гурия, и Колю, и Обидина, но, как бы то ни было, параноидальная подозрительность не смогла взять верх над стремлением к дружбе. И сейчас они были друзьями, по крайней мере, так казалось со стороны.

— Как ты пронесешь такую уйму батареек на борт? — поинтересовался Аркадий. — Всех, кто возвращается на судно с берега, будут обыскивать, некоторых даже догола разденут.

— Есть одна идейка…

Гурия постоянно обуревали различные идеи. Одна из последних — создание книги, которая могла бы за одну минуту научить любого новому мышлению.

— Уму непостижимо, — сказал Гурий. — Ведь судили меня за то, что сейчас сами называют перестройкой. Я был против государственного планирования, выступал за развитие инициативы…

— Тебя судили за то, что ты из-под полы купил государственную кофеварку, незаконно продавал кофе, да еще варил его пополам с овсом.

— Я был предпринимателем, но опередил свое время.

Пузыри все так же всплывали на поверхность и лопались.

— Ты продавал презервативы Зине? — спросил Аркадий.

— Зина не из тех, кто любит рисковать, — Гурий отбросил дырявый презерватив в кучу, взял новый и чихнул. — По крайней мере, не в этих делах.

— И часто она их покупала?

— Она была темпераментной девушкой.

— И с кем же она проявляла свой темперамент?

— Кто знает? Она не шлюха, денег не брала и никому не хотела быть обязанной. Выбирала она сама — современная женщина, ничего не скажешь. Ага! — Гурий бросил презерватив в другую кучу. — Даешь повышенное качество!

— Неужели наша страна движется к этому? — спросил Аркадий. — Нация предпринимателей, и все счастливо сортируют презервативы, машины, мебель…

— А что в этом плохого?

— Гоголь гениально сравнил Россию с тройкой, мчащейся по бескрайним просторам, искры летят из-под копыт, а все народы смотрят на нее с трепетом. А для тебя Россия — это грузовик, набитый стереомагнитофонами.

Гурий фыркнул.

— Я мыслю по-новому. Ты до этого еще не дорос.

— А с кем дружила Зина?

— С мужиками. Могла раз с тобой переспать, в другой раз отказала бы, но ты бы в обиде не остался.

— А с женщинами?

— Крутилась вроде вокруг Сьюзен. Ты с ней говорил?

— Да.

— Потрясающая женщина, верно?

— Ничего.

— Просто блеск. Знаешь, иногда в кильватере заметно мерцающее свечение. Люминесценция, что ли? Так вот, когда я прохожу мимо Сьюзен, мне кажется, что она так же светится.

— Может, есть смысл разливать этот блеск по бутылкам да торговать потихоньку?

— Знаешь, — сказал Гурий, — есть в тебе что-то, что меня пугает. Когда я узнал, что ты работал следователем, я стал смотреть на тебя по-другому, словно ты снял маску и стал совсем другим человеком. Послушай, я просто хочу зашибать деньги. Советский Союз наконец-то собирается вылезти из прошлого века, так что грядут… — Гурий обратил внимание на презерватив, зажатый в жестикулирующей руке, вздохнул и положил его на стол. — Грядут великие перемены. Ты мне здорово помог с этими книжками. Еще бы совместить их с вдохновляющими словами, с которыми к нам обращается партия…

Все партийные клише Аркадий знал наизусть помимо воли. Партия швырялась ими, как булыжниками, колотя народ по плечам и коленкам.

— Рабочий класс, авангард перестройки, научный анализ, расширение и углубление идеологической и духовной победы… Так, Гурий?

— Точно. Но не с такой интонацией. Я верю в перестройку. — Гурий снова замахал презервативом. — А разве ты не веришь, что мы преодолеем застой и положим конец коррупции? — Он перехватил взгляд Аркадия, брошенный на бачок с презервативами. — Ну, это разве ж коррупция? Так, мелочь. Возьми дочь Брежнева — занималась контрабандой брильянтами, оргии закатывала, с цыганами спала. Вот это, я понимаю, коррупция.

— У Зины был постоянный кавалер?

— Опять у тебя тон следователя, даже боязно стало. — Гурий проверил очередной презерватив. — Сказано же, она была очень демократична, чем и отличалась от других женщин. И позволь дать тебе совет — уразумей, что они от тебя хотят, и сделай по-ихнему. А если ты начнешь копать по-настоящему, они распнут тебя на кресте, как обидинского Христа. Так что не ломайся.

Гурий, казалось, говорил искренне. Они были друзьями и соседями по каюте, у обоих было сложное прошлое. Да кто я такой, подумал Аркадий, чтобы издеваться над устремлениями другого человека? Самому ведь ничего не надо — только лечь на дно и выжить. Откуда эта убежденность в своей правоте? А ведь казалось, что все уже давно позади…

— Ты прав. Буду стараться мыслить по-новому.

— Вот и хорошо. — Гурий с облегчением вернулся к своим презервативам. — Постарайся мыслить по-новому и с выгодой для себя, по возможности.

В качестве первой попытки Аркадий предложил:

— А что, если сбить со следа собак таким образом: по возвращении во Владивосток облей свои ящики собачьей или кошачьей мочой.

— Вот это мне нравится, — обрадовался Гурий. — Ты начинаешь мыслить по-новому. На тебе еще рано ставить крест.

Глава 8

Вечером Аркадий был снова в каюте капитана. Зеленоватые переборки каюты напоминали стенки большого аквариума. На столе поблескивали бутылки с минеральной водой и стаканы. Кроме Марчука и его первого помощника Волового за столом сидел еще один человек, ростом и комплекцией напоминавший ребенка. Под глазами у него обозначились черные тени от недосыпа, волосы торчали во все стороны как солома, в зубах он держал незажженную трубку. Самое странное — Аркадий видел этого человека впервые.

Он и третий помощник стояли напротив стола.

Слава уже начал свой рапорт. У его ног притулился холщовый мешок.

— Когда я вернулся с «Орла», я решил посоветоваться с первым помощником Воловым. Мы пришли к выводу, что с помощью партактива к добровольных помощников мы сумеем опросить экипаж «Полярной звезды» и выяснить, где находился каждый из них в ночь исчезновения Зины Патиашвили. Эта, прямо скажем, нелегкая задача была выполнена нами в течение двух часов. Мы установили, что никто из экипажа не видел матроса Патиашвили после танцев, также никто не видел, как она упала за борт. С напарницами Патиашвили мы побеседовали отдельно, предупредив их о недопустимости распространения слухов. Всегда ведь найдутся такие, которые раздуют обыкновенный несчастный случай бог знает во что.

— К тому же, — добавил Воловой — нельзя не принимать во внимание нашу экстремальную ситуацию — мы работаем бок о бок с иностранцами в их водах. Не явилось ли общение с ними в рамках дружеских контактов одной из причин трагической гибели советской гражданки? Мы должны смотреть в лицо фактам и ответить на все трудные вопросы.

Недурно, подумал Аркадий. Оказывается, пока он бегал по судну, Слава с Инвалидом уже отшлифовали свой рапорт.

— Хочу снова заметить, — продолжал Слава, — что любым нездоровым слухам должен быть положен конец. Товарищи, для советского суда нет более весомого доказательства, чем свидетельство тружеников, работавших вместе с покойной. На камбузе я слышал ото всех: «Патиашвили была прекрасным работником», «Патиашвили не имела прогулов» и, наконец, — Слава интимно понизил голос, — «Зина была хорошей девушкой». То же самое я слышал от ее соседок по каюте, цитирую дословно: «Она была честной советской труженицей, которой будет очень не хватать в коллективе». Это слова Наташи Чайковской, члена КПСС отмеченной правительственной наградой за доблестный труд.

— Все эти люди достойны похвалы за их откровенные показания, — присовокупил Воловой.

На Аркадия пока никто не обратил внимания. Может быть, он стал невидимым или превратился в предмет мебели? Что же, еще один стул здесь не помешает.

— Я снова хочу отметить неоценимую помощь товарища Волового, — обратился Слава к капитану. — Когда я спросил Федора Федоровича: «Что за девушка была Зина Патиашвили?», он ответил: «Молодая, полная жизни, и при этом политически грамотная».

— Что характерно для советской молодежи в целом, — прибавил Воловой. По случаю совещания он облачился в скромный поношенный китель — такие любили носить все политработника. Когда первый помощник поднял руку и провел пятерней по рыжим волосам, напоминавшим поросячью щетину, Аркадий увидел, что рукав его кителя весь залоснился.

— Первым тело заметил бригадир траловиков, — сказал Слава. — Он был сильно потрясен.

— Речь идет о Коробце, — пояснил Воловой остальным присутствующим. — Его бригада регулярно побеждает в социалистическом соревновании.

— Я говорил с ним и с членами его бригады. Он сказал, что, хотя видел Зину только мельком на камбузе, у него сложилось впечатление, что она беззаветно предана своему делу.

«Как можно беззаветно тереть картошку в пюре?» — удивился про себя Аркадий.

Словно перехватив его мысли, Инвалид кинул на Аркадия короткий неодобрительный взгляд и снова включился в дуэт со Славой.

— Итак, мы должны высветить все темные места в том, что случилось с Зиной той ночью. И сделать это мы должны не только в память о ней, но и для товарищей, чтобы они смогли скорее пережить несчастье и вновь отдать все свои силы на доблестный труд.

— Именно так, — согласился Слава. — И я считаю, что эту задачу мы сегодня выполнили. Мы установили, что Зина Патиашвили была в тот вечер на танцах. Я сам был там, играл в ансамбле и могу сказать, что духота в помещении была страшная. Я опросил женщин — членов экипажа и узнал, что многие из них почувствовали себя неважно из-за духоты и выходили на палубу подышать свежим воздухом. Затем я спросил у судового врача, не жаловалась ли Зина Патиашвили на головокружения или головную боль. Он сказал, что жаловалась. Ранее доктор Вайну проводил вскрытие погибшей. Я спросил, не обнаружены ли на теле повреждения, которые не могли быть получены в результате несчастного случая, а указывали бы на насильственную смерть. Он ответил, что таких повреждений не имеется. Были ли на теле следы, происхождение которых он затруднялся бы объяснить? К их числу он отнес синяки на туловище и конечностях, небольшие кровоподтеки на предплечьях и бедрах, а также маленький порез на животе.

Однако, товарищи, в этом нет ничего загадочного. Я лично проследил путь Зины Патиашвили до места ее гибели. Ее не видели ни в коридоре, ведущем в каюты, ни на траловой палубе. Значит, она могла пройти только на корму. И если бы она упала оттуда прямо в воду, тогда следы на ее теле было бы трудно объяснить. Однако дело было не совсем так. Оступившись в темноте, Зина Патиашвили упала через ограждение на кормовую аппарель и при падении разбила себе затылок о железный выступ. Эти же выступы оставили и синяки на теле.

Неплохое объяснение, подумал Аркадий.

Марчук добросовестно изучал протокол вскрытия. Аркадий ему мысленно посочувствовал. Марчук не стал бы капитаном, не имея партбилета, и ему никто не доверил бы ловлю рыбы совместно с американцами, не будь он активным коммунистом. Марчук был честолюбив, но все считали, что он звезд с неба не хватает.

Незнакомец подпер голову рукой. В его глазах было снисходительное выражение знатока, отмечающего фальшивые ноты в игре неопытного пианиста.

— На аппарели есть площадка, — сказал Марчук.

— Совершенно верно, — подтвердил Слава. — Именно там и лежало тело Зины Патиашвили. Ее отбросило к перилам — кстати, отсюда кровоподтеки на предплечьях и бедрах. Когда же танцы закончились и судно снова двинулось, тело сползло в воду. Как вам известно, советские инженеры прилагают все усилия, чтобы обеспечить наши корабли совершенными системами безопасности. Однако наперед всего не предугадаешь. Перила на площадке аппарели есть только с одной стороны, и, если бы Зина упала на аппарель с траловой палубы, они задержали бы падение. Но Зина упала с кормы, потеряла сознание и не могла позвать на помощь. Потом ее тело соскользнуло в воду.

Слава вещал, как артист по радио. Аркадий мысленно представил себе картину: грузинка с крашеными волосами в джинсах выходит из душного зала… у нее кружится голова… она всматривается в муть тумана… делает неосторожный шаг назад… опрокидывается через перила… Да нет же, нет. Все это могло случиться с кем угодно, только не с Зиной, не с девушкой, носившей в кармане даму червей. Она бы пошла куда угодно, но не на корму, с кем угодно, но не одна.

Внезапно капитан Марчук спросил:

— А что вы думаете об этой версии, товарищ Ренько?

— Весьма занятно.

Слава продолжал:

— Ветераны-моряки, здесь присутствующие, отлично знают, сколько времени может прожить человек в воде, температура которой близка к нулю. Пять, максимум десять минут. Теперь последнее — порез на животе. Кстати, его обнаружил матрос Ренько. Но он не профессионал в нашем деле и не знает, что такое обмотка сети.

Еще как знаю, подумал Аркадий. Однако он не стал перебивать третьего помощника, решил подождать, пока тот закончит. Слава развязал мешок, стоящий у его ног, вынул оттуда кусок стального троса диаметром в сантиметр и торжественно предъявил его собранию. Тут и там из троса торчали стальные заусеницы, словно маленькие копья.

— Такой трос и применяется при обмотке, — пояснил Слава. — Мы знаем, что тело Зины Патиашвили попало в сеть. Мы также знаем, что сеть оплетена тросом. И наконец, любому моряку известно, что, когда сеть тащат из воды, трос, естественно, начинает вибрировать, вдавливаться в сеть. А на тросе есть заусенцы, вот один из них и поранил тело девушки. Итак, последняя загадка решена. Девушка пошла на танцы, у нее от духоты разболелась голова, она в одиночестве вышла на корму подышать свежим воздухом, упала за борт и, к нашему глубокому прискорбию, умерла. Вот, собственно, и все, что случилось.

Слава сунул кусок троса Воловому, который осмотрел его со всех сторон с величайшим интересом, потом незнакомцу, который тут же отодвинул его в сторону, и, наконец, Марчуку, который в этот момент внимательно изучал очередную страницу рапорта, почесывая бороду.

— Как я понял из вашего рапорта, вы предлагаете прекратить расследование на борту и передать его в компетентные органы по возвращении во Владивосток?

— Так точно, — сказал Слава. — Конечно, окончательное решение за вами.

— Насколько я помню, в рапорте содержались и другие предложения, — вмешался Воловой. — Впрочем, я его проглядел лишь мельком.

— Вы не ошиблись, — тут же отозвался Слава.

Надо же, как спелись, подумал Аркадий, прекрасный дуэт.

— Из этого несчастного случая мы все должны вынести урок — нельзя пренебрегать техникой безопасности, — говорил Слава. — Вот что я предлагаю: первое — во время собраний, концертов и тому подобных мероприятий обеспечить несение вахты добровольцами на корме. И второе — проводить подобные мероприятия по возможности до наступления темноты.

— Это очень полезные предложения, и мы, безусловно, всесторонне рассмотрим их на ближайшем собрании трудового коллектива, — сказал Воловой. — От имени всего экипажа выражаю вам благодарность за вашу работу, компетентность и оперативность, проявленную вами в период проведения расследования, а также за блестяще составленный, аргументированный рапорт.

В романах Толстого аристократы говорили на отличном, богатом французском языке. Внуки тех, кто совершал революцию, использовали косноязычное, неуклюжее подобие русского. Слова в нем были настолько длинны и громоздки, словно ими мостили путь к всеобщему единомыслию. Каждое такое слово произносилось веско, взвешенно. Самое великое достижение советской демократии — это то, что все собрания трудящихся неизменно заканчивались в трогательной атмосфере товарищеского единодушия по любому вопросу. Рабочий мог выступить на собрании заводского коллектива и сказать, что завод производит машины на трех колесах. Колхозник мог заявить на собрании, что в колхозе рождаются телята о двух головах. Ради бога. Такие мелочи, разумеется, не могут помешать здравомыслящему собранию, как и прежде, двигаться вперед плечом к плечу и единым строем.

Марчук отпил из стакана, зажег очередную сигарету — ароматную «Джон Плейер» — и снова склонился над рапортом. Он низко опустил голову, отчего на его лице еще явственнее проступили азиатские черты. Капитан был явно рожден для того, чтобы пробираться через дебри тайги, а не бюрократического жаргона. Незнакомец в сером свитере терпеливо улыбнулся, словно он попал сюда случайно, но может и задержаться, спешить ему некуда.

Марчук поднял глаза.

— Вы проводили расследование вместе с матросом Ренько?

— Да, — ответил Слава.

— Но здесь стоит только ваша подпись.

— К сожалению, у нас не было возможности встретиться перед совещанием.

Марчук сделал Аркадию знак подойти поближе.

— Ренько, у вас есть что добавить к рапорту?

Аркадий, задумавшись на секунду, ответил:

— Нет.

— Тогда подпишите — Марчук протянул Аркадию толстую авторучку, роскошную, как на капитана сделанную.

— Не подпишу.

Марчук снова завинтил колпачок авторучки. Положение осложнялось. Инвалид подлил воды в свой стакан.

— Поскольку матрос Ренько не принимал активного участия в расследовании, а выводы и предложения, содержащиеся в рапорте, принадлежат не ему, я полагаю, что мы можем обойтись и без его подписи.

— Подождите — Марчук повернулся к Аркадию. — Вы не согласны с предложением передать дело в компетентные органы во Владивостоке?

— С этим я согласен.

— Что же вас не устраивает?

Аркадий задумался над точным выражением своей мысли.

— Меня не устраивает, как обстоятельства смерти изложены в рапорте.

— Так. — Незнакомец в свитере впервые выпрямился в кресле, как будто только что услышал слова на родном языке.

— Извините, — сказал Марчук. — Матрос Ренько, это главный электротехник флотилии товарищ Гесс. Я попросил его присутствовать на сегодняшнем совещании. Поясните — и ему и мне, — почему вас не устраивает изложение фактов в рапорте, но вполне устраивают выводы, содержащиеся в нем?

«Полярная звезда» не встречалась с кораблями флотилии уже полтора месяца, и встреча должна была произойти только через месяц. Аркадий подумал, где в таком случае скрывался Гесс все это время, но тут же переключил внимание на заданный вопрос.

— Зина Патиашвили умерла в тот вечер, когда мы устраивали танцы. Поскольку ее не видели ни на нижней палубе, ни в коридоре, ведущем к каютам, можно предположить, что она направилась на корму, как и отметил в рапорте третий помощник. Но, как бы то ни было, если Зина почувствовала себя плохо, она упала бы на палубу, а не перевалилась бы через поручни — они там слишком высоки. В этом случае она не смогла бы разбить себе затылок. Существуют характерные для утопленников признаки — ни одного из них я не обнаружил при вскрытии. Когда во Владивостоке эксперты вскроют ее легкие, они не найдут там ни капли соленой воды. Синяки на груди, животе, локтях и коленях появились уже после смерти — ее помяло в сети, а царапины и кровоподтеки на предплечьях и коленях образовались не от того, что ее ударило о перила, а от того, что тело протащили по твердой поверхности с выступами. Что же касается раны на животе, то это — след от удара острым ножом. Разрез идеально ровный, кровотечение было незначительным. Ее убили на судне и сбросили за борт, но перед этим вспороли живот, чтобы тело не всплыло на поверхность. Есть и еще одно обстоятельство, доказывающее, что рана на животе не могла быть нанесена заусенцем троса. Сеть подняла ее со дна, и она пролежала там достаточно долго — миксина успела проникнуть в нее именно через разрез на животе.

— В вашем рапорте ничего не сказано про миксину, — обратился Марчук к Славе. Как и все рыбаки, он их терпеть не мог.

— Я могу продолжать? — спросил Аркадий.

— Да, прошу вас.

— Зинины напарницы заявили, что она работала не покладая рук, а американцы сказали, что Зина появлялась на корме всякий раз, когда «Орел» доставлял улов, будь то днем или ночью. Часто это случалось во время вахты Зины, следовательно, она могла оставлять работу в любое время и отлучаться минимум на полчаса.

— Вы хотите сказать, что советские люди вам солгали, а американцы сказали правду? — спросил Воловой, словно не веря собственным ушам.

— Не в этом дело. Во время танцев Зина была с моряками с «Орла», танцевала с ними, разговаривала. Я думаю, что женщина не побежит среди ночи в дождь на корму, чтобы помахать рукой на прощание всему американскому экипажу. Она пошла попрощаться с кем-то одним из них. А вот кто именно это был — американцы скрывают.

— Вы полагаете, кто-то из наших ребят мог ее приревновать? — спросил Марчук.

— Не будем плохо думать о покойной, — примиряюще сказал Воловой. — Кстати, если на камбузе есть случаи нарушения трудовой дисциплины, если работники занимаются личными делами в служебное время, они заслуживают самого сурового взыскания.

— Воды хотите? — Марчук пододвинул бутылку Воловому.

— Спасибо.

Пузырьки газа заплясали в стакане Инвалида. Марчук лукаво усмехнулся, но продолжал мыслить и говорить по-советски.

— Главная наша проблема — это американцы, — произнес он. — Они будут настаивать на проведении гласного расследования этого дела.

— Так оно и будет, — отозвался Воловой. — Во Владивостоке.

— Разумеется, — ответил Марчук. — Однако ситуация достаточно щекотливая, и, возможно, еще до прибытия в порт нам придется что-то предпринять.

Он предложил Инвалиду сигарету. Разговор шел в привычных советских рамках. Авралы случались на советских заводах к концу каждого месяца, и тогда для выполнения плана «предпринимали» следующее — гнали потоком сплошной брак. На «Полярной звезде», например, чтобы выполнить месячный план, выраженный в тоннах, на переработку отправляли все: и свежую рыбу, и тухлую.

— Врач согласен с товарищем Буковским, — заметил Воловой.

— Врач… — Марчук постарался сдержать иронию. — Наш врач ошибся даже при определении времени смерти, если мне не изменяет память. Его можно подпускать только к абсолютно здоровым людям, но не к больным, а тем более к трупам.

— Что ж, возможно, в рапорте есть отдельные недостатки, — признал Воловой.

С явным сожалением Марчук обратился к Славе.

— Извините, но ваш рапорт — полное дерьмо. — И добавил Воловому: — Но парень старался.

Последним советским кораблем, который встретила «Полярная звезда», был сухогруз, забравший с борта три тысячи тонн палтуса, пять тысяч тонн камбалы, восемь тысяч тонн рыбного филе и пятьдесят тонн рыбьего жира. Взамен на «Полярную звезду» сгрузили муку, солонину, капусту, жестяные коробки с кинофильмами, а также доставили письма и журналы. Аркадий в тот день стоял у борта со своими товарищами. Главный электротехник флота не поднимался на борт, Аркадий сейчас сразу же припомнил бы его щуплую фигурку.

Половину лица Антона Гесса занимал огромный лоб под копной спутанных волос. Остальные части — брови уголком, острый нос, широкая верхняя губа и подбородок с ямочкой — сбились куда-то вниз. Из-под бровей поблескивали оживленные голубые глаза. Гесс напоминал немецкого музыканта эпохи Брамса.

Первый помощник решил перейти в атаку. Повел он ее все тем же «советским» тоном — так власти предержащие говорят о чем-то само собой для них разумеющемся.

— Матрос Ренько, по имеющимся у нас сведениям, вы были уволены из Московской прокуратуры. Это верно?

— Да.

— Вас также исключили из партии, так?

— Да.

Наступило хмурое молчание — как же, человек только что признался в двух смертных грехах.

— Могу я говорить прямо? — обратился Воловой к Марчуку.

— Конечно.

— Я с самого начала был против того, чтобы привлекать этого матроса к расследованию, особенно если учесть, что здесь затронуты наши американские коллеги. В моем досье уже имеется достаточно негативной информации о матросе Ренько. Сегодня я по радио запросил дополнительные сведения о нем из управления КГБ по Владивостоку — я хотел быть до конца объективным. Товарищи, перед нами человек с темным прошлым. Разумеется, полный отчет о том, что произошло в Москве, нам никто не даст, но мы знаем, что он был замешан в убийстве прокурора города и способствовал бегству за рубеж бывшей советской гражданки. За плечами этого человека — убийство и измена Родине. Потому-то он и метался по Сибири, постоянно менял работу. Взгляните на него, товарищи, — нельзя сказать, что он преуспел в жизни.

Это точно, подумал Аркадий. Преуспевающий человек не надел бы такие ботинки — изъеденные солью и покрытые высохшей слизью.

— И еще. — Воловой говорил так, словно это требовало от него огромных усилий. — За ним наблюдали еще на Сахалине, когда он только поступил работать на «Полярную звезду». Зачем наблюдали, я не знаю, мне не сообщили. Но причин наблюдать за таким человеком могут быть тысячи. Могу я быть откровенным?

— Вполне, — ответил Марчук.

— Товарищи, компетентные органы во Владивостоке заинтересуются не столько гибелью глупой девушки Зины Патиашвили, нет, прежде всего их будет интересовать уровень политической дисциплины на нашем корабле. И там не поймут, почему мы привлекли к столь щепетильному делу такого человека, как Ренько, человека настолько неблагонадежного, что ему даже запрещено сходить на берег в американском порту.

— Это вы верно заметили, — согласился Марчук.

— Вообще-то, — продолжал Воловой, — возможно, было бы целесообразно не пускать на берег всю команду. Через два дня мы прибудем в Датч-Харбор. Я полагаю, будет разумным не выдавать визы матросам.

Выслушав все это, Марчук нахмурился. Он подлил воды себе в стакан, задумчиво глядя на серебристую струйку.

— И это после четырех месяцев плавания? — спросил он. — Люди проводят четыре месяца в море только ради этих двух дней в порту. Разве дело только в нашей команде? Мы же не можем запретить американцам сойти на берег.

Воловой пожал плечами.

— Ну, сообщат представители в правление компании о случившемся… Компания-то наполовину советская. Там ничего не предпримут.

Марчук потушил сигарету и улыбнулся, но улыбка вышла невеселой, скорее ироничной.

— Наблюдатели сделают доклад правительству, а оно, между прочим, полностью американское. А рыбаки разнесут сплетни по всем городам и весям — будто я скрываю убийство у себя на борту.

— Смерть — это всегда трагедия, — сказал Воловой. — Но расследование — это уже факт политической значимости. Проводить дальнейшее расследование на корабле я считаю ошибкой. Считайте это точкой зрения партийной организации.

Такие же слова звучали повсюду — на тысячах заводах и фабриках, в колхозах и университетах, в залах суда. Никакое мало-мальски серьезное решение не могло быть принято ни директором завода, ни судьей без учета мнения того, кто представлял партийные органы, говорил от имени партии. После этих решающих слов все дебаты кончались сами собой.

Однако на этот раз Марчук обратился к человеку, сидевшему по правую руку:

— Товарищ Гесс, вы не желаете высказаться?

— Да-да. — Главный электротехник, казалось, очнулся от глубоких раздумий. Его голос напоминал звучание треснувшей флейты. Обращался он непосредственно к Воловому: — Все, что вы сказали, товарищ, было бы совершенно справедливо… в недалеком прошлом. Однако сейчас положение изменилось. У нас новое руководство, которое призывает нас проявлять инициативу и честно признавать свои ошибки. Капитан Марчук — один из таких руководителей, он энергичен и честен. Я думаю, всем нам стоит его поддержать. Что же касается матроса Ренько, то я тоже запрашивал о нем по радио. Его не судили ни за убийство, ни за измену. За него поручился полковник КГБ Приблуда Ренько, возможно, и совершал политические ошибки, однако никто не ставил под сомнение его профессиональные качества. Есть и еще одно чрезвычайно важное соображение. Наше совместное предприятие — уникальное в рамках сотрудничества с американцами. А ведь далеко не всем нравится, что мы работаем вместе. Подумайте, что может случиться с нашим предприятием? Какой урон будет нанесен международному сотрудничеству, если распространится слух, что советских людей, работающих бок о бок с американцами, со вспоротыми животами швыряют за борт? Мы должны продемонстрировать нашу готовность приложить все силы для успешного завершения расследования не только во Владивостоке, но и здесь. Третий помощник Буковский, несомненно, очень энергичный человек, но в таких делах у него нет никакого опыта. И ни у кого из присутствующих нет, кроме матроса Ренько. Продолжать расследование необходимо, разумеется, соблюдая все меры предосторожности. Надо же выяснить, что случилось на самом деле.

Аркадий был поражен: то, что произошло, было так неожиданно, как если бы покойник поднялся из гроба. Впервые слово Инвалида не поставило точку в обсуждении.

Воловой снова заговорил.

— В некоторых случаях досужими сплетнями стоит и пренебречь. В данной ситуации гораздо важнее сохранить секретность, а не выносить сор из избы. Посудите сами: если Патиашвили была убита, на чем настаивает матрос Ренько, значит, убийца — на нашем корабле. Если мы сейчас продолжим расследование, пусть даже соблюдая все меры предосторожности, то какова будет реакция убийцы? Он испугается, заволнуется и попытается сбежать. Во Владивостоке это станет невозможно: будет проведено профессиональное следствие, и никуда он от нас не денется. Здесь же все иначе — мы в американских водах, рядом — американские суда, а впереди, что хуже всего, заход в американский порт. Незрелое решение может привести нас к прискорбным результатам. Разве нельзя предположить, что преступник, чувствуя, что разоблачение близится, не сбежит в Датч-Харборе и не обратится с просьбой о политическом убежище, желая ускользнуть от советского правосудия? Разве не поэтому многие бежали на Запад? Американцы в таких случаях непредсказуемы. Как только дело обретает политическую окраску, у них ложь вечно смешивается с правдой, да так, что концов потом не найдешь. Конечно, через некоторое время мы до этого мерзавца доберемся, но разве правильным будет в настоящий момент признать факт убийства, пойти на скандал? Верная ли это линия для советских людей? Товарищи, никто не спорит, что команда заслуживает схода на берег после четырехмесячного плавания. Так оно бы и случилось при обычных обстоятельствах. Однако я не хотел бы оказаться на месте капитана, который поставит под удар престиж целой флотилии только потому, что команде, видите ли, захотелось отовариться подержанными западными часами и ботинками.

После всей этой паутины слов, которую искусно раскинул Инвалид, Аркадий подумал, что вопрос уж точно решен. Однако Гесс немедленно принял вызов.

— Давайте отделим одно ваше опасение от другого. Расследование на борту создаст нездоровую ситуацию, а из-за нее мы будем вынуждены отказаться от захода в порт. Мне кажется, этот узел можно распутать. До захода в Датч-Харбор осталось около полутора суток. Этого вполне достаточно, чтобы мы смогли прийти к окончательному заключению по поводу смерти этой несчастной девушки. Если по истечении этого срока у нас будут оставаться подозрения, мы запретим команде сходить на берег. Если нет, пусть гуляют, заслужили. В любом случае мы можем не опасаться побега с корабля, а по возвращении во Владивосток дело так или иначе будет передано компетентным органам.

— А если это самоубийство? — спросил Слава. — Что, если она сама бросилась за борт или на металлическую обшивку нижней палубы?

— Что вы об этом думаете? — спросил Гесс Аркадия.

— Самоубийства тоже разные бывают, — ответил Аркадий. — Бывает, что человек выдает преступную группу, в которой сам состоял, а потом идет в гараж, запирает его и ложится под выхлопную трубу своего автомобиля. Или сует голову в духовку, прежде написав на кухонной стене: «Долой Союз писателей СССР!». Помню еще, как один солдат застрелился из автомата, оставив записку: «Считайте меня коммунистом».

— Вы хотите сказать, что самоубийство может нести в себе определенный политический подтекст? — спросил Гесс.

— Политический подтекст буду определять я, — вмешался Воловой, — я все еще политработник.

— Но не капитан, — холодно ответил Марчук.

— В решении таких проблем…

— Перед нами стоит не только эта проблема, — оборвал Гесс замполита.

Все внезапно замолчали, как будто судно резко изменило курс.

Марчук предложил Воловому сигарету. Огонь зажигалки высветил красные прожилки в глазах первого помощника. Затянувшись, Воловой сказал:

— Буковский может составить новый рапорт.

— По-моему, Буковский и Ренько хорошо сработались, как вы полагаете? — спросил Гесс.

Воловой наклонился вперед. Он вовсе не желал такого консенсуса — заветной цели любой советской дискуссии.

Марчук сменил тему.

— А я все думаю, как эта девушка лежала на дне… о миксинах… Ренько, сколько, по-вашему, было шансов, что сеть зацепит ее? Один из миллиона?

Аркадию приказали участвовать в этом совещании, но в то же время как бы и честь оказали. Вопрос Марчука приглашал белую ворону присоединиться к беседе своих черных собратьев.

— Один шанс из миллиона, что нам с товарищем Буковским удастся что-то выяснить, — сказал Аркадий. — Во Владивостоке настоящие следователи, настоящие лаборатории, а главное — там знают, что искать.

— Необходимо провести расследование здесь, и немедленно, — сказал Марчук. — Обо всем, что вам удастся выяснить, напишете рапорт.

— Нет, — сказал Аркадий. — Согласен с товарищем Воловым: лучше оставить это дело до Владивостока.

— Я понимаю ваше нежелание, — сочувственно произнес Марчук. — Но дело в том, что вам представляется прекрасная возможность реабилитировать себя…

— Я в этом не нуждаюсь. Я согласился задать несколько вопросов и потратил на это целый день. Теперь день кончился. — Аркадий пошел к выходу. — Спокойной ночи, товарищи.

Пораженный Марчук встал. Но изумление на его лице скоро сменилось гневом — гневом большого начальника, который хотел сделать доброе дело, но натолкнулся на презрительный отказ. А Воловой удобно развалился в кресле, все еще не веря до конца в удачный поворот судьбы.

— Ренько, вы же сами сказали, что девушку убили. И вы не хотите найти убийцу? — спросил Гесс.

— Я полагаю, что не смогу этого сделать. Да мне это и не интересно.

— Я вам приказываю! — закричал Марчук.

— А я отказываюсь.

— Не забывайте, вы говорите с капитаном!

— Не забывайте, вы говорите с человеком, который год проторчал на разделке рыбы. — Аркадий открыл дверь. — Что вы можете со мной сделать? Что может быть еще хуже?

Глава 9

Сильный ветер согнал туман с палубы. Аркадий шел к себе, смертельно желая спать, и тут у поручней увидел своего соседа по каюте Колю. Ясными ночами Коля всегда выбирался на палубу, его влекло сюда, словно лунатика. Его вьющиеся волосы выбивались из-под шапочки, а длинный нос прямо-таки уткнулся в море.

— Аркаша, я видел кита. Правда, только хвост, но по-моему, это был горбач.

Аркадия восхищало в Коле то, что он, ботаник, будучи оторванным от земли, не переставал пополнять свои знания. Несмотря на физическую хилость, у него была душа подвижника, готового идти на костер за свои убеждения. В руках у Коли блестел предмет его гордости — старый секстант, надраенный, как полковая труба.

— Капитан тебя отпустил? — спросил он.

— Да.

Коля был достаточно тактичен, чтобы не задавать других вопросов типа: «Почему ты не сказал своим товарищам, что работал следователем? Почему ты сейчас им не работаешь? Что тебе удалось выяснить о смерти девушки?» Вместо этого он весело сказал:

— Вот и хорошо. Значит, можешь помочь мне.

Он протянул Аркадию японские электронные часы в корпусе из пластмассы.

— Нажмешь на верхнюю кнопку — осветится датчик.

— Зачем тебе все это? — спросил Аркадий.

— Чтоб мозги не застоялись. Ты готов?

— Готов.

Коля приник к окуляру секстанта, направив его на Луну, и стал передвигать рычажок указателя по дуге. Как он однажды объяснил Аркадию, секстант прост и сложен одновременно. Пара зеркал, установленных на дуге, улавливали склонение Луны по отношению к горизонту, а шкала дуги фиксировала градус склонения в каждый данный момент.

— Время?

— Десять часов пятнадцать минут и тридцать одна секунда.

Еще пионером Аркадий попытался однажды рассчитать курс корабля по звездам. Ему пришлось прибегнуть к помощи многочисленных навигационных справочников, таблицам расчета отражения звезд, морским картам. Коля же все расчеты проделывал в уме.

— Сколько же справочников тебе пришлось выучить наизусть? — спросил Аркадий.

— Мне хватает Солнца, Луны и Большой Медведицы.

Аркадий поднял голову. Звезды в вышине сияли невообразимо ярко, каждая, казалось, имела собственный оттенок.

— А вот и Малая Медведица. — Аркадий смотрел прямо вверх над собой.

— Ты ее всегда увидишь там, — сказал Коля. — На этой широте она всегда будет прямо над нами.

Коля погрузился в расчеты, его глаза приняли отсутствующее выражение, в них светилось что-то, похожее на счастье. Сейчас, подумал Аркадий, он высчитывает степень отражения Луны с учетом параллакса и склонения светила.

— Мозги сломаешь, — предупредил Аркадий.

— Это не труднее, чем играть в шахматы вслепую, — улыбнулся Коля. Оказывается, он мог думать и говорить одновременно.

— А ты не задумывался, что в основу конструкции секстанта заложена теория, что Солнце вращается вокруг Земли?

Коля на секунду задумался.

— Ну так что же? Он ведь работает, не то что другие приборы.

Установив склонение, Коля начал пролистывать в уме свои таблицы расчетов. Этому занятию мог предаваться только фанатик своего дела, так же как и высматривать китов в темноте. Впрочем, полной темноты не было — лунный свет падал на волны. Море, казалось, дышало глубоко и часто.

Первые месяцы в море Аркадий частенько выходил на палубу и долго выглядывал в волнах дельфинов, морских львов и китов — просто так, из любопытства. Ему казалось, что он растворяется в море, находит там спасение. Потом он понял, что жизнь любого существа в море подчинена какой-то цели. А у него этой цели не было.

Он снова взглянул на Малую Медведицу, на ее длинный хвост, увенчанный Полярной звездой. В русском предании говорится, что Полярная звезда — это злая собака, прикованная к хвосту Малой Медведицы железной цепью. Когда эта цепь порвется, наступит конец света.

— Ты не рассердишься, Коля, если я спрошу, что ты, ботаник, ищешь за сотни километров от земли?

— Земля-то как раз рядом — всего сотня кабельтовых до дна. Кстати, суши здесь с каждым годом все больше и больше. Алеутские острова еще не сформированы, все наращиваются.

— Перспективно мыслишь. — Аркадий чувствовал, что Коля взволнован — он всегда волновался, когда у Аркадия было плохое настроение.

— А ты не прикидывал, во что нам обходятся «инвалиды»? — Коля решил сменить тему. — И сколько мы зарабатываем?

— Ты же вроде за Луной наблюдаешь.

— Одно другому не мешает. Так сколько?

Трудный вопрос. Зарплата на «Полярной звезде» рассчитывалась с учетом коэффициента от 2,55 у капитана до 0,8 у матроса второй статьи. Существовала также северная надбавка в 50% за лов рыбы в полярных водах, 10% — надбавка за каждый год службы, 10% — премия за выполнение плана и 40% — за его перевыполнение. План был здесь богом. Его могли снизить или повысить, когда судно отправлялось в очередной рейс, но обычно повышали, потому что начальству тоже нужны были премиальные. Из долгих дней пути к месту лова вычитывалось штормовое время, вся команда теряла в деньгах, поэтому порой советские корабли шли полным ходом и в шторм и в туман. Как бы то ни было, высчитать зарплату советского рыбака было не легче, чем провести астрономические расчеты.

— У меня, скажем, выходит сотни три в месяц, — ответил Аркадий.

— Недурно. А американцев ты учел?

Дело в том, что, когда американцы присутствовали на борту, режим работы менялся — нормы выработки снижались, бег судна по волнам замедлялся. Таким образом американцам демонстрировали заботу о человеке на советском производстве.

— Тогда в среднем выходит где-то двести семьдесят пять.

— Именно в среднем. У матроса первой статьи — триста сорок. У тебя — двести семьдесят пять. А у первого помощника вроде Волового — четыреста семьдесят пять.

— Интересно, — сказал Аркадий. Его развеселил неожиданный поворот в беседе. Коля подмигнул ему с видом заправского жонглера, просящего подбросить еще один шарик к имеющемуся уже десятку.

— В рыболовном флоте у нас почти двадцать тысяч судов и на каждом сидит политработник, так? Если каждый из них в среднем получает четыреста рублей в месяц, значит, мы тратим на этих никому не нужных «инвалидов» восемь миллионов в год. А если посчитать по всему Советскому Союзу — я ведь взял только рыболовный флот…

— Вы на рыболовный флот пришли рыбу ловить или арифметикой заниматься, товарищ Мер?

Воловой выступил из темноты. Его потертый китель при лунном свете лоснился еще больше. Аркадий понял, что он следил за ним с порога капитанской каюты. Коля, как всегда при встрече с первым помощником, отвел глаза.

Воловой протянул руку и схватил секстант.

— Это что такое?

— Это мое, — ответил Коля, — я наблюдал за Луной.

Воловой подозрительно покосился на Луну.

— А зачем?

— Хочу определить, где мы находимся.

— Ваше дело рыбу чистить. Зачем вам знать, где мы находимся?

— Просто так, любопытно… Это старый секстант, очень старый.

— А карты ваши где?

— Нет у меня никаких карт.

— Вы хотели определить, как далеко мы от берегов Америки?

— Нет, просто хотел знать, где мы.

Воловой расстегнул китель и сунул секстант за пазуху.

— Где мы находимся, известно капитану. Этого вполне достаточно.

Инвалид ушел. Он даже не посмотрел на Аркадия. Незачем.

Наконец-то спать!

В каюте было темно как в могиле. Коля еще возился на ощупь со своими горшочками, а Аркадий стянул башмаки, забрался на свое место и с головой накрылся одеялом. Запах брожения обидинского продукта пронизывал воздух. Аркадий провалился в глубокий сон. Это было похоже на провал сознания — состояние, испытанное им неоднократно.

На Садовом кольце в Москве, по соседству с детской библиотекой и Министерством высшего и среднего специального образования, стоит трехэтажное здание, обнесенное серым забором. Это Институт судебной психиатрии имени Сербского. По верху забора тянется тонкая проволока, невидимая с улицы. Пространство между забором и зданием патрулируется охраной с собаками, выученными не лаять. На втором этаже Института помещается Четвертое отделение. В нем — три большие палаты, но Аркадий видел их, только когда его сюда привезли и когда увозили, поскольку его самого все время держали в изоляторе в конце коридора — маленькой комнатушке с кроватью, унитазом и единственной тусклой лампочкой на потолке. Сразу же после приезда его искупали в ванне две старушки-нянечки, а парикмахер из пациентов выбрил ему волосы на голове, в паху и в под мышках, так что Аркадий мог явиться пред грачами чистый и гладкий. Его обрядили в полосатые пижамные штаны и куртку без пояса. В комнате не было окна, Аркадий не знал день на дворе или ночь. Диагноз ему уже поставили — «прешизофренический синдром» — врачи, видимо, были гениальными провидцами.

Ему вводили кофеин под кожу, чтобы разговорить, кололи барбитураты в веку, чтобы подавить его волю. Врачи, сидя на белых стульях, спрашивали заботливо: «Где Ирина? Вы любили ее, должно быть, вы по ней скучаете. Вы хотите ее увидеть? Как вы думаете, что она теперь делает? Где она?» Вены на руках были исколоты. Они стали колоть в ноги. Вопросы задавали все те же. Просто смешно — он понятия не имел, где Ирина и что она делает, так им и отвечал, но они были уверены, что он все знает, только скрывает от них. «У вас какая-то навязчивая идея», — сказал он им однажды. Не помогло.

Упрямство наказуемо. Излюбленным наказанием были инъекции. Аркадия привязывали к кровати, мазали спину йодом и со всего маху втыкали иглу. Содержимое шприца вводилось в два приема, а затем Аркадий несколько часов дергался в конвульсиях, как лапка лягушки под электрошоком.

Аркадий задал работы своим мучителям. Скоро его стали выводить к врачам только в куртке — кололи теперь только в вены ног. Врачи сняли халаты и «работали» теперь в темно-синих с красными погонами милицейских мундирах.

Между «свиданиями» его накачивали аминазином и он окунался в тишину. Было так тихо, что он из-за двух звуконепроницаемых дверей слышал шарканье шлепанцев персонала днем и стук сапог охраны по ночам. Свет никогда не выключали. Часто поблескивал дверной глазок — доктора не дремали.

— Лучше расскажите нам все и покончим с этим делом. Иначе мы передадим вас следователям и вам придется отвечать на вопросы. Там вы и в самом деле сойдете с ума.

Аркадий и впрямь чувствовал, что силы на исходе. Его все раздражало, даже изредка доносившиеся с улицы гудки машин, визг тормозов, вой милицейской или пожарной сирены. Он хотел только одного — чтобы его оставили в покое.

Аркадий корчился в своих путах.

— Что такое прешизофренический синдром?

Врач охотно ответил:

— То же самое, что вялотекущая шизофрения.

— Звучит страшно, — заметил Аркадий. — А какие у нее симптомы?

— Их очень много. Подозрительность, некоммуникабельность — ведь это же вам свойственно? А апатия? Грубость?

— После ваших инъекций, — отозвался Аркадий.

— Страсть к дискуссиям, самонадеянность… Нездоровый интерес к философии, религии, искусству.

— А надежды на лучшее?

— В некоторых случаях и это симптом, — ответил врач.

Надежда на лучшее была даже в том, что его привезли сюда. С ним не стали бы возиться, если бы Ирина бедствовала за границей. КГБ хлебом не корми, дай только позлословить на страницах газет: «Очередной эмигрант в очереди на биржу труда», или «Запад — это не мягкая перина, даже для проституток», или «Ее выжали как лимон, а потом вышвырнули на улицу. Теперь она хочет вернуться, но уже слишком поздно». Когда его спрашивали, не пытался ли он связаться с ней, надежды возрастали. Может быть, она пыталась связаться с ним?

Чтобы защитить Ирину, он переменил тактику. Ни при каких условиях он не желал говорить о ней, поэтому старался думать о девушке как можно меньше, пытался вытеснить ее из головы. В каком-то смысле доктора достигли своего: так мог поступить только шизофреник. Он был счастлив, что Ирине удалось спастись, и в то же время старательно гнал ее из памяти, стирал ее образ в сердце.

На этот раз они применили инсулин — средство, способное привести человека в коматозное состояние.

— Теперь слушайте. Она вышла замуж. Да-да. Эта предательница, которую вы пытаетесь выгородить, не только живет в роскоши, но и спит с другим мужчиной. Она вас забыла.

— Он даже не слушает вас.

— Но он слышит.

— Попробуйте дигиталис.

— С ним может случиться шок. Так мы от него ничего не добьемся.

— Смотрите, как он побледнел!

— Да он притворяется. Ренько, бросьте ваши штучки!

— Он весь белый как мел. Какие уж тут штучки!

— Вот черт!

— Да сделайте ему укол!

— Ладно-ладно… Эх… твою мать!

— Проверьте зрачок.

— Так я укол-то сделаю?

— Он же умрет на месте.

— Сволочь!

— Пульса нет!

— Ничего, до завтра оклемается. А там, мы за него возьмемся.

— Пульса нет.

— Завтра он у меня запоет как соловей, вот увидите.

— Нет пульса.

— Я все-таки думаю, что он притворяется.

— А по-моему, он мертв.

Нет, он не умер, просто скрылся от них в темный провал сознания.

— Он всего лишь полумертв, — вынес свое суждение вошедший. Его курносый нос сморщился, когда он вдохнул спертый воздух в изоляторе. — Я забираю вас с этого курорта, — обратился он к Аркадию. — Вам будут предоставлены другие апартаменты, более достойные вас.

Аркадий узнал голос вошедшего, но с трудом смог разглядеть массивную голову, лицо с поросячьими глазками и широкие плечи, распиравшие китель цвета хаки. В синих петличках красовались звездочки, обрамленные венками, — эмблема войск КГБ.

— Майор Приблуда?

— Полковник Приблуда… — Вошедший ткнул пальцем в новенький погон и сунул папку в руки вбежавшей старушке-нянечке. — Оденьте его.

Всегда интересно наблюдать, какой эффект производит в любом месте, даже в больнице, появление грубияна в «нужной» форме. Аркадий думал, что в этих стенах он сгинет навеки, что его раздавят, как червяка. Но уже через десять минут Приблуда вывел его на улицу. Обряженный в пальто и штаны минимум на два размера больше его собственного, Аркадий дрожал от холода, пока Приблуда бережно вел его к машине.

На улице стоял дряхлый «Москвич» без дворников и зеркала заднего обзора, а вовсе не шикарная «Волга» с государственными номерами. Приблуда быстро выехал со двора, заглядывая через плечо, затем повернулся к Аркадию и засмеялся:

— Недурно сыграно, а? Между прочим, выглядите вы ужасно.

Аркадий не понял. Опьянев от чувства свободы и утомившись от недолгой прогулки, он привалился к двери автомобиля.

— У вас не было приказа о моем освобождении?

— Там не было моей подписи — я не так глуп, Ренько. К тому времени, пока они разберутся, что и как, вы будете уже далеко от Москвы.

Аркадий вновь посмотрел на погоны Приблуды.

— Вас повысили в звании? Поздравляю.

— Благодарю вас — Приблуде, чтобы вести машину и одновременно разговаривать, приходилось все время вертеть головой из стороны в сторону. — А все благодаря вам. Девушка стала невозвращенкой и начала торговать собой на улицах Нью-Йорка — и правильно, она же не была в курсе государственных тайн. А вы показали себя патриотом — сделали, что надо, и вернулись.

Через открытое окно в салон машины летели крупные хлопья снега, они покрывали волосы и брови Приблуды, и скоро он стал похож на извозчика.

— Вот только прокурор… У него было много друзей.

— Он был сотрудником КГБ.

Приблуда, кажется, обиделся и молчал целый квартал.

— Дело вот в чем, — заговорил он наконец, — кое-кто думает, что вы знаете больше, чем на самом деле. Ради своей безопасности они готовы выжать из вас все до последней капли… не воды, разумеется.

— Где Ирина? — спросил Аркадий.

Приблуда, не бросая руля, высунулся и стряхнул рукой снег с ветрового стекла. В этот момент прямо перед ним «вартбург» с восточногерманским номером резко повернул.

— Фашист проклятый! — Полковник закурил. — Забудьте ее. Вы ей ничем не сможете помочь.

— Это значит, что ей либо очень плохо, либо очень хорошо.

— А какая вам разница?

Машина проскочила туннель и вынырнула в каком-то месте, совершенно нетипичном для центра Москвы. Аркадий как в тумане увидел железнодорожные рельсы, ангары с подъездными площадками для грузовиков. Товарные составы стояли в снегу, словно охраняя свои владения. На их платформах стояли катушки кабеля, тракторы, железобетонные блоки для строительства домов. Вдалеке, едва видимые сквозь снегопад, маячили готические очертания Ярославского вокзала, «восточных ворот» Москвы. Приблуда остановил машину возле двух пассажирских поездов. Первый был пригородный. По длинным красным вагонам второго Аркадий узнал поезд «Россия», транссибирский экспресс, увидел в окнах пассажиров, занимающих свои места.

— Вы что, шутите?

— В Москве вас окружают враги, — сказал Приблуда. — Вы не сможете себя защитить, а спасти вас вторично я не смогу — по крайней мере, здесь. Не смогу и в Ленинграде, в Киеве, во Владимире — короче, поблизости отсюда. Вы должны уехать туда, где вас не будут преследовать.

— Они будут преследовать меня везде.

— Но тогда их будет двое-трое, а не два десятка, и у вас будет простор для маневра. Поймите если вы останетесь здесь, вы сами подпишете себе смертный приговор.

— А если я уеду, я сам сошлю себя в ссылку.

— Это и хорошо, тогда они от вас отстанут. Поверьте, я прекрасно знаю ход их мыслей.

Аркадий в глубине души согласился — кому же знать ход «их» мыслей, как не Приблуде.

— Вы уедете всего на два-три года, — продолжал полковник. — Потом к власти придет новое руководство и все переменится — хотя и не все к лучшему, я полагаю. Так или иначе, выждите, пока они вас забудут, а потом возвращайтесь.

— Хорошо, — сказал Аркадий. — Но уж больно легко вы меня выцарапали оттуда. Вы договорились с ними?

Приблуда заглушил мотор, и на минуту воцарилась полная тишина — только падал снег, десятки тысяч тонн снега, укрывающего город мягким одеялом.

— Я договорился с ними, чтобы спасти вам жизнь, — ответил наконец полковник. — Я был не прав?

— Что вы им обещали?

— Что вы не будете искать контакта с ней, даже не попытаетесь.

— Чтобы обещать такое, вы должны быть уверены, что в любой момент сможете пресечь мои попытки. Это вы им тоже обещали?

— Бросьте. Вечно вы все усложняете. — Глазки Приблуды под козырьком фуражки сузились, в них проскользнула что-то вроде смущения. — Друг я вам или нет? Пойдемте.

Каждый красный вагон гордо нес позолоченные серп и молот и табличку «Москва — Владивосток». Приблуда подвел Аркадия к высоким ступеням плацкартного вагона и был вынужден помочь ему подняться.

Азиаты в тюбетейках и вышитых халатах раскладывали на спальных полках добычу из чемоданов — товары, которые можно приобрести только в Москве. Смуглые ребятишки шныряли по вагону, прячась за оконные занавески. Женщины открывали сумки, доставали холодное мясо, кефир и сыр, пахнущие вокзальным буфетом. Студенты, едущие на Урал, везли лыжи и гитары. Приблуда заговорил с проводницей, могучей женщиной в короткой юбке и фуражке, напоминавшей головной убор капитана воздушного лайнера. Вернувшись, он опустил в карман пальто Аркадия билет, конверт с деньгами и синюю трудовую книжку.

— Я отдал распоряжение, — сказал Приблуда. — В Красноярске вас встретят друзья и посадят на самолет до Норильска. Там вы устроетесь на работу сторожем, но долго на одном месте не задерживайтесь. Вся штука в том, что вы будете за Полярным кругом, а оттуда выслать вас в Москву не так-то просто. И помните, это всего на несколько лет, вовсе не до конца жизни.

Аркадий никого так не ненавидел, как в свое время Приблуду, и знал, что тот платил ему той же монетой. Сейчас же они прощались, почти как друзья. Воистину человек бредет по жизни в потемках, не зная своего извилистого пути, и та рука, которая вчера столкнула тебя в пропасть, завтра может помочь тебе выбраться. А прямой путь… да вот же он — железная дорога.

— Я рад, что вас повысили. Это хорошо.

Проводницы на платформе уже поднимали флажки, показывая, что состав готов к отправлению. Локомотив вздрогнул, и его дрожь передалась всем вагонам состава. Полковник, однако, не спешил уходить.

— А знаете, что они сказали? — улыбнулся он.

— Что? — Аркадий знал, что Приблуда улыбается очень редко.

— Они сказали, что есть воды, где замерзают даже акулы.

Если из больницы Аркадий вырвался взбудораженный, то служба сторожем на норильской машинно-тракторной станции быстро «охладила» его. Чтобы моторы грузовиков не замерзали, их оставляли работать всю ночь на сибирском дизельном горючем — самом дешевом в мире. Или разводили под ними костры — только осторожно, подальше от бензопроводов. Но поскольку поверх толщи вечной мерзлоты был лишь тонкий слой мха и земли, костры растапливали его, и тогда территория станции становилась сплошным болотом, чуть подернутым ледком.

Аркадий работал уже второй месяц. Однажды ночью он стал разводить костер под экскаватором «Беларусь» — стальной махиной величиной с дом, — как вдруг увидел двоих, идущих к нему с противоположного конца двора. Водители обычно носили сапоги, ватники и шапки: эти двое были в пальто и шляпах. Они осторожно пробирались по льду. Первый, в пальто с барашковым воротником, снял с пожарной доски топорик. Хищение запчастей — неприкосновенной собственности государства — было обычным делом, поэтому и держали сторожей, таких, как Аркадий. Ну и черт с вами, берите что хотите, подумал он. Двое, спрятавшись в тени, чего-то ждали. Стоял пятидесятиградусный мороз, и Аркадий начал замерзать. Холод обжигал кожу. Аркадий сунул рукавицу в рот, чтоб не клацать зубами. Даже в темноте он видел, как те двое приплясывают на месте и пытаются согреть руки. Изо ртов у них выбивались клубы белого пара. Наконец, окончательно замерзнув, они не выдержали и покинули свое убежище. На негнущихся ногах они еле добрели до нефтяной бочки, в которой был разведен костер. Первый зажал топорик между ног и стал отогревать скрюченные пальцы. Он был так поглощен этим занятием, что даже не заметил, как топорик выскользнул и упал на землю. Второй же замерз настолько, что у него по щекам текли слезы, почти сразу превращаясь в ледяные сосульки. Он попытался закурить, но у него так тряслись руки, что полпачки сигарет он уронил на лед и в огонь. Наконец они побрели прочь со двора, медленно, согнувшись, как при сильном ветре. Один упал, Аркадий слышал, как он со стоном выругался. Через несколько секунд он услышал хлопанье дверей автомобиля и рев мотора.

Аркадий склонился над огнем в бочке. Он вылил остатки керосина в огонь, а остатки водки — в свой желудок. Утром он не вернулся в общежитие. Он поехал в аэропорт и сел в самолет, который унес его еще дальше на восток Сибири. Он поступал как лис, уходящий от преследования в лесные дебри.

Это было разумно и вполне безопасно. В Сибири всегда не хватало рабочих, поэтому любой человек с парой сильных рук всегда мог найти себе дело на строительстве железной дороги, на бойнях или на колке льда. Ему платили изрядные деньги и не задавали никаких вопросов — сибирские директора тоже должны были выполнять план. Человек с перекошенным от мороза лицом, скалывающий ломом лед с тротуара, мог оказаться кем угодно — алкоголиком, преступником, идиотом или святым. Что здесь устраивало Аркадия? После того как план был выполнен, местный аппаратчик, конечно, мог поискать по спискам тех людей, которыми интересовались КГБ или милиция. Но рабочие лагеря, куда нанимался Аркадий, были подобны микроскопическим точкам, разбросанным по территории, в два раза превосходящей по размерам Китай. Так что к тому времени, когда агенты КГБ добрались бы в эту глушь, Аркадия бы уже и след простыл.

Ему казалось любопытным, почему он не встречал здесь женщин, похожих на Ирину, хотя та была родом из Сибири. Он не видел похожих на нее ни в одном лагере или деревне, куда его забрасывала судьба. И уж, конечно, на нее были не похожи комсомольские богини, приезжавшие сюда на полгода, околачивавшиеся вокруг тракторов и улетавшие обратно, чтобы уже не работать до конца жизни.

Когда становилось невмоготу, он подходил к воротам лагеря и смотрел, как женщины выпрыгивают из грузовиков в грязь — в распахнутых ватниках, в платках, держа в руках судки с обедом. Ему казалось, что следующей выпрыгнет Ирина. Она вернулась и по какому-то невероятному стечению обстоятельств попала туда же, где находился он. У него замирало сердце, но тут он видел лицо женщины и старался себя уверить, что следующей будет уж точно Ирина. Это было похоже на детскую игру.

А вообще он старался не думать о ней.

В конце второго года своего изгнания Аркадию удалось обойти пограничный контроль на Сахалине к пробраться на материк. Там он сел на поезд, идущий в южном направлении по одной из веток Транссибирской магистрали. На этот раз он ехал на открытой платформе — иначе было нельзя, он насквозь пропах рыбой. К вечеру он прибыл во Владивосток, «владыку Тихого океана», как его называли, крупнейший тихоокеанский порт СССР. Под высокими фонарями разгуливали прилично одетые, сытые люди, по улицам сновали автобусы и мотоциклы. Напротив вокзала стоял памятник Ленину. Протянутая рука вождя указывала в направлении бухты Золотой Рог. Над бронзовым челом Ленина пламенел неоновый лозунг — «Вперед к победе коммунизма!».

А куда вперед? После двухлетних скитаний у Аркадия в кармане было всего десять рублей, остальные деньги остались на острове. В общежитии моряков можно было переночевать всего за десять копеек, но ведь есть-то тоже было нужно. Он поехал на автобусе в Управление рыболовного флота, где на стене висело расписание движения каждого судна, приписанного к владивостокскому порту. Согласно расписанию, плавучий рыбозавод «Полярная звезда» должен был выйти в море сегодня, однако, когда Аркадий прошел в порт, он увидел, что судно все еще под погрузкой. Мощные краны поднимали на борт ящики, прошедшие таможенный досмотр. На таможне в основном служили бывшие офицеры КГБ, вышедшие в отставку по возрасту. Они были одеты в синюю форму, напоминавшую форму морских офицеров. Их собаки обнюхивали каждый ящик. Впрочем, что может учуять собака, когда воздух вокруг пропитан запахом мазута и вонью от размораживающихся судов-рефрижераторов?

Чуть свет Аркадий снова был в Управлении. Дежурный сказал, что «Полярная звезда» все еще в порту и что там по-прежнему нужен рабочий в разделочный цех. Аркадий прошел в Особый отдел, предъявил трудовую книжку, а также подписал бумагу, где было сказано, что бегство советского моряка в иностранном порту считается изменой родине. На столе особиста стояли два черных телефона местной связи и один красный — прямой провод с Москвой. Аркадий удивился, потому что на Сахалине он не видел ничего подобного. Черные телефоны — это ерунда, даже если они запросят Сахалин. А вот если его проверят по красному телефону — ему конец.

— Там американцы, — предупредил особист.

Аркадий не сводил глаз с телефонов.

— Что?

— Я говорю, американцы на борту «Полярной звезды». Ведите себя с ними естественно, дружелюбно, но не слишком, конечно. Лучше всего вообще с ними не общайтесь.

Он шлепнул печать в трудовую книжку, даже не взглянув на имя ее владельца.

— Но это не значит, что вы должны прятаться от них.

А что делал Аркадий эти годы, как не прятался? Сначала его спрятали в психиатрическую лечебницу, в ее страшные лабиринты. Потом его освободил Приблуда, и Аркадий спрятался в Сибири, а потом на борту траулера.

И сейчас, засыпая на своей тесной койке, он спрашивал себя: «Не пора ли вернуться к жизни?»

Зину Патиашвили подняли со дна. Может быть, и ему удастся подняться?

Глава 10

Утром, побрившись и приняв душ, Аркадий сделал вылазку в рулевую рубку «Полярной звезды» и в каюту главного электротехника флотилии, чтобы получить совет.

— Вам повезло, — сказал Антон Гесс, — вы поймали меня после дежурства. Я как раз готовлю кофе.

Жилище Гесса ничем не отличалось от других кают, но он жил там один. Да еще в каюте стоял письменный стол. На стене висела карта, где были обозначены советские рыболовецкие суда в северной части Тихого океана. На резиновой прокладке на столе стояла кофеварка, которая могла бы украсить любую московскую квартиру.

Гесс выглядел как подводник, вернувшийся из заполярного плавания, — таких Аркадий когда-то встречал. Глаза красные, как с похмелья, походка шаркающая, неуверенная. Густые волосы Гесса были взъерошены, словно на голову ему прыгнула кошка, свитер насквозь пропах трубочным табаком. Кофе капал жирными черными каплями. Он налил две кружки, щедро плеснул в них коньяку из бутылки и предложил одну Аркадию.

— Французская смесь, — заметил Гесс.

— Охотно выпью.

Кофе подействовал на сердце, оно учащенно забилось. Гесс вздохнул и медленно опустился на стул. Он устало смотрел на вертикальную трубку из стекла высотой в половину человеческого роста, укрепленную в стойке, от которой тянулся шнур. Ультрафиолетовая лампа — источник витамина Д. Зимой в Сибири дети загорают под такими лампами.

Улыбка заиграла на бледном лице Гесса.

— Жена настаивала, чтобы я взял лампу. Ей хочется, чтобы я чувствовал себя, как в южных морях. Хорош кофе?

Такой должности, как главный электротехник флотилии, не существовало. Это была удобная крыша, позволявшая офицерам КГБ или морской разведки беспрепятственно перебираться с корабля на корабль. Вопрос лишь в том, к какому из этих учреждений принадлежал гостеприимный хозяин. Угадать было проще всего по поведению замполита Волового, а он разговаривал с Гессом уважительно, но в то же время не скрывал своей неприязни. Вдобавок в КГБ брали главным образом русских, и с такой фамилией, как Гесс, там делать было нечего. В морской разведке предпочитали брать способных и сообразительных, кроме евреев, конечно.

На карте Аляска тянулась к Сибири. Или наоборот? Советские траулеры точками покрывали водное пространство, начиная с Камчатки, затем пересекали арку Алеутских островов и тянулись вниз, к Орегону. Аркадий удивился, как густо были испещрены подступы к американскому побережью. Разумеется, в советско-американских совместных предприятиях советские траулеры функционировали как вспомогательные суда, каждая флотилия сопровождалась американскими траулерами. Только гигант-рыбозавод, подобный «Полярной звезде», мог действовать автономно, в сопровождении только американцев. Красная точка, обозначающая «Полярную звезду», находилась севернее Датч-Харбора, до которого осталось идти два дня. Вокруг нее никаких советских судов не было.

— Товарищ Гесс, извините, что побеспокоил вас.

Гесс кивнул головой устало, но снисходительно.

— Ну что вы, какое беспокойство. Чем могу служить?

— Тогда перейдем к делу. Предположим, Зина Патиашвили не случайно упала за борт.

— А, так вы изменили свое мнение, — обрадовался Гесс.

— Предположим, мы займемся расследованием. Не настоящим, с экспертами и следователями, а с теми скудными ресурсами, которыми мы располагаем.

— То есть с вами.

— Тогда мы должны иметь в виду слабую вероятность, что в конце концов мы действительно что-то обнаружим. Или раскроем нечто такое, что и не предполагалось вначале. Здесь мне нужен ваш совет.

— Да? — Гесс подался вперед, всем своим видом показывая, что он внимательно слушает.

— Видите ли, мои возможности очень ограничены. Да и что может знать человек, который чистит рыбу в трюме? Вы же обладаете информацией обо всем, что происходит на судне, да что там, на всей флотилии. Работа главного электротехника наверняка очень сложна. — Особенно, подумал Аркадий, для человека, столь далекого от флота. — Вы должны быть в курсе событий, о которых я ничего не знаю. Или не должен ничего знать.

Гесс нахмурился, словно не мог сообразить, что все это значит.

— Вы хотите сказать, что имеются причины не задавать вопросов. И если они есть, лучше вообще не спрашивать, чем прекратить дело на полпути?

— Вы сформулировали лучше меня, — признал Аркадий.

Гесс потер глаза, нашарил кисет с табаком и плотно набил трубку. Это была штурманская трубка, которую удобно держать во рту, пока хозяин изучает морские карты. Он раскурил ее короткими затяжками, пыхтя как паровоз.

— Я пока не вижу таких причин. Девушка молодая, заурядная, немного распущенная. Но я предлагаю вот что: если вы наткнетесь на что-нибудь из ряда вон выходящее, на то, что вас встревожит, вы, пожалуйста, сообщите мне первому.

— Временами вас трудновато найти. — В конце концов, до вчерашнего вечера я понятия не имел, что ты существуешь, подумал Аркадий.

— «Полярная звезда» — большое судно, однако не более чем судно. Капитан Марчук или его главный помощник всегда знают, где я нахожусь.

— Главный помощник? Не первый?

— Нет, не товарищ Воловой. — Казалось, вопрос Аркадия позабавил Гесса.

Аркадию захотелось узнать о Гессе побольше. Немцев приглашали селиться, возделывать землю и врастать корнями на Волге с незапамятных времен вплоть до Великой Отечественной войны, когда Сталин перед фашистским нашествием за одну ночь переселил их в Среднюю Азию.

Гесс в свою очередь внимательно изучал Аркадия.

— Генерал Ренько — ваш отец, да?

— Да.

— Где вы служили?

— В Берлине.

— Интересно. А чем занимались?

— Сидел на радиоперехвате, слушал американцев.

— Значит, в разведке были?

— Я бы так громко не называл свою службу.

— Но вы следили за передвижениями противника. Накладок у вас не было?

— Война по моей вине не началась.

— А это самое главное для разведчика — Гесс пригладил волосы, но они упрямо встали ежиком. — Скажите, что вам требуется для работы?

— Освобождение от моих непосредственных обязанностей.

— Так и будет.

Аркадий говорил спокойно, стараясь не выдать, что с каждым словом кровь в жилах пульсировала все сильнее.

— Я могу работать со Славой Буковским, но хотел бы сам выбрать себе помощника. Ведь, возможно, придется допрашивать членов экипажа включая начальства.

— Все возможно, если обойтись без излишней шумихи.

— И допрашивать американцев по необходимости.

— Почему бы и нет? С какой стати им отказываться сотрудничать с нами? В конце концов, это всего лишь предварительное расследование с целью собрать факты для компетентных органов во Владивостоке.

— Вряд ли я с ними смогу поладить.

— По-моему, каюта главного представителя как раз под моей. Поговорите со Сьюзен сейчас.

— Ее, по-видимому, раздражает все, что бы я ни сказал.

— Мы же вместе занимаемся ловлей рыбы. Начните с того, что побеседуйте о море.

— О Беринговом?

— Можно и о Беринговом.

Гесс сидел, уютно сложив руки на животе. Он напоминал Будду немецких кровей. Может быть, он все-таки из КГБ? Кто его разберет?

Аркадий сказал:

— О Беринговом море я впервые услышал, когда мне исполнилось восемь лет. В нашем доме была энциклопедия. Однажды нам пришла в конверте страница. Точно такую же получили все подписчики вместе с приказом вырезать страницу о Берии и вставить эту — с самыми последними сведениями о Беринговом море. Как же иначе — ведь Берию расстреляли, он больше не был Героем Советского Союза. Это была та редкая минута, когда я видел своего отца по-настоящему счастливым. Ему доставило огромное удовольствие вырезать страницу о главе секретной службы.

Если Гесс из КГБ, расследование смерти Зины после этих слов закончится. Но Гесс всего лишь натянуто улыбнулся, как человек, который купил себе собаку и обнаружил, что она скалит зубы на хозяина.

— Вы убили прокурора Москвы, вашего начальника. Воловой был прав.

— Я всего лишь защищался.

— Еще несколько человек погибли.

— Не от моей руки.

— А немец и американец?

— Эти — да.

— Непрофессионально сработали. Вы еще помогли той женщине бежать на Запад…

— Не совсем так. — Аркадий пожал плечами. — Я просто помахал ей на прощание рукой.

— Но сами все-таки не сбежали. Все было за это, но вы не сбежали. Мы учли данный факт. Вы видели тюленей?

— Тюленей?

— Да. Как они прячутся подо льдом зимой, рядом с полыньей. Высунут морду, вдохнут и обратно. Разве вы на них не похожи?

Аркадий смолчал, и Гесс продолжал:

— Не надо смешивать нас и КГБ. Признаюсь: иногда мы бываем жестоки. Когда я был курсантом, давно, во времена Хрущева, мы испытывали водородную бомбу в Северном море. Бомба была мощностью в сотню мегатонн, самая мощная по тем временам. Мы заключили пятидесятитонную боеголовку в контейнер с ураном, чтобы удвоить мощность взрыва. О радиации и говорить не приходится. Мы не предупредили ни шведов, ни финнов и, уж конечно, наших, которые пили молочко после дождей в тысячу раз хуже, чем чернобыльские. И нашим рыбакам, ловящим рыбу в Северном море, мы ничего не сказали. Меня взяли на один корабль третьим помощником. Моя задача заключалась в том, чтобы пронести на борт счетчик Гейгера и помалкивать. Однажды мы поймали акулу, которая на проверку выдала четыре сотни рентген. Ну что тут сказать капитану? Бросай весь свой улов за борт? Матросы засыпали бы нас вопросами, поднялся бы шум. Однако американцам мы сообщили, и в результате Кеннеди напугался и сел за стол переговоров, чтобы в итоге подписать соглашение о запрещении ядерных испытаний.

Гесс без улыбки посмотрел в глаза Аркадию. Он был похож на палача, который случайно проболтался сынишке о своей профессии. Потом лицо его прояснилось.

— Для большинства экипажа плавание на «Полярной звезде» ничем не отличается от работы на любом заводе на суше, разве что тут имеется свой плюс — заход в заграничный порт. Ну а минус — это морская болезнь. Для некоторых имеет значение и то ощущение свободы, которое дает открытое море. От Владивостока мы далеко, кажется, что наши пограничники вообще на другом конце света, а мы — в свободных просторах Тихого океана.

— Так я могу заручиться вашей поддержкой?

— Разумеется, — отвечал Гесс, — и я с большим интересом буду следить за вашей деятельностью.

При выходе из каюты Гесса Аркадий заметил Скибу и Слезко, мелькнувших в конце коридора. Идите спокойно, подумал Аркадий, не бегите, не неситесь сломя голову, а то прикусите языки и не сможете рассказать Инвалиду, кто из матросов навестил главного электротехника флотилии. Донесите до него новость бережно, как чашку кофе, которую мог бы налить вам Гесс. Не расплескайте ни капли.

Сьюзен сидела за столом в своей каюте, подперев голову рукой. Дым от сигареты уходил прямо в копну волос. Ее поза была очень русской, поэтической и трагичной. Рядом с ней сидел Слава. Они ели суп, который Слава, как подумал Аркадий, притащил прямо с камбуза.

— Я не помешаю? — спросил Аркадий. — Я бы не вошел, но ваша дверь была открыта.

— Я взяла себе за правило не запирать дверь от советских мужчин. Даже когда они приносят мне довольно странную пищу.

Без куртки и сапог она выглядела, как девчонка. Карие глаза и светлые волосы — не столь уж редкое, но интересное сочетание. Лицо овальным не назовешь, хотя черты его явно не славянские. Сигарета подчеркивала изящную линию рта, но от курения, видимо, появились первые морщинки вокруг глаз. Сьюзен была очень стройна, словно на нее не действовала советская еда. Суп представлял собой тестообразную жидкость, усеянную каплями жира. Она лениво вылавливала кости, потом бросала обратно.

— Масло у нас сладкое, — растолковывал Слава мудрость советской кухни. — Говорил же Олимпиаде: не клади в суп чеснока… Нет, вы непременно должны побывать на озере Байкал. Оно содержит шестнадцать процентов мирового запаса пресной воды.

— А сколько в этой миске? — спросила Сьюзен.

— Я хотел бы узнать… — начал Аркадий.

Слава глубоко вздохнул. Если Ренько намерен нарушить интимность цивилизованной трапезы, третий помощник капитана быстро поставит его на место.

— Ренько, все вопросы следовало задавать вчера. А по тебе, кажется, разделочная линия плачет.

— Я заметила, — сказала Сьюзен, — что вы всегда просто «хотели бы узнать». Что именно?

— Как вам нравится лов рыбы?

— Как мне нравится? Боже мой, безумно нравится, иначе меня бы здесь не было, верно?

— Тогда делайте так. — Аркадий вынул ложку из пальцев Сьюзен. — Представьте себе, что это траулер. Если желаете поймать кости, тральте дно. В этом супе, как и в море, все плавает на своих глубинах. Капуста и картошка, например, — чуть повыше дна.

— На Байкале водятся тюлени, — Слава старался не потерять нить своего монолога, — много видов…

— Лук выловить труднее, — объяснял Аркадий, — нужно воспользоваться сетью для средних глубин. Ага! — С торжественным видом он выудил луковицу, напоминавшую обугленную жемчужину, и возвратил ложку Сьюзен. Она съела лук.

Слава потерял терпение.

— Ренько, твоя смена заступила на вахту!

Аркадий обратился к американке:

— Вам, наверное, вопрос покажется глупым, но я хотел бы знать, в чем вы были на танцах?

Сьюзен невольно фыркнула.

— Разумеется, не в своем бальном платье.

— А оно у вас есть?

— С корсажем и кринолином. Но на сей раз я надела блузку и джинсы.

— Белую блузку и синие джинсы?

— Да, а в чем дело?

— Вы выходили подышать свежим воздухом во время танцев? Скажем, на палубу?

Сьюзен умолкла. Откинувшись назад, она изучала Аркадия с явным подозрением.

— Вы все хотите что-то выяснить насчет Зины?

Слава вышел из себя.

— Ренько, расспросы кончились. Ты сам сказал об этом вчера вечером!

— Утро вечера мудренее, — возразил Аркадий. — Я изменил свое мнение.

— Почему вы так зациклились на американцах? На этом рыбозаводе работают сотни русских, а вы цепляетесь к нам. Вы похожи на радио в моей каюте — делаете не свое дело. — Она ткнула сигаретой в угол, где висел громкоговоритель. — Мне было интересно, почему он не работает. Тогда я залезла наверх и нашла микрофон. Он-то работал, но не так, как я хотела бы. — Сьюзен наклонила голову и, словно стрелу, выпустила дым в сторону Аркадия. — Когда я сойду на берег в Датч-Харборе, я навсегда избавлюсь от липовых радиоприемников и от липовых сыщиков. Еще вопросы будут?

— Я здесь ни при чем, — заявил Слава.

— Вы заберете книги с собой? — спросил Аркадий.

На верхней койке стояла пишущая машинка и ящики с книгами, которые ранее вызвали восхищение Аркадия Советскую поэзию и туалетную бумагу роднило одно — дефицит, возникший из-за неразберихи в советской бумажной промышленности. И это при том, что страна обладает богатейшими запасами древесины!

— Хотите почитать? Следователь и рабочий оказался еще и любителем книг?

— Не всяких.

— Кто же вам нравится?

— Сьюзен — сама писательница, — пояснил Слава. — Лично я люблю Хемингуэя.

— Я имею в виду русских писателей, — сказала Сьюзен Аркадию. — Вы — русский, и у вас должна быть русская душа. Называйте.

— Здесь так много книг…

У Сьюзен больше хороших книг, чем в судовой библиотеке, подумал Аркадий.

— Вам нравится Ахматова?

— Разумеется, — Аркадий пожал плечами.

Сьюзен продекламировала:

Я спросила: «Чего ты хочешь?»

Он сказал: «Быть с тобой в аду».

Аркадий подхватил:

Но поднявши руку сухую,

Он слегка потрогал цветы:

«Расскажи, как тебя целуют,

Расскажи, как целуешь ты».

Слава поглядывал то на Сьюзен, то на Аркадия.

— Это любой помнит наизусть, — произнес Аркадий. — Иначе нельзя, ведь книгу купить невозможно.

Сьюзен уронила сигарету в тарелку с супом, вскочила, схватила первую попавшуюся под руку книгу и швырнула ее Аркадию.

— Мой прощальный подарок, — проговорила она. — И больше никаких расспросов, никаких «я хотел бы узнать». Мне повезло, что вы всплыли на поверхность только в конце плавания.

— Ну, на самом деле вам повезло гораздо больше, — произнес Аркадий.

— Что вы этим хотите сказать?

— Вы были одеты, как Зина. Если действительно кто-то сбросил ее за борт, хорошо, что на ее месте не оказались вы. По ошибке.

Глава 11

В каюте, где когда-то жила Зина Патиашвили, властвовали интим и уют. Включив свет, Аркадий почувствовал себя незваным гостем.

Динка была узбечкой, поэтому на подушке верхней койки стоял игрушечный верблюд из Самарканда. У «мамаши» Мальцевой имелись вышитые подушки, благоухающие пудрой и помадой. В ее альбоме с заграничными открытками пестрели минареты и руины храмов. Чеканка с портретом Ленина охраняла койку Наташи Чайковской. Рядом висел снимок матери, робко улыбающейся на фоне огромных подсолнухов, а по соседству — глянцевитое фото Хулио Иглесиаса.

Стеклянные абажуры в виде колокольчиков, висевшие перед иллюминатором, окрашивали переборки каюты романтическим темно-бордовым светом. Каюта напоминала морскую многоцветную раковину со множеством складок и углублений, полную волнующих ароматов, крепких, как ладан, — словом, жизнь, втиснутая в стальной отсек, вызывала легкое головокружение. Бросалось в глаза большее, чем в первый приход Аркадия, число фотографий, словно с уходом Зины исчезла последняя напряженность, сковывавшая трех оставшихся обитательниц каюты. Дверцу шкафа украшало еще большее число фотографий узбеков и сибирских строителей, улыбавшихся в водянистом отражении колокольчиков.

Когда вошла Наташа, Аркадий копался под полосатым матрасом Зины. Женщина была одета в синий спортивный костюм — универсальная советская форма для занятий спортом. На лице ее блестели капельки пота, однако помада на губах была свежей.

— Ты похож на ворону, — объявила она Аркадию, — которая выискивает падаль.

— Вы наблюдательны. — Аркадий, однако, не сказал, на что похожа она — на огромный автомобиль, от которого и пошло ее прозвище — «Чайка». Запыхавшаяся Чайка в голубом оперении.

— Я занималась гимнастикой на палубе. Мне сказали, что ты хочешь встретиться со мной здесь.

Руками в резиновых перчатках, взятых из лазарета, Аркадий тщательно ощупывал матрас и обнаружил в нем отверстие. Оттуда выскользнула магнитофонная кассета с надписью «Ван Хален». Порывшись в матрасе, он нашел еще три кассеты и маленький англо-русский словарь. Перелистывая его, Аркадий заметил, что некоторые слова подчеркнуты карандашом, как делают школьницы. Линии четкие, как и сами слова, целиком относящиеся к сексу.

— Главная улика? — усмехнулась Наташа.

— Не совсем.

— Разве при обыске не полагается присутствие двух понятых?

— Это не официальный обыск, я просто осматриваю вещи покойной. Может, ваша соседка погибла случайно, а может, и нет. Капитан приказал мне выяснить.

— Ха-ха!

— Совершенно согласен. Просто я когда-то работал следователем.

— Знаю. В Москве. И оказался замешанным в антисоветских кознях.

— Ну, когда это было… Я ведь уже год на «Полярной звезде». Большая честь, разумеется, вносить свой вклад в разделку рыбы для могучего советского рынка.

— Мы кормим советский народ.

— Замечательный лозунг. Однако за это время я не имел возможности совершенствоваться в своей профессия. До сих пор случая не было.

Наташа нахмурилась, словно перед ней лежала вещь, обращаться с которой она не умела.

— Если капитан приказал, ты должен выполнять его задание с радостью.

— Конечно. Существует, однако, одно «но». Наташа, мы вместе работаем на конвейере. Ты как-то обмолвилась, что кое-кто у нас — мягкотелый интеллигент.

— Да такие собственный член не найдут, если бы он иногда не чесался.

— Спасибо. А у тебя другое происхождение?

— Два поколения гидростроителей. Моя мать работала на верхней Братской плотине. Я была бригадиром на Богучанской гидростанции.

— И твой труд, конечно, был награжден по заслугам?

— У меня орден Трудового Красного Знамени, — Наташа восприняла комплимент как должное.

— И еще ты член партии?

— Мне оказали эту высокую честь.

— Но мне кажется, твой ум и инициативу в должной мере не ценят.

Аркадий вспомнил, как Коле отрезало палец пилой. Кровь фонтаном брызнула в лицо, на рыбу, залила все кругом. Именно Наташа среагировала мгновенно, туго перевязав Коле запястье косынкой, она заставила его лечь, приподняла ноги и всячески оберегала его, пока не прибыли носилки. Когда его унесли в лазарет, она излазила пол на коленках, пока не нашла отрезанный палец, чтобы его пришили обратно.

— Мне достаточно, что меня ценит партия. Зачем ты просил меня прийти сюда?

— Почему ты уехала со стройки и стала разделывать рыбу? На строительстве больше платят, идут северные надбавки. Ты работала на свежем воздухе — не то что здесь, в трюме.

Наташа скрестила руки на груди. Ее щеки порозовели.

Мужа подыскивает. Ну конечно. На стройках мужчин больше чем женщин, но это не то, что на корабле, где более двухсот здоровых мужиков вынуждены находиться в обществе примерно пятидесяти женщин, причем половина из них уже бабушки, так что выходит десять претендентов на одну. Наташа постоянно ходила по палубе в спортивном костюме или в пальто с лисьим воротником, а при малейшем намеке на погожий денек — в открытом платье с яркими цветами, в котором она походила на большую распустившуюся камелию Аркадий смутился от того, что не догадался раньше.

— Люблю путешествовать.

— Я тоже.

— Но ты не сходишь на берег в иностранных портах, сидишь на корабле.

— Я патриот.

— У тебя виза второго класса, вот почему.

— Это только одна из причин. Хуже того, что у меня и любопытство второго класса. И вообще, я настолько доволен своим конвейером, что не участвую в общественной и культурной жизни корабля.

— На танцы не ходишь…

— Именно. Словно я и не существую. Я ничего не знаю ни про американцев, ни про здешних женщин, ни, в частности, про Зину Патиашвили.

— Она была честной советской труженицей, которой нам будет очень не хватать.

Аркадий раскрыл шкаф. Одежда висела на плечиках по порядку: сначала вещички Динки, маленькие, как у девочки, затем платья «мамаши» Мальцевой, потом гигантское вечернее платье Наташи алого цвета, ее сарафан, тренировочные блеклые костюмы. Одежда Динки его разочаровала, он ожидал увидеть красочную узбекскую вышивку или парчовые шаровары, а вместо этого — китайский жакет.

— Ты уже забрал вещи Зины, — заметила Наташа.

— Да, они были очень аккуратно сложены, — ответил Аркадий.

В трех ящиках лежало белье, чулки, шарфики, шляпки, а в наташином ящике — еще и купальник. Четвертый ящик был пуст. Он проверил заднюю часть и дно, не приклеено ли там чего липкой лентой.

— Чего ты ищешь? — спросила Наташа.

— Не знаю.

— Ну и следователь!

Аркадий вынул ручное зеркальце из кармана и посмотрел под раковиной и скамейкой — может, там что спрятано.

— Разве ты не будешь снимать отпечатки пальцев?

— Попозже.

Аркадий проверил под койками и прислонил зеркальце к книгам, валявшимся на матрасе Зины.

— Мне необходим человек, знающий экипаж. Не из начальства, но и не простой рабочий, вроде меня.

— Я член партии, но я не стукачка. Поговори со Скибой или Слезко.

— Мне нужен помощник, а не осведомитель, — Аркадий снова раскрыл шкаф. — Здесь у вас столько укромных уголков, что можно спрятать что угодно.

— И что именно?

Он заметил, как она напряглась. Подумал, что к раньше это чувствовал. Наташа чуть-чуть наклонилась, когда он раскрыл ящик во второй раз. Конечно, дело в купальнике, зелено-синем бикини, который ей и на коленку не налезет. В тот теплый день Зина надевала его вместе с солнечными очками.

Моральный кодекс на судне походил на тюремные порядки. Тягчайшим преступлением — гнуснее, чем убийство, — считалось воровство. С другой стороны, поделить имущество покойника — это естественно. Однако присвоение купальника втайне могло стоить Наташе ее святыни — партбилета.

— Готов поспорить, что у вас в каюте, так же, как у нас, каждый что-то одалживает друг у друга. Иногда трудно разобрать, кому что принадлежит. Я рад, что мы его отыскали.

— Я взяла его для моей племянницы.

— Понятно.

Аркадий положил бикини на кровать. В зеркальце он заметил, что Наташа не сводит глаз со шкафа. Он отнюдь не стыдился своего приема — у него попросту нет ни средств, ни возможностей для расследования по всем правилам. Он снова внимательно оглядел вешалки. Обобщенно можно заключить, что русские женщины обретали рубенсовские формы, чтобы успешнее бороться с зимними морозами. Зина была грузинкой, с юга. Единственной из обитательниц каюты, кому могли бы подойти вещи Зины, была Динка, а единственной оставшейся вещью, которую могла бы носить Зина, был элегантный красный китайский жакет на подкладке. Во всех иностранных портах имелись убогие лавчонки, торговавшие дешевыми тряпками, которые могли позволить себе купить советские моряки к рыбаки. Частенько лавки размещались далеко от доков, и людям с советских судов приходилось вышагивать целые мили, экономя на такси. Там Динка могла бы купить такой красный жакет с золотыми драконами и карманами на кнопках, если бы не стала покупать ничего больше. Но дело было в том, что это плавание было первым в жизни Динки, а «Полярная звезда» не успела зайти еще ни в один порт. Аркадию стало стыдно за свой трюк с зеркальцем.

Когда Аркадий снял жакет с вешалки, Наташа уставилась на него, как девочка, впервые увидевшая колдуна.

— Вот это, — произнес он, — Зина одолжила Динке перед танцами.

— Да, — признала Наташа и добавила тверже: — Динка никогда ничего не воровала. А вот Зина вечно занимала деньги и никогда не возвращала Динка не воровка.

— Именно это я и хотел сказать.

— Зина никогда не надевала жакет, зато вечно с ним носилась, говорила, что приберегает его для Владивостока.

Наташа рассказывала с явным облегчением. Гардероб больше не притягивал ее взгляда.

— Носилась?

— Подшивала, штопала.

Аркадию жакет показался совсем новым. Он помял подкладку и прощупал борта. На этикетке было написано «Hong Kong. Rayon».

— Дай-ка нож.

— Минутку. — Наташа достала нож из фартука, висевшего на двери.

— Постоянно носите с собой нож, — процитировал Аркадий. — Всегда будьте готовы к внеурочной вахте.

Он пощупал подкладку на спине, в рукавах, затем швы у воротника и на бортах жакета. Когда он подпорол один шов, в ладонь Аркадию скользнул камень размером с леденец. Чем больше он подпарывал, тем больше камней сыпалось в подставленную ладонь, пока она не наполнилась алыми рубинами, фиолетовыми аметистами и темно-синими сапфирами, блестящими, но необработанными. Хотя камни были очень красивы, они не выглядели драгоценностями высшего класса.

Он высыпал их в карман китайского жакета и застегнул его, потом стащил с рук резиновые перчатки.

— Скорей всего, камни из Кореи, с Филиппин или из Индии. В эти страны мы не заходили, значит, Зина получила камни с другого судна. Слава Богу, что Динка не щегольнула в этом жакете перед таможенниками.

— Бедная Динка! — пробормотала Наташа, представив себе, как ее подружку зацапали бы с контрабандой. — А как бы Зина их пронесла?

— Проглотила бы, зашила жакет и надела его, идя по трапу. Через некоторое время камни снова бы оказались у нее в руках.

Наташа возмутилась.

— Я знала, что Зина бесстыжая. Грузинка, чего с нее взять. Но чтоб такое…

Чайка взирала на Аркадия с благоговейным трепетом. Хотя дело было в элементарной логике и удаче. Тут его осенило.

— Я вот не знал, что Зина была «бесстыжая». И вообще я толком не знаю экипаж. Поэтому, Наташа, мне и нужна твоя помощь.

— Почему моя?

— Мы полгода вместе работаем на конвейере. Ты старательна и умеешь держать себя в руках. Я доверяю тебе, а ты можешь полностью доверять мне.

Наташа посмотрела на жакет и купальник.

— А с этим что?

— Ничего. Я доложу, что нашел их под матрасом. По идее мы должны были обнаружить их еще раньше вместе с третьим помощником.

Наташа откинула со лба влажный завиток.

— Я не из тех, кто доносит.

Глаза у нее были чудесные, черные, как у Сталина, но мягкие. Впечатляюще, особенно в сочетании с синим костюмом.

— Не надо ничего доносить, будешь задавать вопросы, а ответы сообщать мне.

— Я не знаю…

— Капитану нужно выяснить, что случилось с Зиной Патиашвили, прежде чем мы придем в Датч-Харбор. Первый помощник говорит, что в противном случае команду не пустят на берег.

— Мерзавец! Только и умеет, что кино крутить. А мы четыре месяца рыбу чистили!

— Осталось отработать всего одну смену. Потерпи. Работать будешь со мной.

Наташа смотрела на Аркадия, словно впервые видела его.

— И ты не будешь проводить со мной антисоветскую агитацию?

— Все будет строго по заветам Ленина, — заверил он ее.

Последние колебания исчезли.

— Ты на самом деле хочешь работать со мной?

Глава 12

Аркадий наслаждался видом из кабины крановщика. Верхние палубы покрыты сетями, желтые краны окутывал туман, чайки реяли в воздухе. Вокруг передней рубки паутиной сплелись провода антенн для низких частот. Боевой строй антенн для коротких волн покачивался на ветру. Вращающиеся локаторы нащупывали нужный курс, а звездообразные антенны улавливали сигналы со спутников. Словом, «Полярная звезда» была не одинока в океане.

— Буковский доволен, что ты выбрал меня в помощники? — спросила Наташа.

— Прыгает от счастья. — Аркадий был в хорошем настроении. Книга, подаренная Сьюзен, оказалась сборником стихов Мандельштама, удивительного, загадочного поэта-урбаниста. Наташе с ее социалистическими принципами он бы вряд ли пришелся по вкусу. Да будь то просто его письма, Аркадий бы бережно, как золотую статуэтку, спрятал сборник под матрас.

— Вот он, легок на помине, — заметила Наташа.

Третий помощник летел сломя голову по палубе мимо механиков, которые лениво перебрасывали волейбольный мяч через сетку.

Наташа добавила:

— По его виду не скажешь, что он доволен.

Слава исчез внизу, и Аркадий услышал стук его ботинок по ступенькам. В рекордное время третий помощник взобрался по лестнице и ворвался в кабину.

— Какого черта тебе понадобились помощники? — выпалил он. — И зачем ты позвал меня? Кто здесь главный, в конце концов?

— Ты, — признал Аркадий. — Мне пришло в голову, что неплохо было бы уединиться и подышать свежим воз духом. Такое сочетание — редкая удача.

Лучшего места для уединения трудно было придумать, потому что места в кабине было только на одного. Остальным приходилось тесно прижиматься друг к другу. Вид, однако, был потрясающим.

— Товарищ Ренько считает, что я могу пригодиться, — сказала Наташа.

— Я согласовал кандидатуру товарища Чайковской с капитаном и главным электротехником, — пояснил Аркадий, — но поскольку ты у нас главный, то я подумал, что надо поставить тебя в известность. Кстати, мне нужно составить опись вещей Зины.

— Мы же все сделали, — сказал Слава, — забрали старую одежду, осмотрели тело. Почему ты не ищешь прощальную записку?

— Жертвы редко их пишут. Было бы очень подозрительно, если бы мы сразу нашли ее.

Наташа рассмеялась, потом закашлялась. Трудно сдерживаться, когда тебя притиснули к стенке кабины.

— И что же вы намерены предпринять? — уставился на нее Слава.

— Собирать информацию.

Третий помощник горько улыбнулся.

— Грандиозно. Значит, опять будем искать приключений на свою голову. Надо же так влипнуть… Это мое первое плавание в качестве третьего помощника, да меня еще выбрали в профком… А что я знаю о рабочих? Или об убийствах?

— Учиться никогда не поздно, — сказал Аркадий.

— По-моему, Марчук меня ненавидит.

— Он доверил тебе дело огромной важности.

Слава привалился к стенке кабины. Лицо его приобрело горестное выражение. Кудрявые волосы жалко обвисли.

— А тут вы еще на меня свалились, пара чертей с конвейера. Что у тебя, Ренько, за патологическая потребность лазить в каждую дыру? Все равно Воловой напишет заключительный рапорт, последнее слово всегда за ним… Осторожно!

В кабину стукнулся волейбольный мяч, и стена загудела. Мяч упал на палубу и был подхвачен механиками. Те глядели на троицу внутри кабины.

— Видели? — спросил Слава. — Экипаж уже в курсе насчет того, что заход в порт зависит от нашего расследования. Нам повезет, если никто нас потихоньку не прирежет.

Аркадию пришло в голову, что краны похожи на виселицы. Яркие желтые виселицы, плывущие в тумане.

— Знаете, что мне больше всего не нравится? — спросил Слава. — Чем хуже становится положение, тем ты, Ренько, веселее выглядишь. Ну какая разница, двое нас или трое! Ты действительно веришь, что нам удастся что-нибудь выяснить про Зину?

— Нет, — признал Аркадий. Но он заметил, что на Наташу подействовал пессимизм Славы, и добавил: — Однако мы должны учиться мужеству у Ленина.

— У Ленина? — воспряла духом Наташа. — А что у Ленина сказано про убийства?

— Ничего. Зато он осуждал малодушных. Он говорил: «Сначала надо действовать, а там посмотрим, что получится».

Натянув резиновые перчатки, Аркадий разложил на операционном столе джинсы и блузки с иностранными ярлыками. Трудовая книжка. Словарь. Снимок мальчика с виноградной гроздью. Открытка с изображением греческой актрисы с томными глазами. Бигуди и щетка с запутавшимися выбеленными волосками. Плейер «Саньо» с наушниками и шестью западными кассетами разных фирм. Бикини, надетое только раз, в единственный солнечный день. Записная книжка-блокнот. Коробочка для бижутерии, где лежат искусственный жемчуг, игральные карты и розовые десятирублевые банкноты. Вышитый китайский жакет, карман которого набит самоцветами.

Трудовая книжка: Патиашвили З.П. Место рождения: Тбилиси, Грузинская ССР. Образование: окончила профессионально-техническое училище пищевой промышленности. Три года работы в столовых Одессы и на Черноморском флоте. Месяц в Иркутске. Два месяца в вагоне-ресторане на Байкало-Амурской магистрали. Полтора года в ресторане «Золотой Рог» во Владивостоке. Плавание на «Полярной звезде» было ее первым тихоокеанским путешествием.

Аркадий закурил «беломорину» и неторопливо затянулся несколько раз. Впервые он был наедине с Зиной — не с ее остывшим трупом, а с неодушевленными предметами, в которых осталась частичка ее души.

В Одессе народ зажиточный и искушенный. Там не будут заниматься контрабандой полудрагоценных камней. Туда рекой течет золото, оттуда тюки афганского барахла отправляются на Север, в Москву. Одесса — естественная среда обитания для девушки типа Зины.

Иркутск? Неистовые комсомольцы добровольно отправлялись прокладывать рельсы в Сибирь. Зина не из таких. Значит, что-то у нее произошло в Одессе.

Аркадий пересчитал десятирублевки — всего на тысячу. Большая сумма, в море столько не нужно.

Владивосток, «Золотой Рог», ожидающие люди за столиками. Теплое местечко. Рыбаки не ведут счет бутылкам, наверстывая упущенное за месяцы, проведенные в море в относительной трезвости, и считают заработанные тяжким трудом надбавки обременительной ношей, которую и делят с первой попавшейся женщиной. Зина наверняка процветала.

Проститутка. Контрабандистка. В зависимости от политической грамотности или национальных предрассудков, Зину можно было охарактеризовать либо как «окончательно разложившуюся», либо как «типичную грузинку». Хотя обычно грузины, а не грузинки занимались древним промыслом контрабанды. Зина, однако, представляла собой исключение из правил.

Он разложил игральные карты. Это была не колода, а целая коллекция. Самые разные советские карты с обтрепанными уголками. На одной стороне щекастые крестьянки, на другой — изображение звезды и снопов пшеницы. Шведские карты с обнаженными красотками. Английские с королевой Елизаветой. Все карты были одной масти и достоинства — дамы червей.

«Роллинг Стоунз» Аркадий не слышал давно. Вставив кассету, он нажал на кнопку. Раздались грохочущие звуки, словно Джеггера сначала сбросили на барабаны, а затем побили гитарами. Манера исполнения ансамбля с годами не изменилась. Он включил перемотку вперед. В середине кассеты — тоже «Стоунз». Поехали дальше. В конце — опять «Стоунз». Аркадий перевернул кассету и стал слушать обратную сторону.

От рулона бумаги для кардиографа Аркадий оторвал кусок и нарисовал контур корабля, обозначив столовую, где были танцы, и каюту Зины, и пометил все возможные маршруты между ними. Потом добавил точки, где стояли вахтенные, и транспортную люльку на траловой палубе.

«Стоунз» кончились, заиграла группа «Полис».

Вспомнились Наташины слова: «Ее бесценные пленки! Она их никому не давала слушать, вечно сидела в наушниках».

Снова перемотка. Корабль, казалось, заскользил с горы, увеличив скорость.

Зачем Зина отправилась в плавание на «Полярной звезде»? Из-за денег? Она бы больше заработала в «Золотом Роге». Зарубежное шмотье? Рыбаки привезли бы ей все, что она пожелала. Тяга к путешествиям? Но куда? На Алеутские острова?

Закончились «Полис», теперь играли «Дайер Стрейтс».

Он нарисовал корму и колодец, ведущий к аппарели. Тут хватало места, чтобы убить ее, но негде было спрятать труп.

Что было у нее в карманах? Пачка «Голуаз», игральная карта, презерватив. Три самые большие радости в ее жизни? Карта была дамой червей, таких карт Аркадий никогда не видел. Еще немного пленки вперед. Под «Полярной звездой» он нарисовал «Орла».

«Политически грамотен»… Это было ярлыком, который партия цепляла к любому молодому человеку, если он не был диссидентом, заключенным или откровенным поклонником западной музыки, которая была главной мишенью критики. Еще существовали великовозрастные «хиппи», продолжающие слушать «Битлз», которые уезжали на Алтай, чтобы заниматься медитацией. Дети их заделались «брейкерами», «рэппистами», или «металлистами», которые обожали музыку в стиле «тяжелого металла» и одевались в кожу. Невзирая на музыкальные пристрастия Зины, на ее прогулы и интимные сношения с кем ни попадя, она оставалась, по характеристике такого заядлого ретрограда, как Воловой, «честной работницей, политически грамотной».

Это означало, что она выполняла задания первого помощника.

Итак, проститутка, контрабандистка, осведомительница. Просто и ясно. Отщелкнута еще одна костяшка на счетах.

Девушка из Грузии. Образование свелось к умению разливать суп. Пополнилось уроками контрабанды в Одессе, проституцией во Владивостоке, доносами в море. Жизнь началась и окончилась в крайнем невежестве, без мыслей, души и принципов. По крайней мере, так кажется.

Аркадий заметил, что на кассете «Ван Холенг» повреждена наклейка. Он вставил ее в магнитофон.

Женский голос произнес с грузинским акцентом:

— Спой мне, прошу, спой.

Голос принадлежал Зине, Аркадий запомнил его, бывая в кафетерии. Микрофон был встроен в магнитофон. Мужчина запел под гитару:

Перережьте горло мне,

Перережьте вены,

Только не порвите серебряные струны!

Вы втопчите меня в грязь,

Бросьте меня в воду,

Только не порвите серебряные струны!

Пока он пел, Аркадий нашел в ящике ложки и высматривал кристаллы йода. Ничего не обнаружив, он принялся за поиски йодных таблеток. В операционной находился запертый металлический ящик с запасами лекарств против лучевой болезни на случай войны. Он взломал замок с помощью отвертки и увидел внутри две бутылки шотландского виски, брошюру о пользе йода и витамин Е — так предполагалось ликвидировать последствия ядерного взрыва Аркадий отыскал йод в открытом шкафу с лекарствами.

— Еще спой, — попросила Зина, — блатную песню.

Мужчина рассмеялся и прошептал:

— А я других и не знаю.

Аркадий не мог определить, кто поет, но песню узнал. Она пришла не с Запада, не имела ничего общего ни с роком, ни с рэпом. Ее написал московский актер Высоцкий, неофициальный кумир всего Союза. Его песни были выдержаны в самом традиционном русском стиле — это были заунывные и горькие песни воров и заключенных. Он аккомпанировал себе на семиструнной русской гитаре, игре на которой нетрудно выучиться. «Магниздат», кассетный аналог «Самиздата», записывал и распространял каждую его песню. Высоцкий, еще не старый, смертью закрепил свою славу. Он довел себя пьянством до разрыва сердца. Советское же радио пичкало слушателей бессмыслицей вроде «Я люблю тебя, жизнь, я люблю тебя снова и снова» — и людям хотелось заткнуть уши. Ни одному народу в мире не были так нужны песни, выражавшие его душу, как русским. И вот после семидесяти лет социализма блатные песни стали подлинным гимном Советского Союза.

На пленке звучал голос не Высоцкого, но певец был по-своему неплох:

Идет охота на волков, идет охота —

На серых хищников, матерых и щенков!

Кричат загонщики и лают псы до рвоты,

Кровь на снегу — и пятна красные флажков.

Наши ноги и челюсти быстры,

Почему же, вожак — дай ответ, —

Мы затравленно мчимся на выстрел

И не пробуем — через запрет?!

В конце записи Зина произнесла:

— Я знаю, что других песен ты не поешь. Но эти-то я и люблю.

Аркадию понравилось, что Зина любит Высоцкого. Однако следующая пленка оказалась совершенно иной. Зина неожиданно заговорила низким усталым голосом.

— Модильяни рисовал Ахматову шестнадцать раз. Вот лучший способ узнать мужчину: заставить его рисовать тебя много раз. На десятый начнешь понимать, какой он тебя видит на самом деле. Но я привлекаю не тех мужчин. Не художников. Они думают, что я тюбик с краской, которую можно выдавить одним движением. Но они ничего не сумеют написать этой краской.

Голос девушки звучал одновременно и вкрадчиво и устало, будто она не произносила фразы, а играла на каком-то странном инструменте.

— На конвейере есть интересный мужчина. У него лицо белое, как рыбья чешуя, глаза глубокие, как у лунатика. Было бы забавно его разбудить, но на меня он не обращает внимания. А мне и не нужен другой мужчина. Один думает, что можно управлять мной, указывать мне, что делать. И другой думает то же самое, и третий, и четвертый. Но только я знаю, что мне делать. — Пауза. И снова: — Им нравится моя внешность, но они не знают, о чем я думаю. И никогда не узнают.

А если бы узнали, пришло в голову Аркадию, что тогда?

— Он меня убьет, если узнает мои мысли, — Зина словно отвечала на его вопрос. — Он говорит, что волки спариваются на всю жизнь. Он сначала убьет меня, а потом себя.

На пятой кассете наклейка была удалена, а потом наклеена снова. Сначала с пленки послышалось шуршание одежды, потом она, судя по звуку, упала на пол. Мужской голос сказал «Зина». Голос был молодой и принадлежал не певцу.

— Что это за место?

— Зинушка…

— А если нас застукают?

— Шеф спит. Не волнуйся, я в курсе, кто сюда ходит.

— Не спеши. Ты как мальчишка. Как ты ухитрился притащить все это сюда?

— Ты этого знать не должна.

— Это телевизор?

— Разденься!

— А повежливей нельзя?

— Пожалуйста…

— Я не собираюсь раздеваться догола.

— Здесь тепло. Двадцать один по Цельсию, влажность сорок процентов. Самое удобное место на корабле.

— Как тебе удалось так хорошо устроиться? В моей кровати очень холодно.

— Зинушка, я в любой момент тебе ее согрею, но здесь более уютно.

— Зачем здесь койка? Ты спишь здесь?

— Мы тут проводим много времени…

— Телевизор смотрите? Ну и работа!

— Мы занимаемся умственной работой. Но хватит об этом. Давай, помоги мне чуть-чуть.

— А ты уверен, что сейчас не будешь заниматься умственной работой?

— Нет, мы ведь пока не взяли сеть.

— Сеть! Когда я познакомилась с тобой в «Золотом Роге», ты был красавчиком-лейтенантом. А теперь посмотри на себя — торчишь в трюме, воняющем рыбой! Откуда ты узнаешь, что мы берем сеть?

— Ты мало целуешься и много болтаешь.

— А вот так?

— Получше.

— А так?

— Намного лучше.

— А это?

— Зинушка!

У девушки явно не было возможности выключить запись. Магнитофон наверняка лежал в кармане куртки, которая либо валялась на полу, либо висела рядом с койкой. У Аркадия осталось две папиросы. Пламя спички лизнуло пальцы.

Ему пять лет. Лето в Подмосковье. В теплые ночи все спят на веранде, двери и окна нараспашку. В домике нет электричества. Серебристые мошки кружатся над керосиновыми лампами, и он постоянно ждет, что насекомые вспыхнут, как горящая бумага. Офицеры, приятели отца, зашли на ужин. Сталин ввел за правило начинать ужины не раньше полуночи, а завершались они поголовным пьянством. Отец Аркадия, входивший в число любимчиков Вождя народов, следовал этому правилу, однако злился, когда другие напивались. Тогда он заводил граммофон и ставил одну и ту же пластинку. Играл молдавский джаз-оркестр, сопровождавший войска генерала Ренько на Втором Украинском фронте. После освобождения каждого города от немцев оркестр в серых шинелях выстраивался на площади и играл мелодию «Чаттануга, чу-чу».

Гости пришли без жен, поэтому генерал разрешил им танцевать со своей. Офицеры были рады: ни одна из их жен не могла сравниться с генеральшей, изящной, высокой и красивой.

— Катерина, подбавь жару! — приказывал генерал.

С веранды маленький Аркадий чувствовал, как трясется пол от тяжелых сапог. Шагов матери он не слышал — она словно парила в воздухе.

Самое худшее наступило, когда гости разошлись. Родители отправились в кровать, стоящую за ширмой в дальнем конце веранды. Разговор велся шепотом, на два голоса: один мягкий, умоляющий, другой гневный, сквозь зубы. Потом весь дом раскачивался, как качели.

На следующее утро Аркадий завтракал булочками с изюмом и пил чай под березками. Появилась мать в ночной рубашке и шелковом халате с кружевами, который отец привез из Берлина. Из-за утренней прохлады она накинула на плечи шаль. По плечам рассыпались длинные черные волосы.

— Ты что-нибудь слышал ночью?

— Нет, ничего, — солгал он.

Она повернулась к дому. Шаль зацепилась о ветку и упала с плеч. На руках матери были видны синяки. Мать легко подхватила шаль с земли, укутала плечи и крепко завязала на груди.

— Все равно — все кончено. — Глаза ее смотрели столь отрешенно, что он поверил ей.

Сейчас Аркадий снова явственно услышал мелодию «Чаттануга, чу-чу».

— Зина, серьезно, если узнает шеф, то оторвет башку и мне и тебе. Никому не говори.

— О чем? О том, что мы трахаемся?

— Хватит, Зина. Я говорю серьезно.

— Ты про свой тайник?

— Да.

— Да кому это интересно…

— Зина, будь серьезной.

— То «Зинка, я тебя люблю», а через минуту «Зина, будь серьезной». Тебя не поймешь.

— Дело связано с разведкой…

— На «Полярной звезде»? Ты шпионишь за рыбой? За нашими американцами? Да они немые, почище рыбы.

— Это ты так думаешь.

— А разве не так?

— Приглядывай за Сьюзен.

— Зачем?

— Больше ничего сказать не могу. Я не стараюсь пустить тебе пыль в глаза, я хочу помочь тебе. Надо помогать друг другу. Плавание долгое. Я с ума сойду без такой девушки…

— А, мы забыли про серьезность?

— Куда ты? Время еще есть.

— У кого есть, а у кого и нет. Начинается моя смена, а эта сучка Лидка ищет любой предлог, чтобы мне подгадить.

— Ну, минуточку!

По микрофону проскрипел брезент, словно кто-то встал с раскладушки.

— Займись умственной работой. А мне нужно мешать суп.

— Проклятье! Да подожди! Я гляну в глазок, нет ли там кого.

— Ты и понятия не имеешь, какой сейчас у тебя глупый вид.

— Путь свободен. Ладно, иди.

— Спасибо.

— Зинка, никому не говори.

— Не скажу.

— Зинка, завтра придешь?

Дверь закрылась.

Другая сторона пленки оказалась пустой. Вся, от начала до конца.

Аркадий осмотрел тетрадь Зины. На первой странице была наклеена карта Тихого океана. Зина подрисовала на ней глаза и губы, и получилось, что Аляска, как бородатый мужчина, склонилась к робкой женщине — Сибири. Алеутские острова тянулись к России, как рука.

На последней кассете сначала зазвучала музыка «Дюран-Дюран».

На второй странице тетради красовалась фотография «Орла», стоящего на якоре в заливе, окруженном снежными горами. На третьей странице «Орел» окружали пенящиеся волны.

— Байдарка, — сказал по-английски чей-то голос, — делается так же, как каяк. Ты знаешь, что такое каяк? Ну а байдарка длиннее, тоньше и с квадратной кормой. Раньше лодки делали из кожи и моржовых клыков, они неслись по воде как стрела. Когда к нам приплыли первые русские корабли, Беринг не поверил своим глазам — так быстры были наши байдарки. А самые лучшие всегда делали на Уналашке. Ты понимаешь, что я говорю?

— Я знаю, что такое каяк, — ответила Зина по-английски, тщательно выговаривая слова.

— Ну я покажу тебе байдарку, и ты убедишься сама. Я проплыву на ней вокруг «Полярной звезды».

— Я бы хотела тебя сфотографировать.

— А мне хотелось бы большего. Я бы хотел показать тебе мир. Повезти тебя в Калифорнию, Мексику, на Гавайи. На свете так много прекрасных мест. Это просто сказка.

— Когда я его слушаю, — проговорила Зина, уже на обратной стороне пленки, — мне вспоминается мой первый мальчик. Мужчины ведут себя как злые дети, но он — как первая любовь, сладкая и нежная. Он, наверное, водяной, сын моря. Как-то штормило, я держалась за поручни «Полярной звезды». А он был внизу на своей маленькой лодочке, он работал веслом, покоряя себе волны. Я снова и снова готова слушать его милый голос. Это просто сказка, как говорит он.

Следующие двенадцать страниц были заполнены снимками одного и того же мужчины с темными прямыми волосами. Глаза тоже темные, полуприкрытые тяжелыми веками. Это был американец, алеут с русским именем Михаил. Майк. Фотографии были сделаны сверху и издалека. То он на палубе «Орла» управляет краном, то стоит на носу судна, то чинит сети или машет в объектив.

Аркадий закурил последнюю папиросу. Он вспомнил девушку, лежащую на столе в операционной. Обесцвеченные волосы, пропитанная влагой плоть. Жизни в ней было не больше, чем в раковине, валяющейся на песке. Голос, звучавший на пленке, принадлежал иной Зине, которую никто на корабле не знал. Словно она вошла в комнату, присела в тени у стола, зажгла призрачную сигарету и, найдя наконец понимающего человека, поведала ему все.

Разумеется, Аркадий предпочел бы иметь в своем распоряжении московскую лабораторию, где в боевом порядке выстроились реактивы, растворители и немецкие микроскопы величиной с газовые цветоделители. Но он воспользуется тем, что есть. Перед тетрадью он разложил ложки, таблетки и карточку с отпечатками пальцев, которые Вайну снял с мертвой Зины. Он растер таблетки между ложками, обернул рукавом одну из них, где лежал размельченный йод, зажег спичку и поднес ее снизу к ложке. Затем подвинул ложку к тетради так, чтобы пары йода попали на страничку, противоположную той, где была наклеена карта.

При использовании этого метода предполагалось, что кристаллы йода будут разогреваться над спиртовой горелкой в стеклянном сосуде. Однако Аркадий напомнил себе, что в духе нового мышления, провозглашенного на последнем партийном съезде, все добропорядочные советские граждане обязаны творчески применять теорию на практике.

Пары йода быстро «нащупали» жирные пятна отпечатков. Сначала возник призрачный контур левой руки, буро-коричневый, похожий на старинную фотографию. Ладонь, запястье, большой палец и четыре остальных. Вероятно, она прижала рукой только что наклеенную карту. Потом показались капилляры. Все внимание Аркадий сосредоточил на указательном пальце и сравнил его с карточкой. Двойная петля, островок в дельте первой петли, порез на левой. Отпечатки на карточке и на странице совпадали. Тетрадь принадлежала Зине, и отпечаток был тоже ее. Аркадию показалось, что она протянула ему руку из небытия. Но было еще два грубых смазанных отпечатка, судя по величине, мужских.

Спичка догорала, и рука стала таять. Через минуту она исчезла.

Он аккуратно запаковал все, что принес с собой. Итак, Зину он нашел. Теперь нужно найти лейтенанта, который называл ее «Зинушка».

Глава 13

Все пространство под палубами было занято холодильными камерами, предназначенными для хранения выловленной рыбы. Старик Ной, видимо, тоже не обошелся у себя на ковчеге без чего-то подобного; сам Христос, назвав будущего апостола Петра «ловцом человеков», явно оценил бы преимущества хорошего надежного холодильника. Такие же установки нужны будут и астронавтам во время их прогулок по дальним уголкам Вселенной для сбора образцов новых форм галактической жизни.

У «Полярной звезды», уже десять месяцев находившейся в плавании, вышел из строя расположенный в передней части судна морозильник. Объяснений тому было найдено множество: потрескались трубы, короткое замыкание в компрессоре, разлагающаяся синтетическая изоляция выделяет какие-то ядовитые газы и прочее. Что послужило истинной причиной — неясно, а вот результат был один: из-за этого транспортным судам приходилось совершать лишние рейсы к «Полярной звезде», для того чтобы набить рыбой два оставшихся. Проходы в носовой части судна постепенно превратились в склад разобранных на дощечки бочонков и стальных поддонов. Для подъема на верхнюю палубу команда нашла более длинный, но все же, как оказалось, более быстрый путь.

Проход между переборкой и морозильником освещался несколькими электрическими лампочками. В проход вела водонепроницаемая дверь, через комингс был переброшен настил, по которому в хранилище перекатывали тележки с рыбой. Поворотное колесо, запиравшее дверь, было, в свою очередь, посажено на цепь с огромным висячим замком. По одну сторону двери находился компрессор с откинутым кожухом, из-под которого виднелись оборванные электрические провода, по другую — залитый маслом поддон лебедки. В поддоне шевелилась серая масса — крысы. С того времени как Аркадий попал на борт, дератизация не проводилась ни разу. Самое интересное заключалось в том, что крысы жрали абсолютно все: хлеб, сыр, краску, трубы из пластика, изоляцию проводов, ватные матрасы и одежду — но стороной обходили мороженую рыбу.

Аркадию казалось, что на судне было две Зины: одна — взбалмошная общительная девчонка, и другая — замкнутая женщина, живущая в тесном мирке, полном тщательно оберегаемых от чужого взгляда фотографий и магнитофонных записей, причем одну из пленок вполне можно было назвать опасной. Влюбчивый лейтенант хвастался тем, что в спальне температура не выше, чем в морозильнике, а влажность достигает сорока процентов. До этого Аркадию только один раз приходилось слышать чьи-то рассуждения о влажности — в компьютерном зале штаб-квартиры московской милиции на Петровке.

Все хорошо. Все нормально. Аркадий не стал вступать в спор с разведкой военно-морского флота. Каждому рыбаку на тихоокеанском побережье было известно, что американские подводные лодки постоянно вторгаются в территориальные воды страны. Их перископы по ночам поднимаются посередине Татарского пролива. Идя по пятам военных кораблей, враг умудряется пробраться даже во владивостокскую гавань. Аркадий никак не мог понять одного — неужели можно услышать что-либо с помощью установленной в морозильнике гидроакустической аппаратуры? Эхолот мог сообщить только о том, что находится непосредственно под днищем судна, а никакая подлодка не решится пройти под днищем траулера. Насколько он мог себе представить, пассивный гидролокатор в состоянии «услышать» на значительном расстоянии даже шепот морских волн, но обшивка «Полярной звезды», этой древней посудины, была столь ветхой, что листы ее от удара волн грохотали, как жестяные; заварены и склепаны они были вкривь и вкось, кое-как залиты цементом, который пропускал влагу, подбиты досками, скрипевшими, как старые кости. Но все это, вместе взятое, делало судно похожим на человека, вселяло в душу доверие и уважение. Оно походило на покрытого шрамами и заплатами воина-ветерана, в тысячу раз более надежного, чем ладно выглядящий новобранец. Как бы там ни было, «Полярная звезда» продвигалась вперед в такой какофонии звуков, которую мог исторгнуть из себя, пожалуй, только духовой оркестр. При подобном аккомпанементе вряд ли было возможно расслышать шум винтов крадущейся подлодки.

Шпионаж Аркадия не интересовал нисколько. Во время службы в армии, когда он часами просиживал в набитой радиоаппаратурой пристройке на крыше отеля «Адлер» в Берлине, он привык насвистывать или напевать какую-нибудь мелодию — Элвиса Пресли, Прокофьева, — что-нибудь. Товарищи спрашивали, почему он не хочет поглазеть в бинокль на точно такую же постройку на «Шератоне» в Западном Берлине, где сидели американцы. Может быть, у него не хватало воображения? Ему необходимо было видеть человека, чтобы почувствовать какой-то интерес. Но факт оставался фактом: что бы там ни говорилось на Зининой пленке, снаружи морозильник выглядел как морозильник, и только.

Лейтенант говорил Зине что-то о том, что нужно посмотреть в дырочку. Ничего похожего на глазок Аркадий не видел. Рукоятка двери была холодной и влажной, браться за нее не хотелось. Он вспомнил о массивных осях от лебедки, которые валялись рядом с поддоном, наклонился, выбрал одну. Весом она оказалась килограммов под тридцать, нелегко было бы отмахнуться такой штукой от внезапно, скажем, бросившейся крысы. При этой мысли Аркадия даже пот прошиб, но грызуны не обращали на него никакого внимания. Он вставил конец оси в петлю замка и резко повернул — дужка тут же лопнула: вот вам и государственный контроль качества. Маховик провернуть оказалось сложнее, ему пришлось для этого упереться ногой в станину компрессора. С ржавым металлическим скрипом он наконец поддался. Навалившись телом, Аркадий распахнул дверь.

Морозильная камера, занимавшая пространство между тремя палубами «Полярной звезды», была освещена слабенькой электрической лампочкой. Обычно камера делилась на секции, соответствующие каждой палубе. На палубах были специальные люки, через которые подавалась рыба. Эта же, с отвесными стенами без всяких перемычек, была особенной, впечатление создавалось такое, что ее и не собирались использовать. Выход на верхнюю палубу был закрыт водонепроницаемым люком. Стоял терпкий запах рыбы и рассола. Стены были обшиты неширокими деревянными досками с промежутками между ними, под досками были видны трубы, по которым должна была циркулировать охлаждающая жидкость. От люка у Аркадия над головой до самой нижней палубы спускалась узенькая металлическая лестница. Став на нее, Аркадий закрыл за собою дверь.

Пока он спускался, глаза его постепенно привыкали к мраку вокруг. Сбоку он заметил, как по трубам карабкаются крысы, напуганные все-таки его неожиданным появлением. В действующую морозильную камеру они не пытались даже и носа сунуть, что служило признаком наличия у этих тварей определенного интеллекта. Аркадию подумалось, что если бы он прихватил с собой электрический фонарик, то это, в свою очередь, могло бы подтвердить наличие интеллекта у него самого. Крыс было так много, что все их передвижения сопровождались отвратительным звуком, напоминавшим почему-то шум ветра в листве.

Здесь должны были быть настилы палуб, тросы лебедок, упаковочные клети, благодаря чудовищному морозу покрытые толстым слоем инея. Умение правильно заложить холодильник почиталось высоким искусством. Ящики с мороженой рыбой должны быть не только уложены в штабеля, их еще нужно изолировать друг от друга, подложив под каждый дощечки, для того чтобы воздух, даже более низкой, чем необходимо для заморозки, температуры, мог беспрепятственно циркулировать. Здесь же не было ничего. На уровне каждой палубы находилась дверь в стене, небольшая лампочка и термостат. Чем ниже Аркадий спускался, тем темнее становилось вокруг, и когда он ступил с лестницы на нижнюю палубу, то почти ничего не мог различить, хотя и чувствовал, что зрачки его расширились до размеров всего глазного яблока. Вот она, бездна, подумал он, центр земли.

Он зажег спичку. Палуба представляла собой, скорее, редкий настил из досок поверх труб, уложенных прямо на цемент. Под ногами он увидел апельсиновую кожуру, щепки, пустые банки из-под краски и одеяло: похоже, кто-то пользовался этим местечком для того, чтобы нанюхаться отравы из этих самых банок. Неподалеку валялся похожий на расческу скелетик: вот, оказывается, куда пропал судовой кот! Чего Аркадий здесь не видел, так это лейтенанта военно-морской разведки, телекамер или компьютерных терминалов. Между палубой, на которой он стоял, и днищем было, он знал это, достаточное пространство для емкостей с топливом и водой, может, даже оставалось еще место и для контрабанды, но чтобы там еще поместилась полностью обставленная каюта… В промежуток между деревянными планками на стене он вставил кусок доски, сильно нажал. Никакая потайная дверь ему не открылась. Не добившись успеха, он с размаху швырнул доску об стену. В гулком эхе до него донеслось встревоженное попискивание крыс где-то наверху, но опять-таки никаких офицеров-разведчиков.

Взбираясь по лестнице вверх, Аркадий чувствовал себя как человек, поднимающийся из водной пучины к небу и солнцу. Теперь Зинина пленка теряла всякий смысл. Может, он что-то не так понял. Может, он найдет у Вайну глоток водки. Немного водки и света сейчас пришлись бы кстати. Оказавшись вновь под лампочкой, он потянул на себя дверь и ввалился в проход, туда же, откуда тронулся в путь. Теперь уже рядом с компрессором и штабелями дощечек он был как дома. Приладил к маховику на двери кое-как сломанный замок; ничего, Гурий, этот бизнесмен, поможет найти другой.

Как только Аркадий сделал шаг, направляясь к цехам, лампочка на переборке у него над головой погасла, за ней — другая, над компрессором. Кто-то, невидимый в темноте, нанес ему чудовищный удар кулаком в живот. Боль была настолько нестерпимой, что ему показалось — ударили ножом. Пока он стоял, сгибаясь и разгибаясь, стараясь изо всех сил сохранить сознание, в рот ему забили кляп из обрывков одеяла, а другим обрывком перетянули рот снаружи. На голову и плечи натянули мешок, оказавшийся таким длинным, что нижний край его болтался где-то около колен. Руки и грудь оказались спеленуты подобием ремня. Но к этому моменту Аркадий уже настолько пришел в себя, что успел напрячь мышцы и глубоко вдохнуть, отчего чуть было не задохнулся совсем: обрывки одеяла у него во рту были обильно смочены керосином. Тряпки настолько прижали язык к небу, что, казалось, Аркадий вот-вот проглотит его. Он закашлялся, пытаясь высвободить язык, в это время ремень поперек груди затянули, как подпругу, еще сильнее.

Его куда-то понесли, как ему показалось, трое. Кто-то должен был еще идти впереди — расчищать дорогу во избежание нежелательных встреч, с той же целью один человек мог следовать и позади. Крепкие, должно быть, парни: тащат его с такой легкостью, будто он — ручка от швабры. Больше всего Аркадий боялся задохнуться от паров керосина. В долгом плавании люди на судах привыкли собираться небольшими группами, чтобы нанюхаться паров бензина или керосина и таким образом отключиться от суровой действительности. В горле у него начинало першить.

Его могли просто кинуть вниз, на дно морозильной камеры, и тело его нескоро бы нашли. Так, может, то, что его избили, связали, заткнули ему рот — хороший признак? Никогда до этого его не похищали, ни разу за все то время, что он работал в прокуратуре; нюансов он не знал, но в любом случае было ясно, что убивать сразу, на месте, они не хотели. Может, это были люди из команды, разозленные невозможностью сойти на берег? Даже если они будут продолжать держать его в мешке, может, он сумеет опознать голос, пусть хоть кто-то шепнет слово.

Отнесли его недалеко. Раздался звук вращаемого маховика Аркадий не мог бы сказать, поворачивали ли несшие его люди налево или направо; может, они вернулись к морозильнику? Единственными на этой палубе дверьми с такими колесами были двери в морозильники.

Дверь раскрылась со звуком трескающегося льда. Из трубы паровоза пар вырывается клубами; из морозильника с температурой минус сорок внутри замороженный пар выползает нехотя, но Аркадий почувствовал его даже через мешок, начал извиваться червяком. Но слишком поздно. Его швырнули в камеру.

Ремень, стягивавший руки и грудь, от удара разорвался. Аркадий встал на ноги, но, прежде чем он успел сорвать с себя мешок, он услышал звук захлопнувшейся двери и вновь поворачиваемого маховика.

Он стоял на деревянном ящике. Избавившись от пропитанной керосином ветоши, он сделал вдох, и ледяной воздух обжег ему легкие. Это шутка. Ну конечно, это шутка. Из-под обшивки стен вниз струился белый, почти жидкий парок, сквозь промежутки между планками обшивки видны были трубы, покрытые смертоносным льдом. Вокруг обеих ног Аркадия клубилось по облаку белесого тумана. Он заметил, что волоски на тыльных сторонах ладоней встали дыбом и покрылись инеем. Срывавшееся с губ дыхание тут же превращалось в облачко крошечных кристалликов, которые с тихим шорохом падали вниз.

Аркадий протянул руку к маховику двери, но тут же отдернул ее — на таком морозе голая кожа так пристынет к металлу, что сил оторвать руку от колеса у него не хватит. Подняв мешок, он набросил его на маховик, схватился за него обеими руками и всей тяжестью тела попытался повернуть. Безрезультатно. Снаружи его явно удерживали, и у него не было ни малейшего шанса пересилить троих здоровых мужчин. Он закричал. От внешнего мира морозильная камера со всех сторон была изолирована десятисантиметровым слоем стекловаты. Даже дверь была ею подбита. Услышать его не мог никто, если только не стоял вплотную к двери. На протяжении прошлой недели часть замороженной рыбы переместили в кормовой холодильник, чтобы выправить крен судна, и если сейчас он находился в центральном холодильнике, то ни у кого даже повода не было, чтобы идти сюда. Высоко над головой, вне пределов досягаемости, находился ведущий на верхнюю палубу люк, тоже подбитый стекловатой, — не услышат его и там. Под ящиками, на которых он стоял, находилась еще одна переборка с люком, ведущим на нижнюю палубу. Но он не мог себе представить, как ему поднять два ящика, каждый весом в четверть тонны. На одном из ящиков валялся мятый, заскорузлый от холода кусок брезента. Он сбросил его, сквозь иней на ящике проступила надпись: МОРОЖЕНЫЙ ПАЛТУС — ПРОИЗВЕДЕНО В СССР. При всем трагизме ситуации от Аркадия не ускользнула некоторая комичность надписи.

Ветераны Севера знали все стадии замерзания человека. Аркадий дрожал; дрожь была хорошим признаком. В конвульсивной тряске тело еще сохраняло как-то свою температуру. Но она все-таки понижалась, примерно на градус каждые три минуты. Когда температура упадет на два градуса, дрожь прекратится, сердце замедлит перекачку крови в конечности и кожный покров, для того чтобы поддержать жизнедеятельность наиболее важных органов; именно это приводит к обморожениям. Когда же температура опустится на одиннадцать градусов, сердце прекратит работу, а сознание он потеряет еще до этого. В распоряжении Аркадия было минут пятнадцать.

Возникла новая проблема — он почувствовал первые классические признаки отравления: потемнение в глазах, слабость, позывы к рвоте. Все это он наблюдал у рыбаков, наглотавшихся бензиновых паров. Люди тогда начинали выть, как гиены, некоторые пытались лезть на стены. Аркадий разразился хохотом. Итак, он отправился в море, чтобы подохнуть в этом царстве льда? Здорово.

Он размахивал руками, как умалишенный. Ему приходилось работать на морозе — в подбитом ватой тулупе, валенках и меховом капюшоне. Теперь же его брюки и рукава украсились манжетами из густого, похожего на мех, инея. Аркадий покачнулся, стараясь сохранить равновесие и не провалиться в узкое пространство между ящиками: если бы это случилось, он бы ни за что не выбрался.

На уровне его груди находилась пластинка, прикрывавшая термопару-спираль из меди и константана. Ногтями он ничего с пластинкой поделать не мог — хорошая иллюстрация того правила, что рыбак и шагу не должен делать без ножа в кармане.

С огромным трудом вытащив из кармана спички, он тут же уронил их. В стремлении не наступить на хрупкую коробочку, Аркадий с болью с пояснице наклонился и с непроизвольной грацией поднял ее. Со стороны могло бы показаться, что это галантный француз учтиво поднимает оброненный дамой платок. Но тут же коробок вновь вывалился из пальцев, и на этот раз Аркадию пришлось опуститься на четвереньки. Выпрямившись, он чиркнул спичкой. Мороз тисками сжал со всех сторон маленький желтый язычок, но поверхность прикрывавшей термопару пластинки успела все же запотеть. Беда заключалась в том, что руки его настолько тряслись, что он был не в состоянии удержать спичку под термопарой больше чем на секунду.

Ловко они задумали это убийство. Заморозить до смерти, затем перенести его тело куда-нибудь, чтобы оно оттаяло, а уж потом труп кто-нибудь обнаружит. Теперь Аркадию стало совершенно ясно, что вовсе не Вайну являлся лучшим экспертом по всяким патологиям. В качестве явной причины смерти будет указано вдыхание паров керосина, и немногие этому удивятся в наш автомобильный век. В соответствии с официальным решением, тело его поместят в тот же холодильник, где оно будет лежать до самого Владивостока. Аркадию представилось, как в огромном куске льда его приносят домой.

Спички были отличными: головки из фосфора покрыты тонким слоем воска, гарантирующим воспламенение при любой погоде; рыбаки их ценили. На этикетке форштевень корабля мужественно резал волну. На трубе — изображение серпа и молота. Содрогания тела были настолько сильными, что даже поднести спичку к пластинке стало почти невозможно. Непонятно по какой причине Аркадий вспомнил вдруг еще более интересный случай самоубийства, чем тот, который он описывал Марчуку и Воловому, на Сахалине повесился рыбак; никакого расследования не проводилось, так как он закрепил веревку на отлитом из меди изображении серпа и молота на дымовой трубе. Его обули в картонные тапочки и похоронили в течение суток, так как никто не захотел задавать вопросов.

Дрожь наконец перестала колотить его, он смог держать спичку ровно. Опустив голову вниз, он увидел, что обе брючины не только заиндевели, но и начали покрываться льдом. Крупная рыба, вроде белокорого палтуса, на такой температуре превращалась в камень за полтора часа. Пальцы опять не смогли удержать коробок. Из белых они стали синими и почти не шевелились. Когда Аркадий опустился на колени, чтобы поднять его, руки болтались вдоль туловища, как два бесполезных крючка Чиркнувшая спичка в который раз послала коробок вниз. Качнувшись на краю, он упал еще ниже, между ящиком и стеной. До Аркадия донесся только шуршащий звук.

Собрав остатки сил, он поднес замерзший маленький огонек к термопаре, завороженно глядя на то, как на металлической пластинке начинает проступать влага. Последняя спичка. Он продолжал держать ее, пока огонек не коснулся ногтей. Видимо, на руках еще оставались какие-то следы керосина от того тряпья, что он вытащил изо рта. На ладонях его как бы разом зажглись крошечные свечки. Боли он не испытывал никакой. Он смотрел на них почти с религиозным восторгом, затем глаза его медленно нашарили на полу кучку тряпок. Наверное, так же медленно думают рыбы, подумал он. С последней вспышкой спички он сунул свои руки в лежавшие у его ног обрывки одеяла. Вспыхнуло пламя. Аркадий стал подталкивать его ближе к деревянным планкам, к термопаре.

Пламя оставляло после себя клубы синего, фиолетового и, в конце концов, густого черного дыма. На стене под термопарой слой льда начал таять, размораживаться, влага поползла вниз, где опять замерзала Аркадий сидел на корточках, держа сложенные ладони рук над самым огнем. Он вспомнил пикник, на который его пригласили в Сибири: строганина, полоски мороженой оленины, мороженые ягоды и бутылка «Сибирской», которую было необходимо постоянно крутить вверх дном и обратно над пламенем костра. За год до этого пикника какой-то экскурсовод из «Интуриста» вывел американцев в тайгу на еще более роскошную трапезу, но совсем забыл про бутылку. После множества тостов с горячим чаем за дружбу народов, взаимоуважение и взаимопонимание гид разлил по стаканам почти уже замерзшую водку и показал своим гостям, как ее пьют залпом.

— Вот так, — сказал он.

Он поднес стакан к губам, вылил его в себя и упал замертво. Гид забыл о том, что в «Сибирской» почти пятьдесят градусов, что она остается текучей при такой температуре, которая замораживает желудок и останавливает сердце. Один только болевой шок сам по себе мог убить. Это, конечно, грустно, но ведь могло бы быть и хуже: представьте себе бедных американцев, замерших у костра с пустыми стаканами в руках и невысказанным вопросом в глазах: вот это и есть сибирский пикник?

Слабый огонек все еще вел неравную борьбу с холодом жуткой ледяной пещеры. Язычки пламени превращались в маленькие цветочки, те — в совсем уже крошечные светлячки, а после того, как погасли и они, от буйства огня осталась только кучка золы. Деревянные планки едва закоптились, даже не начав обугливаться.

Керосин оказался чем-то сродни водке. С каждым уходящим мгновением Аркадий ощущал себя все больше сибиряком. Наконец-то, отплывая от берегов Америки, он оказался в этом блаженном состоянии, в статусе истинного сибиряка. Мороз уже почти намертво сковал его брюки и рукава. Он усиленно моргал глазами, стараясь не дать им окоченеть, смотрел на облачко собственного дыхания: оно успевало чуть подняться вверх, а затем с сухим шорохом опадало. Как же иначе мог дышать настоящий сибиряк? А какой бы гид мог из него получиться! Но для кого?

Пора прилечь. Со стоявшей рядом тележки он сорвал кусок брезента побольше, чтобы укрыться. Взору его открылось тело Зины Патиашвили, лежавшее в прозрачном пластиковом пакете. Прозрачном, но покрытом изнутри замечательной красоты длинными кристаллами льда. Как покрывало из бриллиантов. Зина была белее снега, с волосами, припорошенными инеем. Одним глазом она смотрела на Аркадия, как бы спрашивая, кто это готовился присоединиться к ней.

Аркадий бросился прочь, в самый дальний угол. Маховик запора вдруг начал поворачиваться. Аркадий, ошеломленный, не веря своим глазам, следил за ним до тех пор, пока дверь не распахнулась настежь. На пороге стояла Наташа Чайковская с отвисшей нижней челюстью и широко раскрытыми глазами, устремленными на остатки костра, на Зину, на него, Аркадия. Она бросилась в камеру и подхватила его на руки, очень нежно, чтобы не порвать замерзшую кожу, и только мгновениями позже уже с напряжением, как тяжелоатлет, выжимающий непосильный вес. Никогда прежде женщины не носили его на руках. Наташе такой комплимент, наверное, не пришелся бы по вкусу.

— Я разжег костер, — сказал он ей.

Видимо, это его и спасло: он согрел термопару, и чуткая аппаратура передала на пульт сигнал.

— Ты услышала сигнал тревоги?

— Нет, нет. Не было никакой тревоги. Я просто проходила мимо и услышала, что внутри кто-то есть.

— Крики? — Аркадий ничего не помнил.

— Смех.

Наташа перехватила его поудобнее, вынося из камеры. Она испытывала страх и отвращение, как и любой в обществе пьяного.

— Ты хохотал, как сумасшедший.

Глава 14

Израиль Израилевич мягкими движениями растирал пальцы рук Аркадия, а пальцами ног занималась Наташа. Директор фабрики с презрением и разочарованием смотрел в его красные от дыма глаза.

— Ладно уж другие, — проговорил он, — но от тебя я не ожидал, что ты окажешься пропойцей и нюхальщиком. До чего же ты довел себя, чтобы влезть в морозильник и закоченеть там чуть ли не до смерти.

Чувствительность восстанавливалась. Хуже было то, что вместе с нею приходило мучительное ощущение того, что кожа в огне, что кровеносные сосуды рвутся. По телу проходили судороги. Слава Богу, никого из соседей по каюте не было, когда Израиль и Наташа внесли и уложили его на нижнюю койку. Закутанный в одеяла, одно прикосновение которых к коже было подобно пытке, Аркадий чувствовал себя так, как если бы его всего завернули в битое стекло.

На свитере и в бороде директора поблескивали рыбьи чешуйки. Он прибежал на зов Наташи прямо от конвейера.

— Нам что теперь, закрывать под замок весь керосин, краску и растворитель? Как заморские деликатесы?

— Все мужчины — слабаки, — отозвалась Наташа.

У Израиля была своя точка зрения.

— Русские похожи на губку: никогда не знаешь, что за человек перед тобой, пока ты его не намочишь. Мне казалось, что Ренько другой.

Наташа согревала своим дыханием каждый палец на ноге, массировала его едва ощутимыми движениями, Аркадию же казалось, что ему под ногти загоняют раскаленные иглы.

— Может, его отнести к доктору Вайну? — предложила она.

— Нет, — выговорил Аркадий. Губы его были как резиновые.

Заговорил Израиль Израилевич:

— Я позволил тебе отойти от конвейера, так как ты вроде бы вел какое-то расследование для капитана, а вовсе не для того, чтобы ты сходил с ума.

— В холодильнике была Зина, — сказала ему Наташа.

— А куда еще мы можем ее положить? Ты сказала, он разжег костер? — Голос директора стал вдруг тревожным. — Много рыбы оттаяло?

— Он не смог даже сам согреться. — Наташа занялась очередным пальцем, совсем синим.

— Если он только попортил рыбу…

— А пошли вы со своей рыбой на… извините меня.

— Я только хочу сказать, что, если вы хотите покончить с собой, не нужно делать это в моем холодильнике, — обратился директор к Аркадию, жизнерадостно потрепав его по руке.

Внезапно Наташу осенило, лоб перечеркнула морщинка, заметная, как борозда на свежевыпавшем снегу.

— Это как-то связано с Зиной?

— Нет, — солгал Аркадий.

«Убирайтесь!» — хотелось ему еще добавить, но он не нашел сил выговорить такое длинное слово за один раз.

— Ты искал что-то? Или кого-то? — продолжала она.

— Нет.

Мог ли он объяснить им что-либо о лейтенанте, которого, вполне вероятно, вообще не существовало? Сначала ему нужно было прекратить трястись, дать успокоиться нервам, а уж потом, позже, он снова сможет задавать вопросы.

— Может, позвать капитана? — вызвался директор.

— Нет. — Аркадий попытался подняться.

— Лежи, лежи. Ты, кажется, только это слово и помнишь. Но я не удивлюсь, если на тебя напали. Я вовсе не разделяю их отношения к этому, но могу сказать точно, что вся команда не в восторге от слухов о том, что нам отказали в заходе в Датч-Харбор исключительно благодаря тебе. Зачем, как ты думаешь, они пришли на эту плавучую бочку с дерьмом? Рыбу ловить? Ты хочешь послать коту под хвост долгие месяцы их труда, и только ради того, чтобы выяснить, что произошло с Зиной? Да на судне полно этих дур. Какое тебе дело?

Тряска пошла на убыль, Аркадий провалился в полубессознательную дрему. Он чувствовал только, как с него сняли промерзшую одежду, заменив ее сухой. По-видимому, этим занимались Наташа и директор, но вряд ли эта процедура могла возбудить женщину, во всяком случае, не больше, чем чистка мороженой рыбы. Ему снилось, что лента конвейера несет его навстречу зубьям огромной пилы.

В каюту заходили Обидин и Коля, видимо, в поисках чего-то; на него они не обратили ни малейшего внимания, хотя он лежал на чужой койке. На судне был порядок: не мешать человеку спать.

Когда Аркадий вновь пришел в себя, на койке напротив сидела Наташа. Заметив, что он проснулся, она тут же обратилась к лежащему:

— Израиль Израилевич спрашивал, почему тебя так интересует Зина. Ты знал ее?

Он почувствовал себя до смешного беспомощным, как будто во время сна его избили, да еще положили под солнцем, чтобы он хорошенечко обгорел. Но говорить он уже мог, во всяком случае, в промежутках между продолжавшими содрогать его тело конвульсиями.

— Ты знаешь, что нет.

— Мне так и казалось, что нет, а потом я вдруг подумала: что же это тебя тогда так взволновало? — Она бросила на него взгляд, но тут же отвела его. — Наверное, когда начинаешь принимать близко к сердцу, это помогает тебе в деле?

— Да, это профессиональная уловка. Что ты здесь делаешь, Наташа?

— Я подумала, что они могут вернуться.

— Кто?

Она скрестила на груди руки, как бы говоря, что в такие детские игры играть не собирается.

— Глаза у тебя превратились в красные щелочки.

— Спасибо.

— И все расследования таковы?

Во сне его мучила отрыжка, и в каюте теперь стоял удушливый запах бензиновых паров, как в загазованном гараже. Когда Наташа открыла иллюминатор, чтобы впустить свежий воздух, вместе с ним в помещение ворвались звуки мрачной песни.

Где вы, волки, былое лесное зверье?

Где же ты, желтоглазое племя мое?

Еще одна воровская песня, снова про волков, звучащая так сентиментально в исполнении загрубевших рыбаков. А может, ее пел механик в засаленном комбинезоне, а может, блестящий офицер, вроде Славы Буковского? Наедине с собой каждый поет воровские песни. Но рабочие их почему-то особенно любят, их примитивно настроенные гитары знают всего три аккорда.

Это — псы, отдаленная наша родня,

Мы их раньше считали добычей.

В Европе и Америке на русских смотрят, как на медведей. Сами же русские считают себя волками, поджарыми и бешеными, с трудом сдерживающими себя. Трудно было понять это, видя их стоящими в часовых очередях за пивом, трудно до тех пор, пока вдруг советский человек не раскрывался изнутри. Песню эту написал Высоцкий. Для большинства своих сограждан Высоцкий был близок именно своими пороками, своим пьянством и лихаческой ездой. Поговаривали, что он ходил с зашитой в задницу «торпедой». «Торпеда» — это такая капсула с антабусом. Предполагалось, что эта штука заставит человека выблевать все спиртное, что он только что выпил. А Высоцкий все-таки пил!

Улыбаюсь я волчьей ухмылкой врагу,

Обнажаю гнилые осколки,

А на татуированном кровью снегу

Тает роспись: «Мы больше не волки».

В тот момент, когда Наташа закрыла иллюминатор, Аркадий окончательно проснулся.

— Открой.

— Там холодно.

— Открой.

Слишком поздно. Песня кончилась. Теперь до него доносились лишь тяжелые вздохи волн. Пел, похоже, тот же голос, что был и на Зининой пленке. Похоже. Если бы он запел вновь, решить было бы проще.

Аркадия опять начало трясти, и Наташа закрыла иллюминатор.

Дверь каюты распахнулась, и Аркадий рывком сел в постели, сжимая в руке нож. Наташа включила свет и с беспокойством обратилась к нему.

— Ты кого-то ждал?

— Никого.

— Вот и хорошо. В твоем состоянии ты не обидел бы и цыпленка. — Она начала разжимать его пальцы, стиснувшие рукоятку ножа. — А потом, тебе не нужно ни с кем драться. С твоими мозгами ты победишь любого.

— А не помогут ли мне мозги убраться с этого судна?

— Хорошо обставленный чердак — прекрасная штука, — ответила она, кладя нож в сторону.

— Я бы предпочел обратный билет. Я долго спал?

— Час, может, два. Расскажи мне о Зине.

Она вытерла пот с его лба, помогла вновь улечься на подушки. Державшие нож пальцы так окончательно и не расслабились, она начала их массировать.

— Даже когда ты ошибаешься, мне интересно слушать, как ты рассуждаешь.

— Да ну?

— Это все равно что слушать, как кто-то играет на пианино. Зачем она пришла на «Полярную звезду»? Чтобы провезти те камни?

— Нет, то была дешевка Наташа, мне нужен нож.

— Но для нее самой этих камешков могло и хватить.

— Наш преступник редко действует один. Не может такого быть, чтобы в доке орудовал только один. Там будут работать пять, десять, двадцать человек сразу.

— Если это был не несчастный случай, а я ни на секунду не сомневаюсь, что это именно так, то, может быть, здесь произошло убийство из ревности?

— Слишком уж чисто все сделано. И тщательно спланировано. Если натекла такая лужа крови, то это значит, что тело пролежало по меньшей мере полдня, прежде чем его бросили в воду. А это, в свою очередь, означает, что его нужно было перенести, чтобы спрятать, а позже перенести, чтобы бросить за борт. А ведь в тот день все были заняты, на палубе кругом находились люди.

Аркадий остановился, чтобы перевести дух. Массаж немногим отличался от пытки.

— Продолжай, — услышал он Наташу.

— Зина все время крутилась около американцев, это она могла делать только с разрешения Волового. Она была его информатором. И вряд ли об этом судачили на камбузе, скорее всего, их предупредили, чтобы не ставили ей палки в колеса, а она к тому же, по-видимому, угощала Олимпиаду шоколадом и бренди. Но почему она все время шла на корму, когда «Орел» передавал нам рыбу? Не другое судно, а именно «Орел»? Чтобы махнуть рукой знакомому, с которым она могла раз в три месяца сходить на танцы? Или оркестр у Славы такой уж хороший? А может, следует задать вопрос по-другому? Что было нужно американцам, когда они доставляли нам рыбу?

Аркадий не упомянул о том, что на «Полярной звезде», возможно, была оборудована разведстанция. На пленке лейтенант приглашал Зину зайти в помещение станции в тот момент, когда на борт судна поступала рыба. Может ли быть так, чтобы станция работала только в то время, когда два судна обменивались сетями? В сетях тут вопрос или в американцах?

— В любом случае, — сказал он, — американцы, множество любовников, Воловой — ее использовали очень многие. Или она ими пользовалась. Большого ума тут и не требуется, достаточно просто раскрыть глаза.

Он вспомнил ее голос на пленке: «Он считает, что это он говорит мне, что делать. Потом другой начинает думать, что это он мне отдает команды». Аркадий подсчитал: таких мужчин набралось четверо, даже ей было понятно, что один из них — убийца.

— Что это за люди? — спросила Наташа.

— Один, видимо, офицер. Мог оказаться скомпрометированным.

— Кто именно? — Она казалась встревоженной.

Он покачал головой. Ладони его были ярко-розовыми, как будто их только что вытащили из кипятка. И ощущение было таким же.

— А как ты думаешь?

— Насчет первого помощника Волового я не согласна. Американцы должны отвечать за себя сами. Что касается Олимпиады и шоколада, то тут ты, может быть, и прав.

В очередной раз пробудившись ото сна, Аркадий увидел Наташу, вносившую в каюту огромный самовар, сияющий начищенными боками, пышущий уютным жаром. Они принялись пить чай из запотевших стаканов, Наташа отрезала от каравая ломти хлеба.

— Моя мать водила грузовики. Помнишь, какие грузовики мы тогда выпускали? Основным показателем выполнения плана считалось количество угробленного на них металла, и наши грузовики весили раза в два больше, чем еще где-нибудь в мире. Попробуй-ка справиться с таким снежной зимой.

…Их дорога проходила по замерзшему озеру. Мать была ударницей коммунистического труда, ее грузовик всегда возглавлял колонну. Она была известна. У нее был фотоальбом, она показывала мне фотографию моего отца, тоже шофера. Никогда не поверишь, но он выглядел таким образованным. Читал все подряд, мог спорить с кем угодно по любым вопросам. Носил очки. Волосы у него были светлые, но в целом он немножко походил на тебя. Мать говорила, что он слишком большой романтик и из-за этого у него всегда куча проблем с начальством. Они уже собирались пожениться, но весной, когда лед уже начал таять, его машина ушла в полынью.

Я росла в окружении плотин и дамб. На земле нет ничего более прекрасного и необходимого для человечества. Одноклассникам хотелось в разные институты, а я, как только закончила школу, тут же рванула на стройку, на бетономешалку. Женщина может это делать не хуже, чем мужчина. Лучше всего работать по ночам, при свете ламп, ток для которых дает вот эта самая, построенная твоими руками ГЭС. Тогда ты начинаешь понимать, что ты — личность. Много мужиков идут сюда, на траулеры; конечно, здесь же так хорошо платят. И тут встает вопрос: а куда их тратить? На выпивку, или летом на побережье Черного моря, или на первую попавшуюся бабу, такую, как Зинка. Семей они не заводят, и не их в этом вина. Это все бессовестные директора, которые ради выполнения плана готовы на все. Естественно, мужики говорят, зачем торчать на одном месте, когда где-нибудь можно продать себя за хорошие деньги? Вот что такое Сибирь сегодня.

Сеть лениво ползла вверх, на корму, под яркий свет прожекторов, с нее стекала вода, свисали водоросли, она напоминала живое существо. Сорок или пятьдесят тонн рыбы, а может, и больше! Половина ночной нормы, и это с первого раза. По палубе начали расползаться крабы. Прочные тросы стонали от нагрузки, пока тралмастер не вскрыл огромный провисавший живот сети. Вся верхняя палуба моментально оказалась заполненной живым шевелящимся серебром, молочно-голубоватым в лунном свете…

Аркадий внезапно проснулся, отбросил в сторону одеяла, сунул ноги в ботинки, нащупал нож и рванулся к двери. Это был не приступ клаустрофобии, им двигало такое чувство, будто его хоронят заживо; не было никакого смысла покидать койку, если он по-прежнему находился внизу, под палубами.

Слепящий свет фонарей был ослаблен туманом, густым, как дым пожара. Значит, он проспал до самого вечера, значит, прошло уже полтора дня с того момента, когда он впервые увидел мертвое тело Зины Патиашвили. Он и себя самого чувствовал полуживым. В его распоряжении оставалось всего двенадцать часов для того, чтобы прийти к каким-то выводам, которые смогли бы, к всеобщему облегчению, объяснить загадочную смерть Зины и позволить команде судна сойти на берег. Вцепившись рукой в леер, Аркадий медленно пробирался с траловой палубы к носу судна. Спасательные шлюпки куда-то исчезли, звезд видно не было, по глазам больно бил свет прожекторов «Полярной звезды».

Палуба была пуста: видимо, люди сейчас ужинали. Теперь, когда плавучая фабрика прекратила забор рыбы и на всех парах устремлялась к порту, вся команда начинала действовать как один. Он еще крепче сжал в руке поручень. Сейчас ему предстояла не просто коротенькая прогулка по палубе. Времени были достаточно для того, чтобы хорошенько подумать о бездонной пучине под ногами, о страхе, который мокрой и липкой завесой окутывал душу. Он медленно приближался к машинному отделению, а дальше, размытые туманом, виднелись очертания капитанского мостика…

— Влюбленный поэт.

На голос Сьюзен Аркадий обернулся. Он не услышал, как она подошла.

— Вышел подышать? — спросила она.

— Люблю морской воздух.

— Очень похоже.

Она облокотилась на поручень рядом с ним, резким движением головы скинула капюшон, закурила, поднесла горящую спичку к его глазам.

— Господи!

— Красные, да?

— Что с тобой случилось?

Мышцы все еще продолжали ныть, его бросало то в жар, то в холод. Он схватился за поручень, надеясь, что со стороны жест будет выглядеть более или менее небрежным. Он ушел бы, если б мог положиться на свои ноги, если бы был уверен, что походка его не выдаст.

— Просто попытался посмотреть на вещи под другим углом зрения. Переутомился.

— Ага, до меня начинает доходить, — ответила она, окидывая взглядом палубу. — Здесь-то все и произошло. Ты решил еще раз посмотреть на место своими глазами. Несчастный случай, так?

— Совершенно необъяснимый.

— Я так и знала, что ты найдешь ему грамотное наименование. Тебя и на борт не взяли бы, если бы ты не смог этого сделать.

— Приятно слышать. — Он почувствовал, что колени предательски подгибаются. Что же она не уходит, если так уж презирает его?

— Интересно, — сказала Сьюзен.

— Что интересно?

— Ну вот ты опрашивал рыбаков. Но ведь никого из них не было на борту, когда все это случилось с Зиной. Они же все сидели в лодках.

— Это только кажется так.

Похоже, ей и в самом деле хочется знать, подумал Аркадий.

— Ты и вправду так считаешь, да? Я слышала, как Слава бегал повсюду в поисках ее предсмертной записки, как будто это было самоубийство, ты же ходил с таким видом, будто хотел дать понять: ты должен разобраться, что произошло. В чем тут дело?

— Это загадка для всех нас.

Аркадию казалось, что рот его превратился в бензобак, но тем не менее страшно хотелось курить. Он похлопал себя по карманам.

— Держи.

Сьюзен вставила меж его губ сигарету и вдруг отпрянула от поручней. Сначала ему подумалось, что отшатнулась она от него, но тут же он увидел, как сквозь туман к их борту чуть ли не вплотную подошел «Орел». По мере приближения траулера, он уже мог различить на его мостике фигуру Джорджа Моргана. На освещенной палубе два рыбака в непромокаемых плащах связывали порванные сети и сбрасывали за борт мусор. Аркадий узнал угрюмый взгляд Колетти и открытую улыбку Майка. Алеут выглядел именно так, как на Зининой фотографии: невинным агнцем без всякого намека на суровость.

Палуба под ногами двух мужчин была мокрой, тут и там на ней можно было увидеть камбалу и ползающих крабов. Хотя «Орел» качало больше, чем «Полярную звезду», американцы стояли на палубе не шелохнувшись, чуть согнув ноги в коленях, подав корпус тела вперед. Между судами откуда ни возьмись появилась целая туча птиц: темноголовые крачки с хвостами, как у ласточек, неброские по окраске буревестники и белоснежные чайки проносились над головами людей. Выглядело это так, будто кто-то опорожнил над двумя судами корзинку бумаг, и белые листочки теперь беззаботно порхали в воздухе. Нырок одной птицы вызывал у сородичей желание повторить его, и вся стая начинала чуть ли не в унисон взмахивать крыльями и пронзительно кричать.

Майк приветственно взмахнул рукой, и Аркадий понял, что кроме него и Сьюзен на палубе появился кто-то третий. Незаметно подошедшая Наташа проговорила ему прямо в ухо:

— Я нашла человека, который хочет побеседовать с тобой. Пошла к тебе в каюту, а тебя там след простыл. Зачем ты поднялся с постели?

Пустившись в объяснения преимуществ свежего воздуха, Аркадий вдруг закашлялся, да так, что не мог выпрямиться. Как будто в легкие ему попали замерзшие кусочки морозного воздуха, которые, начав таять, выстужали все вокруг себя.

Кося глазом на Сьюзен, Наташа продолжала говорить с таким видом, будто они втроем сидели за столом, накрытым для чая.

— А теперь пора идти на мою лекцию. Потом нас будет ждать мой друг.

— Твою лекцию? — Сьюзен постаралась дать ясно понять, что она едва удерживается от смеха.

— Я являюсь представителем Всесоюзного общества «Знание» на борту.

— Как же я могла об этом забыть?! — изумилась Сьюзен.

Лучше бы она рассмеялась в полный голос, это было бы не так жестоко, поскольку Наташа чувствовала, что над ней просто издеваются. Как женщина, у которой сзади из-под платья виднеется полоска комбинации, смутно ощущает, что стала объектом насмешек, но никак не может понять почему. Испытывая непонятное раздражение, она вырвала сигарету из его рта.

— В таком состоянии тебе сейчас она нужна меньше всего. — И повернулась к Сьюзен. — Наиболее отвратительная привычка наших мужиков. Что может быть противоестественнее курения?

Она швырнула окурок в стаю птиц. Сложив крылья, на него камнем упала чайка, но тут же разжала клюв. Дымящуюся все еще сигарету подхватил буревестник, сожрал половину, отказавшись от фильтра. Тот упал на воду, где его внимательным взглядом изучила крачка, но тоже не соблазнилась.

— Похоже, что это советские птицы, — заметила Сьюзен.

Когда Аркадий прокашлялся, неожиданная идея мелькнула в его мозгу. На Сьюзен был рыбацкий бушлат, на Наташе тоже — единственное, что их хоть как-то объединяло. А где же Зинин бушлат? Он не вспоминал о нем раньше, так как на танцы в бушлате не ходил никто, а в перерывах пару минут можно было постоять на палубе и так, вдыхая полной грудью субарктический воздух. А уж женщина тем более не стала бы кутаться в бушлат — вдруг он помешает страстным объятиям? В их крепко сбитых, натруженных телах томились романтические души, и малейшего дуновения ветерка было достаточно для того, чтобы души эти взвились ввысь подобно трепетным голубкам.

В тот момент, когда Аркадий, громко рыгнув, наконец выпрямился, Сьюзен прикурила новую сигарету, для себя.

— Послушай, Ренько, ты следователь или жертва?

— Он знает, что делает, — ответила за него Наташа.

— Поэтому-то он и выглядит, как проглоченный и извергнутый акулой обед?

— У него свой метод работы.

«Интересно, каков же он?» — подумалось Аркадию.

Из кармана Сьюзен, в котором лежала маленькая рация, раздался голос Моргана:

— Спроси Ренько, что случилось с Зиной. Мы все хотим знать.

Стоя на палубе, Майк снова махнул Наташе, как бы приглашая ее вниз, к ним в гости. Щеки Наташи налились румянцем, но она повернулась к рыбаку плечом, как бы давая понять, что прошлого не вернуть.

— Пора на лекцию, — твердым голосом сказала она.

— Они хотят узнать, что произошло с Зиной, — ответила ей Сьюзен.

Аркадий скептически посмотрел на свои ноги, пошаркал ими о палубу.

— Что мне им ответить? — спросила Сьюзен.

— Скажи им, — Аркадий замер на мгновение, — скажи им, что они знают гораздо больше, чем я.

Глава 15

На вдохновенную лекцию по научному атеизму, которую читала Наташа Чайковская, член Всесоюзного общества «Знание», в столовую пришли все свободные от вахты члены команды — у стены стоял Воловой, глаза его перебегали с лица на лицо, не только отмечая присутствие каждого, но и фиксируя проявляемый к предмету лекции интерес. Скиба и Слезко сидели в последнем ряду, буравя Инвалида взглядами. Больше всего людей волновало разрешение на заход в порт, его можно было лишиться по множеству причин: нет времени, не успели перевести деньги, политическая обстановка была неблагоприятной.

Все жили в напряженном ожидании Датч-Харбора. И не только потому, что это должен был быть первый заход в порт за четыре месяца — ради него-то люди и шли в этот рейс, ради нескольких часов в американском магазинчике с валютой в руках. Если бы мужчины хотели просто ловить рыбу, а женщины — просто ее чистить, они могли бы делать это, курсируя вдоль родного берега, а не болтаться полгода в Беринговом море. На женщинах были свежевыстиранные блузы в цветах и бутонах, волосы аккуратно уложены. Мужчины выглядели кто как. Судно на всех парах шло к Алеутским островам, в душевых не всегда была горячая вода, так что половина представителей сильного пола была вымыта и выбрита, одета в чистые вязаные свитера, словом, производила впечатление людей досужих. Другая половина, скептики, так и оставалась еще покрытой щетиной и грязью.

— Религия учит, — читала Наташа по книге, — что работа это не добровольный труд на благо государства, а обязанность, наложенная на человека Богом. Гражданин с такими взглядами вряд ли будет экономно расходовать материалы.

Из-за стола, стоящего где-то в среднем ряду, донесся голос Обидина:

— А Господь Бог экономил материалы, когда создавал Небо и Землю? Когда сотворил слонов? Может, он и сам не очень-то беспокоился об экономии?

— Принадлежащих государству материалов? — В голосе Наташи звучало неподдельное возмущение.

— Почему ты пытаешься все время сбить ее с толку? — Воловой бочком придвинулся к Аркадию. — Она — простой рабочий, не втягивай ее в свои грязные дела.

Аркадия на лекцию затащила Наташа. Противиться он не смог, а стоял сейчас потому, что, сев, боялся не найти в себе сил подняться. Скрещенные на груди руки его сотрясала мелкая дрожь.

— Заткнись! — закричали на Обидина со всех сторон. — Слушай и учись!

— Два дня назад половина людей вообще не знали, кто ты такой, — негромко продолжал Воловой. — А теперь на борту никого не ненавидят так, как тебя. Ты обманул самого себя. Сначала ты заявил, что Зину Патиашвили убили. А теперь тебе, видимо, очень не хочется, чтобы эти люди, твои же товарищи, сошли на берег. Пока ты не скажешь во всеуслышание, что никакого убийства не было, на берег не сойдет никто.

— А еще поговаривали, что все это из-за меня, — отозвался Аркадий.

— Не верь слухам. Так вот, у тебя есть еще одиннадцать часов, чтобы принять решение: отправляться нам на берег или нет. Или ты признаешь свою ошибку, или восстановишь против себя все судно. Кое-кто может сказать, что ты готов пойти на компромисс. Я не очень-то знаю тебя лично, но людей твоего типа повидал немало. Ты, скорее, продержишь всю команду на борту, чем признаешься в том, что был неправ.

— Наукой доказано, — продолжала Наташа лекцию, — что пламя церковной свечи оказывает гипнотический эффект. Сама же наука, в противовес этому, несет разуму светоч истинных знаний, это — электрификация разума.

— В конце концов, — вновь обратился к нему Воловой, — что ты теряешь? У тебя же ни партбилета, ни семьи.

— А у вас есть? — Аркадию стало интересно. Он так и видел владивостокскую квартирку Инвалида, в многоэтажке, с унылой женой, подметающей мусор, оставленный на полу маленьким Воловым, в пионерском галстуке сидящим перед телевизором.

— Моя жена — второй секретарь горкома.

Со скучной женой получилась накладка, подумал про себя Аркадий. Она, видимо, ему под стать. Этакие молот и наковальня, на которой выковывается следующее поколение настоящих коммунистов.

— И сын у меня есть, — добавил Воловой. — А скоро у нас будет участок. У тебя же — нет. Ты — поганая овца в стаде, и я не хочу, чтобы ты влиял на товарища Чайковскую.

Наташа тем временем перешла уже от электрификации разума к эволюции плоти, от человека прямоходящего к гражданину социалистического общества. Лекция по атеизму была ей заказана потому, что в Датч-Харборе имелась старенькая православная церковь, так что науку необходимо было в последний момент натравить на религию.

— С чего вы взяли, что я влияю на нее?

— У тебя ловко подвешен язык, — ответил Воловой. — У тебя отец — шишка, ты в Москве учился во всяких школах и имел то, чего у нас никогда не было. Ты можешь произвести впечатление — на нее, даже на капитана. Но я-то вижу тебя насквозь. Ты — антисоветчик, я чую это своим носом.

— Нет никакой разницы, — говорила Наташа, — между верой в «высший разум» и курьезным интересом к космическим пришельцам из других галактик.

Кто-то начал протестовать:

— Наука утверждает, в других галактиках должна быть жизнь.

— Но они же к нам не прилетают, — ответила Наташа.

— Откуда мы знаем? — Это был Коля, кто же еще. — Если они способны совершить межгалактический перелет, то уж наверняка научились и маскироваться.

Никто так не раздражал Наташу, как Коля Мер. И то, что у конвейера они стояли бок о бок, вовсе не имело значения. Даже то, что она первая пришла на помощь, когда пилой ему отхватило палец, скорее сделало их врагами, нежели друзьями.

— С чего это им к нам прилетать? — требовательно спросила она.

— Чтобы посмотреть на научный социализм в действии, — ответил Коля под одобрительный шепоток аудитории, хотя для Аркадия это было все равно что обойти пешком весь земной шар для того, чтобы посмотреть на муравейник.

— И потом, я заметил, что ты ко мне ни разу не заходил, — не отступался Воловой. — А тебе следовало бы информировать меня о ходе расследования.

— По-моему, вы достаточно осведомлены о ходе расследования, — ответил Аркадий и подумал о Славе. — В общем, мне нужно было бы посмотреть на личное дело Зины Патиашвили, что хранится у вас, а вы все равно мне его не покажете.

— Не покажу.

— Но я и так могу сказать, что там написано: «Добросовестный труженик, политически зрелый, готовый к сотрудничеству». Никаким делом она не занималась, была вертихвосткой, которая готова переспать с каждым, и вы все это прекрасно знали, что, в свою очередь, означает, что она была вашим доносчиком — не Скиба или Слезко, а она. Либо это, либо она спала с вами.

— А ты Библию читала? — спросил Наташу Обидин.

— Библию читать вовсе не обязательно. Это все равно что сказать: доктором может стать только тот, кто сам болен, — отвечала ему Наташа. — Я знаю, из чего состоит Библия, названия книг, их авторов.

— А чудеса?

— Постыдись! Постыдись! — Вокруг Обидина люди начали в гневе вставать. — Она же специалист! Не было никаких чудес!

В ответ Обидин прокричал:

— Убивают женщину, она качается на океанских волнах, а потом возвращается на то судно, где ее убили, и вы еще говорите, что чудес не бывает!

Уже почти никто не сидел на своих местах, некоторые начали потрясать кулаками.

— Трепло! Сумасшедший! Так можно договориться до того, что Датч-Харбор проплывет мимо борта!

Поднялся Слезко и пальцем вытянутой руки указал на Аркадия.

— Вот провокатор, который не пускает нас на берег!

— Чудеса существуют! — кричал Обидин.

— Это действительно будет чудо, если ты уберешься с траулера живым, — сказал Воловой Аркадию. — Надеюсь, тебе это удастся. Очень хочется посмотреть, как ты вернешься во Владивосток и начнешь спускаться по трапу навстречу пограничникам.

Лидия Таратута налила Аркадию стакан крепленого вина. Ей, как буфетчице, отвечавшей за питание офицеров, полагалась двухместная каюта, но жила она в ней одна. Аркадию показалось, что ее любимым цветом был красный. Темно-коричневых тонов восточный коврик с экзотическим рисунком и необычной формы был пришпилен, как огромная бабочка к переборке. Красные свечи в бронзовых подсвечниках. Из-под койки виднелись красные замшевые туфельки. Вся каюта была похожа на уборную актрисы, становившейся с возрастом все более сластолюбивой. Выкрашенные хной волосы и яркая губная помада усиливали впечатление. В прорезь полурасстегнутой кофточки виден был болтавшийся на цепочке янтарный кулон. Как бы сами по себе расстегнувшиеся пуговицы должны были свидетельствовать о беспечности и щедрости. На советском торговом флоте у капитана не было права выбора: судно ему вручали вместе с офицерами и всей командой. С единственным исключением — без буфетчицы. Выбрать ее предоставляли капитану. Марчук своим правом воспользовался со знанием дела.

— Ты хочешь знать, с кем из офицеров спала Зина? Думаешь, она была шлюхой? А кто ты такой, чтобы судить? Тебе повезло, что с тобой работает Наташа, я вижу, ты не находишь с женщинами общего языка. Может, в Москве ты имел дело только с проститутками. Не знаю, что из себя представляет Москва. Была там только раз, профсоюз посылал. Опять же, с другой стороны, ты не знаешь, что это такое — жизнь на судне. Что хуже: то, что ты не понимаешь баб, или то, что ты не разбираешься в нашей жизни? В конце концов может получиться так, что ты и не захочешь уходить на другое судно. Еще вина?

Поскольку Наташа стояла перед дверью — на тот случай, если бы он вздумал спастись бегством, — Аркадий принял стакан. Он сразу же с готовностью признал, что ничего не понимает в женщинах. Он и на самом деле не знал, для чего Наташа привела его сюда.

— Он не может уйти с траулера, — сказала Наташа. — Он — следователь, просто он попал в один переплет.

— Человек с интересным прошлым? — спросила Лидия.

— На мне печать политической неблагонадежности, — ответил Аркадий.

— Так это просто насморк, а не прошлое. У мужчин не бывает прошлого. Их гонит с места на место, как опавшие листья. Прошлое есть только у женщин. У меня вот есть прошлое. — Она сверкнула глазами в сторону стенного шкафа, на дверце которого была прикреплена фотография двух девчушек, сидевших, как пара австралийских попугайчиков, на одном стуле, в беленьких платьицах, с белыми бантами в волосах. — Вот это прошлое!

— А где отец? — стремясь быть вежливым, спросил Аркадий.

— Ах, какой удачный вопрос. Я не видела его с тех пор, как он спустил меня, уже на шестом месяце, с лестницы. Так что теперь у меня две дочки в интернате в Магадане. Одна воспитательница и одна нянечка на тридцать детишек. Воспитательница — пожилая женщина с туберкулезом, нянька — воровка. Вот кто поднимает на ноги моих ангелочков. Каждую зиму они болеют. Персоналу интерната платят девяносто рублей в месяц, они вынуждены воровать, так что я каждый раз, прибывая в порт, посылаю им что-то, так, чтобы иметь надежду на то, что дочки не умрут с голоду или от воспаления легких до моего приезда. Слава Богу, что я могу выйти в море и заработать для них денег. А если я встречу где их отца, я отрежу ему его штуку, чтобы насадить на крючок вместо червя. Пускай-ка он за ним поныряет, так, Наташка?

Чайка захихикала, но тут же, спохватившись, с серьезным видом заглянула Аркадию в глаза. Надо быть осторожнее, он читает мысли!

— Поверьте, не припомню такой ситуации, в которой чувствовал бы себя большим дураком, чем сейчас.

Ладонями Лидия провела по подолу, разглаживая несуществующие складки.

— Ну что ты знаешь о своих товарищах по команде? Например, о Динке ты хоть что-нибудь знаешь?

И вновь Аркадий удивился.

— Красивая… — Он не закончил.

— В четырнадцать ее выдали замуж за алкоголика, — продолжала Лидия, — за шофера такси. Но если ее Махмед попадет в ЛТП, его на пять лет лишат водительских прав, и вот она достает ему на черном рынке антабус. Нигде в Казахстане она таких денег не заработает, вот и приезжает сюда. Наташина соседка по каюте, пожилая такая, Елизавета Федоровна Мальцева, сидит целыми днями и шьет. Ее муж служил по хозяйственной части на каком-то теплоходе на Черном море. Вздумал на свое горе позабавиться как-то с пассажиркой, а та возьми да обвини его в изнасиловании. Пятнадцать лет лагерей. А Елизавета живет теперь на валерьянке. Увидишь, на берегу она будет искать валиум, это то же самое. Так вот, товарищ. Вокруг тебя слабый пол, женщины с прошлым, потаскухи.

— Я никогда так не говорил.

Первой Зину назвала шлюхой Наташа, но Аркадий тут же подумал, что спорить сейчас никакого смысла не было. Он оставил мысль о всякой попытке подчинить себе ситуацию. Уже давно у него было такое чувство, что, хотя лучшими милицейскими работниками, бесспорно, являлись мужчины, зато в работе следователя пальму первенства должно было отдать женщинам. Каждая из них была следователем на свой лад. Складывая воедино мелкие факты на основе собственной интуиции, рыская во всех направлениях сразу, они часто добивались лучших результатов, чем мужчины, привыкшие брать нахрапом, идти напролом.

— Его больше интересуют американцы, — вставила Наташа. — На палубе из-за этого над нами издевалась Сьюзен.

— Он что, болен, что ли? — обратилась к ней Лидия.

Аркадий так привык к тому, что его постоянно трясло, что уже и не замечал этого.

— Он совсем не думает о себе, — объяснила ей Наташа. — Ходит, куда не надо, спрашивает, чего не надо. Хочет знать про Зину и офицеров.

— Каких офицеров? — спросила Лидия.

Защищаясь, Аркадий произнес:

— В разговоре с Наташей я упомянул только, что некоторые офицеры спят кое с кем из команды.

— Это все досужие сплетни. — Лидия подлила в его стакан. — Мы, бывает, по полгода живем на судне вместе. Мы проводим здесь больше времени, чем со своими семьями. Конечно, устанавливаются какие-то отношения, ведь все мы люди. Все нормальные. А вот если ты начнешь в свои рапорта писать такие вещи, ты запросто можешь погубить людей. Имя, попавшее на бумагу, уже не сотрешь. Со стороны это все выглядит некрасиво. Расследование по делу Зины может бросить тень на всю команду. Тебе ясно, что я имею в виду?

— Начинаю понимать.

— Он начинает понимать, — подтвердила Наташа.

— Вы имеете в виду и ваше имя?

— Всякий знает, чем занимается буфетчица, — ответила ему Лидия. — Я отвечаю за питание офицеров, убираю каюту капитана, дарю ему минуты счастья. Такова традиция. Я знала о ней с самого начала. Знают об этом и в министерстве рыбного хозяйства. И жена капитана знает. Ведь если б я не заботилась о нем на борту, он бы изнасиловал ее прямо у дверей квартиры. У других старших офицеров имеются в распоряжении другие… возможности. Все это делает нас просто человечными, но никак не преступниками. И поэтому если хотя бы намек на такую нашу жизнь появится в твоих рапортах, министерство и жены на берегу, которые предпочитают молиться на фотографии своих мужей вместо того, чтобы поработать рядом с ними на борту «Полярной звезды» хотя бы сезон, начнут требовать наших голов.

С кокетством Лидия поднесла свою рюмку к губам.

— С Зиной все сложнее. Вовсе она не проститутка, просто для нее переспать с человеком ровным счетом ничего не значило. Не будило в ней никаких чувств. Не думаю, чтобы она с кем-то переспала больше чем раз, такой уж она была. Естественно, как только я поняла, что происходит, я постаралась принять меры к тому, чтобы свести на нет все искушения.

— То есть? — спросил Аркадий.

— Она была официанткой у офицеров, я отправила ее в столовую для команды.

— По-моему, это только расширило круг соблазняемых.

— Как бы то ни было, она помешалась на американцах, так что, как видишь, тут и вовсе нет нужды упоминать о наших добропорядочных согражданах.

— Помешалась на американцах или на ком-либо одном из них? — уточнил Аркадий.

— Заметили, как он все схватывает! — гордо произнесла Наташа.

— Разве можно что-то наверняка сказать о Зине? — уклончиво ответила Лидия.

Аркадий легонько постукивал кончиками пальцев по голове, как бы вызывая мысль наружу. Он понял то, к чему подводила его исподволь Лидия: ни в коем случае не упоминать имени офицеров «Полярной звезды» ни в каких рапортах. Но никак он не мог постичь, для чего ей нужно предупреждать его.

— Он размышляет, — сказала Наташа.

По-видимому, новый приступ головной боли ему удалось отогнать.

— Вы ходили на танцы? — задал он Лидии новый вопрос.

— Нет. В тот вечер мне нужно было накрыть стол для американцев в кают-компании. Колбаска, огурчики, всякие деликатесы, которых у них на судне нет. Мы были слишком заняты, чтобы думать о танцах.

— Мы?

— Капитан Марчук, капитан Морган, капитан Торвальд и я. Команды американцев пошли танцевать, а капитаны сидели над картами. Я подавала и убирала со стола.

— Весь вечер?

— Да. Нет, разок я все же выходила — покурить на палубе.

Аркадий вспомнил, что Скиба видел, как она расхаживала в средней части судна в 11.15 вечера.

— Вас видели.

Лидия пришла в волнение, начала хлопать ресницами, вздохнула полной, высокой грудью.

— Это ничего не значит, я уверена. Я видела Сьюзен на корме, у поручня.

— Как она была одета?

Вопрос удивил Лидию.

— В белую блузку и джинсы, по-моему.

— А Зина, во что была одета она?

— Белая блузка и голубые брюки.

— Значит, Зину вы тоже видели?

Лидия моргнула, как человек, сделавший неожиданный для него самого шаг.

— Да.

— Где?

— На кормовой палубе.

— А они вас видели?

— Не думаю.

— Вы оказались достаточно близко к ним ночью, для того, чтобы рассмотреть, во что обе одеты, и говорите, что ни одна из них вас не заметила?

— У меня отличное зрение. Капитан все время говорит, что ему нужен хоть один офицер с такими же зоркими глазами, как у меня.

— Сколько раз вы выходили в море вместе с капитаном Марчуком?

В замечательных глазах ее как бы вспыхнули свечи.

— Это мой третий рейс с Виктором Сергеевичем. Еще во время нашего первого рейса он стал главным капитаном флотилии. Во втором рейсе он перевыполнил план на сорок процентов и стал Героем Социалистического Труда. Его избрали делегатом на съезд партии. В Москве знают его, там у них на него большие виды.

Аркадий допил вино и поднялся на ноги; они все еще были слабыми, но служить ему не отказывались. Мозги наконец-то заработали.

— Спасибо вам.

— Может, достать копченой рыбки, еще вина? — предложила Лидия. — Поужинали бы.

Он с опаской сделал пару шагов. Через порог, пожалуй, переберется.

— Аркадий, — позвал сзади Наташин голос, — будь осторожен, когда соберешься бросить первый камень.

На мостике было темно, светились только огоньки приборов: экраны радара и дальней гиперболической радионавигации, шкалы всеволновых радиоприемников, зеленым отсвечивала стеклянная сфера гирокомпаса, белел круглый диск машинного телеграфа. На своих местах стояли две фигуры наблюдателей: по правому и по левому борту. Сам Марчук посматривал в окошко правого борта, рулевой, положив руки на руль, ждал команд. До Аркадия только сейчас начало доходить, насколько «Полярная звезда» автономна в своем управлении: судно давно уже шло по заданному курсу под негромкие задумчивые щелчки автопилота. Светящиеся цифры на экранах и дисплеях несли в себе массу информации о плавучей фабрике, медленно продвигающейся в ночи.

— Ренько, — Марчук заметил Аркадия, — тебя ищет Буковский. Говорит, что ты не докладывал ему.

— Я найду его. Товарищ капитан, мы можем поговорить?

Аркадий скорее почувствовал, чем увидел, как рулевой окаменел от изумления: рабочие из цехов не поднимаются на капитанский мостик без приглашения.

— Оставьте нас, — услышал вдруг рулевой приказ капитана.

— Но…

Согласно правилам, на мостике постоянно должны были находиться два офицера или офицер и рулевой.

— Все в порядке, — уверил его Марчук. — Здесь останусь я. Матрос Ренько посмотрит за небесами и за водой, так что никаких бед с нами не приключится.

Закрыв за рулевым дверь, Марчук убедился, что в навигационной рубке больше никого, кроме них двоих, не было, и встал у руля. На перегородке за его спиной находился щит пожарной сигнализации и системы предупреждения о радиационной опасности — на случай войны. Когда раздавался щелчок автопилота, рулевое колесо едва заметно поворачивалось, корректируя курс судна.

— Вы спали с Зиной Патиашвили?

Какое-то время Марчук молчал. Огромные дворники сметали со стекла рубки снег, Аркадий видел якорные лебедки, а по бокам от них невысокие причудливые башенки — это были бухты троса, уложенного витками против часовой стрелки. Прямо по курсу, в луче мощного прожектора стояла сплошная стена снега. В рубке было холодно, Аркадия опять начинало трясти. Экран радара в капитанской панели, видимо как и сам радар, был японского производства — на корпусе виднелась надпись: «Форуна». По экрану туда-сюда метался прерывистый — из-за снега — лучик, высвечивающий две точки — «Орел» и «Веселая Джейн», как решил Аркадий. Но эхолот был все же советским — «Кальмар». Согласно его показаниям, «Полярная звезда» делала четырнадцать узлов относительно дна, а это означало, что старому судну помогало море. По условиям совместного лова, советским судам не разрешалось пользоваться эхолотами в американских водах, но какой же капитан будет вести корабль вслепую, когда американцев рядом на мостике нет.

— Так вот как ты ведешь расследование? — спросил его Марчук. — С помощью диких обвинений?

— В условиях крайнего недостатка времени — приходится.

— Я слышал, ты взял Чайковскую в помощники. Странный выбор.

— Не более странный, чем тот, который сделали вы, выбрав меня.

— Там на полке — сигареты. Прикури мне одну.

«Мальборо». Пока Аркадий прикуривал, капитан смотрел сквозь пламя спички на его лицо. Было нечто пугающее в том, что такого сильного человека била дрожь.

— У тебя лихорадка?

— Простуда.

— Слава называет тебя и Наташу «парой чертей», что ты на это скажешь?

— Славе может понадобиться пара чертей.

— Наташа говорила что-нибудь обо мне?

— Она познакомила меня с Лидой.

— Тебе Лида сказала? — Марчук встревожился.

— Сама о том не подозревая.

Аркадий дунул на спичку и подошел к окошку, где монотонно качались влево-вправо дворники. Снег пришел вслед за туманом. Туман был, так сказать, мыслью, снег — действием.

— Она слышала, что я расспрашивал о Зине и офицерах. Ее беспокоила ваша репутация, и поэтому она сразу же поведала мне, что у вас уже есть свой человек — она сама. Для чего она это сделала? Как она же сказала, все, в том числе и ваша жена, знают, что вы спите с буфетчицей. Даже я знал об этом. Она хотела остановить поток вопросов, она ради вас просто бросилась под поезд.

— Тогда вы занимаетесь гаданием.

— Я занимался гаданием. Так когда вы спали с Зиной?

Рулевое колесо чуть повернулось вправо, влево и еще раз влево. Эхолот указывал глубину в десять фатомов*. Какое мелкое это море.

></emphasis>

* Единица измерения глубины. 1 фатом равен одной морской сажени (примерно 6 футов). — Прим. пер.

Марчук то ли закашлялся, то ли засмеялся.

— В порту. Я надолго заторчал там, пока траулер был на ремонте. Обычно, знаешь, я бываю довольно занят в таких случаях, в доках — одно дерьмо: то листы для корпуса негодного качества, то со сваркой не ладится, то опоры для оборудования пойдут трещинами. Лучшее качество идет военным морякам, вот и приходится целыми днями улещивать их ради хороших бронзовых втулок, меди, электрогенераторов. Так вот и кручусь.

В общем, тоска смертная, а тут еще и жена в Киев уехала. Вышла типичная сентиментальная история. С одним моим военным дружком — он все хотел побывать в настоящем морском кабаке — мы отправились в «Золотой Рог». Зина была там официанткой, мы все махали ей рукой. После того как мой друг нажрался достаточно для того, чтобы отправиться в постель, я, проводив его, вернулся назад. Это был первый и единственный раз, я даже не знал ее фамилии. Ты не можешь себе представить, как я удивился, увидев ее у себя на борту.

— Она просилась на «Полярную звезду»?

— Просилась, но от капитана это не зависит.

Это было похоже на правду. Даже если Марчук и помог устроиться ей на судно, подумал Аркадий, то вряд ли он распорядился поставить Зину под бдительное око Лидии Таратуты.

— Вы видели Зину в тот вечер, когда были танцы?

— Я находился в кают-компании, ждал за накрытым столом американских рыбаков.

— Откуда?

— С «Орла» и «Веселой Джейн». Команды отправились на танцы, а капитаны собрались поспорить над морскими картами.

— Противоборство мнений?

— Иначе мы не были бы капитанами. Да и квалификация у нас разная. Наш учится шесть лет в академии, потом плавает два года помощником на мелководье, потом еще два года помощником в обычном плавании и только после этого становится полноценным капитаном. Конечно, всегда найдется кто-то, я не буду упоминать имен, кому министерский папа помог сделать карьеру, но таких немного. Наш капитан, как правило, подготовлен в навигации, электронике, знает толк в судостроении, разбирается в законодательстве. А американец покупает судно и становится автоматически капитаном. Тут все дело в том, что, когда мы выйдем из Датч-Харбора, нам придется идти навстречу ледяному полю. Там берут хорошую рыбу, но ты должен знать, что делаешь, — обстановка там довольно сложная.

— И Лидия все время была с вами?

— Все время.

Мысль о встрече со льдами Аркадию пришлась не по вкусу. Небо затягивал туман. Белые глыбы льда в воде, белесая изморось в воздухе — простора для взгляда не оставалось совсем. И — холод. Холод Аркадий ненавидел.

— Далеко ли от кают-компании до кормы?

— Около ста метров. Пора бы уже знать.

— Я знаю, это-то меня и сбивает с толку. Лидия говорит, что зашла из кают-компании сюда, в рулевую, и увидела Зину, стоявшую на корме. Но ведь отсюда кормы не видно, даже с ее острыми глазами не углядишь. Чтобы увидеть, нужно пройти. Туда-обратно это составит двести метров. Значит, выйдя покурить, Лидия прошла их, чтобы посмотреть на свою молодую соперницу, которая той же ночью взяла и погибла. Для чего Лидии было нужно это делать?

— Может, она просто дура?

— Нет. Я думаю, она вас любит.

Марчук молчал. Дворники все так же методично скользили по стеклу. Усилившийся снегопад чуть сглаживал поверхность моря, «Полярная звезда» без натуги шла все дальше в ночь.

— Она пошла за мной, — сказал Марчук. — У себя под дверью я нашел записку, в ней говорилось, что Зина хочет поговорить со мной. «Встретимся на корме в 11», — вот что она мне написала.

— Зина написала?

— Я узнал ее почерк.

— Значит, были записки и до этого.

— Да, раз или два. Лидия их перехватывала. Женщины это чувствуют, нет, просто знают. А Лидия еще более ревнива, чем моя жена. Как бы там ни было, все, что Зина хотела узнать, это с кем она отправится на берег в Датч-Харборе. Ей не хотелось идти в компании с какими-нибудь старухами. Я ей сказал, что списки составляет Воловой, а не я.

— Ту ночь во Владивостоке вы провели у Зины дома?

— Не мог же я привести ее к себе домой.

— Опишите мне ее квартиру.

— Квартирка на Русской улице. Уютная: африканские маски, японские гравюры, ружья на стенах. Она жила там с каким-то парнем, который в то время был в отъезде. Мне, конечно, нужно было бы доложить об оружии куда следует, но как бы я объяснил им причину своего появления в квартире? Хорошие разговоры пошли бы по нашему Управлению: главный капитан флотилии закладывает мужика бабы, с которой переспал. Не пойму, что меня заставляет рассказывать все это тебе.

— Вы же можете от всего отказаться впоследствии. Поэтому-то вы и выбрали меня: если я обнаружу что-то такое, что придется вам не по вкусу, вы запросто сможете дезавуировать это. Чего я сам никак не могу понять, так это почему вам вообще понадобилось какое-то расследование, если вы знали, что все эти некрасивые истории могут всплыть на поверхность. Вы перепугались, или это была просто глупость?

Молчание длилось так долго, что Аркадию показалось, будто Марчук не слышал вопроса. Что же касается женщин, то не он первый, не он и последний.

Когда капитан наконец заговорил, голос его прерывался от чувства отвращения к самому себе.

— Я скажу тебе почему. Два года назад я был капитаном на траулере в Японском море. Стояла ночь, погода отвратительная, ветер девяти баллов. Я вовсю старался выбрать план — меня только что сделали главным капитаном. В общем, я послал команду на палубу. И тут в борт ударила волна. Случается такое. Когда она проходит, ты пересчитываешь тех, кого не смыло. Мы не досчитались одного рыбака. Сапоги остались на палубе, а его и следа нет. Смыло? По сходням? Не знаю. Конечно, судно остановили, начали искать. Ночью, в волнах, в ледяной воде, он должен был погибнуть через несколько минут от переохлаждения организма. Или же хлебнул сразу столько, что прямиком отправился на дно. Больше мы его не видели. Я дал радиограмму в Управление флота во Владивосток, сообщил о гибели члена команды. Мне приказали продолжать поиски, а также обыскать судно на предмет пропажи спасательных жилетов, кругов и всего, что может плавать. Полдня мы утюжили воду во всех направлениях, всматриваясь в каждый пучок водорослей, люди обшарили все уголки траулера, пересчитали жилеты, буйки, бочонки. И только после того, как я доложил в Управление, что ничего не пропало, нам разрешили продолжить лов. Прямо мне никто ничего не сказал, но все было ясно и без слов: японский берег был от нас всего в двадцати морских милях. Для мудрых голов в Управлении не было ничего невозможного в том, что человек собирался стать перебежчиком, что он решил темной ночью в непогоду преодолеть вплавь двадцать миль ледяной воды. Какая чушь! И я должен был приказать его друзьям искать тело не для того, чтобы найти его, передать семье, похоронить по-человечески, а для того, чтобы убедиться в том, что он не бежал. Как будто мы все — зэки. Я был вынужден это сделать, но потом я дал себе слово, что никогда больше не отдам команду на милость Владивостока. Значит, Зина была не подарок? Так я — тоже. Вот ты и выясни, что произошло.

— Ради команды?

— Да.

— Далеко еще до Датч-Харбора?

— Десять часов.

— Если вы хотите сделать что-то для команды, разрешите им всем сойти на берег. За десять часов я ничего не узнаю.

— Я пошел на компромисс с Воловым, имея в виду тебя. Он все же первый помощник. Ты слышал, что он сказал.

— Но вы — капитан. Если вы захотите, чтобы ваша команда сошла на берег, вы сделаете это.

Марчук молчал. В губах вместо сигареты он держал уже обуглившийся фильтр.

— Продолжай искать, — выговорил он наконец. — Может, что-нибудь и найдешь.

По внешней лестнице Аркадий спустился с мостика. Снаружи Марчук казался прикованным к рулевому колесу.

Глава 16

Когда Аркадий добрался до своей каюты, его уже так трясло, что он решил принять радикальные меры. Взяв полотенце, он спустился на палубу ниже, в небольшую раздевалку, где по стенам висели крючки для одежды и плакатик: «Порядочный гражданин уважает собственность других». Под плакатиком от руки было написано: Денные вещи берите с собой».

С ножом, спрятанным в полотенце, Аркадий вошел в баньку. Для «Полярной звезды» банька была немыслимой роскошью. Оборудовала ее команда, и, хотя размерами банька была чуть больше телефонной будки, на ее отделку пошли настоящие кедровые доски. В углу — несколько крупных валунов, под которыми проходили трубы с горячим паром, ведерко и ковшик, тоже из кедра. В воздухе уже висел густой парок. С полка свисали две пары чьих-то ног, слишком тощих, чтобы принадлежать убийцам.

В московских Сандунах или в сибирской бане по-черному — какая разница — российский человек уверен, что нет лучшего средства от всех хвороб, чем хорошая банька. С помощью веника и пара излечиваются и простуды, и артриты, и нервные заболевания, а для похмелья банька — первое дело. На «Полярной звезде» она никогда не пустовала.

Поры Аркадия расширились, на лбу и груди выступили крупные капли пота. Хотя ноги и руки еще не совсем хорошо повиновались ему, сильно обморозиться он не успел. Как только он избавится от трясучки, мысли придут в порядок, голова заработает яснее.

Ковшиком Аркадий плеснул на валуны. Из серых они стали на мгновение черными, но тут же обсохли; горячий пар в помещении стал еще более плотным. На полу лежал березовый веник: им так здорово выгонять из себя излишки спиртного и всякие хвори, но Аркадий никогда не верил в целительность самоистязания, пусть даже и по рецепту врача.

— Собираешься что-нибудь брать в магазине? — донеслась до него сквозь пар английская фраза. Голос принадлежал Ланцу, наблюдателю от американцев. — К черту все, мы идем прямиком в Датч-Харбор. Другие посудины предпочитают ходить в Колумбию или Байю.

— Если только пиво, — ответил ему Дэй, странный тип.

— Не хочешь попробовать травки? Из трубки? Сильна штучка, моментально раскручивает.

— Ну уж спасибо.

— Боишься? Могу сделать тебе замес, выглядит, как обычная сигарета.

— Да я даже не курю. А потом, я собираюсь вернуться в колледж. Не хочу превращаться в наркомана здесь, на Юконе. Нет уж.

— Вот зануда, — проговорил Ланц, когда Дэй, выйдя из облака пара, скрылся за дверью.

Судя по звуку, Ланц высморкался в полотенце. Медленно сполз с полка. Он был кожа да кости, походя на бледную, с длинными конечностями саламандру.

— О, гляньте-ка, кто это подкрадывается тут к людям, чтобы подслушать. Ну что, Ренько, готовишься промотать свои доллары в Датч-Харборе?

— Не думаю, что сойду на берег.

— И никто не сойдет. Говорят, это благодаря твоим выкрутасам.

— Может быть.

— А еще я слышал, что даже если и сойдут, то уж точно без тебя. Так кто же ты, Ренько: полицейский или заключенный?

— Завидная это работенка — идти на траулере к американским берегам.

— Да, если тебя отпускают на берег, а не держат взаперти на борту. Бедный товарищ Ренько.

— Похоже, я много теряю.

— Похоже, тебе много нужно. А на самом деле тебе остается только гулять по палубе и ждать, что кто-нибудь сжалится и принесет тебе пачку сигарет. Очень патетично.

— Очень.

— Я куплю тебе чего-нибудь сладенького, жвачки, что ли. Ты же, видимо, ради этого и устраивался сюда.

Дверь за Ланцем закрылась, Аркадий плеснул еще воды на камни и вновь улегся на лавке. То, что даже американцам было ясно, в какой переплет он попал, испугало его.

Но еще больше его пугала непостижимость происшедшего. Неужели Зина ушла с танцев только для того, чтобы узнать у Марчука, с кем ей отправляться на берег? Бессмыслица. И после этого она осталась на корме. По записям Скибы и Слезко выходило, что Лидия ходила по средней палубе в 11.15, а Зина в это время была еще жива, стояла у поручней на корме. Это было за пятнадцать минут до того, как Ридли вернулся на «Орел», и за пятьдесят пять минут до отхода американского судна. Зина была слишком умна для того, чтобы бежать в таких условиях. Владивосток бы потребовал провести на обоих американских судах обыск, и компания, наполовину советская, согласилась бы. После рассказа Марчука стало ясно, что для того, чтобы не возникло подозрений в побеге с корабля, необходимы два условия: американцам нужно находиться на расстоянии, исключающем возможность добраться до них вплавь, а с «Полярной звезды» не должно пропасть ничего из вспомогательных плавсредств. Так если бегство было невозможным, чего в таком случае хотела Зина?

Ему вдруг захотелось пива. Сахалинские траулеры занимались выгодным бизнесом, подбирая ящики с пивом, которые японцы привязывали к крабовым ловушкам, и оставляя им взамен упаковки с лососевой икрой. Вот такого бы пива, холодного, как море, из которого его выловили, Аркадий сейчас бы выпил с удовольствием, не то что той теплой бурды, которую варил Обидин.

Дверь открылась. Сквозь густой пар Аркадию показалось, что на вошедшем были ботинки. Крупное тело обнажено, если не считать полотенца вокруг бедер. Обуви на нем не было никакой: ноги темно-синие, почти лиловые от густой татуировки, выполненной в виде каких-то пышных вьющихся зарослей, из которых пальцы выступали звериной лапой. Поднимавшийся до колен рисунок делал мужчину похожим на какое-то мифическое существо. Ученый назвал бы его мезоморфом. Фигура его была подобранной, мускулистой и широкогрудой. Старые татуировки кое-где уже выцвели, но Аркадий еще довольно ясно мог рассмотреть на обеих ногах мужчины двух обвитых цепью грудастых красавиц, взбирающихся по его бедрам выше, туда, где из-под края полотенца выбивались языки красного пламени. На правой стороне грудной клетки — кровоточащая рана с именем Христа, на левой — ястреб, держащий в когтях сердце. Кожа на груди изуродована огромным рубцом: явная работа лагерной администрации. Когда она видела на теле заключенного что-то, что ей не нравилось, рисунок выжигался с помощью марганцовокислого калия. По рукам мужчины спускались зеленые рукава в виде драконов на правой и названий тюрем, лагерей, пересылок на левой: Владимир, Ташкент, Потьма, Сосновка, Колыма, Магадан и еще и еще — свидетельство огромного жизненного опыта. Свободны от татуировки были только кисти рук и шея, так что в целом вид был такой, будто человек одет в темный костюм, либо, когда пар сгущался, казалось, что голова и ладони существовали отдельно от тела. А человеку знающему сразу становилось ясно, кто стоит перед ним: урка или профессиональный преступник.

Это был тралмастер Карп Коробец. Он широко улыбнулся Аркадию и произнес:

— Ты похож на дерьмо.

— Мы знакомы, — дошло до сознания Аркадия чуть раньше, чем он выпалил.

— Уже двенадцать лет. Еще в столовой, когда ты начал задавать вопросы, я сказал себе: «Ренько, Ренько — знакомая фамилия».

— Статья 146, вооруженный грабеж.

— Ты хотел подвести меня под вышку за убийство, — напомнил ему Коробец.

Теперь память Аркадия работала как часы. Двенадцать лет назад Карп, тогда огромный рыхлый парень, работал с проститутками, бывшими вдвое старше его самого, в Марьиной Роще. Между проститутками и милицией обычно выдерживалось негласное соглашение, особенно в те времена, когда признано было, что проституции в социалистическом обществе существовать не может. Но дело было в том, что парень начал грабить клиентов своих подруг, не давая тем времени даже надеть штаны. Один из них, ветеран, увешанный медалями, стал сопротивляться, и Карпу пришлось успокоить его молотком навсегда. В те годы волосы его были светлее и длиннее, чем сейчас, чуть завиваясь вокруг ушей. Аркадий присутствовал на суде, давал показания как старший следователь отдела убийств. Карпа он не узнал и еще по одной причине — лицо его здорово изменилось, линия волос начиналась гораздо ниже, чем прежде. Если зэк наносил поперек лба какую-нибудь надпись, подобную «Раб СССР», кожу в лагерях удаляли хирургическим путем, стягивали ее затем вниз; у некоторых волосы начинали расти чуть ли не от бровей.

— Что у тебя тут было? — спросил Аркадий, указывая на лоб тралмастера.

— «Коммунисты пьют кровь народную».

— Во весь лоб? — Даже видавший виды Аркадий удивился. Перевел взгляд на его грудь. — А здесь?

— «Партия = Смерть». В Сосновке ее выжгли кислотой. Тогда я написал «Партия — б…». После того как они выжгли и это, кожа слишком истончилась, чтобы писать еще что-то.

— Короткая у тебя получилась карьера. Ну что ж, Пушкин тоже умер молодым.

Карп отмахнулся от пара. Темно-голубые глаза его лежали в глубокой складке. Пятерней взъерошил волосы: длинные сверху, короткие по бокам, по-советски. Тело же принадлежало неандертальцу. Перепачканному чернилами неандертальцу.

— Должен сказать тебе спасибо, — проговорил Коробец, — в Сосновке мне дали специальность.

— Спасибо не мне. Благодари тех, кого ты грабил и избивал, тех, кто опознал тебя.

— Мы делали там корпуса для телевизоров и радиоприемников. У тебя никогда не было «Мелодии»? А то, может, я ее вот этими руками… Конечно, это было давно, задолго до того, как я зажил нормально. Странная штука жизнь, а? Теперь я — матрос первого класса, а ты — второго. И я — твой старший.

— Странная штука море.

— Вот уж кого я не думал встретить на «Полярной звезде». Что же случилось со всемогущим старшим следователем?

— Странная штука земля.

— Теперь для тебя все странно. Так всегда бывает, когда теряешь свое кресло вместе с партбилетом. Скажи мне, чем это ты тут занимаешься? Что ты делаешь здесь по приказу так называемого инженера-электрика?

— Делаю кое-что для капитана.

— Е… я твоего капитана. Ты что здесь, в Москве что ли? На «Полярной звезде» всего десяток начальников, все остальное — команда. У нас своя система, свои дела мы решаем сами. Я решаю. С чего это ты интересуешься Зиной Патиашвили?

— Произошел несчастный случай.

— Знаю, я сам нашел ее. Если это просто несчастный случай, зачем же ты лезешь?

— У меня есть опыт, ты знаешь. Что ты можешь сказать о Зине?

— «Она была честной труженицей. Коллектив понес большую утрату». — Карп расплылся в улыбке, во рту у него блеснуло золото. — Как видишь, и я научился произносить всю эту чушь.

Аркадий поднялся с лавки. Глаза их оказались на одном уровне. Карп выглядел мощнее Аркадий неторопливо сказал:

— Я был дурак, что не узнал тебя первым. А ты дурак еще больший, если уж сказал, кто ты такой.

Карп выглядел обиженным.

— Я-то думал, что тебе приятно будет узнать, как я перевоспитался и стал образцовым рабочим. Думал, мы станем друзьями, а вот ты ничуть не изменился.

С видом, что он прощает Аркадия, Коробец придвинулся к нему вплотную, желая дать совет.

— Был у нас в лагере парень, он напоминал мне тебя. Политический. Какой-то офицер, который отказался вести свой танк в Чехословакию против контрреволюции, или что-то в этом роде. Я был старшим в бараке, а он не подчинялся приказам, думал, что он — командир. И вот однажды нас повели на железнодорожную ветку грузить лес на платформы. Здоровый коллективный труд на тридцатиградусном морозе. Самое опасное — это когда ты уже загрузил платформу: стволы могут вдруг покатиться и рухнуть. Понимаешь, странно: этот офицер был единственным из нас с образованием, и даже его образование не спасло его от несчастного случая, да и тот приключился как-то дико. Как он успел потом рассказать, его затащили в кузов грузовика, и кто-то рукояткой топора переломал ему руки, ноги, пальцы — все, чем можно работать. Представляешь? Ты видел всяких мертвяков, знаешь, сколько у человека костей. А потом с ним случилось такое… Такое бывает, когда совершаешь ошибку и лес с платформы катится на тебя. Он сошел с ума. А умер не от переломов, нет, умер от разрыва селезенки, и я думаю, что он сам был этому рад: разве можно жить, будучи разбитым, как яйцо? Вспомнил я сейчас о нем только потому, что чем-то он походил на тебя, а судно в море — это такая опасная штука… Вот что я хотел сказать тебе. Будь поосторожнее. — Карп направился к выходу. — Учись плавать.

Аркадия опять затрясло, и еще сильнее, чем прежде. Было ли ему так страшно, когда он работал следователем? Может, путь из Москвы сюда он и проделал для того только, чтобы встретиться с Карпом Коробцом? Как же так он не узнал его? Имя не такое уж частое. А с другой стороны, узнала бы его сейчас родная мать?

Тралмастер был один из тех людей, кто швырнул его в морозильник. Так подсказывало Аркадию его содрогающееся тело. Трое тащили, один позади и один впереди, это был Карп и его бригада, организованный коллектив, победители социалистического соревнования.

Аркадия вновь прошиб пот, принеся с собой состояние жуткого страха. Карп был ненормальным. И никакой вялотекущей шизофрении». Но неглуп: пока у Аркадия было хоть подобие какой-то власти, сидел и носа не высовывал.

Что он сказал и о чем умолчал? Ни слова не произнес о морозильнике; да и с чего бы? Но и про Датч-Харбор тоже ни слова. Всех волновало, разрешат ли сойти на берег. А Карпа — нет; ему захотелось узнать насчет Гесса. Больше всего ему хотелось посеять вокруг ужас, и это удалось.

Дверь в баньку вновь открылась. Увидев темную ногу, Аркадий схватился за нож. Прохладный воздух из двери чуть рассеял пар, Аркадий увидел, что темная нога была обута в кроссовку, синюю кроссовку «Рибок».

— Слава?

Третий помощник в раздражении отмахивался от редеющего пара.

— Ренько, я уже обыскался тебя. Я обнаружил ее! Я обнаружил записку!

Голова Аркадия все еще была занята мыслями о Карпе.

— Что? О чем ты говоришь?

— Пока ты там спал и расслаблялся в баньке, я нашел записку Зины Патиашвили. Она ее написала-таки. — Возбужденное лицо Славы белело в тумане. — Предсмертная записка! Это же здорова. Мы идем в порт.

Часть II

ЗЕМЛЯ

Глава 17

Датч-Харбор окружала зеленая цепь холмов, густо покрытых травой. Деревьев не было, только отдельные кустики возвышались над землей, но, когда дул ветер, трава приходила в движение, по холмам шли зеленые волны.

Островок назывался Уналашка. По одну сторону залива располагалась одноименная алеутская деревенька, ряд домиков вдоль берега. Последней постройкой в этом ряду была сложенная из бревен православная церквушка. Сам городок Датч-Харбор Аркадию видно не было: его закрывали от глаза резервуары с горючим. Городок располагался за волноломом, защищавшим грузовой док, где на земле в беспорядке валялись ржавые траловые заслонки, насосы, рядами стояли полутонные клетки, называемые крабовыми ловушками. Дальше в воду уходил пирс с привязанными к нему рыболовецкими катерами и возвышающимся среди них довольно большим судном, превращенным в местную консервную фабрику. В борта судна упирался частокол свай. Ближе к горизонту холмы Уналашки переходили в остроконечные пики древних вулканов, местами покрытые снегом.

Странно, подумал Аркадий, как быстро глаза начинают томиться от отсутствия цвета. В облаках кое-где были разрывы, так что по заливу тут и там гуляли солнечные пятна. На фоне далеких гор в воздухе видны были буревестники, время от времени камнем падавшие в воду. Выше над ними медленно кружили орлы, изучая острыми глазами «Полярную звезду». Даже на большой высоте была заметна их великолепная раскраска, гордая белоснежная голова. Птицы, похоже, были полны чувства, что они правят миром.

Американцы уже добрались до берега в лоцманском ботике. Сьюзен направлялась домой в подаренном ей рыбацком свитере, украшенном дюжиной значков. Покидая судно, она раздавала поцелуи налево и направо с щедростью узника, выпущенного наконец на свободу. В отошедшем от берега лоцманском ботике сидел уже какой-то новичок и прижимал к груди чемоданчик со ста тысячами долларов — деньгами «Полярной звезды», отпущенными ей для захода в порт. Команда терпеливо ждала, пока в капитанской каюте банкноты будут пересчитаны.

После четырех месяцев адского труда выстроившиеся в ряд товарищи Аркадия медленно продвигались к спасательной шлюпке, которая должна была перенести их и их доллары в Датч-Харбор, вожделенную цель всех мытарств. Хотя по ним этого и не скажешь. Работник советского плавзавода, одетый для случая, вовсе не обязательно должен быть еще и выбрит. Он вычистит ботинки, зачешет волосы назад, наденет спортивную куртку, пусть даже рукава ее и коротковаты. Напустит самую невыразительную мину, и не только ради Волового, но, прежде всего, ради себя, так что все его нетерпение можно распознать лишь по осторожно суженным глазам.

Но и тут бывают исключения. Спрятавшись под полями сплющенной деревенской шляпы, Обидин устремил свой взор на видневшуюся вдали церквушку. Коля Мер набил свои карманы картонными коробочками, он поглядывал на холмы с той же жадностью, что и Дарвин когда-то на Галапагосские острова. Женщины надели свои самые лучшие хлопчатобумажные платья, утеплившись слоями обычных свитеров или кроличьими шубками. Их лица тоже были холодны и равнодушны до той поры, пока женщины не начинали переглядываться и нервно хихикать, оборачиваться и махать рукой Наташе, стоявшей рядом с Аркадием на верхней палубе.

Щеки Наташи были почти так же красны, как и помада на ее губах. В волосах — два высоких гребня вместо обычного одного, видимо, в Датч-Харборе плохо с расческами.

— Я первый раз в Америке, — сказала она Аркадию. — Не очень-то здесь все отличается от Союза. Ты же ведь раньше был в Штатах. Где?

— В Нью-Йорке.

— Там все по-другому.

Аркадий ответил не сразу.

— Да.

— Значит, ты поднялся сюда, чтобы проводить меня?

В своем волнении Наташа готова была полететь через волны к нетерпеливо ожидающим ее прилавкам магазинов. Вообще-то Аркадий вышел посмотреть, сойдет ли на берег Карп. Пока его видно не было.

— Сказать тебе спасибо и проводить тебя.

— Это всего на несколько часов.

— Все равно.

Она опустила глаза, голос чуть дрогнул.

— Мне очень много дала работа с вами, Аркадий Кириллович. Можно мне называть вас Аркадий Кириллович?

— Ради Бога.

— Вы оказались вовсе не таким глупым, как я думала.

— Спасибо.

— Мы все пришли к утешительному выводу, — сказала она.

— Да, капитан объявил, что расследование официально прекращено. Может, его и во Владивостоке не возобновят.

— Как здорово, что третий помощник нашел эту записку.

— Лучше, чем здорово, в это просто не верится, — проговорил Аркадий, отчетливо помня, что он осматривал Зинину постель очень внимательно и под матрасом смотрел тоже, прежде чем именно там Буковский обнаружил записку.

— Наташа! — продвигаясь вдоль поручней к сходням, подруги махали руками, зовя ее присоединиться.

Наташа готова была бежать, плыть, лететь, но над бровью у нее пролегла маленькая складочка: Зинину койку Аркадий осматривал при ней.

— А на танцах она нисколько не выглядела расстроенной и огорченной.

— Нет, — вынужден был согласиться Аркадий. Танцы и флирт с мужчинами вряд ли могли свидетельствовать об угнетенном состоянии.

Последний Наташин вопрос дался ей с большим трудом.

— Вы на самом деле думаете, что она покончила с собой? Что она могла сделать такую глупость?

Аркадий ответил ей, так как знал, с каким нетерпением ждала Наташа этого дня все четыре месяца, и он был уверен, что тем не менее она с трогательной верностью останется рядом с ним на борту, если только дать ей повод.

— Я думаю, глупо писать предсмертную записку. Я бы не стал.

Он указал на спасательную шлюпку.

— Поторопись, иначе опоздаешь.

— Что вам привезти? — Тревожная складочка исчезла.

— Собрание сочинений Шекспира, видеокамеру, автомобиль.

— Так много у меня не выйдет. — Она стояла уже на ступеньках трапа, ведущего на нижнюю палубу.

— Тогда каких-нибудь фруктов.

Помогая себе локтями, Наташа добралась до своих подруг, когда те уже готовы были усесться в шлюпку. Как дети, подумал Аркадий. Как московские детишки, отправляющиеся темным декабрьским утром в школу, закутанные до самого носа. Точно так же просветлеют их личики и зажгутся глаза, когда дверь откроется и на них пахнет теплом. Ему захотелось поехать вместе с ними.

Спасательная шлюпка была похожа на поднявшуюся на поверхность подводную лодку. Она была рассчитана на сорок пассажиров, спасающихся с тонущего судна, и выкрашена в какой-то пастельный тон, почему-то называвшийся «международный оранжевый». Ради праздничного случая люки были открыты, так что и пассажиры, и рулевой могли наслаждаться свежим воздухом. Прежде чем превратиться в собранную и строгую советскую женщину, Наташа еще раз помахала ему рукой. Они отплыли, и уже с небольшого расстояния нельзя было понять, куда направляется эта компания в мрачных и скучных одеждах: то ли на похороны, то ли на пикник.

К «Полярной звезде» приближалась «Веселая Джейн» — помочь перевезти людей на берег, и тут же вдоль поручней выстроилась новая очередь. Среди стоявших в ней людей Аркадий увидел Павла из бригады Коробца. Глядя на Аркадия, Павел резким движением пальца чиркнул себя по горлу.

А пахнет землей, подумал Аркадий. Уналашка пахла садом, Аркадию очень хотелось пройтись по сухой земле, хотелось оставить эту посудину, где он прожил уже десять месяцев, хоть на несколько часов, хоть на час.

Пока он еще никому не рассказал про нападение. Да и что он мог бы сказать? Ни Карпа, ни кого-либо другого он не видел. Получится так, что он будет выступать один против шестерых политически надежных, социально здоровых матросов первого класса.

Над тем местом, где на островке должен был быть город, в небо тянулся дымок. Интересно — город большой? Клочья тумана свисали кое-где с горных круч. Вот, оказывается, где они находились, эти горы, возвышавшиеся прямо из морской пучины! Аркадий представил себе, как он взбирается на них, как спускается в зеленую долину, видит вокруг себя драгоценные болотные орхидеи, которыми бредит Коля Мер, наклоняется, чтобы коснуться рукой земли.

Нос шлюпки уже резал воду напротив домиков алеутского поселка, картинка была красивой: оранжевая шлюпка на фоне белого зданьица церкви. На мгновение Аркадию показалось, что Зина вместе со всеми направляется к берегу.

— В этом есть какая-то насмешка, — произнес Гесс, подходя к Аркадию.

Инженер-электрик их небольшой флотилии был одет в черную блестящую парку, джинсы и сибирские бурки. Аркадий не встречал его со вчерашнего утра. Гесс был невелик ростом, настолько невелик, что мог, наверное, незамеченным пробираться по вентиляционным шахтам.

— В чем? — спросил Аркадий.

— В том, что единственный член команды, у которого уже была прекрасная возможность стать перебежчиком, лояльность которого действительно подвергалась испытаниям, этот единственный на судне человек так и не получил разрешения сойти на берег.

— Насмешка правит миром.

Гесс улыбнулся. Волосы его трепал ветер, а он стоял, широко, как и подобает матросу, расставив ноги и глядя по сторонам.

— Приятная гавань. Во время войны у американцев здесь было около пятидесяти тысяч человек. Если бы Датч-Харбор был нашим, то здесь и сейчас было бы не меньше, а не только рыбаки и аборигены. Ну что ж, у американцев есть право выбора. Тихий океан стал их внутренним озером: Аляска, Сан-Франциско, Пёрл-Харбор, Мидуэй, Маршалловы острова, Фиджи, Самоа, Марианские. Всем этим владеют они.

— Идете на берег?

— Нужно размять ноги. Может, увижу что-нибудь интересное.

Не столько для инженера-электрика, сколько для сотрудника военно-морской разведки, подумал Аркадий. Да, для разведчика прогулка по главному порту Алеутских островов могла представлять определенный интерес.

— Позвольте мне поздравить вас с окончанием дела этой бедной девушки.

— Ваши поздравления должны быть адресованы не кому иному, как Славе Буковскому, это он обнаружил записку. Я осматривал место до него и ровным счетом ничего не нашел.

Когда восторги Славы по поводу находки улеглись, Аркадий внимательно рассмотрел записку. Она была написана на половинке листочка в линейку, вырванного, по всей видимости, из Зининой тетради. Почерк принадлежал Зине, отпечатки пальцев — Зине и Славе.

— Но это было самоубийство?

— Предсмертная записка явно указывает на самоубийство. Хотя, конечно, удар в затылочную часть головы и ножевые раны, нанесенные после смерти, свидетельствуют о чем-то совершенно ином.

Гесс делал вид, что увлеченно рассматривает швартующийся к «Полярной звезде» траулер американцев. Интересно, он кадровый офицер? — подумал Аркадий. Судя по тому, как неспешно немцам присваиваются у нас очередные звания, он, скорее всего, был капитаном второго ранга. А если бы оставался где-нибудь под Ленинградом, поближе к штабу флота, то мог преподавать в одной из академий, мог быть и профессором. Вид у него был достаточно профессорский.

— Капитан был рад услышать, что вы согласились с выводами Буковского. Вы были больны и лежали в постели, в противном случае он сам бы пришел поговорить с вами. Сейчас вы уже выглядите лучше.

Нездоровье, действительно, опять заставило Аркадия провести некоторое время в койке, но теперь он собрался с силами настолько, что смог вновь начать травить себя «Беломором». Он отбросил погасшую спичку в сторону.

— Вы тоже были этому рады, товарищ Гесс? — спросил он.

Тот позволил себе еще раз улыбнуться.

— Вам это было только на руку. Но, конечно же, вы могли поправить Буковского, подойти к капитану.

— И не допустить всего этого? — Аркадий кивнул головой в сторону «мамаши» Мальцевой, которой боцман-португалец помогал перебраться по сходням на палубу его траулера. Она робко ступила на настил, повиснув на плечах мужчины, будто бы садилась в венецианскую гондолу. — Ведь ради этого они все сюда и стремились. Мне бы не хотелось испортить те два дня, что они проведут здесь. Воловой на берегу?

— Нет, там капитан. Вам же известны правила: на судне постоянно должен находиться капитан или комиссар. Марчук отправился на лоцманском ботике увериться лично, что торговцы Датч-Харбора приготовились к нашему нашествию. Я слышал, что они не только приготовились, они ждут нас с нетерпением. — Он взглянул на Аркадия. — Значит, убийство? И когда мы выйдем в море, вы вновь начнете задавать свои вопросы? Расследование официально закончено. Поддержки капитана вы уже не получите, даже Буковский не будет вам помогать. Вы окажетесь в полном одиночестве. По-моему, это опасно. Если бы вы даже и знали, кто несет ответственность за ее смерть, лучше было бы забыть.

— Я бы смог. — Аркадий и вправду уже думал об этом. — Но если бы убийцей были вы и знали бы, что мне это известно, позволили бы вы мне добраться до Владивостока живым?

Гесс задумался.

— Ваш путь домой будет долгим.

Или очень коротким, подумал Аркадий.

— Пойдемте, — пригласил его Гесс.

Он тронулся с места, и Аркадий последовал за ним. Они отправились в надстройку на корме, Аркадию показалось, что Гесс ищет укромное место, чтобы поговорить. Однако тот, пройдя через надстройку, вывел Аркадия на левый борт, откуда веревочная лестница спускалась в другую спасательную шлюпку, качающуюся на волнах вплотную к борту. Рулевой махнул им рукой. Ну конечно, не мог же инженер-электрик флотилии из трех судов отправиться на берег на уже забитом до отказа ботике.

— К берегу, — скомандовал Гесс. — Съездим-ка в Датч-Харбор. Все ведь наслаждаются сушей, и это благодаря вам. Должны же и вы получить какую-то награду.

— Для этого у меня нет документов матроса первого класса, вам это известно.

— Под мою ответственность, — вроде бы легкомысленно, но явно давая понять, что говорит всерьез, ответил ему Гесс.

Даже сама только мысль о том, что он ступит на берег, произвела на Аркадия такой же эффект, что и стакан водки. Перспектива перед глазами непрерывно менялась, домики, церковь, горы становились все ближе и ближе. Ветер посвежел, до лица долетали водяные брызги. Гесс натянул тонкой кожи перчатки, и Аркадий тоже невольно посмотрел на свои голые покрасневшие руки, брезентовую куртку в пятнах, грубые брюки и резиновые сапоги. Гесс заметил его взгляд.

— Зато вы выбриты, — ободрил он Аркадия. — Выбритый мужчина может идти куда угодно.

— А как быть с капитаном?

— Капитан Марчук знает, что слово «инициатива» стало сейчас ключевым. Так же, как и доверие к массам.

— Воловой? — Аркадий сделал глубокий вдох.

— Он сейчас на мостике и смотрит в противоположную сторону. Когда он заметит, что вы направились на берег, вы уже будете там. Вы, как лев в клетке, у которой забыли закрыть дверцу. Вы колеблетесь.

Аркадий придерживался за поручень, как бы для сохранения равновесия.

— Все это не так просто.

— Одна маленькая вещь, — сказал Гесс, доставая из кармана парки какой-то листок и расправляя его на переборке Аркадий пробежал глазами две строчки типографского шрифта, уведомлявшие о том, что бегство с советского судна приравнивалось к государственной измене и что в отсутствие преступника наказание будет нести его семья.

— Это подписывает каждый. У вас есть семья? Жена?

— Я разведен.

— Сойдет. — Когда Аркадий подписал, Гесс добавил: — И еще: никаких ножей. На берегу, во всяком случае.

Аркадий вытащил из кармана куртки нож: вплоть до вчерашнего дня нож валялся в шкафчике для одежды, теперь же он с ним не разлучался.

— Он побудет у меня. Боюсь, для вашего незапланированного схода на берег валюту не предусмотрели. Долларов у вас нет?

— Нет. Франков и иен тоже. Не было нужды.

Гесс аккуратно сложил бумажку и сунул ее в карман. Как радушный хозяин, любящий устраивать вечеринки экспромтом, он улыбнулся Аркадию.

— В таком случае вы будете моим гостем. Пойдемте, товарищ Ренько, я покажу вам знаменитый Датч-Харбор.

Они стояли, высунувшись из люков, и вдыхали острый морской воздух с небольшой примесью паров бензина. В течение десяти месяцев Аркадий не был так близко к поверхности воды, не говоря уж о береге. Пока шлюпка двигалась, пересекая залив, Аркадий смотрел на домики алеутов, шеренгой вытянувшиеся между горами и берегом, возглавляемые гордой маленькой церковью с куполами-луковками. В окошках светились огни, двигались людские тени, и Аркадию даже сами эти тени казались чудом после бесконечных туманов. А запах! Как дивно пахнул серый песок на берегу, какой терпкий аромат посылали навстречу ему травы и лишайники. При церковке было даже кладбище с православными крестами над могилами: оказывается, были еще места, где усопших зарывали в землю, а не опускали в пучину морскую.

На шлюпке была крошечная рубка, но рулевой, светловолосый парень в грубом свитере предпочитал править, сидя снаружи. Позади него на низеньком флагштоке трепыхался флажок с серпом и молотом, похожий на красный носовой платок.

— Построен во время войны, а потом его забросили. — Гесс указал Аркадию на дом, стоявший на вершине утеса. Половина здания рухнула, открывая взгляду лестницы, перила, комнаты. Чем-то он напомнил ему треснувшую морскую раковину. Повернув голову, Аркадий увидел на соседних вершинах еще штук пять по-армейски серых бараков.

— Это в войну мы были союзниками, — проговорил Гесс так, чтобы рулевой его услышал.

— Вам виднее, — ответил тот.

Защищенная кольцом гор, поверхность залива была абсолютно спокойна. Шлюпку со всех сторон окружило перевернутое зеркальное отражение зеленых холмов.

— Это было еще до того, как ты родился, — сказал Аркадий парню. Он узнал его, это был Николай, радиотехник. Выглядел он как новобранец на плакате: пшеничные волосы, васильковые глаза, широкие — косая сажень — плечи и добродушная улыбка силача.

— Мой дед воевал, — отозвался он.

Аркадий вдруг почувствовал себя ужасно старым, но все же заставил себя продолжать беседу.

— Где он воевал?

— В Мурманске. Плавал в Америку — десять раз! — с гордостью сказал Николай. — Дважды тонул.

— У тебя тоже нелегкий труд.

— Работаю головой, — пожал Николай плечами.

Сейчас Аркадий был уже уверен, что слышит голос Зининого лейтенанта. Он представил его себе доверительно беседующим с официанточками «Золотого Рога»: звездочки на погонах поблескивают, фуражка чуть сбита набок. Не в первый раз пришла в голову мысль, что до того, как он отправился на поиски помощника Гесса, на него никаких нападений, даже попыток, не было.

— Какая красивая гавань. — Глаза Гесса переходили от резервуаров с горючим к доку, а от него — к радиомачте на вершине холма. Инженер-электрик как бы наслаждался экзотическим видом тропического островка, еще не нанесенного на карты.

Никто и не видел, наверное, как я спускался в шлюпку, подумал Аркадий. Как легко можно от него избавиться: это было обычное дело, когда на судне перед заходом в порт просто топили всякие тяжеловесные отходы. А внутри каждой шлюпки были и якорь, и цепь.

Но они так и продолжали скользить вперед по переливающейся солнечными бликами воде. Уже остались позади влажные, выкрашенные во все цвета радуги, никогда ранее не виданные им рыболовецкие катера, хозяева на их палубах, окатывающие настилы из шлангов, растягивающие для просушки сети. Уже слышались голоса людей из доков, скрытых до того за свищово-синим бортом плавучего консервного завода.

Когда зеленые холмы еще более приблизились, гавань начала сужаться, Аркадий успел еще рассмотреть в траве головки каких-то полярных цветов и островки снега в тех местах, куда не проникали лучи солнца. В воздухе запахло дымком горящих в печах дров. Миновав корпус завода, они видели, что в самом узком месте гавани с суши в нее вливалась неширокая речонка, а по обеим сторонам от нее стояли в доках совсем уже маленькие катера, среди них и сейнер размером не больше гребной шлюпки, пара одномоторных самолетов на поплавках и первая шлюпка с «Полярной звезды»: ее оранжевая раскраска исключала возможность ошибиться. При виде второй шлюпки на лице несшего бдительную охрану Славы Буковского промелькнуло удивление, тут же сменившееся смятением и тревогой. Позади Славы виднелись собаки, роющиеся в кучах мусора, орлы, сидящие на коньках крыш, и — просто невозможно поверить — люди, расхаживающие по настоящей твердой земле.

Глава 18

Сибирские орхидеи были забыты. Коля стоял в конце коридора, как витязь на распутье: слева от него на полках стояли стереоприемники с цифровой настройкой и пятиполосными эквалайзерами с черными колонками. По правую руку были двухкассетники с системой шумопонижения «Долби»; перезапись на такой машине была просто удовольствием — кассеты размножались, как кролики. Прямо на Колю смотрел целый штабель магнитол размером с небольшой чемоданчик в разноцветных корпусах из ударопрочного пластика, они могли записывать западную музыку прямо с антенны. Повернуть голову назад Коля уже не решался: плееры, брелоки для ключей, которые начинали пикать, если хлопнуть в ладоши, говорящие игрушечные медведи, снабженные микрокассетой, часы-калькуляторы, подсчитывающие пульс и пройденное человеком расстояние, словом, постоянно расширяющийся, ошеломляющий арсенал цивилизации, воздвигнутой на кремниевом кристаллике с интегральной схемой.

Из сложившейся совершенно непривычной ситуации Коля вышел с честью при помощи простого, но проверенного временем советского приема: отступив на шаг, он принялся въедливым взглядом изучать каждый предмет так, как если бы перед ним находилась бутылка с прогорклым растительным маслом. В Советском Союзе, где полки для бракованного товара часто бывают длиннее, чем витрины, такое поведение было не только безошибочным, нет, оно было единственно верным. В Союзе опытный покупатель прежде чем выйти из магазина с покупкой, непременно извлечет ее из упаковки, включит и своими глазами убедится, что приобретенная вещь подает хоть какие-нибудь признаки жизни. Знающий человек не преминет найти на ярлыке дату изготовления или сборки и будет удовлетворен, если увидит там середину месяца, а не конец, когда предприятие гонит план и в продажу запросто могут попасть телевизоры, видеомагнитофоны, автомобили, недоукомплектованные самыми необходимыми деталями, или начало, когда рабочие, отметив успешное выполнение плана предыдущего месяца, с перепоя не могут стоять у станков. Здесь же полки с бракованными товарами не было, не видно было и даты изготовления на ярлычках, так что, достигнув земли обетованной, Коля и еще сотня его сограждан в оцепенении стояли перед радиоприемниками, калькуляторами и другой электронной экзотикой, о которой они все так долго мечтали.

— Аркадий! — Коля был вне себя от радости, увидев его. — Ты бывал за границей, скажи, где у них тут продавцы?

И вправду, ни одного продавца видно не было. В советских магазинах продавцов более чем достаточна поскольку процесс покупки последовательно протекает в трех стадиях: выписать чек у одного продавца, отстояв очередь, оплатить его в кассе и обменять его у другого продавца на свою покупку. Причем персонал магазина настолько бывает увлечен своими разговорами или беседой по телефону, что для человека постороннего — прохожего с улицы — ни внимания, ни времени уже не остается. А потом, в Союзе продавцы привыкли прятать любую мало-мальски хорошую вещь — свежую рыбу, новые переводы, венгерские бюстгалтеры — в кладовку или под прилавок. Но, будучи людьми гордыми, никто из них не позволит себе навязывать покупателю второсортный товар — это бесчестно, это отвратительно.

— Может, вот та? — предположил Аркадий.

Пожилая женщина за прилавком улыбалась доброй бабушкиной улыбкой. На ней был белый мохеровый свитер, на расстоянии казавшийся сделанным из песцовых шкурок, а волосы отсвечивали удивительным голубоватым серебром. На стойке перед ней в тарелочках лежали нарезанные апельсины, яблоки, сухое печенье с паштетом. К кофеварке был прикреплен листок с надписью по-русски: КОФЕ. Рядом стоял кассовый аппарат, и в данный момент женщина принимала деньги от какого-то искушенного морского волка, который одну за другой подтаскивал коробки со стереоаппаратурой. Позади пожилой продавщицы виднелся еще один плакатик на русском: «Датч-Харбор приветствует „Полярную звезду“.

На мгновение Коля почувствовал облегчение, но новая мысль тут же заставила его вздрогнуть.

— Аркадий! А ты что здесь делаешь? У тебя же нет нужных документов!

— У меня специальное разрешение.

Аркадий все пытался заставить свои ноги двигаться так, как положено на суше. После изнурительной десятимесячной качки тело его еще не прониклось доверием к ровной неподвижной земле. Обилие ламп и ярких цветов в торговом зале вращалось у Аркадия перед глазами, как в гигантском калейдоскопе.

— Я думал, что ты рабочий из цеха, а ты оказался следователем, — услышал он Колин голос. — Я думал, тебе нельзя на берег, а ты вдруг раз — и здесь.

— Я и сам сбит с толку, — признался ему Аркадий.

У Коли было еще множество вопросов, но взгляд его уже как магнитом тянуло к упаковке чистых кассет. Аркадий заметил еще несколько устремленных на него удивленных пар глаз, но люди были слишком заняты в этом маленьком райском уголке, чтобы задавать вопросы. Но все же чья-то фигура, видимо донельзя пораженная, застыла в проходе. Это был Слезко, стукач. Он вытаращил в тревоге глаза, в отвисшей челюсти поблескивал золотой зуб. В руках Слезко держал коробку с электробигуди — явное свидетельство того, что где-то там, далеко, должна быть и мадам Слезко.

— Ух, — выразительно произнес машинист, откусив кусочек крекера с паштетом. — Интересно, что за мясо в паштете?

— Арахис, — ответил ему Израиль Израилевич. — Это арахисовое масло.

— А! — машинист продолжал жевать. — Недурно.

— Ренько, ты выглядишь как прокаженный, — обратился к Аркадию директор. — Вечно ты высовываешься. С Зиной ты так и не закончил, нет? Я вижу решимость в твоем взгляде и сердце мое обливается кровью.

— Аркадий, ты пришел! — В руку вцепилась Наташа, со стороны это должно было выглядеть, как на маскараде. — Этим все сказано. Ты — нормальный, достойный доверия гражданин, в противном случае они не пустили бы тебя. Что сказал Воловой?

— Я не успел дождаться его ответа. Успела что-нибудь купить?

Наташа покраснела: в ее авоське лежали только два апельсина.

— Одежда наверху, — сказала она. — Джинсы, спортивные костюмы, кроссовки.

— Халаты, шлепанцы, — влезла «мамаша» Мальцева.

Гурий уже нацепил себе на руку массивные часы с компасом в ремешке. Подходя к прилавку, он все вертел телом, как человек, который танцует сам с собой.

— Не хотите кусочек яблока? — предложила ему старушка-продавщица.

— «Ямаха», — опробовал Гурий свой английский. — Программное обеспечение, чистые дискеты.

Без цента денег Аркадий чувствовал себя пассивным наблюдателем. Заметив двух женщин, направлявшихся к лестнице на второй этаж, он поспешил развернуться на сто восемьдесят градусов. В продовольственной секции он увидел Лидию Таратута, набивающую свою сумку банками с растворимым кофе. Двое механиков купили себе ящик с мороженым и стояли сейчас у холодильника с вафельными рожками в руках, похожие на двух алкашей. Искушение было слишком велико. Вся советская реклама являла собой одну-единственную директиву: «ПОКУПАЙТЕ!..» На упаковке, как правило, изображается звезда флаг или само предприятие, выпускающее данную продукцию. На американских же коробках, коробочках и пакетах они видели чарующее многообразие цветных фотографий неправдоподобно красивых женщин и обаятельных малышей, наслаждающихся «новыми и улучшенными» товарами. Лидия уже между тем передвинулась к полке со стиральными порошками и начала укладывать коробки в тележку.

В продовольственной секции Аркадий и сам остановился. Да, салат-латук был в целлофане и уже начал подсыхать, да виноградины в кисти уже отчасти помялись, но это были первые за четыре месяца неконсервированные, свежие фрукты, Аркадий не мог пройти мима них равнодушно. После этого единственный член команды «Полярной звезды», сумевший устоять перед прелестями капитализма, вышел на улицу.

Медленно убывающий свет северного дня нежно и мягко освещал огромное поле грязи, украшавшее центр городка. На одной стороне центральной площади был магазин, на другой — гостиница. Оба здания со стенами из гофрированного металла, с поднимающимися вверх окнами выглядели слишком длинными, оттого что грязь, казалось, засосала их нижние этажи. Ряд таких же домиков заводской сборки, но размерами поменьше прятался в складке ближайшего холма. Там же виднелись грузовые контейнеры, вагонетки, служившие как для складских целей, так и накопителями мусора, груды запутанного шланга широкого сечения, использовавшегося при разгрузке рыбы. Почти повсюду лежала грязь. Дороги представляли собой подмерзшие волны грязи; грузовые машины и автофургоны покачивались на этих волнах, словно лодки, забрызганные грязью до самых кабин. Почти все постройки были выкрашены какой-то невзрачной краской типа охры — тоже явное признание поражения в борьбе с раскисшей бурой землей, пятна которой виднелись даже на белоснежных островках снега. И все же Аркадий был рад встрече с сушей, с землей, готов был лечь и ласкать ее своими руками.

У входа в магазин стояло человек десять его сограждан, либо отдыхая от изнурительного процесса совершения покупок, либо из чистого волнения решивших выйти на свежий воздух покурить. Они стояли кружком: видимо, плечо товарища придавало им больше уверенности на чужой земле.

— Знаешь, не очень-то здесь все отличается от дома, — сказал один, — такое можно увидеть и в Сибири.

— У нас строят из особо прочного бетона, — ответил ему другой.

— Самое интересное, что здесь все так, как и говорил Воловой. А ведь я ему не поверил.

— Так это и есть нормальный американский город? — задал вопрос третий.

— Так сказал первый помощник.

— У нас строят из бетона.

— Дело не в этом.

Посмотрев по сторонам, Аркадий увидел, что с площади берут начало три дороги: одна к хранилищу горючего, другая — в поселок алеутов, третья уходила в глубь острова. Раньше, еще на судне, он заметил и другие стоянки для траулеров и сейнеров, и еще он заметил вдали аэропорт.

Разговор у магазина продолжался.

— …вся эта еда, вся техника. По-твоему, это у них так всегда? Я смотрел документальный фильм: магазины действительно забиты битком, но тут дело в том, что у людей просто нет денег на такие покупки.

— Да брось ты.

— Нет, правда Познер говорил по телевизору. Любит американцев, а вот так прямо и сказал.

Аркадий вытащил папиросу, хотя здесь она смотрелась совершенно не к месту. Он продолжал крутить головой. В одном здании с магазинчиком на первом этаже помещался еще и банк, на втором — какие-то учреждения. Свет за шторами в ранних сумерках был совсем по-домашнему теплым. Окна стоявшей через дорогу гостиницы уже едва виднелись в быстро опускающейся темноте, а по размерам своим они не шли ни в какое сравнение с витриной расположившегося на первом этаже винного магазина, заходить в который команде было «не рекомендовано».

Дома тоже есть городки типа этого. С гостиницами для рыбаков — десять копеек за ночь. «Сколько, интересно, здесь? И сколько человек в номере?» — подумал Аркадий.

Второй этаж гостиницы нависал над первым, прикрывая тротуар своеобразной крышей, служа защитой от дождя или снега. Хотя, с другой стороны, много ли здесь приезжих — к ноябрю, в конце сезона лова, жителей в городке остается раза в два меньше.

— А дело тут в том, что всю жизнь ты слышишь об одном каком-то месте, и у тебя в воображении оно начинает выглядеть, как в сказке. Дружок мой ездил в Египет. Начитался про фараонов, храмы, пирамиды. А домой приехал с такой болезнью, что и название не выговоришь.

— Тс-с-с, вон идет одна.

К магазину приближалась женщина лет тридцати. Белокурые волосы пышно взбиты, носик задорно вздернут. Несмотря на холод, на ней была только тоненькая кожаная курточка, джинсы и ковбойские сапоги. Тесный кружок советских рыбаков дружно восхищался видом на залив. Пройди мимо них африканский вождь с боевым копьем в руке — и тогда бы не оторвали мужчины своих взглядов от ровной морской глади. Но вот в спину ей смотрели как завороженные.

— Ничего!

— Ничего особенного.

— Вот именно. Так себе.

Говоривший пнул носком сапога ком грязи, глубоко вздохнул и значительным взором окинул мрачное здание гостиницы, окружавшие его холмы, берег залива.

— Мне здесь нравится.

Один за другим мужчины гасили свои сигареты, молча делились, как это предусматривал инструктаж, на группы по три-четыре человека и, подбадривая друг друга кивками головы и пожатиями плеч, возвращались в магазинное нутро.

— Интересно, — спросил один из них, — а ботинки здесь купить можно?

Аркадий вспоминал последние сцены из «Преступления и наказания». Раскольникова на берегу моря. Может, мастерское описание Достоевским интеллигентного следователя подкупило его настолько, что он решил и сам стать им? Но сейчас, в этот переломный в его жизни момент, Аркадий чувствовал себя скорее преступником, чем стражем закона. Его поставили на место обвиняемого, не предъявив ему никакого обвинения. И вот стоит он, как Раскольников, на берегу океана, только на противоположном берегу. Долго он успеет еще так простоять, пока Воловой не затащит его силком на борт? Может, он упадет на землю и вцепится в нее, как краб, когда к нему подойдут? Во всяком случае, и он знал это точно, возвращаться ему не хотелось. Так приятно, так спокойно было стоять здесь, в тени холма, зная, что холм, в отличие от волны, неподвижен, что он не ускользнет из-под ног. И трава, колышущаяся под ветром, завтра будет так же колыхаться на том же склоне. Облака, как и сегодня, соберутся у той же вершины и вновь запламенеют на закате. Даже грязь и та будет замерзать и таять, замерзать и таять, но никуда отсюда она не денется.

— Я увидела тебя и глазам не поверила. — Рядом стояла Сьюзен. Выйдя из гостиницы, она пересекла улицу и подошла к Аркадию. На плече ее болтался бушлат с «Полярной звезды», волосы в беспорядке, глаза широко раскрыты и возбуждены, как будто она плакала.

— А потом я сказала себе: конечно, он должен быть здесь. То есть, я хочу сказать, я была почти уверена в том, что кто-то с конвейера мог быть когда-то, в прошлом, детективом. И знать английский. В конце концов, когда люди попадают в такие неприятности, им вовсе не так просто получить какие-то документы для того, чтобы сойти на берег. Все это было возможно. И тут я выглядываю из двери, и кого же я вижу? Тебя. Стоишь с таким видом, будто ты — хозяин острова.

Сначала ему показалось, что она пьяна. Женщины тоже пьют, даже американки. Краем глаза он заметил, как из гостиницы вышли Гесс и Марчук в сопровождении Джорджа Моргана. Все трое были в рубашках с короткими рукавами, хотя на капитане «Орла» по-прежнему красовалась его шапочка.

— Какова сегодняшняя версия? — спросила Сьюзен. — Какую сказку ты расскажешь сейчас?

— Зина покончила с собой, — ответил ей Аркадий.

— А в награду тебя отпустили на берег? И ты поверил?

— Нет, — признался он.

— Попробуем подойти к этому с другой стороны. — Она наставила на Аркадия свой указательный палец с таким отвращением, будто тыкала карандашом в змею. — Это ты убил ее, и в награду тебя отпустили на берег. Логично, да?

Морган ухватил ее за рукав и потащил прочь от Аркадия.

— Когда ты начнешь думать о том, что говоришь?

— Вы два подонка, — она вырвала руку. — Пожалуй, вы сварганили это вдвоем.

— Все, о чем я тебя прошу, — вновь попытался образумить ее Морган, — это думать, о чем говоришь.

Сьюзен хотела было приблизиться к Аркадию, обойдя Моргана стороной, но тот расставил руки.

— Ну и парочка, — проговорила она.

— Успокойся, — мягко произнес Морган. — Не стоит нести бог весть что, о чем потом все мы будем жалеть. Все это может кончиться очень печально, Сьюзен, и ты знаешь об этом.

— Вы — пара исключительных подонков. — В отвращении она отвернулась и задрала вверх голову, уставившись в небо Аркадию был знаком этот прием — она хотела сдержать слезы.

Морган начал было увещевать ее «Сьюзен…», но она жестом руки остановила его и, не проронив больше ни слова, направилась к гостинице.

С кривой улыбкой Морган повернулся к Аркадию.

— Приношу свои извинения. Не знаю, в чем тут дело.

Сьюзен, решительным шагом приближаясь к дверям, вклинилась между Марчуком и Гессом, растолкав их обоих в стороны. Мужчины поспешили вслед за неторопливо идущими по дороге Аркадием и Морганом. Глаза Марчука блестели, как у человека, успевшего уже пропустить стаканчик-другой. На таком холоде судить об этом по его дыханию было трудно. Выходка Сьюзен оставила у всех чувство какой-то неловкости.

— Понятно, — сказал наконец Морган. — Она только что узнала, что ее замена придет не раньше чем в Сиэтле. Придется ей еще задержаться на «Полярной звезде».

— По-видимому, — ответил Аркадий.

Глава 19

Аркадий и двое его соотечественников пили пиво, сидя за столиком с пластиковой крышкой, имитирующей красное дерево. Опираясь спиной о перегородку, отделяющую столик от помещения бара, Марчук заметил:

— Когда американцы напиваются, они начинают громко разговаривать и шуметь. Русский мужик становится только серьезнее. Он пьет до тех пор, пока не упадет с достоинством, как падает дерева. — На мгновение он задумался над кружкой с пивом. — Ты не собираешься бежать?

— Нет.

— Пойми, одно дело снять человека с конвейера и позволить ему шляться по судну, и совсем другое — позволить ему сойти на берег. Как ты думаешь, что бывает с капитаном, чей матрос бежит? С капитаном, позволившим рыбаку с твоими документами сойти на берег в чужой стране? Скажи мне.

— На вышках в Норильске еще есть место для охранников.

— Я сам тебе скажу. Я найду тебя и убью своими собственными руками. Сердцем же я, конечно, с тобой. Но я хочу, чтобы ты это знал.

— Выпьем. — Аркадию нравились люди прямые и честные.

— Поздравляю! — Подтянув стул, к ним присоединился Джордж Морган, он чокнулся своей бутылкой пива с Аркадием. — Я так понял, что вы разрешили эту загадку? Самоубийство?

— Она оставила записку.

— Вам повезла — Морган уже обрел прежнее спокойствие и невозмутимость. Не этакий чернобородый тигр вроде Марчука или гномик наподобие Гесса, нет: каменное лицо профессионала с пронзительным взглядом голубых глаз.

— Мы говорили о том, какое необычное это место — Датч-Харбор, — сказал Гесс.

— Отсюда ближе до полюса, чем до остальной территории Штатов. Странное места — Морган поддержал тему.

Другое место, подумал Аркадий. Другое. Бар в Союзе — это тихое заведение, где собираются спокойные, усталые мужчины, здесь же стоит неумолчный гам. Вдоль стойки расположилась компания в шерстяных рубашках и клетчатых кепках, крепкие бородатые длинноволосые парни, полные энергии и здоровья — как же им не хлопать друг друга по спине и не пить прямо из бутылок. А зеркало позади стойки бара чуть ли не во всю стену, казалось, удваивало число посетителей, прибавляя, значит, тем самым и шума. В углу группа алеутов играла в пул*. За столами сидели женщины, девицы с размалеванными личиками и неестественно светлыми волосами. На них почти никто не обращал внимания за исключением, пожалуй, Ридли, которого дамы взяли в кольцо. Инженер решил как-то выделить себя из толпы: в бархатной рубашке и с золотой цепью на груди он походил на принца эпохи Возрождения, болтающего с крестьянками. Вот он встал, направился к Аркадию.

></emphasis>

* Разновидность бильярда.

— Дамы желают узнать, не двухголовый ли у тебя?..

— А что здесь считается нормальным?

— Здесь нет ничего нормального. Посмотри вокруг: все эти местные предприниматели целиком и полностью зависят от вас, коммунистов. И это правда. У банкиров в ящиках столов перекатываются не доллары, а яйца наших рыбаков, потому что все деньги брошены на крабовый бум. Когда крабы уходят, народ здесь лишается своих катеров, оборудования, машин, даже домов. Если бы не рыболовство, мы бы качали газ. Но в 78-м сюда пришли русские и стали скупать все, что мы вылавливаем. Хвала Создателю за международное сотрудничество! Если бы о нас заботились Штаты, мы бы давно уже сидели в заднице. Ты скажешь, что это странно? Ты окажешься прав.

— Вы много зарабатываете?

— Десять, двенадцать тысяч в месяц.

Аркадий быстренько прикинул в уме, что по реальному курсу черного рынка он сам зарабатывал около ста долларов в месяц.

— Действительно странно, — вынужденно признал он.

В углу под свисающей с потолка лампой дневного света молча и деловито алеуты играли в пул. На них были шапочки, парки, темные очки, на всех, кроме Майка, палубного матроса с «Орла». Майк разочарованно завопил, когда его шарик, падавший в нужную ямку, столкнулся с другим, направив его прямиком в лунку, а сам упал на стартовую черту. Вдоль стены на одной длинной скамье сидели алеутские девушки в теплых куртках и весело перешептывались. В одиночестве за столиком сидела молодая белая женщина, челюсти ее усердно перемалывали жевательную резинку, глаза настойчиво следовали за каждым движением Майка, других она вокруг себя не замечала.

— Весь остров принадлежит алеутам, — вновь обратился Ридли к Аркадию. — Во время войны моряки вышвырнули их вон, потом Картер вернул им эту землю. Теперь им нет нужды ходить в море за рыбой… Майк — другое дело, он просто влюблен в море.

— А вы? — спросил его Аркадий. — Вы тоже его любите?

Ридли не только собрал свои волосы в конский хвост на затылке, не только завил подобие косичек над ушами, он, похоже, успел перезарядить бешено сверкавшие глаза. Резкая усмешка исказила его губы.

— Я дико ненавижу его. Нет ничего естественного в том, что сталь плавает по воде. Соленая вода — враг человека. От нее даже железо рвется. Жизнь слишком коротка, чтобы любить море.

— Ваш приятель Колетти работал в полиции?