/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Мировой бестселлер

Роза

Мартин Смит

Дочь богатого шахтовладельца Шарлотта и простая шахтерка Роза. Сложные отношения складываются с этими двумя женщинами у Джонатана Блэара, который расследует дело о таинственном исчезновении жениха Шарлотты. Развязка оказывается самой неожиданной…

ru en Н. А. Косолапов Black Jack FB Tools 2005-03-20 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru, http://zmiy.da.ru), 08.03.2005 D34F12E1-5FE3-4EB8-A9FB-272C302339A6 1.0 Смит М.К. Полярная звезда Новости М. 1999 5-7020-1069-8 Martin Cruz Smith Rose 1996

Мартин Круз СМИТ

РОЗА

Глава первая

Самые красивые женщины в мире все-таки африканки.

Сомалийки, облаченные в длинные, просторные одежды, будто облитые розовыми, пурпурными или карминными красками. Украшенные бусами из окаменелой смолы, кусочки которой, соприкасаясь друг с другом, потрескивают электрическими разрядами и издают запахи меда и лимона.

Женщины Африканского Рога, с головы до пят укутанные в черное, с лицами, скрытыми, как вуалью, золотыми накидками, на бесчисленных нитях которых слабо позвякивают при ходьбе похожие на слезинки кусочки золота, и только выглядывающие откуда-то из глубины глаза с ярконакрашенными уголками выдают скрытое в них страстное желание. Женщины племени динка, своей чернотой и гладкостью кожи напоминающие лучшие сорта черного дерева; высокие и похожие на статуэтки, они затянуты в жесткие корсеты из бусин, которые срезают с них только в первую брачную ночь.

И женщины Золотого Берега, обвешанные золотыми цепями, браслетами, колокольчиками, в юбках, сотканных из золотых нитей, танцующие в густо пропитанных запахами корицы, кардамона, мускуса комнатах.

Пробудился Джонатан Блэар оттого, что окончательно запутался в мокрых, перекрученных простынях, дрожа от смеси копоти, вони печных труб и промозглой сырости, что пробивалась в единственное окно его жилища. Если бы мог, он с удовольствием снова погрузился бы в только что грезившийся ему сон, но тот растаял словно дым. Однако Африка все же у него в крови, и навечно.

Блэар подозревал, что у него тиф. Постель промокла насквозь от пота. Неделей раньше от пожелтел весь — от зрачков глаз до кончиков пальцев на ногах. Мочился он чем-то темно-коричневым — верный признак малярии. Она-то и потребовала накануне принять хинин с джином — точнее, потребовал их он сам.

Занимавшийся день опять обещал мерзкую погоду, а доносившийся с улицы утренний звон церковных колоколов отдавался у Блэара в голове, в каждом кровеносном сосуде подобно мучительному взрыву. Блэар замерзал, а на колосниках миниатюрного комнатного камина слабо дотлевали под горкой пепла лишь считанные жалкие угольки. Джонатан опустил ноги на пол, поднялся, сделал шаг и рухнул без сознания.

Очнулся он через час. Что прошел именно час, Блэар определил по новому перезвону колокола за окном. Все-таки в существовании Бога есть некоторый смысл: хоть кто-то там, на небе, следит за временем и отбивает часы.

С пола, на котором он лежал, Блэару открывался не очень привычный по ракурсу, но все же отличный обзор всей гостиной: вытертый ковер, испещренный пятнами от чая; постель со смятыми, скомканными простынями; один-единственный стул возле стола, на котором стояла масляная лампа; обои, местами залатанные газетой; мокрое окно с проникавшим через него серым, плачущим светом дождливого утра, в котором угли на колосниках камина казались давно дотлевшими. Блэар испытывал сильнейшее искушение попытаться доползти до стула и умереть в сидячем положении; однако он помнил, что на сегодня у него назначена встреча, на которой ему непременно надо быть. Дрожа всем телом, словно престарелый пес, он на четвереньках устремился к камину. Дрожь и холод пробирали его до костей, каждую частичку тела сводило в судорогах от ноющей боли. Пол под ним заходил ходуном, будто палуба корабля, и Блэар снова потерял сознание.

Когда он пришел в себя, в одной руке у него была спичка, в другой газета и несколько щепок для растопки. Похоже, он обладал способностью действовать одинаково разумно что в сознании, что в бессознательном состоянии; Блэара это порадовало. Газета оказалась сложена так, что прямо на него смотрело официальное сообщение двора Ее Величества, помеченное 23 марта 1872 года: «Ее Королевское Высочество принцесса будет присутствовать сегодня на заседании Попечительского совета Королевского географического общества, в котором примут участие сэр Родни Мерчисон, президент КГО, и Его Преосвященство епископ Хэнни. Ожидается также присутствие…» Дата была вчерашняя, значит, это событие он пропустил; впрочем, его туда и не приглашали, да и денег на это у него все равно бы не нашлось. Блэар чиркнул спичкой; ему пришлось приложить все силы для того, чтобы суметь подставить окрашенное серой пламя под газету и щепки, а потом, когда они занялись, протолкнуть их через решетку в камин. Перекатываясь по полу с бока на бок, он добрался до ящика для дров. «Господи», — молился он по пути, — только б там был уголь, ну, пожалуйста! Уголь в ящике был. Блэар бросил несколько кусочков в огонь. Над решеткой висел чайник. — «Господи», — снова взмолился Блэар, — только бы в нем оказалась вода! — Он постучал по чайнику и услышал, как внутри заплескалось. Блэар добавил в камин еще бумаги и немного угля и, когда уголь разгорелся, улегся на полу как можно ближе к камину, чтобы полнее ощутить теплое дыхание пламени.

Английский чай Блэар не любил. Он бы с гораздо большей охотой выпил сейчас сладкого марокканского чая с мятой, который там подают в бокалах. Или крепкого кофе по-турецки. Или большую оловянную кружку кофе, вскипяченного в кофейнике, — так, как его принято варить в Америке. «Но в Лондоне все равно ничего лучшего, чем здешний чай, не получишь, нечего и пытаться», — подумал он.

Попив чаю, Блэар рискнул попробовать одеться. Завязать шарф наподобие галстука оказалось непросто: стоило ему только поднять руки, и тело начинала сотрясать дрожь. Вот уже много дней, как он не осмеливался поднести к своему подбородку бритву, а потому у него начала отрастать борода. Кое-какая приличная одежда у него еще сохранилась, как и карманные часы, говорившие, что если он намерен добраться от Холборн-роуд до Севил-роу пешком — кеб, разумеется, был ему не по карману, — то надо, не мешкая, отправляться в путь. Обычно такая пешая прогулка занимала у Блэара час. Но сегодня предстоявшая дорога казалась ему долгой и трудной, сродни путешествию через горы, пустыни и болота. Блэар оперся о подоконник и посмотрел в окно вниз на улицу, на вереницы кебов с поднятым верхом и извивающиеся потоки раскрытых зонтиков. В стекле отразилось багрово-красное лицо, обветренное и задубевшее от долгой жизни под открытым небом. Даже своему собственному владельцу лицо это не казалось ни дружелюбным, ни хотя бы приятным.

На лестнице его мотало из стороны в сторону, будто матроса в шторм. Только бы не переломать ноги, а остальное неважно, уговаривал он себя. Так или иначе, но не пойти на назначенную ему встречу Блэар не мог, если, конечно, он всерьез намеревался выбраться из Англии. А ради того чтобы выбраться из этой страны, Блэар готов был ползти куда угодно, хоть на карачках.

Лондон обрушился на него парными запахами свежего лошадиного навоза, криками тряпичников и старьевщиков, яростно ругавшихся с извозчиками, и невероятной грязью на улицах, на которой ничего не стоило в любой момент поскользнуться. Мостовые парижских бульваров окатывали водой хотя бы раз в день. В Сан-Франциско грязь сама стекала с улиц в залив. В Лондоне всевозможная гадость беспрепятственно скапливалась прямо на проезжей части, ежедневно орошаясь с небес и порождая жуткую вонь, от которой непрерывно текло из носа.

«И Англия сама не что иное, как вечно хлюпающий нос, посаженный возле голубого глаза Северного моря, — подумал Блэар. — Тоже мне, новый Эдем[1] , царствующий над всем миром остров, ночной горшок под открытым небом. И каждый тип тут еще гордится своим зонтиком!»

Тот конец Холборн-роуд, где обитал Блэар, населяли евреи, ирландцы и румыны; все они носили баулеры[2] и одевались в пальто и костюмы, пошитые из грязно-коричневой, похожей на тряпку ткани. На каждой улице были своя лавка ростовщика, свой модельный дом, свои магазин, торговавший требухой, и устричная лавка, и несколько своих пивных. На окружавшую их вонь и грязь жители улиц обращали не больше внимания, чем рыба на растворенную в морской воде соль. По каждой улице, покачиваясь, ползли через вечноморосящий дождь и туман запряженные лошадьми омнибусы с открытой верхней площадкой. На каждой ходили взад-вперед люди-»сандвичи» с надетыми спереди и за спиной щитами — рекламой услуг местных хиропрактиков, медиумов и дантистов. Женщины в насквозь промокших горжетках являли собой парад румян и венерических болезней. На углах торговали с лотков французскими булочками, слойками по пенни за штуку, горячим вареным картофелем и газетами, заголовки которых сообщали: «ВПАВШИЙ В ОТЧАЯНИЕ ДУШИТЕЛЬ УБИЛ МАТЬ И МЛАДЕНЦА». Для Блэара оставалось вечной загадкой, каким образом из потока сообщений о бесчисленном множестве ежедневно совершаемых в городе зверств газетные редакторы безошибочно выделяют те, что способны обеспечить наилучшую распродажу тиража.

На полпути, возле Черинг-кросс щиты рекламировали товары и продукты, предназначенные уже для среднего класса: таблетки от болей в печени, ягоды бузины, молоко фирмы «Нестле» и шерри от «Кокберна». Другими были здесь и прохожие на улицах: по большей части мужчины в высоких котелках и черных костюмах; клерки, одной рукой прикрывавшие свои белоснежные воротнички; лавочники в хлопчатобумажных перчатках с перевязанными лентами коробками в руках; адвокаты в жилетах, украшенных серебряными цепочками для часов, и каждый непременно толкал других своим зонтиком. У самого Блэара зонта не было, от дождя его защищала только шляпа, с широких полей которой дождевая вода лилась на плечи его макинтоша. На ногах у него были протекавшие «веллингтоны» [3], причем дырки в левом из них были заткнуты страницами, выдранными из церковного молитвенника, на которых напечатан псалом «На тебя, Господи, уповаю». Каждые пять минут Блэар останавливался, прислонялся к фонарному столбу и отдыхал.

Он добрался лишь до Сейнт-Джеймс-сквер, когда его снова начала бить лихорадка, да так, что стучали зубы. И хотя он и без того опаздывал, Блэар все же свернул в одну из пивных, на вывеске которой было написано: «Самый дешевый джин». Там он положил последнюю свою монету на стойку, и сидевшие за ней длинным рядом завсегдатаи пивной — младшие продавцы, ученики и подмастерья с вытянутыми скучными лицами будущих профессиональных плакальщиков, пока только проходящих обучение, каждый день заглядывающие сюда в обед, — мгновенно раздвинулись, отшатнувшись, и тем самым освободив для него достаточно просторное место.

Бармен поставил перед ним стаканчик и проговорил:

— К джину полагается бесплатная закуска: маринованные яйца или устрицы. Что предпочитаете?

— Ничего, спасибо. Я только по жидкой части.

Пока Блэар опорожнял стакан, взгляды всех присутствующих, казалось, были неотрывно устремлены только на него. Лица сидевших в пивной посетителей не просто поражали своей белизной. Британца от людей любой иной национальности отличал тот особый, болезненно землистый оттенок, который приобретает кожа, если солнце вечно скрыто за плотной завесой дыма. Вдоль стойки к Джонатану медленно пробирался паренек с блестевшими глазами. На нем были украшенная зеленой лентой шляпа, пурпурный галстук, плоский, словно капустный лист, и желтые перчатки, поверх которых на пальцах красовались перстни.

— «Иллюстрейтед Лондон ньюс». — представился он и протянул руку.

Репортер. Блэар не стал дожидаться сдачи. Отпихнувшись от стойки, он, пошатываясь, вывалился из двери пивной на улицу.

По лицу парня расползлась довольная усмешка, как если бы он вдруг обнаружил в своей устрице жемчужину.

— Знаете, кто это был? — громко проговорил парень. — Блэар. Тот самый, с Золотого Берега. «Ниггер[4] Блэар».

Конечной целью путешествия Джонатана Блэара был стоящий на Севилл-роу особняк того типа, который так любят коммерческие банки и частные клубы: обрамленный витыми резными колоннами вход, три этажа сплошных высоких окон и увенчивающий их декоративный карниз из длинного ряда мраморных зубцов олицетворяли уверенности, благопристойность, рассудительность и солидность. Медная дощечка, прикрепленная к одной из колонн, сообщала: «Королевское географическое общество».

— Здравствуйте, мистер Блэар! — По совершенно непонятным для Блэара причинам, Джессуп, швейцар Общества, всегда относился к нему с подчеркнутым вниманием и заботой. Он принял у Блэара шляпу и пальто, потом провел его в глубь гардеробной, поставил перед ним чай, молоко и спросил:

— Как вы себя чувствуете, сэр?

— Познабливает, но не сильно, так, самую малость. — После захода в пивную Блэара трясло уже так, что теперь чашка с чаем едва удерживалась у него в руке.

— От крепкого чая вам станет легче, сэр. Рад снова вас видеть, сэр.

— И я рад тебя видеть, Джессуп. Епископ еще здесь?

— Его светлость еще здесь. Ему только что понесли сыр и портвейн. Отдышитесь немного. Я с огромным интересом следил по газетам за вашей работой, сэр. Надеюсь, о вас еще не раз напишут.

— Я тоже надеюсь.

— Как вы полагаете, сэр, вы сможете идти сами?

— Думаю, что да. — Приступ ослабевал. Блэар тяжело поднялся, и Джессуп прошелся щеткой по его пиджаку.

— От джина у вас сгниют все внутренности, сэр.

— Спасибо, Джессуп. — Блэар, чувствуя себя немного взбодрившимся, направился к выходу из гардеробной.

— Епископ в библиотеке карт, сэр. Но, пожалуйста, будьте поосмотрительнее. Он сегодня не в настроении.

Библиотека карт служила материальным подтверждением вклада Королевского общества в географические открытия, исследования и в процесс познания. Начало ей положила Ассоциация исследователей Африки. На висевшей в зале огромной карте были нанесены маршруты всех экспедиций, какие в свое время организовывались, финансировались и поддерживались Обществом: экспедиции Мунго Парка вверх по Нигеру, Бертона и Спика на озеро Виктория, Спика и Гранта по Белому Нилу, экспедиции Ливингстона в Конго и Бейкера в Уганду, когда он разыскивал Спика. По всем стенам библиотеки от пола до потолка тянулись полки с книгами, атласами и картами, верхнюю часть помещения опоясывала галерея, опиравшаяся на чугунные колонны: туда вела небольшая винтовая лестница. Через стеклянную крышу в помещение проникал мягкий рассеянный свет. В самом центре библиотеки возвышался на постаменте глобус; официальным имперским цветом, розовым, на нем были обозначены британские владения, опоясывавшие весь земной шар.

Возле глобуса стоял епископ Хэнни, высокий мужчина средних лет в черном шерстяном костюме с характерным церковным воротником наподобие перевернутой буквы «V». Большинство англичан одевались в черное, и потому казалось, будто вся страна постоянно пребывает в трауре; однако на епископе строгие цвет, покрой одежды и белоснежность воротничка лишь оттеняли и подчеркивали совершенно неподходящие для священнослужителя силу, решительность и энергию, а также резкость и прямоту его взгляда. Лицо у епископа было румяное, красногубое, волосы, когда-то темные, но успевшие поседеть, ликующе загибались на висках вверх; такими же торчащими были и брови.

— Садитесь, Блэар, — проговорил епископ. — Вид у вас такой, словно вы прямо из ада.

К столу для географических карт, на котором стояли сыр и портвейн, были придвинуты два стула с высокими спинками. Блэар принял приглашение и рухнул на один из них.

— Весьма рад возможности снова увидеться с вами, Ваша Светлость. Простите, что опоздал.

— От вас разит джином. Выпейте лучше портвейна.

Хэнни наполнил бокал Блэару, потом налил себе.

— От вас вообще плохо пахнет, Блэар. Растрата благотворительных фондов, сознательное неподчинение приказам, подстрекательство к работорговле — Господи, ну и перечень! Вы поставили в неудобное положение и Королевское общество, и наше министерство иностранных дел. А ведь я вас рекомендовал!

— Из фондов я взял только то, что мне задолжали. Если бы мне удалось попасть на заседание Совета управляющих…

— Если бы вам это удалось, вы бы получили по физиономии и оказались выставлены за дверь.

— Ну, тогда мне лучше не рисковать, чтобы не спровоцировать их на насилие. — Блэар снова наполнил свой бокал и поднял глаза на епископа. — А вы можете меня выслушать?

— Меня не так легко шокировать, как некоторых других. Я ожидаю встретить в людях моральную низость и развращенность. — Епископ выпрямился на стуле. — Но нет, я не стану вас выслушивать, это было бы пустой тратой времени. Вас не любят по другим причинам, не имеющим ничего общего с обвинениями, о которых я упомянул.

— По каким же это?

— Вы американец. Я знаю, что родились вы здесь, но теперь-то вы американец. Вы даже не представляете себе, насколько грубыми и оскорбительными бывают иногда ваш тон и ваша манера держаться. И к тому же вы бедны.

— Вот поэтому я и взял те деньги, — ответил Блэар. — Я был в Кумаси, в экспедиции. Я не Спик, мне не нужна целая армия сопровождающих, у меня было всего пять человек, чтобы нести научные приборы, лекарства, продовольствие, подарки вождям племени. Мне пришлось заплатить этим пятерым авансом, а я до этого уже потратил все свои средства. Эти люди зависели от меня. Двадцать фунтов. И без того не велика сумма, а ведь половина этих людей по дороге умирает. Хотите знать, куда подевались те деньги, что были обещаны Королевским обществом и министерством иностранных дел? Их растратила колониальная администрация в Аккре. Единственное, откуда я мог что-то взять, был Библейский фонд. Вот я и взял. Выбор был очень простой: или еда, или книжки.

— Библия, Блэар, пища духовная. Пусть даже и для методистов. — Епископ произнес эти слова так тихо и таким свистящим шепотом, что у Блэара возникли сомнения, было ли это сказано всерьез или же Хэнни сам в душе насмехался над подобным обвинением.

— А вам известно, на что чиновники в Аккре пустили мои деньги? На торжества и церемонии в честь этого кретина-убийцы… вашего племянника.

— Это был официальный визит. Естественно, они должны были пустить ему пыль в глаза. И если бы вы не были так бедны, никаких проблем не возникло бы. Потому-то и говорят, что Африка — место для джентльменов. А вы…

— Горный инженер.

— Ну, положим, больше, чем просто горный инженер. Вы еще и геолог, и картограф; но вы не джентльмен, уж это точно. Джентльмены располагают личными средствами, достаточными для того, чтобы любая неожиданность не превращалась в болезненную проблему и публичное унижение для всех. Не беспокойтесь, я возместил Библейскому фонду ту сумму, которую вы у них взяли.

— С учетом моих расходов в Кумаси, Общество до сих пор должно мне еще сто фунтов.

— После того как вы их опозорили подобным образом? Не думаю.

Епископ встал. Ростом он был с настоящего динку. Это Блэар знал точно, потому что Хэнни был единственным членом Совета управляющих Общества, побывавшим в Африке — настоящей Африке, той, что к югу от Сахары. Блэар сопровождал его тогда в Судан, где вначале на них напали тучи мух, потом их пути пересеклись с маршрутами огромных стад домашнего скота, а под конец они наткнулись на лагерь кочевых динка. Увидев белые лица путешественников, женщины в страхе разбежались. Африканцы всегда так поступали: по их поверьям, белые питаются черными. Мужчины остались и стояли, мужественно выстроившись в ряд, все совершенно обнаженные, если не считать покрывавшего их тела тонкого слоя серебристо-серого пепла, придававшего им сходство с привидениями, и наручных браслетов из слоновой кости. Епископ тогда из любопытства скинул с себя одежду и принялся сравнивать собственное телосложение с самым крупным из воинов. Оба они были богатырского сложения, и их тела оказались во всем идентичны друг другу — с головы до ног, в каждом члене, каждой детали.

Хэнни поднялся. Подошел к глобусу, легонько крутанул его:

— А что это за история с работорговлей? Объясните.

— Роуленд, ваш племянник, решил отправиться в глубь страны, а по пути занялся истреблением всякой живности.

— Он добывал образцы для научных целей.

— Ну конечно, образцы! Когда человек за полдня уничтожает полсотни гиппопотамов и двадцать слонов, это мясник, а не ученый.

— Он ученый-любитель. А какое отношение все это имеет к работорговле?

— Ваш племянник заявил, что министерство иностранных дел поручило ему заняться изучением местных нравов и обычаев, и он, дескать, был потрясен, обнаружив в британской колонии рабство.

— В британском протекторате. — Хэнни предостерегающе поднял руку.

— У него было с собой ваше письмо, в котором вы назначали меня его гидом, и его сопровождали солдаты. Он заявил, что немедленно отпустит на волю всех, кто находился в рабстве у ашанти, а короля ашанти закует в кандалы. Это заявление было прямо рассчитано на то, чтобы спровоцировать ашанти к действиям и под этим предлогом ввести туда британские войска.

— Ну и что тут плохого? Ашанти именно на рабстве и разжирели.

— И Англия тоже. Это ведь Англия, Голландия и Португалия наладили работорговлю с ашанти.

— Но теперь Англия перекрыла эту торговлю. А единственный способ прекратить ее полностью — это разгромить ашанти и обеспечить надежное британское управление на всем Золотом Береге. А вы, Джонатан Блэар, мой сотрудник, приняли сторону черных работорговцев. С каких это пор вы считаете себя вправе противодействовать политике министерства иностранных дел и подвергать сомнению нравственность взглядов и действий лорда Роуленда?

Джонатан понимал, что Хэнни упомянул титул Роуленда только для того, чтобы подчеркнуть ничтожность социального положения самого Блэара. Он, однако, подавил в себе побуждение немедленно уйти, сердито и демократически хлопнув дверью.

— Единственное, что я сделал, это посоветовал королю отступить, не ввязываться в драку и подумать до утра. А мы, если нам это нужно, вполне в состоянии убить его самого и перебить всю его семью и позже.

— Ашанти — хорошие воины. Это не было бы простым убийством.

— Воин ашанти идет в бой с мушкетом и с зашитыми в его рубашку стихами из Корана. А британский пехотинец — с современным оружием. Это было бы именно убийство, славное убийство.

— Ну а пока работорговля продолжает сеять зло.

— Англии не нужны их рабы, ей нужно их золото, да?

— Разумеется. Именно его мы должны были найти и не нашли.

— Ради вас я готов вернуться. — Блэар намеревался медленно подвести разговор к этому предложению, а не выпаливать его с таким отчаянием, как это получилось.

Епископ улыбнулся:

— Что, снова послать вас на Золотой Берег? Чтобы вы опять начали подстрекать там своих друзей-работорговцев?

— Нет, чтобы я мог завершить уже начатое исследование. Кто лучше меня знаком с теми местами?

— Нет, это исключено.

Блэар знал Хэнни достаточно хорошо, чтобы понять: епископ не только отверг его просьбу, но и выказал презрение к нему самому. Ну что ж, в Африку ведет много дорог. Он решил испытать другой подход:

— Насколько я знаю, на будущий год намечена экспедиция на Африканский Рог. Искать золото, которое там есть. Вам понадобится такой человек, как я.

— Такой, как вы, но необязательно именно вы. Королевское общество отдаст предпочтение кому угодно, только не вам.

— Вы главный спонсор, что вы скажете, то они и сделают.

— В настоящий момент моя рекомендация была бы не в вашу пользу. — Даже без улыбки на лице Хэнни удалось каким-то образом выразить свое удовлетворение. — Я вас вижу насквозь, Блэар. Вы ненавидите Лондон, презираете Англию, каждый проведенный тут час вызывает у вас отвращение. Вам не терпится вернуться назад в джунгли, к своим чернокожим бабам. Вы же как на ладони.

Блэар ощутил, что щеки его вспыхнули, однако на этот раз не под воздействием малярии или портвейна. Хэнни поставил ему диагноз грубо, но точно. И, судя по всему, списал его. Епископ медленно подошел к книжным полкам. Там стояли «Первые шаги по Восточной Африке» Бертона. И «Путешествия миссионера» Ливингстона. Обе эти книжки стали бестселлерами и разошлись тиражами, какими до того издавали разве что диккенсовские сентиментальные сказочки о лондонских нравах. Хэнни пробежал пальцами по корешкам изданных Обществом научных докладов: «Морские торговые пути арабов», «Религиозные поверья и ритуалы готтентотов», «Полезные ископаемые Африканского Рога», «Некоторые обычаи народов Африканского Рога». Два последних были скромными вкладами самого Блэара. Неторопливо, как будто он находился здесь в полном одиночестве, Хэнни перешел к полкам, где стояли издания, посвященные Южной Африке, зулусам и бурам.

Блэару не приходило в голову, как можно было бы возразить епископу или завершить этот разговор и уйти. Не исключено, что его уже уволили, причем сделали это так незаметно и молниеносно, что он даже не успел еще этого понять и почувствовать. Он стоял и молча, про себя, подсчитывал, сколько задолжал за свое убогое жилище. Все его имущество, не считая того, что было сейчас на нем надето, свободно уместилось бы в заплечный мешок. Единственными действительно ценными вещами были приборы: хронометр, латунный секстант, телескоп.

— И что вы собираетесь делать дальше? — спросил епископ Хэнни таким тоном, словно Блэар только что размышлял об этом вслух.

— В Лондоне есть и другие горнодобывающие компании. Восточно-индийская, например, или «Египетский интерес». Найду что-нибудь.

— В любом месте у вас спросят рекомендацию. Так что недели не пройдет, как о вас пойдет дурная молва.

— Уеду в Нью-Йорк или в Калифорнию. Там еще немало золота осталось.

— А билет на что купите? Ваша шляпа мокра насквозь. У вас нет даже на извозчика, чтобы доехать ко мне.

— А вы для епископа слишком большой сукин сын.

— Я принадлежу к англиканской церкви, — ответил Хэнни. — Она допускает весьма широкую свободу взглядов. Потому-то я вас и терплю.

— Я работал горным инженером на ваших шахтах в Северной Америке, Мексике, Бразилии. Вы ведь сами отправили меня в Африку.

— Попросил поехать, а не отправил — и вы рванули туда со всех ног.

— Я не прошу у вас денег, даже тех, что задолжало мне Общество. Купите мне билет на пароход до Нью-Йорка, больше ничего.

— Только и всего?

— В мире масса шахт.

— И вы, будто кролик, нырнете в нору, только вас и видели. — Словно желая подчеркнуть значимость этих слов, Хэнни тяжело опустил свое грузное тело на второй стул напротив Блэара.

— Совершенно верно.

— Ну так вот, мне будет не хватать вас, Блэар. Вас можно считать кем угодно, но только не кроликом. И я чувствую себя ответственным за вашу судьбу. Вы неплохо поработали в очень тяжелых местах, что правда, то правда. Общение с вами, когда вы следите за своими выражениями, не лишено приятности. И мне прискорбно видеть, до какого состояния вы опустились. Завтра вам не останется ничего другого, как сварить собственные сапоги, чтобы было что есть. Или начать питаться прохожими. Нет, на кролика вы никак не похожи.

— Тогда помогите мне уехать отсюда.

Епископ сложил руки тем характерным образом, который применительно к любому другому означал бы, что человек молится: у него же такой жест был просто признаком сосредоточенности.

— Пароходы в Нью-Йорк идут из Ливерпуля?

Блэар кивнул, и в душе его впервые за все время этого разговора затеплилась надежда.

— Тогда у меня есть по пути для вас работа, — продолжал Хэнни.

— Что значит «по пути»?

— В Уигане.

Блэар сам удивился тому, что у него еще нашлись силы рассмеяться.

— Спасибо, но лучше уж я поголодаю, — ответил он.

— В Уигане есть шахты. Вы же сами сказали, что в мире масса шахт.

— Я имел в виду золотые копи, а не угольные шахты.

— Но ведь начинали вы в угольных.

— Именно поэтому я хорошо знаю разницу.

— Сто фунтов, — проговорил Хэнни. — Плюс компенсация расходов.

— Вы и так должны мне сто фунтов. А какие расходы могут быть в Уигане? Разве что на пироги с мясом?

— И, кроме того, место в экспедиции на будущий год. Общий сбор намечен в Занзибаре, а оттуда она попытается пересечь всю Африку от восточного побережья до западного и предположительно выйти к устью Конго. Гарантировать определенную должность я не могу, я всего лишь один из спонсоров, но я замолвлю за вас словечко.

Блэар снова наполнил свой бокал, прилагая все усилия, чтобы графин не дрожал в его руке. На большее, чем то, что ему предлагалось, он не мог надеяться, но платить за это предстояло Уиганом.

— И что я должен буду сделать? Просто глянуть на одну из угольных шахт? В Уигане наверняка есть как минимум сотня человек, способных сделать это лучше меня.

— Нет. Я хочу, чтобы вы поработали там на Церковь.

— Почитал бы лекции? Или выступил бы с рассказами об Африке? О работающих там миссионерах, которыми я восхищен, о чем-нибудь подобном?

— Боюсь, что в таких вещах мне было бы очень трудно вам довериться. Нет, там есть работа, более соответствующая вашему характеру, вашей любознательности и специфике вашего опыта. Это одно частное дело. В Уигане есть молодой викарий. Из тех, что принадлежат к «нижней церкви», к евангелистам. Практически методист, даже почти веслеянец[5]. Фанатичный любитель молится за падших женщин и за осужденных. Проблема не в том, что он дурак, а в том, что я не могу его найти. Он как тот кролик: нырнул в какую-то нору и исчез.

— Вы хотите сказать, он исчез в шахте? — спросил Блэар.

— Нет-нет, только то, что он пропал. Последний раз его видели в Уигане два месяца назад. Полиция попыталась что-либо выяснить, но она состоит из местных парней, которых учат только тому, как справляться с пьяными и ловить воров.

— Пригласите сыщика из какого-нибудь другого поселка.

— Шахтеры ненавидят сыщиков, считают их штрейкбрехерами, и обычно так оно и есть. А вы сможете там вписаться. В Африке у вас получилось прекрасно, любой белый мог бы позавидовать.

— Пригласите специалиста из Лондона.

— Любой лондонец окажется в Ланкашире совершенно беспомощен. Он и пяти слов не поймет на местном диалекте. Ваша мать ведь была из Уигана, верно? Помню, мы как-то сидели с вами у костра, где-то посреди Судана, и вы мне тогда в этом признались.

— Мы много о чем с вами говорили.

— Ну, это было совершенно естественно. Я сам родом из Уигана. Это нас с вами и связывает. Насколько я понимаю, прежде чем ваша мать отправилась с вами в Америку, вы жили в Уигане?

— Что вы хотите сказать?

— Что когда кто-нибудь из местных в Уигане заговорит с вами, вы сможете его понять.

Джин с портвейном — неплохое сочетание. Приступ лихорадки почти прошел, дрожь унялась. Голова стала работать яснее.

— Нет, здесь что-то другое, — проговорил Блэар. — Только из-за какого-то упрямого викария вы бы не стали всем этим заниматься. Особенно если он еще и дурак.

Епископ Хэнни выпрямился на стуле и чуть подался вперед: вид у него был довольный.

— Конечно, есть и другое. Этот викарий был помолвлен с моей дочерью. Так что, если его на выходе из пивной прикончил какой-нибудь ирландец, я хочу об этом знать. Если его соблазнила одна из тех проституток, которых он пытался спасти, я тоже хочу об этом знать. Но тихо, через своего личного представителя, чтобы ни моей дочери, ни мне самому, ни всей стране не пришлось бы потом читать об этой истории в газетах.

— Могло ведь случиться что угодно. Он мог упасть в ствол старой шахты, в канал, попасть под вагонетку с углем. А может быть, тоже прихватил сколько-нибудь из местного Библейского фонда или что там у них есть, и удрал с цыганами.

— Все может быть. Но я хочу знать. — Откуда-то из-под стула епископ извлек перевязанный красной лентой пакет из плотной бумаги. Он развязал ленту и выложил перед Блэаром содержимое конверта. — Это Джон.

— Его зовут Джон?

— Да, это его мирское имя. И вот вам в порядке аванса пятьдесят фунтов на случай возможных расходов.

— А если он завтра объявится в церкви?

— Деньги останутся вам. Подкормитесь, подлечитесь. Гостиницу в Уигане я для вас заказал. Все счета будут направляться мне.

— Вы хотите сказать, они будут направляться в «Хэнни-холлу»?

— Это одно и то же.

«Долг в сто фунтов мне не возвращают, — подумал Блэар, — но и пятьдесят тоже очень даже неплохо». Епископ принадлежал к числу тех людей, кто каждую ложку меда сопровождает ложкой желчи. Теперь Блэара так прошибало потом, что спина у него буквально приклеилась к спинке стула.

— И вы считаете, что я соглашусь за это взяться?

— Я считаю, что вы в отчаянном положении, и знаю, что вы хотите вернуться в Африку. Задача нетрудная: всего лишь оказать мне личную услугу. К тому же для меня это еще и способ вернуть вам мелкий должок.

— Как это?

— Вы ведь полагаете меня жестокосердым, Блэар? Любой другой человек на вашем месте спросил бы о моей дочери: в каком она была состоянии, когда узнала, что ее жених как под землю провалился? Была ли она в отчаянии? Не случилась ли с ней истерика? Не находится ли она под наблюдением врача? Любой, но только не вы. Вы не спросили ни о чем.

Епископ замолчал, выжидая. Блэар следил взглядом за тем, как мелкие дождинки, попадая на оконное стекло, собираются в более крупные капли, потом в еще более крупные, сливаются в ручейки и скатываются вниз.

— Ну хорошо, так как же себя чувствует ваша дочь?

Хэнни улыбнулся с видом человека, наслаждающегося каждым мгновением оплаченного им спектакля:

— Спасибо, она держится неплохо. И будет рада узнать, что вы согласились помочь.

— Как ее зовут?

— Все здесь. — Епископ закрыл пакет, завязал его и положил Блэару на колени. — Леверетт свяжется с вами в гостинице. Это мой тамошний управляющий имением. Желаю удачи.

Теперь уже не оставалось сомнений, что Блэару пора уходить. Он поднялся, поймал, держась за спинку стула, равновесие, взял пакет с лежавшей в нем бесценной для него суммой.

— Благодарю вас.

— Несказанно рад вашему согласию.

На пути к выходу Блэар с трудом разминулся с глобусом и был уже у двери, когда епископ окликнул его.

— Блэар, поскольку вы будете работать на меня и рядом с моим домом, хочу вам напомнить, что часть публики почему-то считает вас исследователем и первопроходцем. У вас репутация человека, которому удалось установить довольно близкие отношения с туземцами — вначале в Восточной Африке, потом на Золотом Береге. Но одно дело выучить их язык, и совсем другое — одеваться как они, или вести себя как они. Вас любят называть «ниггер Блэар». Не поощряйте этого.

Глава вторая

Железнодорожный вагон, в котором ехал Блэар, блистал чистотой и полировкой, словно катафалк; и масляные лампы в нем горели тускло, как свечи. «Единственное, чего мне тут не хватает, — подумал Блэар, — так это букета лилий на груди». Впечатление присутствия на собственных похоронах еще более усиливалось и тем, что другие места в купе занимали двое мужчин и женщина, возвращавшиеся со съезда Общества трезвости. Одеты они были подчеркнуто во все черное, надписи на нацепленных сверху красных лентах гласили: «Чай — напиток, который не опьяняет, а бодрит». Поскольку Блэар так и не побрился в дорогу, он надеялся, что его внешний вид будет отбивать у любых попутчиков желание вступить с ним в общение, однако соседи по купе смотрели на него, словно стервятники на умирающего льва.

Хотя накануне Блэар сильно потратился на хинин и виски, лихорадка продолжала его бить; приступы ее приходили волнами, на пике каждого из них он становился весь мокрым от пота, затем волна на некоторое время спадала, оставляя его совершенно обессиленным. По большому счету, жаловаться ему было не на что. Малярия — минимальная цена за возможность соприкоснуться с Африкой. Наиболее невезучим доставались тропические сувениры куда экстравагантнее: летаргический энцефалит, болотная и желтая лихорадка и всевозможные безымянные экзотические болезни, от которых начинались обильные кровотечения, человека разбивал паралич или же у него вдруг начинал пухнуть язык и раздувался до размеров мочевого пузыря свиньи, пока не перекрывал полностью воздух. По сравнению с подобными вещами малярия казалась мелкой неприятностью, легким насморком, сущим пустяком.

Блэар уперся лбом в холодное вагонное окно. Снаружи проплывала буколическая картинка: за впряженной в плуг лошадью шел фермер; и человек, и животное утопали в море грязи. Сезон дождей по-английски: в этой стране он всегда выглядит именно так. За окном набегали все новые волны темно-коричневой грязи, унося фермера все дальше назад. Блэар смежил веки; к нему подошел проводник, потряс за плечо и спросил, не болен ли он. «У меня глаза такого же цвета, как латунные пуговицы на твоей форме, — подумал Блэар. — Что, по-твоему, я здоров?»

— Нет, все в порядке, — ответил он.

— Если больны, мне придется вас высадить, — предупредил проводник.

Когда он ушел, у сторонников трезвости наступило минутное замешательство. Потом тот, кто сидел наискосок напротив Блэара, облизал губы и признался:

— Когда-то я тоже был таким, как ты, брат. Меня зовут Смоллбоун.

Нос Смоллбоуна был похож на розовую шишку. Черный костюм его блестел — верный признак того, что шерсть подновляли полиролью. Лоб Смоллбоуна был испещрен синими, похожими на татуировку, линиями. Блэар хорошо знал, что такие линии остаются на всю жизнь — они есть у каждого шахтера, их образует угольная пыль, попадающая в порезы, когда человек ударяется головой о верхнюю часть забоя.

— Но моему мужу было ниспослано спасение, — проговорила сидевшая рядом с ним женщина и сжала губы в тонкую ниточку. — Даже несмотря на то, что мы слабы и никчемны.

Перейти в соседнее купе можно было, только пробравшись по наружной стороне вагона[6]. Блэар принялся всерьез обдумывать, не попытаться ли ему сделать это.

— Вы не будете возражать, если мы помолимся за вас? — спросила миссис Смоллбоун.

— Только если вы сделаете это про себя, — ответил Блэар.

— Возможно, он папист[7], — прошептал Смоллбоун жене.

— Или душегуб, — проговорил второй мужчина. — У него была окладистая черная борода; вьющиеся волосы доставали чуть не до самых глаз. «Почти как персидская», — подумал Блэар, такой мог бы гордиться сам Заратустра».

— Я было поначалу принял вас за разжалованного и выгнанного со службы офицера, но, как только вы заговорили, сразу стало ясно, что вы американец. Я вижу, обычно вы все-таки бреетесь начисто, а это свойство артистических натур, итальянцев или французов.

— Господин Эрншоу — член парламента, — пояснила супруга шахтера Блэару.

— Тогда понятно, откуда у него такие манеры.

— А вы быстро заводите себе врагов, — заметил Эрншоу.

— Талант. Спокойной ночи, — ответил Блэар и закрыл глаза.

Золото — вот что притягивало англичан. У ашанти его было столько, что они казались инками Африки. Реки их страны пестрели крупицами золота, как веснушками; их холмы были сплошь пронизаны золотыми жилами. И что могло быть в этих условиях лучшим капиталовложением, нежели человек со штативом, секстантом, ручным буром, корытом для промывки песка и пузырьками ртутной амальгамы для анализов? Герои пусть себе ищут истоки Нила, открывают Лунные горы[8], истребляют львов и мартышек, обращают в христианство горы и озера, леса и народы. Блэар же был занят поиском всего лишь пиритов и кварцевых песков, этих скромных внешних признаков, неизменно выдающих скрывающиеся за ними блеск и великолепие.

В окрашенных лихорадкой снах Блэару мерещилось, будто он снова в Африке, на золотых пляжах Аксима. Но на этот раз вместе с ним был и Роуленд. Блэар понимал, что племянник епископа душевнобольной, однако надеялся, что океанская вода промоет его голубые глаза и успокоит душу. Легкий ветер с моря трепал рыжеватую бороду Роуленда. Волны прибоя набегали на берег с размеренностью неумолимой поступи равномерно вращающихся колес. «Отлично, — пробормотал себе под нос Роуленд. — Отлично». В Аксиме женщины промывали песок в больших деревянных тарелках, выкрашенных в черный цвет, чтобы в лучах солнца сразу же высвечивалось оседающее золото. Обнаженные, они заходили в море, чтобы промыть очередную порцию песка, набегающие на берег волны сбивали их с ног, они падали и снова вставали, не выпуская из рук высоко поднятые над головой тарелки. «Какие замечательные утки!» — проговорил Роуленд и поднял ружье. Одна из тарелок взлетела вверх, а только что державшая ее женщина опустилась в воду, мгновенно окрасившуюся красным. Пока Роуленд перезаряжал ружье, остальные женщины, с трудом преодолевая откатывающиеся волны и спотыкаясь, устремились к берегу. Роуленд снова аккуратно прицелился и небрежно выстрелил. Еще одна женщина упала, и золотой песок с тарелки просыпался прямо перед ней на землю. Роуленд перевернул ее ногой и залюбовался прилипшими к телу золотыми веснушками. Блэар попытался собрать оставшихся женщин и увлечь их в безопасное место, но Роуленд снова перезарядил ружье и наставил его прямо на Джонатана. Блэар почувствовал, как кончик ствола уперся ему сзади в шею.

От пронзившего его ужаса Блэар почти проснулся. Никакого наставленного ружья не было, просто шею ему заливал жаркий пот. Увиденная сцена ему всего лишь приснилась. Да и Роуленд никогда не вытворял ничего подобного, по крайней мере, в Аксиме.

Мы живем одновременно в двух мирах, объяснял как-то один африканец Блэару. Наяву мы бродим по земле, потупив глаза, чтобы их не слепило солнце, не видя или не желая видеть того, что нас окружает. Во сне наши глаза остаются открытыми, даже несмотря на сомкнутые веки, и там мы оказываемся в наполненном кипучей жизнью мире, где мужчины превращаются во львов, женщины — в змей, где наши чувства необыкновенно обостряются и все пережитые днем страхи выходят наружу и становятся видимы.

Наяву мы пленники настоящего и подобны попавшей в песочные часы ящерке, которая карабкается вверх, но не может выбраться по осыпающемуся песку. Во сне мы можем свободно перелетать из прошлого в будущее. Время там — не узкая и трудная тропа, но огромный лес, который мы способны охватить взглядом сразу, целиком. Все трудности Блэара проистекают из того, объяснял ему африканец, что он живет только в одном мире, том, что наяву. Потому-то Блэару и нужны постоянно карты — слишком мало открыто здесь его взору.

Когда Блэар возразил, что ему очень редко снятся сны, африканец буквально зашелся от хохота. Только человек, начисто лишенный памяти, никогда не видит снов. А родителей своих Блэар помнит? Неважно, что они далеко, во сне с ними всегда можно повидаться, Блэар ответил, что нет, не помнит. Отца он вообще не видел и даже не знает его имени, а мать умерла и ее похоронили в море. Ему самому было тогда около четырех лет. Как он может что-либо помнить?

Африканец предложил исцелить его, чтобы к Блэару вернулись и память, и сны.

Но Блэар тогда ответил ему: «Нет!»

Блэар открыл глаза. На коленях у него лежала листовка Общества трезвости: «Пьянство топит в человеке всякий стыд и способность к раскаянию! Пьянство превращает труженика в бездельника, любящего отца — в гуляку! Вам ни о чем не надо задуматься?»

Надо, конечно, и о многом. Назад, на Золотой Берег ему уже никогда не попасть. У Блэара будто только сейчас раскрылись глаза, и с той особой ясностью, что приходит во время лихорадки, он вдруг понял, что все обещания Хэнни не более чем игрушка, какой обычно манят, не давая ее в руки, маленьких детей. Миссионеры — люди с, характером, особенно когда они в ярости, и ни один из них ни за что не согласился бы взять в свою экспедицию человека с такой репутацией, какая сложилась сейчас у Блэара, как бы ни уговаривал их епископ; и Хэнни сам все это прекрасно знал. Так что на самом деле единственное, что предлагалось Блэару, — это сто пятьдесят фунтов, из которых сто ему и без того были должны. Таким образом, в его пользу осталось лишь то, что он сумеет выдать за расходы по порученному делу.

Уиган? Каждая проведенная там минута — не более чем пустая трата времени и денег. «Пожалуй, можно даже наплевать на те сто фунтов, которые ему должны», — подумал Блэар. Он мог бы прямо на этом поезде доехать до Ливерпуля, а там сесть на первый же идущий в Западную Африку пароход. Проблема заключалась лишь в том, что стоит ему только ступить на Золотой Берег, как тамошнее английское консульство немедленно препроводит его назад на борт судна. А если он попытается скрыться в глубине страны и заняться поисками дочери, солдаты станут преследовать его по пятам. Так уже было. И в подобном случае для дочери лучше, если она будет одна.

Он явственно представил себе дом, в котором жил в Кумаси, и дочь: она танцевала на циновке, и мамины золотые одежды летали вокруг нее. Девочка была словно окружена золотистым сиянием. Весь язык танца передавался движениями рук, и эти руки как будто говорили: нет, уходи! Погоди, постой! Подойди ко мне… Ближе, ближе! Потанцуй со мной!

Сам он был бездарным танцором, ашанти же плясали так, как будто у них в телах множество дополнительных суставов. Блэар настолько неуклюж, что, когда начинал танцевать, девочка всякий раз прикрывала ладошкой рот от смеха. Он смотрел тогда, как она двигается, и думал: и что же в ней от него? Она как будто вобрала в себя все хорошее, что в нем было, отбросив остальное, и Блэар часто спрашивал себя, куда же это остальное подевалось. Наверное, где-то в ней скрыто и второе, темное «я». Однако окружавшее ее сияние шло от нее самой, оно не было лишь отблеском золотых нитей. Но если она — отражение своего отца, то почему же отражение светлее и лучше оригинала?

— Проститутка, по крайней мере, выполняет в обществе одну из традиционных ролей. Да, она падшая женщина, возможно слабая, возможно несчастная, обычно бедная и невежественная, закладывающая самое дорогое, что у нее есть, всего за несколько монет. Жалкое существо, но ее можно понять. А шахтерки Уигана — угроза куда более серьезная, и по двум причинам. — Эрншоу остановился и выдержал паузу.

Блэар сидел с закрытыми глазами, стараясь уснуть, и слушал доносившийся снизу перестук колес, как бы непрерывно повторявших: «уигануигануигануиган», или грохотавших «африкаафрикаафрика», когда поезд проезжал по мосту, а потом снова заводивших «уигануигануиган».

— По двум причинам, — продолжал Эрншоу. — Во-первых, потому, что они очерняют саму женственность, возводят напраслину на свой пол. Отвергают и извращают его. Проститутка хотя бы продолжает оставаться женщиной. А кто такие эти шахтерки? Я много их видел на тех снимках, что продаются по всей Англии. Уродливые посмешища: ходят в мужских штанах, смотрят, уставившись в камеру, мужским взглядом. У всякой приличной женщины сам их вид не вызывает ничего, кроме отвращения и омерзения. Даже падшие женщины, и те инстинктивно реагируют на них точно так же.

А вторая причина заключается в том, что шахтерки делают работу, которую должны были бы выполнять мужчины. Во всей английской промышленности нет другого примера того, чтобы женщины взваливали на свои плечи труд, предназначенный более сильному и ответственному полу. Поступая так, шахтерки лишают заработка и пропитания не только самих мужчин, но и их семьи. Жены и дети оказываются жертвами, а владельцы шахт закрывают на страдания этих людей глаза, потому что могут платить шахтеркам меньше, чем платили бы мужчинам.

— Правильно, и профсоюз тоже так считает, — проговорил шахтер. — Эти девки — угроза и рабочим местам, и самим устоям семейной жизни.

— Парламент уже дважды пытался изгнать их с шахтных дворов, но потерпел неудачу, от чего эти женщины стали только еще более бесстыжими. На этот раз мы просто обязаны добиться успеха. Это миссия, возложенная на меня самим Христом.

Блэар подсматривал, приоткрыв тонкой щелочкой глаза. Брови Энршоу топорщились, словно наэлектризованные: казалось, сам Иегова возвел его в помазанники Божьи, разрядив на него одну из своих молний. Жесткой и щетинистой казалась и его борода, а кроме того, из ноздрей и ушей тоже торчали густые пучки жестких волос. У Блэара возникло искушение посоветовать Эрншоу смазывать бороду сливочным маслом, чтобы сделать ее мягкой и ухоженной — женщины Сомали именно так холят свои прически, — но Эрншоу не производил впечатления человека, восприимчивого к новым идеям.

Начинало смеркаться, и проводник прошел по вагону, зажигая лампы. Эрншоу и чета Смоллбоунов старательно штудировали свои Библии. У Блэара слишком сильно колотилось сердце, из-за чего ему не удавалось заснуть, а потому он открыл свой заплечный мешок и вытащил из него пакет, который накануне вручил ему Хэнни. Деньги Блэар изъял еще тогда, не потрудившись даже глянуть на остальное содержимое конверта, состоявшее из двух листов тонкой прозрачной бумаги и фотографии с изображенной на ней командой регбистов. Страницы были исписаны аккуратным мелким почерком человека, привыкшего вести бухгалтерские книги. Блэар посмотрел на подпись в конце: О.Л.Леверетт — тот управляющий, о котором говорил Хэнни. Он вернулся к началу и стал читать.

«Я пишу это письмо как близкий друг преподобного Джона Эдуарда Мэйпоула, который поверял мне многое и исчезновение и длительное отсутствие которого лишили приходскую церковь Уигана и весь город энергичного, сильного духом и верой и решительного человека.

Как викарий нашей приходской церкви, мистер Мэйпоул помогал преподобному Чаббу в выполнении всех приходских обязанностей: отправлении служб, обучении закону Божьему, в работе церковной школы, в посещениях больных и бедных. Мистер Мэйпоул по своей собственной инициативе создал на собранные им пожертвования фонд и основал в Уигане «Дом для одиноких женщин, падших впервые». В ходе именно этой работы он встретил родственную душу в лице дочери епископа Хэнни, Шарлотты. Состоялась их помолвка, вступление в брак намечено на июль нынешнего года. Со времени исчезновения мистера Мэйпоула Шарлотта пребывает в безутешном состоянии. Помимо нее, сильнее всех страдает от его отсутствия местный рабочий класс. Мистер Мэйпоул постоянно навещал беднейшие дома и семьи. И хотя его общественная работа проходила в основном среди женщин, он был настоящим мужчиной, способным выйти на поле в составе команды по регби вместе с самыми крепкими и сильными из шахтеров, бороться честно и с полной отдачей, а если нужно, то и постоять за себя.

Я прошу прощения за то, что дальнейшая часть моего письма будет похожа скорее на рапорт полицейского. Я всего лишь пытаюсь восстановить, чем занимался Джон Мэйпоул 18 января, в тот день, когда его видели в последний раз. После заутрени, которую он отслужил вместо болевшего в тот день преподобного Чабба, мистер Мэйпоул до обеда посещал на дому выздоравливающих. Обедом ему послужили чай и кусок хлеба, которые он вкусил в доме Мэри Джейксон, вдовы. После обеда он провел занятия в церковноприходской школе, отнес продукты в городской работный дом[9]и посетил «Дом для женщин», где наблюдал за занятиями по домоводству и уходу за младенцами. К этому времени закончился рабочий день на шахте. Мистер Мэйпоул поговорил с возвращавшимися с работы шахтерами, приглашая их на церковный вечер, который должен был состояться в следующую субботу в доме приходского священника. Видели, что последней, с кем он говорил, была Роза Мулине, сортировщица угля на шахте Хэнни. После этого Мэйпоула больше никто не видел. Поскольку мистер Мэйпоул часто пил чай в одиночестве, за книгой, и поскольку на вечер того дня у него не были намечены никакие дела, он вполне мог уединиться у себя дома, и это никому не показалось бы странным. На следующий день его отсутствие было замечено не сразу — все привыкли к тому, что он занимается широким кругом дел и бывает во многих местах, — и только уже к вечеру преподобный Чабб попросил меня заглянуть к Джону домой. Я выполнил эту просьбу и сообщил преподобному Чаббу, что, по словам экономки Мэйпоула, его постель оказалась утром неразобранной. Предпринятые после этого попытки полиции выяснить что-либо завершились безрезультатно.

Приходская церковь, семья Хэнни и друзья Джона хотели бы надеяться и ждут, что любые вопросы о его возможном местонахождении будут задаваться в такой форме и расследование будет производиться в такой манере, чтобы тот образ жизни скромного христианина, который он вел, ни в коем случае не оказался бы омрачен каким-либо скандалом или возбуждением общественного внимания.

О.Л.Леверетт,

управляющий имением «Хэнни-холл»».

Фотография была наклеена на жесткую картонную подложку. На фоне нарисованного на холсте сада двадцать игроков в самодельной форме для регби — свитерах и шортах — размещались на снимке двумя рядами: одни сидели, другие стояли. На ногах у игроков была не обычная обувь, а особые тяжелые шахтерские ботинки — клоги: кожаный верх на толстой деревянной подошве. Все игроки были крепкими и сильными, с широкими покатыми плечами, некоторые — с кривыми, как у бульдогов, ногами. Мужчина, сидевший в самом центре первого ряда, держал на коленях мяч, по которому шла сделанная белой краской надпись, объяснявшая, что именно стало поводом для снимка: «Уиган 14 — Уоррингтон 0». По краям заднего ряда стояли два игрока, своим ростом резко выделявшиеся среди других и как будто уравновешивавшие снимок. Один из них, с густой темной гривой, свирепо глядел прямо в объектив. Другой был хорош собой, с безмятежно-спокойными, как у откормленного на убой теленка, глазами. Возле этой второй фигуры была сделанная рукой Леверетта приписка: «Преподобный Джон Мэйпоул». На обратной стороне картонки было выгравировано: «Фотографическая студия Хотема, улица Милгейт, Уиган. Портреты, групповые снимки, стереоскопические изображения».

Даже если делать поправку на намеренно драматизированный стиль послания, написанное Левереттом было настоящим панегириком. Несколько сбивчивым панегириком, поскольку писавший явно не знал, числить ли пропавшего викария в живых или в мертвых и соответственно в каком времени писать о нем — настоящем или же в прошедшем. Блэара поразило и то, что, хотя Мэйпоул и был весьма заметной в городе фигурой, судя по письму, никто не поднял особого шума и не оплакивал его, когда он исчез.

Блэар принялся снова изучать фотографию. У остальных, кроме Мэйпоула, изображенных на ней мужчин был какой-то изнуренный вид. У молодых были изможденные, с глубоко запавшими глазами лица: у самых старших лица и руки казались перемазанными, однако это была не просто обычная грязь. По контрасту с ними волосы у Джона Эдуарда Мэйпоула были аккуратно зачесаны назад, а лицо отличалось гладкостью и спокойным выражением. Внешность викария несколько портило отсутствие подбородка, но, с другой стороны, эта особенность придавала ему более искренний вид.

Блэар отложил письмо и фотографию. Имя викария ему понравилось. Мэйпоул[10]. Хорошая английская фамилия, в ней есть что-то простое, неиспорченное и одновременно эротическое, при звуках такого имени приходят мысли о девушках-язычницах, поклоняющихся своим богам и возлагающих венки и гирлянды на древний символ плодородия. Блэар сомневался, что подобные ассоциации когда-либо посещали самого викария; скорее уж мысль посетит голову мраморной статуи, это куда более вероятно, решил после недолгих размышлений Блэар. По-видимому, то же самое следовало отнести и к «безутешной родственной душе» — мисс Шарлотте Хэнни. Блэар попытался представить себе, какой она может быть, эта мисс Хэнни. Ходячая добродетель в корсете и с пучком, на всякий случай постоянно одетая в траур? Хорошенькая и глупая пустышка, способная отправиться навещать бедных в коляске, запряженной пони? Или земная и практичная, у которой всегда наготове бинты и лекарства, некое местное подобие Флоренс Найтингейл? [11]

И без того темное небо становилось все чернее, однако не от туч, а по другой, гораздо менее приятной причине. Из окна вагона Блэару было видно нечто похожее на облако, какое обычно распространяет вокруг себя курящийся вулкан, с той только разницей, что здесь не было ни извергающегося вулкана, ни даже сколь-нибудь заметной горы; в этих краях — между Пеннинскими горами на востоке — и морским побережьем на западе расположены лишь невысокие холмы, перемежаемые неглубокими седловинами, а под всем этим, как под гигантской крышей, спрятаны в земле огромные угленосные залежи. К тому же открывшееся взору Блэара темное облако не поднималось над какой-то одной точкой; нет, оно висело черным покрывалом над всей северной частью горизонта, как будто бы вся земная поверхность там была охвачена пожаром. И только по мере приближения поезда к этому месту становилось ясно, что на самом деле линию горизонта образует бесчисленное множество дымовых труб.

Дымоходы концентрировались вокруг хлопковых фабрик, стеклодувных заводов, чугунолитейных предприятий, химических фабрик, красилен и кирпичных заводов. Но самые монументальные трубы возвышались возле угольных шахт и дворов, как будто сама земля в этих местах превратилась в одну гигантскую фабрику. Слова Блейка[12] о «темных мельницах Сатаны» наверняка были навеяны такими вот скоплениями дымовых труб.

На улице уже почти стемнело, однако темнота наступила намного раньше положенного ей часа. Даже Эрншоу вглядывался в проплывавший теперь за окном пейзаж с каким-то благоговейным страхом. Когда позади осталось уже немалое число самых разных труб, небо приобрело пепельно-серый цвет, какой бывает при затмениях. По обе стороны железнодорожной магистрали тянулись частные подъездные пути, соединяющие шахты с каналом, что был впереди по ходу поезда. А между чересполосицей стальных нитей и дымовым покровом лежал Уиган, с первого взгляда больше похожий на дымящиеся руины, нежели на город.

Угольные разработки проникли и в сам город: повсюду взгляд натыкался на разгрузочные эстакады, возле которых возвышались черные холмы вываленной из шахтных вагонеток породы. Из некоторых таких холмов просачивался наружу угольный газ, и маленькие язычки пламени перескакивали с одного места на другое подобно голубым чертенятам. Поезд сбавил ход возле одной из шахт как раз в тот момент, когда там поднялась наверх набитая шахтерами клеть. Покрытые с ног до головы угольной пылью, они были неразличимы, и только безопасные шахтерские лампы у них в руках позволяли отделить силуэт одного человека от другого. Поезд плавно миновал вышку копра с установленным на самом ее верху огромным колесом, выкрашенным, как даже в сумеречном свете успел заметить Блэар, в красный цвет. По другую сторону железной дороги через отвалы тянулась гуськом длинная цепочка людей: многие сокращали напрямую путь домой. Блэару удалось увидеть их в профиль. Все они были в брюках и тоже с головы до ног покрыты угольной пылью, однако это были женщины.

Поезд пересек канал, прогрохотав над груженными углем баржами, проехал мимо газового завода и целой цепочки ткацких фабрик, высокие окна которых были ярко освещены, а из труб валило столько дыма, как будто это были не текстильные предприятия, а разграбленная и подожженная неприятелем крепость. Паровоз начал тормозить, тоже выпуская при этом клубы пара и дыма. Основной путь разделился, многочисленные ответвления от него шли к складам и погрузочным площадкам. Показалась платформа с чугунными колоннами и подвесными фонарями, стоявшая среди путей подобно острову. Поезд медленно подполз к ней, в последний раз конвульсивно дернулся и остановился.

Смоллбоуны мгновенно вскочили и ринулись в коридор, готовые немедленно вступить в схватку с силами тьмы. Эрншоу стянул с расположенной над головой сетки дорожную сумку.

— Выходите? — спросил он Блэара.

— Нет, пожалуй, поеду до конца.

— Вот как? А мне показалось, что для такого, как вы, Уиган — самое подходящее место.

— Вы ошиблись.

— Надеюсь.

Эрншоу присоединился к Смоллбоунам, уже стоящим на платформе, где их встречал облаченный в рясу священник; все они оживленно обменивались приветствиями, встав в кружок и оттого особенно походя на привидения. После каких-то слов Эрншоу священник поднял совиные глаза и устремил взгляд на поезд. Блэар откинулся на сиденье назад, однако в этот момент внимание всей группы переключилось на только что подошедшего высокого мужчину в баулере.

Но мыслями Блэар был уже далеко отсюда, прикидывая ближайшие действия и свои возможности. Пароход из Ливерпуля до Золотого Берега стоил десять фунтов, Блэар также понимал, что ему придется воспользоваться вымышленным именем и сойти на берег не в Аккре, а немного севернее; зато по пути он поправится и восстановит силы — доктора ведь любят прописывать своим пациентам морские путешествия, верно? Если повезет, завтра он уже будет в дороге.

Блэар надвинул шляпу на глаза и только устроился поудобнее на сиденье, как чья-то рука потрясла его за плечо. Он сдвинул шляпу назад и поднял глаза. Прямо перед ним возвышались проводник и тот высокий человек с платформы.

— Вы мистер Блэар?

— Да. А вы Леверетт? — высказал догадку Джонатан.

Похоже, молчание было у Леверетта формой выражения его согласия. «Молодой еще и набит внутренними противоречиями», — подумал о нем Блэар. Шляпа Леверетта была тщательно вычищена, но пиджак изрядно помят. Шелковый жилет в полоску тоже имел не лучший вид. Судя по взгляду серьезных, глубоко посаженных глаз Леверетт силился понять, почему Блэар сохраняет полную неподвижность.

— Это Уиган, — проговорил Блэар.

— У вас не очень здоровый вид.

— А вы тонкий наблюдатель, Леверетт. Я действительно даже не могу сейчас встать.

— Насколько я понимаю, вы собирались ехать дальше.

— Да, эта мысль приходила мне в голову.

— Епископ Хэнни выплатил вам аванс под выполнение задания. Если вы не собираетесь им заняться, я должен буду попросить вас вернуть эту сумму.

— Я отдохну немного в Ливерпуле, а потом приеду, — ответил Блэар. «Черта с два я приеду, — подумал он про себя, — завтра же сяду на первое выходящее в море судно».

— Тогда вам придется приобрести на станции новый билет, — вмешался проводник.

— Я приобрету его у вас.

— Возможно, в Америке так и принято, — возразил Леверетт. — Но здесь билеты покупают на станции.

Заставив себя встать, Блэар почувствовал, что ноги слушаются его плохо и равновесие он удерживает неуверенно и с трудом. Сделав неестественно большой шаг, он упал из вагона прямо на платформу, поднялся и постарался принять солидный и достойный вид. Последние выходящие из поезда пассажиры — группа продавщиц со шляпными коробками — отпрянули от него, как от прокаженного, когда он, шатаясь из стороны в сторону, со всех ног устремился к зданию станции. Там, внутри, между двумя пустыми скамейками, располагалась топившаяся печь. Возле окошка кассы никого не было, поэтому Блэар облокотился на небольшой подоконник и несколько раз ударил в висевший здесь же колокол. Раздался звонок, и в тот же момент Блэар почувствовал, как задрожал пол; он резко обернулся и увидел отходящий от платформы поезд.

В дверь станции вошел Леверетт, неся под мышкой заплечный мешок Блэара.

— Я слышал, вы давно не были в Уигане, — проговорил он.

У Леверетта было вытянутое лицо, неуклюжая походка лошади, которую держат впроголодь, а рост заставлял его пригибать голову, когда он проходил под торчащими поперек тротуара вывесками и рекламными щитами магазинов. Они с Блэаром поднялись по ступенькам и вышли со станции на улицу, по обе стороны которой тянулись построенные из грязно-красного кирпича магазины. Газовые лампы едва освещали ее, однако мостовая была запружена покупателями, а также выставленными из магазинов на улицу прилавками и передвижными витринами с непромокающими плащами, сапогами-»веллингтонами», шелковыми шарфами, атласными лентами, стеклянной посудой от Пилкингтона и канистрами с керосином. Лавки предлагали большой выбор нарубленной крупными кусками австралийской говядины, клейкую требуху, выложенные аккуратными горками сельдь и треску, устриц в заполненных льдом корзинах. Над всем этим, подобно экзотическим духам, витал запах чая и кофе. Все товары были покрыты тонким, слегка поблескивающим слоем сажи. Блэару пришла в голову мысль, что если в Аду есть процветающая Главная улица, она должна выглядеть примерно так же.

Возле похожего на лавку заведения, у входа в которое висела рекламная афиша со словами «Лондонский громила», они несколько замедлили шаг.

— Местная газета, — произнес Леверетт таким тоном, будто они проходили мимо публичного дома.

Гостиница «Минорка» располагалась в том же самом здании. Леверетт проводил Блэара наверх, на третий этаж, в люкс, мебель в котором была обита бархатом, а стены — темным деревом.

— Даже и гуттаперчевое дерево есть, — проговорил Блэар. — Прямо как будто домой вернулся.

— Я заказал люкс на тот случай, если в ходе расследования вам понадобится принимать посетителей. Так у вас будет здесь нечто вроде своего офиса.

— Офиса?! Леверетт, у меня появляется ощущение, что вы лучше меня осведомлены о том, что я должен буду делать.

— Меня больше, чем вас, волнуют результаты расследования. Я же друг семьи.

— Это очень мило, но я буду вам весьма признателен, если вы прекратите говорить о «расследовании». Я не полицейский. Я задам людям несколько вопросов — вероятнее всего, тех же самых, какие уже задавали и вы, — и тронусь дальше в путь.

— Но вы постараетесь, приложите усилия? Вы ведь получили за это деньги.

Блэар чувствовал, что у него подкашиваются ноги.

— Что-нибудь сделаю.

— Я подумал, что вы захотите сразу же приступить к делу. Я готов проводить вас сейчас к преподобному Чаббу. Вы его видели на станции.

— Судя по тому, что я успел увидеть, он жизнерадостен, как покойник. — Блэар нацелил себя на кресло, добрался до него и сел. — Леверетт, вы отыскали меня в поезде, высадили и притащили сюда. Все. Теперь вы можете быть свободны.

— Преподобный Чабб…

— Чабб знает, где сейчас Мэйпоул?

— Нет.

— Тогда, какой смысл с ним разговаривать?

— Это вопрос вежливости. Надо проявить внимание.

— У меня нет на это времени.

— Должен вам сказать, мы предупредили капитанов всех судов в Ливерпуле, что, если вы там объявитесь и при вас будут деньги, значит, эти деньги краденые.

— Крайне признателен за проявленное внимание. — Блэар подмигнул Леверетту. — Просто одно удовольствие работать с англичанами: бесподобно самонадеянная нация. — Говорить Блэару становилось все труднее. Он откинул голову назад, закрыл глаза. И услышал звук пера, которым водили по бумаге.

— Оставлю вам адреса, — проговорил Леверетт. — Я не хотел обидеть вас, когда упомянул о капитанах, но я твердо намерен задержать вас здесь.

— Польщен чрезвычайно. — Блэар ощущал приближение того долгожданного момента, когда он сможет наконец-то хоть на время забыться. Он услышал, что Леверетт открывает дверь. — Погодите! — На несколько мгновений Блэар вырвался из все сильнее охватывавшего его оцепенения. — Сколько ему лет?

Леверетт на секунду задумался.

— Двадцать три.

— Высокий?

— Шесть фунтов. У вас есть фотография.

— Отличная фотография. Вес, приблизительно?

— Четырнадцать стоунов[13].

То есть по американским меркам около двухсот фунтов, прикинул Блэар.

— Волосы светлые, — припомнил он. — А глаза?

— Голубые.

— Это на случай, если я вдруг случайно столкнусь с ним на лестнице. Благодарю.

Веки у него, как свинцовые, сами мгновенно опустились вниз. Прежде чем Леверетт успел сделать шаг за дверь, Блэар уже спал.

Проснувшись, Блэар не сразу понял, где находится. Лихорадка на время отпустила его, однако в темноте непривычные ему предметы обстановки казались подозрительно одушевленными, особенно кресла, столы и стулья, накрытые чехлами и скатертями так, что производили впечатление облаченных в одежды. Встав на ноги, Блэар ощутил необыкновенную легкость в голове. Ему почудилось, что он слышит цокот лошадиных копыт, однако, добравшись до окна и глянув вниз, обнаружил, что на улице, кроме пешеходов, никого больше нет; это удивило и озадачило его, и только потом он сообразил, что половина этих людей обута в клоги. Так называли ботинки из грубой кожи на деревянной подошве, обитой по кромке железной полосой, с металлическими набойками снизу; работяге такие ботинки могли служить лет десять. Отличный звук, вполне соответствующий виду и духу Уигана: люди, подкованные как лошади.

Часы Блэара показывали восемь. Самое разумное, что, с его точки зрения, можно было бы предпринять в его теперешнем положении, это побыстрее обойти несколько местных пивных — чем меньше, тем лучше — и выматываться из этого города. В Африке ему случалось совершать переходы, когда глаза намертво слипались от какой-то заразы, а ноги были сплошь покрыты язвами; так что превозмочь легкую простуду, ради того чтобы выбраться из Уигана, он как-нибудь сумеет.

Блэар прочитал записку, оставленную Левереттом на столе. Преподобный Чабб жил в доме приходского священника при церкви, квартира Джона Мэйпоула, судя по всему, была где-то неподалеку, дом вдовы Мэри Джейксон находился на улице Шоу-корт, а Розы Мулине — на Кендл-корт. Адреса Шарлотты Хэнни в записке не было.

Лучше всего, пожалуй, было бы начать с вдовы Джейксон: она почти наверняка будет дома и охотнее согласится посплетничать. Беря со стола листок с адресами, Блэар случайно через раскрытую в спальню дверь увидел свое отражение в зеркале: на него смотрел какой-то тип в широкополой шляпе, с сильно заросшей физиономией и едва теплящимися, как две тускло горящие свечи, глазами.

Как выяснилось, Блэар сильно переоценил свою способность совершать экскурсии. Стоило ему только забраться в кеб, как он мгновенно отключился. В просветах, наступавших между приливами полной черноты, сознание его выхватывало, словно из тумана, обрывочные картины каких-то улиц с магазинами, затем их сменили фабричные здания, откуда-то несло резкий запах красильни, потом они проехали через пустырь, и снова мимо потянулись длинные ряды кирпичных домов. Блэар ожил, только когда пролетка остановилась.

— Кендл-корт, — проговорил извозчик.

— Я же просил на Шоу-корт, — ответил Блэар.

— Нет, вы мне сказали Кендл-корт.

Даже если Блэар и в самом деле допустил ошибку, у него не было сейчас сил исправлять ее. Он выбрался из кеба и попросил извозчика подождать.

— Только не здесь. Я буду с той стороны моста. — Извозчик развернулся и погнал лошадь назад, словно спасаясь бегством.

Улица напоминала канаву с вымощенным дном, прорытую между двумя рядами домов, построенных шахтовладельцами для шахтеров; двухэтажные, вплотную прилепленные друг к другу и накрытые вдоль всей улицы одной общей крышей из уэльского шифера, все они были совершенно одинаковы, и отличить один дом от другого можно было только по входным дверям. Лабиринт из кирпича и мрака. Газовые фонари стояли на большом удалении друг от друга, поэтому улица освещалась главным образом светом керосиновых ламп, падавшим из пивных, или же из окон лавок, торговавших колбасами, ветчиной и устрицами. Похоже, вся улица сидела сейчас за ужином: из раскрытых окон на Блэара выплескивался похожий на шум прибоя гул голосов.

Если верить записке Леверетта, девица Мулине должна была жить в доме номер 21. Блэар постучал, и дверь сама широко распахнулась.

— Здесь живет Роза Мулине? Мисс Мулине?

Блэар вошел, и дверь за ним сама же закрылась. В слабом, проникавшем с улицы свете он увидел маленькую комнатку, очевидно гостиную, большую часть которой занимали стол, стулья и комод. Блэар ожидал худшего. Шахтерские семьи состояли обычно не меньше чем из десяти человек, а кроме того они еще пускали жильцов, так что в доме приходилось буквально ходить по головам. А тут было тихо, как в храме. И не очень бедно: на комоде стояло несколько керамических вазочек и статуэток, среди которых Блэар сумел распознать только бюст герцога Веллингтонского с его характерным крючкообразным носом.

Во вторую комнатку свет проникал через окно, выходящее на задний дворик. От кухонной печи тянуло жаром, молоком и чем-то сладким. Сверху на печи возвышалась большая кастрюля с горячей водой. Блэар открыл дверцу печи и приподнял крышку на стоявшем внутри горшке. Рисовый пудинг. Наверное, это его дожидались на столе две приготовленные заранее тарелки. В углу лежали горкой несколько тазов для умывания и бросалось в глаза большое, в рост человека зеркало, что показалось Блэару любопытным. Дощатый пол прикрывал самодельный половик. Небольшая лестница, начинавшаяся от противоположной по отношению к печке стены, вела на второй, спальный этаж.

Снаружи послышались чьи-то шаркающие шаги. Блэар глянул в окно: в микроскопическом заднем дворике стоял бойлер для воды, лежал большой плоский камень, на котором стирали, о перекладины своего загона терлась боком свинья. Она подняла морду и с тоской посмотрела на Блэара. Видимо, кто-то вот-вот должен был прийти домой.

Блэар понимал, что дожидаться хозяев дома на улице означало бы потерпеть полную неудачу: в подобных местах любой бесцельно болтающийся незнакомец воспринимался — пока не было бы доказано обратное — как сборщик задолженностей, которого следовало всячески избегать. Блэар вернулся в гостиную, намереваясь сесть и дожидаться там; однако мимо выходящего на улицу окна шли соседи, а прикрыть занавеску означало бы сразу же привлечь к дому внимание: в здешних краях занавешенное окно служило знаком того, что живший тут шахтер погиб или умер. «Странно, что я это до сих пор помню», — подумал Блэар.

Поэтому он вернулся в кухню и опустился там на стоявший в темноте под лестницей стул. У него как раз наступил интервал между приступами лихорадки, и Блэар чувствовал себя совершенно обессиленным. «Когда услышу, что открывается входная дверь, — подумал он, — успею вернуться в гостиную». Он откинул голову назад, подальше в тень, и шляпа, уткнувшись полями в стену, съехала ему на лицо. Блэар прикрыл глаза — всего на минутку, успокоил он сам себя. Темнота вокруг была густо напоена сладким ароматом пудинга.

Открыл глаза он в тот самый момент, когда женщина ступила в таз. Она зажгла лампу, но слабо, лишь чуть выдвинув фитиль. Женщина была совершенно черная, только местами на теле ее серебристо поблескивали налипшие чешуйки слюды; волосы у нее были подняты, скручены наверху и схвачены заколками. Мылась она при помощи губки и суконки, непрестанно поглядывая при этом в зеркало — не для того, чтобы восхищаться собой, а потому, что мельчайшая угольная пыль проникала во все поры, все части тела. Процесс мытья внешне напоминал отмывание акварели: по ходу него кожа женщины постепенно меняла цвет вначале с иссиня-черного на голубой, потом с голубого на оливковый.

Женщина переступила в другой таз и принялась обливать себя из кувшина, плеща воду на лицо и плечи. Размеры таза сковывали ее, и потому движения женщины казались своеобразным танцем на месте — для себя, не для публики. Клубы пара образовали ореол вокруг ее лица, похожие на жгутики струи воды стекали по спине и между грудей. Цвет кожи продолжал меняться с каждой минутой: черное в самом начале купания, ее тело стало серым и, наконец, розовым, как морская ракушка; однако взгляд ее скользил по собственной плоти с холодным пренебрежением, как будто смотрела она не на себя, а на другую женщину.

Окончив мыться, она вышла из таза на половик. Только тут Блэар обратил внимание на лежавшие на стуле полотенце и чистую одежду. Женщина вытерлась, подняла руки и надела через голову сорочку, мягко скользнувшую по ней вниз, затем ступила в юбку из неплотного, но качественного полотна — такую горничная вполне могла стянуть у своей хозяйки. Закончив со всем этим, она распустила волосы, которые оказались темно-медного оттенка, густыми и пышными.

Блэар чуть подался на своем стуле вперед, и женщина уставилась в темноту, как лисица, которую застали врасплох в ее собственной норе. Блэар знал, что, если она закричит, дом мгновенно заполнится шахтерами, которые будут только счастливы воздать должное наказание незваному гостю, осмелившемуся нарушить неприкосновенность одной из их лачуг.

— Вы Роза Мулине?

— Ага.

— Епископ Хэнни поручил мне выяснить, куда мог исчезнуть Джон Мэйпоул. Дверь вашего дома была не заперта. Я вошел, сел и уснул. Простите меня.

— И когда же вы проснулись? Если бы вы были джентльменом, то должны были бы сразу же дать знать, что вы здесь.

— Я джентльмен.

— Оно и видно.

Женщина обернулась и посмотрела в сторону входной двери, но не сделала попытки уйти и, хотя сорочка плотно облегала ее еще влажное тело, не торопилась надеть лежавшее на стуле платье. Взгляд ее темных глаз был прямым и колючим.

— Не знаю я ничего о священнике, — сказала она.

— Восемнадцатого января вас заметили разговаривающей с ним, и тогда-то Мэйпоула и видели в последний раз. Где происходил этот разговор?

— На мосту. На Скольз-бридж. Я говорила с полицейским. Он приглашал меня на вечер. Ну, такой — с танцами, песнями, лимонадом.

— Вы с ним дружили?

— Нет. Он всех девушек приглашал. Вечно лез к нам то с одним, то с другим.

— С чем именно?

— Всякие церковные штучки. Вечно пытался нас спасти.

— От чего?

— От наших слабостей. — Она внимательно следила за взглядом Блэара. — Упала сегодня в вагонетку с углем, вот и пришлось мыться.

— Вы ходили на тот вечер?

— Не было никакого вечера.

— Потому что Мэйпоул исчез?

Она усмехнулась:

— Потому, что в шахте произошел взрыв. Семьдесят шесть человек погибли. До священника никому и дела не было.

У Блэара было такое чувство, будто из-под него внезапно выдернули стул. В тот самый день, когда исчез Мэйпоул, погибли семьдесят шесть человек, а Леверетт даже не счел нужным упомянуть об этом?!

Где-то совсем рядом раздался грохот деревянных башмаков по лестнице. Кирпичная стенка, разделявшая дома, была такой тонкой, что Блэару показалось, будто кто-то спускается по лестнице у него над головой. По щеке девушки сбежала блестящая, похожая на светящийся шарик капелька воды; скатилась ей на шею, затем дальше вниз и исчезла. Сама девушка так пока и не пошевелилась.

— Еще вопросы есть? — спросила она.

— Нет. — Блэар все еще переваривал только что услышанную новость насчет взрыва.

— А вы ведь и вправду не джентльмен, верно?

— Ни капельки.

— Тогда откуда же вы знаете епископа?

— Чтобы знать епископа, необязательно быть джентльменом. — Блэар поднялся, собираясь уйти.

— Как вас зовут? — спросила Роза. — А то вы мое имя знаете, а я ваше нет.

— Блэар.

— Вы нахал, мистер Блэар.

— Все так говорят. Не провожайте, я найду выход.

У Блэара так кружилась голова, что пол казался ему покатым. С немалым трудом ему удалось пересечь гостиную и добраться до двери. Роза Мулине проводила его только до выхода из кухни — не столько ради того, чтобы попрощаться, сколько чтобы удостовериться, что он действительно ушел. В белой муслиновой сорочке, с распущенными медными волосами, освещенная падавшим из кухни светом, она стояла в дверном проеме, словно в раме портрета. Из расположенного за стенкой дома донесся грохот открываемых и с треском задвигаемых ящиков комода и шум семейного скандала, к которому присоединился громкий рев младенца.

— Тесный городок Уиган, верно? — спросил Блэар.

— Дыра это черная, а не городок, — ответила Роза.

Глава третья

Как ни странно, но наутро самочувствие Блэара заметно улучшилось. Малярия всегда ведет себя подобным образом: приходит и уходит, когда ей вздумается, словно давний друг дома. Блэар отметил этот маленький праздник — принял ванну, побрился, — и как раз сидел за завтраком, состоявшим из холодных тостов и сухого пережаренного бифштекса, когда пришел Леверетт.

— Если хотите, наливайте себе кофе, но он ужасен, — предложил Блэар.

— Я завтракал.

Блэар снова занялся едой. Всю предшествовавшую неделю он питался лишь супом и джином и потому был теперь преисполнен решимости прикончить все, что еще оставалось перед ним на тарелке.

Леверетт почтительно снял шляпу:

— Из Лондона приехал епископ Хэнни. Он приглашает вас сегодня вечером к ужину. Я заеду за вами сюда в семь часов.

— Извините. Но у меня нет подходящего костюма.

— Епископ предупредил меня, что вы ответите именно так, и просил передать, чтобы это вас не беспокоило. Поскольку вы американец, все сочтут, что вы просто не знаете, как следует одеваться к ужину.

— Прекрасно, можете возвратиться к Его Светлости и сообщить ему, что оскорбление передано по назначению. Увидимся в семь вечера. — Блэар вернулся к бифштексу, видом и вкусом напоминающему кремированный канат. Несколько минут спустя, однако, до него дошло, что посетитель и не думает уходить. — И долго вы собираетесь стоять, как фонарный столб?

Леверетт опустился на краешек стула:

— Я подумал, что, пожалуй, мне стоило бы вас сегодня сопровождать.

— Сопровождать? Меня?!

— Я был лучшим другом Джона Мэйпоула. Вам никто не сумеет рассказать о нем больше и лучше, чем я.

— А полиции вы помогали?

— Настоящего расследования так и не было. Мы полагали, что Мэйпоул куда-то уехал… не исключено, что он и сейчас еще может находиться там. Епископ не хочет, чтобы это дело расследовала полиция.

— Вы ведь управляющий имением. Разве вам нечем больше заняться: присматривать за коровами, выселять неплательщиков?

— Я не выселяю…

— Как вас зовут, Леверетт?

— Оливер.

— Оливер. Олли. У меня в Калифорнии есть знакомые русские. Они бы звали вас Алешей.

— Меня вполне устроит «Леверетт».

— Сколько вам лет?

Леверетт выдержал осторожную паузу, словно человек, которому предстоит войти в густую и высокую траву.

— Двадцать пять.

— Управлять имением Хэнни, должно быть, непростое дело. Вы сами выселяете престарелых жильцов, которым нечем платить, или у вас есть для этого специальный помощник?

— Я стараюсь никого не выселять.

— Но вам все-таки приходится это делать. Понимаете, к чему я клоню? Никто не станет со мной доверительно разговаривать, если рядом будете стоять вы.

Лицо Леверетта обрело обиженное выражение. Но Блэар на это и рассчитывал: он хотел не просто высказать свою мысль, но и облечь ее в оскорбительную форму. Чувства Леверетта не очень волновали Блэара, главным для него было отшить управляющего. Однако Леверетт, похоже, воспринял такой поворот разговора как следствие собственного просчета, и Блэару это решительно не понравилось. По-видимому, Леверетт принадлежат к тому типу людей, кто даже в конце света был бы склонен винить только самого себя.

— Знаете, я тоже бывал в Африке. На мысе Колони, — сказал Леверетт.

— Ну и что?

— Когда я услышал, что, возможно, вы приедете в Уиган, я был вне себя от восторга.

Блэар отправился в редакцию газеты, расположенную рядом с гостиницей, и Леверетт потащился за ним.

На стене висели все восемь страниц «Иганского обозревателя» с объявлениями о предстоящих аукционах скота, о продажах лесопилок, об основных представлениях для детей в дни церковных праздников и с полным местным железнодорожным расписанием. Разумеется, была и реклама: «В прачечных Ее Величества пользуются только крахмалом Гленфилда!» Здесь же продавалась и «Иллюстрейтед Лондон ньюс», вся первая страница была посвящена делу «ламбетского громилы» [14].

— Вы обратили внимание, что именем «лондонского громилы» прачечный бизнес ничего восхвалять не решается? — заметил Блэар. — А какая могла бы быть реклама!

Мужчинам в магазинчике предлагались «Панч», «Проблемы угледобычи» и «Шахтерский адвокат», женщинам — «Помогите себе сами», «Полезные советы по хозяйству» и «Английское женское обозрение». Были и местные издания типа «Ланкаширские католики: упрямые души», самому же широкому читателю предназначались приключенческие повести о ковбоях Дикого Запада. Под стеклами витрин лежали, дожидаясь покупателей, почтовая бумага, канцелярские принадлежности, авторучки, стальные перья, тушь, чернильные подушечки для печатей. Деревянный барьер отделял торговую часть помещения от той, где за письменным столом сидел и что-то энергично писал редактор с зеленым козырьком над глазами. Стены вокруг него были обвешаны фотографиями сошедших с рельсов паровозов, разрушенных домов и массовых похорон.

Блэар обратил внимание Левереттз на напечатанное в газете расписание поездов:

— Вам не случалось над этим задумываться? Железнодорожные расписания — самая верная информация, какая есть в современной жизни. И тем не менее на одной странице с расписанием помещена заметка о том, что в минувшую субботу жертвами несчастных случаев на местных железных дорогах стали пять человек. Это что, новая разновидность казней — строго по расписанию?

— По субботам рабочие вечером напиваются и возвращаются потом домой по путям, чтобы не сбиться с дороги.

— Посмотрите-ка, пароходство сулит женщинам, согласившимся поехать работать домашней прислугой в Австралию, бесплатный проезд туда. В какой еще стране стали бы соблазнять человека возможностью уехать в пустыню на другом конце света?

— А в-вы не любите Англию. — Это открытие вызвало у Леверетта такую душевную боль, что он даже стал заикаться.

— Леверетт, оставьте меня. Идите, пересчитайте епископских овец, расставьте капканы, займитесь чем угодно, но оставьте меня одного.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил редактор. Говорил он с заметным ланкаширским акцентом, сильно растягивая «о» и почти проглатывая «г».

Блэар толкнул дверцу в барьере, зашел внутрь и принялся внимательно разглядывать вывешенные на стенах снимки. Всегда полезно посмотреть, что газ и пар способны сделать с металлом и кирпичом. На одной из фотографий был снят дом, фасад которого полностью снесло взрывом, и взгляду открывались накрытый к чаю стол и стоящие вокруг него стулья — как будто сняли стенку с кукольного домика. На другой фотографу удалось заснять паровоз, залетевший на крышу пивоваренного завода — как если бы это была ракета, а не локомотив. Под следующими двумя снимками была общая подпись: «Несчастные жертвы взрыва на шахте Хэнни». Первый показывал двор шахты. Камера резко выхватила лежавшие на земле трупы, а фигуры стоявших вокруг людей были, наоборот, бледными и размытыми. На втором видна была длинная цепочка катафалков, запряженных покрытыми черными попонами лошадьми.

— У шахтеров принято, чтобы похороны были торжественными, — проговорил редактор. — А об этих похоронах писали даже в «Иллюстрейтед Лондон ньюс». Пока что это самая крупная в этом году катастрофа. К ней колоссальный интерес. Да вы, наверное, и сами о ней читали.

— Нет, — ответил Блэар.

— Как это? О ней все читали.

— А у вас не сохранилось номера за тот день?

Мужчина выдвинул объемистый ящик, на поперечных планках которого висели газеты:

— Вот, здесь почти дословный отчет о проведенном тогда расследовании. Если вам нужно что-то большее, то придется ждать итогового доклада Шахтной инспекции. Почему-то ваше лицо кажется мне знакомым.

Блэар бегло перелистал газеты. Сам взрыв на шахте Хэнни его нисколько не интересовал, но в тех же выпусках, где описывались катастрофы, спасательные работы и последующее расследование, могли оказаться и сообщения, как-то связанные с Джоном Мэйпоулом: ведь все эти газеты вышли уже после его исчезновения.

И действительно, в номере за 10 марта, например, было напечатано: «Несмотря на отсутствие преподобного Мэйпоула, заседание попечителей „Дома одиноких женщин, падших впервые“ все же состоится. Полагают, что преподобному Мэйпоулу пришлось внезапно уехать по срочным семейным делам».

В газете за 7 февраля говорилось: «Преподобный Чабб отслужил заупокойную по душам прихожан, трагически погибших в результате взрыва на шахте Хэнни. Теперь их души уже с Богом. Он также обратился к собравшимся в церкви с призывом молиться за жизнь викария церкви, преподобного Мэйпоула, о котором ничего не известно на протяжении вот уже двух недель».

И в выпуске за 23 февраля: «Церковь Всех Святых: 21 — Церковь Святой Елены: 6. Добытую двумя проходами Уильяма Джейксона победу посвятили преподобному Джону Мэйпоулу».

Все остальные материалы в газетах посвящались катастрофе. Одна из иллюстраций — выгравированный рисунок — изображала спасателей, собравшихся у подножия шахтного копра, на вершине которого была прикреплена как украшение ланкастерская роза[15].

— Можно мне это купить?

— Да, конечно. Мы делали тогда специальные выпуски.

— Я заплачу за джентльмена, — проговорил Леверетт.

— И еще, пожалуйста, блокнот, красные и черные чернила и самую хорошую местную карту, какая у вас есть, — добавил Блэар.

— Издание Картографического управления подойдет?

— Отлично.

Редактор заворачивал покупки, не сводя глаз с Блэара.

— Взрыв на шахте Хэнни стал тогда главной новостью. Благодаря таким вот событиям Уиган и помечают на картах.

Уже направляясь к выходу, Блэар заметил среди выставленных для продажи книг одну, озаглавленную «Ниггер Блэар»; на обложке был изображен он сам, стреляющий в гориллу. Правда, усов у него никогда в жизни не было и ни одной живой гориллы видеть ему не приходилось. Но его фетровая шляпа с мягкими и широкими, опущенными вниз полями была нарисована верно.

Незнакомую местность лучше всего рассматривать с какой-либо высокой точки. Блэар залез на колокольню приходской церкви и через откидной люк выбрался на самую верхнюю, открытую площадку, спугнув при этом сидевших на карнизах и лепных украшениях голубей. Вслед за ним с трудом выбрался и Леверетт, едва протиснув через люк долговязое тело и попутно набрав на свой баулер грязь и перья. Хотя день уже близился к середине, небо оставалось маслянисто-серым, как в сумерки. Стоило только Блэару развернуть карту, как она на глазах начала покрываться мелкими частичками грязи и копоти.

Блэар любил карты. Ему доставляли удовольствие сами слова «широта», «долгота», «высота». Нравилось ощущать, что при помощи всего лишь секстанта и любых приличных часов он может измерить угол солнца над горизонтом и тем самым определить свое местонахождение в любой точке земного шара, а потом, пользуясь одним только транспортиром, нанести свое положение на карту, причем с такой точностью, что любой другой человек, воспользовавшись его картой, сумеет воспроизвести проделанный им путь и прийти в ту же самую точку, не отклонившись от нее ни на дюйм расстояния, ни на секунду широты или долготы. Блэар любил топографию, любил изгибы и складки местности, переходы отмелей в горы, а гор — в цепи островов. Ему нравились непостоянство планеты, ее способность к переменам: где-то непрерывно размывало берега, где-то на совершенно ровном месте вдруг начинали извергаться вулканы, реки меняли свои русла. Безусловно, карта не более чем слепок какого-то одного мгновения во всем этом непрерывном движении, но в этом своем качестве она была подлинным произведением искусства.

— Что это вы делаете? — спросил Леверетт.

Блэар достал из замшевого футляра раздвижную подзорную трубу немецкой работы, она была, бесспорно, единственной по-настоящему ценной вещью из всего принадлежавшего ему имущества. Очень медленно он сделал полный оборот на 360 градусов, отметив про себя, где находится солнце, и непрерывно сверяясь с компасом.

— Разбираюсь, где что. На карте север не помечен, но, думаю, теперь я знаю, где он. — С этими словами Блэар провел на карте стрелу и про себя отметил, что действие это доставило ему небольшое, но явственное удовольствие.

Леверетт стоял, обеими руками удерживая на голове баулер, чтобы его не унесло ветром.

— Никогда сюда не взбирался, — проговорил он. — Вы только посмотрите на облака: как корабли на море!

— Да вы поэт. Гляньте вниз, Леверетт. И спросите себя, почему этот город оставляет впечатление какого-то особенно бессмысленного и хаотического переплетения улиц. Теперь взгляните на карту, и вы увидите старинный поселок Уиган, который образовывали церковь, рыночная площадь и узкие средневековые улочки, пусть даже сейчас на месте бывших лугов пролегли брусчатые мостовые, а улочки превратились в фабричные дворы. У самых старых в городе магазинов самые маленькие по длине фасады — это потому, что каждый владелец хотел разместить свою лавку на главной и единственной в поселке улице.

Леверетт принялся сопоставлять с картой открывшийся его взгляду пейзаж. Блэар не сомневался, что он именно так и поступит: человеку так же невозможно оторваться от карты города, в котором он живет, как и от своего собственного портрета.

— Но вы смотрите и на что-то еще, — заметил Леверетт.

— Карты составляются по методу трех точек. Если вам известны координаты и высота любых двух точек, то вы можете определить по ним координаты и высоту любой третьей точки. Всякая карта фактически состоит из множества невидимых треугольников.

Блэар отыскал взглядом мост Скольз-бридж, по которому проезжал накануне вечером. Тогда в темноте, страдая от приступа лихорадки, он не понял и не оценил должным образом того, что мост делит город на две совершенно самостоятельные части. К западу от него лежал солидный, процветающий Уиган, средоточие конторских зданий, гостиниц и крупных магазинов, над которыми возвышался частокол терракотового цвета дымовых труб, увенчанных причудливыми защитными колпачками. К востоку от моста тянулась новая часть города, плотно застроенная небольшими кирпичными шахтерскими домиками, крытыми голубой шиферной плиткой. Севернее церкви и в стороне от моста тянулся в сторону густого леса бульвар, образованный солидными особняками, окруженными просторными усадьбами и роскошными садами. На карте возле этого бульвара была сделана пометка: «Дорога к имению „Хэнни-холл“«. В южной части города были сосредоточены угольные шахты, накрытые дымом, словно поле битвы.

При взгляде на карту сразу же становилось очевидным то, что нелегко было обнаружить непосредственным наблюдением, а именно: железные дороги одновременно и рассекали Уиган по живому, и снова скрепляли его воедино. Принадлежащие четырем разным компаниям — «Лондонской Северо-западной», «Уиган-Саутпорт», «Ливерпуль-Бари», «Ланкаширскому союзу» — линии разбегались геометрически правильными кривыми во все стороны, а с ними соединялись частные подъездные пути, идущие от шахт. В южной стороне горизонт был закрыт дымовой завесой, однако по карте Блэар насчитал в том районе ровно пятьдесят действующих шахт — невероятное для любого города число.

Блэар направил подзорную трубу в сторону расположенных за мостом шахтерских домов. Возможно, когда-то их строили по прямой; но поскольку их возводили на территории, располагавшейся прямо над заброшенными, выработанными шахтами, в которых с течением времени сгнивала крепь и старые горизонты обрушивались, то стены и крыши домов тоже меняли свое положение, пока в конечном счете не образовали неровный, холмистый, как будто бы колышущийся и медленно проваливающийся под землю пейзаж, сотворенный в равной мере и человеком, и природой.

— Я слышал про историю, которая у вас вышла с Библейским фондом, — проговорил Леверетт. — И про ваше… э-э…

— Распутство?

— Легкомысленный образ жизни. Но, насколько я сумел разобраться в том, что мне довелось читать, вы защищали африканцев.

— Не надо верить всему, что читаешь. У человеческих поступков могут быть самые разные причины.

— Но важно, чтобы люди знали правду, иначе у них может сложиться неправильное впечатление. И потом уже оно будет определять отношение к человеку.

— Намекаете на Хэнни? Он хоть и епископ, а мужик что надо.

— Епископ Хэнни… редкий человек. Не каждый епископ станет поддерживать дорогостоящие экспедиции в самые отдаленные уголки мира.

— Ну, Хэнни-то может позволить себе такую роскошь.

— Для вас эта его роскошь — вопрос жизни, — мягко заметил Леверетт. — Но какими бы личными мотивами вы ни руководствовались, в Африке вы творили добро, так что не разрешайте, чтобы вас малевали черной краской.

— Леверетт, позвольте уж мне самому заботиться о своей репутации. А почему в своем письме о Джоне Мэйпоуле вы не упомянули про взрыв на шахте Хэнни?

Леверетт был озадачен столь резкой сменой темы разговора. Наконец он произнес:

— Епископ Хэнни полагал, что эта информация не имеет отношения к делу. Разве только, что из-за всеобщей поглощенности взрывом мы не сразу обратили внимание на исчезновение Джона.

— Вы читали Диккенса? — спросил Блэар.

— Я его люблю.

— И удивительные совпадения не вызывают у вас подозрений?

— Вам не нравится Диккенс?

— Мне не нравятся подобные совпадения. Не нравится, что Мэйпоул пропал в тот же самый день, когда на шахте произошел взрыв. Особенно если для его розысков епископ избрал меня, горного инженера.

— Просто из-за взрыва мы не сразу обратили должное внимание на исчезновение Мэйпоула, ничего другого за всем этим нет. И мне кажется, епископ остановился на вас, потому что хотел, чтобы на дело посмотрели совершенно свежим взглядом и чтобы это сделал человек, которому он может доверять. В конце концов, тот опыт работы, который у вас есть, может оказаться в Уигане полезным.

Но Блэара доводы Леверетта не убедили.

— Мэйпоул когда-нибудь спускался в шахту?

— Ему это было запрещено.

— То есть ему разрешалось читать шахтерам проповеди только наверху, после того как они поднимались из забоев?

— Совершенно верно.

— А он это делал?

— Да, сразу же, как только они поднимались на поверхность. И шахтеркам. Джон был настоящим евангелистом. Человеком совершенно бескорыстным, честным и абсолютно безупречным.

— Судя по тому, что я о нем слышу, он принадлежал к породе тех, от кого я, не задумываясь, бросился бы на противоположную сторону через любую грязь, только бы избежать встречи.

Красными чернилами Блэар пометил на карте места, где жили Джон Мэйпоул, вдова Мэри Джейксон и Роза Мулине.

Мысли его все время возвращались к Розе. Почему тогда, накануне, она не стала никого звать на помощь? Почему она даже до конца не оделась? Ведь ее вещи лежали рядом на стуле. А она на протяжении всего разговора оставалась в одной только влажной сорочке. Когда она бросила настороженный взгляд в сторону входной двери, не был ли он продиктован на меньшим, чем у Блэара, страхом, что ее — или их — могут увидеть?

Джон Мэйпоул жил неподалеку от Скольз-бридж, на улочке, где кирпичные дома прижимались друг к другу стенами так плотно, что линии крыш почти сливались в одну. Между домами неподвижной серой массой застыл воздух, такой густой от сажи и пыли, что Леверетт и Блэар, казалось, физически ощущали его давление. Мэйпоул явно принадлежал к числу тех евангелических проповедников, которые стремятся неотрывно находиться вместе с паствой и ради этого готовы не только опуститься в любую преисподнюю, но и оставаться там ночевать.

Леверетт отпер комнату, вся обстановка которой состояла лишь из постели, стола с несколькими стульями, чугунной печи, комода, умывальника и ночного горшка с крышкой; пол комнаты был покрыт линолеумом, рисунок которого от времени потемнел, стерся и уже не поддавался определению. Блэар зажег висевшую на стене масляную лампу. Ее тусклый свет достиг-таки того, что, несомненно, служило в этой комнате предметом особой гордости — написанной маслом картины, изображавшей Христа в столярной мастерской. Христос казался очень хрупким и непривычным к тяжелой работе; к тому же, с точки зрения Блэара, для человека, державшего в руках пилу, выражение лица у Христа было слишком отрешенное. Ноги Христа утопали в завитках стружек. Через окно, расположенное у Него за спиной, виднелись ветви оливковых деревьев, терновые кусты и голубое Галилейское море.

— Мы оставили комнату нетронутой на случай, если Джон вернется, — сказал Леверетт.

В самом центре другой стены висело отлитое из сплава олова и свинца распятие. На полке свободно, слегка наклонившись, стояли Библия, несколько порядком зачитанных богословских работ и одна-единственная мирская книжка: тонкий томик толкового словаря Уодоворта. Блэар открыл несколько ящиков комода и бегло осмотрел черные шерстяные рясы и костюмы бедного викария.

— Материальные вещи Джона не интересовали, — проговорил Леверетт. — У него было только два костюма.

— И оба они здесь. — Блэар вернулся к книжной полке, перелистал Библию и остальные книги и аккуратно и прямо поставил их на место. Они не упали, так и остались стоять. Видимо, в наклонном положении они стояли недолго, потому что переплеты еще не успели деформироваться. — Тут ничего не пропало?

— Дневник, — ответил, глубоко вздохнув, Леверетт. — Джон записывал свои мысли. И это единственное, что пропало. Я первым делом начал искать именно его.

— Почему?

— В нем могло обнаружиться что-то, способное подсказать, о чем он тогда думал или куда мог отправиться.

— Вы читали когда-нибудь этот дневник?

— Нет, никогда, он вел его только для себя.

Блэар обошел комнату, подошел к окну; оно было настолько грязным, что позволяло вполне обходиться без занавески.

— К нему приходил сюда кто-нибудь?

— Джон проводил здесь заседания Фонда, который он создал в помощь жертвам взрыва, а также Общества морального совершенствования рабочего класса. Ну и, конечно, совета «Дома для женщин».

— Да он был самым настоящим радикалом, — фыркнул Блэар. — Он курил?

— Нет. И никому не позволял тут курить.

— Леверетт, в письме вы охарактеризовали себя как не только друга Мэйпоула, но и человека, которому он многое поверял. Из этих слов можно заключить, что он рассказывал вам нечто весьма доверительное. Что именно?

— Сугубо личные моменты.

— Не кажется ли вам, что теперь, когда его нет вот уже два месяца, пора бы их и обнародовать?

— Если бы я был убежден, что те личные чувства, которые доверял мне Джон в рамках нашей с ним очень близкой дружбы, как-то связаны с его исчезновением, естественно, я бы сделал их вашим достоянием.

— Насколько близки вы с ним были? Как Дамон и Пифиас[16], Иисус и Иоанн, Панч и Джудди[17]?

— Не надо меня провоцировать.

— Я лишь пытаюсь выжать из вас правду. Вы мне описали святого, которого просто не могло существовать в действительности. Но моя задача — не эпитафию на надгробие Мэйпоула написать, а найти этого сукина сына.

— Я бы вас попросил не прибегать к подобным выражениям.

— Ну, Леверетт, и типчик же вы, однако!

Даже в полумраке, что стоял в комнате, Блэару хорошо было видно, как вспыхнуло лицо управляющего. Блэар немного приподнял картину и ощупал холст с тыльной стороны. Потом измерил шагами размеры комнаты: десять на двадцать футов застеленного линолеумом пола, со всех сторон упирающегося в побеленные кирпичные стены. Потом дотянулся до оштукатуренного потолка: в одной стороне комнаты высота его была семь футов, в другой шесть. Блэар вышел на середину комнаты и опустился на колени.

— Это еще зачем? — спросил Леверетт.

— Знаете, как бушмены учат своих детей выслеживать добычу и читать следы? Отец дарит сыну черепашку — как мы дарим щенка или котенка. Потом выпускает эту черепашку на свободу, и сын должен найти ее по тем царапинкам, которые коготки черепашки оставили на голых камнях.

— И вы сейчас ищете такие царапины?

— Честно говоря, я искал следы крови, но меня бы устроили и царапины.

— И что же вы обнаружили?

— Ни черта. Я же не бушмен.

Леверетт достал из кармана часы:

— Пожалуй, я вас сейчас оставлю. Мне еще нужно передать преподобному Чаббу приглашение на сегодняшний ужин.

— А он там с какой стати понадобился?

— Преподобный Чабб выразил некоторые сомнения относительно вашего соответствия порученной миссии, — несколько неохотно ответил Леверетт.

— Моего соответствия?

— Он имел в виду не ваш интеллект, — быстро поправился Леверетт. — А моральное соответствие.

— Благодарю вас. Насколько я понимаю, ужин обещает быть чрезвычайно интересным. А среди приглашенных будут еще озабоченные моим моральным соответствием?

— Один или два человека. — Леверетт попятился к двери.

— Ну что ж, постараюсь не напиваться.

— Епископ в вас верит.

— Верит? Епископ?! — Блэару стоило большого труда не расхохотаться.

Когда Блэар приезжал сюда накануне, вечерние сумерки смягчали очертания домов, что тянулись рядами к востоку от моста Скольз-бридж; теперь же дневной свет и сажа четко выделяли каждый кирпич, каждую плитку шифера. Вместо ночной таинственности, что создавалась светом газовых фонарей, откровенно проявились бедность и убожество бесконечной череды поставленных вплотную друг к другу домов и то, что стены их по большей части были заметно покосившимися. В нос била вонь уборных. И звуки днем тоже были другими: улицы заполняли в основном женщины и дети, и назойливый стук их клогов по булыжной мостовой вплетался монотонным фоном в выкрики лотошников и бродячих лудильщиков. В клоги были обуты и шахтеры, и фабричные рабочие, и вообще все, кто жил в районе моста Скольз-бридж. Как тогда Роза Мулине назвала Уиган — черной дырой? Дыра эта была, однако, еще и очень шумной.

Джона Мэйпоула видели в последний раз разговаривавшим с Розой на мосту. Что ж, логичное место для тех, кто решил повторить путь, пройденный когда-то мучениками.

Правда, место тут не слишком напоминало виа Долороса[18]. Пивная на углу выставляла на всеобщее обозрение длинные столы, за которыми сидели посетители, бочки с пивом и сидром и традиционные бесплатные яйца под маринадом на закуску. Блэар представился хозяину пивной как двоюродный брат Мэйпоула и дал понять, что родные викария будут готовы вознаградить за добротную информацию о местонахождении священника, которого видели в последний раз два месяца тому назад на мосту, что неподалеку от пивной.

Хозяин в ответ напомнил Блэару, что в марте темнеет рано. И высказался так:

— Ваш Мэйпоул мог быть викарием или даже самим Папой Римским с колокольчиком на шее, но если человек не заходит сюда выпить с приятелем, то в этой части Уигана он не существует, на него никто даже и внимания не обратит.

Кварталом дальше стояла мясная лавка. Ее владелец был католиком, однако помнил Мэйпоула по матчам регби. Он рассказал, что в тот вечер викарий шел — как-то очень напряженно — по мосту вместе с Розой Мулине, и то ли он ей читал нотацию, то ли она ему.

— Она хорошая католичка, и она ему что-то резко возражала. Я обратил внимание, что Мэйпоул даже стягивал с себя воротник… такой, как у всех священников. Ну, вы понимаете. — Мясник выдержал многозначительную паузу. — И стягивал так, будто хотел это сделать незаметно.

— А-а… — Блэар отогнал от себя муху.

Муха отлетела и присоединилась к туче других, ползавших по чему-то, внешне напоминавшему рваное сукно; это был рубец, которым они и кормились. Под стеклом, чуть прозрачным, словно стоячая вода в пруду, лежали свиные ножки и кровяная колбаса. Мясник наклонился через прилавок к Блэару и прошептал:

— Священники тоже люди. А плоть слаба. Обмакнуть конец мужику никогда не вредно.

Блэар обвел взглядом лавку. Он бы не очень удивился, обнаружив тут пару-другую висящих на крючках концов.

— Значит, они разговаривали вполне дружески? Мне показалось, вы сказали, что один из них читал нотацию другому.

— Роза всегда такая. Как говорится, роз без шипов не бывает.

Мясник оказался последним из тех, кто вроде бы видел в тот вечер Мэйпоула. «Подобное случается и в Африке, — подумал Блэар. — Миссионеры исчезают бесследно сплошь и рядом. Почему бы не произойти такому же и в почерневшем от угля Уигане?»

Все послеобеденное время Блэар потратил на то, что ходил по пивным и расспрашивал там о Мэйпоуле. Он побывал «У Джорджа», в «Арфе», «Короне и скипетре», «Черном лебеде», «Белом лебеде», «Золотом руне», «Ветряной мельнице», в «Лиге ткачей», у «Мастеров колесных дел» и в «Якоре и канате». По пути в лавке, торговавшей дешевой одеждой, он купил кое-какие вещи, но не новые, а уже побывавшие в употреблении. «Дешевая» означало одежду настолько изношенную, что она в любой момент готова была расползтись на тряпки; она и пригодна-то к использованию была скорее именно в качестве тряпок, а не одежды. Идеальное облачение для шахтера.

К шести вечера он добрался до пивной под названием «Юный принц». Снаружи она производила впечатление готового вот-вот развалиться сарая. Многие угловые кирпичи повыпадали, и поэтому угол здания напоминал полубеззубый рот; на крыше тоже недоставало изрядного числа шиферных плиток. Однако внутри гордо возвышалась красного дерева стойка бара, светилась раскаленная добела печь, а на специальном постаменте возле входной двери стоял сам Юный принц. Судя по всему, когда-то он был знаменитым боевым псом, бультерьером, при жизни белым, а теперь превращенным в чучело и обретшим бессмертие, однако из-за этого уже изрядно посеревшим.

Пивная еще только начинала заполняться шахтерами. Некоторые из них успели заглянуть домой, вымыться и теперь щеголяли в чистых кепках и белых шелковых шарфах. Большинство, однако, прямо по пути с шахты первым делом завернули промочить горло. У тех, кто сдвинул кепки и шляпы на затылок, хорошо видна была четкая линия на лбу, разграничивавшая нижнюю, светлую часть неповрежденной кожи и верхнюю, испещренную шрамами с проникшей в них угольной пылью; у более пожилых шахтеров, что сидели, потягивая глиняные трубки с длинными мундштуками, шрамы на лбу были темно-синими — как вены или прожилки в стилтоновском сыре. Блэар взял себе подогретый джин — он чувствовал, что у него начинался очередной приступ лихорадки, болезнь возвращалась злобно и стремительно, словно спохватившись вдруг, что оставила его в покое на чересчур продолжительное время, — и принялся вслушиваться в разговоры и споры о том, чьи голуби надежнее в гоне, в какой упадок пришло регби и кто способен передавить больше крыс — собака или же хорь. «Славная компания, — подумал Блэар, — сколько полезного можно почерпнуть у этих людей». Однажды ему довелось общаться с эфиопом, который на протяжении целых суток напролет пытался объяснить ему, как надо правильно свежевать и готовить змею; по сравнению с разговорами, что велись в уиганской пивной, тот день представлялся теперь Блэару беседами с Сократом.

«Не для меня эта работенка», — подумал он. Блэар был совершенно серьезен, сказав Леверетту, что описанного управляющим Мэйпоула не могло существовать в действительности: слишком уж нарисованный образ викария противоречил всему тому, что видел здесь вокруг себя Блэар. Как вообще возможно восстановить картину исчезновения человека, судя по всем признакам, будто созданного для того, чтобы стать мучеником? Викарий явно принадлежал к тому типу англичан, которые рассматривают весь мир как арену сражения между Добром и Злом, между Небесами и Адом — тогда как для самого Блэара мир этот не более чем геологическая данность. Англия должна была представляться Мэйпоулу светочем, указывающим путь всему человечеству; для Блэара же сам подобный образ мыслей был равноценен утверждению, будто Земля плоская.

До Блэара вдруг дошло, что за его столик как-то незаметно подсел человек, лицо которого было ему явно знакомо. Это оказался мистер Смоллбоун, тот самый, с которым он ехал вместе в поезде; только теперь на нем был не костюм, а молескиновая куртка, какую носят все шахтеры, а с плеча у него свисала болтавшаяся на ремне кожаная сумка типа тех, какими пользуются букмекеры на скачках. Крупный, резко выдающийся нос, величину которого подчеркивали черные грязные пятна на щеках Смоллбоуна, сиял густомалиновым цветом.

— Я не пью, — проговорил Смоллбоун.

— Я вижу.

— Просто зашел с ребятами, не пить, а так, за компанию. Я ничего себе не брал. Здесь, в «Юном принце», всегда приятно посидеть с друзьями.

— Это вы миссис Смоллбоун так объясняете?

— Миссис Смоллбоун — совсем другое дело. — Смоллбоун тяжко вздохнул, как бы давая понять, что феномен его супруги не поддается описаниям и объяснениям; потом лицо его вдруг просветлело. — А вы правильно сделали, что пришли в это местечко, особенно сегодня вечером. Это вам не какая-нибудь «Арфа».

— Я был в «Арфе».

— Там одни ирландцы. Что-то у нас стало подсыхать, а?

Движением руки Блэар обратил на себя внимание бармена и показал ему два поднятых вверх пальца.

— В «Арфе» всегда драки. Каждый вечер какой-нибудь ирландец обязательно откусит нос другому. Вообще-то они неплохие ребята, ирландцы. Когда надо проходить ствол или расширять выработку, тут с ирландцами не сравнится никто. Но, когда надо день за днем рубать уголек, тут уж нет никого лучше вашего покорного ланкаширца. — Принесли заказанный джин, Смоллбоун облегченно вздохнул и схватил свой стакан, не дав официанту даже поставить его на стол. — Конечно, и валлийцы, и йоркширцы тоже ничего, но лучше ланкаширцев нет никого.

— Под землей?

— Ну, скажем так. Ваше здоровье!

Они выпили — Блэар сразу половину стакана, Смоллбоун же сделал только маленький, экономный глоток, как человек, нацелившийся на покорение длинной дистанции.

— Вы, наверное, знали кого-нибудь из тех, кто погиб тогда во время пожара?

— Всех их знал. Тридцать лет проработал с ними бок о бок. И с отцами, и с их сыновьями. Все они были мои друзья, и всех их больше нет. — Смоллбоун позволил себе еще один скупой глоток. — Ну, не всех, конечно. Есть еще шахтеры и не из Уигана. Те, которых нанимают на день. Мы даже их фамилий никогда не знаем. Если они из Уэльса, их зовут просто «тэффи», если ирландцы — «пэдди», а если у них не хватает двух пальцев, то «пару пива!». Главное — уметь рубать уголек, остальное не имеет значения.

В пивную вошла группа женщин. Заглядывавших сюда респектабельных дам обычно сразу же препровождали в специально предназначенное для них место, которое на здешнем жаргоне называлось «гнездышком»: в противном случае, попытайся они добраться до стойки бара, их турнюры посшибали бы стаканы и кружки со всех столиков. Эти же, однако, двинулись прямо к стойке. Их отличала не только смелость поведения: выше пояса на них красовались фланелевые кофточки и шерстяные шали, накрывавшие головы; снизу же широкие юбки из грубой ткани были закатаны до пояса в некоторое подобие кушака и схвачены в таком положении нитками, чтобы не разматывались и не мешались; под ними же виднелись вельветовые брюки. Руки у них были синими с одной стороны и розовыми с другой, лица еще распаренными и влажными после душа.

Бармена их появление нисколько не удивило.

— Пива? — спросил он.

— Эль, — ответила крупная рыжеволосая девушка. И продолжала, обращаясь к подругам: — Он бы и яйца свои потерял, если бы они не болтались у него в мешочке. — Взгляд ее обвел зал пивной и остановился на Блэаре. — Ты фотограф, да?

— Нет.

— Я позирую для снимков. Вместе с Розой, моей подружкой. В рабочей одежде или в выходных платьях. Нас очень любят снимать.

— А кто эта Роза?

— Моя подруга. Но только не в художественных позах, если ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — ответил Блэар.

— Зови меня просто Фло. — Держа в руке кружку эля, она подошла к столику. Лицо у нее было некрасивое, однако она накрасила губы и нарумянила щеки так, что казалась раскрашенной фотографией. — А ты американец, да?

— У тебя тонкий слух, Фло.

От комплимента она вся вспыхнула. Даже волосы, казалось, напитались электричеством и стремились вырваться из-под шали. У Блэара ее облик вызвал почему-то ассоциацию с королевой Боадичи, сумасшедшей предводительницей бриттов, чуть было не сбросившей обратно в море легионеров Цезаря[19].

— Мне нравятся американцы, — продолжала девушка. — Они не любят разводить церемонии.

— А я особенно, — заверил ее Блэар.

— Не то что некоторые из Лондона. — Фло произнесла эти слова тоном, ясно свидетельствовавшим: Лондон для нее равнозначен гнезду вшей. — Некоторые члены парламента, которые только и смотрят, как бы оставить честных девушек без работы. — Ее горящий взгляд опустился на сидевшего Смоллбоуна. — И некоторые жополизы, что ходят у таких в прихлебателях.

Смоллбоун выслушал все это как ни в чем не бывало, всем своим видом давая понять: он не из тех, кого можно пронять подобными штучками. Девушка снова переключила внимание на Блэара:

— Ты бы мог представить меня на фабрике? В юбке, крутящуюся там, привязанную к машине, поправляющую бобины, заправляющую нити? И постепенно глохнущую и чахнущую? Нет, это не для меня! И не для тебя тоже: фотографы по фабрикам не ходят. Покупают снимки только тех девушек, кто работает на шахтах.

— Он не фотограф, — произнес чей-то голос за спиной у Блэара.

Блэар поднял голову и увидел молодого шахтера в куртке с вельветовым воротником, из-под которого выглядывал шелковый, в коричневый горошек шарф. Блэар вспомнил снимок команды регбистов и сообразил, что перед ним Билл Джейксон.

— Вчера вечером он ходил к Розе, — проговорил Джейксон.

Все находившиеся в пивной враз смолкли и сидели теперь в полном молчании, являя собой как бы застывшую живую картину. До Блэара вдруг дошло, что появления Джейксона ждали. Ждали с предвкушением. И сейчас, когда он вошел, даже стеклянные глаза Юного принца, казалось, вспыхнули и засверкали.

— Вы ведь даже не постучались, верно? — вкрадчиво произнес он. — Роза говорила: слава Богу, что она еще оказалась одета.

— Я извинился.

— Билли, он пьян, — вмешалась Фло. — У него нет клогов. Он тебе не соперник.

— Заткнись, Фло, — парировал Джейксон.

При чем тут клоги и о каком соперничестве идет речь, Блэар не понял.

Джейксон снова переключился на него:

— Роза говорит, что вы от епископа?

— Из семьи преподобного Мэйпоула, насколько я слышал, — вставил Смоллбоун.

— И то и другое, — ответил Блэар.

— Дальний родственник? — спросил Джейксон.

— Очень дальний. — Блэар повернулся на стуле, чтобы получше разглядеть Джейксона, и у него возникло ощущение, какое бывает, наверное, у мыши, угодившей в чью-нибудь огромную пятерню. Ощущение это было не из приятных. У Билла Джейксона оказалось открытое красивое лицо, прямые темные, но довольно всклокоченные волосы и мощный, как лемех плута, подбородок, будто подпиравшийся снизу перламутрового цвета шарфом. Типаж из разряда тех, кто вполне мог бы сделать себе артистическую карьеру. — Я расспрашивал Розу о преподобном Мэйпоуле, — добавил Блэар. — Вы ведь были с ним в одной команде, да?

— Были.

— Возможно, вы могли бы мне чем-нибудь помочь.

Повинуясь какому-то сигналу, которого Блэар даже не уловил, Смоллбоун вскочил, и Джейксон уселся на его место. «А парень-то постоянно в центре всеобщего внимания, он будто солнце в сумрачном мире этой пивной», — подумал Блэар. Ему вдруг припомнилось, что на том фотоснимке Мэйпоул смотрел почему-то на Джейксона, а не в аппарат. Сейчас взгляд Джейксона свидетельствовал, что задаваемые ему вопросы он воспринимает очень серьезно, как если бы это были головоломки.

— Спрашивайте.

— Вы видели преподобного Мэйпоула в тот последний день?

— Нет.

— Вам не приходит в голову, что с ним могло произойти?

— Нет.

— Он казался расстроенным?

— Нет.

«Кажется, перечень моих вопросов исчерпан», — подумал Блэар. И уже проформы ради добавил:

— О чем вы с ним обычно разговаривали?

— О спорте.

— А религиозные темы вы с ним когда-нибудь обсуждали?

— Преподобный говорил, что из Христа мог бы выйти первоклассный регбист, настоящий чемпион.

— Вот как? — Это уже было чем-то новеньким: занятный сплав богословия и спорта — Христос, обводящий противника, рвущийся к его воротам, пробивающий заслоны защитников, а вокруг ревет и беснуется толпа болельщиков.

— Преподобный говорил, что Христос был простым рабочим человеком. Плотником и мастером на все руки; так что почему бы Ему и не быть хорошим атлетом? Джон говорил, что доброе соревнование между христианами — радость для Господа. Он говорил, что предпочел бы поле для регби и нашу команду всем церквам Оксфордского университета со всеми молящимися там преподавателями.

— По-моему, очень разумная позиция.

— Преподобный говорил, что все ученики Христа тоже были ремесленниками, рыбаками, вообще простыми людьми. И еще он говорил, что нечистые мысли подрывают силы спортсмена точно так же, как и силу веры любого архиепископа, и что особая обязанность сильных — проявлять терпение к слабым.

— Рад слышать столь здравые мысли. — Самочувствие самого Блэара в тот момент было далеко не лучшим. — А кто из учеников кем был в команде?

— Что вы хотите сказать?

— Кто какое место занимал на поле? Кем были Петр и Павел? Крайними нападающими? А Иоанн Креститель? Он ведь был здоровый, мускулистый, по-моему. На каком он фланге играл — правом?

Все разговоры в пивной стихли окончательно. Джейксон с удовольствием бы осадил и поставил на место этого незнакомца; ему не доставляло, однако, совершенно никакого удовольствия чувствовать, что подобное проделывают с ним самим.

— Нельзя над этим смеяться.

— Да, вы правы. — Блэар заметил во взгляде Джейксона злой огонек. Как будто кто-то помешивал там тлеющие угли. — Так значит, мой пропавший кузен Джон был богословом и святым?

— Можно и так сказать.

— Именно что можно сказать. — Блэар решил выбираться из пивной, пока он еще был в состоянии найти обратную дорогу. Он поднялся и взял свой мешок. — Вы мне так помогли, что у меня просто нет слов.

— Теперь назад, в Америку? — спросила Фло.

— Не знаю, возможно. Но уж из Уигана уеду точно.

— Что, слишком здесь тихо? — спросил Джейксон.

— Надеюсь.

Блэар, пошатываясь, направился к двери. Снаружи рано наступившие сумерки на глазах превращались в непроглядную, хоть глаз выколи, темень. Улица производила впечатление тоннеля, боковые стенки которого были отмечены газовыми фонарями и дверями пивных. С явным опозданием, но Блэар вспомнил о том нескрываемом страхе, который испытал накануне вечером привозивший его сюда извозчик. Он, конечно, тогда преувеличивал, однако сейчас в поле зрения Блэара не было видно ни одного кеба.

Мимо него торопливо проходили фабричные работницы — в шерстяных шалях и хлопчатобумажных платьях, с металлическими коробками для еды в руках, и стук деревянных подошв их клогов был оглушающим. Блэар чувствовал, как в его голове медленно, лениво разливается выпитый джин. Пройдя пару кварталов, однако, он вдруг осознал, что именно сказал ему — или чего не сказал Билл Джейксон. Когда Блэар спросил его, видел ли он Мэйпоула в тот последний день, ответом Джейксона должно было стать не «Нет», а «В какой день?»

И хотя это было мелочью, и Блэар понимал, что ему следует поспешить на встречу с Левереттом, он все же развернулся и направился назад к «Юному принцу». Войдя внутрь, он поначалу даже усомнился, туда ли попал: зал пивной, еще недавно заполненный до отказа, теперь был совершенно пуст. Только Юный принц возвышался недвижно на своем пьедестале, будто надзирая за покинутыми столами, стульями, стойкой и камином.

Блэар отлично помнил, что на улице мимо него проходила такая толпа народа, какая за минуты до этого заполняла собой пивную. Вдруг за дверью, что вела в заднюю часть пивной, раздались громкие крики. Блэар открыл ее и, осторожно обойдя дыру, используемую в роли писсуара, вышел в расположенные позади дома аллеи. Газовых фонарей тут не было, свет исходил от поставленных на невысокие столбы керосиновых ламп; и в этом полумраке стоял невообразимый шум, издаваемый толпой по меньшей мере в две сотни человек: здесь были хозяева «Юного принца», и все его работники, и посетители пивной, и вновь подошедшие шахтеры, и женщины в юбках, и шахтерки в брюках, и целые семьи с детьми; и все они ликовали, как на празднике.

Открывшаяся взгляду картина казалась воспроизведенной с полотна Босха «Сад наслаждений». «И чем-то походила еще на древние состязания олимпийцев, — подумал Блэар. — Или на кошмарный сон». Блэар находился в тени, так что его не было видно; ему же самому был отлично виден Билл Джейксон, стоявший обнаженным по пояс в самом центре толпы. Торс у него был мощен и рельефен, как у всех шахтеров: узкая, словно истощенная талия, и резко очерченная, выдающаяся мускулатура, результат долгого и тяжкого труда при постоянной изнурительной жаре. Кожа, бледностью напоминавшая полированный мрамор, резко контрастировала с темными волосами, выглядевшими сейчас особенно всклокоченными и непокорными. Его соперник тоже уже разделся. Он был ниже ростом, старше, с массивным, похожим на бочонок торсом и кривыми ногами. Череп его был выбрит наголо, а плечи покрыты короткими вьющимися волосами, в падавшем на них сзади свете создававшими впечатление некоего подобия нимба вокруг головы. Позади него развевалось зеленое атласное знамя с вышитой на нем арфой — символом Ирландии.

Джейксон нагнулся и накрепко зашнуровал клоги. Ланкаширские рабочие клоги обычно представляли собой вырезанную из ясеневой древесины толстенную подметку, к которой снизу для более долгой носки прибивались железные, почти лошадиные по размерам и массивности подковы, а с другой стороны крепился кожаный верх. Медные заклепки на мысках делали клоги Джейксона еще более внушительными. Джейксон слегка подтянул повязанный вокруг шеи шарф и прогарцевал по площадке, словно породистая лошадь по вольеру.

Противник решительно двинулся ему навстречу раскачивающейся, как у бульдога, походкой. Голени у него были испещрены шрамами. Мыски клогов, как и у Джейксона, покрывали многочисленные медные заклепки.

«Бесчеловечное развлечение», — подумал Блэар. Сродни петушиному бою, только тут дерущиеся как бы вооружены опасными бритвами. По сравнению с такой забавой кулачные бои, принятые в Калифорнии, могли показаться не более чем детскими играми. Впрочем, это обычное для шахтерской среды явление, когда напряжение от нечеловечески тяжелого труда находит выход и разрядку в кровавых схватках. Теперь становилось понятным и то, зачем Смоллбоуну понадобилась букмекерская сумка: на подобных драках всегда заключаются пари.

— Правила такие, — проговорил бармен из «Юного принца», — выше колен не бить, кулаками не драться, не кусаться. На землю противника не валить. Матч прекращается, если один из соперников падает, или теряет сознание, или говорит: «Конец».

— Такому дураку, как ты, только оловянного члена не хватает, — проговорил соперник Джейксона, ирландец по национальности.

— На хрен любые правила, — заявил бармену Джейксон. Улыбка, появившаяся у него на лице, казалась беспечно-веселой, почти радостной.

На мгновение каждый из противников чуть отступил назад. Массивные, окованные впереди медью клоги представляли собой нечто вроде увесистой дубины — грозное оружие, особенно когда им замахивались со всей силой шахтерской ноги и когда оружие это обращалось против ничем не защищенной плоти. Обутый в такие клоги шахтер способен был пробить ногой деревянную дверь.

Ослепительно белый фартук содержателя пивной, белые тела двух соперников в колеблющемся свете масляных ламп — все это Блэар видел и воспринимал будто во сне. «Настоящая сатурналия[20], — подумал он, — ничего английского тут и в помине нет». По лицам Фло и других шахтерок было очевидно, что Джейксон их любимец и болеют они только за него.

Соперники положили руки друг другу на плечи, соприкоснувшись при этом лбами. Бармен, воспользовавшись шарфом Джейксона, соединил их, обвязав им шеи. Не успел он закончить, как противники принялись толкать друг друга и маневрировать, стремясь занять наиболее выгодную позицию. На столь близком расстоянии между бойцами преимущество было на стороне более опытного и низкорослого. «Ирландец, должно быть, рассчитывает на типично ветеранский прием, — подумал Блэар. — Достаточно будет вынудить Джейксона защищать свое мужское достоинство, и тому фактически придется вести бой на одной ноге: ясно, что он скорее предпочтет закончить схватку со сломанной ногой, нежели с размозженными яйцами».

Бармен поднял высоко вверх руку с зажатым в ней вторым шарфом. Ожидая, когда он взмахнет, подавая сигнал к началу боя, соперники сильнее наклонились вперед, прижавшись друг к другу лбами. Фло и ее подружки взялись за руки и принялись молиться.

Бармен резко отмахнул рукой с шарфом вниз.

«Балет по-уигански», — подумал Блэар. Первые удары последовали с такой быстротой, что он даже не успел их заметить. Ноги обоих соперников ниже колен оказались сразу же залиты кровью. После каждого очередного удара потоки крови становились все сильнее. Ирландец старался сбить Билла Джейксона с ног боковыми ударами в колено. Джейксон, поскользнувшись, на мгновение потерял равновесие, и ирландец своим клогом моментально распорол ему ногу от колена до паха.

Отпрянув, Джейксон отклонился назад и, воспользовавшись лбом как молотом, треснул ирландца сверху по обритой наголо голове; казалось, та раскололась, словно фарфоровая чашка, настолько мгновенно залила ее кровь. Джейксон легко уклонился от такого же, но слепого ответного удара и врезал своему низкорослому сопернику ногой сильнейший боковой, от которого тот буквально взлетел на воздух. Соединявший их шарф тоже подлетел вверх. Едва ирландец коснулся земли, как Джейксон, размахнувшись во всю мощь, снова ударил его ногой. Клог и ребра встретились, раздался громкий отчетливый треск. Болельщики, что сгрудились вокруг зеленого знамени с изображением арфы, издали дружный стон.

Ирландец перевернулся на живот, отхаркнув на землю черную мокроту. Потом вскочил на ноги и нанес быстрый ответный удар, ободравший кожу на боку соперника. Следующий удар Джейксона пришелся ирландцу в живот и опять подбросил его в воздух. Грохнувшись наземь, ирландец попытался подняться на колени, но его раскачивало из стороны в сторону. Изо рта у него показалась струйка ярко-алой крови. Бой выглядел уже практически завершенным; тут же, однако, выяснилось, что это еще не конец.

— Тот тип, что приставал к Розе, поднял мне настроение, — громогласно объявил Джейксон, и мощный замах его ноги оказался мгновенен и почти так же неуловим для взгляда, словно взмах птичьего крыла.

Глава четвертая

Более странного помещения для проведения формальных обедов и ужинов, чем Кеннелевый зал, Блэару видеть не приходилось.

Во главе стола сидел сам епископ Хэнни. По бокам от него располагались леди Роуленд, преподобный Чабб, некий профсоюзный деятель по имени Феллоуз, дочь леди Роуленд Лидия, Эрншоу — член парламента, с которым Блэар ехал вместе в поезде, Леверетт, Блэар, а в конце стола стоял свободный стул.

Потолок, стены и покрывающие их деревянные панели Кеннелевого зала были отделаны черным полированным камнем. Стол и стулья ручной работы в стиле времен королевы Анны сделаны из того же материала. Люстры и канделябры производили впечатление вырезанных из черного эбенового дерева. На стенах, однако, отсутствовали столь характерные для мрамора прожилки. Стулья оказались легче, чем представлялись взгляду. И температура их поверхностей тоже отличалась странностями: на ощупь мрамор обычно всегда кажется холоднее, чем окружающий его воздух, но, положив руку на стол, Блэар ощутил явное тепло. Все правильно: ведь кеннель — одна из разновидностей особо чистого угля. Блэару уже доводилось прежде видеть скульптуры из этого материала. Но Кеннелевый зал был единственным в своем роде помещением, целиком выполненным из угля, что и делало его знаменитым. Эффект, который производила комната, еще более усиливался световыми контрастами: мягким поблескиванием серебра и сверканием хрусталя на черном столе, насыщенным багрянцем вечернего туалета леди Роуленд, лилейно-белым цветом платья ее дочери.

Все мужчины — за исключением, разумеется, Блэара — облачились к ужину в черные костюмы, епископ Хэнни и преподобный Чабб были в сутанах. Дворецкому помогали четверо лакеев в ливреях из черного атласа. Пол покрывал черный войлок, делавший шаги неслышными. Все это вместе создавало в итоге впечатление, будто собравшиеся ужинают в элегантном зале, расположенном глубоко под землей. Блэар провел рукой по поверхности стола и посмотрел на ладонь. Чистая: ни одной даже самой мельчайшей частички угля, ни пылинки, ни атома.

— Мистер Блэар, все-таки чем именно вы занимаетесь? — спросила его леди Роуленд.

Блэар чувствовал, что Леверетт с беспокойством наблюдает за ним. Чувствовал он и то, как у него в голове борются друг с другом, накатываясь попеременно с разных сторон, две волны — джина и очередного приступа лихорадки. Он бы много дал сейчас за то, чтобы избавиться от головокружения, еще более усиливавшегося от впечатления, которое производила на него столовая. Единственным признаком, свидетельствующим, что все это происходит наяву, служили стоявшие у ног каждого из лакеев небольшие ведерки с песком, припасенными на случай пожара.

— Семейство Хэнни владеет множеством самых разных шахт во многих частях света: в Северной Америке, Южной, в Англии. А я работаю у них горным инженером.

— Да, это мне известно. — Леди Роуленд обладала той особой театральностью, что присуща цветам, когда они лишь чуть-чуть перевалили за пик своего цветения и остаются все еще прекрасными, но уже как бы подернуты дымкой увядания. Леди Роуленд явно отстаивала старинное право аристократии носить глубокое декольте и имела при этом обыкновение поигрывать лежащей там ниткой жемчуга. — Я хотела спросить, чем вы занимались в Африке? Все мы читали о миссионерах и первопроходцах. Лично мне представляется чрезвычайно важным, чтобы самые первые белые, с которыми сталкиваются африканцы, были бы людьми достойными. Ведь от первых контактов во многом зависит, какое о нас в итоге сложится впечатление, верно?

— Отлично сказано, — согласился Хэнни, который как хозяин дома старался не дать разговору за столом прерваться. Леди Роуленд была матерью молодого лорда Роуленда, того самого, которого Блэар когда-то в беседе с Хэнни охарактеризовал как «опасного кретина и убийцу». «Впрочем, возможно, кретинизм вообще одно из фамильных достояний этого семейства», — подумал Блэар.

Он снова подлил себе вина, что побудило одного из лакеев тронуться с места и поставить перед Блэаром на стол следующую бутыль. Избегая прямого обмена взглядами, Леверетт опустил глаза. Управляющий имением старался выступать за столом в качестве силы, смягчающей производимый Блэаром эффект, и был откровенно ослеплен и ошеломлен тем неподдельным блеском, что излучала вокруг себя Лидия Роуленд. Но способность поддерживать непринужденную светскую беседу была Леверетту явно не свойственна, даже независимо от того, насколько соответствовал случаю его костюм. Требовать от Леверетта подобного умения было бы равносильно ожиданию, что прогулочная трость сможет при необходимости послужить в качестве зонта.

— Ну, первопроходцы умеют открывать новые места, миссионеры — распевать молитвы, однако ни те ни другие не способны отыскивать золото, — ответил Блэар. — Именно этим я и занимался в Западной Африке: составлял карты тех районов, где с наибольшей вероятностью можно ожидать найти месторождения золота. А оно там есть, потому-то те края и называются Золотым Берегом. Что же касается первых контактов с белым человеком, то ашанти уже приходилось еще раньше сталкиваться с поработителями-арабами, поработителями-португальцами и англичанами; так что встреча со мной, быть может, не уронит в их глазах белую цивилизацию слишком уж низко.

«Судя по внешности, — решил Блэар, — дочери леди Роуленд должно было быть лет семнадцать или около того». Лидия Роуленд выглядела такой же чистой и молочно-белой, как и ее платье. Волосы у нее были гладко зачесаны назад и убраны в золотистые косы с вплетенными в них бархатными бантами; говорила она с таким придыханием, словно каждое ее слово — открытие.

— Насколько я понимаю, вы единственный во всей Англии человек, который может непосредственно судить о женщинах ашанти. И каковы же они? Кокетливы, любят пофлиртовать?

— Какие глупости ты говоришь, дорогая, — заметила леди Роуленд.

— Крайне опрометчиво посылать в Африку тех, кто не имеет твердых моральных устоев, — проговорил преподобный Чабб. — Миссионеры не только распевают молитвы, мистер Блэар. Они еще спасают души и несут с собой начало цивилизации. Но ни то ни другое не требует братания с местным населением.

— Нет ничего проще, как пребывать в невежестве в отношении людей, которых предположительно собираешься спасать, — возразил Блэар. — Да и к тому же миссионеры едут туда, чтобы продвигать английские деловые интересы, а не цивилизацию.

— Но уж второй-то белый человек, появляющийся в тех краях, всегда непременно ученый, — вступил в разговор Эрншоу. — Ведь Королевское общество поддерживает экспедиции ботаников во все части света, Ваше Преосвященство, разве не так?

— Рододендроны в Кью-Гарден в этом году просто бесподобны, — заметила леди Роуленд.

— Да, поддерживает, — проговорил Блэар, — однако те же самые ботаники, что привозят из Тибета рододендроны, заодно выкрадывают оттуда чайные кусты, а те, что везут из Бразилии орхидеи, прихватывают и саженцы каучуковых деревьев: потому-то в Индии и появились плантации чая и каучука. И посвящают их в рыцари именно за это, а не за то, что они привозят цветочки.

— Вам не кажется, что это довольно предубежденный взгляд на мир, а? — взглянул на него Эрншоу. Если еще в поезде, которым они ехали вместе из Лондона, Эрншоу сразу же отнесся к Блэару с интуитивным подозрением, то теперь у него был самоуверенный вид человека, сумевшего не только своевременно разглядеть змею, но и с ходу определить ее разновидность и всю меру исходящей от нее опасности.

— Конечно, это своеобразная точка зрения, но и она по-своему заслуживает интереса, — вставила леди Роуленд.

— Нет ничего заслуживающего интереса в том, чтобы поддерживать рабство. Вы ведь именно этим занимались на Золотом Береге, разве не так? — обратился к Блэару Эрншоу.

— По-моему, истории насчет мистера Блэара, которые все мы слышали, не более чем выдумки, — проговорил Леверетт.

— Что-то таких историй слишком много, — возразил Эрншоу. — А каким это образом вам удалось обзавестись столь любопытной кличкой «ниггер Блэар»? Это что, результат ваших чересчур тесных связей с африканцами?

— Странно слышать такой вопрос, особенно от вас, — ответил Блэар. — Если на Золотом Береге вы назовете кого-нибудь «ниггером», на вас могут подать в суд. «Ниггер» там означает «раб» и ничего больше. Тот, кого вы так назовете, подаст на вас в суд за клевету и на Золотом Береге наверняка выиграет дело. Мне это прозвище приклеили лондонские газеты, только и всего. Но тут я на них подать в суд не могу.

— А что, у них есть адвокаты? — спросила Лидия Роуленд.

— Есть. Адвокаты-африканцы, первый продукт цивилизации, — пояснил Блэар.

— Так значит, вас не оскорбляет, когда кто-нибудь называет вас «ниггер Блэар»? — поинтересовался Эрншоу.

— Не более, чем если бы кто-нибудь назвал спаниеля газелью, не понимая между ними разницы. Меня не могут оскорбить слова, которые произносятся по незнанию. — Крайне довольный тем, что ему удалось найти столь сдержанный ответ, Блэар осушил еще один бокал вина. — Независимо от того, произносит ли их член парламента или кто-то другой.

В глубине бороды Эрншоу засверкали зубы. Это должно было означать улыбку.

— Внутренние районы Золотого Берега пока не цивилизованы, там находится королевство ашанти. На чьей стороне вы были во время войны с ними? — спросил он.

— Не было никакой войны, — коротко ответил Блэар.

— Простите?

— Не было никакой войны, — повторил Блэар.

— Но мы читали о ней в «Таймс», — возразил Эрншоу.

— Войска выступили на войну. И подхватили дизентерию. Никакой войны не было.

— А что было — болезнь? — спросила Лидия Роуленд просто ради уточнения.

— Эпидемия. Она косила всех подряд, целыми деревнями, и крепко задела обе армии, и английскую и ашанти. Обе были слишком сильно поражены ею, чтобы сражаться. И много народу умерло.

— Я читал, будто вы помогли ашанти скрыться, — сказал Эрншоу.

— Члены королевской семьи были больны, некоторые из них при смерти. Женщины и дети. Я их вывел.

— То есть вы были для их двора практически своим человеком. Иначе как бы они вам доверили своих женщин?

— Не волнуйтесь, Эрншоу, будет еще одна война с ашанти, и тогда вам представится возможность убить их короля и перебить всю его семью. А может быть, нам удастся до того познакомить их с сифилисом.

— Нет, он действительно ужасный человек, точь-в-точь как говорил мой сын, — заметила епископу леди Роуленд.

— Ну, значит, он вас не разочаровал, — ответил Хэнни.

Вслед за черепаховым супом подали отварную форель. От съеденного заливного Блэара стало подташнивать. Он выпил еще вина и полюбопытствовал про себя, займет ли все же кто-нибудь место, по-прежнему пустовавшее в конце стола.

— Я тут недавно прочла одну очень интересную вещь, — произнесла Лидия Роуленд. — О том, что Сэмюэл Бейкер, исследователь Африки, купил свою жену на базаре рабов в Турции. Она венгерка — то есть, я хочу сказать, белая. Нет, вы только представьте себе подобное?!

— И что, все молодые леди вашего круга мечтают о подобных вещах, Лидия? — поинтересовался епископ Хэнни, предварительно отпив немного вина.

— Я хотела сказать, что это просто ужасно. Она говорит на четырех или пяти языках, путешествует с ним по Африке и охотится на львов.

— Ну, она ведь венгерка, вы же сами сказали.

— А он такой известный и столько всего успел сделать. Его даже королева принимала.

— Но жену его она не приняла, а это и есть самое главное, — заметила леди Роуленд.

— Те, кого принимают при дворе и кого отправляют в Африку, люди нередко очень разные. — проговорил Хэнни. — Например, можно было бы отправить туда чистопороднейшую лошадь, но это было бы пустой тратой сил и средств. Вся Центральная Африка по большей части — страна мух. Насекомые переносят там какую-то болезнь, которая за считанные недели убивает лошадей, даже самых лучших. Там нужны совершенно иные четвероногие — «просоленные», испытавшие на себе укусы мух и сумевшие выжить. Точно так же и с людьми. Королевское общество подбирает первопроходцев из числа самых доблестных и блестящих офицеров. Но когда они попадают в джунгли, то либо их убивает лихорадка, либо они пускают себе пулю в висок. А такому, как Блэар, можно отрезать ногу — и он потащится дальше на другой. Можно отрезать обе — и он поковыляет на обрубках. В этом и заключается его Божий дар: он способен переносить ниспосылаемые ему испытания и муки.

— Можно сменить тему? — спросила леди Роуленд. — Хватит уже об Африке. Мистер Эрншоу, что побудило вас приехать в Уиган?

— Польщен, что вы об этом спросили. — Эрншоу положил нож и вилку. — Я член парламентского комитета, занимающегося вопросами занятости на шахтах тех женщин, которых зовут «шахтерками». Они работают на поверхности, разбирают и сортируют поступающий снизу уголь. Мы уже третий парламентский комитет, пытающийся убрать этих женщин с шахт, но они упрямятся. Вот потому-то я и приехал переговорить с преподобным Чаббом и с мистером Феллоузом.

Последний на протяжении всего вечера пытался разобраться, для чего предназначены лежащие перед ним различные ножи и вилки. Только теперь он впервые заговорил, и голос его оказался скорее пригодным для больших митинговых залов.

— Это чисто экономический вопрос, Ваша Светлость, — обратился он к леди Роуленд. — Такую работу следует выполнять мужчине, притом за достойную плату, а женщины должны сидеть дома. Или, если им так уж хочется работать, то пусть идут на ткацкие фабрики, как все приличные девушки.

— Это прежде всего вопрос морали, — возразил преподобный Чабб. — Горькая правда заключается в том, что Уиган — наиболее опустившийся город во всей Англии. И причина тому не мужчины, хотя они и более грубый по природе своей народ. Причина — женщины Уигана, которые слишком сильно отличаются от всех других представительниц слабого пола где бы то ни было, за исключением разве что Африки или бассейна Амазонки. Эрншоу рассказывал мне, что он видел продающиеся в Лондоне открытки — грязные, отвратительные открытки, призванные потакать самым низменным вкусам; а изображены на них так называемые французские модели и шахтерки из Уигана. Дурная слава наших шахтерок делает их только еще более развязными.

— Но почему именно из Уигана? — спросила леди Роуленд. — Наверняка ведь на шахтах в Уэльсе и других местах тоже работают женщины?

— Да, но не в брюках, — ответил Чабб.

На лицах леди Роуленд и ее дочери отразилось отвращение; на какой-то момент они оказались будто зеркальным отражением друг друга.

— Они работают не в платьях?! — спросила девушка.

— В гнусном подобии платьев, которые закатывают вверх и закалывают сверху над брюками, — пояснил Феллоуз.

— Шахтерки утверждают, что делают это ради большей безопасности, — вступил в разговор Эрншоу, — однако на фабриках девушки работают в юбках, причем в условиях сильнейшей жары и в окружении всяких вращающихся частей. А значит, мы должны спросить себя, почему именно шахтерки намеренно стремятся лишить себя всех признаков своего пола. Я считаю, что с их стороны это осознанная провокация.

— И оскорбление для каждой приличной женщины, — поддержал его Феллоуз.

— И подрыв самого института семьи, — добавил Эрншоу. — Наша комиссия собрала мнения специалистов-медиков, включая такого эксперта, как доктор Эктон, автор книги «Функции и расстройства органов деторождения». Вы мне позволите? — Эрншоу дождался разрешающего кивка леди Роуленд. — Доктор Эктон, который является самым крупным авторитетом в этой области, считает, что молодые люди, к сожалению, часто формируют свои представления о женской чувственности на основании знакомства с самыми низкими и вульгарными женщинами, а отсюда получают ложное впечатление, будто бы сексуальные ощущения женщины столь же сильны, как и их собственные; и когда эти молодые люди вступают в союз с приличной женщиной, подобные ошибочные воззрения не ведут ни к чему иному, кроме как к разбитым сердцам.

Лидия Роуленд потупила глаза, задержала дыхание и слегка покраснела — как будто на тонком фарфоре вдруг образовалось легкое пятнышко. Блэар искренне восхитился ее способностями: если человек умеет так точно управлять цветом своих щек, никакой язык ему уже не нужен.

— Хочу быть объективным, — продолжал Эрншоу, — но, похоже, действительно существует некая научно установленная взаимосвязь между одеждой и поведением: по данным статистики, именно среди шахтерок самое высокое в стране число незаконнорожденных детей.

— Каждый вечер видишь, как они голыми шатаются по пивным, — проворчал Чабб.

— Шахтерки? — переспросил его Блэар.

— Да, — подтвердил Чабб.

— Совершенно голыми?

— С обнаженными руками, — ответил Чабб.

— А-а, — произнес Блэар.

Подали баранье седло со свеклой и горчицей. Стул в конце стола по-прежнему оставался пустым.

— Лично я, помимо обнаженных рук, видел драку между шахтерами. Смертоубийственную драку, — произнес Блэар.

— Здесь это называется «поурчать», — пояснил Хэнни. — Одному Богу ведомо, почему ее так назвали. Традиционный местный спорт. Шахтеры его любят. Варварство, правда?

— Дает разрядку напряжению, — пояснил Феллоуз.

— Они и на женах избавляются от напряжения, — сказал Хэнни. — Снять клоги с пьяного шахтера не менее рискованно, чем разрядить взведенное ружье.

— Какой ужас, — проговорила Лидия Роуленд.

— Есть парочка-другая шахтерок, которые тоже неплохо умеют пользоваться клогами, — вмешался Феллоуз.

— Хорошая может получиться семейная сцена, верно? — пошутил Хэнни.

— А как Мэйпоул относился к шахтеркам? — спросил Блэар.

Над столом повисла тишина.

— Мэйпоул? — переспросил Эрншоу.

Преподобный Чабб рассказал ему об исчезновении викария местной церкви.

— Мы продолжаем верить, что рано или поздно выясним судьбу Джона. А пока епископ пригласил мистера Блэара провести неофициальное расследование.

— Чтобы он нашел Джона? — обратилась к матери Лидия Роуленд.

— Послал заблудшую овцу искать праведника, — высказался Эрншоу.

— А Шарлотта об этом знает? — спросила леди Роуленд у Хэнни.

Чабб резко, движением всего тела бросил вилку, и она загремела по столу с переданной ей этим жестом священника яростью:

— Истина состоит в том, что Джон Мэйпоул был весьма наивен во всем, что касалось шахтерок. Один тот факт, что здесь появляется на свет больше незаконнорожденных детей, чем даже в Ирландии, уже делает Уиган в моральном отношении клоакой. Эти женщины переступили все рамки приличия, они не поддаются никакому социальному контролю. Например, одна из моих обязанностей — распределять церковную помощь между обращающимися за ней матерями-одиночками, но не осыпать их деньгами, чтобы тем самым не поощрять животного поведения. Я бы мог преподать шахтеркам неплохой урок, не давая им денег, но, поскольку они вообще не обращаются за помощью, всякий урок становится невозможен и бессмыслен.

Когда вспышка Чабба иссякла, за столом на время наступила полная тишина.

— Как вы думаете, откроют все-таки в Африке озеро в честь принцессы Беатрисы? — прервала наконец общее молчание Лидия Роуленд, обратившись к Блэару.

— Принцессы Беатрисы?

— Да. Есть же там озера и водопады, названные в честь всех других членов королевской семьи. Самой королевы и Альберта, конечно. Александра, принц Уэльский, Алиса, Альфред, Елена, Луиза, Артур, даже бедняжка Леопольд — для каждого из них, по-моему, что-то открыли и назвали их именами. Для каждого, кроме малютки Беатрисы. Она должна чувствовать себя совершенно позабытой. Как вам кажется, там еще осталось что-нибудь стоящее, что можно было бы открыть и назвать ее именем? Наверное, мир становится гораздо ближе, если на карте есть озеро или что-то еще, названное твоим именем.

— Дорогая, мнение мистера Блэара не имеет ровно никакого значения. — Леди Роуленд с выражением доброй материнской заботы прикоснулась к руке дочери.

За мясом последовала дичь. Феллоуз долго гонял ножом и ложкой по тарелке яйцо ржанки. В неровном свете свечей Блэар разглядел в черном камне на противоположной стене рисунок в стиле Пейсли[21]

, напоминающий водяной знак. Но тут же понял свою ошибку: никакой это не Пейсли, а ископаемый папоротник, окаменевший в черном угле. Блэар немного подвинул свечу, и сразу же стали заметны другие небольшие, изящные, еще более причудливые и филигранные листья и ветви. Лучше всего они были видны, если их рассматривать краем глаза. На другой стене то, что Блэар поначалу принял за асимметричное чередование полосок и борозд, на самом деле оказалось похожей на привидение окаменевшей рыбой. С третьей стороны виднелись четко отпечатавшиеся контуры огромной амфибии, будто пересекающей стену по диагонали.

— Если можно, — проговорил Блэар, — я бы хотел побывать на той шахте, где произошел взрыв.

— Пожалуйста, коль есть такое желание, — ответил Хэнни. — Но, по-моему, это пустая трата времени, потому что Мэйпоул никогда не опускался под землю. Работа шахтеров трудна и опасна, так что проповедника в шахту мы бы ни за что не пустили. Но для вас, когда соберетесь, Леверетт все организует.

— Завтра?

Хэнни мгновение поколебался.

— А почему бы и нет? Сможете заодно осмотреть наружные сооружения и поглядеть на этих печально знаменитых шахтерок за работой.

— О Господи, я поражен, что вы можете с такой терпимостью относиться к этим женщинам, зная репутацию, которую они создали Уигану, — попался на удочку епископа Эрншоу. — На мой взгляд, проблема не в том, станет ли горстка распущенных женщин носить юбки или нет, но в том, сумеет ли Уиган войти в современный мир.

— А что вы знаете о современном мире? — спросил Хэнни.

— Как член парламента, я понимаю его дух.

— И что же это такое?

— Резкое усиление масштабов и роли политических реформ, общественное сознание, опирающееся на современные литературу и театр, стремление ко всему возвышенному в искусстве.

— Рескин[22]?

— Да, Джон Рескин может служить в этом смысле отличным примером, — согласился Эрншоу. — Он величайший художественный критик нашего времени, а заодно и большой друг людей труда.

— Расскажите ему, Леверетт, — проговорил Хэнни.

— О чем? — осторожно полюбопытствовал Эрншоу.

— Мы приглашали Рескина. — Леверетт старался говорить о знаменитости максимально почтительно. — Приглашали его выступить перед рабочими с лекцией о современном искусстве. Но когда он приехал и увидел через окно Уиган, то не пожелал выйти из поезда. Отказался наотрез. Не поддался ничьим мольбам и уговорам. Так и просидел в поезде, пока тот не двинулся в обратный путь.

— Рескин так и не смог осуществить брачные отношения, об этом все знают, — заметил Хэнни. — Похоже, он из тех, кто легко впадает в состояние шока.

Леди Роуленд вспыхнула, заливший ее румянец хорошо просматривался даже через слой бледной пудры:

— Мы выйдем из-за стола, если вы будете говорить подобное.

Но Хэнни не обратил на нее никакого внимания:

— Эрншоу, я ценю то, что в отличие от других визитеров из Лондона вам хватило мужества выйти из поезда. Тем не менее, прежде чем вы прочтете нам лекцию о месте Уигана в современном мире, позвольте мне высказать предположение, что суть наших проблем — не в политике или искусстве, но в промышленной мощи. А ее лучшая мера — число паровых машин на душу населения. И если посчитать все такие машины, что установлены на всех фабриках, заводах и шахтах, то в Уигане их больше, чем в Лондоне, Эссене, Питсбурге или где бы то ни было еще. Конечно, это чистая случайность, но то пальмовое масло, которое мы ввозим из Африки, прекрасно подходит для смазки этих машин. Весь мир сейчас держится на угле, а Уиган лидирует по его добыче. И пока у нас есть уголь, мы будем продолжать его добывать.

— А как же религия? — спросил Чабб.

— Это уже дела мира потустороннего, — ответил Хэнни. — Впрочем, вполне возможно, что уголь нужен и там.

— Означают ли ваши слова, что шахтерки, по вашему мнению, должны продолжать работать по-прежнему? — спросил Эрншоу.

— Вовсе нет, — пожал плечами Хэнни, — но кто-то же должен сортировать уголь.

— А насколько хватит угля в Уигане? — спросила Лидия Роуленд. Мысль о том, что его запасы могут подойти к концу, никогда прежде не приходила ей в голову.

— На тысячу лет, — успокоил ее Леверетт.

— Правда? В прошлом году цены на уголь подскочили, тогда говорили, что его не хватает. В Лондоне ходили слухи, что английские месторождения истощаются, — сказал Эрншоу.

— Ну, с нашими, слава Богу, ничего подобного не происходит, — вкрадчиво проговорил Хэнни.

Десерт состоял из ананасного мусса, взбитых сливок и меренг, возвышавшихся в центре стола белоснежным пиком.

— Значение института семьи… — гнула свое леди Роуленд.

— Социальные реформы… — долдонил Феллоуз.

— Нравственный образ жизни… — твердил Чабб.

— Блэар, как по-вашему, из всего подаренного Англии нашей королевой что наиболее важно и ценно? — спросил Хэнни.

Прежде чем Блэар успел ответить, чей-то голос произнес:

— Хлороформ.

Новоприбывшая проскользнула в зал через дверь для слуг. Ей было чуть более двадцати, однако одета она была в пурпурное платье, больше подходящее для солидной матроны, руки ее закрывали длинные перчатки, и она явно только что появилась дома, потому что ее спутанные рыжие кельтские волосы были собраны назад и затянуты под небольшой темной шляпкой без полей, оттенявшей резко очерченные черты лица и маленькие, жестко смотрящие глаза. Блэару она показалась похожей на энергичного и настырного воробья.

Мужчины — все, кроме Хэнни, — при ее появлении встали.

— Шарлотта, как мило, что ты смогла к нам присоединиться, — сказал епископ.

— Здравствуй, папа. — Девушка уселась на свободный стул в конце стола и движением руки отослала лакея, собиравшегося налить ей вина.

Мужчины тоже сели.

— Хлороформ? — переспросил Блэар.

— Тот факт, что королева разрешила применять хлороформ при родах и заставила общество признать и принять, что вовсе не обязательно рожать в муках, войдет в историю как самое величайшее и ценное из всего, что она подарила Англии. — Шарлотта Хэнни перевела пристальный взгляд с Блэара на свою кузину. — Лидия, ты выглядишь словно только что сорванный персик.

— Спасибо, — неуверенно ответила Лидия.

Хэнни представил дочери каждого из сидящих за столом и проговорил, обращаясь сразу ко всем:

— Шарлотта нечасто составляет нам компанию во время ужина, хотя мы всегда на это надеемся. Сними шляпу и посиди с нами.

— Я просто хотела увидеть этого твоего белого африканца, — заметила Шарлотта.

— Американца, — поправил ее Блэар.

— Но ведь свою репутацию вы приобрели в Африке, — возразила она. — Связи с рабами и женщинами-туземками — вот ведь чем вы известны, или не так? И как вы себя ощущаете под бременем такой славы? Чувствуете себя богом?

— Нет.

— Наверное, ваше обаяние таково, что действует только на чернокожих женщин.

— Возможно.

— Мистер Блэар действительно очень обаятелен, — неуверенно проговорила Лидия Роуленд.

— Вот как? — произнесла Шарлотта. — Надеюсь сама в этом убедиться.

— И многие другие тоже, — сухо поддержал ее Эрншоу.

— Значит, отец нанял вас, чтобы разузнать что-нибудь о Джоне Мэйпоуле. Поистине странное предложение, — продолжала Шарлотта.

— Шарлотта, скажи ему, чтобы он уезжал, — заявила леди Роуленд.

— Не сомневаюсь, Шарлотта хотела бы узнать, что же случилось с Мэйпоулом, — вмешался Хэнни. — В конце концов, он же был ее женихом.

— И остается, пока мне не станет известно о нем чего-либо иного, — заметила Шарлотта.

— Уверена, рано или поздно мы получим письмо от преподобного Мэйпоула, которое нам все объяснит. Держись, дорогая, — сказала Лидия Роуленд.

— Я это и делаю. Просто я привыкла держаться иначе, чем ты.

Лидия Роуленд заморгала, будто ее ударили по щеке, и впервые за вечер Блэар испытал к девушке некоторую симпатию. Конечно, она, скорее всего, обычная дура, но по сравнению с Шарлоттой Хэнни по крайней мере явно привлекательная. Ему мгновенно представилось все будущее Шарлотты: с губ ее никогда не сойдет высокомерная улыбка, взгляду ее глаз не суждено смягчиться, тело ее так и не сможет освободиться из-под гнета стиля, одежды и психологии, более подходящих для вечного траура. И хотя Шарлотта и опоздала к ужину, но подлинной хозяйкой Кеннелевого зала была, несомненно, она.

— Шарлотта, — обратился к ней Хэнни со своего конца стола, — мне кажется, твоя преданность Мэйпоулу растет тем сильнее, чем дольше он отсутствует.

— Или чем больше тебе это неприятно, — парировала она.

— Возможно, Блэар сумеет положить конец и тому и другому, — предположил Хэнни.

Шарлотта оценивающе посмотрела на Блэара, взгляд ее при этом преисполнился еще большей неприязни.

— Готовы на что угодно, лишь бы только вернуться в Африку?

— Да.

— Поздравляю, — обратилась она к отцу, — ты нашел именно того, кого искал. Надеюсь, Блэар, вы получите достаточное вознаграждение?

— Я тоже на это надеюсь.

— Ничего другого, кроме как надеяться, вам не остается, — заявила Шарлотта. — Мой отец похож на Сатурна, только он не пожирает всех своих детей. Он им предоставляет возможность расправиться друг с другом, а потом съедает победителя.

Лидия Роуленд испуганно прикрыла рот ладошкой.

Хэнни поднялся:

— Что ж, вечер сегодня был очень удачным.

Мужчины перешли в библиотеку, размерами нисколько не уступавшую библиотеке Королевского общества. Два этажа книжных полок и ящиков с картами и металлический балкон посредине как будто окаймляли стоявшие в центре комнаты стеклянные колпаки с заключенными под ними райскими птицами, столы-витрины с окаменелостями и метеоритами, камин из розового мрамора, письменный стол из черного дерева и глубокую, мягкую кожаную мебель. Блэар обратил внимание, что свет в библиотеке давали настенные газовые лампы, пламя в которых горело на удивление ровно. По-видимому, Кеннелевый зал был единственным во всем доме помещением, которое освещалось свечами.

— Женщины устроились в кабинете, надеюсь, им там будет удобно. — Хэнни разлил портвейн в заранее приготовленные рюмки, двигаясь при этом слева направо. — Имение «Хэнни-холл» отстраивалось на протяжении восьмисот лет, так что теперь это нечто поистине чудовищное. Из Готической галереи попадаешь прямо в бальный зал в стиле короля Георга. Выйдя из библиотеки времен Реставрации, натыкаешься на туалет с современным оборудованием. Мойка на кухне восходит еще ко временам «Черного Принца» [23]. Как мне жаль тех несчастных, кто там работает.

— Моя тетя там работает, — проговорил Феллоуз.

— Вот и отлично. За вашу тетушку, — предложил тост Хэнни.

— Благодарю вас, милорд, — отозвался Феллоуз.

Все выпили. Потом Блэар спросил:

— Вы хотите сказать, что в доме есть вторая библиотека?

— Да. Здесь раньше была часовня, — ответил Хэнни.

— Римско-католическая, — прошептал Чабб.

Хэнни показал на небольшой, написанный маслом портрет длинноволосого человека с серьгой в ухе, шею которого обрамлял пышный воротник елизаветинских времен:

— Хэнни всегда были истовыми католиками, и во все времена помогали прятаться и скрываться католическим священникам — повсюду, от этих мест и до самого севера Шотландии. Десятый граф Хэнни, которого вы видите на этом портрете, был жалким трусом, сменившим веру ради того, чтобы спасти собственную голову и свое имение, за что все его потомки будут ему вечно благодарны. После этого часовня стала постепенно приходить в упадок и разрушаться. С нее содрали свинцовую кровлю, крыша обрушилась, рамы окон повылетали. Поскольку она находилась на заднем дворе, то никто особенно не обращал на ее развал внимания. Я решил перестроить ее во что-нибудь полезное.

Вставленный в рамку манускрипт на латыни, выписанный золотыми буквами старинным кельтским шрифтом, привел Эрншоу и Чабба в состояние священного трепета. Леверетт и Блэар застряли возле окаменелостей: папоротника с причудливо вырезанными листьями и завернувшегося наподобие виолончели поперечного среза окаменевшего дерева, прозрачностью и рисунком напоминающего хвост павлина.

Хэнни принялся открывать ящики и демонстрировать лежащие в них греческие, персидские и арабские карты, вычерченные на коре деревьев, папирусе, тонком пергаменте; штурманские карты с надписями на немецком и португальском языках. Африка на них постепенно меняла свои очертания: вначале от дельты Нила, где жили египтяне, она как бы распространилась в сторону империи карфагенян; позднее приросла огромным земельным массивом неясных контуров и пределов, окруженным со всех сторон кипящими морскими просторами; еще позднее на изображении континента, который уже стали посещать, но который продолжал еще казаться зловещим, появились первые имена знакомых европейцу святых; и наконец, его очертания приобрели современную четкую линию как в рисунке береговой границы, так и в отображении всего того, что находится в глубине этого манящего континента.

— Похоже, Африка — предмет вашего особого интереса, — заметил Эрншоу.

— Не совсем. Вот самое интересное и ценное, что есть в этой библиотеке. — С этими словами Хэнни раскрыл бархатный футляр и с величайшими предосторожностями, как бы извлекая последний оставшийся там воздух, достал книгу в почти истлевшем, разваливающемся, выцветшем до розовато-лимонного и местами почти превратившемся в труху кожаном переплете. Епископ приподнял книгу ровно настолько, чтобы Блэар и Эрншоу смогли прочитать написанное от руки на титульном листе: «Roman de la Rose».

— Во времена средневековья каждая приличная женщина имела у себя экземпляр «Романа о Розе», — произнес Хэнни. — Этот был переписан, вы будете поражены, в 1323 году для леди Хэнни, Селины.

— О чем же эта книга? — спросил Феллоуз.

— О рыцарстве, духовном начале, плотских утехах, таинствах.

— Интересно.

— Хотите, возьмите домой, почитаете вместе с женой? — Хэнни протянул ему книгу.

— Нет, нет, что вы! — Феллоуз в ужасе попятился назад.

— Ну, как хотите. — Хэнни убрал фолиант на место.

— Моя жена не знает французского, — пояснил Феллоуз Блэару.

Двери в библиотеку резко распахнулись, и от произведенного ими движения воздуха книга, казалось, издала слабый розовый запах. В комнату ворвалась Шарлотта, все еще не снявшая шляпки, таща за собой, словно разъяренный демон, тетку и двоюродную сестру.

— Хочу знать, — громко заявила Шарлотта, — что еще вы замышляете за моей спиной. Ваш Блэар имеет, пожалуй, самую отвратительную репутацию в целом мире, и такого человека вы нанимаете для того, чтобы под видом расследования опорочить безупречно чистое имя. Да я скорее соглашусь сесть в выгребную яму, чем стану отвечать на вопросы этого Блэара.

— Но отвечать тебе на них все-таки придется, — сказал Хэнни.

— Не раньше чем ты будешь гнить в аду, папа. А поскольку ты священник и к тому же епископ, то такое весьма маловероятно, верно?

Она обвела всех находящихся в библиотеке презрительным взглядом маленьких глаз и удалилась так же решительно, как вошла. «Если бы она была Жанной д'Арк, — подумал Блэар, — я бы первым сунул зажженный факел под ее костер. И с удовольствием».

Глава пятая

Блэар проснулся от грохота клогов по булыжной мостовой. В свете уличных фонарей он увидел множество мужчин и женщин, направляющихся к расположенным в западной части города шахтам, и поток девушек в платьях и шалях, устремлявшийся в противоположном направлении.

К тому времени, когда появился Леверетт, Блэар успел выпить кофе и обрядиться в купленные за день до этого подержанные вещи. Они уселись в скромную, запряженную одной лошадью двуколку управляющего и тронулись по дороге, ведущей на юг, в направлении шахты Хэнни. По обе стороны от дороги прямо по полям двигались в ту же сторону шахтеры; они угадывались в темноте по огонькам трубок и по дыханию, легким туманом повисавшему в воздухе. Поля источали запах навоза, воздух — золы и пепла. Из видневшейся впереди высокой трубы поднимался серебристый столб дыма, его верхушку уже тронули первые лучи рассвета.

— То, что Шарлотта появилась вчера вечером, редкое событие, — проговорил Леверетт. — Она отсутствует неделями, потом вдруг врывается, как вчера. Сожалею, что она была столь груба.

— Самое противное и злобное создание, какое мне приходилось видеть. Вы ее хорошо знаете?

— Я с ней вместе вырос. Не в прямом смысле с ней, но в их имении, рядом. Мой отец тоже был управляющим этим имением, до меня. Потом, когда сюда приехал Джон и когда они сблизились с Шарлоттой, я стал его лучшим другом. Просто она принимает все слишком близко к сердцу.

— А братья или сестры у нее есть?

— Умерли. Старший брат погиб в результате несчастного случая на охоте. Это была трагедия.

— Значит, во всем доме живут только она, епископ и полторы сотни слуг?

— Нет. В самом «Хэнни-холл» вместе с епископом живут Роуленды, а Шарлотта обитает в отдельном коттедже. Очень симпатичный дом, кстати. И очень старый. Она живет своей жизнью.

— Не сомневаюсь.

— Раньше она была другой.

— Она и сейчас не такая, как все.

Леверетт улыбнулся, застенчиво и робко, и сменил тему:

— Удивляюсь, что вам не жалко тратить время на то, чтобы спуститься в шахту. Вам ведь не терпелось начать поиски Джона.

— Мне и сейчас не терпится.

Между территорией шахты Хэнни и окружающими ее полями не было ни забора и ворот, ни какой-либо другой четкой границы. Со всех сторон к шахте стекались шахтеры, сливаясь в одну массу. Блэар очутился на освещенном газовыми лампами шахтном дворе, окруженном депо, сараями и навесами, в которых, казалось, накапливались и хранились звуки и свет, чтобы в какой-то момент излиться, тяжелое дыхание и цокот копыт лошадей, тянущих вагонетки по мощеному шахтному двору, янтарное свечение раскаленного металла и ритмичный грохот работающих кузниц, свистящий скрежет по камню затачиваемого инструмента и летящие из-под него искры. Сейчас и был как раз один из таких моментов. Из депо, пыхтя, выползали маневровые паровозы. Грохотали при ударах вагоны, соединенные друг с другом цепями, а не жесткой сцепкой. Над шахтным двором висел едва слышный, но непрерывный звук, чем-то похожий на тот, что извлекает смычок из виолончели: это гудели, вибрируя, тросы, тянущиеся от огромных барабанов, что вращались в установленном над шахтным стволом копре.

Из шахтной клети выкатывались металлические вагонетки, доверху заполненные углем; они вначале попадали на весы, а затем, влекомые цепью-транспортером, уплывали по рельсам вверх, под навесы, где уголь высыпали и сортировали по качеству и размерам. Блэар соскочил с пролетки и принялся внимательно следить за проползавшими мимо вагонетками. Если верить весам, то в каждой из них, заполненной доверху, было не меньше двухсот фунтов угля. Сортировочная находилась под навесом, но не имела стен: крыша предназначалась для того, чтобы защитить уголь от дождя, а не рабочих от плохой погоды. Работали на сортировке исключительно одни шахтерки. Те, что стояли на самом верхнем уровне, на приемной площадке, отцепляли вагонетки от несущей их цепи, подкатывали к опрокидывателю, закрепляли в нем и медленно отпускали рычаг тормоза; устройство срабатывало, и черный поток угля устремлялся из перевернутой вагонетки вниз, на ленту транспортера, где другие женщины, работавшие при свете ламп, очищали уголь от камней и пустой породы.

На шахтерках были фланелевые кофты, брюки из грубошерстной ткани и какое-то подобие юбок; все это было черно от впитавшегося угля. Волосы шахтерки прятали от угольной пыли под шалями. Руки у них были совершенно черными, лица — в пятнах от тончайшей пыли, клубами вздымавшейся вверх там, где уголь с ленты транспортера падал на сортировочные грохоты или же, проваливаясь через сита с крупными ячейками, попадал на следующие, более мелкие.

Очищенный и отсортированный уголь скатывался по желобу на самый нижний уровень, к заходящей под навес железной дороге, и там две другие шахтерки направляли рукав желоба в грузовые вагоны. Блэар узнал их: одной была Фло, которую он видел накануне в «Юном принце», другой — Роза Мулине.

— Это он. — Голос Фло способен был прорваться через любой шум и грохот.

— Мне надо поговорить с вами, — прокричал Блэар Розе.

Роза обернулась в его сторону и уперла руку в бедро. Глаза ее, еще сильнее выделявшиеся на фоне покрывавшей все лицо черной пыли, смотрели пристально и сосредоточенно. Взгляд их был лениво нетороплив: так обычно глядит на человека кошка, валяющаяся в кресле, которое она считает своим. На Блэара, машинистов паровозов, на шахтеров и откатчиков она смотрела с одним и тем же выражением, ясно говорившим, что все эти люди в равной мере не имеют для нее никакого значения.

— А вы сегодня принарядились, — сказала она.

— Есть повод. — Блэар обвел взглядом свои изрядно потрепанные пиджак и брюки.

Роза каким-то образом ухитрялась придавать своему грязному наряду дерзко-элегантный вид.

— Решили спуститься в шахту? Когда подниметесь, будете черны, как трубочист.

— Нам надо поговорить.

— Так понравилась первая беседа?

— Она была интересной.

Роза посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. В эти мгновения Блэар вдруг понял, что она обладает способностью приковывать его взгляд к себе, когда захочет.

— Биллу это не понравится, — заметила Фло.

— Биллу Джейксону? — уточнил Блэар.

Увидев его реакцию, Роза расхохоталась:

— Что, вся смелость сразу пропала?

— Блэар! — прокричал, подзывая его, Леверетт, стоявший возле сарая на противоположной стороне шахтного двора.

В этом сарае шахтеры получали перед спуском в забой пожаробезопасные лампы, и потому внутри него было светло, как днем. На нижних полках стояли канистры с керосином, лежали рулоны фитиля и банки со шпаклевкой, на которых было написано: «Используется даже Королевским военно-морским флотом!» На задней стене висели шесть клеток, обитавшие в них канарейки пели дружным хором, стараясь просунуть через решетки желтые головки.

— Пожалуй, вам лучше подождать меня здесь, — сказал Блэар Леверетту. При ярком свете множества ламп он хорошо видел, что под позаимствованным у кого-то кожаным пиджаком на управляющем надеты шелковый жилет и белая рубашка; излишне и говорить, что голову Леверетта украшал тщательно вычищенный баулер.

— Нет, мне всегда очень хотелось самому спуститься под землю. Только один раз был в старой шахте, и то на глубине всего десяти футов, не больше.

— Залезьте в мешок с углем, попросите кого-нибудь завязать снаружи и попрыгайте в нем, — предложил Блэар.

Пожаробезопасные лампы были восьми дюймов в высоту и представляли собой латунный сосуд, накрытый сверху латунным колпачком, в середине между которыми размещалась латунная же сетка, не дававшая пламени разгореться до такой температуры, при которой воспламеняется и взрывается находящийся в шахте газ. Работник, выдающий лампы, сам зажег их, запер и вручил Блэару и Леверетту. Упрятанное за металлической сеткой пламя казалось кусочком темного янтаря. На нижней части каждой лампы был выцарапан номер, и работник записал в специальный журнал номера выданных Блэару и Леверетту ламп.

— Таким образом мы контролируем, сколько людей спустилось в шахту и сколько возвратилось оттуда. Просто на всякий случай. Должен предупредить вас, джентльмены, что глубина шахты Хэнни — целая миля, это самая глубокая шахта во всем Ланкашире. Если вам становится не по себе в замкнутом пространстве, лучше подумайте дважды, прежде чем спускаться.

Они снова вышли на улицу, в темноту, и присоединились к тем, кто стоял возле копра у входа шахту. Шахтеры были одеты в грязные шерстяные куртки и молескиновые брюки: у молескина нет ворса, и потому внизу он был безопаснее. Разумеется, на шахтерах были еще матерчатые кепки и клоги. На переброшенных через плечо ремешках висели армейские котелки с прихваченной из дому едой. В ожидании спуска мужчины убивали время, общаясь друг с другом с той простотой и грубой непринужденностью, какая бывает только между солдатами, спортсменами и шахтерами. Леверетту, как выходцу из среднего класса, сразу же стало не по себе; Блэар же, напротив, даже не желая того, почувствовал себя в этой среде как дома. Ветер со свистом устремлялся вниз по шахтному стволу — это принудительная вентиляция всасывала воздух, чтобы продуть восемь миль подземных выработок, — и огоньки в лампах заколебались. Ярдах в пятидесяти от того места, где они стояли, Блэар увидел белый предохранительный забор вокруг вентиляционной установки: в нижней ее части располагалась мощная топка, и создаваемая ею тяга высасывала из шахты отработанный, зараженный газами воздух, заставляя поступать на его место новый, свежий. По крайней мере, так предполагала и гласила теория.

Ветер стих в тот самый момент, когда из шахтного ствола, откуда-то снизу, из-под земли послышался совершенно невероятный здесь звук: шум приближающегося грузового поезда. Вращение подъемного колеса стало замедляться, идущие вертикально вниз сильно натянутые тросы задрожали от уменьшения нагрузки, и Блэар увидел, как вначале показался большой крюк, а за ним и клеть — квадратная металлическая коробка с деревянными боковыми стенками и с отсутствующими торцевыми, вместо которых свободно висели лишь перегораживающие проход цепи. Их немедленно сняли и стали выкатывать из клети на весы вагонетки с глянцевито поблескивающим углем. Едва только клеть освободилась, как в нее так же быстро набились все дожидавшиеся шахтеры; к ним присоединились и Блэар с Левереттом.

В клети уместились все: зарплата шахтерам шла за добытый уголь, а не за время, проведенное в ожидании спуска. Блэара и Леверетта не оттеснили к открытым концам клети, что уже было, подумал Блэар, своеобразным проявлением вежливости и хорошего расположения. При тусклом — слабее свечи — мерцании ламп Блэар разглядел первые черные пятна на воротничке у Леверетта и понял, что и на нем самом уже стоят подобные неизбежные метки.

— Последняя возможность передумать. Когда поднимемся, будете похожи на трубочиста, — сказал Блэар. Ему понравились слова Розы: другая женщина на ее месте скорее сказала бы «грязны, как поросенок». Но Леверетт был высокого роста, и сравнение с трубочистом ему шло больше.

Мужественный ответ Леверетта потонул в оглушающем звоне колокола. Один удар; это означало, что спуск начинается.

Клеть медленно тронулась и поплыла вниз мимо выложенной кирпичом горловины шахтного ствола, мимо переплетения каких-то крепежных конструкций из йоркширского железа, крепкого, как сталь, вошла в выложенный чередующимися полосами камня и дерева — будто заштрихованный — колодец и тут просто провалилась вниз. В неосвещенную мрачную бездну. Полетела со скоростью вначале двадцать, потом тридцать и, наконец, сорок миль в час. Нигде на поверхности земли люди еще не могли перемещаться с такой скоростью. Клеть падала так быстро, что закладывало уши и воздух будто уходил из легких. Так быстро, что, кроме сплошного мелькания, невозможно было разглядеть что-либо со свободной стороны клети; впрочем, зазевавшемуся вполне могло оторвать там руку или даже ногу. Казалось, клеть падала вниз навечно, чтобы никогда уже не вернуться.

Клеть пронеслась мимо фонаря, горевшего на площадке одного из выработанных горизонтов. Свет его показался не более чем промелькнувшим светящимся мотыльком. Блэар заметил, что Леверетт крестится, и неодобрительно покачал головой: чем меньше сейчас делать движений, тем лучше — безопаснее. На том отрезке, где они падали с наибольшей быстротой, скорость была такая и клеть шла настолько ровно и гладко, что человек начинал ощущать себя как бы плавающим в невесомости. При спуске в шахту именно эта часть пути была одновременно и самой приятной, но и самой опасной. Блэар подумал, что какому-нибудь стороннему наблюдателю, например червяку — только представить себе, как он был бы поражен! — летящая клеть со сгрудившимися в ней шахтерами, у каждого из которых была в руках зажженная лампа, могла показаться горящим метеором.

Брюнель, известный специалист-железнодорожник, утверждал, что машинисты паровозов должны набираться из неграмотных: только такие люди обращают самое серьезное внимание на все происходящее вокруг них. «Шахтеры тоже из числа тех людей, что привыкли обращать на все внимание», — подумал Блэар. Лица всех находящихся в клети были куда более сосредоточенными, чем в свое время у учеников в академии Платона: шахтеры внимательно вслушивались в гул разматывающегося стального троса, следили за малейшими подрагиваниями клети, стремились оценить ощущавшееся ими нарастающее давление собственных тел на деревянные подошвы клогов.

Падение клети стало замедляться. Через две минуты по часам Блэара — при средней скорости порядка тридцати миль в час это означало, что они спустились на глубину около мили, — клеть добралась до освещенной нижней части колодца и остановилась. В тот же миг шахтеры устремились к выходу из нее, вслед за ними вышли Блэар и Леверетт; последний пребывал в состоянии полной растерянности.

И для того были все основания. Возле ствола сходилось несколько подземных дорог, движение по которым было весьма интенсивным: со всех сторон к стволу устремлялись пони в крепкой упряжи, ведомые облаченными в кепки и куртки мальчишками; и дети и животные казались еще меньше в тусклом свете ламп, висящих на вбитых в деревянную крепь крючьях. Каждый пони тащил за собой по рельсам несколько нагруженных вагонеток.

От длинного ряда стойл для пони тянуло конюшней. Стойла под землей всегда располагались поблизости от нижней части шахтного ствола, и под ними устраивался настил из толстых досок, но все равно они никогда до конца не просыхали; наоборот, едкий запах лошадиных испражнений казался под землей одновременно и особенно застарелым, и еще более сильным и резким, чем наверху.

Вниз по стволу с силой штормового ветра врывался свежий воздух, уже тут, внизу, смешивающийся с «ароматом» конюшни.

В шахте стояла жара, какой никогда не бывает в обычно влажных пещерах. Жара удушающая, густо замешанная на запахах пота, навоза, насыщенная угольной пылью. Жара эта напоминала о том, что Земля — живой организм, внутреннее ядро которого находится в расплавленном состоянии.

Вонь, пыль, жара — все это были явные и очевидные стороны подземного бытия, которые каждый, кто впервые попадал в шахту, немедленно замечал, как-то осмысливал и делал для себя какие-то выводы. Чтобы осознать, что прилегающее к шахтному стволу пространство нижнего двора шахты имеет в поперечнике не меньше сотни ярдов, человеку требовалось не больше минуты. Но тот же самый человек оказывался вынужден попросту игнорировать иные, не столь очевидные факты и мысли, подсказанные ему собственными ощущениями: что над ним больше мили породы и в случае чего выбраться отсюда будет очень непросто. Тем не менее Блэар на всякий случай сверился со своим компасом.

Если наверху располагалась контора шахты во главе с ее управляющим, то внизу, под землей, было устроено помещение для смотрителя работ — небольшая квадратная комнатка, огражденная кирпичными стенами. Звали смотрителя Бэтти; это был жизнерадостный энергичный человек в рубашке с короткими рукавами, поверх которой видны были брючные подтяжки, и в баулере.

Бэтти ждал их появления; он расчистил свой стол от бумаг и разложил на нем карту, придавив ее по углам шахтерскими лампами. В северной части карты видны были центральный шахтный ствол с клетью и вентиляционные стволы. Южная часть являла собой перекрестье, образованное частой сеткой больших и малых туннелей-штолен, каждый из которых заканчивался тупиком; их оконечности обозначали причудливое очертание границ шахты.

Бэтти отметил взглядом то, как по-разному были одеты пришедшие, ничем не выказав при этом собственного отношения.

— Мистер Блэар, мистер Леверетт, выверните, пожалуйста, ваши карманы.

Блэар извлек часы, компас, носовой платок, перочинный нож и несколько мелких монет; у Леверетта содержимое карманов оказалось побогаче: часы, кошелек, бумажник, медальон, расческа, несколько визитных карточек, вересковая курительная трубка, табак и спички. Три последних предмета Бэтти отобрал и запер к себе в стол.

— Здесь не курят, мистер Леверетт. Даже думать об этом позабудьте.

Карта была датирована тем днем, когда на шахте произошел взрыв; на ней были нанесены кружки, внутри которых стояли номера, насчитывающие от одной до трех цифр. Номера шахтерских ламп, догадался Блэар. Тогда во время пожара погибли семьдесят шесть человек; именно столько номеров и насчитал сейчас Блэар на карте. Пересчитать их оказалось нетрудно: большая часть номеров сосредоточилась в центральной штольне, а остальные были равномерно распределены по забоям. Один номер, однако, стоял на карте прямо рядом с комнатой смотрителя.

— А тут что произошло? — спросил Блэар.

— Клеть была наверху. Сам шахтный ствол, как вы, наверное, заметили, продолжается еще ниже. К стволу вышел один из погонщиков со своим пони и с несколькими вагонетками. Когда дым дошел до ствола, пони попятился и свалился через край в ствол. Мальчик попытался спасти его. А в результате упали в ствол все — и пони, и вагонетки, и сам мальчик. — Бэтти замолчал. Он снял с углов лампы, карта свернулась, и Бэтти убрал ее в кожаную сумку вместе с лежавшим на столе журналом. Потом плотно надвинул на лоб баулер. Но уже через мгновение душевное равновесие Бэтти восстановилось, а лицо его обрело такое выражение, будто смотритель собрался прогуляться по парку. — Ну что ж, джентльмены, мне нужно идти на обход. Если у вас не пропало желание, присоединяйтесь, но путь нам предстоит долгий.

— Можете подождать нас здесь или подняться в клети наверх, — предложил Блэар Леверетту.

— Нет, я с вами, — ответил тот.

— Вперед, «Христово воинство» [24]? — пошутил Блэар.

— Я не отстану, — пообещал Леверетт.

Помахивая кожаной сумкой, Бэтти двинулся вперед, показывая дорогу. Он обошел ствол и свернул в одну из тех штолен, что шли вправо.

— Мы называем эти штольни «улицами», — бросил он через плечо. — Такие широкие, как эта, называются «главной улицей».

Впрочем, главной она оказалась только по названию, и едва они вошли в штольню, как у Леверетта начались трудности. Единственным источником света были пожаробезопасные лампы, но металлические сетки на них настолько ограничивали пламя, что даже три лампы едва высвечивали лежавшие под ногами рельсы и деревянную крепь кровли, поэтому, когда Леверетт пытался не споткнуться о рельсы, то натыкался на крепь, и наоборот; ему никак не удавалось сообразить, когда надо переступать, а когда — пригибаться.

Бэтти немного замедлил шаг, но останавливаться не стал.

— Если захотите повернуть назад, мистер Леверетт, идите по знакам, на которых написано «Выход». Если таких знаков не будет, идите так, чтобы ветер дул вам все время в лицо. Если он дует вам в спину, значит, вы удаляетесь от шахтного ствола, а не приближаетесь к нему. А вам, мистер Блэар, как я вижу, уже приходилось бывать в шахтах.

Блэар сам не заметил, когда и как перешел на походку шахтера: полупригнувшись, подняв голову и отмеряя шаги таким образом, чтобы нога ступала между шпал рельсового пути.

— А когда мы дойдем до угля? — спросил Леверетт.

— Он вокруг. Мы сейчас в самом центре того, что называется здесь «пластом Хэнни». Это один из богатейших пластов во всей Англии, — ответил Бэтти. — Именно на нем и держится кровля.

«Черные боковые стены. И кровля тоже черная: деревянная крепь гораздо лучше держит уголь, нежели каменистую породу», — подумал Блэар. Его глаза уже привыкли к темноте, зрачки расширились, и теперь то, что раньше казалось мраком, стало представляться лишь тенью, а то, что прежде было тенью, обрело четкие формы. Впереди, перед Бэтти, из темноты возник расплывчатый силуэт, а следом показалась движущаяся навстречу им лампа.

— Пони, — предупредил Бэтти и отступил в выемку в боковой стене, которую не сразу заметил даже Блэар. Тот последовал за смотрителем работ, и вместе они затащили туда же испуганного и ничего не понимающего Леверетта буквально за мгновение до того, как мимо них прошел черный, как сажа, шотландский пони, которого вел мальчик с лампой в руках; пони тащил четыре доверху заполненных вагонетки. Странно, но Леверетт стал как будто меньше ростом.

— Что, шляпу потеряли? — спросил его Блэар.

— Да. — Леверетт проводил грустным взглядом проехавшие мимо вагонетки.

— А вы сразу же можете распознать, приходилось человеку бывать раньше в шахте или нет, даже независимо от того, как он одет? — спросил Блэар у Бэтти.

— С первого же его шага. И сразу вижу, пьян человек или нет. Пьяных отправляю наверх. Безопасность всей шахты определяется самым последним из находящихся в ней дураков.

— А почему шахтеры носят клоги? — спросил Леверетт, просто чтобы поддержать разговор. — Конечно, в Уигане все их носят; но мне кажется, что здесь, в шахте, они несколько тяжеловаты.

— Из-за камней, сэр, — ответил Бэтти. — Когда обрушивается кровля, острые камни не калечат деревянные клоги так, как они калечили бы подметки кожаной обуви. А потом, если вас завалило породой, легче вытянуть из-под камней ногу, когда она в клогах.

Пораженный, Леверетт замолчал.

Ходьба под землей именовалась «перемещением». Они перемещались минут двадцать, и за все это время навстречу им попадались только тянувшие вагонетки пони. Штольня постепенно сужалась, становилась все ниже и начинала понемногу уходить вниз, а шум поездов казался все глуше из-за сильного ветра и давления горной породы на деревянные конструкции крепи. Бэтти периодически останавливался, поднимая лампу, и внимательно осматривал те места, где из сухой стены выступали камни или где деревянная крепь подпирала кровлю.

— Когда выбирают уголь, то выделяется рудничный газ. Забавное слово, джентльмены, правда? [25]

— Действительно занятное, — согласился Леверетт.

— Такое впечатление, будто этот газ тушит пожары. — Бэтти заглянул в очередную нишу.

— А на самом деле?

— Это от немецкого «Dampf» — пар. То есть «взрывающаяся влага».

— А-а, — проговорил Леверетт.

— Метан. Любит скапливаться в трещинах и под самой кровлей. Смысл безопасной лампы в том, что металлическая сетка частично рассеивает тепло, рудничный газ от такой лампы не воспламеняется. Но все-таки лучший способ обнаружить его скопления — это с помощью пламени. — Бэтти остановился возле похожей на колонну глыбы камня, поднял лампу над головой и посмотрел, как ведет себя скрытое за сеткой пламя. — Видите, оно немного вытянулось и стало голубоватым? Это метан горит.

— Что, надо уводить людей из шахты? — спросил Леверетт.

Бэтти снял с себя жилетку и помахал ею, разгоняя скопившийся газ; пламя высветило его усмешку. Он вышел назад в штольню и через минуту вернулся, неся сложенную деревянную раму с натянутым на нее куском материи; развернул ее и поставил — это оказался экран, направивший поток воздуха в сторону камня.

— Если мы будем закрывать шахту всякий раз, как почувствуем дуновение метана, мистер Леверетт, Англия вымерзнет. — Бэтти достал из сумки журнал и записал время, место и примерный объем обнаруженного газа. — Мы наблюдаем за такими скоплениями, стараемся их рассеять и не даем газу отправить нас в мир иной.

Начиная от этого места штольня стала еще хуже, что, однако, ничуть не заставило Бэтти сбавить ход.

— Тут вот у нас просадка. — Он указал на место, где кровля заметно провисла вниз, и сделал очередную отметку в своем журнале. — А тут вспучивание, — показал он на грунт, вылезший вверх и поднявший собой рельсовый путь. — Давление горной массы действует по-разному, где-то оно вызывает вспучивания, где-то провалы. Здесь над головой у нас известняк, а внизу, под ногами, песчаник. Но из угольного пласта мы с вами еще не вышли.

Чем дальше они продвигались, тем очевиднее становилось Блэару, что никакая карта Бэтти не нужна. Смотритель знал пласт Хэнни так же, как лоцман знает русло реки. Вполне вероятно, что и его отец, и дед тоже всю жизнь проработали на этой же шахте. Такие, как Бэтти, всегда знают, где пласт поворачивает вправо или влево, уходит вверх или вниз или же вообще исчезает вследствие какой-нибудь геологической аномалии. Бэтти, несомненно, помнил плотность пласта, его вязкость, насыщенность влагой, температуру воспламенения и другие характеристики. Он мог бы передвигаться по шахте даже с завязанными глазами.

Леверетт отставал все сильнее. Блэар уже собирался попросить Бэтти сбавить ход, когда тот остановился сам и поставил лампу на землю возле опорной колонны из оставленного невыбранным угля. Бэтти разложил прямо на грунте карту и ткнул пальцем в два отмеченных на ней номера:

— Здесь мы нашли тогда первых двоих погибших. Они лежали ближе всех остальных к шахтному стволу, если не считать того мальчишку и пони, что свалились в ствол.

Цепочка номеров на карте тянулась в западном направлении, основная часть отметок концентрировалась примерно вдвое дальше того места, до которого они дошли. Все, кто погиб в главной штольне, лежали группами, причем некоторые из них — в специально сделанных боковых нишах, предназначенных для того, чтобы разойтись с вагонетками или укрыться от опасности.

Леверетт догнал их; он задыхался и был весь покрыт угольной пылью, как будто его проволок за собой пони.

— Ничего… все в порядке, — выдохнул он и тяжело опустился на колени.

Блэар и Бэтти снова уткнулись в карту.

— Тела были обгоревшими? — спросил Блэар.

— Нет. Мы не обнаружили ни одного обгоревшего, пока не добрались до конца главной штольни, почти до самого забоя. Тут все лежали так, будто прилегли вздремнуть.

— Но лицами против ветра? Они бежали, перед тем как погибнуть?

— Совершенно верно, — ответил Бэтти с каким-то мрачным удовлетворением. — А ваш приятель кое-что смыслит в шахтах, мистер Леверетт.

— Их задавило? — спросил Леверетт.

— Нет, — сказал Бэтти. — Когда взрывается рудничный газ, то после взрыва образуется газовая смесь. В том числе окись углерода. Самому сильному человеку, с какой бы скоростью он ни бежал, достаточно вдохнуть этой дряни два раза, и он упадет. И если его немедленно не вытащить, он умрет. Мне приходилось видеть, когда двое, даже трое погибали, пытаясь спасти одного.

Земля подпрыгнула у них под ногами, и раздался грохот, прокатившийся волной от одного конца штольни до другого. В темноте застучали падающие камни.

— Пожар! — закричал Леверетт, мгновенно вскочив на ноги.

— Всего-навсего подрывают уголь, мистер Леверетт. Большая разница, просто совсем другое дело. Когда взрывается рудничный газ, это чувствует весь Уиган. Я вам скажу, если такое случится. — Бэтти свернул карту и добавил: — Надеюсь, больше подобных испытаний нас не ждет, мистер Леверетт. Я хочу сказать, что мои люди больше ничего подрывать не будут.

Бэтти двинулся вперед, огонек его лампы снова стал обозначать их путь, останавливаясь, только когда смотритель указывал на очередное место, где в день катастрофы погибли два, три, четыре человека; все они перед смертью бежали, спасаясь от волны смертоносного газа. «По сравнению с другими, — подумал Блэар, — шахту Хэнни нельзя назвать особо опасной. Конечно, она грязная, тесная, неудобная, но штольни в ней не были захламлены, рельсовые пути содержались в порядке, а смотритель Бэтти производил впечатление человека пунктуального и придирчивого. Однако любая шахта есть извращение естественного порядка вещей, угольные же шахты в этом смысле особенно выделяются в худшую сторону, а потому в принципе гораздо опаснее любых других».

Штольня начала уходить вниз. «По-видимому, дальше к югу она будет все больше углубляться, — подумал Блэар. Скорее всего, пласт начинали в свое время разрабатывать с того конца, где он ближе всего подходил к поверхности — севернее Уигана. Не исключено, что еще римские легионеры обогревались и сушили сандалии возле уиганского уголька. С каждым шагом вниз жара становилась все ощутимее. От дыхания шахты начинало пересыхать в горле, кожа покрылась потом, который, смешавшись с угольной пылью, моментально образовал тонкий слой черной жидкой грязи.

Штольня вдруг расширилась, и они очутились в небольшой, размером со склеп, камере. Рельсовый путь делал здесь круг, и один из погонщиков как раз разворачивал тут своего пони; и мальчик и пони казались в темноте странно танцующими привидениями. Едва только пони остановился, из тесной узкой штольни возник человек, весь серебрившийся от угольной пыли и совершенно обнаженный — на нем были только импровизированные наколенники и клоги. Человек прицепил к упряжи пони заполненные вагонетки, очень коротко, едва заметно кивнул Бэтти и снова исчез в штольне, будто призрак, толкая перед собой пустую вагонетку. Мальчик и пони скрылись в противоположном направлении.

— Жарко. — Казалось, все силы Леверетта ушли на то, чтобы произнести одно это слово.

— Хотите чаю, сэр? — Бэтти извлек из сумки оловянную фляжку.

Леверетт отрицательно помотал головой и в измождении опустился на рельсы. «Первое пребывание в шахте всегда оказывается самым трудным независимо от того, насколько хорошо подготовлен человек физически», — подумал Блэар. Сам же он, даже будучи сейчас болен малярией, занимался всего лишь тем, что привык делать всю свою жизнь.

— Простите, что я такой неуклюжий, — проговорил Леверетт.

— Ничего страшного, сэр, — ответил Бэтти. — Шахтеры привыкают к шахте и становятся беспечны. Они отлично знают, что опасной может оказаться даже одна-единственная искра, но все равно катаются в своих клогах по рельсам так, что из-под их подкованной обуви искры снопом брызжут. А иногда они оставляют рабочее место, забираются в боковые штольни и там спят, как мышки в норке.

— Наверное, неплохо так поспать, — заметил Леверетт.

— Иногда, — согласился Бэтти. — Но в день взрыва тут оказался пони. Он задохнулся, упал и загородил лаз из штольни. По ту сторону пони мы обнаружили десять трупов.

— Отравились угарным газом? — спросил Блэар.

— Да. Знаете, в какой-то из лондонских газет я читал, что люди сейчас больше всего боятся оказаться погребенными заживо. В той газете рекламировали гробы со встроенными переговорными трубками и ведущей наружу сигнализацией. Интересно, с чего это вдруг у лондонцев появились подобные страхи? Ну, как вам, лучше? — Бэтти повернулся к Леверетту.

— Готов идти.

— Хорошо.

Они нырнули в ту штольню, в которой незадолго до этого скрылся обнаженный шахтер. По ней тянулся рельсовый путь, однако сечение штольни едва позволяло человеку, согнувшись пополам, протолкнуть вагонетку между выстроившихся галереей деревянных опор крепи. Откуда-то из глубины штольни до них долетел грохочущий звук, как если бы впереди отслоился и рухнул огромный пласт породы.

— Что это? — испуганно спросил Леверетт.

— Кровля рухнула, — ответил Бэтти.

— О Господи, — произнес Леверетт, и Блэар увидел, как он даже немного попятился назад.

— Ничего страшного, мистер Леверетт, это все нормально, — успокоил его Бэтти. — Такова система.

— Система?

— Сейчас сами увидите. Когда порода рушится сама, звук обычно бывает более резкий, смесь грохота камней и треска ломающейся крепи, — пояснил Бэтти. — Потерпите немного, сами увидите и все поймете.

Их лампы высвечивали теперь по сторонам штольни не столько боковые стенки, сколько похожее чем-то на соты нагромождение опор из оставленного угля; их черные колонны создавали впечатление, будто находишься в подземной мечети. Блэар непроизвольно отметил про себя новый, только что возникший и пока едва различимый звук: звонкий, немного искажаемый и усиливаемый каменными нагромождениями звук ударов. Они прошли вслед за Бэтти еще минут десять, и потом вдруг он и Блэар вползли в узкую штольню, на всю длину заполненную похожими на тени фигурами, облаченными лишь в брюки и клоги — а некоторые только в клоги, — покрытыми пылью, блестящими от пота, размахивающими короткими обоюдоострыми кайлами. Тела их в талии были узкими, почти изможденными, как у гончих; грудь, наоборот, широкая и мускулистая, как у битюгов; они блестели в слабом, направленном вверх свете шахтерских ламп и больше всего напоминали механизмы, автоматы, без устали бьющие кайлами по столбам угля, подпиравшим нависавшую сверху черную кровлю. Куски отбитого угля отлетали со звоном, похожим на бой часов. Там, где пласт угля опускался вниз, шахтеры работали, стоя на обернутых тряпьем коленях. Другие нагружали отбитым углем вагонетки или отвозили уже заполненные, упираясь в них спинами. Место работы насыщал туман, образованный смесью идущих от тел испарений и угольной пыли.

Блэар посмотрел на свой компас:

— А вы ведете добычу в обратном направлении?

— Точно, — подтвердил Бэтти.

Шахтеры наступали не на внешнюю, как ожидал Блэар, а на внутреннюю стену западного забоя, продвигаясь по направлению к центральному стволу шахты. Внешней стены вообще не было видно, кровля с той стороны снижалась, но место, где она должна встречаться со стеной, скрывалось в непроглядной тьме.

— Думаю, вы сможете оценить наш метод, мистер Блэар. — Бэтти снова развернул карту. — Это так называемая ланкаширская система. Мы пробиваем через угольный пласт главные штольни, или улицы, они идут до самого конца пласта. Потом пробиваем штольни вспомогательные, меньшего сечения, чтобы соединить между собой главные и обеспечить циркуляцию воздуха. А потом начинаем вести выборку угля, как вы выразились, в обратном направлении, оставляя только небольшое число каменных опор и крепи — лишь столько, чтобы кровля продержалась, пока мы не завершим работы в данном месте. Затем крепь выбивается и кровля обрушивается — именно этот звук мы и слышали по пути сюда, — но к этому моменту мы уже переходим на новое место.

— Здесь и были найдены обгоревшие тела? — спросил Блэар.

— В районе этого забоя, но ярдах в пятнадцати отсюда, вон там. — Бэтти повернулся лицом в сторону завершенной выемки, к свободному пространству, что виднелось за спинами шахтеров. — На том месте мы как раз и работали два месяца назад. Отсюда было взято две тысячи тонн угля. Но заходить в старые выработки запрещено. Таковы правила шахты.

Выстроившись цепочкой, шахтеры непрерывно махали кайлами. Блэар наблюдал это явление во всех шахтах, где ему приходилось бывать, в любой части света: шахтеры всегда работали с таким остервенением, как будто физические усилия были для них своего рода гипнозом, позволяющим им не думать. Наверное, в этой шахте действовал еще и своеобразный психологический эффект того, что они пробивались в сторону центрального ствола, а не от него. Мощная лампа могла бы рассеять мрак, но свет от безопасных ламп был не сильнее, чем от тлеющего уголька, и едва освещал державшего лампу человека. Поэтому совершенно невозможно было определить, как далеко за пределы забоя простирается находящееся позади шахтеров свободное пространство или как высоко расположена кровля — в шести футах или шести дюймах над головой. Блэар поднял камешек и бросил его вбок. Камень исчез в темноте, а звук его падения заглушили удары кайл.

— Далеко отсюда до того края, где кровля еще держится? — спросил он.

— В некоторых местах десять ярдов, в некоторых сто. Кровля может стоять месяц, может год. А может и рухнуть в любую минуту, даже сейчас, пока мы здесь, — ответил Бэтти.

Появился вконец запыхавшийся Леверетт: на последнем участке пути, где штольня была совсем узкой, ему, в его облачении, пришлось особенно трудно. Лоб у него был выпачкан кровью, а под глазами от смеси пота и пыли образовались большие черные подтеки.

— Что может рухнуть в любую минуту? — спросил он.

— Ничего. Леверетт, я горжусь вами даже сильнее, чем если бы вам удалось отыскать пропавшую экспедицию Ливингстона. — Блэар протянул управляющему носовой платок. — Еще несколько минут, и трогаемся назад.

На каждого шахтера, отбивающего уголь кайлом, приходился еще один, нагружавший и отвозивший вагонетку. Рельсовые пути раздваивались примерно через каждые двадцать ярдов, чтобы вагонетки могли разъезжаться. Один из шахтеров, орудуя длинным коловоротом, вгрызался в угольный массив буром, представляющим собой цилиндр с зубцами на конце; все устройство держалось на упоре, один конец которого втыкался в грунт, а другой — в кровлю. Шахтер этот был на целую голову выше всех остальных, кто находился в забое, и легко обращался с буром, хотя тот весил, должно быть, не меньше сорока фунтов. Из просверливаемого отверстия струилась черная пыль. Бур уходил вглубь с такой легкостью, словно шахтер сверлил не уголь, а сыр.

Из-за слабого освещения и потому, что все были одинаково черны от покрывавшей их пыли, Блэар не сразу заметил, что у этого шахтера забинтованы обе ноги. Увидев Блэара, шахтер приостановил работу.

— Что, все еще ищете преподобного Мэйпоула? — спросил Билл Джейксон; это был именно он.

— Никогда не знаешь заранее, где что найдешь, — ответил Блэар.

Его поразило, что после такого боя, свидетелем которого он стал накануне на заднем дворе «Юного принца», Джейксон вообще был в состоянии ходить; однако Блэар тут же вспомнил, что шахтеры бравируют друг перед другом степенью боли, которую они способны переносить. Джейксон, с завязанными сзади волосами, казался статуей работы Микеланджело, только изваянной не из мрамора, а из угля.

— А клоги те же? — поинтересовался Блэар.

— Хотите испытать на себе? — вопросом на вопрос ответил Джейксон[26].

Рядом с Джейксоном возникла маленькая, похожая на гнома фигурка. Блэар признал в ней Смоллбоуна, с которым накануне сидел за одним столом в пивной; только этот Смоллбоун, в отличие от вчерашнего, был словно вырезан из черного дерева. Смоллбоун держал в руках, будто младенца, длинную металлическую коробку. Джейксон отвинтил верхнюю часть коловорота и извлек бур из просверленного шурфа. Смоллбоун достал из коробки длинную соломину, вставил ее в шурф и, крепко зажмурив глаза, дунул. Из шурфа вырвалось облако пыли. Блэару доставляло истинное наслаждение наблюдать за действиями мастера своего дела. После этого Смоллбоун извлек из коробки нечто длиной дюймов десять, завернутое в провощенную бумагу.

— Что?.. — заговорил Леверетт.

— Порох. Смоллбоун сам делает заряды, — не дожидаясь завершения вопроса, ответил Джейксон.

— Он подрывник, — пояснил Бэтти. — Взрывает уголь.

Пробуренный шурф уходил вниз с небольшим наклоном. При помощи деревянной палки Смоллбоун протолкнул завернутый в бумагу заряд как можно дальше в отверстие, затем проткнул его торец острой медной проволочкой и вставил запал — пропитанный селитрой и потому относительно медленно горящий шнур из грубого хлопкового волокна. После чего залепил отверстие глиной, оставив конец шнура — примерно около фута длиной — болтаться снаружи. «Довольно кустарно», — подумал Блэар. Бэтти тем временем поднял над головой лампу, проверяя, не скопился ли под кровлей рудничный газ.

— Похоже, чисто, — проговорил он.

— Взрываем! — проорал Джейксон.

Его предупреждение передали по всей цепочке. Шахтеры собрали инструмент и направились в туннель, что вел к главной штольне, чтобы не попасть под взрыв. Бэтти увел туда же Леверетта и Блэара. За ними пошел и Джейксон со своим буром; Смоллбоун остался возле отверстия с зарядом один.

— Повернитесь спиной, сэр, и откройте рот, — посоветовал Бэтти Леверетту.

Блэар наблюдал за тем, как Смоллбоун медленно провел лампой вначале под кровлей, затем воль стены, чтобы убедиться самому в отсутствии рудничного газа — подобные действия лучше любого письменного экзамена свидетельствовали о наличии у человека ума и здравого смысла. Потом опустился возле свисающего конца шнура на колени и принялся раздувать пламя в своей лампе так, чтобы оно стало выбиваться из-под защитной сетки наружу. Смоллбоун дул все сильнее, пламя становилось ярче, выше, и наконец язычок огня вырвался наружу и лизнул конец запала. Однако лишь с третьей попытки шнур вспыхнул, на конце его появился похожий на бутон оранжевый огонек.

Быстрыми короткими шагами подрывник устремился прочь и присоединился к укрывшимся шахтерам; секунд через пять после этого штольня позади него полыхнула громоподобным грохотом и клубами черной пыли. Взрыв оказался значительно сильнее, чем ожидал Блэар. Шахтеры попадали, словно матросы, под которыми внезапно уплыла палуба, а грохот взрыва эхом разошелся по штольням. Шахтеры, широко раскрыв мгновенно покрасневшие глаза, трясли головами, приходя в себя.

— Двойной заряд заложили, Смоллбоун? — проговорил Бэтти. — Еще раз так сделаете — и можете искать работу в другом месте.

За все время, что они успели пробыть в шахте, эти слова были первым проявлением лицемерия со стороны Бэтти. «Похоже, — подумал Блэар, — смотрителю и самому неудобно, что ему пришлось высказать подобное предупреждение». Все — и владельцы шахты, и ее управленческий персонал — отлично знали, что шахтерам платят за количество выданного на-гора угля, а не за то время, которое они затрачивают под землей на его трудную добычу. Именно по этой причине в шахтах и подрывают пласты, невзирая на опасность воспламенения рудничного газа. Тот взрыв, что произвел Смоллбоун, обрушил немало угля, а кроме того, испещрил трещинами стену забоя. Шахтеры достали табакерки, вдохнули для поднятия тонуса и снова вернулись к работе. Джейксон взвалил на плечо бур и упор и двинулся в глубь штольни бурить новый шурф. Казалось, его провожала аура всеобщего восхищения.

Смоллбоун, явно нимало не огорченный полученным замечанием, потолкался еще немного возле обрушенного взрывом угля, потом, как бы размышляя, обратился к Леверетту:

— Немецкий динамит, только на хлопушки и годен.

— Я его всегда считал мощным, — ответил Леверетт. — Читал о нем в научных журналах.

— Это он на немецких шахтах и для немецкого угля мощный, — возразил Смоллбоун. — А у нас тут уголек английский.

«Ничто не уравнивает людей так, как шахта», — подумал Блэар. Где еще можно было увидеть, чтобы управляющий имением обсуждал бы с совершенно голым шахтером достоинства и недостатки взрывчатки? Тут Блэар обратил внимание, что Бэтти снова начал внимательно рассматривать старую, выработанную часть забоя, где еще клубилась в воздухе поднятая взрывом пыль.

— Мне кажется, мистер Блэар, взрыв произошел тогда ярдах в двадцати от того места, где мы сейчас стоим. Но где именно, не могу сказать. Я уже тысячу раз об этом думал.

— По-вашему, он мог быть вызван подрывом пласта?

— Нет. В этом забое подрывными работами занимается только Смоллбоун. Он и Джейксон, который бурит шурфы, должны были бы в таком случае тоже погибнуть. А они, слава Богу, не только уцелели сами, но и спасли тогда полдюжины человек. Скорее всего, взрыв был вызван искрой. Кто-то сделал какую-нибудь дикую глупость. Какой-то идиот попытался раскурить трубку от своей лампы. Или выронил кайло и открыл лампу, чтобы было больше света и можно было его найти. А в забое оказался рудничный газ. И более чем достаточно. Думаю, было и еще одно отягчающее обстоятельство. Взрыв разрушил кирпичную стенку, которой мы замуровали пустую породу и мелкий уголь. Рудничный газ любит такие заброшенные места. Вообще-то мы проветривали забой, но газ все время сочился из трещин и накапливался, так что после того взрыва пришлось замуровывать это место снова. Иначе невозможно было бы пользоваться лампами и вести спасательные работы.

— Большую стенку пришлось ставить?

— Фута два в высоту, около трех в ширину.

— Покажите.

Взгляд Бэтти уставился куда-то вдаль:

— Нас проверяла тогда шахтная инспекция, проводилось официальное расследование. Дело закончено и закрыто, мистер Блэар. Что вам еще нужно? Я понимаю, что вы смыслите в шахтном деле, но мне не вполне ясно, с чего и почему вы оказались на этой шахте. Что именно вы тут ищете?

— Исчез человек, Бэтти.

— Только не здесь. После пожара мы обнаружили семьдесят шесть ламп и семьдесят шесть тел погибших. Все они были опознаны. Я проверял лично.

— Опознаны все до одного? И все тела находились в таком состоянии, что это было возможно сделать?

— Опознание официально зафиксировано следователем. Всех до одного, мистер Блэар.

— И все оказались из Уигана? Я слышал, что на шахте работают и приезжие из Ирландии.

— Да, было несколько временных рабочих, из числа приезжих.

— И со дня взрыва никто в то место не заглядывал?

— Это запрещено правилами. А кроме того, никто просто и не захочет туда с вами идти.

— Терпеть не могу угольные шахты, — пробормотал себе под нос Блэар. Он поднял лампу, как бы пытаясь рассмотреть что-то через густую пелену все еще кружащейся в воздухе пыли. — Нельзя еще разок взглянуть на карту?

Пока Бэтти рылся в сумке, отыскивая в ней карту, Блэар воспользовался моментом и отступил в темноту.

Черный непроницаемый мрак обступил его со всех сторон, однако первые шаги дались на удивление легко. Но уже через несколько футов высота штольни резко уменьшилась, вынудив Блэара вначале согнуться в три погибели, а потом и просто пробираться дальше на четвереньках, толкая слабо горевшую лампу перед собой. Сзади, откуда он только что ушел, не видны были ни сам Блэар, ни свет его лампы. Вслед ему неслись только свирепые, но тщетные окрики и ругательства Бэтти.

Перед лампой волнами катилась вперед пыль. Над лампой стоял небольшой светящийся нимб, похожий на светлый ореол, что возникает иногда вокруг луны. Теперь все зависело только от самого Блэара: от его сообразительности и от того, что он сумеет увидеть. Блэар подсунул свой компас к самой лампе и пополз в западном направлении.

Один раз он остановился, услышав неторопливое, размеренное, как тиканье часов, потрескивание заброшенной деревянной крепи. Просаживалась кровля, но медленно. Именно поэтому шахтеры предпочитали деревянную крепь металлической: она предупреждала о надвигающейся опасности.

Дважды Блэар был вынужден огибать оставшиеся каменные опоры, а потом заново определяться с направлением своего дальнейшего продвижения. В одном месте ему пришлось проползти на животе, перебираясь через образовавшийся каменный завал, но дальше оказалось свободное пространство, тянущееся вплоть до того места, где находилась граница обрушения кровли, однако воздух в этом пространстве был скверный, и лампа Блэара начала шипеть. Он задом выбрался оттуда и двинулся вдоль линии обрушения к югу. Кровля у него над головой была влажной и поблескивала, как звездное небо. Блэару даже пришла в голову мысль, что в его передвижении под этим «небом» было нечто сродни мореплаванию, только путь приходилось прокладывать по подземной тверди.

Он с трудом обогнул торчавшие снизу плиты песчаника. Меньше всего ему хотелось сейчас свалиться в какую-нибудь пустоту или «карман» и остаться при этом без света.

Вдруг кто-то схватил его за ногу. Попытавшись высвободиться, Блэар услышал позади себя голос Бэтти:

— А вы шахтер, мистер Блэар.

— Был когда-то.

Блэар остановился и дал возможность Бэтти расположиться рядом. У смотрителя работ тоже имелась при себе лампа, однако единственное, на что хватало ее света, были сверкающие глаза Бэтти.

— Мне сказали, что придет человек от епископа. Хочет посмотреть шахту. Ну что ж, пожалуйста. Время от времени сюда заглядывают члены совета директоров. Но они обычно поворачивают назад, не углубившись в штольню и на сотню ярдов. Говорят: большое спасибо, хватит. Мы не так одеты, и нас ждут прочие заботы. А вы — совсем другое дело.

— Значит, я нарушил все правила? — поинтересовался Блэар.

— Больше вас в эту шахту никогда в жизни не пустят.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Бэтти помолчал немного, потом приподнялся на локтях и сделал движение вперед.

— Черт бы все это побрал, — проворчал он. — Двигайте за мной.

Для человека внушительной комплекции Бэтти с легкостью угря огибал завалы или скользил через них, проползал стороной мимо торчащих камней и опасных пустот. Блэар напрягал все силы, чтобы не отставать и постоянно видеть перед собой металлические подковы клогов Бэтти. Но вот наконец продвижение Бэтти замедлилось, потом стало каким-то неуверенным.

— По-моему, здесь. Хотя тут все постоянно меняется. Я не могу…

Бэтти замолчал и остановился. Блэар подполз ближе и поставил свою лампу рядом с лампой Бэтти. В их сдвоенном свете он увидел отверстие — высотой примерно в ярд — между кровлей и рухнувшей породой, заложенное такими же каштанового цвета кирпичами, из каких построены все дома в Уигане. В общей сложности тут насчитывалось кирпичей сорок. Заделка была выполнена небрежно — а, может быть, правильнее сказать, в большой спешке.

— Вам не приходилось делать кирпичную замуровку сразу же после взрыва, мистер Блэар? — спросил Бэтти. — Никогда не знаешь, что тебя подстерегает по ту сторону стенки. Там может быть и рудничный газ, и угарный, и оба они вместе. Поэтому кладку ведут всегда по очереди. Делаешь вдох, задерживаешь дыхание, кладешь один кирпич, выскакиваешь оттуда, выдыхаешь. Следующий кирпич точно так же кладет кто-то другой. Тут этим занимались Джейксон и Смоллбоун. Каждый был обвязан вокруг пояса веревкой.

— В этом месте и произошел тот взрыв?

— Насколько мы поняли, где-то тут рядом. — Бэтти вытянул шею, силясь получше разглядеть нависавшую кровлю. — Должна скоро рухнуть. Надеюсь только, что не пока я здесь.

На каждом из кирпичей виднелись, подобно водяному знаку, оттиснутые слова: «Кирпичный завод Хэнни». Блэар уловил слабый болотный запах рудничного газа. Лампы вдруг вспыхнули ярче, и Блэар увидел, что слой раствора, скреплявший верхние кирпичи, весь растрескался — то ли от устроенного Смоллбоуном взрыва, то ли еще раньше. Глаза Бэтти широко раскрылись, лицо заблестело от пота.

Пламя в лампах заметно вытянулось и стало голубым. Сами фитили уже погасли, но внутрь предохранительной металлической сетки попало уже достаточно газа, и теперь он горел там, внутри, готовый в любой момент вспыхнуть и взорваться. В мозгу Блэара мгновенно пронеслись три мысли. Попытаться задуть лампы нельзя: пламя при этом обязательно вырвалось бы за пределы предохранительной сетки и от него вспыхнул бы рудничный газ вокруг. Просто сидеть и ждать было бессмысленно: пламя постепенно накаляло проволочную сетку, и она уже начинала светиться неровным оранжевым светом, как целая связка горящих бикфордовых шнуров. А третья мысль Блэара была: «Я и только я сам сделал все, приложил массу усилий, чтобы угробить себя».

Но поскольку пока еще он оставался жив, Блэар вспомнил, что метан легче воздуха. Он принялся быстро разгребать камни, породу и пыль у самого основания кирпичной стенки и довольно быстро углубился примерно на фут. Потом взял лампу за нижнюю часть и, стараясь держать ее так, чтобы пламя не вырвалось за пределы сетки, медленно опустил ее в открытое углубление, поставив по возможности вертикально, без наклона. Пока он все это проделывал, у него даже обгорели волосы на кисти руки. Бэтти все понял. С не меньшей осторожностью он проделал то же самое со своей лампой, и теперь обе они стояли рядышком в тесном углублении — два ярких голубых острия, увенчанные красными проволочными сетками.

Примерно с минуту оба язычка продолжали гореть как и прежде, потом задрожали и стали уменьшаться, причем снизу вверх, а не наоборот. Проволочные сетки тоже начали тускнеть: из ярко-красных они стали вначале золотистыми, а затем серыми. Первое пламя поглотило себя, как будто задохнувшись в клубе собственных копоти и дыма. Второе захлебнулось секундой позже, оставив Блэара и Бэтти в кромешной тьме.

— Ни одному джентльмену подобное и в голову бы не пришло, — проговорил Бэтти.

Только тут Блэар услышал, что Леверетт отчаянно выкрикивает его имя: он и думать забыл об управляющем. Шахтеры тоже окликали их. Блэар и Бэтти, не чувствуя собственных одеревеневших тел и будто плывя по черному мелководью, поползли на звуки их голосов.

Глава шестая

«Хэнни-холл» был едва различим за зелеными ветвями. Между торчащими корнями деревьев росли целые поляны фиалок. Их цвет показался Блэару насыщенным, как у полированных драгоценных камней, — у него всегда так менялось восприятие цвета после каждого спуска в шахту. У большинства шахтеров тоже возникали подобные ощущения, и иногда Блэару казалось даже благословением, что шахтеры спускаются в забой и поднимаются оттуда затемно, не испытывая дополнительных чувственных мук, вызванных обостренным ощущением и пониманием того, сколь же многого они, оказывается, лишены.

Блэар прошел неширокой, обрамленной тиссами аллеей, обогнул заросший лилиями пруд и вышел к оранжерее — павильону из стекла и железа, выстроенному в восточном стиле. Сделав лишь шаг, чтобы переступить порог, Блэар мгновенно оставил за дверью холодную Англию и оказался во влажном, душном мире пальм, манговых и хлебных деревьев. Цвели розовые гибискусы. С заросших мхом деревьев свешивались крапчатые орхидеи. Узкая дорожка, благоухающая цветами жасмина и апельсина, вела к садовому столику, за которым восседал епископ Хэнни; перед ним лежали газеты и стояла чашка кофе по-турецки. Одетый в легкую полотняную рубашку, Хэнни напоминал наместника, наслаждающегося прелестями колониального бытия. Вокруг него негромко и неназойливо кипела жизнь: садовники постукивали по горшкам, стараясь по звуку определить, не пересыхают ли корни папоротника, работники поливали растения из длинных, как ружья, опрыскивателей. Финиковые пальмы простерли над головой епископа широкие, как опахала, листья.

— Не хватает только летучих мышей, что живут в тропических садах, — заметил Блэар.

Хэнни посмотрел на Блэара долгим изучающим взглядом:

— Леверетт говорит, что вы с ним спускались в шахту. Он вернулся оттуда в таком виде, будто побывал в катастрофе. Я разрешил вам посетить шахту, а не устраивать в ней розыск. Чем, черт возьми, вы там занимались?

— Тем, для чего вы меня наняли.

— Я просил вас найти Джона Мэйпоула.

— Именно этим я и занимался.

— В шахте?

— Неужто вам не приходила в голову такая возможность? — спросил Блэар. — По странному стечению обстоятельств викарий исчезает в тот самый день, когда на вашей шахте погибают семьдесят шесть человек, и, на ваш взгляд, эти два события никак не связаны друг с другом? Тогда зачем же для розысков пропавшего вы нанимаете горного инженера? По-моему, вы совершенно ясно дали мне понять, откуда я должен начинать поиски: вот я туда и отправился.

На достаточном удалении от них мальчик опрыскивал банановую пальму. В пелене воды образовалась радуга; казалось, каждая капелька искрится, сверкает и переливается всеми мыслимыми цветами и оттенками.

— И что же, удалось вам найти Мэйпоула? — спросил Хэнни.

— Нет.

— Значит, Мэйпоул никогда не спускался в шахту?

— Этого я не могу утверждать. Бэтти, ваш смотритель работ, — хороший специалист, но он не в состоянии лично проверять каждого, кто спускается в клети вниз перед началом смены. К тому же лица всех этих людей постоянно черны.

— Все, кто там работает, выросли вместе. Они и в темноте друг друга узнают.

— Но там есть и временные рабочие, не местные, которых нанимают только на день, никто даже имен их не знает. Приезжие из Уэльса, Ирландии, откуда угодно. Они добираются до Уигана, находят где-нибудь койку и приглашаются искать работу. Мэйпоул ведь проповедовал им наверху, не спускаясь в шахту, верно?

— Он был истинный фанатик, — ответил Хэнни. — Хуже любого методиста.

— Ну так почему не предположить, что он мог отправиться проповедовать и под землю? Вернувшись из шахты, я в который раз перечитал, что писали тогда газеты. Двенадцать погибших были из числа рабочих, нанимаемых на один день. Еще десять тел очень сильно обгорели. Возможно, среди них был и Мэйпоул, но без эксгумации тел установить это невозможно.

— Блэар! Люди в Уигане не ждут от жизни ничего, кроме достойных похорон. Шахтеры экономят на всем, лишь бы, когда они умрут, их повезли на приличном катафалке, запряженном черными лошадьми под черными попонами. А вы хотите, чтобы епископ занялся откапыванием тех, кто совсем недавно ушел в мир иной?!

— Если Мэйпоул действительно лежит в одной из этих могил, то чем скорее мы откопаем его, тем лучше.

— Чудесная перспектива! Последний бунт случился в Уигане двадцать лет назад. Шахтеры тогда разграбили весь город, а полицейские укрылись в местной тюрьме, заперлись там и сидели, пока не подоспели отряды ополчения. И все это, замечу вам, случилось из-за такой чепухи, как размер зарплаты, а вовсе не по причине осквернения могил.

— А может быть…

— Может быть, что?

— Может быть, Мэйпоул просто удрал и сейчас с удовольствием транжирит ваш Библейский фонд где-нибудь в Нью-Йорке или в Новом Южном Уэльсе. В таком случае я его никогда не отыщу. Но сейчас вы по крайней мере одно знаете точно: в вашей шахте его нет. Именно это, насколько я понимаю, вы и хотели выяснить. Вам не хотелось снова начинать расследование взрыва на шахте, но тем более не хотелось, чтобы кто-нибудь наткнулся под землей на труп викария. Вот вы и нацелили меня на то, чтобы я выяснил, там он или нет, и добились этого весьма просто — приказали бедняге Леверетту утаить от меня информацию, на которую я наверняка легко выйду сам. Были уверены: стоит только мне узнать, что в тот же день был взрыв и погибли семьдесят шесть человек, я сам приду к нужным вам умозаключениям.

Хэнни внимательно слушал, лицо его ничего не выражало. «Нет, — подумал Блэар, — на наместника он сейчас не похож, на епископа тем более». Хэнни выглядел гораздо сильнее и влиятельнее любого епископа или наместника — как собственник, настоящий собственник в своих владениях. Услыхав едва различимый глухой звук, Хэнни глянул вниз, на лежавшую перед ним газету: туда упала и растеклась капелька воды. Хэнни перевел взгляд на окна: стекла были матовыми от осевшей на них влаги.

— Очень влажно. Быть может, и правда завести тут летучих мышей?

— Или тапира, он бы рыхлил цветочные горшки, — предложил Блэар.

— Да. Согласись вы остаться, нам могло бы тут быть очень нескучно. У вас нет желания задержаться в Уигане, выяснить историю своей семьи?

— Ну уж нет, спасибо.

— Насколько я помню из наших разговоров у костра, отца своего вы не знали, а мать умерла, когда вы были еще ребенком. Блэар — это ведь не здешняя фамилия, в Уигане таких нет, верно?

— Одного американца. Он меня вырастил, вот я и взял его имя. А какая фамилия была у матери, понятия не имею.

— Что делает ваш случай особенно интересным. Вы ничего не знаете о себе и своем происхождении. В этом смысле вы — чистая доска. Мне иногда кажется, что именно по этой причине вы так одержимы картографией: вас постоянно тянет хотя бы знать, где вы находитесь. Возможно, результаты проделанных вами пока что изысканий интересны вам самому, но каково бедной Шарлотте? Ей потребуются доказательства, а не одни только ваши умозаключения.

— Я сделал все, что может сделать горный инженер. И теперь хочу, чтобы мне заплатили и чтобы я мог вернуться в Африку. Мы ведь так с вами договаривались.

— Мы договаривались, Блэар, что вы проведете тщательный розыск, и не только под землей, но и на поверхности. На мой взгляд, начали вы исключительно удачно. Было бы совсем хорошо, если бы вам еще удалось найти что-то определенное.

— Вы согласны вскрыть могилы?

— Упаси Боже, нет конечно! Я не гробокопатель и не вурдалак. Продолжайте расследование. Потихоньку, без шума. Утешьте Шарлотту. Поговорите с Чаббом. Когда я сочту вашу работу законченной, я дам вам знать.

Выходя от епископа, Блэар снова обратил внимание на яркий ковер фиалок. На этот раз он разглядел, что даже стволы берез были черны от угольной копоти. Черными, как шахтеры, были и сидевшие на коре мотыльки.

Из имения «Хэнни-холл» Блэар направился прямо в Уиган, на улочку возле Скольз-бридж, в дом, где жил прежде Джон Мэйпоул. В Сьерра-Леоне он знавал многих торговцев-португальцев — нет на свете худших людей, чем эти торговцы, — у которых на домашних и кабинетных алтарях стояли гипсовые фигурки святых. Эти люди торговали спиртным, оружием, иногда подторговывали рабами, однако полагали себя сродни святым, которые, как известно, прежде чем прозреть, зачастую сами вели весьма неправедный, аморальный, коррумпированный образ жизни. В конце концов, среди святых тоже встречались бывшие убийцы, проститутки, рабы и рабовладельцы. Гипсовые статуэтки служили напоминанием, что никто не совершенен, но никого и нельзя считать заведомо и безнадежно неисправимым.

Портрет Христа, однако, не фигурка, а совсем иное дело. И правда, кто бы осмелился претендовать на то, чтобы сравниться в чем-либо с самим Христом? Однако же Мэйпоул ежедневно вставал с постели под неотрывным и строгим взором портрета Сына Божия. За изображенным на картине окном Мэйпоул ежедневно видел не пейзажи Уигана, а оливковые ветви и шипы терновника; древесные стружки, рассыпанные на портрете вокруг ног Спасителя, были выписаны с тщательностью и достоверностью, способными оставить позади любую фотографию. Сам Спаситель походил не столько на еврея-плотника, сколько на голубоглазого, живущего вечно впроголодь лондонского клерка; его строгий и пристальный взгляд, однако, заполнял комнату Мэйпоула ожиданиями чего-то невозможно чистого, прозрачного, ясного.

Блэар заново осмотрел комнату, сделав это в той же последовательности, как и в предыдущий раз, при Леверетте. Шкаф, в котором висели два костюма. Плита, комод, умывальник. Библия и книги. Нехитрое имущество правоверного викария. На этот раз, однако, Блэар осматривал комнату с убийственной решимостью. Ничто не могло укрепить его в собственном цинизме сильнее, чем только что состоявшийся визит к епископу.

Начиная расследование, Блэар молчаливо согласился с тем, что Мэйпрул обладал кристально чистой репутацией. Но в реальной жизни таких людей попросту не существует: у каждого есть какие-то свои тайны. Святой Франциск наверняка время от времени позволял себе скушать воробышка. И святой Иеремия, когда сидел отшельником в своей пещере, тоже, вероятнее всего, убивал время при помощи каких-нибудь собственных пороков или слабостей.

Блэар снова перебрал стоявшие на полке книги. «Перечитывая Библию», «Поэты итальянского средневековья», «Практичный христианин», «Христос как атлет», «Проповедь Библии в Африке» — все это звучало очень заумно и было, с точки зрения Блэара, сущей чепухой. Он внимательно осмотрел и даже прощупал содержимое всех ящиков в комоде — и заднюю их часть, и даже пространство внизу под ящиками. Вытряхнул все из того ящика, где хранились тарелка, нож, вилка, деревянная и оловянная ложки. Открыл топку печи и пошуровал внутри. Перерыл постель, заглянул под нее. Приподнял край лежащего на полу линолеума. Перевернул картину тыльной стороной к себе и поковырял раму перочинным ножом. В конце концов неосмотренными остались только внутренности кирпичных стен.

Блэар и самого себя считал таким же, как все, не делая для себя исключений. Интересно, что бы обнаружил тот, кто попытался бы составить себе представление о его, Блэара, внутреннем мире? У него не было своего родного очага — только некая точка в пространстве, в которой он в тот или иной момент находился. Нельзя сказать, чтобы душа его была совершенно пуста; но ее английская и американская части представлялись нежилой комнатой в сравнении с богатством того опыта, что он получил в Африке. Английские шахтеры с трудом передвигались в тесных штольнях шахт; черные же горняки, работающие на золотых шахтах Бразилии, пели в такт ударам своих молотов.

Климат Африки действовал на Блэара подобно гипнозу. И у сухого сезона, и у сезона дождей, у каждого был свой ритм — засилье насекомых в одном случае, непрерывных ливней в другом, — который целиком и полностью подчинял себе всю его жизнь. Положение белого человека среди ашанти заставляло Блэара постоянно поддерживать себя в достаточно жесткой форме: местные жители вначале испытывали его, потом признали и приняли, но так никогда и не впустили до конца в свою среду, всегда держали от себя на некотором расстоянии.

Кажущаяся простота того, чем он занимался — составление карт рек, сбор и осмотр образцов местных горных пород, — помогала ему скрывать от ашанти подлинные цели и предназначение его деятельности. Судя по всему, именно эта ложь — равно как и понимание того, что настоящая угроза исходит не от миссионеров, — побудили его начать помогать ашанти. Действительную угрозу являли собой результаты его исследований, которые вели к появлению в этих краях золотодобычи, к прокладке речных и железнодорожных путей, ко всему тому, что должно было неизбежно изменить жизнь ашанти гораздо сильнее, нежели любая Библия.

Англия — страна кирпича. Осветленного кирпича эпохи Тюдоров, красного времен королевы Елизаветы, рыжего времен короля Георга, кобальтового кирпича, идущего на здания железнодорожных вокзалов и станций, и кирпича черного, из которого построены многие жилые дома Уигана. Стены в комнате Мэйпоула не имели обоев, даже не были оштукатурены, являя взору пятнистость кирпичей и неровности поверхности. Проследить за непрерывностью швов между кирпичами не составляло труда, но, чтобы проверить вручную, крепко ли сидит в стене каждый кирпич, могло не хватить всего оставшегося дня и даже ночи.

Блэар вспомнил, как садовники в теплице у Хэнни простукивали цветочные горшки. Он взял деревянную ложку Мэйпоула и принялся простукивать ею кирпичи — ряд за рядом, стену за стеной. Добротно сделанные, они издавали ясный и четкий звук, те же, раствор для которых был перемешан плохо, звучали глухо, а иногда и вообще почти «молчали». И хотя кирпичи, которые можно было вынуть из стены, попадались довольно часто, за ними не скрывалось никаких тайников.

Блэар добрался до последней стены. Там ему пришлось предварительно снять картину и положить ее на постель. Кирпич, находившийся сразу же под гвоздем, ответил на стук очень глухо. Блэар отложил ложку и, зацепив кирпич за углы, вытащил его.

За ним оказалась пустота — сейф бедняка.

Там не было ни монет, ни банкнот, ни драгоценностей, ни каких-либо дорогих фамильных вещей — ничего, кроме записной книжки в кожаном переплете с застежкой. Блэар открыл застежку и заглянул на первую страницу, на которой простым и четким почерком было написано: «Собственность преподобного Джона Мэйпоула, доктора богословия. Нашедшего просят возвратить в приходскую церковь города Уигана, Ланкашир».

Блэар полистал страницы. Записи были датированы периодом с июня предшествовавшего года до января года текущего и практически повторялись еженедельно. По понедельникам — утренняя служба, посещение на дому больных и нуждающихся прихожан, вечерняя служба; по вторникам — утренняя служба, школа изучения Библии для молодежи, вечерняя служба, собрание лиги сторонников умеренности; по средам — утренняя служба, послеобеденная служба в «Доме для женщин»; по четвергам — утренняя служба, библейские классы в школе для бедных и беспризорных, вечерняя месса, собрание общества развития рабочего класса; по пятницам — утренняя служба, посещение больных, молитва для рабочих по месту работы, вечерняя служба; по субботам — утренняя служба, крещения и отпевания, молитва для шахтеров, регби, вечер для рабочих; по воскресеньям — причастие, библейская школа, чай для пенсионеров, ужин с Ш.

Да, плотских, мирских удовольствий на той неделе викарию выпало маловато, подумал Блэар. Наивысшим из них был «ужин с Ш.», что Блэар расшифровал как «ужин с Шарлоттой Хэнни».

На полях каждой страницы стояли загадочные пометки типа «ЧМС-1п», «Хл-2п», «Вч-2п». Но поскольку Блэару самому довелось в жизни существовать почти на грани голода, разобраться в этих знаках для него не составило труда. Чай с молоком и сахаром — одно пенни, хлеб — два, ветчина — тоже два пенни. Совершая свои благие дела и будучи при этом помолвлен с одной из богатейших женщин Англии, преподобный Джон Мэйпоул тем не менее жил почти что на одних только хлебе и воде.

Мэйпоул использовал и еще один прием бедняка: ради экономии места в записной книжке писал и по горизонтали, и по вертикали, заполняя каждую страницу плотной вязью слов, что делало процесс чтения чем-то похожим на вытягивание из рукава фокусника все новых и новых головоломок. Блэар терпеливо выдергивал из словесного лабиринта строгие самоувещевания вроде «Пустые мысли», «Суета сует», «С чем я не согласен» — проявления того холодного духа, которым истинно правоверный викарий и должен был время от времени обдавать себя.

В первую неделю декабря, однако, картина изменилась.

«Среда. Ш. больна и прикована к постели, поэтому вместо «Дома» отслужил на шахте, прочел краткую проповедь на тему «Христос-труженик». Мои подозрения подтвердились.

Четв. Служба. Школа для бедных. Общество развития. Вечерняя служба. На собрании Оливер («Надо полагать, Леверетт», — подумал Блэар) спросил, хорошо ли я себя чувствую. Я соврал. Трудно сохранять сосредоточенность. Пребываю в растерянных чувствах, не могу избавиться от постоянного ощущения стыда.

Воскр. После утренней службы поговорил с ней напрямую. Она полностью отрицала какую-либо вину. Обвиняла меня в двуличии! Продолжил дела дня: признаться кому-либо не могу, уж определенно не Чаббу. Провел день как в аду».

Мэйпоул ничего не написал о том, что именно произошло во время проповеди на шахте и с кем из женщин он поговорил в воскресенье напрямую. Однако запись в дневнике, относящаяся к 23 декабря, проливала на это достаточный свет:

«Субб. Служба. Кое в чем она безусловно права. Нельзя вести себя с людьми так, словно ты римлянин или фарисей.

Воскр. Чабб болен и потому разрешил прочесть утреннюю проповедь мне; по-моему, это была лучшая проповедь в моей жизни. Относительно Иова — в Книге его 30.28,30 сказано: «Я хожу почернелый, но не от солнца… Моя кожа почернела на мне, и кости мои обгорели от жара». Прямо как о шахтерах в забое. Она была права.

Рождество! Младенец-Спаситель, снежный день, звездная ночь. С утра простодушная пантомима для детей шахтеров, потом полуночная служба. В такой великий день даже Чабб не способен рассуждать о смерти. Чувствую себя так, будто родился заново, по крайней мере духовно. Душа в смятении, но созидательном.

Субб. Служба. Регби; играли с Хэйдоком, под снегом и в грязи. Билл, как всегда, великолепен. После игры ко мне пристал один из так называемых «спортсменов», некто Силкок, с которым я познакомился раньше, на одном из матчей; он всегда крутится где-нибудь поближе к команде. Из того, что я, будучи священником, тем не менее люблю напряжение и пот честной игры, он, похоже, заключил, что меня могут интересовать и более низменные развлечения, и предложил познакомить меня с теми, кто — по его мнению — мог бы представить для меня соответствующий интерес. Я в ответ предложил познакомить его с полицией, и он ушел, потрясая кулаком и грозя отрезать мне голову «прямо по собачьему ошейнику»[27].

Понед. Служба. Посещение прихожан. Новогодний праздник — и в такой день Чабб делает мне предупреждение, заявляя, будто я опускаюсь в «вертеп скверны». Но ведь этот «вертеп» — весь преисполненный отчаяния род людской!

Четв. Служба. Школа для бедных. Практикуюсь в заброшенной шахте. Нахожусь в ней каждый раз не больше часа, но успеваю пережить за это время такие страдания и муки, каких не испытывал в жизни, и едва способен потом вести вечернюю службу.

Пятн. Чабб в ярости из-за «нарушения субординации» — то есть из-за того, что я съездил в Лондон и выступил там перед парламентским комитетом, в котором группка заговорщиков-реформаторов и профсоюз шахтеров пытаются «спасти» женщин от работы на шахтах. Если бы подобное «спасение» им удалось, у женщин не осталось бы иного выбора, кроме как идти наниматься на фабрики или становиться проститутками. Эрншоу превратился теперь в энергичного парламентария; я знал его еще по Оксфорду. К сожалению, его заинтересованность в этом деле не подкрепляется должным сочувствием к женщинам.

Воскр. Чабб сражен очередным приступом крупа и предоставил читать проповедь мне. В выборе темы я решил положиться на Библию. Открыв ее наугад, я попал на Исаию, 45.3 и в итоге говорил на боговдохновенную тему: «и отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства, дабы ты познал, что Я Господь, называющий тебя по имени, Бог Израилев».

Записи, сделанные в последующие дни, оказались намеренно затуманены и так невообразимо переплетены, что походили скорее на тайнопись, нежели на обычный дневник; прочесть их было практически невозможно. Перевернув страницу, Блэар окунулся в период, непосредственно предшествовавший тем событиям, что вызвали потребность в проводимом им расследовании: неделю, начинавшуюся с 15 января, — последнюю, на протяжении которой Мэйпоула еще видели в Уигане.

«Понед. Песнь Соломона гласит удивительно точно:

Дщери Иерусалимские! черна я, но красива,

как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы.

Не смотрите на меня, что я смугла,

ибо солнце опалило меня.

Царица Савская подвергла Соломона испытаниям, он ответил на все ее вопросы, и она одарила его золотом, пряностями и драгоценными камнями. Она была африканкой: а у Соломона были, конечно, черные наложницы.

Вторн. «От плода уст своих человек насыщается добром, и воздаяние человеку — по делам рук его», — говорит Соломон. Почему же тогда преподобный Чабб обрушивает все проклятия ада на тех шахтеров, которые утоляют свою жажду пивом?

Одно время я и сам был таким же, как Чабб. Восхищался ученостью, целеустремленно готовил себя ко встрече с тем лучшим миром, что должен когда-то настать. Но Уиган изменил мои представления. Теперь я считаю, что самое главное и первостепенное — это тепло семейного очага, дружба, надежда и свет в конце туннеля. Все остальное суета сует!

Здесь у нас сосуществуют рядом два мира. Залитый светом мир домов со слугами и каретами, с походами по магазинам в поисках модных шляпок, перчаток для детей, мир пожизненной ренты и загородных пикников. И рядом с ним — другой мир, возглавляемый племенем тех, кто занимается тяжким трудом под землей или же в шахтных дворах, где воздух настолько насыщен паром и сажей, что любое время дня кажется там сумерками. В обстановке смертельной опасности для жизни и с невероятным перенапряжением физических сил этот второй мир добывает богатство, благополучие, покой и свободу для первого. Обитателям первого мира, однако, мир второй остается в самом прямом смысле слова невидим, если не считать ежедневного шествия черных и изможденных мужчин и женщин, возвращающихся через весь Уиган в кварталы Скольза. (В этом месте почерк снова стал почти нечитаемым.) Но как попасть в этот второй мир, как в него проникнуть? Вот где ключ ко всему остальному.

У кичливого адвоката есть свой дом, свои приемная и гостиная. Шахтер же, говоря словами псалма, «был сотворен втайне и чудным образом спущен трудиться в самые глубины земные». Благородные леди домогаются признания своей красоты от собственных служанок. А простая шахтерка обращает очи к Богу и поет: «Хвала Тебе, Боже, за то, что сотворил меня столь дивной, что красота моя поражает, как чудо, и вызывает благоговение перед Творцом ее!» Какой чудный, неизвестный псалом: мой самый любимый.

Среда. Посетил Мэри Джейксон, вдову. «Дом для женщин». Обязанности викария вдруг показались мне мелкими и не сопряженными ни с какими опасностями. Чувствую себя так, будто я покидаю мир удобных и благополучных судеб и перемещаюсь в другой, более реальный мир. Завтра меня ждет величайшее приключение».

Все последующие страницы дневника остались чистыми. Под обложкой, с внутренней стороны Блэар обнаружил фотографию размером с игральную карту. На ней была изображена молодая женщина во фланелевой, сложенной по-цыгански углом шали, скрывавшей половину ее театрально перепачканного лица. Одета она была в грубые мужские брюки и такую же рубаху. Юбка ее была закатана вверх и прихвачена нитками у пояса, обе руки лежали на черенке лопаты. Позади нее виднелся грубо намалеванный ландшафт: холмы и бродящие по ним стада овец. На оборотной стороне снимка было напечатано: «Фотостудия Хотема. Милгейт, Уиган».

Вспышка магния отлично высветила открытый и смелый взгляд женщины. Более того, бесформенная одежда даже подчеркивала стройность и гибкость ее тела, а плотная шаль только оттеняла четкие очертания лица. И хотя само лицо женщины было наполовину скрыто и ни фотограф, ни Мэйпоул не написали, кто изображен на снимке, Блэар сразу же узнал ту, что так пристально и прямо смотрела в объектив камеры. Это была никакая не царица Савская, но Роза Мулине. ^p

Глава седьмая

Роза и ее подружка Фло как раз выходили из дома; и хотя девушкам не удалось окончательно смыть следы угля с лиц, они тем не менее сменили шали на вельветовые шляпки. Фло остановилась в дверях, загораживая дорогу Блэару, но взгляд ее при этом поверх плеча Блэара устремлялся на улицу, в направлении киоска торговца сладостями, и в нем сквозило нетерпение.

— Вот и наш исследователь Африки, — проговорила Роза.

— Я его прошлым вечером приняла за фотографа, — сказала Фло.

— Можно мне пойти с вами? — спросил Блэар. — Угощу по дороге.

Женщины быстро обменялись взглядами, потом Роза с холодной интонацией королевы, внезапно меняющей свои планы, проговорила:

— Ступай пока одна, Фло. Я на минутку задержусь, поговорю с мистером Блэаром, а потом найду тебя.

— Стоит ли?

— Иди. — Роза подтолкнула ее в спину.

— Смотри не задерживайся. — Побалансировав поочередно на одной и другой ноге, Фло потерла клоги о внутреннюю сторону штанин, чтобы обувь заблестела; она успела переодеться в выходные клоги, обитые блестящими медными гвоздями. Шляпку ее украшал веселенький шелковый букетик герани. Блэар отступил, давая ей пройти; тяжело шагая, она протопала мимо него на улицу, вызвав у Блэара мгновенную ассоциацию со шлепающимся в воду разодетым бегемотом.

Роза впустила Блэара в дом и быстро закрыла за ним дверь. В передней комнате было темно, только в камине тусклыми оранжевыми всполохами мерцали тлеющие угли.

— Что, боитесь, Билл Джейксон может увидеть нас вместе? — спросил Блэар.

— Вам надо бояться, а не мне, — ответила Роза.

Слова она произносила с отчетливо выраженным ланкаширским акцентом, однако при желании, бесспорно, могла обходиться без всякого диалекта, поскольку в речи ее отсутствовали свойственные ланкаширцам устаревшие глагольные формы и окончания. Значит, она получила хоть какое-то образование. В домах рабочих по большей части из книг была только Библия. В ее же скромной гостиной стояли на полках книги, причем, судя по виду, их явно читали. Угли в камине негромко потрескивали. Несмотря на исходившее от них тепло, Блэара била дрожь.

— Ну и вид у вас сегодня, — заметила Роза.

— День тяжелый выдался, — отозвался Блэар.

Роза сняла шляпку и повесила ее на вешалку. Вырвавшись на свободу, волосы ее рассыпались мощной, типично кельтской гривой. Въевшаяся угольная пыль придавала ее лицу едва заметный блеск, на фоне которого, как от экстравагантной косметики, глаза казались еще огромнее, чем были на самом деле. Не произнеся больше ни слова, она повернулась и направилась в кухню, ту самую, где Блэар впервые увидел ее два дня тому назад.

— Мне подождать или идти с вами? — спросил он ей вслед.

— В гостиных с друзьями рассиживают, — не оборачиваясь, бросила Роза.

Блэар в нерешительности остановился на пороге кухни. На плите грелся чайник; в шахтерских домах было принято постоянно держать наготове горячий, крепко заваренный чай. Роза зажгла керосиновую лампу и уменьшила пламя до минимума.

— А я кто? — спросил он.

— Хороший вопрос. Соглядатай? Полицейский? Американский кузен преподобного Мэйпоула? Тот человек, из газеты, утверждает, что узнал в вас исследователя Африки. — Она налила в чашку чай, добавила немного джина и поставила чашку на стол. — Итак, мистер Блэар, кто же вы действительно такой?

Роза сделала настолько слабый огонек, что лампа начала коптить, и кухня постепенно наполнялась запахом перегревшегося стекла и гари. Роза не сводила с Блэара взгляда, словно пытаясь понять, о чем он думает; наверное, она привыкла угадывать так мысли обитателей своего маленького мирка. По всей вероятности, она была в этом мирке самым соблазнительным из всех населяющих его созданий, и это мешало сейчас Блэару и приводило его в замешательство, поскольку придавало Розе уверенность в себе.

Блэар высыпал в чашку порошок хинина.

— Это лекарство. Не бойтесь, я не заразный. Верно говорят: нельзя спать в тропических болотах. Я тому лишнее подтверждение.

— Джордж Бэтти сказал, что вы шахтер. Или, возможно, из шахтной инспекции.

Блэар осушил чашку; лихорадка била его так, словно по нему пропускали электрический ток. Он, однако, был совершенно не расположен позволять Розе задавать ему вопросы.

— Вы мне в тот раз говорили, что преподобный Мэйпоул общался со всеми шахтерками, верно?

Роза пожала плечами, и жест этот подчеркнул: надетая на ней фланелевая кофточка настолько одеревенела от въевшейся сажи, что стала твердой, будто раковина улитки.

— Преподобный Мэйпоул был страстным проповедником, — ответила она. — На него можно было нарваться в любое время, и он тут же готов был начать читать проповедь. И постоянно крутился на шахтном дворе. Мужчины даже не хотели иногда подниматься и предпочитали подзадержаться внизу из опасения нарваться на лекцию о том, что труд — святое дело. И так бывало не только на шахте Хэнни, но и на других шахтах.

— Меня интересуют не мужчины, а шахтерки.

— Он читал свои проповеди и шахтеркам, и девушкам с фабрики, и барменшам, и продавщицам. Фанатик. Но вы ведь сами знаете своего двоюродного брата, верно? Он вам так дорог, что ради него вы даже сюда примчались из Африки.

— Вообще-то я из калифорнийской линии нашей семьи.

— Говорят, будто вы из местных, родились в Уигане. У вас, должно быть, все время уходит на визиты к родственникам, обходы мест детских игр?

— Нет. Пока не успел.

— А мать ваша из чьих была? Кто по фамилии?

— Мне кажется, мы несколько отклонились от темы.

— Вот как? У вас была тема?

— Изначально да. А вы любите перечить, Роза, верно? Прямого разговора с вами не получается.

— Почему это он должен получаться?

«Девица не так проста, как показалась вначале», — подумал Блэар.

— Ну, вот вы снова в Уигане, и как вам городок? — спросила Роза. — Стал меньше по сравнению с тем, каким вы его запомнили? Или превратился в райские кущи?

— Я не помню, каким он был. Но сейчас он напоминает мне Питсбург, который окунули в непроглядную черноту. Устраивает вас такой ответ? Это, конечно, не райский сад, а скорее предместье ада или город, погружающийся в жерло вулкана. Такой ответ вас устраивает?

— Вы грубы.

— Вы спросили, я ответил.

— Вообще-то настоящее предместье ада — Ливерпуль, — заметила она.

— Роза, Роза… — Блэар покачал головой, представив себе ее в аду, смеющуюся, с венком на голове. — Давайте лучше вернемся к Мэйпоулу.

— А в Калифорнии у вас есть проповедники?

— Сколько угодно. Так и сыплются через горы. Каждый фанатик, любой толкователь Библии кончает в Америке тем, что приезжает в Калифорнию. Мэйпоул, вы говорили, хотел совершить молитву прямо в шахте?

— Мэйпоул был готов проповедовать где и когда угодно: в уличном балагане, на площадке, где гоняют голубей, во время матча регби. Вам нравится регби?

— На мой взгляд, смахивает на попытку поймать в грязи свинью, с той лишь разницей, что в регби свиньи нет. А Мэйпоулу от вас ничего другого не нужно было? Только иметь возможность читать вам проповеди, и все?

— Он всем девушкам читал проповеди. Я была для него просто одной из грязных физиономий, вот и все.

— Нет, Роза. К вам он испытывал особый интерес. — Блэар выложил на стол фотографию. — Это лежало в комнате Джона Мэйпоула.

Удивление Розы было столь явным и неподдельным, что Блэар ожидал от нее вспышки ярости или же откровенных признаний. Однако Роза в ответ лишь расхохоталась.

— Этот дурацкий снимок? А вы сами, когда позируете, берете в руки лопату? Такие открытки продаются по всей Англии.

— Мужчины — странные существа, — согласился Блэар. — Одним нравятся фотографии, на которых изображены голые женщины, другим — те, где женщины в брюках. Однако у преподобного была в доме всего лишь одна фотография, и сняты на ней вы.

— Я не могу помешать людям иметь мои фотографии. Фло видела книгу о вас. Там вас называют «ниггер Блэар». Почему в этой книжке вас называют «ниггером Блэаром»?

— Есть такая низшая форма жизни — дешевые бумагомараки. Я не могу им помешать, на них вообще никакой управы нет.

— Но они же не заявляются к вам домой и не выпытывают у вас сведения о вашей личной жизни, прикидываясь полицейскими, которыми на самом деле не являются. А вы кто такой? Мне это пока неясно. Почему я вообще обязана с вами разговаривать?

— Я работаю на епископа.

— Этого недостаточно.

Блэар растерялся. Ему так и не удалось пока ничего узнать, а эта девушка, эта шахтерка, полностью держит разговор в своих руках.

— Я не из полиции, не являюсь двоюродным братом Мэйпоула и не работаю в шахтной инспекции. Я горный инженер, прожил несколько лет в Африке, вот и все.

— Не густо. — Роза сделала движение, намереваясь встать. — Билл и Фло меня уже заждались.

— Что именно вы хотите узнать?

— Судя по нашему первому разговору, вам обо мне известно гораздо больше, чем мне о вас.

Блэар вспомнил, как, открыв глаза, увидел ее моющейся; ему ничего не оставалось, как признать, что в словах Розы есть резон.

— Например? — спросил он.

— Причина, по которой я должна с вами говорить.

— Причина?! Мэйпоул, возможно, мертв…

Роза встала и решительно двинулась в сторону гостиной. Блэар попытался схватить ее за руку. Однако Роза опередила его, и Блэар успел захватить только самые кончики ее пальцев, почерневшие и огрубевшие от сортировки угля, хотя кисть была тонкой и изящной. Блэар отпустил ее руку.

— Мне необходимо вернуться в Африку.

— Зачем?

— У меня там дочь.

— Так-то лучше! — Роза торжествующе улыбнулась. — А мать у нее белая? Или именно из-за этого вас и прозвали «ниггер Блэар»?

— На Золотом Береге промывкой золота занимаются женщины. Для промывки они пользуются круглыми, выкрашенными черной краской корытами, которые вертят в воде. Золото там обычно моют в реках, как это делают во всем мире, с той только разницей, что у женщин ашанти нет ртути для извлечения золота. Однако им удается и так намывать поразительно много золота. Моя работа заключалась в том, чтобы составлять карты рек, определять их пригодность для судоходства и устанавливать места, из которых в реки вымывается золотой песок. Трудность же состояла в том, что ашанти не дураки и поэтому не доверяют англичанам. Вам еще не надоело?

Роза добавила Блэару джина, отпила немного из своей чашки; от горячего чая губы ее покраснели.

— Пока нет, — ответила она.

— Столица страны ашанти называется Кумаси. Земля там оранжевого цвета, очень много железа в почве. И розового кварца, выходящего на поверхность. Очень красиво. Хижины, деревья гуайавы, банановые пальмы. Дворец короля — огромная хижина, где все под одной крышей. Я жил вместе с арабами, потому что они купцы. Торгуют золотом, пальмовым маслом, рабами.

— Рабы для Америки? — поинтересовалась Роза.

— Для Африки. Работы там делают все: выращивают и собирают урожаи, перевозят грузы. Тот араб, у которого жил я, торговал золотом и рабами. Он держал пятнадцатилетнюю девочку, которую поймали где-то на севере. Она была необыкновенно хороша собой. Арабы рассчитывали, что в Кумаси за нее дадут хорошую цену. Ясно, продать ее собирались не для переноски бананов. Африканцы обычно смиряются со своей судьбой. А она плакала. Все время, непрерывно. Ее били, но несильно, чтобы не испортить товар. Она все равно плакала, и в конце концов араб сказал мне, что он сдается и намерен продать ее назад тем, кто ее захватил: когда они пойдут на юг, то смогут с ней по дороге развлечься. Мне это не очень понравилось, вот я ее и купил. Вам действительно еще не надоело? Или вы уже наслушались подобных историй?

— Нет, в Уигане про такое не слыхали, — ответила Роза.

— Я дал девушке вольную. Но ведь вернуться домой она не могла. И жить ей было негде и не на что. Если бы я не позаботился о ней, ей бы пришлось снова продаваться в рабство. Я нанял ее кухаркой, пытался научить ее готовить, убирать. Но она совершенно ничего не способна была делать, а постольку оставить ее в Кумаси одну, без поддержки я боялся, то женился на ней.

— Плакать-то она перестала?

— К этому примерно времени да. Не знаю, насколько законной была наша свадьба. Какое-то смешение исламского, методистского и языческого обрядов.

— А тот араб, торговец, был на свадьбе?

— О да. Он был шафером. Девушка очень серьезно отнеслась к исполнению роли жены и настояла на том, чтобы и я тоже воспринимал нашу семейную жизнь всерьез; в противном случае, по ее словам, ей было бы стыдно. Люди обо всем бы догадались и считали бы ее просто рабыней. Поэтому она забеременела.

— От вас?

— Без сомнения. Чернокожая девочка с зелеными глазами. Веслеянцы заявили, что я запятнал имя белого человека. Они даже свернули свою миссию. Будь у них у каждого свои женщины, они, наверное, до сих пор сидели бы в Кумаси.

— То есть вы выкурили веслеянцев?

— В известном смысле, да.

— Да вы хуже дьявола.

Интересно, подумал Блэар, много ли поняла Роза из того, что он рассказал? Знает ли она, где находится Золотой Берег, не говоря уже о том, кто такие ашанти? Видела ли она когда-нибудь в жизни золотой самородок? Он принялся рассказывать ей о Кумаси только потому, что она порывалась уйти, а что-то другое в тот момент не пришло ему в голову. Но теперь, когда он вступил на этот губительный путь, стал рассказывать ей о своей непутевой жизни, ему уже было трудно остановиться.

— На Золотом Береге я никогда не был в полном смысле слова первопроходцем. У ашанти есть свои дороги, караванные пути, есть сборщики подорожной платы. Конечно, если очень хочется, то можно и ломиться напрямую, через заросли и бездорожье. Львы водятся, но настоящую опасность представляют глисты, комары и мухи. Я прожил с ашанти три года. Они ко мне относились одновременно с любопытством и подозрением: никак не могли взять в толк, зачем может быть нужно рассматривать камни. Ашанти считают, что золото есть там, где живут гигантские бабуины, или где из земли выходит дым, или где растет один особенный папоротник. Я же искал жилы кварца и диорита. Составлял карты, привозил их на побережье, на почтовое судно, которое доставляло их в Ливерпуль, а потом они попадали сюда. Но в прошлом году разразилась война. И дизентерия. В Африке любая болезнь обрушивается, как чума. Жена моя умерла. А девочка выжила.

— Вы любили ее? Свою жену?

Блэар не понял, всерьез Роза задала этот вопрос или нет. Несмотря на слабый свет, ему все же было видно, что, хотя по отдельности каждая черточка ее лица жила как бы своей самостоятельной жизнью, все они в совокупности гармонично дополняли друг друга, а глаза Розы блестели, как два огонька.

— Нет, — ответил он. — Но благодаря своей настойчивости она стала частью моей жизни.

— Тогда почему же вы уехали?

— У меня кончились лекарства и деньги, и поэтому пришлось отправиться на побережье. Но средства, которые должны были ожидать меня в местной колониальной администрации, оказались использованы на празднества по случаю прибытия из Лондона одного высокопоставленного лица, которое и помогло спровоцировать войну. Деньги мне особенно были нужны еще и потому, что я потратил весь Библейский фонд на своих носильщиков — людей, которые несли мой багаж, припасы и инструменты. Они шли за мной туда же, куда шел я сам, и при этом несли каждый по девяносто фунтов груза. В общем, в итоге ответственность за растрату свалили на меня, что сделало меня на Золотом Береге хуже чем преступником.

— Паршивой овцой?

— Совершенно верно. Вот потому-то я и оказался здесь: чтобы вернуть свои деньги, доставить удовольствие своему патрону, выполнить эту маленькую миссию и восстановиться в своем прежнем качестве.

— А где же девочка?

— Осталась с арабом.

— Вы тоже могли бы остаться.

Минуту-другую Блэар сидел молча, сосредоточенно рассматривая содержимое своей чашки: к этому моменту джина в ней было уже больше, чем чая.

— Если белый человек в Африке начинает скользить по наклонной, он скатывается вниз очень быстро.

— Вы же искали золото, — возразила Роза. — И должны быть богатым человеком. Что стало с вашим состоянием?

— Оно пошло на оплату присмотра за девочкой. Араб ничего не сделает даром, но как бизнесмен он относительно честен. — Блэар посмотрел Розе прямо в глаза. — Ну а теперь расскажите мне о Джоне Мэйпоуле.

— Преподобный совершенно не чувствовал, когда следует остановиться. Он набрасывался на нас, и когда мы шли на работу, и когда мы с нее возвращались. Утверждал, будто хочет таким образом разделить наше бремя. Но нас он только злил, и чем дальше, тем больше. Приходишь с работы, а он уже торчит у двери.

— Особенно у вашей двери, — заметил Блэар.

— Я ему говорила, чтобы он от меня отстал, что я встречаюсь с Биллом Джейксоном. Поначалу Билл ничего не понял, потом они как-то поладили друг с другом. Мэйпоул был ребенком. Вот почему его постоянно так тянуло на морализаторство: он просто не знал в жизни ничего другого.

— Вы с ним часто виделись?

— Нет. Я католичка. И не хожу ни в его церковь, ни в его благотворительные клубы.

— Но он стремился видеться с вами. Когда его видели в последний раз, за день до пожара, он встречал вас на мосту Скольз. Вы тогда с ним долго гуляли?

— Я шла домой, он меня проводил.

— Вы ему тоже что-то говорили. Что именно?

— Наверное, поддразнивала. Его было легко раздразнить.

— Разговаривая с вами, он сорвал с себя воротничок рясы. Вы не помните почему?

— Я вообще не помню, чтобы он сделал что-то подобное. Вот взрыв на шахте, это я помню. Земля закачалась. Дым повалил. Этот взрыв, наверное, и вышиб у меня из памяти все связанное с мистером Мэйпоулом.

— Когда вы встретились с Мэйпоулом в последний раз, вы просто шли домой?

— Я ждала Билла.

— Вам не доводилось видеть, как Билл дерется? Впечатляющее зрелище.

— Потрясно он мочалит, правда?!

— Потрясно мочалит?

— Ага, — подтвердила Роза.

Блэар попытался вообразить, как может Роза наблюдать за подобной дракой, слушать удары деревянных подошв по обнаженной плоти, спокойно смотреть на лужи крови, болеть за Билла. Интересно, как они потом вместе отмечают его победы? И какой любопытный подбор слов: «потрясно мочалит». «А еще говорят, будто дикари живут только в Африке», — подумал он.

— Билл Джейксон никогда не угрожал Мэйпоулу?

— Нет. Преподобный хотел только спасти мою душу, в остальном я его не интересовала.

— Это вы мне уже много раз говорили. — Блэар повернул фотографию на столе так, чтобы Розе было ее лучше видно. — Но здесь, на снимке, изображена не душа.

Роза изучающе посмотрела на фотографию.

— Я тогда здорово отмылась, а когда пришла в студию, они намазали мне лицо какой-то дрянью. Вот я и выгляжу как отъевшаяся на картошке ирландская крестьянка.

— С этой лопатой в руках вы выглядите довольно свирепой. Даже опасной.

— Послушайте, я никогда не трогала ни единого волоска на голове преподобного Мэйпоула. И понятия не имею, зачем ему могла понадобиться моя фотография.

— А мне снимок нравится. Даже лопата нравится. Она тут смотрится куда интереснее, чем зонтик.

— Ради того, чтобы познакомиться с девушкой, которая вертит в руках лопату, настоящий джентльмен и улицы не пересечет.

— Я вот пересек джунгли и познакомился с женщинами, которые украшают губы золотыми пластинками.

— Целовали хоть одну?

— Нет.

— Вот видите!

Прогоревшие угли просели, выстрелив в дымоход столбом искр. Роза сидела, молча уставившись на угасающий огонь. «Слишком она хрупка, чтобы катать тяжелые стальные вагонетки», — подумал Блэар. Когда Роза была спокойна, лицо ее казалось утонченным, но, стоило ей только немного возбудиться, оно сразу же принимало какое-то дикое выражение. Интересно, что может ждать от жизни подобное создание? Джин, дети, побои мужа — такого, как Билл? Сейчас она переживала лучшее в своей жизни время — период расцвета, который промелькнет в одно мгновение, — и явно намеревалась взять от него максимум возможного.

— Мне надо идти, Билл и Фло ждут, — проговорила она. — По-моему, Биллу вы очень не нравитесь.

— Против Мэйпоула он ничего не имел.

— Билл любит, чтобы все делалось так, как он хочет. Мэйпоул позволял ему командовать.

— Ну они же играли в одной команде.

— Можно подумать, сам Господь установил правила регби, лишь бы послушать молитвы Мэйпоула.

— О чем он говорил в своих проповедях перед девушками?

— Про целомудрие, про высшую любовь. Про то, что каждая мать должна быть такой, как дева Мария. Что любая девушка, запятнавшая свою честь, на самом деле Мария Магдалина. Мне кажется, у него никогда в жизни не было настоящей женщины.

— Я, конечно, не джентльмен…

— Ну, это сразу видно.

— …Но у меня ощущение, что такому человеку, каким был Мэйпоул, наиболее привлекательной должна была казаться женщина, нуждавшаяся в спасении.

— Возможно.

— Он никогда не называл вас «Розой Шарона»?

— Кто вам это сказал? — Вопрос был задан так нарочито небрежно, как бы между прочим, что сразу же обращал на себя внимание, подобно полуобкусанному ногтю или досадному промаху.

— Называл он вас так?

— Нет.

— Вы сказали, что у него никогда не было настоящей женщины. Мисс Хэнни, его невесту, вы таковой не считаете?

— Нет.

— Вы с ней знакомы?

— Мне легче на Луну слетать, чем познакомиться с кем-нибудь из семейства Хэнни. Но Луну я все же видела, и свое мнение о ней у меня есть. А вы знаете его невесту?

— Да.

— И что вы о ней думаете?

— Обаяния ей явно не хватает.

— Ей всего не хватает, но у нее есть деньги, наряды, выезды. Будете еще с ней встречаться?

— Завтра.

— Вы это произнесли так, словно терпеть ее не можете.

— В сравнении с вами она холодная сосулька, кислое вино и шип розы. Одновременно.

Роза промолчала, только внимательно посмотрела на него через разделявший их стол. Блэару очень хотелось бы разглядеть как следует ее лицо. Правда, он видел ее всю — обнаженной, моющейся, но запомнил лишь тело в сверкающих струях воды. И сейчас искренне надеялся, что воспоминание о той сцене не отражается у него во взгляде.

— Вам надо уходить, — проговорила Роза. — И не такой уж вы больной, как говорите, — добавила она.

Потом, уже вернувшись в гостиницу, Блэар с изумлением задался вопросом, не сошел ли он с ума. До сих пор ему удавалось скрывать причину, понуждающую его к возвращению в Африку, от всех тех, кто в общем-то имел право ее знать: от епископа Хэнни, от Королевского общества, даже от безобидного Леверетта. И вдруг он выложил все как на духу девице, которая, конечно же, не устоит перед тем, чтобы разнести теперь эту сенсационнейшую историю по всем пивным Уигана, откуда она быстро достигнет «Хэнни-холла», — и тогда конец всем его планам и ему самому. Это же надо самому такое выложить — признаться в покупке рабыни и в кровосмешении с женщиной другой расы! На одной чаше весов — трагедия молодой чернокожей матери, двусмысленность положения ребенка-полукровки и его белого отца, на другой — варварские нравы и обычаи джунглей Африки, алчность торговцев-арабов. Будь его дочь белой, ради ее спасения Англия могла бы пойти на все, вплоть до войны. И о чем только он думал, рассказывая о себе всю правду? Захотелось поразить такую кокетку, как Роза Мулине?

А она — сколько она наврала ему в ответ! Единственной драгоценностью Джона Мэйпоула была ее фотография, а Роза заявляет, будто бы викарий хотел всего-навсего спасти ее душу.

Взять ее дом: как могло получиться, что по всей Кендл-корт жильцы и постояльцы теснятся, как сельди в бочке, а Роза со своей подружкой Фло вдвоем занимают целый дом, и при этом неплохо обставленный? Каким это образом двум честным девушкам удается за него платить?

А ее скрытность: заставила его уйти одного, сказав, что сама подождет, пока он не скроется из виду.

Возможно, она мстила ему за тот, первый его приход, когда он застал ее обнаженной? Или он разболтался под влиянием приступа лихорадки? Хотя в этот раз он не чувствовал себя так уж плохо. Впрочем, иногда воспаленный мозг сам подсказывает верные решения: утаив от Розы, что он нашел дневник Мэйпоула, Блэар сохранил последнее свое преимущество.

Под конец он все же расхохотался. Если Розе удается так вертеть им самим, то что же она проделывала с Мэйпоулом?!

Глава восьмая

— Унцию хинина?

— Две, — ответил Блэар.

— Не много будет?

— На хинине вся Британская империя держится.

— Верно сказано, сэр. — Аптекарь добавил вторую гирьку на одну из чашек рычажных весов и подсыпал белого порошка на другую. — Если хотите, могу разделить на любое число доз и завернуть каждую в рисовую бумажку: легче глотать будет.

— Я его пью с джином. Проглатывается очень легко.

— Не сомневаюсь. — Аптекарь ссыпал порошок в пакетик и нахмурил в раздумье брови. — Позвольте спросить, а вы, часом, не завышаете ли дозу?

— Немного.

— В таком случае, вы не пробовали варбургские капли? В них хинин, опиум и терновые ягоды. Для вас это наилучшее средство, сэр. И совсем нетрудно глотается.

— Слишком уж оно успокаивающее.

— Если предпочитаете возбуждающее, позвольте предложить вам мышьяк. Прекрасно просветляет голову. Некоторые ветераны говорили мне, что на них он действует великолепно.

— Это я уже пробовал, — ответил Блэар. Мышьяк можно было принимать от чего угодно: от малярии, меланхолии, импотенции. — А впрочем, дайте немного.

— Оплачивать будет епископ, вы сказали?

— Да.

Аптекарь протер фартуком чашку весов и из длинного стеллажа со множеством ящичков, стоявшего у него за спиной, извлек склянку, ядовито-зеленый цвет крышки которой предупреждал, что ее содержимое — отрава. Расставленные в витрине в идеальном порядке бутыли густо-синего стекла создавали внутри аптеки такое освещение, что казалось, будто находишься под водой. Воздух наполняли запахи сухих лекарственных трав; от двух кремового фарфора банок с продырявленными крышками — там хранились пиявки — тянуло прохладой. Аптекарь насыпал на весы горку белого, как мел, порошка. Блэар окунул в порошок палец и облизал его, ощутив на языке долгое горькое пощипывание.

— Полагаю, вам известно, что принимать надо умеренными дозами, сэр?

— Да. — «Я ем мышьяк у тебя на глазах, — подумал Блэар. — Какой еще умеренности тебе надо?»

— Экстракта коки не желаете? Тонус поднимает.

— В следующий раз. Пока хватит хинина и мышьяка.

Аптекарь убрал мышьяк и уже протянул было оба пакетика Блэару, когда весы вдруг закачались, в банках с лекарствами зазвенели стеклянные пробки. От сильного резонанса вначале задрожала огромная, во всю стену, зеркальная витрина аптеки, потом волна вибрации прокатилась сверху вниз по аптечным полкам, на которых задребезжали медные мерки, каменные ступки, склянки с лекарствами и пузырьки с духами. По улице неуклюже громыхал паровой тягач — махина чуть не в два этажа с огромным котлом, черной трубой и на резиновых колесах, под которыми, казалось, стонала даже булыжная мостовая. Аптекарь заметался за прилавком, стараясь поймать поехавшие справа и слева банки с пиявками.

Блэар раскрыл пакетики, отсыпал из них на ладонь двумя дорожками немного хинина и мышьяка и резко опрокинул ладонь в рот. Тягач проехал, и Блэар увидел стоявшую перед гостиницей коляску Леверетта. Он свернул пакетики, положил их в карман и вышел.

— Вы сегодня выглядите так, будто заново родились, — приветствовал его Леверетт.

— Да, — согласился Блэар, подумав про себя: «Приходится». Ему во что бы то ни стало нужно было произвести впечатление успешного хода расследования прежде, чем начнет трепаться и распространять сплетни Роза Мулине. Как только она примется развлекать подруг сенсационными рассказами о его полуафриканской дочери, потребуется совсем немного времени, чтобы эта новость достигла ушей доброхотов, следящих в Уигане за добродетелью, и тогда даже епископ Хэнни не сможет остаться безучастным к скандалу вокруг смешанного брака. Как он тогда высказался по поводу прозвища «ниггер Блэар»? — «Не поощряйте этого». Теперь епископ просто выгонит его, не заплатив ни гроша.

— Сегодня у нас среда? — Блэар забрался в коляску.

— Совершенно верно, — ответил Леверетт.

— Мэйпоула последний раз видели тоже в среду. По средам после обеда он всегда отправлялся в «Дом для женщин». Вы хотели, чтобы я нанес визит вежливости преподобному Чаббу; давайте сейчас это и сделаем. А потом пообщаемся с полицией. Есть там старший констебль Мун, надо бы с ним встретиться.

— Нам стоило бы предупредить Шарлотту, что мы заедем в «Дом».

— Пусть это будет для нее сюрпризом.

Они тронулись, проехали некоторое время, и только тогда до Блэара вдруг дошло, что Леверетт не только проявил странную в данном случае чувствительность к этикету, но и в коляске он сидел несколько напряженно и как-то слишком уж прямо.

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Боюсь, что вчерашняя поездка на шахту дает себя знать. Мой дед был шахтером. Он мне рассказывал всякие истории, но я только теперь начинаю понимать, что он имел в виду, когда говорил о взрывах, обвалах, сыплющихся сверху камнях. О низких штольнях. — Леверетт приподнял шляпу и продемонстрировал перевязанную бинтами голову.

— Отлично смотрится. Вы в них как султан в тюрбане.

Сразу же за въездом в имение «Хэнни-холл» стояли ворота поменьше, от которых вглубь вела неширокая извилистая дорожка. Лишь когда они отъехали по ней достаточно далеко от ворот, Блэар сообразил, что они едут по закрытому внутреннему парку. Справа и слева от них правильными рядами выстроились деревья — платаны, каштаны, буки; боковины дорожки были обсажены пурпурными крокусами; коляска покатилась по тщательно выметенной аллее, в конце которой виднелась небольшая крепость. Когда они подъехали ближе, Блэар рассмотрел, что крепость ненастоящая. Это был трехэтажный кирпичный дом с выложенными известняком парапетами, с декоративными башенками, бойницы которых украшали окошки из цветного стекла; все это сооружение окружал не ров, а клумбы примул всех цветов и оттенков. Две молодые женщины в простых серых платьях без турнюров сидели в садовой беседке. Третья, тоже одетая во все серое, появилась в дверях, держа на руках спеленатого ребенка.

— Это и есть «Дом для женщин». Раньше он служил коттеджем для приезжавших в имение Хэнни гостей, — пояснил Леверетт.

— Коттеджем?!

— Как-то раз здесь останавливался принц Уэльский. Хэнни привык все делать с размахом. Подождите меня здесь.

Леверетт прошел в дом. Через распахнутое окно Блэару видна была группа молодых женщин в одинаковых серых платьях, сгрудившихся возле исписанной арифметическими примерами доски. Блэар испытывал неудобство от того, что он, мужчина, явившийся сюда без приглашения, как будто подсматривает в чужие окна; и ему стало вдруг любопытно, как должен был чувствовать себя здесь Мэйпоул, даже под броней одежды священника. Через другое открытое окно видна была классная комната, загроможденная перебинтованными муляжами конечностей. Крепкое телосложение и красные щеки некоторых из учениц сразу же выдавали в них шахтерок, болезненный вид других свидетельствовал, что их жизнь проходила на фабрике. В серой униформе, они сидели, напряженно выпрямившись, противоестественностью напоминая тех девушек, которые, нацепив бумажные крылья, изображают на рождественских праздниках ангелов.

Леверетт вернулся.

— Шарлотта хочет, чтобы они получили какую-нибудь специальность, — проговорил он, проследив за взглядом Блэара. — Одна из таких специальностей — медсестра. И еще она требует, чтобы девушки научились читать.

— Поэзию?

— Главным образом книги по экономике и гигиене.

— Вполне в стиле Шарлотты.

— Она в розарии, — нерешительно, будто в твердой уверенности, что совершает поступок, о котором ему предстоит крепко пожалеть, произнес Леверетт.

Они обошли дом с той стороны, где окружавшая его лужайка, обтекая густо засаженные рододендронами круглые клумбы, полого спускалась к видневшейся в отдалении самшитовой изгороди. Из-за нее до Блэара и Леверетта все явственнее доносились два резких и знакомых голоса.

Говорил Эрншоу:

— Я глубоко убежден, мисс Хэнни, что благотворительность бывает чрезмерной и что благие намерения часто приводят к самым плачевным результатам. Ваш отец передавал мне, будто вы требуете, чтобы шахтеркам и фабричным работницам предоставлялся оплачиваемый отпуск, когда они находятся на последних сроках беременности. Это же прямое приглашение к распущенности и лени! Вам не кажется, что не только мужчины, но и женщины должны в той же мере страдать за последствия своих действий?

— Мужчины не бывают беременными.

— Тогда задумайтесь над неизбежными последствиями того, что женщины получат образование более высокое, нежели у их мужей и у людей их класса вообще.

— Женщину перестанет удовлетворять жизнь с пьяным невежественным мужланом, да?

— Или жизнь с трезвым и вполне приемлемым человеком.

— Для кого приемлемым? Для вас? Вот вы за него и выходите. Вы рассуждаете о женщинах так, словно они коровы, которым, кроме хорошего быка, ничего не надо.

Обогнув изгородь, Блэар очутился в саду, дорожки которого покрывал мелкий, величиной с горошину, гравий, а розовые кусты были так беспощадно подстрижены и лишены всех листьев, что походили на железные прутья. Шарлотта Хэнни и Эрншоу стояли у центральной круглой клумбы. Вот эта женщина и есть «темноволосая красавица», яркая личность, сумевшая завладеть всеми помыслами Джона Мэйпоула и подвести викария к мысли, что в любой шахтерке под грубыми одеждами скрывается больше чувств и жизни, нежели в леди? Блэару в это как-то не верилось. Сейчас Шарлотта являла собой образец того, как шелк может изуродовать невысокую женщину: грудь ее туго облегал, лишая формы, корсет; ноги утопали где-то под турнюром пурпурного шелка; садовые ножницы болтались в руке, облаченной в жуткую перчатку отталкивающего пурпурного цвета. Блэар снял шляпу. Действительно ли при виде его брови Шарлотты изогнулись дугой, или же их постоянно удерживали высоко на лбу волосы, туго затянутые и забранные под черную, словно траурная повязка, шляпку от солнца? Блэару показалось, что он заметил медного оттенка прядь, чуть выбивавшуюся у основания шеи; впрочем, определить по ней, какого цвета у Шарлотты волосы, он бы не смог — вполне возможно, что под шляпкой у нее была короткая стрижка послушницы монастыря. Рядом с Шарлоттой блестела на солнце борода Эрншоу. На почтительном расстоянии позади них стоял садовник в рабочем халате и соломенной шляпе; в руке он держал мешок с навозом, с мешка капало.

— Простите нас за вторжение, — обратился к Шарлотте Леверетт, — но у Блэара к вам пара вопросов.

— Я могу зайти попозже. Или вы предпочитаете, чтобы я остался? — предложил свои услуги Эрншоу.

— Оставайтесь, но с посетителями я управлюсь и сама, — ответила Шарлотта.

— Она бы могла сама их даже кастрировать, — прошипел Блэар Леверетту.

— Что вы сказали? — угрожающим тоном спросил Эрншоу.

Блэар сделал неопределенный жест в сторону дома:

— Я только сказал, что эти женщины должны прекрасно себя здесь чувствовать.

— Если бы вы были реформатором или педагогом, возможно, мисс Хэнни и проявила бы интерес к вашему мнению. Но, поскольку вы сами признались, что помогали торговцам живым товаром, ваша точка зрения здесь никому не требуется.

— Ничего подобного, — возразила Шарлотта Хэнни. — Уж раз мистер Блэар такой развращенный человек, его мнение тем более ценно. Блэар, исходя из своего обширного опыта, скажите, что может лучше заставить молодую женщину терпеть нужду и сексуальные унижения: способность к самостоятельным суждениям или, как утверждает господин Эрншоу, обучение домоводству, после которого у нищей и невежественной служанки возникает желание принести своему хозяину бренди в постель?

«А она действительно необычна, — подумал про себя Блэар. — Чем-то напоминает тех воробьев, что иногда нападают в саду на людей».

— У меня никогда не было прислуги, — ответил он.

— Ну должны же были у вас в Африке быть служанки. И вы наверняка пользовались их услугами.

«Неужели до нее уже дошли Розины сплетни», — подумал Блэар.

— Простите, не довелось.

— Но ведь у вас репутация человека, который все, от страусиных яиц до мяса змеи, непременно должен попробовать хотя бы раз. Говорят, что ни один мужчина в Англии не знает об африканках столько, сколько вы. Господин Эрншоу, который ничего не знает ни об африканках, ни об англичанках, полагает противоестественным, когда женщина получает большее образование, чем этого требует ее положение в обществе.

— Такое образование заставит ее разочароваться в своем положении и сделает ее несчастной, — пояснил Эрншоу. — Это несправедливо по отношению к ней и вредно для Англии.

— Как Бог, он предлагает создать женщину, которая годилась бы только для одной роли. А как политик, он берет на себя смелость выступать от имени всей Англии, тогда как по сути представляет лишь тех, у кого есть право голоса, — мужчин.

— Позвольте, какое все это имеет отношение к Блэару? — обиделся Эрншоу.

— Блэар, — обратилась к нему Шарлотта, — есть ли где-нибудь еще в мире племя, где бы женщин унижали так же всесторонне и последовательно, как в Англии?

— В любой мусульманской стране, мисс Хэнни. Там всюду многоженство, и везде женщины ходят, одетые в какие-то балахоны, — возразил Эрншоу.

— А в Англии закон разрешает мужчине бить свою жену, насильно навязывать ей исполнение супружеских обязанностей и распоряжаться ее имуществом как своим собственным. Вы бывали в Африке, Блэар. Может ли самый последний мусульманин по закону делать подобное?

— Нет.

— Вот вам свидетельство человека, бесчестно пользовавшегося женщинами всех рас. Какое еще доказательство вам нужно? — воскликнула Шарлотта. — Сам дьявол подтверждает!

Она двинулась вперед и, остановившись у следующей группы торчавших из земли голых стеблей, обратилась к садовнику:

— Что у нас здесь, Джозеф?

— Чайные розы, мэм. «Карье», розовая. «Вибер», кипельно-белая. «Генерал Жак-Мино», красная. Хочу их подкормить. — Он указал на мешок, который держал в руках. — Коровий навоз с землей и костной мукой. Отлично получится, мэм.

Белые, красные, желтые, розовые — да, цветник здесь со временем будет великолепный. Что же касается Шарлотты, Блэар не сомневался, что она и в будущем останется такой же, какой уже успела стать в свои молодые годы: словно закованной в броню и утыканной колючими шипами.

— Оливер, а что это вы перевязаны, как ветеран крымской войны? — бросила она через плечо.

— Спускался вчера с Блэаром в шахту[28].

— Радуйтесь, что вы не женщина.

— Мисс Хэнни, почему вы меня не любите? — спросил Блэар. — По-моему, я ничем не заслужил такого презрения.

— Мистер Блэар, если вы обнаружите на лепестке цветка слизняка, вы ему долго позволите там находиться?

— Я не сделал ничего…

— Вы здесь. Я вам не велела приходить сюда, и тем не менее вы заявились. Одно из двух: вы или дурно воспитаны, или у вас плохо со слухом.

— Ваш отец…

— Мой отец постоянно грозится закрыть «Дом для падших женщин» при первых признаках скандала и тем не менее готов нанять вас, человека, способного растратить Библейский фонд. Эта история всем известна, как хорошо известно и о ваших непристойных привычках, и о черных гаремах. Отец остановил на вас выбор вовсе не потому, что у вас выдающиеся сыскные способности, а потому, что на двух континентах вас считают наимерзейшей личностью. Он выбрал именно вас потому, что такой выбор оскорбляет Джона Мэйпоула и меня.

— Вот как? — Блэар почувствовал брешь в паутине, сотканной трудолюбивым паучком. — И где же, по вашему мнению, находится Джон Мэйпоул?

Шарлотта опустила ножницы в карман юбки и обернулась к Эрншоу:

— Пожалуй, выскажу ему все, и покончим с этим раз и навсегда, иначе он привяжется и будет таскаться за нами, словно коммивояжер с вонючей сигаретой. — Она повернулась к Блэару и очутилась с ним лицом к лицу. — Я понятия не имею, где в настоящий момент находится преподобный Джон Мэйпоул. И пока не доказано иное, исхожу из того, что с ним все в порядке и что он сообщит о причинах своего отсутствия, когда сочтет нужным. А до тех пор я буду продолжать работу, которую мы начинали вместе, ни минуты не сомневаясь, что рано или поздно он вернется.

— Последний раз его видели в среду. Обычно по средам он навещал «Дом для женщин». В тот день вы его здесь видели?

— Нет. Так случилось, что в тот день я была больна.

— У мисс Хэнни очень хрупкое здоровье, — пояснил Леверетт.

На Блэара она не производила впечатления хрупкой. Невысокая, неширокая в кости, но не хрупкая.

— Когда вы его видели в последний раз? — спросил Блэар.

— В воскресенье, во время службы.

— Звучит романтично. И с тех пор не перекинулись с ним ни единым словом?

— Нет.

— Он рассказывал вам о своих посещениях шахт? Шахты Хэнни?

— Нет.

— О шахтерках, которые там работают?

— Нет.

— Не делился недовольством, что ему не разрешают отправлять службы непосредственно в шахте?

— Нет.

— Он ведь любил проповедовать, да? При каждой возможности?

— Он считал это своим призванием, — ответила Шарлотта.

— И стремился стать частью рабочего класса, слиться с рабочими хотя бы на время проповеди. Он не говорил о шахтере по имени Билл Джейксон?

— Нет.

— Он не страдал меланхолией?

— Нет.

— Он любил побродить один за городом? Купаться в канале? Погулять в одиночестве по терриконам, пройтись вдоль обрыва?

— Нет. Единственным его развлечением было регби, и этим он занимался, чтобы быть ближе к людям.

— Если не считать церковных служб и встреч по работе здесь, вы с ним нечасто виделись, верно? Ваши отношения носили духовный характер.

— Полагаю, да.

— Так что откуда вам знать, вдруг у него под рясой матросская татуировка?

— Как и вы не могли знать, есть ли ум и душа у любой из совращенных вами женщин, — выпалила Шарлотта, даже приподнявшись от возмущения на цыпочки. «Обуй она клоги, — подумал Блэар, — она может стать по-настоящему опасной». Сейчас он видел перед собой только Шарлотту, Эрншоу и Леверетт как-то выпали из его поля зрения.

— Как, по-вашему, Мэйпоул был умным человеком?

— Умным и чутким.

— Значит, он должен был сознавать, что причинит вам боль, если исчезнет, не оставив ни строчки?

— Он знал, что я его пойму, что бы он ни сделал.

— Счастливчик. Мне такой женщины вечно недоставало.

— Прекратите! — раздался где-то рядом голос Эрншоу, но Блэар уже ощутил прилив быстро нарастающей ненависти и чувствовал, что Шарлотта Хэнни испытывает то же самое — как крещендо, которое слышат только двое.

— Он ничего не говорил о каких-нибудь старых и больных состоятельных родственниках? — спросил Блэар.

— Нет.

— О затянувшихся судебных тяжбах?

— Нет.

— О том, что у него духовный кризис?

— Только не у Джона.

— О каких-либо предстоящих делах, кроме вашей свадьбы?

— Нет.

— Почта приходит дважды в день. Насколько мне известно, влюбленные имеют обыкновение писать друг другу с каждой почтой. У вас сохранились его письма?

— Если и так, я их скорее отдам в руки прокаженного, чем вам.

— Возможно, он понял, что упускает простые радости жизни; у вас не осталось такого впечатления?

— Простые, как у животных? Нет, это скорее ваш уровень чувств, мистер Блэар.

— Простые, какие бывают у всех людей.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Человеческие слабости. Мы в «Доме для падших женщин», мисс Хэнни, так что здесь должно быть хотя бы несколько живых существ. Возможно, Мэйпоул одно из них и встретил.

Шарлотта наклонилась, отхватила ножницами длинный стебель, потом резко выпрямилась и с быстротой и силой, которых Блэар от нее никак не ожидал, хлестнула его срезанной розой. Лицо Блэара мгновенно вспыхнуло.

— А теперь убирайтесь, — проговорила Шарлотта. — Впредь я буду держать здесь собак и натравлю их на вас, если только вы когда-нибудь осмелитесь вернуться.

— Я вас сам растерзаю, если вернетесь, — добавил Эрншоу.

Блэар почувствовал, что щека становится влажной от крови. Он нахлобучил шляпу.

— Что ж, сожалею, но мне нужно идти. Спасибо вам за помощь. Передайте привет и наилучшие пожелания вашему отцу. — Уже направляясь к выходу, Блэар на мгновение приостановился рядом с садовником. — Знавал я одного человека на Золотом Береге, который выращивал розы. Отставной старший сержант. Розы у него были величиной с блюдо. Он пользовался для удобрения гуано. В этом весь секрет — гуано.

Леверетт пятился, рассыпаясь в извинениях:

— Простите, ради Бога. Я не знал, совершенно не знал.

Едва они свернули за живую изгородь, Блэар достал из кармана платок, чтобы протереть лицо, и сделал знак Леверетту остановиться и помолчать. С другой стороны изгороди до них донесся голос взбешенной Шарлотты Хэнни:

— А вы, мистер Эрншоу, неужели вы не понимаете, что предлагать защиту, пока вас о ней не попросили, оскорбительно?!

— Я только старался вас поддержать.

— Когда я окажусь настолько слаба, что мне потребуется поддержка, я дам вам знать.

Улыбаясь и стараясь не обращать внимания на сочащуюся кровь, Блэар двинулся вверх по лужайке.

— Теперь вы их между собой стравили, — заметил Леверетт.

— Ничего страшного: спорят — только тешатся. Моралисты они оба. Прямо созданы друг для друга.

Когда они добрались до реки, Блэар умылся. Высоко в небе плыли облака, подсвеченные с одной стороны солнцем, и, хотя царапины у него на лице горели, настроение у Блэара было, как ни странно, приподнятым.

Леверетт же пребывал в отчаянии:

— С такими людьми, как Шарлотта, нельзя разговаривать подобным образом. Это была ужаснейшая сцена, Блэар. И совершенно непростительный язык. Вы привели ее в ярость.

Блэар выдернул из щеки колючку. Всмотревшись в свое отражение на поверхности воды, он разглядел, что серьезных царапин всего лишь три, остальные мелкие, и почувствовал глубокое удовлетворение.

— Я привел ее в ярость? Бросьте. Разве можно разозлить змею?

— Вы поступили жестоко. Чего вы хотели добиться намеками на то, что Джон — живой человек?

Блэар вытер лицо и руки пиджаком и насыпал в ладонь немного мышьяка.

— Все, что мы собой представляем, Леверетт, есть не что иное, как сумма наших грехов. Именно грехи делают нас живыми людьми, а не святыми. На идеально ровной поверхности не бывает отличительных признаков. Но стоит там появиться лишь нескольким трещинкам, нескольким изъянам и порокам, как тут же возникает какой-то контраст. Вот этот контраст по сравнению с недостижимым совершенством и есть наш характер.

— И много в вас такого контраста? — поинтересовался Леверетт.

— Прорва. — Блэар запрокинул голову и всыпал порошок в рот. — Выясняется, что и у Мэйпоула тоже были свои грехи, только с сумасшедшинкой, на религиозной почве.

— Ваши вопросы могут разрушить репутацию человека.

— Меня не волнует его репутация. Я действую скорее как геолог: ищу уязвимые места. И мне представляется любопытным, что викарию, у которого ни гроша за душой, удалось завязать отношения с девушкой, за которой стоят огромные деньги.

— В Уигане все и вся связано с Хэнни. Половина населения города работает на это семейство. Помимо шахт у Хэнни здесь механический завод, выпускающий котлы, паровозы и металлическую посуду. Свой кирпичный завод и свои хлопкопрядильные фабрики: четверть миллиона веретен, сучащих свою пряжу и приводимых в действие своими машинами, работающими на собственном угле. Мне не довелось поездить по миру так, как вам, однако возьму на себя смелость утверждать, что владения Хэнни — один из лучших в мире промышленных комплексов.

— И он делает громадные деньги.

— И создает рабочие места. Хорошо оплачиваемые по сравнению со средней в городе зарплатой. Хэнни — это не только коммерция. Семья оказывает поддержку церкви, то есть платит священникам, покупает органы, церковную мебель. Содержит бесплатные школы для детей из беднейших семей. Вечерние школы для взрослых. Городскую амбулаторию. Фонд помощи жертвам взрыва, фонд поддержки вдов и сирот, постоянный сбор одежды для нуждающихся — все это было начато самим епископом Хэнни, лично. Если бы не Хэнни, в Уигане почти не было бы работы, а благотворительности могло бы не быть совсем. Все здесь связаны с Хэнни, включая и вас. Или вы об этом забыли?

— Епископ мне не даст забыть.

— Шарлотта, наверное, уже успела побывать у него и рассказать о нашем злополучном визите. Теперь ему придется вас уволить.

— И мне не придется тратить свои драгоценные дни на такую ханжу, как мисс Хэнни? Отдайте мои деньги, и ноги моей тут больше не будет.

— Вы не понимаете ее положения.

— Я понимаю, что она состоятельная молодая особа, чей «пунктик» — благотворительность для бедных девушек, которых она одевает, как квакеров, во все серое. О реальной жизни в Уигане она, вероятно, знает столько же, сколько о луне. Но все это не имеет никакого значения, потому что после смерти отца она станет самой богатой вздорной девицей в Англии.

— Не совсем.

Тон, которым Леверетт произнес эти слова, заставил Блэара примолкнуть.

— Вы же мне только что описали империю Хэнни?

— Да, но епископ Хэнни также и лорд Хэнни. После его смерти имение должно перейти по наследству вместе с титулом. Женщина наследовать титул не может. Все — и земля, и недвижимость — достанется ближайшему наследнику мужского пола, ее кузену лорду Роуленду, который станет следующим лордом Хэнни; Шарлотта, конечно, будет хорошо устроена.

— Богата, вы хотите сказать?

— Да; но тот, за кого она выйдет замуж, будь то Джон Мэйпоул или кто-то другой, будет иметь полное право распоряжаться всем, что она унаследует.

Блэар молча следил за пчелами, с жужжанием тащившими куда-то заполненные пыльцой золотые ранцы. «Что ж, это объясняет, почему Эрншоу кружит вокруг Шарлотты Хэнни, — подумал он, — хотя тот похож скорее на таракана, чем на пчелу».

Операция, проводившаяся городским комитетом здравоохранения и санитарии на Альберт-корт — тупиковой улочке, застроенной двухэтажными домами из красного кирпича, в плане образовывавшей подобие буквы «П», — внешне напоминала боевые действия. Жильцов выгоняли из дома на улицу, в центр внутреннего двора, после чего проводившие дезинфекцию санитары в белых комбинезонах и шапочках подкатывали к дому тележку с ярко окрашенным насосом и начищенными до блеска медными канистрами. Тележка останавливалась перед каждым третьим или четвертым домом, один из санитаров становился к рукоятке насоса, а другой разматывал шланг, заскакивал на несколько мгновений во входную дверь дома и распылял вокруг себя ядовитую смесь аммиака и стрихнина. Вонь стояла удушающая, но возглавлявший операцию преподобный Чабб, с красной комитетской лентой, нацепленной поверх рясы, отдавал распоряжения подобно генералу, привыкшему не обращать внимания на дым сражения. На улице толпились лишь женщины и дети; многие из ребят, заметил Блэар, заботливо держали в руках птичьи клетки. Среди комитетских матрон в официальных красных лентах Блэар узнал миссис Смоллбоун; юбка из черной бумазеи придавала каждому ее шагу какую-то угрожающую упругость. Миссис Смоллбоун зацепила гребнем голову одного из мальчишек и подала сигнал двум другим членам комитета, моментально набросившимся на него с водой и карболовым мылом. Чабб не более чем на миг позволил себе отвлечься от занятия, на котором было сосредоточено все его внимание, лишь мимолетным взглядом дав понять, что заметил появление во дворе Леверетта и Блэара.

Блэару вспомнилось, как стригли и мыли голову в детстве ему самому, как чьи-то руки цепко, словно собаку, держали его за шею, чтобы он стоял спокойно. Обо всем этом ему напомнил запах мыла.

— Лекарство всегда бывает горьким, — проговорил Чабб.

— Если бы оно не было горьким, то не лечило бы, верно? — отозвался Блэар. — А не лучше было бы, чтобы эту операцию возглавлял врач?

— Он болен. А дезинфекция не может ждать. Если эти люди спят по пять человек в кровати, на провшивевших простынях и не желают пользоваться теми туалетами, которые обеспечивает домовладелец; если они порождают скопления миазмов, от которых распространяются холера, оспа и тиф, — тогда общество само должно принять необходимые меры. Рассадник эпидемий опасен для всех. Вспомните хотя бы о крысах, которых пускают на начинку для продаваемых на улице пирогов.

— О каких крысах?! — Блэару и думать об этом не хотелось.

— Некоторые из домов придется опечатать, оставив там серные свечи.

— А куда же денутся их жильцы?

— Дети должны быть в школе, все; там их хотя бы осмотрят как следует, — проговорил Чабб и направился в глубь улицы.

Конечно, некоторые из жильцов были одеты в какое-то тряпье и босы, ноги их покрывала короста; и некоторые из домов смотрели на улицу сломанными дверями и разбитыми оконными стеклами. Однако большинство людей, казалось, лишь рассержены тем, что их выгнали из домов, где в окнах виднелись кружевные занавески, а пороги сияли чистотой — так тщательно отскребали их камнем. Складывалось впечатление, что Чабб указывает дезинфекторам, куда идти, исключительно по собственной прихоти.

— Откуда он знает, на какие дома кидаться? — спросил Блэар Леверетта.

— Очень просто, — прошептал Леверетт. — Он никогда не осмелится ворваться в дом шахтера. Потому что тогда шахтеры в ответ ворвутся в городскую ратушу. А в отношении тех, кто здесь живет, могут сказать, что тут всего два туалета на две сотни жителей.

— Этого вполне достаточно, если есть дисциплина и порядок. — Чабб успел вернуться. — Посмотрите, во что они одеты. Сплошные лохмотья, да еще почти наверняка с насекомыми. По мне, эти тряпки надо бы сжечь.

— Жаль, что нельзя сжечь, как еретиков, самих жителей, — проговорил Блэар.

— Это, практика папистов. Здешние края издавна считаются их оплотом, тут живут самые упрямые и несгибаемые. Епископ ведь говорил вам, что и семья Хэнни когда-то, очень давно, была католической. И, конечно, среди шахтеров есть ирландцы — ирландцы и свиньи[29].

— Они что, нераздельны?

— Грязь и распущенность всегда идут рядом. Запущенность и нищета вызывают болезни. Не сомневаюсь, мистер Блэар, что в странствиях по выгребным ямам всего мира вы не могли не заметить, что дурной запах уже сам по себе заразен. Уверен, со временем эти люди оценят усилия, которые мы предпринимаем для их же блага.

— Мэйпоул тоже этим занимался?

— Какое-то время он был членом комитета.

Тележка двинулась дальше, оставив после себя в воздухе едкий запах с кислым привкусом, оседавший на губах.

— Преподобный, вы прирожденный миссионер. Вы хотели сказать, что Мэйпоул ушел из комитета?

— Он не привык подчиняться. Молод был. Вместо того чтобы уничтожать грязь, он ей помогал.

— Вы имеете в виду «Дом для женщин»?

— «Дом для женщин, падших впервые», — многозначительно поправил Блэара Чабб. — Как будто в Уигане есть женщины, которые пали только в первый раз. Спасать падшую женщину — дело крайне опасное даже для человека с самым твердым характером. Интерес молодого священника к такого рода занятию не может не вызывать подозрений. Слишком уж часто человеческие слабости прячутся под маской филантропии. И в результате не женщина обретает спасение, но погибает тот, кто пытался ее спасти.

— Вы имеете в виду какую-то конкретную женщину?

— Нет, такой конкретной женщины я не знаю. Но что касается Мэйпоула и его магдалин, то я умываю руки.

Их разговор продолжался на ходу: Блэар старался держаться впереди Чабба и дезинфекционной тележки.

— А во всех других отношениях он вас устраивал? Вел службы, посещал больных, выполнял другие обязанности?

— Да.

— Кажется, у него было трудно с деньгами?

— В церковь приходят не для того, чтобы делать деньги. Церковь не ремесло.

— Но он же был просто нищим.

— Он не имел еще прихода, не занимал должности приходского священника, а потому и не получал положенного при этом вознаграждения. Мне в свое время намекали, что Мэйпоул из хорошей семьи, но родители его умерли, когда он был еще ребенком, и почти ничего ему не оставили. Впрочем, какое все это имело значение? Он же собирался жениться на девушке неизмеримо более высокого положения, чем его собственное.

— Он не давал вам понять, что подумывает о чем-то необычном, что-то замышляет, что может уехать?

— Уехать? Когда он помолвлен с дочерью епископа?

— Он казался счастливым?

— Почему бы и нет? Стоило им только пожениться, и ему была бы гарантирована церковная карьера вплоть до самых высоких должностей.

— А его проповеди на шахтах? Вы о них что-нибудь знаете?

— Я предупреждал его, что только веслеянцы могут читать проповеди под открытым небом. К сожалению, Мэйпоула тянуло к низкой церкви. Как и к регби. А мне был нужен человек, который бы проводил причастие, служил литургию, посещал больных, носил бы пищу бедным, но достойным людям. Обязанностей много, даже двоим дай Бог управиться.

— Что с ним могло произойти, по-вашему?

— Не знаю.

— Вы обращались в полицию?

— Мы не хотели зря ее беспокоить. Пока никакого скандала нет, если только мы сами его не устроим. Если старший констебль Мун что-нибудь узнает, он даст нам знать.

— Скажите, а вы сами хотели бы, чтобы Мэйпоул нашелся?

— Мне уже все равно. Мэйпоул — святой, сегодня он тут, завтра его нет. Разумеется, я служу епископу. Все мы тут ему служим. Но все-таки передайте ему при встрече, что я уже устал ждать. Мне нужен новый викарий.

Тележка с насосом и канистрами, на медных боках которых играло солнце, двинулась дальше, и Чабб поспешил за ней, чтобы не отстать.

У старшего констебля Муна прямо по центру лба располагалась заметная вмятина.

— Кирпич. — Констебль закатал рукав, обнажив протянувшийся вдоль всего мясистого предплечья белый шрам. — Лопата. — Он приподнял штанину. Вся кожа была покрыта густой сетью шрамов и ран, словно по ноге стреляли дробью. — Клоги. Теперь, когда начинается какая-нибудь буза с шахтерами, мы надеваем плотные кожаные краги. А с вами что случилось? — Полицейский уставился на царапины на лице Блэара.

— Роза.

— Ну, это не повод для заявления в полицию, сэр.

— Нет, конечно.

На Муне была голубого цвета форма, расшитая по воротнику и манжетам серебром; подвижные черты лица указывали на то, что власть доставляет их обладателю удовольствие, и он не склонен этого стесняться. Сам Блэар испытывал в тот момент удовольствие от состояния той особой беззаботности, когда человеку кажется, что ему нечего терять. Мышьяк успел разойтись по кровеносным сосудам и вызывал теперь ощущения, чем-то похожие на возвратную лихорадку. Леверетта наконец-то не было рядом. Он отправился к епископу, чтобы заступиться за Блэара: Шарлотта Хэнни наверняка уже успела побывать у отца и потребовать увольнения Джонатана. Со стороны коридора, из выдраенных добела каменных камер с застланными соломой полами до Блэара доносились стоны; но в кабинете начальника полиции царил комфорт, который создавали изразцовый камин, стол красного дерева, обитые юфтью глубокие кресла, а также газовые лампы, освещающие крупномасштабные карты Ланкашира и Уигана. Кабинет Муна сиял великолепием, словно офис только что открывшейся новой фирмы.

— Красиво, правда? Прежний участок и городская ратуша сильно пострадали несколько лет назад от шахтеров, когда у нас были здесь некоторые неприятности. На восстановление и модернизацию больше всех пожертвовала, конечно, семья Хэнни. — Мун многозначительно помолчал. — Мы бы рады развеять опасения епископа. Времени только прошло уже много. В тот день, когда на шахте. Хэнни случился взрыв, все были заняты спасательными работами, потом опознанием тел, похоронами, расследованием, и об исчезновении Мэйпоула нам стало известно лишь спустя много дней. Я так полагаю: они просто не хотели поднимать шума, верно? Ведь молодой викарий был помолвлен с дочкой епископа. И лучше всего было бы разобраться с его исчезновением самим. Официально к нам до сих пор никто не обращался, во всяком случае, в книге регистрации никакой записи нет.

— Но вы все-таки наводили справки о Мэйпоуле?

— Осторожно. На железной дороге, не покупал ли Мэйпоул билет. Обошел каналы и котлованы. Невеселое занятие, но всякое же бывает. У нас тут шахтерский район. Повсюду заброшенные шахты. Если человек идет в темноте, не зная дороги, его могут никогда не найти.

— У Мэйпоула была ссора с человеком по имени Силкок. Вам это имя что-нибудь говорит?

— Известный бандит. Нападает на постояльцев отеля, на тех, кто выпил лишнего. У него вид честного, прямого, открытого парня. Манера маскироваться такая.

— Как у Мэйпоула?

— Не задумывался над этим, пока вы не сказали; в общем, да, чем-то похоже. Но с ним мы справились. Выставили его из Уигана в тот же день, как заметили, что он беспокоит преподобного.

— Арестовали его?

— Нет, оказали на него давление. Пришлось предупреждать его дважды, но в итоге он все же исчез.

— И после этого Силкока не видели?

— Нет.

— Вам не кажется, что стоило бы выяснить, где он?

— Это не наше дело. — Мун подвигал взад-вперед челюстью. — А мистер Леверетт не смог с вами приехать?

— Он отправился в «Хэнни-холл» доложить, как у нас прошел день. Господин констебль, не припоминаете, вы не видели Мэйпоула накануне дня взрыва?

— У вас вопросы как у профессионального сыщика. Нет.

— Когда вы с ним разговаривали в последний раз?

— За неделю до взрыва. Он всегда приходил заступаться за перепивших шахтеров. Я относился к этому с пониманием. В конце концов, у викария такая работа — прощать.

Мун говорил с ним так, словно укачивал грудного ребенка, и Блэар почувствовал к нему нарастающую неприязнь.

— Не помните, за кого из шахтеров он тогда заступался?

— За Билла Джейксона.

— Джейксон и Мэйпоул играли в одной команде в регби, верно?

— Ну, Билл — парень известный. Удар держать умеет. Шахтеры все такие. Потому-то они и в регби хорошо играют: что им разбитый нос? Как говорят у нас в Ланкашире, хотите набрать хорошую команду регбистов, встаньте возле любой из шахт и свистните.

— А чем Билл привлек к себе внимание полиции?

— Проломил голову одному парню за то, что тот потискал не ту девушку. Честно говоря, я Билла не виню. Понимаете, у нас тут слишком много приезжих, которые не знают Уигана и его обычаев и часто ведут себя неправильно.

— С кем же?

— С шахтерками.

— Как так?

Передние зубы были у Муна на месте, боковые же отсутствовали, что придавало его улыбке какую-то влажную липкость.

— Ну, они же делают что хотят, верно? Пьют как мужики, работают как мужики, живут как мужики. И притягивают к себе определенного сорта джентльменов, приезжающих сюда поглазеть на амазонок в брюках. Такие джентльмены думают, что им все позволено, а в итоге им приходится разбираться с кем-нибудь вроде Билла.

— И кто же была амазонка в том случае с Биллом?

— Одна девица, некая Мулине.

— Роза?

— Она самая. Одна из шахтерок, по-своему привлекательная, какими бывают проститутки. Относительно недавно появилась в Уигане. — Казалось, Мун растерялся. — А вы ее откуда знаете?

— Она была в списке лиц, видевших Мэйпоула последними, который вы передали Леверетту.

— Да, верно. Мне всегда не нравилось, что преподобный Мэйпоул тратит на нее время. Я его не раз предупреждал, что не следует слишком уж близко сходиться с шахтерами и позволять им опускать себя до их уровня.

— А что это за уровень?

— Они ребята неплохие, но примитивные. Я вам точно говорю, сэр. — Мун переключил внимание на щеку Блэара. — Знаете, чем шахтеры пользуются, чтобы прочистить рану? Угольной пылью. И в итоге оказываются татуированными, как дикари. Вы бы разве хотели так выглядеть?

Из полицейского участка в гостиницу Блэар пошел пешком, тем самым давая Леверетту время доставить сообщение о его увольнении.

Ночной дежурный порылся в ящичках для корреспонденции:

— Извините, сэр, для вас ничего нет.

— Должно быть. — Блэару никак не верилось, что после доклада Леверетта или жалобы Шарлотты Хэнни епископ не сделает ему хотя бы выговора. — Посмотрите еще.

Клерк нырнул под стойку.

— Вот здесь что-то есть, сэр. — Он извлек увесистый бесформенный сверток, упакованный в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. На обертке толстым карандашом было написано: «Для господина Блэара. От друга».

— Вы знаете, кто это принес?

— Нет, когда я заступил на дежурство, сверток уже лежал здесь. Наверное, чей-то подарок. Там вроде бы два предмета.

Клерк помедлил, явно ожидая, что Блэар сразу же откроет сверток. Но тот отнес посылку к себе в номер, положил ее на стол в гостиной, зажег лампы, приготовил и выпил порцию джина с хинином. Потом сказал себе, что сделал для святоподобного Джона Мэйпоула все, что мог, по крайней мере, не меньше, чем полиция. Завтра в Ливерпуле он возьмет билет хоть в третий класс, хоть наймется последним матросом, лишь бы только уехать отсюда. А через год эти три проведенные в Уигане дня будут вспоминаться ему как мимолетный сон.

Подкрепившись еще одним стаканом джина, Блэар развязал веревки и развернул сверток, внутри которого оказалась пара ботинок. Впрочем, это были не ботинки, а клоги, с верхом из прочной толстой кожи, прибитым медными гвоздями к массивным ясеневым подошвам, обитым снизу по краям гвоздями для ковки лошадей. На каждом из клогов был прострочен трилистник[30], мысок каждого был дополнительно усеян медными нашлепками. Клоги были те самые, что достались Биллу Джейксону от ирландца.

Из чистого любопытства Блэар уселся и стащил сапоги. Потом сунул ноги в клоги, застегнул застежки и встал. Поскольку дерево не гнется, ноги болтались внутри, пятка при ходьбе отрывалась от подошвы. Блэар сделал несколько шагов; стук деревянных подметок об пол напоминал грохот катящихся в кегельбане шаров. Но клоги были ему впору.

Глава девятая

Когда Блэар появился во дворе шахты Хэнни, шахтеры дневной смены находились уже внизу, однако Бэтти, смотритель работ, перед приходом Блэара как раз поднялся в клети наверх, чтобы проследить за спуском в шахту пони, кобылки с молочно-белыми гривой и хвостом. Глаза лошадки закрывали шоры, на ней была упряжь с двумя подпругами необычайной длины. Пока Бэтти закреплял в полу клети крюк с цепью, конюх при помощи пучка сена подманил пони почти к краю платформы.

Тут смотритель заметил Блэара:

— Хотите снова спуститься в шахту? Надеюсь, на этот раз нам не придется ползать на карачках, а?

— Нет. — Блэар сбросил с плеча на землю свой саквояж.

Бэтти прикрепил наконец цепь к крюку и отступил назад. Он был весь покрыт мелкой угольной пылью. Прикрыв ладонью глаза от солнца, он всмотрелся в лицо Блэара:

— Вы что, ползали по ежевике?

Ну, если человека можно считать ежевикой.

— А мистер Леверетт с вами? Что-то я не вижу его коляски.

— Нет, я один пришел, пешком.

— И сами всю дорогу тащили этот сундук? Вы что, все еще ищете преподобного Мэйпоула?

— Все еще, — ответил Блэар, хотя перед уходом из гостиницы оставил на стойке у администратора записку с указанием, куда направляется, и теперь искренне надеялся, что на шахтном дворе вот-вот объявится Леверетт со словами, что епископ увольняет его. — А Мэйпоул часто сюда приходил?

— Часто. Он пользовался любой возможностью, чтобы прочесть молитву и проводил отличные параллели с Библией, с теми местами, где говорится о работниках на виноградниках, о тех, кто трудится в рудниках и тому подобном. Мне сейчас даже немного не по себе.

— Почему?

— Я его отругал, сказал, что шахтный двор не церковь. Нельзя молиться среди движущихся поездов и вагонеток. Если как близкий к семье Хэнни человек он хочет посмотреть шахту, то пожалуйста. Но священнику тут не место. Это было за неделю до взрыва. Пожалуй, мне тогда лучше было бы промолчать.

Клеть немного приподнялась, и крюк повис над ее днищем. Тем временем рабочие укладывали поперек шахтного ствола толстые доски. Конюх с большим носом и свирепо торчащими усами был гибок, как мальчик. Заведя пони на доски, он заставил ее опуститься на колени и лечь на бок. После чего спутал передние ноги животного первой подпругой и крепко затянул ее; затем проделал то же самое со второй подпругой, обмотав ее вокруг задних ног так, что только подковы оставались свободными. Подергав за подпруги и проверив их натяжение и крепость узлов, конюх вдел кольцо упряжи в свисавший из-под клети крюк. По его команде клеть поднялась еще выше, из-за чего пони сначала оказалась в сидячем положении, а затем зависла над стволом шахты. Рабочие оттолкнули доски в сторону, открывая путь к спуску.

— Хорошенькая лошадка, — проговорил Блэар.

— И дорогая, — утвердительно кивнул головой Бэтти. — Мне нравятся уэльские пони, но они в большом дефиците. А эту привезли аж из самой Исландии.

— Белая, словно вошедший в поговорку снег.

— Ну, бедняжке недолго оставаться незапятнанной.

Скрученная крепко-накрепко пони повисла между клетью и стволом шахты. И хотя погонщик еще придерживал поводья и совал под морду сено, лошадка закатила глаза. Тень от лошади, клети и вышки вытянулась поперек всего шахтного двора.

— Для нее это все впервые. Ничего, успокоится, — проговорил конюх. — Главное, чтобы она не дрыгала ногами, пока будет спускаться.

— Некоторые пони умирают в первый же месяц работы в шахте, — пояснил Блэару Бэтти. — Возможно, им не хватает света или воздуха, или навоза в стойлах слишком много. Загадка. Вы что-то забыли?

— Нет, просто вспомнилось кое-что из того, о чем вы мне в прошлый раз говорили. — Блэар подошел ближе к платформе. — Вы показывали мне, где нашли жертв взрыва: тех, кто задохнулся и тех, кто погиб от взрыва. И сказали, что «думали об этом сотни раз».

— После такого пожара всякий задумается.

— Меня удивило слово «думали». Как если бы там было нечто такое, что вы силились понять, что проигрывали в уме снова и снова. Вы же не сказали «вспоминал», вы сказали «думал».

— Не вижу разницы, — ответил Бэтти.

— Возможно, ее и нет.

— Из-за этого вы сюда и пришли?

— Не только. Так было там что-то такое, над чем вы думаете? — спросил Блэар.

Кобылка не успокаивалась. Наоборот, она забилась еще сильнее, и от ее конвульсивных движений клеть, висевшая на направляющих тросах, начала в конце концов раскачиваться во все стороны, словно маятник. Сено рассыпалось, и поток нисходящего воздуха мгновенно затянул золотистые соломинки в ствол шахты. Попадая в шахту, пони уже не возвращался наверх, разве что раз в год на неделю, пока не становился окончательно непригоден к работе под землей; лишь тогда его поднимали, и он таскал какую-нибудь повозку для кляч. Кобылка тем временем, несмотря на удила и на все усилия погонщика, старавшегося оттянуть ее морду, вытянулась и изогнула шею, стремясь перекусить подпругу. Клеть сильно качнулась, ударив по деревянным опорам вышки.

— Я думаю обо всем, что происходит внизу. Работа смотрителя в этом и состоит, — ответил Бэтти.

— Я вас ни в чем не обвиняю. Просто, может быть, что-то показалось вам странным, противоречащим здравому смыслу.

— Не знаю, мистер Блэар, успели ли вы заметить, но темный туннель глубоко под землей не то место, где стоит искать здравомыслящего человека.

Подпруга лопнула. Обретя большую свободу движений, пони начала вращаться на подвеске, от чего ее рывки стали только еще яростнее. Конюх, изо всех сил натягивая поводья, попытался придать пони вертикальное положение и одновременно оттянуть ее назад на платформу, чтобы, если бы кобылка высвободилась из нижней подпруги или разорвала ее, она не рухнула в разверзнутый ствол шахты.

— Оттягивай ее от ствола! — закричал Бэтти.

Но пони была тяжелой, и под ее весом погонщика самого стало тянуть к кромке ствола. Железные набойки его клогов заскользили по платформе, Бэтти обхватил его сзади за пояс. Блэар сорвал с себя пиджак, набросил его на голову пони, а сам вцепился в Бэтти.

Втроем они повисли на поводьях, пони же продолжала биться, стараясь сбросить пиджак. Однако постепенно ее рывки ослабевали. Усмиренная темнотой, пони брыкалась все ленивее. Бэтти перехватил поводья, а погонщик тем временем сбегал за брезентом, который он с большой сноровкой набросил кобылке на голову, сдернув с нее предварительно пиджак Блэара. Блэар поднял пиджак и, шатаясь, побрел к одной из опор и прислонился к ней. Всякая работа на шахтном дворе при виде происходящего замерла. Сердце Блэара стучало часто и сильно. Сам он был весь покрыт лошадиным потом, как будто специально извалялся в нем.

— Чего вы полезли? — ярился погонщик. — Думаете что, я работы своей не знаю?

— Извините, — ответил Блэар.

— Вы его выставили дураком, — пояснил Бэтти. — Ему легче было бы помереть, чем оказаться в таком положении.

Подошли другие погонщики, совместными усилиями они втащили пони на платформу и связали ее новой подпругой. Работа на шахтном дворе возобновилась: одни снова принялись взвешивать вагонетки, другие составлять поезда и цеплять их к локомотивам, опять послышался звон кузнечных молотов. Бэтти крикнул, давая сигнал подъемной лебедке. Несущий трос дернулся, по всей его длине пробежала волна вибрации, клеть немного приподнялась, но пони в наброшенном на морду брезенте теперь оставалась спокойной. Трос остановился, потом пошел вниз, и животное скрылось в зеве ствола, а вслед за ним опустилась и клеть, на мгновение приостановившись на уровне платформы, чтобы Бэтти успел в нее забраться.

Ударив в сигнальный колокол клети, смотритель проговорил:

— Цифры сходятся, мистер Блэар. Семьдесят шесть ламп, семьдесят шесть человек. А это самое главное.

— Никакой загадки тут нет. — Блэар все еще не отдышался до конца.

— В чем? — переспросил Бэтти.

— В том, от чего умирают пони. От страха.

По лицу Бэтти скользнула мимолетная грустная улыбка. Потом он вошел в клеть, и та скользнула вниз, быстро набирая скорость, но двигалась плавно, отяжеленная подвешенным пони.

Блэар двинулся по направлению к сортировочному навесу. Навстречу ему локомотив тащил с загрузочного пути состав полных вагонеток. Соединенные между собой только цепями, вагонетки с грохотом налетали друг на друга всякий раз, когда паровоз притормаживал или снова дергался вперед. По бокам поезда шли шахтерки, подбирая крупные куски падавшего угля.

Под самим навесом стояла туча угольной пыли, поблескивающая в лучах солнца. Розы Мулине не было видно ни на приемной площадке, ни среди женщин, выбиравших с конвейерной ленты камни и пустую породу, ни возле сортировочных грохотов. Когда Блэар попал сюда впервые, было уже темно. Теперь, при дневном свете, одеяния шахтерок — рабочие рубахи и брюки, плотные фланелевые платки на головах и закатанные юбки — не казались ему ни мужскими, ни женскими; это были просто робы, рассчитанные скорее на какого-то гермафродита. Одна из женщин отделилась от группы тех, кто работал у нижней части сортировочной линии, и направилась ему навстречу; по ее крупным формам Блэар узнал Фло, подругу Розы.

— Джентльмен решил нас навестить, — проговорила она и кивнула головой в сторону вышки. — Видела ваши подвиги.

Блэар скинул с плеча саквояж.

— У меня есть кое-что для Розы. Она здесь?

— Здесь, только она поранилась. Ничего страшного. Попозже вернется. Но я не знаю когда. — Фло протянула черную руку. — Давайте мне, я ей передам.

— Я хочу сам ей отдать. Мне нужно с ней поговорить.

— Ну я не знаю, когда она вернется.

— Когда вы кончаете работу? Тогда и поговорю.

— В пять. Но ей неудобно разговаривать здесь с вами, когда мужчины будут подниматься из шахты.

— Тогда встретимся в городе.

— Нет. Лучше всего на Кэнэри-вуд. Это та рощица, что ближе других к шахте. Она вас там будет ждать, после работы.

— Если она не придет, я найду ее в Уигане.

— Роза придет.

Казалось, Фло была довольна результатами переговоров.

— Мне нужно работать, — неожиданно, словно испугавшись сказать лишнее, проговорила Фло.

— Нужно — значит нужно.

— Пока.

Фло двинулась к сортировочной ленте. Она была слишком крупной, однако, чтобы ускользнуть от него легкой поступью, и ни платок, ни черные пятна угольной пыли на лице не смогли скрыть того удовлетворения, что сквозило в ее прощальном взгляде.

Блэар прошел уже полпути назад до Уигана, когда внезапно остановился. Дорога тянулась по большей части среди полей, черных от свежевспаханной земли. Изначальное намерение Блэара заключалось в том, чтобы разыскать вдову, миссис Джейксон: если верить дневнику Мэйпоула, викарий заходил к ней в день своего исчезновения. Правда, были люди, которые видели преподобного и позднее, но, возможно, викарий сказал этой женщине что-нибудь заслуживающее внимания.

Блэар даже не сразу понял, что стоит на месте; он остановился так резко и неожиданно, как будто ноги его внезапно обессилели. Сейчас он видел перед собой не черные поля, а бьющуюся на подвеске пони. Ее захлестывал страх, черный, словно зев шахты, но это не был страх перед падением в ствол. В том, как билась кобылка, мотая во все стороны головой и напрягая все силы, чтобы освободиться, был ужас перед чем-то неизмеримо худшим. Вызванный этим ужасом лошадиный пот все еще покрывал его.

Блэар обнаружил, что стоит на земле, на коленях. Но то, что он сейчас испытывал, не было приступом малярии. Лошадь исчезла, ее вытеснило воспоминание о колесном пароходе, пробивавшемся куда-то в расщелине между черным морем и серым небом. Хриплое шипение волн соперничало с неровными шлепками колес по воде, и судно то немного продвигалось вперед, то застывало, тяжело и неуклюже барахтаясь на месте, то снова делало рывок вперед. Капитан старался держать раскрытую Библию так, чтобы можно было хоть что-то прочесть на ветру, таком сильном, что от него развевались даже бороды матросов. Шесть моряков держали на плечах доску с телом, завернутым в муслиновую простыню. Потом они приподняли дальний конец доски, и тело скользнуло с нее в воздух, словно бескрылый ангел. Маленький мальчик подтянулся и повис на ограждавших борт перилах, чтобы лучше видеть, что будет дальше.

У поверхности воды полет ангела закончился. Конец простыни зацепился за доску, ткань сорвалась с тела и раскрутилась, образовав огромную, бившуюся на ветру белую дугу, другим своим концом привязанную к телу. Пароход, зарываясь в морскую пену, шел вперед, и тело накрыло волной, но оно всплыло, тканью его притянуло к судну, оно ударилось о борт, погрузилось в волну, снова показалось на поверхности. Поскольку к телу был прикреплен свинцовый груз, мальчику были хорошо слышны удары о борт.

Один из матросов обрубил ткань ножом. Освободившись, простыня мгновенно вытянулась по ветру и постепенно, виток за витком, опала на воду. Тело, накрытое пенной волной, быстро исчезло из виду, хотя мальчику казалось, что какое-то время он еще видел простыню на воде. Блэар, шахтер-золотодобытчик, с которым мальчик и его мать познакомились на пароходе, потрепал мальчика по голове и произнес: «Ничего, бывает». Потом, по мере того как Джонатан подрастал и становился взрослым, ему суждено было узнать, что подобные вещи случаются сплошь и рядом.

Не поднимаясь с колен, Блэар склонился к земле и всхлипнул. — «Проклятая пони», — проговорил он про себя. Пиджак, накинутый пони на голову и порывисто треплющийся во все стороны, заставил его вспомнить о зацепившейся за доску простыне. А клеть, раскачивавшаяся на тросах, напомнила об ударах о борт корабля. Блэар забыл уже, когда он в последний раз плакал, но сейчас мучительные воспоминания рвались наружу, требуя какого-то выхода. Чертова пони!

— Вы себя хорошо чувствуете?

Блэар поднял голову. Сквозь еще застилающие глаза слезы он разглядел коляску и сидевшего в ней Леверетта. Блэар даже не слышал, как тот подъехал.

— Вполне.

— Вы, кажется, чем-то расстроены.

— Леверетт, вы поразительно тонкий наблюдатель. — Опасаясь, что у него могут хлынуть слезы из глаз, Блэар, не поднимаясь с колен, опустился набок и перекатился на спину. От этого упражнения ребра его застонали так, словно им никогда не приходилось заниматься ничем подобным. «Шел себе спокойно, — злился он, — ни с того, с сего вспомнил эти похороны в море и вдруг, неожиданно для себя, чуть не превратился в фонтан слез!»

— Помочь вам подняться?

— Если хотите мне помочь, скажите, что меня уволили и что семейство Хэнни больше не нуждается в моих услугах.

— Наоборот, епископ говорит, что весьма доволен вашей работой. И хочет, чтобы вы и дальше продолжали в том же духе.

— А что насчет Шарлотты Хэнни? — Блэар сел. — Сказал, чтобы я держался от нее подальше?

— Напротив. Епископ хочет, чтобы вы поговорили с ней еще раз.

— Вы рассказали ему, что произошло?

— Да, и он сказал, что вам следует подставить другую щеку.

Блэар рассмеялся сквозь слезы, и Леверетт добавил:

— И еще епископ сказал, что если вы не расположены будете поступить подобным образом, то защищайтесь от нападения так, как сочтете нужным.

— Епископ так сказал?! А он знает, что его дочь не выносит даже одного моего вида?

— Я рассказал ему о том, что произошло. Шарлотта и Эрншоу еще раньше сообщили ему все во всех подробностях. Так что неприятный эпизод в саду получил всестороннее освещение.

«Эпизод в саду! Чисто английский способ описания чего угодно, от убийства до газоиспускания», — подумал Блэар. Он заставил себя подняться.

— Хэнни явно не в себе, — проговорил он.

— Епископ сказал, что исчезновение преподобного Мэйпоула, слишком неотложное и важное дело, и никакие соображения личного порядка не должны мешать вашему расследованию. Кажется, он сейчас убежден более чем когда бы то ни было, что вы как раз тот человек, кто способен наилучшим образом справиться с этим делом. Он сказал, что, возможно, вы даже получите премиальные.

Блэар со злостью забросил саквояж в коляску, вскарабкался сам и уселся рядом с Левереттом.

— Не нужно мне никаких премиальных, и я понятия не имею, как справиться с «этим делом». Мун, ваш начальник полиции, считает, что Мэйпоула никогда не найдут. Возможно, он прав.

— Вы что, ездили верхом? — Леверетт потянул носом воздух. — Вас лошадь сбросила?

Блэар подумал над вопросом, потом ответил:

— Что-то в этом роде.

В гостинице Блэар переоделся. Странно, но он испытывал прилив сил и какое-то душевное очищение. Даже цвета вокруг стали как будто сочнее, свежее и ярче. Блэар сходил в канцелярскую лавку и купил лупу, чтобы читать дневник Мэйпоула. У него даже появился аппетит, и он уговорил Леверетта зайти в таверну «Скольз» съесть по пирогу с зайчатиной и по соленому угрю.

Внутри помещения висело такое густое облако едкого трубочного дыма, что хотелось немедленно заткнуть нос. У столов, где старики в кепках и засаленных шарфах играли в домино и спорили друг с другом, стояли костыли и даже инвалидная коляска; здесь же сидели молодые рабочие, у которых был сегодня выходной. Пироги в этом заведении принято было поглощать при помощи раскладных ножей, и от подобных манер Леверетт сразу же сделался чопорным и привередливым. Блэар же привык к тому, что арабы и африканцы едят вообще руками. И еще была у него слабость к такого рода картинам и застольям, он любил смотреть на беззаботных и азартных игроков, которые всегда и везде одинаковы, будь то в Аккре, Сакраменто или Уигане. Два звука отчетливо выделялись из общего шума, сливаясь каждый в свой самостоятельный ритмический хор: стук костяшек из слоновой кости и сопение глиняных трубок, когда каждый из курильщиков делал очередную затяжку.

Пиво было густо-черным, Леверетта от него зримо передернуло. Управляющий еще не снял повязку с головы и казался слегка жеваным, как пришедший по почте конверт.

— Не бывал в подобных местах с тех самых пор, как мы тайком захаживали сюда с Шарлоттой, — прошептал он.

— Она здесь бывала?!

— Когда мы были еще детьми. Нам обоим нравились соленые угри.

— Шарлотта Хэнни?! Представить себе не могу.

— Вы не знаете Шарлотты.

— Мерзкий и жестокий моллюск.

— Нет. Она… по крайней мере, когда-то была другой.

— Рыбой?

— Полной жизни, с авантюрной жилкой.

— А сейчас она полна предрассудков. По-моему, она еще слишком молода, чтобы быть умнее всех, а?

— Она образованна.

— Интересно как?

— Классические литература и история, естественные науки, французский, латынь, немного греческого…

— Понял. О шахтерах и шахтерках ей что-нибудь ведомо?

— В традициях Хэнни тайком ходить по городу. Епископ, когда был молодым, сам постоянно посещал рабочие кварталы Уигана. У мальчишек здесь принято прыгать через старые шахтные стволы. Знаете, это требует мужества. Некоторые вообще никогда не прыгали. А Хэнни был чемпионом.

— Ну, это же его шахты, верно? Быть может, стоило бы ввести правило, что право на владение шахтой дается только тому, кто способен прыгнуть через шахтный ствол. А Мэйпоул бывал здесь?

— Иногда. Он хотел страдать вместе с шахтерами, а для этого и питаться как они. Но, как он мне сказал, выяснилось, что шахтеры на самом-то деле едят хорошо. Ростбиф, баранина, ветчина и, конечно, реки пива. Джон себе такого позволить не мог, так что пришлось ему снова начать жить как викарию.

— Большинство местных прихожан посещало его церковь?

— Нет. Не знаю, заметили ли вы, но в редакции газеты продавалась книжка под названием «Ланкаширские католики: упрямые души». Ланкашир, несмотря на Реформацию, так и остался графством, где преобладает католичество. Мы же еще и самые рьяные методисты. Мы вообще всегда самые-самые, чем бы мы ни занимались. В средние века Уиган был прибежищем для беглых рабов. А во время гражданской войны мы были роялистами. Но не такими, как южане[31].

— Какие южане?

— Лондонцы. Южане — особые люди, они привыкли делать лишь то, что им нравится. А работа на шахте вряд ли может нравиться.

— Мэйпоул когда-нибудь носил клоги?

— Да, но надевал только на игру, потому что все остальные там тоже были в клогах.

— У него в комнате я клог не видел. А вы их когда-нибудь носили?

— Боже упаси, нет, конечно.

— А когда были ребенком?

— Мой отец никогда мне этого не позволял. Не забывайте, он же стал управляющим имением еще до моего рождения. Для сына шахтера это было огромным рывком вверх: от клерка подняться до помощника управляющего, а затем и до самого управляющего. Он любил говорить: «Больше в нашей семье ни у кого не будет кривых ног». Ноги моего деда были как обручи, оттого что мальчишкой, когда кости еще мягкие, он таскал уголь. Леверетты поднялись за одно поколение.

— Своего рода эволюция?

— Мой отец называл это изменениями к лучшему, — немного подумав, ответил Леверетт. — Отец моей матери был начальником шлюза, и я, бывало, проводил целые дни на канале — замечательное место для мальчишки: рыбалка, лошади, лодки и все такое, — пока мой отец не положил этому конец. Он был большим другом начальника полиции Муна, а Мун всегда верил в пользу изменений к лучшему для рабочих вообще и шахтеров в частности. Он только считает, что такие изменения начинаются на конце здоровой дубины. Страшный человек. Но в таком городе, как Уиган, начальник полиции — важная фигура.

— Мун просто бандит в форме.

— Неплохо сказано. — Леверетт подавил улыбку.

— Видите того человека, что режет сосиску? — Блэар кивнул в сторону стоявшего в углу столика. — Лицо черно от угля. В волосах, под ногтями, в каждой складке кожи — всюду уголь. Молескиновая куртка висит на плечах. Говорит на таком языке, что ни один англичанин его не поймет. Обут в клоги. Возьмите его, отмойте, побрейте, оденьте в лондонский костюм, обуйте в штиблеты, научите говорить по-лондонски, и вы ни за что не поверите, что это тот же самый человек. Он это вам ничем доказать не сможет. Вот только можно ли это считать изменением к лучшему?

— По-вашему, одежда делает человека?

— И мыло, — ответил Блэар.

— Знаете, во что здесь верят люди? Они убеждены, что лучшая защита от тропической жары — английская шерсть. Уверены, что это истинная правда. И они верят, что это огромное преимущество английских первопроходцев. Надо родиться англичанином, чтобы быть в состоянии понять подобное мышление.

— Без сомнения. Вот я и не понимаю, с чего это епископ сейчас более, чем когда-либо, уверен, что я самый подходящий человек для его дела. Если мне до сих пор не удалось разыскать Мэйпоула, то что же тогда, по его мнению, я делаю правильно?

Леверетт мучительно размышлял, силясь найти положительный ответ.

— Не знаю, — признался он в конце концов. — И хотя мне кажется, что ваш подход отмечен воображением, все же, по-моему, мы не приблизились к тому, чтобы найти Джона или выяснить, что с ним случилось. После вашей ссоры с Шарлоттой я был уверен, что епископ вас уволит. Вместо этого он ясно дал понять, что ей следует с вами сотрудничать. По сути, он велел мне передать вам, что, если Шарлотта и будет поначалу сопротивляться, это не должно остужать ваше рвение.

— Быть может, мне повезет застигнуть его дочь в таком месте, где у нее не будет никакого оружия. Даже роз.

— Шарлотта может оставлять впечатление трудного человека потому, что у нее много обязанностей и ко всем она относится серьезно.

— Ну да, как к делу Мэйпоула. Скажите, что ее связывало с викарием?

— Их объединяло стремление изменить жизнь в Уигане к лучшему посредством распространения образования, трезвости, гигиены.

— Ну конечно, лучший способ завоевать сердце девушки, да? Меня интересует, ходили ли они когда-нибудь, взявшись за руки, целовались ли, танцевали?

— Нет, в их взаимоотношениях не было ничего низменного или физического.

Иногда у Блэара возникало ощущение, что они с Левереттом говорят на разных языках.

— Они были счастливы друг с другом? Я имею в виду не то счастье высшего блаженства, что приходит от совершения добрых дел, а низменную удовлетворенность от тепла находящегося рядом тела.

— Им это и в голову не могло бы прийти. Они были просто союзниками, соратниками в борьбе за общие социальные идеалы.

Блэар попытался зайти с другой стороны:

— Скажите, вам не доводилось видеть какие-либо размолвки между ними? Шарлотта ведь женщина со, скажем так, вспыльчивым характером.

Леверетт заколебался:

— Возможно, Шарлотта бывала несдержанна с Джоном, но только потому, что стремилась помочь очень многим.

— Возможно, еще и потому, что она дочь епископа, а он всего лишь викарий?

— Нет, она всегда испытывала отвращение к классовым различиям. Потому-то она и не живет в имении. И отказывается держать служанку.

— Конечно, она просто командует всеми вокруг. А какие отношения были у Джона Мэйпоула с Хэнни? Что думал епископ по поводу брака своей дочери с человеком неаристократического происхождения?

— Обычно у епископов не бывает общих дел с простым викарием. К тому же Джон — реформатор, а епископ это не очень одобрял. Для Шарлотты такой брак действительно стал бы ужасающим шагом вниз по социальной лестнице. Но поскольку она все равно не может унаследовать ни титул, ни имение, то вопрос о том, за кого она выйдет замуж, не так уж и важен.

— Скажите, а как получилось, что Хэнни оказался одновременно и епископом, и лордом?

— Их было три брата. Хэнни, как средний из братьев, пошел по церковной линии, а младший брат, отец Роуленда, — по военной. Когда старший брат умер бездетным — я хочу сказать, не оставив сыновей, — титул унаследовал епископ.

— А кто наследует после него?

— Следующим по очереди должен был быть брат Шарлотты, но он погиб два года назад в результате несчастного случая во время прогулки верхом. Отец Роуленда умер в Индии лет десять тому назад. Так что следующим лордом Хэнни вполне может стать Роуленд.

— Шарлотта сюда никак не вписывается?

— Поскольку она представительница женского пола, то никак. Разве епископ ничего вам об этом не говорил?

— С чего бы ему обсуждать со мной подобную тему?

— После гибели сына он совсем потерял голову. Тогда-то он и отправился с вами в Африку. Может быть, поэтому он так к вам благоволит.

— Благоволит?! — Блэар даже расхохотался.

— Шарлотта тоже стала другой. Она скакала рядом с братом, когда он упал с лошади. После того несчастного случая она и начала меняться, становиться серьезнее — именно это и привлекло к ней Джона, но уже позднее, конечно, когда он появился в Уигане.

— Естественно.

Блэар ощутил даже некоторое сочувствие к Шарлотте; впрочем, длилось оно ровно до тех пор, пока Леверетт не добавил:

— А вы чем-то похожи на ее брата. Не понимаю, почему она вас так терпеть не может.

— Судьба. А кто из них кого подцепил — Мэйпоул Шарлотту, или же Шарлотта Мэйпоула? Только не надо мне рассказывать о том, как благородно они ухаживали друг за другом, просто ответьте, с чьей стороны была инициатива.

— Учитывая разницу в их общественном положении, для Джона было бы невозможно проявить такую инициативу. Но Шарлотту он боготворил.

— Как вам кажется, в таком месте, как Уиган, мог Мэйпоул встретить кого-то, в кого бы он по-настоящему влюбился? Какую-нибудь ядреную неумытую девку из числа местных работниц?

— Странный вопрос.

— Сколько составляет недельная плата за аренду у компании Хэнни дома, скажем, на Кендл-корт?

— Три фунта.

— А недельная зарплата шахтерки?

— Десять пенсов в день. До всех удержаний. После них остается чуть меньше пяти шиллингов в неделю[32].

— И еще говорят, что Англия против рабства! При таком раскладе у двух шахтерок денег на квартиру просто нет, не говоря уже о том, что надо еще покупать еду и одежду. Вы уверены, что Мэйпоул никогда не помогал какой-нибудь девушке, оказавшейся в подобном положении?

— У него не было никого, кроме Шарлотты. Попробуйте другие версии, Блэар.

— Другие версии? Допрашивать имеет право только полиция, но обратиться туда значило бы предать дело гласности, а этого семейство Хэнни категорически не хочет. Так что мне не остается ничего другого, кроме как пытаться проследить те слабые и почти бездоказательные версии, какие у меня есть.

— И что же это за версии?

— Например, зависть. Преподобный Чабб настолько не любит своего чересчур удачливого викария, что бьет его подсвечником по голове и прячет тело в склеп.

— Не верю.

— Я тоже в это не верю. Другой мотив — деньги. Член парламента мистер Эрншоу слушает страстную речь Мэйпоула в защиту шахтерок, но ум его занимает на самом деле лишь то, что викарий помолвлен с состоятельной девушкой. Эрншоу тайком приезжает в Уиган, перерезает горло Мэйпоулу, возвращается в Лондон и уже потом открыто, в облике благородного борца за трезвость, появляется в Уигане, чтобы обхаживать безутешную мисс Хэнни.

— Исключено.

— Возможно, что исключено. Тогда остаетесь вы, честный и порядочный Оливер Леверетт[33], который всегда любил Шарлотту Хэнни и, несомненно, должен был быть шокирован, когда она из упрямства предпочла делить постель и банковский счет не с вами, а с вашим лучшим другом. Вы вроде бы приставлены мне помогать, однако не сделали ничего, лишь описали святого, который никогда не существовал. Такого Мэйпоула, каким его обрисовали вы, я никогда не найду. Но Джон Мэйпоул не был святым. Он не подчинялся Чаббу. Он был не прочь приударить за шахтерками. Шарлотту Хэнни, скорее всего, он считал просто ведьмой, которой можно попользоваться и бросить. Вы подозревали, что назревает что-то неладное. За неделю до его исчезновения вы спросили его об этом, и, когда он ответил, что все хорошо, вы отлично поняли, что это ложь. Вот вы и есть моя последняя версия, Леверетт.

Леверетт вспыхнул так, будто получил пощечину.

— Джон и вправду ответил мне, что не стоит беспокоиться. Откуда вы узнали, что я его спрашивал?

— Что заставило вас спросить?

— Он был чем-то очень взволнован.

— Что именно он вам ответил?

— Что переживает духовный кризис. Что шахтеры куда более чисты перед Богом, нежели священнослужители. Что его поминутно бросает то в восторг, то в отчаяние. Но при этом уверил меня в том, что с ним все в порядке.

— И вам это показалось убедительным?

— Я понимал, что Джон — живой человек. Как и я сам. Пусть я любил Шарлотту, но я никогда не домогался ее. И никто не радовался за Джона сильнее, чем я, когда объявили об их помолвке.

— Давайте вернемся назад к восторгу и отчаянию. Восторг — это какая-нибудь работница? А отчаяние — Шарлотта Хэнни?

— Для него существовала только Шарлотта.

— В обоих качествах? Вот это женщина!

— Блэар, неужели вы и в самом деле меня подозреваете?

— Нет, но, по-моему, пора бы уже вам начать мне помогать. Можете вы это сделать?

Леверетт покраснел до корней волос:

— Каким образом?

— Достаньте мне материалы расследования причин взрыва на шахте Хэнни.

— Существует официальный отчет. Мы с вами говорили об этом. Здесь, в городе, в конторе фирмы он есть, но этот экземпляр нельзя выносить оттуда, об этом я вам тоже говорил.

— Принесите мне его в гостиницу.

— Зачем?

— У меня будет ощущение, что я хоть что-то делаю. В Англии и англичанах я ничего не понимаю. А в шахтах разбираюсь.

— Что-нибудь еще?

— Мне понадобится ваша коляска.

— И это все?

Блэар вспомнил притчу о царе Соломоне:

— Какие-нибудь чернокожие женщины через Уиган не проезжали? Африканки? [34]

— Нет, а что?

— Так, просто кое о чем подумал.

Блэар катил по направлению к шахте Хэнни, а навстречу ему по обочинам дороги устало брели по домам шахтеры и шахтерки. Коляска Леверетта в самом прямом смысле слова возносила Блэара на высший социальный уровень. Отсюда он уже не различил бы ни Фло, ни Билла Джейксона. Никто из возвращавшихся с работы не поднимал глаз. В сумерках этих людей вполне можно было принять за стадо овец.

Блэару очень не хватало здесь яркого экваториального солнца, резких переходов от дня к ночи, однако он не мог не признать, что и в красках английского пейзажа тоже есть свое странное очарование. Грозовые облака поднимались такой высокой стеной, что на ее фоне груженный углем состав казался не более чем легкой складкой на местности. Среди живых изгородей и между печных труб носились воробьи, шнырявшие вверх и вниз, внезапно вылетавшие на свет, но так же мгновенно скрывавшиеся в темноте. Повсюду ощущалось какое-то особое спокойствие, не нарушаемое даже поездами и паровозами; пейзаж был словно погружен в легкую дымку, уничтожить которую не могла никакая завеса сажи.

И во всем остальном тоже царили сплошные противоречия. Епископ Хэнни, которому был совершенно безразличен Мэйпоул, почему-то хотел его найти. Шарлотта Хэнни, невеста Мэйпоула, наотрез отказывалась помогать в этих розысках. Чем больше Блэар злил ее, тем вроде бы довольнее становился епископ. Леверетт был прав, сказав, что Блэар ничего не понимает. С каждым днем он действительно понимал все меньше и меньше.

Неподалеку от шахты Хэнни темнела рощица высоких, безлистых, серовато-коричневого цвета ив и дубов, раскачивающихся на ветру над плотным пологом из ежевики. Лишь на кустах терновника виднелись белые почки; во всем же остальном в этом последнем кусочке уиганских лесов было не больше жизни, чем в опахале из перьев. Дорога огибала рощицу стороной, признаков присутствия Розы Мулине не было видно. Блэар привязал лошадь, отыскал петлявшую в кустах тропинку и направился вглубь, саквояжем раздвигая перед собой колючки там, где они особенно плотно преграждали ему путь.

Рощица служила пристанищем для кротов, лис и горностаев; вокруг шахт оставалось мало нетронутого леса, и Блэар почти физически ощущал необычайно высокую концентрацию живых существ и их незаметной глазу суеты вокруг. Очень быстро он дошел до маленькой полянки, в центре которой стояла серебристая береза, — места, показавшегося ему центром рощицы, — и увидел зяблика, сидящего на ветке и изливающего непрерывный поток чудесных музыкальных фраз. Блэар застыл, пораженный, как если бы, бродя по развалинам города, вдруг наткнулся на старинную миниатюрную часовенку, где за нити колокольчиков дергал зяблик.

— Это канарейка, — раздался голос Розы.

Она выступила из глубокой тени под ивой; закутанная в шаль, с толстым слоем угольной пыли на лице и при сумеречном свете сама казалась тенью.

— Откуда она тут? — поинтересовался Блэар.

— Улетают из забоев, иногда их отпускают; это самый ближний к шахте лес, вот они сюда и летят. И живут здесь вместе с другими птицами.

— Даже трудно поверить.

— Чего же тут особенного?

Волосы ее свисали медно-коричневыми, чуть вьющимися прядями, грубошерстная куртка казалась бархатной от покрывавшей ее угольной пыли, ансамбль дополняла обвязанная вокруг шеи атласная лента. Блэар увидел перевязанную руку и вспомнил слова Фло о том, что Роза поранилась.

— Повредили?

— Я на сортировке угля работаю, а не чай подаю. Бывает, и острые камни попадаются. Что вы хотели мне сказать?

Береза вдруг осветилась яркой вспышкой. Вспугнутая птичка вспорхнула и улетела, сопровождаемая раскатами грома. В тот миг, пока все вокруг заливал свет молнии, Блэара внезапно осенило, что он ни разу еще не видел Розу Мулине при хорошем освещении. Всегда лицо ее или наполовину скрывала угольная пыль, или делал едва видимым тусклый огонек лампы или свечи. Молния высветила такой же, как у Шарлотты Хэнни, высокий лоб, но с более ясными глазами под ним, и такой же правильный нос, только рот выглядел полнее и мягче и казался ярко-красным по сравнению с черными от сажи щеками. Роза производила впечатление более высокой, чем Шарлотта, но главное, в ней было больше жизненной силы — как в дикой кошке по сравнению с домашним котом.

— Хотел попросить вас кое-что вернуть от моего имени, — ответил Блэар. Он вытащил из саквояжа клоги. — Мне их оставил в гостинице Билл Джейксон. Я видел, как он их выиграл у ирландца, которого забил почти до смерти. Я знаю, что Джейксон — ваш парень. По-моему, он полагает, что у меня есть на вас виды, так что эти клоги, видимо, предупреждение, что, если я не оставлю вас в покое, он и со мной сделает то же самое, что с тем ирландцем. Передайте Джейксону, что его предупреждение понято и что клоги нам не понадобятся.

— А они красивые. С трилистниками. — Роза внимательно оглядела простроченный рисунок и обитые медью мыски.

— Ну, ирландцу они не принесли счастья. — Блэар протянул клоги Розе, но та не взяла их.

— Что, боитесь Билла?

— Конечно, боюсь. Он жестокий и не так глуп, как кажется.

— О-о, ему бы понравилась такая характеристика.

— Не стоит ему передавать. — Может, вам клоги не нравятся? Для вас это слишком низко? Вы предпочли бы драться на шпагах или пистолетах?

— Я бы предпочел вообще не драться. И вы мне понадобились только для того, чтобы спросить вас о Джоне Мэйпоуле.

— Вы же приходили еще раз, — проговорила Роза.

— А второй раз я приходил к вам потому, что обнаружил в доме Мэйпоула вашу фотографию.

— И пообещали, что больше не будете меня беспокоить.

— Поверьте, я вовсе не стремлюсь вас беспокоить.

Первые дождинки упали сквозь кроны деревьев. Роза не обратила на них никакого внимания, настроение ее менялось, как у актрисы на сцене:

— Если бы я была мисс Хэнни, вы бы вели себя иначе. Будь я леди, вы бы не притащили меня сюда, чтобы бросить мне клоги в лицо. И не донимали меня расспросами, словно домовладелец бедного неплательщика.

— Роза, это место для нашей встречи предложила ваша подруга Фло. Я не бросаю клоги в лицо, я пытаюсь вам их отдать. А что касается мисс Хэнни, то вы куда большая леди, чем она.

— Скажите просто, что вы трус. И не надо мне льстить.

— Возьмете вы наконец эти проклятые ботинки? — потерял терпение Блэар.

— Вот видите? С леди вы бы так разговаривали?

Вечно у него с Розой ничего не получается. Дождь расходился все сильнее, мокрые волосы налипли Розе на лоб, черная грязь стекала у нее по бровям, но почему-то именно Блэар чувствовал себя с ног до головы в грязи.

— Ну пожалуйста, — попросил он.

— Не знаю. — Она спрятала руки за спину. — Такой знаменитый путешественник, как вы, мог бы ответить Биллу и сам. Если после этого в Уигане для вас окажется небезопасно, в вашем распоряжении весь мир, можете спрятаться где угодно.

— Чего вы хотите, Роза?

— Две вещи. Во-первых, чтобы вы довезли меня до города. Можете высадить где-нибудь на окраине. Затем, вы должны обещать мне никогда не приходить в мой дом и не беспокоить меня на работе. Еще один Мэйпоул мне не нужен.

Сравнение с Мэйпоулом неожиданно больно укололо его.

— Роза, возьмите клоги, и я никогда больше вас не потревожу.

— Возьму, но только с этими условиями.

Пока они выходили к коляске, гроза разбушевалась вовсю, деревья гнулись от ветра и шумели безлистыми кронами. Идя впереди, Блэар спрашивал себя, почему он вроде бы выводит Розу из леса, когда она, несомненно, знает дорогу лучше него; и тем не менее она явно ожидала, что ее выведут, — словно была принцессой из какого-нибудь маленького королевства.

Глава десятая

— Когда меня первый раз спустили под землю, мне было только шесть. Нас поднимали и опускали в корзинах. Я поворачивала рамы с холстом, направляла воздух, куда надо. Иначе людям внизу нечем было бы дышать, они бы все задохнулись.

Потом, когда мне стукнуло восемь, я стала уже большой и могла оттаскивать уголь. Мы его выволакивали из забоев. На шею надевали цепь, она шла между ног к салазкам. И я в такой цепи поползала, и мать, и все мои сестры. Девчонка я была крепкая, могла тянуть по сорок, по пятьдесят фунтов угля. Тогда в шахте никаких пони не было. Такая теснотища, одни мы только едва протискивались.

Жарко ли было? В самом забое, там, где рубали уголь, все работали голыми. Как Адам и Ева. Ползали по воде и грязи. С девчонками происходило всякое. Потому-то и сделали ту большую реформу, когда парламент приказал убрать нас всех из-под земли. Мораль их наша волновала, а не то, в каких условиях мы работали. Так вот я и стала шахтеркой.

Ничего, я не против и такой работы. Могу уголь сортировать. Могу вагонетки опрокидывать. Только зимой очень холодно. Все время приплясываешь на месте, чтобы согреться. А то случается и хуже. Моя старшая дочка, когда пришла на сортировку, попала между вагонами, и ее раздавило. Ей тогда десять лет было. Владелец и начальники приходили, пять шиллингов нам за нее предлагали. Такая такса, если кого из детей раздавит. Пять шиллингов за старшую, по три за каждую следующую.

— И что же вы сделали? — поинтересовался Блэар.

— А чего тут можно сделать? Только в ножки поклониться: да, сэр, спасибо, сэр, премного благодарны, сэр.

Чайник зашумел, Мэри Джейксон переставила его на холодную конфорку и поставила сверху чайничек с заваркой так, что нижняя его часть оказалась погруженной в кипяток. Центром любого шахтерского дома служила большая чугунная кухонная плита. Ее решетка всегда блестела; из духовки обычно исходил запах свежеиспеченного хлеба. Дом Мэри Джейксон по внутренней планировке ничем не отличался от дома Розы Мулине, только тут на ступеньках начинавшейся из кухни лестницы набилось с десяток детей, набежавших поглазеть на гостя.

За столом собрались соседи Мэри Джейксон, мужчины с характерными для шахтеров черными шеями и красными глазами. Блэар не знал ни одного из них, если не считать низкорослого конюха, обругавшего его утром на шахте Хэнни. За спинами мужей стояли жены: так уж было заведено, что пришедшие с работы мужчины обладали преимущественным правом занять имеющиеся в доме стулья. И хотя женщины прикрыли сильно поношенные платья лучшими, какие у них были, шалями, по тому, как они — с прищуром — смотрели и держали на груди сложенные мускулистые руки, Блэар понял, что шахтерские жены настроены крайне недоверчиво и подозрительно. Все они, как и Мэри Джейксон, знали в жизни только шахту и такой же стандартный небольшой домик с терраской; все ежегодно рожали, поднимая детей на скудную зарплату, еще более усыхавшую летом, когда цены на уголь падали, или пересыхавшую совсем в периоды забастовок. Как хозяйка Мэри Джейксон являла собой нечто вроде кормящей самки в стае волков: занятное сочетание свирепости и гостеприимства. Вернув коляску Леверетту, Блэар пришел сюда пешком, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания, но, едва он объявился, Мэри Джейксон тут же распахнула заднюю дверь и созвала в дом народ со всей улицы. Блэару она заявила, что, если приходит интересный гость, принято приглашать всех: так уж здесь заведено.

— Чаю хотите? — предложила Мэри.

— Выпил бы с удовольствием, спасибо, — ответил Блэар.

— А ты правда из Америки? — спросила одна из девочек, сидевшая на средней части лестницы.

— Правда.

— Ты краснокожий индеец, да? — поинтересовался мальчишка, расположившийся на нижней ступеньке.

— Нет.

Ничуть не разочарованные ответом, ребятишки не отрывали от Блэара глаз, как будто ожидая, что он в любой момент может превратиться в индейца.

— Когда к вам в последний раз заходил преподобный Джон Мэйпоул, о чем вы с ним говорили? — обратился Блэар к миссис Джейксон.

— О тех благодеяниях, какие ниспосылает Господь честному труженику. Об умении терпеть, страдать, быть благодарным за благие вести, что приносят нам ангелы. Женщинам, так тем Господь вдвойне воздает.

Шахтеры недовольно поерзали на стульях, но согласные кивки их жен дали понять, что Мэри Джейксон говорит и от их имени тоже.

— А еще о чем-нибудь говорили? — поинтересовался Блэар.

— Преподобный Мэйпоул хотел, чтобы мы встали на колени и помолились во здравие принца Уэльского, у которого тогда был насморк. Но у королевы слишком много родственников, и все они одни сплошные немцы, пусть скажут спасибо, что мы их до сих пор не перевешали, вот это и будет им во здравие.

Волна смешков и хихиканья прокатилась снизу вверх по ступеням лестницы.

— А еще Мэйпоул, как добрый христианин, любил спорт, — произнес один из шахтеров.

— Какой именно? — спросил Блэар.

— Крокет, — ответил один из сидевших на лестнице мальчуганов.

— Регби, — поправил его мальчик постарше и влепил первому затрещину.

— Не забывайте, — напомнила Мэри Джейксон, — на следующий день на шахте Хэнни лежали во дворе семьдесят шесть трупов. Обугленные, как сгоревшие спички. Никто и не смотрел, был там священник или нет. Вот если бы он оживил мертвых, на него бы обратили внимание. Понимаете, что я хочу сказать?

— Да. — Блэар понял и то, что никакой информации он здесь не получит. «Наверное, все дело во взрыве», — подумал он. Каждая семья потеряла тогда отца, сына, мужа или брата, в лучшем случае кого-то из близких друзей. Наверное, потому-то и сейчас они все сидели в задней части дома, на кухне: ведь в гостиных, в передней части после взрыва стояли гробы с погибшими. И наверняка его расспросы только раздражают миссис Джейксон и ее соседей. В общем, Блэар был уже готов уйти, хотя собравшиеся на кухне не сводили с него угрюмо-настороженных глаз, словно ждали чего-то.

— Расскажите нам об Африке, — попросила Мэри Джейксон.

— Об Африке?

— Ага. — Взгляд ее устремился к лестнице. — Эти ребята ничего не знают о других странах, вообще о мире. И никогда не узнают, так и останутся на всю жизнь невеждами. Они не хотят учиться ни читать, ни писать, говорят, им это не надо, раз все равно придется под землей работать.

— Что, лекцию им прочесть, что ли? — уточнил Блэар.

— Если вы не против.

Блэар понимал, что свежие люди были в Уигане редким развлечением. В подобном месте появление на улице самой обыкновенной шарманки и то собирало огромную толпу. Но Блэару почему-то подумалось еще и о том, что другие исследователи, возвращаясь из экспедиций по Африке, выступали с докладами в знаменитом Картографическом зале Королевского географического общества. Конечно, это были первопроходцы из числа людей благородного происхождения. Джентльмены, действительно знаменитые исследователи. На такие доклады рассылались специальные приглашения, приходить на них надо было в официальном костюме, а в завершение церемонии подавалось шампанское, провозглашались тосты, и виновнику торжества вручалась серебряная медаль Общества. Конечно, ему такую медаль не дадут никогда, на этот счет иллюзий у Блэара не возникало ни разу; но все равно отношение к нему Общества было вопиюще несправедливым. Общество располагало его отчетами, составленными им картами, даже парой его монографий; и тем не менее свой первый доклад он должен делать здесь, в Уигане, на кухне, пропитанной запахами скудной еды и сохнущей одежды, под время от времени раздававшийся стук детских клогов по ступеням лестницы.

Блэар поднялся:

— Мне надо идти. Спасибо за чай.

— А вы и вправду тот самый Блэар, из Африки? — спросил один из шахтеров.

— Возможно, и не тот. Всего хорошего.

— Так я и знала. Самозванец, — проговорила жена шахтера.

Проходя через темную гостиную к выходу, Блэар наткнулся на стол. Резко остановившись, в овальном зеркале рядом с вешалкой он увидел отражение изможденного человека, который, пригнувшись, словно жулик, торопился покинуть дом, откуда не уносил ничего, кроме собственной подорванной репутации. Сам он мало что сделал, чтобы заработать у этих людей добрую славу: это они одарили его своим вниманием и отношением просто потому, что ничего другого дать ему не могли. И вообще, могли, не могли — какое это имело значение? Важно, что он сам ничем не заработал их доброго к себе отношения.

— Знаете, о чем я сейчас подумал, — проговорил Блэар, возвращаясь в кухню. Лица взрослых еще сохраняли оскорбленное выражение, вызванное его уходом. Половина ребят уже успели сбежать с лестницы, но при первых же звуках его голоса мгновенно взлетели назад. Блэар занял свое прежнее место, как будто и не выходил. — Если когда-нибудь вы все-таки соберетесь в Африку или другую часть света, вам обязательно надо будет научиться разборчиво писать. И читать, понимая, что именно вы читаете. Отличное подтверждение тому — история, произошедшая с сэром Чарльзом Маккарти, последним губернатором Сьерра-Леоне. Он заключил союз с племенем фанти и с отрядом в тысячу человек выступил против живущих на Золотом Береге ашанти. Разведчики предупреждали бравого губернатора, что у ашанти гораздо больше солдат, но Маккарти с презрением отверг возможность вернуться, так что два войска сошлись в битве при Ассамако.

Слушатели, даже низкорослый конюх, снова расселись или встали по своим прежним местам. Мэри Джейксон налила еще чаю.

— Фанти — воины крепкие и стойкие, обученные на британский манер. Однако ашанти — это народ, создавший королевство, которое сумело не только завоевать половину других африканских племен, но и противостоять голландцам, датчанам и португальцам. На карте оказалась судьба всей Западной Африки. И хотя Маккарти был храбрым генералом, но ашанти имели численное превосходство и наседали на его отряд со всех сторон. Сражение шло с переменным успехом; сначала обменялись ружейными залпами, потом схватились врукопашную, на мечах и копьях. А потом с отрядом Маккарти произошло самое страшное, что только может быть на войне: у него кончились боеприпасы.

Блэар умолк, сделал несколько глотков из чашки. Множество глаз с лестницы неотрывно следили за каждым его движением.

— По счастью, в отряде Маккарти был отличный гонец. Генерал написал записку своему начальнику тыла, чтобы тот обеспечил доставку боеприпасов, и гонец отправился с ней в путь, сумев прорваться через специально взломанные на короткое время боевые порядки ашанти. Маккарти и его союзники-фанти упорно держались, экономя каждый выстрел. Можете представить себе облегчение, которое они испытали, увидев, что гонец вернулся, ведя по берегу реки двух навьюченных деревянными ящиками мулов. А теперь представьте себе их разочарование и отчаяние, когда они раскрыли ящики и обнаружили в них не боеприпасы, а макароны. Начальник тыла плохо прочел записку Маккарти. Согнувшись в три погибели под вражескими пулями, Маккарти пишет вторую записку. Снова гонец пробирается через вражеские порядки под прикрытием порохового дыма. Снова Маккарти и верные ему войска, ряды которых, однако, редеют, держатся изо всех сил, на этот раз вообще без боеприпасов, обороняясь только холодным оружием. И снова гонцу удается пробиться туда и назад, и он возвращается в сопровождении двух нагруженных ящиками мулов. Солдаты генерала взламывают вновь прибывшие ящики.

Блэар опять умолк, отпил из чашки и медленно опустил ее на место.

— И снова в ящиках оказываются лишь макароны. Тыловик просто не в состоянии был разобрать, чего именно требовал от него Маккарти. Закончилась эта история очень скверно. Ашанти одержали полную победу. Всех фанти перебили, почти поголовно. Сам Маккарти отбивался, прижавшись спиной к дереву, сколько хватило сил, а потом предпочел застрелиться, но не сдаться в плен. Наверное, он поступил правильно. Ашанти отрезали его голову и сварили мозги, а все остальное зажарили. Череп его они прихватили с собой, в свою столицу, чтобы поклоняться ему, как и черепам многих других побежденных ими врагов, заслуживших тем не менее их восхищение и уважение. Вот что может случиться с доблестным воином — а Маккарти был именно таким, — если он не умеет писать как следует.

В кухне повисла тишина. Лица сидевших вокруг стола людей раскраснелись и подобрели.

— Да-а, вот это история, — проговорил один из шахтеров и откинулся на спинку стула.

— Выдумки все это, — откликнулась одна из женщин.

— Действительно так все и было? — переспросил ее муж.

— В Африке случается и не такое. Эта история — одна из самых правдивых, какие я знаю, — ответил Блэар.

— Черт, вот это да! — выдохнул какой-то мальчишка.

— Не ругайся! — одернула его мать.

— А там, на этом Золотом Береге, золотые рудники есть? — Шахтер даже подался вперед.

— Да; и есть залежи гранита, гнейса и кварца, указывающие, что далеко не все месторождения там уже открыты. Знание геологии в тех местах — отличная подмога любому, кто им владеет.

— Что касается угля, тут мы все — геологи.

— Это верно, — согласился Блэар.

— А вы на горилл охотились? — полюбопытствовал самый маленький мальчик.

— Нет, даже никогда их не видел.

— А слонов?

— Видел, но не убивал.

— Настоящие путешественники убивают, — категорическим тоном заявил мальчик.

— Знаю. Но настоящих путешественников сопровождает не меньше сотни носильщиков. Они тащат на себе все, вплоть до лучших вин и мыла для бритья. Обязанность самого путешественника, однако, — обеспечить экспедицию свежим мясом. И, кроме того, он же хранит все ружья. Поскольку меня обычно сопровождали лишь несколько человек, то я охотился только на антилоп — это вроде оленей.

— Значит, на золоте там можно сколотить целое состояние, — заговорил, наконец, молчавший до сих пор конюх.

— Совершенно верно. Но гораздо больше шансов помереть от малярии, местных глистов или желтой лихорадки. Я бы запретил посылать туда семейных или даже тех, у кого просто есть надежда добиться счастья где-нибудь поближе к дому.

— Люди же едут. Сами.

— С шорами на глазах, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Понимаю. — Лицо конюха расплылось в улыбке.

Потом Блэар рассказывал им о том, как сушат крыс и летучих мышей, готовят и пьют вино из пальмовых листьев, как выживают в период страшных суховеев и в сезоны долгих тропических дождей, как засыпают под сумасшедший хохот гиен и просыпаются под вопли обезьян. О том, как положено обращаться к царю ашанти — только через посредника, которому излагается необходимое, а царь в это время сидит почти рядом, на золотом троне под золотым зонтом, и делает вид, будто ничего не слышит. Как положено уходить от него после аудиенции — пятясь задом и не разгибая спины. О том, какая у царя ашанти походка — такая же медленная и величественная, как у королевы Виктории, только он выше и массивнее королевы, гораздо ярче нее одет, а сам весь черный.

В вопросах, что задавали собравшиеся на кухне, начисто отсутствовали лукавство и скрытые колкости, обычные для любого салона. Интерес этих людей был столь силен и искренен, что, когда они спрашивали о чем-нибудь, лица их — и детей и взрослых — загорались этим интересом, как будто внезапно распахивали окно и в кухню врывался солнечный свет. Рассказ и ответы Блэара ничуть не походили на ту лекцию, о выступлении с которой он иногда позволял себе мечтать; скорее они напоминали беспорядочный поток впечатлений, обычно обрушиваемых путешественником на сидящих за семейным столом родственников. Тем не менее общение с этими людьми оказалось Блэару интересно и доставляло ему удовольствие.

Выйдя через час из дома Мэри Джейксон, он вдруг обнаружил, что совершенно позабыл про шедший на улице дождь — холодный и беспросветный ливень, от которого с крыш по желобам стекали сильные струи воды. Лавки стояли с уже закрытыми на ночь ставнями витрин. Проливной дождь заглушал шум, обычно несшийся из дверей пивных и забегаловок. На улицах почти не было видно повозок, извозчики же просто отсутствовали. Блэар натянул поглубже широкополую шляпу и зашагал по направлению к гостинице.

Улицы, разделявшие длинные кварталы, уже погрузились в темноту, только на перекрестках углы их освещались редкими фонарями. Там, где под улицами просели подземные выработки, на мостовых образовались громадные лужи, и Блэару, чтобы добраться пешком до центра города, приходилось все время сворачивать в боковые улочки и проулки, обходя подобные разливы. Чем дальше он продвигался, однако, тем уже становилась проезжая часть, тем чаще попадались на его пути выгребные ямы для золы и тем меньше было видно на улицах людей. Блэар явно запутывался в лабиринте заборов, задних дворов, голубятен и свинарников. Местные жители, несомненно, могли бы подсказать, как выбраться, но, когда Блэар наконец-то решил спросить дорогу, спрашивать было уже не у кого.

В поисках выходов и нужных дорог Блэар провел не меньше чем полжизни. При этом он не боялся спрашивать и не испытывал от этого неудобств. Африканцы всегда с удовольствием показывали дорогу, а местный этикет способствовал тому, что получение простой справки могло вылиться в приятное часовое общение. Однако на этот раз он заблудился по-настоящему, вокруг же не было ни души, хотя бы даже и африканской.

Пройдя до конца по какому-то очередному проулку, Блэар очутился на поросшем высокой травой и чертополохом поле, очерченном по горизонту всполохами вырывавшегося из фабричных труб сернистого пламени, то здесь, то там прорезавшими пелену дождя, так что казалось, будто небо подсвечивается непрерывно сверкающими молниями. Блэар вскарабкался на нечто вроде гребня и обнаружил, что сразу же за ним начинается некоторое подобие черной дюны, справа и слева от него уходящей куда-то вниз и в темноту. Некогда дюна эта была шлаковым отвалом — горой из камней, пустой породы и шлака, росшей на этом месте, по мере того как жила и функционировала одна из местных шахт, впоследствии выработанная и заброшенная. Тяжестью своей отвал продавил шахтные выработки, и они рухнули, в результате чего сам отвал просел вниз и стал напоминать кратер старого вулкана. Как и вулкан, он тоже подавал признаки жизни: слабые, мерцающие, будто пламя свечи или жертвенного огня, опаловые язычки вспыхивали на его склонах. Это угольная пыль, нагреваясь внутри остатков отвала, давала жизнь относительно безвредным голубоватым огонькам, пробивавшимся через породу и шлак наружу, чтобы слабо полыхнуть там и мгновенно исчезнуть. Ежесекундно возникая то здесь, то там и так же быстро пропадая, они создавали иллюзию чего-то живого, словно по внутренним склонам провала носились настоящие огненные бесенята. Дождь не в состоянии был загасить их; напротив, понижение давления в атмосфере лишь облегчало огонькам путь на поверхность.

Света на заросшем травой пустыре было в целом достаточно, чтобы Блэар смог разглядеть на его краю заброшенную печь для обжига кирпича с торчащим из нее огрызком трубы, а в самой глубокой части шлакового провала — чернильно-черную поверхность воды, из которой, наклонившись, выглядывала остальная часть трубы. Не зная, какой высоты была труба изначально, невозможно было определить и глубину образовавшегося водоема. Однако света хватало даже для того, чтобы Блэар попытался воспользоваться компасом.

— Заблудились?

Голос принадлежал Биллу Джейксону. Именно его здесь Блэару только и не хватало. По показаниям компаса Блэар понял, что незаметно для себя сменил направление и двигался на север, вместо того чтобы идти на юг. Если обойти отвал с западной стороны, то можно будет выйти на улицы, которые прямиком приведут его назад к Скольз-бридж.

— Я спросил: заблудились? — Из тени проулка возник Билл; он тоже поднялся на кромку кратера и встал рядом с Блэаром.

— Спасибо, теперь уже нет.

Джейксон был на полголовы выше Блэара. В картузе, с длинными волосами, в застегнутой снизу шерстяной куртке с широкими плечами и с развевающимся на ветру белым шарфом, он казался еще выше и массивнее, чем был на самом деле. Впрочем, возможно, Билл производил такое впечатление еще и потому, что был обут в клоги? Блэар прикинул и сбросил дюйм на них.

— Я предупреждал, чтобы вы не трогали Розу Мулине, а вы к ней все время пристаете. Теперь еще и к матери моей привязались. Зачем вам это нужно?

— Пытаюсь узнать у них что-нибудь о преподобном Мэйпоуле, точно так же, как пытался выяснить это у вас. Только и всего.

— Полагаете, Роза или моя мать могли с Мэйпоулом что-нибудь сделать?

— Нет, просто расспрашиваю, о чем он говорил, каким был человеком. Я всем задаю эти же самые вопросы.

— Но я же советовал вам не делать этого.

Что верно, то верно. Блэар был внутренне уверен, что сумеет как-то заговорить Билла и вывернуться из ловушки, в которую сам же и угодил. Главным в подобных ситуациях было строить разговор таким образом, чтобы не дать противнику — будь он ашанти, фанти, мексиканец, кто угодно — уронить лицо. Некоторая толика самоуничижения также могла оказаться полезной. Но на всякий случай Блэар все же спрятал компас в карман, чтобы руки оставались свободными.

— Билл, меня нанял епископ. И поручил мне эту работу. Если я не стану ее делать, сделает кто-то другой.

— Нет, не сделает. И к поискам Мэйпоула это не имеет никакого отношения.

— Я занимаюсь только Мэйпоулом.

— Вы ставите меня в дурацкое положение. Вас постоянно видят вместе с Розой, а в результате я оказываюсь лопухом.

— Я понимаю. Билл, поверьте, меньше всего я хотел поставить вас в неудобное положение. Вы тут — чемпион, царь и бог здешнего мира. Я никак не посягаю на ваше место.

— Да вы вообще никакой не боец.

— И не любовник. Я горный инженер, меня ждут шахты по ту сторону света, а я не могу уехать отсюда, покуда не выясню, что произошло с Мэйпоулом.

Потоки воды бежали у Блэара по шее и заливались под воротник. Билл сохранял каменное выражение, в темноте и под картузом лицо его казалось высеченным из мрамора. Билл опустил взгляд на ноги Блэара.

— Во что вы обуты? — спросил он.

— Не в клоги. И драться не собираюсь.

— Боитесь?

— Да.

Билл помолчал немного, словно что-то обдумывая:

— Жаль, но у меня нет выбора.

— Есть.

— Клоги вы получили?

— Получил. Спасибо, но такого подарка мне не надо. Я вернул их Розе с просьбой передать вам.

— Значит, вы опять с ней виделись?

Вопрос, не требующий ответа. У Блэара возникло ощущение — сродни тому, какое появляется, когда летишь с верхушки высокой лестницы, — что пара крыльев была бы ему сейчас куда полезнее, чем любые, самые бойкие и гладкие речи.

— Чтобы вернуть вам…

Замаха для удара он не увидел. Просто левую ногу мгновенно парализовало сразу всю, от бедра до кончиков пальцев. Билл быстро и для человека его размеров легко отскочил назад и другой ногой, как косой, подсек Блэару одновременно обе ноги. Блэар рухнул набок и успел откатиться из-под третьего удара, который только скользнул ему по спине.

— Я тебя предупреждал, чтобы держался от Розы подальше, а? — прорычал Билл.

Блэар поднялся на колени, левая нога его ничего не чувствовала. Билл приплясывал на месте, делая ложные выпады; от одного из них Блэар нырнул вперед, спасаясь от летевшей прямо ему в лицо, обутой в клог ноги, и тут же ему пришлось пятиться назад, уклоняясь от немедленно последовавшего очередного замаха. «Какой позор», — успел подумать Блэар. В самых разных частях света ему удавалось выходить живым и невредимым из ситуаций, когда на него нападали и с копьями, и даже с ружьями, а теперь тут, в Англии, в шахтерском городке он может вот-вот оказаться забитым до смерти.

Клог заехал ему в голову чуть выше уха, и Блэар увидел, как во все стороны брызнула кровь. Джейксон делал выпады то справа, то слева, заставляя Блэара отступать все ближе к кромке кратера, пока тот наконец не очутился одним коленом на шлаковом откосе. Из-под ноги его взлетело облачко угольной пыли, и порыв ветра швырнул ее Блэару в глаза.

— Билл, если ты меня убьешь, тебя посадят.

— Не посадят, если ты исчезнешь.

— Хочешь, чтоб я уехал из Уигана, Билл, да? Дай мне еще пару дней, и я уеду.

Казалось, что на какой-то миг Билл Джейксон и вправду задумался. Взгляд его медленно двигался по склону провала вниз, до самой поверхности воды.

— Тебя не найдут, — проговорил он.

Билл сделал вид, что отводит ногу назад для удара. Блэар попытался увернуться, и от этого движения заскользил сначала по кромке травы, потом дальше вниз по шлаковому склону, оказавшемуся теплым, даже почти горячим. Бултыхаясь, как в воде, и цепляясь за что попало, Блэар почти выбрался наверх, и тут Джейксон наступил ему на руку.

— Надо было тебе прихватить клоги, — произнес Билл.

Блэар схватил Джейксона за лодыжку. Вместо того чтобы просто сделать шаг назад, Билл попытался вырваться, и Блэар успел обхватить его руками уже за обе лодыжки. Чем сильнее Билл вырывался, тем больше терял он равновесие, пока наконец сам не свалился рядом с Блэаром на шлак, и они вместе заскользили вниз, поднимая клубы черной пыли. Огненные язычки лизали их, не причиняя никакого вреда. Скатившись к подножию склона, они оказались возле самой кромки воды.

Провал напоминал по форме чашку, его грязевое дно человеку, обутому в ботинки, причиняло гораздо меньше неудобств, чем тому, у кого на ногах были клоги. Труба торчала из воды, словно полузатонувшее, нацеленное в небо орудие. Когда оба они вскочили на ноги, Блэар не дал Джейксону возможности размахнуться снова. Сильно ударив Билла в лицо, он шагнул вперед и ударил еще раз, потом снова и снова, пока наконец Джейксон, пятясь, не ухнул в воду, мгновенно уйдя в нее с головой. «А труба-то была высокой», — машинально отметил про себя Блэар.

Джейксон показался на поверхности и, задыхаясь, прохрипел:

— Я не умею плавать!

Блэар протянул руку и, дав ему немного выбраться, ударил Джейксона еще раз, от чего тот опять скрылся под водой.

— Бога ради! — Билл снова появился на поверхности.

Блэар предоставил ему вволю нахлебаться, прежде чем дал знак, что готов помочь. Он протянул Биллу руку, и когда тот, шатаясь, выбрался на берег, Блэар ударил его сильнее, чем прежде.

На этот раз прошла целая минута, прежде чем Билл, вниз лицом, снова показался на поверхности. Блэар ухватил его за волосы и вытянул на песчаную отмель. Билл не дышал. Блэар перевернул его и несколько раз сильно нажал на спину, пока изо орта у Билла не вырвался поток грязной воды. Убедившись, что Билл подает признаки жизни, Блэар снял с него клоги и зашвырнул их в водоем.

Блэар пополз вверх по мелкому, словно песок, шлаку, ежесекундно срываясь назад и покрываясь, словно второй кожей, толстым слоем черной пыли. Справа и слева от него из шлака вырывались огоньки, вспыхивали яркими цветками и так же мгновенно исчезали. Левая нога Блэара действовала плохо, как и рука, придавленная Биллом. Под конец Блэар, из последних сил цепляясь за землю пальцами, уже едва полз вверх по откосу к той самой полоске травы, с которой до этого сорвался. Сквозь мрак и дождь он различил неровные силуэты крыш и печных труб и какую-то нависавшую над ним и словно дожидавшуюся его безголовую фигуру.

— Как он, помер? — спросила его фигура.

Блэар дотянулся до кромки, ухватился, перевалил через нее и с трудом поднялся на ноги:

— Нет.

Даже в темноте он почувствовал, что фигура на мгновение оцепенела от изумления. Внезапно его ослепил яркий сфокусированный луч потайной лампы; Блэар, однако, все же успел разглядеть, что перед ним стояла Фло, шахтерка. Голова и плечи ее были покрыты шалью, блестевшей каплями дождя.

— Тогда нам лучше всего бежать отсюда, — проговорила она.

Блэар перенес весь свой вес на здоровую ногу, как бы проверяя ее; ему представилось, как он удирает по темным улицам, скача на одной ноге.

— Пожалуй, бежать у меня не получится.

— Я помогу.

Фло подставила ему плечо; вместе они стали похожи на поезд: Фло не столько поддерживала его, сколько тянула, будто мощный паровоз, а луч ее лампы бил, как прожектор, далеко вперед. Блэар оценил, что она сразу же направилась к узким улочкам, подальше от песка; но и там она предпочитала вести его по задам, не срезая дорогу даже в тех местах, где они могли бы это сделать. Через просветы в деревянном заборе он увидел белое строение голубятни. Теперь ему уже не нужен был компас, чтобы понять, что Фло ведет его вовсе не в гостиницу.

— Куда мы идем?

Фло не ответила. Словно локомотив, она продолжала тащить его вперед по грязи, мимо заборов, минуя какие-то повороты и поперечные дорожки, пока не распахнула наконец калитку, которую сам Блэар никогда бы не заметил. Где-то рядом, в темноте, ворочалась и повизгивала в хлеву свинья. Кирпичные ступени вели мимо наружных умывальников к задней двери дома, в которую Фло его поспешно и втолкнула.

Внутри она отпустила его, позволив обессиленно рухнуть в кресло. Вся комната была погружена в темноту, тускло светилась только решетка камина. Фло направила на Блэара лампу:

— Какой же вы грязный! И весь в крови! Но теперь вы в безопасности.

Нога у Блэара совершенно онемела, он едва чувствовал ее. Дотронувшись до головы, он ощутил под рукой спутанные, сбившиеся волосы и почувствовал под пальцами полуоторванный кусок кожи. Да, немного безопасности ему сейчас не помешает. Пока Фло зажигала лампу, Блэар откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он слышал, как Фло помешала угли в камине. Потом через головную боль к его сознанию пробились запахи разогреваемого молока с сахаром. Он выпрямился в кресле и осмотрелся. Светившаяся решетка оказалась колосниками плиты, на которой уже закипала вода в большой кастрюле. Зеркало в полный рост человека возле лестницы показалось ему знакомым. Стоявшая на коленях у плиты Фло обернулась к лестнице на звук шагов.

В кухню вошла Роза Мулине, одетая в простые муслиновые юбку и блузку, ее волосы, еще мокрые после купания и непричесанные, казались разбившимися на небольшие медного цвета пряди. Глаза были темны от гнева.

— Что он здесь делает?

— Я следила за Биллом, как ты велела. Они подрались, и я не знала, куда его вести, честное слово, не знала. Он ранен.

«Любопытное зрелище», — подумал Блэар. Маленькая Роза заполняла собой всю комнату так, что на ее фоне массивная Фло становилась почти еле заметной.

— Зачем было его сюда тащить? Это же глупость! Он грязен, как шахтер, и только. Ему нужны лишь вода и мыло, и он снова будет выглядеть как всегда.

— Поверьте, я и сам меньше всего хотел здесь оказаться, — проговорил Блэар.

— А я вас меньше всего хотела бы видеть, так что мы квиты, — ответила Роза.

— Роза, единственное, что вы должны были сделать, это передать клоги Биллу, как я вас просил, и сказать, что вы принадлежите ему и только ему одному и что драться с ним я не собираюсь. Тогда бы он не пытался меня убить, и я бы не сидел сейчас здесь.

— Я вам не служанка, чтобы быть у вас на побегушках. — Она ткнула кочергой в угол кухни. — Вон ваши клоги. Отнесите их сами.

— Не может он никуда идти, — возразила Фло. — Посмотри на его голову.

Роза взяла у Фло лампу и пробежала рукой по волосам Блэара, вначале грубо, потом все мягче и мягче. Он почувствовал, что внезапно рука ее словно одеревенела.

— Ну, может быть, вода и джин, — проговорила Роза.

Фло разожгла огонь посильнее, чтобы нагреть воды. Роза налила Блэару джина. Что можно было всегда достать в Африке, так это хороший голландский джин; ничего не поделаешь, в любой жизни есть свои ограничения.

— Почему бы вам не позвать врача? — спросил Блэар.

— Вам нужен хирург. Он в это время уже настолько пьян, что я бы ему и кошку не доверила зашивать.

Блэар почувствовал, что в голове у него как будто просветлело. Обе женщины и жарко горевшая плита вдруг начали медленно вращаться вокруг него. Содержимое стоявшей на плите кастрюли забурлило.

— Вода готова. — Фло подтащила по полу оцинкованное корыто и поставила его поближе к плите.

Роза подвязала фартук и ждала, уперев руки в бедра:

— Ну?

— Я могу сам помыться.

— Меня не грязь ваша волнует. К тому же мне уже приходилось видеть голых мужиков. И вы меня видели.

«Верно», — подумал Блэар, не сомневаясь, что в раздетом состоянии Роза куда привлекательнее, нежели он сам. Он стянул с себя сапоги и носки и неуверенно встал, держась за стол, чтобы расстегнуть рубашку. Глянув на себя вниз, он обратил внимание, что больше всего угольной пыли собралось по центру живота и ниже. Расстегнув брюки и кальсоны, Блэар, испытывая немалое смущение, вылез из них. На Золотом Береге он всегда стеснялся своих бледности и костлявости. Теперь выяснилось, что и в Уигане он выглядит не лучше.

Даже эти небольшие движения вызвали у него головокружение. Фло протянула руку и помогла ему забраться в корыто и опуститься на колени на ребристое дно. Роза открыла заслонку плиты. Тряпкой она сняла с углей стоявшую на них чугунную сковороду, достала из нее раскаленную до ярко-оранжевого цвета иглу и бросила ее в миску с водой. Блэар услышал шипение.

— А вы правда зарабатываете по десять пенсов в день? Воистину, рабство еще не изжито.

— Не ваше дело, — ответила Роза.

— И платите по три фунта в неделю за квартиру? Как это вам удается? Наверное, не только сортировкой угля занимаетесь, да?

— Выпейте. — Фло протянула ему чашку с новой порцией джина.

У Розы в руке появились ножницы.

— Что, подстригать меня будете? — Почему-то сейчас это показалось ему верхом неприличия.

— Просто чтобы волосы не мешали.

Блэар слышал клацание ножниц, видел падающие на пол космы спутанных волос, но голова его с одной стороны почему-то ничего не чувствовала. Все это показалось ему очень странным. «Надо бы обратиться к настоящему хирургу, — подумал Блэар. — Профессиональные медики — разве это не одно из величайших достижений цивилизации?» Тут он обратил внимание, что газовые лампы на кухне все разом вдруг ярко вспыхнули.

— Вы ведь не будете кричать, как маленький? — спросила Роза.

Нет, он оказался неправ: голова с этой стороны сохранила чувствительность. Когда Роза слегка задела его миской с холодной водой, он едва успел сцепить зубы, чтобы удержать готовый вырваться крик. Фло дала ему скрученную жгутом тряпицу, чтобы он мог сжимать ее зубами от боли, и протянула Розе иглу с красной нитью.

— Думайте об Африке, — посоветовала Роза.

Блэар принялся думать о Билле Джейксоне. Если тот и раньше хотел его убить, то каким же непримиримым врагом станет Джейксон теперь, когда узнает, куда привела Блэара Фло? Чем больше Блэар размышлял над этим, тем лучше понимал, что не может даже обратиться в полицию. Первым вопросом старшего констебля Муна будет, из-за чего они подрались, а вторым — куда Блэар пошел после драки. Его ответы оставляют впечатление обычной для Уигана грязной любовной истории. Тут игла дернулась в руках Розы, и Блэар изо всех сил вцепился в края корыта.

Фло смешала в кувшине горячую и холодную воду. Роза обрезала нить, положила иглу и вылила на Блэара очередной кувшин, от чего его будто ударило током. После этого Роза принялась мыть ему голову; ощущение было такое, словно массировали открытую рану. Блэар выплюнул изо рта матерчатый жгут: под потоком заливавшейся в нос воды он задыхался. Его уже не просто трясло: каждый мускул тела дрожал мелкой дрожью.

Фло снова подлила в чашку джина и проговорила:

— Пожалуй, пойду поищу ему что-нибудь надеть.

— Тогда поторопись, — ответила Роза.

Как только Фло вышла, Блэар дотянулся до чашки и в два глотка прикончил ее содержимое, стремясь быстрее унять дрожь. Сидя в воде, в которой смешались черное и красное, он не чувствовал ничего, кроме боли, и с трудом сохранял сознание.

Роза отжала его волосы, вылила ему на плечи кувшин горячей воды и принялась тереть его намыленной губкой. Блэар сгибался под ее сильными движениями. Вокруг них поднимался пар.

— Фло говорит, что вы победили Билла. По вашему виду так не скажешь.

— И по самочувствию тоже.

— Она говорит, что вы вообще могли бы бросить его там помирать.

— Поэтому-то вы обо мне так и заботитесь, что я этого не сделал, да? Он в вас влюблен?

— Замолчите и сидите прямо.

Ладони у нее были узкие, но сильные, и когда Роза намыливала ему шею, голова Блэара болталась, как у пьяного. В зеркале, что стояло возле лестницы, он видел отражение себя, корыта и Розы. Волосы ее были распущены и спутаны. «Единственное, чего ей не хватает, чтобы стать „музой лета“, — подумал Блэар, — это венка из цветов шиповника. А если добавить лютню и немного внешнего лоска, она вполне могла бы быть моделью». Тут, в пару, пока она мыла его, Роза сама была почти такой же мокрой, как Блэар, рукава муслиновой блузки прилипли к ее рукам. Волосы ее задевали Блэара по щеке. Они были того темно-каштанового цвета, который, чем дольше на него глядишь, тем больше кажется медным. Не кричаще оранжевым, но как бы пронизанным черными, медными, охряными, золотыми нитями.

Роза снова окатила его водой, смывая мыло с груди. Блэар почувствовал, как от сочетания горячей воды с разлившимся по венам джином плоть его стала твердеть. Во