/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: The International Bestseller

Волки сильнее собак

Мартин Смит

Герой мировых бестселлеров Мартина Круза Смита «Парк Горького» и «Красная площадь» Аркадий Ренко возвращается! На этот раз ему предстоит расследовать дело о загадочной гибели московского олигарха, выпавшего из окна собственной роскошной квартиры. Самоубийство? На это указывает все. Но Ренко начинает задавать вопросы – и вскоре понимает, что ответы могут стоить жизни не только ему, но и десяткам других людей…

Мартин Круз Смит

Волки сильнее собак

1

Москва была залита светом. Неверный свет прожекторов Красной площади смешивался с неоном казино на площади Революции. Свет полз из подземного перехода в сторону Манежа. Новые башни из стекла и полированного камня венчали прожекторы, на каждой из них возвышался шпиль. Златые купола по-прежнему плыли вокруг Садового кольца, но весь вечер экскаваторы терзали землю в старой части города и расширяли световые пятна, чтобы поднять современную, устремляющуюся ввысь Москву хотя бы на уровень Хьюстона или Дубая. Паша Иванов помогал создавать именно такую Москву – изменчивый ландшафт тектонических пластов, потоков лавы и роковых ошибок.

Старший следователь Аркадий Ренко выглянул из окна десятого этажа, чтобы получше разглядеть на мостовой мертвого Иванова. Крови почти не было, руки и ноги неестественно вывернуты. У края тротуара стояли два черных «мерседеса», принадлежавших Иванову и его телохранителям. Как правило, любой удачливый бизнесмен и мафиози в Москве располагает двумя «мерседесами» – черными, как у нацистов.

Иванов прибыл в 21.28, отправился прямиком в самую безопасную квартиру в Москве, а уже в 21.48 выбросился на тротуар. Аркадий измерил расстояние от здания до трупа Иванова. Те, кого убивали, обычно шлепались рядом с домом, потратив все силы на то, чтобы не выпасть из окна. Самоубийцы отличались целеустремленностью и падали дальше. Иванов лежал почти у самой улицы.

За спиной Аркадия прокурор Зурин пронес из бара в гостиную спиртное первому вице-президенту «НовиРуса» Тимофееву и молодой блондинке. Зурин суетился как метрдотель: он пережил шесть кремлевских режимов, воздавая должное своим лучшим клиентам и улаживая их проблемы. Тимофеева трясло, а девушка опьянела. Аркадий подумал, что все это немного похоже на праздник, во время которого хозяин внезапно и необъяснимо бросается из окна. После шока гости продолжают веселье.

Странноватым оказался Бобби Хоффман, американский помощник Иванова. Хотя за ним и стояли миллионы долларов, его мягкие кожаные мокасины были жутко изношены, пальцы испачканы чернилами, а замшевая куртка порвана на спине. Аркадию захотелось узнать, долго ли еще Хоффман останется в «НовиРусе». Помощник покойника? Звучало бесперспективно.

Хоффман подошел к стоявшему у окна Аркадию.

– Почему руки Паши в полиэтиленовых пакетах?

– Я искал следы сопротивления, может быть, порезы на пальцах.

– Сопротивления? Это вроде борьбы?

Сидящий на софе прокурор Зурин подался вперед:

– Здесь нечего расследовать. Мы не занимаемся самоубийствами. В квартире нет никаких следов насилия. Иванов пришел один. Остался один. Это, друзья мои, самоубийство чистой воды.

Девушка в брючном костюме из красной кожи и в сапогах на высоких каблуках подняла изумленный взгляд. Аркадий уже знал из дела, которое завел на Иванова, что это Рина Шевченко, двадцати одного года, его личный дизайнер.

Тимофеев был известен как сильный и мужественный человек, но сейчас он так съежился, что постарел лет на двадцать.

– Самоубийства – трагедия личная. Хватает страданий из-за смерти друга. Полковник Ожогин – начальник службы безопасности «НовиРуса» – уже летит назад. – И Тимофеев добавил для Аркадия: – Ожогин просил, чтобы ничего не делали до его появления.

– Мы не бросим труп на тротуаре, как тряпку, даже ради полковника, – парировал Аркадий.

– Не обращайте внимания на следователя Ренко, – сказал Зурин. – Он фанат своего дела. Как собака, натасканная на наркотики, все обнюхивает.

Здесь много не вынюхаешь, подумал Аркадий. Из чистого любопытства ему захотелось узнать, сможет ли он сохранить следы крови на подоконнике.

Тимофеев прижал к носу платок. На нем тут же расплылись красные пятна.

– Кровь? – участливо спросил Зурин.

– Летняя простуда, – ответил Тимофеев.

Напротив квартиры Иванова находилось мрачноватое офисное здание. Какой-то человек вышел из вестибюля, помахал Аркадию и сделал знак вниз большими пальцами.

– Один из ваших людей? – поинтересовался Хоффман.

– Сыщик. Проверял, не засиделся ли там кто допоздна, вдруг кто-нибудь что-то видел.

– Вы же не ведете следствие.

– Я выполняю указания прокурора.

– Значит, по-вашему, это было самоубийство?

– Мы предпочитаем самоубийства. Они не требуют серьезной работы и не поднимают уровень преступности. – Аркадий также подумал, что самоубийства не выставляют напоказ некомпетентность следователей и сотрудников милиции, которые скорее годятся на вынос из квартир мертвых пьяниц, чем на раскрытие убийств, совершенных хоть с какой-то долей преднамеренности.

– Вы уж простите Ренко, он всю Москву считает местом преступления, – вставил Зурин. – Проблема в том, что пресса непременно сделает сенсацию из смерти любого человека, а уж тем более такого известного, как Паша Иванов.

В таком случае самоубийство сошедшего с ума бизнесмена лучше убийства, подумал Аркадий. Тимофеев мог оплакивать друга-самоубийцу, а вот расследование убийства бросало тень на компанию «НовиРус», особенно в отношении перспектив работы с зарубежными партнерами и инвесторами, которые уже почувствовали, что занятие бизнесом в России – дело темное. До этого Зурин «руками» Аркадия расследовал финансовую деятельность Иванова, а теперь необходим быстрый поворот в обратную сторону. Нет, подумал Аркадий, Зурин не метрдотель, а скорее опытный моряк, знающий, когда менять курс.

– Кто имел доступ в эту квартиру? – спросил Аркадий.

– У Паши была только одна квартира, позволенная людям его уровня. Самая лучшая в мире система охраны, – ответил Зурин.

– Самая лучшая в мире, – согласился Тимофеев.

– Все здание внутри и снаружи напичкано камерами видеонаблюдения. Мониторы находятся не только на столе консьержа, но еще и у специалистов в самой службе безопасности «НовиРуса», – сказал Зурин. – В остальных квартирах ключи обычные. А у Иванова был пульт с кодом, известным только ему. У него также имелся блокиратор дверей лифта, чтобы ехать без посторонних. Он располагал такой системой безопасности, о которой можно только мечтать.

Аркадий уже побывал в вестибюле и видел мониторы по периметру стола красного дерева. Небольшие экраны были разбиты на четыре квадрата. У консьержа, кроме того, был установлен белый телефон с двумя линиями для связи с внешним миром и красный – для прямой связи с «НовиРусом».

– Знает ли персонал жилого здания код Иванова?

– Нет. Код известен только в главном офисе «НовиРуса».

– Кто же имел доступ к коду?

– Никто. Он был заблокирован до сегодняшней ночи.

По словам прокурора, Иванов приказал, чтобы никто, кроме него, не входил в квартиру – ни персонал, ни уборщица, ни водопроводчик. Любой попытавшийся это сделать появился бы на мониторах и был бы зафиксирован на видеопленке, персонал же ничего не видел. Иванов обычно сам делал уборку. Отдавал лифтеру мусор, а также белье в прачечную и химчистку, списки продуктов и прочего – все это должно было стоять в вестибюле, когда Иванов возвращался. В устах Зурина это прозвучало как хвала многочисленным талантам покойного.

– Чудак, – усмехнулся Аркадий.

– Он мог позволить себе валять дурака. Черчилль бродил вокруг своего замка голым.

– Паша не был психом, – вступила в разговор Рина.

– Каким же он был? – задал вопрос Аркадий. – Как бы вы его описали?

– Он худел. Сказал, что у него инфекция. Может быть, у него была аллергия на лекарства.

– Ожогина бы сюда, – вздохнул Тимофеев.

Аркадий заметил глянцевую обложку журнала с самоуверенным Львом Тимофеевым, который плыл на рассекающей волны яхте по Черному морю. Да, сейчас Тимофеев выглядит несколько иначе, отметил про себя Аркадий.

У края тротуара резко притормозила санитарная машина. Сыщик перешел улицу и сфотографировал пятна на мостовой и уже находившийся в пластиковом мешке труп Иванова. Когда тело подняли, под ним оказался какой-то предмет, похожий на стакан. Сыщик сделал еще один снимок.

Хоффман следил за Аркадием так же внимательно, как и за происходящим внизу.

– Это правда, что вы «всю Москву считаете местом преступления»?

– Сила привычки.

Гостиная представляла собой мечту судебно-медицинского эксперта: белые кожаные диван и кресла, благородный каменный пол и декорированные тканью стены, стеклянная пепельница и кофейный столик – все это превосходный фон для оставленных кем-то волос, помады, отпечатков пальцев, царапин и потертостей. Предметы в гостиной было бы легко покрыть пыльцой и изучить, но Зурин зачем-то пригласил посторонних и тем самым загубил улики. А ведь пока еще не ясно – выбросился ли несчастный по своей воле или же ему помогли?

Ни к кому конкретно не обращаясь, Тимофеев сказал:

– Мы с Пашей знаем друг друга давно. Вместе работали в научно-исследовательском институте, когда страна испытывала экономический кризис. Представьте, самая крупная физическая лаборатория в Москве, а мы работали без зарплаты. Директор, академик Герасимов, распорядился, чтобы отключили тепло – из экономии и, конечно, зимой трубы замерзли. У нас были тысячи литров радиоактивных отходов, и мы спустили их в реку посреди города. – Он осушил стакан. – Директор был человеком выдающимся, но иногда уходил в запой. В таких случаях он полагался на Пашу и меня. Короче, мы слили радиоактивную воду в центре Москвы, и никто об этом не знал.

Аркадий был поражен – да уж, «хорошая» новость, нечего сказать!

Рина отнесла бокал Тимофеева в бар и остановилась возле галереи Пашиных фотографий. Красавцем Иванов, конечно же, не был, зато он совершил множество благородных поступков. Вот он спускается в альпинистском снаряжении со скалы, путешествует по Уральским горам, гребет на каяке по вспененной воде. Обнимается с Ельциным, Клинтоном и Бушем-старшим. Приветливо улыбается Путину, который, как всегда, очень серьезен. Держит на руках крохотную таксу. Иванов водил дружбу с оперными тенорами и рок-звездами, и даже когда он, склонив голову, принимал благословение патриарха, из него так и перла дерзкая самоуверенность. Другие же новые русские на его фоне чувствовали себя на обочине жизни: их убивали и банкротили, в том числе и государство. Паша не только процветал, он был известен как патриот. Когда фонды для строительства храма Христа Спасителя начали иссякать, Иванов дал деньги на позолоту купола. Аркадию, попытавшемуся завести дело на Иванова, сказали, что если бы Паше пришлось нарушить закон, то он позвонил бы по мобильнику в Совет Федерации, и этот закон был бы немедленно переписан. Предъявление обвинения Иванову было равнозначно попытке схватить и удержать змею, которая в случае опасности сбрасывает кожу. Иначе говоря, Паша Иванов являлся как человеком своего времени, так и «ступенью эволюции».

Аркадий заметил едва различимый блеск на подоконнике, рассыпанные кристаллики были очень похожи на соль. Он не удержался, ткнул в них палец, облизнул. Так и есть – соль.

– Я намереваюсь произвести осмотр, – сказал он.

– Но вы же не ведете следствие, – возразил Хоффман.

– Нет, не веду.

– На пару слов, – кивнул Зурин и вышел с Аркадием в коридор. – Ренко, мы расследовали деятельность Иванова и «НовиРуса», но дело, ставящее под сомнение самоубийство, всем придется не по нутру.

– Вы же положили начало расследованию.

– И я заканчиваю его. Больше всего мне не хочется, чтобы люди думали, что мы затравили Пашу Иванова до смерти и продолжаем преследовать даже в могиле. Это делает нас в глазах других мстительными до фанатизма, а ведь мы не такие. – Прокурор внимательно посмотрел Аркадию в глаза. – Когда закончите осмотр, идите к себе, соберите все материалы об Иванове и «НовиРусе» и оставьте их в моем кабинете. Сделайте это сегодня вечером. И перестаньте использовать выражение «новые русские», когда говорите о преступлении. Мы все новые русские, разве не так?

– Я постараюсь.

Квартира Иванова занимала весь десятый этаж. Комнат имелось немного, но они были очень просторными и из них открывалась прекрасная панорама города, что создавало впечатление прогулки по воздуху. Аркадий начал со спальни – на полу здесь лежал роскошный персидский ковер. Стены украшали фотографии скорее личного порядка – и все с Риной: Иванов катается с ней на лыжах, плывет на яхте, занимается дайвингом. У Рины огромные глаза и славянского типа скулы. На каждом снимке ветер развевает ее золотистые волосы – хотя чувствовалось, что она и сама бы могла диктовать ветру. Если учесть разницу в возрасте, отношения с Риной, вероятно, немного напоминали Иванову превращение в любовницу нескладной набоковской девчонки – Лолиты. Не зря у Аркадия возникла именно такая ассоциация – в конце концов, Лолита создана русским! На Пашином лице читалась отеческая снисходительность, а улыбка Рины была притворно приторной.

Стену украшал портрет обнаженной женщины, работы Модильяни. На ночном столике стояла хрустальная пепельница и будильник от «Гермеса». В ящике столика находился пистолет «викинг» калибра девять миллиметров с обоймой на семнадцать патронов, без пороховой гари. В брошенном на постели «дипломате» оказались лишь фирменный пакет «Бэйли», видимо, от недавно купленной обуви, и зарядное устройство для мобильного телефона. На книжной полке красовались подобранные художником по интерьеру дореволюционные собрания сочинений Пушкина, Рильке и Чехова с потертыми кожаными корешками, а также коробка, в которой бережно хранились три пары часов – «Патек», «Картье» и «Ролекс». Конечно, как же без них? Единственный диссонанс – куча грязного белья в углу.

Аркадий прошел в ванную с мраморным полом и позолоченной сантехникой. Полотенцесушитель был таким внушительным, что на нем могли бы сушить халаты белые медведи. Зеркало для бритья моментально увеличило морщины на лице Аркадия. В аптечке помимо обычных туалетных принадлежностей присутствовали виагра, снотворные таблетки, пилюли прозак. Аркадий отметил, что на каждом из лекарств стояла фамилия доктора Новотной. Чего тут не было совсем, так это антибиотиков.

Кухня выглядела новой и в то же время какой-то запушенной – поблескивающие стальные принадлежности, эмалированные кастрюли без единого пятнышка и газовые конфорки без следов накипи. На серебристой полке стояли специально покрытые пылью бутылки дорогих вин, явно подобранные знатоком. Только в мойке высилась груда грязной посуды. Поскольку кровать в спальне была заправлена крайне небрежно и криво висели банные полотенца, было ясно, что мужчина обихаживал себя сам. Огромный холодильник был почти пуст – в нем сиротливо жались по углам бутылки минеральной воды, остатки сыра, крекеры и полбуханки хлеба в нарезку. В морозильнике обнаружилась водка. Как человек занятой, Паша редко питался дома, в основном на бизнес-ленчах. Судя по всему, он был довольно общительным и явно не был богатым отшельником с длинными волосами и ногтями. Возможно, ему хотелось показать друзьям блестящую современную кухню и предложить приличного бордо или охлажденной водки. И все-таки он ничего никому не показывал. В столовой Аркадий низко наклонился к столу красного дерева и посмотрел вдоль него. Пыльный, но ни единой царапины.

Следующая по очереди комната оказалась домашним кинотеатром с плоским экраном шириной в добрых два метра, матовыми черными колонками, восемью вращающимися стульями, обитыми красным вельветом, и лампами на шарнирах. Домашний кинотеатр – непременный атрибут новых русских, словно все они еще и актеры. Аркадий мельком просмотрел видеотеку – фильмы от Эйзенштейна до боевиков с участием Джекки Чана. В видеомагнитофоне кассеты не было, а в мини-холодильнике стояли только початые бутылки шампанского «Мюэт».

В гимнастическом зале тянулись окна во всю стену, пол был устлан матами, на кронштейнах покоились штанги и похожее на катапульту спортивное устройство. Над велотренажером висел телевизор.

Кабинет Иванова представлял собой футуристический кубрик из стекла и нержавеющей стали. Тут все было под рукой: монитор и принтер на столе, системный блок с открытым дисководом для CD на полу, рядом пустая корзина для мусора. На столе – «Уолл-стрит джорнал» и «Файнэншл таймс», сложенные аккуратно, как в типографии. Работал канал Си-эн-эн – бегущая строка с рыночными котировками, чуть слышно вещающий диктор. Скорее всего приглушенный звук был лишь фоном. Одинокому человеку необходимо рядом присутствие хотя бы вот такого виртуального компаньона, пусть даже он и запретил появляться здесь своей любовнице и особо приближенным сотрудникам. Аркадию не верилось, что он самым первым из сотрудников прокуратуры проник в «НовиРус». Позорно, что этим человеком стал именно он. Вывод напрашивался только один: самое большое его умение состоит в расследовании, кто кого замочил. Ухищрения деловых мошенников были для Аркадия в новинку, и он стоял перед монитором, как наткнувшаяся на огонь обезьяна. По существу, на расстоянии вытянутой руки могли находиться интересующие его ответы. Имена тайных партнеров из министерств, которые поддерживали Иванова и покровительствовали ему, номера их счетов в оффшорных банках. Теперь уже не встретишь багажников, набитых долларовыми банкнотами. Это больше не срабатывает. Нет никаких бумаг. Деньги плывут по воздуху и исчезают.

А вот Виктор, сыщик с улицы, в конце концов принял это как данность. Это был невыспавшийся человек в прокуренном свитере. Он показал Аркадию полиэтиленовый мешочек, в котором находилась солонка.

– Лежала прямо под Ивановым. А может, она там и валялась еще до того, как он спланировал? Зачем прыгать из окна с солонкой?

Бобби Хоффман перебил Виктора:

– Ренко, лучшие хакеры в мире – русские. Я закодировал и запрограммировал жесткий диск Паши на самоуничтожение при первой же попытке взлома. Иначе говоря, не тронь дерьмо.

– Вы были компьютерщиком Паши и его бизнес-советником? – уточнил Аркадий.

– Я делал то, что он просил.

Аркадий нажал на клавишу дисковода. Тот открылся, выдав серебристый диск. Хоффман вернул дисковод в прежнее положение.

– Должен также сказать, что компьютер и все находящиеся здесь диски являются собственностью «НовиРуса». Вы чуть было не совершили правонарушение. Следовало бы знать здешние законы.

– Мистер Хоффман, не вам напоминать мне о российских законах. Вы были вором в Нью-Йорке, и здесь вы тоже вор.

– Нет, здесь я консультант. Я посоветовал Паше не беспокоиться насчет вас. Имеете ученую степень в бизнесе?

– Нет.

– В праве?

– Нет.

– В банковском деле?

– Нет.

– Тогда вам здорово везет. Американцы последовали за мной с целой командой неутомимых юристов, выпускников Гарварда. Думаю, Паша их сильно боялся. – Аркадий не ожидал такой агрессивности от подавленного Хоффмана. – Почему вы не считаете случившееся самоубийством? Что-то не так?

– Я этого не говорил.

– Но ведь что-то вас беспокоит.

Аркадий подумал и сказал:

– В последнее время ваш друг не был прежним Пашей Ивановым, верно?

– У него могла быть депрессия.

– За последние три месяца он дважды совершал поездки. Люди в состоянии депрессии не разъезжают, они сидят на месте. – Депрессия оказалась предметом, о котором Аркадий кое-что знал. – Мне кажется, он боялся.

– Боялся чего?

– Вы находились рядом с Пашей и поэтому должны знать его лучше меня. В квартире все на своих местах?

– Не знаю. Паша не впускал нас сюда. Рина и я не были в квартире целый месяц. Если бы вы вели следствие, то что бы искали?

– Понятия не имею.

Виктор пощупал рукав куртки Хоффмана.

– Хорошая замша. Наверное, стоит целое состояние.

– Это Пашина. Я как-то восхитился этой курткой, и он всучил ее мне. Причем не делал вид, словно она у него последняя, – он был щедрым.

– Сколько у него еще курток? – спросил Аркадий.

– По меньшей мере двадцать.

– И костюмы, туфли, белые тенниски?

– Конечно.

– Я видел одежду в углу спальни. А вот шкафа не видел.

– Я покажу вам, – вмешалась Рина. Сколько времени она уже стояла рядом с Виктором, Аркадий не заметил. – Я занималась дизайном этой квартиры.

– Очень милая квартирка, – похвалил Аркадий.

Рина испытующе поглядела на него, явно не веря в его искренность, потом повернулась и нетвердо, опираясь рукой о стену, направилась в спальню. Аркадий не удивился, когда Рина, толкнув стенную панель, которая щелкнула, открыла большой шкаф, залитый ярким электрическим светом. Костюмы висели слева, брюки и куртки справа, некоторые еще совсем новые, с ярлычками самых известных марок – в основном итальянских. Галстуки держались на обруче из желтой меди. Ящики с аккуратно сложенными рубашками и майками, ряды обуви. Одежда висела по нисходящей – от плюшевого кашемира до повседневных хлопчатобумажных рубашек, и все в шкафу было в идеальном порядке, кроме треснувшего высокого зеркала и горы блестящих кристаллов на дне шкафа.

Заглянул прокурор Зурин:

– Что нового?

Аркадий лизнул палец, чтобы подцепить крупинку, и тут же сунул его в рот.

– Соль. Обычная соль.

По меньшей мере килограммов пятьдесят соли покрывали дно шкафа. Соляная гора была округлой и с двумя четкими углублениями.

– Признак душевного расстройства, – объявил Зурин. – Логика отсутствует. Поступок отчаявшегося человека перед самоубийством. Что-нибудь еще, Ренко?

– Соль была и на подоконнике.

– Еще соль? Бедняга. Бог знает, что творилось в его голове.

– Что вы об этом думаете? – обратился Хоффман к Аркадию.

– Самоубийство, – констатировал Тимофеев из холла, прикрывая рот платком.

– Так или иначе, Иванов мертв, – внятно произнес Виктор. – Моя мать вложила все свои деньги в один из его фондов. Он обещал сто процентов прибыли за сто дней. Она потеряла все, а его выбрали «Новым русским года». Если бы он находился сейчас здесь и был жив, я выпустил бы ему кишки или удавил.

«И это уладило бы дело», – подумал Аркадий.

К двум часам ночи Аркадий наконец перенес в кабинет прокурора папки с делом «НовиРуса» и поехал домой.

Квартира его находилась не в стеклянной башне, сияющей со всех сторон, а в нагромождении бетонных плит за пределами Садового кольца. Советские архитекторы работали словно вслепую, проектируя здание с тонкими контрфорсами, римскими колоннами и окнами в мавританском стиле. Фасад частично обрушился и кое-где порос травой. Некоторые семена, которые занес ветер, не только дали всходы, но и превратились в тонюсенькие убогие деревца. Тем не менее в квартире были высокие потолки и створчатые окна. Окна Аркадия смотрели не на пролетающие мимо глянцевые «мерседесы», а на ряд металлических гаражей на заднем дворе, на воротах каждого из которых красовался замок, прикрытый донышком от пластиковой бутылки.

Несмотря на поздний час, мистер и миссис Раджапаксе, соседи Аркадия по площадке, явились с печеньем, яйцами вкрутую и чаем. Они были университетскими преподавателями из Шри-Ланки, миниатюрные темноволосые супруги с хорошими манерами.

– Для нас это не хлопоты, – улыбнулся Раджапаксе. – Вы наш лучший друг в Москве. Знаете, что сказал Ганди, когда его спросили о западной цивилизации? Что, по его мнению, она была бы неплохой идеей! Вы единственный цивилизованный русский, которого мы знаем. Вы совсем не заботитесь о себе, и поэтому мы с удовольствием делаем это для вас.

На миссис Раджапаксе было сари. Она порхала по квартире как бабочка, чтобы поймать муху и выпустить ее в окно.

– Она никому не причиняет вреда, – сказал муж. – В Москве столько насилия. Постоянно за вас переживает. Просто как мама.

Выпроводив супругов домой, Аркадий выпил полстакана водки и поднял тост – за нового русского.

Он валился с ног от усталости.

2

Одиннадцатилетний Евгений Лысенко был похож на старика, ждущего автобуса. На нем была та же дутая клетчатая куртка и та же шапочка, что и прошлой зимой, когда его привезли из милиции в детский приют. Рукава куртки стали коротки, но когда бы мальчик ни выходил на прогулку с Аркадием, он надевал эту одежду и обязательно брал с собой шахматы и книгу сказок, с которыми никогда не расставался. Если бы дважды в месяц Женя не выходил за пределы приюта, он бы сбежал. Мальчик стал «крестником» Аркадия при загадочных обстоятельствах. Все началось с того, что однажды Аркадий сопровождал в приют свою подругу-тележурналистку – симпатичную женщину, ищущую ребенка, чтобы взять его на воспитание. Когда Аркадий явился в приют на вторую назначенную совместную прогулку, она позвонила ему на мобильный и сообщила, что, к сожалению, не придет – ей хватило одного дня с Женей. Но тот был уже рядом с ним, и Аркадию предстояло решить дилемму – сесть в машину и уехать или взять мальчика с собой…

Женя снова стоял, одетый по-зимнему в теплый весенний день, и сжимал в руке свои сказки, а вокруг него суетилась Ольга Андреевна, директор приюта.

– Подбодрите Женю, – попросила она Аркадия. – Сегодня воскресенье. К другим детям уже давно пришли посетители. Пошутите с ним. Побудьте весельчаком. Постарайтесь рассмешить его.

– Я подумаю насчет шуток.

– Сходите в кино или попинайте мяч. Мальчику надо больше бывать на людях. У нас психиатрическое тестирование, соответствующее питание, музыкальные занятия, обучение в близлежащей школе. Большинство детей проявляют успехи. А Женя – увы.

Оказалось, что приют – это маленький мир, заключенный в двухэтажном здании, разрисованном, как детский рисунок, птицами, бабочками, радугой и солнцем, с настоящим огородом и растущими вокруг него ноготками. Приют был своеобразным оазисом в городе, где тысячи бездомных детей в лучшем случае занимались тем, что толкали тележки на рынках. Девочки на детской площадке играли в дочки-матери. Вид у них был безмятежно счастливый.

Женя забрался в машину, пристегнул ремень безопасности и крепко прижал к себе книгу и шахматы. А потом уставился прямо перед собой, как солдат.

– Так что же вы будете делать? – спросила Ольга Андреевна Аркадия.

– Ну мы такие весельчаки, что что-нибудь да придумаем.

– Женя разговаривает с вами?

– Он читает книгу.

– Но хоть что-то говорит?

– Нет.

– И как же вы тогда с ним общаетесь?

– Если по-честному, не знаю.

У Аркадия была «девятка» – неказистая, конечно, машина, но вполне подходящая для российских дорог. Они поехали вдоль набережной мимо рыбаков, забрасывающих удочки в водную артерию города. Оптимизм рыбаков не могли сломить даже черная туча выхлопных газов и вонючая ряска Москвы-реки. Мимо пронесся «БМВ», следом за ним – охрана в джипе. Действительно, теперь город стал безопаснее, чем несколько лет назад, а сопровождающие автомобили использовались в основном для проформы – как королевская свита. В городе наконец закончились перестрелки и разборки между мафиозными группировками и наступило перемирие. Конечно, благоразумный человек, несмотря на это, всячески подстраховывался. Рестораны, например, охранялись как собственной службой безопасности, так и представителями местной мафии, дежурившими у входа. Москва «устаканилась», вот почему самоубийство Иванова объяснить было трудно.

Тем временем Женя читал вслух любимую сказку о девочке, которую мачеха отправила в дремучий лес на съедение Бабе Яге:

– «У Бабы Яги были длинный нос и железные зубы, жила она в избушке на курьих ножках. Избушка поворачивалась по приказанию Бабы Яги к лесу то передом, то задом. Вокруг стоял забор с черепами на кольях. Не многим удалось уйти от Бабы Яги, несмотря на силу, богатство и власть. Она варила людей в котле и ела, а потом вешала черепа на страшный забор. Некоторые пытались убежать, но Баба Яга догоняла их в ступе с помелом».

Страница за страницей, и вот добрая и храбрая девочка сбежала и вернулась к отцу, который прогнал злую мачеху. Когда Женя закончил читать, он мельком взглянул на Аркадия и откинулся на спинку сиденья – ритуал завершен.

У Воробьевых гор Аркадий развернул машину в сторону Московского университета, одной из сталинских высоток, построенных заключенными в атмосфере такой лихорадочной жажды высшего образования и такого обесценивания человеческой жизни, что трупы погибших при строительстве, рассказывали, погребли прямо под зданием. «Такую „сказку“ лучше не знать», – подумал Аркадий.

– Ты на этой неделе чем занимался? – спросил Аркадий.

Женя промолчал. Тем не менее Аркадий попробовал улыбнуться. В конце концов, приютские дети, как правило, страдают от халатности и оскорблений, и было бы странно, если бы они сияли как солнце. Некоторых его товарищей по несчастью усыновили или удочерили. Женя с его острым некрасивым носом и «обетом молчания» вряд ли мог пополнить ряды счастливчиков.

«И я вряд ли бы кому-нибудь понравился в детстве, имея столь высокое мнение о себе», – подумал Аркадий. И вспомнил себя – совсем не симпатичного мальчика, стеснительного и робкого, даже, скорее, запуганного отцом – армейским офицером, который всячески унижал даже взрослых, не говоря уже о собственном сыне. Когда Аркадий приходил домой, он всегда определял отсутствие генерала по тишине в квартире. Казалось, даже в подъезде ощущалось дыхание отца. Поэтому Аркадий избегал его. Отец никогда не брал его с собой на прогулки. Иногда сержант Белов, адъютант генерала, шел с Аркадием в парк. Самыми лучшими были те зимы, когда сержант, топая и пыхтя, как лошадь, катал Аркадия в санках. Если же Белов отсутствовал, Аркадий гулял с матерью – стройная женщина с темной косой, погруженная в свои мысли, обычно шла впереди.

Женя всегда просился в парк Горького. Как только они покупали билеты и входили в парк, Аркадий усаживался на скамейку, а Женя совершал медленный обход фонтана на площади, внимательно разглядывая народ. Шелуха от семечек плыла по воде и валялась вокруг ларьков. Вороны расхаживали, как патрули, в поисках бутербродных крошек. Парк Горького официально считался парком культуры и отдыха, здесь проводились концерты классической музыки на открытом воздухе, не спеша прогуливались люди. Но иногда оркестровую яму занимали рок-группы, и тогда прогулки сопровождались энергичными музыкальными импровизациями. Как всегда, Женя вернулся от фонтана подавленный.

– Давай постреляем, – сказал Аркадий. Такое развлечение обычно по душе мальчишкам.

На пять рублей купили пять пулек для духового ружья пострелять по стоящим рядком банкам из-под кока-колы. Аркадий вспомнил, что когда мишенями были изображения американских бомбардировщиков на проволоке, сбить их было непросто. Из тира Аркадий и Женя пошли в пещеру неожиданностей, где проехали по дорожке между стонущими привидениями и раскачивающимися под потолком летучими мышами. Затем настал черед настоящего космического челнока, который двигался по «орбите Земли» и был оснащен креслами, которые, сотрясаясь, имитировали болтанку при приземлении.

– Как думаешь, капитан, не пора ли нам возвращаться на Землю? – весело спросил Аркадий.

Женя молча выбрался из кресла и пошел не оглядываясь.

Это смахивало на сопровождение лунатика. Аркадий невидимкой шел рядом, а Женя двигался как по рельсам. Они остановились, как и всякий раз, чтобы посмотреть, как прыгают на тарзанке. Летя вниз головой, мальчишки махали руками и ногами, крича от восторга и страха, но эластичный трос резко отбрасывал их назад за мгновение до удара о землю. Когда прыгали девчонки, их волосы становились дыбом, а потом, при подъеме, вновь опускались на плечи. Аркадий не мог не задуматься об Иванове и разнице между опасным развлечением и настоящей смертью – здесь смех облегчения после благополучно завершившегося прыжка, а там – человек, разбившийся о мостовую насмерть. Что касается Жени, то, по-видимому, ему было безразлично, погибнут прыгуны или уцелеют. Он всегда стоял на одном и том же месте и боязливо осматривался по сторонам. Потом направился к катку роллеров.

Он ходил по заведенному маршруту: каток роллеров, огромные качели, водный велосипед на искусственном озере. Женя с Аркадием, как всегда, сидели, откинувшись назад, и крутили педали, а вокруг плавали белые и черные лебеди. Несмотря на воскресенье, в парке было немноголюдно. Мимо легко скользили роллеры. Из динамиков рвалось «Yesterday» любимых всеми «Битлов». Женя потел в шапочке и куртке, но Аркадий давно знал, что мальчик ни за что их не снимет.

Глядя на серебристые березы у воды, Аркадий спросил:

– Ты бывал здесь зимой?

С таким же успехом можно было обратиться и к глухому.

– Катаешься на коньках?

Женя смотрел в одну точку перед собой.

– Зимой здесь на коньках просто здорово, – не сдавался Аркадий. – Может быть, и покатаемся.

В ответ – никакой реакции.

– Извини, не умею я развлекать, – сказал Аркадий. – Мне всегда не удавались анекдоты. Да я их и не запоминаю. В советское, застойное время у нас были отличные анекдоты.

Поскольку в приюте Женю хорошо кормили, Аркадий угощал его леденцами на палочках и лимонадом. Они сидели за столиком на открытом воздухе и играли в шахматы видавшими виды фигурами на такой же доске. Женя даже не удосуживался сказать «мат!». Он просто в нужный момент сбивал короля Аркадия и снова ставил фигуры.

– Ты когда-нибудь пробовал играть в футбол? – не унимался Аркадий. – А марки собирать? Сачок для ловли бабочек у тебя есть?

Женя сосредоточился на доске. Директор приюта рассказала Аркадию, что Женя каждый вечер до отбоя решает шахматные задачи.

– Ты, наверное, удивляешься – как это так, старший следователь вроде меня и вдруг выходной в такой славный день, – вновь «забросил удочку» Аркадий. – Дело в том, что прокурор, мой начальник, считает, что меня надо уволить. Ясное дело, меня надо уволить, поскольку я сомневаюсь в самоубийстве, которое налицо. Такого следователя надо уволить.

Ход Аркадия, отодвинувшего коня не на ту клетку, заставил Женю поднять голову, словно он обнаружил ловушку. «Не волнуйся», – мысленно произнес Аркадий.

– Тебе знакомо имя Павла Ильича Иванова? – спросил Аркадий. – Нет? А как насчет Паши Иванова? Это имя поинтереснее. Павел – значит «древний», «окаменевший». Паша – восточный человек, в тюрбане и с мечом. Куда лучше Павла. Как думаешь?

Женя встал, чтобы посмотреть на доску с другой стороны. Аркадий давно сдался бы, но он знал, как наслаждается Женя тщательно подготовленным разгромом.

– Любопытная штука: если изучаешь кого-то достаточно долго, если изо всех сил пытаешься понять этого человека, то он может стать частью твоей жизни, – сказал Аркадий. – Конечно, не другом, но вроде знакомого. Он словно тенью следует за тобой. Я думал, что начинаю понимать Пашу, а потом нашел соль. – Аркадий подождал хоть какой-нибудь реакции, но тщетно. – Удивительно – в квартире было полно соли. Это не преступление, но заставляет задуматься. Лишь шкаф, полный соли, и остался от человека, который свел счеты с жизнью. Странно, правда? Мы не расследуем самоубийства, но как узнать, что это самоубийство, пока не проведешь расследование?

Женя взял коня, открывая дорогу слону противника. Аркадий сделал ход королем. Слон тут же исчез у Жени в ладони, и Аркадий двинул вперед еще одного жертвенного агнца.

– Но прокурор не хочет сложностей, особенно от строптивого следователя, пережитка советской эпохи, человека, которого «заносит». Одни уверенно идут от одной исторической эпохи к другой, а других «заносит». Мне посоветовали расслабиться, пока «наверху» разбираются, что к чему, и поэтому я сегодня с тобой.

Женя сделал рокировку ладьей, опрокинул короля Аркадия и смахнул фигуры с доски. Ни слова.

Последним номером культурной программы было колесо обозрения. Полный оборот пятидесятиметрового колеса занял пять минут. По мере подъема кабинки расширялся обзор парка отдыха – плавающие по озеру лебеди, роллеры, скользящие по дорожкам, и, наконец, как апогей сквозь плавающую «маскировочную сетку» шелухи от семечек отразилась в воде панорама пасмурного дня Москвы, вспышки золота от церкви к церкви и отдаленные стоны уличного движения и стройки. Женя все вытягивал шею – то в одну сторону, то в другую, словно собирался объять взглядом весь город вместе со всеми его жителями.

Аркадий пробовал найти Жениного отца, несмотря на то, что мальчик отказался назвать его имя или помочь сотруднику милиции составить словесный портрет. Тем не менее Аркадий просмотрел записи московских загсов и военкоматов в поисках семьи Лысенко. На тот случай, если отец был алкоголиком, Аркадий запросил и вытрезвители. Поскольку Женя так хорошо играл в шахматы, побывал в шахматных кружках. Так как Женя боялся милиции, Аркадий просмотрел рапорты задержаний. Осталось шесть подходящих кандидатур, но оказалось, что все эти люди уже долгое время находятся в семинариях, Чечне или тюрьме.

Когда Женя и Аркадий были на самом верху колеса, оно неожиданно остановилось. Карусельщик громко крикнул, что ничего страшного, и помахал рукой. Женя обрадовался, что подольше побудет на высоте птичьего полета, а Аркадий тем временем мысленно перебирал выгоды преждевременной отставки: можно заняться изучением иностранного языка, разучиванием танцев или отправиться в путешествие куда-нибудь подальше. Он с прокурором явно не сработался. Раз уж ты оказался наверху чертова колеса жизни, так сказать, то помни, что есть и низ. А сейчас Аркадий в буквальном смысле находился в подвешенном состоянии.

Колесо дернулось и медленно поехало вниз, Аркадий улыбнулся Жене:

– Рассказать что-нибудь? Знаешь, в Исландии есть привидение, у которого только голова и ноги. Оно игривое, очень озорное, любит прятать вещи, например ключи и носки, а увидеть его можно лишь краешком глаза. Если смотришь на него в упор, оно исчезает. Может быть, это самый лучший способ смотреть на некоторых людей…

Женя не промолвил ни слова, и это означало, что Аркадий для него всего лишь сопровождающее лицо. Когда кабинка достигла земли, мальчик вышел, готовый вернуться в приют, и Аркадий чуть замедлил шаг.

Он ничуть не обиделся на молчание, подумал только, что, очевидно, Женя ходил в парк с отцом и именно так они проводили день. Логика ребенка, видимо, заключалась в том, что если его отец приходил сюда раньше, то обязательно придет снова. Главное – помнить этот день до мелочей. Женя был угрюмым солдатиком, защищающим последний оплот памяти, и ему скорее всего казалось, что любое сказанное Аркадию слово заглушило бы и затуманило образ отца. Улыбка была бы таким же предательством, как сделка с врагом.

На обратном пути из парка зазвонил мобильник Аркадия. Это был прокурор Зурин.

– Ренко, что вы сказали Хоффману вчера вечером?

– О чем?

– Вы знаете о чем. Где вы находитесь?

– В парке культуры и отдыха. Я отдыхаю. – Аркадий следил взглядом за Женей, который воспользовался случаем еще раз обойти фонтан.

– Расслабляетесь?

– Пытаюсь.

– Отдыхаете, потому что вчера вечером были так взвинчены и что-то показалось вам странным, не так ли? Хоффман хочет вас видеть.

– Зачем?

– Вы сказали ему вчера вечером нечто, чего я не слышал, потому что все остальные ваши предположения были полной бессмыслицей. Это самоубийство – однозначно.

– Значит, вы официально установили, что Иванов покончил с собой?

– А почему бы и нет?

– Если вы удовлетворены, тогда не понимаю, зачем я вам, – уклончиво произнес Аркадий.

– Не скромничайте, Ренко. Именно вы открыли эту банку с червями. И вы закроете ее. Хоффман хочет, чтобы вы довели дело до конца. Не понимаю, почему он не возьмет да не уедет домой.

– Насколько я помню, он сбежал из Америки.

– Он хочет получить ответы еще на несколько вопросов. Иванов был евреем, да? Я хочу сказать, что его мать была еврейкой.

– И что же?

– Я просто говорю, что они с Хоффманом два сапога пара.

Аркадий выжидающе молчал, а Зурин подумал, что следователь ждет команды.

– Я выполняю ваши распоряжения, прокурор Зурин. Что прикажете? – Аркадий хотел ясности.

– Который сейчас час?

– Шестнадцать.

– Прежде всего заберите Хоффмана из квартиры. А завтра утром приезжайте на работу.

– Почему не сегодня вечером?

– Утром.

– Если я заберу Хоффмана из квартиры, то каким образом попаду потом туда?

– Лифтер теперь знает код. Он из старой гвардии. Заслуживает доверия.

– И что же, по-вашему, мне следует делать?

– Пусть Хоффман спрашивает все, что угодно. Просто уладьте это дело. Не усложняйте, не тяните, просто уладьте.

– Это означает закрыть или раскрыть дело?

– Вы отлично понимаете, что я имею в виду.

– Понятия не имею. – Женя как раз заканчивал обход фонтана.

– Тогда выполняйте указания.

– Мне нужен будет напарник, я бы хотел Виктора Федорова.

– Почему его? Он ненавидит бизнесменов.

– Может быть, его будет труднее купить.

– Тогда вперед.

– Я получу свои папки назад?

– Нет.

Зурин повесил трубку. Прокурор, возможно, говорил резче обычного, но все же разговор Аркадия удовлетворил.

Бобби Хоффман впустил Аркадия с Виктором в квартиру Иванова, прошел в комнату и удобно устроился на софе. Несмотря на кондиционер, воздух был прокурен и насыщен алкогольными парами. Волосы Хоффмана были взлохмаченными, глаза красными, а рыжеватая щетина на щеках – мокрой от слез. Одежда была сильно измятой, а куртка, подаренная Пашей, лежала на кофейном столике рядом с бокалом и двумя пустыми бутылками от коньяка.

– У меня нет кода к пульту, вот я и остался, – сказал Хоффман.

– Зачем? – спросил Аркадий.

– Чтобы разобраться.

– Давайте вместе разберемся.

Хоффман наклонил голову и улыбнулся:

– Ренко, поскольку именно вы занимаетесь расследованием, я прошу вас оставить меня и Пашу в покое. Американские органы безопасности и Комиссия по обмену никогда не вешали на меня никаких собак.

– Вы бежали из страны.

– Знаете, что я всегда говорю нытикам? «Прочти мелкий шрифт, засранец!»

– Мелкий шрифт так важен?

– Вот потому он и мелкий.

– Например, «Вы можете быть самым богатым человеком в мире и жить во дворце с прекрасной женщиной, но однажды вы обязательно упадете из окна десятого этажа»? – спросил Аркадий. – Вы это имеете в виду?

– Да. – Хоффман тяжело выдохнул, и Аркадию пришло в голову, что, несмотря на американскую браваду, без покровительства Паши Иванова Бобби Хоффман был моллюском без скорлупы – нежным лакомством из Америки на дне российского моря.

– Почему же вы не уехали из Москвы? – спросил Аркадий Хоффмана. – Забирайте миллион долларов у компании и уезжайте. Обоснуйтесь на Кипре или в Монако.

– Именно это и предложил мне Тимофеев, только сумму назвал другую – десять миллионов.

– Много.

– Слушайте, банковские счета, которые мы с Пашей открыли в офшоре, – это примерно сто миллионов. Не все наши деньги, конечно, но вот это действительно много.

– Сто миллионов?! – Аркадий стал в уме прибавлять нули. – Подумаешь, ошибся чуть-чуть.

Виктор сел на стул и поставил портфель. Обвел квартиру холодным взглядом большевика, оказавшегося в Зимнем дворце. Выудил из портфеля собственную пепельницу, сделанную из пластиковой бутылки, хотя на свитере были характерные дырки – Виктор явно не всегда гасил сигареты в пепельнице. На всякий случай он также поставил, чуть подтолкнув вперед, стаканы, немытые с прошлого вечера. Каждый из них был в отдельном полиэтиленовом пакете с наклейками «Зурин», «Тимофеев» и «Рина Шевченко».

Хоффман уставился на пустые бутылки.

– Оставаться здесь – все равно что смотреть фильм, одновременно пролистывая несколько вариантов сценария. Паша прыгает из окна, его тащат в машину и увозят, а затем все повторяется снова и снова. Ренко, вы же специалист. Пашу убили?

– Понятия не имею.

– Большое спасибо, это полезное замечание. Вчера вечером вы говорили так, словно у вас есть другая версия.

– Я полагал, что место происшествия заслуживает большего внимания.

– И поэтому, едва приступив к осмотру, вы нашли шкаф, полный гребаной соли. Как насчет нее?

– Я надеялся, что вы мне расскажете. Никогда не замечали, что Иванов зациклен на соли?

– Нет. Знаю одно, все не так просто, как говорят прокурор и Тимофеев. Вы были правы, что Паша изменился. Здесь он от нас запирался. Надевал одежду только один раз, а потом выбрасывал. Но не дарил, как вот эту куртку. Он выбрасывал одежду в мусор. Разъезжая в машине, внезапно менял маршрут, словно находился в бегах.

– Вроде вас, – намекнул Виктор.

– Только он далеко не убежал, – заметил Аркадий. – Остался в Москве.

– Как он мог уехать? – сокрушался Хоффман. – Паша всегда говорил: «Бизнес – дело такое. Покажешь, что боишься, и все – ты покойник!» Во всяком случае, вы хотели побольше времени на расследование. Идет, я купил вам это время.

– Как вам это удалось?

– Зовите меня Бобби.

– Как ты сделал это, Бобби?

– «НовиРус» имеет партнеров за рубежом. Я сказал Тимофееву, что если вы не займетесь расследованием, то я расскажу им, что дело о смерти Паши не так однозначно. Иностранным партнерам это не понравится. До сих пор я убеждал их в том, что слухи насчет бандитизма в России сильно преувеличены.

– Конечно.

– Ничто не может остановить главный проект – даже Страшный Суд не мог бы помешать нефтяной сделке, но я могу задержаться на пару дней, пока компания не получит «свидетельства о благонадежности».

– Значит, мы с сыщиком будем врачами, от которых зависит это состояние здоровья ценой в миллиард долларов? Я польщен.

– Для начала я предложил бы вам бонус в тысячу долларов.

– Спасибо, не надо.

– Вы не любите деньги? Вы что, коммунисты? – Улыбка Хоффмана была одновременно заискивающей и снисходительной.

– Проблема в том, что я тебе не верю. Американцы не станут разговаривать ни с преступником вроде тебя, ни со следователем вроде меня. У «НовиРуса» своя служба безопасности, там есть и бывшие сыщики. Привлеки их к расследованию. Они получают за свою работу жалованье.

– Им платят только за охрану компании. Вчера это означало охрану Паши, сегодня – Тимофеева. Службой безопасности руководит полковник Ожогин, а он ненавидит меня – просто терпеть не может.

– Если Ожогин тебя недолюбливает, советую как можно скорее сесть на ближайший самолет. Может быть, слухи о российском насилии и преувеличены, но тебе лучше «сделать ноги».

Ожогина следует опасаться любому, кем он недоволен, подумал Аркадий.

– Я так и сделаю, но после того, как ты задашь мне вопросы. Ты травил Пашу и меня несколько месяцев. Теперь можешь травить и еще кого-нибудь.

– Все не так просто.

– Несколько долбаных вопросов, вот и все, что я прошу.

Аркадий уступил место Виктору, который вытащил гроссбух из портфеля и сказал:

– Можно на ты, Бобби? – Он перекатил его имя во рту, как леденец. – Бобби, вопросов будет не один и не два. Мы должны переговорить со всеми, кто видел Пашу Иванова прошлым вечером – с его водителем и охранниками, с персоналом здания. Мы также должны просмотреть видеозаписи службы безопасности.

– Ожогину это не понравится.

Аркадий пожал плечами:

– Если Иванов не совершал самоубийства, значит, произошло нарушение системы безопасности.

– Кроме того, мы должны поговорить также с его друзьями, – добавил Виктор.

– Их здесь не было.

– Они знали Иванова. Его друзья и женщины, которыми он был увлечен, вроде той, вчерашней.

– Рина – большой ребенок. Очень артистична.

Виктор многозначительно поглядел на Аркадия. Сыщик как-то придумал теорию под названием «Трахни вдову» для определения вероятного убийцы – им считался тот, кто самым первым пришел утешить скорбящую супругу.

– То же самое и с врагами.

– У каждого есть враги. У Джорджа Вашингтона тоже были враги.

– Но не в таком количестве, как у Паши, – сказал Аркадий. – На него покушались несколько раз. Мы должны проверить тех, кто был причастен к покушениям, и выяснить, где они сейчас. Это дело займет не один день, и вопросов будет побольше.

Виктор ткнул окурок в самодельную пепельницу.

– Вдруг мы продвинемся в расследовании, а ты уедешь и бросишь нас со спущенными штанами и голой задницей?

– Рекомендую тебе бежать прямо сейчас, – вставил Аркадий. – Пока мы не начали следствие.

Бобби вцепился в софу.

– Я остаюсь.

– Если мы начнем следствие, то эта квартира – потенциальное место преступления, и для начала тебе следует убраться отсюда.

– Нам надо поговорить, – кивнул Виктор Аркадию.

Они вышли в коридор. Виктор зажег сигарету и вдохнул дым, как кислород.

– Я умираю. У меня проблемы с сердцем, легкими и печенью. Беда в том, что я умираю слишком медленно. Когда-то моя пенсия что-то значила. Теперь же я должен работать до гробовой доски. В больнице мне показалось, что я слышу церковные колокола. А это было в груди. Подняли цены на водку и табак. В еде я неприхотлив. Пятнадцать видов итальянских макарон, кто их может себе позволить? Так неужели я должен провести свои последние дни в качестве телохранителя такого собачьего дерьма, как Бобби Хоффман? Мы нужны ему только как телохранители. И он исчезнет, исчезнет, как только вытрясет побольше денег из Тимофеева. Убежит, когда будет нужен нам больше всего.

– Он мог уже убежать.

– Просто набивает цену.

– Ты сказал, что на стаканах хорошо сохранились отпечатки. Может быть, есть и еще.

– Аркадий, эти люди другие. Каждый за себя. Иванов мертв? Тем лучше.

– Так ты не думаешь, что это было самоубийство? – спросил Аркадий.

– Да откуда мне знать? Кого это волнует? Русские обычно совершали убийства из-за женщин или власти – вот это причины! Теперь они убивают из-за денег.

– Рубль не деньги, – сказал Аркадий.

– Так мы остаемся?

Когда Аркадий с Виктором вернулись, Бобби Хоффман вжался в софу. Он мог прочесть приговор в их глазах. Аркадий собирался сообщить ему плохие новости и продолжать свои дела, но медлил. Полосы солнечного света подрагивали вдоль комнаты. Можно было спорить по поводу белого декора, подумал Аркадий, но несомненно одно – Рина сделала свою работу профессионально. Вся комната сверкала, и хром бара отбрасывал блестящее отражение на фотографии Паши Иванова в созвездии знаменитостей и влиятельных друзей. Мир Иванова так далеко отстоял от мира среднестатистического россиянина, что он казался инопланетянином. Это было приближение Аркадия к «НовиРусу». На мгновение он оказался внутри вражеского лагеря.

Когда Аркадий подошел к софе, Хоффман схватил своими пухлыми мягкими руками Аркадия за руки.

– Ладно, скажу. Я взял диск с конфиденциальными данными из Пашиного компьютера: структура компаний, взятки, платежки, банковские счета. Эти данные являлись моей страховкой, но я трачу ее на вас. Я согласился вернуть диск на место, когда вы его скопируете. Это сделка, которую я заключил с Ожогиным и Зуриным, – диск на несколько дней в вашем распоряжении. Не спрашивайте меня, где он, – в безопасном месте. И вы были правы, я недотепа. А теперь – важное сообщение. Знаете, почему я делаю это? Я не мог вернуться к себе. Я был измотан, не мог спать и поэтому сидел здесь. Я услышал, как что-то шуршит. Решил, что это мыши, взял фонарик и стал обходить квартиру. Никаких мышей. Но я же слышал шорох! В конце концов я спустился в вестибюль к консьержу. Однако за столом его не было. Консьерж оказался снаружи – стоя на четвереньках, они со швейцаром оттирали кровь с тротуара с помощью щеток и отбеливателя. Они сделали свое дело, не оставили ни пятнышка. Именно об этом я слышал из десятка рассказов – зачистка. Знаю, что такое невозможно, но я видел это своими глазами. И подумал: «Ренко! Вот сукин сын, который знает о зачистке. Вот кто мне нужен».

3

На черно-белой видеопленке два «мерседеса» остановились прямо под камерой видеонаблюдения. Телохранители – рослые люди, одетые в бронежилеты под костюмами, – вылезли из сопровождающего джипа и выстроились под козырьком здания. Только после этого водитель главной машины поспешил открыть дверцу со стороны тротуара.

В углу пленки менялись цифры таймера. 21.28, 21.29, 21.30. Наконец Паша Иванов выбрался с заднего сиденья. В отличие от энергичного Иванова на фотографиях он выглядел неопрятным. Водитель показал на допросе Аркадию, что Иванов промолчал всю дорогу от офиса до квартиры, даже не говорил по мобильнику.

Кое-что позабавило Иванова. Две таксы натянули поводки, чтобы обнюхать «дипломат». Несмотря на то что пленка была без звука, Аркадий понял по губам Иванова: «Щеночки?» – спросил тот собачника. Когда таксы прошли мимо, Иванов прижал к груди «дипломат» и вошел в дом. Аркадий переключился на видеозапись, сделанную в вестибюле.

Мраморный вестибюль заливал такой яркий свет, что у каждого из присутствующих появился световой нимб. Швейцар и консьерж были в куртках, обшитых галуном, под которыми угадывались очертания кобуры. Швейцар прикоснулся ключом к кнопке вызова лифта и встал рядом с Ивановым, прикрывавшим нос платком. Двери лифта открылись, и Аркадий переключился на видеозапись, сделанную в кабине. Он уже побеседовал с лифтером, бывшим кремлевским охранником, совсем седым, но еще очень крепким.

Лифтер насчет его разговора с Ивановым был лаконичен:

– Я вышколен на кремлевских лестницах. Большим людям не до разговоров с такими, как я.

Иванов пристально всматривался в изображение, как только двери открылись, он повернулся к камере лифта. Выпуклый объектив сделал лицо непропорционально большим, а глаза скрывала тень от платка, который Иванов прижимал к носу. Может быть, он простудился, как Тимофеев. В конце концов Иванов вышел из лифта и при этом был очень похож на актера, который бежит на сцену, то останавливаясь, то снова бросаясь вперед. Время на таймере – 21.33.

Аркадий поменял записи, вернулся к уличной видеокамере и промотал пленку вперед – до 21.47. На мостовой было пусто, две машины все еще стояли у тротуара с включенными фарами. В 21.48 что-то бесформенное шлепнулось сверху на мостовую. Дверцы джипа распахнулись, из него высыпали охранники, образовав на мостовой круг вокруг того, что казалось кучей тряпья с ногами. Один охранник бросился в подъезд, другой встал на колени в изголовье Иванова, а водитель обежал труп, чтобы открыть заднюю дверцу. Тот, который проверял пульс у Иванова, покачал головой, и тут в поле зрения камеры появился швейцар, который растерянно разводил руками, не веря в случившееся. Таким вот был фильм о Паше Иванове, повествование с началом и концом, но без середины.

Аркадий перемотал пленку назад и стал еще раз медленно просматривать кадр за кадром.

Верхняя часть трупа Иванова не попала на экран, плечи неестественно сведены из-за удара о мостовую.

Голова также неестественно запрокинута, ноги вошли в кадр.

Общий вид трупа в туче пыли, поднятой с мостовой.

Паша Иванов уже лежит, дверцы джипа распахнуты, и охранники возятся вокруг тела.

Аркадий проследил, не смотрел ли вверх кто-нибудь из охранников, пока они сидели в машине и до того, как упал Иванов; не падало ли что-то вроде солонки вместе с Ивановым; не поднял ли кто-либо из охранников что-нибудь после падения Иванова. Ничего. Охранники стояли на мостовой бесполезные, как комнатные растения.

Обращаясь к Аркадию, дежурный швейцар сказал:

– Я служил в спецназе, видел нераскрывшиеся парашюты и трупы, которые приходилось соскребать с земли, но здесь-то кто падает? Иванов, и никто другой. Хороший человек, должен сказать, щедрый. А вот стал бы он терзаться, если бы ударил швейцара? Теперь душа его на небесах, и я скорблю о ней.

– Как вас зовут? – спросил Аркадий.

– Кузнецов Григорий. – Гриша все еще не отошел от армейской службы. Побаивается офицеров.

– Это вы дежурили здесь два дня назад?

– В дневную смену. Меня не было здесь вечером, когда это случилось, и поэтому ничем не могу вам помочь.

– Давайте просто пройдем вокруг.

– Вокруг чего?

– Вокруг дома, от фасада до тыла.

– Но ведь произошло самоубийство? Зачем?

– Нужны подробности.

– Подробности, – пробормотал Гриша под гул проезжавших машин. Он пожал плечами. – Ладно.

В доме на выходные оставляли сокращенный штат сотрудников, сообщил Гриша, – его самого, консьержа и лифтера пассажирского лифта. А на неделе еще двое человек работали по ремонту, стояли на служебном входе и у служебного лифта, собирали мусор. Уборщицы приходили по требованию жильцов. Иванов не требовал. Каждый из работников, разумеется, проходил медицинский осмотр. Камеры видеонаблюдения охватывали улицу, вестибюль, пассажирский лифт и служебный проезд. На задней стене вестибюля Гриша набрал код на кнопочной панели, находившейся возле двери с надписью «Только для персонала». Дверь открылась легко, и Гриша с Аркадием оказались там, где размещались: раздевалка со шкафчиками, раковиной и микроволновкой; туалет; бойлерная; ремонтная, где двое пожилых мужчин, которых Гриша назвал старперами, первым и вторым, занимались какой-то трубой; складское помещение для хранения ковров, лыж и тому подобного, дальше – стоянка. Каждая дверь имела кнопочную панель и свой код.

– Вам надо бы обратиться в службу безопасности «НовиРуса», – сказал Гриша. – Там у них план здания, коды – все, что надо.

– Хорошая мысль. – Служба безопасности «НовиРуса» была самым последним местом, куда Аркадий хотел попасть. – Можете открыть стоянку?

Хлынул поток света, когда поднялись ворота. Аркадий оказался перед служебным проездом, достаточно широким, чтобы вместить большой фургон. Мусорные баки стояли вдоль кирпичной стены, которая являлась тыльной стороной более низких и старых зданий, выходящих на соседнюю улицу. Имелись тем не менее камеры видеонаблюдения, нацеленные на проезд со стороны стоянки, где находились сейчас Аркадий и Гриша, и с обеих сторон новых зданий. Под табличкой «Стоянки нет» красовался зелено-черный мотоцикл.

Швейцар озадаченно потер подбородок, и это движение заставило Аркадия спросить:

– Ваш?

– Парковаться здесь запрещено. Иногда могу найти подходящее место, а иногда нет, но старперы не разрешают мне пользоваться стоянкой. Извините.

Когда они подошли к мотоциклу, Аркадий заметил прикрепленную к седлу картонку: «Не трогайте этот мотоцикл. Я слежу за вами». Гриша попросил у Аркадия ручку и подчеркнул слово «слежу».

– Так лучше.

– Настоящая машина.

– «Кавасаки». Я обычно езжу на «Урале», – сказал Гриша, демонстрируя тем самым Аркадию, насколько он преуспел в этом мире.

Аркадий заметил рядом со стоянкой проход.

– А работники здесь паркуются?

– Нет, старперы и над ними командуют.

– Значит, в субботу механики не дежурили?

– Это когда мы работали в неполном составе? Ну, мы не можем покидать наш пост всякий раз, когда машина останавливается в проезде. Даем десять минут, а потом прогоняем.

– Так и было в ту субботу?

– Когда выбросился Иванов? Я не работал в ночь.

– Понятно, но все-таки во время своей смены вы или консьерж не заметили здесь ничего необычного?

Гриша немного подумал.

– Нет. Кроме того, черный ход по субботам закрыт. Нужна бомба, чтобы туда войти.

– Или код.

– Засечет камера. Мы бы заметили.

– Не сомневаюсь. Вы находились перед домом?

– Под козырьком.

– Люди входили и выходили?

– Жильцы и гости.

– Кто-нибудь проносил соль?

– Сколько соли?

– Мешок или мешки.

– Нет.

– А Иванов не носил домой соль ежедневно? Из «дипломата» соль не сыпалась?

– Нет.

– Я зациклился на соли, вам не кажется?

– Да, – медленно протянул Гриша.

– Надо что-то с этим делать.

Старый Арбат – пешеходная зона с уличными музыкантами, художниками и магазинчиками сувениров, где продаются бусы из янтаря, матрешки, плакаты сталинских времен. Офис доктора Новотной размещался над интернет-кафе. Она сообщила Аркадию, что собирается уйти на покой и жить на проценты от денег, которые она ссудила бы предпринимателям, собиравшимся вложить их в греческий ресторан. Аркадию понравился кабинет – уютная комната с мягкими креслами и эстампами Кандинского, яркими пятнами красок, которые превращались в мельницы, синих птиц и коров. Новотная оказалась энергичной женщиной лет семидесяти, с лицом, покрытым сеточкой морщин вокруг блестящих черных глаз.

– Я познакомилась с Пашей Ивановым чуть больше года назад, в первую неделю мая. Он показался типичным предпринимателем. Энергичный, умный, легко приспосабливающийся, последний из тех, кто обращается к психотерапевту. Они рады отправлять туда своих жен и любовниц; это популярно у женщин, как фэн-шуй, но мужчины редко приходят сюда сами. Он пропустил последние четыре сеанса, хотя оплатил полный курс.

– Почему же он выбрал вас?

– Потому что я хороший специалист.

Аркадию нравились женщины, которые сразу переходили к делу.

– Иванов сказал, что у него проблемы со сном. Они всегда начинают так. Просят прописать снотворные таблетки, но это лишь средство для поднятия настроения, которое я рассматриваю лишь как один из элементов комплексной терапии. Мы встречались раз в неделю. Он шутил, говорил очень четко, был очень самоуверен. В то же самое время никогда не обсуждал определенные темы, деловые отношения с кем-либо, и, к несчастью, не это ли являлось причиной его…

– Депрессии или страха? – подсказал Аркадий.

– Того и другого, если вы так ставите вопрос. Он находился именно в таком состоянии.

– Называл врагов?

– Ни одной фамилии. Сказал, что его преследуют призраки. – Новотная вынула из коробки сигару, сняла с нее целлофан и намотала на палец сигарную ленточку. – По-моему, он не верил в призраков.

– А вы верите?

– Нет. Мне кажется, у него что-то было в прошлом. Человек вроде него и на таком месте совершает иногда поступки, о которых потом очень сожалеет.

Аркадий описал обстановку в квартире Иванова. Доктор сказала, что разбитое зеркало определенно свидетельствует о вспышке ненависти к себе, а прыжок из окна – выход из сложившейся не лучшим образом ситуации.

– Однако два самых распространенных мотива самоубийства мужчин – это финансовый и эмоциональный, и они часто служат доказательством атрофированного либидо. Однако Иванов был богат и имел нормальные сексуальные отношения со своей подружкой Риной.

– Он принимал виагру.

– Рина намного моложе.

– А как у него со здоровьем?

– Для мужчины его возраста неплохо.

– У него не было инфекции или простуды?

– Нет.

– Возникала ли соль как тема беседы?

– Нет.

– Дно шкафа Иванова было покрыто солью.

– Это интересно.

– Но вы говорите, что недавно он пропустил несколько сеансов.

– Целый месяц и раньше тоже.

– Не упоминал ли Иванов о каких-нибудь покушениях на него?

Новотная обернула палец сигарной ленточкой.

– Всего в двух словах. Он сказал, что должен остановить нападение.

– Нападение призраков или кого-то реального?

– Призраки могут быть очень реальными. В случае с Ивановым, однако, я думаю, его преследовали как призраки, так и кто-то реальный.

– Думаете, он самоубийца?

– Преуспевший самоубийца.

– Значит, все-таки самоубийство?

– Возможно. Но не факт? Вы следователь. – Лицо Новотной приняло сочувственное выражение. – Жаль, больше помочь ничем не могу. Не хотите сигару? Кубинская.

– Спасибо, не надо. Неужели вы курите?

– В моем детстве все современные, интересные женщины курили сигары. А вам бы пошла сигара. И еще одно, следователь. Мне показалось, что в приступах депрессии Иванова было нечто циничное. В начале мая. По сути дела, сразу после майских праздников. Но, должна признаться, Первомай всегда вызывал и у меня глубокую депрессию.

Непросто было отыскать старомодную столовую среди ирландских пивных и суши-баров в центре Москвы, но Виктору это удалось. Они с Аркадием ели макароны и кашу, стоя в кафе-столовой за углом Главного управления внутренних дел Москвы на Петровке. Аркадий довольствовался черным кофе с сахаром, а Виктору ежедневно требовались углеводы, которые он пополнял в основном за счет пива. Из портфеля Виктор вынул посмертные фотографии Иванова – вид спереди, вид сзади, снимок головы – и разложил их между тарелками. Одна сторона лица Иванова была белой, а другая – черной.

– Доктор Топтунова заявила, что не производит вскрытий трупов самоубийц, – сказал Виктор. – Я спросил ее: «А как же ваша любознательность, профессиональная гордость? Как насчет ядов или психотропных средств?» Она ответила, что придется делать биопсии, анализы, тратить драгоценные ресурсы государства. Мы сошлись на пятидесяти долларах. Считаю, что Хоффмана такая сумма устроит.

– Топтунова тот еще мясник. – Аркадию действительно не хотелось смотреть на снимки.

– Вряд ли найдешь Луи Пастера, делающего вскрытия трупов для милиции. Слава Богу, Топтунова кромсает мертвых. Как бы то ни было, она говорит, что Иванов сломал шею. «Твою мать!» – хотелось сказать ей. Если бы не шея, то оказался бы череп. Никаких лекарств в организме не обнаружено, хотя Топтунова считает, что у Иванова была язва желудка. И еще одна странность. Как ты думаешь, что было в желудке? Хлеб и соль.

– Соль?

– Много соли и хлеб.

– Топтунова ничего не сказала о цвете лица Иванова?

– А что она должна была сказать? Я еще раз допросил швейцара и консьержа из вестибюля. Они говорят то же самое: никаких проблем, никаких нарушений. Потом какой-то парень с таксами попытался меня задержать. Я показал ему удостоверение, а он говорит: «О, так у них еще одна проверка безопасности?» В субботу обслуга здания закрыла лифт и днем прошлась по всем квартирам, проверяя жильцов. Тот парень выразил по этому поводу обеспокоенность. Его таксы не утерпели и сделали на тротуар.

– И это значит, что было нарушение. Когда же они закончили проверку?

Виктор сверился с блокнотом.

– В 11.10 они были у этого парня в квартире. Он живет на девятом, и я думаю, проверяющие шли сверху вниз.

– Неплохая работа. – Аркадию трудно было представить задержание Виктора – этот парень заслужил аплодисменты.

– Другая тема. – Виктор положил снимок двух ведер и швабр. – Вот это я обнаружил в вестибюле здания, стоящего напротив дома Иванова. На этих предметах есть название службы уборки, и я нашел, кто их бросил. Вьетнамцы. Они не видели, как выбрасывается Иванов; убежали при виде милицейских машин, потому что нелегалы.

Черную работу, которую не стали бы делать русские, выполняли вьетнамцы. Они приезжали как гастарбайтеры и скрывались, когда истекали визы. Нехитрые пожитки умещались в рюкзачке, жили они в общежитиях для рабочих, раз в месяц посылали домой деньги. Аркадий мог понять людей, работающих уборщиками и таксистами в Америке, но пробираться нелегально в изъеденный мышами мешок, которым являлась Россия, можно было лишь с крайней нужды.

– И еще… – Виктор стряхнул с груди макаронину. Он сменил серый свитер на оранжевую водолазку. Облизнув пальцы, собрал фотографии и достал папку, на которой красным было выведено: «Не выносить из кабинета». – Досье о четырех покушениях на жизнь Иванова. Сущий клад. Первым покушением были выстрелы у входа в «НовиРус», здесь, в Москве. Пальбу открыл рассерженный вкладчик – школьный учитель, чьи сбережения погорели. Бедолага промахивается шесть раз. Пробует выстрелить себе в голову – и снова промах. Звали его Махмуд Назир. Получил четыре года – неплохо. Здесь его подмосковный адрес. Может, теперь завел очки, чтобы стрелять точнее. Второе покушение известно по слухам, но все клянутся, что это правда. Иванов заполучил на аукционе в Архангельске несколько кораблей, купил их задарма и этим утер нос кое-кому из местных. Конкурент нанимает киллера, который взрывает машину Иванова. Тот потрясен, находит киллера, платит ему двойную цену за убийство заказчика, и вскоре после этого соперник якобы падает в воду в Архангельске и не тонет. Третье покушение. Иванов ехал на поезде в Ленинград. Почему поездом, не спрашивай. По дороге, ты знаешь, как это случается, кто-то запускает усыпляющий газ в купе, чтобы ограбить пассажиров, как правило туристов. Иванов спит чутко. Он просыпается, видит типа, который входит в купе, и убивает его. Говорили о превышении пределов самообороны, пока в кармане пальто мертвеца не нашли бритву и фотографию Иванова. У киллера также имелось несколько прогоревших акций Иванова.

Четвертое, и самое любопытное, покушение. Иванов на юге Франции с друзьями. Все носятся взад и вперед на водных лыжах, как это принято у богачей. Хоффман берет лыжу Иванова, она в воде переворачивается вверх тормашками, и тут становится ясно, что к обратной стороне лыжи прикреплена маленькая пластиковая мина, готовая к взрыву. Французской полиции пришлось очистить гавань. Понимаешь теперь, почему у российских туристов такая дурная слава.

– Кто были друзья Иванова? – спросил Аркадий.

– Леонид Максимов и Николай Кузьмичев, самые лучшие его друзья. И один из них, вероятно, попытался убить его.

– Расследование проводилось?

– Шутишь? Разве ты не знаешь, возможности наши никакие, с этими господами даже не поздороваешься. Так или иначе, покушения произошли три года назад, и с тех пор было тихо.

– Отпечатки пальцев?

– Мы сняли отпечатки со стаканов у всех – у Иванова, Тимофеева, Зурина и девушки.

– Как насчет мобильного телефона Паши? Он всегда носил мобильник.

– Мы прошляпили.

– Найдите мобильник. Водитель Иванова сказал, что телефон у него был.

– А ты в это время?

– Полковник Ожогин прибыл.

– Тот самый?

– Именно.

Виктора интересовало другое.

– Я поищу мобильник.

– Начальник службы безопасности «НовиРуса» хочет поговорить со мной.

– Он хочет поговорить с твоими яйцами дубинкой. Если Иванова толкнули из окна, куда смотрел начальник службы охраны? Видел борца Ожогина? А вот мне довелось видеть его на республиканском соревновании – он сломал руку противнику. В зале был слышен страшный хруст. Знаешь, даже если бы мы и нашли мобильный, то его забрал бы Ожогин. Он отвечает теперь перед Тимофеевым. Король умер, да здравствует король! – Виктор с отвращением закурил сигарету. – При капитализме, как мне кажется, у бизнес-партнера всегда имеются и мотив, и возможность для убийства. Да, я раздобыл кое-что для тебя. – Виктор протянул Аркадию пластиковую телефонную карту.

– Для чего это? Бесплатные звонки? – Аркадий знал, что у Виктора странные способы оплачивать свою долю счета.

– Нет. Ну я не знаю, но это очень подходит для… – Виктор пощупал карту. – С защитой. Взял себе и тебе. Положи в бумажник.

– Почти как деньги.

Два молодых человека с пельменями расположились за соседним столиком. Они были одеты как успешные менеджеры – костюм, рубашка, галстук. Бритоголовые, с шершавыми костяшками пальцев скинхедов. Днем они могли трудиться в офисах, а вечером, возможно, превращались в боевиков и хулиганов.

Один из парней пристально посмотрел на Аркадия и прохрипел:

– Чего уставился? Гомик, что ли?

Виктор просиял.

– Врежь ему, Аркадий. Давай, врежь этому панку. Я прикрою.

– Нет уж, спасибо, – успокоил его Аркадий.

– Немного драки, немного шума, – сказал Виктор. – Вперед, ты не можешь позволить ему так хамить. За нами Петровка!

– Если не будет драться, значит, точно гомик, – выдал «скинхед».

– Если ты не пойдешь, то это сделаю я. – Виктор приподнялся.

Аркадий потянул его за рукав:

– Брось.

– Аркадий, ты изменился.

– Надеюсь, что это так.

Офис Ожогина был аскетичным: покрытый стеклом стол, стальные стулья, серые тона. В углу манекен самурая в черных лакированных доспехах и маске с рогами. На полковнике была приталенная рубашка с шелковым галстуком, но она не могла скрыть мощные плечи и узкую талию борца. После того как Аркадий сел, Ожогин расслабился.

У полковника Ожогина было две ипостаси. Первая: он выступал борцом от Грузии, а по скручиванию противников в узлы грузины не имели равных. Второе: он являлся сотрудником КГБ. Организация могла пострадать от потрясений и изменения названия, но ее агенты процветали, перелетая, как вороны, на новые деревья. В конце концов, когда имелся спрос на людей со знанием языков и обладающих опытом, кто оказывался впереди?

Полковник пододвинул Аркадию какой-то бланк.

– Что это? – спросил Аркадий.

– Взгляните.

Бланк оказался анкетой о приеме на службу в «НовиРус» с пробелами для указания имени, возраста, пола, семейного положения, адреса, отношения к военной службе, образования, ученых степеней. Требуются специалисты в следующих областях: банковское дело, инвестирование капитала, брокераж, газовая и нефтяная промышленность, средства массовой информации, морское дело, лесные ресурсы, минералы, охрана, перевод. Служба безопасности особенно заинтересована в сотрудниках, свободно говорящих по-английски, умеющих работать с «Майкрософт Офис» и «Эксель», имеющих связи с информационными агентствами Рейтер, Блумберг, РТС, знакомых с теорией информации; обладающих учеными степенями в науке; дипломированных специалистов в бухгалтерском деле, переводе, юриспруденции или боевых искусствах, не старше тридцати пяти лет. Аркадий отодвинул анкету назад.

– Спасибо, не надо.

– Не хотите заполнить? Жаль.

– Почему?

– Потому что вы здесь по двум возможным причинам. Хорошая – вы наконец-то решили присоединиться к частному сектору. И плохая – вам не дает покоя смерть Паши Иванова. Почему вы пытаетесь превратить самоубийство в убийство?

– Я не пытаюсь. Прокурор Зурин поручил мне заняться этим делом по просьбе Хоффмана.

– Которому вы подсказали мысль, что надо искать. – Ожогин сделал паузу, явно обдумывая деликатную тему. – И в каком виде, по-вашему, тогда предстает служба безопасности «НовиРуса», если людям дают понять, что мы не можем защитить главу своей собственной компании?

– Если он покончил с собой, то вас вряд ли можно обвинить.

– Пока еще есть вопросы.

– Мне хотелось бы поговорить с Тимофеевым.

– Это исключено.

Помимо открытого портативного компьютера единственным предметом на столе был металлический диск, вставленный в компьютер поверх другого. Магнитки. Гибкий диск подрагивал при каждом громком слове.

– Зурин… – начал Аркадий.

– Прокурор Зурин? Знаете ли вы, как все это началось, чем вообще было ваше расследование деятельности «НовиРуса»? Вымогательством. Зурин просто хотел как следует надоесть, чтобы ему заплатили, и даже не деньгами. Он пожелал войти в Совет директоров. И я уверен, что Зурин будет замечательным директором. Но это было вымогательством, и вы оказались причастны к нему. Что подумали бы люди о честном следователе Ренко, услышав, как вы помогли своему шефу? Что стало бы тогда с вашей драгоценной репутацией?

– Я не знал, что у меня была репутация.

– Кое-какая имелась. Вам следовало бы заполнить анкету. Знаете ли вы, что свыше пятидесяти тысяч сотрудников КГБ и милиции поступили на работу в частные охранные фирмы? Кто остался в милиции? Отбросы. Я занимался вашим другом Виктором. В его деле есть запись, что во время одной засады он оказался пьяным, заснул и обмочился. Возможно, и вы кончите тем же.

Аркадий взглянул в окно. Они находились на пятнадцатом этаже здания «НовиРуса», откуда открывался вид на строящиеся высотные здания – горизонт будущего.

– Не стоит, – сказал Ожогин. Аркадий собирался примерить амуницию самурая. – На кого вы будете похожи в этом?

– На огромного жука?

– На воина-самурая. Когда Запад открыл для себя Японию, сословие самураев не исчезло. Они ушли в бизнес. Однако не все – некоторые стали поэтами, некоторые спились, но лучшие самураи узнали достаточно много и со временем изменились. – Ожогин обошел стол и присел на его угол. – Ренко, вы не видели сегодняшний утренний выпуск «Вашингтон пост»?

– Не видел. Пропустил.

– Там большой некролог Паши Иванова. Газета назвала его «душой российского бизнеса». Вы просчитали эффект, который произвели бы слухи об убийстве? Это повредило бы не только «НовиРусу», но и всякой российской компании и банку, которые пытаются избежать криминальной репутации. Учитывая последствия, думаю, следует поостеречься и даже шепотом не произносить слово «убийство». Особенно когда нет ни малейшего доказательства, что таковое имело место. Если у вас что-нибудь появится, поделитесь со мной?

– Нет.

– А вот я так не думаю. И относительно расследования финансовой деятельности «НовиРуса» – разве назначение вас следователем по этому делу не наводит на мысль, что Зурин валял дурака?

– Такое приходило мне в голову.

– Просто смешно. Пара зачуханных сыщиков против армии финансовых магов и волшебников.

– Нечестная игра.

– Теперь, когда Паша мертв, пора поставить точку. Закройте дело. Паша Иванов печально окончил жизнь. Почему? Я не знаю. Это большая утрата. И все-таки он никогда не просил усилить охрану. Я беседовал с персоналом дома. Никаких нарушений системы безопасности не было. – Ожогин наклонился ближе – как молоток, которым собираются ударить по гвоздю, подумал Аркадий. – А если не было никаких нарушений в системе безопасности, то нечего и расследовать. Вам все ясно?

– А вот соль была…

– Я слышал насчет соли. Новый вид оружия? Соль – лишь свидетельство умственного расстройства.

– Если не было нарушения системы.

– Я только что сказал вам, что не было.

– Вот поэтому и ведется расследование.

– Значит, вы все-таки утверждаете, что нарушение было?

– Есть такая вероятность. Иванов умер при странных обстоятельствах.

Ожогин наклонился еще ближе.

– И вы полагаете, что служба охраны «НовиРуса» в какой-то степени виновата в смерти Иванова?

– Охрана здания не отличалась сложностью. – Аркадий тщательно подбирал слова. – Никакой проверки личности по карте, голосу или ладони, только коды, ничего похожего на охрану в здешних офисах. И сокращенное число персонала на выходные.

– Потому что Иванов переехал в квартиру, предназначенную для его подруги Рины. Это она разработала дизайн, и он не хотел никаких изменений. Тем не менее мы поставили в здание наших людей, вмонтировали скрытые кнопочные панели, установили связь камер слежения с мониторами службы безопасности «НовиРуса» и в любой час, когда Иванов находился дома, ставили у фасада бригаду охраны. Мы сделали все, что могли. Кроме того, Паша никогда и словом не обмолвился, что ему угрожают.

– Именно в этом мы и будем разбираться.

Ожогин озадаченно сдвинул брови – он пригнул голову противника к ковру, но схватка продолжалась.

– Вы немедленно прекращаете следствие.

– Это вынудит Хоффмана отступить.

– Он сделает то, что вы скажете. Скажите, что вы удовлетворены результатами следствия.

– Там что-то не так.

– И что именно?

– Я не знаю.

– Не знаете, не знаете. – Ожогин так шлепнул по диску, что тот закачался. – Кто этот парень?

– Какой парень?

– С которым вы ходили в парк.

– Слежку ведете.

Ожогин, казалось, погрустнел от такой наивности.

– Признайте себя побежденным, Ренко. Скажите своему толстому американцу, что Паша Иванов совершил самоубийство. И тогда почему бы вам не вернуться и не заполнить анкету?

Аркадий нашел Рину свернувшейся калачиком в купальном халате перед домашним кинотеатром Иванова. В одной руке – бутылка водки, в другой – сигарета. Мокрые волосы придавали Рине еще более детский вид, чем обычно. На экране Паша поднимался в лифте, «дипломат» был прижат к груди, а платок к лицу. Он выглядел измотанным, как после подъема на сотый этаж. Когда двери раскрылись, Иванов оглянулся на камеру. Изображение можно было увеличивать. Рина поежилась и увеличила лицо Паши так, что оно заполнило весь экран – гладкие волосы, щеки белые, словно напудренные, черные глаза как будто говорят что-то.

– Это для меня, на прощание. – Рина бросила взгляд на Аркадия. – Вы мне не верите? Считаете это романтической туфтой?

– По крайней мере добрая половина моих мыслей – романтическая туфта, и поэтому я не из тех, кто осуждает за это. Что-нибудь еще?

– Ему было плохо. Я не знаю из-за чего. Он не ходил по врачам. – Рина положила сигарету и плотнее запахнула халат. – Меня впустил лифтер. Я столкнулась в дверях с вашим сыщиком, и он казался довольным собой.

– Жуткое зрелище.

– Я слышала, что Бобби вас нанял.

– Он предложил мне работу. А вот рыночной цены следователя я не знаю.

– Вы не Паша. Уж он бы знал.

– Я попытался выйти на Тимофеева. Он недоступен. Думаю, что берет бразды правления в свои руки.

– Ему далеко до Паши. Знаете, бизнес в России носит компанейский характер. Паша заключал самые крупные сделки в клубах и барах. Людям нравилось с ним общаться. Он был веселый и щедрый. А Тимофеев – чурбан. Мне не хватает Паши.

Аркадий сел рядом с Риной и забрал у нее водку.

– Эту квартиру вы делали для него?

– Для нас обоих, но внезапно Паша сказал, что я не должна здесь оставаться.

– И вы так и не переехали сюда?

– В последнее время Паша даже не впускал меня. Сперва я подумала, что у него другая женщина. Но ему здесь никто был не нужен. Ни Бобби, никто. – Рина вытерла слезы. – Он стал параноиком. Простите, что я такая тупая.

– Совсем нет.

Халат снова разошелся, и Рина запахнула его.

– Вы мне нравитесь, следователь. Не пялитесь. Воспитанный человек.

Да, Аркадий был человек воспитанный, но от его внимания не ускользнуло, как ненадежно завязан халат.

– Может быть, вы знаете о какой-нибудь неудаче в бизнесе, которая произошла у него недавно? Финансовые проблемы Пашу не мучили?

– Паша постоянно заключал сделки. И не волновался, когда иногда терял деньги. Он говорил, что это плата за успех.

– Может быть, что-то болело? Одолевала депрессия?

– В последний месяц у нас не было секса. Не знаю почему. Он просто потерял к этому интерес. – Рина потушила сигарету и взяла другую. – Вам, вероятно, интересно, как это могли встретиться пустышка вроде меня и такой богатый и знаменитый человек, как Паша. Как, по-вашему, это произошло?

– Вы дизайнер по интерьеру. Думаю, разрабатывали для Паши что-нибудь еще помимо этой квартиры.

– Да перестаньте! Я была проституткой. Студентка-дизайнер и проститутка – разносторонняя личность. Работала в баре гостиницы «Савой». Это классное место, и надо ему соответствовать, поэтому шлюхой там не посидишь. Я притворялась, что говорю по мобильнику, когда подошел Паша и спросил мой номер телефона, чтобы я могла говорить с кем-то реальным. Потом позвонил мне со стороны бара. Какой большой и безобразный еврей, подумала я. Таким он и был, понимаете? Столько энергии, столько шарма. Знал все и вся. Он спросил о моих интересах – обычный треп, конечно, но он действительно внимательно слушал и даже разбирался в дизайне. Потом Паша спросил, давно ли у меня крыша – сутенер, и сказал, что он выплатит ему за меня деньги, снимет квартиру и заплатит за школу дизайна. Говорил серьезно. Я спросила, зачем ему это, и Паша ответил, что видит – я человек. А что сделали бы вы? Поставили бы на такую, как я?

– Вряд ли.

– Вот таким был Паша. – Рина затянулась сигаретой.

– Сколько вам сейчас?

– Двадцать.

– И вы встретили Пашу…

– Три года назад. Когда мы говорили по телефону в баре, я спросила, нравятся ли ему рыжие, потому что могла перекраситься. Он сказал, что жизнь слишком коротка и надо оставаться такой, как есть.

Чем дольше Аркадий глядел на экран, на колебания Паши на пороге квартиры, тем меньше он казался ему человеком, боящимся призраков. По-видимому, Паша страшился чего-то более материального – того, что его ожидало внутри.

– У Паши были враги?

– Естественно. Может быть, сотни, но ничего серьезного.

– А угрозы?

– Пустяковые.

– В прошлом были покушения.

– Именно для этого и существует полковник Ожогин. Паша рассказал мне кое-что – мол, это ужасно, и я никогда не полюбила бы его, если бы знала это раньше. Тогда он был пьянее пьяного. Однако что именно он натворил, я так и не услышала, и больше он никогда не заикался об этом.

– Кто знал ту историю?

– Думаю, Лев Тимофеев. Он отрицал, но я-то знаю. Это был их секрет.

– Как они обирали инвесторов?

– Нет. – Голос Рины стал жестче. – Что-то более ужасное. Ему всегда было хуже в майские дни. Я хочу сказать, кому сейчас нужно это Первое мая? – Она вытерла глаза рукавом. – Почему вы не думаете, что он покончил с собой?

– Я не думаю так или этак, просто не нахожу достаточно веской причины для его самоубийства. Иванов был явно не из тех, кого легко запугать.

– Видите, даже вы оценили его.

– Вы знаете Леонида Максимова и Николая Кузьмичева?

– Конечно. Два наших лучших друга. Мы хорошо проводим вместе время.

– Уверен, они люди занятые, но не могли бы вы подсказать, как мне с ними переговорить? Я могу попробовать официальные каналы, но, если по-честному, они знают официальных лиц больше меня.

– Нет проблем. Приходите на вечер.

– Какой вечер?

– Каждый год Паша устраивал благотворительный вечер на даче. Это завтра. Там будут все.

– Паши нет, а вы все же устраиваете вечер?

– Паша основал детский приют «Голубое небо». Благотворительный вечер – это финансовая поддержка приюта, и поэтому ясно, что Паша хотел бы продолжения этих вечеров.

Аркадий натолкнулся на «Голубое небо» в ходе расследования. Расходы приюта были пустяковыми по сравнению с другими предприятиями Иванова, и Аркадий допускал, что дело тут нечисто.

– Откуда же на этот вечер берутся деньги?

– Увидите. Я внесу вас в список, завтра там будут все, кто хоть что-то значит в Москве. Но вам придется не отличаться от других гостей.

– Я не похож на миллионера?

Рина подвинулась, чтобы получше разглядеть Аркадия.

– Нет, вы выглядите как следователь. Нельзя, чтобы вы слонялись в одиночку, так не принято. Многие приведут детей. Вы можете прийти с ребенком? Это было бы лучше всего.

– Могу.

Аркадий включил лампу возле стула Рины, чтобы она занесла его в список. Она писала старательно, с нажимом и, едва закончив, выключила лампу.

– Побуду здесь еще немного. Повторите, как вас зовут?

– Ренко.

– Нет, я имею в виду имя.

– Аркадий.

Рина повторила имя, видимо, пробуя на слух и находя его вполне приемлемым. Когда Аркадий встал, чтобы уйти, она коснулась его руки.

– Аркадий, я беру свои слова обратно. Вы чуть-чуть напоминаете мне Пашу.

– Спасибо, – сказал Аркадий. Он не спросил, имеет ли она в виду благополучного, компанейского Пашу или Пашу, лежащего вниз лицом на улице.

Аркадий и Виктор ужинали в кафе при мойке машин у автострады. Аркадию нравилось это место, потому что оно было похоже на космическую станцию из хрома и стекла. Мимо, как кометы, пролетали машины с включенными фарами. Еда была быстрого приготовления, пиво – немецким. Машина Виктора находилась в мойке. Виктор водил «Ладу» четырехлетней давности с проводами, валявшимися под ногами, и радиоприемником, вмонтированным в панель управления, но мог чинить ее сам при наличии запчастей, которые можно было раздобыть на любом кладбище старых автомобилей. Ни один уважающий себя человек не стал бы красть такую машину. Виктор за рулем представлял собой интересное зрелище – он вел машину с таким самодовольным видом, словно одолел одну из сложнейших сексуальных позиций. Среди рядов «мерседесов», «порше» и «БМВ», которые поливали из шланга и полировали, «Лада» Виктора выглядела белой вороной.

Виктор пил армянский коньяк для поддержания уровня сахара в крови. Ему нравилось это кафе, потому что оно пользовалось популярностью у разных мафиозных деятелей. Со многими Виктор был знаком, с некоторыми даже дружил, и ему нравилось наблюдать за их перемещениями.

– Я арестовал три поколения одной и той же семьи – деда, отца, сына. Чувствую себя новым Сталиным.

Подъехали два одинаковых черных «патфайндера» и извергли наружу одинаковый комплект разжиревших пассажиров в спортивных костюмах. Они довольно долго глядели друг на друга и только потом не торопясь прошли в кафе.

– Это нейтральная территория, поскольку никто не хочет, чтобы его машину покоцали, – сказал Виктор. – Такова их ментальность. С твоей же ментальностью вообще беда. Какой смысл разбираться в элементарном самоубийстве? Я не знаю. Считают, что следователи просто просиживают штаны, а настоящую работу оставляют своим сыщикам. Следователи и живут дольше.

– Вот и я зажился.

– Очевидно. Ну, выше нос, у меня для тебя подарочек – кое-что нашел у Иванова под кроватью. – Виктор положил на стол мобильный телефон – японскую модель в виде ракушки.

– Зачем ты полез под кровать?

– Встань на место сыщика. Люди постоянно кладут вещи на край кровати. Предмет падает, человек, не замечая, загоняет его под кровать, особенно если спешит или волнуется.

– Почему же люди Ожогина прозевали мобильник?

– Потому что все, что им требовалось, было в офисе.

Аркадий заподозрил, что Виктору просто нравится залезать под кровати.

– Спасибо. Ты еще не смотрел его?

– Мельком глянул. Давай, открывай. – Виктор откинулся назад с таким видом, словно принес коробку конфет.

Мелодия мобильника не привлекла внимания людей за другими столиками – в кафе космического века мобильный телефон был таким же естественным предметом, как нож или вилка. Аркадий просмотрел исходящие звонки за субботний вечер – Рине и Бобби Хоффману, входящие были от Хоффмана, Рины и Тимофеева.

Маленький телефон, а сколько в нем информации: сообщения, касающиеся танкера Иванова, затонувшего в Испании, календарь встреч, последняя – с прокурором Зуриным. В телефонной книжке мобильника помимо номеров Рины, Хоффмана, Тимофеева и разных руководителей «НовиРуса» были также координаты известных журналистов и артистов, миллионеров, чьи имена были на слуху, и, самое интересное, телефоны Зурина, мэра, сенаторов и министров и даже кремлевских деятелей. «Все включено» – вот что можно было сказать о таком телефоне.

Виктор перенес имена в блокнот.

– Что за мир, в котором эти люди живут? Вот номер, по которому узнаешь о погоде в Сен-Тропезе. Очень мило. – Виктору потребовались две стопки коньяка, чтобы закончить список. Он поднял голову и кивнул в сторону шумной компании за соседним столиком. – Братья Медведевы, – понизив голос, сказал он. – Я арестовал их отца и мать. Но должен признаться, нормальные мужики. Это обычные головорезы, а не бизнесмены с инвестиционными фондами.

Аркадий нажал кнопку «Сообщения».

Там находилось одно голосовое сообщение, посланное в 21.33 с московского номера, и оно не выглядело деловым. «Ты не знаешь, кто я такой, но я постараюсь сделать тебе одолжение. Перезвоню. Скажу только одно: если ты будешь совать нос не в свое дело, тебе его рано или поздно отрежут».

– Немногословный человек. Не узнаешь? – Аркадий передал телефон Виктору.

Сыщик послушал и покачал головой:

– Крутой парень. С юга – в голосе слышится мягкое «о». Но мне плохо слышно. Здесь все говорят. Звякают стаканы.

– Послушай еще разок…

Виктор послушал снова, прижав мобильник поплотнее к уху, а потом улыбнулся, как человек, распознавший единственно нужную бутылку вина из миллиона.

– Антон. Антон Ободовский.

Антона Аркадий знал. Он вполне мог выбросить кого-нибудь из окна.

– Пойду отлить, – не выдержал Виктор.

Аркадий остался один, допивая пиво. Еще одна бригада в спортивных костюмах ввалилась в кафе, дороги России полны угрюмыми спортсменами. Взгляд Аркадия то и дело возвращался к мобильнику. Интересно, далеко ли от квартиры Иванова находится телефон, по которому звонил Антон. Номер был городским. Аркадий знал, что Виктор появится не раньше чем через полчаса – чтобы не оплачивать счет.

Аркадий взял телефон и нажал кнопку «Ответить на сообщение».

Десять звонков.

– Помещение охраны.

Аркадий выпрямился.

– Помещение охраны. Где это?

– Бутырка. Кто это?

К тому времени как Виктор вернулся, Аркадий уже сидел в «Ладе», которая оказалась невымытой. Ветер кренил рекламные баннеры вдоль автострады и хлопал растяжками. «Лада» тряслась, когда мимо пролетали автомобили. Виктор сел за руль.

– Я отвезу тебя к твоей машине. Заплатил? Спасибо, дружище!

– Знаешь, на деньги, которые ты сэкономил на ужинах и обедах со мной, мог бы купить новую машину.

– Да ладно, зато я раздобыл мобильный, поделился с тобой информацией.

«У меня не голова, а Библиотека имени Ленина», – подумал Аркадий. Как только Виктор въехал на автостраду, он сказал ему про звонок Антону, который крайне позабавил опера.

– Бутырка! Вот и алиби.

4

Пятиэтажное здание на Бутырской улице с алюминиевыми окнами, выгоревшими шторами и чахлыми геранями выглядело совсем обычно, если не считать очереди, которая длинной змеей извивалась по тротуару. Цыгане в ярких тряпках, чеченцы в черном и русские в кожаных куртках – все они враждовали между собой как представители разных национальностей, но выглядели одинаково жалко со свертками, которые, один за другим, покорно подавали в стальную дверцу для тех, кто был по ту сторону.

Аркадий сунул удостоверение в дверцу и прошел через зарешеченные ворота в туннель, где охранники в военной форме прохаживались с овчарками, которые то и дело оглядывались на хозяев в ожидании команды: «Пропустить», «Взять». Туннель выходил на полностью скрытую от улицы крепость с красными стенами и башнями, окруженную вымытым добела внутренним двором. Недоставало только рва с водой. Однако здание для многих ассоциировалось отнюдь не с волшебной сказкой, а, скорее, с кошмаром. Бутырка была построена при Екатерине Великой, и с тех пор более двух столетий все правители России – цари, партийные вожди и президенты – снабжали ее государственными преступниками. Охранник с удлиненной снайперской винтовкой, следивший за Аркадием из башенки, возможно, в прошлой жизни был стрельцом. На спутниковых антеннах, расположенных вдоль зубчатых стен, могли торчать головы. Во времена Сталина каждую ночь черные «воронки» доставляли новые жертвы в этот самый внутренний двор с этими же самыми, красными, как кровь, стенами, и на вопросы о чьем-нибудь здоровье, местонахождении и судьбе можно было ответить единственным словом, которое произносили шепотом: Бутырка.

Поскольку Бутырка являлась тюрьмой предварительного заключения, визиты следователей были там обычным делом. Аркадий прошел за охранником через приемное помещение, где новички – бледные, как ощипанные цыплята, парни – снимали гражданскую одежду и облачались в тюремную. Широко раскрытые глаза были устремлены на старые, похожие на гроб, ниши, в которых вряд ли можно сесть, – хорошее место для умерщвления монахами плоти и замечательный способ представить ужас заживо погребенного.

Аркадий поднялся по изношенным мраморным ступеням. Сетка, протянутая между перилами, исключала возможность передавать записки. На втором этаже низкие окна скупо пропускали свет, и от этого создавалось впечатление, что ты находишься под водой или стоишь с закрытыми глазами. Охранник провел Аркадия вдоль ряда старых черных дверей, окованных железом, каждая имела полочку для подачи еды и глазок.

– Я здесь новенький. По-моему, эта, – сказал охранник. – Мне так кажется.

Аркадий отвел в сторону язычок глазка. По ту сторону двери, в камере, рассчитанной на двадцать заключенных, находилось человек пятьдесят. Наркоманы, воры, мелкие жулики. Спали они поочередно при тусклом свете лампочки в проволочной оплетке и зарешеченного окна. Затхлый, спертый воздух, зловоние пота, перловки, курева и дерьма в параше. В жару все раздевались до пояса – молодые заключенные были белые, как сметана, ветераны – синие от татуировок. Туберкулезный кашель и шепот висели в воздухе. Несколько голов повернулись в сторону открывшегося глазка, но большинство не отреагировали вообще. Человек в Бутырке мог дожидаться суда девять месяцев.

– Нет? А эта? – Охранник показал Аркадию на соседнюю дверь.

Аркадий посмотрел в камеру. Такого же размера, как и первая, но здесь был единственный обитатель – культурист с короткой стрижкой белесых волос в обтягивающей черной футболке. Он упражнялся с эспандерами, привязанными к койке, которая была прикреплена к стене, и всякий раз, когда он сгибал бицепс, койка стонала.

– Эта, – сказал Аркадий.

Антон Ободовский являлся воплощением удачливого мафиози. Он был мастером спорта, посредственным украинским боксером, а потом телохранителем местного босса. Однако Антон был честолюбив. Как только у него появился пистолет, он начал угонять машины, выбрасывая из них водителей. А затем стал принимать заказы на определенные машины, организовал свою бригаду и воровал машины в Германии, перегоняя их потом через Польшу в Москву. В Москве он решил разнообразить свою деятельность, предложив защиту небольшим фирмам и ресторанам, которые потом присваивал себе, пожирая целые компании и отмывая деньги через рестораны. Этот человек жил как принц. Подъем в одиннадцать, белковая диета. Час в тренажерном зале. Короткие телефонные указания и визит в авторемонтные мастерские, где его механики разбирали краденые машины на запчасти для перепродажи. Он приобретал одежду в магазинах, где с него обычно не брали денег, бесплатно обедал в ресторанах. Одевался в черный костюм от «Армани», проводил время сразу с двумя самыми красивыми проститутками и никогда не платил за секс. Бриллиантовый перстень в виде подковы означал, что его хозяин везунчик. В определенных кругах Антон занимал высокое положение и все же был не удовлетворен своей жизнью.

– Банкиры – вот кто настоящие воры. Люди приносят тебе деньги, ты обводишь их вокруг пальца, оставаясь при этом неприкосновенным. Я делаю сотню тысяч долларов, а банкиры и политики – миллионы. Я червяк по сравнению с ними.

– Неплохо живете, – сказал Аркадий вместо приветствия. В камере был телевизор, видеомагнитофон и CD-плейер. Коробка от «Пиццы Хат» валялась под койкой, а поверх нее автомобильные журналы, рекламные туристические проспекты, видеокассеты. – Сколько вы уже здесь?

– Три ночи. Хотел бы спутниковую антенну. Стены этого места слишком толстые, и прием дерьмовый.

– Жизнь – штука крутая.

Антон оглядел Аркадия с ног до головы.

– Посмотрите на свой плащ. Им только машину вытирать. Хотите прошвырнуться со мной по магазинам? Мне как-то не по себе, что я здесь, в тюрьме, одет лучше, чем вы на воле.

– Спасибо. Не хочу.

– За мой счет. Я парень щедрый. Все, что здесь видите, оплачено мной. Все по закону. Разрешено все, кроме спиртного, сигарет или мобильников. – Антон был ненасытен, как акула. Человек мог загордиться от одного разговора с ним, подумал Аркадий.

– И какого предмета лишиться хуже всего?

– Я не пью и не курю, и поэтому для меня это телефоны. – Никто не потреблял так активно телефоны, как люди из криминальных кругов. Они использовали краденые мобильники, чтобы избежать подслушивания, а самые осторожные, вроде Антона, меняли телефоны каждую неделю. – Без телефона я как без рук.

– Мобильники привели к упадку письменной речи. Снимите розовые очки.

– Я тренируюсь. Никаких препаратов, стероидов и гормонов.

– Сигарету?

– Спасибо, не надо. Только что сказал вам – я сохраняю себя сильным и чистым. Я раб слова «ничего». Жалко видеть, что такой человек, как вы, курит.

– Слабость.

– Ренко, подумайте о себе. Или о других. Вспомните о пассивном курении.

– Ладно. – Аркадий убрал пачку. Ему было противно от того, как Антон изгаляется. В действительности он имел три ипостаси. Антон-бандит, который свернул бы вам шею с такой легкостью, словно пожал бы руку. Антон-бизнесмен и Антон-скромняга, отводящий глаза, когда говорилось о чем-то личном. Больше всего Аркадию не хотелось бы встретиться с разъяренным первым Антоном.

– Я просто думаю, что в вашем возрасте тоже следует задуматься о здоровье, – продолжал Антон.

– В моем возрасте?

– Впрочем, это ваше личное дело.

– Вот это мне нравится.

Улыбка искривила губы Антона.

– Видите, мы почти достигли взаимопонимания.

Аркадий и Антон действительно понимали друг друга. Понимали, что элитную камеру Антон получил только вследствие неимоверных усилий властей Бутырки поднять старые казематы до стандартов современной европейской тюрьмы. Понимали, что подобная камера явно предназначалась для лица, предлагающего наивысшую цену. Понимали они и то, что пока криминал правит на улицах, татуированных, престарелых преступников второго сорта травят в тюрьмах. Если бы Антона сунули в обычную камеру, он оказался бы акулой в садке с тысячью пираньями.

Антон не мог сидеть спокойно, он разминал мышцы.

– Вы хороший парень, Ренко. Мы, может, и не знакомы лично, но я знаю, вы всегда относитесь к людям с уважением. Говорите по-английски?

– Да.

Антон взял с койки «Архитектурный дайджест» и раскрыл его. На фотографии на фоне гор красовался очаровательный домик.

– Колорадо. Прекрасная природа и относительно недорого. Что вы об этом думаете?

– На лошади можно ездить?

– А это обязательно?

– Думаю, что да.

– Могу научить. Я дам вам денег. Наличными. Вы поедете туда, проведете переговоры и купите этот дом, если вам понравится. Давайте сотрудничать. У вас честное лицо.

– Спасибо за предложение. Вы слышали, что Паша Иванов умер?

– Я видел в новостях по телевизору. Он выпрыгнул из окна, верно? Десять этажей, вот сколько пролетел.

– Знали его?

– Я и Иванов? Это все равно, что знать Бога.

– Вы послали ему на мобильник сообщение насчет отрезанного носа три ночи назад. Судя по содержанию, можно подумать, что вы знали Иванова довольно хорошо. Сообщение можно даже расценить как угрозу.

– Мне не разрешен здесь мобильник, как же я мог позвонить?

– Подкупили охранника и позвонили из помещения охраны.

Антон встал и принялся молотить кулаками воздух, словно бил тяжелый мешок.

– Ну, как говорят, есть в каждой стае белая ворона. – Он остановился и потряс руками. – Ну, а если я и позвонил Паше Иванову, что из того?

– Бизнес. Кто-то угоняет грузовики «НовиРуснефти» и выливает цистерны. Это происходит в вашей части Москвы – там, куда не советуете соваться Иванову.

Антон снова закрутился, нанося воображаемые удары, делая финты и апперкоты. Он отскакивал назад, прикрывался, делал вид, что собирается нанести удар, а потом двигался вперед, поигрывая плечами и двигая челюстями. Камера же от всего этого, казалось, уменьшалась в размерах. Возможно, Антон и не был чемпионом, но когда он двигался, то занимал все помещение. Наконец он уронил руки и выдохнул.

– У Иванова есть в службе безопасности один мудак, бывший полковник КГБ. Они поймали моего парня с одним из своих грузовиков и переломали ему ноги. Это беспредел. Я оказался в заднице. Если бы я не принял ответные меры, мои ребята переломали бы ноги уже мне. Но я не хочу войны. Меня от такого тошнит. Вместо разборок я хотел пойти прямо к шефу, а также раскрыть ему глаза относительно дерьмовой службы безопасности полковника, позвонив Иванову по его личному телефону. Я сказал то, что сказал. Может быть, грубовато, но надо же было с чего-то начать. Я владею спортивными магазинами, соляриями, рестораном. Я уважаемый бизнесмен. Мы бы сработались с Пашей Ивановым, я бы учился у него.

– А что вы предложили бы ему?

– Защиту.

– Ясно.

– Как бы то ни было, я так и не перезвонил и никогда не видел его лично. Когда Паша умер, я был здесь, и телефонный звонок это доказывает.

– Логично.

– Я живу по закону. – Антон был сама скромность.

– На чем вас взяли?

– Хранение огнестрельного оружия.

– Всего-то?

Подобное обвинение было пустяком. Поскольку у Антона всегда имелись адвокат, судья и деньги под залог, для него не было никакого резона проводить хоть час в тюрьме, если только он не ждал одного озадаченного следователя, который придет и официально зафиксирует полное алиби Антона Ободовского. Аркадий не хотел провоцировать опасную сторону личности Антона, но ему все же не нравилось, когда его используют.

Антон схватил с койки несколько проспектов бюро путешествий.

– Пожалуй, поеду отдыхать. Куда бы вы посоветовали? Кипр? Турция? Я не пью, не употребляю наркотики, загар ко мне не прилипает.

– Вам нужны земные блага? Тишина? Изысканная еда?

– Да.

– Персонал, который удовлетворяет каждую вашу прихоть?

– Вот-вот!

– Тогда почему бы вам не остаться в Бутырке?

Женя угрюмо, как узник, смотрел на поток машин. Это было похоже на массовое бегство за город. Жители Москвы устремлялись на дачи, переполненные пляжи и в супермаркеты, а на шоссе, рассчитанном на четыре полосы, водители умудрились образовать шесть полос.

Аркадий не особенно уяснил себе выгоды, которую получит Пашин приют «Голубое небо» от благотворительного пикника, но не хотел упустить миллионеров Николая Кузьмичева и Леонида Максимова. Эти закадычные друзья были просто обязаны здесь появиться. В конце концов, они отдыхали с Пашей в Сен-Тропезе, когда обнаружили магнитную мину на его водной лыже. Завтра они разлетятся в самолетах своих компаний, спрячутся за спинами своих юристов. А вот ему приходится прикрываться Женей. Аркадий попробовал оправдаться перед самим собой, мотивируя эту поездку тем, что Женя позагорает.

– Может, там будет бассейн. Я на всякий случай захватил тебе плавки, – сказал Аркадий, показывая на красивую коробку у ног мальчика. До этого момента Женя не обращал на нее внимания. А теперь стал давить каблуками. Аркадий обычно держал пистолет в бардачке. Он предусмотрительно вынул из него патроны и сейчас похвалил себя за это. – А может, ты из сухопутных?

Несмотря на то что некоторым машинам удавалось чуть продвинуться, движения почти не было.

– Бывает и хуже, – продолжал развлекать мальчика Аркадий. – Обычно по обочине на протяжении всего пути стояли брошенные сломанные автомобили. Ни один водитель раньше не выезжал из дома без отвертки и молотка. Мы не разбирались в машинах, но понимали в молотках. – Женя последний раз яростно пнул коробку. – Кроме того, на ветровых стеклах было столько трещин, что приходилось, как собака, высовываться из окна автомобиля. Какая твоя любимая машина? «Мазерати»? «Москвич»? – Долгая пауза. – Отец возил меня по этой самой дороге на большом «ЗИЛе». Тогда было только две полосы и очень мало машин. По дороге мы играли в шахматы, хотя я никогда не был гением в этом деле, как ты. Все больше решал шахматные задачи. – Мимо проехала «тойота», на заднем сиденье было полно детей, которые играли в ладушки – как нормальные счастливые дети. Женя сидел как истукан. – Японские машины нравятся? Как-то я был во Владивостоке и видел платформы с нашими новенькими машинами, которые отгружали для Японии. – На самом деле, когда машины прибывали туда, они шли в металлолом. Японцы давили их, как пивные банки. – А какой автомобиль водил твой отец?

Аркадий надеялся, что мальчик назовет марку машины, которую можно будет разыскать, но Женя уткнул подбородок в воротник куртки и надвинул на глаза шапочку. По обочине дороги протянулись противотанковые ежи, отмечающие место обороны Москвы во время Отечественной войны. Теперь мемориал терялся рядом с «ИКЕА». Воздушные шары с рекламой «Панасоника», «Сони» и «JVC» покачивались от ветра над аудиопалаткой. Магазины для садоводов предлагали надувные бассейны и керамических гномиков. «Вот на кого похож Женя, – подумал Аркадий, – на жалкого гнома-садовника в вязаной шапочке, с книгой и шахматами».

– Там будут ребята, – пообещал Аркадий. – Музыка, игры, угощение.

Каждая козырная карта, выложенная Аркадием, побивалась презрением. Ему случалось видеть родителей в подобном затруднении, когда каждая фраза звучала по-идиотски и ни один вопрос не заслуживал ответа. Аркадий, бормоча сочувственные слова, всегда с облегчением вздыхал, что не является таким отцом. И он недоумевал, почему холостяк вроде него должен сейчас страдать от такого презрения. Социологи обеспокоены падением уровня рождаемости. Аркадий подумал, что если бы каждую супружескую пару заставляли провести час в машине с Женей, рождаемость вообще бы исчезла.

– Будет весело, – заключил Аркадий.

Наконец Аркадий добрался до пригородных фитнес-клубов, кафе и соляриев. Здешние дачи были не похожи на садовые домики с протекающими крышами и чахлыми садиками. Тут высились особняки с греческими колоннами, бассейнами и камерами охраны. Там, где дорога сузилась до пригородной тропинки, охранник из службы безопасности Иванова махнул Аркадию в сторону обочины за вереницу внушительных джипов. Аркадий был в своем потрепанном плаще, а Женя вообще выглядел как заложник, но охранники нашли их имена в списке. Они прошли сквозь железные ворота на лужайку, где полным ходом шел благотворительный вечер памяти покойного.

Темой вечера был космос. Розовые пони и голубые ламы возили маленьких детей по кругу. Жонглер подбрасывал месяцы. Фокусник ловко сворачивал длинные воздушные шары, превращая их в симпатичных песиков. Художники украшали лица детей блестками и разрисовывали красками, а «инопланетянин», расставив руки в стороны и раскачиваясь из стороны в сторону, расхаживал на ходулях. Малыши играли под надутыми воздухом огромными пришельцами, прикрепленными к земле канатами, а дети постарше образовали очередь на игру в теннис и бадминтон или на тарзанку. Список гостей впечатлял: широкоплечие олимпийские пловчихи, кинозвезды со словно невзначай растрепанными волосами, телевизионные дикторы с ослепительными улыбками, рок-музыканты, прячущиеся за черными очками, известные писатели с выпирающими из-под джинсов животами, которые походили на бурдюки с вином. Сердце Аркадия екнуло, когда он узнал бывших космонавтов, героев его юности, очевидно нанятых на один день специально для этого шоу в качестве «свадебных генералов». И все же лейтмотивом вечера был Паша Иванов. Его фотография была установлена рядом с входными воротами, и ее обрамляла гирлянда из душистого горошка и маргариток. На снимке жизнерадостный Иванов стоял между двумя клоунами и корчил гримасу, и это, в сущности, задавало программу вечера – веселиться, а не горевать. Фотографию сделали незадолго до смерти, но ее герой был настолько озорнее и живее недавнего Паши, что она словно призывала наслаждаться жизнью каждый миг. Охрану у ворот, должно быть, заранее предупредили по телефону, потому что Аркадий почувствовал внимательные взгляды и перемещение людей с микрофонами в ушах, когда проходил сквозь толпу тусовщиков. Липкие от сахарной ваты дети носились взад и вперед. Взрослые собрались у грилей с шашлыками из осетрины и мяса перед дачей Иванова. Она была раз в десять больше других, но по крайней мере имела русский дизайн, а не копировала Парфенон. На одной эстраде диджей выдавал отечественную тягомотину, на другой пели под караоке. В расположенных тут и там барах подавали шампанское, виски «Джонни Уолкер» и коньяк «Курвуазье». Жены присутствующих здесь были высокими и стройными, в модной одежде из Италии, ковбойских сапогах из крокодиловой кожи и страусовых перьях. Они устроились за столами, присматривая оттуда за детьми и мужьями, и беспокойно следили за поколением молодых, еще более высоких и стройных женщин, разгуливающих среди гостей. Тимофеев находился среди угощающихся вместе с прокурором Зуриным, который рассматривал собравшихся как под микроскопом. В том, что он смотрел куда угодно, кроме Аркадия, хорошего было мало. Тимофеев был бледным и потным, что не вязалось с образом человека, который собирался наследовать бразды правления компанией «НовиРус». Чуть дальше Бобби Хоффман, получивший отставку американец, стоял в одиночестве и без аппетита клевал еду с переполненной тарелки. На открытом воздухе было устроено казино, и даже на расстоянии Аркадий узнал Николая Кузьмичева и Леонида Максимова. Они оказались довольно моложавыми людьми в простецких джинсах, без черных официальных костюмов и килограммов нательного золота. Крупье были настоящими, фишки тоже, и Кузьмичев с Максимовым склонялись над сукном, как захваченные игрой дети.

Аркадию пришлось признать, что отличительными чертами новых русских были молодость и башковитость. Небывалое число их являлось протеже и любимцами престижных, но внезапно обанкротившихся академий, и, не сгинув от голода среди разрухи, эти люди перестроили мир под себя, стали миллионерами, каждый с биографией гения и выскочки. Они представляли себя королями преступного мира американского Дикого Запада, и разве в основе всякого крупного состояния не лежит преступление? В России уже имелось свыше тридцати миллиардеров – это больше, чем в любой другой стране. Отсюда и множество преступлений.

Будучи студентом Института редких сплавов, Кузьмичев продал титан с бесхозного склада, а потом сделал карьеру на никеле и олове. Математика Максимова попросили следить за цифрами на аукционе, поскольку Министерство экспериментальной химии выставило на продажу лабораторию и в хаосе цен трудно было бы разобраться. У Максимова родилась идея получше: провести аукцион втемную. Удивленные победители, Максимов и его кузен из министерства, превратили лабораторию в ликероводочный завод, положивший начало состоянию Максимова, сделанному на водке и иностранных автомобилях.

Лучшим же среди них был Паша Иванов – физик, питомец Института высоких температур, который имел за душой только фиктивный фонд. Однажды Паша устремил взор на «Сибирские ресурсы», огромное деревообрабатывающее предприятие, владеющее лесопилками и сотнями тысяч гектаров строевого леса матушки России. Это был пескарь, глотающий кита. Иванов скупил ворох векселей «Сибирских ресурсов» и предъявил иск в далеких от столицы судах с коррумпированными судьями. «Сибирские ресурсы» даже и не подозревали об исках, пока их собственность не отсудили Иванову. Но руководство не отступило – у него были свои суды и судьи. Осада продолжалась до тех пор, пока Иванов не заключил сделку с местной военной базой. Офицерам и солдатам не платили месяцами, и поэтому Паша Иванов нанял их прорваться сквозь ворота предприятия. Танки не оставили вокруг ничего живого. Танк есть танк, и Иванов первым въехал в ворота.

Аркадий впервые оказался в волшебном круге супербогатых и невольно поддался его чарам. А вот Женя… Когда Аркадий взглянул на вечер глазами Жени, все его краски поблекли. Любой ребенок был богат в первую очередь родителями и уверенностью в себе, а приютский мальчик в этом смысле оказался просто нищим. Развлечение, которое затеял Аркадий, обернулось жестоким и тупым судилищем для ребенка. Не важно, насколько жалким и некоммуникабельным был Женя, – подобного он не заслуживал.

– Уже уходите? – спросил Тимофеев.

– Моему другу нехорошо. – Аркадий кивнул на Женю.

– Какой позор: такой юный, а здоровье уже никуда! – Тимофеев попытался выдавить из себя улыбку. Он шмыгнул носом и сжал наготове платок. Аркадий заметил коричневые пятна на рубашке. – Тоже займусь благотворительностью. И сделаю побольше. Вы знаете, что мы с Пашей росли вместе? Ходили в одну и ту же школу, работали в одном и тот же НИИ. А вот вкусы совершенно разные. Я никогда не был дамским угодником. Все больше по собакам. Например, у Паши была такса, а у меня волкодавы.

– Вы не заметили ничего особенного?

– К несчастью, нет!.. Я… Следствию я сказал, что мы сделали все от нас зависящее, предоставили всю информацию, которой располагали.

– Что это за следствие?

– Паша говорил, дело не в том, виноват или нет, и добавлял, что иногда жизнь человека – это просто цепная реакция.

– Виновен в чем? – Аркадий любил точные формулировки.

– Неужели я кажусь вам чудовищем?

– Нет.

Аркадий подумал, что, возможно, Лев Тимофеев и помог выстроить финансовую махину с помощью коррупции и воровства, но чудовищем для этого быть не обязательно. Тимофеев выглядел довольно внушительно, поскольку в прошлом был спортсменом, но сегодня вид у него был жалкий. Возможно, сказалась скорбь по поводу смерти лучшего друга, однако бледные и впалые щеки Тимофеева говорили скорее о разгаре болезни и о том, что он кого-то или чего-то боится. Паша всегда был сорвиголовой, и Аркадий вспомнил, что Рина упомянула о каком-то тайном преступлении в прошлом.

– Это касается Паши?

– Мы пытались помочь. Всякий, располагающий подобной информацией, пришел бы к такому же выводу.

– И какому же?

– Все держать под контролем. Мы искренне считали, что так и есть.

– Что именно? – недоуменно спросил Аркадий. Тимофеев, казалось, переключился на совсем другую тему.

– В письме говорилось, что необходимо принести извинения самому, лично. Кто бы это мог быть?

– Письмо у вас?

– Аркадий, вы никого не потеряли? – Рина была одета в серебристый костюм астронавта, подходящий к космической теме вечера.

Женя ушел от Аркадия, теперь он стоял у игровых столов для покера и блэкджека, но друзья Рины выбрали классическую рулетку, и Женя, стиснув книгу, строго оценивал каждую ставку. Аркадий извинился перед Тимофеевым и пообещал вернуться.

– Я хочу, чтобы вы познакомились с моими друзьями, Николаем и Леонидом, – прошептала Рина. – Они развлекались вовсю и проиграли кучу денег. По крайней мере так было, пока не подошел ваш маленький друг.

Николай Кузьмичев, который монополизировал угольный рынок путем скупки товара, оказался коренастым энергичным мужчиной, делавшим ставки по всему зеленому сукну. Леонид Максимов, водочный король, был грузным человеком с сигарой. Он проявлял осмотрительность – математик, в конце концов, – и играл по простой системе прогрессии, которая разорила Достоевского: постоянное удваивание ставки только на красное. Если двое проигрывали десять или двадцать тысяч долларов в рулетку, эти деньги шли на благотворительность, и это прибавляло им уважения окружающих. По сути дела, как только лопаточка крупье загребала фишки, сам проигрыш превращался в лихорадочное соревнование, становился неким знаком щегольства, и так продолжалось до тех пор, пока Женя не встал, как часовой, между двумя миллионерами. При каждой ставке Женя обращал на Кузьмичева сочувственный взгляд, как на дурака, а каждая двойная ставка Максимова на красное вызывала презрительный вздох мальчика. Максимов подвинул фишки на черное – Женя ухмыльнулся. Максимов снова поставил их на черное – Женя, не меняя выражения лица, закатил глаза.

– Мальчик действует на нервы, не так ли? – спросила Рина. – Он почти остановил игру.

– Это он может, – согласился Аркадий. И заметил, что тем временем Тимофеев скрылся в толпе.

Кузьмичев и Максимов недовольно покинули игровой стол, но все же улыбнулись Рине и Аркадию, который сказал, что им можно не бояться следователя. Эти люди покупали и продавали следователей много лет.

– Рина говорит, что вы помогаете связать концы с концами в деле Паши, – сказал Кузьмичев. – Это хорошо. Нам нужны проверенные люди. Русский бизнес находится на совершенно новом этапе. Хамья нет.

Максимов согласно кивнул. Аркадий представил себе хищников, дающих зарок не есть сырого мяса. Не то чтобы они были мафией. От человека требовалось умение защитить себя и управлять своей личной охраной, если потребуется. Да, это был новый этап, и теперь, обладая приличными состояниями, они твердо защищали закон и порядок.

Аркадий спросил, не упоминал ли Иванов о каких-либо угрозах, называл ли новые имена, избегал ли кого-нибудь, жаловался ли на здоровье. Нет, сказали оба, если не считать, что в последнее время он был сам не свой.

– Говорил ли о соли?

– Нет.

– Когда я услышал о Паше, был в шоке. Мы были конкурентами, но тем не менее уважали и любили друг друга, – вынув изо рта сигару, произнес Максимов.

– Спросите Рину, – сказал Кузьмичев. – Паша и я дрались между собой целый день по делам бизнеса, а потом просиживали как лучшие друзья ночи напролет.

– Мы даже отпуск проводили вместе, – вставил Максимов.

– Например, в Сен-Тропезе? – уточнил Аркадий, вспомнив о бомбе.

Кузьмичев и Максимов вздрогнули, словно Аркадий шмякнул ложку дегтя в бочку меда. Аркадий заметил полковника Ожогина, который прошептал что-то на ухо прокурору Зурину. Охрана приближалась к столу с рулеткой, и Аркадий понял, что время его пребывания в кругу элиты истекает. Кузьмичев сказал, что полетит на личном самолете в Стамбул, чтобы отдохнуть там несколько дней. Максимов летел туда же с шестью или семью симпатичными девушками. Аркадия пригласили тоже – мол, для двух мужчин могло оказаться многовато девушек. Рина, конечно, была сама любезность.

– Они как мальчишки, – сказала она Аркадию. – Ненасытные мальчишки.

– А Паша?

– Вожак компании.

– Рина привела его в норму, – сказал Кузьмичев.

– Если бы я встретил такую женщину, как Рина, то тоже остепенился бы, – улыбнулся Максимов. – Как говорится, вино, женщины и песня – роковые вещи.

– Где вы находились, когда узнали о смерти Паши? – спросил Аркадий.

– Играл в теннис. Мой тренер может подтвердить. Я сел прямо на корт и заплакал.

– А я был в Гонконге. И тут же вылетел обратно, тревожась за Рину, – сказал Кузьмичев.

– Вопросы все те же. Это было самоубийство, не так ли? – спросил Максимов.

– Печально. – Зурин незаметно подошел к столу. Он твердо держал Женю за плечо. – Прокуратура изучила дело, но нет никакой причины для следствия. Просто несчастный случай.

– Тогда почему… – Кузьмичев бросил взгляд на Аркадия.

– Скрупулезность. Но думаю, могу вас заверить, что теперь больше не будет вопросов. Вы нас извините? Мне надо перемолвиться со своим следователем.

– Стамбул, – напомнил Кузьмичев Аркадию.

– Дайте этому человеку выходной, – сказал Максимов Зурину. – Он слишком усердно работает.

Прокурор отвел Аркадия в сторону.

– Хорошо проводите время? Как вы сюда попали?

– Меня пригласили, меня и моего друга. – Аркадий притянул к себе Женю.

– Чтобы задавать вопросы и распространять слухи?

– Знаете, что я услышал?

– И что же? – Зурин продолжал уводить Аркадия и Женю все дальше от публики.

– Что вас сделали директором компании. Нашли место в совете директоров и сейчас вы его отрабатываете.

Зурин повел Аркадия чуть быстрее.

– Вот теперь вы достукались. Теперь вы зашли слишком далеко.

Ожогин нагнал их и схватил Аркадия за плечо борцовским приемом, прижав большой палец к кости.

– Ренко, вы должны научиться хорошим манерам, если захотите работать в службе безопасности «НовиРуса». – Полковник погладил Женю по голове, и тот сжал руку Аркадия в твердом кулачке.

– Как вы посмели прийти сюда? – спросил Зурин.

– Вы сказали, чтобы я задавал вопросы.

– Не на благотворительном мероприятии.

– Знаете ли вы про диск, который Хоффман скрывал от нас? – Ожогин показал Аркадию блестящий CD.

– Ах вот оно что, – ухмыльнулся Аркадий. – Вы ломаете сегодня руки или ноги?

– Ваше расследование окончено, – сказал Зурин. – Пробраться на вечер, да еще и притащить какого-то бездомного мальчишку – непростительно.

– Означает ли это, что я буду уволен?

– Это означает дисциплинарное взыскание, – устало сказал Зурин, словно опуская тяжелый камень.

Аркадий почувствовал, что переборщил с Зуриным – даже у продажных имелась гордость.

Аркадий с Женей уходили, оставляя позади важных людей, космонавтов, сахарную вату и дымящие грили, голубых лам и инопланетян на ходулях. Ракета выстреливала с теннисного корта, поднималась высоко в голубое небо и извергала дождь бумажных цветов. К тому времени как упал последний лепесток, Аркадий с Женей уже вышли из ворот. Между тем Бобби Хоффман ждал их у машины Аркадия. Он зажимал кровоточащий нос платком и закинул голову, чтобы не испачкать куртку – подарок Иванова.

Женя смотрел на Аркадия искоса. Аркадий слетел с головокружительной скоростью с высот «Новой» России и был пинком вышвырнут за дверь. Это падение оказалось таким молниеносным, что привлекло даже внимание Жени.

– Что происходит? – спросил Хоффман.

– Как знать? Новая карьера. Я изучал право в Московском университете, может быть, стану юристом. Вы представляете меня юристом?

– Ха! – Хоффман ненадолго задумался. – Забавно, но одно в вас напоминает мне Пашу. Вы не так шикарны, видит Бог, но с Пашей вас объединяет одно качество. Невозможно было сказать, считал ли он события забавными или печальными. По большей части он реагировал так: «Какого черта?» Особенно к концу.

– Хорошо ли быть похожим на покойника? – спросил Аркадий Женю. Тот поджал губы. – Как сказать… Но я не против.

Женя на пикнике ничего не ел. Они остановились у лотка с пирожками. Рядом с ним был установлен потешный надувной домик – избушка на курьих ножках. Надувной забор из костей и черепов окружал избушку, а на крыше ее стояла Баба Яга с помелом и в ступе. В Жениных сказках Баба Яга ела людей, которые набредали на ее избушку. Внутри было полно детей, прыгающих на батутном полу, покрытом шарами из цветного пластика. Мальчики и девочки носились из одной двери в другую, а механическая ведьма жутко хихикала сверху. Женя оставил шахматы и завороженно вошел в избушку.

– Спасибо за поездку, – сказал Хоффман. – Я не вожу машину в России. Здешняя езда похожа на бесконечное кружение вокруг Триумфальной арки.

– Вот не знал. А что с носом?

– Это Ожогин. Даже кулаком не ударил. Показал мне диск и стукнул им по носу, просто чтобы унизить.

– День кровавых носов. У Тимофеева тоже идет носом кровь. – Едва сказав это, Аркадий вспомнил, что на видеопленках Иванов также прижимал платок к носу.

Хоффман нагнулся вперед.

– Не говорил ли я, что Ожогин любит тебя так же, как и меня?

– Не знаю почему. – Перспектива неизбежной встречи с агрессивным Ожогиным вызвала у Аркадия желание поднимать гири и регулярно тренироваться. Он закурил сигарету. – Где ты спрятал диск?

– Я знал, что Ожогин непременно заглянет ко мне в квартиру, и поэтому положил его в шкафчик для тренировочного костюма. У меня там настоящий хаос. Диск я спрятал как следует. Но Ожогин все же нашел его.

– Как часто занимаешься гимнастикой, Бобби?

– От случая к случаю. – Хоффман пожал плечами.

– Понятно.

– Ну а теперь, когда диск у них, остается одно: уехать или отправиться в тюрьму. Положил я на них! Пошли они подальше! Вернусь в Америку.

– А Рина?

Бобби стряхнул крошки от пирожков с куртки.

– Она красивая девочка, Паша обеспечил ее, и в течение года самым важным делом в ее жизни будут демонстрации мод. И она станет проживать Пашино состояние. Все в выигрыше, кроме тебя и меня. Но я не сдамся.

– А мне что делать?

– Скажу тебе больше: компания умирает.

– «НовиРус»?

– Капут. Она держалась только на Паше. – Бобби осторожно потрогал нос. – Возможно, Тимофеев когда-то и был хорошим ученым, но в бизнесе он полное фуфло. Никакого нерва, никакого воображения. Я никогда не понимал, почему Паша держит его. Не говоря уже о том, что Тимофеев разваливается на глазах. Знаете, кто полгода заправлял всем в «НовиРусе»? Ожогин. Он мент. Только нельзя руководить серьезной корпорацией, являясь простым милиционером, для этого надо быть генералом. Кузьмичев с Максимовым не могут ждать. Они так разделаются с Ожогиным, что от него и мокрого места не останется. Это кормушка, Ренко. Свято место пусто не бывает, так, кажется, у вас говорят?

Аркадий следил, как Женя то подпрыгивает на батуте, то исчезает из поля зрения.

– Что вы знаете об Антоне Ободовском?

– Ободовский? – Бобби поднял брови. – Крутой парень, местный мафиози, угонял наши грузовики и выливал нефтяные цистерны. Настоящий мужик, в этом ему не откажешь. Ожогин как-то указал Ободовскому на дверь. Тот заставил полковника нервничать. Мне это понравилось.

Когда наконец Жене надоела избушка Бабы Яги, они отправились домой. По дороге Хоффман с Женей играли в шахматы без доски, выкрикивая ходы, причем мальчишеское писклявое «е4» с заднего сиденья быстро сменялось уверенным «с5» Хоффмана с переднего. Аркадий сумел проследить первые десять ходов, а потом игра стала походить на разговор двух роботов, и поэтому он сосредоточился на своих невеселых перспективах.

По сути дела, невозможно было уволить за некомпетентность. Она стала нормой при старом праве, когда прокуроры не оказывались перед судом из-за выскочек адвокатов, а необходимые улики и признания всегда имелись под рукой. Пьянство прощалось: к пьяному следователю, свернувшемуся калачиком на заднем сиденье машины, относились так же мягко, как к больной бабушке. Коррупция была изощренной. В то время как вся Россия держалась на коррупции, обвиненный в продажности следователь всегда навлекал на себя гнев общества. Есть такая картина, где ямщик бросает испуганную девочку, потому что за ними гонится волчья стая. Прокурор Зурин был похож на такого ямщика. Он собирал досье на собственных следователей, и всякий раз, когда его начинали доставать журналисты, бросал им жертву. Так что ничего удивительного тут для Аркадия не было.

– Тимофеев простужен или у него идет кровь из носа? – спросил он Хоффмана.

– Говорит, что простужен.

– У него на рубашке пятна, похожие на засохшую кровь.

– Могло капать из носа.

– А у Паши шла носом кровь?

– Иногда, – сказал Хоффман, продолжая играть в шахматы.

– У него была простуда?

– Нет.

– Аллергия?

– Нет. Ладья берет bЗ.

– Королева на d8, шах, – парировал Женя.

– Показывался врачу? – спросил Аркадий.

– Не любил он этого.

– Он был параноиком?

– Не знаю. Мне такое и в голову не приходило. Во всяком случае, это не бросалось в глаза, потому что он все еще находился на вершине деловой пирамиды. Король на h8.

– Королева на е7, – бросил Женя.

– Королева на d5.

– Шах и мат.

– Черт! – Хоффман вскинул руки вверх, словно переворачивая доску.

– Женя хорошо играет, – сказал Аркадий.

– Как знать, я отвлекался.

До того как они приехали в приют, Женя выиграл еще две партии. Аркадий проводил его до дверей, и Женя перешагнул порог не оглянувшись, словно его спутника тут не было и в помине. Когда Аркадий вернулся в машину, Хоффман закрывал мобильник.

– Он из евреев, – сказал Хоффман.

– Его фамилия Лысенко. Она не еврейская.

– Достаточно поиграть с ним в шахматы. Он точно из евреев. Можете высадить меня у метро «Маяковская»? Заранее признателен.

– Любишь Маяковского?

– Поэта? Конечно. «Смотрите, завидуйте, я гражданин Советского Союза!» А потом пустил пулю в лоб. И что ему не понравилось?

Ведя машину, Аркадий взглянул на Хоффмана, который сегодня уже не был рыдающей развалиной, как накануне. Вчера Хоффман ни с кем не мог бы играть в шахматы. А теперь перешел от поэзии к бахвальству. С легкостью, без изобличающих подробностей, он рассказывал о разнообразном деловом жульничестве – подставных компаниях и тайных аукционах, – которым они занимались вместе с Ивановым.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Аркадий.

– Весьма расстроен.

– Тебя унизили и уволили. Ты должен быть в ярости.

– Так оно и есть.

– И потерял диск.

– Он был тузом у меня в рукаве.

– Учитывая все это, держишься хорошо.

– Я не могу обыграть этого ребенка. Ты, вероятно, не понимаешь, Ренко, но он игрок высокого уровня.

– Похоже на то. Хранил диск, прятал, используя меня и мое жалкое расследование, чтобы снизить значение диска, и наконец позволил Ожогину найти его не где-нибудь, а в тренажерном зале. Что ты записал на диск? Что произойдет с «НовиРусом», когда диск «заработает»?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ты специалист по компьютерам. Диск заражен.

Небо потемнело над огромными растяжками, которые раньше гласили: «Партия – авангард рабочего класса!», а теперь рекламировали выдержанный коньяк – словно беснующегося на углу сумасшедшего незаметно заменили продавцом. Неоновые монеты катились над павильоном казино и освещали ряд «мерседесов» и джипов.

– Откуда тебе знать? – Хоффман изогнулся на сиденье. – Я выхожу. Здесь в самый раз.

– Мы не доехали.

– Не понял, что ли? Я же сказал, лучше здесь, на углу.

Аркадий подъехал к тротуару, и Бобби вылез из машины.

Аркадий наклонился через сиденье и опустил окно.

– А попрощаться?

– Ренко, ты что, трахнутый? Никак не хочешь понять.

– Ты все испортил.

– Ты не улавливаешь.

Водители, которым Аркадий загородил путь, кричали, чтобы он двигался, – никакой гудок не заменит отборного мата. Ветер гонял клочки бумаги по улице.

– И что же я не улавливаю? – спросил Аркадий.

– Они убили Пашу.

– Кто – они?

– Я не знаю.

– Его преследовали?

– Не знаю. Какое это имеет значение? Ты собираешься бросить дело.

– Нечего бросать. Нет никакого расследования.

– Знаешь, что сказал Паша? «Все похоронено, но ничего не похоронено навсегда».

– И что он хотел этим сказать?

– Хотел сказать, что все небезнадежно. Рина – шлюха, я – дерьмо, а ты – проигравший. Вот сколько у нас шансов. Все место трахнуто. Я использовал вас, ну и что? Все используют всех. Вот что Паша называл цепной реакцией. Чего ты ждешь от меня?

– Помощи.

– Похоже, ты все еще ведешь следствие? – Бобби посмотрел на нависшее небо, на бликующие монеты казино, на сбитые носки своих ботинок. – Они убили Пашу, это все, что я знаю.

– Кто убил?

– Берегите вашу гребаную страну, – прошептал Бобби.

– Как… – начал Аркадий, но первый в ряду «мерседес» скользнул вперед и с шумом распахнул заднюю дверцу. Бобби Хоффман нырнул внутрь и захлопнул дверцу, укрывшись за сталью и тонированным стеклом, но Аркадий успел увидеть чемодан на сиденье. Выходит, автомобиль не просто стоял, все было подстроено. Седан тут же тронулся с места, и Аркадий последовал за ним в «Жигулях». В тандеме обе машины миновали станцию метро «Маяковская» и продолжали ехать по Ленинградскому проспекту на север. Зачем? Для отдыха на пляже в Серебряном Бору уже слишком пасмурно, а для бегов на ипподроме слишком поздно. Но это дорога и в аэропорт. Вечерним рейсом из Шереметьева можно было отправиться на все четыре стороны, а Хоффман пользовался услугами аэропорта достаточно часто, чтобы подмазать половину его персонала. Обычно он брал билет в Египет, Индию или страну бывшего советского блока – в любое место, где нет договора с Соединенными Штатами об экстрадиции. Его, как правило, быстро проводили мимо охраны, сажали в первый класс самолета и предлагали шампанское. Бобби Хоффман, беглец со стажем, снова улизнул бы, оказавшись вне досягаемости Аркадия.

Не то чтобы у Аркадия не было полномочий задержать Хоффмана. Просто он хотел спросить его по-хорошему о том, что ему известно. И кто мог убить Пашу? Преследовали или нет Иванова? Водитель Хоффмана шлепнул синюю мигалку на крышу машины и выдвинулся на экспресс-полосу. Тогда Аркадий прикрепил на крышу «Жигулей» милицейскую мигалку и занял соседнюю полосу, чтобы держаться поблизости. Никто вокруг не сбросил скорость. Российские водители, судя по всему, с рождения давали клятву никогда не сбавлять скорость, так же как и российские летчики – взлетать в любую погоду, подумал Аркадий.

И тут он увидел, что машины все-таки замедляли ход, образуя пробку, и теснились вокруг костра посреди дороги. Аркадий подумал, что это авария, пока не увидел людей, пляшущих вокруг костра, выкидывающих вперед руки в нацистском приветствии и бьющих камнями и железными прутами по ветровым стеклам и фарам проезжающих машин. Когда Аркадий подъехал ближе, он увидел, что это вовсе не костер, а полыхающий автомобиль, который корчился в огне и издавал резкий запах горящей резины и пластмассы. Человек пятьдесят, а может, и больше, раскачивали автобус. Из дверей автобуса с криком выскочила женщина. Маленький «Запорожец» резко остановился перед автомобилем Аркадия и протаранил ему крыло. Внутри находились мужчина и женщина, вероятно арабы. Четверо бритоголовых парней с красно-белым флагом окружили их машину. Самый рослый поднял автомобиль так, что переднее колесо закрутилось в воздухе, а тем временем другой разбил окно со стороны пассажира древком флага. Аркадий взглянул на огни находящегося впереди стадиона «Динамо» и понял, что происходит.

«Динамо» играло со «Спартаком». Футбольный клуб «Динамо» состоял под эгидой милиции, а «Спартак» был любимцем таких скинхедных групп, как «Безумные мясники» и «Заводные апельсины». Скинхеды поддерживали свою команду, топча любого болельщика «Динамо», попавшегося им на улице. Иногда исход встречи был куда печальнее… Скинхед, держащий капот «Запорожца», сорвал с себя рубашку, чтобы продемонстрировать широкую грудь с татуировкой волчьей головы и руки со свастиками. Его приятель разбил древком ветровое стекло и с криком: «Вон со своей черной задницей из русской машины!» – вытаскивал за волосы женщину. Она показалась из автомобиля с порезанной щекой, в волосах и сари поблескивали крошки стекла. Аркадий узнал миссис Раджапаксе. Другие два скинхеда били железными прутами в окно машины мистера Раджапаксе.

Не помня себя от гнева, Аркадий выскочил из «Жигулей». И очнулся, лишь приставив пистолет к голове сжимающего бампер скинхеда.

– Отпусти машину.

– Любитель черномазых? – Силач плюнул на плащ Аркадия.

Аркадий пнул парня по ноге. Он не понял, сломал ли ему колено, но раздался характерный хруст. Как только парень рухнул наземь и взвыл, Аркадий двинулся к хулигану, который держал миссис Раджапаксе за капюшон. Поскольку скинхеды заполнили всю улицу, а в пистолете было всего тринадцать патронов, Аркадию не оставалось времени на раздумья.

– Если ты… – начал было парень, но Аркадий резко ударил его пистолетом.

Аркадий обошел машину, скинхеды с прутьями и не думали отступать. Высокие парни в грубых ботинках и с окровавленными костяшками пальцев стояли, покачиваясь с пятки на носок.

– Можешь завалить одного из нас, но больше не получится, – процедил один из них.

Аркадий вспомнил – пистолет-то без обоймы! Он вынул ее, когда отправлялся на пикник с Женей. И не имел привычки держать патрон в казеннике.

– Ну, кто первый? – крикнул он и перевел пистолет с одного на другого. – У кого нет матери?

Иногда матери бывали чудовищами, но обычно даже они беспокоились, как бы их сыновья не погибли на улице. И сыновья это знали. После затянувшейся паузы хватка обоих парней, стискивающих пруты, ослабла. Скинхеды такого точно не ожидали и, помедлив, оттащили раненых товарищей от «Запорожца».

Тем временем вокруг началось черт знает что. Милиционеры выскакивали из подъехавших фургонов, а скинхеды крушили на бегу автобусные остановки, оказавшиеся рядом автомобили и все, что попадалось им на пути. Раджапаксе очищали сиденья от стекла. Аркадий предложил отвезти их в больницу, но они чуть не сбили его машиной, торопясь развернуться и покинуть это страшное место.

– Спасибо, а теперь уезжайте, пожалуйста. Вы такой же безумец, как и они! – крикнул Раджапаксе из разбитого окна.

Держа над головой удостоверение, Аркадий подошел к горящей машине. Жертвы скинхедов в разорванной одежде растянулись по дороге и тротуару, рыдая среди искореженного металла и битого стекла. Он дошел до линии милицейского кордона, быстро, но с опозданием поставленного вокруг стадиона. Хоффмана нигде не было видно.

Лифтером оказался бывший кремлевский охранник, с которым Аркадий уже говорил раньше. Во время подъема в лифте он осмотрел Аркадия сверху донизу.

– Нужно знать код.

– Ну вы-то его точно знаете. – Аркадий натянул резиновые перчатки.

Лифтер сделал шаг в сторонку, демонстрируя выучку старой ищейки. На десятом этаже он все еще сомневался, вынимать ли из кармана мобильник.

– Я должен сперва позвонить полковнику Ожогину.

– Заодно расскажите полковнику о нарушении системы безопасности здания в тот день, когда погиб Иванов, не забудьте и о том, как вы заблокировали лифт в одиннадцать утра и проверяли каждую квартиру – этаж за этажом. Объясните ему, почему вы не доложили тогда о нарушении системы.

Лифт тихо пискнул и остановился на десятом этаже. Лифтер переминался с ноги на ногу с самым несчастным видом. Наконец он сказал:

– В советское время у нас стояла охрана на каждом этаже. Теперь – камеры. Разница есть.

– Вы проверяли квартиру Иванова?

– У меня тогда не было кода.

– И вы не захотели позвонить в службу безопасности «НовиРуса» и вызвать их.

– Мы проверили все здание, все, кроме его квартиры. Не понимаю, почему был встревожен консьерж. Может быть, показалось что-то. Я сказал ему, что если он что-то прозевал, то человек у мониторов в «НовиРусе» это обязательно заметит. На мой взгляд, ничего не произошло. Не было никакого нарушения системы.

– Ну зато теперь вы знаете код. Впустите меня и можете быть свободны.

Двери лифта разъехались, и Аркадий оказался в квартире Иванова уже в четвертый раз. Едва двери закрылись, он нажал кнопку-блокиратор на пульте в прихожей. Теперь лифтер мог звонить кому угодно, потому что квартира, как сказал Зурин, в этом случае изолирована от всего остального мира.

Белые стены и мраморные полы были безупречно чистыми. Аркадий поспешно снял ботинки, чтобы не наследить. Он включил свет во всех комнатах и понял, что тут побывали и другие визитеры. Кто-то ликвидировал все свидетельства пребывания Хоффмана на софе. Бокал был вымыт, а подушки взбиты. Фотогалерея Паши Иванова все еще украшала стену в гостиной, хотя выглядела теперь исключительно печально. Исчезли только снимки Рины и Паши с тумбочки в спальне. И несомненно, в квартире побывал Ожогин, потому что из кабинета подчистую убрали все, что могло содержать хоть какие-либо данные о «НовиРусе», – компьютер, книги, диски, папки, телефон и автоответчик. Из домашнего кинотеатра испарились все видеопленки и диски. Даже аптечка была пуста. Аркадий оценил профессионализм побывавших здесь до него.

Он не мог бы сказать, что именно ищет, но это была последняя возможность осмотреть здесь все. Он вспомнил исландскую сказку про призрака, у которого только голова да ноги. Увидать его можно было только краешком глаза. Если смотреть в упор, он исчезал. Поскольку все очевидные предметы изъяли, Аркадию приходилось довольствоваться лишь догадками. Или призраком того, что уже изъяли.

Конечно, в доме нового русского не должно быть призраков. Никакого прошлого, никаких вопросов, никаких недоразумений с законом, только однозначный прорыв в будущее. Аркадий открыл окно, из которого выпал Иванов. Занавески рванулись наружу. Глаза Аркадия заслезились от резкого порыва ветра.

Полковник Ожогин изъял все, относящееся к бизнесу, а то, что Аркадий узнал о Паше Иванове на благотворительном вечере, не имело к нему никакого отношения. «НовиРус» вряд ли находился на грани краха. Это могло произойти совсем скоро, во главе с Тимофеевым, но до последнего вздоха Иванова «НовиРус» был процветающим, ненасытным юридическим лицом, аппетитно проглатывающим другие компании и умеющим защищаться от крупных конкурентов и мелких хищников. Может быть, какой-нибудь ниндзя забрался на крышу, как паук, или Антон проскользнул сквозь решетки в Бутырке; или же имеет место заказное убийство, которое Аркадий все-таки надеялся раскрыть. У него было ощущение, что Паша Иванов «бежал» от чего-то более личного. Он запретил всякому, включая Рину, входить в дом. Аркадий вспомнил, как Иванов появился в квартире: в одной руке платок, а в другой – «дипломат», который казался легким, во всяком случае финансового отчета там точно не было. Когда Аркадий увидел его на постели, там были пакет из-под недавно купленной обуви и зарядное устройство для мобильника. Может быть, Иванов по дороге домой узнал о провале какой-то инвестиции? Аркадий представил себе слабака Иванова, выпивающего рюмку-другую виски для храбрости, перед тем как открыть окно. Он вспомнил, как на видеопленке Иванов нехотя вылез из машины, торопливо пошел к дому, перебросился парой слов с хозяином собаки, с мрачной решимостью поднялся на лифте и, выходя из его дверей, взглянул на прощание в камеру слежения. Спешил с кем-то встретиться? Почему в его «дипломате» лежал только пустой обувной пакет? Потому что использовался явно не для обуви. Иванов отправился в ванную, но не затем, чтобы покончить с собой, наглотавшись таблеток. Он был человеком решительным, не из тех, кто способен ждать успокоительного эффекта. Он наговорил доктору Новотной вполне достаточно, чтобы обеспокоить ее, а затем пропустил последние четыре сеанса. Аркадий знал о последнем вечере Иванова только то, что он вошел в квартиру через дверь и покинул ее через окно, а дно шкафа покрывала соль. Она была и у Паши в желудке. Паша питался солью.

В спальне зазвонил телефон. Это был полковник Ожогин.

– Ренко, я еду. Хочу, чтобы вы немедленно покинули квартиру Иванова и спустились в вестибюль. Я встречу вас там.

– С какой стати? Я на вас не работаю.

– Зурин вас уволил.

– И что же?

– Ренко, я…

Аркадий повесил трубку.

Итак, Иванов прошел в спальню и поставил «дипломат» на кровать. Положил мобильник на край кровати. Открыл «дипломат» и настолько был поглощен его содержимым, что не заметил, как уронил на ковер телефон или пнул его под кровать, где потом его и нашел Виктор. Что Иванов вынул из обувного пакета – кирпич, пистолет, слиток золота? Аркадий напряженно думал, пытаясь встать на верный путь. Паша открыл встроенный шкаф и обнаружил, что его дно покрыто солью. Неужели он знал о грядущем дефиците соли по всему миру? Добрые люди были солью земли. Предусмотрительные люди солили деньги. Паша спешил домой есть соль и в прыжок с десятого этажа взял с собой солонку. Аркадий вывернул обувной пакет. Никакой соли.

Предмет из пакета, находится ли он до сих пор в квартире? Иванов не взял его с собой. Насколько Аркадий помнил, все сосредоточились на делах компании, а обувной пакет ни размером, ни формой не годился для компьютерных дисков или крупноформатной таблицы.

Снова зазвонил телефон.

– Ренко, не вешайте… – успел сказать Ожогин.

Аркадий дал отбой и положил трубку на стол. Проблема полковника состояла в том, что у него не было средств воздействия на Аркадия. Если бы его ожидала многообещающая карьера, то угрозы, возможно, и подействовали бы. Но поскольку Аркадия уволили из прокуратуры, он чувствовал себя свободным.

Шаг назад. Иногда, чтобы продвинуться вперед, он просто необходим. Аркадий вернулся к кровати, представил, что открывает «дипломат», вынимает что-то из обувного пакета и идет к шкафу. Когда Аркадий открыл шкаф, внутри засветилась соляная гора, все еще покрывающая его дно. Наверху оставались те же самые следы активности, которые Аркадий видел и раньше: здесь копали, а там что-то закапывали. Подтвердила это Аркадию и цепочка бурых пятнышек крови из носа Иванова, наклонявшегося над солью. Паша вынул нечто из пакета, положил на соль и затем… Что же он сделал? В состоянии депрессии вполне мог поставить солонку на соляную гору. Аркадий вытащил ящик, в котором лежали рубашки с монограммами – все пастельных тонов. Он перебрал их одну за одной, ничего подозрительного не заметил, задвинул ящик и услыхал, как там что-то громыхнуло.

Аркадий снова выдвинул ящик и у задней его стенки, под рубашками, нашел окровавленный платок, в котором лежал радиационный дозиметр размером с калькулятор. Соль забилась в шов корпуса из красного пластика. Чтобы не уничтожить отпечатки пальцев, Аркадий аккуратно взял дозиметр пальцами, перевернул его и увидел цифры на дисплее, выполняющем до десяти тысяч операций в минуту. Аркадий вспомнил из армейских занятий, что норма радиоактивного фона была около ста рентген. Чем ближе он подносил дозиметр к соли, тем больше становилось число. На пятидесяти тысячах показание дисплея стабилизировалось.

Аркадий отступил назад. Во всем теле покалывало, во рту пересохло. Он вспомнил, как Иванов обнимал «дипломат» в лифте и его прощальный взгляд в камеру. Аркадий понял теперь почему. Паша собирался с духом. Аркадий выключал и включал дозиметр до тех пор, пока тот не перезагрузился. И затем обошел с ним прекрасную белую квартиру Паши. Цифры драматично менялись с каждым шагом Аркадия. Он, как слепой с тростью, нащупывал путь в огне, который чувствовал только через дозиметр. Горела спальня, пылал кабинет, пламя объяло гостиную, а у открытого окна, влекомые прохладным ветерком, отчаянно хлопали занавески, предлагая самый быстрый выход из страшного невидимого огня.

5

Построенный по прямым линиям городок энергетиков Припять мерцал в свете восходящей луны. С верхнего этажа здания городской администрации Аркадий смотрел на центральную площадь, достаточно широкую, чтобы в праздники 1 Мая и 7 ноября вместить все население городка. Тогда были речи, песни и танцы, цветы в целлофане, которые пробиравшиеся сквозь толпу дети дарили руководству. Вокруг площади располагались здания гостиницы, ресторана и театра. Обсаженные деревьями бульвары тянулись к жилым кварталам, лесопаркам, школам и находившемуся всего в трех километрах от всего этого красному ограждению реактора.

Аркадий исчез внутри учреждения. Он никогда не считал, что хорошо видит ночью, однако разглядел разбросанные по полу календари и документы, разбитые лампы дневного света и перевернутые ящики картотеки, посреди которых возвышалась груда одеял и пустых водочных бутылок. Плакат на стене возвещал поблекшими буквами о чем-то несбыточном: «С верой в будущее» – вот и все, что удалось рассмотреть Аркадию. В камуфляже его и самого было довольно трудно рассмотреть.

Мигнувший огонек от чиркнувшей спички где-то на улице заставил Аркадия приблизиться к окну. Ему не удалось разобрать, где это. Здания пусты, уличные фонари разбиты. Лес подступал совсем близко, и когда ветер стихал, в городке воцарялась мертвая тишина – ни огонька, ни шума машины, ни звука шагов. Мертвый покой городка не нарушал ни один человек, если не считать оранжевого бутона сигареты, который двигался по другой стороне площади на темном фоне гостиницы.

Аркадий осветил фонариком завал на лестнице – книжные шкафы, стулья, шторы, бутылки, и все это покрывала известковая пыль от обломков распадающегося гипса, которые образовывали сталактиты и сталагмиты, достойные пещерных. Электроэнергия отключена давным-давно, лифты проржавели. Снаружи здание могло казаться неповрежденным. Внутри же оно представляло собой руины, с разрушенными стенами, разорванными трубами и вздыбившимися полами.

Спустившись вниз, Аркадий выключил фонарик и быстро побежал вокруг площади. Входные двери в гостиницу были на цепочке. Ерунда – он влез в оконный проем, включил фонарик, пересек вестибюль и осторожно миновал тележки технического персонала, сваленные на ступеньках лестницы. На четвертом этаже двери были открыты. Из темноты материализовались кровати и столы. В одном из номеров обои скрутились в огромные свитки, в другом на ковре валялся туалетный бачок цвета слоновой кости. Аркадий уже ощущал кисловатый запах гари. В третьем номере окно было закрыто одеялом, которое Аркадий отдернул, чтобы внутрь проник лунный свет. Матрас был ободран до пружин и превращен в своеобразный гриль с кастрюлей на углях и почти незаметным дымком. Раскрытый чемодан выставлял напоказ зубную щетку, сигареты, леску, банку мясных консервов, пластиковую бутылку минеральной воды, труборез водопроводчика и завернутый в тряпье гаечный ключ. Если бы владелец всего этого не выглянул в окно из-за одеяла, то Аркадий так бы его и не обнаружил. Теперь он двигался к краю площади.

Аркадий сбежал по лестнице через две ступени, соскользнув по перевернутому столу и спотыкаясь о мятые темно-бордовые портьеры. Временами он чувствовал себя водолазом в глубинах затонувшего корабля – при таком слабом свете зрение и слух обострились. Добравшись до первого этажа, он услыхал, как хлопнула дверь на другом конце площади. Это в школе.

Между входными дверьми школы стояла классная доска с надписью мелом: «29 апреля 1986 года». Аркадий пробежал мимо раздевалки, на стене которой были нарисованы плывущие на корабле принцесса и бегемот. Классные комнаты первого этажа предназначались для младших школьников – доска с примерами правописания, яркие картинки сельских красот – упитанные коровы, золотые нивы, счастливые дети. И нагроможденные, как баррикады, парты. Звук тяжелых шагов раздавался этажом выше. Когда Аркадий поднимался по лестнице, под его ногами с шелестом разлетались в разные стороны детские рисунки. Они привели Аркадия в музыкальный класс с разбитым роялем и низенькими стульями в окружении порванных барабанов. При каждом шаге поднимались клубы пыли, которая забивала горло. В спальной комнате голые кровати стояли вкривь и вкось, словно застигнутые в диком танце. Валялись раскрытые книжки с картинками: Ильич на детской елке, сцена из «Лебединого озера», Первое мая в Москве. Аркадий услышал, как хлопнула еще одна дверь. Он побежал на второй этаж к аварийному выходу и замешкался, пробираясь через груду брошенных в панике детских противогазов. Маленькие противогазы, с круглыми глазницами и резиновыми трубками. Аркадий распахнул дверь, но было слишком поздно. Он пошарил лучом фонарика по площади, однако ничего не увидел.

Здесь было много невидимого – местность изобиловала цезием, стронцием, плутонием и еще множеством различных летучих изотопов. Пятно сильной радиации пятном и было. Очень близко и очень опасно. Шаг назад – и картина менялась. Сложность обнаружения, скажем, цезия состояла в том, что он растворялся в воде и прилипал ко всему, особенно к подошвам обуви. В траве, которая росла на уровне груди из трещин на дороге, дозиметр зашкаливало. Напротив школы, через площадь, находился маленький парк отдыха с каруселью, детским автодромом и колесом обозрения, которое возвышалось на фоне ночного неба, как страшная декорация. На катке стрелка дозиметра резко метнулась в сторону, и прибор загудел.

Аркадий проделал обратный путь в гостиницу, в номер с грилем из пружинного матраса. Там он придавил банкой тушенки записку с номером своего мобильника и понятным каждому символом доллара.

Аркадий оставил свой мотоцикл под деревьями. Водил он неважно, однако за рулем «Урала» не был похож на любителя и получал удовольствие от непростой езды. Аркадий повернул на шоссе и с выключенными фарами выехал из города.

Этот район Украины представлял собой степную равнину, окаймленную деревьями. Луна была почти полной и высвечивала сосны по обеим сторонам дороги. Они были рыжими – погибли на следующий день после аварии. Все дороги вели к реакторам.

Смерть была здесь настолько щедра, что имелось даже кладбище машин. Аркадий подкатил к забору из деревянных столбов и колючей проволоки, створки ворот были связаны веревкой, а на них красовались таблички «Крайне опасно!» и «Ничего не трогать!». Он отвязал веревку и въехал на территорию.

Тысячи грузовых автомобилей были выстроены в линию. Тяжелые грузовики, автоцистерны, аварийки, автобусы, автоприцепы, бульдозеры, землеройные машины, бетономешалки, военные грузовики и личные транспортные средства. Двор был таким же длинным, как египетский некрополь, хотя предназначался для останков машин, а не людей. При свете фар мотоцикла машины являли собой лабиринт металлических трупов. Какой-то великан распростер над головой руки, и Аркадий понял, что проезжает под винтами грузового вертолета. Тут были и другие вертолеты, на каждом был выведен краской уровень радиации. Именно здесь был найден «БМВ» Тимофеева, покрытый пылью после долгого путешествия из Москвы.

Фонтан искр привел Аркадия к двум работникам, разрезающим бронированный автомобиль сварочным аппаратом. Радиоактивные запчасти с этого машинного двора нелегально продавались в автомагазины Киева, Москвы и Минска. Комбинезоны и хирургические маски скрывали людей, но Аркадий их знал, потому что они и продали ему этот мотоцикл. Хозяин двора, Бела, полный венгр, отирал лицо огромным платком от поднимавшейся с земли пыли. Конторой ему служил трейлер, находившийся неподалеку. Пыль проникала в окна трейлера и ровным слоем покрывала карты на рабочем столе. Каждая из карт соответствовала сектору двора, где было отмечено местонахождение каждого транспортного средства. Бела отбирал автомобили для своего двора вдумчиво, создавая впечатление полного ряда здесь, целой машины там. Сам трейлер никуда не ездил: он был также радиоактивен, как и окружающие его машины. Бела был королем зараженного царства. Консервы, вода в бутылках, телевизор и видеомагнитофон – он считал, что все самое необходимое у него есть, и с этим считались. Он приветственно махнул проехавшему мимо Аркадию, который попетлял вокруг горы шин и выехал за ворота.

Отсюда взгляд непременно обращался к реакторам. Цепи и колючая проволока окружали то, что являлось огромным предприятием, состоящим из охлаждающих башен, цистерн с водой, топливных складов, охлаждающих прудов и рядов опор линий электропередачи. Здешние четыре реактора ранее производили половину электроэнергии Украины, а теперь только сами ее потребляли для поддержания рабочего состояния. Три реактора выглядели фабриками без окон. Четвертый реактор, однако, был заключен в десятиэтажный саркофаг из свинца и стали. Этот могильник наводил ужас, особенно по ночам, напоминая стальную маску великана, зарытого в землю по шею. Символом Санкт-Петербурга является «Медный всадник», и у Чернобыля свой символ – Четвертый реактор. Если бы глаза великана вдруг открылись, а плечи начали стряхивать с себя землю, Аркадий бы, наверное, совершенно не удивился.

В десяти километрах от атомной электростанции находился контрольно-пропускной пункт, ворота его представляли собой железную полосу с противовесом из шлакобетона. Поскольку Аркадий был русский, а охранники украинцы, они без особого энтузиазма пропустили его.

За пропускным пунктом находились «черные деревни» и поля, где вместо пугал стояли на высоких шестах знаки, предупреждающие о радиации. Раскачиваясь на заскорузлых колеях грязной дороги, Аркадий одолел зубодробительную сотню метров вокруг хаотично разросшихся кустов и деревьев и проехал к скученным одноэтажным домикам. Считалось, что жители всех этих домиков эвакуированы, и большинство выглядели разоренными, но другие, даже в лунном свете, предательски выдавали, что в них живут: починенный частокол, сани для заготовки дров, легкий дымок из трубы. Одеяло и свеча делали окно красным или синим.

Аркадий проехал через поселок и поднялся еще на сотню метров по дорожке, идущей между деревьями, до участка земли, огороженного низким забором. Мотоцикл, фыркнув, затих, и Аркадий прошел к могильным крестам из железных трубок, выкрашенных в белый цвет и украшенных искусственными цветами – розами и орхидеями. С момента аварии все захоронения запрещались – земля была слишком радиоактивной, чтобы ее тревожить. Именно у кладбищенских ворот спустя неделю после самоубийства Паши Иванова и нашли мертвым Льва Тимофеева.

Первый милицейский протокол был лаконичным – никаких документов, денег, часов на трупе, который обнаружил неустановленный местный самосел, а в качестве причины смерти фигурировал сердечный приступ. Несколько дней спустя причина смерти была пересмотрена и констатирована как «пятисантиметровый разрез поперек шеи острым лезвием, повредивший трахею и яремную вену». Позднее милиция объяснила неувязку примечанием, в котором говорилось, что тело было истерзано волками. Аркадию захотелось узнать, так ли это на самом деле.

Мимо тихо пролетела сова, и раздался мягкий шлепок, который, вероятно, означал оброненную мышь. Вокруг шелестела листва. Природа брала свое, несмотря ни на что.

Схематично Чернобыль можно было представить как мишень с реакторами в центре и концентрическими кругами с радиусом в десять и тридцать километров. Мертвый городок Припять располагался в пределах внутреннего круга, а старый город Чернобыль, который дал имя реакторам, находился дальше, во внешнем круге. Вместе оба круга составляли запретную зону.

Пропускные пункты блокировали дороги на расстоянии в десять и тридцать километров. Хотя чернобыльские дома считались покинутыми, здесь жили военные. Городская столовая являла собой средоточие общественной жизни зоны. Столовая выглядела как времянка. Человек двадцать расположились со всеми удобствами, остальные пятьдесят – кое-как, но и те и другие наслаждались сушеной рыбой, леденцами, орешками и чипсами. Аркадий взял арахиса и пива, скользнул в угол и стал наблюдать за парами, танцующими не то хип-хоп, не то польку. Все мужчины были в камуфляже – так называемом камо, а женщины – в свитерах, за исключением нескольких молоденьких секретарш, которые хотели выделиться из серой массы, несмотря на то что здесь такая беда. Кто-то отмечал день рождения, тосты с шампанским и коньяком следовали один за другим. Табачный дым был такой густой, что Аркадий почувствовал себя как на дне бассейна.

Ученый по имени Алекс протянул Аркадию коньяк.

– Ура! Сколько времени вы уже здесь, Ренко?

– Спасибо. – Аркадий опрокинул содержимое стакана в желудок и задержал дыхание, чтобы прийти в себя.

– Вот это правильно. Тут все стараются напиться. Не будьте педантом. Так сколько времени?

– Три недели.

– Три недели, и так нелюдимы?! Сегодня день рождения Евы, и вы обязаны подарить ей не меньше поцелуя.

Ева Казка была молодой женщиной с черными волосами, которые были похожи на шерсть мокрой кошки.

– Я знаком с доктором Казкой. Мы с ней пожали друг другу руки.

– Она была не слишком любезна? Это потому, что ваши коллеги из Москвы оказались кретинами. Сперва они лезли куда ни попадя, а потом боялись даже шаг ступить. К тому времени как вы приехали, отношения были изгажены. – Алекс был высоким мужчиной с широкими плечами пловца и длинным носом циника. Он просиял, когда в помещение вошел капитан милиции с двумя сержантами в камуфляже и вязаных шапочках. – Ваши сторонники. Они просто в восторге от ваших действий, которые тем не менее усложняют им жизнь. Вы самый непопулярный человек в зоне, знаете?

– Я?

– Обжалованию не подлежит. Вам надо оторваться от своего расследования и наслаждаться жизнью. «Где бы ты ни был, там место твое», как говорят в Калифорнии.

– Мы с вами не в Калифорнии.

– Хорошо сказано. Обратите внимание на капитана Марченко. С усами и в форме он похож на посредственного актера провинциального театра. Труппа уехала, оставив ему только костюмы. И сержантов, братьев Воропаев, Димитра и Тараса. Сдается мне, что эти парни скорее всего занимаются скотоложством.

Аркадию пришлось согласиться, что у капитана классический профиль. У Воропаев были мясистые и не по возрасту прыщавые лица и широкие, как коромысло, плечи. Отвернувшись от Аркадия, они хохотали с капитаном.

– Почему Марченко проводит время с ними? – спросил Аркадий.

– Здешний спорт – хоккей. Капитан Марченко – тренер, а Воропаи – два его фаворита. Привыкайте. Вы у всех на виду. Говорят, что вы в ссылке и московский шеф собирается держать вас здесь вечно.

– Хорошо бы мне распутать дело.

– Но у вас это не получится. Подождите, я хочу послушать это.

За соседнем столиком запели величальную Еве Казке, и лицо именинницы сделалось блаженно-тупым. Местных аналитиков описывали Аркадию по-разному – то как лучших из лучших в науке, то как неудачников, но всегда изображали дураками, потому что они были добровольцами. Алекс ненадолго вернулся к друзьям, чтобы повыть волком и стащить бутылку коньяка, а затем вернуться к Аркадию.

– Люди считают вас сумасшедшим, – продолжил он. – Вы ездите в Припять. Проклятое место. Едете через лес на мотоцикле, который светится в темноте. Вы знаете хоть что-то о радиоактивности?

– Я прошелся дозиметром по мотоциклу. Он чистый и не светится.

– Скажу вам по секрету: никто не собирается его красть. Итак, следователь Ренко, что вы ищете в этом самом заброшенном месте планеты?

– Самоселов. В частности, того, кто обнаружил Тимофеева. Поскольку фамилии я не знаю, то опрашиваю всех, кого встречаю.

– Шутите. Неужели серьезно? Вы сумасшедший. Кого у нас только здесь нет – браконьеры, сборщики утиля, самоселы.

– В милицейском протоколе говорится, что труп обнаружил местный самосел. Это говорит о том, что этот человек здесь появляется и милиционер видел его раньше.

– Какие милиционеры в Чернобыле? Взгляните на Воропаев. Они с трудом могут написать свою фамилию, а уж о протоколе и говорить нечего. Вы женаты? Дети есть?

– Нет. – Аркадий подумал о Жене, но мальчика вряд ли можно было назвать членом его семьи. Для Жени Аркадий являлся всего лишь сопровождающим в парк. Кроме того, за ним временно присматривал Виктор.

– Итак, вы поставили себе невыполнимую задачу в радиоактивной пустоши. Вы либо одержимый, либо преданы своему делу.

– Скорее первое.

– Выпьем за одержимость! – Алекс наполнил стаканы. – Знаете, что алкоголь защищает от радиации? Он изгоняет из организма кислород, который может быть ионизирован. Конечно, потеря кислорода не сулит ничего хорошего, зато всякий украинец знает, что алкоголь полезен. Лучше всего красное вино, затем идут коньяк, водка и т. д.

– Но вы же русский.

– Тсс! – Алекс приложил палец к губам. – Меня принимают за сумасшедшего. Кроме того, русские также пьют водку для защиты от радиации. А вы что, тоже сумасшедший? Мы с друзьями служим науке. В Чернобыле можно узнать много интересного о влиянии радиации на природу, но я не думаю, что смерть какого-то московского бизнесмена стоит того, чтобы проводить здесь хоть минуту, не говоря уже о почти целом месяце.

Аркадий спросил себя, сколько времени убил он впустую за эти дни, осматривая припятские квартиры или укрывшиеся в лесу сельские дома. Немало. Но имелись у него и другие вопросы.

– Чья же? – спросил он.

– О чем вы?

– Чья смерть стоит потраченного времени? Только хороших людей? Только святых? Исходя из чего мы решаем, какое убийство стоит расследовать, а какое нет? Исходя из чего решаем, каким убийцам разгуливать на свободе, а каким сидеть в тюрьме?

– Намерены поймать всех убийц?

– Хотелось бы, но вряд ли такое получится.

Алекс с сожалением посмотрел на Аркадия.

– Вы совсем сдвинутый. Я даже боюсь. А меня испугать нелегко.

– Алекс, пойдешь со мной танцевать или нет? – Ева Казка потянула собеседника Аркадия за руку. – В память о прошлом.

Аркадий позавидовал им. Народ здесь собрался отчаянный. Вообще говоря, размещенные в Чернобыле служащие военизированных частей не становились здоровее. Украина была еще беднее России, и случайная заработная плата значила немного, если ее постоянно задерживали или совсем забывали выдавать, но, учитывая обстоятельства, эти деньги вряд ли можно было потратить лучше, чем на покупку спиртного. Ученые – дело другое. Несколько групп проводили различные исследования. Мужчины были обросшими, а женщины вечно растрепанными, и все поголовно напоминали исследователей, работающих на астероиде, несущемся по направлению к Земле. Работа имела свои недостатки, но явно была уникальной.

Казка склонила голову на плечо Алекса, и начался медленный танец. Считается, что украинские женщины обладают особой, одухотворенной красотой и изумительными глазами, однако у Евы был такой устрашающий вид, словно при первой же возможности она перегрызет горло любому, кто заговорит с ней. Она выглядела слишком бледной, мрачной и колючей. Манера, в которой они с Алексом танцевали, наводила на мысль о прежней близости и означала краткосрочное перемирие. Аркадий удивлялся тому, что даже эти размышления являются результатом его собственной изоляции.

Почему Аркадий оказался в Чернобыле? Из-за Тимофеева? Из-за Иванова? В конце концов Аркадий убедился в самоубийстве Паши. Самоубийство, хуже которого трудно представить. Представители радиационного контроля в свинцовых костюмах обнаружили в соляной горе в шкафу Иванова цезий-137, внешне похожий на соль, – быть может, всего одна крупица на миллион, но и этого было достаточно. Это как иголка в стоге сена. По внешнему виду поваренную соль и хлорид цезия не отличить. Трехсекундное общение с граммом чистого цезия-137 могло оказаться смертельным, да и крупица хлорида цезия, являясь более слабой версией оригинала, обладала убойной силой. Желудок Паши был так радиоактивен, что второе вскрытие пришлось отменить, а морг эвакуировать. Иванова похоронили в гробу со свинцовыми прокладками. Солонка, которую Виктор нашел на мостовой под Ивановым, была самой зараженной из всех предметов. Она испускала такие мощные гамма-лучи, что стекло становилось серым. К счастью, солонку хранили в пустом кабинете с вещественными доказательствами, оттуда ее изъяли специальными клещами и поместили в двойной свинцовый контейнер толщиной в десять сантиметров. На радиоактивность были проверены также и особняк, и городской дом, которые Паша оставил так внезапно, результат – тот же. Знал ли об этом Иванов? Он приказал, чтобы городской дом и вилла оставались пустыми, не впускал никого в квартиру и носил с собой дозиметр. Получается, что Иванов знал. Аркадий вспомнил о соли, которую слизывал с пальцев в квартире Паши, и почувствовал, как холодок пробежал по спине.

В старинном особняке Тимофеева была такая же картина. Не обладая волевым характером Иванова, хозяин не закрывал двери перед гостями, но пробы в залах и комнатах его позолоченного жилища подтвердили наличие радиации. Ничего удивительного, что Тимофеев постоянно нервничал и худел. После кружения с дозиметром по особняку Аркадий с Виктором на всякий случай посетили ведомственную поликлинику. Доктор дал им йодных таблеток и заверил, что облучены они не больше, чем пассажир самолета, летящего из Санкт-Петербурга в Сан-Франциско. Но все-таки следует хорошенько помыться, выбросить эту одежду, а также обращать внимание на тошноту, потерю волос и особенно кровотечение из носу, потому что цезий влияет на костный мозг, который производит тромбоциты. Виктор спросил, что делать, если пойдет кровь из носа, и врач ответил: носить платок.

Как долго Иванов и Тимофеев жили в таком страхе? Почему ни тот, ни другой не сообщил в милицию, что кто-то пытается их убить? Почему они не потревожили службу безопасности «НовиРуса»? Наконец, почему Тимофеев поехал за тысячу километров от Москвы – в Чернобыль? Если ради спасения своей жизни, то это не сработало.

Осмотр трупа Тимофеева, когда его нашли у деревенского кладбища, оказался фарсом. Кладбищенская земля была радиоактивна. Даже родственники посещают эти могилы только раз в году, поэтому парни из милиции прежде всего оттащили Тимофеева на безопасное расстояние, чтобы как следует осмотреть. Милиционеры понятия не имели о личности или влиятельности покойника, поскольку его бумажник и часы бесследно пропали. Из-за дождя они хотели бросить тело в фургон и уехать. Милиционеры предположили, что бизнесмен, наверное, тайно навестил похороненных на кладбище дядю или тетю, у него случился сердечный приступ, и он упал. Никто не задался вопросом, где его машина и почему у него такая грязная обувь. В Чернобыле не было ни сыщиков, ни патологоанатомов, а Киев не проявлял никакого интереса к областным случаям естественной смерти. Тело Тимофеева держали в рефрижераторе, и мысль о том, что он русский, а не украинец, не посетила ни одну голову, пока двумя днями позже на кладбище грузовиков не нашли «БМВ» с московскими номерами. К этому времени кто-то из увидевших Тимофеева в рефрижераторе оказался достаточно наблюдательным и заметил перерезанное горло.

Москва пришла в движение. Прокурор Зурин лично отправился в Чернобыль с десятью следователями – без Аркадия! – которые присоединились к своим украинским коллегам в поисках истины. Они ничего не нашли. Следы на месте преступления у кладбища сначала затоптали волки, а затем милиционеры, поспешно оттащившие труп. Если на земле и была кровь, то ее смыло дождем, и поэтому невозможно было определить, где именно перерезали горло Тимофееву. Не сделали ни одной фотографии найденного тела. Сам труп посчитали слишком радиоактивным для вскрытия или сжигания и похоронили в запаянном гробу. Сотрудник милиции, который написал рапорт о произошедшем, исчез, вероятно с бумажником и часами Тимофеева. Чем дольше следователи из Москвы и Киева оставались в Чернобыле, тем печальнее они становились, бродя от одной радиоактивной деревни к другой. Тайно вернувшиеся в свои дома старики знали, что это запрещено. Столкновение с чиновниками, конечно, обеспечило бы пожилым людям автобусный билет в один конец и какой-нибудь мрачный городской полуподвал, поэтому они зарывались в землю, как кроты, и опасливо прятались по избам в других «черных» деревнях. Вот почему через несколько недель следователи не выдержали всего этого и уехали восвояси. Другой прокурор, возможно, и признал бы поражение, но Зурин проявил здесь свою неординарность и способность пережить любую беду. Он нашел выход, предложив чернобыльской милиции Аркадия, – этот ход одновременно означал сотрудничество между братскими странами, удовлетворял требованию дальнейшего расследования и исподволь устанавливал приличное расстояние между прокурором и его самым строптивым следователем. Кроме того, Зурин постарался предусмотреть все, чтобы Аркадий не добился успеха. Последний действовал на свой страх и риск – без помощников, без возможности поговорить с друзьями Тимофеева, а также с его священником или массажисткой, с которыми Тимофеев, быть может, делился своими тревогами. Аркадий, находившийся так же далеко от Москвы, как Плутон от Солнца, должен был охотиться за призраками. Благодаря Зурину ему приходилось действовать вслепую.

– Ренко! Последний танец! – Алекс потащил Аркадия из угла и толкнул его в объятия дородного ученого. – Не будь таким чурбаном! Ванко нужен партнер.

Бледный, со свалявшимися волосами, Ванко больше походил на юродивого, чем на эколога.

– Вы не гомик? – спросил он Аркадия. – Я не танцую с гомиками. Люблю ясность.

– Все нормально.

– А вы ничего. Тут говорили, что сбежите через неделю, как и другие. А вы все еще тут. Уважаю таких. Хотите вести в танце?

– Все равно.

– Мне, собственно говоря, тоже. Мы на краю света. Если хотите знать, на что будет похож конец света, ответ перед вами. Не так уж и плохо.

6

Капитан Марченко вел машину одной рукой и помахивал радиомикрофоном в другой, как командир танка.

– Это хорошо. Мы обязательно докажем, что есть закон и порядок в зоне. Даже здесь! Мародеры крадут иконы из деревенских часовен, забираются в дома простых людей и тащат иконы оттуда. Ну, теперь он у нас в руках. Поля развезло – ни пройти, ни проехать, а на этой дороге движение слабое. Ага, вот он! Хищник на виду!

Точка на горизонте выросла в мотоцикл с коляской – машина слабенькая, в таких сельские жители возят на продажу кур. Серое небо не прибавляло оптимизма. По обе стороны дороги стояли мертвые рыжие ели, а специальные указатели обозначали места, где зарыты избы и сараи, оказавшиеся настолько зараженными, что их нельзя было вывезти на грузовиках или сжечь.

Капитан Марченко раскачивался в милицейской машине – это он пригласил Аркадия помочь преследовать вора, который проскочил пропускной пункт с иконой в мотоциклетной коляске. Из переговоров по рации Аркадий понял, что чуть дальше находится еще одна милицейская машина. Ясно, что капитан был просто счастлив превратить следователя из Москвы в зрителя поневоле.

– Мы не можем позволить себе роскошь иметь следователей, как в Москве, но свое дело знаем.

– Уверен, что в Чернобыле есть свои следователи.

– Чорнобыль. По-украински говорят – Чорнобыль.

Верхний слой почвы по большей части засыпали песком. До самого леса земля была выровнена бульдозерами, но имелись и крутые горки. Все это заставляло мотоциклетного слаломиста метаться с одной стороны дороги на другую на расстоянии не более ста метров, и хотя водитель старался вовсю, Марченко неизбежно настигал его. Аркадий видел, что мотоцикл маленький, объем примерно 75 кубических сантиметров, синий, с номерным знаком.

– Они преступники, Ренко. Именно так вы должны к ним относиться. А то водите дружбу, оставляете еду и деньги, словно именинникам. Хотите найти информаторов? Думаете, один мертвый новый русский важнее регулярной милиции? Возможно, он и был большой шишкой в Москве, но здесь он пустое место. Звонили из его офиса. Полковник Ожогин просил за вами следить. Я сказал ему, что вы нигде ничего не добились.

Чтобы определить местонахождение того самого самосела, Аркадий за три недели составил реестр нелегалов зоны: стариков, самоселов, сборщиков утиля, браконьеров и воров. Старики прятались, но не покидали насиженных мест. Сборщики утиля разъезжали на легковых машинах и грузовиках. Браконьеры, как правило, добывали оленину или мясо дикого кабана для ресторанов Киева и Минска. Похитители икон были просто неуловимы.

– Почему Тимофеев оказался здесь? – спросил Аркадий. – Что связывало его с Чернобылем? Как связаны между собой Тимофеев, Иванов и Чернобыль? Сколько убийств тут происходит?

– Ни одного. Только ваш Тимофеев, только русский. Если бы не он, у меня был бы идеальный послужной список. Я мог бы уехать отсюда с чистой анкетой. Почему вы думаете, что Тимофеева убил кто-то из здешних? Откуда нам знать, бывал ли он тут и раньше?

– Нужно расспрашивать. Находить местных жителей и расспрашивать, хотя, признаюсь вам, это нелегко, особенно в частном порядке.

– Такова зона.

Иногда Аркадий думал о зоне как о зеркале в комнате смеха. Все в зоне было искажено до предела.

– У меня масса вопросов по поводу трупа. Милиционер Катамай представил первый рапорт с места происшествия. Я не смог побеседовать с ним, потому что он пропал. Может, у вас есть предположение, где сейчас Катамай?

– Спросите у братьев Воропаев. Они с ним дружили.

Воропаи не горели желанием общаться. Братья знали, что у Аркадия нет никаких полномочий. Тупые, но хитрые, они обменивались понимающими ухмылками, глядели исподлобья и молчали.

– Мне бы хотелось найти Катамая и узнать, кто проводил его к трупу.

– Какое это имеет значение? Тело трепали.

– Что-что?

– Трепали волки.

– Как это?

– Выели глаз.

– Выели глаз? Никто об этом раньше и словом не обмолвился.

– Левый.

– И это сделали волки?

– А почему бы и нет? И немного порвали лицо. Вот почему мы не заметили ножевую рану на горле.

– Тимофеев уже умер, когда появились волки. Он не истекал бы так кровью.

– Крови было не так и много. Вот причина, из-за которой мы решили, что это сердечный приступ. За исключением глаза и носа, лицо оказалось неповрежденным.

– Что было в носу?

– Сгустки крови.

– А одежда?

– Довольно чистая, если учесть, что шел дождь и волки затоптали следы на месте преступления.

Горе-милиционеры в этом смысле волков переплюнули, подумал Аркадий, но прикусил язык.

– Кто осматривал тело во второй раз? Кто заметил разрез на горле? Нет ни фамилий этих людей, ни докладной записки, а лишь одна строчка с описанием раны на шее.

– Мне тоже хотелось знать это. Если бы некоторые не слонялись там, где не надо, считалось бы, что русский умер от сердечного приступа, и вас бы здесь не было, а моя репутация осталась бы чистой.

– Знаете, как говорят о работе милиции? Если у ее сотрудников не варит котелок, значит, и сердце не бьется. – Аркадий пошутил, однако Марченко шутки не понял. Нехорошо получилось, подумал Аркадий. – Во всяком случае, второй человек, осмотревший тело, знал, что делает. Вот мне и хотелось бы узнать кто.

– Вы всегда все хотите знать. Москвич с кучей вопросов.

– Мне также хотелось бы еще раз взглянуть на машину Тимофеева.

– Знаете, что я вам скажу? У меня нет ни времени, ни людей для расследования убийства. Особенно убийства русского. А какова позиция властей? «В зоне нет ничего, кроме истощившегося урана, мертвых реакторов и насосов. Пошли они подальше! Пусть живут как хотят». Сами видели, как все другие следователи не хотели здесь слишком задерживаться. Тем не менее мы все еще выполняем свои обязанности, вот сейчас с вами. – Марченко посмотрел вперед. – А, вот мы и приехали.

Впереди, там, где мертвые ели уступали место картофельным полям, блокировали дорогу белая милицейская «Лада» и два милиционера. Поля развезло от дождя на прошлой неделе – через них не проехать. Мотоциклист сбавил ход, чтобы оценить заслон, увеличил скорость, наклонился влево и аккуратно провел машину по правой обочине, не придерешься.

Марченко поднял рацию.

– Освободите дорогу.

Милиционеры грустно оттащили «Ладу» на обочину, и Марченко проскочил мимо. Аркадий был рад, что не бросил курить. Если он собирался закончить свои дни в зоне, то к чему отказывать себе в маленьком удовольствии?

– Как с расследованием? – спросил Марченко.

– Не очень. – Аркадий взялся рукой за ремень безопасности.

– Москва есть Москва. А Украина вам нравится?

– Кроме зоны, я не так уж много и видел. Киев – прекрасный город. – Аркадий старался быть дипломатичным.

– А украинки?

– Очень красивые.

– Говорят, самые красивые в мире. Большие глаза, большие… – Марченко жестом показал женские груди. – Раз в год приезжают евреи. Уговаривают украинских девушек ехать в Америку для работы домохозяйками, а потом используют как рабынь и шлюх. Итальянцы такие же гады.

– В самом деле? – Капитан разошелся не на шутку, и Аркадию стало не по себе.

– Ежедневно в Милан отправляется самолет с украинскими девушками, которые кончают там проститутками.

– Но не в Россию же, – сказал Аркадий.

– Конечно, нет. Кто бы поехал в Россию? – Капитан повозился и вытащил из кармана большой нож в кожаном футляре. – Валяйте, выньте его.

Аркадий щелкнул кнопкой, и выскочило тяжелое лезвие с желобком для крови и обоюдоострым концом.

– Как меч.

– Для дикого кабана. Вы не можете в Москве так, верно? – спросил Марченко.

– Охотиться с ножом?

– Нужно быть смелым.

– Уверен, что я не смогу поймать вепря и заколоть его.

– Главное помнить, что это, в сущности, свинья.

– А потом вы их едите?

– Нет, они радиоактивны. Это спорт. Как-нибудь попробуем с вами поохотиться.

Мотоцикл свернул на проселочную дорогу, но Марченко и глазом не моргнул. Дорога нырнула вниз и пошла вдоль поросшего рогозом черного болота, а затем поднялась к саду, полному гниющих яблок. Словно из-под земли вдруг выросли две лачуги, и мотоцикл устремился в просвет между ними, преследуемый Марченко. Внезапно они оказались посреди деревни, которая представляла собой разрушающиеся избы, так ободранные сверху донизу на дрова, что все крыши и окна были перекошены. Во дворах лежали корыта, а стулья стояли на улице, словно принимая последний парад покидающих город. Аркадий услышал писк своего дозиметра. Мотоцикл проскочил сарай насквозь. Марченко следовал за ним всего в десяти метрах – достаточно близко, чтобы Аркадий разглядел в коляске икону и нечто, завернутое в тряпку. Дорога снова пошла вниз, к чахлым ивам, ручью и пшеничному полю, где под порывами ветра осыпалось зерно. Дорога сужалась – деваться мотоциклу было некуда. Совсем как в кино, подумал Аркадий, когда Марченко остановился, а мотоцикл скользнул между деревьев и исчез из виду за пологом листвы.

– Можем пойти пешком. На такой дорожке мы его точно поймаем, – сказал Аркадий.

Капитан покачал головой и указал на радиационный знак, ржавеющий среди деревьев:

– Слишком высокая радиация. Там очень опасно.

Аркадий вылез из машины. Деревья не доходили до ручья, и, хотя трава была высокой, склон оказался крутым и ботинки отяжелели от грязи, Аркадий все же сумел спуститься. Марченко крикнул, чтобы Аркадий остановился. Он увидел, что из-за деревьев появился вор. Хотя мотоциклист и слез, чтобы протолкнуть свою машину, она не двигалась с места, изрыгая дым и разбрызгивая грязь. Мотоциклист оказался коротышкой в кожаной куртке и кепке, лицо его было обмотано шарфом. Икона Богородицы в золотых одеждах выглядывала из коляски. Аркадий едва не схватил ее, когда мотоцикл тронулся с места и, накреняясь вперед, поехал по такой заросшей дороге, что трава следом за ним тут же распрямилась. Аркадий был достаточно близко и сумел разобрать на крышке мотора надпись: «Сузуки». Мотоцикл катился вниз, подпрыгивая на выбоинах, Аркадий был на шаг позади, не отставал и Марченко. Аркадий споткнулся об указатель радиации, но все еще мог схватить мотоцикл, когда тот сделал рывок через русло ручья, отбрасывая камни. Аркадий уже приготовился ухватиться за коляску, но подъем от ручья на другой стороне оказался круче, пшеница скользкой, а мотоцикл имел больше пространства для маневра. Аркадий бросился к заднему крылу, ухватился за него, но в руках у него остался только отражатель, а мотоцикл оторвался сначала на метр, затем на пять, а потом и на все десять метров. Похититель икон покатил дальше, Аркадий же упал на колени и прекратил погоню. Пыхтя как паровоз, к нему подошел Марченко.

На вершине желтого холмика виднелись голые силуэты мертвых деревьев. Мотоциклист поднялся по склону к деревьям, остановился и обернулся. Марченко вытащил «Вальтер РР» и прицелился. «Хороший стрелок попал бы с такого расстояния», – подумал Аркадий. Пистолет дергался в такт дыханию капитана. Мотоциклист не шевелился.

Наконец Марченко спрятал пистолет обратно в кобуру.

– Мы перешли границу. Ручей – это граница. Мы в Белоруссии. Я не могу стрелять в людей, находящихся в других странах. Стряхните пшеницу. Она сильно заражена. Здесь везде высокая радиоактивность.

Слепни кружились вокруг мужчин, когда они тащились назад к машине. Унижений сегодня хоть отбавляй, подумал Аркадий. Когда переходили ручей, он из любопытства включил дозиметр и, едва услышав сердитое щелканье, тут же выключил.

– Можете отвезти меня назад в Чернобыль? – спросил Аркадий.

Капитан поскользнулся и упал в грязь. Поднявшись, он проревел:

– Чорнобыль! По-украински это Чорнобыль!

В Чернобыле Аркадий жил в комнате обшитого металлическими пластинами общежития. Здесь имелись кровать со стеганым одеялом, тесаный письменный стол со следами тушения сигарет, тусклая лампа и груда пыльных папок.

Бригада следователей из Москвы не совсем зря потратила время. Они искали хоть какую-то связь между Тимофеевым, Ивановым и Чернобылем. В конце концов, перед тем как обрести второе призвание в бизнесе, оба были физиками, жили в Москве по соседству и подружились еще в детстве. Иванов являлся прирожденным лидером, а Тимофеев слыл его верным помощником, причем и тот и другой имели тягу к науке, успешно окончили специальные школы и получили распределение в Институт высоких температур под крыло его директора, самого академика Герасимова. Для них работа атомной электростанции была бы столь же понятным делом, как вождение автомобиля. Сыщики установили, что у Иванова с Тимофеевым не имелось ни родственников, ни друзей в Чернобыле. Никто из институтских преподавателей или студентов-однокашников не приезжал к ним из района Чернобыля. Тимофеев и Иванов никогда не бывали там до аварии.

Так какая же тут связь?

Личное дело полковника Георгия Ивановича Ожогина, начальника службы безопасности «НовиРуса», было образцово-показательным: «мастер спорта», «самоотверженный сотрудник КГБ». Инспектор отдела кадров, правда, не уточнил, в чем состояла эта самоотверженность, и ограничился лишь упоминанием о спортивных достижениях Ожогина на «международных дружеских и атлетических соревнованиях в Турции, Алжире и Франции». Возраст: 52 года. Жена: Софья Андреевна Ожогина. Дети: Георгий, 14 лет, и Ванесса, 12 лет. Аркадий не был членом следственной бригады. Иначе он, вероятно, не терял бы из виду мысль, что единственным человеком, имевшим доступ во все зараженные радиацией помещения, являлся начальник службы безопасности «НовиРуса». Тем не менее полковник сам предложил допросить его с использованием «сыворотки правды» и гипноза и прошел обе проверки, поэтому следственная бригада обходила Ожогина стороной.

Следователи не знали, что делать с Риной Шевченко. Паша Иванов сделал своей любовнице превосходные, но совершенно фиктивные документы: свидетельство о рождении, школьный аттестат, профсоюзный билет и пропуск в квартиру. В то же самое время из милицейских справок было ясно, что несовершеннолетняя Рина убежала из сельскохозяйственного кооператива под Санкт-Петербургом, нелегально перебралась в Москву и сначала зарабатывала на жизнь проституцией. Следователи оказались перед дилеммой – распространяется ли на Рину протекция столь сильного покровителя и после его смерти? По совету юристов, которых предложили Рине два ее приятеля, Кузьмичев и Максимов, она отказалась вторично встретиться со следователями. Спрашивали ли они об ее украинской фамилии? Ну и что же, у миллионов русских украинские фамилии. Аркадий не мог представить себе Рину заражающей квартиру Иванова цезием. Он видел, что у Рины сил хватает лишь на то, чтобы снова и снова смотреть видеопленки, на которых остался Паша.

Следователи питали неприязнь к Роберту Аарону Хоффману. Возраст: 37 лет. Национальность: американский еврей. Занятие: бизнес-консультант. Фотография Хоффмана, сделанная для визы, демонстрировала маленькие глазки и одутловатое лицо. Согласно милицейской справке, Хоффман украл компьютерный диск из квартиры Иванова, и хотя диск вернули, были основания полагать, что Хоффман изменил его содержимое, чтобы внести сумбур во всю компьютерную сеть «НовиРуса». Возможно, что Хоффман также похитил и другие предметы из квартиры. Однако Аркадий видел у Хоффмана только подаренную Ивановым замшевую куртку. И помнил беспробудно пьяного Бобби. Разве человек, самолично разбросавший ядовитый цезий, задержался бы в квартире?

С другой стороны, в июне прошлого года Хоффман прилетел на самолете «НовиРуса» в аэропорт Борисполя, а потом самолетом же вылетел из Борисполя в Чернобыль, как предполагали следователи, «для встречи с друзьями-евреями и, возможно, трансфера алмазов». Он вернулся в Москву тем же вечером. Аркадий старался не заводить разговоров на еврейскую тему, потому что люди, на вид вполне приличные и нормальные, мгновенно начали бы напыщенно разглагольствовать об интригах евреев. Он считал антисемитизм гнетущим и заразным, как чесотка или вши. Капитан Марченко, однако, был прав в одном: по данным следователей, евреи действительно иногда посещали чернобыльское еврейское кладбище. Бобби Хоффман, который не показался Аркадию религиозным, приехал с ними. Аркадий не заметил в Чернобыле ни одного еврея, так зачем же они приезжали?

Кто же еще обратил на себя внимание следователей?

Культурист Антон Ободовский их разочаровал. Быть может, он и угрожал Иванову, но в тот вечер, когда произошло самоубийство Паши, находился в Бутырке, а во время исчезновения Тимофеева был у всех на глазах в московском казино.

Лифтер из дома Паши, кремлевский ветеран, имел доступ только на десятый этаж, о других домах Иванова или Тимофеева и речи не было. Проверка гардероба и квартиры лифтера ничего не дала.

Домашнюю прислугу Тимофеева подвергли медицинской проверке на предмет облучения радиоактивными веществами. Женщины не располагали никакой полезной информацией, а потере волос не придали значения.

С каждым днем Москва утрачивала интерес к делу. В конце концов, Иванов покончил с собой, и безразлично, совершил он самоубийство, помрачившись рассудком от радиации, или же нет. Тимофеев был убит, но не в Москве, и даже не в России. Так или иначе, любое расследование убийства являлось чисто украинской прерогативой, а российская помощь ограничивалась единственным следователем. По правде говоря, не было никакого настоящего расследования вообще. Аркадий иногда чувствовал себя пловцом, который дышит под водой через соломинку – мобильный телефон. Одно время Виктор разыскивал в Москве организации, которые, будучи лабораториями, производили хлорид цезия. Никакого коммерческого использования токсичного вещества не было, однако кристаллы цезия применялись в научных исследованиях. Виктор занимался лабораториями и учеными до тех пор, пока по приказанию Зурина не перестал отвечать на звонки Аркадия. Теперь Аркадий действовал на свой страх и риск. Тем временем акции «НовиРуса» покатились вниз и все пришло в движение.

Хотя чернобыльский кафетерий предлагал борщ, булочки, салат из помидоров, мяса и картофеля, пудинг, лимонад и чай, Аркадия поразило, что члены делегации «Британских сторонников экологии», казалось, были растеряны, они вряд ли хотели есть и боялись угощения. Англичан пугали и сильно накрашенные официантки, которые, возможно, в прошлой жизни были монашками в трапезной.

Алекс встал и изобразил из себя хозяина.

– Мы рады приветствовать всех наших коллег, британских экологов, и в особенности профессора Иэна Кэмпбелла, который останется с нами на неделю. – Алекс указал на бородатого рыжеволосого мужчину, у которого был вид человека, вытащившего жребий. – Профессор, не хотели бы вы сказать пару слов?

– Эта пища местная?

– Местная? – повторил Алекс. Он наслаждался вопросом, как голубоватым дымком своей сигареты. – Мы не вполне готовы назвать ее «продуктом Чернобыля», и все же многое выращено и собрано в окрестностях. – Он картинно вздохнул. – Чернобыль не похож на черноземье Украины, которое знаменито пшеницей. У нас в основном песчаная почва, пригодная для картофеля и свеклы. Зелень местная, лимоны в лимонаде отсутствуют, а чай, по-моему, из Китая. Приятного аппетита!

Не успел Алекс сесть, как с другого конца стола донесся очередной вопрос.

– Вас интересует, радиоактивна ли пища? Ответ на вопрос зависит от того, насколько вы голодны. К примеру, эту калорийную пищу частично выдают низкооплачиваемому персоналу. Да, платят им и калориями, не только деньгами. Официанток хоть отбавляй, они очень кокетливы и сами себе шоу. Вы о еде? Молоко опасно, сыр нет, потому что радионуклиды оседают в воде и альбумине. Моллюски плохи, а грибы еще хуже. Неужели вам подали сегодня грибы?

«Британские сторонники экологии» хмуро уставились в тарелки, Алекс же уселся и стал энергично разрезать мясо. Ванко взял пиалу и сел рядом с Аркадием. Вид у исследователя был такой, словно он только что вылез из норы земляного червя.

– Вы поняли что-нибудь? – спросил он Аркадия.

– Достаточно. Неужели Алекс хочет вылететь с работы?

– Не посмеют. – Ванко медленно хлебал суп. – Отличное средство от похмелья. И жевать не надо.

– Почему Алекса не посмеют уволить?

– Он слишком знаменит.

– А-а-а. – Аркадий внезапно почувствовал себя невеждой.

– Он – Алекс Герасимов, сын Феликса Герасимова, академика. Если Алекс работает, русские дают деньги на исследования, а без него лавочку прикроют.

– Что же его держит?

– Работа слишком интересная. Алекс говорит, что скорее бы расстался с головой, чем с работой. Вчера вечером было веселье. Вы зря ушли.

– Кафе же закрыли…

– А праздник продолжался. День рождения. Знаете, кто может по-настоящему напиться?

Последняя фраза прозвучала в устах Ванко как похвала.

– Доктор Казка. Она крутая женщина. Побывала в Чечне добровольцем. Видела настоящие военные действия. – Ванко вытер тарелку хлебом. Казалось, за длинным столом настал звездный час Алекса, убеждающего гостей как следует взяться за еду.

– Вы что-то говорили вчера вечером насчет браконьеров, – сказал Аркадий.

– Нет, это вы говорили о браконьерах, – уточнил Ванко. – А я думал, вы ищете самосела, который обнаружил этого миллионера из Москвы.

– Может быть. В протоколе говорилось о самоселе, а такие, как он, как правило, обосновываются в Припяти. Им по душе квартиры. У меня складывается впечатление, что для стариков больше подходят «черные» деревни.

Салат Ванко ел из той же тарелки, что и суп. Смахнув с подбородка остатки салата, сказал:

– Это зависит от самосела.

– Не думаю, чтобы они проводили много времени на кладбищах. Там негде спать и нечего красть.

– Будете есть картошку? Она здесь выросла.

– Угощайтесь. – Аркадий пододвинул Ванко свою тарелку. – Расскажите мне о браконьерах.

Ванко говорил с набитым ртом. Хорошие браконьеры – из местных. Неплохо знают окрестные дороги, иначе можно забрести в места с очень высокой радиоактивностью. Браконьеры и сами ели добытое мясо, и сдавали его в рестораны.

– В Киеве.

– А может, и в Москве. Гурманы любят мясо дикого кабана. А дикие кабаны любят выкапывать большие и сочные радиоактивные грибы. Забивайте свиней, которые едят помои, и будете в порядке.

– Учту. Изучаете дикого кабана?

– Дикого кабана, лося, мышь, пустельгу, зубатку и моллюска, а также томаты и пшеницу, и это еще не все.

– Вы должны знать некоторых браконьеров, – сказал Аркадий.

– Почему именно я?

– Вы ставите капканы.

– Само собой.

– И браконьеры их тоже ставят. Может быть, они иногда крадут вашу добычу.

– Может быть. – Ванко ел медленно и задумчиво.

– Не хочу никого задерживать. Хочу только спросить о Тимофееве, когда точно его обнаружили, как он лежал, далеко ли был его автомобиль.

– По-моему, автомобиль нашли на машинном дворе Белы. «БМВ».

– Тимофеев иногда туда заезжал.

– Дорога на деревенское кладбище слишком узка для машины.

– Понимаете, именно такие сведения мне и нужны.

Тем временем снова встал Алекс:

– За водку, первую линию радиационной обороны!

За это выпили все.

Припять была еще страшнее днем, когда ветерок шевелил листву деревьев и создавал иллюзию жизни. Аркадий словно воочию увидел, как длинными рядами уходят люди, как оборачиваются они на свои дома и квартиры, где остались все вещи, одежда, телевизоры, ковры и домашние животные. Взрослые, должно быть, тянули за руки упирающихся подростков, подталкивали растерявшихся стариков и загораживали малышей от солнца. Делали вид, что не слышат вопроса: «Почему?» Терпение, вероятно, было в цене, поскольку медики слишком поздно дали детям йодные таблетки. Слишком поздно, потому что, хотя все и видели огонь в четвертом реакторе, находившемся всего в двух километрах от городка, в первом официальном сообщении говорилось, что ядро реактора уцелело. Дети ходили в школу, но не могли насмотреться на вертолеты, кружащие вокруг столпа черного дыма, их манила зеленая пена, покрывающая улицы. Взрослые узнали, что пена – для защиты электростанции от случайного выброса радиоактивных веществ. Дети бегали по пене, пинали ее, лепили «снежки». Самые бдительные родители позвонили друзьям, живущим за пределами Припяти, сообщив страшную новость, которую, должно быть, от народа скрыли, но им ответили, что в Киеве, Минске и Москве полным ходом идут первомайские приготовления. Праздничные костюмы и флаги готовы. Ничего не отменялось. И все же люди залезали с биноклями на крыши домов и смотрели, как пожарные карабкаются по большим лестницам в реактор и вытаскивают оттуда куски непонятного материала, причем ни один из пожарных не оставался внутри больше минуты. Выход из Припяти разрешался только для борьбы с огнем, и те, кто возвращался с электростанции, мучились от головокружения и тошноты, а также были покрыты странным загаром. В магазине распродали запасы йодных таблеток. Детей отправляли из школы домой с наказами принять душ и попросить маму обязательно выстирать одежду, даже если всю городскую воду отрежет огонь. В новостях из Москвы сообщалось, что на Чернобыльской АЭС произошла авария, но меры по ее устранению принимаются и огонь локализован. Потом вообще запретили покидать Припять. Между аварией и внезапной эвакуацией города прошло три дня. Тысяча сто автобусов увезли пятьдесят тысяч жителей. Им сказали, что они едут на курорт и надо взять с собой самое необходимое – документы, семейные фотографии. Когда автобусы тронулись с места, на земле остались кучи разбросанных фотографий, а дети махали на прощание бегущим за автобусами собакам.

Вот почему любое движение деревьев или высокой травы создавало ложное чувство возрождения. В дверях же и окнах домов зияла пустота. Единственный звук, перемещающийся от дома к дому, был эхом мотоцикла Аркадия. Иногда он представлял себе Припять не столько осажденным городом, сколько нейтральной полосой между двумя армиями, раздольем для снайперов и патрулей. От центральной площади Аркадий поднялся к городскому стадиону по одной улице и спустился назад по другой, между обезглавленных фонарей, возвышающихся над мерной вздыбившейся дорогой. Панно, посвященные науке, труду и будущему, шелушились на фасадах учреждений.

Замеченное движение в одном из окон заставило Аркадия направить мотоцикл к дому и подняться на третий этаж, в гостиную с гобеленами, креслом-кроватью и коллекцией графинов. В спальне валялась груда одежды. Комната девочки была в розовых тонах, на стене висели школьные грамоты и коньки. В спальне мальчика под рекламными плакатами «Феррари» и «Мерседеса» из стеклянного танка торчал игрушечный скелет. Повсюду валялись фотографии – цветные снимки путешествующей по Италии семьи и старые черно-белые портреты предыдущего поколения усатых мужчин и чопорных женщин. Фотографии, видимо, были растоптаны в ожесточенном споре или в отчаянии. На веревке, постукивавшей о раму разбитого окна, болталась кукла – это движение и заметил Аркадий. Сборщики утиля приходили и уходили, проламывая стены, чтобы вырвать электропроводку – цветмет. Всякий раз Аркадий оставлял подобную квартиру с таким чувством, словно выходил из могилы.

Он поехал назад – к главной площади и зданию, где прошлой ночью заметил сборщика утиля. Чемодан и самодельный гриль исчезли. Записки, на которой был номер мобильника Аркадия и знак доллара, тоже не было. Аркадий не знал, охотится он или рыбачит, но был уверен, что находится на правильном пути. Прокурор Зурин понимал, что другой, более уравновешенный, чем он, человек сказал бы так: если чернобыльская атомная авария стала причиной смерти стольких людей, то кто будет дотошно заниматься смертью одного-единственного человека? Ну и что за дело, если Аркадий обнаружил связь между Тимофеевым и Чернобылем? Русские, белорусы, украинцы, датчане, эскимосы, итальянцы, мексиканцы и африканцы, на которых подействовала радиация, когда она распространилась по миру, не имели никакого отношения к Чернобылю, но тоже умирали. Первыми в тот самый день погибли припятские пожарные, получившие облучение внутри и снаружи. Остальные будут умирать долго и мучительно, поколение за поколением. При таком положении вещей кому какое дело было до Тимофеева или Иванова? И все-таки Аркадий не мог остановиться. Разъезжая на мотоцикле по покинутым улицам Припяти, он все больше и больше вникал в суть дела.

Чернобыльское отделение милиции располагалось в кирпичном здании. На углу торчала липа, как перо из шляпы. Марченко встретился с Аркадием на стоянке, с которой исчез конфискованный «БМВ» Тимофеева.

Вместе с чистым камуфляжем капитан нацепил на себя и горькое сожаление.

– Хотели посмотреть еще раз? Слишком поздно. Бела отогнал ее в Киев, пока мы с вами преследовали похитителя икон. И к тому же кто-то в моем собственном отделении сказал Беле, что я уехал. – Марченко наклонил голову. – Прислушайтесь, первый вечерний сверчок. Дурашка, ясное дело. Во всяком случае, я должен извиниться за свой утренний гнев. Чернобыль, Чорнобыль, какая разница?

– Нет, вы были правы, я должен говорить «Чорнобыль».

– Разрешите дать вам совет. Скажите: «Прощай, Чорнобыль».

– Но кое-что произошло.

– Здесь всегда что-то происходит.

– Когда вы обнаружили машину Тимофеева на этом кладбище грузовиков, в ней не было ключей зажигания?

– Не было.

– Это вы буксировали ее сюда с кладбища грузовиков?

– Да, это сделали мы.

– Поподробнее, пожалуйста.

– Перед буксировкой мы поискали ключи, поискали кровь на сиденьях, вскрыли багажник, надеясь обнаружить кровь и другие улики. Ничего не нашли.

– Ничего, наводящего на мысль, что Тимофеева убили где-то в другом месте и отвезли в машине на кладбище?

– Ничего.

– Делали слепки со следов шин у кладбища?

– Нет. Наши машины заездили там все следы.

– Да уж.

– Это «черная» деревня. Радиоактивная. Все делали быстро. И к тому же дождь начинался несколько раз.

– А волчьи следы были? – Аркадий все еще никак не мог в это поверить.

– Большие, как блюдце.

– Кто осуществлял буксировку?

– Мы.

– Кто вел машину?

– Милиционер Катамай.

– Тот самый, который обнаружил труп Тимофеева, а потом исчез?

– Да.

– Дел здесь у него хватает.

– Он знает окрестности. Местный парень.

– И все еще отсутствует?

– Да. Но подобное не всегда преступление. Если он ушел из милиции, значит, ушел. Хотя должен бы сдать форму и оружие.

– Я просмотрел личное дело Катамая. У него были дисциплинарные взыскания. Спрашивали о бумажнике и часах Тимофеева?

– Само собой. Он отрицал, что взял их, и вопрос закрыли. Вам надо встретиться с его дедом и разобраться, что к чему.

– Он из тех, кто живет поблизости?

– Из припятских. Послушайте, Ренко, мы не сыщики, и мир этот необычный. Это зона. Мы забыты всеми. В стране черт знает что, мы работаем за половину зарплаты, и все воруют, чтобы свести концы с концами. Все пропадает, глазом не успеешь моргнуть. Исчезли лекарства, морфий, резервуар кислорода. Получили из армии очки для ночного видения. Пропали. Я был с Белой, когда обнаружили «БМВ» Тимофеева, и я помню его взгляд – дай волю, убил бы меня из-за этой машины. Вот такой здесь народ. Такие и милиционеры. Я знаю, что делает Бела, вижу искры по ночам. Все страдают, а он сколачивает состояние, но мне не дают провести рейд, какой бы я хотел, потому что у Белы есть «крыша» – понимаете, у него есть покровители.

– Я не хотел бы осуждать.

– Не стесняйтесь. Как говорит моя жена, не крадет только ленивый. Воры понятливые. По большей части они просто платят охране на пропускных пунктах. Сегодняшнее утро было исключением. Обычно воры перемещаются из одной «черной» деревни в соседнюю, и, если мы подбираемся слишком близко, они скрываются в область высокой радиации, куда мы ни ногой. Я не собираюсь рисковать жизнью своих людей, даже самых худших, и, может быть, есть тысяча радиоактивных мест, тысяча закутков, куда прячутся воры, а потом вылезают и идут, куда захотят. Если вы знаете кого-нибудь еще, кто хочет сюда приехать, зовите.

Пока они говорили, стало смеркаться. Марченко зажег сигарету и горько улыбнулся, как капитан тонущего корабля:

– Приглашаю всех ваших друзей в Чорнобыль.

Поскольку в кафетерии не было экологов и англичан, Аркадий спокойно поужинал. Перед сном он собирался просмотреть свои заметки, но раздался телефонный звонок Ольги Андреевны из детского приюта в Москве.

– Простите за беспокойство, но вынуждена сообщить: с тех пор как вы уехали, у нас появились проблемы с Женей. Плохо ведет себя, отказывается есть, не хочет общаться с детьми и персоналом. Дважды мы ловили его, когда он уходил ночью из приюта. Это так опасно для мальчика его возраста. Очевидно, это связано с вашим отсутствием. Когда вы собираетесь вернуться?

– Жаль, что не могу сказать точно. Я не знаю. – Аркадий машинально полез за сигаретой, которая помогала ему думать.

– Скажите хотя бы примерно. Боюсь, что будет еще хуже.

– Мой друг Виктор навещал Женю?

– По всей видимости, они пошли на пивной фестиваль. Ваш друг Виктор заснул, а милиция вернула Женю в приют. Когда же вы вернетесь?

– Я не в отпуске, а на работе.

– Можете приехать на следующие выходные?

– Нет.

– А через неделю?

– Нет. Я не за ближайшим углом, и к тому же я ему не отец и не дядя. За Женю я не отвечаю.

– Поговорите с ним. Минутку.

На другом конце провода воцарилась тишина.

– Женя, ты меня слушаешь? – спросил Аркадий.

– Говорите, он у телефона, – послышался голос Ольги Андреевны.

– О чем говорить?

– О своей работе. О месте, где находитесь, какое оно. Обо всем, что придет в голову.

Аркадию пришел в голову только образ Жени, мрачно сжимающего шахматы и книжку сказок.

– Женя, это следователь Ренко. Аркадий. Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь. – Звучит как официоз, подумал Аркадий. – Кажется, ты доставляешь хлопоты хорошим людям из приюта. Пожалуйста, не делай так. В шахматы играешь?

Молчание.

– Человек, который играл с тобой в машине в шахматы, сказал, что ты профи.

Может быть, на том конце провода мальчик его и слушает, подумал Аркадий. А может быть, трубка уже давно брошена.

– Я на Украине, далеко от Москвы, но когда вернусь, не смогу найти тебя, если ты убежишь из приюта. – «О чем же еще говорить? Неужели о человеке с перерезанным горлом?» Аркадий продолжил: – Здесь, как у нас в России, но место более дикое, все заросло. Людей немного, зато есть настоящие лоси и дикие кабаны. Волков не видел, но, может быть, услышу их вой. Говорят, что этот звук не забудешь потом никогда. Ты читал о волчьей стае, которая гонится за санями по снегу, верно? Я с родителями обычно ездил на дачу. А вот в шахматы, как ты, не играл. – Аркадий ни с того ни с сего вспомнил про разряженный пистолет. – Мы приезжали на дачу уже в темноте. Людей в других дачах предупреждали заранее. Молодые офицеры уходили вперед, а когда мы приближались к дому, они встречали отца, завывая по-волчьи. Отец был среди них вожаком. Он пытался научить выть и меня, а я так и не научился.

7

Третья экологическая станция Чернобыля размещалась в заброшенном питомнике. Туманный свет проникал сквозь чиненую-перечиненую пластиковую крышу. На столах рядами стояли комнатные растения, которые страдали от музыки радиоприемника, висевшего на стойке. Украинский хип-хоп. Склонившись над микроскопом, Ванко возился с чем-то непонятным.

– Действительно, совок – самый важный инструмент для эколога. Ванко очень хорошо им владеет, – объяснил Алекс Аркадию.

– И что выкапываете?

– Обычных злодеев: цезий, плутоний, стронций. Мы берем образцы почвы и грунтовых вод, проверяем, какой гриб впитал больше всего радионуклидов, проверяем ДНК у млекопитающих. Изучаем степень мутации у Clethrionomys glareolus[1] и берем пробы на цезий и стронций у различных млекопитающих. Мы стараемся убивать как можно реже, но должны быть «беспощадны ради общего блага», как говаривал мой отец. – Алекс вывел Аркадия наружу. – А вот наш «Эдемский сад».

«Эдем» являл собой земельный участок в двадцать пять квадратных метров, занятый ароматными дынями, сочными красными помидорами и подсолнухами, повернувшимися к утреннему солнцу. Свекла росла на одной грядке, капуста на другой – настоящий борщ живьем. По углам участка стояли оранжевые корзины, подпертые палками.

– Надо будет снять сверху старый слой почвы. Новая почва песчаная, но, по-моему, растет все неплохо, – похвалился Алекс.

– Старая почва? – Аркадий указал на стоявшее метрах в пятидесяти мусорное ведро с темной землей. Оно было наполовину прикрыто брезентом и окружено предостерегающими знаками.

– Это у нас самая загрязненная грязь. Пятнышко цезия слишком мало, чтобы разглядеть его под микроскопом, и поэтому мы вскапываем все. А вот и еще один гость.

Одна из оранжевых корзин упала. Как только Алекс поднял западню, из нее выкатился шар с чуть побелевшими иголками, затем показались острый нос и глаза-бусинки.

– Настоящие сони, Ренко, это ежи. Даже пойманные в ловушку, они не любят, когда их будят так грубо.

Ежик встал на лапки, подергал носом и вдруг занялся выкапыванием червя. Перетягивание каната закончилось компромиссом – половину червя ежик съел, а оставшаяся часть спаслась бегством. Недовольный ежик метнулся в одну сторону, затем в другую.

– У него в голове только одно – новое лежбище из мягких листьев, холодных и гнилых. Позвольте вам кое-что показать. – Алекс взял рукой в перчатке ежика и поставил перед Аркадием.

– Я на его пути.

– В этом-то вся и штука.

Ежик двигался вперед до тех пор, пока не уткнулся в ботинки Аркадия. Он несколько раз боднул его, и Аркадий пропустил ощетинившегося героя.

– Он не струсил.

– Не боится. После аварии ежи больше не боятся людей. – Алекс снял перчатки, чтобы закурить сигарету. – Просто не передать, какое это удовольствие – работать с животными, которые не боятся. Сущий рай.

Да уж, подумал Аркадий. Земельный участок отделяли от реактора всего четыре километра рыжего леса. Даже на этом расстоянии саркофаг четвертого реактора и полосатая красно-белая труба угрожающе возвышались над деревьями. Аркадий предположил, что огород на самом деле всего лишь опытный участок.

– Нет, – возразил Алекс, – Ванко продает выращенные плоды. Люди будут ими питаться, и запретить это почти невозможно. У меня был большой пес, ротвейлер, для охраны участка. Как-то ночью я работал, а он вдруг залаял. И все никак не останавливался. А потом вдруг замолк. Минут через десять я вышел с фонарем и увидал стаю волков, поедающих моего пса.

– И что случилось потом?

– Ничего. Я прогнал их парой выстрелов.

«Москвич» с плохим глушителем проехал по дороге к Припяти. Не останавливаясь, Ева Казка оглянулась на Аркадия с Алексом.

– Новая мать Тереза, – сказал Алекс. – Святая бесполезных добрых дел. Ездит по деревням – ухаживает за увечными и хромыми, которых вообще не должно здесь быть. – Черный дым выползал из выхлопной трубы «Москвича» как плохое настроение.

– Вы ей нравитесь, – сказал Алекс.

– В самом деле? Я так не думаю.

– Очень нравитесь. Вы романтик. Когда-то и я был таким же. Может, сигарету? – Алекс раскрыл пачку.

– Спасибо.

– Я бросил курить перед тем, как приехал в зону. Здесь все как на ладони.

– Но радиоактивность слабеет.

– Отчасти. Сейчас самую большую тревогу вызывает цезий. Он действует на кости. Поступает с кровью в костный мозг и останавливает выработку тромбоцитов. И тогда ваш кишечник становится чувствительным к радиации, а цезий печет его, как на огне. Это при условии, что все идет хорошо и реактор не рванет снова.

– А это возможно?

– Возможно. Никто толком не знает, что творится внутри саркофага, а мы лишь предполагаем, что свыше сотни тонн уранового топлива по-прежнему сохраняют там высокую температуру.

– Но ведь саркофаг – защита от нового взрыва?

– Нет. Это просто ржавое ведро, решето. Каждый раз при дожде он протекает, радиоактивная вода уходит в грунтовые воды, те – в Припять, которая впадает в Днепр, а воду из него пьют в Киеве. Может быть, потом люди и заметят что-то. – Алекс вытащил из карманов две маленькие бутылочки водки, вроде тех, что продают в самолетах. – Знаю, вы пьете.

– Что-то уж слишком рано.

– Да ладно вам, это зона. – Алекс свинтил и выбросил пробки. – Ваше здоровье!

Аркадий помедлил, но из вежливости все же взял бутылочку и выпил ее содержимое залпом. Водка пошла хорошо.

– Считаю, что с сигаретой и глотком водки день в зоне прожит не зря.

Хотя Алекс и сказал: «Общее правило для передвижения вокруг зоны – это оставаться на асфальте», – но сам он его не придерживался. Его излюбленный маршрут – через насыпи и впадины засыпанной деревни. Своей «тойотой» Алекс правил, как лодкой.

– Выключите свой дозиметр.

– Что? – Аркадий был ошарашен.

– Если вам нужна экскурсия, то вы получите ее, но на моих условиях. Выключите дозиметр. Я не собираюсь слушать его трескотню весь день. – Алекс ухмыльнулся. – Валяйте, ведь у вас есть вопросы. Где же они?

– Вы были физиком, – начал Аркадий.

– Когда я в первый раз приехал в Чернобыль, то был еще физиком. Потом переключился на радиационную экологию. Разведен. Родители умерли. Партийность: анархист. Любимый спорт: водное поло, тоже разновидность анархии. Домашних животных не держу. За исключением беспорядочного поведения, никаких приводов. Я был поражен, что моя особа привлекла внимание старшего следователя из Москвы, и еще, должен признаться, мой ассистент Ванко чуть не наложил в штаны, узнав о том, что ищете браконьера. Думает, вы его подозреваете.

– У меня очень мало информации.

– Именно это я и сказал Ванко. О, забыл добавить, любимый писатель: Шекспир.

– Почему Шекспир? – Аркадий держался за поручень, так как грузовик ехал по кирпичам.

– Мой любимый персонаж из Шекспира – Йорик.

– Череп шута в «Гамлете»?

– Точно. Ни строчки, а роль замечательная. «Бедняга Йорик! Я знал его… Это был человек бесконечного остроумия…»[2] Разве это не самое лучшее, что можно сказать о любом? Я не против, чтобы меня откапывали каждую сотню лет и кто-то говорил: «Бедняга Александр Герасимов! Я знал его».

– Так вы человек бесконечного остроумия?

– Стараюсь как могу. – Алекс нажал на акселератор, словно они ехали по минному полю. – Но мы с Ванко не так уж много и знаем о браконьерах. Мы всего лишь экологи. Проверяем свои капканы, окольцовываем то или иное животное, берем пробы крови, делаем анализы ДНК. Мы редко убиваем животное, по крайней мере млекопитающее, и в здешних лесах нет барбекю. Даже и не помню, когда последний раз сталкивался с браконьером или сборщиком утиля.

– Вы ставите капканы в зоне, а браконьеры там тоже охотятся. Может быть, и сталкивались.

– Поверьте, не помню.

– Я разговаривал с браконьером, его поймали с арбалетом. Нарушитель сказал, что тот, другой, которого он принял за охотника, приставил ружье к его голове и сделал предупреждение. Браконьер описал того мужчину – примерно два метра ростом, стройный, зеленые глаза, короткие темные волосы. – По описанию человек весьма сильно походил на Алекса Герасимова. Аркадий откинулся назад, чтобы лучше рассмотреть ружье, подпрыгивающее на заднем сиденье. – Браконьер сказал, что ружье было фирмы «Протекта», калибр 12 миллиметров, револьверного типа.

– Хорошее универсальное ружье. Эти типы используют арбалеты, потому что с ними можно охотиться бесшумно, но вряд ли являются хорошими стрелками, хотя и воображают себя таковыми. Обычно браконьеры промахиваются, раненый зверь убегает, а потом несколько дней истекает кровью и в мучениях подыхает. Однако ствол ружья к голове – это слишком. А этого браконьера будут судить?

– Он должен сам признать, что нарушает закон, а до тех пор разве его отдашь под суд?

– Настоящая дилемма. Знаете, Ренко, я начинаю понимать, почему Ванко боится вас.

– Ерунда. Мне нравится быть в дороге. Иногда движение пробуждает память. Вынимая зверя из капкана, вы могли вспомнить, что столкнулись с кем-то именно здесь.

– Неужели?

– Или, может быть, кто-то подошел к вам и сказал, что случайно сбил машиной лося, и спросил, можно ли его есть без опасности заразиться – лось уже мертвый, а мясо пропадает.

– Вы так думаете? Да при столкновении с лосем от машины мало что останется.

– Это просто предположение.

– А я бы не советовал соваться в этот лес.

Стена ржавеющих сосен тянулась, насколько хватало взгляда, по обе стороны дороги. Ветви засохли, на них не было ни шишек, ни белок, и, если не принимать во внимание их легкое покачивание от вспорхнувшей птицы, деревья стояли неподвижные, как декорация. Бедняга Йорик. Я знал его. Аркадий представил череп на каждом дереве. Что-то призрачное сделало пируэт на фоне деревьев. Поколыхалось, как носовой платок, и умчалось.

– Белая ласточка, – сказал Алекс. – За пределами Чернобыля таких немного.

– Браконьеры сюда забредают?

– Нет, они знают места получше.

– А вы?

– И мы знаем, устоять трудно – мы тоже понемногу браконьерим. Видели бы вы этот лес зимой – земля покрыта снегом, как живот безобразными шрамами, и деревья яркие, как кровь. Люди называют этот лес рыжим или волшебным. Звучит как сказка, не так ли? И не волнуйтесь – ведь власти постоянно твердят: «Соответствующие меры будут приняты, ситуация находится под контролем…»

Они проехали вдоль рыжего леса к месту, засаженному молодыми сосенками. Алекс выскочил из грузовика и сорвал веточку.

– Посмотрите, какой чахлый и уродливый кончик. Из этого никогда не вырастет дерево, только куст. Но это шаг в правильном направлении. Администрация рада видеть наши новые сосны. – Алекс распростер руки и объявил: – Через два с половиной века здесь все будет чистым. Кроме плутония – он исчезнет спустя двадцать пять тысяч лет.

– Есть на что надеяться.

– Я тоже так считаю.

И все-таки Аркадий обнаружил, что ему стало легче дышать, когда рыжие сосны уступили дорогу смешанному лесу из ясеней и берез. У подножия дерева Алекс развел в стороны высокую траву, чтобы открыть проход, ведущий к клетке, в которой, как показалось Аркадию, скорчилась полевая мышь.

– Clethrionomys glareolus, – сказал Алекс. – Полевки. Или, может быть, суперполевки. Скорость мутации среди наших маленьких друзей ускорилась здесь примерно из-за тридцати факторов. Может быть, в следующем году подсчитают. Одна из причин столь быстрой скорости мутации у полевок состоит в том, что полевки размножаются очень быстро, а радиация действует на растущий организм гораздо сильнее, чем на взрослый. На кокон радиация действует, а на бабочку нет. И вот вопрос: как действует радиация вот на этого приятеля? – Алекс открыл верх клетки и поднял полевку за хвост. – Ответ: ему безразличны радионуклиды. Он боится совы, лисы, ястреба. Он мечтает о еде и теплой норке. Зверек думает, что радиация – это самый крошечный фактор, влияющий на его выживание, и он прав.

– А для вас какой самый важный фактор выживания? – спросил Аркадий.

– Позвольте вам кое-что рассказать. Мой отец был физиком. Он работал на одном из тех секретных заводов на Урале, где хранилось ядерное топливо. Израсходованное топливо все еще обладает высокой радиоактивностью. Внимания безопасности уделялось там мало, и топливо взорвалось – взрыв был не ядерный, но химически очень грязный и радиоактивный. Все делалось тайно, даже зачистка, которая оказалась быстрой и небрежной. Тысячи солдат, пожарных и специалистов пробирались через развалины, включая физиков под предводительством моего отца. После здешней аварии я позвонил ему и сказал: «Папа, хочу, чтобы ты сказал мне правду. Твои коллеги по уральской аварии, как они?» Отец немного подумал и ответил: «Они все умерли, сынок, все до единого. Из-за водки».

– И поэтому вы пьете, курите и разъезжаете вокруг радиоактивного леса?

Алекс бросил полевку обратно в клетку, которую заменил на пустую.

– Допускаю, что по статистике все перечисленное вредит здоровью. В индивидуальном же плане статистика вообще ничего не значит. Думаю, что меня, вероятно, схватит в когти какой-нибудь «ястреб». И еще думаю, вы, Ренко, очень похожи на меня. По-моему, вы ждете своего «ястреба».

– Может быть, «ежа».

– Нет, уж поверьте, определенно «ястреба». А теперь немного прогуляемся.

* * *

Алекс нес ружье, а Аркадий клетку. Шаг за шагом лес вокруг них менялся – от чахлых деревьев к более высоким и более крепким букам и дубам, в их кронах весело щебетали птицы.

– Вы когда-нибудь встречались с Пашей Ивановым или Львом Тимофеевым? – спросил Аркадий.

– Знаете, Ренко, некоторые люди оставляют проблемы позади, когда входят в лес. Они общаются с природой. Нет, я никогда не встречал ни того, ни другого.

– Вы были физиком. Поступили, как и они, в Институт высоких температур.

– Они были старше, учились до меня. Почему все сходится на физиках?

– Это дело поинтереснее, чем банальный домашний скандал. Хлорид цезия – это не столовый нож.

– Вы можете разжиться хлоридом цезия во множестве лабораторий. Учитывая экономическое состояние страны, вы, вероятно, уговорите ученого откачать немного хлорида на свои нужды. Люди крадут даже боеголовки, не так ли?

– Для перевозки хлорида цезия потребовался бы профессионал, верно?

– Любой приличный специалист. На атомной электростанции все еще трудятся сотни специалистов для поддержания ее в рабочем состоянии. Слишком многих вам придется опрашивать.

– Если человек, использовавший цезий в Москве, тот же самый, который убил здесь Тимофеева, разве это не сузило бы поле розыска?

– Сузило бы до сотен специалистов.

– Не совсем так. Специалисты живут в часе езды отсюда. Они ездят на электростанцию поездом, отрабатывают свою смену и возвращаются домой. Они не бродят вокруг зоны. Нет, человек, который перерезал Тимофееву горло, является сотрудником охраны, самоселом или браконьером.

– Или ученым, живущим в зоне? – спросил Алекс.

– Возможно. – Но маловероятно, подумал Аркадий. В Чернобыле не вели никакой особой научной работы. Все сводилось к очистке территории и мониторингу.

– Цезий – это слишком сложный способ убить кого-то или свести с ума.

– Согласен, – сказал Аркадий. – Дело в том, что, несмотря на угрозу жизни, ни Иванов, ни Тимофеев не обратились в милицию или собственную службу безопасности, а это заставляет предположить, что они получили некое послание.

– Тимофееву перерезали горло. Ну и где же таинственное послание?

– Может быть, оно лежало там, где нашли Тимофеева, – у входа на деревенское кладбище. Либо Тимофеев приехал из далекой Москвы лишь для посещения кладбища, либо кто-то приложил немало усилий, чтобы Тимофеев там оказался. Кто заметил перерезанное горло?

– Думаю, кто-то из побывавших в рефрижераторе. Могу сказать вам, что люди очень огорчились, узнав, что в нем находится труп. Им пришлось потом все очищать.

– Тогда зачем идти в рефрижератор, если не для опознания тела?

– Ренко, я и подумать не мог, сколько следственной работы основывалось на беспочвенных предположениях.

– Вот именно.

Теперь их окружали высокие деревья. Тени стали глубже. Корни на земле переплелись в замысловатые узлы. Аркадий пробирался сквозь гигантские листья папоротника, и ему казалось, что вокруг снуют такие же пауки, саламандры и змеи. В конце концов, Алекс остановил Аркадия на краю ярко освещенной солнцем поляны с распустившимися маргаритками, тут и там алели маки. Алекс жестом велел пригнуться и затаиться, а потом показал в дальний конец поляны, где стояли, обернувшись назад, два лося с темными, подернутыми влагой, глазами. Аркадий никогда не находился так близко к лосям на воле. Самка и самец с широко поставленными рогами, настоящий охотничий трофей. Тревога в их глазах отличалась от спокойных, равнодушных взглядов их собратьев в зоопарке.

– Тучные, потому что пасутся в садах, – прошептал Алекс.

– Неужели мы все еще находимся в зоне? – недоверчиво спросил Аркадий.

– Да. То, что видишь с дороги, – это жуткое зрелище – Припять, мертвые деревни, рыжий лес, но значительная часть зоны выглядит вот так. А теперь замрите.

Лоси продолжали спокойно стоять, когда Аркадий поднялся во весь рост. Они вздрогнули, но не тронулись с места.

– Как и тот еж, они потеряли инстинкт самосохранения, – сказал Алекс.

– Они заражены?

– Конечно, как и все здесь. Как и все на земле. Эта местность столь же радиоактивна, как и пляж в Рио. Там много солнца. Вот почему я хотел, чтобы вы выключили свой дозиметр, теперь вы слышите не только его щелканье. Присмотритесь и прислушайтесь. Что вы слышите?

Примерно минуту Аркадий слышал только гул лесной жизни да шлепок своей руки, прихлопнувший какую-то мошку на шее. Сосредоточившись на лосях, Аркадий начал различать их неторопливое жевание, полет стрекоз среди хаотичного мелькания под солнцем насекомых и как фон – недовольно ворчащую с дерева белку.

– В зоне есть лоси, зубры, орлы, лебеди. Чернобыльская запретная зона – лучший заповедник в Европе, потому что города и деревни покинуты, поля заброшены, дороги безлюдны. Потому что деятельность человека для природы хуже, чем крупнейшая атомная авария в истории. Следующему «зеленому», который начнет твердить мне о том, как он хочет спасти животных, я скажу, что если он говорит искренне, то нет средства лучше ядерной аварии. А следующему браконьеру, которого здесь найду, я сломаю не только самодельный арбалет. Если вы обнаружите браконьеров, вам не трудно будет им это передать? Стойте на месте! Посмотрите через левое плечо между двух березок.

Аркадий как можно медленнее повернул голову и увидел за деревьями ряд желтых глаз. Перехватило дыхание. Насекомые словно зависли в воздухе. Обильный пот заструился по груди и спине Аркадия. В следующий миг лоси сорвались с места, в два прыжка преодолели поле и скрылись в лесу. Аркадий оглянулся на березы. Волки ушли так тихо, что Аркадий засомневался, не пригрезились ли они ему.

Алекс снял ружье и подбежал к березам. С нижней ветки он снял клочок серой шерсти и аккуратно положил его в пластиковый пакетик. Сунув пакетик в карман, он любовно похлопал по нему, затем сорвал с березы полоску коры, зажал ее между ладонями, издал длинный, пронзительный свист и воскликнул:

– Да! Жизнь прекрасна и удивительна!

Ева Казка поставила ломберный стол и складные стулья посреди единственной мощеной дороги в деревне. Белый халат свидетельствовал о том, что она врач, в противном случае она бы больше смахивала на усталого механика. Черные волосы слегка приглажены, но отнюдь не зачесаны назад.

По обе стороны этого выездного кабинета раскинулась деревня. Наличники болтались под разбитыми стеклами окон, некогда синие и зеленые стены домов блекли под расползающейся черной плесенью. Во дворах было полно велосипедов, козел и кадок, сваленных в высокой траве, а вокруг в бесконечно медленном падении кренились к земле частоколы. Тем не менее чуть подальше от главной улицы тут и там стояли свежевыкрашенные дома с целыми окнами и причудливыми наличниками, с печным дымком над трубами и козами, щиплющими траву поодаль.

Сидящие на скамейках пожилые женщины в разноцветных платках, ватниках и резиновых сапогах ждали своей очереди, а Ева тем временем осматривала горло маленькой полной женщины со стальными коронками.

– Всем известно, что Алекс Герасимов сумасшедший, – сказала Ева, обращаясь к Аркадию. – Он повернут на своей драгоценной природе. Он все доводит до абсурда. Будет ездить по колдобинам, пока дело не кончится аварией. Закройте рот.

Пожилая женщина послушно стиснула челюсти. Рост женщины, от туго завязанного платка до сапог, вряд ли составлял более полутора метров. Глаза у нее были блестящие и яркие, истинно украинской голубизны.

– Мария Федоровна, ваши давление и сердце – как у женщины лет на двадцать моложе. Однако меня беспокоит полип у вас в горле. Нужно его удалить.

– Надо посоветоваться с Романом.

– Да, где же Роман Романович? Я собиралась осмотреть и вашего мужа.

Мария посмотрела в конец переулка. Из распахнутых ворот показался сутулый мужчина в кепке и свитере. Он вел на веревке корову с черными и белыми пятнами. Оба выглядели замученными.

– Он с коровой, – сказала Мария.

Корова плелась сзади. Дойная корова – довольно ценное имущество, чтобы показывать ее пришлым, подумал Аркадий. Всеобщее внимание было приковано к кормилице. Ступающие по влажной земле копыта издавали чавкающий звук.

Пальцы Евы теребили шарфик, завязанный под воротником медицинского халата. Она не была хорошенькой в привычном смысле слова – контраст белой кожи и черных волос был слишком резким, да и жесткий взгляд не придавал ей шарма.

– Разве нельзя проводить осмотр в каком-нибудь доме? А как же врачебная тайна? – спросил Аркадий.

– Тайна? Для них это развлечение – вместо телевизора. Все они могут обсуждать проблемы своего здоровья, как специалисты. Этим людям по семьдесят – восемьдесят лет. Я не собираюсь оперировать их, если только, например, кто-то не сломает ногу. На людей такого возраста у государства нет денег, инструментов и крови для переливания. Я даже не приглашаю их на прием – Мария никогда не пойдет в город из-за страха, что ей не дадут сюда вернуться.

– Во всяком случае, здесь ей находиться не положено. Это зона, – сказал Аркадий.

Ева повернулась к бабам на скамейке:

– Только приехавший из Москвы может сказать такую глупость. – Судя по выражению лиц, женщины согласились. – Государство закрывает глаза на возвращение сюда стариков. Оно оставило попытки остановить их. Сюда перестали посылать врачей для осмотра. Требуют, чтобы они шли в поликлинику.

– В нашем возрасте идешь в поликлинику и уже не выходишь оттуда, – сказала Мария.

– Разве вы не видели телевизионные шоу с красотками в купальниках, оставленными на необитаемом тропическом острове с целью посмотреть, выживут ли они там? – Ева кивнула в сторону Марии и ее подруг: – Вот они выжили. – Доктор представила женщин: – У Ольги сморщенное лицо и мутные очки. На костылях – это Нина. У Клары резкие черты лица женщины-викинга, косички и всякое такое. Мария у них за главную.

– Что вы расследуете? – обратилась к Аркадию Мария.

– В середине мая возле вашего деревенского кладбища обнаружили труп мужчины. Я надеялся, что одна из вас, может быть, видела или слышала кого-то, заметила что-нибудь странное, может быть, машину, – ответил Аркадий.

– Май был дождливым, – сказала Мария.

– А это было ночью? – вступила в разговор Ольга. – Если ночью, да еще и шел дождь, никто и носу наружу не высовывал.

– У кого-нибудь из вас есть собаки?

– Ни одной, – твердо сказала Клара.

– Волки едят собак, – пояснила Нина.

– Я это слышал. Знаете ли вы Катамаев? Их сын работал в здешней милиции.

Женщины покачали головами.

– А фамилия Тимофеев вам знакома? – спросил Аркадий.

– Я вам не доверяю, – сказала Ева. – Действуете, как настоящий сыщик, словно вы в Москве. Это «черная» деревня, и люди здесь – как призраки. Кто-то из москвичей здесь умер, отмучился. Мы ничего не должны Москве, она ничего для нас не сделала.

– А имя и фамилия Паша Иванов вам известны? – спросил Аркадий женщин.

– Вы хуже Алекса, – сказала Ева. – Для него животные превыше людей, но вы еще хуже. Просто бюрократ со списком вопросов. Посмотрите, как и чем они живут! Детям и внукам разрешено посещать их только раз в год. Русские обещали деньги, лекарства, врачей. И что же они имеют? Алекса Герасимова и вас. Он по крайней мере ведет исследования. Почему Москва прислала именно вас?

– Чтобы избавиться от меня.

– Я понимаю почему. И что же вы здесь нашли?

– Не много.

– Да что вы? Смертность здесь вдвое превышает естественную. Сколько людей умерло в результате аварии? Одни говорят, что восемьдесят человек, другие заявляют о восьмидесяти тысячах, третьи называют цифру в полмиллиона. Знаете ли вы, что уровень раковых заболеваний в районе Чернобыля в шестьдесят раз выше, чем где бы то ни было? Конечно, вам это ни к чему. Это так утомительно и угнетающе.

Ева злилась, нападала на Аркадия. Это похоже на мучения сокольничьего, держащего на перчатке не до конца прирученную хищную птицу.

– Я бы хотел задать вам несколько вопросов, но лучше где-нибудь в другом месте.

– Нет, только здесь – пусть женщины немного развлекутся. Итак, перед нами выступает русский зануда. – Ева открыла пачку сигарет и поделилась ими со своими пациентками. – Мы вас слушаем.

– Есть ли у вас наркотические средства? – начал Аркадий.

– Да, есть. Правда, немного, но есть.

– Следует ли держать их в морозилке?

– Да.

– И некоторые заморожены?

– Один или два вида.

– Где?

Ева Казка сделала глубокую затяжку.

– В морозилке, очевидно.

– У вас своя морозилка или вы пользуетесь рефрижератором столовой?

– Должна признать, что у вас мысли только в одном направлении и это, должно быть, неотъемлемая черта вашей профессии.

– Так вы храните лекарства в рефрижераторе?

– Да.

– Вы видели там труп?

– Я вижу много трупов. У нас больше смертей, чем рождений. Почему вы об этом не спрашиваете?

– Видели тело Льва Тимофеева?

– И что, если видела? Я, конечно же, не знала, кто он такой.

– И оставили запись, что Тимофеев умер не от сердечного приступа.

Мария и другие женщины на скамье смотрели то на Еву, то на Аркадия, словно наблюдали теннисный матч. Ольга сняла очки и протерла их.

– Пожалуйста, подробности.

– Труп был в костюме, завернут в полиэтиленовую пленку. Я никогда не видела его раньше. Вот и все.

– Вам говорили, что у него случился сердечный приступ?

– Не помню.

Аркадий помолчал. Иногда лучше сделать паузу, особенно с такой нетерпеливой публикой, как Мария и ее подруги.

– По-моему, я слышала от работников кухни, что у него был сердечный приступ, – сказала Ева.

– Кто подписал свидетельство о смерти?

– Никто. Ни один человек не знал, кто он, как умер и сколько времени пролежал мертвым.

– Но вы же неплохо в этом разбираетесь. Я слышал, что вы побывали в Чечне. Не каждый украинский врач побывал на переднем крае с российской армией.

Глаза Евы загорелись.

– У вас неверные сведения. Я была с группой врачей, документирующих зверства российских военных против чеченского населения.

– Вроде перерезанных глоток?

– Именно. У трупа в рефрижераторе горло было перерезано взмахом длинного острого ножа, удар нанесен сзади. По направлению разреза можно предположить, что голову запрокинули назад. Человек стоял на коленях или сидел, или убийца был роста выше среднего – не менее двух метров. Поскольку перерезали трахею, человек не издал ни звука, и, разумеется, поэтому никто ничего не услышал.

– В протоколе говорится, что его «потрепали волки». Имеется в виду лицо?

– Такое случается. Это зона. Как бы то ни было, я не хочу быть втянутой в ваше расследование.

– Труп лежал на спине?

– Не знаю.

– А разве тот, кому сзади перерезают горло, как правило, не падает вперед?

– Я видела труп в рефрижераторе, вот и все. Вы просто маньяк. В этой глобальной трагедии сотни тысяч человек умерли и продолжают медленно и мучительно умирать, а вы занимаетесь одним-единственным мертвым русским.

Старик направил корову в сторону ломберного стола. Несмотря на жару, на Романе Романовиче было надето два свитера. Его розовое, упитанное лицо с белой щетиной и беспокойная улыбка, предназначенная Марии, характеризовали его как человека, который давным-давно усвоил, что хорошую жену лучше слушаться.

– Знаете, как Россия поступила с радиоактивным молоком после аварии? – спросила Ева Аркадия. – Смешали радиоактивное молоко с чистым. Потом повысили допустимый уровень радиоактивности молока до нормы ядерных отходов и таким образом сэкономили государству около двух миллиардов рублей. Ловко?

– Молока? – Старик потянул Аркадия за рукав.

– Он хочет узнать, не хотите ли вы купить молока, – теребя шарфик, пояснила Ева. – Не хотите ли молока вот от этой коровы?

– От этой коровы?

– Да. Парное молоко.

– Только после вас.

Ева улыбнулась и сказала Роману:

– Следователь Ренко благодарит вас, но отказывается. У него аллергия на молоко.

– Спасибо, – пробормотал Аркадий.

– Не за что, – пожала плечами Ева.

– Ему надо поужинать, – сказала Мария. – Мы прилично накормим, не то что в столовой. На вид он человек хороший.

– Нет, боюсь, что следователь торопится обратно в Москву. Может быть, вместо него пришлют деньги или лекарства, хоть что-то полезное. Может быть, сделают вам сюрприз.

8

Пассажиры шестичасового вечернего поезда, идущего от Чернобыльской атомной электростанции, в обязательном порядке проходили радиационный контроль. Поставив руки и ноги на металлические пластины, каждый из них ожидал зеленого сигнала лампочки, разрешающего пройти на платформу. Экспресс проходил через белорусскую территорию без остановки даже на пограничных пунктах. Приятная поездка мимо сосновых лесов летним вечером.

Мужчины и женщины ехали в разных концах вагона. Мужчины играли в карты, пили чай из термосов или дремали, а женщины разговаривали или вязали – все нарядные, ни одной седой (слава Богу, есть хна).

Постепенно атмосфера в вагоне сделалась унылой. Усталые, остекленевшие глаза уставились в окна. В мыслях люди были уже дома, думали о предстоящем ужине, детях, личной жизни.

Аркадий тоже клевал носом. Мысли путались.

Он уважал Еву Казку за то, что она оказывала медицинскую помощь, пусть даже минимальную, людям в деревнях, в которые другие боялись совать нос. Но она же и заставила Аркадия стоять перед старухами, как преступника перед судом. Ева умела заставить человека реже дышать или спровоцировать на крик. С такой личностью, как Ева, необходимо было держать себя в руках, и бабки чуть ли не кудахтали, наслаждаясь зрелищем. Ева назвала их выжившими. Кем Же он был в их глазах – бесстрашным следователем, который отправился в поисках истины на край света, или всего лишь растерявшимся путником у обочины? Скорее всего человеком, оказавшимся в тупике. За окном мелькнул семафор, и Аркадий представил падающего из окна Пашу Иванова. Такова жизнь – одни разбиваются о землю, а другие должны прибирать за ними.

И много ли дала ему поездка с Алексом? Конечно, нет. С другой стороны, Аркадий воочию увидел за белыми стволами берез не менее трех волков с блестящими, как медные тазы, глазами, – они решали, кого выбрать – лосей, Аркадия или Алекса, и разницы для них особой не было. Он вспомнил, как от ужаса встали дыбом волосы. Слово «хищник» значит для человека намного больше, если он побывал в роли потенциальной добычи. Аркадий посмеялся над собой, представив, что удирает на мотоцикле, а за ним гонится стая волков.

Славутич построили для эвакуированных из Припяти. Это был город-преемник, с просторными площадями и белыми общественными зданиями, которые напоминали увеличенные детали детского конструктора – арки, кубики, колонны. Это был город с современными удобствами. Вокруг чаши футбольного поля располагались кафе. Дворец культуры предлагал заняться фэн-шуем и оригами. Более того, жилые дома отличал национальный стиль – причудливая литовская отделка или изящная узорчатая узбекская кладка.

Олександр Катамай жил на пятом этаже «узбекского» здания. Молодая женщина в спортивном костюме и с распущенными белокурыми волосами пригласила Аркадия войти и оставила его в гостиной одного. Здесь стоял стол таксидермиста с лампами и закрепленной на штативе лупой, под ней лежала шкура барсука, скатанная в рулон. Чуть подальше отмокала в ведре с обезжиривателем другая барсучья шкура. На полках было множество пластиковых мешочков с клеем и папье-маше, а также целый зверинец из чучел животных: рысь с оскаленными клыками, оглядывающаяся сова, крадущаяся лиса. В застекленном шкафчике с советским флагом обосновалась пара охотничьих ружей – малокалиберные, однозарядные, с автоматическим затвором, отполированные так любовно, словно скрипичная акколада. На стенах висело штук двадцать застекленных фотографий людей в касках, изучающих чертежи, устанавливающих сваи или управляющих рычагами подъемного крана, причем в центре каждого снимка был энергичный высокий Олександр Катамай. Рассматривая фотографию рабочих на фоне электростанции, Аркадий понял, что впервые видит еще целый и невредимый четвертый реактор – массивное белое сооружение соседствовало со своим близнецом, третьим реактором. Люди на снимке были так спокойны и уверенны, словно стояли на палубе мощного корабля.

– Следователь? Я иду, – послышался грудной голос.

В ожидании хозяина Аркадий заметил застекленную плакетку, демонстрирующую гражданские награды, в том числе медали «Ветеран труда», «Победитель социалистического соревнования» и «Заслуженный строитель СССР», вместе с рядами колодок военных наград. Аркадий внимательно рассматривал их, когда в комнату в инвалидном кресле вкатился Олександр Катамай. Хотя пенсионеру было под восемьдесят, у него все еще сохранялись грудь и плечи чернорабочего, широкое, заостренное лицо и грива седых волос. Он так стиснул руку Аркадия, что тот еле удержался, чтобы не охнуть.

– Из Москвы?

– Верно.

– Ренко – хорошая украинская фамилия. – Катамай наклонился поближе, словно всматриваясь в душу Аркадия, а затем резко повернулся и крикнул: – Оксана! – Он снова пристально поглядел на Аркадия и чучела. – Любовались моим хобби? Видели колодки? – Катамай подкатил кресло к плакетке с медалями и указал на одну из них с арабской вязью: «Воину-интернационалисту от благодарного афганского народа». – Благодарность… она оплачена жизнью моего сына. Оксана!

Женщина, открывшая дверь Аркадию, принесла поднос с водкой и солеными огурцами, поставила его на кофейный столик. Выглядела она довольно небрежно, но волосы были восхитительны. Она села на пол возле кресла Катамая, пока тот придвигал поближе пепельницу. Аркадий устроился на оттоманке. Ему казалось, что он присутствует на сцене как актер и зритель одновременно. А еще он почувствовал себя барсуком – и в ведре, и под лупой. Прекрасные волосы Оксаны при ближайшем рассмотрении оказались париком. Но и это еще было не все.

– Какое нравится больше? – показав на чучела, спросил Катамай Аркадия.

– О, они все как живые. – Аркадий тактично умолчал, что лучшим здесь было, конечно же, чучело оскалившейся рыси.

– Главное – тщательность.

– Тщательность?

– Надо удалить мясо, а затем зачистить изнутри кожу. Время, температура, клей – все это тоже важно.

– Я хотел спросить вас о внуке Кареле.

– Карел – хороший парень. Оксана, я прав?

Оксана промолчала.

Катамай наполовину заполнил стаканы водкой и протянул один из них Аркадию.

– За Карела, – произнес Катамай. – Где бы он ни был. – Старик запрокинул голову и не спеша влил водку внутрь, следя краешком глаза за Аркадием с Оксаной, чтобы они выпили тоже. Пусть он и в инвалидном кресле, но ситуацию контролирует. Аркадию хотелось понять, каково это – быть начальником строительства такого огромного предприятия и вдруг оказаться ограниченным столь малым полем деятельности. Катамай вновь наполнил стаканы. – Ренко, вы приехали на Украину. Западные украинцы посылают Россию к черту. Притворяются, что не понимают и не могут говорить по-русски. И считают себя поляками. А мы народ Восточной Украины. – Катамай поднял стакан. – За…

– Мне хотелось бы сначала задать вам несколько вопросов, – сказал Аркадий.

– За гребаных русских! – провозгласил Катамай и опустошил стакан.

Аркадий раскрыл свою папку и протянул ему фотографию молодого человека с дерзким взглядом и резковатыми чертами лица – приплюснутый нос, тонкий рот.

– Это мой брат, – сказала Оксана.

– Карел Олександрович Катамай, двадцать шесть лет, родился в Припяти, Украинская ССР. – Аркадий пропустил несколько пунктов и перешел к самым важным: – Два года службы в армии, снайперская подготовка. Стрелок?

– Может застрелить зверя и не испортить шкуру, – подтвердил Катамай.

– Дважды понижался в должности за избиение новобранцев.

– Дедовщина. Такова армейская традиция.

Да уж, подумал Аркадий, над некоторыми ребятами издевались так изощренно, что они вешались. Карел, должно быть, был тем еще мучителем.

– Дисциплинарное взыскание за воровство.

– Подозрение в воровстве. Если бы смогли что-то доказать, то посадили бы на губу. Характер немного буйный, но парень хороший. Его не взяли бы в здешнюю милицию с плохой характеристикой.

– В милиции Карел часто опаздывал на службу или отсутствовал на посту.

– Иногда он охотился для меня. Мы всегда улаживали дело с его начальником.

– С капитаном Марченко?

– Да.

– А на кого Карел охотился? На рысь или на лису? На волка?

– На волка было бы лучше всего. – Катамай потер руки при этой мысли. – Знаете, сколько денег принесло бы сделанное как следует чучело волка?

– Отец Карела погиб в Афганистане. Кто же научил парня охотиться?

– Я. Это произошло тогда, когда я еще был на ногах.

– А где мать Карела?

– Кто ее знает? Она поверила всей этой пропаганде об аварии. Я говорил с выдающимися учеными. Проблема Чернобыля не в радиации, а в страхе перед ней. Этому есть название: радиофобия. Мать Карела была радиофобкой. И поэтому она уехала. Местные люди просто счастливчики. Государство построило для них Припять, а потом Славутич, предоставило самую лучшую зарплату, самые лучшие жилищные условия, школы и медицину, но весь украинский народ болен радиофобией. Как бы то ни было, но мать Карела исчезла много лет назад. Я воспитал его сам.

– Одевали, кормили, проверяли уроки?

– Школа оказалась напрасной тратой времени. Ему было на роду написано стать охотником. Впустую просидел за партой.

– Когда же вы перестали ходить?

– Два года назад, после аварии. Когда я открывал пожарный кран, обвалился кусок крыши. Он полетел вниз как метеор и размозжил мне позвоночник. На стене того здания есть надпись – вы можете прочитать об этом.

– Карел когда-нибудь бывал в Москве?

– Он был в Киеве. Этого достаточно.

– А с тех пор как он обнаружил труп в зоне, вы его не видели?

– Нет.

– Может быть, слышали?

Аркадий перехватил взгляд Оксаны, устремленный в угол на шкуру, торчащую из ведра с обезжиривателем. Материал для работы у Катамая имелся. Интересно, откуда?

– Ничего, ни слова, – покачал головой Катамай.

– Кажется, вы не очень-то о нем беспокоитесь.

– Не похоже, чтобы он сделал что-то дурное. Ушел из милиции – и что с того? Карел – взрослый парень. Может сам о себе позаботиться.

– Слышали ли вы о двух физиках – Паше Иванове или Льве Тимофееве?

– Нет.

– Они никогда не бывали в Чернобыле?

– Откуда мне знать?

Аркадий спросил о родственниках или друзьях, которых Карел мог бы навестить, и Катамай поручил Оксане составить список фамилий. Взгляд Катамая скользнул по фотографиям на стене. Одну из них, вероятно, сделали в Международный женский день, потому что на ней не старого еще Катамая окружили женщины в касках. На другой фотографии он шел впереди специалистов в белых халатах, которые старались держаться к нему поближе.

– Вероятно, это огромная ответственность – быть начальником строительства, – сказал Аркадий.

Катамай промолчал, Оксана шелестела бумагами в соседней комнате. Потом старик вновь наполнил свой стакан.

– Знаете, это все политика – остановить другие реакторы. Совсем не обязательно. Другие три могли работать двадцать лет, и мы бы построили пятый, шестой, седьмой и восьмой. Чернобыль был и остается самым лучшим местом для атомной электростанции. Конечно, легче клянчить иностранную помощь, чем управлять атомной электростанцией. Вот поэтому мы и скатились от великой державы до третьесортной нации. Знаете, сколько людей на самом деле умерло из-за аварии, знаете настоящие цифры? Сорок один человек. Не миллионы, не сотни тысяч. Всего лишь сорок один! Обнаружилась поразительная вещь – человеческий организм может существовать при гораздо более высоких уровнях радиации, чем считалось прежде. Но теперь всех охватила радиофобия. Сорок один! Каждую неделю в киевских больницах люди умирают от рака легких, но ведь остальные не бегут из Киева. – Упомянув о раке легких, Катамай поискал сигарету. – Всегда находятся те, кто нагнетает панику, они же, как правило, всегда извлекают личную выгоду из хаоса. Раньше их можно было контролировать. Но теперь они уничтожили Советский Союз. Все вместе мы являлись уважаемой державой, а теперь кучка нищих. Хотите, кое-что покажу? Идемте со мной.

Катамай энергично развернул кресло и покатил в соседнюю комнату – в кабинет, где внучка составляла для Аркадия список фамилий и телефонов. Вся мебель стояла строго по стенам, посередине – чертежный стол. На нем красовался макет Чернобыльской электростанции. Были тут даже зеленые деревца и широкая голубая Припять, из пластика. Все шесть реакторов демонстрировали перспективу развития электростанции в будущем, которого уже не будет. Панорама дополнялась картонными охлаждающими башнями, турбинными залами, хранилищами топлива, куполами водяных цистерн и вереницей опор линий электропередачи. На подъездных путях стояли миниатюрные грузовички и соответствующего размера фигурки людей. Здесь не было места авариям. Здесь продолжал существовать Советский Союз.

Аркадий знал, что Оксана следит за ними. Она была в том же спортивном костюме, но сменила парик на вязаную шапочку и, как мышь, металась с одной стороны улицы на другую. У Аркадия был еще час до отхода поезда. Он зашел в открытое кафе «Коломбина» и заказал две чашечки кофе. На столике слегка бликовали отсветы от фонарей на площади. Городской совет, футбольный стадион, кино, супермаркет выглядели обезлюдевшими, бездействовали. Аркадий наблюдал, как возле супермаркета Оксана купила у уличного торговца яблоко, откусила его, переходя площадь, и сделала вид, что удивилась, увидев Аркадия.

– Ждете кого-то? – Она посмотрела на вторую чашку.

– Вообще-то вас.

Оксана осторожно огляделась. Щеки ее пылали. Теперь, когда Оксана стояла совсем близко, было очевидно, что под шапочкой бритая голова. Она натянула шапочку на самые уши.

– Вы, наверное, удивлены…

– Вовсе нет. Я понял, что вы хотите поговорить с глазу на глаз.

Оксана медленно отодвинула стул, не сводя глаз с Аркадия.

Он подождал, пока она устроится поудобнее, а потом пододвинул в ее сторону вторую чашечку. Помолчали. Загруженный пакетами покупатель вышел из супермаркета и, покачиваясь из стороны в сторону, скрылся под аркой, которую украшал символ мирного атома.

Оксана отхлебнула кофе.

– Холодный.

– Простите.

– Что вы, я люблю холодный кофе. Обычно пью его, обслужив деда.

– Он у вас сильная личность.

– Начальник.

– Ладит с Карелом?

– Да.

– А вы?

– Карел мой младший брат.

– Вы видели его или говорили с ним?

Оксана широко улыбнулась Аркадию.

– Вам действительно понравились дедушкины чучела?

– Я не большой любитель таксидермии.

– Словно живые – вроде нас в Славутиче.

– Работаете на электростанции?

– Да.

– И что же там хорошего?

– Зарплата хорошая, плюс пятьдесят процентов надбавки тем, кто живет здесь и работает в Чернобыле. Мы называем их «гробовыми». Дедушка получает дополнительную пенсию по инвалидности. Но не все так замечательно.

– Очистите Чернобыль и будете искать новую работу?

– С такими темпами это займет сто лет. Это не главное.

– Тогда что же?

– Нам срезают две трети зарплаты. После оплаты квартиры, коммунальных услуг и школы мы платим еще и за работу в Чернобыле. Но такая вот работа кое-что говорит об Украине. Однако и это еще не все.

– Что еще?

Оксана чуть сдвинула шапочку.

– Правда, тихо?

– Правда. – Аркадий осмотрелся – вот человек вышел из здания освещенного рынка, две школьницы с рюкзаками, не очень трезвый мужчина с окурком во рту – не более десятка человек вдоль сквера.

– Все уезжают. Построили город на пятьдесят тысяч человек, а сейчас в нем меньше двадцати тысяч. Город наполовину пуст. Его построили на зараженной земле. Цезий из Чернобыля дожидался нас и здесь. Из Припяти в Славутич – никуда мы не убежали. – Оксана горько улыбнулась и потянула шапочку вниз. – Ношу парик, потому что без парика еще хуже. Хотя, когда я в нем, ощущаю себя чучелом животного. Как вам?

– Быть бритым – последний писк моды.

Оксана окончательно стащила шапочку – идеально круглый, отливающий синевой череп. Обнаженная голова делала глаза Оксаны большими и загадочными.

– Можете потрогать. – Она провела рукой Аркадия по своей голове, которая на ощупь казалась чуть ли не полированной. – Ну и как?

– Гладкая.

– Гладкая. – Вместе с шапочкой она надела на лицо виноватую улыбку.

– Скучаете по Припяти?

– Да. – Оксана назвала свой старый адрес – улицу, дом и квартиру. – У нас был отличный вид из окна – прямо на реку. Осенью мы смотрели, как утки улетают на юг, а весной – как возвращаются на север.

– Оксана, вы видели брата?

– Что?

– Видели Карела?

Зазвонил мобильник Аркадия. Он не обратил на него внимания, но Оксана быстро проглотила остатки кофе и поднялась со стула.

– Мне надо идти. Нужно накормить деда.

– Пожалуйста, подождите. Это займет всего минуту. – На дисплее высветился местный номер. – Алло, – ответил Аркадий.

– Это ваш друг из гостиницы «Припять», – ответил какой-то мужчина.

Сборщик утиля с инструментами водопроводчика, готовивший себе еду на гриле из пружинного матраса, – за этим человеком Аркадий охотился по школе. Резкий голос, хриплый от многолетнего курения. Никакого фонового шума. Связь со стационарного телефона, не прерывается. Аркадий посмотрел на Оксану, которая уходила все дальше.

– Да, – сказал Аркадий в трубку.

– Вы хотели поговорить и намерены заплатить за это?

– Именно.

Уходя, Оксана шепнула:

– Вы очень-очень милый. Только… не слишком задерживайтесь у нас.

– Ну так как насчет разговора?

– Пару месяцев назад в деревне близ Чернобыля нашли труп. Тело московского бизнесмена. Я веду расследование.

– Можете заплатить долларами?

– Да.

– Тогда вы счастливчик, потому что я помогу вам.

– Что вы знаете?

– Больше, чем вы, бьюсь об заклад, а вы пробыли здесь целый месяц и ничего не узнали.

Пока говорили, Аркадий слышал свистящее «с» и почесывание небритого подбородка. Аркадий мысленно дал собеседнику имя – Водопроводчик.

– И что же такого я не узнал?

– Похоже, ваш бизнесмен был и впрямь богат, потому что речь идет о больших деньгах.

– Что конкретно вам известно?

Аркадий смотрел, как Оксана бежит мимо супермаркета и исчезает за углом.

– Только не по телефону, – отрезал Водопроводчик.

– Давайте встретимся, – сказал Аркадий. – Но вы хоть намекните, какой информацией владеете, чтобы я знал, сколько взять денег.

– Я знаю все.

– Звучит как «ничего». – У Аркадия о Водопроводчике сложилось неважное впечатление – болтун, да и только.

– Сто долларов.

– И за что?

– Я позвоню вам утром и скажу, где мы встретимся, – заторопился Водопроводчик.

– Звоните, – согласился Аркадий. Водопроводчик повесил трубку.

На обратном пути поезд вез небольшую бригаду ночной смены из одних мужчин, многие дремали, уткнув подбородок в грудь. Да и что толку смотреть в окно? Луну закрывали тучи, состав ехал по загрязненной местности эвакуированных хозяйств и деревень, только стук колес и напоминал о том, что жизнь идет вперед. Затем, как лицо в окне, мелькнул отсвет семафора, и Аркадий окончательно пришел в себя.

Смерть Паши была запутанной, потому что растянулась во времени. У Иванова имелся дозиметр. Паша знал, что умирает, и знал отчего. Это было частью испытания. Аркадий попытался представить Пашу в тот момент, когда он впервые узнал о происходящем. По словам Рины, Иванов был общественным животным, из числа тех, кто снимает куртку и засучивает рукава, чтобы хорошо провести время. Как же все началось? Может, среди всеобщего веселья кто-то сунул солонку и дозиметр в карман его куртки? Дозиметр, вероятно, был включен. Аркадий представил, как изменилось лицо Паши, когда он взглянул на его показания и быстро, тактично покинул вечеринку. Возможно, доза и не была слишком высокой – вероятнее всего, это был первый, пристрелочный, залп. «Мы сливали радиоактивную воду прямо в Москву-реку», – сказал Тимофеев, вот при чем тут солонка. И с тех пор Иванов находился под ударом. Показать наличие хлорида цезия в соли мог только дозиметр. А ведь все мы соль употребляем ежедневно – она неотъемлемая часть застолья, как в самой паршивой забегаловке, так и в хрустальной солонке самого дорогого ресторана. Как же Паша отваживался есть? Как поддерживал связь с внешним миром, когда незаметная крупица могла прийти в письме или оказаться в кармане одежды? В конце концов, что было делать Паше, когда он обнаружил мерцающую гору соли у себя в шкафу? Как найти одну смертоносную крупицу среди миллиона безвредных?

И это продолжалось довольно долго. Тимофеев тоже был под ударом. И разумеется – Рина. Иванов с Тимофеевым были бледны из-за цезия. Их кровоточащие носы означали недостаток тромбоцитов. Иванов с Тимофеевым не могли ни есть, ни пить. С каждым днем они слабели и все более уединялись. И в святая святых квартиры Иванова, в спальне, дно встроенного шкафа покрывала поблескивающая соль. Солонка! Она отличалась от других столовых приборов в квартире, например от перечницы, и Аркадий предположил, что солонка венчала гору соли как маячок, испускающий гамма-лучи. Самоубийства совершаются по шаблону – сначала депрессия, а затем маниакальный всплеск энергии. Вот табуретка – значит, веревка! Вот бритва – значит, ванна! Как распознать радиоактивную соль? Есть ее. Есть с хлебом. Проглатывая с трудом и запивая минеральной водой. Вопит дозиметр? Выключить. Течет кровь из носу? Вытереть, обернуть дозиметр носовым платком и положить его в ящик для рубашек. Аккуратность имеет значение, никакой спешки. Важен порыв. Желудок отвергает проглоченное. Открыть окно. Теперь схватить солонку, подняться повыше, раздвинуть шторы и взглянуть на огни горизонта. Умирать, когда ты уже мертв, не страшно…

9

Утренний дождь кропил на дряхлую пристань Чернобыльского яхт-клуба на Припяти. Аркадию с Ванко пришлось скакать по щербатым скользким доскам, чтобы подобраться к дюралевой лодке, которую Аркадий выпросил на один день у Ванко. Тот предложил еще за бутылку водки показать места для рыбалки, но Аркадий не собирался рыбачить. Он одолжил спиннинг только для виду.

– Это все, что вам нужно? И без наживки? – удивился Ванко.

– Без наживки.

– Такой дождичек к хорошей рыбалке.

– Здесь в самом деле был яхт-клуб? – переменил тему Аркадий.

– Парусные шлюпки. Ни одной не осталось после аварии – все до единой проданы богачам на Черном море. – Казалось, это радует Ванко.

Пар от воды клубился вокруг коммерческих и прогулочных лодок, затопленных или посаженных на мель, облупившихся и ржавеющих. Взрыв реактора, казалось, поднял в воздух паромы, землечерпалки и шаланды, угольные баржи и речные буксиры, а затем побросал их как попало вдоль берега. Пристань заканчивалась запертыми на висячий замок воротами и табличками с надписями: «Высокая радиация!», «Не плавать!» и «Не нырять!». Аркадию они показались излишними.

– Ева живет вон там. – Ванко указал через мост на квартал кирпичных домов. – Возвращайтесь в Москву. Ничего вы здесь не найдете.

– Будьте спокойны.

Ванко протянул Аркадию ключ от замка и помог провести лодку через шлюз и перегородку к северному рукаву реки. Аркадий еще раньше заметил, что Ванко, несмотря на флегматичность и простецкую челку, казалось, имел ключи ко всему, что было в городе.

– Раньше Чернобыль был оживленным портом. Торговля шла тут бойко, когда у нас жили евреи.

Аркадий подумал, что разговоры с Ванко иногда идут по кругу.

– Так, значит, у вас не было здесь евреев со времен войны?

Они спустились к воде. Ванко скользнул в лодку и ухватил ее за корму.

– Что-то вроде этого.

Забравшись с веслами в лодку, Аркадий бросил последний взгляд на таблички с предупреждениями.

– Насколько река радиоактивна?

Ванко пожал плечами:

– Вода набирает радиоактивность в тысячу раз больше земли.

– Гм…

– Но опускает ее на дно.

– Гм…

– Поэтому остерегайтесь раков. – Ванко все еще придерживал лодку. – Что-то хотел сказать… Ах да, старики ждут вас на ужин. Помните Романа и Марию из деревни?

– Да. Старушка с блестящими голубыми глазами и старик с коровой.

– Придете?

– Конечно. Ужин в «черной» деревне. Кто бы отказался от такого?

Довольный Ванко толкнул лодку. Аркадий вставил весла в уключины, сделал пару гребков, и лодка с легкостью пошла по течению Припяти.

Он оказался здесь, потому что Водопроводчик сдержал обещание и позвонил утром с инструкциями: Аркадий должен приплыть один, встать на шлюпке посреди охлаждающего пруда за Чернобыльской электростанцией и привезти деньги.

Аркадий наконец приноровился грести, борта лодки постепенно очистились от ошметков стоявших с ней по соседству судов и щепок пристани. Он опустил руку в воду. Вода была прохладная, коричневая от торфяника, находившегося далеко вверх по течению, ее покрывала рябь от мелкого дождика. Берег лежал в низине и был изрезан множеством ручейков старого русла реки. Вдоль него высились сосны и раскачивались ивы. Пристань яхт-клуба и охлаждающий пруд разделяли две мили пути против течения. Аркадий взглянул на часы – всего два часа, чтобы проплыть все расстояние. Он надеялся, что если немного опоздает, то Водопроводчик все же дождется его ради сотни долларов.

Денег у Аркадия не было, но он не мог упустить возможности установить контакт. По сути дела, думал Аркадий, отсутствие денег может стать для него безопасным пропуском назад, если единственным интересом Водопроводчика был грабеж.

Туман поднимался от берегов, цеплялся за березы и дальше плыл свободно. Лягушки шлепались о лодку. Аркадий поймал себя на мысли, что гребля вводит его в транс. Позади лодки образовывались маленькие водовороты от ударов весел. Мимо проплыл лебедь – белое царственное привидение, которое соизволило повернуть голову в сторону Аркадия. Сегодня явно не лучший день его жизни, подумал он.

Иногда река заиливалась и расширялась, иногда сужалась так, что приходилось проплывать под завесой деревьев, и всякий раз Аркадий спрашивал себя, зачем это ему. Он не в Москве, и даже не в России. А там, где русских не жалуют, где мертвого русского держали в рефрижераторе не одну неделю, где «черная» деревня была идеальным местом для ужина.

Через час Аркадий греб уже в таком ритме, что ему потребовалась целая минута, чтобы сообразить – скопление радиационных знаков на песчаном берегу – его цель. Он ускорил ход, причалив к берегу, втащил шлюпку по песку на насыпь, которая отделяла реку от искусственного резервуара охлаждающего пруда. Этот пруд был двенадцать километров в длину и три в ширину, он был предназначен для хранения большого объема воды, чтобы охлаждать четыре атомных реактора. До аварии, когда Чернобыль имел четыре работающих реактора и два в стадии строительства, вода постоянно шла из пруда, огибала энергоустановки, бежала по разветвленным каналам и потом снова возвращалась в пруд. Теперь же водоем представлял собой окутанную туманом массу черной, как гранит, воды.

Насыпь перегораживал забор, который накренился в одном месте, словно говоря: «Проход здесь». Молодые деревца вздыбили корнями цементные плиты, которые укрепляли пруд. В одном месте привязанная к дереву красная рубашка показывала, где разбитые плиты стали ступенями к воде. Аркадий проверил дозиметр, который гудел и щелкал все более настойчиво, потом спустил лодку на воду и, забравшись в нее, оттолкнулся от берега.

В ясную погоду охлаждающий пруд, вероятно, был подходящим местом для свиданий. Возможно, Водопроводчик увидит в бинокль, что Аркадий в лодке один и помощи ему ждать неоткуда. Несомненно, Водопроводчик имел еще одно преимущество – мотор. Что бы ни задумал Водопроводчик, Аркадий не хотел плыть к нему спиной и согнувшись над веслами. Да и дождь приударил; видимость была не более ста метров – в такой обстановке легко ошибиться: принять желаемое за действительное и наоборот. Что знал Аркадий о Водопроводчике? По короткому телефонному разговору можно было предположить, что это навряд ли опытный профессионал, скорее неряшливый украинец средних лет, шепелявивший из-за плохо пригнанных протезов. Жил он, вероятно, в Припяти и, судя по выбору места встречи, может быть, работал на электростанции. Скорее сборщик утиля, чем браконьер, человек, который для удобства, по-видимому, таскает с собой молоток, а не пистолет.

Аркадий остановился с таким расчетом, чтобы видеть насыпь, и взглянул на часы, определяя, насколько далеко он забрался. На мгновение ему показалось, что он слышит впереди стук навесного мотора. Однако Аркадий не мог бы точно сказать, откуда доносится этот звук и слышит ли он его на самом деле. Аркадий слышал наверняка только всплеск своих весел.

Он греб вдоль насыпи уже полчаса, когда, оглянувшись, увидел две красно-белые трубы в густом тумане. Туман снова сгустился, но Аркадий успел выбрать новый ориентир – трубы реактора. Он греб и греб вдоль берега в надежде увидеть наконец-таки Водопроводчика и поговорить с ним.

Аркадий остановился на середине пруда и принялся ждать, ежеминутно поворачивая шлюпку то в одну, то в другую сторону. Он видел вдали другие лодки, но ни одна из них не приближалась к нему. Прошло десять минут. Двадцать. Тридцать. И тогда ему захотелось курить – любую сигарету, хоть отсыревшую, хоть какую.

Он уже собирался повернуть назад, когда услышал металлический скрежет, и из-за стены дождя боком показалась пустая лодка. Дюралевая, как и у него, с навесным моторчиком на корме и цепью, болтающейся на носу. Мотор не работал. Когда Аркадий ступил в лодку, к его ногам подкатилась пустая водочная бутылка. Больше там ничего не было – ни окурка, ни удочки, ни весла.

Аркадий привязал пустую лодку к своей и стал грести к ближайшей лодке на другой стороне пруда. Он и представить себе не мог, чего ради кто-то другой, кроме Водопроводчика или Ванко, вышел бы на воду в такую погоду. Однако Аркадий надеялся, что владелец лодки видел того, кто был в причалившей к нему лодке. Буксировать ее было неудобно: она глухо ударялась о лодку Аркадия, и каждый удар был констатацией зря потерянного времени.

В лодке, находившейся метрах в пятидесяти от Аркадия, сидели двое. Дождь с каждой минутой припускал все сильнее. Когда Аркадий приблизился, он узнал братьев Воропаев. Тарас смотрел за борт, а Димитр стоял на коленях и вытаскивал из воды тело женщины с длинными черными волосами. Серая кожа наводила на мысль, что женщина довольно долго пробыла под водой, но неожиданно она оказалась совсем не вздувшейся, лица было не видно, а платье прилипло к рукам и спине. Вдруг она бешено забилась о борт и чуть не опрокинула лодку.

Тарас наклонился, чтобы выровнять лодку. Он заметил сквозь дождь Аркадия и крикнул:

– Любит подраться!

Аркадий перестал грести – он обалдел: вместо женщины в лодке оказалась зубатка килограммов на шестьдесят – скользкое, безразмерное чудовище, которое дергалось так и этак, поворачивая тупую морду и глядя студенистыми глазами прямо в глаза Аркадию. Тонкие длинные усы свешивались с ее губ, а кожа зубатки была похожа на намокшую вышивку.

– Поймали сетью? – спросил Аркадий.

– Иначе не вытащишь, слишком тяжелая, – сказал Димитр.

– Чернобыльские великаны, – сказал Тарас. – Мутанты. Светятся в темноте.

– Понятно. – Аркадий заметил у Воропаев оружие. Хорошо, что они не рыбачат с гранатами, подумал он и сказал: – Отпустите ее.

Димитр развел руки. Рыба с шумом плюхнулась в воду, покрутилась на поверхности и затем ушла в глубину.

– Расслабьтесь, это просто ради забавы. Там есть рыбины и побольше.

– Вдвое больше, – сказал Тарас.

Братья словно нехотя улыбнулись.

– Мы бы не стали ее есть, – сказал Димитр. – В них полно всякого радиоактивного дерьма.

– Точно. Мы не идиоты.

Аркадий почувствовал, как сердце стало успокаиваться. Он показал на пустую лодку:

– Я ищу человека, который приплыл в ней.

Воропаи пожали плечами и спросили Аркадия, почему он Думает, что в лодке кто-то был. Люди прячут лодки вокруг охлаждающего пруда. Ветер мог унести лодку. И с каких это пор они должны отчитываться перед долбаными русскими? А может быть, у них и свой долбаный мотор? Они сделали последний комментарий слишком поздно – Аркадий уже пересел в лодку с мотором, взял на буксир лодку Ванко и, развернувшись, помчался прочь, не обращая внимания на порывистый ветер с дождем, который убивал на корню всякую мысль о преследовании.

Аркадий снова поменял лодки, добравшись до насыпи, намереваясь вернуть лодку Ванко. По крайней мере на этот раз он будет плыть по течению. Аист с красным клювом, острым, как штык, и белыми крыльями с черной окантовкой, не замечая Аркадия, направился к другому аисту, который медленно плыл вдоль края реки, напряженно выслеживая добычу. Улицы Чернобыля были пусты, зато река изобиловала жизнью. Или убийством, которое само по себе проявление жизни.

Туман постепенно стал рассеиваться. Как гигантские надгробные камни, появились очертания кварталов Припяти. Оксана Катамай так сожалела о квартире в Припяти с видом на реку… Аркадий развернул лодку.

Жилище Катамаев найти оказалось совсем не трудно. Оксана дала Аркадию адрес. Квартира была на восьмом этаже, никакого мусора на лестнице. Дверь открыта настежь, из гостиной открывался вид на электростанцию, реку, подернутую легкой дымкой тумана. Аркадий представил себе Олександра Катамая, начальника строительства, возвышающегося, как колосс, перед такой панорамой.

Катамай, должно быть, вернулись тайком, чтобы перевезти вещи, которые не смогли забрать с собой при эвакуации. На голой стене остался след от ковра. На пустых полках когда-то, видимо, стояли книги или чучела животных. Однако Катамай забрали не все, и у Аркадия создалось впечатление, что самоселы и сборщики утиля знали, что хозяева следят за своей квартирой. Софа и стулья все еще стояли в гостиной; проводка и водопровод были в порядке. Кто-то помыл холодильник, заделал разбитое окно, застелил кровати, вычистил ванну. Квартира выглядела жилой, если исключить радиацию.

Первая спальня, догадался Аркадий, принадлежала деду. Она была совершенно пустой, если не считать нескольких ведер с таксидермистским обезжиривателем и засохшим клеем. Вторую спальню украшали счастливые лица – фотографии поп-звезд и плакаты, где гимнастки ловко кувыркались на мате. Аркадий знал всех их: «Абба», гимнастки Корбут и Команечи. На кровати – мягкие игрушки. Аркадий провел по плюшевому льву дозиметром, и тот чуть слышно щелкнул.

Комната Карела находилась в дальнем конце коридора. Во время аварии ему, вероятно, было около восьми, но он уже занимался стрельбой. На стене рядом с плакатами музыкантов тяжелого рока в боевой раскраске висели пробитые в центре бумажные мишени. На полках выстроились в ряд модели советских танков, истребителей, акульи зубы и динозавры. В углу стояла сломанная лыжа. У кровати висели на ленточках награды за различные виды спорта: хоккей, футбол, плавание. Тут же и фотография Карела со старшей сестрой Оксаной: ей не больше тринадцати – прямые темные волосы до талии. Вот Карел на рыбалке с дедом и Карел с футбольным мячом и двумя хмурыми товарищами по команде, юными Воропаями. В некоторых местах фотографии облупились. Под кроватью Аркадий тоже нашел завалившиеся туда бог знает когда фотографии: футбольная команда киевского «Динамо», знаменитый хоккеист Фетисов, боксер Мухаммед Али и, наконец, снимок Карела, боксирующего на ринге с противником. Карел выглядел совсем как настоящий спортсмен. Другому боксеру было лет восемнадцать. Тощий, сутулый, белый, как сметана, юноша. На фотографии надпись: «Моему другу Карелу. Будем всегда друзьями. Антон Ободовский».

Роман подвел Аркадия к свинье, которая с явным удовольствием терлась о доски хлева, пока Роман наполнял кормушку.

– Хрю-хрю, – приговаривал Роман, – хрю-хрю. – Щеки его были красны, как яблоки, от лучей заходящего солнца и от гордости за свое хозяйство, а возможно, Роман прикорнул перед приходом Аркадия. Алекс и Ванко шли за Аркадием по пятам – дождь перестал, но теперь крестьянский двор был по щиколотку в грязи. Эта сцена напомнила Аркадию инспекции руководства в советское время: «Секретарь ЦК КПСС посещает колхоз и заверяет, что поставки удобрений будут увеличены». – Хрю-хрю, – радовался Роман. Ему явно нравилось заниматься гостями без помощи жены. – Русские откармливают свиней для мяса, а мы для сала. Но мы бережем Сумо. Правда, Сумо?

– Для чего? – переспросил Аркадий.

Роман приложил палец к губам и подмигнул – мол, это секрет. И это показалось Аркадию вполне уместным для нелегального жителя зоны. Роман повел гостей к куриной клети. Озябший после дождя Аркадий почувствовал исходящее оттуда тепло. Старик показал замотанную проволокой задвижку.

– Лисы очень хитры.

– Может быть, вам следовало бы завести собаку, – предложил Аркадий.

– Волки едят собак. – Это Аркадий слышал в зоне уже не в первый раз. Роман покачал головой, словно долго размышляя над чем-то. – Волки ненавидят собак. Волки охотятся на них, потому что считают предателями. И на самом деле, собаки стали тем, что они есть, только рядом с человеком, – иначе все они были бы волками, правда? И что будет, когда все собаки исчезнут? Конец света! – Он открыл амбар со множеством лопат и мотыг, граблей и серпов, жерновом, свешивающимся с балки блоком, ящиками с картошкой и кормовой свеклой. – Видели Лидку?

– Корову? Да, конечно.

Пара огромных глаз в глубине стойла умоляла «экскурсантов» оставить ее в покое. Она напомнила Аркадию капитана Марченко, когда Аркадий сообщил ему о том, что в охлаждающем пруду скорее всего свежий труп. Капитан заявил, что пустая лодка не повод покидать кабинет, где тепло и сухо, а пруд слишком большой, чтобы обходить его под дождем или в темноте. Пустая водочная бутылка ничего не значит, крови в лодке не было, следов борьбы тоже. Так зачем же охотиться за призраками, резюмировал Марченко.

Роман провел своих гостей из хлева мимо плотно сложенной поленицы. Дрова были уложены одно к одному, аккуратно-преаккуратно. Роман махнул рукой в сторону сада, где росли вишни, персики, сливы и яблоки.

– Вы обходили двор с дозиметром? – спросил Аркадий у Алекса.

– Какой смысл? Этим супругам по восемьдесят с лишним, и они привыкли к здешним продуктам. Это лучше, чем голодать в городе. Здесь для них просто рай небесный.

Может быть, он и прав, подумал Аркадий. Дом Романа и Марии был поблекшего голубого цвета, с резными окнами, один угол по-деревенски стоял на пне. Дом сильно выделялся среди брошенных изб, которые были черными, словно их сожгли, с полуразрушенными сараями и плодовыми деревьями в зарослях куманики. Одна заросшая тропа вела от дома Марии к середине деревни, а другая поднималась к забору из кованого железа, за которым виднелись кладбищенские кресты. Эти тропы были словно стрелками компаса – одна указывала жизнь, а другая – смерть.

Внутри избы была единственная комната, которая одновременно служила кухней, спальней и гостиной. В центре стояла беленая кирпичная печка, которая согревала дом, в ней готовили еду, пекли хлеб, и – слава крестьянской смекалке! – в особенно холодные ночи она становилась теплой постелью. По стенам висели вышивки, коврики с лесными пейзажами, семейные фотографии и картинки из старых календарей. На фотографиях в рамках еще молодые Роман и Мария – он в резиновом фартуке, она с огромной связкой чеснока. Рядом с ними городского вида люди, вероятно, их сын и его семья – скромная молодая женщина и худенькая девочка лет четырех. На другой фотографии девочка, может быть, годом старше, стоит в соломенной шляпке возле проржавевшей вывески с надписью «Havana Club».

Мария сияла так, словно ее посетили самые дорогие гости. На ней были расшитая рубашка с передником, черная юбка и платок с бахромой. Голубые глаза блестели, и улыбалась она во весь рот. Несмотря на тесноту, она шустро сновала взад и вперед, ставя на стол банки с солеными и маринованными огурцами и грибами, тонкие и толстые колбасы, моченые яблоки, квашеную капусту, черный хлеб, домашнее масло и, наконец, «гвоздь программы» – соленое сало с молочным отливом.

– Даже и не заикайтесь насчет дозиметра, – прошептал Алекс Аркадию.

– И часто вы здесь едите?

– Когда чувствую себя счастливым.

Они услышали, как подъехала машина, и спустя мгновение на пороге появилась Ева Казка с цветами. На ней снова был шарфик. Видимо, это было неотъемлемой деталью ее имиджа.

– Ренко, я не знала, что вы собираетесь сюда, – сказала Ева. – Ваш визит связан с расследованием?

– Нет. Просто решили гульнуть.

– Гулять так гулять. – Роман поставил ряд стопок вокруг бутылки водки. «Да, какая уж без водки гулянка», – подумал Аркадий. Ванко походил на путника, который умирает от жажды. Хозяин наполнил стопки до краев, а Мария гордо следила, как он разливал спиртное в каждую стопку, не уронив ни капли. – Подождите! – Роман размашисто чиркнул спичкой и поднес к своей стопке – желтое пламя заплясало на поверхности жидкости. – Хорошо. Готово. – Он задул пламя и поднял стопку: – За Россию и Украину!

Аркадий сделал глоток и почувствовал, как перехватило горло.

– Это не водка.

– Самогон. – Алекс вытер глаза. – Смесь из перебродившего сахара, дрожжей и, может быть, картошки. Намного чище водки.

– Насколько?

– Может быть, процентов на восемьдесят.

Самогон возымел свое действие: Ева выглядела еще опаснее, Ванко еще достойнее, у Романа покраснели уши, а Мария вся светилась. Все чинно занялись едой, а Роман снова наполнил стопки. Аркадий с удовольствием набросился на хрустящие кислые огурчики, может быть со стронцием.

– Рыбачили в лодке Ванко? Поймали что-нибудь? – спросил Роман.

– Нет, хотя видел очень большую рыбу. Сказали, чернобыльский великан. – Аркадий заметил, как Ванко ухмыльнулся Алексу. – Вы что, знаете об этой рыбе?

– Зубатка? Это шутка Алекса, – сказала Ева.

– Зубатка есть зубатка, – произнес Ванко.

– Не совсем, – сказал Алекс. – Здешние знают только канализационную зубатку, она питается отбросами и достигает в длину метра или двух. А вот настоящая, дунайская зубатка – размером с грузовик. Рыба что надо.

– Ерунда, – сказала Ева. – Алекс не прочь, чтобы чума вычистила Европу и уничтожила всех людей, освободив тем самым пространство для его глупых животных.

– Присутствующие, разумеется, исключаются, – сказал Алекс.

Мария улыбнулась. Гулянка продолжилась.

– За что будем пить? – спросил Роман.

– За забвение, – предложил Алекс.

Выпив вторую стопку, Аркадий почувствовал, что пьянеет. Ева заявила, что ей жарко. Она ослабила шарфик, но не сняла его.

Мария посоветовала Аркадию съесть ломтик сала.

– Смажет желудок.

– Да, смазало меня на славу. Фотографию девочки возле вывески клуба «Гавана» сделали на Кубе?

– Внучка, – произнес Ванко.

– Назвали в честь меня, Марией, – сказала Мария.

– Каждый год Куба берет чернобыльских детей на терапию. Это очень хорошо – пальмы да пляжи, если не считать, что солнечная радиация нужна этим детям в самую последнюю очередь, – сказал Алекс.

Аркадий понял, что ляпнул лишнее. Роман откашлялся и сказал:

– А что мы стоим? Так не положено. Давайте сядем.

В избе было всего два стула и скамейка, на которой могли разместиться лишь двое. Алекс посадил Еву к себе на колени, Аркадий встал рядом.

– Ну так как идет расследование? – спросил Алекс.

– Никак, – ответил Аркадий.

– Да, следователь из вас слабый, – вставила Ева.

– Думаю, что есть и другие причины.

– Скорее всего ничего у вас не получится, – сказал Алекс. – И останетесь вы с нами навсегда.

– Я выпью за это, – с надеждой произнес Ванко.

– Тут одни неудачники, такова природа этого места, – вздохнула Ева. – Зачем лечить людей, живущих в радиоактивных домах? Что делать с детьми, у которых опухоли появляются даже спустя десять лет после облучения. Это эксперимент, а не медицинская программа.

– Какая тоска! – закатил глаза Алекс. – Давайте вернемся к мертвому русскому.

– Давайте, – согласилась Ева и наполнила свою стопку.

– Наверняка было из-за чего русскому бизнесмену перерезать себе горло, – сказал Алекс. – Но зачем ради этого он приехал сюда из самой Москвы?

– Мне тоже это непонятно, – сказал Аркадий.

– Наверное, многие в Москве хотели помочь ему уйти на тот свет, – предположил Алекс.

– Уверен, что так.

– Его защищали телохранители, и это означает, что ему пришлось бежать от собственной службы безопасности, чтобы покончить с собой. Возможно, здесь он искал защиты. Только вот от кого? Смерть была неизбежна. Все это похоже на свидание в Самарре. Куда бы человек ни пошел, смерть ждала его и там.

– Алекс, ты должен стать актером, – сказал Ванко.

– Он и так актер, – сказала Ева.

– Сначала вы были физиком, а потом стали экологом, – обратился Аркадий к Алексу. – Почему же сменили профессию?

– Какой дурацкий вопрос! Ванко у нас певец. – Алекс налил всем. – Начинается самое интересное. Мы едем в ночном поезде, самогон – наше топливо, а машинист – Ванко. Тебе слово, Ванко.

Ванко затянул длинную песню о казаке, ушедшем на войну, его верной жене и ястребе, который носил письма от одного к другому, пока его не сбил ревнивый дворянин. Когда Ванко закончил, все захлопали как сумасшедшие.

– А я в эту историю верю, – сказал Алекс. – Любовь может обернуться подозрительностью, подозрительность – ревностью, а ревность – ненавистью.

– Иногда от любви до ненависти один шаг, – поддержала его Ева. – Следователь Ренко, вы женаты?

– Нет.

– А были?

– Был.

– Говорят, что следователям и сотрудникам милиции очень не просто сохранить брак. Возможно, мужчины делаются эмоционально холодными и молчаливыми. Так получилось и у вас?

– Нет, у моей жены была аллергия на пенициллин. Медсестра сделала ей не тот укол, и жена умерла от анафилактического шока.

– Нехорошо как, Ева, – прошептал Алекс.

– Извините, – опустила она глаза.

– И вы меня извините, – произнес Аркадий.

Он ненадолго покинул собравшихся. Физически он присутствовал и улыбался в нужное время, но мысленно был в другом месте. Впервые он встретил Ирину на «Мосфильме» во время наружной слежки. Ирина работала гардеробщицей, а не актрисой, но таких огромных глазах больше ни у кого не было. Их отношения нельзя было назвать ровными, но и холодными они не были. Аркадию рядом с Ириной всегда было тепло. Когда он увидел ее мертвой, с пустыми, ничего не выражающими глазами, ему показалось, что его жизнь тоже окончена. Тем не менее спустя несколько лет он оказывается здесь, в запретной зоне, растерянный, сомневающийся, но живой. Аркадий обвел взглядом комнату, чтобы прийти в себя, и взгляд его упал на иконы в красном углу. Икона Христа на левой стене, а Богоматери – на правой, обе украшены богато расшитыми полотенцами и зажженными лампадками. На самом деле икона Христа была репродукцией, но образ Богоматери был подлинным, византийского письма. Богоматерь в необычном голубом одеянии с золотыми звездами сложила пальцы в молитве. Икона была похожа на краденую, которую Аркадий видел в мотоциклетной коляске. Эту икону переправили через границу в Белоруссию. Как же она тут оказалась?

– Здесь евреи, – сказал Ванко.

– Где? – спросил Аркадий.

– В Чернобыле. Везде, расхаживают по улицам.

– Спасибо, Ванко, за предупреждение, – сказал Алекс и обратился к Аркадию: – Евреи-хасиды. Здесь похоронен знаменитый еврейский рабби. Они посещают его могилу и молятся. А теперь черед Марии.

Поскромничав и поломавшись, Мария уселась поудобнее, закрыла глаза и завела песню, преобразившись из старухи в девушку, ждущую возлюбленного на полночное свидание. Пела Мария так пронзительно, что оконные стекла, казалось, звенели, как хрусталь. Закончив, Мария открыла глаза, широко улыбнулась, обнажив зубы в стальных коронках, и поболтала от удовольствия ногами. Роман попробовал следом сыграть на скрипке, но лопнула струна, и он оказался не у дел.

– Аркадий? – руководил «концертом» Алекс.

– Прошу прощения, но я неважный певец.

– Тогда твой черед, – кивнул Алекс Еве.

– Хорошо. – Она пригладила волосы, словно причесываясь, устремила взгляд на Алекса и начала:

Все мы бражники здесь, блудницы,
Как невесело вместе нам…

Слова были грубоватыми и резкими. Звучали ахматовские строки, знакомые Аркадию, а также любому старше тридцати, кто родился задолго до нынешних призывов типа «Сникерсни!».

Я надела узкую юбку,
Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:
Что там, изморозь или гроза?
На глаза осторожной кошки
Похожи твои глаза.

Ева перевела взгляд с Алекса на Аркадия и замолчала. Алекс принял от нее эстафету и прочел последние строчки:

О, как сердце мое тоскует!
Не смертного ль часа жду?
А та, что сейчас танцует,
Непременно будет в аду.

Алекс притянул к себе лицо Евы и впился в него долгим поцелуем. Оттолкнув Алекса, женщина дала ему такую оплеуху, что Аркадий от неожиданности подскочил. Ева выбежала за дверь.

Да, похоже на русскую гулянку, подумал Аркадий. Люди напиваются, клянутся в любви, выплескивают наружу свою накопившуюся неприязнь, бьются в истерике, уходят, хлопнув дверью, через некоторое время возвращаются, и так до бесконечности. Далеко не французский салон.

Зазвонил мобильник Аркадия. Ольга Андреевна из детского приюта в Москве была категорична:

– Следователь Ренко, вы должны вернуться.

– Минутку. – Аркадий жестом извинился перед Марией и вышел из избы. Евы нигде не было видно, хотя ее машина стояла на месте.

– Следователь, что вы до сих пор делаете на Украине? – спросила Ольга Андреевна.

– Я командирован сюда. Веду следствие по делу.

– Вы должны быть здесь. Вы нужны Жене.

– Я так не думаю. По-моему, я ему нужен меньше других.

– Он смотрит на улицу, ждет вас, ищет вашу машину.

– Может быть, он ждет автобуса.

– Неделю назад Женя пропал на два дня. Мы нашли его спящим в парке. Поговорите с ним.

Она передала трубку Жене, чтобы Аркадий не успел отключиться. Аркадий предполагал, что Женя у телефона, хотя он слышал только молчание.

– Привет, Женя. Как ты там? Я слышал, что ты плохо себя ведешь – убегаешь из приюта. Пожалуйста, не делай этого. – Аркадий сделал паузу на случай, если Женя захотел бы ответить. – Вот и все, что я хотел тебе сказать, Женя.

Аркадий был не в духе и не настроен на монолог с «гномом-садовником». Он откинул голову, вдыхая холодный воздух, и увидел, как тучи то наплывают на луну, пряча избу в тень, то отходят в сторону, и тогда луна ярко освещает ее. Аркадий услышал возню в стойле, хруст веток и подумал – не волки ли?

– Ты еще у телефона? – спросил Аркадий. Ответа не последовало, как и всегда. – Я встретил Бабу Ягу. Сейчас я возле ее избушки. Не могу сказать, сделан ли у нее забор из костей, но зубы точно железные. – Аркадию показалось, что на том конце его слушают. – Я еще не видал ни собаки, ни кота, но у нее есть невидимая корова, которая прячется от волков. Может быть, волки забрели из другой сказки, но они здесь. И морская змея тоже. В пруду у Бабы Яги есть морская змея, огромная, как кит, с длинными усами. Я видел, как она проглотила человека. – Теперь Аркадий уже точно услышал в трубке шорох. Он попытался вспомнить еще какие-нибудь подробности из сказки. – Избушка очень странная. Она на курьих ножках. Прямо сейчас дом медленно поворачивается. Буду говорить тише, чтобы избушка меня не услышала. Я еще не видел волшебного гребня, который бросишь, и вырастет лес. Зато передо мной сад с ядовитыми яблоками. Все дома вокруг черные, и в них полно привидений. Я обязательно позвоню дня через два. Очень важно, чтобы ты оставался в приюте и учился, а может быть, и подружился с кем-нибудь, вдруг нам потребуется помощь. А теперь мне надо идти, пока не увидели, что я исчез. Дай мне на пару слов директора.

Ольге Андреевна явно просияла.

– Что вы ему такое сказали? У него заметно улучшилось настроение.

– Я сказал ему, что он гражданин гордой новой России и должен вести себя соответственно.

– Хочется верить. Ладно, что бы вы ни сказали, это подействовало. А теперь вы едете в Москву? Ваша работа там, наверное, закончена.

– Еще не совсем. Я позвоню через два дня.

– Украина сосет из нас соки.

– Спокойной ночи, Ольга Андреевна.

Как только Аркадий отключил мобильник, из-за яблони вышла Ева и тихо поаплодировала.

– Ваш сын?

– Нет.

– Племянник?

– Нет, просто мальчик.

Ева повела плечами, как кошка, которая устраивается поудобнее.

– Баба Яга! Сказка что надо. И все-таки в вас что-то есть.

– Я думал, что вы уехали.

– Как видите, нет. Так, значит, у вас сейчас никого нет? Нет женщины?

– Нет. А вы? Вы женаты с Алексом, живете врозь или разведены?

– Разведены. И это заметно?

– По-моему, да.

– Следы старого бедствия, воронка от бомбы – вот что заметно. – Слабый свет из окна падал на Еву, и глаза ее в темноте казались еще темнее. – Я все еще люблю его. Но не так, как вы любили свою жену. Знаете, вы испытали большую и верную любовь. У нас такого не было. Мы оказались более… ранимы, что ли… Задело обоих. Нельзя побывать в зоне и остаться без царапины. Сколько еще вы рассчитываете здесь пробыть?

– Понятия не имею. Думаю, прокурор хотел бы оставить меня здесь навсегда.

– Пока вы не сделаете что-нибудь с собой?

– Думаю, до этого не дойдет.

Именно это и тревожило в Еве Казке – сочетание стервозности, злости и, как она сказала, ранимости. Неужели она была и в Чернобыле, и в Чечне? Может быть, зона бедствия – ее среда обитания. Улыбка Евы означала, что женщина дает Аркадию еще одну попытку сказать что-то интересное и глубокое, но у Аркадия не было ни одной мысли. Все свое воображение он потратил на Бабу Ягу.

Открылась дверь. Алекс высунулся и сказал:

– Моя очередь.

– Наш новый друг Аркадий, возможно, не знает всех фактов. Факты вещь важная. Их нельзя не принимать во внимание.

– Ты пьян, – отмахнулась Ева.

– Не о том речь. Аркадий, вам нравится комедия?

– Если она смешная.

– Даю гарантию. Это русская черная комедия, – сказал Алекс. – Комедия с самогоном.

Мария открыла новую бутылку, выпустив тошнотворно сладкий запах перебродившего сахара, и заковыляла от гостя к гостю, наполняя стопки.

– 26 апреля 1986 года. Место действия: контрольный зал четвертого реактора. Действующие лица: ночная смена из пятнадцати операторов и инженеров, проводящих испытания. Идет проверка способности реактора работать, если все внешнее питание оборудования будет выключено. Раньше испытания проводились при включенной системе безопасности. На этот раз специалисты хотят добиться большего реализма. Цель – уничтожить систему безопасности ядерного реактора, однако это дело непростое. Нужна специальная программа. Надо отключить систему аварийного охлаждения реактора и закрыть задвижки. – Алекс быстро ходил взад и вперед, следя за воображаемыми тумблерами. – Выключить автоконтроль, блокировать контроль пара, сбить настройки, отключить проектную защиту, нейтрализовать генераторы системы аварийного питания. А потом начать удалять графитные стержни из ядра с помощью автоматики. Похоже на джигитовку на тигре – забава что надо. Имеется всего сто двадцать стержней, минимум тридцать погружены постоянно, потому что это советский реактор, военного образца, который был непрочным и малоэффективным, а такое, к несчастью, являлось государственной тайной. Увы, застой и все такое…

– Когда же начнется смешное? – спросила Ева.

– Уже смешно. И становится все смешнее. Представьте себе замешательство операторов. Мощность реактора падает, а ядро заполняется радиоактивным ксеноном, йодом и горючим кислородом. Как бы то ни было, но они просчитались – просчитались! – и вытащили из ядра все стержни, кроме восемнадцати контрольных, на двенадцать стержней снизили допустимую норму. И все-таки еще можно остановиться и не делать последний, гибельный, шаг. Они могут вернуть на место стержни, включить систему безопасности и закрыть реактор. Они еще не выключили турбинные клапаны и не начали настоящие испытания. Еще не нажата последняя кнопка. – Алекс мимикой изобразил колебание. – А теперь давайте прервемся и посмотрим, что находится под угрозой. Месячная премия. Первомайская премия. Если работники электростанции проведут испытания успешно, то, вероятно, получат поощрения и награды. С другой стороны, если закроют реактор, с этим определенно возникнут затруднения, и последствия непредсказуемы. Итак, премия против катастрофы. И, как нормальные советские люди, они решили действовать. – Алекс сделал вид, что нажал кнопку. – И сразу же вскипел реакторный охладитель. Со стороны реакторного зала послышались глухие удары. Старший инженер нажал кнопку аварийной защиты, контролирующей стержни, но стержневые каналы в реакторе расплавились, стержни заклинило, и кипящий кислород сорвал крышку, выбросив в небо ядро реактора, графит и горящую смолу. Черный шар поднялся над зданием, и синий луч ионизированного света ударил из открытого ядра реактора. На воздух взлетели пятьдесят тонн радиоактивного топлива, эквивалентные пятидесяти бомбам, сброшенным в Хиросиме. Однако «комедия» продолжалась. «Умные» люди в контрольном зале отказывались верить, что они сделали что-то неправильное. Они послали инженера проверить ядро. Он вернулся с черной от радиации кожей, как будто побывал на солнце, и сообщил, что ядра больше нет. Поскольку это сообщение было невероятным, пожертвовали вторым человеком, который вернулся с тем же страшным известием. Теперь, конечно, специалистам в контрольном зале ничего не оставалось, кроме как звонить в Москву.

Алекс поднял стопку с самогоном.

– И что же сказали наши герои, когда Москва спросила: «Как там с ядром реактора?» Они ответили: «С ядром все хорошо, не беспокойтесь, ядро в целости и сохранности». Москва вздохнула с облегчением. Это фраза-изюминка: «Не беспокойтесь». И вот мой тост: за зону! Рано или поздно, она будет везде! Почему никто не пьет?

Роман и Мария сидели словно в оцепенении, выглядели они жалко – их ноги не доставали до пола. Ванко отвел взгляд. Ева прижала кулак ко рту, затем вскочила и забарабанила по груди Алекса. Тот, не сдержавшись, оттолкнул ее. На несколько секунд все замерли, а потом Ева снова выскочила за дверь. На этот раз Аркадий услышал, как машина взревела и сорвалась с места.

Алекс опрокинул в себя стопку. Затем снова наполнил ее и, криво усмехнувшись, сказал:

– Что ж поделать, если мне это кажется забавным.

10

Как правило, трупы плавали на мелководье лицом вниз, растопырив руки и ноги. Этот же труп зацепился за решетку водостока, по которому вода из охлаждающего пруда поступала в отстойники меньшего размера. Аварийная вода все еще требовалась: реакторы были полны топлива и в некотором смысле они не столько бездействовали, сколько находились в состоянии спячки.

Двое с острогами пытались подтянуть тело поближе, рискуя упасть в пруд. Капитан Марченко наблюдал за ними с берега вместе с группой бесполезных, но любопытных милиционеров, братья Воропаи были в первых рядах. Ева Казка стояла возле своей машины, подальше от происходящего. Аркадий заметил, что выглядит она еще растрепаннее и неопрятнее, чем обычно. Вероятно, пришла вчера домой и сразу рухнула в постель. Аркадий и сам выглядел и чувствовал себя не лучшим образом.

Как только Марченко подошел к Аркадию, по поверхности воды скользнула тень – показалась серая голова с вздутыми губами, а потом скользнула обратно ко дну, чтобы поплавать во мраке с еще большей зубаткой.

– С учетом вчерашней непогоды и размеров охлаждающего пруда, думаю, вы согласитесь, что было разумно подождать с поиском трупа. Пруды связаны между собой, и все заканчивается здесь, у водостока. Теперь этот труп у нас в руках.

– Теперь – это десять утра, но днем позже.

– Рыбак падает с лодки и тонет. Какая разница, вытащат его в тот же день или на следующий?

– Разве падающее в лесу дерево не делает шума?

– В лесу постоянно падают деревья. Они тоже жертвы аварии.

– Неужели доктор Казка здесь единственный врач? – спросил Аркадий.

– Мы не можем привлекать к этому делу врачей электростанции. Доктор Казка должна только подписать свидетельство о смерти.

– Почему не вызвали патологоанатома?

– Говорят, что Казка была в Чечне. Если это так, то она повидала много мертвых тел.

Ева резко стряхнула пепел с сигареты. Аркадий никогда еще не встречал такой нервной особы.

– Кстати, хотел спросить вас, капитан, нашелся ли хозяин украденной иконы?

– Нашелся. Икона принадлежала пожилым супругам Панасенко. Возвращенцам. Милиция составляет протокол. Понимаю, икона была исключительная.

– Конечно.

Получается, что мотоциклист украл икону у Романа и Марии, преступление официально запротоколировано, и все-таки икона вернулась в красный угол избы Панасенко. Аркадий не в силах был этого понять, как и того, что дерево может рухнуть бесшумно.

От водостока открывалась панорама недостроенных охладительных башен. В окружении разросшихся кустарников они были похожи на недостроенные минареты. Башни предназначались для запланированных пятого и шестого реакторов. Теперь же слабая струйка электроэнергии текла в другом направлении, подпитывая электролампы и датчики.

Труп наконец подцепили, и раздались удовлетворенные возгласы. Когда тело вытаскивали из воды, с рукавов и штанин водопадом потекла вода.

– Есть какой-нибудь брезент или пластик, чтобы положить тело? – обратился Аркадий к Марченко.

– Это вам не расследование убийства в Москве. Это мертвый чернобыльский пьяница. Вот в чем разница. – Марченко поднял голову. – Не стесняйтесь, взгляните.

Люди капитана расступились, а Воропаи захихикали при виде диктофона в руке Аркадия.

– Говорите погромче, – усмехнулся Марченко. – А мы поучимся.

– Труп вынут из водостока Чернобыльской атомной электростанции в 10 часов 15 минут 15 июля. Мужчина лет шестидесяти, двухметрового роста, одет в кожаную куртку, синие брюки и рабочие ботинки. – Труп был страшным – грубые черты лица, побелевшего из-за нахождения под водой, запущенные коричневые зубы, грязная одежда. – Конечности не гнутся, налицо трупное окоченение. Обручальное кольцо отсутствует. Руки и ноги подняты вверх, пальцы распрямлены. Шатен. – Аркадий оттянул веко трупа. – Глаза карие. Левый глаз расширен. Покойник одет полностью, татуировки и другие особые приметы на теле отсутствуют. Никаких явных ссадин или ушибов. Продолжим при вскрытии.

– Вскрытия не будет, – парировал Марченко.

– Мы его знаем, – мрачно произнес Димитр Воропай.

– Это Борис Гулак, – подтвердил Тарас. – Он собирает утиль и рыбачит. Он рыскал по квартирам в Припяти и в ближайшей округе.

– Резиновые перчатки есть? – прервал его Аркадий.

– Боитесь замочить руки? – осклабился Марченко.

По кивку капитана Воропай расстегнул куртку покойного и вытащил из-за пазухи удостоверение.

Марченко прочитал:

– Борис Петрович Гулак, 1949 года рождения, местожительства – Киев, профессия – механик. Имеется фотография. – Марченко бросил удостоверение Аркадию. – Вот и все, что необходимо вам знать. Пьяница упал с лодки и утонул.

– То же самое безобразное лицо. Водопроводчик. – Аркадий был в этом уверен.

– Мы проверим его легкие на наличие воды, – сказал он.

– Он рыбачил.

– А где удочка?

– Гулак поймал зубатку. Выпил целую бутылку и стоял в лодке, зубатка оказалась сильнее и выдернула удочку, он потерял равновесие и упал в воду. Вскрытия не будет.

– Может быть, пустая бутылка валялась в лодке давным-давно. Мы не можем быть уверены в том, что Гулак был пьян.

– Да нет, можем. Известный пьяница, Жил бобылем, рыбачил и упал в воду. – Марченко вынул из кармана охотничий нож, который показывал Аркадию, рассказывая про охоту на кабанов. – Хотите вскрытия? Вот вам вскрытие. – Он быстро вспорол ножом живот Бориса Гулака, и воздух заполнился отвратительным запахом перегара. Вчерашний самогон в желудке Аркадия подступил к самому горлу. – Был сильно пьян.

Даже Воропаи подались назад от смрадных испарений. Марченко вытер лезвие ножа о куртку покойника.

– Есть еще глаз, – с трудом выдавил Аркадий, судорожно глотая воздух.

– Что там еще с глазом? – недовольно спросил капитан.

– Правый глаз в порядке, а левый широко раскрыт, что свидетельствует об ударе по голове.

– Труп разлагается. Мускулы вялые. Глаза могут выглядеть как угодно. Гулак ударился головой о борт лодки, когда падал. Ну и что из этого?

– Он же не свинья. Мы должны тщательно осмотреть труп.

– Следователь прав. – Незаметно подошла Ева Казка. – Если хотите, чтобы я подписала свидетельство о смерти, должна быть установлена ее причина.

– И для этого вам требуется вскрытие?

– Прежде чем вы снова вонзите свой нож в труп, – презрительно сказала Ева.

Ева работала молча. Труп Бориса Гулака лежал на металлическом столе, с деревянной подставкой под головой, и молчал как рыба. Ева вскрыла его, сделав сначала разрез от горла до паха, и потом с энергичной сноровкой мойщика посуды стала пригоршнями перекладывать внутренности в ванночки. Комната была обставлена скупо, в ней преобладали весы и ведра. Ева целый час отмывала труп и осматривала его на предмет синяков, татуировок и следов от инъекций. Аркадий проверил одежду Гулака еще у водостока и не обнаружил в карманах покойника ничего примечательного – только кошелек с мелочью, ключ от квартиры, а также бумажник, в котором лежали только мокрая купюра в двадцать гривен, фотография мальчика лет шести, снятого в полный рост, и использованный билет видеосалона. Аркадий разрезал ботинки Гулака и нашел под подошвой почти двести долларов – неплохо для собирателя радиоактивной электропроводки. Пока Ева Казка действовала на одном конце стола, Аркадий работал на другом, занимаясь сморщившимися от пребывания в воде пальцами трупа – нужно было ввести в них инъекцию солевого раствора, чтобы распрямить складки на подушечках и сделать сносные отпечатки для сравнения их с теми, которые он снял с найденной в лодке бутылки.

Флуоресцентные лампы делают трупы зелеными, но Борис Гулак был зеленее других. Тело с большим животом, тощими ногами и плечами вовсю источало этанол. Вместе с медицинским халатом и шапочкой Ева, казалось, облачилась в профессионализм. Во время работы они с Аркадием курили, чтобы не чувствовать исходящий от трупа запах. Это, безусловно, положительная черта такой отрицательной привычки, как курение.

– Жалеете, что о чем-то не спросили? – произнесла Ева. Она смотрела сквозь Аркадия, и от этого ему было не по себе. Взглянула в протокол вскрытия. – Пока могу только сказать, что покойный страдал не то циррозом печени, не то некрозом почки. Борис, возможно, прожил бы еще года два. Выносливый экземпляр. Никакой воды в легких.

– Я совсем недавно гонялся за Гулаком ночью по городу.

– Поймали?

– Нет.

– И никогда бы не поймали. Сборщики утиля знают зону, как фокусник свои шторки, цилиндры и радиоактивных кроликов. – Она постучала скальпелем по столу. – Капитану Марченко вы не по душе. А я думала, что вы большие друзья.

– Нет, я испортил его идеальный послужной список. Начальник отделения милиции не хочет проблем и убийств, особенно нераскрытых. И конечно же, ему не нужны два нераскрытых убийства.

– Капитан – злой человек. Дело в том, что он попал в немилость в Киеве, отвергнув взятку. Это смутило его начальников, которые с легким сердцем и без зазрения совести брали деньги. Марченко выслали сюда, чтобы наказать как следует, на тот случай, если ему когда-нибудь придет в голову снова так сглупить. Потом приезжаете вы из Москвы, и Марченко чувствует себя в двойном капкане. Вы сравнивали отпечатки пальцев Гулака с отпечатками в картотеке?

– С водочной бутылкой, которую нашел в лодке.

– И?

– Они принадлежат Гулаку.

– Не считаете ли вы это довольно веским доказательством того, что Гулак был один? Неужели вы встречали русского или украинца, который пьет в одиночку? Гулак не утонул, но должна сказать вам, что, не считая вскрытия трупа руками капитана, я не вижу никаких следов насилия. Может быть, он поймал на крючок большую рыбину и, падая, ударился головой о лодку. Так или иначе, вы нажили себе злейшего врага в лице капитана Марченко. Он был бы счастлив, если бы мы немедленно прекратили вскрытие.

Аркадий наклонился над трупом. Борис Гулак имел угловатую голову с большими бровями, широким носом, испещренным прожилками, густые, как мех выдры, шатеновые волосы и щеки, покрытые щетиной. Ни синяков или гематом, ни следов сдавливания вокруг шеи, ни ран на руках, указывающих на борьбу, ни царапины на скальпе. Однако что-то ведь расширило радужную оболочку левого глаза, раскрытого, как шторка фотокамеры. Аркадий изобрел новый способ избавления от самогонного ступора – рассматривание покойника.

– Капитан будет счастлив, если мы докажем, что я не прав, – сказал Аркадий.

Большинство врачей никогда не сталкивались с трупами после анатомички на практике после института и быстро забывали запах смерти. Ева же спокойно передвинула подставку под шеей Гулака.

– Вы видели раньше людей, застреленных в голову, – сказал он.

– Застреленных в голову из пистолета и в спину из винтовки, предположительно в разгар боя. Обычно имеется входное отверстие, а у вашего клиента его, по-видимому, нет. Последняя возможность прекратить вскрытие.

– Вероятно, вы правы, но все же давайте посмотрим.

Ева рассекла тыльную часть скальпа Гулага от уха до уха. Она откинула на глаза трупа кусок кожи с волосами и взялась за круглую пилу. Электропила подняла тучу костной пыли, управлять ею при столь тонкой работе было непросто. Ева пробила долотом верх черепа, затем с помощью скальпеля отделила головной мозг от спинного и положила нежную розовую массу в блестящей оболочке рядом с опустошенной черепной коробкой.

– Капитану это не понравится, – резюмировала Ева.

Через макушку проходила красная линия – след пули, которая пробила мозг и затем, рикошетя, прыгала по черепу. Вероятно, Гулак умер мгновенно.

– Мелкокалиберная? – спросила Ева.

– По-моему, да.

Ева повертела мозг, прощупывая красный, как гранат, комок. Она рассекла оболочку, врезалась в серое вещество и, как семечко, выдавила пулю, которая со стуком упала на стол. Но это было еще не все. Ева посветила пальчиковым фонариком внутрь черепной коробки, и из левого уха показался луч света.

– Кто же это так хорошо стреляет? – спросила Ева.

– Снайпер, охотник на соболей, таксидермист. Я бы сказал, что это пуля шестимиллиметрового калибра, именно такой пользуются на соревнованиях по спортивной стрельбе.

– Стреляли с лодки?

– Вода была тихой.

– А звук?

– Может быть, использовали глушитель. Да и мелкокалиберка не производит большого шума.

– Итак, теперь два убийства. Поздравляю. Чернобыль убил миллион людей, и вы добавили к этому числу еще двоих. Я бы сказала, что в делах, связанных со смертью, вам нет равных.

Пока Ева еще пребывала под впечатлением от увиденного, Аркадий спросил:

– А как насчет первого трупа – того, что на кладбище? Вы добавили к своему заключению что-нибудь еще, кроме описания раны на горле?

– Я не осматривала тот труп. Просто увидала рану и что-то написала. Волки терзают и рвут, а не режут.

– Рубашка была сильно окровавлена?

– Не очень.

– А волосы?

– Чистые. Нос был в крови.

– Он страдал носовым кровотечением.

– Вполне возможно. В носу были сгустки крови.

– И как же вы это объясняете?

– Я не объясняю. Это вы фокусник – только вместо кроликов извлекаете на свет покойников.

Аркадий раздумывал над ответом, когда раздался стук в дверь и возник Ванко.

– Здесь евреи!

– Что за евреи? – спросил Аркадий. – Где?

– В центре города и спрашивают вас!

Полуденное солнце ярко высветило скучный центр Чернобыля: кафе, столовая, памятник Ленину, кругом кучи мусора. Два милиционера вышли из столовой: их слегка штормило. Ванко убежал – куда и зачем, Аркадий не знал. Он видел лишь человека, который со знакомым высокомерием уверенно расхаживал перед машиной. На нем был черный костюм еврея-хасида, белая рубашка и фетровая шляпа, хотя вместо большой бороды имелась лишь рыжая щетина.

– Бобби Хоффман.

Хоффман оглянулся через плечо:

– Я знал, что найду тебя, даже если просто буду разгуливать. Второй день прохаживаюсь тут взад-вперед.

– Надо было поспрашивать у людей, где я нахожусь.

– Евреям не о чем говорить с украинскими людоедами. Я спросил одного, и он тут же исчез.

– Он сказал, что евреи идут. Это только ты?

– Только я. Неужели перепугал их? Хотел бы я поджарить всю эту долбаную публику. Давай пройдемся. Мой совет евреям, оказавшимся на Украине, – всегда представлять собой движущуюся мишень.

– Ты был здесь раньше.

– В прошлом году. Паша хотел, чтобы я разузнал, как тут с топливом.

– Неужели выгодно применять радиоактивное топливо?

– Есть перспектива.

Машина оказалась забрызганным грязью «ниссаном», рангом ниже «мерседеса», в котором Аркадий последний раз видел Хоффмана. Одежку Бобби также сменил.

– Ты новообращенный?

– Ты о костюме хасида? Здесь знают только евреев-хасидов. В этом прикиде я привлеку меньше внимания. – Хоффман посмотрел на камуфляж Аркадия. – А ты что, поступил в армию?

– Здесь все так одеты. Полковник Ожогин знает, что ты здесь?

– Еще нет. Помнишь тот диск, который он нашел и ужасно гордился этим? Оказалось, что там не просто список зарубежных счетов, а еще и распоряжение перенаправить счета в мой собственный маленький банк. Я, возможно, и остался бы в Москве, но, когда Паша умер, а Ожогин уволил меня из «НовиРуса», я сказал: «Пошли они на хрен! Или я или они!» Мне пришлось попридуриваться, чтобы заполучить диск и ввести данные в систему. Помните, полковник так дал мне по носу, что потекла кровь? Ну а теперь бью я, приятель, и не по носу.

– И поэтому тебе пришлось пуститься в бега. Зачем ты здесь?

– Тебе нужна помощь. Ренко, ты здесь уже больше месяца. Я говорил с Виктором.

– Ты говорил с Виктором?

– Виктор держит со мной связь через электронную почту.

– А со мной он не общается. Я звоню ему на работу, а его там нет, звоню на мобильный – вообще глухо.

– Позвони оператору. Не ты платишь Виктору, а я. И Виктор говорит, что ты не посылал никаких стоящих сообщений в Москву. Ты продвинул хоть как-то в расследовании?

– Нет.

– Вообще никакого продвижения?

– Никакого.

– Тебя затянуло здешнее болото.

Аркадий с Хоффманом прошли мимо кафе. В двухэтажных деревянных домах в окружении акаций раньше жила социалистическая знать Чернобыля: председатель исполкома и начальник милиции, местный партийный секретарь и его помощники, прокурор и судья, портовые и заводские начальники. Некоторые стены сгнили, крыши провалились. Деревья стучались в уцелевшие окна и кое-где заглядывали далеко в комнаты. Кукла с выгоревшим лицом стояла в одном из двориков.

– Как ты собираешься мне помочь? – спросил Аркадий.

– Мы будем помогать друг другу.

Хоффман сделал знак машине подъехать поближе и подтолкнул Аркадия вперед. Водитель посмотрел на него ничего не выражающим взглядом. У него были глубоко посаженные глаза. На голове – маленькая круглая шапочка, которая удивительным образом держалась на пучке волос. Пальцы с разбитыми костяшками лежали на руле.

– Не беспокойся насчет Якова, – сказал Хоффман. – Я выбрал его потому, что он самый старый еврей на Украине и не говорит ни слова по-английски. – С пространством на заднем сиденье было напряженно, и стало еще теснее, когда Хоффман открыл ноутбук. – Собираюсь дать тебе возможность блеснуть, Ренко. Я ведь не говорю, что ты совершенно некомпетентен.

– Спасибо.

– Я считаю, что тебе нужно немного помочь. Например, у тебя была мысль насчет подбора записей камер видеонаблюдения не только дома, где жил Паша, но и обоих соседних зданий. Виктор сделал то, что ему велели. Твоя ошибка в том, что ты назвал Пашину смерть самоубийством.

– Это и было самоубийство.

– Доведение себя до убийства – это совсем не то, что я называю самоубийством. Не вынуждай меня начинать сначала. Пашу считают самоубийцей, расследование прекратили, а Виктор прочел где-то о том, что водка защищает от радиации. Вот уж защитница так защитница! Протрезвев, он напрочь забыл о видеозаписях. Потом Тимофееву перерезали горло, и прокурор Зурин направил вас сюда. – Бобби выглянул из окна машины наружу. – Эскимосы добрее: они просто оставляют таких, как ты, на плавучей льдине.

– Ну и что с видеозаписями?

– Я связался с Виктором. Знаешь, какой у него электронный адрес? Можешь купить его в Интернете, это незаконно, но сделать очень просто. Очевидно, как и у всех русских, у него когда-то была собака по кличке Лайка. Я нашел его адрес: «Laika 1223» и предложил вознаграждение за любые оставленные записи или улики. Я застал его трезвым, потому что он даже перенес для меня записи на диск.

– Вы с Виктором – сладкая парочка.

– Слушай, я и впрямь чувствую себя неловко из-за того, что бросил тебя в Москве. Может быть, вот это загладит мою вину. – Пальцы Хоффмана пробежали по клавиатуре ноутбука, и на мониторе появились служебный проезд и мусорные баки, снятые в Дневное время. Таймер в углу видеопленки показывал 10.42.25. – Узнаешь?

– Служебный проезд, что позади дома Паши Иванова. Но запись сделана из соседнего здания справа.

– Ты видел запись, сделанную из Пашиного дома?

– Запись имелась, но она была закольцована. Мы видели, как Паша подъезжает, а потом падает из окна, и видели записи, сделанные за два часа до этого, но более ранние не просматривали.

– Так посмотри, – предложил Хоффман.

Камера останавливала картинки с пятисекундной задержкой, чтобы растянуть время записи. То же самое было записано и с помощью моторизованной цапфы, которая делала полный оборот. В результате получился любопытный коллаж: кошка, заворачивающая с улицы, прыжок ее на край мусорного контейнера; затем как она подходит к контейнеру у дома Иванова.

– По словам Виктора, выходит, что в системе охраны было нарушение, – сказал Хоффман.

– Персонал ходил вверх и вниз по зданию, стуча в двери. Такое происходит не каждый день.

В 10.45.15 кошка была заснята в акробатическом сальто-мортале с мусорного контейнера, а тем временем с левой стороны проезда въезжал белый фургон.

– Вот здесь ты прав, – сказал Хоффман.

В 10.45.30 фургон остановился рядом с мусорным контейнером дома Иванова. После пятнадцатисекундного промежутка камера вернулась к контейнеру, и на мониторе появился ряд черно-белых кадров совсем скверного качества.

Фургон с открытой дверцей со стороны водителя и темной фигурой за рулем.

Фургон с закрытой дверцей и пустым сиденьем водителя.

Та же самая сцена в течение одной минуты.

Крупный мужчина в комбинезоне, противогазе и капюшоне, целиком закрывающем голову, берет на плечо баллон со шлангом и везет чемодан на колесиках к дому Иванова.

Фургон стоит в служебном проезде.

Та же самая сцена в течение пяти минут.

Акробатический этюд кошки.

Фургон.

Фургон в течение еще одной минуты.

Тот же самый мужчина в той же самой экипировке возвращается к фургону.

Фургон.

Фигура в комбинезоне и противогазе забирается на место водителя.

Фургон уезжает, водитель снял противогаз, вместо лица пятно.

Пустой служебный проезд.

Кошка.

Подбоченившийся швейцар.

Пустой служебный проезд.

Кошка.

Время 10.56.30. Продолжительность записи – одиннадцать минут. Семь минут риска для водителя.

– Когда вы допрашивали персонал, они не упоминали о дезинсекторе? – спросил Хоффман. – А о фумигаторе? Ну о том, кто уничтожает насекомых?

– Нет. А нельзя ли увеличить изображение мужчины, двигающегося от фургона к дому?

Хоффман так и сделал. Аркадий удивлялся, как ему удается работать такими толстыми пальцами на клавиатуре, но работал Бобби быстро.

– А голову? – попросил Аркадий.

С помощью курсора Хоффман обвел кружком голову водителя и увеличил противогаз с глазницами и двумя блестящими фильтрами.

– А еще больше?

– Да сколько вам угодно, но кадр будет зернистый. Чертов дезинсектор.

– Это не противогаз дезинсектора.

– Можно увеличить баллон?

При увеличении на горлышке баллона стала видна предупредительная табличка фумигации.

– А чемодан?

Чемодан был разукрашен изображениями сдохших крыс и тараканов. В сторону дома чемодан катили. А обратно тащили, вспомнил Аркадий.

– Это доставка. Чемодан приехал тяжелым, а уехал легким.

– Насколько тяжелым?

– Скорее всего пятьдесят или шестьдесят килограмм соли, крупица цезия плюс сам чемодан со свинцовыми прокладками – всего килограмм семьдесят пять. Груз что надо.

– Здорово. Это уже кое-что, верно?

– Можно ли разобрать номер?

– Номер оказался московским. Виктор проверил его, – сказал Хоффман. – Это фургон автокомбината, принадлежащего компании «Динамо электронике». Они устанавливают кабельное телевидение. «Динамо электронике» принадлежит компании «Динамо авионикс», которой владеет Леонид Максимов. В компании сообщили, что машина с этим номером пропала.

– Виктор теперь получает у вас жалованье?

– Слушайте, я делаю вашу работу за вас да еще и плачу за нее. Я даю вам Максимова на жестком диске. Пока вы мыкались здесь, в Москве шла война за «НовиРус» между Максимовым и Николаем Кузьмичевым.

– У меня не было связи с Москвой, – заявил Аркадий.

– Оба всегда хотели заполучить «НовиРус».

Аркадий вспомнил этих людей за рулеткой. Кузьмичев был рисковым игроком, ставившим фишки на номер. Математик Михайлов играл методично и осторожно.

– Дело Иванова закрыто, – сказал Аркадий. – Он выбросился из окна. Если Кузьмичев и довел его до самоубийства, то сделал он это мастерски. Я работаю по делу Тимофеева. Кто-то перерезал ему горло. Это убийство. И за улику не заплатили.

– Сколько же вы хотите?

– Чего именно?

– Денег. Сколько надо, чтобы отложить дело Тимофеева и сосредоточиться на расследовании дела Паши? Какой у вас номер телефона?

– У меня его нет.

Хоффман закрыл компьютер.

– Послушайте, если вы не поможете, Яков убьет вас.

Яков невозмутимо обернулся и навел на Аркадия пистолет – американский «кольт», хорошо смазанное антикварное оружие с глушителем.

– Застрелите меня прямо здесь?

– Никто и не услышал бы. Правда, получилось бы грязновато, вот почему машина старая. Яков все продумывает. Ну так как?

– Я должен подумать.

– К черту раздумья! Да или нет?

В этот момент Аркадий увидел лицо Ванко, прижавшееся к окну Хоффмана. Бобби отпрянул. Яков спокойно перевел пистолет в сторону Ванко. Аркадий быстро поднял руки, чтобы Яков не нервничал, и попросил Хоффмана открыть окно.

– Кто этот псих? – выдохнул Бобби.

– Все в порядке, – успокоил его Аркадий.

Как только стекло опустилось, Ванко потряс массивной связкой ключей:

– Мы можем начать прямо сейчас. Я впущу вас туда.

Хоффман и Аркадий шли следом за Ванко обратно в ту сторону, откуда они приехали, а Яков тащился сзади. Без машины, в латаном свитере и куртке он напоминал библиотекаря, а разбитая бровь и сплюснутый нос придавали ему вид человека, по которому недавно проехался каток.

– Яков не боится, – буркнул Бобби. – Он был партизаном на Украине в Отечественную и членом израильской красной бригады. Его пытали немцы, англичане и арабы.

– Урок истории воочию.

– И куда же наш жизнерадостный друг с ключами ведет нас?

– Кажется, он уверен, что вы это знаете, – сказал Аркадий.

Ванко повернул к желтому, как городские учреждения, стоящему одиноко солидному зданию, и Аркадий подумал, не направляются ли они в какой-нибудь архив. Миновав здание, Ванко остановился у бункера, похожего на склеп, без окон, мимо которого Аркадий проезжал сто раз, думая, что там размещается электрическая подстанция или что-нибудь в этом роде. Ванко картинно распахнул металлическую дверь и пригласил внутрь Хоффмана и Аркадия.

В склепе стояли два открытых цементных ящика по два метра в длину и метр в ширину. Электричества не было, свет просачивался только через открытую дверь, шляпа Бобби чуть ли не упиралась в свод. Не было ни стульев, ни иконы, ни картин, какие-либо украшения тоже отсутствовали, зато по краям обоих ящиков стояли в оловянных чашках огарки церковных свечей. Оба ящика были забиты бумагами и письмами.

– Кто здесь похоронен? – спросил Аркадий.

Хоффман задумался, и проводник Ванко ответил вместо него:

– Рабби Нахим из Чернобыля и его внук.

Хоффман огляделся и, поежившись, произнес:

– Холодно.

– В подобных местах всегда так, – сказал Ванко.

– Просто эксперт! И что мне полагается делать сейчас? – спросил Хоффман Аркадия.

– Вы еврей-хасид. Делайте то, что делают все евреи-хасиды.

– Я просто одет, как еврей-хасид. Я не исполняю ритуалы.

– Один раз в году евреи приезжают сюда – целый автобус. А не поодиночке, как вы, – сказал Ванко.

– Какие будут ритуалы? – оживился Аркадий.

Хоффман поднял пару бумаг из могильника, поднес к свету и прочел.

– На иврите. Молитвы к рабби.

– О да. – Ванко был настроен решительно.

– Много ли евреев здесь живут? – спросил Аркадий.

– Только гости, – ответил Ванко.

– Все из Израиля. – Хоффман посмотрел на третье письмо. – Безумцы евреи. Кто-то выигрывает суперкубок и говорит: «Я еду в Диснейленд!» Когда еврей выигрывает, он говорит: «Я еду в Чернобыль!»

– Они пилигримы, – сказал Аркадий.

– Ну-ну. А теперь что?

– Делайте что-нибудь.

Ванко больше смотрел, чем слушал. Он порылся в карманах и вытащил церковную свечу.

– Спасибо, большое спасибо. Сколько я вам должен?

– Десять долларов.

– За свечку, цена которой гривенник? Так, значит, могильник – это ваша концессия? – Хоффман достал кошелек. – Это бизнес?

– Да. – Ванко с готовностью предложил: – Вам нужна бумага или ручка, чтобы написать молитву?

– По десять долларов за листок? Спасибо, не надо.

– Я буду снаружи, если вам что-то понадобится. Есть ли у вас еда или место, где остановиться?

– Да. – Хоффман посмотрел, как Ванко уходит. – Это прекрасно. Оставлен в склепе украинским Игорем.

В каждом ящике были сотни молитв. Аркадий показал две Хоффману.

– Что скажете об этих?

– Обычные: рак, развод, террористы-смертники. Пойдем отсюда.

– У тебя есть спички? – кивнул на свечу Аркадий.

– Я уже сказал, что не исполняю ритуалов.

Аркадий зажег свечу и поставил ее на край могильника. Пламя вытянулось вверх.

Бобби обескураженно потер затылок:

– За десять долларов что-то темновато.

Аркадий зажег все свечные огарки вокруг. Получилась дюжина источников света, которые нещадно коптили и дымились, но все же образовали зыбкий круг света, от которого бумаги, казалось, шевелились и корчились в странном танце.

У открытой двери нарисовался Яков.

– Что-то не так? – спросил Ванко снаружи.

Яков, скрипнув ботинками, шагнул внутрь. Он поцеловал могилу, помолился шепотом, раскачиваясь взад и вперед, затем последовал еще один поцелуй. Потом он вынул из кармана клочок бумаги и положил его поверх других.

Бобби ретировался и ждал Аркадия на улице.

– Визит к рабби окончен. Вы довольны?

– Было интересно.

– Интересно? – ухмыльнулся Бобби. – Так вот, смерти Паши и Тимофеева связаны. Не играет роли, что один умер в Москве, а другой здесь, или что один явно покончил с собой, а другого, очевидно, убили.

– Вероятно. – Аркадий наблюдал, как Яков выходит из склепа, и Ванко запирает двери.

– Итак, может быть, вам следует сосредоточиться на Тимофееве, а мне – на Паше. Но мы будем держать связь и делиться информацией.

– Значит, Яков не собирается застрелить меня в ближайшее время?

– Да перестаньте вы. Это несерьезно.

– А Яков знает, что это несерьезно? Может быть, у него плохо со слухом.

– Не беспокойся, – отмахнулся Бобби. – Я не собираюсь уезжать, поэтому либо мы работаем вместе, либо становимся врагами.

– Вы не сыщик и не следователь.

– Мы только что посмотрели видеопленку. Она ваша.

– Мне она больше не нужна.

– А что вы предлагаете взамен? Ничего?

Ванко слонялся вне поля слышимости и не желал покидать место, где могут еще обломиться доллары. Во время ненадолго возникшей паузы он подбежал к Аркадию с таким видом, словно услужливо предлагал собеседнику местные развлечения.

– Вы рассказали им о новом трупе?

Бобби повернулся от Ванко к Аркадию:

– Нет, не рассказал. Следователь Ренко, поделитесь информацией.

Яков сунул руку в карман куртки.

– Сделка, – сказал Аркадий.

– Какая?

– Дайте мне свой мобильник.

Бобби не задумываясь протянул ему телефон. Аркадий включил его, нашел в «Телефонной книжке» нужный номер и нажал клавишу «Набрать».

– Слушаю. Виктор, – последовал лаконичный ответ.

– Где ты?

Последовала долгая пауза. Виктор, должно быть, уставился на входящий номер.

– Аркадий?

– Где ты, Виктор?

– В Киеве.

– Что ты там делаешь?

Очередная пауза.

– Это действительно ты, Аркадий?

– Что ты делаешь в Киеве?

– Я здесь в отпуске. По личным делам.

– А все-таки?

Вздох.

– Прямо сейчас я сижу на площади Независимости, ем бигмак и смотрю, как Антон Ободовский попивает кофе всего в двадцати метрах от меня. Наш друг вышел из тюрьмы и только что провел два часа у стоматолога.

– Неужели московские стоматологи недостаточно хороши? И Ободовскому пришлось ехать в Киев?

– Если бы ты был здесь, то так бы не говорил. Тебе надо увидеть это самому.

– Оставайся на месте. Я позвоню, когда приеду.

Аркадий отключил мобильник и возвратил его Бобби, который с горящими глазами схватил его за руку:

– Обнаружился новый труп? Это же продвижение в расследовании Пашиной смерти.

11

Киев находится в двух часах езды на машине от Чернобыля. Аркадий проделал этот путь за девяносто минут на мотоцикле, лавируя между машинами и в случае необходимости сворачивая на обочину дороги и объезжая старух, продающих ведрами яблоки и связки золотистого лука. Машины останавливались, давая гусям перейти дорогу, но с цыплятами не церемонились. Лошадь в канаве, люди, забрасывающие песком горящую машину, гнезда аистов на телефонных столбах – все проносилось мимо, как кадры плохого кино.

Как только показались поблескивающие в летней дымке золоченые купола Киева, Аркадий съехал на край дороги, позвонил Виктору и продолжил путь в уже более спокойном темпе. Антон Ободовский снова находился в кресле стоматолога, и было похоже, что он пробудет там еще какое-то время. Аркадий катил вдоль Днепра и испытывал облегчение от возвращения в большой оживленный город, раскинувшийся по обоим берегам реки. Он поднялся по претендующему на стильность Подолу, обогнул новые городские мусоросборники и подъехал к остановке посреди площади Независимости, от которой расходились пять улиц. На площади били фонтаны – так или иначе, Киев больше, чем Москва, походил на европейский город.

Виктор сидел в летнем кафе, читая газету. Аркадий плюхнулся на стул рядом с ним и сделал официантке знак подойти.

– О нет, – сказал Виктор. – Здешние цены тебе не по карману. Я угощаю.

Аркадий откинулся назад и посмотрел на шумящие листвой деревья и уличных музыкантов, на детей, играющих у фонтана, на поверхности воды которого дрожала рябь. Классические здания в советском стиле обрамляли площадь со всех сторон, а посредине ее белели воздушные строения, увенчанные красочной рекламой.

Виктор заказал два кофе по-турецки и сигару. Подобная щедрость с его стороны была Аркадию в новинку.

– Выглядишь неплохо, – оценил Аркадий. Итальянский костюм с шелковым галстуком нейтрализовал бомжеватую внешность Виктора.

– За счет Бобби. Лучше на себя посмотри. Военный камуфляж. Ты похож на коммандос. Вид мужественный. Радиация тебе на пользу.

Принесли кофе. Виктор наслаждался – он курил сигару, медленно выпуская синий дымок.

– Гавана. Есть две новости. Хорошая – Бобби собирается тебя похитить. Плохая – у Бобби есть Яков. Яков – страшный старик. Страшный, поскольку терять ему нечего. Хочу сказать, если Бобби подумает, что мы работаем вместе, его просто обгадят – те или другие. Если же Яков подумает так – мы покойники.

– На кого ты работаешь?

– Аркадий, ты делишь мир на черное и белое. Современная жизнь сложнее. Прокурор Зурин сказал, что мне не положено связываться с тобой ни при каких обстоятельствах. Это оскорбит украинцев. Сейчас у украинцев президент, которого записали на видеопленку, когда тот заказывал убийство журналиста, но он все еще их президент, и поэтому мне непонятно, чем ты оскорбляешь украинцев. Но… такова современная жизнь.

– Ты в отпуске по болезни?

– Пока Бобби намерен платить. Я сказал тебе, что мы с Любой снова сошлись?

– Кто такая Люба?

– Моя жена.

Аркадий понял, что совершил оплошность. Борьба за душу Виктора была похожа на ловлю скользкой от жира свиньи, и любая ошибка могла стоить дорого.

– Ты никогда не говорил о ней.

– Может, и не говорил. Это вышло благодаря тебе. Я возился с твоим дружком – Молчуном Женей, потом ушел в запой и наконец побежал к Любе и рассказал ей все. Теперь у нас все просто чудесно, а я думал, что давно потерял ее. Мы с Любой опять стали жить вместе, и я призадумался о своей жизни. Решил поставить крест на прошлом (и работе в том числе) и начать все заново с Любой, зарабатывать настоящие деньги и иметь свой дом.

– Это произошло, когда Бобби связался с тобой по электронной почте?

– Именно тогда.

– Laika 1223.

– Лайка была отличной собакой.

– Трогательная история.

– Понимаешь, что я имею в виду? Для тебя существует только черное и белое.

– И не пьешь?

– Время от времени употребляю коньяк.

– А как же Антон?

– Здесь этическая дилемма.

– Почему?

– Потому что ты не заплатишь. Я просто не думаю больше о себе. Я должен принимать в расчет Любу. И помнить, что Зурин запретил все контакты. Не говоря о полковнике Ожогине. Он сказал, чтобы с тобой не было абсолютно никаких контактов. Никаких, понимаешь?

– Бобби Хоффман звонил тебе, пока я ехал сюда? Что он сказал?

– Разрешил поговорить с тобой, но не болтать лишнего.

– Как новые ботинки? – Аркадий взглянул на обувь Виктора.

– Сначала жали.

Аркадий заметил, как Виктор посматривает на двери итальянского обувного магазина в цокольном этаже здания, в котором была и «Стоматология». Виктор с аппетитом поглощал фруктовое мороженое. Аркадий ковырял блинчик. Так или иначе, но зона заглушала голод. Полдень перешел в вечер, и площадь стала еще красивее, когда разноцветные прожекторы осветили фонтаны. Виктор показал на залитый светом театр на холме над площадью:

– Здание оперы. Одно время там находился КГБ, и говорят, что даже отсюда можно было услыхать крики. Когда-то здесь работал и Ожогин.

– Расскажи мне об Антоне.

– Лечит зубы.

– Весь день?

Аркадий встал и направился к обувному магазину, рассматривая сумки и куртки, а заодно читая вывески наверху: кардиолог, юрист, ювелир. Этаж над ними поделили турагентство и стоматолог Р.Л. Левинсон. Аркадий вспомнил туристические проспекты на койке Антона в Бутырке. На обратном пути к столику Виктора Аркадий заметил девочку лет шести с темными волосами и блестящими глазами, танцующую неподалеку от уличного скрипача, вырядившегося под цыгана. Девочка была не с ним, просто танцевала сама по себе, делая разнообразные па и кружась под музыку.

Аркадий сел.

– Откуда ты знаешь, что он в кресле стоматолога, а не покупает билет в кругосветное путешествие?

– Когда он приехал, все кабинеты, кроме стоматологии, были закрыты на обед. Я сыщик.

– Неужели?

– Чтоб тебя!

– Я уже слышал это.

Виктор невесело улыбнулся:

– Да, как в старые времена. – Он ослабил узел галстука и встал, чтобы осмотреть себя в зеркальном окне кафе. Потом сел и сделал знак официантке: – Еще два кофе и чуточку водки.

Антон Ободовский, по словам Виктора, был как подарок. Виктор прилетел в Киев двумя днями раньше, чтобы встретиться с Хоффманом, и чисто случайно увидел в своем самолете Антона. Тот был налегке, даже без ручной клади. После приземления Виктор подумал, что потерял его, предположив, что Антон бесследно исчез в тех районах Киева, где у него все еще имелось несколько пунктов обмена валюты и магазинов «24 часа». Как и любой бизнесмен, Антон имел квартиры в двух разных городах, правда, никто не знал, где именно они находятся. Безопасный ночной отдых требовал конспирации. Но стоматологи не могли ходить с бормашиной по домам, и Виктор выследил, как Антон переходит площадь, направляясь на прием.

– Теперь, после вашего совместного просмотра видеопленок службы слежения, Бобби убежден, что Ободовский и есть тот парень с чемоданом в фургоне дезинсектора. Антон довольно силен, он угрожал Иванову по телефону и был посажен в Бутырку только после полудня. Мотив, средства и возможность. Помимо всего прочего, Антон – киллер. Вот и он.

Антон вышел на улицу, трогая челюсть, – никакой телохранитель не защитит от кариеса. Как всегда, он был в черном костюме от Армани и с осветленными волосами – его было трудно не заметить. Следом за ним шла невысокая, темноволосая женщина лет тридцати пяти в аккуратной строгой жакетке.

– Стоматолог – женщина? И так хороша собой, что он приезжает к ней из самой Москвы?

– Это еще не вся компания. Подожди и увидишь, – сказал Виктор. Последней из дверей появилась высокая молодая женщина лет тридцати с кудрявыми волосами цвета меда в шортах и льняной блузке без рукавов с серебряными пуговицами. Она взяла Антона под руку. – Гигиенист.

К ней подошла маленькая девочка, танцевавшая под скрипку. Оказалось, они похожи как две капли воды. Девочку заинтересовал человек на ходулях, и она показала в сторону площади, где развлекали публику уличные художники и артисты. Девочка обратилась к Антону, который неопределенно передернул плечами и повел их за собой. Взрослые быстро шагали впереди, а девочка, прыгающая вокруг матери, все время немного отставала. Аркадий с Виктором держались от этой компании метрах в тридцати, справедливо полагая, что Антон не ожидает увидеть московского следователя в украинском камуфляже и явно не рассчитывает увидеть Виктора в элегантном костюме с сигарой.

– Бобби думает, что Антону заплатил Николай Кузьмичев. Фургон прибыл из компании Кузьмичева, а это многое значит.

– Неужели Кузьмичев владеет дезинфекционной компанией? А я считал, что он занимается никелем и оловом.

– А также фумигацией, кабельным телевидением и авиалиниями. Он покупает по компании в месяц. Думаю, что воздушная трасса и фумигация встретятся на одном из азиатских маршрутов.

– Антон – угонщик машин. Он бы и сам смог раздобыть фургон.

– Думаешь, фургон Кузьмичева служил маскировкой?

– По-моему, вряд ли умный человек использовал бы транспорт, по которому его легко можно выследить, а Кузьмичев совсем не дурак.

Человек на ходулях в казацком красном плаще и остроконечном колпаке надувал длинные шары, которые потом сворачивал в виде различных зверюшек. Антон купил девочке голубую собаку. Сразу после этого стоматолог вежливо попрощалась с Антоном за руку и, забрав девочку, ушла. Виктор и Аркадий следили за происходящим от лотка с CD. Аркадий думал о том, что девочка, возможно, всю жизнь проведет рядом с опасными людьми. Как доктор-гигиенист, например.

– Гигиенист носит бриллиантовую брошку с именем «Галина», – сказал Виктор. – Она прошла мимо меня совсем близко, и от моей эрекции чуть было не опрокинулся стол.

Стоматолог с дочерью повернули к станции метро, а Антон и Галина вошли под ярко освещенный стеклянный купол, спустились на эскалаторе в подземный торговый центр, состоящий из бутиков, продающих французскую модную одежду, польский хрусталь, испанскую керамику, русские меха, японские компьютерные игры, ароматерапию. Виктор и Аркадий следовали за ними.

– Всякий раз при мысли, что Россию поимели, я вспоминаю про Украину и чувствую себя лучше, – сказал Виктор. – Когда киевляне копали котлован под торговый центр, они случайно натолкнулись на фрагмент Золотых ворот, древней городской стены, археологическое сокровище. Городские власти знали, что если будет объявлено о находке, то работы остановятся. И поэтому промолчали и зарыли артефакт. Потеряли историю, зато получили «Макдоналдс». Конечно, он не так хорош, как московский.

Подобострастная волна страха предшествовала появлению Антона в каждом магазинчике, а охранники торгового центра приветствовали его с таким уважением, что Аркадий стал подумывать о возможном теневом партнерстве Антона в одном-двух магазинчиках. Красавица Галина сменила свою блузку на мохеровый свитер. Она вместе с Антоном скользнула в кабинку для примерки в магазине дамского белья. А в это время Аркадий с Виктором следили за ними из-за стойки с кухонной посудой, расположенной напротив. Зеркальное стекло современного торгового центра оказалось сущим подарком для сыщиков.

– Ободовский весь день в кресле стоматолога и думает только про секс. Тебе придется поверить ему, – сказал Виктор.

Аркадий подумал, что магазинный разгул Антона больше смахивал на обход требующего к себе уважения короля квартала. Или на прогулку пса, помечающего свою территорию.

– Антон по происхождению украинец. Мне надо знать, откуда он родом. Дай мне знать, где он остановится. Я еду обратно в Чернобыль.

– Не делай этого, Аркадий. Пошли подальше Тимофеева вместе с Бобби, игра не стоит свеч. С тех пор как мы снова сошлись с Любой, я все думаю: никто и не тоскует по Тимофееву. Он был миллионером, ну и что с того? Имел кучу денег, которые транжирил. Родных нет. После смерти Иванова у него и друзей не осталось. По-моему, случившееся с Тимофеевым и Ивановым действительно напоминает проклятие.

На обратном пути из Киева Аркадия измотали выбоины на темном шоссе, он мечтал только о сне или, в крайнем случае, о забытье и уж совсем не ожидал встретить Еву Казку, которая ждала его у дверей с таким видом, словно он опаздывал на свидание. Она сильно затягивалась сигаретой. Все в ней было резким – сузившиеся глаза, тонкие губы. Камуфляж… с шарфиком.

– Ваш приятель Тимофеев был мертвенно-бледным. Вы задаете столько вопросов, что я подумала, а вдруг вы не прочь узнать и это.

– Не хотите ли войти? – спросил Аркадий.

– Нет, в вестибюле хорошо. Кажется, у вас нет соседей.

– Один имеется. Может быть, это мертвый сезон для зоны.

– Может быть, – сказала она. – Уже за полночь, а вы не пьяный.

– Я был занят, – сказал Аркадий.

– Вы как неродной. Надо продолжать общаться с чернобыльцами. Ванко наблюдал за вами в кафе.

Разговор прервал Кэмпбелл, английский эколог, который вышел в вестибюль в нижней рубашке и кальсонах. Он раскачивался и чесался. Ева отступила в сторону, а Кэмпбелл, казалось, не видел ее в упор.

– Товарищ!

– Вообще-то так больше не говорят, – сказал Аркадий. Так вышло, что он почти не разговаривал с Кэмпбеллом. – Во всяком случае, добрый вечер. Как вы себя чувствуете?

– Тип-топ.

– Что-то вас не видно.

– И не увидите. Я приехал сюда с замечательной парой пилюль от радиации, с ними же и уеду. Рассчитаны на длительное действие. Пью в основном виски. Смотрю в любое время попсу, хотя качество украинского телевидения оставляет желать лучшего. Быстро затягивает. Вы говорите по-английски?

– Именно на этом языке мы сейчас и говорим. – Хотя шотландская картавость Кэмпбелла была такой невнятной, что его с трудом можно было понять.

– Вы совершенно правы. Шутка за мной. Милости просим, в любой час дня и ночи. Мы шотландцы, а не британцы, у нас без церемоний.

– Вы очень великодушны.

– Я серьезно. Буду крайне огорчен, если вы не придете. – Кэмпбелл, казалось, сосчитал до десяти, а потом добавил: – Тогда договорились. – И исчез в своей комнате.

Спустя мгновение Ева разрядила обстановку:

– Это ваш новый друг? Что он сказал?

– Что виски лучше водки защищает от радиации.

– Вы слишком мягкий человек.

– Что вы имеете в виду, говоря: «Тимофеев был бледным»?

– Мне так показалось, хотя Тимофеев был одет и заморожен. Но даже в таком виде он казался обескровленным, выжатым. Я не подумала об этом тогда. Такие раны, как у него, я видела у погибших в Чечне. Перерезано горло и кровоизлияние. Вот крови у него не было. Принимая в расчет грязь и дождь, его рубашка была чистой. Волосы тоже. Однако в ноздрях имелись сгустки крови.

– Он страдал носовыми кровотечениями.

– Возможно, это было что-то другое.

– Сломанный нос?

– Никаких следов избиения. Конечно, волчья стая потрепала его, и поэтому я не могу сказать наверняка.

– Перерезанное горло, обескровленный вид, но никаких следов крови на рубашке или волосах, только в носу. Загадка.

– Да. И еще, я должна снова извиниться за слова насчет вашей жены. С моей стороны это было глупо. Боюсь, что я совсем очерствела. Простите.

– Непростительна ее смерть.

– Вы вините врачей.

– Нет.

– Понимаю. Вы капитан-доброволец спасательной шлюпки. Думаете, что отвечаете за всех. – Ева вздохнула: – Простите, я, должно быть, пьяна. Даже с одного стакана. Обычно это не выбивает меня из колеи.

– Боюсь, что в спасательной шлюпке никого не осталось и я плохо сделал свою работу.

– Мне надо идти. – Однако Ева не двинулась с места. – Кто был мальчик, с которым вы говорили по телефону? Просто друг, вы сказали?

– Я и сам не знаю, как получилось, что несу ответственность за одиннадцатилетнего мальчика Женю, который живет в московском детском приюте. Смешные отношения. Я ничего не знаю о нем, потому что он отказывается со мной говорить.

– Нормальные отношения. Я отказывалась говорить с родителями с одиннадцати лет. Мальчик отстает в развитии?

– Нет, он очень способный. Шахматист, и подозреваю, что у него математический склад ума. И он храбрый. – Аркадий вспомнил, сколько раз Женя убегал из приюта.

– Говорите как родитель.

– Нет. Его настоящий отец пропал, а именно он и нужен Жене.

– Вы любите помогать людям.

– Наоборот. Нисколько.

– Шутите.

– Но это правда.

– Нет, думаю, вы все же помогаете. В Чечне всегда пытались вытащить раненых и трупы с поля боя, даже под огнем. Очень важно не быть брошенным. Вы чувствовали себя брошенным, когда умерла жена?

– Какая связь между Чечней и моей женой?

– Вы чувствовали себя брошенным?

– Да.

– Вот так и у меня с Алексом, с той только разницей, что он не умер, а изменил.

– Сменим тему?

– Да уж, разоткровенничались.

Аркадий чуть потянул шарфик Евы, и тот развязался. В вестибюле освещение было слабым, но когда Аркадий поднял ее подбородок, то увидел похожий на минус шрамик на шее.

– Что это?

– Память о Чернобыле.

Аркадий не убирал руку, ощущая теплоту ее кожи, и Ева не возражала.

Внизу открылась дверь, и чей-то голос позвал:

– Ренко, это вы? У меня для вас кое-что есть. Поднимаюсь.

– Это Ванко. – Ева поспешно завязала шарфик.

– Я покажу вам… – снова начал Ванко.

– Подождите. Я спускаюсь, – опередил его Аркадий.

– Меня здесь не было, – прошептала Ева.

Кафе являлось чернобыльским вечерним клубом и парламентом, находка же трупа Бориса Гулака в охлаждающем пруду подняла статус Аркадия. Ему предоставили угловую кабинку и столик, а Ванко купил пива. Звучала музыка группы «Пинк Флойд», и некоторые даже танцевали.

– Алекс говорит, что вы, как магнит, притягиваете убийства.

– Алекс говорит очень приятные вещи.

– Он скоро будет. Следит за Евой.

Аркадий не сказал, что совсем недавно расстался с ней. «Интересно, – подумал он, – у нас с ней одна тайна на двоих».

– Вы сказали, есть что-то для меня?

– Для евреев. – Ванко открыл рюкзак и передал Аркадию видеопленку без наклейки и назвал цену – пятьдесят долларов.

– Ну и как, продается?

– Это подарок на память. Мы могли бы продать ее вашему американскому другу и разделить полученные деньги. Что вы об этом думаете?

– Видеозапись из гробницы? Той, которую мы видели вчера? Вы и впрямь сделали из нее бизнес.

– Могу быть и проводником. Я знаю, где что находится. Знаете, я был здесь во время аварии, еще совсем мальчишкой.

– Учитывая облучение, которому вы подверглись тогда, разве не лучше покинуть зону навсегда?

– Зону лучше покинуть всем. Во всяком случае, мы меняемся, сколько рабочих дней, столько и выходных.

– Что же люди здесь делают в свободное время?

– Я-то не много делаю. А вот Алекс получает хорошие деньги: он говорит, что работает в животе зверя. Именно так он называет Москву. Ева работает в киевской клинике. – Ванко подтолкнул локтем видеопленку поближе к Аркадию. – О чем вы думаете?

Аркадий перевернул кассету.

– Еврейская гробница? Что-то я не заметил здесь много евреев.

– Это из-за немцев и войны. Хотя тогда многие пострадали от немцев, не только евреи. Все время твердят о евреях.

Аркадий кивнул.

– Геноцид и всякое такое.

– Да.

– Но кажется, вы являетесь неофициальной приглашающей стороной для еврейских туристов.

– Стараюсь помочь. Я поместил вашего друга с его шофером в дезактивированном доме.

– Прекрасно. – Аркадий знал, что это против правил зоны, но он также знал, что доллары делают чудеса. – Так, значит, у вас есть видеоплейер? Я не могу продать пленку американцу, пока не узнаю, что на ней.

– Мой плейер сломан. У некоторых милиционеров в квартирах были свои аппараты, но их украли. Нет проблем, можно устроить просмотр. Держите пленку.

– Вы можете рассчитывать на Ванко. – Алекс подсел к столу. – Он все может устроить. И примите мои поздравления, старший следователь. Еще одно мертвое тело, как я понимаю. Вы обнародуете убийства. Полагаю, это ваше призвание. Где Ева?

Ванко пожал плечами. Аркадий сказал, что не знает, удивившись самому себе, почему он дважды солгал о Еве.

– Уверены, что не видели ее? – спросил Алекс Аркадия.

– Я только что вернулся из Киева.

– Это правда, – сказал Ванко. – Мотоцикл еще теплый.

– Может быть, нам следует объявить ее в розыск, – сказал Алекс. – Как вы думаете, Ренко?

– Почему вы волнуетесь?

– Я же ее муж.

– Вы в разводе.

– Не играет роли, если продолжаешь о ней заботиться. Ванко, не могли бы вы принести нам еще по кружке пива?

– Конечно. – Ванко, который рад был стараться, пробрался сквозь танцующих к стойке.

Аркадий не хотел говорить с Алексом о Еве.

– Итак, ваш отец был знаменитым физиком, и вы пошли по его стопам. Почему же сменили профессию и стали экологом?

– Опять вопросы.

– Интересный поворот.

– Нет, интересно другое – в мире двести атомных электростанций и десять тысяч ядерных боеголовок, и все это в руках некомпетентных людей.

– Пространное заявление.

– По-моему, нормальное. – Алекс доверительно понизил голос. – Дело в том, Ренко, что мы с Евой разведены не до конца. Официально – да. А в моем сердце – нет. Подобная близость – навсегда.

– Бывший муж не имеет права требовать отчета.

– За пределами зоны, может быть. А зона – это другое, более интимное. Вы человек образованный. Знаете, что такое запах?

– Чувство.

– Более чем чувство. Запах – это эссенция, притяжение свободных молекул в предмете. Если бы мы могли действительно видеть друг друга, то увидели бы рой свободных молекул и атомов. Мы испускаем их. С каждым встречным ими обмениваешься. Вот почему любящие так чувствуют запах друг друга – они настолько соединились, что фактически являются одним существом. Никакой суд, никакой клочок бумаги не сможет разделить вас. – Алекс взял руку Аркадия и начал ее сжимать. Благодаря установке капканов рука Алекса была широкой и сильной. – Кто знает, сколько тысяч молекул снует сейчас между нами?

– Это вы узнали из курса экологии?

Хватка Алекса стала крепче – не рука, а клещи.

– Из природы. Запах, вкус, осязание. Мысленно видишь ее с другим мужчиной. Знаешь каждую клеточку ее тела, внутри и снаружи. Даже черточку. Сочетание опыта и воображения – вот что сводит тебя сума. И, проводя вместе ночи, точно знаешь, что доставляет ей наслаждение. Ты ее слышишь. Представлять, что кто-то занимается с ней любовью, – это слишком. Волк бы не смирился. Скажите, кто вы – волк или собака?

Аркадий сжал руку в кулак для самозащиты.

– Я еж.

– Да, именно такой ответ понравился бы Еве. Я знаю тип мужчин, к которым ее тянет. Я понял все, когда она сказала, что вы ей нравитесь.

– Это было так очевидно?

– Вы даже внешне похожи – темные волосы и мертвенная бледность. Похожи, как брат с сестрой.

– Я не заметил.

– Даже если подвернется случай, то ради Евы вы не должны им воспользоваться. Спрашиваю вас как друг, ваш первый друг в зоне: между вами и Евой что-нибудь есть?

– Нет.

– Это хорошо. Вы же не хотите здесь осесть, верно?

– Нет.

– Каждый в зоне занимается своим делом. Ну и вы занимайтесь своим. – Алекс отпустил руку Аркадия, которая теперь была похожа на бледный комок рыхлой глины. Аркадий устоял перед искушением сжать пальцы, чтобы проверить, действуют ли. – Вопросы есть?

– Я понимаю, что для безопасности вы проводите исследования в зоне только через месяц. Чем вы заняты остальное время в Москве?

– Хороший вопрос.

– Так чем же?

– Посещаю разные экологические институты, обобщаю сделанные здесь исследования, читаю, пишу.

– И это прибыльно?

– Очевидно, вы никогда не писали для научного журнала. Это почетно.

Алекс забавно описал научную конференцию, посвященную солитеру, на которой голодных ученых угостили бутербродиками-канапе. Алекс с Аркадием продолжали спокойно беседовать на разные темы – кино, деньги, Москва, но на другом, подсознательном, уровне Аркадий чувствовал, что получает сокрушительные удары, и потому держал двойную оборону.