/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary,

Судьба Лилиан Хорн

Мари Фишер


love_contemporary МариЛуизеФишер7309357a-eb77-102c-954e-11bc7d3ebbf3Судьба Лилиан Хорн rude ГалинаКосарик0155e447-2a82-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Marie Louise Fisher Das Schicksal Der Lilian H. de Roland FB Editor v2.0 05 September 2009 OCR: Аваричка; Spellcheck: Lady Winter 8ecf496f-eb77-102c-954e-11bc7d3ebbf3 1.0 Судьба Лилиан Хорн ЭКСМО Москва 2004 5-85585-153-2

Мари Луизе Фишер

Судьба Лилиан Хорн

1

В пятницу, во второй половине дня – в самом начале пятого – дверь в лабораторию Института судебной медицины чуть-чуть приоткрылась.

– Господин Штурм, – секретарша профессора Фабера заглянула в дверь, – зайдите, пожалуйста, к нам!

Судебно-медицинский эксперт Михаэль Штурм, склонившийся над микроскопом, поднял голову и уставился на секретаршу с отрешенным видом, с явной неохотой возвращаясь к действительности.

– Профессор Фабер хочет поговорить с вами, – добавила секретарша и тут же исчезла.

– Да, не завидую я тебе! – Коллега Джо Кулике, загружавший пробирки в специальную моечную машину, обернулся. – Ничего хорошего это не сулит. – Свободной рукой он пригладил коротко остриженные рыжеватые волосы.

– А может и пронесет, – невозмутимо ответил Штурм.

Он подошел к раковине и оглядел себя в маленьком, косо висящем зеркале: голубые глаза, широкий лоб, густые русые волосы и холеная бородка, придававшая ему, как он считал, солидный вид.

Он отметил, что его халат уже не первой свежести, и снял его – профессор Фабер был большой педант, – тщательно вымыл руки и надел свой легкий, на жаркую погоду, бежевый пиджак.

Джо Кулике наблюдал за ним, и его зеленые глаза весело поблескивали.

– Хочешь произвести впечатление, а?

Штурм привык к мелким язвительным колкостям своего младшего коллеги.

– Заткнись, лисенок, – сказал он и легонько ткнул Джо, проходя мимо, в бок, – не трогай ничего на моем рабочем месте. Я вернусь и закончу.

Михаэль Штурм вышел из лаборатории, проследовал длинным коридором и, коротко постучав, вошел в кабинет профессора Фабера.

Директор Института судебной медицины сидел за рабочим столом – худощавый седовласый господин с узким лицом и холодными серыми глазами. При появлении своего первого заместителя он снял тяжелые роговые очки.

– А-а, это вы, дорогой коллега, – сказал профессор со свойственной ему подчеркнутой вежливостью, позволявшей держать дистанцию и добиваться всеобщего уважения, – благодарю, что вы сразу пришли… Пожалуйста, садитесь! – Он указал на кресло по другую сторону стола.

Штурм молча сел, выжидая. При этом его не оставляло мучительное ощущение, обычно возникавшее в присутствии шефа, что по сравнению с этим элегантным, уверенным в себе человеком он всего лишь неотесанный чурбан.

Профессор Фабер сразу перешел к делу.

– Некоторое время тому назад вы предложили свою кандидатуру на должность директора Института судебной медицины в Киле, дорогой коллега…

Он вальяжно откинулся в кресле.

– С вашего согласия, господин профессор, – поспешил уточнить Штурм.

– Да-да, конечно! Я не тот человек, чтобы мешать карьере молодых сотрудников. – Лицо профессора Фабера сохраняло полную непроницаемость. – С тем большим сожалением я вынужден сообщить вам сегодня, что на сей раз, вам не повезло… В Киле все решилось в пользу другого претендента.

Штурм почувствовал, как его бросило в жар. Он так рассчитывал на этот вызов, так надеялся – и вот на тебе!

– Пока мне известно это от третьих лиц, – сказал профессор Фабер, поигрывая очками. – Но я подумал, что должен сразу поставить вас в известность, чтобы вы не пребывали в неопределенности.

– Спасибо, профессор, – с трудом выдавил из себя Михаэль Штурм.

– Не принимайте это так близко к сердцу! – Узкие губы профессора вытянулись в улыбке. – Что такое Киль!

– Я вообще-то собирался жениться, профессор.

– Ваше жалованье не такое уж маленькое…

– У меня еще старая мать…

– Ну конечно, я понимаю. Фройляйн невесте не терпится. Но позвольте мужчине с опытом сказать вам кое-что… Сколько вам лет?

– Двадцать восемь.

– Ну, вот видите. Такое уже бывало, чтобы кто-то женился слишком рано, но еще никто не женился слишком поздно. Я, во всяком случае, очень рад, что вы не потеряны для нашего Института.

Штурм решил, что аудиенция окончена и встал. Профессор Фабер жестом остановил его.

– Минутку, дорогой коллега. Вы знаете, сегодня я лечу в Берлин. На конгресс. Пусть моя секретарша даст вам адреса и номера телефонов, по которым со мной можно будет связаться. В случае необходимости я немедленно вернусь. Надеюсь, что на этот уик-энд мы будем избавлены от очередного убийства. А во всем остальном я полностью полагаюсь на вас, дорогой коллега.

Когда Штурм вернулся в лабораторию, все уже ушли. Только Кулике сидел на подоконнике и курил сигарету.

– Что у тебя за вид? – воскликнул он. – Старик плюнул тебе в тарелку?

– Киль отклонил мое предложение.

– Я же говорил! – Джо Кулике спрыгнул на пол. – Это дело рук старика. Он дал тебе отрицательную характеристику… Слишком молод, чтобы нести такую большую ответственность и так далее и тому подобное…

Штурм покачал головой.

– Не думаю. Он был так мил со мной.

– Да ты что! Он – и мил! Насквозь лживый старикан! Ему давно пора хорошенько наступить на любимую мозоль!..

– Нет, Джо, даже если ты и прав. Это ни к чему не приведет. Я только одно хочу знать – как мне сказать об этом Еве. Меня это беспокоит больше всего.

– Могу тебя понять, Михаэль. Она будет страшно огорчена.

Заводы Шеллера были расположены на самой окраине города – комплекс цехов, свободно раскинувшийся вокруг высокого здания, где размещалось управление.

В пять часов завыли сирены, возвестив конец рабочего дня. По заводской территории к проходной потянулись рабочие, теснясь у ворот. Наступил конец недели.

Только в служебных кабинетах управления оставалось руководство.

Голос директора Кайзера загремел по селектору, врываясь в приемную:

– Фройляйн Хорн… Будьте добры, корреспонденцию на подпись!

– Давно пора. – Лилиан Хорн поднялась, гибкая и стройная, и провела руками по узким бедрам, разглаживая белую льняную юбку.

Фройляйн Фельнер, ее коллега, следила за ней поверх очков с раздражением и завистью, поджав узкие губы и раздув ноздри.

Лилиан Хорн снисходительно улыбнулась.

– Не переживайте, дорогая… Скоро я уеду в отпуск, и тогда у вас опять появится возможность дать старику залезть к вам под юбку!

Фройляйн Фельнер скривилась, словно откусила лимон.

– Что вы себе позволяете? – зашипела она.

Лилиан Хорн только засмеялась в ответ, взяла обе папки, захлопнула их и, пританцовывая, пересекла приемную. Она прошла в кабинет и тщательно закрыла за собой двойную дверь.

Директор Курт Кайзер поднял взгляд, и при виде Лилиан его светлые глаза похотливо загорелись.

– Как у вас это получается, Лилиан? – восхищенно спросил он. – После восьми часов работы в конторе вы выглядите так, словно только что вернулись из отпуска!

– Навык, господин директор.

Лилиан Хорн положила обе папки на письменный стол, открыла верхнюю и подвинула к нему. Курт Кайзер потянулся к банту ее желтой шифоновой блузки – она легонько шлепнула его по руке.

Он подписывал, а она перевертывала страницы. И смотрела при этом на его гладкую загорелую лысину, обрамленную венчиком ухоженных седых волос. Когда он углубился в чтение довольно длинного письма, ее взгляд с тоской заскользил по панораме за окном: типичный пейзаж индустриального города на Рейне с заводскими трубами и башенными копрами под угарно-синим небом, разворачивающийся за огромным окном кабинета.

– На выходные я лечу на Зильт, – произнес директор Кайзер, ставя ручкой пропущенную в тексте запятую. Подпись у него была размашистой, но короткой, в ней, собственно, четко угадывалось только «К».

– Желаю хорошо провести время! – Лилиан Хорн перевернула страницу.

– Тебе стоит только слово сказать, и я возьму тебя с собой!

Он перешел, как бы ненароком, с формального «вы» на доверительное «ты».

Она мгновенно отметила это.

– Тронута до слез.

– Ну и..?

– Ни малейшего интереса.

Директор Кайзер откинулся в кресле.

– Послушай, Лилиан, ты ведь знаешь, что у меня вполне серьезные намерения. Ты для меня самая очаровательная, обворожительная…

В ее янтарных глазах засверкали молнии.

– Как оригинально! Только не перенапрягайтесь!

Он обнял ее за талию и притянул к себе.

– Я бы уже давно развелся…

Она высвободилась из его объятий.

– Этого никто от вас не требует!

– Я бы сделал это, – упорствовал он, – если бы моя жена не была так больна. Разве можно бросить на произвол судьбы калеку? У нее никого нет, кроме меня.

– Как она себя чувствует? – спросила Лилиан, и тон ее голоса смягчился.

– Она больна неизлечимо и знает это. – Его полные губы задрожали. – Больно видеть, как она угасает.

– Ага, теперь все ясно, – сказала Лилиан Хорн, и в ее насмешке зазвучали жесткие нотки, – вот почему каждый уик-энд вы оставляете ее одну? Чтобы не…

В этот момент она заметила, что селектор включен. Она нажала на клавишу, и зеленый огонек погас.

– А черт, – зло сказала Лилиан, – это моя оплошность. Что теперь будет? – Рука Курта Кайзера продолжала скользить вверх по ноге Лилиан, обтянутой тонким чулком. – Я ведь вас скомпрометировала.

Она отступила на шаг.

– Меня нет.

Она скривила свои красивые, эффектно накрашенные губы, изобразив улыбку.

– Вам же известен мой девиз: репутация всмятку – живи без оглядки!

– Так ты едешь?

– Да нет же, шеф! Опять все те же песни! – Она прижала к груди папки, едва коснулась губами его лысины и затанцевала, поигрывая бедрами, к двери. – У меня есть кое-что получше на примете!

Он нажал на клавишу селектора.

– Фройляйн Фельнер, пожалуйста…

– Господин директор? – Голос перезревшей фройляйн перехватило – она чуть не задохнулась от волнения.

– Пожалуйста, соедините меня с моей женой! – Он наклонился к селектору. – Минуточку, фройляйн Фельнер… Что касается всего остального, я полностью полагаюсь на вашу деликатность. Вы меня поняли?

2

Пока фрау Кайзер разговаривала по телефону, сестра Элиза занялась комнатой – просторной, залитой солнечным светом, – и при этом незаметно наблюдала краем глаза за своей подопечной, так что сразу оказалась на месте, как только трубка выпала из слабой руки и закачалась на коротком проводе. Сестра подхватила ее, поднесла к уху и сразу положила на рычаг, услышав длинные гудки. Она осталась стоять у кровати, глядя с безразличным выражением сверху вниз на Ирену Кайзер, лежавшую с закрытыми глазами в подушках. Накрашенные губы, подведенные ресницы и выщипанные брови на белом, отечно-дряблом лице невольно наводили на мысль о безжизненной маске. Темные с проседью волосы фрау Кайзер были тщательно уложены. Поверх белой, с длинными рукавами и закрытым воротом ночной рубашки, отороченной кружевами, несмотря на летнюю жару, была наброшена цветастая кашемировая шаль.

Молоденькая сестра ничего не сказала и ничего не спросила, поскольку уже достаточно долго находилась в доме и догадывалась, что означает звонок господина Кайзера в пятницу вечером. Если больная была спокойна, сиделка выходила через открытую дверь на террасу и смотрела на ярко-зеленый подстриженный газон, где крутились водяные разбрызгиватели, и на клумбы цветущих благоухающих роз.

– Сестра…

Голос Ирены Кайзер был едва слышен, однако этого было достаточно, чтобы заставить сиделку вздрогнуть. Она повернулась и поспешила к кровати.

Пациентка смотрела на нее потухшим взглядом.

– Вы можете снять с меня макияж, сестра.

Комната, где лежала больная, была на вилле Кайзеров изначально столовой – о чем свидетельствовал светлый сервант из белого клена, стоявший вдоль стены. На нем сестра Элиза раскладывала все необходимое для ухода за подопечной. Сейчас она составила различные флаконы и баночки на сервировочный столик, принесла из кухни неглубокий пластмассовый тазик с теплой водой и подкатила нагруженную тележку вплотную к кровати. Она присела на край кровати, наклонилась, и начала очень осторожными массирующими движениями наносить на лицо парализованной женщины густую белую жидкость.

– Вы не должны осуждать моего мужа, – произнесла Ирена Кайзер, – он такой активный… полон жизни…ему нужно время от времени вырываться отсюда, понимаете?

– Мы и вдвоем устроим себе отличный уик-энд, – пообещала сестра Элиза, – если завтра будет такая же хорошая погода, я, может, вывезу вас на террасу.

Внезапно настроение больной резко изменилось.

– Только не разыгрывайте тут самоотверженность! Как будто я не знаю, как осточертела вам эта работа!

– Это моя работа, – мягко возразила сестра Элиза, – я выбрала ее добровольно.

– Не притворяйтесь, что вам доставляет удовольствие ухаживать за такой развалиной, как я! Я думаю, что вы меня ненавидите… Нет, нет, не оправдывайтесь, я вовсе не сержусь на вас, я сама себя ненавижу. Что за жизнь! Все время быть всем в тягость… Без всякой надежды на выздоровление.

– Вы не должны так говорить, фрау Кайзер, – увещевала ее сестра Элиза, – доктор Кобленц… Мы все надеемся. Вспомните… Всего две недели назад вам было гораздо лучше… – Она не дала больной произнести ни слова, а вновь заговорила сама. – Мы переживаем сейчас небольшой рецидив, но это еще не причина, чтобы терять мужество. Нам нужно оставаться стойкими, да?

Ирена Кайзер с трудом подняла руку и положила ее на колени Элизы.

– Вы так добры ко мне! – Ее глаза наполнились слезами. – Вы, наверное, считаете меня ведьмой.

– Да нет, что вы, конечно нет. – Сестра Элиза стерла влажным тампоном лосьон с ее лица. – Я работаю здесь с удовольствием… правда.

– Это занятие не для вас. Вы так еще молоды и… Знаете что? Сегодня вечером вы свободны и можете сходить в кино.

– Фрау Кайзер, но это невозможно! Вы же останетесь тогда в доме совершенно одна и…

– Я прошу вас! – Голос Ирены Кайзер звучал властно. – Да и чего мне бояться? Мне уже нечего ждать от жизни и нечего терять. Так что идите. Доставьте мне удовольствие!

– Да сейчас в кино не идет ничего интересного. – Сестра Элиза промокнула остатки влаги чистым мягким полотенцем. – Только секс и всякое такое прочее.

– Вот и смотрите фильмы про секс, да-да, я совершенно серьезно. – Больная даже оживилась. – Это как раз то, что вам нужно. Вы немножко чопорны, сестра! Поверьте мне, если вы и дальше будете оставаться такой недотрогой и держаться столь сдержанно, у вас никогда не будет мужа.

Лицо сестры Элизы сделалось холодным и замкнутым.

– Я пока не собираюсь выходить замуж.

Ирена Кайзер не дала себя обмануть.

– Так только говорят, а когда спохватываются – оказывается поздно. Чем больше я думаю о вас, тем сильнее убеждаюсь, что фильм о сексе самое нужное для вас. Это приказ, сестра. И я посылаю вас из чистого эгоизма, чтобы вам потом было, что рассказать мне.

Сестра Элиза уже почти сдалась.

– А как же ужин?

– Неважно. Я поем сегодня пораньше. Вы приготовите меня ко сну, дадите мне лекарства и наконец освободитесь от меня и этой атмосферы больничной палаты. Никаких возражений. Так и сделаем.

3

Лилиан Хорн, в белом махровом халате, с тюрбаном из полотенца на голове, вытянувшись, лежала на кровати, наложив косметическую маску на лицо, выдерживая положенное время. Между ухоженными пальцами ног были заложены ватные тампоны, чтобы не смазать только что нанесенный лак, а наманикюренные пальчики она держала растопыренными в воздухе, подняв руки вверх.

Балконная дверь была раскрыта настежь, и легкий сквозняк гулял по большой комнате на десятом этаже дома гостиничного типа, известном среди местных как «силосная башня секретарш». Действительно, в нем жили незамужние женщины – в практичных однокомнатных апартаментах, – хотя вовсе не все из них служили секретаршами.

Лилиан Хорн попыталась полностью расслабиться и ни о чем не думать, но помимо ее воли разговор с шефом не выходил у нее из головы.

Он это серьезно или просто так брякнул? Она ни чуточку не была в него влюблена, но это вряд ли помешало бы ей принять его предложение. Если бы он был свободен! После неудачного замужества, начавшегося как брак по любви, она стала, так она, по крайней мере, думала, относиться к мужчинам по-деловому. Конечно, Курт Кайзер не красавец, он уже не молод, но он многое может предложить женщине: общественное положение, беззаботную жизнь, драгоценности, меха, уик-энд на острове Зильт, красивую виллу в городе – он мог бы все это дать ей, если бы не был женат. А он как раз был. На женщине, которая никогда не поправится, но может еще прожить добрых двадцать лет. И он был к ней прикован. Так что не имеет никакого смысла дарить свое внимание Курту Кайзеру. Как серьезный претендент на роль мужа он абсолютно не котировался.

Лилиан Хорн оперлась на локоть, приподнялась и взглянула на циферблат крошечного будильника. Десять минут, необходимые по инструкции для маски, прошли. Она села, сняла ватными тампонами маску и пошла в ванную комнату.

Ванная комната была отделана красным и черным плексигласом по специальному заказу и освещалась люминесцентными лампами. Лилиан Хорн смыла чуть теплой водой остатки маски и помассировала кремом сначала лицо, потом все тело.

Она оглядела в зеркале свое обнаженное тело. Длинные ноги, ни фунта жира на бедрах, маленькая крепкая грудь, плоский живот, изящная линия шеи и, наконец, узкое, тонкое лицо с высокими скулами, янтарного цвета глазами и кожа без единой морщинки. Ей можно было дать восемнадцать, если бы не жесткость во взгляде – следствие пережитых разочарований, немыслимая для молоденькой девушки.

Смех делал ее еще моложе. Она улыбнулась своему отражению и размотала тюрбан. Тщательно обследовав корни только что осветленных волос, она не обнаружила следов их естественного темного цвета и, удовлетворенная результатом, расчесала волосы.

Потом надушилась, надела крошечные шелковые трусики, натянула тонкие чулки.

В завершение она тщательно нанесла макияж, превратив свое лицо в настоящее произведение искусства.

Приведя в порядок ванную, она вернулась в комнату, достала из шкафа платье из золотой парчи, без рукавов, нырнула в него и застегнула на спине молнию. Из туфель она выбрала золоченые лодочки, взяла такую же вечернюю сумочку, сняла с плечиков накидку из светлой каракульчи и кинула ее на кресло.

Было двадцать минут девятого.

Лилиан Хорн прошла в кухню и открыла холодильник. Она нашла не начатую еще бутылку водки, достала ее и, прорезав кухонным ножом алюминиевую пробку по кругу, открыла бутылку.

Лилиан ойкнула и быстро отдернула руку – она порезалась, поранив большой и указательный палец правой руки.

Она побежала в ванную, открыла кран с холодной водой и подставила под струю кровоточащие пальцы. Из шкафчика над раковиной достала левой рукой квасцы и прижгла ими ранку.

Через несколько минут кровь остановилась, места порезов стали едва заметными.

Лилиан Хорн восстановила в ванной порядок и вернулась в кухню. Она выбросила алюминиевую пробку в мусоропровод, налила себе немного водки и выпила одним глотком.

Домофон, вделанный во входную дверь, резко и настойчиво просигналил трижды, с равномерными промежутками. Лилиан Хорн взяла сумочку, перчатки и меховую накидку и вышла из квартиры. Заперев дверь, она спустилась на лифте вниз.

В вестибюле ее ждал господин Керст, шеф агентства «Услуги гидов и переводчиков» – неприметный мужчина средних лет с соломенного цвета волосами, в строгом темно-сером костюме и серебристом галстуке.

– Точна, как всегда, – сказал он, – похвально.

Он открыл дверь на улицу, пропуская ее вперед.

В нескольких шагах от подъезда был припаркован «мерседес-300» темно-синего цвета. На улице еще было светло, однако многие окна в доме уже светились.

Керст поддерживал Лилиан Хорн под руку, так как это ему доставляло удовольствие.

– Может, в следующий раз нам лучше встречаться в другом месте, Лилиан? – спросил он.

– Почему же? Мне так удобнее всего.

– За вами наблюдают.

– Кто?

Господин Керст кивнул головой в сторону ее дома.

– Ваши соседки!

– Ах, эти! – Лилиан Хорн засмеялась. – Пусть, раз им это доставляет удовольствие. Мне нечего скрывать.

– Но…

– Половина из них напивается во время уик-энда, только чтобы как-то убить время. Да пусть посудачат всласть. У них на хвосте грязи куда больше.

Керст открыл заднюю дверцу «мерседеса», и Лилиан села в машину.

Впереди, рядом с шофером, сидела Рут Фибиг – молодая девушка с блестящими рыжими коротко подстриженными волосами. Она повернула свое бледное большеглазое лицо к Лилиан и, улыбнувшись, поздоровалась с ней.

– Здорово, что мы опять вместе.

– Привет, Рут!

Керст завел мотор и дал задний ход, выбираясь из ряда припаркованных машин на проезжую часть.

– Ты хоть знаешь, что сегодня будет? – поинтересовалась Лилиан.

– Пока еще нет! – Рут взглянула на господина Керста. – Надеюсь, ничего обременительного. Я уже как выжатый лимон.

– Вам даже не придется переводить, – заверил их Керст, – заказ исходит от некоего господина Шмитта, владельца фабрики игрушек. Может, вы его знаете? Мы не раз для него работали.

– Нет, – сказала Лилиан.

– Очень симпатичный и очень серьезный, ну, сами увидите. У него здесь сейчас один покупатель, приехал издалека, и он хочет ему кое-что предложить.

– Тогда давайте поедем лучше всего в Дюссельдорф, – предложила Лилиан, – потому что здесь…

– Нет, нет, – отмахнулся Керст, – сегодня это не займет много времени. На сверхурочные рассчитывать не приходится. Гость улетает завтра домой.

– Жаль, – сказала Лилиан.

– Неутомимая Лилиан, – усмехнулась Рут, – когда, наконец, тебе все это осточертеет?

– Возможно, когда стану старой и больной! А когда я была такой молодой, как ты, я вообще не знала, что такое усталость!

Дамы были в превосходном настроении, когда Керст подрулил к «Таверне» – итальянскому ресторану, который благодаря хорошей кухне, изысканным напиткам и высоким ценам имел круг постоянных клиентов с большими запросами.

«Таверна» располагалась за городом, чуть выше дамбы, и цветные фонари, освещавшие окруженный каштанами садик, отражались в водах нижнего Рейна, который здесь был уже довольно широким. С определенной долей фантазии можно было почувствовать себя, особенно в такую теплую летнюю ночь, как сегодня, перенесенным на Средиземное море или, по крайней мере, на одно из северо-итальянских озер, – иллюзия, старательно усиливаемая томными звуками игравшего джаз-бэнда.

Керст помог выйти из машины сначала Лилиан, потом Рут и отдал ключи швейцару.

Господа ожидали их в кабинете, обшитом темным деревом, который, несмотря на аксессуары из южных, стран выглядел очень по-немецки. Они немедленно поднялись из-за круглого стола, накрытого белоснежной скатертью, как только Керст вошел в ресторан в сопровождении обеих переводчиц.

Керст представил всех друг другу, и в следующий момент Лилиан Хорн очутилась перед рослым широкоплечим мужчиной с карими глазами, вокруг которых при улыбке собирались лучики-морщинки.

Ее зрачки сузились, словно она, выйдя из темноты, глядела на ярко полыхающий огонь, однако ни один мускул на лице не дрогнул. По ее лицу никто бы не догадался, что она знает этого человека. Она поразительно владела собой.

На его лице, на мгновение отразилось смущение, но он тут же взял себя в руки.

Когда господин Шмитт представил:

– Господин Тоглер… Фройляйн Хорн! – они сдержанно поздоровались друг с другом.

Однако Лилиан Хорн почувствовала, как ослабели вдруг ее ноги, и была рада, что могла, наконец, сесть. Она чувствовала себя несчастной. Не раз рисовала она себе в воображении встречу с Хубертом Тоглером. Но она не могла себе представить, что эта встреча так взволнует ее. Испытываемая боль при виде Хуберта напомнила ей, что эту страницу своей жизни сердцем она еще не пережила.

Хуберт Тоглер болтал с Рут. Он не должен был заметить ее смятение. Лилиан демонстративно повернулась к Шмитту и попыталась завязать разговор, но была настольно выбита из колеи, что смысл его слов ускользал от нее, и она с трудом поддерживала разговор.

Только торопливо выпив в два-три глотка аперитив, она почувствовала себя несколько лучше.

– Повторить? – спросил Шмитт с улыбкой.

Лилиан не заметила предостерегающего взгляда Керста.

– Да, с удовольствием.

Второй аперитив она выпила мгновенно. И тут же почувствовала, как уголки губ скривились в улыбке, а лица вокруг расплылись, словно в тумане.

«Я пьяна!» – подумала она с ужасом. Лилиан поднялась, прилагая усилия, чтобы не покачнуться, и сказала, стараясь справиться с непослушным языком:

– Извините меня, пожалуйста…

– Лилиан, вам нехорошо? – спросил Керст.

Она ответила вымученной улыбкой.

– Нет, нет, я сейчас вернусь… – Рут хотела встать, но она отмахнулась. – Пожалуйста, не надо!

Покинув кабинет на несгибающихся ногах, она намеревалась выйти в сад, но неожиданно для себя оказалась на улице.

Она заставила себя глубоко дышать, но это только усилило тошноту и головокружение. Больше всего ей хотелось броситься ничком на поросший травой откос вдоль шоссе, обхватить голову руками и завыть.

Но, подчиняясь внутренней дисциплине, она, пошатываясь, шла вперед, механически переставляя ноги.

Когда Лилиан вернулась, оставленная ею компания уже принялась за закуски. Она протрезвела и выглядела бодрой и уверенной в себе, и ни одна черточка ее лица не выдавала, что творилось у нее на душе.

Никто не проронил ни слова по поводу ее отсутствия.

– Я заказала для тебя тоже, – сказала Рут Фибиг, – надеюсь, ты будешь довольна.

– Ну, конечно, спасибо тебе. Ты ведь знаешь мой вкус.

Лилиан ела с аппетитом, пила же только сухое белое вино, заказанное Шмиттом. В этот вечер она была душой компании, искусно поддерживая забавными историями всеобщее веселье.

Когда после десерта все было убрано со стола, хозяин застолья спросил дам, не желают ли они кофе. Рут согласилась выпить чашечку, а Лилиан сказала:

– Нет, спасибо. Если позволительно высказать просьбу, то я хочу танцевать!

И при этом посмотрела прямо в глаза Хуберту Тоглеру.

Тот поднялся, и они стали пробираться между столиками на террасу.

Джаз-бэнд играл «Лунную реку». Лилиан – легкую как перышко – Тоглер почти не чувствовал в объятиях. Он танцевал очень скованно, напряженно. Она улыбнулась, взглянув на него.

– Ты что, боишься меня?

– Ты – опасная женщина.

– Если бы это было так, ты бы не улизнул от меня тогда.

– Я знал, что ты упрекнешь меня этим.

– А что же ты думал, что я когда-нибудь это забуду?

– Лилиан! – Он произнес это слишком громко, и ему пришлось сделать усилие, чтобы говорить тише. – Я тебя любил… честно…

Она насмешливо вскинула брови.

– И какие же результаты?

– Я не мог жениться на тебе, Лилиан, я боролся с собой, но, клянусь Богом, не мог этого сделать! Я жил в маленьком городке, можно сказать, почти в деревне, где так сильны католические традиции… Как ты думаешь, что было бы, если бы я привез туда женщину, по чьей вине уже состоялся развод?

– Не знаю. Небезынтересно было бы узнать. – Она коснулась пальцами его губ, когда он собрался возразить ей. – Тс-с-с, не надо оправдываться. Все давным-давно быльем поросло. Я не собираюсь тебя упрекать, хочу только лишь окончательно прояснить наши отношения. Так, значит, ты больше не живешь в той католической деревушке?

– Нет. Я переехал в Мюнхен. Занимаюсь оптовыми поставками для супермаркетов. За это время женился. Моя жена ждет ребенка.

– Тогда мне остается только поздравить тебя! – Она подняла к нему свое улыбающееся лицо, а сердце ее мучительно сжалось.

4

Двадцать минут одиннадцатого сестра Элиза возвратилась на виллу Кайзеров. Она тут же прошла к себе в комнату – бывшую маленькую гостиную, примыкавшую непосредственно к превращенной в больничную палату столовой.

Она тихонько приоткрыла дверь, заглянула в щелочку и удивилась, что внутри темно – погашен всегда включенный ночник. Но больная, обычно просыпавшаяся при малейшем шорохе, не окликнула ее, и Элиза предположила, что та наконец-то крепко уснула.

Сестра Элиза бесшумно разделась в темноте, проскользнула в туалет для гостей, умылась и приготовилась ко сну, поворочалась на своей кушетке и вскоре заснула.

Она пробудилась от ощущения, что что-то не так, как обычно. Вслушалась в темноту. Ни звука. Сквозь щелки в задернутых шторах пробивался слабый предутренний свет.

И тут сестра Элиза поняла, что казалось ей необычным: прошла ночь, а фрау Кайзер ни разу не побеспокоила ее. Она бросила взгляд на светящийся циферблат будильника, всегда стоявшего на одном месте – было без двух минут пять. Она вскочила, сунула ноги в шлепанцы, накинула халатик и поспешила к двери, соединявшей обе комнаты и всегда неплотно затворенной. Она толкнула дверь.

Первые лучи солнца осветили большую комнату – дверь на террасу была открыта. Ирена Кайзер лежала в неестественной позе. Правая рука свисала с кровати, пальцы касались шкуры степной овцы, лежавшей на полу.

Сестра Элиза испугалась.

– Фрау Кайзер, – крикнула она, – что случилось? – Ее голос прозвучал очень громко, разносясь по тихой пустой вилле.

Она подбежала ближе и только тогда увидела, что ночная рубашка, ковер, одеяло – все было пропитано темно-коричневой, уже запекшейся кровью.

Превозмогая страх и отвращение, сестра Элиза склонилась над кроватью. Горло Ирены Кайзер было чудовищным образом перерезано. Голова запрокинута назад, открытые глаза застыли, невидящим взглядом уставясь в потолок.

Она услышала душераздирающий вопль, и ей показалось, что он исходит из страшной зияющей раны на шее Ирены Кайзер – словно это был ее второй рот.

Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала, что кричит она сама и что все никак не может остановиться.

Она в панике бросилась сначала в прихожую, потом в кабинет хозяина, где на письменном столе стоял телефон. У нее даже не возникло мысли воспользоваться аппаратом на тумбочке возле кровати погибшей – она больше не хотела туда возвращаться.

Не задумываясь, она набрала номер полиции:

– Убийство… фрау Кайзер… перерезано горло… все кругом в крови, – говорила она, заикаясь, – да, да, я звоню из этого дома… Рейналле 127… быстрее, пожалуйста, приезжайте быстрее!

Она положила трубку и села в кресло, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями.

Сдерживая непрекращающуюся дрожь, она позвонила домашнему врачу Кайзеров – господину Кобленцу.

– Пожалуйста, приходите немедленно… Фрау Кайзер мертва. Я уже вызвала полицию.

– Вот этого не надо было делать, – сказал врач хриплым со сна голосом.

– Но… кругом кровь… она… ее убили!

– Не вам судить, сестра. Не впадайте в истерику. Успокойтесь и ни к чему не прикасайтесь. Я сейчас буду.

Но врача Кобленца опередила группа по расследованию дел об убийстве. На место преступления прибыл целый отряд полицейских.

Сестра Элиза услышала визг тормозов, хлопанье дверцами автомашин на улице, голоса и распахнула входную дверь, не дожидаясь звонка.

Высокий тощий юноша с фотокамерой на груди ворвался первым и закричал:

– Где это? Где?

Сестра Элиза молча указала на открытую дверь в глубине прихожей.

Молодой человек кинулся туда.

Приземистый мужчина, неряшливо одетый, со сбившимся набок галстуком, со щетиной на подбородке и в лоснящейся шляпе подошел к сестре Элизе.

– Я – инспектор криминальной полиции Крамер. Это вы звонили в полицию?

Сестра Элиза только кивнула, голос не слушался ее.

– Ну, сначала успокойтесь, – сказал инспектор, – мы осмотрим место преступления. Туда? Спасибо. Вам необязательно присутствовать при этом. Может, вы пока оденетесь? И сварите, пожалуйста, побольше кофе – нам всем это не помешает.

Он прошел со своими людьми дальше, а сестра Элиза так и осталась стоять, не в силах последовать доброму совету инспектора.

Вдруг она услышала, как он ругается в комнате, где произошло убийство:

– Вы! Опять вы! Кто вас сюда пустил? А-а, ясно, подслушиваете телефонные звонки в полицию… Ну, а теперь немедленно убирайтесь, или я конфискую вашу проклятую камеру!

Тощий молодой человек вышел из комнаты. Вид у него был ничуть не огорченный, наоборот, он самодовольно ухмылялся.

– Вечно эти репортеры! – неслась ему вслед ругань инспектора Крамера.

Газетчик разминулся в дверях с господином Кобленцем.

Врач бросил на медсестру укоризненный взгляд.

– Нечего сказать, заварили кашу!

И он степенно прошагал через прихожую. Полицейские, чтобы не уничтожить следов, держались на приличном расстоянии от кровати.

– Доброе утро! – господин Кобленц приподнял шляпу, собираясь бросить ее на одно из кресел.

Инспектор полиции Крамер остановил его жестом.

– Лучше не надо, вы ведь знаете, что пока не поработали эксперты, надо сохранить место преступления в первоначальном виде.

Врачу пришлось вновь надеть шляпу.

– Ах, да, верно, – сказал он рассеянно, – господа, я сожалею, что вас потревожили. Вряд ли речь идет здесь о преступлении.

– Вашими бы устами, господин доктор, – сказал один из экспертов, – вы даже не представляете, как мы обожаем такую работенку. Особенно в уик-энд.

– Фрау Кайзер ведь моя… или, вернее сказать… была моей пациенткой. Очень тяжелый случай. Она часто говорила о своем желании покончить с собой, – рассказывал врач.

– Нам постоянно приходилось держать таблетки в таком месте, чтобы она не могла их достать. Я совершенно уверен, что она… – Он откашлялся. – Что на сей раз, она осуществила свое намерение. Я очень сожалею, что не смог воспрепятствовать этому.

– Каким заболеванием она страдала? – спросил инспектор Крамер.

– Рассеянный склероз.

Члены группы по расследованию дел об убийстве отнеслись к словам врача с пониманием.

– Мучительная болезнь, – добавил господин Кобленц совершенно без надобности, – и неизлечимая.

– Она ведь сопровождается парезами, – задумчиво произнес инспектор, – и вы думаете, что у нее хватило бы сил перерезать самой себе горло?

– Да, бесспорно. Парез наступает не повсеместно. И носит спастический характер.

Господин Кобленц подошел к кровати, споткнулся о край овечьей шкуры и нервным движением ноги задвинул ее под кровать.

5

Как только в темноте резко зазвонил телефон, Михаэль Штурм тут же нащупал трубку, снял ее, выслушал сообщение и сказал:

– Все понял. Выезжаю.

В комнате с зашторенными окнами было темно.

Он включил ночник. Его невеста, Ева, лежала рядом с ним, свернувшись калачиком, как ребенок, разметав по подушке темные локоны, покрасневшие, вспухшие веки выдавали ее недавние слезы. Он с любовью поглядел на нее.

Известие, что из долгожданного вызова в Киль, приближающего день желанной свадьбы, пока ничего не выйдет, сильно огорчило ее. Она вышла из себя и выкрикивала нему в лицо несправедливые упреки. Как обычно, они сильно поссорились и также бурно помирились.

Наверное, ей снился хороший сон, потому что иногда она улыбалась.

Ему было жаль ее будить и возвращать, таким образом, к грубой реальности. Может быть, ему встать потихоньку и дать ей выспаться здесь? Его мать, хотя ничего и не говорила, но наверняка давно догадывалась, что он иногда приводит ее сюда. Он был уверен, что она отнесется к возникшей ситуации с пониманием. А вдруг так будет даже лучше, что женщины неожиданно встретятся ранним утром в его отсутствие! Может, напряжение в их отношениях исчезнет?

Он осторожно перевалился на край кровати.

Ева тут же проснулась или, вернее, почти проснулась.

– Что случилось? – пробормотала она.

Он склонился к ней.

– Ничего, – шепнул он, – спи дальше. Еще очень рано, – выдохнул он ей в ухо и мягко выскользнул из ее объятий.

Она тут же открыла по-детски наивные голубые глаза, удивленно заморгала ресницами и спросила:

– Почему ты встал?

– Мне надо уходить, Ева. – Он быстро поцеловал ее. – Не сердись, меня только что вызвали по телефону.

Она мгновенно села, прямая, как свечка, прикрывая грудь одеялом.

– И ты хочешь оставить меня здесь одну?!

– Мне было жаль будить тебя, любимая.

– Ничего себе, хорош кавалер! И как же, по-твоему, я должна была выйти из квартиры?

– Через дверь. – Оправдываясь и отвечая на ее вопросы, он быстро, заученными движениями одевался.

– И прямо тепленькой попасть в объятия твоей мамочки!

– Ну, не волнуйся так, – сказал он, завязывая галстук, – что бы такого случилось? Моя мать совсем не такая, как ты. Спорю, она не сказала бы ни слова.

– Но подумала бы обо мне черт знает что! – Ева одним прыжком выскочила из постели. – Подожди меня, пожалуйста, я сейчас оденусь!

Он оглядел себя в зеркале при слабом свете ночника и лишний раз убедился, что иметь бородку весьма практично в случаях вроде сегодняшнего, когда тебя выдергивают из постели и бриться абсолютно некогда.

– Я всегда чувствую себя ужасно, – выговаривала ему Ева, – когда приходится ночью красться к тебе на цыпочках! И после этого ты способен поставить меня в такое унизительное положение! Просто невероятно! Выходит, тебе все равно, что твоя мать подумает обо мне?

– Ты ей очень нравишься.

– Ты сам в это не веришь! Для нее было бы настоящим праздником застукать меня здесь с тобой! – Она натягивала через голову яркое платье в горошек.

– Если ты и дальше будешь так орать, – сказал он, – она наверняка придет сюда!

В ответ она поджала губы и бросила на него гневный взгляд.

Он подхватил сумку с инструментами и направился через прихожую к двери. Когда он снимал цепочку, та легонько звякнула.

– Михаэль! – тут же раздался голос матери.

Он умоляюще посмотрел на Еву, бесшумно следовавшую за ним по пятам, и, приблизившись к закрытой двери в спальню, отозвался: – Да, мама!

– Тебя снова вызвали, Михаэль?

– Да, мама.

– Убийство?

– Еще не знаю. Не беспокойся. Спи.

Он поспешил к двери, отпер ее и выпустил Еву. Когда они вместе сбегали по лестнице, Ева неожиданно рассмеялась.

– От твоей матери ничего не ускользнет, а?

– У нее чуткий сон.

– Мне бы следовало знать об этом раньше. Во всяком случае, тебе удалось заманить меня сюда в последний раз.

Он обнял ее за плечи и подтолкнул к выходу на улицу. И удивился, как было светло. Фонарь, под которым он поставил свой «фольксваген», уже не горел.

– Если ты воображаешь, что втянешь меня в очередное препирательство, то твое дело – дрянь, – сказал он добродушно, – отложи это занятие на вторую половину дня.

Его близость, тепло, исходившее от него, настроили ее миролюбивее.

– Так ты думаешь, что мы все-таки сможем поехать на Бальденейзе? – Она потерлась головой о его плечо.

– Я сделаю все возможное, – пообещал он.

Ровно через двадцать минут после звонка из полиции судебно-медицинский эксперт Михаэль Штурм прибыл на Рейналле 127. Свою невесту он высадил по дороге недалеко от родительского дома. Было шесть часов утра, когда он вошел в комнату, где лежала мертвая Ирена Кайзер.

– Ах, это вы, эксперт Штурм, – приветствовал его инспектор полиции, однажды уже работавший вместе с молодым врачом из Института судебной медицины, – возможно, вас напрасно потревожили – господин Кобленц, домашний врач умершей, убежден, что речь идет о самоубийстве.

– Это было бы лучше для всех нас. – Михаэль Штурм открыл свою сумку, вынул оттуда резиновые перчатки и натянул их. – Мне бы не хотелось стереть следы. Вы уже сфотографировали?

– Пару раз.

Штурм, не торопясь, осмотрел залитое кровью белье, ковер, наполовину задвинутую под кровать овечью шкуру на полу. Потом подошел поближе и откинул одеяло, чтобы было удобнее исследовать рану.

Разрез шел прямо по набухшей кровью кашемировой шали – виден был зигзагообразный рваный след.

Михаэль Штурм выпрямился.

– Самоубийцы не тратят сил на сражение с собственной одеждой, – сказал он, – мне очень жаль, господа… однако это, скорее всего, убийство.

Несколько секунд царило напряженное молчание.

Беспечное пение птиц, доносившееся в комнату умершей из еще покрытого утренней росой сада через широко распахнутую на террасу дверь, вдруг показалось неуместно громким.

Заключение врача Института судебной медицины определило дальнейшие действия группы по расследованию дел об убийстве. Их надежда, что фрау Кайзер сама лишила себя жизни и им здесь делать нечего, растаяла как туман. Все поняли, что на уик-энд им придется напряженно работать.

Инспектор полиции Крамер с трудом подавил вздох.

Только старый домашний врач все еще не хотел сдаваться.

– Убийство? – повторил господин Кобленц. – Коллега, как вы можете так уверенно говорить об этом?

– Согласен, в профессиональном отношении я выразился не совсем корректно. – Эксперт Михаэль Штурм выпрямился и, как бы извиняясь, улыбнулся, однако выражение его ясных глаз осталось серьезным, а лицо как будто бы сразу повзрослело от внезапно навалившейся на него ответственности. – Мне следовало бы сказать – насильственная смерть.

Он опять склонился над телом, откинул в сторону пропитанную кровью кашемировую шаль и установил, что на коже отсутствуют те пробные поверхностные порезы, столь характерные, как его учили, для самоубийства.

– Суицид исключается, – заявил он твердым голосом.

Он четко представлял, как было осуществлено преступление – глубокая рана на шее, с перерезанной наружной сонной артерией.

– Пожалуйста, обдумайте хорошенько свои слова! – предостерег его господин Кобленц. – Я врачую семью Кайзеров уже много лет, это высокоуважаемые люди, такой скандал…

– Ну-ну, дорогой доктор, – вмешался инспектор криминальной полиции, – вы так ставите вопрос, как будто убийство может произойти только среди сомнительных личностей!

– Но вы же видите по выражению ее лица… по положению тела, что она даже не пыталась сопротивляться! – отстаивал свою точку зрения врач. – Если это насильственная смерть, то тогда, значит, убийца был ей знаком… – Он огляделся в просторной комнате. – На ограбление не похоже и поэтому…

– Дорогой доктор, – обратился к нему инспектор криминальной полиции, – вы забегаете далеко вперед, предвосхищая расследование. Кто ее убил и почему, это нам еще только предстоит выяснить. В данный момент важно только, что она не сделала этого сама, а это судебно-медицинский эксперт Штурм дал нам недвусмысленно понять. – Он деликатно стал теснить домашнего врача, стараясь выдворить его из комнаты.

Господин Кобленц продолжал настаивать на своем.

– Умоляю, не торопитесь с выводами, здесь не должно быть ошибок, – бормотал он, – не слишком ли молод мой коллега? Не следовало бы в данном случае профессору самому…

– Не беспокойтесь! Эксперт Штурм – добросовестный и старательный человек, он хорошо знает свое дело. Не задерживайтесь, доктор, нам надо работать! До свидания! – Инспектор Крамер энергично захлопнул дверь за доктором Кобленцем и позволил себе наконец-то свободно вздохнуть. – Некоторые люди, похоже, считают, что мы выдумываем преступления, чтобы иметь работу. Как будто нам не может прийти в голову что-нибудь получше.

– Особенно в такой день, – поддакнул ему Михаэль Штурм и с тоской посмотрел поверх неподвижного тела в сад с цветущими розами.

Но отвлекся он всего лишь на мгновение, затем вновь склонился над трупом.

– Вот, смотрите, наверняка это орудие убийства, – сказал Михаэль Штурм и высоко поднял лезвие безопасной бритвы, лежавшее на груди убитой в лужице свернувшейся крови. – Вряд ли удастся найти следы, но, тем не менее, взять его надо.

Один из полицейских протянул раскрытый пластиковый пакет, и Михаэль Штурм бросил туда лезвие.

– Значит, это было лезвие, – задумчиво сказал инспектор криминальной полиции и сдвинул шляпу на затылок, – для этого нужно кое-что еще. Преступник обладал недюжинной силой… так?

– Не обязательно, если лезвие было достаточно острым, а я полагаю, что именно из этого и следует исходить. Оружие настолько маленькое, что можно пронести его абсолютно незаметно. – Михаэль Штурм достал из своей сумки лупу и осмотрел правую руку покойной.

– Никаких порезов, – сказал он. – Жаль, что не могу показать этого тому недоверчивому старому господину.

Крамер кивнул.

– Невозможно сделать такой глубокий разрез острым лезвием, не поранившись самому.

– Во всяком случае, без перчаток. – Штурм снял с руки убитой два длинных белых волоса. – Пожалуйста, еще один пакет.

– Если бы они навели нас хоть на какой-нибудь след, – сказал инспектор скептически. – Это было бы слишком хорошо, чтобы поверить в это.

– Как знать. Они, конечно, могут быть и с этой шкуры. Пришлите мне ее тоже в Институт. – Он указал на шкуру степной овцы, наполовину выглядывавшую из-под кровати, и стал рассматривать в лупу левую руку покойной. – Ничего. – Он поднял глаза на инспектора.

– Можете ли вы нам сказать, когда она была убита?

– Попробую. – Штурм поднял руки убитой – они уже одеревенели, ноги еще сгибались.

– Ну?

– Минуточку. – Михаэль Штурм перевернул тело на бок, задрал ночную рубашку и обследовал спину – кожа приобрела равномерный фиолетовый оттенок.

– Примерно восемь-девять часов назад, – сказал он, – точнее можно будет определить только при вскрытии. Но пока приблизительно так. Распорядитесь найти остатки пищи. Если необходимо, пусть выскребут из мусорного ведра. И еще спросите сиделку, что ела умершая вчера вечером. – Он смутился. – Зачем я вам все это говорю? Вы сами знаете, что надо делать. – Он снял резиновые перчатки.

На бледном, резко очерченном лице инспектора Крамера застыло бесстрастное выражение.

– Никогда не мешает напомнить о самом очевидном. И на старуху бывает проруха, – сказал он. – В нашем деле никогда нельзя думать, что все знаешь лучше всех. Спасибо, господин Штурм!

6

Резкое дребезжание звонка прервало сон Лилиан Хорн. Еще не проснувшись окончательно, она вспомнила, что сегодня суббота и ей некуда торопиться. Она схватила будильничек и нажала на кнопку. Но звонки не прекращались. Лилиан Хорн укрылась с головой пуховым одеялом и постаралась снова заснуть. Но ничего не помогало, – она уже окончательно проснулась.

С проклятиями Лилиан села и попыталась сообразить, кто бы это мог так настойчиво ее добиваться. Возможно, какой-нибудь пьяный или мальчишка, нажимавший внизу у входа в «башню» все кнопки домофона подряд. Такое уже случалось.

Но нет, тут было что-то не так. Звонили не снизу, а непосредственно в квартиру. Значит, кому-то из ее соседок чего-нибудь понадобилось или не терпится порасспросить ее о вчерашних похождениях. Назойливое бабье любопытство.

Лилиан Хорн рывком вскочила с постели. Она привыкла спать голой и испытала секундное искушение пойти и открыть в таком виде дверь, чтобы повергнуть в шок беспардонную соседку. Она усмехнулась при одной только мысли об этом. Но все же передумала и накинула длинный до пола, по горловине и на рукавах богато отделанный рюшами шелковый пеньюар. Лилиан застегнула только три средние пуговицы – ее длинные красивые ноги были видны при ходьбе почти полностью.

Распахнув дверь, она застыла от удивления. Перед ней стояли двое незнакомых мужчин в плащах. Тот, что постарше, с очень бледным, резко очерченным лицом и темными колючими глазами, был в серой фетровой шляпе.

– Я ничего не покупаю, – фыркнула Лилиан Хорн, – что это за назойливость! – Она собралась захлопнуть дверь перед их носом.

Но человек в шляпе уже всунул в щель ногу.

– Не торопитесь так. Мы хотим только поговорить с вами. – Он вытащил из внутреннего кармана пиджака удостоверение. – Инспектор криминальной полиции Крамер… – Жестом он указал на более молодого спутника: – Мой помощник.

– Вы собираете свидетельские показания?

– Совершенно верно. Дайте нам сначала войти – в ваших же собственных интересах.

Лилиан Хорн почувствовала себя беспомощной под холодным взглядом инспектора полиции и постаралась как можно скорее застегнуть нижние пуговицы пеньюара, зная, что тем самым позволяет ему глубоко заглянуть в глубокое декольте.

– Но… Я еще не одета.

– Мы видим.

– Не могли бы вы прийти через полчаса?

– Нет.

Лилиан Хорн поняла, что ей не остается ничего другого, как впустить нежданных посетителей.

– Ну, раз это так важно… – Она отступила в глубь квартиры.

Полицейские не отставали от нее ни на шаг. Они отметили про себя, что большая красивая комната находится в идеальном порядке, если не считать смятой постели.

– Где ваша одежда? – спросил Крамер. Она показала на встроенный стенной шкаф.

– Что было на вас вчера?

– Платье висит на балконе. Проветривается. Помощник уже сходил за ним и теперь внимательно рассматривал перед платья.

– Если вдруг вас интересует и мое белье тоже, – сказала Лилиан, которая постепенно опять обрела хладнокровие, – так я его вчера ночью выстирала. Посмотрите в ванной.

Помощник исчез в ванной комнате и скоро вернулся с маленькими белыми шелковыми трусиками Лилиан и тонкими чулками, перекинутыми через руку – он еще не настолько очерствел, чтобы не испытывать легкого смущения.

– И больше ничего? – спросил инспектор полиции.

– Пояс с резинками. На верхней полке.

– А лифчик? Или как там это у вас называется?

– Не ношу.

– Туфли?

– Стоят в шкафу. – Лилиан Хорн открыла дверцу и вынула золоченые лодочки.

Инспектор Крамер разглядывал их, как пес, нашедший обглоданную кость.

– Но они ведь уже вычищены.

– Я всегда так делаю, когда прихожу домой. Как бы поздно ни было. Имея одну комнату, нужно содержать ее в порядке.

– Весьма похвально, – произнес инспектор полиции без всякого энтузиазма и опустился в элегантное, обитое белой кожей кресло – он не отказался бы иметь такое у себя дома.

– Не стесняйтесь, располагайтесь удобнее, – насмешливо предложила Лилиан, стоя перед ним.

Его несколько сбило с толку, что теперь ему приходилось закидывать голову, чтобы видеть ее лицо.

– Нам повезло, что мы вообще вас застали…

Она не поняла, что он имеет в виду.

– Почему вы так думаете?

– Вы ведь могли и уехать. Например, на Зильт.

– Я никогда не была на Зильте.

– И никогда не ездили со своим шефом?

Полицейский, не обладавший опытом Крамера, пожалуй, и не заметил бы ее мимолетного колебания.

– Нет, – ответила она.

– Сядьте, пожалуйста.

Лилиан опустилась на белый кожаный пуфик. Он долго смотрел на нее, но так и не добился, чтобы она смутилась и опустила глаза. С бесстрастным выражением лица она выдержала его взгляд.

– Странно, что вы даже не спрашиваете, почему мы здесь? – сказал он, наконец.

– А вы бы мне разве сказали? Вы как-то сразу приступили к действию.

– Фрау Кайзер мертва, – с расстановкой произнес инспектор. Крамер, зорко наблюдал за ее реакцией, но она лишь слегка удивилась, вовсе не придя в ужас. – Вы так спокойно это восприняли.

Лилиан Хорн провела пальцами по своим белокурым, еще растрепанным со сна волосам.

– А что же, мне теперь обливаться слезами? Я ее едва знала, и, кроме того, она была смертельно больна, разве не так?

– И в ваших глазах, следовательно, это веская причина для смерти?

– Причина достаточно веская… а в чем дело? Вы же сами только что сказали, что она умерла. Что толку говорить о причинах, если она мертва.

– И теперь вы можете выйти замуж за Курта Кайзера?

Лилиан Хорн вскочила.

– Чушь! Кто вам сказал эту глупость? Уж не Фельнер ли? На нее похоже. Я вам вот что скажу: такие типы, как Кайзер, всегда ищут для себя хорошую партию. Он опять женится исключительно только на богатой, на дочке из хорошей семьи или вдове. Спорим?

– Где вы были вчера вечером?

– Почему вы спрашиваете меня?

– Фрау Кайзер была убита.

У Лилиан Хорн кровь отхлынула от лица – она медленно опустилась на пуфик.

– Вы абсолютно уверены? – спросила она после непродолжительного молчания. – Это не могло быть самоубийством?

– Такая версия исключается. А если было задумано представить случившееся как самоубийство, то преступник допустил тогда несколько серьезных промахов.

Лилиан Хорн молчала, о чем-то напряженно размышляя.

Инспектор Крамер вытащил небольшой черный блокнот из внутреннего кармана пиджака, шариковую ручку и приготовился записывать.

– Где вы были вчера вечером?

– Теперь, наконец, до меня дошло. – Лилиан Хорн засмеялась. – Я должна вас сильно разочаровать, господин инспектор. На вчерашний вечер у меня железное алиби. Я работала.

Крамер опустил блокнот на колени.

– Вы работали?

– А что вас удивляет? В качестве сопровождающей гостей фирмы. Я весь вечер была на людях.

– Я очень рад за вас. Не назовете ли мне парочку имен этих людей?

– Нет ничего проще. Наведите справки у господина Керста… Он – шеф той фирмы, где я работаю по совместительству. И сам был там вчера.

– А кто еще?

– Рут Фибиг. Моя коллега. Ее адреса у меня нет.

– Пусть это вас не тревожит. Мы его без труда выясним.

Лилиан Хорн поднялась.

– Хотите верьте, хотите нет, меня это не тревожит ни в малейшей степени. Но поскольку я удовлетворила ваше любопытство, я попросила бы вас оставить меня одну.

Она открыла дверь на лестничную площадку.

Инспектор Крамер встал, убрал свой блокнот и сдержанно попрощался.

Его помощник молча последовал за ним.

Лилиан Хорн с шумом захлопнула за ними дверь, бросилась к телефону и сняла трубку. Она уже набрала первую цифру, но вдруг замерла, постояла в нерешительности и медленно опустила трубку на рычаг.

Она торопливо оделась. Ни разу не взглянув в зеркало, не подкрашиваясь и не прибирая в комнате, она схватила портмоне и ключи от машины, кинула то и другое в белую сумочку и выбежала из квартиры.

В ближайшем почтовом отделении она бросилась в свободную кабинку, плотно прикрыв за собой дверь.

Потом набрала номер Рут Фибиг и долго слушала длинные гудки. Номер не отвечал. Лилиан Хорн попыталась дозвониться до господина Керста. Тоже тщетно.

Ее охватила паника. Она приоткрыла на минутку дверь, чтобы впустить воздуха в душную кабинку.

Успокоившись, она некоторое время размышляла, потом позвонила в справочную и попросила дать ей номер Хуберта Тоглера в Мюнхене. Казалось, прошла вечность, пока барышня после некоторого колебания соединила ее с нужным абонентом.

– Хуберт, это Лилиан, – сказала она, задыхаясь, – ты должен мне помочь!

– Да, что я могу для вас сделать? – спросил он официально.

– Никому не рассказывай, что вчера вечером я ненадолго выходила из-за стола, слышишь? Если тебя спросят, скажи, что ты не помнишь, или еще лучше: самое большее на пару минут!

– Я не понимаю!

– Хуберт, произошло убийство! Я не имею к этому никакого отношения, клянусь тебе…

– Но тогда…

– Ты что, не понимаешь? Мне нужно алиби! Полиция пытается притянуть меня к этому делу.

7

На анатомическом столе в Институте судебной медицины лежал труп Ирены Кайзер, в пропитанной кровью ночной рубашке и коричнево-красной кашемировой шали. Зияющая рана на шее выглядела особо устрашающе на бескровном теле. Темные невидящие глаза уставились в потолок.

Но это зрелище не производило гнетущего впечатления на двух молодых людей, находившихся в этом голом помещении с зеленоватыми кафельными стенами. Судебно-медицинские эксперты Михаэль Штурм и Джо Кулике давно уже приучили себя видеть в трупе только материал для работы, препарат для исследований. Их не волновали преступления, жертвы которых попадали сюда на вскрытие, и они не проникались жалостью к тем, чья жизнь насильственно оборвалась. Иначе их суровую профессию невозможно было бы выдержать.

Джо Кулике обошел металлический стол со всех сторон, снимая со вспышкой труп. Больше пока делать им было нечего.

– Проклятие, – ругался он, – если старик вскоре не появится, мы начнем без него. – Он небрежно швырнул отработанную магниевую вспышку в мусорное ведро. – У меня нет ни малейшего желания торчать здесь всю субботу.

В широкой полосе солнечного света, проникавшего сюда через зарешеченное окно, ярко вспыхнули его рыжие волосы.

– Тише едешь – дальше будешь. – Михаэль Штурм отогнул рукав своего наглухо застегнутого халата и посмотрел на часы. – Дадим ему еще немного времени. Как главе Института ему положено появиться самое позднее через три часа после того, как он получит сообщение об убийстве, и я готов спорить, что он успеет приехать. До сих пор всегда успевал.

– Меня бы больше устроило, если бы он не колесил бесконечно по конгрессам и симпозиумам, – проворчал Кулике, – вечно всю грязную работу он оставляет нам. А если он даже и не в отъезде, то наверняка предпочитает работать над одной из своих книг, чем…

Михаэль Штурм не дал ему договорить.

– Ты будешь смеяться, но по мне так лучше. Я люблю работать самостоятельно.

– Ну и чудесно. Ты работаешь самостоятельно, а старик пожинает лавры и гребет деньги. Прекрасное распределение труда. Хочешь знать мое мнение, Михаэль? Ты полный идиот! Облегчая так старику жизнь, ты еще хочешь, чтобы он тебя отпустил? Я думал, что прокол с Килем стал для тебя хорошим уроком.

Штурм подергал себя за густую русую бородку.

– Еще не наверняка, что старик тут замешан.

– Дружище, не будь таким наивным! А что, между прочим, сказала твоя Ева? Здорово была расстроена, а?

Прежде чем Михаэль Штурм успел ответить, служитель морга открыл дверь.

– Господин профессор, – возвестил он торжественно.

Джо Кулике состроил гримасу, но тут же принял серьезный вид, как только вошел профессор Фабер в сопровождении служителя, закрывшего за ним дверь и помогшего ему облачиться в халат.

– Доброе утро, господа, доброе утро, – поприветствовал их профессор и окинул одним быстрым взглядом своих холодных стальных глаз молодых людей и труп на анатомическом столе. – Извините, если опоздал, но мне пришлось добираться вертолетом. – Подойдя к столу, он деловито поинтересовался: – Кто из вас был на месте преступления? – И, выслушав объяснения Михаэля Штурма, попросил: – Будьте столь любезны и доложите мне обо всем!

Штурм стал коротко описывать увиденное. Он воспроизвел все детали и вынес свое заключение: насильственная смерть. Обосновав это рваным следом на кашемировой шали, отсутствием предварительных порезов на кожном покрове и ран на руках покойной.

Тем временем профессор Фабер уже осматривал труп.

– Отлично, – похвалил он, – очень хорошо, дорогой коллега, очень точные наблюдения. Следы на орудии убийства?

– К сожалению, никаких. Лезвие все в крови, и отпечатков на нем нет. Нельзя даже определить, пользовались им в перчатках или без. К тому же это самое обычное рядовое лезвие.

Профессор Фабер выпустил негнущуюся руку покойной – та упала.

– Другие следы?

– Я нашел два длинных волоса на правой руке покойной. Но они бесспорно со шкуры степной овцы, лежавшей на полу у кровати.

– Жаль. Ну что ж, тогда господам полицейским придется в виде исключения немножко потрудиться. Они и так слишком привыкли получать от судебной медицины не только врачебную экспертизу, но и доставку на дом собранных вещественных доказательств.

Оба ассистента выдавили из себя обязательный для подчиненных смех на реплику шефа.

– Ну, давайте приступим! – Профессор Фабер снял с убитой шаль.

Джо Кулике сфотографировал пропитанную кровью шаль и оголившуюся шею.

Михаэль Штурм вместе со служителем морга попытались раздеть убитую, но это оказалось нелегким делом – уже наступило трупное окоченение.

Джо Кулике со всех сторон сфотографировал обнаженный труп. Потом служитель морга обтер с тела кровь.

Михаэль Штурм подал профессору большой скальпель, и тот уверенно сделал срединный разрез грудной клетки.

Когда он рассек сонную артерию, брызнула струя крови, но тут же и иссякла. Профессор Фабер вынул сердце, повертел в руках и установил:

– Никакой эмболии. Кровь вытекла свободно.

Штурм проделал электрическим сверлом четыре отверстия в черепной коробке. Он так выбрал для них место, чтобы это повреждение черепа оказалось потом скрытым под волосами. Пропилив от одного отверстия до другого, он откинул небольшой кусок кости черепа.

Профессор Фабер взял более тонкий скальпель и рассек оболочку мозга. Ему хорошо теперь был виден сам мозг.

– Интересно, – сказал он, – взгляните-ка! – Он отступил на шаг, чтобы оба ассистента тоже могли взглянуть на обнаженную поверхность мозга.

– Сероватые бляшки в мозгу, – констатировал Михаэль Штурм.

– Прямо как в учебнике, – поддакнул Джо Кулике, – симптомы рассеянного склероза.

– Сделайте биопсию, – приказал профессор, – и посмотрите потом срез под микроскопом. Вы наверняка получите следующий результат: распад мякотной оболочки при сохранившихся осевых цилиндрах и нервных клетках.

Михаэль Штурм вырезал кусочек больного мозга и положил его в фарфоровую чашку. Потом, не накладывая швов, вновь закрыл черепную коробку и стянул большими стежками кожу.

Тем временем профессор Фабер уже вскрыл грудную клетку и сделал разрез брюшины до лобка. Он вынул желудок и вскрыл его. Желудок был пуст. Его содержимое – красная свекла – уже продвинулось в тонкий кишечник.

– Смерть наступила через три-четыре часа после последнего приема пищи, – определил профессор Фабер.

– В шесть утра я уже был возле трупа, – доложил Михаэль Штурм, – по характеру трупных пятен, а также по степени окоченения я пришел к выводу, что женщина умерла восемь-девять часов тому назад.

– В случае, если покойница поужинала около шести вечера, – сказал профессор Фабер, – все отлично сходится. Тогда, следовательно, она была убита между девятью и десятью часами.

– А если нет? – ляпнул Джо Кулике. – Я имею в виду, если ваше определение вступит в противоречие с утверждением коллеги Штурма, то есть если покойница ела совсем в другое время?

– Это, мой дорогой юный коллега, я считаю практически невозможным. – Профессор Фабер снисходительно улыбнулся. – Ни я, ни врач-эксперт Штурм не имеем обыкновения ошибаться.

На мгновение он задумался.

– Отправьте содержимое кишечника еще и на химический анализ, – распорядился он, – правда, там наверняка ничего не найдут – тяжелобольной женщине, страдающей рассеянным склерозом, нет надобности давать яд перед тем, как перерезать ей горло, но лучше будем последовательны в своих действиях.

Михаэль Штурм принялся выполнять указание, а профессор Фабер вымыл тем временем руки и тщательно прочистил щеточкой ногти.

– Пожалуйста, напишите заключение, дорогой коллега Штурм, – сказал он, – и принесите мне потом акт на подпись. Результаты химического исследования мы дошлем позже. Мне надо как можно скорее вернуться в Берлин. Я ведь не могу пропустить там свой собственный доклад.

Он ушел, а двое молодых врачей вновь зашили труп. Штурм тремя-четырьмя стежками стянул также резаную рану на горле умершей и наложил белую марлевую повязку, чтобы смягчить для родственников потрясение при виде следов насильственной смерти.

8

Инспектор криминальной полиции Крамер был опытным полицейским и всегда стремился при расследовании дел об убийстве оставлять все эмоции в стороне. Но Лилиан Хорн произвела на него не самое лучшее впечатление, и он арестовал бы ее прямо на месте, не заяви она об алиби.

После произведенного осмотра виллы Кайзеров по Рейналле 127 выявилось, что действительно из комнаты умершей и вообще из дома ничего украдено не было. Конечно, наверняка это можно будет знать только после того, как вернется господин Кайзер. Но Крамер с первой минуты расследования был убежден, что имеет дело не с убийством с целью ограбления. Больше того, все указывало на то, что больную просто убрали с дороги, поскольку она мешала. Кому? Своему мужу и его любовнице.

Курт Кайзер прибыл поздним вечером в субботу на аэродром Дюссельдорф-Лохаузен и был встречен там инспектором криминальной полиции Крамером, доставившим его в полицейской машине домой. Супруг умершей выглядел бледным и утомленным, как после бессонной ночи, под выпуклыми припухшими глазами набрякли мешки. Он был потрясен, но не терял самообладания, утверждая, что даже не может представить, будто кто-то мог убить его жену, и все время спрашивал, может, все-таки речь идет о добровольном уходе из жизни.

Когда инспектор криминальной полиции задал ему вопрос о его отношениях с Лилиан Хорн, он нервно вытер носовым платком вспотевшую лысину.

– У нас никогда не было близости, если вы это имеете в виду, – ответил он, – но она настолько эффектная женщина, что я бы солгал, если бы стал отрицать, что она время от времени… как бы… очень возбуждала меня. Вы уже видели ее? Ну, тогда вы понимаете, что я имею в виду.

Инспектор криминальной полиции решил пока этим ограничиться и поинтересовался, когда Курт Кайзер прибыл на Зильт и где и как провел ночь с пятницы на субботу.

– Я поехал с завода прямо на аэродром, оттуда частным вертолетом одного моего близкого друга, который, впрочем, и сам был на борту, тут же отправился на Зильт.

– Когда вы туда прибыли?

– Примерно в половине девятого. Если вы хотите знать точнее, спросите пилота. В выходные я стараюсь, как можно реже смотреть на часы.

– И дальше? – спросил инспектор Крамер.

– Мы поехали на такси в дом моего приятеля – одного судовладельца из Гамбурга. Если вы хотите знать имя и адрес…

Инспектор отмахнулся.

– Потом. Значит, вы были, если я вас правильно понял, около девяти часов в доме вашего приятеля?

– Да. У нас еще хватило времени освежиться с дороги, прежде чем появилась вся остальная компания. Нас было пятеро. Мы до рассвета играли в покер.

– И все время были все вместе?

– Да.

– Без женщин?

– Да. Чисто мужская компания.

– Если я вас правильно понял, вы были один у себя в комнате примерно с девяти часов вечера до половины десятого.

Курт Кайзер задумался.

– Да, именно так. В это время я был у себя в комнате. Это имеет значение?

– Нет. Если остальные ваши показания соответствуют истине, – вынужден был признать инспектор криминальной полиции.

– Вы можете проверить.

Именно это и собирался сделать инспектор Крамер, хотя уже сейчас был убежден, что муж убитой говорит правду. Господин Кайзер не принадлежал к тому типу людей, которые с легкостью вязнут в ворохе небылиц нагромождаемой лжи.

Кайзер сообщил также, что в комнате убитой не находилось ни писем, ни денег, ни украшений или других достойных внимания вещей, потом, поколебавшись, сказал, что следовало бы заглянуть в ночную тумбочку возле кровати, чтобы посмотреть, не пропало ли там чего.

– Мне кажется, – произнес он неуверенно, – у моей жены была такая записная книжечка, маленькая, зеленого цвета.

– На этот счет не беспокойтесь, – заверил его инспектор полиции, – мы ее уже изъяли.

Курт Кайзер открыл рот, словно собирался что-то спросить, но так и не сделал этого.

В сопровождении Крамера он обошел весь дом, открыл сейф и убедился, что все лежит на своих местах.

Стоя уже в дверях, инспектор задал свой последний вопрос:

– Есть ли в кругу ваших знакомых особа женского пола, имя которой начиналось бы на Л?

– Имя или фамилия?

– Все равно. Это может быть и то и другое. Допустимо, что это одна из знакомых вашей жены.

Кайзер выпятил толстую нижнюю губу.

– Ах, видите ли, у моей жены была уйма более или менее близких подруг, во всяком случае, в то время, когда она еще была здорова. Меня бы удивило, если бы среди них не оказалось никого на букву Л, но вот так с ходу я не могу сказать…

– А как же Лилиан? Лилиан Хорн?

– Моя секретарша? – господин Кайзер даже задохнулся. – Да она даже не знала мою жену… или сказать точнее, знала очень поверхностно. Она всего один раз была здесь, в доме.

– Да, нам это известно, – сказал инспектор Крамер, – тем не менее, умершая считала, что у нее есть повод для ревности.

– Боже правый! – Курт Кайзер раздраженно засмеялся. – Да это же выдумки, чистая фантазия прикованной к постели женщины. Я бы на вашем месте вообще не обращал на это внимания.

Этот разговор не ослабил подозрений инспектора в виновности Лилиан Хорн. Была одна улика, о которой он не упомянул ни в разговоре с Лилиан, ни с одним из других свидетелей по делу – пометка, сделанная умершей в день убийства в блокноте каракулями тяжело больного человека, с трудом держащего карандаш: «Л. позвонила мне. Хочет навестить. Удивляюсь, что Л. не на 3. Интересный будет разговор».

Инспектор криминальной полиции Крамер был убежден, что Л. могло обозначать только одно – Лилиан Хорн.

Всю субботу и воскресенье он пытался добраться до свидетелей ее алиби. Но оба они – Рут Фибиг и шеф фирмы господин Керст – уехали на уик-энд.

В воскресенье в шесть часов вечера ему доложили, что господин Керст только что вернулся домой с женой и тремя детьми.

Крамер немедленно выехал.

Дом производил приятное впечатление. Направляясь по гравиевой дорожке через палисадник к дому, инспектор издали услышал визг и крики детей.

У блондинки, открывшей ему дверь, был измученный вид.

– Что вам угодно? – спросила она и отвела тыльной стороной руки прядь волос со лба. – Мы только что вернулись из поездки и поэтому…

– Пожалуйста, не отвлекайтесь от своих занятий. – Инспектор снял шляпу и держал ее в руках. – Мне надо перекинуться парой слов с господином Керстом.

– Но мой муж… он готовит ужин.

Инспектор криминальной полиции предъявил свое удостоверение.

– Боже мой, боже мой! – запричитала фрау Керст. – Полиция! Но мы ничего такого не совершили!

– Конечно, нет. Мне нужны всего лишь свидетельские показания вашего мужа. Нет никаких причин для волнений.

Инспектор протиснулся мимо нее в прихожую и через секунду стоял уже напротив господина Керста в гостиной, обставленной простой современной мебелью.

Инспектор положил шляпу на одно из кресел, тут же перекинул свой плащ через спинку и сел, не дожидаясь приглашения.

– Не объясните ли вы мне, наконец, в чем, собственно, дело? – спросил господин Керст.

Его внешность была столь неприметной, что казалось, будто простая рубашка свободного покроя с короткими рукавами и в ярких кричащих тонах не что иное, как маскарадный костюм. Лицо и руки его покраснели от первого летнего загара.

Инспектор Крамер наблюдал за ним своими маленькими цепкими глазками.

– Ваша фирма, так называемое агентство переводчиц?

– Да, агентство гидов и переводчиков. И ни какое, ни так называемое.

– Ну, во всяком случае, у вас заняты только молодые девушки, подрабатывающие в свободное время, развлекая бизнесменов. Это так?

– Не совсем. От девушек требуется большее. Каждая из них в совершенстве владеет, по меньшей мере, двумя иностранными языками, многие даже тремя. Они выполняют обязанности переводчиц.

Резко очерченное лицо инспектора Крамера не дрогнуло, оставшись безучастным.

– И Лилиан Хорн?

Господин Керст сначала вообще никак не прореагировал на это имя.

– Да, и Лилиан тоже. Ее английский и французский безупречны. В случае надобности она может также поддержать беседу и на испанском. – Вдруг он замолк в удивлении. – Почему вы спрашиваете меня о Лилиан Хорн? Она попала в затруднительную ситуацию? – Он сел.

Инспектор полиции потер свой острый подбородок.

– Пожалуй, можно сказать и так. Когда вы видели Лилиан Хорн в последний раз?

– Боже праведный, ну не убили же ее?

Инспектор Крамер не ответил на этот вопрос.

– Когда вы видели ее в последний раз? – повторил он свой вопрос.

– Позавчера. То есть в пятницу вечером. Я заехал за ней в «башню секретарш», я имею в виду то высокое здание с квартирами-номерами, где она живет…

– Когда это было? – перебил его инспектор Крамер.

Господин Керст задумался.

– Встреча была назначена на девять часов, Рут Фибиг уже сидела в машине. Значит, это могло быть от без двадцати до без десяти девять. На часы я не смотрел.

– Куда вы потом повезли девушек?

– В «Таверну» – ресторан на дамбе на берегу Рейна…

– Я знаю это заведение, – перебил его инспектор. – Значит, вы прибыли туда около девяти?

– Да. Гости уже ждали нас. Я представил всех друг другу, и вечер продолжался своим обычным путем.

– Что значит – «своим обычным путем»? – инспектор Крамер подался вперед.

– Аперитив, потом ужин, разговоры, потом немножко потанцевали. Мы просидели до двух часов ночи, это я могу доказать по документам фирмы. А потом…

– Стоп! – Инспектор криминальной полиции Крамер поднял повелительно руку. – Значит, вы утверждаете, что между девятью вечера и двумя часами ночи вы непрерывно находились вместе с Лилиан Хорн?

– Что означает это «непрерывно»? Конечно, девушки время от времени выходили. Мужчины, между прочим, тоже.

– Но Лилиан Хорн однажды отсутствовала заметно дольше… – Инспектор Крамер, как бы заклиная господина Керста, смотрел ему прямо в глаза. – Вы должны вспомнить это.

Господин Керст ударил себя по лбу.

– Да, точно! В самом начале вечера. Ее не было, когда заказывали ужин, и она вернулась назад, когда уже были поданы закуски.

– Как долго? – спросил инспектор Крамер так осторожно, словно боялся, что любое резкое слово собьет с толку его собеседника. – Примерно, как долго отсутствовала Лилиан Хорн?

– Примерно полчаса, да… не меньше, чем полчаса.

9

Когда Михаэль Штурм и Ева вернулись в воскресенье к вечеру с озера Бальденейзе, они нашли квартиру, где молодой судебно-медицинский эксперт жил со своей матерью, пустой.

«Раньше десяти не вернусь», – сообщала записка, которую пожилая женщина воткнула в прихожей за зеркало, – «еда в холодильнике».

Влюбленные не преминули воспользоваться неожиданной свободой, и отдались страсти. Затем Михаэль Штурм принял холодный душ, а Ева накрыла стол к ужину. После ужина они вместе все вымыли и убрали.

– Восхитительный уик-энд! – Ева по-детски наивными и сияющими глазами смотрела на своего возлюбленного.

Он чмокнул ее в кончик носа.

– Так прекрасно у нас могло бы быть всегда.

– Могло бы? – повторила она. – Это как?

– Если бы ты решилась выйти за меня замуж.

Ева энергично тряхнула темными кудрями.

– Нет, я этого не сделаю, пока у нас не будет собственной квартиры.

Михаэль Штурм вздохнул.

– Опять все та же заезженная тема. – Он убрал тарелки в буфет. – Как ты понимаешь, Ева, я не могу оставить мать.

– Да, да, я знаю, – нетерпеливо сказала Ева, – она все тебе отдала, мыкалась в жизни, оплачивала твою учебу и так далее и тому подобное. Но из-за этого она не может считать тебя своим рабом до конца жизни!

– Она этого и не делает, Ева. Будь справедлива. Она не будет возражать против моей женитьбы. Но не скажешь ли ты, как я буду содержать два дома?

Их разговор прервал звонок в прихожей. Михаэль Штурм открыл дверь и впустил Джо Кулике.

– Ты один? – спросил тот. – Слушай, я должен тебе сказать кое-что важное.

На пороге, снимая фартук, появилась Ева.

– Я как раз собираюсь уходить. Поскольку речь наверняка пойдет об одном из этих ваших ужасных дурацких трупов, меня совершенно не мучает любопытство. Михаэль Штурм не удерживал ее.

– Представь себе, – сказал Джо Кулике, когда они остались вдвоем, – какой-то незнакомец подошел ко мне и сказал, что готов заплатить пятьдесят тысяч марок – наличными и без вычетов, – если нам удастся в деле об убийстве Ирены Кайзер найти снимающие вину доказательства…

Михаэль Штурм вскинул брови.

– Снимающие вину доказательства? С кого?

– С некой Лилиан Хорн.

– Лилиан Хорн? – повторил Михаэль Штурм, задумчиво и нервно подергивая себя за бородку. – Кто это такая?

– Номер один среди подозреваемых Крамера, – пояснил Джо Кулике. – У нас в Институте на экспертизе ее одежда.

– Ну и? Есть что-нибудь?

Джо пожал плечами.

– Ни малейшего представления. Все у химиков.

– Ах, вот оно что. – Голубые глаза Михаэля Штурма потемнели. – Пятьдесят тысяч марок за ложное заключение. Кому-то очень нужно выгородить Лилиан Хорн.

– Посмотри лучше на дело с нашей колокольни! – Джо Кулике уселся на стол в кухне. – Пятьдесят тысяч марок неплохой куш для нас. Я даже не настаиваю на том, чтобы поделить его фифти-фифти… Я согласен и на меньшую долю – это справедливый дележ. – Так как Михаэль молчал, Джо, наседая на него, добавил: – В крайнем случае, я соглашусь и на десять тысяч. Ведь, в конце концов, именно тебе придется таскать каштаны из огня.

Михаэль открыл дверцу холодильника, достал две бутылки пива, сунул одну из них в руки своему коллеге и отпил из своей большой глоток. Он был противен сам себе и, тем не менее, не мог избавиться от мысли, что сорок тысяч марок немедленно разрешили бы все его проблемы. Можно было позволить себе собственную квартиру, которую так хотелось иметь Еве, и если бы мать сдала большую комнату, а Ева продолжала бы работать, ему хватило бы оставшейся суммы на какое-то время, чтобы расстаться с ролью ассистента, другими словами, мальчика на побегушках, и сделать самостоятельную карьеру в качестве шефа одного из Институтов судебной медицины.

Джо Кулике следил за ним краем глаза.

– Это стоящее дельце, а? Я предлагаю его тебе не только по дружбе. Я бы и один его провернул, если бы мог. Но ведь ты же главная рабочая сила в Институте. Через твои руки проходят все бумаги.

Михаэль Штурм поставил бутылку.

– Покорнейше благодарю!

– Но ведь это правда. Ты можешь написать что угодно, старик подмахнет, не глядя.

– До сих пор, – сказал Михаэль Штурм, – все заключения, подготовленные мною, были в полном порядке.

После душа он остался в одном халате. Сейчас его вдруг начало знобить, хотя в помещении было довольно тепло. Он затянул потуже пояс.

– Ты что, на самом деле ни разу не допустил ни одной ошибки? – попробовал поддеть его коллега. – Я что-то в это не верю. Просто никто не заметил. А сейчас тебе надо всего лишь немножко поманипулировать с фактами. Что же тут такого?

– Очень даже много чего. – Михаэль Штурм опустился на табуретку. – Мы давали клятву.

– Ну и что. Ошибиться можно и дав клятву.

Михаэль Штурм затряс головой, как неповоротливый медведь, стряхивающий с себя рой пчел. – Исключено, Джо, я не могу этого сделать.

– Ну, не передвигай сразу стрелки на «тупик». Наш доброжелатель железно убежден, что девушка не виновна.

– Это, – сказал Михаэль Штурм со слабой улыбкой, – он пытался внушить тебе. На самом же деле он не сомневается в ее виновности, иначе зачем ему покупать нас для подтасовки улик, ведь об этом и идет речь.

– Ну, ты опять все толкуешь не так, как надо! – запальчиво воскликнул Джо и спрыгнул со стола.

Его коротко остриженные рыжие волосы, казалось, встали от возмущения торчком.

– Напротив. Я вижу вещи такими, какие они есть на самом деле. Если мы пойдем на это и нас потом выведут на чистую воду, наша репутация будет испорчена навсегда.

Зеленые глаза Джо Кулике засверкали.

– Так вот, значит, что является подлинной причиной твоей так называемой порядочности!!! Ты просто трусишь. Если бы ты знал наверняка, что проскочишь с этим нашим маленьким обманом…

– И опять не так, Джо. Можешь думать обо мне что угодно. Но я на обман не пойду.

Джо Кулике закрыл глаза и притворился побежденным.

– Я – полный идиот! – сказал он, – я был твердо уверен, что дипломатично обработаю тебя. А ведь я знал, до чего ты упрямый. И вот теперь я все испортил.

– Еще не все. Ты можешь, например, назвать мне имя того, кто подходил к тебе.

– За кого ты меня принимаешь? Ты хочешь, чтобы я донес на человека только за то, что он сделал мне щедрое предложение?

– Он может быть сообщником.

– Ах, что за глупости! Это абсолютно уважаемый человек. И даже если он замешан в этом дерьме, что я полностью исключаю, так пусть полиция самостоятельно в этом и разбирается.

Джо Кулике закинул голову, приставил бутылку ко рту и залпом выпил пиво.

– Кто этот человек? – настойчиво спросил Михаэль Штурм.

Джо Кулике поставил пустую бутылку.

– Я скажу тебе, если ты пообещаешь быть по отношению к Лилиан Хорн, ну, скажем так, по меньшей мере, снисходительным. Я беру, конечно, только тот случай, если вообще выяснятся отягчающие ее вину обстоятельства.

– Нет.

– Мне очень жаль, но тогда я лучше промолчу. – Джо Кулике криво ухмыльнулся. – Подумай хорошенько. Утро вечера мудренее. Может, ты еще опомнишься и поймешь, что нельзя позволить себе пинать ногами такой редкий шанс.

10

Арест явился для Лилиан Хорн полной неожиданностью.

Хотя визит инспектора криминальной полиции Крамера и сообщение об убийстве Ирены Кайзер взволновали ее, но она ни на одну секунду не допускала мысли о том, что это событие может так повлиять на ее жизнь.

За ней пришли воскресным вечером, когда она слушала стереоконцерт, так что не сразу расслышала звонок в дверь. Открыв ее, она увидела перед собой женщину в полицейской форме и двоих мужчин в штатском, предъявивших документы полицейских из отдела по расследованию убийств.

Лилиан Хорн – такая красивая и экстравагантная в своем домашнем одеянии из золотистого шелка – отступила шаг назад.

– Я не понимаю, что вы от меня хотите… Я ведь уже все сказала!

Один из двух полицейских предъявил ей ордер на арест.

– Лилиан Хорн, вы – арестованы.

– Вы не можете так поступить со мной! – запротестовала она. – Я ничего не сделала! Вы должны мне верить…

– …поскольку у полиции достаточно доказательств для привлечения вас к уголовной ответственности по подозрению в убийстве фрау Ирены Кайзер вечером тринадцатого июня в ее доме по Рейналле 127! – перебил ее полицейский.

– Как вы можете такое утверждать! – закричала Лилиан Хорн. – Это же абсолютная неправда!

– Пожалуйста, успокойтесь! – Женщина-полицейский подошла к ней. – Если вы действительно невиновны…

– Я невиновна, я клянусь вам!

– …это скоро наверняка выяснится. Но сейчас вы обязаны пойти с нами.

Руки Лилиан Хорн впились в подлокотники белого кресла.

– И не подумаю, вы ничего не сможете доказать. Это такая наглость врываться сюда в воскресенье вечером… Вы не имеете права…

– Имеем, имеем, успокойтесь, – женщина в форме сохраняла полное спокойствие – ее бледное ненакрашенное лицо и бесцветные гладко зачесанные назад волосы резко контрастировали с эффектной внешностью Лилиан Хорн. – Если не образумитесь, мы будем вынуждены заставить вас пойти с нами, в случае необходимости, даже силой.

Лилиан Хорн уставилась на нее с испугом.

– Вы что же, и приемами дзюдо владеете?

– И этим тоже. – Женщина-полицейский подавила улыбку.

– Ну, хорошо, тогда, значит, мне не остается ничего другого, как подчиниться.

Лилиан Хорн взяла свою сумочку и шагнула к двери.

– Вам надо переодеться, – сказала женщина.

– Зачем? – Лилиан Хорн вскинула голову, ее светлые локоны рассыпались по плечам. – Вы опасаетесь, что я могу соблазнить своим видом вашего инспектора?

– Нет. Но вы сами очень скоро почувствуете себя неуютно.

Женщина в форме открыла дверцу встроенного стенного шкафа.

– Вот это лучше всего. – Она положила коричневую юбку и шерстяную бежевую двойку на кровать.

– Значит, я должна одеться серой мышкой?

Теперь женщина откровенно улыбнулась.

– Серой мышкой вы никогда не будете, и вам это прекрасно известно! Давайте, переодевайтесь, мужчины подождут пока в ванной!

– А вы останетесь здесь?

– Я отвечаю за вас.

Лилиан Хорн стала раздеваться, не дожидаясь, пока оба полицейских исчезнут. Она стянула с себя через голову верхнюю часть золотистого домашнего костюма.

– Не воображайте только, что я выпрыгну с балкона. Такого удовольствия я вам не доставлю. Я никакого преступления не совершала.

Она вызывающе демонстрировала свою наготу, выставив маленькие острые груди.

Женщина-полицейский никак не реагировала.

– Может, у вас есть чемоданчик, куда я могла бы сложить необходимые вам вещи. Где у вас ночные рубашки?

– Я сплю голой.

– В камере предварительного заключения это будет не очень-то приятно.

Янтарные глаза Лилиан Хорн сделались круглыми.

– Вы думаете, я останусь там на несколько ночей?

– Не знаю. Я не знакома с вашим делом. Во всяком случае… – Она запнулась.

– Да?

– Иногда расследование растягивается на многие месяцы.

– Но я же невиновна! – выкрикнула Лилиан Хорн.

– Тем лучше для вас.

11

Труп Ирены Кайзер был обнаружен не в самое благоприятное для сенсаций время, поэтому сообщение в прессе об убийстве на Рейналле 127 появилось только в субботних вечерних выпусках газет. Полицейские репортеры, с их точки зрения, уже достаточно компетентно разобрались к тому времени, что к чему, получив довольно много информации, – дело наверняка привлечет внимание публики, поскольку убийство произошло не на дне общества, как обычно, а в «высшем свете». Директор Курт Кайзер играл видную роль в экономической жизни Западной Германии, а неизлечимая болезнь его убитой супруги как нельзя лучше работала на то, чтобы вызвать жалость у обывателей.

В воскресенье вечером инспектор Крамер, наскоро поужинав, вернулся в Управление полиции и не смог пробраться в свой кабинет из-за того, что коридор заполнили журналисты, тут же атаковавшие его вопросами, в надежде узнать последние новости.

– Вы идете по горячему следу, инспектор? – закричал один.

– Кто – убийца? – перебил его другой.

– Сделайте сообщение для прессы!

– Мы еще успеем дать материал в утренние газеты!

Инспектор криминальной полиции Крамер не был тщеславным человеком и никогда не заботился о том, чтобы привлечь к своей персоне внимание, тем более с помощью газетчиков. Однако сейчас он испытывал удовлетворение результатами работы – что уже сегодня, всего через сорок восемь часов после убийства, он мог назвать имя убийцы.

– Пожалуйста, не напирайте так, дамы и господа… – взмолился он, – пропустите меня… да-да, мы достигли успеха в розыске преступника. Я распорядился произвести арест.

– Черт побери, так быстро!

– Кто же это?

– Вы уверены?

– У вас есть доказательства?

Репортеры кричали наперебой, не слушая друг друга.

Не так-то просто было инспектору полиции утихомирить шумную публику и заставить их слушать себя. Добравшись, наконец, до двери своего кабинета, он встал на цыпочки, чтобы хоть немного выделиться из группы журналистов, многие из которых превосходили его ростом.

– Тихо, прошу внимания! – произнес он грозно. – Речь идет о женщине, молодой женщине.

– Имя!

– Лилиан Хорн… Она – секретарь директора Кайзера!

– Он ее сообщник? – выкрикнул кто-то.

Инспектор полиции отмахнулся.

– Я ничего такого не говорил. Во всяком случае, у нее достаточно сильный мотив – убрать жену шефа и занять ее место. Кроме того, представленное ею алиби на время убийства не выдержало проверки.

– Когда вы рассчитываете получить ее признание?

– Никогда. Подозреваемая – в высшей степени хладнокровная особа. Но у нас довольно доказательств, чтобы изобличить ее.

Репортеры усердно строчили в своих блокнотах.

– Вот и полицейская машина! – крикнула журналистка, оттесненная своими собратьями по перу к окну. – Ее ведут сюда!

Ее реплика произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Все как по команде дружно развернулись кругом и затопали, словно стадо слонов, перешедших в наступление, по коридору, устремляясь к выходу.

Через секунду инспектор Крамер остался наедине со своим помощником в опустевшем коридоре.

– Проследите, чтобы обошлось без эксцессов, – попросил его Крамер и скрылся в своем кабинете.

Репортеры выстроились с камерами слева и справа, образовав проход, по которому Лилиан Хорн, скованную наручниками с женщиной-полицейским, прошла в сопровождении двух мужчин, производивших арест, в здание Управления полиции.

– Отверните лицо! Быстро! – крикнула ей женщина-полицейский.

– Зачем? – удивилась Лилиан Хорн. – Мне нечего скрывать! – Она высокомерно повернула свое красивое лицо с янтарными глазами, широкими скулами и презрительно опущенными уголками губ в сторону камер.

Вспыхивали и гасли блицы.

– Смотрите сюда! – кричали репортеры. – Улыбнитесь разок!

– Чуть-чуть приветливей, пожалуйста!

– Завоевывайте симпатии!

Лилиан Хорн даже бровью не повела.

– Ах, оставьте меня в покое! – сказала она зло.

Десять минут спустя с нее сняли наручники и дали ей возможность немного перевести дух после такого бурного натиска журналистов. Лилиан Хорн сидела на простом и неудобном деревянном стуле напротив инспектора Крамера.

– Теперь я знаю наконец-то, что такое слава, – сказала она с коротким смехом, – они чуть в клочья не изодрали на мне одежду.

Инспектор Крамер безучастно наблюдал за ней со своего места за письменным столом.

– Мне очень жаль, что нам не удалось защитить вас понадежней.

– Вы на самом деле не справились? – съязвила она. – А мне показалось, что на меня натравили эту орду.

Инспектор полиции даже не подумал ответить на ее нападки.

– Если вы уже достаточно успокоились, мы могли бы, пожалуй, перейти к делу и снять первые показания. Сигарету? – Он протянул ей начатую пачку.

– Нет, спасибо, не курю, – отказалась она, – это портит цвет лица.

Инспектор Крамер закурил сам.

– Займемся установлением вашей личности. Когда вы родились?

– Седьмого мая.

– Год рождения?

– Это обязательно? – Лилиан Хорн оглянулась. В большом кабинете, кроме инспектора Крамера, находился еще молодой человек, который усердно записывал ее ответы. – Я не очень-то люблю говорить о своем возрасте.

Инспектор полиции сухо улыбнулся.

– В данном случае вам ничего другого не остается. Радуйтесь, если вам, кроме этого, нечего скрывать.

Лилиан Хорн откинулась на спинку стула.

– Ну, хорошо. Тысяча девятьсот сорок второй. Но согласитесь, что по мне этого не скажешь.

– Где? – спросил инспектор полиции, делая вид, что не замечает ее неловкой попытки заработать комплименты.

– В Котбусе.

– Так, теперь расскажите чуть подробнее. Мне нужны основные факты вашей биографии.

Она глубоко вздохнула.

– А что тут рассказывать? Я родилась во время войны. Мой отец погиб. Мать бежала со мной на Запад. Сначала она работала у американцев, потом вновь вышла замуж. Я училась в гимназии. Но в пятнадцать лет уже была сыта ею по горло. Мой отчим был чрезвычайно мил со мной, если вы понимаете, что я имею в виду. Они засунули меня потом в торговое училище под Штутгартом, поместив в интернат. Дальше я пробивалась уже самостоятельно.

– С помощью мужчин?

– А вы знаете девушек, которые пробиваются без этого?

– Значит, мужчин. А затем вы вышли замуж?

Лицо Лилиан Хорн помрачнело. Она замкнулась.

– Знаете, я считаю, это к делу не относится.

Инспектор полиции Крамер подвинул к себе листок бумаги и прочитал:

– Вы вышли замуж в тысяча девятьсот шестьдесят втором году за дипломированного инженера Томаса Керна. Через семь лет вы развелись. По вашей вине. Что произошло?

– Ничего особенного. Изменила своему мужу, и все тут. А вы что подумали?

– Вы опять взяли свою девичью фамилию, часто меняли работу и местожительство, пока год назад вас не пригласил директор Кайзер. Вы должны были, после того как освоитесь, заменить ставшую несколько староватой для роли секретарши фройляйн Фельнер.

Лилиан Хорн перекинула ногу на ногу, позволяя инспектору оценить их стройность и длину.

– Приятно, что вы так хорошо изучили мою жизнь.

Узкое, с резко очерченными чертами лицо инспектора полиции неожиданно надвинулось на нее.

– Зачем ты звонила фрау Кайзер?

– Я?.. Нет же… Как? Почему? – Лилиан Хорн опешила от неожиданного выпада инспектора. – И вообще… Что вам пришло в голову? Как вы осмеливаетесь тыкать мне?

– Как мне удобнее, так и буду разговаривать с тобой. Ну, хватит ломать комедию. У нас в руках серьезные улики против тебя. Так что, давай, выкладывай все начистоту.

Лилиан Хорн поджала губы.

– Молчание тебя не спасет, – продолжал напирать на нее комиссар. – Итак, ты позвонила фрау Кайзер в пятницу вечером между половиной восьмого и половиной девятого. Ну, что скажешь теперь?

– Блефуете. Вы никак не можете этого знать.

– Так, значит, ты сознаешься в этом?

– Даже и не думаю. Между половиной восьмого и половиной девятого я была одна в своей квартире, следовательно, исключается, что вы… – она запнулась на полуслове.

– Ну же, договаривай! Что ты хотела сказать?

– У вас нет свидетеля.

– Нет, есть. Ты ловко провела дельце, девочка, но допустила одну оплошность. Не надо было мчаться сломя голову после убийства, куда глаза глядят, а сначала немножко оглядеться вокруг, тогда тебе наверняка бросилась бы в глаза записная книжка убитой.

– Не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите. – Лилиан Хорн держалась очень прямо и твердо смотрела инспектору Крамеру в глаза, но сильно побледневшее лицо выдавало ее волнение.

– В этой книжечке, – заявил он и хлопнул маленькой зеленой записной книжкой по крышке письменного стола, – все записано. Прочитать? – Он открыл на нужной ему странице. – Что тут у нас на тринадцатое июня? Вот, самая последняя запись… – Он сделал вид, что читает: «Позвонила Лилиан Хорн. Хочет навестить меня. Удивляюсь, что она не на Зильте. Разговор обещает быть интересным». Он поднял голову. – Ну, что скажешь теперь?

Лилиан Хорн собралась ответить, но резкий спазм сжал горло.

– Могу я попросить воды? – спросила она севшим голосом.

Инспектор Крамер вдруг набросился на нее:

– Нет, сначала ты мне все расскажешь!

– Если она действительно так написала, – прошептала Лилиан Хорн, – так только для того, чтобы бросить на меня тень. Тогда, значит, это было самоубийство. Она покончила с собой, чтобы заманить меня в эту ловушку.

– Тебя бы это очень даже устроило! – Инспектор Крамер выдвинул ящик письменного стола и бросил туда записную книжку. – Нет, это было убийство. Заключение Института судебной медицины не оставляет никаких сомнений.

– Там ведь тоже могут ошибиться.

– Нет, не могут.

Мюллер, принесите арестованной воды. Молодой человек, который вел протокол, вскочил и поспешно вышел из комнаты.

Инспектор Крамер наклонился вперед.

– Сейчас мы здесь совершенно одни. Не хочешь ли ты облегчить свою совесть, девочка? У нас на руках все доказательства против тебя.

– Я не звонила фрау Кайзер и не убивала ее.

Вошел помощник и подал ей пластмассовый стаканчик. Вода была теплой и безвкусной, но Лилиан Хорн с жадностью выпила ее. Потом, правда, она пожалела, что не попыталась выиграть время, чтобы хотя бы собраться с мыслями.

– Но ты признаешь, что навещала в пятницу вечером фрау Кайзер? Тебя, собственно, видели.

– Неправда! Я уже говорила вам, что весь вечер провела со знакомыми…

Инспектор полиции тяжко вздохнул.

– Давай не затевай всю историю сначала. За это время могла бы выдумать что-нибудь и получше.

– Но я была…

Он не дал ей договорить.

– Ты была в «Таверне». Ресторан расположен на Рейнской дамбе, самое большее десять минут ходу до дома сто двадцать семь по Рейналле. Так что ты запросто могла нанести визит убитой. – После короткой, но многозначительной паузы он закончил свою мысль. – Тем более что ты покидала ресторан на добрых полчаса.

– Неправда!

Инспектор полиции с осуждением покачал головой и сказал с наигранным добродушием:

– Да, Лилиан, от тебя я ждал большего. Такое неумелое вранье не спасет тебя, наоборот, только погубит. Твои свидетели, как их там зовут? – Он покопался в бумагах. – Господин Керст и фройляйн Фибиг показали не в твою пользу. Они оба хорошо помнят, что ты исчезала из «Таверны» не меньше чем на полчаса.

– Нет!

– И гардеробщица наблюдала за тобой, когда ты направлялась не в садик, а в сторону улицы! Что скажешь на это?

– Я… Мне было нехорошо, я слишком быстро выпила аперитив… И хотела выйти на свежий воздух… но я не могу себе представить, чтобы я так долго отсутствовала.

– Ах, так? Не можешь? – Бледное и постоянно мрачное лицо инспектора вдруг радостно оживилось. – А зачем ты тогда вчера, стоило мне уйти, звонила в Мюнхен господину Тоглеру? Зачем умоляла его скрыть факт твоего отсутствия? Э-э, зачем?

Красивое лицо Лилиан Хорн застыло, словно трагическая маска.

– Я больше ни слова не скажу, – прошептала она.

– Как хочешь, – неожиданно дружелюбно согласился инспектор, – выспись хорошенько. Завтра продолжим разговор.

Когда Лилиан Хорн увели, он еще раз углубился в заключение Института судебной медицины.

12

В ночь на понедельник погода изменилась – прошумел летний дождь, и стало прохладней. Джо Кулике вошел в лабораторию, где Михаэль Штурм уже что-то внимательно рассматривал под микроскопом. Джо принес парчовое платье, в котором Лилиан Хорн была в ночь убийства, и ее золоченые туфельки.

– Похоже, шикарная особа, – сказал он и поднял высоко вверх маленькие шелковые трусики, которые вынул из кармана брюк, – ну не прелесть?

– Только не становись фетишистом!

Джо засмеялся.

– Ишь, куда хватил! Не-ет, я просто несу тебе ее барахлишко от химиков. Репке не обнаружил никаких следов крови – что ты теперь скажешь?

– Положи вещи вот сюда на табуретку. Я потом их сам еще раз посмотрю.

– Значит, не доверяешь мне? Ну, я на тебя не сержусь. Знай только, что старый добрый Репке не настолько умен, чтобы хоть в чем-то отойти от предписанных ему правил.

Тут в дверь заглянула секретарша профессора.

– Господин Штурм, пройдите, пожалуйста, в приемную. Они привезли нам арестованную. Ту самую, о которой пишут все газеты, – Лилиан Хорн!

– Я тоже пойду! – воскликнул Джо Кулике. – И мне хочется на нее посмотреть! – Уже в коридоре он спросил: – Ты хоть представляешь себе, что мы должны с ней делать?

– Если бы ты читал заключение профессора Фабера, то знал бы, что у преступницы могут быть на пальцах следы от порезов. Если она, конечно, была без перчаток. Невозможно сделать голым лезвием такой глубокий разрез без того, чтобы не пораниться самому.

– Значит, сейчас будет самое главное! – Джо Кулике наклонился к коллеге и шепнул ему: – Не хочешь ли еще раз обдумать мое предложение?

Михаэль Штурм остановился и посмотрел на коллегу.

– Разве ты убежден, что Лилиан Хорн – преступница?

– Ах, оставь. – Джо потупил беспокойно забегавшие зеленые глаза. – Я знаю об этом деле столько же, сколько и ты, а, может, даже меньше.

– Тогда я не понимаю…

– Да все страшно просто. – Джо Кулике оглянулся, не слышит ли их кто-нибудь, но секретарша ушла уже далеко вперед, все двери были закрыты, и они стояли в коридоре одни. – Понимаешь, возможно, есть что-то, доказывающее вину Лилиан Хорн, и мы должны это что-то выявить. На одежде ничего нет, она абсолютно чистая… между прочим, если она действительно это сделала, разве не были бы все ее вещи испачканы кровью?

– Ты забываешь про кашемировую шаль – самая мощная струя ударила туда, и если она сразу отскочила, то на ее одежду ничего и не попало.

– Тогда, значит, остаются только руки. – Джо Кулике обхватил коллегу и легонько потряс его за плечи. – Если ранки есть, сделай так, что ты их не видишь! Прошу тебя! Это никогда не выйдет наружу, даже через тысячу лет, потому что до суда все давным-давно заживет, а у нас будут деньги!

– Ты не можешь требовать от меня, чтобы я вступил в сговор с убийцей!

– Да будь разумным, дружище, может, она ничего и не сделала.

– Приговор выносить не нам. – Михаэль Штурм оттолкнул коллегу и быстро зашагал по коридору.

Лилиан Хорн ждала в приемной – стройная, высокая, прямая, стояла она и смотрела навстречу приближающимся врачам-экспертам. Хоть она и была прикована наручниками к полицейскому, она не производила впечатления запуганной, загнанной в угол женщины, наоборот, она держалась спокойно, уверенная в неотразимости своей красоты.

На ней была коричневая юбка и бежевая двойка, жакет был небрежно накинут на плечи, на длинных загорелых ногах без чулок туфли на высоком каблуке, в золотистых волосах блестели капельки дождя. Насколько просто она была одета, настолько искусен был макияж. Гладкая эластичная кожа так обтягивала скулы, что выражение лица казалось даже жестким. Только густые тени под глазами необычного, почти янтарного цвета, выдавали, что она провела бессонную ночь.

Михаэль Штурм почти физически ощутил исходивший от нее колдовской магнетизм, и ему пришлось приложить усилия, чтобы не было заметно со стороны, какое впечатление она на него произвела. Даже не моргнув, она стойко выдержала его испытующий взгляд. Убила она фрау Кайзер или нет, – а после попытки подкупить его, Михаэль Штурм все больше склонялся к мнению, что она это сделала, – Лилиан Хорн была опасной женщиной, опасной, но очень желанной, и это беспокоило его.

Полицейский, чтобы обратить на себя внимание, щелкнул каблуками и протянул судебно-медицинскому эксперту сопроводительные документы.

Молодой эксперт вскрыл конверт и сказал, пробежав написанное глазами:

– Снимите наручники. Полицейский подчинился. Лилиан Хорн потерла запястья.

– Спасибо, доктор. Никак не могу понять, почему полицейские обращаются со мной как с особо опасной преступницей.

Джо Кулике ухмыльнулся.

– Возможно, они вас боятся.

Лилиан Хорн одарила его кокетливым взмахом ресниц.

– Вы так думаете?

Михаэль Штурм, не глядя на нее, сделал ей знак, приглашая следовать за ним:

– Пройдемте! – Он открыл дверь в кабинет профессора Фабера и бросил как бы невзначай, через плечо: – Ты тоже, Джо. Мне нужен свидетель.

Лилиан Хорн, не зная, что ее ждет, повернулась к молодым мужчинам.

– Прикажете раздеться?

– Спасибо, не нужно, – отрезал Михаэль Штурм, словно защищаясь.

– Но я подумала, вы хотите меня осмотреть?

– Подойдите, пожалуйста, к окну. Да, вот сюда! А теперь покажите мне вашу правую руку.

Лилиан Хорн раскрыла в изумлении глаза.

– Зачем?

– Не задавайте так много вопросов, просто выполняйте мои указания.

– Какой, однако, вы грубый, – нараспев произнесла Лилиан Хорн, – а я-то приняла вас за джентльмена! – Она протянула ему правую руку.

Он взял ее кисть и повернул ладонью кверху.

– А-а, теперь я все понимаю! – воскликнула Лилиан. – Вы хотите изучить линии моей руки, чтобы узнать – сделала я это или нет. Вы что же, действительно верите, что таким способом можно все узнать?

– Подойди сюда, Джо, – попросил Михаэль Штурм, – да, с лупой… – Он взял у него из рук увеличительное стекло и стал разглядывать в него большой и указательный пальцы подозреваемой. – Ты что-нибудь видишь?

– Э-э, проклятие, я так и думал!

– Два ровных острых пореза.

– Ах, это! – Лилиан Хорн деланно засмеялась. – Сказать вам, как я их заработала? Я хотела открыть бутылку водки, а алюминиевый колпачок…

Михаэль Штурм не дал ей договорить.

– Все это вы будете рассказывать следователю! Спасибо, можете идти.

– Означает ли это, что я свободна?

Судмедэксперт Штурм открыл дверь и сделал знак полицейскому.

– Назад, в следственную тюрьму.

– Но послушайте, теперь я уж совсем ничего не понимаю!

Полицейский молча защелкнул наручники у нее на запястье и вывел ее.

– Ты прав, дело – дрянь. – Джо Кулике сел на край письменного стола. – А вдруг причиной на самом деле служит алюминиевый колпачок. Не знаю, случалось ли такое с тобой, а вот со…

– Давай не будем себя обманывать, Джо, эту историю она выдумала заранее.

– Может быть так, а может быть и нет. Михаэль, я прошу тебя! Никто не заставляет тебя лгать или что-то подтасовывать! Опиши просто все как есть. Ну, например: «не исключено, что подозреваемая действительно порезалась, как она утверждает, открывая бутылку водки». Ведь так ты ни на йоту не отступишь от правды. В конце концов, такое действительно не исключается!

– И мы заработаем хороший куш, а? – Штурм придвинул к себе формуляр и снял колпачок с ручки.

– А разве это так плохо?

– Зато нечестно, поскольку не отвечает моим убеждениям. Посмотри, полицейский еще здесь? А то он мог бы сразу забрать акт судебно-медицинской экспертизы.

И Михаэль Штурм написал: «… на большом и указательном пальцах правой руки два ровных прямых пореза, полученных не больше трех, но и не меньше двух дней назад, причиной которых является с достаточной степенью вероятности, граничащей с уверенностью, пользование лезвием безопасной бритвы».

Он думал, что был объективен, когда писал заключение, еще не осознавая, что случившееся уже слишком сильно затрагивает его лично.

13

Заключение судебно-медицинского эксперта Михаэля Штурма явилось для инспектора Крамера решающим. Он со спокойной совестью мог закончить дознание и передать дело об убийстве Ирены Кайзер и подозреваемую следствию.

Для прессы и любопытной публики это убийство, впрочем, и так было известно только как дело Лилиан Хорн. Судьба и личность убитой не вызывали особого интереса, находясь в тени предполагаемой убийцы, чья вина в глазах общественности уже сейчас была неопровержимо доказана.

Ее фотография – красивой ухоженной блондинки без возраста, с открытым вызывающим взглядом – появилась во всех газетах и произвела впечатление на всех, кто ее видел. Казалось, что Лилиан Хорн окружает зловещая аура, которая наводила на мысль, что такая женщина способна была перерезать сопернице горло. Сообщения о ней вызывали у читателей невольное содрогание, смешанное с похотью.

«Убийца с янтарными глазами» – кричали заголовки; «Убийца, не знающая сострадания» или «Лилиан Хорн убирает соперницу с пути». Обыватели уже осудили ее еще до того, как дело легло на стол в зале суда.

Журналисты расспрашивали фрау Фельнер, которая не скрывала своего мнения о молодой и вызывающе красивой коллеге. Она дословно воссоздавала разговор между Лилиан Хорн и своим шефом, случайно услышанный по селектору в пятницу, дополняя его выдуманными деталями. Она утверждала, что собственными ушами слышала, как Лилиан Хорн наседала на директора, заставляя его жениться на ней, а тот отверг ее, сославшись на болезнь жены и на то, что не может бросить ее в таком состоянии.

– Господин директор определенно не желал смерти своей жены, – усердствовала фройляйн Фельнер, – такой хороший порядочный человек. Я уже больше пятнадцати лет работаю у него и могу с уверенностью сказать, что прекрасно знаю его. Но Лилиан Хорн словно свела его с ума, это такая ужасная женщина, ее ничто не остановит! От нее всего можно ожидать, поистине всего!

Газетчики отыскали и сестру Элизу, которая, правда, была в своих показаниях куда более сдержанной. Она уже успела оправиться от шока. Репортеры остановили ее, когда она выходила из больницы.

– Вы обнаружили труп. Скажите нам… – попытался задать свой первый вопрос один из журналистов.

Но сестра Элиза решительно отмахнулась.

– Все было ужасно. Пожалуйста, не напоминайте мне. Я не хочу говорить об этом.

– Вы первой указали полиции на преступницу? Откуда вы узнали, что только Лилиан Хорн могла совершить преступление?

– Я этого не знала! Пожалуйста, пропустите меня! Но репортеры загородили ей дорогу и защелкали камерами.

Сестра Элиза прикрыла лицо чемоданчиком.

– Вы же сами сказали инспектору Крамеру…

– Только то, что моя подопечная очень ревновала к Лилиан Хорн, и это было правдой. Больше я ничего не знаю и не могу больше ничего сказать.

Однако даже эти скудные сведения, попавшие в прессу, возымели свое действие на общественное мнение.

Репортерам, правда, не удалось добраться до директора Кайзера. Он сумел полностью изолироваться от них, а его адвокаты дали понять главным редакторам тех газет, которые особенно рьяно усердствовали в освещении дела Лилиан Хорн, что он будет неумолимо преследовать любую лживую или клеветническую информацию о нем и его отношениях с Лилиан Хорн в судебном порядке. А так как Курт Кайзер обладал и средствами и возможностями, чтобы осуществить свою угрозу и мог затеять и выиграть любой, даже самый затяжной судебный процесс, пресса вела себя с опаской в высказываниях по его адресу.

Рут Фибиг тоже решительно отказалась комментировать случившееся.

Зато бывшие соседки Лилиан Хорн, населявшие небезызвестную «силосную башню секретарш», не могли лишить себя удовольствия всласть почесать языками перед репортерами. Только некоторые из них побаивались быть втянутыми в скандал и отмалчивались. Большинство же наслаждалось тем, что благодаря делу Лилиан Хорн они наконец-то тоже оказались в центре внимания.

– У Лилиан Хорн не было подруг, – заявила соседка справа, – она интересовалась только мужчинами. Каждый вечер она уходила и не всегда возвращалась домой одна.

Другая утверждала:

– Это такая особа, которая ни перед чем не остановится. «Что толку в безрадостной жизни?» – вот ее девиз. Мы всегда подозревали, что она плохо кончит.

А третья высказалась так:

– Нас всегда удивляло, откуда у Лилиан Хорн так много денег… Котиковое пальто, накидка из каракульчи, собственная машина, и потом еще драгоценности. Простая секретарша не может себе такого позволить.

После этого одна бульварная газетенка поместила заголовок: «Лилиан Хорн – наложница-убийца?» А затем один еженедельник уже вопрошал: «Может, убийство Ирены Кайзер было отчаянной попыткой отверженной вернуться к нормальной добропорядочной жизни?»

Квартирка Лилиан Хорн была закрыта и опечатана полицией. Но соседки, раньше бывавшие там время от времени, подробно описывали роскошную меблировку, а особенно красно-черную ванную, изготовленную по особому заказу.

– Я сразу подумал, – сказал управляющий, – что особа, заказывающая себе такую ванную, метит очень высоко и вообще тут что-то не чисто. От такой дамочки, как Лилиан Хорн, за километр попахивает каким-нибудь скандалом. Убийства я, правда, от нее не ожидал, но про таких, как она, с закидонами в голове, ничего не скажешь наперед.

И большинство читателей разделяло его точку зрения.

14

День был удушливо-жарким.

Михаэль Штурм заехал за своей невестой в городскую библиотеку, где Ева – библиотекарь по образованию – вела абонементный отдел книг для детей. Он уже издали увидел ее – она стояла перед входом, такая привлекательная в воздушном пестром платье и в легких босоножках на загорелых ногах.

Прежде чем сесть к нему в машину, она купила в киоске газету «Бильд-цайтунг» и тут же развернула ее, еще не устроившись как следует на сиденье.

– Слушай, эта Лилиан Хорн та еще тварь, – начала она с жаром, – только представь себе…

– Давай, садись, – сказал он, – и оставь это, пожалуйста… – Он опустил стекло и высунул голову, выжидая, когда сможет влиться в движущийся поток машин, не подвергая себя особому риску.

– То есть как? – спросила она, ничего не понимая. – Что тебе опять не нравится? Все кругом только об этом и говорят!

Он ответил лишь после того, как ему удалось тронуться с места.

– Тем хуже, одно могу сказать.

Она недоуменно посмотрела на него широко открытыми глазами.

– Я вообще тебя больше не понимаю.

– Ну, просто я не выношу эту любительскую болтовню обывателей о преступлениях и преступниках, может, потому что я в этом деле – профессионал.

– Но ты же сам часто упрекал меня, что я недостаточно интересуюсь твоей профессией. – Она надула губки.

– Ты и сейчас этого не делаешь. Тебя интересует только Лилиан Хорн, ты впитываешь в себя каждое слово, написанное в газетах, и даже не даешь себе труда задуматься – правда ли все это.

Глаза Евы округлились еще больше.

– По-твоему она невиновна?

– Этого я не говорил.

– Ну, вот видишь. Она не может быть невиновной, после всех улик, собранных против нее.

Он резко затормозил, потому что машина перед ним, не подав сигнала, юркнула налево, но сделал это гораздо энергичнее, чем требовала того ситуация на дороге.

– Давай закроем эту тему раз и навсегда! Я не хочу больше обсуждать это с тобой.

Ева сложила газету и сунула ее в большую белую сумку, лежащую на коленях.

– Нет, так нет. Но я должна сказать тебе, что общаться с тобой дело совсем не простое.

– Сожалею.

Какое-то время они ехали молча, наступил час пик, и улицы были настолько перегружены, что постоянно возникали автомобильные пробки. Перед одним из забитых машинами перекрестков Михаэль Штурм остановился и стал терпеливо ждать, пока скопище автомобилей не рассосется.

– А что, собственно, Джо хотел от тебя в воскресенье? – спросила Ева.

Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Откуда тебе известно?

– Боже праведный! Что же мне, прикажешь, на каждую произнесенную мною фразу или заданный вопрос давать подробное объяснение?

– Нет, конечно. Я только удивился, почему ты вдруг об этом вспомнила.

– Да я все время хотела тебя спросить, а сейчас как раз это и пришло мне в голову.

Солнце накаляло крышу стоявшего автомобиля. Пот ручьями лил по спине Михаэля Штурма. Он снял пиджак, Ева помогла ему.

– Так что же там было? – спросила она.

– Кое-что по работе.

– Я так и думала. Личного в отношениях с Джо у тебя не так уж много. Вообще-то я нахожу, что он шикарный малый.

– Ты, значит, так считаешь?

– О Господи! Этого мне, что ли, тоже не следовало говорить? Смешно разыгрывать из себя такого ревнивца.

– Я не ревную, – сказал, подчеркнуто, Михаэль Штурм, – меня просто пугает твое плохое знание людей.

– Ай, брось!

– А вот и не брошу. Джо Кулике – умен, ловок, обходителен, умеет пошутить, но ненадежен и не имеет понятия о совести и чести.

– Из твоих слов, – сказала Ева и засмеялась, – я заключаю, что он тебя чем-то рассердил. – Она положила руку ему на плечо и почувствовала, как напряглись под тонкой рубашкой его мышцы. – Ну, давай, выкладывай, что там у вас стряслось?

– Не стоит даже говорить об этом.

Теперь она по-настоящему разозлилась.

– Так ты, значит, вовсе не желаешь со мной разговаривать? Какую бы тему я ни затронула, ты сразу затыкаешь мне рот. Что я тебе такого сделала? – Она резко отдернула руку.

– Не говори ерунды, Ева. Ты же знаешь, я люблю тебя.

– Но ты ведь даже не хочешь разговаривать со мной:

– Ну почему же. Всегда готов.

– Тогда расскажи мне, что хотел от тебя Джо Кулике в воскресенье вечером.

Энергично жестикулировавшему регулировщику удалось, наконец, немного освободить перекресток. Михаэль Штурм завел мотор и нажал на газ.

– Ну, ладно, – сказал он, – в конце концов, ты тоже имеешь право знать, только обещай мне, что никому ничего не разболтаешь. Мне не хотелось бы, чтобы у Джо были неприятности.

Она нежно прижалась к нему.

– Звучит интригующе.

– Так оно и есть. Представь, что какой-то мужчина, как мне рассказал Кулике, подошел к нему и предложил пятьдесят тысяч марок, если он согласится провести судебно-медицинскую экспертизу в пользу Лилиан Хорн.

– Пятьдесят тысяч марок! – выдохнула Ева и спросила, затаив дыхание: – И он это сделал?

– Без меня у него нет такой возможности.

– Тогда, значит, он попросил тебя, чтобы ты…

– Да.

Ева отодвинулась от него, выпрямилась, и глаза ее засветились особым блеском.

– Слушай, это же великолепно. Сколько он тебе дает? Ну, уж никак не меньше половины. Это его долг, ты должен настаивать! Михаэль, что же ты сразу не рассказал мне?! Ведь мы одним махом разрешим все наши проблемы! И сможем пожениться! – Она радовалась совсем как ребенок.

– Ты что, спятила? – крикнул он зло. – Ева, пожалуйста, возьми себя в руки! Ты что же, совсем не знаешь меня? Естественно, я не пошел на это. Как ты могла хоть на секунду подумать такое?

– Не пошел? – Радость на ее лице мгновенно потухла.

– Конечно, нет. Это явилось бы нарушением клятвы, обманом и даже должностным преступлением. И, кроме того, как я могу взять на себя такую ответственность, если благодаря нашему ложному заключению убийцу отпустят на свободу?

– Вот теперь ты становишься нелогичным. – Голос Евы стал жестким. – Ты же сам только что сказал, что вообще еще рано утверждать, виновна она или нет.

– Действительно рано, до тех пор, пока дело не рассмотрят в суде, и не будет вынесен приговор. Но приговор-то может быть справедливым только в том случае, если каждый свидетель и каждый эксперт говорит правду, понимаешь, правду! Вот в чем дело. Суд должен найти истину, а мы обязаны помочь ему!

– А обо мне… о себе… о нас… об этом ты совсем не подумал! – закричала она в бешенстве. – Если Лилиан Хорн виновна, она так и так понесет наказание, и совершенно безразлично, каким будет твое заключение, а если невиновна, тем лучше, тогда тебе незачем будет упрекать себя, что ты действовал против нее!

– Ты несешь чепуху – сказал он резко, – и сама это знаешь.

– А ты бессердечный, эгоистичный и даже не замечаешь этого! – бросала она в гневе упреки ему в лицо. – Дай мне выйти, немедленно! Хватит с меня… – Она рванула дверцу.

Он затормозил и пытался удержать ее.

Однако Ева уже выскочила из машины, и от резкого движения она споткнулась о тротуар и упала. Михаэль выскочил из машины, но прежде чем успел помочь ей, она уже поднялась сама и захромала от него прочь.

Он мог бы догнать ее, но передумал. Ему не хотелось, чтобы ссора разгорелась вновь.

15

Лилиан Хорн казалось, что она видит кошмарный сон. Неожиданно для себя она оказалась вырванной из своей нормальной жизни. Потеряла свободу, работу, квартиру, лишилась даже своих личных вещей, потому что не было никого, кто навещал бы ее и приносил передачи.

Сейчас она радовалась тому, что женщина-полицейский, присутствовавшая при ее аресте, выбрала из ее обширного гардероба практичные вещи, простые и удобные в носке, смену белья и необходимую косметику.

Лилиан Хорн не понимала, что с ней произошло, и никак не могла привыкнуть к той обстановке, в которой очутилась, – к жесткому матрацу, грубому одеялу и однообразию дней и ночей, казавшихся ей здесь бесконечными. С невероятной энергией пыталась она побороть уныние, охватившее ее, прилагала усилия, чтобы не пасть духом и не опуститься. Она мылась так тщательно, как только позволяли условия, накручивала каждый вечер волосы, приводила лицо в порядок. Но у нее не было зеркала, чтобы она не могла воспользоваться им для причинения себе увечья. Ей трудно было представить себе, как она выглядит теперь.

Она даже испытывала облегчение, когда ее выводили на допрос, потому что задаваемые ей вопросы – сначала инспектором полиции Крамером, потом следователем Ребайном, – иногда крайне неожиданные, но всегда бившие в одну и ту же цель, вселяли в нее уверенность, что она все еще Лилиан Хорн – та, что жила, та, которую любили, ненавидели и на счет которой обманывались. С вопросами возвращались воспоминания, и хотя не все они были из приятных, однако, нарушали гнетущее одиночество в камере.

Лилиан Хорн не давали газет – она читала только старые растрепанные книжки из тюремной библиотеки, но никак не могла вникнуть в смысл. Слова представлялись ей произвольно нанизанными цепочками букв, ничего не говоривших ни ее уму, ни сердцу.

Она не понимала, что с ней случилось, и это спасало ее от отчаяния. Она знала, что невиновна, и полагалась на то, что все недоразумения разъяснятся и ее невиновность наконец-то будет доказана. Она еще не испытывала страха и верила, что разбирательство дела и ее свобода – всего лишь вопрос времени. Она даже не представляла, что дело может дойти до суда.

Однажды, во второй половине дня – через неделю после ее ареста, – когда она пыталась убить время за разгадыванием кроссвордов, за ней пришли и провели в комнату для свиданий.

Она не знала, кто ожидал ее там.

– Я хоть прилично выгляжу? – спросила она надзирательницу.

– Да, да, конечно, – ответила та, – не забивайте себе этим голову. Господин адвокат прекрасно знает, что в камере предварительного заключения нельзя выглядеть так, как после посещения косметического салона.

– Адвокат? – воскликнула радостно Лилиан Хорн. – Наконец-то адвокат, это хорошо… Но в таком случае мне просто необходимо выглядеть привлекательной.

– Вы настолько привлекательны, – мрачно ответила надзирательница, – что это только вредит вам.

Лилиан Хорн гордо вскинула голову.

– Да что вы понимаете!

Адвокат, рослый широкоплечий мужчина, с густой шевелюрой, темными глазами и сросшимися над ними бровями, придававшими его лицу несколько мрачноватый вид, представился ей, назвавшись доктором ван Боргом.

Она протянула ему руку изящным жестом, словно принимала его у себя дома:

– Это очень мило, что вы принимаете во мне участие. Вы ведь назначенный судом защитник?

– Нет, я взялся за это дело по поручению вашего мужа, если на это, конечно, последует ваше согласие.

– Моего… бывшего? – бледные от пребывания в тюрьме щеки Лилиан Хорн окрасились легким румянцем.

– Да. Он беспокоится о вас. Помимо прочего, для него важно, естественно, чтобы его имя не всплыло на суде.

– Но он же не имеет к этому никакого отношения!

– Совершенно верно. Но будем надеяться на лучшее, и если нам повезет, докажем вашу невиновность и не замараем его имя на этом скандальном процессе, хотя бы ради его жены и детей. Но чтобы мы лучше понимали друг друга, я вам скажу, что, несмотря на то, что все оплатил ваш бывший муж, я буду защищать в первую очередь ваши интересы, если вы дадите мне соответствующие полномочия.

– Спасибо.

– Давайте присядем, – и доктор ван Борг предложил Лилиан Хорн сигарету.

Она отказалась.

– Я не курю.

– В надвигающиеся на вас трудные времена это очень, очень даже хорошо.

Лилиан Хорн перекинула свои длинные ноги одна на другую.

– Ну, я так думаю, – сказала она с улыбкой, что самое трудное теперь для меня позади. Ведь вы же вытащите меня отсюда, так ведь, господин адвокат?

Адвокат ван Борг постарался избежать полного ожидания и надежд взгляда Лилиан Хорн. Он выложил на стол папку и вытащил из нее бланк, который она должна была подписать, свидетельствуя тем самым, что берет его в защитники.

– Было бы неплохо, если бы вы реалистичнее смотрели на свое положение, – сказал он.

Лилиан Хорн удивленно взглянула на него.

– Я так и делаю!

– Что-то не похоже. – Он пододвинул ей бланк, подал ручку и указал место, где ей следовало поставить свою подпись. – Вы не должны ждать от меня никаких сверхчудес.

– Ах, что за разговоры! – Легким росчерком пера, чуть с наклоном вправо, она поставила свою подпись в нужном месте. – Вам всего лишь нужно доказать мою невиновность.

– Спасибо. – Адвокат взял в руки формуляр и положил его назад в папку. – С этим покончено. А теперь будет самое лучшее, если вы подробно опишете мне весь процесс совершения преступления своими словами.

– Процесс совершения преступления?

Адвокат ван Борг поднял руки и с жестом отчаяния опустил их вновь на крышку стола.

– Извините, я неправильно выразился. Вы должны рассказать мне, как провели тот роковой вечер. В пятницу, тринадцатого июня…

– Я уже сто раз повторила это инспектору полиции и следователю, но если вам так хочется услышать еще раз, пожалуйста! Итак, значит, я…

Он прервал ее.

– Нет, фрау Хорн, я хочу услышать от вас правду! Вы спокойно можете мне ее доверить. То, что вы сейчас мне скажете, останется целиком и полностью между нами. Я потеряю свое место, если начну разглашать такое, понимаете?

В первый момент ее охватило смущение.

– Но… нет… я… – пробормотала она, запинаясь.

– Я хочу знать правду! – повторил он настойчиво. – Тогда мы сможем совместно выработать правильную линию эффективной защиты в суде.

– Но я же говорю правду. – Вдруг у нее сдали нервы, и она начала кричать. – Я все время говорю правду… все время одну правду… с самой первой секунды! – Она забарабанила кулаками по столу.

Он выжидал, когда она опять успокоится.

– Такая линия поведения ни к чему не приведет, – сказал он невозмутимо, – так вы никого не убедите.

Она глубоко вздохнула.

– Простите, пожалуйста, вообще-то это мне не свойственно. Но я так надеялась на вас.

– Я и хочу вам помочь, фрау Хорн. Но это возможно только, если вы будете со мной абсолютно откровенны.

Она заставила себя улыбнуться.

– Попытаюсь.

– Я ведь отнюдь не упрекаю вас в том, что на всех предыдущих допросах вы скрывали правду. Может, вообще лучше всего было бы, если бы вы молчали и ждали, пока не поговорите со своим адвокатом.

Она слегка скривилась.

– Тогда, значит, вы плохо знаете инспектора Крамера. Хотела бы я посмотреть на того, кто, сидя напротив него, сумел бы хранить молчание. У него особый дар вытягивать из человека жилы.

– Согласен, у инспектора железная хватка. – Адвокат ван Борг отодвинул немного стул, закинул ногу за ногу и постарался заговорить дружески приветливым тоном. – Глупо, конечно, но вы допустили две оплошности. Вам не следовало скрывать, что в тот вечер вы отсутствовали гораздо дольше, покинув свою компанию в «Таверне».

– Я просто забыла об этом, – горячо защищалась она, – ведь все это произошло в самом начале вечера, и я не придала событию ни малейшего значения.

– Зачем же тогда, черт побери, вы тут же кинулись после визита инспектора полиции к телефону и пытались уговорить господина… – Он вытащил еще одну папку и полистал бумаги, – …Хуберта Тоглера дать ложные показания?

Она сжала на мгновение губы.

– Я испугалась! – призналась она и на одном дыхании добавила: – Только не начинайте сейчас про то, что мне нечего было бояться, если я невиновна! Да, невиновна, и вы видите, как сильно это мне помогло!

– Чисто по-человечески понятно, – сказал он спокойно, – но тем самым вы бросили на себя тень подозрения. Полиции и следователю такая реакция, конечно, известна. Но прокурор воспользуется ею и выставит вас в сомнительном свете, как отпетую лгунью, и есть опасения, что присяжные прислушаются к нему.

Лилиан Хорн нервно сжимала пальцы.

– Признаю, это было глупо с моей стороны. – Она горько улыбнулась. – Мне бы следовало знать, что Тоглер все равно проболтается. Но что мне теперь делать? Ведь назад пути нет.

– Что верно, то верно. – Адвокат подался вперед. – Именно это я все время и пытаюсь вам внушить. Враньем и отговорками вам из вашей ситуации не выкрутиться, напротив, вы только глубже увязнете. Мне удалось просмотреть ваше дело, и я должен честно сказать вам: улики против вас неопровержимы!

Лилиан Хорн так побледнела, что казалось, в ее лице не осталось ни кровинки.

– Но нельзя же осудить меня только на основании этих улик! – выдохнула она почти беззвучно.

– Почему же? Можно. И именно так они и сделают. Если только вот сейчас, немедленно, вы не сделаете поворот на сто восемьдесят градусов.

– Не понимаю…

Доктор ван Борг закурил сигарету и выпустил облако дыма.

– Вы никак не можете преодолеть себя и рассказать мне правду. Тогда я расскажу вам, как все могло быть, что вовсе не означает, что так оно и было. Следите, пожалуйста, внимательно: вы находились в своей квартирке одна и переодевались. И тут вдруг вам приходит в голову – где-то сразу после семи, – что можно позвонить жене вашего шефа. Вы ведь знали, что он оставил ее одну, и, испытывая обыкновенное сострадание к больной, хотели проявить заботу. Вам вовсе не обязательно было задумываться о том, как ревновала эта дама своего мужа к вам…

– Но все было совершенно не так, – запротестовала Лилиан Хорн, – я не…

– Дайте мне сначала договорить до конца, хорошо? Фрау Кайзер попросила вас навестить ее, и вы пообещали ей, правда, несколько неопределенно, чтобы не разочаровывать ее, – вы ведь и сами не предполагали, что в тот вечер вам вдруг подвернется такая возможность.

Адвокат предостерегающе поднял руку, когда Лилиан Хорн вновь попробовала перебить его, и продолжил:

– Вы же не знали, что поедете именно в «Таверну» или знали? Может, вы сами предложили поехать именно туда?

– Нет. Нам сказал об этом господин Керст, когда мы сидели в машине, уже по дороге туда, но…

– Очень хорошо. Вот видите, все как нарочно одно к одному. Прибыв в «Таверну», вы подумали, что действительно можете теперь ненадолго заскочить к больной женщине, и по-английски удалились, что понятно, поскольку агентство заплатило вам и вы обязаны были неотлучно находиться с гостями. Однако вы понадеялись, что никто не заметит вашего временного отсутствия.

– Прошу вас, господин адвокат…

– Я еще не кончил! – остановил он ее и невозмутимо продолжил дальше:

– Итак, вы поспешили на виллу Кайзеров на Рейналле 127, позвонили, потому что не знали, что фрау Кайзер осталась совсем одна, удивились, что никто не открывает, решили пройти в дом через сад и беспрепятственно вошли через открытую на террасу дверь в комнату больной. Вы явились, извольте заметить, из самых лучших побуждений. Тем больше вы были потрясены, когда фрау Кайзер обрушилась на вас со злобой и ненавистью. Чтобы заставить ее замолчать, вы схватили бритву, подвернувшуюся вам под руку, и… перерезали ей горло.

Только потом вы осознали, что натворили. Вы бросили бритву, но фрау Кайзер была уже мертва. Осмотрев свою одежду, вы не обнаружили на ней никаких следов крови. После чего бросились бежать сломя голову. По дороге вам удалось успокоиться и взять себя в руки настолько, что своим поведением вы не вызвали ни малейшего подозрения уже слегка захмелевшей компании. Наконец, он умолк.

– Ну, как вам нравится моя версия?

Лилиан Хорн смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Значит, вы думаете, что я способна на такое?

– Дело не во мне. – Он стряхнул пепел с сигареты. – Главное, чтобы в это поверил суд. Тогда бы я мог настаивать на убийстве в состоянии аффекта, и вы бы отделались, возможно, всего лишь непродолжительным тюремным заключением.

Она встала.

– Дайте мне, пожалуйста, еще раз бумаги, которые я только что подписала, – сказала она безжизненным голосом.

– Зачем?

– Дайте!

Он погасил сигарету, раскрыл папку и вынул бланк.

Она взяла его у него из рук, разорвала пополам, потом еще и еще раз вдоль и поперек и швырнула небрежно клочки, которые разлетелись по полу.

– Я отказываюсь от защитника, который считает меня убийцей!

Доктор ван Борг резко захлопнул папку и встал.

– Как хотите, – сказал он раздраженно, – но боюсь, что во всей Германии вам не найти человека, который поверил бы в вашу невиновность. Всего хорошего.

Он направился к выходу, потянулся к звонку на двери, отделявшей их от дежурного охранника, как вдруг услышал за спиной ее голос.

– Прошу вас, доктор ван Борг, – сказала она вдруг очень робко и неуверенно. – Пожалуйста, не уходите! Что же мне делать?

– Утро вечера мудренее. Обдумайте все еще раз. Я приду опять. – И он звонком вызвал охранника.

Она опустилась на стул и закрыла лицо руками.

16

Михаэль Штурм ужинал со своей матерью на балконе. Перед ними открывался вид, ничем не радующий глаз, – унылые стены бесконечного ряда блочных коробок, этих шедевров безликой архитектуры, да еще двор с мусорными контейнерами, бельевыми веревками и пустынной детской площадкой. Однако воздух здесь был свежее, чем в квартире, где никакой сквозняк не справлялся с духотой летнего дня.

Фрау Штурм нарезала целую миску овощного салата и украсила его крутыми яйцами. Сейчас она наблюдала, как ее сын жевал его без всякого аппетита, не глядя, отправляя в рот.

– Не вкусно? – спросила она.

– Нет, почему же. Салат очень хороший… Только… просто я не голоден.

Он не заметил, что она при его словах улыбнулась.

– Я бы не отказался от пива, – сказал Михаэль.

– Так в чем же дело? Пойди возьми. В холодильнике стоит, кажется, бутылок пять. – Прежде чем он успел подняться, она сказала: – Сиди, я принесу. – И встала, изящная, очень ухоженная, в домашнем брючном костюме из розового шелка, с тщательно подкрашенными волосами – женщина, которой никак нельзя было дать ее пятидесяти двух.

Когда она вернулась, он взял у нее из рук бутылку и налил себе.

– Спасибо. Что сегодня вечером по телевизору?

Вместо ответа она сказала:

– В последнее время ты почти безвылазно сидишь дома.

– Я думал, тебя это будет радовать.

– Нет, если ты остаешься дома только из-за того, что поссорился с Евой.

Первым его побуждением было все отрицать, но потом он передумал.

– Ты не ошиблась, мама. Мы опять повздорили.

– Значит, надо срочно помириться.

Он молча покачал головой.

– Даже, если ты считаешь, что виновата она, сделай первый шаг, – продолжала мать, – ведь ситуация довольно безрадостна для нее. Ничего удивительного, что время от времени у Евы сдают нервы.

– Я не люблю, когда другие свое плохое настроение вымещают на мне.

Фрау Штурм взяла сигарету, и сын поторопился поднести ей зажигалку.

– Знаешь, – сказала она задумчиво, – я довольно долго думала…

– О нас? Но тебе вовсе не нужно этого делать, мама!

– …и, кажется, нашла очень хорошее решение. Что ты скажешь, если я начну подыскивать себе место? Дай мне, пожалуйста, договорить, хорошо? Место компаньонки или экономки у какой-нибудь одинокой богатой дамы. Тогда ты будешь избавлен от меня в финансовом отношении, и, кроме того, у вас будет квартира.

– Что за мысли, мама! – воскликнул он, искренне возмущенный. – Надо же такое выдумать! Я никогда этого не допущу!

– Подожди, выслушай меня! – Она невесело улыбнулась, глядя на него. – Рано или поздно ты все равно оставишь меня одну, и поэтому я считаю разумным своевременно позаботиться о себе, чтобы не остаться в одиночестве.

– Поступай, как знаешь, если считаешь, что так тебе будет лучше. Но я не потерплю, чтобы ты работала у чужих людей. Когда я отсюда уеду, ты сможешь взять к себе свою подругу или сдать одну из комнат. Это совсем другой разговор.

– Но все же самым лучшим выходом для всех нас, возможно, было бы…

– Нет, не было бы. Чепуха это все. Ты будешь работать, а Ева разыгрывать из себя молодую хозяйку? Нет, это ни в какие ворота не лезет. Больше возвращаться к этому разговору не будем. – Он встал. – Я схожу за телевизионной программой. – Протискиваясь мимо нее по узкому балкону, он наклонился и нежно поцеловал ее в щеку.

– Фу, твоя борода колется! – отмахнулась она, смеясь. – Неужели сегодняшним девушкам нравится такое?

Стоя у двери в кухню, он обернулся.

– Больше никогда не начинай этого дурацкого разговора, договорились, мама, и особенно, сделай такую милость, никогда не говори об этом с Евой. Она и так достаточно меня донимает. Нет надобности подбрасывать в ее костер сухих дровишек.

Как и большинство матерей, фрау Штурм была убеждена, что на свете нет девушки, достойной ее сына, и уж меньше всего ею была та, которую он сам себе нашел. Но поскольку она стремилась выглядеть объективной, она старалась вести себя так, чтобы ее неприязнь к Еве не была заметна.

– Мой бедный мальчик, – сказала она насмешливо, – прикажешь пожалеть тебя? Нет, этого я не сделаю. Я убеждена, что и ты порой бываешь с ней далеко не ангелом.

Однако ее взгляд выражал при этом полную материнского восхищения любовь, которую она постаралась скрыть за этими словами.

Михаэль Штурм страдал от ссоры со своей невестой и не раз испытывал искушение позвонить ей или заехать за ней на работу. Он с трудом удерживал себя – ему не хотелось, чтобы она почувствовала свое превосходство в их отношениях. Он очень надеялся, что именно она первой сделает шаг к примирению.

Прошла уже целая неделя с их последней встречи. И вот однажды, под вечер, Ева стояла на тротуаре перед Институтом судебной медицины и ждала своего жениха. Она не могла больше выдержать без него.

Но в самый последний момент она вдруг вновь заколебалась и не могла решить, правильно ли она сделала, что пришла сюда. Ева не знала, что скажет ему, и боялась, что ее броская юбка с яркими цветами на черном фоне, которую она надела специально для него, не понравится ему.

Все еще сомневаясь, стоит ли ей уйти или остаться, она напряженно вглядывалась в людей, выходящих из Института.

Первым из тех, кого она знала, вышел Джо Кулике в зеленоватом костюме, еще больше подчеркивавшем рыжий цвет его волос. Он так сильно загорел, что не были заметны веснушки, а его зеленые глаза так и искрились жаждой приключений.

Она хотела избежать встречи с ним, но он уже узнал ее и тут же подошел.

– Привет, Ева, – сказал он и взял ее руки в свои, – ты отлично выглядишь! – Он ухмыльнулся. – Правда, комплимент из уст судебно-медицинского эксперта не многого стоит. В сравнении с нашими клиентками любая женщина покажется красавицей.

– Ты опять выкаблучиваешься, – она попыталась высвободить свои руки.

Но он не отпускал их.

– Ты пришла, чтобы встретить меня, а?

– Тебя?

– А кого же? Ведь с Михаэлем вы, к счастью, разбежались. С чем, к слову, и поздравляю тебя задним числом. Радуйся, что избавилась от этого старого брюзги.

– С тобой, во всяком случае, он еще может потягаться.

Джо Кулике ничуть не обиделся.

– Я бы на твоем месте не стал торопиться. Об этом ты сможешь судить только после того, как мы оба попробуем друг друга.

– Нахал! – Она залилась краской.

– А, может, прямо сейчас и приступим, не упуская момента? Случай, скажем, более чем благоприятный. Если я тебя разочарую; ты всегда успеешь вернуться к своему старому козлу.

– Нет, спасибо, – сказала она, – ты обратился с предложением не по адресу. – Она с силой наступила ему каблучком на ногу.

– Ой! – вскрикнул он и выпустил ее руки.

Она засмеялась и показала ему язык.

– Поделом тебе! Награда за твою наглость!

В тот же миг она увидела Михаэля Штурма, спускавшегося по ступенькам.

– Михаэль! – крикнула она. – О! Михи!

Его глаза так и вспыхнули при виде ее. Они кинулись друг к другу и без слов крепко обнялись, да так и стояли посреди улицы, мешая прохожим.

Прошло какое-то время, прежде чем улеглась первая бурная радость от встречи. Джо Кулике тем временем и след простыл.

– Как хорошо, что ты пришла, – сказал Михаэль Штурм, – я бы дольше без тебя не выдержал.

Она засмеялась, глядя на него.

– Если бы я только знала, можно ли этому верить. Ведь с твоим упрямством так могло продолжаться полгода.

– Не думаю.

– Зато я так думаю.

Взявшись за руки, они направились к стоянке.

– Ты бы спокойно дал мне уехать в отпуск одной, – стояла она на своем, – ну, сознайся! И это тогда, когда мы еще год назад планировали провести его вместе!

Он запустил руку в ее темные волосы и с нежностью растрепал их. – Я не забыл. И именно поэтому думал, что волей-неволей мы скоро увидимся в самолете, летящем на Майорку.

– Волей-неволей! – воскликнула она. – Ну и понятия у тебя! Сказать тебе что-то… – Она замолчала на полуслове.

– Да?

– Лучше не надо. Еще обидишься. А я не хочу больше с тобой ссориться. Больше никогда. И уж тем белее сейчас, перед нашим отпуском. Ничто не должно ему помешать. Я так рада.

Он обнял ее и поцеловал, и у него было такое чувство, будто он никогда еще так не любил ее.

17

Лилиан Хорн проводила лето в своей одиночной камере, которую попыталась по мере возможностей сделать жилой, – цветастая скатерть и несколько красочных фотографий на стене яркими пятнами оживляли унылое помещение. Однако контраст с ее элегантной квартиркой оставался разительным. Она даже на короткое время не могла чувствовать себя здесь комфортно, как и не могла смириться с утратой свободы. Ее все время выводило из себя, когда она замечала, что охранник наблюдает за ней в окошко на двери.

Это было самое длинное, и самое безрадостное лето в ее жизни. Предварительное следствие было закончено и ее не вызывали даже на допросы, вносившие хоть какое-то разнообразие в бесконечные тюремные будни.

Кроме адвоката ван Борга, которого она упорно пыталась убедить в своей невиновности, к ней никто не приходил. Хотя у нее и было много знакомых, она последнее время никого не подпускала к себе настолько близко, чтобы подружиться. И сейчас пожинала плоды своего замкнутого образа жизни.

Когда адвокат сообщил ей, что окончательный срок проведения судебного процесса назначен, она облегченно вздохнула.

– Ну, наконец-то! – воскликнула она. – Давно пора!

Он оглядел ее убогую, но очень чистую и просторную камеру.

– Пока вам вроде бы не на что было жаловаться, – у вас тут неплохо.

– О чем вы говорите! Хотела бы я посмотреть на ваше лицо, если бы вас ни с того ни с сего вырвали из вашей привычной жизни и засунули в эту дыру!

– Возможно, – согласился доктор ван Борг и провел указательным пальцем по цветастой скатерке, – вы еще будете мечтать о том, чтобы хоть на денек попасть сюда.

Лилиан засмеялась.

– Ну, вы чрезвычайно подбодрили меня, господин адвокат. – Она немного располнела за время своего заключения, ее кожа утратила теплый золотистый оттенок, а волосы уже не выглядели такими ухоженными как прежде, хотя она и мыла их так часто, как только могла, и к тому же они заметно потемнели у корней, тем не менее, она почти не утратила той эффектности, так свойственной ее внешности, а ее янтарные глаза по-прежнему излучали все ту же магическую силу.

– Поверьте мне, фрау Хорн, – доказывал он, – мне совсем не легко все время говорить вам подобные вещи. Но кто это сделает, кроме меня! Я должен подготовить вас к худшему, чтобы вы смогли выдержать столкновение с суровой реальностью.

– Не бойтесь, господин адвокат! – Она села на нары, закинув длинные ноги одну за другую. – Меня не так просто выбить из колеи. – Тоном гостеприимной хозяйки она добавила: – Присаживайтесь, можете курить. Вы же знаете, мне это не мешает.

Он поблагодарил и сел, как всегда, чувствуя себя в ее присутствии несколько скованно.

Она сплела свои тонкие пальцы вокруг колена и откинула голову.

– Я рада, что наконец-то смогу во всеуслышание заявить о своей невиновности и доказать, что меня зачем-то втянули в это грязное дело. Готова поспорить с вами, что мне поверят.

– Будем надеяться. – Он подавил вздох. – Значит, вы настаиваете на том, чтобы мы исходили из необоснованности обвинения?

– А как же? Ни о чем другом не может быть и речи! Из оправдательного приговора на основании доказанной невиновности. На меньшее я не согласна.

Он сдержался и не стал ей возражать.

– Очень важно произвести хорошее впечатление на судей, на присяжных, а также на прессу. Суд пытается быть объективным, это, конечно, так, но всегда примешиваются симпатии и антипатии, и хотят того эти мужчины и женщины или нет, на них оказывает влияние и то, как пресса освещает судебный процесс.

– До сих пор пресса, пожалуй, не жаловала меня, а? – спросила она как бы невзначай.

– К сожалению, да, – ответил он, не глядя на нее. – Ну не делайте, пожалуйста, такого лица, будто вы сейчас заплачете. Ничего тут трагического нет. Эта братия меня просто не знает, вот подождите, я еще покажу им.

– Но только не держитесь на процессе так дерзко и заносчиво! Я знаю, это вам свойственно, такое поведение – своего рода защитная реакция…

Его предположение вызвало у Лилиан смех.

– …но это создает впечатление о вас, как о хладнокровной, безжалостной преступнице, а вот это уже совсем не смешно. В качестве обвиняемой вы должны держаться скромно, тем более что в вашем деле много обстоятельств, обязывающих вас к этому. Ваша ситуация весьма плачевна, и не вам козырять на суде… тем более вашей невиновностью! Ее еще надо сначала доказать!

Лилиан закусила нижнюю губу и задумалась.

– А, собственно, не наоборот ли? Может, эти там должны сначала доказать мне, что я это сделала?

– Правильно. Но давайте не будем обольщаться. Против вас уже давно собрали нужные доказательства. И поэтому…

Она отмахнулась.

– Да, да, я знаю наперед, что вы скажете. Но гораздо более важным является сейчас, в чем я появлюсь на судебном процессе. Больше всего подойдет, пожалуй, белый шелковый костюм. К нему нужны белые лодочки, чулки без шва и… пожалуйста, пожалуйста, дорогой господин адвокат, постарайтесь, чтобы прислали хорошего парикмахера, Мне необходимо чуть подстричь волосы, подкрасить и хорошо уложить их. – Она провела пальцами по своим потемневшим прядям. – В таком виде я не могу показаться на людях!

– Посмотрю, что можно будет сделать, но если позволите дать вам совет, белый шелковый костюм я нахожу не совсем уместным в суде. Наверняка у вас найдется что-нибудь менее вызывающее, что вам тоже очень к лицуй…

Лилиан Хорн засмеялась.

– Дорогой господин адвокат, возможно, вы блистательный юрист, я, во всяком случае, надеюсь на это в своих же собственных интересах, но в вопросах моды вы абсолютно ничего не смыслите! Нет, нет, тут уж мне решать, и я никому не позволю вмешиваться.

18

Профессор Фабер прочитал повестку о вызове в суд с хмурым видом, потом поднял голову и посмотрел на Михаэля Штурма.

– Дело об убийстве Ирены Кайзер будет слушаться четвертого и пятого октября в суде присяжных… Малоприятное занятие. Надо сразу позвонить судье, чтобы выяснить, когда они меня вызовут. Но уж полдня наверняка придется потерять, и это сейчас, когда я весь в работе над своим учебником по психологии преступлений.

Михаэль Штурм стоял в кабинете по другую сторону письменного стола прямо напротив профессора Фабера. Как обычно, его вызвали сюда через секретаршу, чтобы снять с шефа, насколько это возможно, обязанности по рутинной писанине.

Он невольно набрал в легкие воздуха, собираясь с духом перед трудным разговором.

– Господин профессор, – начал он твердым голосом и посмотрел на него, как бы заклиная, своими чистыми голубыми глазами, – не мог бы я избавить вас от этого? Я имею в виду… что если я этот один-единственный раз заменю вас в суде?

Профессор Фабер поднял брови и спросил с легким удивлением в голосе, выражавшим у него высшую степень раздражения:

– Но, мой дорогой, как вы себе это представляете? По сути, вопрос был задан чисто риторически, но Михаэль Штурм решил ответить на него.

– Я просто пойду, – сказал он и выпятил свою бородку, – вместо вас, господин профессор. Естественно, я знаю, что вы приглашены лично, тем не менее, имеете право послать меня как вашего представителя… Ведь, в конце концов, именно я делал заключение!

Он знал, что его реплика не достигнет цели, и все же ему доставило удовольствие наконец-то высказать это вслух.

Профессор Фабер парил слишком высоко, чтобы оскорбления могли достать его.

– Странные идеи, в высшей степени странные, бродят в вашей голове, – парировал он спокойно, – ведь абсолютно с тем же правом моя секретарша могла бы вообразить, что может состоять в переписке с виднейшими учеными мира, поскольку я диктую ей свои письма! – Он засмеялся, словно это была особо удачная шутка.

И только увидев, что на лице Михаэля Штурма не шевельнулся ни один мускул, он стал опять серьезным.

– Но я предполагаю, что вы имели в виду несколько иное, – сказал он отеческим тоном. – Вы слишком интеллигентны, чтобы допустить подобную бестактность. – Он сознательно сменил тему. – А как обстоят дела с тем молодым человеком, которого сегодня утром нашли в…

– Господин профессор, – сказал Михаэль Штурм, и его глаза вновь сверкнули. – Вам известно, что с самого начала убийство Ирены Кайзер было моим делом. Я выезжал на место преступления, я установил насильственную смерть, провел всю экспертизу, осмотрел предполагаемую преступницу и констатировал… – Он вынужден был прерваться, чтобы сделать вдох, – ему не хватило воздуха.

– Но, дорогой коллега, – произнес профессор Фабер сердечным голосом и встал из-за стола, – кому вы все это рассказываете? Вы и на сей раз, как уже и во многих других случаях, продемонстрировали отличную работу, и я безоговорочно признаю это. Так будет и впредь. Вы собираете факты, а я делаю выводы, разве не так?

– Я сделал больше, чем просто добыл факты, – запротестовал Михаэль Штурм, – и вам это отлично известно, господин профессор! Почему вы не хотите дать мне шанс хоть один-единственный раз довести дело об убийстве до конца?

Профессор Фабер обошел вокруг стола, положил свою тонкую нервную руку на плечо первого ассистента и мягко улыбнулся.

– Вы стремитесь взять ответственность на себя, и это делает вам честь! Но когда вы достигнете однажды моего положения, то обнаружите, что нести ответственность не такое уж легкое дело, как вам кажется сегодня, напротив, это очень тяжелая ноша.

– Будто я этого не знаю! – Михаэлю Штурму больше всего хотелось сбросить с плеча руку шефа.

– Речь идет об уголовном процессе – об убийстве, мой дорогой, а вовсе не о моей славе или карьере, речь идет о судьбе человека.

Профессор Фабер легонько подталкивал ассистента к двери.

– Понимаю, господин профессор, я только ведь хотел…

– Ваше заключение, – прервал его профессор Фабер. – Слушайте внимательно, я подчеркиваю… Ваше заключение! Оно губительно для обвиняемой. Радуйтесь, что не вы, а я буду нести за него ответственность.

– Вот именно ее-то я и хотел с вас снять, господин профессор!

Профессор Фабер открыл дверь в коридор. – Когда-нибудь вы займете такой же пост, и поймете, что это невозможно. До скорого, мой дорогой, я вызову вас, когда вы мне понадобитесь.

И он захлопнул перед его носом дверь. Михаэль Штурм стоял в длинном пустом коридоре один. Он не знал, на кого больше сердиться – на профессора Фабера или на себя самого. Каких огромных усилий стоило ему отважиться на этот шаг! Но все оказалось напрасно.

Профессор Фабер выставил его. Внезапно он понял, что все было бесполезно: действуй он напористо или более дипломатично – без разницы. Профессор Фабер в любом случае оградил бы себя от покушений на его главенствующее положение со стороны сотрудников.

Все было действительно так, как не раз повторял Джо Кулике: ассистенты должны работать, а шеф получать деньги и пожинать славу. Тут ничего нельзя было изменить.

Оставался лишь один вариант – искать себе место шефа в другом Институте судебной медицины. Рано или поздно он добьется этого – он был в этом уверен.

Но будет ли Ева так долго ждать? В принципе сам он нисколько не стремился к известности и заметному общественному положению. Но он будет пытаться получить и то и другое ради нее.

Счастье, что он не проговорился ей о сегодняшнем походе к профессору. Она хотя бы не будет испытывать разочарования. Он боялся закатываемых ею сцен.

Была ли это любовь, если он жил в постоянном страхе, что любой, даже самый пустяковый повод может привести к бессмысленному и тягостному скандалу? Действительно ли все дело только в возникающих ситуациях, из-за которых они так часто ссорятся друг с другом? Этого он не знал. Зато знал другое – свою жизнь без Евы он не представлял.

Тяжко вздохнув, Михаэль Штурм направился в морг, где его ждал труп мужчины в одних только плавках, который выудили утром из Рейна.

Сразу же, с большой степенью уверенности можно было сказать, что речь в данном случае не шла о преступлении, однако необходимо было провести вскрытие, чтобы установить: утонул мужчина в результате сердечного приступа или, может, все же был отравлен и оглушен каким-либо предметом, прежде чем захлебнуться водами Рейна.

Рядовой случай, но он требовал, как и любая работа в Институте судебной медицины, крайнего напряжения и тщательного внимания в обработке полученных данных.

19

Судебный процесс по делу Лилиан Хорн начался шестого октября, в понедельник. Поскольку ожидался большой наплыв любопытствующих, представителям прессы, общественности, полиции и городскому управлению предусмотрительно выдали пронумерованные пропуска.

Михаэлю Штурму тоже хотелось принять участие в этом процессе, хотя бы в качестве наблюдателя. Ведь его заключение дало в руки полиции надежные доказательства виновности подсудимой. Штурму удалось даже провести в зал Еву, которую так интересовало это дело, что она решила пренебречь в тот день своей работой в библиотеке.

Они встретились в восемь утра – за час до начала судебного заседания – и отправились вместе к зданию суда. Там уже стояла длиннющая очередь, вытянувшаяся вдоль улицы. Дежурные полицейские с трудом поддерживали порядок. Публику стали пропускать лишь после того, как прошли и заняли свои места те, у кого были пропуска. Толпа напирала так, что двери удалось закрыть с трудом. Несмотря на то, что для заседания выбрали большой зал суда, почти половина желающих присутствовать на процессе осталась за его пределами.

Ева испытывала удовлетворение от того, что попала в число избранных среди присутствующих в зале. Ее глаза светились торжеством и ожиданием чего-то необычного. В своем осеннем темно-коричневом костюме с маленьким бобровым воротничком она выглядела очень привлекательно.

Около девяти, когда защитник и прокурор уже заняли свои места – в зал ввели Лилиан Хорн в сопровождении двух полицейских по бокам и женщины-охранницы.

Лилиан Хорн держалась очень прямо в своем элегантном белом шелковом костюме и производила скорее впечатление кинозвезды, играющей роль обвиняемой, чем человека, чью судьбу действительно собирались решить здесь в ближайшие дни. Ее осветленные волосы были изящно уложены, янтарные глаза эффектно оттенены густо накрашенными ресницами, а безупречный макияж скрывал утраченную в тюрьме свежесть кожи.

Михаэль Штурм испытал шок при виде подсудимой. Эта Лилиан Хорн не имела ничего общего с той небрежно одетой молодой женщиной в туфлях на босу ногу, представшей перед ним в стенах Института судебной медицины. Но магическое действие ее чувственного обаяния, испытанное им тогда, захлестнуло его с новой силой.

Когда репортеры кинулись вперед с поднятыми камерами, Лилиан Хорн замерла, и в уголках ее губ заиграла улыбка.

Какое-то время ничего не было видно, кроме вспышек. По залу пронесся ропот, а публика в задних рядах даже встала.

– Михаэль, она просто фантастически выглядит, – зашептала Ева, – еще лучше, чем на фотографиях, и это после трех месяцев заключения! Как это у нее получается? Прямо сдохнуть можно от зависти!

Михаэль Штурм, наконец, преодолел замешательство, испытанное при виде Лилиан Хорн.

– Похоже, у нее плохой советчик, – сказал он.

– Почему?

– Суд любит раскаивающихся грешников.

– Но до сих пор ей не в чем было раскаиваться!

У Штурма уже не было времени объяснять, что он имел в виду, потому что репортеров попросили из зала, а через узкую дверь с другой стороны появились судьи: трое профессиональных членов суда в мантиях и шестеро присяжных заседателей.

Председательствующий – грузный господин преклонных лет, с квадратным черепом и внушительных размеров носом – зачитал определение суда о принятии к производству уголовного дела и назначении его к слушанию. После этого он вызвал всех свидетелей, и объяснил им значение клятвы в суде, а также довел до их сведения, что дача заведомо ложных показаний, даже если они будут сделаны и не под присягой, карается тюремным заключением.

После того как свидетелей удалили из зала, он приступил к допросу обвиняемой для установления ее личности.

Лилиан Хорн рассказывала о себе лаконично и без эмоций. Она не апеллировала ни к состраданию слушателей, ни выставляла себя в выгодном свете, с готовностью и подробно отвечала на все вопросы судьи.

Штурм нашел, что она держится хорошо. Он не подозревал, каких усилий ей стоило выполнение предостережений своего защитника воздерживаться от колкостей и едких замечаний.

Ее поведение импонировало и Председателю суда – его голос заметно смягчился.

– Ну, а теперь к вопросу о вашем браке, – сказал он.

Лилиан Хорн напряглась.

– О браке?.. Но об этом нечего рассказывать.

– Нечего? – Председатель поднял брови. – Однако, как видно из дела, вы были замужем полных семь лет.

– А что в этом странного? – выпалила Лилиан Хорн. – Некоторые выдерживают и дольше.

Напряжение в зале сменилось смехом. Лицо Председателя сохраняло невозмутимое выражение.

– Следовательно, ваш брак с самого начала был несчастливым?

– Такого я не говорила, просто мое замужество не имеет никакого отношения к тому, что сейчас я стою здесь, перед вами.

– Я придерживаюсь другого мнения, – возразил ей Председатель, – если бы вы оставались замужней женщиной, вряд ли связь с вашим шефом представлялась вам столь заманчивой.

– Заманчивой? – повторила Лилиан Хорн. – Связь с директором Кайзером? Да на это можно ответить только смехом!

– Не вижу ничего смешного. Во всяком случае, вам как разведенной женщине приходилось самой заботиться о своем существовании и самой зарабатывать на жизнь, а Курт Кайзер – человек с завидным положением, с большими деньгами, но связанный узами супружества с женщиной, которая давно стала для него обузой.

– Никогда! – сказала Лилиан Хорн с ноткой упрямства в голосе. – Никогда я не интересовалась директором Кайзером.

– Но вы же сопровождали его в поездках!

– Только в качестве секретарши.

– Еще он посещал вас поздно вечером в вашей квартире.

– Неправда!

– Вы будете отрицать и то, что директор Кайзер проявлял к вам определенный интерес?

Лилиан Хорн пожала красивыми плечами.

– Ах, о чем тут говорить – это все были лишь обычные комплименты.

Председатель полистал дело.

– Мы значительно продвинулись вперед, – сказал он и откашлялся, – и можем еще раз вернуться к вопросу о вашем браке…

Лилиан Хорн прервала его.

– Я не хочу об этом говорить.

– Соответствует ли действительности факт, что развод произошел по вашей вине? – Председатель явно пытался дать подсказку подсудимой. – Или речь идет о договоренности между вами и вашим мужем, который сразу же через два месяца после развода вновь женился?

– Нет. Я… – Лилиан Хорн несколько запнулась, потому что вспомнила о предосторожностях адвоката ван Борга. Она чуть не созналась, что изменила мужу. Помолчав, она сказала только: – Развод произошел по моей вине.

Обойдя благополучно подводные камни своего замужества, Лилиан без утайки рассказала о том, каково одинокой работающей женщине найти свое место в жизни и о том, как она попала в приемную директора Кайзера на должность секретарши. Она рассказала и о своей работе по вечерам и выходным в агентстве «Услуги гидов и переводчиков», благодаря которой имела дополнительные доходы.

Прокурор – худой стройный мужчина со светлыми белокурыми волосами – включился в допрос.

– Следовательно, через агентство вы знакомились с интересными мужчинами?

– Интересными? – удивленно протянула Лилиан Хорн. – Ну, это преувеличение.

– Вы правы, это растяжимое понятие, – охотно согласился прокурор. – Я сформулирую иначе: являлся для вас тот или иной клиент достаточно интересным, чтобы завязать с ним близкие отношения?

– Нет, я к этому не стремилась.

– Но так получалось без особых усилий с вашей стороны? – Так как Лилиан Хорн молчала, он добавил, и это прозвучало не как вопрос, а как установленный факт: – То есть, я имею в виду, что все заканчивалось интимными отношениями с клиентами.

Лилиан Хорн повернулась к своему адвокату.

– Я должна отвечать?

Вместо защитника ей ответил Председатель суда:

– Мы были бы вам очень обязаны. Суд стремится составить представление о вас, вашем характере, образе жизни и о правдивости ваших показаний.

– Да, – сказала Лилиан Хорн после краткого раздумья.

Прокурор ткнул в ее сторону указательным пальцем.

– Значит, вы признаете, что состояли в интимных отношениях с разными мужчинами.

– Так, как вы это формулируете, звучит совершенно не так.

– Однако соответствует фактам. Значит, вы были близки со многими мужчинами? И только со своим шефом, в виде исключения, именно с ним вы никак не хотели сближаться по причинам личного неприятия?

– Даже если у меня и были друзья среди мужчин, – парировала Лилиан Хорн, – это вовсе еще не значит, что я с каждым из них спала.

В зале раздался смех. Она повысила голос.

– Могу даже заверить вас, что на свете гораздо больше мужчин, которых я знала, но ни разу не была с ними в постели, чем тех, с которыми у меня что-то было.

Прокурор не дал увести допрос в сторону.

– Спасибо, достаточно, – заявил он с таким выражением лица, словно добился от нее важного признания.

Заседание длилось всю первую половину дня. Когда допрос закончился, Председатель объявил часовой перерыв на обед. Обвиняемую увели. Судьи, защитник и прокурор также покинули зал.

Михаэль Штурм и Ева, как и большинство присутствующих на процессе, остались в зале. Им не хотелось еще раз бороться за свои места, и они решили лучше ограничиться яблоком.

– Она холодная и расчетливая особа, – заявила Ева, слегка передернув плечом, – от нее действительно можно всего ожидать.

– Она мужественно борется за себя.

Ева искоса посмотрела на него.

– Она кажется тебе симпатичной?

– Симпатичной… нет! – затряс он головой. – Я этого не говорил.

Он прекрасно сознавал, что сказал только половину правды. Но Ева удовлетворилась этим.

После перерыва первой в качестве свидетельницы вызвали фройляйн Фельнер. Она постаралась выглядеть ради такого случая сверх элегантной в меру своего вкуса – шуба из черного каракуля, чулки-паутинки, модные осенние туфли на толстой подошве и маленькая черная шляпка, похожая на круглую коробочку от противозачаточных пилюль. Внешне большего контраста между ней и обвиняемой трудно себе было представить.

Заготовленными фразами фройляйн Фельнер пространно повторила разговор между Лилиан Хорн и директором Кайзером, услышанный ею в пятницу в конце рабочего дня, тринадцатого июня, то есть в день убийства, по не отключенному, вероятно по оплошности, селектору. Она утверждала, что Лилиан Хорн требовала от директора развестись, наконец, и жениться на ней.

Лилиан Хорн тут же вскочила с места, закричав:

– Неправда!

– Подождите, пожалуйста, когда вам дадут слово, – остановил ее Председатель.

Ван Борг усадил свою доверительницу и стал ей что-то внушать вполголоса.

– Несомненно, что она все будет отрицать, – заявила торжествующе фройляйн Фельнер, обращаясь к судьям, – ей неприятно слышать правду, но ничего не поделаешь. Я знаю, что я знаю, и что слышала своими собственными ушами.

Защитник попросил слова.

– Фройляйн Фельнер, – произнес он слащавым тоном, – нам известно, что вы стараетесь помочь суду установить истину. Никто не рискнет усомниться в этом. Однако тот разговор, на который вы сейчас ссылаетесь, состоялся почти четыре месяца назад.

Фройляйн Фельнер стремительно повернулась в его сторону.

– У меня безупречная память, и я полностью полагаюсь на нее.

– Вот как? – спросил адвокат. – Если я правильно информирован, вы должны были в обозримом будущем оставить свое место в приемной директора Кайзера, освободив его для более молодой секретарши, а именно обвиняемой.

– Какая наглость! – зашипела фройляйн Фельнер и обратилась к судье. – Я обязана терпеть оскорбления?

– Уверен, что защитник ван Борг не имел намерений задеть вас, – попытался успокоить ее Председатель.

– Моя память, – заявил адвокат, – и это признано в профессиональных кругах, тоже безупречна. Однако я не взялся бы дословно передать с абсолютной достоверностью разговор, услышанный мною случайно четыре месяца назад.

– Речь идет не о дословной передаче разговора, а о его сути. А что касается сути, я нисколько не заблуждаюсь. В тот же день я все рассказала своей подруге, с которой вместе живу, можете спросить у нее, если мне не верите!

– Итак, обвиняемая, – сказал судья, – теперь мы вас слушаем. Можете изложить свои доводы.

– Фройляйн Фельнер лжет, – заявила Лилиан Хорн, – возможно, она даже делает это не нарочно, она просто представляет здесь все так, как бы ей того очень хотелось. С самого начала она ревновала меня.

На нее немедленно коршуном налетел прокурор.

– Смотрите, пожалуйста! Ревновала? Из-за чего же, позвольте спросить, если у нее ничего не было с шефом?

– А вам еще никогда не приходилось слышать о необоснованной ревности? – жестко осадила его Лилиан Хорн.

Раздавшийся смех в зале явно был в ее пользу.

Но едва возникшая симпатия к подсудимой тут же была сведена на нет появившимся на свидетельском месте директором Кайзером.

Курт Кайзер явно нервничал. Он то и дело вытирал платком лысину и во время допроса все время путался в противоречивых показаниях.

– Вы, значит, по-прежнему настаиваете, что у вас не было интимных отношений с обвиняемой? – донимал его одним и тем же вопросом судья.

– Да.

– Но ведь вы неоднократно брали ее с собой в поездки?

– Только для служебных целей.

– Обвиняемая – очень красивая женщина, она ведь нравилась вам, не так?

– Да, так… да, конечно…

– Вы обещали жениться на ней?

– Как я мог это сделать? Я был женат и никогда бы не оставил свою больную жену. Я много раз говорил Лилиан об этом.

Одобрительный шепот прошелестел по залу.

– Значит, вы разговаривали между собой о возможной женитьбе?

Курт Кайзер опять схватился за платок.

– Да, – выдавил он с трудом.

– Однако у вас не было интимных отношений с обвиняемой?

– Нет! Сколько еще раз я должен это повторять!

– Но тогда дело наверняка… ну, скажем так… доходило до нежностей между вами? Поцелуев? Прикосновений?

Господину Кайзеру понадобилось много времени, прежде чем он, собравшись с духом, утвердительно ответил на этот вопрос.

– Спасибо. – Председатель откинулся на спинку. – Есть еще вопросы к свидетелю?

Прокурор вскочил раньше, чем успел заявить о своем намерении.

– Вы же не раз бывали вечером у обвиняемой дома!

– Да, это так. Но дело никогда не доходило до интимных отношений. Я просто время от времени… позволял себе немного расслабиться у нее, отдохнуть, выговориться.

– Я даже готов поверить вам, господин свидетель, – мягко произнес прокурор, – ну, а теперь, пожалуйста, честно, как мужчина мужчине. Вам очень хотелось вступить в интимные отношения с обвиняемой? Вы ведь стремились к этому, а?

Курт Кайзер молчал.

– Но обвиняемая отказывалась, – настаивал прокурор.

– Да, – из уст Курта Кайзера это прозвучало так тихо, что присутствующие в зале скорее угадали, чем услышали его ответ.

– Обвиняемая сама призналась нам перед тем, что с другими мужчинами не вела себя столь целомудренно. А ведь вы не какой-нибудь там урод. Могли бы вы представить себе, что обвиняемая отказывала вам, поскольку преследовала конечную цель – женитьбу?

Курт Кайзер провел ладонью по лицу.

– Это возможно.

Как ни старался адвокат ван Борг, ему так и не удалось поколебать это изобличающее показание свидетеля, из которого четко вытекал явный мотив преступления.

Ведь Курт Кайзер поклялся суду говорить только правду.

Пока вызывали следующего свидетеля, защитник что-то внушал Лилиан Хорн.

Михаэль Штурм догадывался, о чем шла речь. Адвокат упрекал свою подзащитную, что та отрицала визиты директора Кайзера к ней домой. Лицо Лилиан Хорн осталось неподвижным словно маска, она только пожала красивыми плечами.

Эта ложь с ее стороны выглядела довольно глупо, находил Михаэль Штурм, надо было приготовиться к тому, что Курт Кайзер, допрашиваемый под присягой, выложит все. А вдруг она, в самом деле, не такая холодная особа, действовавшая только по расчету, как считали ее все окружающие?

И вдруг впервые в нем шевельнулись сомнения относительно ее виновности. Он уговаривал себя, что пока еще все свидетельствует об устранении соперницы, даже если убийство и не обязательно совершено из корыстных побуждений. Может, она вообще глупее, чем он думал, хотя мало похоже на нее. Но отчего у него такое ощущение, что ее судьба непосредственно затрагивает и его?

Один за другим на место для свидетельских показаний поднимались господин Керст, Рут Фибиг, кельнер из «Таверны», гардеробщица, и все подтверждали одно и то же – в ту пятницу, тринадцатого июня, Лилиан Хорн покидала ресторан примерно на полчаса. Ее возвращения, напротив, никто не заметил, пока она не вышла из дамского туалета, где, как она сама показала, она основательно освежилась.

Вызвали Хуберта Тоглера. Он появился с мрачным лицом и явно избегал смотреть в сторону обвиняемой. С заметным нежеланием он подтвердил показания других свидетелей и утвердительно ответил на вопрос, звонила ли ему Лилиан Хорн в субботу утром около одиннадцати часов и просила ли сказать, что накануне вечером отсутствовала самое большее десять минут.

Председатель поблагодарил, и Хуберт Тоглер уже собрался покинуть зал.

– Минуточку, – остановил его ван Борг, – еще один вопрос. Какое впечатление произвела на вас обвиняемая, когда возвратилась после своего отсутствия?

– Она хорошо выглядела, была собранной и свежей.

– Да, это нам известно. Я хочу знать другое: она была возбуждена? нервничала? казалась внутренне травмированной? опустошенной?

– Нет.

– Следовательно, она не производила впечатления особы только что совершившей тяжкое преступление?

– Определенно нет. – Голос Тоглера вдруг прозвучал уверенно и громко. – Я вообще рад, что вы меня об этом спрашиваете – я полностью исключаю вероятность того, что Лилиан Хорн – убийца!

На несколько секунд с лица обвиняемой сошло напряжение. Но прокурор вновь не дал закрепиться этой маленькой победе.

– Уважаемый свидетель, – сказал он, – вы сейчас подтвердили защитнику, что обвиняемая не производила впечатления человека, только что совершившего преступление?

Хуберт Тоглер рывком повернулся к нему.

– Да, я так сказал и буду на этом настаивать.

– Очень хорошо. – Прокурор уперся кончиками своих костлявых пальцев друг в друга. – А вам когда-нибудь приходилось наблюдать, как ведет себя человек, только что совершивший убийство?

– Нет, – вынужден был признать Тоглер.

– Ну, вот видите. Как же вы можете вот так, за здорово живешь, настаивать на своем утверждении?

– Но, господин прокурор, такое невозможно скрыть!

– Вы так думаете! А я вам скажу: очень даже возможно. Я мог бы привести вам сотни случаев, когда преступники вели себя после совершения преступления абсолютно спокойно, даже раскрепощенно – шли в кино или на танцы, ложились спать или съедали гигантскую порцию жареной свиной ноги с кислой капустой. Вы, уважаемый свидетель, соприкасались до сих пор с преступлением только в кино, на телевизионном экране или в детективных романах. Я отрицаю правоспособность вашего ответа на столь сложный вопрос.

Хуберт Тоглер сделал движение, как бы собираясь возразить, но потом передумал и промолчал.

Председатель обратился к Лилиан Хорн.

– Вы слышали, что сказал свидетель. Вы признаете, что звонили ему, пытаясь повлиять на его показания?

Лилиан Хорн выпрямилась, и казалось, что кожа на ее скулах натянулась еще больше.

– В этом я призналась еще во время следствия.

– Тем не менее, у меня есть основания спросить вас об этом еще раз: почему вы это сделали?

– Я совершила глупость, – сказала Лилиан Хорн, полностью владея собой, – я давно уже это поняла. Но тогда я была в панике. После того как ко мне заявилась уголовная полиция, я почувствовала, что мое случайное отсутствие во время вечеринки может обернуться для меня опасностью.

– Несмотря на то, что вы были невиновны?

– А какая тут связь? – резко и запальчиво ответила ему Лилиан Хорн. – Невиновность ведь не спасает. Если бы было по-другому, я бы не стояла сейчас здесь в роли обвиняемой, хотя я невиновна!

Допрос продолжался до самого вечера, так и не принеся сенсации.

Вокруг гудели голоса, и Ева что-то оживленно говорила ему, а Михаэль Штурм покидал зал суда молча и с каким-то беспокойством в душе. В нем боролись противоречивые чувства, одновременно он осуждал то чудовищное преступление, которое вменялось в вину подсудимой, но и сочувствовал молодой женщине и жалел ее, наблюдая как ее загоняют в угол и у нее не остается шансов уйти от наказания. У него на процессе складывалось впечатление, которое особо беспокоило его, что присутствующие в зале буквально наслаждались зрелищем травли Лилиан Хорн.

– Забавно, – сказала Ева, когда они уже были на улице, – эта Лилиан Хорн – жуткая особа и, тем не менее, ее так и хочется пожалеть.

Он настолько был поглощен своими собственными мыслями, что до него не сразу дошли ее слова.

– Что ты говоришь? – переспросил он.

– Что мне ее почти жалко! – повторила Ева, чуть ли не выкрикивая слова.

От ее слов у него потеплело на душе, и комок в его груди растаял. Не обращая внимания на то, что они находятся в толпе, он схватил свою невесту в объятия и звонко поцеловал ее.

– Что с тобой? – спросила она довольная, но сбитая с толку.

– Ничего особенного, – ответил он, – до меня вдруг дошло, как я люблю тебя.

И они, взявшись под руку, пошли прочь.

20

Михаэль Штурм колебался – идти завтра в суд или нет. Но потом все-таки решил пойти, выдумав благовидный предлог, что не может пропустить выступление профессора Фабера.

Второй день процесса начался с той же борьбы за места, что и накануне, только сегодня она велась еще более ожесточенно, поскольку желающие попасть в зал точно знали, что попадут туда не все.

Лилиан Хорн появилась в том же белом шелковом костюме, по-видимому, заново выглаженном, поскольку вид у нее был сегодня такой же безупречный и уверенный, как и вчера. Только легкие тени под глазами, которые не смог скрыть никакой умелый макияж, выдавали, что она провела бессонную ночь. Однако перед камерами репортеров она стояла с высоко поднятой головой и все той же насмешливо-презрительной улыбкой.

Через несколько минут после начала заседания суда вызвали профессора Фабера – первого и единственного в этот день – в качестве судебно-медицинского эксперта.

Михаэль Штурм еще успел подумать, что для шефа отлично все устроилось – этот вызов в суд не займет больше часа его драгоценного времени. Однако Михаэль вынужден был признать, что профессор хорошо смотрелся в зале суда и что сам он, вероятно, не сумел бы произвести столь солидное впечатление, подтверждающее правильность его слов.

Профессор Фабер появился в элегантном сером костюме из добротного сукна, с небрежно перекинутым через руку пальто. Его благородная седина, высокий лоб и тонкие чувствительные руки придавали ему благообразный вид, а хорошо поставленный голос звучал так вежливо и спокойно, словно он беседовал у себя в Институте с одним из своих ассистентов, а не выступал в суде присяжных. Он положил пальто на стол, освобождая руки, и открыл папку. Прежде чем зачитать заключение, он сослался на клятву, которую давал, вступая на стезю судебно-медицинского эксперта.

– Высокий суд, – начал он, даже не взглянув на свои записи, которые на всякий случай держал в руке, – изложенное здесь мною заключение основывается: на осмотре места преступления, на результатах вскрытия и на результатах лабораторных исследований. На основании всех данных насильственная смерть Ирены Кайзер наступила, вне всякого сомнения, между девятью и десятью часами вечера, что точно установлено по степени трупного окоченения и образованию трупных пятен на момент первого осмотра на месте преступления, а затем подтверждено при вскрытии констатацией фазы пищеварения, которое прекращается в момент наступления смерти.

– Самоубийство исключается? – спросил Председатель.

– Абсолютно, – заявил профессор уверенно, – отсутствуют соответствующие пробные порезы кожного покрова, характерные для суицида. Преступление совершено нанесением глубокой резаной раны на правой половине шеи с повреждением наружной сонной артерии и гортани. Если хотите взглянуть… – Он вытащил несколько снимков с крупным планом смертельной раны из своей папки и подал их судье.

Председатель внимательно разглядел их и передал двум другим судьям, а те, в свою очередь, присяжным заседателям.

– Кроме того, – продолжил профессор Фабер и продемонстрировал с легкостью фокусника, вытаскивающего из цилиндра живого кролика, еще несколько снимков, – на кашемировой шали, которой была прикрыта шея убитой, виден зигзагообразный разрез ткани, пришедшийся частично на складки, что также полностью опровергает суицид – самоубийцы никогда не режут себя по одежде.

– Существует такое правило? – поинтересовался адвокат ван Борг.

– Да, – ответил профессор Фабер, – если бы речь шла о самоубийце, то она сначала бы сняла шаль.

– Очень интересно. Но ведь мы знаем, что нет правил без исключений.

– Судебной медицине до сих пор такие исключения не известны.

Защитник продолжал упорствовать.

– А что если именно на этот раз мы имеем дело с пресловутым исключением?

– Вы забываете, что у нас есть два достоверных признака, опровергающих версию самоубийства, – терпеливо возразил профессор Фабер, словно разговаривал с непонятливым учеником, – а, кроме того, еще и третий фактор делает невозможным подобную гипотезу: мертвая страдала, как показало вскрытие, прогрессирующим рассеянным склерозом. Она с трудом могла писать карандашом, снимать телефонную трубку, держать в руках чашку, а, следовательно, никак не могла сделать такой сильный и глубокий разрез кожи, подкожной клетчатки, мышц и хрящей гортани.

Он подал Председателю вторую стопку снимков.

– Эти фото, демонстрирующие разрезанную кашемировую шаль, были сделаны, естественно, самыми первыми.

Доктор ван Борг, хорошо знавший, сколько зависело от того, удастся ли ему посеять сомнение в слова врача-эксперта, задал следующий вопрос:

– Вы сами осматривали труп?

Профессор Фабер снисходительно улыбнулся.

– Да. Я лично проводил вскрытие.

– Тогда прошу прощения.

– Не стоит, господин адвокат, – великодушно отозвался профессор. – Ведь вы боретесь за свободу своей подзащитной. Ваш долг не упустить ни малейшей оплошности следствия.

Он опять обратился к судьям и присяжным заседателям.

– Разрез был произведен с помощью лезвия, найденного в крови на груди убитой. И орудие смерти также зафиксировано на снимках, которые, к сожалению, не проясняют дела, так как лезвие было залито кровью и отпечатков пальцев на нем нет. Тем не менее, господа присяжные заседатели, оно тоже указывает на одно важное обстоятельство в ходе расследования этого убийства. Невозможно с силой осуществить лезвием такой глубокий разрез, не поранив собственные пальцы. Именно из этих соображений уголовная полиция направляла к нам на осмотр в Институт судебной медицины предполагаемую преступницу – сегодняшнюю обвиняемую.

Он достал из своей папки еще несколько фотографий.

– В случае если так оно и было, на большом и указательном пальцах подозреваемой могли быть установлены свежие порезы острым предметом длиной примерно в полтора сантиметра.

– Вы лично проводили экспертизу? – спросил защитник.

Профессор Фабер уклонился от ответа и протянул вместо этого один из снимков.

– Вот, посмотрите сами! Здесь изображение увеличено в два раза – на нем большой и указательный пальцы правой руки вашей подзащитной. Порезы четко видны.

Ван Борг долго рассматривал фотографию.

– Не могли они также возникнуть при откупоривании бутылки, закрытой алюминиевым колпачком?

– Об этом, – парировал профессор Фабер, – судить не мне. Моя задача констатировать, что у убийцы должны быть именно такие ранки на большом и указательном пальцах и что точно такие порезы мы обнаружили у обвиняемой. Делать вывод на основании данных фактов я предоставляю высокому суду.

Он элегантно поклонился и был со словами благодарности отпущен Председателем.

Михаэль Штурм поднялся сразу же после ухода профессора и потащил за собой Еву к выходу, он больше не мог находиться в этом зале.

– Идем! – торопил он ее.

– Уже? – запротестовала она. – Но почему?

– Я почувствовал себя плохо, – объяснил Штурм полицейскому, охранявшему вход в зал, – выпустите меня, пожалуйста!

Тот поспешил выполнить просьбу молодого человека.

– Ты заболел? – озабоченно спросила Ева.

– Нет, не волнуйся! – Он отчаянно пытался скрыть от нее свое состояние. – Просто мне больше не хочется слушать все это дальше.

– Но теперь мы не узнаем, чем все кончится! – Она теребила его за рукав.

– Ее адвокат попробует сыграть на правовом принципе решать in dubio pro гео[1] в пользу обвиняемого, – произнес он и вытер выступивший на лбу пот, – это означает, он будет бить на то, что обвиняемая хотя и могла быть преступницей, но быть ею не может.

– Как это?

– Ну, нельзя исключать, что в момент совершения преступления в виллу проник совсем другой человек, который и убил фрау Кайзер.

– Ты веришь в это? – спросила Ева и посмотрела на него.

– Нет, и прокурор не оставит камня на камне от этой версии. Все как нельзя лучше складывается против Лилиан Хорн. Она будет осуждена, я в этом уверен, и в принципе неважно, получит она только двадцать лет или будет приговорена к пожизненному тюремному заключению. В любом случае с ней все кончено.

Ему оказалось не под силу видеть, как огласят приговор Лилиан Хорн, но он не мог и не хотел сказать об этом своей невесте.

Михаэль Штурм оказался прав.

В тот же вечер, когда они с Евой выходили из кино, уличный продавец газет выкрикивал на углу:

– Пожизненное заключение! Убийца с янтарными глазами осуждена! Приговор по процессу Лилиан Хорн! Пожизненное…

Михаэль Штурм купил вечерний выпуск. Вместе со своей невестой он читал, стоя под уличным фонарем, репортаж из зала суда.

Он начинался так: «Приговор по делу Лилиан Хорн вынесен: пожизненное тюремное заключение. Самая красивая убийца нашего столетия осуждена с помощью неопровержимых доказательств за совершение коварного, хорошо продуманного убийства тяжелобольной и беззащитной женщины, которая мешала осуществлению ее планов на пути к богатству и видному положению в обществе…»

Заканчивался репортаж следующими словами: «…отрицала до самого конца. Даже когда был вынесен безжалостный приговор, она не сдалась и выслушала его с каменным лицом. Она проявила жестокость в отношении своей жертвы, но и сама осталась такой же твердой, как сталь».

– Нет ничего удивительного в ее реакции на приговор, – сказала Ева, – она лучше всех знает, что сделала это. Возможно, она ни секунды не рассчитывала на то, что выкрутится благодаря своему вранью.

– Несчастная женщина, – сказал Михаэль Штурм, погруженный в собственные мысли. Он знал, что решающим образом повлиял на то, чтобы Лилиан Хорн на всю жизнь оказалась за решеткой. Его распирала гордость, что он не поддался чувству жалости, а действовал исключительно в интересах установления истины. Однако на душе у него было скверно – словно он понес чудовищную невосполнимую утрату.

Ева, которая весело болтала о чем-то, шагая рядом с ним, показалась ему вдруг совершенно чужой.

Адвокат ван Борг еще раз посетил Лилиан Хорн, прежде чем ее перевели в место лишения свободы. Она держалась очень стойко, но веки ее удивительно красивых глаз покраснели и набухли от пролитых слез.

– Я бесконечно сожалею, что ничем не сумел помочь вам, – сказал он и взял обе ее руки в свои.

– Вам не в чем упрекать себя, – возразила она и попыталась изобразить улыбку, – даже если бы все свидетели высказались в мою пользу, эта проклятая медицинская экспертиза не оставила бы мне, к сожалению, ни малейшего шанса.

– Зря вы не послушались моего совета.

Она рывком освободила руки.

– Мне не в чем было сознаваться. Если хотя бы вы поверили мне! Ну, зачем мне сейчас-то лгать?

– Если вы действительно невиновны…

– Да, я невиновна! – Лилиан Хорн не смогла больше сдерживать слез. – Сколько мне еще твердить вам!

– …тогда ваш приговор чудовищная несправедливость, – закончил он свою фразу с искренним волнением.

Она молча боролась с душившими ее слезами. Сделав глубокий вдох, она сказала дрожащим голосом:

– А что если мы подадим на апелляцию?

Он покачал головой.

– Приговор суда присяжных обжалованию не подлежит.

Все ее надежды рухнули.

– Тогда конец.

А у него вдруг возникло ощущение, что преступник – он, а она – жертва. Он винил себя в провале линии защиты на процессе.

– Я попробую добиться возобновления процесса, – пообещал он, – правда, это возможно только при условии, что будут обнаружены совершенно новые факты, связанные с убийством и не известные суду присяжных при первом рассмотрении дела.

Ее улыбка была полна горькой иронии.

– Новые факты? Откуда же они возьмутся? Нет, нет, даже не пытайтесь вселить обманом в меня надежду. Вы это делаете из добрых побуждений, но ложное утешение не принесет мне облегчения. Мне надо смириться с реальностью.

Она опустилась на нары и обвела свою камеру взглядом, явно свидетельствовавшим о том, что она вдруг поняла, как ей вскоре будет недоставать этого скупо обставленного, но светлого и чистого помещения, где она находилась одна.

Адвокат ван Борг сел напротив нее.

– Никогда нельзя терять надежду, – пробормотал он и сам почувствовал, как банально и лживо это прозвучало.

Лилиан Хорн даже не обратила внимания на его слова.

– Сколько я вам должна? – спросила она.

– Но вы же знаете, что ваш бывший муж…

– Нет, я хочу взять все расходы на себя. Я заплатила дополнительно при строительстве своего жилья пять тысяч марок на специальное оборудование ванной комнаты. Если вы продадите квартирку и мебель, это составит примерно десять тысяч марок… Этого хватит?

– Даже с лихвой.

– Тем лучше. Тогда верните моему муженьку те деньги, что он платил за мою квартиру, пока я была здесь.

Адвокат ван Борг записал ее распоряжения и был рад, что мог занять себя этим – он боялся взглянуть ей в глаза.

– Я все сделаю, как вы хотите.

– Мои платья и туфли и все другие женские тряпки и барахло, которое не удастся продать, – распоряжалась она, – отдайте благотворительной организации. Мне было бы приятнее всего, если бы мои вещи достались молодым девушкам без средств.

– Вам следует все еще раз хорошенько обдумать, – остановил он поток распоряжений, – а что, если вас отпустят досрочно?

Лилиан Хорн засмеялась, но это походило больше на всхлипывания.

– Боже праведный, адвокат, хоть вы не говорите того, во что не верите! Ну, кто же теперь верит в чудеса?

21

Через два дня Лилиан Хорн исчезла за старыми, толстыми стенами каторжной тюрьмы в предместье города, а одновременно с нею и ее имя со страниц газет. И хотя дело не было забыто, особенно людьми, знавшими ее, оно считалось закрытым и стало достоянием прошлого.

Вряд ли кто сомневался в справедливости приговора. Лишь легкая тень некоторой неудовлетворенности, всегда возникающая, когда приговор выносится только на основании собранных улик, осталась в воспоминаниях об уголовном процессе Лилиан Хорн, однако и публика, и судьи видели в отсутствии признания вины самой подсудимой не больше чем ее глупое упрямство. А вынесение обвинительного приговора без ее признания только еще больше подчеркивало успех правоохранительных органов.

Для самой Лилиан Хорн, до последнего момента уверенной в том, что невозможно осудить невинного человека, мир словно рухнул. Конечно, она надеялась, что ее, скорее всего не будут до конца жизни держать взаперти. Когда-нибудь, может, лет через двадцать ее выпустят на свободу, но ей тогда уже будет за пятьдесят!

Ее жизнь была разрушена – на этот счет у нее не оставалось никаких иллюзий. Все чаще приходила мысль о том, что такой жизни лучше всего добровольно положить конец. Мешало исполнить задуманное не только то, что за ней, особенно в первые дни, постоянно наблюдали в тюрьме, и осуществить самоубийство было не так-то просто, но в ней самой что-то противилось этому. Она сама не знала, что это была за сила. Но эта сила поддерживала ее и не давала окончательно пасть духом.

Еще несколько лет назад, когда суд расторг их брак, признав ее виновной, и лучшие друзья, на понимание и сочувствие которых она рассчитывала, отвернулись от нее, она прошла суровую школу жизни. Она думала, что сумела навсегда выработать в себе недоверие к людям и безразличие к их мнению и болтовне о ней.

Теперь она поняла, что ей это не удалось. Ее приводила в бешенство одна мысль о том, что ей сломали судьбу. Она отнюдь не собиралась безропотно облегчить совесть ее судей признанием собственной вины – ведь именно так будет истолковано ее самоубийство, это ей было ясно, и она никак не хотела облегчать жизнь своим мучителям.

Больше того – она находила слабое утешение в том, что ей удалось, наконец, пусть и с опозданием, убедить адвоката в своей невиновности. Он время от времени навещал ее или посылал к ней молодого человека из канцелярии, чтобы справиться о ее самочувствии и о том, не надо ли ей чего. Однако лишь в минуты душевной слабости поддавалась Лилиан Хорн надежде, что процесс когда-нибудь возобновится снова.

Она пыталась смириться с не поддававшимся разумению представлением, что отсидит в этих унылых стенах, куда ее забросила злая судьба, двадцать лет, что составит 175 200 бесконечных часов.

Лилиан не восставала против судьбы и сберегала тем самым силы, так необходимые ей.

С самого начала она понимала, что ничего не добьется, если будет бунтовать, шуметь или досаждать надзирательницам жалобами. Наоборот, она старалась доставлять им как можно меньше хлопот, что возвышало ее в их глазах. Своей внешностью и интеллектом она заметно выделялась из отбывающих здесь заключение преступниц, родом в основном из очень низких социальных слоев. Ее привычка к чистоте и порядку тоже принесла свои плоды. Ей дали возможность навести уют в ее боксе, где от параши всегда разило запахом уборной. Цветными репродукциями она заклеила стены в тех местах, где были пятна, и отвалилась штукатурка, а под цветной скатеркой скрыла царапины и щели в крышке стола. Через три месяца безупречного поведения ей разрешили слушать радио.

Некоторые из заключенных, с которыми она до того встречалась лишь на прогулке в тюремном дворе, на так называемых культурных мероприятиях или по воскресеньям в церкви, пытались сначала поддеть ее. Но жесткий юмор и твердость характера служили ей надежной защитой.

Она даже не делала попыток говорить о своей невиновности среди нового окружения, инстинктивно чувствуя, что выставит себя тем самым только в смешном свете.

– Ну и дурой же ты была, – отчитывала ее черноволосая неряшливая баба, отбывавшая наказание за преступление против собственности, – если бы ты перед ними – она имела в виду судей – поплакалась в тряпочку, наверняка отделалась бы одними синяками.

– А ты сама так бы сделала?

– Не-е. Такого удовольствия я бы им не доставила.

– Вот видишь! И от меня они получили столько же!

– Но ты ведь пришила старуху?

– А какая теперь разница. Мне не повезло. Как и тебе. Как и всем остальным здесь. Виновна или невиновна – главное, не попадаться.

– Ну, ты даешь! – сказала грязнуха с нескрываемым восхищением.

Им пришлось разойтись, потому что надзирательница стала к ним приглядываться.

Как и предполагал адвокат ван Борг, Лилиан Хорн очень пригодилось, что она не курила. Она не отказывалась от положенных сигарет и потихоньку передавала их другим, страдавшим от недостатка курева. Благодаря этому она не то, чтобы завоевала всеобщую любовь среди новых товарок, но многие старались поддерживать с ней хорошие отношения в надежде получить сигареты.

Хотя она и понимала, что невозможно стереть различие между нею и ее теперешними подругами по неволе, она все же искала контакты, чтобы не остаться в полной изоляции.

В первые месяцы, когда тюремные власти еще опасались, как бы она не наложила на себя руки, большую часть времени она проводила в камере. Чтобы Лилиан могла немножко заработать себе на жизнь, ей давали работу, в которой не использовалось никаких режущих или колющих предметов. Она, например, вдавливала кнопки в картонки – монотонная работа, выполняемая ею очень быстро и ловко и отвлекавшая ее от грустных мыслей.

Внешне она казалась спокойной и выдержанной, но внутренне никак не могла перебороть обиду на несправедливость, из-за которой очутилась здесь. Дни и ночи она мысленно переживала все, что с ней произошло, и недоумевала, как вообще могло такое случиться.

Сейчас, задним числом, ей казалось, что уже тогда, во время первой встречи с молодым врачом из Института судебной медицины, все и решилось. Именно он вынес ей приговор. Все остальное потом было лишь фарсом, только она этого не знала и дергалась, как мышка, попавшая в мышеловку.

Почему он не захотел ей поверить? Она все время проигрывала в уме ту сцену, пытаясь припомнить каждое слово, каждый взгляд и жест.

Он произвел на нее приятное впечатление – такой безобидный молодой мужчина с бородкой и голубыми глазами, и она даже заметила, что понравилась ему. В мужчинах она хорошо разбиралась и не сомневалась, что произвела впечатление на молодого судебно-медицинского эксперта.

Как же он мог тогда так с ней поступить?

Лилиан Хорн не вынашивала мести, но была одержима мыслью однажды все же доказать свою невиновность, даже если это случится через двадцать лет.

Это страстное желание оправдаться, и было источником тех сил, которые помогали ей выстоять.

22

После спокойно проведенного в заключении Рождества, без всяких проявлений особого душевного состояния в эти дни – для Лилиан Хорн Рождество уже много лет не было радостным праздником, – дирекция тюрьмы решилась на смягчение мер предосторожности.

Ей разрешили работать в пошивочной мастерской. Работа там была не менее монотонной – она пришивала пуговицы, – но зато позволила ей покинуть камеру и находиться среди людей. Она уже успела привыкнуть к примитивной еде и запаху параши, познав, что человек вообще способен привыкнуть ко многому, что в нормальных условиях кажется ему немыслимым.

Так что Новый год она встретила, если не примиренной со своей судьбой, то, во всяком случае, не сломленной ею.

Для всех, кто был так или иначе причастен к делу Лилиан Хорн, жизнь после ее осуждения пошла своим чередом.

Между Михаэлем Штурмом и Евой наметилось легкое отчуждение. Ева сожалела, что свадьба все откладывается, а он выказывал меньше терпения к ее капризам, чем раньше. Но решиться на разрыв они никак не могли. Так прошла зима.

Случайно Михаэль Штурм узнал, что директор Института судебной медицины в Касселе уходит на пенсию, и подал документы на намечающееся вакантное место. В общем, он понимал, что шансов у него немного, однако надежда все же была, и ожидание перемен в какой-то мере сближало их с Евой.

В Институте было много работы, и молодой врач упорно трудился, набираясь опыта.

Весной, вскоре после Пасхи, ребятишки, играя в городском лесу, нашли труп мужчины. Михаэль Штурм, извещенный полицией, прибыл туда вслед за группой по расследованию дел об убийстве, возглавляемой инспектором Крамером. После дела Лилиан Хорн они впервые снова встретились на профессиональной почве.

– Мы уже все сфотографировали и собрали улики, насколько это было возможно, не меняя положения трупа, – доложил инспектор, – теперь ваш черед, господин Штурм.

Тело уже начало разлагаться, черты лица расплылись.

– Да-а, он лежит здесь не первый день, – сказал Штурм, опускаясь коленями на мягкую землю, – по меньшей мере, дней пять, но не больше семи. – Он расстегнул на мужчине воротник. – Следов удушения нет. – Приподнял голову мертвеца и ощупал ее. – Повреждения черепа тоже нет. Давайте повернем его.

Двое полицейских помогли ему. Не было ни крови, ни колотых, ни огнестрельных ран.

– Никаких внешних признаков насильственной смерти, – констатировал врач-эксперт. – Вам известно, кто это?

– При нем нет никаких документов, одет прилично. Хорошие ботинки, добротное пальто. Надо будет посмотреть в картотеке пропавших без вести лиц. – Инспектор Крамер обратился к одному из своих сотрудников. – Попробуйте взять максимально четкий отпечаток большого пальца, Хельмер.

– Когда вы с ним закончите, пришлите его ко мне в Институт, чтобы мы смогли определить причину смерти, – сказал Штурм.

Он еще раз внимательно огляделся вокруг. Место обнаружения трупа находилось примерно в десяти метрах от боковой дорожки – он знал, что полицейские измерят расстояние точно, – на крошечном пятачке, окруженном со всех сторон густым лесом. Невозможно было доставить сюда мертвого на машине, да и следов от машины нигде не было видно – все выглядело так, словно он рухнул прямо здесь или даже специально выбрал для своей смерти это место.

Михаэль Штурм предположил самоубийство, но не стал до поры говорить об этом, не имея на руках прямых доказательств.

Вскрытие производили судебно-медицинские эксперты Михаэль Штурм и Джо Кулике. Профессор Фабер – ввиду того, что ничто не указывало на преступление – участия принимать не стал. Оба молодых врача установили, что сердце мужчины было здоровым, а мозг без очагов поражения. На теле не было ни следов удара, ни ссадин.

– Значит, вы ничего не нашли? – разочарованно спросил инспектор Крамер, позвонив в Институт судебной медицины.

– Ну, почему же, – поспешил заверить его Михаэль Штурм, – с достаточной степенью уверенности можно утверждать, что речь идет об отравлении. Наш химик исследует сейчас как раз желудок и содержимое кишечника. Мы ему дали также кровь на анализ. А вы, между прочим, уже выяснили, кто этот человек?

– Да. Гражданин нашего города по имени Оскар Миттерер.

– Владелец фирмы Миттерер?

– Вам она известна? Это предприятие, производящее женскую одежду, а также импортирующее ее из Парижа и Лондона.

– Да, точно, – сказал Михаэль Штурм, – моя невеста предпочитает носить модели фирмы Миттерер. Как может такой человек умереть в городском лесу?

– Да, я тоже задаю себе этот вопрос. Но его жена без сомнений опознала его одежду. Естественно, ей придется еще идентифицировать его самого. Зашейте там, пожалуйста, как-нибудь поаккуратнее, чтобы у нас не было лишних неприятностей.

– Но, господин инспектор, какого же вы о нас мнения? Естественно, мы так и сделали. – Михаэль Штурм еще в полной задумчивости добавил: – Тем не менее, для бедной женщины будет большим ударом увидеть его в таком виде.

Через три дня пришел результат химического анализа.

Михаэль Штурм прочитал его в рабочем кабинете, который делил с коллегой Кулике, – просторное помещение с простыми рабочими столами, стоявшими друг против друга, вращающимися креслами и шкафами с папками. Единственное украшение – ярко иллюстрированный настенный календарь городской сберкассы.

– Так я и думал, – сказал он, – вне сомнения, самоубийство.

Джо Кулике поднял голову.

– Речь идет о трупе в городском лесу?

– Именно.

– Когда мы производили вскрытие, ты не проронил ни слова, что подозреваешь самоубийство.

– Я хотел быть уверен в своем предположении.

– Задним числом так каждый может сказать. Михаэль Штурм не делал трагедии из мелких стычек с коллегой.

– Хочешь опять меня завести, – сказал он спокойно, – пора бы тебе постепенно уже усвоить, что твои наскоки разбиваются о меня как о гранитную стену.

Он провел рукой по бородке, обдумывая, стоит ли звонить инспектору Крамеру, но потом все же решил, что спешки нет, пододвинул к себе пишущую машинку, вставил формуляр с обязательными пятью копиями и приступил к составлению заключения – ему приходилось печатать самому, потому что секретарша полностью находилась в распоряжении профессора Фабера.

Когда постучали в дверь, он не прореагировал. Обычное «Войдите!» крикнул Джо Кулике.

– Я сюда попала? – спросил хриплый женский голос. – Я ищу господина Штурма.

Только теперь молодой врач поднял голову.

– Что вам угодно? – спросил он.

Женщина была молодая, наверняка не старше двадцати четырех, и в своем черном элегантном костюме выглядела очень изящно. Ее узкое лицо казалось особенно белокожим под копной рыжеватых волос. На тонких губах – помада пастельных тонов.

– Вы доктор Штурм? – спросила она.

– Да.

– Боже мой, как я рада. – Ее бледные щеки окрасились легким румянцем. – Ужасно трудно найти вас.

– Это место не для посещения публики, – сказал Михаэль Штурм.

Джо Кулике встал и подвинул посетительнице стул.

– Присаживайтесь и поведайте, что у вас на сердце!

– Спасибо, – выдохнула едва слышно молодая женщина и одарила Джо Кулике благодарным взглядом своих подернутых печалью карих глаз, – не сердитесь на меня, но… к сожалению, мне надо поговорить с господином Штурмом наедине.

– Ну, пожалуйста, тогда я удаляюсь, – Джо Кулике был уже у двери.

– Погоди! – крикнул Штурм. – Оставайся здесь! Ты не можешь так просто уйти. Сначала давай выясним, кто вообще эта дама?

Молодая женщина, колеблясь, переводила взгляд с одного на другого.

– Я – вдова Оскара Миттерера, – сказала она, наконец, нервно поигрывая замком маленькой черной сумочки.

Мужчины выжидательно молчали.

После небольшой паузы она неуверенно продолжила, спотыкаясь на отдельных словах:

– Инспектор полиции Крамер считал, что вы… и поэтому я здесь, чтобы… пожалуйста, скажите мне, от чего умер мой муж? – Но и после того, как она уже задала свой вопрос, напряжение явно не отпускало ее.

– Ну, тут я, пожалуй, лишний, – сказал Джо Кулике, – расскажи ей, Михаэль… ну, пока!

– Пожалуйста, останься!

– Не может быть и речи. Мне все равно надо в лабораторию. – С этими словами Джо Кулике удалился.

Михаэль Штурм и фрау Миттерер остались одни.

– Вы действительно не предполагаете от чего? – спросил врач и испытующе посмотрел на нее.

– Не знаю, мой муж был… иногда чрезмерно легкомыслен, брал с собой чересчур много денег, и поэтому я, как только он исчез, сразу подумала о преступлении.

– Нет. Он не был убит.

– Но тогда я могу себе представить, что произошло, – сказала она торопливо, – он постоянно принимал страшно много таблеток, самых разных, какие только есть… Для уменьшения аппетита, для поднятия сил, снотворное. Я всегда боялась, что он когда-нибудь перепутает дозировку и… – Ее голос сник.

Михаэль Штурм с ее первых фраз заметил, что она неискренна, но еще не понимал, чего же она хотела.

– Это произошло не по оплошности, – заявил он сухо.

– Вы хотите сказать, что он убил себя сам? – Она почти выкрикнула эти слова, хотя, по всему, это не было для нее такой неожиданностью, как она пыталась изобразить. – Нет, не может быть!

Он только взглянул на молодую вдову, и это заставило ее взять себя в руки.

Она прижала черный платочек к уголкам глаз и сказала задыхающимся голосом:

– Мой муж был верующий католик. Он не мог покончить с собой. – И добавила энергично: – Ваш диагноз ошибочный!

– Ваш супруг проглотил, по меньшей мере, тридцать таблеток снотворного, – сообщил ей Штурм, – вы должны признать, что такое не может произойти по ошибке. И преступление в подобном случае также исключается. Никто не может заставить другого человека принять против воли тридцать таблеток.

Фрау Миттерер теребила кончики своих черных перчаток.

– Но как вы можете знать, что их действительно было так много? Ведь задним числом это вообще невозможно установить.

– Еще как можно, – сказал он терпеливо, – такие таблетки не растворяются в желудке полностью. По остаткам наш химик вычислил, что их было не меньше тридцати. Он провел точный анализ. Ошибка полностью исключается, милостивая госпожа. Вам придется смириться с фактами.

– Но… это же ужасно! – не удержалась фрау Миттерер. – Значит, моему мужу будет отказано в церковном погребении. Его родные придут в ужас. Это просто немыслимо.

Михаэль Штурм отодвинул свое кресло и встал.

– Об этом вам следует поговорить со священником. Мне кажется, он может войти в ваше положение. Во всяком случае, от души желаю вам, чтобы так оно и было. – Он подошел к ней.

Фрау Миттерер подняла руки, как бы защищаясь.

– Нет-нет, пожалуйста, только не выгоняйте меня! Вы единственный человек, кто может мне сейчас помочь!

Он понял, чего она от него добивается, однако сказал:

– Не представляю – как?

– Вам достаточно только чуть изменить ваше заключение!

Она улыбнулась ему, хотя в ее больших карих глазах стояли слезы.

– Ведь так часто бывает, что люди умирают от больших доз снотворного, об этом каждый день пишут газеты и о том, что это был несчастный случай. Пожалуйста, ну, пожалуйста, пусть смерть моего мужа не будет для всех остальных самоубийством!

– Очень сожалею. Но я не могу фальсифицировать правду.

– Речь идет о моем дальнейшем существовании, – воскликнула она и теперь заплакала по-настоящему, – моем и моих детей, и еще детей мужа от первого брака! Я сама опять могу хоть завтра пойти работать манекенщицей, но что будет с детьми?

– У вас, однако, есть еще фирма, – напомнил он ей.

– Ну да, фирма, да! – Она всхлипнула. – Вы все еще не поняли, почему мой муж покончил с собой? Фирма на пороге банкротства. Зима была плохой, магазины не продали наших моделей и не хотят теперь платить нам за них. Некоторым из них нечем. У нас даже нет достаточно денег, чтобы погасить кредиты в банках, а вы говорите – фирма!

– Мне очень жаль, фрау Миттерер, – сказал он и взял ее мягко за локоть, – все это, конечно, ужасно для вас, но нет никакого смысла рассказывать об этом мне.

– Но вы должны мне помочь!

Прежде чем он успел ей помешать, она упала перед ним на колени, обхватив его ноги.

– Что вам пришло в голову! – запротестовал он. – Это же бессмысленно… встаньте!

– Страхование жизни, – всхлипывала она, – вот все, что нам осталось, но он оформил его только в этом году, и если это самоубийство, мы не получим ни пфеннига!

Штурму с трудом удалось поднять на ноги молодую женщину, обливающуюся слезами и переставшую наконец ломать перед ним комедию. Он терпеливо уговаривал ее, пытаясь призвать к разуму, но ничего не помогало. Она была вне себя, и на ее бледных щеках выступили от волнения пятна.

– Мы можем поделить сумму, полученную по страховке, – предложила она ему, – да, так и сделаем, сто тысяч нам, а сто тысяч вам! Вы должны пойти на это, должны! Какой смысл дарить страховой компании такие деньги?

– О подарке, – сказал он довольно решительно, – речь не идет. Ваш муж покончил с жизнью, и поэтому сумма по страхованию ему не полагается. Вы нарушаете закон и пытаетесь подкупить меня. Идите, немедленно уходите, тогда я еще, пожалуй, подумаю и воздержусь от того, чтобы заявить на вас в полицию.

Молодая вдова энергично вскинула голову, так что ее маленькая черная шляпка съехала с каштаново-рыжих волос.

– Наверное, вам кажется, что вы честны и неподкупны, да? – выкрикнула она, и ее голос сорвался на визг. – Но на самом деле вы нечто иное, как ханжа и самовлюбленный обыватель! У вас нет ни сердца, ни жалости, ни сострадания к несчастью других! Меня и детей вы обрекаете на беду… только ради ваших так называемых высоких понятий долга и чести!

– Вон! – заорал он и попробовал придать своему доброму лицу свирепое выражение. – И быстро… вон отсюда!

Он с силой подтолкнул ее к двери. При этом он вовсе не был зол на нее. Он отлично понимал ее отчаяние. И ненавидел себя самого, потому что не мог ей помочь, переживая сейчас один из тех моментов, когда ненавидел свою профессию.

23

Михаэль Штурм стоял и тупо смотрел на легкие нити весеннего дождя за окном. Он все еще никак не мог собраться с духом, чтобы сесть и написать заключение о смерти Оскара Миттерера. Он неохотно повернулся к столу, когда зазвонил телефон.

Он почти не сомневался, что это инспектор Крамер, хотевший знать результаты лабораторного анализа, и ему пришлось преодолеть себя, чтобы снять трубку и ответить. К его удивлению, на другом конце провода был директор тюрьмы Пюц – врач по профессии.

– Дорогой коллега, – сказал он, – мне опять срочно нужна ваша консультация. Речь идет о некой Лилиан Хорн.

Штурм уже много месяцев не слышал этого имени и сам не произносил его вслух, что вовсе не означало, будто он забыл эту женщину. Сейчас воспоминание о ней оживало в нем с каждой секундой все сильнее и сильнее, словно ее дело слушалось только вчера.

– Она что-нибудь сделала с собой? – быстро спросил он.

– Она? Да что вы! Это такая особа, которую ничто не сломит. Она и в аду выживет.

– Может, она плохо ведет себя?

– Нет, так нельзя сказать. Она приспособилась. Не ноет, не хнычет и пользуется благодаря этому особым уважением у надзирательниц, да и у заключенных тоже. Кроме того, у нее острый язычок. А тут такое уважают.

– Тогда что же с ней? – спросил Штурм, ничего не понимая.

– Она жалуется на боли в животе и, похоже, ее действительно прихватило. Я поставил диагноз аппендицит и отправил ее в изолятор.

– Ну, и?

– Если симптомы подтвердятся, аппендикс надо удалить. Лично я уверен, что она не симулирует. Но она опасная особа, судя по процессу – патологическая врунья. Поэтому мне было бы спокойнее, если бы вы ее посмотрели, дорогой коллега. Сами знаете, всегда какое хлопотное дело переводить в окружную больницу заключенную с пожизненным тюремным сроком, всякие там меры предосторожности и так далее… Ну, вы сами понимаете.

– Конечно, доктор Пюц, само собой разумеется, я приеду. Когда вам будет удобно?

– Лучше всего прямо сейчас. Если дело серьезное, я не хотел бы терять понапрасну времени.

– Хорошо. Немедленно направляюсь к вам.

Когда Михаэль Штурм надевал плащ, в комнату вошел Джо Кулике.

– Ну, избавился от вдовы-красотки? – спросил он, криво ухмыляясь.

– С грехом пополам.

– Могу себе представить. Крепкий орешек.

Михаэль Штурм взглянул на него.

– Поэтому ты и оставил меня с ней одного?

– Только не становись смешным! Я хотел дать тебе шанс! Ты же прирожденный вдовий утешитель!

– Ха, ха, ха, как смешно. Сейчас прямо запрыгаю от смеха. – Михаэль Штурм направился к двери.

– Ты куда? Еще двенадцати нет!

– В тюрьму. Звонил доктор Пюц. Лилиан Хорн заболела.

– Слушай, я с тобой! – Кулике уже рванул свой плащ с крючка.

Но теперь ухмыльнулся Михаэль Штурм.

– Ишь, какой прыткий! Там такие, как ты, не нужны, мой друг. И, кроме того, кто-то должен охранять нашу цитадель. Вот ты и займешься этим!

– Ах, так! Какая подлость! – проворчал тот недовольно, – все, что сладенькое, так сразу тебе. Расскажешь мне хотя бы потом, как там. Неужели она и в тюрьме все так же хороша?

Но Михаэль Штурм не слышал его – он уже был за дверью.

Михаэля Штурма никак нельзя было упрекнуть в сентиментальности. Тем не менее, посещение старой каторжной тюрьмы каждый раз повергало его в душевное смятение.

Мрачный комплекс зданий, считавшийся в конце прошлого века образцом современной архитектуры, находился примерно в пятнадцати километрах за городской чертой. С угрожающим видом, подобно средневековой темнице, возвышалась тюрьма над равнинной местностью, приветливо радующей глаз весенней зеленью. Крестьяне, выращивающие здесь для близлежащего промышленного города овощи, жили в постоянном страхе, что заключенные совершат побег, нападут на их дома и грубо завладеют их имуществом. С другой стороны, близость тюрьмы сулила им весомые преимущества, поскольку благодаря заключенным, отличавшимся хорошим поведением, что скашивало им срок заключения и приближало долгожданную свободу, крестьяне постоянно имели рабов, которых присылали им для сельскохозяйственных работ.

Великим благом было и для заключенных иметь возможность поработать на воле. В стенах тюрьмы, кроме пошивочной мастерской, прачечной, кухни с пекарней, сапожной мастерской и машинного зала, можно было еще только получить монотонную и плохо оплачиваемую работу надомника в камере, от которой не требовалось ничего, кроме ловкости пальцев.

Возможности получить профессию или повысить квалификацию не было никакой. Тюрьма за этот недостаток не раз подвергалась нападкам со стороны прессы, и вопрос даже дебатировался в городском муниципалитете, но в конечном итоге все оставалось по-старому, поскольку подлинная реорганизация требовала значительных средств, которые постоянно уходили на что-нибудь другое, правда, в первую очередь проблема упиралась в отсутствие необходимых кадров.

Все эти мысли пронеслись в голове молодого врача, пока он проходил бесконечные проверки, направляясь по гулким длинным коридорам в хорошо знакомый ему изолятор на третьем этаже. Сильный запах лизола, мастики и простого мыла ударил ему в нос.

Доктор Пюц, пожилой человек с серым, изрезанным морщинами лицом и очках в золотой оправе – единственном сияющем предмете во всем его облике, – сердечно приветствовал его.

– Это очень любезно, что вы приехали так скоро, дорогой коллега, – сказал он и протянул ему руку с пожелтевшими от йода и никотина пальцами.

Необъяснимым образом он производил впечатление неряшливого человека, хотя в честь приезда Штурма облачился в безупречно чистый халат. Михаэля это ничуть не раздражало. Жизнь среди отвергнутых обществом преступников мало вдохновляла на то, чтобы уделять особое внимание своему внешнему виду.

Доктор Пюц протянул ему пачку слабеньких сигарет, и когда молодой врач отказался, сам закурил одну из них.

– Это уже двадцатая за сегодняшний день, – сказал он неодобрительно, – я знаю, что курю слишком много, а что поделаешь? Надо же человеку хоть что-то приятное иметь в жизни.

– Если бы я был вашим врачом, – возразил ему на это Михаэль Штурм с улыбкой, – то прописал бы вам молодую симпатичную спутницу жизни. Было бы куда приятнее для вас и гораздо полезнее для здоровья.

– Покажите мне такую девушку или хотя бы хорошо сохранившуюся даму, которая согласится взять на себя такую обузу, как я… Нет, нет, дорогой коллега, не шутите так со мной… Дальше бесконечных сигарет днем и парочки рюмок шнапса да кружек пива вечерком мои подвиги давно уже не идут.

Доктор Пюц кинул обгоревшую спичку в пепельницу.

– Вы позволите, я сразу провожу вас к пациентке?

– Да, было бы лучше всего.

Лилиан Хорн лежала в длинной палате с множеством кроватей, но на данный момент она была здесь единственной пациенткой.

Михаэль Штурм не сразу узнал ее – так сильно она изменилась. Осветленные волосы остались в прошлом, они приобрели естественный каштановый цвет и были коротко подстрижены. Лицо было болезненно бледным. В уголках прекрасных глаз появились морщинки, а опущенные уголки губ выдавали затаенную горечь.

Тем не менее, она показалась ему еще красивее, чем прежде, – может, оттого, что без макияжа лицо ее приобрело мягкость и выглядело юным и беззащитным. Здесь, в тюрьме, на ней была обычная застиранная больничная рубашка, глухо застегнутая до самого ворота.

– Привет, красавчик, – встретила она его, – не глядите таким букой! Разве вы не рады снова увидеть меня?

– Замолчите! – приказал ей Пюц. – Ваша дерзость доставит вам еще немало неприятностей!

Губы ее растянулись в искаженной болью гримасе.

– Что же мне еще грозит?

Михаэль Штурм заметил, что на лбу у нее выступили маленькие капельки пота, пульс был заметно учащен. Он откинул одеяло. Она лежала с поджатыми к животу ногами – в характерной для аппендицита позе.

Он задрал ей ночную рубашку, убрал пузырь со льдом и пощупал живот. Она подавила крик.

– Вам больно? – спросил он.

– А вы как думали?!

Живот был напряженный.

– Теперь вы, вероятно, очень горды собой, доктор? – спросила она. – Тем, что засадили меня за решетку?

– Я не намерен обсуждать с вами ваше дело, – ответил он, стараясь говорить жестко, но, не сумев, однако, справиться с дрожью в голосе, – я, в конце концов, пришел сюда, чтобы обследовать вас.

– Значит, вы даже не хотите выслушать меня?

У нее, судя по всему, были сильные боли, и он удивлялся, что она вообще еще способна разговаривать с ним, владея собой.

– Нет, – сказал он.

Директор тюрьмы Пюц хотел вмешаться, но Лилиан Хорн бросила на него такой умоляющий взгляд, что он отвернулся, отказавшись от всякой попытки призвать ее к смирению.

– Даже если я признаюсь вам, что действительно это сделала? – спросила она, и ее глаза превратились в узкие щелки.

– Я это и так знаю, – ответил он твердо.

– Да ничего вы не знаете! – яростно накинулась она на него, и ее тело выгнулось от страшного приступа боли, как натянутая пружина. – Вовсе ничего! Почему вы не хотите, в конце концов, поверить мне? Я не убивала Ирену Кайзер. Я даже не входила в ту ночь в ее дом!

– Пожалуйста, прекратите говорить об этом, – потребовал он, против своей воли пораженный ее словами. – Вы только мучаете себя.

– Но я должна вам это сказать, должна! Почему вы так жестоки ко мне? Я ведь ничего вам не сделала! Почему вы не хотите просто поверить мне?

– Суд вынес приговор…

Она прервала его:

– Нет, не суд. А вы! Ваше заключение стоило мне свободы! – Она схватила его за руку. – Пожалуйста, не уходите, выслушайте меня! Я ни в чем не упрекаю вас, я знаю, вы сделали это не со зла. Но ваше заключение ошибочно!

– Это невозможно.

– Но это так! Правда! Я ведь знаю, где была в ту ночь. Признаю, я слегка выпила, но не настолько я была пьяна, чтобы совершить убийство и потом, ну, абсолютно ничего об этом не помнить!

– У вас температура, – сказал Штурм и почувствовал себя несчастным.

– Само собой. Можете не говорить мне об этом. Тем не менее, я полностью отдаю себе отчет в том, что говорю. Я не убивала Ирену Кайзер. Почему вы не верите мне? Ведь у меня уже не осталось причин, чтобы лгать!

Михаэль Штурм мягко высвободился из ее рук.

– Я считаю ваш диагноз безошибочным, доктор Пюц. Речь идет об остром приступе гнойного аппендицита. Необходима срочная операция.

Когда он выходил из палаты, то услышал всхлипывания Лилиан Хорн, и полный отчаяния плач этой женщины, которую он считал ледышкой, потряс его сильнее, чем все сказанные ею слова.

24

Вечером Михаэль Штурм сходил с Евой на старый чаплинский фильм, потом они еще заглянули в подвальчик, заказали «пильзенское» и сырное «ассорти». Они сидели в нише, так что могли свободно разговаривать друг с другом.

Михаэль рассказал о своей встрече с Лилиан Хорн.

– Можешь считать меня дураком, – сказал он, – но если бы я не знал дела до мельчайших подробностей, то, вероятно, поверил бы ей.

Ева слушала его с интересом.

– Ты нисколько не удивляешь меня, – сказала она, – все ее поведение на суде… не знаю, как бы это выразить… было так умело сделано.

– Однако она вела себя тогда совершенно неправильно! – возразил он.

– Я так не думаю, – стояла Ева на своем, – все, конечно, было лживым, она вела себя как звезда, я хочу сказать, как актриса… да, теперь я поняла, она казалась актрисой, игравшей не свою роль.

– Ну и дальше что? – спросил он, разламывая соленую палочку.

– Вот именно, что она актриса и хорошая! Суд она не сумела убедить, потому что у нее был плохой советчик, вспомни, ты сам говорил! Но сегодня, с тобой наедине, она нашла верный тон.

– Не знаю. – Он допил пиво. – Если бы ты ее слышала. Она на самом деле говорила чертовски убедительно.

Ева сдунула со лба непослушный каштановый локон.

– Ну и что? Ты же ей не поверил!

– В том-то и дело. – В его голубых глазах сквозила растерянность. – Я сам уже не знаю, чему верить.

– Не понимаю. – Она пододвинула ему свой наполовину выпитый бокал. – Твое заключение было в полном порядке, или ты сомневаешься в нем?

– Ни одной секунды.

– Но тогда…

Он положил свою сильную руку на ее локоть.

– Попробуй понять меня, Ева. Здесь сталкиваются два обстоятельства – одно противоречит другому, их невозможно совместить. Все улики – не только судебно-медицинская экспертиза – были железными, и все говорили против Лилиан Хорн. Но она, тем не менее, постоянно твердила о своей невиновности, и с психологической точки зрения это впечатляет и убеждает. Так, где же тогда истина?

Ева улыбнулась.

– И это ты, ученый, спрашиваешь меня? Истина всегда там, где факты.

– Ты, безусловно, права, – сказал он, благодарный, что она сняла с него груз сомнений, одолевавших его.

– Ну, вот видишь.

– Но все же остается тень неуверенности, согласен, всего лишь тень, а вдруг убийца не она. И стоит только допустить эту мысль, как она делает меня больным.

Ева увидела, что он действительно необычайно бледен, а под глазами залегли глубокие темные круги.

– Какие глупости, – сказала она торопливо, – даже если она не убийца, все равно сама виновата в том, что с ней произошло… из-за своей наглости, вранья и всего остального. Одно не вызывает сомнений – она порядочная дрянь. И испытывать к ней жалость не стоит!

Он с ужасом смотрел на нее.

– Как ты можешь такое говорить!

– Да это чистая правда! Ты посмотри вокруг – со многими людьми случаются ужасные вещи, хотя они ни в чем не виноваты: их сбивают машины, уродуя на всю жизнь, они заболевают раком или рассеянным склерозом, родители издеваются над детьми, матери рождают на свет уродов… такова жизнь!

– Боже правый, Ева, это несравнимые вещи! Ведь речь здесь идет совсем о другом, а именно о правовой справедливости!

– В человеческом понимании! – возразила она. – И поэтому всегда возможна ошибка, но мир от этого не рухнет. А Лилиан Хорн наверняка не из числа незапятнанных лилий. И нечего лить по ней слезы!

– Ева, я прошу тебя… представь себе только, это случилось бы с тобой!

Ее глаза сверкнули.

– Меня, пожалуйста, не сравнивай с такой особой, как Лилиан Хорн! Я – порядочная девушка, а не брошенная из-за измены жена. В моей жизни был только один мужчина, и это – ты, в то время как Лилиан Хорн не отказывала себе во всякого рода сомнительных удовольствиях. Нет, мой дорогой, со мной такого никогда бы не случилось, а вот если бы произошло, то у тебя были бы все основания верить мне. Я – твоя невеста и дорога тебе. Так я, по крайней мере, надеюсь. А кто для тебя эта Лилиан Хорн?

Вместо ответа он позвал кельнершу.

– Пожалуйста, счет!

– Я опять сказала что-нибудь не так? – спросила Ева удрученно, когда они вышли.

– Отрадно, что ты это заметила, хотя и не сразу.

Она глубоко вздохнула.

– Ах, Михаэль, как у нас все глупо получается. Теперь мы ссоримся из-за этой Лилиан Хорн. Хотя оба знаем, что она – хладнокровная убийца. Я, во всяком случае, уверена в этом, и суд тоже, и вся пресса, и все люди кругом, да и ты сам тоже… – внезапно выражение ее лица изменилось, – …до момента, пока ты не увидел ее сегодня! – сказала она с упором на последние слова. – Михаэль, может, ты влюбился в Лилиан Хорн?

– Большей чепухи, – заявил он со злостью, – я еще действительно никогда не слышал!

25

После этого разговора Михаэль Штурм провел бессонную ночь, а на следующее утро в нем созрело решение: он должен еще раз увидеть Лилиан Хорн.

Поскольку она все еще лежала в окружной больнице, у него был для посещения благовидный предлог. Без труда он добыл необходимое для этого разрешение. Он долго раздумывал, принести ей цветы или нет, пока, наконец, не решился купить их и теперь казался сам себе ужасно глупым, стоя перед надзирательницей, у которой был пост перед входом в палату, где лежала Лилиан Хорн, с упакованным в целлофан букетом в руке.

Но женщина не увидела в этом ничего неуместного или странного.

– Вот Хорн обрадуется, – только и сказала она, отперла дверь, не оставив его, однако, наедине с больной, как он надеялся, а тут же вошла вслед за ним. Заперев за собой дверь изнутри, она села в углу маленькой палаты на стул.

Лилиан Хорн лежала в кровати и смотрела на него большими глазами.

– Ну, чудеса! Вы, доктор? Вот сюрприз так сюрприз!

– Я хотел только узнать, как вы себя чувствуете. – Он быстро развернул цветы и протянул ей – букет розовых гвоздик.

– Какие красивые! – воскликнула она, и он впервые за все время, что знал ее, увидел, что она на несколько секунд расслабилась. – Знаете ли вы, как давно я не видела цветов?

Он подтянул к ее кровати стул.

– Могу себе представить.

– После того, как господин доктор уйдет, – вмешалась в разговор надзирательница, – я найду подходящую вазу.

– Спасибо, фрау Ширмер.

Штурм изучил тем временем температурную кривую.

– Похоже, что все протекает без осложнений.

– При этом гной должен был вот-вот прорваться. Хирург считает, что я чрезвычайно жизнелюбивая натура, и, пожалуй, он прав. – У нее был более ухоженный вид, чем в тюрьме, хотя она еще больше побледнела.

– Я рад, что вы благополучно перенесли операцию!

– А я, что вы пришли! Вы все-таки захотели поговорить со мной!

– Да, фрау Хорн, но только не о вашем деле!

– Фрау Хорн, как это звучит! Теперь меня все называют просто Хорн, а кто любит меня, те – Лилиан. Это как-то отражено в гражданских правах, что любой теперь может мне запросто тыкать?

– Да, пожалуй, так принято. Я очень сожалею, Лилиан.

– Как странно слышать такие слова из ваших уст! – Она схватила его за руку. – Пожалуйста, скажите мне, милый доктор, за что вы так затянули на мне петлю?

– Я не…

– Нет, затянули! Ваше заключение уничтожило меня. Мой адвокат тут же сказал мне об этом, но я никак не могла поверить, вы производили такое приятное впечатление.

– Если вы будете говорить только об этом, я вынужден буду, к сожалению, уйти.

Она не отступала.

– Ранки на моих пальцах могли же быть и оттого, что я порезалась, снимая с бутылки алюминиевый колпачок, разве не так?

– Да… так могло, конечно, быть, – сказал он с некоторым сопротивлением.

– Почему же вы тогда так решительно утверждали, что порезы возникли от пользования острым лезвием?

– С достоверностью, граничащей с уверенностью, – заявил он, – можно было так сказать, что вовсе не означало отсутствие других причин, по которым они могли появиться.

– А почему же вы тогда так не написали?

– Разработать данную версию было делом вашего адвоката.

– Ах, вот как. – Она криво улыбнулась. – Но, к сожалению, я слишком поздно смогла убедить его в своей невиновности. Он настаивал на моем признании.

– Вероятно, это было бы самое лучшее.

– Значит, вы по-прежнему все еще верите, что именно я это сделала?

– Лилиан, почему вы так мучаете себя и меня тоже?

– Если вы считаете меня убийцей, зачем тогда пришли сюда? Из жалости? К убийце?

– Как вам нравится в здешней больнице? – спросил он, пытаясь сменить тему.

– Отвратительно.

– Но… – Он огляделся в маленькой чистенькой палате. – …у вас здесь очень мило.

– Вы думаете, может быть мило там, где к вам относятся как к последнему отребью? Нет-нет, именно так все они тут на меня и смотрят – эти безупречные сестры и высокочтимые господа врачи!

– Не волнуйся так, детка… через пару дней поедем назад к себе, – сказала фрау Ширмер.

– Там, по крайней мере, никто не посмотрит на меня косо.

– Если вы хотите, – сказал Михаэль Штурм, – я мог бы навещать вас иногда и там, за городом.

– Зачем?

– Я думал…

– Не крутите, доктор, вам хочется переспать со мной – вот и вся ваша проблема. И не делайте такое обиженное лицо, мы взрослые люди и можем себе позволить называть вещи своими именами. Меня это нисколько не оскорбляет. Да и как может быть иначе? Только ничего из этого не выйдет, ведь благодаря вам я здесь надолго. А когда я окажусь на свободе, то буду уже старой.

– Не городите чепухи, – резко сказал он, не будучи, однако, до конца уверен, не видит ли она его действительно насквозь.

Однако ее резкая прямота была ему крайне неприятна, и когда он смог, наконец, распрощаться, то дал себе клятву никогда больше не видеться с ней.

А вот сможет ли он забыть ее навсегда – в этом он сильно сомневался.

26

Когда через несколько дней после посещения Лилиан Хорн Михаэль Штурм вернулся поздно вечером домой, его ждало письмо от городских властей города Касселя. Мать поставила конверт перед тарелкой сына.

– Пожалуйста, – взмолилась она, – вскрой его сразу, хорошо? Я умираю от любопытства. Ты даже не представляешь, какого труда мне стоило не прочесть его, когда оно пришло.

– Взяла бы и спокойно это сделала. – Он сел.

– Нет-нет, уж как-нибудь я знаю правила приличия.

Он стал изучать конверт и скроил потом преувеличенно недоверчивую гримасу.

– Что с тобой? – спросила она.

– Не знаю, не знаю, – пробормотал он, – не поработал ли тут кто водяным паром. Лучше я возьму утром письмо в Институт и отдам на экспертизу.

Она со смехом потрепала его по волосам.

– Ах, какой негодник! Ты прекрасно знаешь, что я никогда так не поступлю. Все-то ты выдумываешь, чтобы только подольше помучить меня.

– Факт, – сказал он, улыбнулся и взял со стола в руки нож, – ну, сейчас поглядим, что там. – Он разрезал конверт.

Пока он читал, мать заглядывала ему через плечо. Официальная бумага содержала сообщение, что он назначен директором Института судебной медицины в Касселе.

– О-о, сынок! – воскликнула фрау Штурм. – Чудесно! Мои самые сердечные поздравления! – Она поцеловала его в щеку.

– Спасибо, мама, – сказал он сухо.

– Да ты, что же, совсем не рад? – спросила она удивленно. – Ведь ты получишь служебную квартиру! Все так великолепно складывается.

– Оно, конечно, так.

– Ты так долго ждал этого, Михаэль, и вдруг не радуешься такой новости! Нет, я на самом деле не могу тебя понять.

– Возможно, – произнес он задумчиво, – все оттого, что я слишком долго ждал.

Она наморщила лоб.

– Как это?

– Ну, ты же знаешь, когда очень долго ждешь, чтобы тебя покормили, аппетит пропадает.

– Ах, что за чепуха вдруг лезет тебе в голову! – Фрау Штурм пошла на кухню и принесла салатницу, доверху наполненную зелеными листьями салата.

– Мы всю жизнь жили вместе, мама, и всегда так хорошо понимали друг друга. Как же тебе не ясно, что расставание с тобой будет для меня очень тяжелым?

– Хотела бы тебе поверить! – Она отвернулась, чтобы он не увидел, как ее глаза наполнились слезами. – Но весьма сожалею, что не могу. Если бы это было так, ты бы не прилагал из года в год столько усилий, чтобы вырваться отсюда.

– Да, правда. – Он положил на тарелку салат. – Я и сам не знаю, что со мной творится. Верно, я долго мечтал только об одном – возглавить какой-нибудь Институт судебной медицины. – Он смотрел на нее так, как раньше, когда был маленьким и не знал, как поступить дальше, – тогда он бежал к ней за советом. – Но сейчас… сейчас мне этого больше не хочется.

Как ей хотелось воскликнуть: «Тогда оставайся, Михаэль! Не уезжай! Живи со мной!»

Но она сдержала эмоции. Ее сын – взрослый мужчина. Она не может приковать его к себе на вечные времена. Да и не хочет, она желает ему счастья. А ее мальчик не будет счастлив, если она будет мешать его карьере, если он останется здесь у нее под боком, будет вечным ассистентом и маменькиным сынком.

И все же! Как бы ей хотелось пожить с ним вместе еще годик или два! И как мучила ее неуверенность в том, что он будет счастлив с Евой.

Михаэль внимательно наблюдал за ней.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, мама?

Она машинально наложила себе на тарелку гору салата.

– Я думаю.

– И к какому выводу ты приходишь?

– Что в таком деле тебе все надо решать самому.

– Ах, мама! – с жестом сдерживаемого раздражения он положил на стол вилку. – Я и сам это знаю. Я вовсе не жду, что ты примешь решение за меня. Но мне нужен кто-то, с кем бы я мог поговорить о своих проблемах.

– У тебя есть Ева.

– Она не может быть объективной, мама, и уж тем более в таких делах. Это касается ее лично.

Тут мать иронически улыбнулась.

– А я тебе больше уже не подхожу?

Он через стол схватил ее за руку.

– Не отмалчивайся, – попросил он, – скажи мне честно, что ты думаешь об этом предложении.

Она не смогла выдержать его умоляющего взгляда.

– Ну, поскольку мне трудно предположить, что должность руководителя Института судебной медицины вдруг перестала тебя привлекать… – Она сделала маленькую паузу.

– Ты права, – немедленно откликнулся он.

– …тогда, значит, тебя пугает брак с Евой, – продолжила она, – может, ты больше не уверен в том, что действительно любишь ее.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он, как громом пораженный.

Она ответила с иронической улыбкой.

– Может, и у меня тоже есть дар криминалиста! Да нет, шутки в сторону, я просто догадалась. Это не так сложно. Мне ведь известно, как часто вы ссоритесь. Но раньше ты не относился к этому серьезно.

– Да, – сказал он, – я все время думал, что причина ссор кроется в самых различных обстоятельствах. Но сейчас я все чаще задаю себе вопрос – прекратятся ли эти стычки, после того как мы поженимся, или, может, со временем все будет еще хуже?

– Да, мой дорогой мальчик, это вопросы, на которые я при всем желании не могу ответить.

Он глубоко вздохнул.

– Конечно, нет. Глупо с моей стороны вообще приставать к тебе с этим. Я сам не знаю, что со мной. – Он съел несколько листиков салата.

– Если ты не уверен до конца, хочешь ли ты жениться на Еве, – сказала мать, не глядя на него, – тогда объяснись с ней и не заставляй ее ждать. Ты должен – и, возможно, твое назначение в Кассель хороший предлог для этого – честно все ей сказать и расторгнуть вашу помолвку.