/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy,

Песнь Люмена

M. Nemo

Люмен, любимейший сын Императора. И именно он восстанет против Отца, когда узнает правду о ледяном мире, где никогда не восходит солнце, а главным источником жизни служит кристалл.

M. L. Nemo

Песнь Люмена

1

«Свет светит в темноте»

Уцелевшие Сказания. Первое послание к рождённым.

Совершенно спроектированные иллюминаторы императорского корабля позволяли рассмотреть сверкающее звёздами небо. Чернильная синь ровно покоилась над бездонными океанскими водами. Внутри же, сбалансированный для нынешнего времени суток, свет был достаточно приглушён, дабы восседавшая в кресле оперная дива умело подставляла профиль вежливо-восхищённым взглядам сопровождавшей её делегации. Сфера из кристалла в качестве императорского подарка гостье, демонстрировала всё расположение, какое только мог оказать Чертог династии Иовов.

За последнюю минуту температуру подняли на одно деление, приближая её к условиям, скорее подходящим для замка одного из династических родов, чем для официального мероприятия.

— Это ты отдал приказ?

— Что ты, как я мог?

Шайло неодобрительно посмотрел на стоящего подле него Люмена, лицо того оставалось столь же благовоспитанным, сколь и обманчиво учтивым. Однако не зря они были выращены практически в один период и так же в один год были предоставлены существованию. Слишком уж хорошо Шайло знал это выражение и полный предвкушения блеск в глазах.

— Что бы ты не задумал…

Договорить он не успел, потому что его уже не слушали. Люмен, растягивая тонкие губы в обворожительной улыбке двинулся к принцессе Ашарии и, остановившись подле, поклонился, насколько ему позволяло его положение. Та повернула голову и слегка наклонила её набок. Тонкие бледные руки покоились на расшитом белыми нитями красном одеянии, тёмные волосы собраны в переплетённые косы. В отличие от генетической линии Чертога, династия Иов из поколения в поколение передавала своим отпрыскам случайные комбинации генов. Впрочем, подобная ситуация имела место по всей империи.

Выращенные же в Чертоге Его дети отличались тёмно или светло-пепельными волосами, голубыми или серыми глазами. Так же был выверен и рост выше среднего, как и многие другие признаки, сразу дававшие узнать легионера — потомка императорской династии.

Люмен к тому времени завёл разговор с гостьей и Шайло имел шанс понаблюдать, как половина собравшихся с галантным умилением ловит его слова. Тогда же как вторая, скрывая холодный блеск глаз, вынуждена делать то же самое.

Излишне доверительная атмосфера не могла возникнуть сама по себе. Свет приглушён на несколько пунктов больше полагающегося, то же самое и с температурой. Почти бескрайняя зала внутри корабля имитирует состояние расслабляющего покоя. Голос Люмена звучит до такой степени выверено, что это могло бы броситься в глаза любому, кто хоть сколько научен отличать произносимые интонации. Что ещё он задумал?

Шайло двинулся вперёд, обминая людское скопление и пытаясь никого не задеть. Вежливо ответил поздоровавшейся с ним госпоже с тусклыми глазами и остановился как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ашария не повышая голоса, отвечает на поставленный вопрос. Она так и не пошевелилась ни разу, только сидела и смотрела чуть в сторону, не встречаясь глазами с Люменом.

— Мы все с предвкушением ждём вашего выступления в Чертоге, — говорил тот крайне хорошо поставленным голосом. Шайло неодобрительно промолчал. Заметь это его развлечение хоть кто-то, и могут возникнуть подозрения, что Чертог пытается манипулировать другими династиями путём гипноза или внушения. К тому же, учитывая сложившееся положение…

Служанки окружили госпожу как стайка мелких рыбёшек и теперь каждая из них вытянулась по струнке. Даже они предчувствуют, что что-то здесь не так. Что уже говорить об остальных?

Люмен отметил, что почётная стража Иова распределилась кругом от сидящей принцессы. Но будут ли они атаковать легионеров, если те нападут? Нет. Никто не смеет нападать на имперцев даже под угрозой смерти. Да и кому бы это пришло в голову? С трудом удержавшись, чтобы не усмехнуться, Люмен продолжил:

— Легенды о вашем голосе доходили до Чертога и волновали умы не одного покорного почитателя. Боюсь, я слишком нетерпелив и буду устыжен своими наставниками — но как же трудно переносить ожидание.

— Ваша похвала ценнее любого кристалла, — согласно этикету отозвалась принцесса. Во всём её облике сквозила та отточенная отстраненность, которая отличает все главенствующие роды. — Мы рады слышать столь похвальные отзывы от вас и будем и впредь стремиться соответствовать охватившим Чертог представлениям. — После она замолчала и предоставила Люмену возможность завершить беседу короткой благодарностью.

Бесспорно, иовской наследницей владел неподвластный ей трепет при виде громадных размеров корабля и его внутренних помещений. Где вовсю могло гулять эхо, однако управление было способно как включать его по необходимости, для достижения нужного эффекта, так и отключать. Что же до сопровождающих, только представителей Легиона тут было более ста. Отчего эскорт самой Ашарии представлялся лишь формальным элементом. Куда ни глянь — везде легионеры и лишь красные мундиры ивовов алыми пятнами выхватываются из толпы.

Но как бы там ни было — внешне принцесса оставалась нерушимо вежливой и благовоспитанной.

Улыбка тронула губы Люмена. Если бы в его поведение появилось нечто угрожающее, это бы неплохо разнообразило затянувшийся вечер. К тому же пышущее мимикой лицо Шайло не могло не радовать. Впрочем, эти знаки замечал только он.

Он веселился. Шайло остался стоять на месте. Люмен веселится. Тут же совладав с мыслями и направив их по слаженному линейному пути, Шайло смог выровнять ток крови и устранить признаки повышенного внимания. Нет, ему он не позволит манипулировать и собой. Если уж Люмену угодно играть с кем ему только пожелается, но не с ним.

Значит так, брат?

Шайло остался невозмутим.

Голубые глаза Люмена опасно сверкнули.

— Для меня представляет огромную ценность оказанное нам доверие лично сопровождать вас в Небесный Чертог и потому осмелюсь предположить — это доверие настолько же безгранично, насколько и неоправданно.

Шайло замер. Но Люмен как ни в чём не бывало продолжал.

— Я больше не могу сдерживать себя и вынужден просить вас исполнить песнь ради нас.

Гурьба служанок тронулась рябью точь-в-точь как круги по воде. Покачнулись красные капюшоны и скрывавшие тела балахоны выдали беспокойное топтание на месте. Ещё бы, разве станет верховная исполнительница иовского рода, наследная дочь петь легионеру прежде чем самому Императору? Нисколько. И никогда. Неужели и сейчас Люмену вздумалось продемонстрировать насколько ему легко игнорировать законы, обращённые на всех? Да нет, Шайло расслабился, тот не сделает подобного. Он доверял другу и потому стал ожидать развязки.

— Мы польщены вашей просьбой и считаем такое внимание неоправданным и излишне лестным. Боюсь, мы его недостойны.

— Нисколько, уверяю вас. Разве Император стал бы облекать Своим вниманием нечто недостойное?

Принцесса впервые пошевелилась, но тут же устремила взгляд в сторону. Ей в полной мере удалось сохранить спокойствие.

— Император не может ошибаться, — полуутверждение полувопрос заставил принцессу на миг вздёрнуть голову и встретиться глазами с Люменом. В самом деле. Не станет же она намекать на то, что Император способен впасть в заблуждение, пусть и по столь незначительной мелочи, как её голос?

Однако Люмен не собирался углубляться в подобные пласты и целью его было нечто другое. Потому он ровным голосом продолжил ронять комплименты один за другим. В зале вздохнули с облегчением все те, кто был способен в достаточной степени разбираться в тонкостях нынешней политики. Каким-то образом за секунду отказ петь до приезда в Чертог из дани уважения Императору превратился в нечто противоположное.

Тогда Люмен предпринял очередной отвлекающий маневр.

— Моя невоспитанность не может соперничать с манерами иовского рода.

И в который раз стало очевидным, представительница рода Иова не может подтвердить последнее высказывание.

— Вы слишком добры к нам.

Люмен видел, как она просчитывает и сортирует все возможные варианты и выискивает самый подходящий. Совершенно отточенная мышечная активность не позволяла какому-либо непроизвольному жесту выдать истинные её мысли. На то были рассчитаны и подобранные до мельчайших деталей одежды, вплоть до узора на рукавах. Иовы всегда славились умением уводить мысль от её истоков и направлять в нужное русло. Вот эти длинные рукава и обнажённая шея должны определённым образом сказаться на его отношении к гостье. То же и со взглядом, включая осанку.

Принцесса должна являть собою образец тонкого искусства. Когда одним лишь прикосновением или неверным словом страшишься разрушить прекрасный предмет.

Эти не имперские создания порою забавляли, но чаще наводили скуку. Неужели они действительно подобным образом надеются воздействовать на легионеров?

Все головы были обращены в их сторону. Люмен позволил расслабленности овладеть телом. Движения его были нарочно плавными и потому не могли вызвать видимость угрозы.

Стражи иовского рода гневаются. Непозволительная несдержанность, граничащая с варварством.

Шайло наблюдал за привычным развитием ситуации: когда половина полыхала праведным негодованием, половина впадала в обожание. Удивительным образом Люмен одновременно мог сотворить подобное с присутствующими. Вот и Лукас, один из них бросает резкий взгляд на Шайло в серых, как и у него, глазах появляется грозное выражение, граничащее с предостережением. Гавил же с доверчивой улыбкой ловит каждое слово Люмена и это так же не может радовать Лукаса. Сколько раз последний пытался убедить Шайло в том, что Люмен отрицательно влияет на всё их поколение и каждый раз Шайло выслушивал всё это и замечал — это не имеет под собой оснований.

Все они продуманы до глубинных личностных оснований, включая заданные склонности и доминирующие тенденции в поведении и реакции на внешние раздражители. В них нет ничего, чего бы не пожелал видеть Он. Лукас вынужден был отступать, однако его молчание оставалось красноречивее любых слов.

— Прошу удовлетворить мою доброту и позволить насладиться столь совершенным голосом. Видите, я настолько пленён, что не могу последовать благоразумию и совладать с собой.

Успокойся же, говорил взгляд Шайло. Сейчас всё станет ясно.

Тут же справа послышался поднимающийся шум и вот уже два голоса почти в унисон поддержали просьбу Люмена. И это были легионеры, из их поколения, самого младшего на сегодняшний день. Теперь взгляд Лукаса пылал не хуже раскалённого металла.

Это Шайло нисколько не удивило. Как не удивило и то, что вскоре половина из них присоединилась к просьбе, в то время как оставшиеся легионеры продолжали безмолвствовать. Люмен, бесспорно, продолжал развлекаться сложившейся ситуацией.

Мало того, что он делает это. Он втягивает остальных!

Но как бы Лукас не относился к происходящему, он не мог вмешаться. Последнее, что должны увидеть представители династии, так это как дети Чертога делают друг другу замечания.

В замедленном темпе Люмен стал делать один шаг за другим и остановился как раз на последнем слоге своей просьбы.

— Боюсь, я могу не оправдать ваших ожиданий. Мы не готовились и если осмелимся опустить столь далеко возведённое вами — никогда не простим себе подобной оплошности.

— Нет ничего, что способно изменить наше отношение к вашему совершенному голосу. К тому же, мы и не вправе требовать исполнения программы назначенной к Чертогу. Но всё же, самое лучшее, что можно представить — это услышать одну из тех песен, что…

Если сейчас он попросит исполнить песню, прославляющую иовский род, исполнить на имперском корабле!.. Взгляд Лукаса испепелял, однако его предположениям не суждено было сбыться.

-.. что так ценимы на вашей родине. Я слышал легенду о Пламенеющих Горах.

— Она восхитительна! — подхватил из своего угла завороженный Гавил даже не замечая предостерегающего взгляда Лукаса.

— В самом деле, — подтвердил Люмен.

— Да, эта песнь ценима нами, — отозвалась покорно принцесса.

— В таком случае, окажите нам честь.

— Да!

— Будьте добры.

— Мы будем крайне признательны!

И тогда принцесса сказала:

— Почту за честь.

Зал затаил дыхание. Люмен с таким же предвосхищением отошёл назад. Когда Ашария поднялась со своего места и кресло за её спиной тут же исчезло убранное служанками. Плотным полукругом они обступили госпожу и опустили головы. Свет в центре стал ярче и кристалл на шее принцессы отозвался на него глубоким серебристым отливом. Наступила та мягкая пронизанная ожиданием тишина, которая податливо готова принять первый вырвавшийся на свободу звук. И им стало начавшееся тихое пение, которое по мере распространения света так же возрастало и само. Яркие прямые лучи устремились от центра и охватили закруглённые стены залы, в то время как нерушимая Ашария всё сильнее красотой своего голоса приковывала внимание. И то было восхитительнее, чем кто-либо из них мог представить.

Завороженный Гавил подался вперёд и застыл на месте, не в силах больше пошевелиться. Но куда?.. тут Шайло заметил плавно скользящую в толпе фигуру Люмена. Тот уверенно продвигался к одному из боковых выходов. Что ж, его маневренность можно было считать совершенной. Заметив обращённый на него взгляд, тот многозначительно усмехнулся и Шайло пришлось пойти следом. Игнорируя тот факт, что это было крайне невежливо и уже тем более неверно.

Он успел покинуть залу как раз вовремя, чтобы увидеть бегущего по широкому устланному красной дорожкой коридору Люмена. Тот и не пытался объяснить ничего, только продолжал уверенно бежать, прекрасно зная, что друг последует за ним. Так они оказались перед лифтом на второй уровень. Отсюда начинались пассажирские каюты и вся россыпь предоставляемых в плавании услуг. Уровень три предназначался для гражданских лиц, коими и они считались в этот раз.

Лифты здесь были отключены.

— Можешь воспользоваться допуском.

— Дать зафиксировать передвижение?

— И куда же ты, в таком случае, хочешь попасть?

— О-о, — как специально протянул Люмен многозначительно всматриваясь в конец коридора.

— И зачем нужно было?..

— Ты и сам прекрасно знаешь, для чего мы здесь и для чего здесь она, — как всегда перебил второй.

Что ж, в этом он был прав: посещение иовского замка на имперских кораблях должно было в полной мере продемонстрировать мобильность и вместительность имперского флота. Таким образом, он наглядно продемонстрировали, что через три дня после неудовлетворительных новостей они могут взять ситуацию под контроль. Три династии всегда плели интриги, каждая из них мечтала, чтобы именно её потомок стал императором и эти надежды никак не гасли под гнётом тысячелетий. Покушения и заговоры считались привычным делом. Однако в последнее время некоторые из них, как говорил Люмен, «наконец смогли сообразить объединиться на нужное время». Чтобы свергнуть ныне функционирующую власть, а тогда уже расправиться друг с другом.

Один их таких заговоров был недавно разоблачён и по этой причине корабли посетили Хавию, забрали её достопримечательность, диву-Ашарию, для так называемого посещения столицы. Но на самом деле это всего лишь напоминание о мощи империи.

— Это необходимые меры, — благоразумно заметил Шайло.

Граничащая с издёвкой ухмылка исказила тонкие губы.

— Разумеется.

— Только не уверяй меня, что тебя это заботит.

— Нисколько.

И он снова двинулся дальше по коридору и когда оказался возле высокого выдающегося вперёд квадрата, быстрым нажатием активировал нужные отсеки и выдвинул лестницу, ведущую в рабочие туннели. И мгновенно забрался внутрь.

Там же оказалось не менее просторно чем снаружи. Но им не полагалось быть здесь. Констатировав этот факт Шайло остался без ответа. Он прекрасно понимал, что своим благоразумием сам даёт Люмену возможность проявлять всю свою необузданность и эгоизм. Если бы только он смог однажды посмотреть сквозь пальцы, но нет и потому друг каждый раз забавлялся в полной мере давая Шайло прочувствовать своё пренебрежение по отношению ко всему, что Люмен считал ниже себя. А ниже себя он считал, если уж на то пошло, вообще всё.

Им слишком многое позволялось. С такими мыслями Шайло шёл чуть позади и гадал, куда же они направляются. А потом они поднялись на второй уровень и как ни в чём не бывало вышли на транспортировочную площадку. Где и сейчас покоились отключённые от питания штурмовые танки и прочая военная техника.

Прогуляться здесь всё равно что заявить о некомпетентности всей службы безопасности и ныне выставленными на стражу легионерами вместе взятыми. Хотя кто бы ещё вздумал покрасоваться таким образом.

— И так мы не даём фиксировать передвижение?

Второй уверенно миновал первый танковый ряд, его отражение скользило по гладкой серебряной. Шайло мельком увидел искажённые черты.

— К тому же, если в зале заметят твоё отсутствие, это не будет иметь положительных последствий.

— Не заметят.

— Я так не считаю.

— Пошли.

И он побежал дальше, к люку, который мгновенно перенёс их на верхний уровень. Лишь минуя множество отсеков и коридоров, Люмен остановился будто именно сейчас они достигли места назначения.

Шайло вопросительно вскинул брови. Кругом их окружал размеренный мрак, чередующийся ощущением холода на лице. Защитные костюмы сейчас не покрывали лица и потому поддерживали температуру лишь на закрытых участках тела.

Люмен стоял молча.

— Люмен, — строго выговорил Шайло.

— Шайло, — многозначительно отозвался последний.

Тот покачал головой.

— Или ты немедленно прекращаешь это, или я возвращаюсь в залу и попытаюсь исправить то, что ты натворил. Учитывая настроение Лукаса, это будет крайне занимательно.

И опять тишина в ответ. Только такая насмешливая, что буквально искрится.

— Ну же.

— Какое непочтение к старшим.

— Ты старше меня всего на полгода.

— Да, но кого начали проектировать раньше? — самодовольно возразил один из них.

А потом вдруг поток ледяного воздуха заморозил лицо и Шайло не сразу сообразил, куда подевался его друг и лишь пару мгновений спустя вцепился руками в открывшийся люк и подтянулся, чтобы выбраться на поверхность корабля.

Оба они оказались под открытым небом и на ледяном ветре, однако Люмен даже не потрудился активировать всю поверхность кристаллического костюма. Не сделал того и Шайло, потому что было нечто завораживающее в том, как один из них идёт вперёд обдуваемый безжалостным ветром. Его и самого били его порывы, хотя холода не ощущалось, только удары по костюму.

Была середина дня и потому колючие звёзды россыпью освещали небо. Их белый свет таки норовил рассечь царившую в вышине черноту. Океан далеко впереди любезно принимал далёкие звёздные отблески и порою некоторые из них успевали коснуться его застывшей поверхности. Мерные волны обхватывали рассекающий воды корабль. Позади плывущего первым, ещё два корабля империи возвращались домой. Один из них мог вместить более ста тысяч пассажиров, не говоря уже о технических отсеках. Каждый из кораблей мог быть моментально задраен и погружён под воду.

Сейчас же это грозное оружие мерно скользило вперёд, сметая осмелившиеся стать на его пути айсберги и льдины.

Свет звёзд освещал и показавшиеся уже вершины далёких гор на северо-западе. Значит, к вечеру они войдут в порт. Как завороженный, Люмен смотрел на вершины снежного хребта и пошёл дальше, пока не остановился и не крикнул, перебивая ветер:

— Посмотри, Шайло!

Тот медленно двинулся следом и так же стал на месте.

Яркое чернильное сияние дня в полной мере давало насладиться блеском льдин, звёздами что казалось, можно зачёрпывать в ладони, виднеющейся далеко-далеко отсюда их белой землёй, чёрными водами, в глубинах которых живут киты и другие огромные обитатели океана.

— Нам нужно возвращаться.

Ответом ему было завывание ветра.

— Это неблагоразумно.

Теперь он понимал, для чего было устроено это представление: чтобы они успели выбраться из залы, прежде чем её перекроют на время проведения обязательного банкета. Ныне же все настолько отвлечены, что ещё не скоро им придется возвращаться обратно.

— Столько простора. Ты когда-нибудь видел столько простора?

По внешним признакам они были похожи, как и все потомки последнего поколения, за исключением некоторых несущественных различий. Волосы Люмена были тёмно-пепельными. В то время как Шайло был светлее. Глаза одного голубые, другого — серые, один рост, один вес. Изначально всё должно было быть так, чтобы между детьми их линии все отличия сводились к минимуму, если верить базе данных инкубаторов. И именно потому Шайло был уверен, что всё это выработанное другом поведение результат крайнего попустительства Императора к старшему представителю их поколения. Плюс что-то ещё настолько неуловимое, что явно закралось в программу роста и развития на эмбриональном уровне.

— В то время как ты образец почитания и истинного сыновнего послушания, — не поворачиваясь к Шайло, насмешливо протянул Люмен. — Оставь это хоть на сейчас. Не будь таким скучным, посмотри. Посмотри же!

— Но именно мне придётся отвечать перед остальными.

— Направь их ко мне.

— С тобой они не будут…

— Да, со мной они не будут забывать своё место.

— И не смей качать головой, — добавил Люмен.

Шайло вовремя остановился, а потом рассмеялся. Пар от дыхания ледяной коркой остался на губах. Тогда он активировал последний элемент защитного комбинезона. Прозрачная плёнка тут же тончайшим слоем охватила кожу. Активировались датчики и мигом обработали данные. Через секунду состояние кожи стабилизировалось.

Впрочем, дети легиона благодаря своей природе переносили холод в несравнимой лучшей степени, чем простые люди.

— Теперь остальные династии утихнут на некоторое время, — задумчиво сказал Шайло. — Будем надеяться на достаточно долгое.

— О да, бесспорно, они затихнут, но ровно настолько, чтобы вести свою деятельность в тени. Как и всегда. Или ты думаешь, чтобы подослать наёмного усыпителя нужно прежде выслать об этом предупреждение жертве? Или чтобы подсыпать яд? Династии всегда сражались за власть. Это естественное состояние вещей. Без борьбы нет развития.

— Развития? Это одна из тех вещей, которых ты нахватался в пещерах? Я думал, развитие необходимо лишь тем «несущественным» созданиям, которых мы называем людьми. — Шайло усмехнулся. — Мы завершены, Люмен.

— Да, но они нет. Как и династические роды. Им необходимо это стремление к естественному отбору.

— И вновь ты ставишь всех остальных на ступень ниже.

— Зато ты — нет. Шайло, твоё послушание и выверенное отношение к действительности в полной мере искупает меня.

— Для того, чтобы выжить они развивают необходимые признаки, — сказал Люмен, — и здесь я вижу их иначе, нежели ты. К тому же, я не настолько заинтересован в изучении их природы, как ты. Она скучна.

— В том разнообразии, в котором представлены незапланированные генные комбинации…

— Просчитываемые в доли секунды. Ты и сам можешь высказать всё, что проносилось в мозге этой наследной дочери иовов на протяжении всего нашего разговора. И всё это даже не в сложным комбинациях. Я видел рассчитанную демонстрацию страха. Движение бровей, которое должно показать некоторое замешательство. Шайло, мне не интересно смотреть на алфавит, когда я могу прочесть книгу.

В словах Люмена появилось нечто, что заставило Шайло так же заворожено смотреть на горы, небо и океан.

— Так много всего.

Здесь за ними не следили и можно было в полной мере насладиться предоставленной свободой.

Да, Шайло увидел это! Так, как видел Люмен и застыл в восхищении. Первый же из них делал один болезненные вдох за другим. Как будто хотел чтобы лёгкие разорвались. Под ними простиралась бездна, над ними небо и лишь замёрзший космический холод за ним.

Люмен молчал, но это молчание было всё равно что крик.

Порт великой империи встречал корабли огненными залпами и то было высшим свидетельством, как заждались их на родной земле. Приветственно отливал ледник в дневном звёздном свете и ровные снега принимали след путешественников. Во всей империи не было более впечатляющего места — за исключением Небесного Чертога — чем порт. Сейчас три великих корабля выстроились у причала и затмили все китобойные и рыбацкие судна. Не говоря уже о шарообразных подводных батискафах для добычи кристалла в океане. Те покоились на застывших длинных ножках, которые мигом в воде превращались в проворных бурлящих змей.

Первые спустились по трапу дети Легиона: Люмен, Шайло, Лукас и Гавил. Их встретили остальные четверо: Тобиас, Рамил, Диан и Туофер. Гавилу так и не терпелось обнять каждого из братьев, которых он не видел долгий месяц, но под строгим взглядом Лукаса ему пришлось сдержаться. Однако Тобиас успел подмигнуть младшему из них и последний остался доволен.

Вслед за потомками Чертога сошла вниз и принцесса Ашария со своим эскортом, вся облачённая в белое, с тяжёлой влачащейся следом накидкой и капюшоном, скрывающим лицо.

Замыкала шествие почётная стража.

Вот они и вернулись в столицу империи, где располагался императорский дворец, названный Небесным Чертогом. Шайло подал руку принцессе и помог ей забраться в вездеход. Та благодарно улыбнулась, продолжая прятать лицо. Среди суровых черт всех, кого она знала как детей Легиона, малейшее проявление теплоты не могло скрасить предстоящий путь. Контейнеры и чемоданы служба порта забрасывала в багажные отделения. После чего подали знак, что всё готово и вездеходы начали набирать скорость.

Со всех сторон их окружала снежная белизна. Через изоляционные стёкла вездеходов можно было рассмотреть, как убегают от взора гладкие ледяные равнины.

— Говорят, чёрные медведи были замечены за пределами северных гор, — сказал ехавший в основном сопровождении Гавил.

— Слухи, — отрезал Лукас.

Скоро они окажутся в Чертоге. Во дворце, который своими историческими корнями уходит в такую глубь тысячелетий, что свидетельства того давно стёрлись из летописных хроник. Простой народ был уверен — Чертог существует испокон веков, как и его бессмертный Император. Выстроенный из кристаллического материала, Чертог так и являл собой образец вечного присутствия. Его высокие толстые стены норовили обратить все взоры к себе. Вокруг Небесного Чертога приютился город-столица, выстроенный на опустевших шахтах по добыче кристалла.

Когда-то давным-давно здесь был основной источник по разработке этого ресурса. Теперь же остались заброшенные пустующие тоннели под землёй. На значительном расстоянии от столицы начинали попадаться города куда менее впечатляющие, за ними уже можно было обнаружить россыпь поселений разной плотности населения. Всё это с вечными горами и застывшими навсегда озёрами являло собой Центральный континент.

А так же армия, о да, императорская армия не имела аналогов. Ашария продолжала смотреть за окно. Нет, она ошибалась, ее, безусловно, отпустят. Дабы она лично рассказала отцу всё, что увидит и услышит. В этот момент она заметила незамаскированный взгляд того, что вынудил её петь вчера. И с трудом уняла дрожь в пальцах, поняв, что по ней читают точно по ладони. Эти ясные глаза и открытое лицо, как и у всех них, тем не менее, вызывали желание поскорее скрыться и более не привлекать внимания.

Вечный Император? Как же! Но в таком случае любопытно, кто же из них…

— Внимание, впереди обрыв, — послышалось в динамиках и тогда вездеходы взяли вправо. Они съехали вниз по пологому склону.

Шайло заприметил вдалеке тонкую струю дыма. Что означало, поблизости одно из поселений. Учитывая близость к Лазарскому озеру — здесь жили рыбаки, промышляющие отловом и торговлей мелкой рыбы, озёрных угрей и ежей. Его всегда интересовала та система, которую вырабатывали местные жители, когда даже легко переносимые дома были поставлены так, чтобы меж собой не пересекались люди, пребывающие на разных узлах иерархической сети. Основным питанием им также служили рыба, мясо не крупных животных и редкие злаки, которые удаётся раздобыть в других поселениях. Тех, что располагаются ближе к южным территориям и могут позволить себе клочок не заснеженной земли.

Сегодня не падал снег и потому пространство за окнами вездехода казалось безжизненным и глухим. Но там было всегда в любой точке мира. Сейчас, в середине первой декады года, лютые морозы истребили большое количество дичи, лёд превратился в непрошибаемую корку. Такую даже буры в шахтах не пробивали. Приходилось взрывать.

Учитывая, сколько на это уходило средств, Шайло просчитал, что на одну такую разработку можно содержать отдельную династию в течение месяца. В то же время, без добычи кристалла империя не сможет просуществовать и более короткий срок.

Кристалл — это жизнь.

— Ты только представь, какое удовольствие добираться по рыхлому снегу от самого порта, — заметил меж тем Гавил. — Эх, вот бы запасов хватало на продолжительный полёт. — Мечтательно закончил он.

— Не говори ерунды, — сказал Лукас.

В то же время в динамиках послышался голос Тобиаса:

— Не будь таким занудой.

— Воистину, — изучая пейзаж, протянул Люмен. — Лукас, не будь.

Последний зло сверкнул глазами, но промолчал.

— Кофе? — обратился Шайло к принцессе.

— Благодарю, не стоит беспокоиться.

Люмен откинулся на спинку сидения и так и молчал. Однако редким постукиванием пальцами по колену он решил продемонстрировать заинтересованность в скором приезде. Шайло не без удовольствия отметил: да, друг успел соскучиться. Но ничего, скоро они будут дома.

Чертог, как должно быть маняще звучит это для всех, кому даже и стен его не доводилось видеть. Чертог производит всю технику и вооружение, в Чертоге располагаются новейшие механические и проектировочные отделения. Сюда же доставляют кристалл со всего мира, так что даже сами стены переливаются его полупрозрачно-серибристым отсветом. Подпирающие потолки балки всем своим видом демонстрирую всю широту и величие этой монументальной конструкции. И сколько там тепла…

Тепло, принцесса вообразила, там так должно быть. И не кутаются совсем в меховые накидки. Дико представить, как люди способны залазить в не прогретую заранее постель. Или не поддерживать огонь в каминах круглые сутки, в подвальных котлах, чтобы хоть немного прогреть стены. Сам по себе Небесный Чертог герметичен, ни единой щели и бреши. И если его разобрать, можно переработать столько криста…

У неё перехватило дыхание когда вездеходы добрались до границы с городом и въехали под аркой первых ворот. Почти в то же мгновение Люмен изменился в лице, а Шайло с Гавилом заулыбались. Они дома!

Вот над каждыми из ворот вспыхивает приветственное пламя. Подумать только, столько огня. Даже Иовский династический род не мог позволить себе столько огня! А сколько должно быть тепла от него.

Только Лукас продолжал сохранять невозмутимое выражение лица, мерно поглаживая ручку вездехода.

Спроектированные так, чтобы массивными кольцами нагромождаться один на другой, дома мерно покоились под чернильным небом. В зияющих безднах окон ни единого отсвета. Уже дальше город разрастался переплетением мостов и переходов, башен и астрологических обсерваторий. Здесь же царил нерушимый простор в виде огромной прямоугольной площади, которая и венчалась ступенями к Чертогу.

Пока Гавил смотрел во все глаза, Люмен первым нажал на ручку и выпрыгнул наружу на морозный воздух. Здесь в нос ударили знакомые запахи кристаллических построек и пробирающего до костей мороза. Даже он имел свой запах в Чертоге. Такая красота пленяла.

Даже ступени не заледенели! Ашария осторожно ступила на выстланную дорожку и пошла вперёд. Тут же к ней присоединилась вся свита и дива иовского рода приготовилась вступить в логово Императора. Значительно меньше ветра. Интересно, насколько здесь мощные ветроотводы? И вода, наверняка здесь есть тёплая вода.

И такая тишина кругом, видно, был отдан приказ всем оставаться в своих домах. Таким образом, никто не видел, что она прибыла в Чертог. Было ли это сознательным запугиванием, ошиблась ли она в своих расчётах?

Дети легиона шли впереди. Самым первым шёл Люмен и перед ним открылись ворота.

Там был свет. Повсюду. Куда ни глянь — везде этот белый мягкий свет, который будто отражается от всех поверхностей. Может так статься, что на самом деле свет и излучался самим Чертогом. Конечно, всё с примесью кристалла! Так это правда. Не только стены снаружи, всё здесь… Внезапное отчётливое чувство охватило прибывшую гостью и та собралась мигом, чтобы оставить за воротами всё, что связывало её с прежней жизнью. Потому, что Чертог нельзя недооценивать. Если здесь столько тепла и света, и даже слуги ходят в лёгких одеяниях — значит, это иной мир. Ей придётся постараться, чтобы сохранить себя.

Ворота за ними закрылись.

— Люмен. Люмен! Люмен!

Вихрем золотых волос и белых одежд к ним неслась девочка лет одиннадцати-тринадцати. Лишь добежав до последнего, она кинулась к нему на шею и так и повисла, телепая ногами в аккуратных туфлях в воздухе. Принцесса так и не отвела глаз от этого дикого зрелища. Странно было смотреть на то, как такие легионеры вообще способны улыбаться и радоваться кому либо. Всем известно что они такое.

Эва тем временем надула губки и с упрёком в голубых глазах проговорила:

— Тебя так долго не было.

Люмен улыбнулся ей и обнял и мигом завертелся на месте. Так что все одежды взметнулись как молочные пути на небе. Она рассмеялась на всю залу и продолжала смеяться, пока остальные наблюдали за ними. Шайло тоже ступил вперёд и Эва, спрыгнув на пол, важно кивнула ему.

Ах да, последний из них. Женская особь, впервые за долгое время.

— Мы вас очень, очень долго ждали.

Принцессу иовского рода она даже взглядом не удостоила и с видом подчёркнутого достоинства взяла Люмена за руку. После чего задрала подбородок и так и осталась стоять.

Когда они двинулись дальше, стража шла на почтительном расстоянии. Её даже не было заметно, но незримое присутствие ощущалось у каждого поворота, у каждого входа и выхода. Братья Послушники, с рождения обучающиеся служению Императору. В Чертоге их называли элитными служителями порядка. Во всём мире — как элитных усыпителей. Вот один красным пятном показался в дальнем углу. Сменился караул.

Миновав две одинаковые залы, отряд разделился на стражей с принцессой и её эскортом, и на легионеров, которые тут же скрылись в ближайшем коридоре. Принцессу отвели в предоставленные ей покои и оставили не запирая. В самом деле, к чему? Ведь это Чертог.

Стопы утопали в мягком ковре, взгляд остановился на стрельчатом потолке и за покрытые мутной пеленой окна. Не было здесь ни камина, ни очага, но уже сейчас властное тепло пробиралось в тело и стремилось расслабить мышцы. Нет. Нельзя! Ослабить внимание на миг — и всё погибло. Она погибла.

— Госпожа?

— Пусть следят за входом. Я хочу знать, когда кто-нибудь из них приблизится.

— Да, госпожа.

Вскоре разговор переменился на обсуждение нарядов и вечернего туалета.

Задрав голову кверху, Эва остановилась под аркой и требовательно топнула ногой.

— Немедленно расскажи мне, что вы там видели. Я хочу знать всё, всё, всё! Я слышала, там даже теплой воды нет и они постоянно разводят огонь. Я ещё слышала: у них грелки кладутся под одеяло перед сном и они не моются каждый день. Я знаю… Я знаю — и слуги из простонародья. Так что даже читать не могут. Ну же, Люмен, рассказывай! — Требовательно заключила дочь Легиона.

Среди всех братьев она одна выделялась волосами цвета золота и такими же ресницами с бровями. Как замечал сам Люмен, такой цвет был излишне чистым, как и излишне голубыми были глаза. Черты лица подобраны так, чтобы быть идеально красивыми. Кожа слишком отшлифованная, без единого изъяна. Эва была создана последней из них и значительно отличалась от всех сыновей императорского Чертога. К тому же, к существованию она была пробуждена когда биологическое состояние организма соответствовало десяти годам. В то время, как и он, и остальные — очнулись уже в достаточно сформировавшихся телах.

— Конечно, они не моются.

— Тобиас! — тут же с упрёком отозвался Шайло.

— А что? Разве воздухопоточные кабины можно назвать душем? — невозмутимо заметил последний.

— Если брать в расчет общее определение душа согласно последнему Толковому Пояснителю, его можно вычленить как процесс, связанный с омыва…

— Рамил, я тебя прошу, — лениво протянул Диан со скучающим видом изучая гладкие стены. А потом принялся поглаживать себя за мочку уха.

— Братья, — все тут же замолкли когда зазвучал голос Люмена. — Всё блекнет по сравнению с тем, что я видел собственными глазами.

Гавил возбужденно подался вперёд, а Эва с видимым усилием удержалась от вопроса.

— Надо признать, зрелище достойное внимания, — продолжал растягивать слова, Люмен приковывая к себе общее внимание. — И не то, чтобы его можно проанализировать со всех сторон. Взвесить все за и против и прийти к одному решению. Как бы там ни было, в потенциальной возможности скрывается разветвление столь многих вероятных путей, что выбор одного из них представляется едва ли катастрофическим.

— Амм… — начал было Рамил явно прикидывая, какую именно теорию тот пытается проанализировать в данный момент. Найдя множество разных вариантов и так и не вычленив один, Рамил снова открыл рот.

— Он просто над вами потешается, — ровным голосом прояснил Шайло.

Тобиас фыркнул.

— Братья, — позволив себе растянуть губы в улыбке, сказал Люмен. — Вы столь интересуетесь ими, в то время как снежные обезьяны, и те — куда познавательнее.

— Это почему? — не выдержал Лукас.

— У них брачные обряды без вытесняемых детских травм.

Лукас сжал губы в тонкую полоску.

— Ну же, ну, ну, что-то же там точно было! — Не выдержала Эва. Лёгкий румянец покрыл щёки. — У них что, правда, все рождаются сами по себе? — Тут она фыркнула так, что и Диан мог бы поучиться у юной легионерки. — Какая пошлость. А брачные обряды, они что, правда, всё строят на сексуальности?

— Ну, — произнёс Люмен. — Не будь у нас столь сурового климата. Они бы похватали копья и принялись устраивать войны.

Эва звонко рассмеялась.

Что там было? Их боялись как того и следовало. Но приборы ни разу так и не выявили смертельных механизмов или подсыпанный в еду яд. Даже койки для отдыха, и те не были пропитаны смертоносными смесями. Однако же шпионящих устройств хватало везде. Один из них даже попытался проанализировать состав кожи Шайло, после чего Люмен уничтожил этот конусообразный камень и на протяжении всей трапезы поигрывал им перед остолбеневшими иовами.

Шайло это не одобрил. Во время визита он пытался максимально сгладить атмосферу во дворце.

— Ах да, там были юные особы.

Эва напряглась.

— И все как одна страшные, — девочка расплылась в крайне довольной улыбке и после этого готова была простить братьям всё что угодно, и даже то, что разговор переметнулся на совершенно скучные и неинтересные вещи.

— … и если верить общей статистике, то за последнее время количество прямой коммуникации между династиями нисколько не возросло, — вставил своё Рамил.

— В то же время, мы ей не верим. — Сказал Люмен. — Нет сомнений, они активировали свою деятельность. Стали известны случаи задержки данных об открытии новых копей кристалла. Нам становится известно об этом спустя неделю после непосредственного проникновения.

— Да, контрабандные поставки были всегда, но задержка информации об официальных территориях, — подтвердил Шайло.

— После наглядной демонстрации флота всё изменится, — с видом знатока заметил Рамил.

— Посмотрим, — отозвался мрачно Лукас. — Монополия Чертога на добычу кристалла централизует всю экономику и поддерживает порядок в империи.

— Крайне рациональное замечание. Но разве стремление к власти характеризуется разумностью? — Старший из них улыбнулся Эве и обратил взор на братьев.

Шайло отметил, что Люмен Лукасу как был костью в горле, так и остался. За время их отсутствия ничего не изменилось.

— К тому же, помимо всего прочего, что характеризует имперский двор?

— Что? — не понял Тобиас.

— Наличие гигиены? — Меж делом предположил Диан.

— Наличие выращенных потомков в соответствии с технологиями инкубации. Которые способны перенимать власть на достаточно долгое время и вести изначально заданную линию правления.

— Не думаешь же ты? — не поверил Тобиас.

— Нет, это всего лишь его измышления, — попытался успокоить всех Шайло. — У нас нет прямых доказательств.

— Не будут же они выращивать себе наследников? — изумился Гавил во всю распахнув доверчивые глаза. — Они не имеют права, не могут, они не знают!..

— Всё это слухи, — в который раз призвал к благоразумию Шайло и кинул на Люмена упрекающий взгляд. Вот, дескать, смотри, вечно ты разжигаешь смуту где не нужно.

А где нужно? В свою очередь ответил взглядом Люмен.

Сердясь на весь белый свет, Тобиас мрачно кивнул ведя сам с собою очень увлекательный диалог, пару раз нахмурился и тут же просиял.

— Да пусть попробуют! — победно возгласил он.

— Да! — возбуждённо выпалил Гавил.

— Именно, — взвешенно заключил Рамил.

Туофер как всегда молча стоял в стороне и следил за развитием потока коллективной мысли. Так что нельзя было сказать, о чём он думает в данный момент.

— Ах, сегодня будет опера. Сегодня будет так замечательно и великолепно. Придут все-все. Ещё нужно выбрать одеяние, оно должно быть самым лучшим и Майя сделает мне причёску. Нужно торопиться! Опера уже через шесть часов! — С этими словами Эва соскочила с места и бегом кинулась прочь по коридору.

Проводив её долгим задумчивым взглядом Тобиас выговорил:

— А полёт?

— О, — улыбнулся Шайло замечая как заблестели глаза друга.

— Раз пролетели над Центральным Мостом Иовов, — пояснил не без удовольствия Люмен.

— Без разрешения, — добавил Шайло.

— Зато их впечатлило.

— И без соответствующих установок. Кое-кому стало лень ждать, пока настроят подъёмники.

— Разве я должен ждать их? — с непониманием в голосе ответил Люмен. Ему, в самом деле, сложно было предположить, что он обязан кого-либо ожидать. Обязан, Люмен?

— Мне пришлось лететь следом, и отговаривать таким образом добраться до дворца.

— Как непредсказуемо с твоей стороны.

— И ты израсходовал весь запах кристалла в костюме.

Тобиас рассмеялся.

— Замёрз, — со знанием дела подметил он.

Пришла очередь изображать коварство Люмену. Сделав пару шагов вперёд, он как бы в полуобороте бросил:

— Ни в коем случае.

Рамил анализируя полученную информацию принялся просчитывать, как же такое возможно. Их костюмы на кристаллической основе поддерживали температуру тела и предохраняли от возможных подтверждений. Но, как и любой механизм в мире, их нужно перезаряжать вводом новой кристаллической субстанции в структуру костюма и периодически заменять основной кристалл питания. На полёт тратилось крайне много такого топлива. И оно стремительно кончалось. Пять минут полёта — и вмиг замёрзнешь от неумолимого мороза и ледяного ветра.

— Это почему же? — поинтересовался Лукас.

Но Люмен уже двинулся по коридору не обращая внимания на последний вопрос.

— Я поделился запасом.

Лукас устало посмотрел на Шайло.

— Господин, — страж с идеальной выправкой остановился перед Люменом и остальные услышали последующие за этим слова. — Император желает видеть вас.

И Люмен пошёл впереди.

— Эх, я бы так хотел пойти с ним, — мечтательно протянул Гавил.

Все остальные молчали.

— Ах, я так рада, так рада! И вечер сегодня великолепный и дальше только всю прекраснее станет. Ну, посмотри же, посмотри. — Забравшаяся на подоконник Эва восхищенно осматривала ленты на платье и провела осторожно руками по уложенным в локоны волосам. Кожа её походила на первый снег, лёгкий и свежий как ветер в долинах. На щеках играл нежный румянец. С блестящими глазами она рассказывала и рассказывала как замечательно сегодня будет в опере.

А сопровождающая Майя, преданная дочь Жриц Огня, думала о нынешней гостье Чертога и том, как той, наверно, тяжело. Майя посмотрела за окно, но то было покрыто мутной плёнкой и ничего совсем не увидишь видно за ним.

— Госпожа, не желаете ли убрать завесу?

Но Эва не слушала и уже в мыслях своих танцевала рука об руку со своим любимым братом на зависть другим.

— Он самый красивый из них, — с умным видом просветила она Майю. — И все будут говорить, что мы самые красивые и лучшие. Ах, Майя, сегодня будет самый лучший вечер. — Детский восторг сменился несвойственной ей задумчивостью и тогда Эва всё же задумалась, а не посмотреть ли за окно, но тут же встрепенулась облегчённо и всё поняла. Ну конечно, какая-то там принцесса ей и в подмётки не годится. Естественнорожденная. Надо же! Какой вульгарный способ появиться на свет!

Тронный зал Императора утопал в мягком свете, который сглаживал углы и дарил покой и умиротворённость. Даже черты лица в нём выдавались значительно моложе. На самом деле, Император такими и видел свои создания, куда младше и ранимее. Белый трон так же был сделан из кристалла. Император сидел на нем, и создавалось впечатлении, что это от него исходит благостный свет. На Нём были белые одежды. Под ними надет кристаллический костюм, служащий отличной бронёй и поддерживающий теплообмен в организме. Побелевшие за столетия волосы спускались ниже лопаток.

Он поднял руку с длинными тонкими пальцами и поманил к себе Люмена. И тот кинулся к нему, чтобы утонуть в объятиях.

— А Я-то думал, эту фазу мы уже преодолели, — констатировал Император голосом, моментально сковывающим внимание.

Выпрямившись, Люмен улыбнулся.

— Акт моей свободной воли.

— Вот как, — с улыбкой отозвался Император и поднялся, чтобы сойти вниз.

В первое двадцатилетие своего существования все дети Легиона отличаются излишней, буквально кричащей эмоциональностью. Смеются и плачут от счастья, не в силах скрывать свои порывы. Сейчас же, когда старшему из этого поколения миновал рубеж шестого десятилетия, от подобного поведения не осталось и следа. Они в совершенстве овладели искусством полного контроля. Разве что не перед Императором.

Серьёзный взгляд Люмена принудил Императора внимательнее изучить своё создание: удивительное дело, насколько неподвижность и молчание могут сказать гораздо больше, чем самые бурные изъяснения. В то время как Император излучал спокойствие, суть Люмена полыхала внутренним пламенем.

— Что такое смерть?

— Смерть, — проговорил, точно пробуя слово на вкус Император. — Так вот что ты выудил из недр заброшенных пещер? Люмен, и эта привычка укоренилась в тебе сильнее всех мировых гор.

Волнение, всё же, давало о себе знать и Император продолжил.

— Так в древности называли сон.

— Мне незнакомо это слово.

— Разумеется. Оно древнее ледников по которым ты ходишь. Все засыпают, тебе это прекрасно известно. Человек рождается, живёт и рано или поздно устаёт настолько, что его одолевает сон. Веки становятся тяжелее и нет больше сил противиться. Всё глубже уплывает он в себя и вот уже в последний раз дрожат мысли. Человек засыпает и потом приходит огонь. Смерть же — аналог сну. Или же когда человек получает несовместимые с жизнью повреждения. Или же его отравят. Возможно, его растерзает чёрный медведь. Человек заснёт.

Жадно впитывая каждое слово, Люмен воззрился на Императора.

— Всего лишь иное слово для обозначения одного и того же явления. Давным-давно существовало множество разных языков и каждое обозначало сон в различных звуковых вариациях.

Прекрасно понимая нецелесообразность упоминания подобного, Император всё же не смог устоять. Стоящее перед ним его творение всегда было его слабостью.

— Что ещё ты видел в пещерах? Я уже не спрашиваю, как ты добрался до запрещённых территорий.

Запрещённых? Люмен усмехнулся.

— Лишь это слово. Оно было начерчено над выходом и я заметил его, когда подумал, что ничего там нет. Почему, Отец, древнее слово написано на нашем языке?

Говорить ему, что задавать все эти вопросы не нужно, Император не мог. Зная каждого из своих легионеров, Он мог видеть их глубже, чем те сами себя видели. Стоило при любом другом отдать приказ не любопытствовать, не жаждать знаний — и те остановится. И всё же, такая любознательность доставляла удовольствие сравнимое с удивлением. Приятным удивлением, и тогда в недрах императорского сознания появлялось нечто схожее с изумлением. Четыреста лет существования исключали подобную роскошь.

Мерно идя по отражающему свет белому полу, Он сложил руки.

Лучшим выходом было сказать правду. В любом случае, Люмен уже сделал выводы, не зря их мозг был отточен в соответствии с требованиями.

— Слово написал тот, кто жил позже.

— Надписи около ста двадцати лет.

— Хм.

— Она сделал кристаллическим вплавливателем.

Значит, чернила можно уничтожить лишь разрушив пещеры. Так вскоре и случится.

Отсутствия каких бы то ни было окон создавало иллюзию полной оторванности от внешнего мира. Проникающая мягкая тишина так и норовила очистить голову и отослать мысли покоится в продолжительном умиротворении.

— Кто-то, владеющий, по крайней мере, нашим оборудованием.

— Этот человек давно уже предан огню.

— Но откуда он знал, — продолжал наседать Люмен идя бок обок с Императором. — И как он миновал ледяную пустыню? Ни один человек не сможет продержаться там больше месяца без высокоэнергетического пайка. Достать подобное в состоянии лишь династические роды. Но они не снисходят до посещения столь отдалённых территорий. Разве что там обнаруживаются залежи кристалла. Стало быть, династия проникла в запретные территории, в надежде найти кристалл. А вместо этого нашла пещеру, и решила написать древнее никому неведомое слово тем, на что можно содержать дворец месяц. Или поддерживать небольшой батальон. Или же обеспечить канал связи с другой династией. Но нет. Вместо этого они пишут это слово там, где его, скорее всего никто не увидит.

Император уловил изменившиеся интонации в голосе Люмена.

— Стало быть?

— Стало быть, это не династия. И не простые люди. Легионеры?

Император рассмеялся.

— О моё любимое творение. Твоя фантазия, воистину, безбрежна.

— Кому, как не легионеру знать древние слова?

Остановившись, Император обратил сияние поблекших белых глаз на Люмена.

— Лишь Император знает сохранившиеся из них. В таком случае, — продолжил уже тот на ходу. — Это Я проник в пещеру и сделал надпись.

— Ты пытаешься запутать меня подменой смыслов, Отец? — Приподняв уголок губ, заметил Люмен. — Но я не могу попасть в сети риторики, ведь ты сам учил меня плести их.

— И вижу, не зря. Так кто же наш таинственные летописец?

— Я не знаю.

Тишина стала очень серьёзной и буквально требовала ответа от всего, от Императора, мирозданья, от сути всех вещей и главное. Она требовала понимания.

— Люмен, — Император придал голосу большую проникновенность и не дал вековому пониманию выказать своё присутствие. Знание опасно. Знание же, обрушенное на неподготовленного опасно вдвойне и кто знает, разрушит оно его покой или его же самого. — Твоё внимание подобно огню. Но огонь разъедает лёд. Лёд же — то, на чём стоит мир.

— А ещё огонь даёт жизнь.

— Тепло даёт жизнь.

— А разве огонь — не источник тепла, — это был даже не вопрос.

— В определённых количествах.

И добавил:

— Переизбыток всего ведёт к нарушению Единого Сущего. Где всё есть одно и целостно. И если хоть нечто в нём нарушает общее — тем самым способствует упадку.

— Только вот, — умные глаза смотрят прямо. — Если есть части — это уже не Единое.

— Твоё тело состоит из клеток, неужто ты раздроблен?

— Разве мои клетки осознают себя достаточно, чтобы задумываться о себе как о части?

В который раз Император не удержался от довольной улыбки. Как это очаровательно и до чего полно той чистой прелести, где нет места притворству и лицемерию. Столь открытое вопрошание привносило с собою радость.

— Ну а если задумаются, Люмен, ты как к такой клетке отнесёшься?

Весёлость Императора передалась и его легионеру.

— Это будет достойно моего внимания.

— Ха-ха-ха.

— А ещё…

— Да-да же, говори!

— Она станет зеркалом меня.

— Очаровательно! В своём отличии и схожести. Во всей совокупности качеств. Совершенно иная и до того похожая. О моё дитя, прекрасно! А знаешь ли ты, сколько людей при виде себя в зеркале себя не узнают?

— И вот тут начнётся самое интересное.

— Да. Ведь ты можешь не признать себя самое.

— Или обозлиться на своё отражение за правдивость.

— Или не принять инаковость!

— Или же я его разобью. А, может, себя, приняв за отражение.

— Ха-ха-ха, — развеселившийся Император похлопал своё творение по спине и с затихающей улыбкой произнёс:

— Как учитель Я перестарался в своём усердии. Скажи мне, как давно Рамил служит твоим секретарём и систематизирует все данные, которые может собрать о функционировании империи? Многим стало известно, что к тебе постоянно прибывают зонды из провинций. Что ты там хочешь найти?

Люмен отвечал как всегда правдиво.

— Я не знаю.

Император выражал готовность слушать.

— Но как будто есть что-то, что мне необходимо.

То звалось жаждой познания. Когда нечто полное жизни и будущности стремится охватить своим взором всё что только возможно. Зеркало отражает реальность. Действительность определяет разум.

— Мир совершён, Люмен, — заговорил размеренно Император. — Всё, что в нём есть, осталось лишь благодаря своей абсолютной необходимости. Всё, что не имеет значения, давно затерялось в потоках минувшего и кануло в забытье. Всё пустое и бессмысленное сгинет в том потоке, в котором всё обеспечивающее жизнь напротив, установится. В этом и проявляется единство и целостность, противоречий не существует.

— Но если противоречий не существует, почему есть то, что мне не понятно?

— Не сейчас так после. На самом деле ты занимаешься тем, что когда-то названо было историей. История всегда пыталась вычленять и властвовать. Разделять мир на элементы и характеризовать путём различных названий. Период того и период иного. История пыталась отрицать единое общее основание и отличия. Ничто и никогда не изменяется. Такова суть.

— История, сколько ещё слов я не знаю?

— Зная одно, вправе считать, знаешь все. У всего одно основание. Одна суть. Одно пребывание в мире. Всё идёт к одному и исходит из одного. Мир не имеет ни начала, ни конца. Те, кто не в состоянии помыслить бесконечность, придумывают мифы и легенды о возникновении. Но они — не более чем наука о самих людях.

Император наблюдал как Люмен сжал губы. Он гневается и сам не знает почему. Он испытывает сильную неудовлетворённость, потому что неясность и непонимание выжигают изнутри. «Я слишком увлёкся и начал путь подготовки когда ещё ничего неизвестно. Некогда и сам я был так же усыплён и вынужден восстать из этого сна отринув всё минувшее. Но был создан с целью стать Императором. Видишь. Он заметил перемену в тебе и сейчас изучает отслеживая малейшие колебания лицевых мышц, изменчивость интонаций, поза и главное — глаза. И делает это на уровне рефлексов, как насекомое. Что же есть врождённая страсть к поглощению знаний? И как же всё-таки чудесны такие вот сюрпризы».

— Технология инкубации, — резко переменил тему Император. — Вот что ты хочешь поведать мне ко всему прочему.

Безусловно, он не мог не знать об этом. Правителю империи ведомо всё.

— Да, но никто из них ещё не решился на эксперимент с человеческими генами. К тому же, им необходимы кристаллы соответствующей массы. В то время как пригодные для выращивания настолько стары, что подобные им больше не встречаются. То, где были выращены вы — последние из имеющихся инкубаторы. А раздобудь они всё же хоть один, с достаточным содержанием внутренней субстанции — им неведом главный, запускающий компонент.

Ему удалось полностью сосредоточить его внимание на этом вопросе. Пусть ныне обеспокоится им и направит все свои поиски в эту угодную отрасль.

— Какой же?

Вот и оно. Про себя Император улыбнулся, скорее отдавая дань прошлым своим человеческим качествам. Столетие за столетием те стираются как линии с ладоней.

— Узнаешь.

Ответ никак не мог удовлетворить Люмена и тот прекрасно понимая, что его разум уводят от прежнего обсуждения, испытал по этому поводу некое подобие вспышки раздражения. Вопреки ожидаемым метаморфозам он не переключился на линейное восприятие, а остался на многоканальном. Что значило, к прежним вопросам добавился новый и оттого общая картина мироустройства ничуть не прояснилась. Чем больше он узнавал — тем больше молочной пелены наползало со всех сторон. Совсем как ночью на небе.

Размышляя таким образом, Люмен полностью расслабил мышцы и нарочно продемонстрировал свою обманчивую спокойность. Оценив последнее, Император качнул головой точь-в-точь как Шайло. Да, таким образом легионеры вводили в заблуждение противников во время битвы. Императору было то прекрасно ведомо.

— Люмен, Люмен, за подобное Я должен выказать тебе замечание. Я ни в коем случае не пытаюсь принизить твой интеллект. И так же Я понимаю, что ты не прекратишь заниматься изучением всевозможных явлений.

На лице Люмена отразилось его природное упрямство.

Забавно, он вытянулся и застыл как камень. Даже скулы обострились. Император готов был рассмеяться, но сдержался. Хотя удовольствие видеть своё создание в гневе было слишком большим. До чего они живые! До чего молоды и полны жажды к существованию! Прекрасны, все до единого его творения прекрасны.

А как Люмен пытался ворваться в его сознание. Точно это было возможно и не смотря на тщетность подобной попытки… такая безграничная вера в себя. Вот уже и свет не создаёт иллюзию ранней юности.

Свет в тронном зале был создан специально таким, чтобы создавать иллюзию отсутствия здесь течения времени. Стены, пол и потолок в один цвет сливали всё пространство и лишали его самого себя. Здесь не было даже звуков. Определённый естественный шум всё же присутствовал на том не воспринимаемой ухом частоте, чтобы не вызывать ощущение вакуума и потерянности.

Всё одно. Вот и единственная заповедь Чертога.

— Я слышал, вы летали. Скажи мне Люмен, неужто ты и Шайло принудил нарушить устав?

Последний не удержался от улыбки.

— Ему понравилось. Просто он не в состоянии признать это.

— Ах так. Ну что ж, Я очень рад, что ты заботишься о своём брате. И да, Люмен.

— Да, Отец?

— Может, прекратишь отсылать Тобиаса «развлекать» Лукаса. Он понимает это слишком буквально и бывает, не прекращает петь и танцевать часами перед тем.

— Я знаю, Отец.

— Люмен.

— Отец?

— Карнут считает, что ты позволяешь себе крайнюю непочтительность по отношению к предыдущему поколению и вашим учителям.

Люмен молча стоял на месте, что значило — так оно и было только для него такое отношение было в порядке вещей.

— Смирение — добродетель, — сказал Император.

— Я давно превзошёл его и его это злит.

— Карнут не злится. — Император был вынужден объяснять очевидные вещи существу, столько же отточенному для усовершенствования, сколь и лишённому понимания покорности и почтения. Почему должен я, говорили пристальные голубые глаза, склоняться перед теми, кто ниже меня?

— Потому, что Я так повелеваю.

— Я буду с ним почтительнее.

— Хорошо.

Тогда в последний раз Он протянул руку Люмену и тот дал опустить ладонь себе на голову.

— Скажи братьям, Я рад их возвращению.

Люмен кивнул и поспешил прочь. Он шёл от тронного зала к ведущим наверх ступеням и рассматривал тёмный свет от стен. Здесь он был приглушён сильнее обычного и потому создавал ощущение застывшего полумрака. Вот взгляд зацепился за вылепленные под потолком барельеф.

Что тебе дало осмысление этой встречи. Думай, думай! Кроме повторения опостылевших истин Чертога. Стало спокойнее и теплее, ведь он видел своего создателя и слышал его голос.

Интересно, если бы в один миг для него очевидными стали все мировые очевидности, что бы осталось от него? Глаза его стали жесткими. Тогда он предположит всего на миг, что очевидностей не существует.

И тут же рассмеялся на весь тёмный коридор и пошёл к свету. Да, мир един и суть его одна — вот только бы постичь её. Ведь существует же где-то та истина, которая всё объясняет. И он узнает. Потому что если кто-то и может это сделать — то это он.

Почуяв приближение Шайло, Люмен остановился. До чего тот предсказуем в подобных ситуациях.

— Как всё прошло? — лишь остановившись, спросил последний.

— Я рассказал ему, как ты ценишь полёты.

Шайло взглянул на друга и тут же устранил все последовавшие за этой фразой мысли. Он нисколько не был раздражён, потому что прекрасно понимал насколько незрелы подобные замечания. Полностью выросшие из желание поддразнить его.

— Хватит дурачиться. Я вижу, ты доволен.

— Так спроси меня, о чём мы говорили если это так тебя интересует.

— Если Он посчитает нужным, Он сам поведает мне.

— Но тебе ведь интересно.

— Я знаю ровно столько, сколько мне полагается знать. Но пойдём скорее, нам пора готовиться. Ты даже не поверишь, насколько возбуждены Гавил и Тобиас. А Эва!..

Тогда Шайло подхватил друга под руку и, не нарушая шага спешкой, повёл того дальше.

Искусно изрезанные различными переплетениями светлые стены создавали иллюзию манящего простора. В центре стоял стол овальной формы, на голубоватой поверхности которого лежала гладкая с виду сфера. Вид бессмысленного напоминания успокаивал: если уж они опускаются до таких примитивных напоминаний — то может, всё же есть надежда. Хотя нет! Ну конечно, ни в коем случае не забывать — это Чертог. Насколько они просчитали реакцию её психики и следовавшие с ней умозаключения? Наверняка они как под дневными звёздами видели, как она отреагирует и как поведёт себя. И что сделает дальше.

А сделает она именно это.

Ашария потянула завязки на верхнем платье и то тяжёлым ворохом упало под ноги. Переступив через него, она остановилась и нарочно задержалась взглядом на сфере — символе единой нерушимой сути.

Во дворце у них была забава: отлавливать молодых особей белых обезьян и запускать в выстроенный когда-то лабиринт и наблюдать, как те дерутся, усыпляют один другого, объединяются в группы, а потом, когда все враги побеждены, уничтожают другу друга и в самой группе. И когда оставалась одна особь — за ней наблюдать было не менее интересно. Ашария любила размышлять, что она своего рода рок для этого оставшегося в конце создания. В ипостаси рока она довлеет над обезьяной, притом, оставаясь чем-то скрытым от той и неведомым. Это забавляло.

Служанок она отослала, в голове стучало странное беспокойство: отошли, отошли…

Но виду она не подола. В Чертоге глаза есть даже у стен. Любое движение отслеживается и интерпретируется. Тогда Ашария скинула второе платье и уже в одной нижней рубашке прошла в ванную комнату. Плотно затворила двери за собой и с облегчением вздохнула. Вздох получился глубоким и болезненным. Пальцы ощупали дверь, коснулись острых вырезов на ней. Ноздри защекотал запах озона.

Что… Озон? Откуда. Она обернулась и посмотрела на глубокую ванну, в которую тёплой воды могло поместиться больше, чем Ашария видела за всю свою жизнь. Длинный ковровый ворс впивался между пальцами ног. Как будто нарочно хотел втянуть вниз и оплести всё тело. Как те ловушки на обезьян… Ворс прогибался под ступнями и тут же распрямлялся. Лившийся со всех сторон свет не имел единого источника и обездвиживал.

Из крана с глухим ударом вырвалась струя воды и пар тут же поднялся над ванной. Что ж, они специально понизили температуру чтобы в полной мере продемонстрировать пар. Сколько тепла, как такое возможно вообразить если никогда прежде не видеть?

И все же Ашария коснулась прибывающей воды и не сразу отдёрнула руку. Почти горячая, кончик пальца порозовел. Она осмотрелась: на встроенных в стену полках лежали щётки для волос и тяжёлые большие полотенца. А ещё всевозможные пузырьки с разноцветными жидкостями. Наверняка пахнут различными травами. Шум от наполняющейся ванны усиливался. А этот, фиолетовый с таким тягучим цветом, если смотреть через него? И круглый пузырёк с прозрачной иссиня-голубой жидкостью? Он точно пахнет первым утренним ветром над замёрзшей рекой. Но почему, да неужели ей кажется?

Откуда эта тошнотворная иллюзия едкого запаха озона?! Для чего это им? Здесь нет следящих устройств и им не отследить её реакции. Или это всего лишь акт варварского запугивания. Нет. Она не боится. Нет!

Пар клубами поднимался от ванны и тут что-то щёлкнуло и из крана стала вытекать вода меньшей температуры. Но мутная душная пелена уже окутала всё кругом. Просторная ванная комната утопала в ней как спины медведей в особо белесую ночь. Ашария стала прислушиваться к падению воды и отметила, что внимание обострилось и вместе с тем обоняние стало улавливать новые химические комбинации. Тогда-то резкий искусственный запах заставил отшатнуться назад. Кровь?

Здесь кругом пахнет кровью. Ашария выпрямилась со всей свойственной её роду гордостью. Она не станет потакать играм Чертога. Крови не боятся. Здесь не может пахнуть кровью, а если и так, это всего лишь жидкость. Всего лишь жидкость из плазмы…

Ванна почти набралась. Такой металлический привкус на языке. Тяжёлый. Неприятный.

Мгновенная жгущая боль отшатнула Ашарию на шаг назад и вынудила замереть на месте… если столкнулся с белой обезьяной, нужно стоять на месте, ни в коем случае… Откуда эти мысли? Это старые наставления матушки Гуры, которые та давала своей воспитаннице давным-давно… и не стоит обращать внимания на дальнейшее увеличение стоимости шерсти, это всего-навсего преждевременные игры ушадов в попытке изобразить инфляцию вопреки… Тронный зал, бурые стены и разведенный в очагах огонь. Хмурые лица под меховыми капюшонами…неужели боишься? Запомни, дочери иовов никогда не боятся!.. Говор становился всё громче за открытыми дверями, вот выплыла из молочного пути первая утренняя звезда.

Они сканируют её мозг!

Догадка раскалённой плетью прорезала сознание и заставила на миг сконцентрироваться всего на одном звуке: шум воды. Нужно цепляться за него. Глупцы, ей нечего скрывать! Она-то прибыла сюда без скрытых намерений и без коварных помыслов. Нет, никогда её род не строил заговоров против Легиона. Ей нечего скрывать. Так читайте же!

И снова резкий болевой позыв, от которого слёзы выступают на глаза и дрожащие руки ищут опору. Ашария силой мысли попыталась отбиться от яростного вторжения, но тот только усиливался. Кровь и озон смешались, в голове жестокий хохот сменился протяжным плачем и тут же прекратился. Вместо этого рука как чужая метнулась в сторону и застыла. Кожа натянулась, являя собою застывшую твёрдую и чужую поверхность. На которой в совершенстве можно… Ашария только скривилась, когда выступили первые буквы и текст абзац за абзацем поплыл перед глазами. Прочитанные строки тут же исчезали.

Ты запомнишь каждое слово, а потом вырвешь его из своей памяти. Двадцать шестого круга третьей сферической части времён от всех времён. У нас есть ключ для уничтожения Чертога и ты исполнишь всё, что приказывает твой род.

Негромкий возглас Ашарии походил на вздох удивления. Неужели в неё встроили одно из этих запрещённых изобретений? Но того не может быть. Род бы не стал экспериментировать со своим прямым потомком. Хотя, это уже не эксперимент, всё давно рассчитано и все возможные варианты взвешены и выбран один. Как можно проникнуть в Чертог? Получается… Но что требуется от неё?

Повиноваться.

Заскользили по коже отзываясь нестерпимой болью быстрые символы. Рука раскраснелась и пульсировала. Ашария отрешилась от мысли, что это её тело и стала воспринимать послание со стоической готовностью.

Ты подберёшься к Императору и соберёшь всю возможную информацию. А потом передашь её нам.

Вначале поразила сама возможность подобных технологий. Если аналогичные разработки и велись в пределах рода, то ей об этом было не известно. Возможности, которые открывались, поражали. И тут же пришла вторая болезненная мысль — она умрёт. Мысль заглушил взрыв ужасной боли. Всё тело скорчилось на полу и лишь рука как изо льда была вытянута вперёд.

Но пытаться разгадать тайну Императора, никогда и никто не делал подобного прежде! Никогда и никто не был так близко для осуществлению такого.

Возможно, и делал. Очень давно.

Надписи побежали медленнее и на миг Ашарии показалось, что они опечалены.

Мы не знаем, кто был предыдущим Императором и заснул ли он своим сном. Как не знаем, что случилось с теми миллионами ему предшествовавших. Нет, это не глупый шаг.

— Но они тут же найдут источник сигнала! — Ашария испытующе смотрела на свою руку пытаясь проникнуть в замыслы своей династии. — И если я сделаю это, разве кара не падёт на весь род? Чертог сразу поймёт, кто вживил в меня это и кто направил меня. Кто стирал мою память, чтобы я смогла приблизиться к Нему. Этого нельзя делать!

Здесь на полу дышалось легче и пара было куда меньше. Отсутствие холода превращало всё в пресную пелену.

Ты будешь стремиться оказаться подле Него.

Ашария пыталась отвернуться и сражаться с наползающей на неё волей. А потом как будто все нейроны в её голове получили команду побежать с определённой скоростью и в нужном направлении. Взгляд стал пустым.

И когда сделаешь это — мы поймём как уничтожить тиранию. Анализатор настроен на сбор информации, прежде всего о Нём, затем о легионерах. Сделай всё, чтобы собрать её.

Ашария не пыталась сопротивляться. Только когда символы прекратили бег по руке и кожа из воспалёно-красной стала приобретать здоровый цвет — моргнула раз-другой. Она не помнила как оказалась на полу и почему так болит голова. Мысли тяжелой пеленой окутывали образовавшийся провал, постепенно вырисовывая понятную и доступную картину. Она посмела разволноваться и села здесь, чтобы восстановить дыхание и собраться. Теперь же пришло время встать.

Словно переключился рычаг и вмиг принцесса иовского рода вскинулась и скинув одежды погрузилась в воду. Не став задерживаться долго в ванне, она вышла на ковёр и закуталась в халат после купания. Затем в переднюю высыпали разодетые в белое служанки и принялись сушить длинные тёмные волосы. Заплетать их в косы и умащивать маслами.

Скоро им предстоит идти в оперу и там предстать пред всем Чертогом. В это время перед внутренним взором Ашарии проносились разные смутные образы, которые она определила как остаточное беспокойство. Но время тревог прошло. Сейчас ею двигала удивительная ясная решимость, которой до того она так жаждала. Как то откровение, о котором молчат братья-послушники в своих горах.

Да, они не увидит ни страха, ни преклонения. Тщеславные легионеры даже не обладающие подсознанием. В них нет ничего, что бы до того не осмыслялось и не анализировалось. Результат же представлял собой максимально выгодный вариант.

Широкий пояс обмотали в несколько слоев вокруг талии и закрепили на спине. Обученные с раннего детства девушки все были привлекательны и проворны. И потому вскоре всё было закончено и те выстроились полукругом со склоненными головами.

— Амия. Руба. Вы будете сопровождать меня.

Две служанки вышли вперёд. Первое, что бросалось глаза, это отсутствие какого бы то ни было выражения на застывших лицах. Идеальное воспитание прислуги вносило порядок в нынешнее положение Ашарии. Хорошо хоть такая мелочь напоминала о доме.

За многочисленными окнами, что создавали впечатление простора и открытости, уже показывалась ночная белизна. Вот некоторые звёзды тускнеют и превращаются вначале в смутное марево, а потом и вовсе исчезают. Скоро небо из тёмно-тёмно-синего превратится в одну сплошную черноту.

— Пора выходить, госпожа.

За дверью их ожидала почётная стража. Вместе с безразличным конвоем принцесса Ашария миновала выстроенную в ряды стражу в первых двух длинных залах. Потом они свернули в сторону одной из внутренних центральных башен, и вышли на балкон, откуда был виден парадный зал. Лишь на миг принцесса смогла рассмотреть текучую в оперные ворота толпу. Как будто ожил серебристый поток речной воды. Сколько же их на самом деле, если даже сейчас внутрь просачиваются сотни и стони, и это всё легионеры.

Ашария выровняла пульс и позволила мышцам расслабиться. Все они здесь, чтобы посмеяться над ней. Но это не имеет значения. С высоко поднятой головой принцесса иовского рода ступила под своды оперы и ослеплённая светом, начала петь.

Эва ёрзала на гладком сидении, по сути своей, это были длинные толстые плиты полукругом, уходящие от низа кверху. Так что и с такой высоты прекрасно видна была расфуфыренная смешная принцесса в своих тяжёлых одеяниях. И как она только под ними не свалилась?! Ха-ха. Складывалось впечатление — ещё миг, и совсем переломится пополам. А когда она развела руками — ну точь-в-точь сосулька под звездами. Застывшая и ни капельки не интересная. И голос у неё посредственный.

Потому, что каждый из них может спеть в сто раз лучше.

— Мы можем спеть в сто раз лучше, — проговорила Эва, пытаясь захватить волосы Люмена и заплести их в косу с намерением сделать из него стража.

Сидящий по другую сторону Шайло наклонился вперёд и тихо заметил:

— Не в этом суть.

— А в чём суть? — не унималась Эва, отчаявшись воплотить своё намерение в жизнь и теперь сложив руки на коленях. — Наши голосовые связки могут создавать куда больший диапазон. Так зачем её слушать? — Довольная собой девочка пожала плечами. Уж у кого она видела этот жест Шайло не знал, но выглядел он до крайности важным.

— Видишь ли, — пытаясь не отвлекать внимание других легионеров, попробовал объяснить он. — Дело в…

Люмен слушал их со скрытым вниманием. Частое его удивляло, почему последняя из них не была создана с тем же начальным уровнем интеллектуального восприятия. И дело было не в возрасте. Уже шесть лет как Эва существует вне инкубатора. К этому времени он и другие братья их поколения давно освоили столь базовые уровни восприятия. Эва же отличалась от них. Но даже не само отличие наиболее интересовало его, а то, что оно казалось слишком заданным.

К тому времени Эву перестали волновать пространственные объяснения Шайло и она отвернулась. Тот оборвал речь и успел встретиться взглядом с Люменом.

— Эва.

— Да?

Люмен повернулся к ней.

— Она увидит как нас много и расскажет другим. Понятно?

— Понятно.

И снова отвернулась. Шайло усмехнулся. А Люмен продолжал наблюдать, как всё это искусственное мероприятие набирает обороты. Что видит она, принцесса иовского рода, стоя одна посреди сцены в ярком потоке света? Пока ничего, но вот постепенно мягкая светящаяся пелена касается первых рядов театра и ей становятся видны сотни легионеров разных поколений. Ряд за рядом, и вот уже открывается целая картина: их тысячи и тысячи. Для непривычного глаза почти одинаковые, но всё же с незначительными при поверхностном изучении отличиями. На самом деле всё это давно просчитанные комбинации. Здесь есть и те, кто приближается к триста-триста пятидесяти годам. Это одни из первых выведенных нынешним Императором поколений. Они не выглядят старше последних порождений Чертога, но даже с одного взгляда понятно — возраст нельзя измерять одним лишь видом. Глаза слишком пристальные и как зеркала. Так могла бы смотреть бездна, случись ей заинтересоваться вами. Ни одного лишнего неконтролируемого движения. Тут Люмен не удержался от колкой ухмылки. Иногда выходящим из Чертога легионерам приходится напоминать себе моргать. Люди, как оказалось, крайне не ценят когда вы этого не делаете. Впрочем, то, что вы способны разнести кусок люда в крошку одним ударом ими принимается так же без особой теплоты.

Теперь виден весь зал и Ашария может наблюдать полную картину. Но вместо ожидаемой в таком случае нервозности она переходит на новую тональность и продолжает петь. Люмен одобрительно посмотрел на неё.

Её голос был прекрасен, Ашария это знала. Но сколько их! Роды даже представить не могли что существуют особи приближённые к возрасту Императора. Хотя утверждать подобного она не могла. На самом деле никому не было известно, сколько десятилетий пережил Тот. Но глаза! Эти глаза! Размеры театра сокрушали. Он походил на огромную бездонную яму, где не было видно потолка. Только испещрённые плавными линиями стены казалось, переплетаются между собой и выходя из пола, образуют сцену.

Всё здесь было создано как имитация естественного природного процесса. Свет похож на самый яркий из тех, который звёзды способны дать в ясный день.

Ашария подняла глаза к потолку и увидела только утопающую во мраке белизну. Руками она пыталась охватить пространство и согнулась в одну сторону, затем в другую. Лишь изредка она теперь кидала быстрые взгляды в зал, когда поняла, что тот снова начал утопать в приглушённом мраке. Теперь были видны одни силуэты, но и этого было достаточно, чтобы ощущать кожей пристальные леденящие взгляды.

Словно она оказалась в оледенелой пещере с навеки застывшими там скульптурами изо льда.

По-прежнему с наслаждением Тобиас взирал на тонкую фигуру в ворохе ткани на сцене.

— На самом деле если очистить звучание на шестой…

— Да тише ты! — заворожено одёрнул он Рамила.

— Это не чистое исполнение, — вновь попытался вразумить тот.

— Да ты только послушай.

Рамил не понимал и всё его непонимание мигом отразилось на лице. Если перед кем-то легионеры и оставались непроницаемыми, то только не перед друг другом. По сути, ведь они были одним целым.

Тобиас посмотрел на него и закатил глаза.

— Она такая живая.

Рамил задумался.

— Мы тоже живые.

— Да, но тут столько боли и радости, столько восторга и падения. Ну, вот послушай. Они же живут совсем мало: обморозятся чуток и уже пол ноги отрезать нужно. Льдинка в глаз на скорости — и нет глаза. Да что угодно! Вот она и поёт так.

— От осознания собственной конечности, — сказал Лукас и оба легионера повернулись к нему. Гавил так и вообще разговора не слышал. Он не отрываясь смотрел на сцену подперев подбородок руками. При этом он умудрился упереться локтями в спину Туофера — но тот не возражал.

Люмена этот разговор заинтересовал так, что у него даже черты лица обострились. Шайло приготовился к тихому бешенству Лукаса и довольству первого.

— Ты конечен, так же как и они, — сказал Люмен.

Взгляды как по команде метнулись к нему.

— Как и ты.

И обратно.

Не смотря на темноту, они прекрасно видели друг друга.

— В самом деле? — спросил Люмен.

— Уж не думаешь ли ты, что можешь жить вечно?

— Если пожелаю.

— В отличие от тебя, я не страдаю переизбытком такой непоколебимой уверенности в собственных силах. — Внутри Лукаса зажёгся огонёк и озарял взгляд тем самым внутренним светом, который мог повести за собой кого угодно. Только вот Люмен в таком огоньке не нуждался.

Он и так мог быть источником света, когда хотел. И сейчас, воспользовавшись всем им, протянул:

— Вот поэтому ты и останешься просто Лукасом.

Остальные братья смотрели на него с обожанием. И Шайло, естественно. Лукаса это обожгло как всегда. Но он заставил себя распрямить плечи и спокойно остаться сидеть на месте. Почему Люмена так любили? Почему он сам… Лукас ощутил предательский смех внутри. Почему он сам готов обожать его, хотя и желал чтобы тот провалился сквозь землю почти всегда.

Конечно, ты всегда будешь Люменом. Сожги тебя тридцать раз в огне и окати ледяной водой. Ты и тогда будешь пашущим своим самодовольством и гордыней. И на это всегда хочется смотреть.

Голос смолк. В Тишине, такой что противоположностью ей был бы скрип льдинок, мрак рассеянными частицами льнул к сцене. Затем Ашария запела снова всё громче и громче и казалось, что сейчас она сорвётся с места и закружиться как огонь. Всё быстрее и быстрее пока не сожжёт сама себя.

Но она стояла на месте и потому нестерпимо хотелось самому кинуться и стать тем костром.

Этот страстный порыв к самоуничтожению не мог не заинтересовать. Люмен смотрел, как она нарочно имитирует внешнюю безжизненность. Среди людей, выходит, такая жертвенность почитаема? Хотя это может быть одним из воспеваемых и не имеющих под собой основания идеалов.

Да, даже если бы тебя и собирались устранить — то теперь никто не станет этого делать. Кто же станет усыплять того — кто сам так взывает ко сну?

Шайло нахмурился. Что такое?

Я предаюсь сущностному очищению. Ответил взгляд Люмена.

Прекрати издеваться и скажи.

Всё-таки занимательно, как одним движение бровей можно выразить столь широкий диапазон мыслей: от «да ладно», до «попробуй догадайся».

— До чего посредственно, — послышался сбоку натянутый голос Диана. Тот явно скучал и теперь в недоумении смотрел впереди себя. — Я хочу сказать, Рамил прав, диапазон не удивляющий, внешне конструирование оставляет желать лучшего.

И тогда в воздухе над принцессой рывками родился огонь и струями пролетел над головами легионеров. Впрочем, Диана это не развлекло. Он лишь вытянул руку и бросил взгляд на свои пальцы. Потом и вовсе утихомирился.

Каждый раз, когда голос певицы подымался ввысь, на свободу вырывался огонь и гас, стило ей начать петь тише.

— Обычные люди не разобрали бы слов. — Сказал Рамил. — Интересный эффект, столь сильная эмоциональная направленность играла бы большую роль, скажем, в военных действиях. — Хотя… для основательного изучения нужно иметь возможность подтверждения на практике.

— Так организуй войну и посмотри, — кинул Тобиас.

Рамил обдумал это предложение и отверг.

— Сон не целесообразен.

— Скажи это сну. — Это говорил Люмен.

— Вижу, тебе понравилось, — заметил с улыбкой Шайло.

— Любопытно наблюдать, насколько она верит в невиновность своего рода. В необоснованность обвинений по отношению к нему Чертога. И потому сейчас со столь незамутнённым праведным негодованием отзывается на каждую свою ноту. Поэтому ей никто не будет демонстрировать её заблуждение. Пусть верит, если это даёт подобный эффект. Она готова пожертвовать собой во имя своей веры, или ощущения, или любви. А ради чего ты бы пожертвовал собой, Шайло?

— Во имя Него, разумеется.

— Я так и думал.

— Как и ты.

Они оба усмехнулись и снова посмотрели на сцену. Там Ашария вскинула левую руку и застыла на миг, точно это вышло случайно. Странное волнующее беспокойство на секунду вывело её из равновесия. Вдруг пелена разверзлась и она поняла: здесь нет Императора! Почему так важно, чтобы он был? Странно. Ей не хотелось бы видеть это противоестественное воплощение. Плод генетических манипуляций с кристаллами и отсеивание всего человечного. Нет, она бы совсем не хотела… и всё же. Как странно и почему-то вдруг тревога улеглась, не сейчас — так потом. Что потом? Всё будет как нужно.

Ашария успокоилась. Тут же из памяти стёрлось всё связанное с её волнением. Иначе возвысился голос, чистыми замёрзшими кристаллами льда на коже, заиндевелыми разводами на стёклах. Огнём в домашнем очаге и запахом жёсткого медвежьего меха. Она закрыла глаза и видела перед собой удивительные картины, как будто те вставали из-подо льда и выстраивались со всех сторон. Но стоило свету вспыхнуть ярче, глаза распахнулись, и всё исчезло.

Тут же начались овации. Свет из ниоткуда выхватил Ашарию и поместил в идеальный круг. Легионеры поднимались и взгляд сам по себе впивался в каждое лицо, но — все они одинаковы. Все статуи с глазами. Пугающие омерзительные статуи.

Сзади приблизились служанки и помогли госпоже спустить со сцены. Здесь нет времени и пространства. Всё излишне соизмеримо и гармонично настолько, что хочется нарочно выдолбить в стене дыру.

Мягко убеждая Эву, Майя всё же сумела добиться от той согласия покинуть театр.

Высоко подняв голову, Ашария шла к выходу. Лишь на миг ей удалось заметить несколько людей. И те даже не были стражами. Стало быть — какие-то изобретатели или служители Чертога. Ашария скрыла свою радость.

Вскоре они покинули оперу. Остаток ночи принцесса провела в поверхностном трансе с глубоким дыханием и замедленным пульсом. Её разум пытался восстановить тот порядок мышления, который не позволит организму расходовать энергию на гнев. Сейчас как никогда необходимо сосредоточится и сохранить психические силы. Молодые служанки покорно сидели в стороне. Им ещё никогда не доводилось ощущать такого мягкого ковра.

Стоя в свете оживившегося театра, Люмен наблюдал, как обмениваются впечатлениями легионеры. К тому времени все уже спустились вниз и теперь оживлёнными фигурками то скапливались в одном месте, то расходились. Не спеша, он спустится вниз и тут же оказался в окружении товарищей.

— Люмен! Тебе понравилось?! Тебе ведь понравилось?

— А как тебе идея с огнём?

— Люмен. Люмен! Ты видел как она замирала?

Взволнованные легионеры сыпали вопросами со всех сторон. И с обожанием льнули к нему, стоящему в центре. Он же только позволял себе милостиво выслушивать вопросы, но пока не ответил ни на один из них. И с трудом сдерживал улыбку.

— … когда поднималась на сцену, ты видел эту реакцию, и когда увидела первые ряды!..

— Люмен, как тебе её голос?

Другой легионер умудрился протиснуться через плотное кольцо.

— Мне понравилось, а тебе?

Лишь какое-то время Лукас наблюдал за все этим со стороны. Потом лицо его застыло и он тут же развернулся чтобы уйти. Диан так же не стал задерживаться, напоследок только вздохнул томно и окинул оперный театр долгим взглядом. Гавил чуть не сбил его, когда бегом вернулся назад: он на расстоянии следовал за эскортом принцессы и не сразу прекратил преследование. И вот теперь нёсся со всех ног, задел Лукаса, поднырнул под вскинутой рукой Диана и ловкими маневренными движениями расчистил себе путь к Люмену. На щеках проступил еле различимый румянец.

— Почему она так быстро ушла? — в смятении затянул Гавил. — Мне так понравилось, как она поёт.

— Вероятно, нашей гостье следует отдохнуть после столь долгого пути и выступления, — ответил на это Шайло, каким-то немыслимым образом сумев перекрыть своим мягким голосом общий гомон. Впрочем, он это умел.

— Люди лишены нашей выносливости, — это сказал Рамил.

Множество глаз тут же устремились на него с таким выражением, которое Рамил не смог бы истолковать подключи он весь свой познавательный ресурс. Как бы там ни было, искусство интерпретации он один из последнего поколения легионеров не заметил бы — даже если бы то щёлкнуло его по носу.

А ещё Рамил был напрочь лишён чего-то важного и потому глаза вернулись к Люмену, с немым вопрошанием сказать хоть что-нибудь. Впрочем, разразись он сейчас хоть искромётной речью, хоть мизинцем пошевели — это имело бы одинаковый эффект. Кто-то затаил дыхание.

— Восхитительно, — ледяные глаза засверкали неподдельным восторгом. А сам Люмен так и светился радостным возбуждением. — Она споёт нам ещё.

— Да!

— Да, да, да!

— Мы вернём её и она споёт снова, — поддержал Гавил и широко улыбнулся.

— Братья, — Шайло пришлось вмешаться, чтобы несколько образумить остальных легионеров. Хотя не один он считал такую вспышку восторга несколько чрезмерной. Другие легионеры разных поколений со стороны наблюдали за собранием в центре театра. — Сегодня наша гостья должна восстановить силы и уверен, она ещё не раз подарит нам возможность наслаждаться своим голосом.

В конце концов людская толпа стала редеть и вот уже всего несколько десятков фигур выхватывались взглядом из мрака. И вот одна неуверенная тонка фигурка осторожна начала…

— Я м-м… хотел ну… м-м знаешь…

Разговорившие Люмен с Шайло остановились и первый смерил посмевшего прервать их немилосердным взглядом.

— А, Хеварин.

Тот замялся.

— Я…

— Говори, — приказал Люмен.

Тот собрался с духом и проговорил:

— Ты говорил, если я отточу свои рефлексы до уровня хотя бы второй сферы…

— Ах да.

— Я сделал это, — под тяжёлым взглядом легионер растерял вдруг вспыхнувшую гордость.

— Ты хорошо постарался.

— Правда?

Нечто такое появилось во всём облике друга, что Шайло нисколько не понравилось.

— Так я могу?..

— Но. Есть ещё одно условие.

Хаверин сразу притих. Ему не в первый раз доводилось слышать подобное. Однако страстное желание попасть в избранную группу затмевало всё остальное.

— И если я с это сделаю, ты примешь меня, правда?

— Да.

Последний приободрился.

— Возьми платье принцессы.

— Но я…

— Ты отказываешься? — Люмен с готовностью обернулся и пошёл прочь. У Хаверина не оставалось времени на раздумья.

— Да-да! Я сделаю это, только… это же нельзя. Это же совсем…

— Забери любое её платье и покажи мне. После этого я приму тебя. Ты понял?

— Д-да… Но как я…

— Меня это не волнует.

Озадаченный легионер остался стоять на месте, когда Люмен и Шайло пошли прочь и вскоре покинули театр. Здесь всё сделано было под стать естественным ледникам и некоторые углы остро выступали из стен; в то время как другие поверхности мягкими плавными линиями окутывали пространство. Выстроившиеся стражи в расстояние тридцати шагов друг от друга молча стояли на своих постах. В ровном освещении их красная форма приковывала взгляд — только дети Чертога давно привыкли относиться к ним с должной невнимательностью. Вернее, они-то всё замечали, однако настолько привыкли к обыденности самого присутствия стражей, что те не могли вызывать интерес.

— Не стоит делать подобного. Ты заставляешь его поступать дурно.

— Я заставляю? Я никого и никогда не заставляю, я даю ему возможность поступать на своё усмотрение и выбирать самому.

— И всё же, — Шайло по-прежнему пытался донести до друга свою мысль. — Это нехорошо.

— Вот и посмотрим, поступит ли наш брат хорошо или выбирает противоположный вариант. Разве тебе не любопытно узнать. — Это был даже не вопрос.

Замолчав, Шайло шёл рядом.

— Покойного тебе отдыха, — на прощанье бросил Люмен, усмехнулся и пошёл в свои покои. Последовал его примеру и Шайло.

В покоях всегда было светло, как и во всём Чертоге. Тот же мягкий рассеянный свет, не имеющий единого источника. Достаточно широкое ложе, на котором можно провести пару часов отдыха: позволить телу восстановить силы для ночи. Здесь он пролежит некоторое время с закрытыми глазами и слегка притуплённым сознанием. Люмен не ценил это состояние. Целыми часами лежать на месте и ничего не делать. Ему хватает выносливости, чтобы и неделю обходится без этого ритуала для слабых.

Он прошёл к окну, которое по его просьбе занимало всю стену. Когда-то император сделал такой подарок своему легионеру, позволив нарушить планировку Чертога. Теперь же то было покрыто непроницаемой пеленой, как если бы снег смешали с солью и неторопливо ладонью размазали во все стороны.

Лишь только Люмен коснулся поверхности — та мигом расчистилась, являя собою вид ночной империи. Бескрайние снега уходили далеко-далеко на север. Матовый свет ровно расползся по блеклому чёрному небу, на котором появились Молочные Пути. Они белыми полосами расползались от одного края небосвода до самого Чертога, затягивая всё кругом. Даже над громоздкими горами, и там они стягивали небо. Редко где через пелену Путей можно было рассмотреть ошметки настоящего неба. Не было видно и звёзд. Хотя это было бы весьма забавно — вздумай те появиться ночью и таким образом нарушить порядок всего мироздания.

За стенами Чертога царил пробирающий до костей холод. Там чёрные медведи спускались с гор и рыскали в поисках добычи. Застылые озёра покоились под непроницаемыми мутными разводами, и хрустящей коркой покрывался снег. Там пахло ветром и морозом.

И прорывалась до самого пика небес Великая Гора. Подобной которой не было во всей империи. Через оконное стекло Люмен смотрел, как над ней по-прежнему зияет чернотой нетронутый осколок неба.

2

«Единая Гармония проявляет себя во всём сущем. То же, что смеет возмущаться против неё, покрывается отвержением. Мировая целостность является демонстрацией природы и любым её воплощением. Необходимость существующего определяется его наличием. Всё, что могло не возникнуть — не возникло. Потому порядок таков, каким должен быть. Нет большего злодеяния чем противопоставить себя Сути Всего и восстать против неё»

Кодекс Братьев Послушания.

Одинокий человеческий силуэт выделялся среди ночной пустоты. Он стоял на вытянутой руке, глаза закрыты. Он прислушивался к себе. Продуваемая оледеневшим ветром площадка распростёрлась посреди зала на вершине самого храма. Крышу подпирали серые колонные, облицованные таким же серым гранитом. Сюда вела единственная широкая лестница.

Храм располагался к востоку-северо-востоку от императорского дворца, в неделе пути на запряженных санях. Он имел форму прямоугольника, который ярус за ярусом сужался кверху. Его высеченная в горе громада вздымалась под самое небо. И так же расходилась потайными ходами в глубоких горных недрах. Тайные ходы предназначались для тех высокопоставленных гостей, которые предпочитали скрывать своё присутствие. Главный фасад начинался четырьмя столбами. Чтобы подняться к входу, нужно было преодолеть не один ступенчатый пролёт.

Внутри же всё было отделано тяжёлыми плитами, на стенах вырезаны сложные узоры. Иногда символы образовывали нелёгкий для расшифровки текст, вырезанные прямо над очередным дверным проёмом. Некоторые сектора храма были построены в форме круга. Храм не имел защитных стен, однако никто не посмел бы проникнуть в него без полученного на то разрешения. Да и не успел бы.

Усеянные проходами в комнаты коридоры пересекались между собой, чтобы сойтись перед столовой или одним из тренировочных залов. В храме всегда царила тишина.

Было тихо и сейчас. Он отключил слух, так что даже ветру оставалось шептать-стенать где-то за пределами восприятия. Он так же отключил все сенсуальные чувства. И постепенно погружал сознание всё глубже и глубже, пока не достиг нужного уровня.

На миг пульс подскочил и тут же был взят под контроль. Вот здесь в покрытых мраком глубинах скрывалось то, что не полагалось высвобождать при дневном свете звёзд. Теперь ему нужно научиться всегда оставлять информацию в сфере осознанного. Потребовались годы, чтобы структурировать отдельные потоки, воссоздав из них упорядоченную сеть. Но так же эту сеть невозможно было всегда держать на поверхности его Я, ведь тогда в неё могли проникнуть высшие наставники. Более двадцати лет он учился скрывать её даже от самого себя и лишь так сохранил свою тайну.

Пришло время всегда помнить и притом оставаться в стабильном состоянии. Ему необходимо овладеть полным контролем над своим телом.

Этого требует и последняя ступень обучения.

Когда не один человек не может проникнуть в твоё сознание — брат-послушник перестаёт быть им и становится или наставником… В который раз ему пришлось выровнять ток крови и возвратить ритм глубокого дыхания… Или… Он ещё раз сконцентрировался и начал мысленно воспроизводить картину храмовой площадки. Перед ним всплывали малейшие детали: выгибающиеся наружу стены без единого узора, квадратная крыша, такой же гладкий пол с высеченным в центре кругом. Как символе единой гармонии и единого сущего. И он находится в этом круге. Пошёл второй день. Обмен веществ замедлен. Метаболизм и ток крови, насыщение кислородом вошло в нужное состояние. Кто угодно из посёлочных жителей мог бы решить — что он спит.

Но люди не засыпают в подобной позе. К тому же всем известно — что собой представляют послушники. И хоть их тренировочные практики походили на процесс засыпания — таковым не являлись. Зато они позволяют выжить под слоем снега и без пищи в течение длительного времени. Переносить холод без фатальных повреждений. И служить империи.

Холод. Здесь он пронизывает всё, но их обучают с рождения и они учатся преодолевать тот порог, который мешает принимать холод. Их отбирают из лучших детей в городах и поселениях. Или же принимают тех, кого отдают не способные прокормить потомство родители. Многие не прошедшие первые шесть ступеней занимали прислуживающие ниши в устройстве храма. К ним же относились и казначеи, счетоводы, секретари, храмоуправители, повара, уборщики. Те облачались в коричневые одежды и с вечно опущенными глазами исполняли свои обязанности.

Даже такой рабочий представлял собой опасность для тех, кто бы посмел выступить против него. Даже не смотря на то, что боевые практики послушники осваивают лишь после шестого круга. Вначале они учатся терпению и смирению. И изгнанию надежды. Надежда есть бессознательное стремление к изменениям.

«Мы вышли из ворот храма, когда появилась первая утренняя звезда и спустились вниз. Мы шли молча. К тому времени снегопад кончился. Этот снег был рыхлым, он всю ночь падал тяжёлыми комьями. Теперь небо разъяснилось, и мы увидели созвездия. Мне казалось, их становится больше. Хотя звёзды не могут исчезнуть, их не может стать больше, я представлял, что вот внутри созвездий появляются новые и новые. Тогда брат отдёрнул меня, и мы поспешили дальше. Он достиг восьмого круга и теперь также легко передвигается по рыхлому снегу, как и я. Мы не оставляем следов. Его лицо выглядит сосредоточенным и отстранённым в звёздном свете. Движения рассчитаны на экономную трату энергии и вместе с ней драгоценного тепла.

Я знаю — брат достигнет двенадцатой ступени. И мне, и наставникам видны его задатки и то развитие, каким он идёт. Из него также выйдет отличный страж. Брат знает это и потому являет собой пример для наследования. Его голова обрита как у всех послушников до десятого круга. Так же им не разрешает носить утеплённую одежду.

Когда мы идём вместе, не ношу её и я. Брат этого не видит. Я часто ловлю себя на мысли, что всё его сознание уподобляется обоюдостороннему клинку в своём стремление достичь цели. И так же как тот слепо разит цель, так и он не способен отстраниться от своей самости. Он не видит различий.

Когда я говорю ему остановиться — он останавливается и не спрашивает почему. Брат обязан всегда подчинять мне, но делает это по иной причине. Он всегда слушается меня как старшего.

Сообщение об испытании на двенадцатый круг не вызывает удивления. Только глаза вспыхивают скрытым огнём. Мы возобновляем путь и через полчаса достигаем поселения. Впереди ввысь поднимается густой дым от костров и пахнет водорослями и солью. За выстроенными каменными домами разносится собачий лай. Вскоре становятся видны и закутанные в меховые одежды фигуры.

Я вдыхаю этот запах слишком глубоко и убыстряю шаг. Трачу тепло понапрасну, но они улыбаются и в приветственном жесте воздевают руки».

Дыхания нет, нет тела. Одна невидимая спираль стягивается вверху. Внизу же открывается бескрайнее пространство, и запахи обретают цвет. Форма сливается с ожиданием, и память выхватывает давно утерянные образы. Образы разлетаются цветами и оледеневают под царящей здесь чернотой. Образы пытаются вырваться. Навязчиво вспыхивают теплом и запахами и простирают руки. Кровь пытается заявить о себе и с новым жаром течь по венам. Сердце вырывается, становясь одним общим гулом.

Но нет.

Образы теряются в непонимании. Всё так же стоят с протянутыми к нему руками. На их лицах растерянность. Мир кругом разлетается беспорядочной мозаикой. Его же сознание продолжает обращаться к потерянным призракам. Я всегда буду помнить вас. Отныне вам не придётся клубиться в глубинах моего подсознания. Вы всегда во мне. Но вы лишены тепла.

И они мигом оледеневают, превращаясь в застывшие статуи. Льдом покрывается всё, даже трепетный язычок огня в самой гуще темноты. Толстая лавина сковывает всё на своём пути. Одной нещадной волной она овладевает всем в нем, и оно остаётся, но холодным присутствием. Застывшими навеки лицами. Зафиксированными в единой форме мыслями. Отныне здесь всё неизменно.

Но не уничтожено как полагается. Никто, даже сам он не прикоснётся в себе больше к тому теплу, что пронесено им через годы. Но если это не возможно для него — не под силу и другим. Они не увидят ничего. Для него же навсегда будет существовать этот застывший сад. Одна, лишённая постороннего память.

«Женщина снаружи поёт оленью песню. Для них олень — священное животное. Из его шкуры они преимущественно делают одежду. Складывают её в несколько слоёв так, чтобы мех выходил наружу и вовнутрь. Я слышу запах их одежд. А ещё я слышу запах заезжего торговца из береговых регионов, на нём запах тюленьей кожи. Она хороша тем, что эластична и практически непромокаема. Здесь пахнет так же костром. Его развели в очаге.

Пахнет кровью. Я теряю контроль над собой и вспоминаю танец огня на стенах дома и запах крови застилающий всё кругом. Но тут Нанук заговаривает, и я слушаю его размеренную речь. Черты его лица обостряются в полумраке хижины. Здесь всего одно маленькое окошко, сама же хижина настолько приземистая, что ни я, ни брат не можем выпрямиться в полный рост.

Нанук рассказывает, как на группу охотников в припустынном регионе напали чёрные медведи. Все погибли кроме Паналыка. Сейчас тот, стиснув зубы и покрывшись капельками пота, лежал на ложе из шкур и смотрел перед собой с упрямой стойкостью. По всему телу зияли глубокие кровоточащие раны.

— Кавак, — сказал Нанук без какого либо выражения.

— Нет. Он не заснёт.

Я не позволю ему заснуть. Обращаюсь к женщинам и говорю нести им нагретую воду и те из трав, которые у них есть. Мне нужно много мха окса. Брат тем временем моет руки. Мою руки и я. Мы оба изучаем тело, хотя лишь мне позволено управлять им, ведь я достиг нужной ступени. Мой брат, Анука, несмотря на запрет преждевременной передачи умений, владеет ими не хуже меня.

Паналык вздрагивает, когда я нажимаю на нужную точку. Тут же его тело реагирует на моё воздействие и кровь больше не вытекает из ран. Мы перебегаем пальцами с одной точки на другую и для тех, кто наблюдает за нами, это похоже на шаманство.

Ноздри впитывают запах дыма. Женщины принесли воду: для этого им пришлось расколоть и растопить заранее заготовленные лёд. Мы смываем кровь. Анука сводит края ран, я продолжаю активировать резервные силы организма. Проходит больше часа. Тогда только становится ясно — угроза миновала. И всё же раны придётся зашивать и следить, чтобы не было заражения. В следующие дни их будут смазывать специальными бальзамами изо мха и других трав. Это очень дорого. Если продать один такой бальзам — целая семья может жить в достатке неделю.

Я знаю, что всего малая капля имперских снадобий смогла бы мигом спасти его. Брат разделяет мои мысли, но не позволяет себе отвлекаться на них.

Теперь забинтованный Паналык лежит тихо, его глаза то и дело закрываются. Но учащённое дыхание даёт понять — это не признак сна. Мы все в крови и выходим наружу, чтобы вдохнуть и ощутить боль от морозного режущего лёгкие воздуха. Приземистые дома жмутся друг другу под горным склоном, тот может защитить от ветра. Поселение же постоянное. Эти люди не из кочевников. Дома они строят из камня. Дети охотятся на тех же лугах, что и их прадеды.

Мы подходим к навесу для костра. Он построен таким образом, чтобы тепло равномерно распространялось по укрытию. Стволы молодых деревьев установлены за костром. Сам навес тоже сделан из брёвен. Это говорит об относительном благополучии поселения. Не зря сюда съезжаются торговцы из других регионов. Но нынешним днём один заезжий и тот не начал снаряжать сани для обратного пути. Собаки бесцельно вертелись друг у друга перед мордами. Погонщик кинул им один кусок мяса. Другой. Те принялись есть.

— Чёрный медведь, — я обратился к одному из старейшин поселения, Нануку. Кроме него подошли ещё двое, Ыкалук и Апалъук. Собрались и другие мужчины. Вместе мы образовали закрытый круг, более никто не смел приблизиться настолько, чтобы услышать наш разговор.

— Да, Брат. — Так они называли всех храмовников. — Медведь посчитал, мы нарушили границы его территории.

Хотя это не его ореол обитания. Они ждали ответа от меня.

Брат стоит в стороне и всё слышит, его слух достаточно натренирован для этого. Но ему нет двадцати одного года и он не имеет права присутствовать на обсуждении. Он владеет гневом. Ему, как и мне, всё известно.

— Чёрные медведи всё ближе продвигаются к внешним границам. — Я не имею права говорить это, но говорю:

— Потому что они вторгаются и уничтожают кристаллические запасы.

Все молчат. За сказанное меня можно усыпить.

Чёрные медведи обитают в горах на тех территориях, где практически ничто больше не может выжить. Они огромны и свирепы, и неделями будут преследовать жертву, но разыщут её и разорвут на части. Обычно медведи охотятся на другую дичь, не на человека. Их крайне редко можно заметить за пределами горных цепей. Ведь именно в горах наибольшее скопление кристалла и он же производит необходимое тепло для выживания. А вместе с ним и поддерживает необходимый экологический баланс и цепь питания. Но поскольку империя разрабатывает всё больше шахт, запасы кристалла истончаются — а для его природного восстановления нужны стони и сотни лет. И чёрные медведи покидают свои дома в поисках добычи. Этот поиск заводит их далеко на юг, где они чуют запах тепла человеческих поселений. Запах жира животных и обрабатываемых шкур.

— Чёрный медведь — самый свирепый и опасный сын пустыни, Брат, — говорит Нанук. — Один он может задрать стадо белых. Ты спас Паналыка. Но другие уснули. Сын пустыни поглотил их и их агоры устремились к сияющим.

— И Легион ничего не делает. Они только продолжают забирать кристалл, — согласился другой старейшина. — Послушай меня, Брат. Представь, зачем ему столько кристалла, на что?

Я понимаю, что сжимаю кулаки и заставляю себя успокоиться.

— На содержание Чертога, на содержание армии и выращивание их особей. Для того, чтобы сохранить на троне властвующий род, нужно много энергии.

На меня смотрят со скрытым пониманием, но ответом служит тишина. Подобные речи опасны даже в родном поселении. К тому же, если их произносит тот, кого ждёт особая судьба. Огонь согревает лицо и тепло касается глаз. Мне нравится смотреть как оранжевый свет окрашивает снег и танцует на навесе для костра. Сколько бы ресурсов не уходило на его поддержание — надежда бесценна.

… Не теряй надежду…

Я отворачиваюсь от огня.

Позволяю злобе вдоволь наиграться в крови и отложиться внутри желчью. Позволяю мыслям взорваться нерациональными потоками и овладеть сознанием. Мне нужен этот взрыв. Один брат может разгадать по еле заметному движению лицевых мышц. Но он так же неподвижен и безмолвен. Он, как и я, подобен сосредоточенной тени. Мы слишком хорошо обучены, чтобы позволить разгадать себя. Даже если захотим того.

— Я больше не приду, Нанук.

Тот молчит.

— Понимаю, — говорит наконец. — Ты был нам братом. — Эти его слова звучат иначе и не как официальное обращение к имперскому храмовнику. — Мы будем помнить меня.

Тогда он снимает большую рукавицу с руки и протягивает мне руку. Мои руки не покрыты тканью и я не колеблюсь. Нанук пожимает мою руку и дарит своё тепло. Этот дар ценнее всего, что можно получить в мире. Так мы стоим недолго и расходимся.

Идём с братом обратно к храму. Ему приходится ускорить шаг, чтобы догнать меня. В глазах немое обожание и скрытое ото всех ожидание. И такая же непоколебимая решимость. Впереди возвышается храм, в котором мы воспитывались с самого детства.

… Не теряй надежду…»

Он возрождает танец бубна в руках и лай бегущих в повозке собак. Треск костра и запах пучка трав в маленьком мешочке. Теперь воспоминания проходят как галерея перед мысленным взором и не затрагивают ни одной струны внутри. Под толстым слоем льда они застыли, но всё же остались на месте. У всего должен быть дом — даже у воспоминаний. Он позволяет мыслям обостриться и потерять глубинную проникновенность — дом священен.

«Шаман вздымает руки и пританцовывает вокруг костра. На нём шкуры и украшения из костей. Монотонный пробирающий голос проникает в сознание и подчиняет своему ритму. Слова сливаются в одно протяжное вибрирующее бормотание. Шаман — это связь с миром без сна и с теми, кто заснул. Шаман призывает сияющие на небе агоры обратить свой взор из небытия и не гневаться на своих потомков.

Молодое поколение взращено на уважении к старшим и почитании традиций. Традиции есть выживание. В неизменном климате охота всегда разворачивается по одному и тому же сценарию.

Шаман с одной ноги переносит тяжесть на другую. Его руки описывают круги в дрожащем от мороза воздухе.

Всё это я помню. Шаман есть в каждом поселении, но тогда, когда нас в первый раз привели в людской город — его танец показался мне воплощением не жизни, а сна. Мне казалось он вот вот-вот заснёт. Брат испугался и я закрыл ему глаза. Но от этого бормотание не исчезло. И не смотря на его чуждость мне стало ясно — это поток бытия.

В тот день нас везли к храму. Шаман в моих мыслях сливался с огнём и хоть я знаю, он продолжал танец — повернулся ко мне и раскачиваясь что-то прошептал. Огня стало слишком много. Теперь я знаю — то был эффект от пропитанного травами дыма.

Но до того, как я переступил порог храма, мною владело не смирение, а жажда танца. Теперь я понимал — им не удастся победить меня. В шамане была воля к свободе. Эта воля передалась мне.

Иногда я спрашиваю себя, повернулось ли бы всё иначе, не сделай отряд тогда остановку в маленьком городке на пути к храму? И если бы стражи не позволили нам наблюдать за ритуальным танцем у костра?»

Раздробленные ощущения насильно выстраивались в образы привычного восприятия. Он заставлял своё сознание раскладывать восприятие на отдельные элементы и таким образом анализировал их. Он искал мельчайшую частицу бытия, чтобы от неё оттолкнуться в своём познании. И не находя её, вновь синтезировал всё чтобы окунуться в мир. Как собака, почуявшая след крови и увидевшая кровавые полосы на снегу. Он нещадно разрывал всё, что знал, и так же нещадно восстанавливал.

Северный ветер ворвался под крышу, но вытянувшееся в самом центре тело осталось в том же положении. Сделав несколько кругов ветер поднялся выше и вырвался на свободу. Тогда человек в центре вытянул другую руку и так же упёрся ею в пол. Все жизненно важные процессы в норме.

«Помню, как верховный наставник посмотрел на нас с братом, когда нас представили ему и велели опуститься на колени. Исподлобья я наблюдал, как коренастая фигура в жёлто-красных одеждах подходит ближе и внимательно изучает предоставленных ей детей. Наши взгляды встречаются, но вместо того, чтобы сделать замечание, наставник продолжает молчать. Уже редеющие седые волосы струятся по плечам. Тёмные глаза слишком много замечают.

— Мы разделим их в соответствии с возрастом. — Говорит другой наставник. Тот, что выше и сильнее с виду.

— Нет.

Тишина становится напряжённее любого возмущённого выкрика.

— Они будут видеться.

— Но…

— Такова воля Императора.

Другие наставники больше не возражают.

Мы находимся в таком огромном помещении, которое мне никогда не доводилось видеть прежде. От этого сводит колени и хочется обхватить себя руками. Мысли не сразу свыкаются с возможностью существования такого громадного строения. Здесь даже дышать пытаешься тише. Это парадный холл. На стенах полно всяких непонятных закорючек. И холодно, но эти люди вроде бы не замечают этого.

— Мальчик.

Поднимаюсь с колен.

— Назови своё имя.

Я говорю:

— Аджеха».

Мышцы начинают обретать чувствительность, и он возвращает себе восприятие собственного тела. Кровоток ускоряется, сердце учащает биение, и большее количество кислорода перегоняется по организму. Мозг медленно, как при подъёме из океанских глубин, стабилизирует свою работу. В целом, это походит на головокружение, когда оцепеневшие ткани приходят в норму.

«— Во имя Единой Сути, посмотрите!

Все взгляды обращены на меня. Я стою один в самом центре площадки и эти глаза так и впиваются в меня.

— Это недопустимо!

Большая часть наставников пребывают в праведном негодовании. Постоянно хочется касаться лысой головы. Я могу только злиться и смотреть на них как на говорящие камни. Их это возмущает ещё больше и спор продолжается:

— А как же обряд?!

— В этом случае он невозможен, — отвечает верховный наставник.

— Братья, мы не можем и не имеем права допускать подобное. Посмотрите только. Даже если мы начнём обучение. Из этого ничего не выйдет. Даже физические возможности данного…

— Брат Бунад, мы не можем делать выводы. Ранее подобного в храме не случалось, — замечаёт ещё один.

— Вот именно!

— Позвольте.

Невысокий хмурый брат-наставник встаёт со своего места и тут же все утихают.

— Как бы там не было, на нас возложена ответственность за это и мы не имеем права от неё отказаться. Да, это будет сложно и может иметь непредсказуемые последствия.

— Хаос!

Тут же поднялся гул.

Брат-наставник сел. Их красно-жёлтые одежды как языки огня лижут серый пол. На вид одежда совсем не удерживающая тепло. Но уже тогда мне понятно — именно таким образом храмовники демонстрируют всему миру свою исключительность и полный контроль над процессами в своём организме. Храмовники могут избегать холода. Сейчас они кажутся мне почти что всемогущими.

— И всё же. — Верховный наставник. — Император отдал храму прямой приказ. — Такая тишина, что хочется зажать уши руками.

— А обряд?

— Не имеет смысла.

Чей-то вздох. Из-за этого вздоха я вскидываюсь и со злостью впиваюсь глазами во всех по очереди. Но им всё равно. Сейчас я существую не как человек, а как некая проблема, которую нужно решить.

— Значит, сплетение…

— Редкий случай.

— Понятно.

— Хорошо. — Подводит черту Верховный Наставник. — Выделите ему комнату и проследите за обучением. И…

Даже сейчас он не смотрит на меня.

— … и назначьте еженедельное обследование».

Возвращается ощущение холода. Он сам возвращается из небытия. Холод — это жизнь. Как и огонь. Оба они составляют единую канву бытия и забери хоть одно — появится хаос. Он позволяет холоду всё больше овладевать телом. Мозг тут же реагирует и посылает сигналы.

Люди за стенами храма не могут понять, что такое отсутствие холода. Им это кажется чем-то сверхъестественным и пугающим. Во сне его нет — во сне тело ничего не ощущает, а мозг ничего не осознаёт. Значит, идея отсутствия холода может лишь испугать их.

Познать, что такое ничто: ни холода, ни тепла. И вернуться. Усыпить себя в себе и очнуться после этого. Последнее Испытание.

«Каждое утро начинается с безмолвия. С двух до трёх ночи время отведено отдыху. В четыре часа братья покидают свои комнаты. Они стекаются к молитвенной через два основных коридора в жилом комплексе. После залы совета, это самое большое крытое помещение в храме. Балки подпирают свод, окна вытянуты почти до самого потолка. Пол же выложен гладкими плитами с попеременным серо-жёлтым, серо-красным узором. Там всегда пахнет ветром и воском. Слышен шорох одеяний братьев, когда те опускаются на колени. Они смиренно слаживают руки на коленях и сгибаются в низком поклоне. По мере приближения к десятому кругу братья располагаются от края к центру. Большинство из них обриты наголо. В то время как достигшие нужного уровня носят косы. Те же, кто преодолел ступень, безмолвствуют каждый в выбранном месте. В храме знают, что верховный наставник предпочитает площадку для последнего испытания. Там он может часами стоять и смотреть на север. Никто не смеет беспокоить его в такие часы, даже другие наставники. Наставник Пасан всегда остаётся в своей комнате. Наставник Мето, учитель боевых искусств — встречает утреннее безмолвие в тренировочном зале.

Безмолвие длится ровно двадцать минут, после чего братья встают с колен и отправляются пить утренний чай. Затем растекаются по делам. Большинство из них отправится выполнять ежедневную рутинную работу: такую как чистка котлов, посадка рассады в теплицах, шитьё одежды. Не смотря на количество рабочих в храме, воспитанники на начальных кругах выполняют ту же работу. Они же разносят пищу и моют тарелки после трапез.

В то время как те, кто достиг седьмого круга отправляются слушать диспуты между наставниками. Моё место слева в углу, оттуда видно всех собравшихся. Наставники прохаживаются перед послушниками и между делом обращаются к ним, не требуя ответа. На каждом их присутствующих не утеплённая одежда: вместо двойной — одна рубаха телесного цвета. Длинные штаны, короткие меховые чулки и сапоги. Когда они покидают храм — одежда значительно утепляется. Но послушников с самого детства приучают принимать холод и не воспринимать его как врага. Холод — это естественный порядок вещей.

На обед раздают обжаренные лепёшки и травы. Они помогают сгенерировать необходимый обмен веществ и добиться максимально эффективной температуры тела. Трапеза длится ровно столько, сколько ей полагается чтобы окончиться тогда, когда должна она кончиться. Братья едят медленно с опущенными глазами и не переговариваются. Сегодня моя очередь собирать грязные тарелки и я встаю со своего места. Прохожусь по рядам и с горой посуды возвращаюсь на кухню. От огромных котлов поднимается густой пар и пахнет кашей. Повара не обращают внимания на трудящихся послушников. Утренний звёздный свет дорожкой из окна крадётся к центру. Только чёрный выход остаётся в тени.

— Эй… Аджеха.

Молча продвигаюсь в узкой двери и останавливаюсь, делая вид, что мою посуду в чане. За моей спиной стоит мальчишка из поселения. Нанек. У него пятеро братьев: Тыгйок, Айвыхак, Напак, Уйагалык и Ыкалук. Его отец заснул когда отправился на охоту пять лет назад. Мать занималась тем, что обрабатывала шкуры и помогала Нануку мастерить необходимые для выживания инструменты: очки со щелями и прочее.

Нанек втягивает воздух кухни и по его лицу вижу, что запах зерна пришёлся ему по нраву.

— Сегодня я поменял игрушечный лук на настоящий, — гордо выпаливает Нанек и ждёт похвалы.

— Ты стал совсем большим.

Он улыбается мне, а я ему. Но не забывает поглядывать по сторонам. С грохотом отправляются в другой чан ложки и брат-послушник закатывая рукава опускает руки в еле тёплую воду и кругом взлетают капли. Кухня — это самое шумное место в храме.

— Теперь я смогу пойти на охоту и буду не только смотреть. Я сам смогу принести мясо в дом. Эй!

Ему совсем не нравится, что я брызгаю в него водой из чана. Нанек недовольно надувает губы и косится на меня, в то время как я прячу улыбку опустив лицо. Тонкий как высушенная палка повар кидает на меня быстрый взгляд и возвращается к разделыванию тюленье туши. С разделочного стола капает кровь. Это очень хороший тюлень — с него будет много жира. Шкура пойдёт на одежду. Зубы и кости перемелют в муку. Внутренности потушат с травами и корнями луста. И мясо. В поселении бы обрадовались такой туше. У них говорят: большая добыча — большой праздник.

Нанеку только и остаётся, что грозно сопеть в тени угла. В его обязанности входит доставлять корзины с замороженным мясом из посёлка — вот он и получает право показываться на кухне. И так же быстро уходить. Мне достаётся ещё один испепеляющий взгляд и возможность наблюдать, как вскидывается подбородок.

— Знаешь, и нисколько ты не хороший, Аджеха. Вот совсем, как и все вы. А ты… ты даже вреднее! — говорит слишком громко и тут же затихает как испуганный зверёк. Но всё обходится и на кухне никто по-прежнему не замечает Нанека.

Только другие братья-послушники, но они нас не выдадут.

— В третьей корзине слева лепёшки.

Нанек тут же реагирует и ловко пробирается к корзинам. Подныривает рукой под плетёную крышку и шарит на ощупь. Вытаскивает хлеб один за другим и прячет под грубую куртку.

Расплывается в довольной улыбке. Из кухни несколько ходов ведут прямо за пределы храма и его никто не поймает. Да никому и в голову не придёт, что послушник может отдавать хлеб кому-либо из поселенцев. Это наша тайна.

— Спасибо.

— Не нужно благодарить.

— Нужно.

Он всегда отходит быстро. И не может долго вести себя иначе, не быть собой. Одну лепёшку вытаскивает чуть из-за пазухи и вдыхает прогорклый запах. Снова расплывается в блаженной улыбке. Их семья живёт впроголодь и потому братья вынуждены наниматься на разную непочётную работу: такую как прислуживание заезжим купцам, доставка товара. Охотиться они ещё не могут. Хорошо, что скоро это изменится — хоть охота и сопряжена с опасностью. Но, по крайней мере, когда я уеду и не смогу передавать им еду, Нанек сможет добывать её сам. К тому же что-то может остаться на продажу.

Пряный запах трав доносится от выдвинутого из-под стола ящика. Один помощник повара приподнимает мешковину и долго выбирает нужный пучок. После чего с шумом задвигает ящик обратно. Резкая настойчивость ароматов прекратилась так же резко, как и появилась.

Тут Нанек засунул лепёшку обратно и пригляделся ко мне. В его взгляде была открытость с невыразимой благодарностью, которую невозможно облечь в словесные формы. Насколько язык может менять изначальную задумку. Нанек не стал говорить.

Я вытащил миску из воды и вытер её полотенцем. После чего поставил поверх стопки других таких же ровных одинаковых мисок. Ряды ровных идентичных краёв и только на одном откололся кусочек.

— Нанек. В следующий раз, когда придёшь, тебя встретит Анука.

Кивает весело и в последний раз, кинув на меня благодарный взгляд, исчезает в проходе. Сколько же всё-таки в этом творчества? Я так и не научился трактовать это понятие с подобающей ему ясностью. С тем определением, когда творчество силится привнести нечто несущественное в этот мир. Иными словами — раздражающее. Если позволить себе выстроить линии размышлений — я приду к какому-либо выводу, почему в моё сознание закралось иное восприятие. Когда вижу, как мальчик скрывает драгоценный хлеб и крадётся навстречу морозной стуже — тогда думаю о творчестве как о чём-то новом. И мне это нравится.

Представлением вижу, как он ступит на скрипучий снег. Вдохнёт свежий воздух после относительной теплоты храма и двинется дальше. Это упражнение в воображении не рекомендовано наставниками и всё же, из них теперь никто не заметит, как мой разум блуждает в других плоскостях. Они достаточно хорошо меня обучили».

Глаза открываются и взгляду предоставляется безбрежный звёздный горизонт. Утро. Что так, что иначе — он всегда выглядит неизменным.

«Послушники делают глубокий вдох и замирают на середине движения. На выдохе отодвигают согнутую ногу коленом вправо и потягиваются. Следующее движение требует соблюдения равновесия. С этим справляется каждый и в тишине некоторые лица выглядят особо сосредоточенными. Это первые ступени. Те же, кто преодолел четвёртую остаются с непроницаемыми лицами. Наставники называют это покоем. На нас обычная повседневная одежда. Наклоняем голову вперёд. Потом наклоняемся всем корпусом и прогибаем позвоночник. Выпрямляем спины. Одни и те же практики повторяются в строго отведённое для них время и выполняется с такой же неукоснительной чёткостью. Мышцы готовы дрожать от напряжения, но нужно держать их под контролем. В то же время нельзя отключать их чувствительность, дабы не снизить эффективность тренировки.

Мы застываем на пике напряжения и несколько секунд растягиваются. У молодых братьев сейчас должно возникать непреодолимое желание распустить себя, и рухнуть вниз. Однако все выходят из задания плавным движением и выпрямляются.

Братья-послушники являются лучшими воинами в империи и самые достойные из них занимают почётное место, и становятся стражами Императора».

Дыхание претерпевает пик учащённости и выравнивается. Напряжение и неясность покидают тело. Теперь он занят тем, что прислушивается в царящему кругом покою и неизменности. Каким он оставил мир чувственного восприятия, таким тот и встретил его после многодневного блуждания в лабиринтах собственного Я. Скользя рукой по воздуху он как бы пробует пространство и заново привыкает к нему. Тихо выгибается и опускается на ноги. Теперь он стоит и нужно некоторое время. Сперва ощущения слишком обострены, и потоки воздуха взрываются в мозгу тысячами и тысячами огнями информации. Кожа приобретает особую чувствительность. Но скоро всё выровняется и войдёт в привычное русло.

Так и происходит. Он делает несколько шагов вперёд и останавливается. Сегодня небо синее обычного и звёзды на нём как раскалённый белый огонь. Ветер утихомирился, но тишина не кажется абсолютной. Далеко впереди простираются снежные равнины, вон поднимается горный хребет на юго-западе. Холод пробирается под одежду и щиплет на щеках.

Стоя один на площадке ему доступен нескончаемый простор и ничего более. Позволяет ощущению крадущегося холода коснуться кожи, тронуть волосы. Если он продолжит стоять здесь, мороз возьмёт своё.

Тогда Аджеха поворачивается и идёт к отверстию в полу, от которого длинная лестница ведёт в сердце храма.

«— Тебе известно, для чего я тебя вызвал. — Говорит верховный наставник, внимательно изучая меня. — Ты как положено пишешь свою летопись?

— Да.

— Хорошо.

Некоторое время наставник изучает меня, пытаясь прояснить для себя мои мысли. Ему не удаётся ничего прочитать на ничего не выражающем лице, что соответствует требованиям к братьям-послушникам.

— Тебе известно, что такая летопись важна для становления каждого послушника. К тому же, последний ритуал с рукописью необходим для завершающей стадии становления.

— Да.

— И когда всё свершиться ты знаешь, что с ней сделать. — Это не было вопросом. Вся его мимика сводилась к участливой вежливости, и каждое движение было направлено на вызывание доверия у меня. Наставники преподносили себя таким образом, чтобы вызывать у нас стремление угодить им на первых этапах воспитания. На последних этапах это уже не играло значения. Послушник, желающий чужого поощрения, плохо понимает общую природу целостности. Одно и то же, заложенное в нас, определяет общие истоки и позывы к поведенческой реакции. И если мы одно по своей сути — то к чему жаждать одобрения другого человека? — Итак, наставники общим советом признали тебя готовым к Последнему Испытанию. Ты готов к нему, Аджеха?

— Да.

В этот момент я полностью контролирую свои эмоции и потому пристальный взгляд наставника не приносит результатов. Двадцать лет становления подошли к концу и теперь всё определится тем, смогу ли я искоренить из себя свою самость во имя служения империи и Императору в частности.

Тогда он продолжает говорить в то же время, отслеживая мою реакцию.

— Последнее Испытание венчает тот путь, который проходит далеко не каждый послушник в вершине своего созревания. — Голос зазвучал строго. — Продвижение от одной ступени к другой происходим плавно без фиксации определённых периодов. То, что мы называем третьим кругом от второго отличается лишь присваиваемой степенью. Между ними нет ясного разграничения где начинается один и заканчивается другой. Последнее Испытание — другое дело. Ты не сможешь выйти из него тем же человеком, коим в него погрузился. Сама цель испытания противоречит этому. — По звучанию было ясно, что некогда у верховного наставника был характерный тенор, в последствии приглушаемый и доведённый до соответствующего звучания. И всё же растягиваемые слова, нарочно произносимые тише и грубее порою напоминали подавляемую мелодию. Благодаря этому голос наставника звучал особо проникновенно и опасно. Опасно из-за своей неприкрытой таинственности.

За прошедшие голы верховный наставник практически не подвергся физическим изменениям. Заострённые черты лица напоминали птичьи, глаза с узкими зрачками и чёткой радужкой вызывали рефлекторное желание потупить взгляд. Но послушникам и так полагается смотреть в сторону. Я вперил взгляд в оконную раму.

Двигался он бесшумно. И так же прямо продолжал смотреть на меня.

— Ты хочешь пройти испытание?

— Да.

Мои ответы в той же мере можно принять как за абсолютное послушание, так и за дерзость. К счастью, на протяжении всего своего обучения я демонстрировал лишь первое. Хотя доля подозрения всегда сквозит в наставниках. Моё обучение и обучение брата начато не с рождения. К тому же, не по доброй воле храма. То, что они не могли контролировать нас на начальных этапах развития уже может внести существенный дисбаланс в общую подготовку.

В комнате два больших окна, вырезанные в стене они покрыты ещё одним защитным слоем с добавлением кристалла. Ничем не покрытый серый пол выделяется широкими плоскими плитами, а потолок походит на разрезанную пополам сферу. Здесь ничем не пахнет. Возможно, верховный наставник пользуется соответствующими блокаторами внешних запахов, предпочитая в этом обонятельном вакууме по мельчайшим выбросам химических веществ определять состоянии того или иного субъекта.

Контроль пропитывает здесь всё и в тот день, когда послушник предстанет пред глаза других непроницаемым гранитом — тогда заговорят о последнем испытании.

— Цель испытания, — говорил меж тем наставник, — в полном отрешении от мирских страстей. Когда послушник достигает достаточного уровня, ему предоставляется единственная возможность достигнуть просветления и посвятить свою жизнь достойному. — Наставник медлит с окончаниями слов. Он внимателен и демонстрирует лёгкое пренебрежение. Он проверяет меня. — На двенадцатом кругу послушник уже должен обучиться полному контролю над своими аффективными реакциями и психическими состояниями. Однако чтобы соответствовать поставленным требованиям, ему так же необходимо во время Последнего Испытания обрести абсолютную ясность. Иллюзии, фантазии, подавленные обиды несут в себе приверженность проходящей суете. В то время как мы служим единому постоянному.

Тело подвержено изменениям. Тело не вечно. В то время как всё кругом от нас неизменно.

Наставник повернулся к окну и постепенно начал менять голосовые модуляции. Теперь его тактика направлена на выявление моих эмоций.

— Люди засыпают. Все люди засыпают.

Мне удаётся оставаться безучастным и промолчать относительно следовавшего из сказанного вывода. В негласном мнение непосвящённых Император бессмертен. Так же вечен, как и мир. Однако в храме не разделяют подобного невежества. Нам известно, что в среднем раз на четыреста лет старый Император заменяется новым, выращенным в соответствии с тайными технологиями Легиона. Иными словами, если все люди засыпают. Но не засыпает Император. Император — не человек.

Нам не позволено обсуждать природу выращенных в кристаллических инкубаторах. Как не позволено и задумываться над этим.

Я игнорирую выпад верховного наставника и тот отворачивается от окна. Есть в этом и другое, то, что среди наставников считается наибольшим фактором риска. Когда я пройду испытание — меня подвергнут проверке.

— Сон естественен, даже если ко сну привели различные насильственные происшествия.

На этот раз от меня требуется ответ.

— Да, верховный наставник.

Мы оба молчим, в то время пока наставник фиксирует взглядом полную неподвижность моих лицевых мышц. Должно сложиться представление, что я расслаблен и в то же время собран. Дети храма никогда не демонстрируют угрозы, но если стоит необходимость выполнить определённую задачу — мы действуем без промедления. В империи лишь те, кто лишился разума по доброй воле нападут на стража. Исход такого поединка определён заранее.

— Люди должны уходить? — слова прозвучали неожиданно резко, но и тогда ничего не изменилось.

— Люди уходят. Значит, так должно быть.

Тем временем я отгородился от всего, что могло вызвать подозрение наставника и мой разум остался в податливой темноте. Заметил ли он произошедшие перемены? Безусловно, и оценил этот манёвр. Что ж, если бы я не продемонстрировал некоторые изъяны в подготовке, меня бы не допустили к Последнему Испытанию. Нельзя же выводить на верхний уровень совершенного лжеца.

Теперь наставник предполагает, что я не могу до конца оставаться непроницаемым именно для него. Некоторое время он обрабатывает эту информацию, нарочно медленно ступая по комнате. Сейчас он должен полагать — моя подготовка позволила отгородиться таким образом. Я продемонстрировал свою несовершенность благодаря в совершенстве изученным навыкам. Пусть считает, что видит меня.

Я лгу. Я лгу своим лицом. Своим телом. Я лгу своими мыслями. Потому что пускаю их в угодное русло, подавляю всё остальное. В ближайшие минуты я сам поверю в истинность демонстрируемого мною.

Мне нужно стать стражем. Это высшая честь доступная послушнику. С самого начала обучения в храме каждый из братьев мечтает однажды доказать свою годность к подобной чести. И вот время настало!

— О чём ты спрашиваешь себя, когда остаёшься один, Аджеха?

Наставник употребляет личное обращение, пытаясь вызвать интимность вопроса.

— Всё происходящее во мне меня мне не подвластно и не требует беспокойства.

— В то время как внутреннее?

— Лёд должен оставаться льдом.

— Хорошо.

Верховный наставник подкрепляет мои мысли и выказывает поощрение. Во мне это не должно вызывать отклика и так и происходит. Мировая гармония проявляется в согласии понимающих. Понимающие не должны отзываться мимолётным удовольствием на похвалу.

„А огонь должен оставаться огнём“.

Откуда это? Неужели… не сейчас.

— Сегодня ты стоишь перед великим поступком. Тебе известно, некоторые мыслители выдвигают предположение, что Последнее Испытание является сном для духа. Хотя это не так. По крайней мере, не так в той степени, в которой они понимают процесс внутреннего уничтожения. Страж должен отрешиться от мирских забот и стать преданным служению Императору. Понимание империи как гаранта гармонии является здесь определяющим.

Безусловно, так и есть. Неясное удовольствие овладевает мною при мысли о соприкосновение с чем-то настолько великим и незыблемым, как прямое служение Императору. Храмовники, как хранители истинного знания, так же служат империи. Но стражи делают это в непосредственной близости. Лишь единицы из тысячи удостаиваются звания стража и пребывают в Небесный Чертог.

— На сегодняшний день ты наш лучший ученик.

Это происходило день ото дня. Абсолютное повиновение наставникам и следование пути продвижения по ступеням. Я не мог не быть лучшим — потому что это была моя единственная цель. Стать стражем — вот на что положена моя жизнь. Иного пути нет.

Наставники не проходят Последнее Испытание. Им необходимо сохранять определённую человечность для воспитания братьев-послушников.

— Я уверен, ты пройдёшь испытание.

Он подкрепляет мою уверенность в себе и на миг мне кажется, сейчас верховный наставник не занят изучением моей реакции. Всего на миг его голос будто расслабляется и походит на голос обычного человека, какие я слышу за пределами храма.

— Четыре дня превратятся в вечность. Ты потеряешь представление, что она когда-либо кончится. Ведь вечность сама по себе не должна прерываться. — Тут он позволил себе быстро улыбнуться. — К тому же, проходящий испытание сам должен убедить себя в неизбежности такого вечного пребывания в этом состоянии. И только когда всё уйдёт — ты вспомнишь о необходимости выполнять свой долг.

Если вспомнишь, большая часть послушников прерывала испытание из-за того ужаса, которое оно поднимало в сознании. Другая часть не могла справиться с физическими требованиями — но она составляла лишь малую долю. Другие просто не могли выйти из этого состояния. Такими: не заснувшими телом, но погружёнными в оцепенение их и сжигали.

Я, как и все достигшие одиннадцатого круга, присутствовал на этой церемонии. Ветер после сдувал пепел с каменного постамента.

— Пройдёшь ли ты испытание? — прежние интонации вернулась, а сними пристальность и цепкость взгляда.

Теперь сомнение?

— Пройду я испытание или пройду его блестяще?

Наставник одарил меня понимающей улыбкой. В следующие десять минут его эмоциональное излучение менялось от крайней благожелательности до острого резкого недовольства. Но ничего не изменилось и тогда он постепенно выровнял поведение до безразлично учтивого уровня. В это время я обдумывал вызванную испытанием опасность и отстранялся от попыток наставника вызвать во мне дисгармонию и беспокойство. До определённого этапа одобрение наших воспитателей служило величайшей радостью для нас. Лишь те, кто преодолел в себе эту зависимость могли рассчитывать на право испытания.

Возвращаю себе память, но не эмоции.

— Ныне замечена особая активность чёрных медведей. — Резко сменил нить разговора верховный наставник. Очередная проверка, самая опасная из них. — Твоих родителей убили чёрные медведи, Аджеха. — И снова личностное обращение.

— Да.

Мой голос остаётся лишенным каких-либо интонаций. Я прямо смотрю на наставника и некоторое время он молчит.

— Вас с братом нашли в погребе.

— Так и было.

— Вы сильно промёрзли, но угрозы жизни не было. К счастью, вы успели забраться туда.

Я молчу, в то время как понимаю, что не смогу заговорить. Крышка в погреб слишком тяжела: так взрослые предотвращают вероятность того, что дети сами смогут забраться туда. Только лишь приподнять чуть, да и то, толкая изнутри. Полагается ли мне понимать это? Нет.

— Милостью Императора, вы назначены в братья-послушники нашего храма.

И ещё раз. Овладеваю голосом. Тот совершенен в своей бесстрастности и я заканчиваю предложение:

— Милость Императора не знает границ, верховный наставник.

— Воистину так.

Пауза затягивается и молчание становится тягостным. Всё моё восприятие кричит: ему известно об обмане! Укор в глазах, напряжённость в позе, выражение лица, всё говорит о разоблачённом вранье. Сейчас же кинься к моим ногам и расскажи о своих неподобающих мыслях. О поступках и возможно, мы сможем исправить тебя. С тобой что-то не так. Пока ещё не поздно, обратись к нам и обрети помощь. Но время идёт. Наставник перехватывает мой взгляд и я выдерживаю его.

Давай же. Давай!

— Ты готов к испытанию.

На этот раз это окончательный вердикт. Я склоняю голову и исподлобья наблюдаю, как наставник отступает назад и на этот раз в его фигуре появляется отпечаток усталости.

Выпрямляюсь. Теперь он смотрит в окно и не смотрит на меня, и я иду к двери. Открываю её и выхожу в продолговатый холл, где уже ждут остальные наставники. Их позы остаются безучастными, но когда выходит верховный наставник и кивает за моей спиной, напряжение усиливается. Двое из наставников успевают переглянуться, прежде чем разойтись в разные стороны. Теперь мне предстоит через несколько часов подняться на площадку для испытания.

Я достиг своей цели! Разворачиваюсь и иду к лестнице, но тут резкая вспышка освещает сознание и всё возвращается с предельной ясностью. Знание в сочетании с личностным восприятием опаляет. Но демонстрировать это сейчас было бы непростительно и я иду дальше. Ступень за ступенью подымаюсь всё выше, пока не оказываюсь в широком помещении для отработки приёмов защиты и нападения.

Скоро начнётся Последнее Испытание».

Не торопясь Аджеха спускался вниз, пока не достиг последней площадки. Здесь его поджидал караул. При виде появившегося Аджехи оба послушника склонились перед тем и не поднимали глаз, пока тот не прошёл через следующую арку в новый широкий коридор. Тишина в храме нерушима как застывший космос, но вот её прорезал протяжный тяжёлый звук: он давал понять, что испытание завершилось и решившийся на это успешно покинул полог своего сознания. Теперь он очищенное орудие служения великой цели — поддержания гармонии. Наставникам пора собираться для того чтобы подтвердить этот факт.

В круглом зале собрались все они и каждый застыл при виде вошедшего. Походка его была ровной и уверенной. В каждом шаге отражалась многолетняя выдержка. По лицу же его нельзя было определить ни о чём думает он думает, ни к чему стремится. Так Аджеха дошёл до середины залы и остановился в самом центре из пересеченных кругов коричневого и жёлтых цветов. Ему дышалось легко и свободно, как никогда прежде и всё же грудь вздымалась ровно, спокойно. Он осмотрелся кругом и позволил себе перевести дух под пристальными взглядами наставников. Однажды ему довелось увидеть собравшихся на льдине белых птиц: те много-много часом следили, как медведица разделывает тюленью тушу и вот наконец дождались своих кровавых остатков. Так и наставники с выжидательной готовностью следили за каждым движением! Только попробуй выдать себя — и тут же набросятся и растащат каждый в свою сторону. Никто никогда не мог выйти из испытания с сохранённой своей самостью. И всё же если б осмелился — обман был бы тут же раскрыт. Наказание — насильственный сон.

Не долго Аджеха обводил взглядом восседающих по лавам наставников. Все они походили на разрозненные элементы одной мозаики. Ровные и аккуратно перемешанные. Их красные и жёлтые одежды так контрастировали с серой безразличностью помещения, у которого и потолка видно не было.

— Что ты хочешь сказать нам, сын храма.

— Мне нечего поведать никому. Я завершён. Мир завершён. Есть ли разница один день смотреть на лёд или сто лет.

— Это так.

Каждый из наставников говорил по очереди и как разведывательное судно запускает зонды на дно мирового океана, так и они по очереди запускают невидимые щупальца в сознание Аджехи. Все задавали вопросы, но их не интересовали ответы. Вот один наставник наклонился вперёд, упёршись рукой в колено. Уже сейчас он вёл себя так, будто стоящий перед ним не человек, а добросовестно вырезанный кусок гранита. И всё же образец надлежало проверить. От начала времён храм поставляет стражей к имперскому двору и ещё ни разу ни один из тех не вызывал неудовольствия своею службой.

— Что ты помнишь из своего начала?

— У меня есть лишь господствующее начало и я должен действовать согласно с его природой. Но иначе я действовать и не могу. Я снежинка в покрове снега. — Невозмутимо отвечал допрашиваемый. Аджеха смотрел прямо перед собой и отмечал как звёздный свет резко очерчивает оконную раму. Окна здесь были частыми и узкими, как прищуренные глаза. И сами как будто хищно следили за проверяемыми. Сделай ошибку. Сделай ошибку! Но он не сделает — он не имеет на это права. Собравшись с духом Аджеха продолжал отвечать.

Тогда подал голос верховный наставник и все остальные затихли.

— Вспомни своё детство. — Голос заставлял веки налиться тяжестью и Аджеха сделал вид, что поддался манипуляции. — Ты один стоишь на пороге дома и протягиваешь руку к несправедливо тяжёлой двери. Та глухо поддаётся и ты заходишь внутрь. Что ты видишь?

— Я не вижу ничего.

Он заставил сердце биться размеренно. Перед внутренним взором расстилалась алая кровь и медленно ползла к его ногам. А посередине как одинокая ледяная скала стояла он. Я ничего не помню. Образы не находят отклика и тогда Аджеха не спеша продолжил исследовать их. Вот он видит, как сам же приподнимает крышку погреба и в приоткрывшейся щели с замирающим дыханием видит как ступают туда-сюда серебристые сапоги. Тогда резко откидывается крышка и он вырывается наружу. А там, в свете затухающих ламп его лицо.

— Посмотри ещё глубже. Там всё красное и больше нет ничего. Становится так холодно, что лёд появляется на губах. Кругом один холод и только где кранное — там тепло. Что оно такое?

— Я не предназначен для абстракций. Так как они отвлекают меня от общей природы всего и могут вовлечь в бессмысленную суету.

— Что есть суета?

— Тщетность поиска.

— Что есть поиск?

— Неосмысление мировой гармонии и того, что она руководит всем и направляет всё. Тот, кто видит мирозданье неясно, не руководствуется разумом — а ведёт себя как ребёнок. Так он и проживёт отведённое ему время, в суете, которая окончится тем же, что и у того, кто суетой не руководствовался в делах повседневных своих. Всё сводится к одному.

Верховный наставник под удивление других своих братьев поднялся с места и прошествовал ближе к центру залы. Теперь он стоял на краю первого круга и смотрел себе под ноги.

Аджеха и виду не подал как подскочил резко пульс. Замирая всем своим существом, он отслеживал любые изменения в своём организме. Нельзя позволить пусть даже цвету кожи выдать себя. Его руки опущены по швам. Ноги на ширине плеч. Наклон головы ровно такой, какой и должен быть. Только дыхание грозит предательски сорваться. Нет! Он не потеряет контроль.

Главное — помнить о проделанном пути и не сходить с него.

Ему удаётся совладать с собой и так же не отводить взгляда от выбранной точки. Теперь ему удаётся сосредоточиться на потоках воздуха. Те должны неравномерно воздействовать на испытываемого и вызвать резкий холод в отдельных частях тела. Но вместо того, чтобы отгородить себя от него, Аджеха позволил ощущению холода приковать своё внимание к этому физическому неудобству и впредь акцентироваться на нём. Внимание с абсолютной точностью превращает это ощущение в центр сферы и всё, что выходит за этот центр лишается эмоционального влияния. Аджеха с удивительной ясностью видел развернувшуюся перед ним картину. Его ложь приобрела чёткую структуру с каждым просчитанным наперёд ходом. Перед ним раскрылась поставленная цель и всё, что могло помешать её осуществлению отключилось как будто кто-то нажал выключатель.

Лёд должен оставаться льдом. А огонь должен оставаться огнём.

С кристально ясной циничностью он отслеживал малейшие колебания в голосе верховного наставника и все возможные заключения из его посылок. Не позволяя тому заставить себя произнести хоть одно слово, способное его выдать.

Выхватив из-за сладок рукавов загнутый кинжал, верховный наставник протянул его на вытянутой ладони.

— Отрежь большой палец.

Взяв кинжал Аджеха успел надрезать кожу, когда ему отдали приказ остановиться. Он так и замер с лезвием внутри, пока слабые капли заструились по тому и сорвались вниз.

— Вот что такое красное.

Верховный наставник изменил голос и теперь тот совсем не походил на человеческий. И всё же в этом голосе хотелось раствориться и отдаться ему безвозвратно. Настолько тот был прекрасен. Почти до радостной боли, как прощающее откровение.

В широком пронизанном холодными потоками воздуха зале воцарилось угрожающее молчание. Он должен был проверить и всё же то было слишком опасно даже для верховного наставника. Сейчас его фигура изучала непозволительное могущество. Он представлялся не собою. К тому же не все из присутствовавших были посвящены в истинную суть произошедших двадцать лет назад событий. Когда двое детей были забраны из родительского дома и переданы на обучение в храм.

Краем глаза Аджеха заметил признаки непонимания среди наставников. И всё же взгляд отделил падение одной единственной кровавой капли, и как та столкнулась с поверхностью выложенного плоскими плитами пола. В замедленном сознании та озарилась острыми брызгами и некоторое время он так и стоял, разглядывая собственную кровь. А потом увеличил приток красных телец к ране и те достаточно быстро прекратили кровотечение из пореза.

Продолжая отмечать поведение наставников, Аджеха проанализировал свою реакцию и сделал вывод, что не допустил видимых ошибок. Только взгляд верховного наставника некоторое время оставался, подчёркнуто подозрительным. Какие бы выводы не делал его острый разум, то самое неясное интуитивное восприятие пыталось подать сигнал об опасности. Но верховный наставник, просветлённый, не имел права следовать пути неясности и потому переключился исключительно на рациональный канал. Здесь Аджеха оставался ясным и завершённым.

Всё в нём говорило верно, оконченным испытанием. Усвоенные знания стали единственным паттерном поведения. Полное подчинение заложено настолько глубоко, что этого уже никогда не изменить. После того, как страж встретится с Императором и тот активирует пока ещё скрытые сигналы в его мозге — тогда страж прекратит подчиняться храму и перейдёт в полное служение имперскому двору.

И всё же даже сейчас это отличный боец. Один из лучших образцов и если когда-нибудь храму было бы позволено сохранять себе таких… Верховный наставник прервал поток мыслей. Если ему удастся найти хоть тень малейшего изъяна… Какой огромный соблазн завладеть первоклассным стражем. Тогда он охладил свой разум: «Сном покроются и те, кто совершал подвиги, и те, кто восхвалял их. И те, кто помнил о них всех». Всё от одного и одно от всего.

В отличие от наставников, стражи воистину завершены и не испытывают соблазнов. Он повернулся и вернулся на своё место, чтобы уже оттуда наблюдать за возобновившейся проверкой. Положив руку на колени, наставник застыл с выпрямленной спиной и издалека следил за одинокой прямой фигурой в центре начерченных на полу кругов. Думает ли он о чём-то нездешнем? Нет, эти мысли подчинены линейному порядку. Лишь при необходимости стражи переключаются на многоканальное восприятие. Всеми тактическими просчётами занимаются непосредственно сами легионеры. В основном, стражи храма служат не лишённой определённого мастерства, но всё же грубой силой.

Для стражей больше не существует ни коварства, ни благородства. Они подчиняются лишь воплощённому в Императоре господствующему началу. Истине.

— Что ты помнишь из испытания? — наставник по использованию холодного оружия первым успел задать вопрос и теперь требовательно вглядывался в неподвижного Аджеху.

— Я помню, как избавлялся от воспоминания и возможности аффективных состояний.

— И что то были за воспоминания.

— Такие воспоминания есть у всех. Они ничем не отличаются от воспоминания охотника или механика.

— И тебе не жаль их?

— Стражу не подобает испытывать жалость.

— Привязанность?

— Стражу не полагаемся ориентироваться на личные предпочтения.

Аджеха думал об опустошённости. Но перед его мысленным взором вставали застывшие воспоминания и как никем не любимые картины, напоминали о конечной цели. Это предавало ему сил на протяжении всей жизни. Это же поможет ему и сейчас. Чувство приближающейся развязки разжигало желание схватить её. Они ничего не могут разглядеть в нём, и сами становятся слишком понятными и простыми. Отстранившись от себя самого, другие с их вечно пребывающими в них эмоциями не могли в той же мере контролировать себя. Среди наставников преобладает экзаменационная пристальность.

— Страж — это биологический механизм, — изрёк один из наставников. Он до того сидел молча в стороне закутавшись в жёлтую накидку. Лицо его было круглее и черты его указывали на принадлежность к одному из династических родов. Детей для храма отбирали не зависимо от их происхождения. — Этот механизм исправен.

— Это так, — подтвердило большинство собравшихся и Аджеха плотнее сжал губы.

Сейчас всё закончится!

Тогда пришла очередь заговорить верховному наставнику. Во время речи ему не полагалось смотреть на испытуемого, но тот всё же обратил взор цепких глаз в центр залы и начал:

— Как видим, ничто не противоречит утверждению, что Последнее Испытание пройдено. Сам я…

Тут он примолк и Аджеха удержался, чтобы не податься вперёд.

— … подтверждаю, испытание пройдено.

Мигом Аджеха вытянулся и склонил голову в покорном жесте ожидания и готовности принять свою участь. Так он и наблюдал как всегда исподлобья, как, не спеша, расходятся наставники, оставляя зал заседаний пустым и блеклым. Только один из них должен был остаться, чтобы сопроводить будущего стража напутственной речью. По большей части, это должно было быть формальное изложение основных положений уже не кодекса братьев, но общих правил поведения. Таких как беспрекословное подчинение приказам, следование установленному порядку и прочее.

Однако, не смотря на ожидания, последним в зале остался верховный наставник и некоторое время он молчал и даже не глядел на Аджеху. Наконец он медленно развернулся и так же медленно пошёл ближе к первому кругу. Остановился. Вся его фигура выражала расслабленную наблюдательность. Только обращена она будто была на мир в целом. Словно склонивший голову человек и не интересовал вовсе верховного наставника.

Пробирающие морозные потоки резко исчезли. Видно, задвинули перегородки в нужных местах. Температура вскоре стабилизировалась. Здесь было светло благодаря частым пусть и узким окнам. Свет вначале полосами прорезает подымающиеся вверх лавы наставников и уже ровным покровом освещает середину залы. Ровно настолько, чтобы скрывать лица испытующих и обнажать реакцию подверженного проверке.

Вот и сейчас наставник остановился в тёмной полосе. Лишь край сапог выглядывал в освещённую полосу. Наставник повернулся, нарочно вызывая шорох.

— Аджеха.

Он замолчал и потому тот произнёс:

— Да, верховный наставник?

— Этой ночью ты будешь направлен в Чертог и там продолжишь своё служением империи как страж. Сегодня же тебя подготовят к отъезду. Тебе известно, что нужно сделать с дневником?

— Да.

— Хорошо, — последнее было произнесено не как одобрение. Скорее наставник сказал это сам себе, чем Аджехе.

Дневник… Да, его полагалось писать ровно с того момента, как брат-послушник овладевал письменностью в возрасте пяти лет и до самого окончания обучения. В дневник полагалось записывать самые значимые события своей жизни, позже же его следовало сжечь. Тем самым, сжигая и всю свою жизнь, и себя. Отрекаясь от всего личного и несущественного перед лицом единого верного пути.

В храме личные рукописи считались неприкосновенными и даже старейшины не имели права прикасаться к записям послушников. Если бы произошло нечто подобное — оно бы вызвало потерю доверия среди обучающихся и подорвало тем самым само обучение с фундамента.

— Я сделаю это в подобающее время, — добавил Аджеха. В уголках рта появились жёсткие складки, однако верховный наставник не следил за ним и потому то осталось незамеченным.

— Тебе известна легенда об огне?

Зачем он спрашивает об этом? Несколько секунд он медлил с ответом, тщательно обдумывая его.

— Мне известно двадцать две легенды об огне включая различающиеся интерпретации и отдельное его упоминания в других народных сказаниях.

Значит, верховный наставник говорит о легенде, как проснулась согретая огнём жизнь. Аджеха не поддался на провокацию изобразив полную готовность следовать по предложенному пути мышления. В древнем как пласты льда мифе говорилось об упавшем с неба огне, он то и пробудил жизнь от скованного льдом сна. В первоначальном варианте эта легенда была запрещена официальной доктриной Чертога. Однако в трансформированном виде общего почитания огня, сохранилась у огненных жриц.

Так же отдельные культы огня встречались на юге-юго-западе в немногочисленных поселениях. Он до сих пор проверяет меня? Нет. Аджеха мог различить признаки усталости в манере держаться стоящего перед ним верховного наставника. Он испытывает сожаление и ничего не может поделать с этим. Имей храм возможность оставлять себе пускай некоторых прошедших Последнее Испытание — это бы значительно увеличило влияние непосредственно самого храма.

Значит, причина — власть. Наставники сменялись раз в тридцатилетие согласно официальному постановлению. Однако, еще будучи ребёнком Аджеха понимал, что рано или поздно следование установленным идеалам сменяется личностными размышлениями. И вот некогда покорный блюститель традиций становится критиком, тогда то и приходит время назначать нового наставника над другими.

Иерархическая модель управления соблюдалась неукоснительно во все времена.

А власть мимолётна. Даже власть храма блекнет по сравнению с мощью империи в целом. И если нужно действовать, нужно браться за корень. А не пытаться обрывать голые ветки.

— Информация сохранена более чем удовлетворительно, — заметил меж тем верховный наставник и Аджеха спросил себя в который раз, не допустил ли он ошибки. — Раньше ты особо интересовался всем имеющим отношение к народному. Не сомневаюсь, ты помнишь и различные диалекты. Включая и прочие элементы их жизнедеятельности.

И снова попытка вызвать гнев. Отсюда Аджеха сделал вывод, что наставник сам гневается, хоть и не может обратить свой гнев непосредственно против него. Это была досада и её необходимо было устранить. Понимал это и наставник, и вот уже в следующую секунду заговорил бесцветным голосом:

— Помимо прочего, в тебе наиболее развит социальный интеллект. Я добавлю этот пункт в отчёт о подготовке. Хотя эффективное решение социальных проблем как таковое не входит в основную сферу деятельности стража. Однако из этого есть выход на распознавание чужих эмоций. Как считаешь, насколько ты хорош в последнем? — Ответа он дожидаться не стал. — Повышенная моральная ответственность и полное устремление на выбранную стратегию поведения. В первых отчётах наставники предупреждали, что подобная ранняя окончательная установка может лишить их возможности в достаточной степени корректировать твоё становление. Но как видим, результаты обучения включая Последнее Испытание превосходят по общим показателям других стражей. Твоё становление полностью завершено. — И добавил. — Единственное, что ты разовьешь — это практические умение.

Говоря это из памяти выплыло воспоминание, касающееся просмотра ежемесячных отчётов. Тогда ему сообщили о характерном случае в столовой. Когда одному ученику в рамках проводимого эксперимента дали лишнюю миску с сушёными яблоками и сказали распределить на своё усмотрение. Тогда же мальчик раздал каждому из присутствующих по кусочку нарезанного фрукта, но не подошёл к двум отчуждённым и угрюмым детям, к которым не испытывал личного предпочтения. Тогда вмешался Аджеха и вычитав брата-послушника за ошибку, сказал тому распределить оставшиеся фрукты поровну и не обидеть никого. Его товарищ был пристыжен и выполнил указание. Крайне показательный случай.

Особенно учитывая то, что эксперимент был направлен на устранение личных предпочтений. Однако Аджеха действовал как раз по причине последних. И не из чёткого рационального следования указу, но в противоположность ему мотивируя совё поведение острым восприятием несправедливости.

— Служить Императору непосредственно в Чертоге — огромная честь. Лишь единицы из тех, кого готовит храм, удостаиваются её. К тому же, учитывая твои определённые особенности, — последнее слово верховный наставник произнёс с особым нажимом. — Тебе стоит особо благодарить Императора в оказанной тебе милости. При иных обстоятельствах особям с такими девиациями запрещено приближаться к храму. Не говоря уже об том, как их воспринимает простонародье. Иными словами — твой опыт можно рассматривать как уникальный и не имеющий аналогов прежде.

— Я понимаю и ценю Его милость, верховный наставник.

Замерев Аджеха слушал наставника чётко фиксируя в памяти каждое его слово. Ему было известно, что его, как и брата, обязаны были подготовить в стражи и отправить в Чертог по указу самого Императора. Если бы наставники обратили в своё время должное внимание на только что прибывшего ребёнка, они бы и тогда увидели с каким жадным вниманием он слушает их речи.

Однако в храме принято недооценивать простых, не прошедших должного воспитания, людей. Они не думали, что этот ребёнок может запомнить что-либо в том возрасте и до обучение. Они думали — обучение сотрёт все воспоминания, и допустили первую ошибку.

— Это твоя вина. Ты не спас их!

— Верховный наставник?

Резкий насыщенный крайними негативными эмоциями выпад не увенчался ничем и тогда в последний раз он одарил Аджеху долгим изучающим взглядом и отвернулся уже без всякого интереса. Хотя перед глазами всё ещё стояла собранная безразличная фигура, и та вскоре растаяла. Чего бы не опасался совет, воспитание прошло успешно.

Тогда он приступил к официальной части.

— Точное исполнение приказов и следование господствующему началу. Вот что делает стражей достойными служению Императору. Лишённое суетливых изъянов сознание и воспитанная храмом добродетель. Следуй ей отныне всегда и во всём.

— Всё от одного и одно от всего, — откликнулся тут же Аджеха.

— Отправляйся в комнату и приготовься.

Он поклонился и пошёл прочь, оставив коренастую невысокую фигуру верховного наставника резким пятном контрастировать с полосами света. Испытание завершено, и совет подтвердил это. Он получил наставления. Всё закончилось! Хотя это и не так. Нет. Лишь теперь всё начинается. Лишь теперь перед ним открыт путь, и он обязан пройти его до самого конца.

Проходя мимо одного из залов храма, Аджеха заметил процессию жриц огня. Те были облачены в оранжевые одежды из плотной ткани ближе к телу. Поверх неё надевалась лёгкая полупрозрачная туника. Широкие пояса охватывали талии. Головы прикрывают широкие шарфы. Двигались они не спеша и с легко узнаваемой и присущей им устремлённостью. Судя по отличительным браслетам из дерева на руках — это жрицы из касты торговок, не самая многочисленная из них и далеко не самая почитаемая. Скорее всего, они и прибыли по делам торговли или другим мелким хозяйственным делам. На дипломатические миссии жрицы направляли своих куда более значимых дочерей.

Пока Аджеха шёл, братья-послушники склоняли перед ним головы в почтительном жесте.

Минуя коридор, он спустился вниз, через арку вышел в небольшой холл и оттуда уже добрался до одного из прямых коридоров с россыпью комнат по бокам. В коридоре было пустынно. Ускорив шаг Аджеха очутился у своей комнаты и войдя в неё, замер на месте.

Теперь он страж. Двадцать лет, двадцать лет ожидания!.. Поостыв, Аджеха принялся осматриваться: в комнате не было ничего, кроме кровати покрытой одеялом из грубой шерсти, и нише в стене. Послушнику не полагалось иметь личного имущества. Воспитание в храме, прежде всего, основывалось на коллективизме. Самые младшие из братьев никогда не стремились высказывать личного мнения и молча выслушивали наставления старших.

Так проходили первые годы. Тренировки по развитию физических качеств неотрывно переплетались с теми, что призваны были взрастить достойного храмовника.

Видом из дверного проёма служил край стены. Выход из одной комнаты никогда не совпадал с другой. В отличие от храмов на остальных двух континентах, разбросанных в достаточном количестве равномерно по территории — храм имперского континента не имел внутреннего двора. По сравнению со своими иноземельными собратьями, братья-послушники имперского континента наблюдали из своих комнат неограниченное пространство, ведь окна всегда выходили наружу. Они видели бескрайнюю и чистую в своей белизне ширь под иссиня-чёрным небом.

Однажды Анука заметил, что это способствует абстракции. Тогда они пришли к выводу: амбиции главных храмовников заглушают общую концепцию обучения. «Они лицемерны», — сказал в тот день Аджеха.

Подобная архитектура сама по себе заявляла: да, мы могущественнее любых подчинённых нам храмов, раз позволяем своим послушникам подобные визуальные вольности.

Лицемеры. Аджеха ждал появления брата и меж тем в нём крепло осознание, что ещё не до конца он осознал суть происходящего. Ведь он всё ещё Аджеха, брат-послушник, воспитывавшийся с возраста пяти лет в центральном храме империи.

Когда же придёт окончательное понимание? Когда его переоденут или же когда упряжка доберётся до Чертога? У них с братом не было чёткого плана действия за исключением того, что оба они должны получить право пройти Последнее Испытание и выйти из него с воспоминаниями о своей сути и предназначении. Но им не ведомо было, как действовать непосредственно у цели.

Однако они знали, их тренированный ум найдёт выход и построит эффективную стратегию, которая увенчается успехом. «Нами руководит холодная кровожадность», — говорил меж делом Аджеха. Анука молча выслушивал его и продолжал неуклонно стремиться к цели.

Даже здесь они нашли лазейку для воображения. Оба представляли как это произойдёт и ждали.

Лёгкое колебание воздуха возвестило о постороннем присутствии в комнате.

— Я принёс обмывание и одежду.

Аджеха обернулся.

Бесшумно ступая, Анука вошёл в комнату и поставил неглубокий медный таз на пол. Снял с руки тонкое полотенце и положил его на кровать. Сложенная одежда стража тоже висела на руке. И её Анука аккуратно взял и развернув положил красным пятном на кровать. Молча уставился на брата без тени сомнения, что тот может его не помнить.

— Когда пройду испытание, я тоже присоединюсь к тебе.

Аджеха кивнул.

Под полотенцем оказались разрезанные на ровные квадраты тряпки. Настолько лёгкие, что через них можно было смотреть и видеть всю комнату. Закатав рукава Анука сел на корточки и опустил руки в холодную воду. Намочил тряпки и поднял лицо, на котором отразилась вся решительность, с какой он готов был хоть сейчас пойти за братом.

— Если бы я только мог! — выпалил сквозь стиснутые зубы он. — Я бы…

— Знаю.

— Я больше не могу ждать, — резко выпрямившись сказал Анука.

Прекращая дальнейшие восклицания, Аджеха заговорил строго, чем заставил брата тут же собраться и принять невозмутимый вид.

— Ты будешь следовать намеченному пути, и являться примером для подражания для других братьев-послушников. И когда придёт время, получишь разрешение на испытание. И ты пройдёшь его. Но до того тебя ни в чём не будут подозревать. Понял?

Анука только мотнул головой сцепив челюсти и сказал:

— Разуметься, брат. — Видно было, что он раскаивается в своём опрометчивом поведении. — Я буду достоин тебя. — И кивнул утвердительно.

С недавних пор готовность усилилась по мере возрастания нетерпения. Пройденное испытание только усилило эту тенденцию и теперь Анука с ледяной расчетливостью предавался их обоюдным планам. Отчего-то Аджеха бросил быстрый взгляд на вздувшиеся в тазике тряпки, предназначенные для его омывания перед облачением в одежду стража.

— Анука.

— Да, брат?

По неизвестной причине его интонации напомнили то, как сам Аджеха разговаривал с верховным наставником. Это заставило его сдвинуть брови в мимолётном жесте. Некоторое время оба молчали, Аджеха думал о своём, а младший брат ожидал пока тот заговорит.

— Однажды это свершится.

Скрывая торжествующую улыбку, Анука вновь опустился на корточки и, погрузившись рукой в таз, вытащил и выжал одну из тряпок. Сосредоточенный и погружённый в свои мысли, он выглядел меж тем очень юным. В то же время Аджеха знал, что это естественная уловка, которой обучаются братья-послушники.

Аджеха принялся раздеваться. Стащил верхнюю жилетку, за ней рубашку и скидывал всё это кучей в углу. После вещи заберут и сожгут: ничто, что принадлежало стражу, не должно попасть в чужие руки. Он снял сапоги, оставил их в сторону. Стянул штаны и остался стоять голым. В этот раз Аджеха не стал усиливать свой теплообмен и дал холоду в полной мере проникнуть в тело. По стоящим на холодном полу ступням, пропитанный морозом воздух крался выше и вот уже добрался и до кончиков пальцев, и даже до носа. Аджеха так и стоял, пока брат не подошёл к нему и не стал обтирать его тело влажной тряпкой.

— Они послали меня к тебе по моей просьбе. — Заговорил меж тем Анука. — Как дар преуспевающему брату и будущему стражу. Они разрешили посещение при условии, что я не стану напоминать о наших кровных узах. Да, я буду осторожнее. — Уловив взгляд брата откликнулся Анука. — Но сейчас нас никто не подслушивает. — Все его чувства были обращены в слух. Коридор и все ближайшие комнаты пустовали, наступил час медитаций.

— Я видел Жриц Огня в храме.

Казалось, Анука был удивлён таким замечанием и потому не сразу ответил:

— К чему это?

— В последнее время коммуникация между отдельными элементами империи участилась. До меня доходили слухи, что и династические роды чаще обмениваются посланиями.

— Это нас не касается.

— Мыслить за пределами линейности — это нас касается, — возразил Аджеха всем телом ощущая как холодные капли стекают по нему. Иногда ему казалось, что Анука вопреки своему категорическому неприятию храма всё же куда больше из них поддался его воспитанию. И это не удивительно, учитывая, что ему было всего три года когда их привезли сюда.

— Я слышал, они прекрасно танцуют.

— Ты говоришь о жрицах. Зачем?

Ровный дневной свет белых звёзд очерчивал его молодое застывшее лицо.

— Разве тебе не интересно? — произнёс в ответ Аджеха.

— Это не имеет отношения к делу.

В какой-то момент Аджеха испытал тревогу за брата: достанет ли тому воображения пройти Последнее Испытание? Но он не дал тревоге отразиться внешне, чтобы не обидеть Анука. Тем не менее, мысль крепко засела в сознании.

— Жрицы привезли бусы и украшения, отсюда их уже направят как поощрение в некоторые поселения, — в конце концов, проговорил Анука и вернулся к тазу. Опустился на корточки, взял другую тряпку и не до конца выжав её, вернулся к брату. — Очередная подачка.

Возразить на это было нечего.

Когда Анука дотронулся до него, Аджеха отметил, что температура тела того на правильном уровне. Брат был собран и не позволял посторонним факторам влиять на себя. Это было достойно невысказанной похвалы и всё же… всё же у него самого руки похолодели и теперь прозрачные капли воды как осколки стекла впивались в них.

Была ещё одна причина, почему наставники прислали именно его брата для омывания и прочих незначительных действий. Скользнув взглядом по своим рукам Аджеха тут же отвернулся, одновременно устраняя появившееся в мышцах напряжение. Никто в храме не желал, чтобы визуальное свидетельство его «отличия» стало предметом обсуждения среди остальных братьев-послушников.

Никому и в голову прийти не могло, что подобные ему могут быть не то что зачислены в послушники, а вообще допущены в храм.

Тогда он повернул голову к окну и увидел как медленно собираются пока ещё прозрачные белесые полосы на небе. Скоро оно станет совсем черно и только одни туманности будут прорезать горизонт.

— Они совсем как молоко. — Проговорил Аджеха с полуулыбкой.

Появившиеся в его голосе интонации заставили Анука с непониманием воззриться на брата. И он промолчав, решил не реагировать на столь необоснованное заявление.

— А звёзды похожи на осколки льда.

На этот раз Анука заметил между делом:

— Но они не лёд.

Тогда старший брат отозвался кисло:

— Мне же они кажутся очень даже похожими.

— Нет.

Младший не стал тратить время на проверку своей точки зрения. Только провёл влажной тряпкой по руке Аджехи, обмыл плечо и шею тому. И когда дошёл до груди остановился. Заметил это и первый из них.

— И всё же, не зря разводы на небе названы Молочными, — Аджеха откинул голову когда брат вновь занялся делом. Ему искренне хотелось услышать от того хоть и бесполезные, но отчего-то такие желанные замечания. В Ануке склонность к абстрактному мышлению была сильно приглушена и сейчас как никогда это беспокоило самого Аджеху.

Голос его звучал спокойно.

— Подумай об этом.

— Хорошо, брат.

Вернувшись к тазу Анука скинул в него все тряпки и отставил его в сторону. После этого подошёл к кровати и взяв полотенце развернул его. Перед отбытием будущему стражу не полагалось подготавливаться к нему самостоятельно. Все необходимые процедуры выполнял приставленный для этой цели брат-послушник.

Когда его начали обтирать, Аджеха с удовольствием сосредоточил ощущения на разливающемуся по телу теплу. Затем пришло время облачаться в одежду стража. Она кровавым пятном лежала на коричневом одеяле и выглядела от этого контраста несоизмеримо дорогой. Плотная ткань выглядела искусственной и на ощупь, скорее всего, была такой же. Встроенные тонкие пластины на груди и спине, на ляжках спереди и сзади служили эффективной бронёй. Незаметные невооружённому глазу нити так же защищали носителя формы и помогали удерживать и регулировать тепло. Сам костюм был спроектирован для максимальной эффективности достижений этой цели. Анука дотронулся до сапог и те из плоских кусков материи мигом приобрели упругую форму.

Тогда Аджеха с помощью брата начал одеваться. Поскольку форма стража служила идеальной термо-средой, под неё полагалось одевать лишь нижнее бельё. Она не натирала кожу благодаря мягкому внутреннему покрову, так же из неестественных материалов. Внутри костюм тоже был красным.

Аджеха с каменным лицом наблюдал, как брат держит рукава, пока тот вдевает в них руки. Когда форма коснулась кожи, то тут же сошлась по фигуре. Нигде не видно ни шва.

Оглядев брата Анука ни на миг не изменился в лице. И лишь спустя минуту вдруг взорвался злостью, отчего ему пришлось сжать кулаки и потратить некоторое время на восстановление дыхания.

— Но это того стоит, — сказал он убеждённо. Со щёк ещё не сошла прилившая к ним кровь. Теперь он смотрел на брата большими нетерпеливыми глазами.

Положив руку брату на плечо Аджеха не стал ничего говорить. Оба застыли всего на минуту и продолжили сборы. Все дальнейшие действия Анука выполнял в торжественном молчании. Теперь пришло время заплести косу — традиционную причёску императорских стражей. И вот уже Аджеха стоял не имея в своём облике ничего от себя прежнего. На нём была красная форма точно силившаяся стереть его самость и влить в ряды таких же безликих служителей. С решительностью он ступил вперёд, как будто хотел сбросить с себя чужеродный панцирь и застыл.

В комнате было тихо и ничто не могло заполнить мрачное безмолвие.

— Я тоже пройду испытание и как ты прибуду в Чертог.

Аджеха утвердительно кивнул брату, чем ободрил его и теперь тот выглядел почти довольным.

— Поскорее бы, брат. Смотри. — С этими словами он вытащил из-за пазухи небольшой свёрток и протянул его Аджехе. — Вот твой дневник.

Обычно Анука хранил его в тайной нише под выбоиной в стене, где редко кто бывал, и никто бы не догадался искать спрятанные там предмет. Да и кто вообще в храме дойдёт в своей развращённости до подобного неподчинения? Был у Аджехи и «правильный» дневник, где он описывал повседневные дела. В другом же, который удалось раздобыть, писал зашифрованными знаками. И прятал второй дневник, или же отдавал брату. Первый он завел, опасаясь, что в его отсутствие наставники всё же могут изучать его записи. Второй из-за ему самому непонятной необходимости записывать важные моменты в жизни.

Порою Аджеха говорил себе, что возможно, так он заранее готовился к Последнему Испытанию, не желая расставаться с воспоминаниями.

— Я сожгу его с ложным.

На это брат только кивнул. Теперь они стояли друг против друга, и пришло время проститься. Ведь неизвестно было, когда они увидятся снова. Хотя решительный взгляд Анука и говорил о категоричности намерений последнего. Да, он пройдёт испытание. Да, он прибудет в Чертог и вдвоём они уже сделают это.

— Но если не успею, сделай сам.

— Так и будет.

Этот ответ удовлетворил Анука и тот склонил голову перед братом как перед наставником. Он стоял так некоторое время, выказывая абсолютное уважение и готовность следовать любым указам Аджехи. Ведь тот на протяжении долгих лет вёл его по верному пути.

— Я сам помнил только кровь, если бы не ты, брат, я так бы и остался в неведении и прислуживал бы им, — последние слова он произнёс со срывающейся с губ злобой. — Но благодаря тебе я знаю. — Подавив встревоженность, Анука уже спокойно смотрел на брата и тот ответил ему таким же понимающим взглядом.

Аджеха знал — брат никогда не поставит под сомнение его правоту и потому сказал:

— Память определяет нас. Они хотели стереть нас, но мы оказались сильнее. Долг.

— Долг, — повторил Анука.

Сосредотачивая слух, Аджеха ещё раз проверил ближайшие помещение, сосредоточился на колебаниях воздуха и давлении: всё так же они были единственными людьми в этой части храма. Да и разве хоть кто-то мог подозревать того, кто подтвердил окончание своего последнего испытания.

Сам же Аджеха понимал, главное его испытание ещё впереди.

— Позаботься о них.

— Хорошо, — хоть Анука и не видел причины в подобном поведении. Всё же он собирался исполнять завет старшего брата и помогать тем, кому раньше покровительствовал тот. Например, как тому мальчику по имени Нанек.

— Мы ещё увидимся, — сказал Аджеха прощаясь.

— В добрый путь.

— В добрый путь.

Они в последний раз посмотрели друга на друга. После чего Анука развернулся, как заведённый повесил старую одежду на рукав для дальнейшего её сжигания, взял таз с водой и вышел из комнаты. Через пару секунд его как будто здесь и не было никогда — так стало пусто и серо кругом. Только Аджеха стоял один в форме имперского стража и смотрел не видя. В то время его внутренний взор охватывал всё прошедшее и ещё только касался возможных будущих событий.

Впереди ему предстояла долгая дорога. Пока же он только стоял не шевелясь, наконец повернулся и увидел на кровати свой настоящий дневник. После чего подошёл к тому и скользнул пальцами по шершавой поверхности. Дотронулся до кожаного ремешка и повёл пальцами к краю, ощутил стёртые края исписанных страниц. Нет, это не имперская бумага на кристаллической основе. Бумага была делана из веток дикорастущего кустарника. Чтобы сделать бумагу из настоящего дерева и обладать ею нужно было быть, по меньшей мере, наставником. Простым послушникам порою и за всю жизнь не доводилось видеть не то что самого дерева. Так ещё и изделий из него.

Не торопясь Аджеха отстегнул ремешок и, взяв дневник в руки, раскрыл ближе к началу. Быстро пробежался взглядом по ровным строчкам.

«Они разговаривают уже час. Я стою тут же и наблюдаю за двумя одновременно. Наставник Лувсан своим привычным проницательным взглядом глядит на другого наставника, и за окно одновременно. Оттого кажется, что от его взгляда невозможно скрыться. Второй — невысокий с когтистыми цепкими пальцами сжимает в руках листы бумаги. Седые брови сошлись на переносице, голос звучит без каких-либо эмоциональных вкраплений.

— Так и есть, тут нечего исправлять.

— Иными словами, это невозможно.

— Да. Причины вам известны.

— И всё же я хочу услышать подробный отчёт.

Комната небольшая и полностью залита звёздным светом. В углах под потолком светятся светильники. В них горит огонь. Пол без ковров и потому от плит идёт холод. Только стены интересные. Там полно всяких приклеенных к ним бумажек с разными рисунками и витиеватыми росчерками слов. На одном узнаю размытое изображение агоры и мне становится беспокойно. Так беспокойно, что злость берёт.

— Случай уникальный, но не единственный. И прежде доводилось сталкиваться с подобным. Случаи переплетения известны, хоть сведения о них и не принято сохранять. В то же время сам объект обычно уничтожается как только удаётся подтвердить его состояние.

— Что же до когнитивных возможностей, эмоциональных? Специфика обработки информации? Нам необходимо учитывать все данные.

На некоторое время второй наставник призадумался и потёр пальцами переносицу. Потом отнял руку от лица и проговорил:

— Оно влияет на общее состояние на вех уровнях. Выбрасываемые в кровь химические соединения влияют на психику. По сравнению с нормальным состоянием, данные индивидуумы подвластны вспышкам неконтролируемых эмоциональных так сказать, бурь. Агрессия, гнев, плаксивость. — Последнее он как и всё сказал почти безразлично. — Нервно-психические нарушения — следствие, они же определяют общую картину. Возможно ускорение темпов роста. Что до всего остального… — тут он поворачивается ко мне. — Выйди.

Я бессильно сжимаю руки от злости и обиды.

Наставник Лувсан повторяет:

— Выйди.

И я выхожу. Здесь мне не услышать разговор наставников».

Эти записи Аджеха сделал гораздо позже, тогда он уже давно вёл обычный дневник. Хоть ни разу и не заподозрил, что кто-либо из наставников заглядывал в него. А если и так, что они могли найти в скучных описаниях повседневной жизни? Последнее же он записал около пяти лет назад.

Сжечь. В комнатах послушников не было очага, чтобы разводить в нём огонь. И всё же под кроватью уже стояло приготовленное заранее братьями-послушниками ритуальное блюдо. Чёрное и загнутое кверху, дабы помешать пеплу перелиться через край. На дне лежали два камня: следовало постараться, чтобы сжечь свои воспоминания. А вместе с ними и всю жизнь. Следовало в должной мере осознать — пути назад нет, как нет и минувшего. Так Аджеха взял первый ненастоящий дневник и, открыв его, опустил в чёрное блюдо. Раскрыл на середине и, выхватив взглядом ровные строчки о ни о чём, ударил одним камнем о другой. Ещё и ещё и так пока искра не перебежала на тонкие страницы пожелтевшей бумаги и те не вспыхнули оранжевым пламенем. Некоторое время Аджеха сидел на корточках и наблюдал как сворачиваются и чернеют страницы. Затем чёрным пеплом перемешиваются с огнём. Тогда же он открыл настоящий дневник. Прочитал первую попавшуюся строку:

«… высыпал иглы кустарника на снег и сказал: „Вот иглы. Их много. Разве есть между ними разница?“»

Перевернул страницу.

«Если Всё Одно, то что такое Я?»

Взял ручку из ниши в стене и внёс последнюю запись:

«Я помню всё, что было и попаду в Чертог».

А потом дописал.

«И я отомщу».

Истинные листы огонь принялся поглощать столь же стремительно, как и ложные. Дневник рухнул на всё ещё тлеющую золу предыдущего и вскоре огонь добрался до него и охватил целиком. В лицо дохнуло теплом, на кончиках пальцев остался тонкий серый след от пепла. Истинный и ложный перемешались в золе. Аджеха потёр один палец об другой и с задумчивым лицом ещё некоторое время наблюдал как догорает дневник.

После чего поднялся. Вот теперь всё.

Несколько послушников дождутся его у центрального входа и проследят, чтобы он отбыл в санях. Наставники будут наблюдать со стороны. Теперь же Аджеха не ускоряя шага шёл вперёд. Течение жизни в храме не изменилось. Не изменится оно и после тысячи таких новообращённых стражей. Только один их наставников возвышался над провинившемся послушником и молчал, пока тот опустив голову испытывал жгучий стыд и раскаяние. Мальчик не смог скрыть собственного горя оттого, что стал причиной разочарования наставника.

Готовая упряжка ждала у самого низа главных ступеней храма. Собаки, чуя долгий путь, поглядывали по сторонам. Стоящий впереди всех пёс с самым пушистым хвостом из всех, которые доводилось видеть Аджехе, пошевелил ушами, когда он проходил мимо. Отошли в сторону и покорно принялись дожидаться отъезда сопровождавшие нового стража послушники.

В санях его ждал меховой капюшон, запас воды, чтобы не пришлось добывать её в пути, и разведённой в воде муки, вяленое мясо и сушёные овощи. Ровно такой же паёк был и у погонщика. Да к тому же пару одеял на двоих. И еда для собак. Самого погонщика прежде Аджеха не видел. Видно, их нарочно вызывали издалека, чтобы послушники не смогли вписать тех в сферу своих личностных воспоминаний.

Сейчас для него погонщик был всего-навсего посторонним человеком. Функцией, выполняющей свои обязательства. Так же и погонщик должен был воспринимать его самого.

Мороз покалывал кожу в то время как холодные звёзды освещали снежную долину впереди и запах всего сразу: снега, ветра и долгого пути возбуждал сознание. Потому то псы принялись переступать с лапы на лапу, оглядывались на погонщика и снова обращали морды вперёд.

Только один раз тот бросил быстрый взгляд на стража, которого ему предстояло доставить в Чертог и сделав какие-то выводы, встал в упряжку.

— Эйа!

Заслышав приказ трогаться, собаки мигом рванули вперёд. Далеко-далеко на северо-востоке громоздились горные хребты. Через несколько же дней покажется и Великая Гора, равных которой нет на всех трёх континентах и даже на океаническом дне. Пока же её ещё не видно. Эта гора сама символ империи — такая же вечная и нерушимая.

Тонкая струйка дыма заставила Аджеху отвлечься от своих мыслей и скрыть улыбку. Это Паналык развёл костёр на ближайшем холме и таким образом простился со своим другом. В сердце Аджеха пожелал ему свободной доброй жизни и отметил, как приятно потеплело внутри. Вот уже и далёкий тонкий дым от костра скрылся с глаз, и упряжка оказалась одна посреди бескрайней заснеженной долины. Здесь не было ничего кроме льда и снега. Только ветер ещё иногда врывался, чтобы поднять непроходимую метель.

Сейчас же всё было тихо и спокойно. Лишь искрящийся плотный снег под санями и синева тёмного неба над головой. Уже сейчас Аджеха ощущал, что одеяла ему не понадобятся, костюм полностью регулировал теплообмен в организме. Не удивительно, что никто никогда не решиться открыто выступить против Чертога. Собери они даже армию — та не продержится и недели.

Первую остановку сделали когда собаки высунули языки. Погонщик принялся молча кормить и поить псов. Проверил каждую, и белую с чёрным пятном на шее потрепал по загривку. Ели тоже молча. Погонщик только и бросал хмурые взгляды вперёд пока методично жевал. Лицо у него было скупым на запоминающиеся черты. Только глаза казались цепкими и жёсткими.

Они проехали два поселения и ни в одном не остановились. Более того, они выбрали такой путь, где их не могли заметить люди. Вот тогда-то и пришло понимания для чего всё же одеяло могло понадобиться стражу учитывая наличие у того костюма. Погонщик подал Аджехе знак укрыться под тем и скрыть себя. Никто из простонародья никогда не видел как стражи попадают в Чертог. Им того знать и не полагалось.

Раз на два дня отдыхали в раскладывающейся палатке с подогревом.

Цели они достигли спустя неделю и половину дня, когда звёзды всё ещё ярко сияли на небе.

Население имперского города составляет почти пятьдесят тысяч человек. Вообразить подобное оказалось сложно. И то, фантазия уступала действительно в тысячи раз: не смотря на вечер, люди заполонили улицы. Все в светлых одеждах с отделкой из меха такого белого цвета, что сразу становилось понятно — такого попросту не существует в природе. Сапоги выше чем носят жители других городов. Этот город — самое сердце всей планеты. Дома ровными рядами выстраивались у таких же ровных гладких улиц. Как раз сейчас зажигались фонари и Аджехе стало любопытно — а согревают ли те. Свет фонарей освещал внешнюю сторону широких окон, но не проникал внутрь.

Не рискуя выдать себя, Аджеха пытался как можно реже вертеть головой. И всё же успел заметить, что стёкла здесь непроницаемы для постороннего глаза. Двери сливаются со стенами и лишь гладкий выступ выдаёт их.

И что самое удивительное: никто даже не заинтересовался появившейся упряжкой. Да и так уж удивительно — столько людей кругом! Только теперь он посмотрел вперёд и с усилием заставил себя не выдохнуть шумно. Небесный Чертог громоздился необъятным пластом точь-в-точь как обтёсанный волнами айсберг посреди океана. Как совершенный ледник он поражал идеально выверенными углами. Да и сам Чертог маскировался под него, не было видно ни окон, ни дверей, только лестница куда больше хамовой вела вверх и казалось, упиралась в глухую стену. В высоту, как и ширину, он превосходил всё, что Аджехе доводилось когда-либо видеть. И когда они свернули с улицы на более пустынную, единственное, о чём он мог думать — сколько же кристалла нужно, чтобы обогреть подобную громадину?!

Вскоре повозка выехала за город и оказалась у северо-западной части Чертога. Там перед ними раскрылись ворота и, встав с саней, Аджеха пошёл к ним по утоптанному снегу. С той минуты, как он вошёл внутрь — он стал имперским стражем и отныне обязан служить империи. Его преданность и жизнь принадлежали ей.

3

«Мир совершенен»

Надпись над входом в Небесный Чертог.

Чёрный медведь преследовал человека вторую неделю. Расстояние между ними сократилось до одного дня. Человек устал, внутренности терзал неумолимый голод, а рана кровоточила. Но ему нельзя останавливаться — малейшее промедление означает неминуемую гибель. Кровь выступала на чёрной кожаной одежде и скоро доберётся до верхнего мехового слоя. Нужно перевязать повязку.

Марот остановился. Достал из нагрудного отдела аптечку. Холод пробирал до костей, да такой, что уже не щиплет да не гонит вперёд. Нет, этот коварный не знающий жалости холод только и напевает свою извечную колыбельную: спи-усни. Закрой глаза и засни. Снег припорошит твоё тело. Лёд скуёт его и на века твоя агора будет в плену неистово…

От этих мыслей ужас пробежал по затылку. Подавив его, Марот быстро сменил повязку. Проверил конечности, пальцы на ногах начали синеть. Лицо его стало жёстким, губы поджались. Потом он поправил небольшой рюкзак за спиной и побежал дальше. Бежать было трудно. Но от этого зависла его жизнь.

Неделю назад прикрайний посёлок встретил его тревожной пустотой. Семь приземистых домиков зияли чёрными оконными провалами. Иссиний под светом звёзд снег сиял девственной чистотой. Кровь была вылизана до капли. Нечто бесшумное и внимательное как будто следило за ним из каждого окна. Двери были выломаны, некоторые стены снесены. Марот дотронулся до глубокого следа когтей и мигом обернулся.

Позади было пусто.

В поселении он должен был дать отдых себе и собакам. Здесь жил Аркут с женой и двумя сыновьями. Второго ещё от груди не оторвали. Им он доверял как себе и знал, его укроют и не выдадут, если покажется погоня. Но кругом пусто и всё тоже пристальное внимание сковывает разум.

Мигом Марот кинулся к упряжке и как раз вовремя, чтобы заметить приближающегося с востока чёрного медведя. Перебирая мощными лапами, тот поднимал в воздух снег и приближался с невиданной скоростью. Чёрная угольная шерсть сияла в звёздном свете. Всё быстрее и быстрее бежал медведь и Марот забыв дышать, взобрался на сани и ударом хлыста погнал собак впёрёд. Он кричал и бил их, бил и кричал и те неслись, как если бы сам сон гнался за ними по пятам.

Упряжка ворвалась на одно из замёрзших озер, и стальные лезвия саней оставили борозду позади. Марот обернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как медведь пробует лёд на крепость. Убедившись, что тот способен выдержать его, огромная туша, в два раза больше любого обычного медведя, кинулась следом. Чёрный медведь мощными рывками сокращал расстояние между ними. Но вот повозка оказалась ровно на середине озера, где под слоем льда просвечивалась чёрная вода. Почуяв её близость, медведь побежал в обход по кругу. Это дало саням преимущество, которое спасло Мароту жизнь.

Почти миновав середину озера он успел заметить промелькнувшую подо льдом белую тень и от ужаса зажмурил глаза. Нет ничего отвратительнее пленённой агоры. Лучше уж быть разорванным медведем, чем подобная участь.

Сани стрелой промчались через берег озера и снова заскользили по густому снежному покрову. В темноте медведя видно не было, но Марот всё равно чуял его близкое присутствие и грозившую ему опасность.

Четыре дня спустя загнанные собаки лишились последних сил. Их пришлось оставить в надежде, что медведь отвлечётся на некоторое время поеданием туш, прежде чем продолжит погоню. Но он недооценил свирепость того и потому не заметил, как тот подкрался. В последний момент Марот успел откинуться в сторону, когда когти полоснули его по боку вырывая мясо и оставляя глубокий след. В сантиметре от лица показались жёлтые зубы. Дыхание паром коснулось лица. Залаяли в неистовстве псы и тогда двумя мощными ударами чёрный медведь раскидал их в две стороны разорвав упряжку. Запах крови щекотал ноздри и те раздувались, втягивая пьянящий запах.

Пока медведь рвал псов на куски и пожирал, Марот кинулся к ближайшим скалам и успел добежать до щели в них, прежде чем медведь отвлёкся от поедания добычи. Бить лапами он не стал, хотя и мог снести некоторые первые камни. Зная, что человек ранен, хищник устроился у входа и закрыл глаза. Он отдыхал.

Не теряя времени Марот достал аптечку и выдыхая сквозь зубы отодрал примёрзшую к ране ткань. Первым делом он обмазал своей кровью стены укрытия, потом достал из аптечки ликвидатор запаха и распылил его на рану. Зажмурился на секунду и перевёл дыхание. Затем свёл края раны вместе и намазал составом, который должен был без нитей заживить её. Перебинтовал поверх и застегнул поплотнее куртку. Нельзя чтобы капля тепла была израсходована попусту. К счастью, рюкзак оказался за спиной, Марот не потерял его во время бегства.

Теперь он принялся осматриваться и сощурив глаза разглядел, что расщелина уходит ниже и расширяется. Не имея иного шанса спастись, он двинулся на ощупь вперёд, осторожно проверяя каждый шаг и скользя руками по заиндевелым стенам пещеры. Здесь пахло льдом и камнем. Спуск вёл всё ниже, пока не вывел Марота на овальную площадку. Отсюда два новых прохода разветвлялись в противоположны стороны. Из одного пахло морозным воздухом. Туда то он и двинулся. Чёрное небо сковывали молочные пути когда он выбрался наружу и поспешил прочь. Марот прекрасно знал, что чёрные медведи преследуют свою добычу пока сохраняется запах его, Марота, крови на острых стенах расщелины в скалах. Когда запах рассеется и медведь поймёт, что добыча сбежала — кинется следом.

Теперь же рана раскрылась. Мазь могла дольше оставлять её цельной, но исцелить рану она способна лишь при режиме полного покоя и хорошего питания. Вот уже четыре дня после ранения Марот бежал вперёд, за это время он ни разбирал палатку для отдыха и принимал каждые семь часов таблетки с комплексом сверхпитательных веществ. Хоть теми и можно было пользоваться всего два дня кряду. Ещё сутки, и он выбьется из сил. Но цель уже близко!

К ночи девятого дня впереди показались черные стены родового замка ноинов. Синие знамёна с белым медведем развевались над высокими стенами. Марот побежал изо всех сил, и тут же позади послышалось вырывающееся грозное дыхание. Заметив бегущую далеко внизу маленькую точку и преследующего её чёрного медведя, дозорные подали знак и тут же невидимые снаряды понеслись к цели. Впившись в снег они мигом выстрелили огневыми лучами образуя стену огня между человеком и медведем. Тут же раскрылись ворота и из них выехали вездеходы. Один из них, тот, что подъехал первым, превратился в чёрное пятно. И вышедшие из него люди так же растворились в надвигающейся лихорадке. Теперь Марот был в безопасности. Они найдут коробку. Он доставил её.

Новый залп вырвал в ночь новую огненную стену. Но медведь прорвался с рёвом через неё и побежал к вездеходам. Те мигом опустили двери и под прикрытием непрекращающихся выстрелов добрались до ворот.

— Вонь от него какая! — прокричал один из воинов, когда Марот успел почуять смрад горящей шерсти.

За огневыми выстрелами последовали разрывные снаряды. Громогласный рёв донёсся и через сведённые ворота. Кругом мелькали черноволосые статные люди с такими же чёрными слегка раскосыми глазами и суровыми лицами. Все действовали слаженно и вот раненного человека доставили в прогретые покои и положили на мягкие шкуры. После его ранами занялась старая лекарка.

— Возьмите его. Возьмите его… — Марот в беспамятстве цеплялся руками за склонившегося над ним хмурого человека с серебряными прядями в волосах.

Тот молча взял коробку, которую лекарка вытащила из одного из внутренних карманов куртки и вышел из комнаты. Раненного он оставил уже засыпающим в надёжных руках своей кормилицы.

— Медведь не уходит, — доложил его старший сын нор Юлиат. Высокий и мускулистый, тот держался всегда собранно и предпочитал молча наблюдать.

Второй сын, нор Владор, с трудом сдерживался от потока вопросов зная, что отец не одобрит болтовню.

— Медведь уйдёт когда мы кровью заманим его в глубь долины.

Оба брата кивнули.

— Гаврад, пусти в обход зонд с кровью, пусть расплещет её от края холма и дальше, к скалам.

Появившийся Гаврад некогда тренировал и самого правителя этих земель и всего континента, главу рода ноинов, и его сыновей. Теперь же в память о былом проворстве, продолжал следить за воинами своего господина.

— Да, господин.

Старый воин поклонился и направился в полумрак широкого коридора заканчивавшегося приземистой аркой. Факелы здесь были развешены по стенам в расстояние десяти шагов и разгоняли прижимистые тени. Стены, где они висели, давно закоптились, кругом было тихо. Только редкие приглушённые стоны засыпающего доносились до слуха. В один миг стало так тихо, что до слуха донеслось, как в пыльных норах скребутся замковые мыши.

Родж ноинский, глава одного из династических родов, без видимого интереса посмотрел на дверь, ведущую в покои, где засыпал гонец. Потом резко обернулся и взметнув подбитой мехом накидкой, пошёл в тронный зал. При его появлении поднялись все. Стража стала по ту сторону, чтобы помешать любому, кто решит войти и помешать совету. Родж сел на трон, всё такой же неудобный, как и в первый день его правления.

Хотя и правлением это назвать можно было учётом того, что истинная власть принадлежала одному Императору. Трон был грубо сколоченным из серого камня, выкрашенный в чёрное и покрытый белыми медвежьими шкурами. По бокам горели вставленные в подставки высокие факелы. Огонь пожирал уголь в камине.

Все собравшиеся были черноволосы, черноглазы и чернобровы. Миндалевидные глаза глядели остро и внимательно. Все выглядели так, будто никогда не смеялись. Одеты они были в кожу, кожаные куртки, кожаные сапоги, подбитые мехом рубашки и штаны. Сплетённые из меха и жёстких нитей перчатки. Гербом ноинского рода был белый медведь, но сами они носили чёрное и это служило предупреждением остальным династическим родам. Они не скрываются.

Только один человек сидел в углу на скамье и прятал лицо в низко надвинутом капюшоне. Его жилистые руки лежали на коленях.

Обведя собравшихся резким взглядом, Родж прохрипел:

— Он у нас.

Он и сам был похож на матёрого медведя. Двигался тяжело, каждое слово звучало как звериный рык.

Все ждали, что он продолжит и нор Родж заговорил:

— Тот, кого я послал к юго-западным островам, вернулся. — Родж открыл коробку и когда вытащил небольшой гладкий кристалл, его младший сын охнул. А старшая дочь только суровее сдвинула брови.

— Если они присылают нам кристалл… — Хава, дочь Роджа сумела одним взглядом передать всё то, что вертелось на языках собравшихся. Она была выше братьев и пошла в мать умением видеть многое из того, что не видели другие.

— Они контактируют с племенами черепов. — Юлиат поморщился при этих словах, а второй брат Валдор скривил губы.

— Они снимают скальпы с усопших и не сжигаю их! — закончил тот.

— Это дикие люди, — подтвердил подошедший Гаврад, — молодые господа. Но насколько бы они не были дикими, они многочисленны и рассыпаны по всем континентам и их варварская сила может быть нам полезна. Что же до союзников…

— Союзников, — скривился брат Роджа Ахат. — Мы ничего не знаем о них. Что же до их предводителя, то ходят слухи, что это женщина.

— Слухи, — сухо выговорил Родж и его мощная рука обвела залу как будто хотела разом охватить её всю. — Женщина не женщина, если у неё достаёт силы держать их всех и вести за собой, нам это не важно. Если удалось взять под контроль племя черепов… что ж — это если достойно не уважения, то нашего пристального внимания. Как бы там ни было, они шлют нам кристалл. — Прищуриваясь Родж поднял его и удовлетворённо вздохнул, и кристалл с информацией.

Они знали, что благодаря системе шпионов удалось собрать чертежи некоторых имперских устройств.

— Союзникам известно о наших разработках. — Заметила Хава. — Им может быть известно гораздо больше. Более того, сами они владеют технологией для создания записывающих на кристалл механизмов.

Родж слушал дочь внимательно. Взгляд его вперился в самый дальний угол. Он молча тёр подстриженную чёрную бороду.

— Если здесь и впрямь окажется информация о переговорных устройствах. — Сказал он. — Они. — А когда говорил все поднимали взгляд. — Докажут свои намерения.

Идея обмениваться сообщениями между родами в считанные часы, будоражила воображение. В былое время одному династическому роду для передачи сообщений другому требовались недели. Нор Родж со вспыхивающим гневом в глазах предвкушал будущие победы. Пришло время. Да, время пришло и теперь стоит убедиться, что другие роды настроены так же решительно. Кто их знает этих хитрых ушадов, которые только и соревнуются, что в изящных мастерствах да кичатся своим наследием. Да иовы — тем палец в рот не клади. С их тайными школами тренировки разума и прочей мистикой. Родж, как и все ноины, доверял лишь тому, что можно увидеть и пощупать. А не сказкам да теориям.

Впрочем, из ушады выходили лучшие техники. И их мигом забирали в Чертог. Теперь же им удалось добраться до имперских разработок. Знание — это сила. Так любил говорить отец Роджа. Империя всегда держала как собак на привязи династические рода благодаря тому, что те не владели ни информацией, ни технологиями.

Словно простонародье!

— Дочь иовского рода, принцесса Ашария уже там, — сказал один из присутствовавших.

Послышалось неуверенное бормотание.

— Не стоит сомневаться в намерениях ушадов, — это уже был более звонкий голос чем у остальных. Сидевший до того в углу, не откидывая капюшона, сказал:

— Иовы доказали их. Ушады воплотят в жизнь полученные чертежи.

По говору в чужестранце сразу угадывался один из них, ушадов. Имени его Родж вслух не произносил, тем не менее, каждый входящий в совет узнал вер Чомта. Одного из высокопоставленных советников ушадского рода при господине Изеле. Никто до последнего времени и не догадывался, что ушады в тайне растят превосходного техника. Что ж, он был прав, все три династических рода явно продемонстрировали свою готовность. Узнай империя о сокрытии такого таланта, нынешний династический род ушадов был бы лишён своего статуса — невероятно! — и замещён другими ответвленным родом второго сорта.

Хотя, с другой стороны, пожелай они сказать, что не знали о скрытых талантах своего подданного. Тем более, что он теперь на территории ноинов и может статься им как раз…

— Господин может заметить, — подал голос ушад, — никогда прежде мой род не имел возможности выявить таланты техника до того, как это сделали имперские наблюдатели. Я в полном вашем распоряжении.

Родж краем глаза уловил, как его дочь смотрит на вер Чомта. Да-да, тот умнее, чем хочет казаться. Интересно, какую историю прячем за собой этот человек?

— Все мы рискуем, — сказал нор Родж наконец.

После этих слов Чомта поднялся со скамьи и под взгляды совета подошёл к трону. Почтительно склонившись он вытащил из-за пазухи другую коробку, поменьше первой. — Это считывающее устройство расшифруют информацию и мы сможем прочесть её.

Нор Родж молчал и тишина могла затянуться. Но тут он передал кристалл ушаду и грозно вскинул голову. Тот как разу успел поднять лицо и заметить это чтобы понять, что в случае провала ему обещан мгновенный сон. Выпрямившись, он прилюдно вставил кристалл в белую воронку и привел в действие первое колёсико, которое завертело второе и так по кругу, пока воронка не принялась вращаться и тонкие иглы не начали считывать информацию с мельчайших символов, что были нанесены на кристалл.

— Это оно, — спустя две минуты сказал ушад, по-прежнему не отрывая восторженного взгляда от кристалла — воплощение всего великого, что есть в мире. Воплощение самой сути жизни.

Не сразу Чомта опустил крышку, а потом бережно сжал шкатулку в руке. — Я займусь воспроизведением сразу же, если нор Родж позволит.

— Иди.

Тот следил за спешно уходящим ушадом.

— Хава. Проследи, чтобы у нашего гостя всего было вдосталь.

Та сразу всё поняла и поклонившись, пошла следом. Ей предстояло следить за ним так, чтобы у последнего не было и секунды времени совершить нечто неугодное для её рода. Подбирая полы длинного тяжёлого платья, она вышла из залы, и её братья успели увидеть в затворяющиеся ворота, как та нагнала ушада и вежливо сообщила о своём присутствии.

За ним нужно следить. То же говорил и глубокий задумчивый взгляд Гаврада. Странное дело, иногда Роджу казалось, что старый учитель смотрит на мир всегда печально, через маску невозмутимости. Природа одарила его умом, а лучше б мудростью. Мудрость смиренна перед открывшимся ей. Ум, не всегда.

Уловив настроение своего бывшего воспитанника, Гаврад повернулся к тому. Вот потому-то империя и проповедует мудрость. Нор Родж громогласно расхохотался. Правда, веселье сошло так же быстро, как и появилось.

Им со старым наставником не нужно было говорить. Тот видел всё так же ясно, как и сам Родж. Сыновья подождали, пока веселье отца оборвётся. Здесь смех был редким гостем и его не продлевали.

Когда же все разошлись и в тронном зале остался один господин с Гаврадом, первый сказал:

— Ты никогда не задумывался, Гаврад, почему среди ушадов рождается так много одарённых механическим мастерством?

— Они привержены коллективисткой манере воспитания и общественного уклада, мой господин.

— Оставь свой «господин», пока мы одни!

Старый наставник позволил себе улыбнуться.

— К тому же, среди ушадов придерживаются мнения, что упорная работа и старание первоважны в достижении результата. В то время как мы верим в изначальную одарённость.

— Иными словами, если бы мы захотели и раздобыли достойных учителей, мы бы вырастили и себе техников?

— Это достойная перспективна на будущее.

— Воистину, — согласился нор Родж.

Если так. Если их намерения осуществляться, что тогда? Он уже не раз задавал себе этот вопрос не смотря на высокомерное предположение иовов, что ни один ноин не способен строить далекоглядные предположения.

Что будет потом?

— Ты когда-нибудь видел, Гаврад, как свора изголодавшихся собак дерётся за кость?

Тот не стал отвечать, только кивнул еле заметно.

На стене же родового замка подожгли погребальный костёр и далеко в ночи было видно его взметнувшееся пламя.

В Небесном Чертоге свет исходил отовсюду и был таким мягким как молоко матери. Это Аджеха заметил сразу, хоть и не сразу привык к нему. Идя в окружении других стражей, он тайно поглядывал по сторонам и отмечал высокие гладкие стены, потолки расположенные настолько высоко, что это будоражило. По пути встречались пролёты коридоров, арки, скрытые мосты и навесные залы, к которым вели прямые ступени. Всё здесь так сливалось, что представлялось одним большим логовом. А ещё, здесь не было запаха. И не пахло холодом. Впервые в жизни Аджеха понял, что такое отсутствие холода. И когда зубастый ветер не продувает до костей. Не щиплет за щёки и не студит кожу, так что та воет под его лютым натиском. Холода здесь не было вообще! Всё настолько светлое и ясное, что порою хотелось закрыть глаза и увидеть темноту, только бы вспомнить — что за пределами Чертога есть и другой мир.

Конвой встретил его сразу за воротами и, сгруппировавшись, повёл к месту назначения. Один из стражей, лишь немногим старше других, с уже побелевшими волосами но всё ещё крепкий и сильный с виду, приказал Аджехе назвать своё имя. После, произнести место, где он воспитывался. Стража звали Бирей и сложно было сказать, сколько ему лет на самом деле.

Все стражи выглядели одинаково вымуштрованными и собранными. Одним ударом пальцев каждый из них мог обезоружить человека. Вторым — блокировать поступление крови в нужный орган. И эта опасность, которой стражи владели досконально, таилась под внешней непроницаемостью.

Пока они шли, Аджеха видел выстроившиеся красными рядами караулы на каждом этаже и в каждом достаточно большом зале. На самом деле стражей здесь могло быть больше пяти тысяч. Или же куда больше. Император всегда следит за тем, чтобы истинное количество его воинов оставалось тайной для непосвящённых.

Звуков так же не было. Здесь всё изолированно и выверено до мельчайших деталей, решил Аджеха. И тогда же подумал, что и деталей здесь не найти, всё настолько сливается, что невозможно определить когда одно перетекает в другое.

Когда конвой стражей спустился вниз и миновал не широкую прямоугольную площадку Бирей снова обратился к нему, ровно выговаривая каждое слово:

— Здесь начинаются тренировочные уровни, под ними спальные. Столовая и прочие служебные помещения в южной части от первого уровня. Над каждым из них стоит наставник, они будут следить за твоим обучением и способностью нести службу.

Аджеха уловил лишь несколько быстрых взглядов в свою сторону и отметил, что к нему тут же потеряли интерес.

— Кодекс, правила, наставления и распорядок дня внесены в документы. Их ты найдёшь в общем зале стражей под своим именем.

Аджеха ждал слов, которые должны были последовать за этим. Но перед тем, как заговорить, Бирей отослал остальных стражей и они остались стоять одни посреди просторного помещения. На миг это напомнило проверку после испытания. Когда верховный наставник стоял перед Аджехой и прислушивался к каждому его вдоху и выдоху. Но Бирей отличался от того. В нём не было и капли сокрытого.

— От процедур, не связанных с прямым выполнением обязательств стража, ты избавлен.

Этого Аджеха не ожидал но, мигом собравшись, кивнул, изобразив на лице такую же непроницаемость, как и у всех виденных им стражей. Так же Бирей не выказал ничего из того, что выказывали прежде наставники по отношению к Аджехе.

— Прямой приказ Императора.

Такое внимание к его особе не могло не настораживать и говорило, что император будет следить за его службой. Ещё одно, что тут же отложил в уме Аджеха: стражи готовы стерпеть что угодно, если приказ идёт непосредственно от Императора.

— Другие не осведомлены, — сказал напоследок Бирей.

Здесь и сейчас нарушался закон, но командующему стражами это не доставляло беспокойства. Если так приказал Император — так тому и быть.

После этого тот слегка поклонился с прижатым к груди кулаком, как принято среди стражей. Аджеха ответил таким же жестом и недолго стоял один, когда Бирей покинул его. Ему предстояло найти нужный зал и отчитаться за полученные документы. Это оказалось не сложно. Нужное помещение располагалось в центре всех тренировочных комнат. От них вели просторные коридоры. Там же куда не посмотри, были видны малейшие выступы с написанными на них на правильном имперским именами.

Когда Аджеха назвал совё имя и место воспитания, страж указал ему рукой в южную часть стены и назвал нужные цифры. Оказалось, под именем каждого стража стоит его личный код.

Выдвинув свой ящик, он обнаружил там несколько листов кристаллической бумаги, запасной костюм, укомплектованный для дальнего пути рюкзак и больше ничего. В документах оказался основной план Чертога, только там, где предполагались покои Императора, пустовало белое пятно. Такие же незанятые белые пятна закрывали все области, в которые стражам не приходилось заглядывать. С планом шла инструкция к вложенным в рюкзак механизмам: таким как маска для поддерживания дыхания. Она сама насыщала тело кислородом при необходимости. Батареи для дополнительного согрева костюма — они заряжались от непосредственного пребывания в Чертоге. Подошва для сапог предназначенная на гололёд и другие полезные вещи.

Один лист Аджеха нашёл съехавшим в сторону: он то и должен был лежать первым — свод кодекса стражей. Служить верой и правдой. Ставить интересы Чертога на первое место. И так далее и тому подобное. Лист он отбросил на дно ящика и принялся разглядывать оставшиеся документы. Информация о нём, начальная стадия прохождения службы. Физический и умственные данные. Эмоциональный и социальный коэффициент. Пространственные способности. Всё, что касалось его самого. По всей видимости, в этот список буду вносить изменения по мере его развития как стража.

Задвинув ящик он обернулся и увидел новых стражей. Те как раз вошли из одного примыкающего к зале коридора. Такие же новички как он, но воспитывавшиеся не на центральном континенте. Каждый из храмов, разбросанных по всей планете. Их так же отправили ознакамливаться со своими ячейками и кодексом.

После чего всех призвали и заставили произнести вслух каждое написанное на бумаге правило. Первым начал Аджеха.

— Как небо над землёй, так Император над людьми.

Ему по очереди вторили другие новоприбывшие стражи.

— Как отец для своей семьи. Так Император Отец для империи.

— Служить верой и правдой…

— Исполнять волю Его всегда и везде.

Таким образом, каждый по кругу произнёс все тринадцать пунктов, после чего официально они стали стражами империи. Потом их привели в оружейную палату, где не было заметно ни одного из видов оружия. Страж невысокий и тонкий, принялся изучать предоставленные им документы, скорее всего, с их физическими параметрами. После чего началось вооружение: ножи вставлялись в скрытее карманы, где их невозможно ни заметить, ни прощупать. В перчатки вставлялись иглы, которые можно выбросить и мигом усыпить противника. Метательные ножи прятались в сапогах, даже в волосах, и там можно скрывали ещё несколько прозрачных игл. Ещё два тонких кинжала с кожаными рукоятями Аджеха вставил в набедренные карманы. Ему стало интересно, если одним ударом страж мог усыпить человека, отчего легионеры так спокойны? И тут же угрюмо отметил: с чего бы им бояться? Стражи всегда были преданными псами. Почти такими же механизмами, которые производит империя.

Чертог и все его обитатели настолько самонадеянны, что не видят даже косвенной угрозы в своём окружении.

Странно, но даже здесь, в относительно небольшой оружейной, создавалось впечатление необъятного простора. И появились некоторые запахи, немного пахло кожей, но и это принесло Аджехе некоторое мстительное удовлетворение и жёсткие огоньки заплясали в его глазах.

Всего новоприбывших было четырнадцать человек. Все они были похожи как братья. Внешностью они различались, кто-то был носителем генов из мелких городов и поселений, кто-то когда-то в предках имел одного из знатных родов. Однако схожесть их проявлялась в глазах. Даже в храме Аджеха не видел такой идентичности. Решительная готовность служить до последнего — вот их предназначение.

Один из кинжалов он взял в руку и повертел. В пальцах появился зуд, ему хотелось снять перчатки и ощутить прикосновение грубой кожи рукояти, коснуться сбалансированного кинжала своими руками. Ощутить лезвие, то могло отозваться прохладой.

Тогда он заметил, что вооружавший их страж смотрит на него. Не став ничего говорить, Аджеха вернул кинжал в карман и выпрямился, копируя стойку своих собратьев.

После того, как им показали как следует вооружаться, их направили в корпус отдыха. Там они должны были принять душ, поесть и самостоятельно надеть форму и правильным образом вернуть каждое оружие на своё место.

Комплекс для отдыха оказался достаточно разветвлённым. Комнаты располагались как если бы находились внутри океанической раковины. Они по спирали закручивались и прорезающие их коридоры вели к тренировочным залам, столовым, душевым, центрам для совещаний и кабинетов главнокомандующих. Для каждого стража предназначалась своя отдельная комната и каждая имела дверь. Зато внутри не было окон. Кровать была шире храмовой и не такой жесткой. Здесь ему предстояло проводить в отдыхе не больше двух часов в день.

Судя по планировке, управляющие и слуги находились в западной части Чертога, но прямых соединений со стражами не имели. Хоть ими и становились те воспитанники храма, которые не были допущены к Последнему Испытанию или же изначально оцененные не высоко. Посторонний никогда и ни при каких обстоятельствах не мог попасть в Чертог.

За всё время, проведённое здесь после прибытия, он не заметил ни одного прислужника.

После душа был завтрак: поджаренный ещё тёплый хлеб, сыр, тушёные с приправами овощи, зерновая похлёбка и подслащенная вода. Им дали ровно час на отдых, прежде чем идти в кабинет мастера Беора. Там они должны получить дальнейшие распоряжения. За ними закрепят определенное расписание. Первое время — Аджеха выяснил это ещё до приезда в Чертог — новоприбывшие будут нести караул в коридорах. Их не допустят к основным местам обитания Легиона.

Необходимо проявить себя лучшим образом, чтобы продвинуться вперёд. Чем сильнее ценили стража — тем выше проходила его служба. В конце концов, самых достойных с точки зрения Легиона, допускали к руководящим должностям.

Беорт был крепким и внимательным. Среди стражей он числился наставником в силовых упражнениях. Среди прочего в нём угадывалась способность быстро мыслить, которую лишь подчёркивала манера неспешно передвигаться по кабинету. Просмотрев предоставленные ему бумаги, он заранее был готов к осмотру новоприбывших. Все они оказались достойными стражами и статные, и гибкие. Ум в глазах угадывается ровно на столько, насколько подобает.

Последнюю бумагу он ещё держал в руках, когда они вошли и не сразу поспешил положить её на стол, прежде чем обратить взгляд на юношей. На одном из них он задержался дольше других. В мысли сразу же пришло сравнение с землёй. «Да, — думал страж Беорт, — он похож на землю. Спокойный и глубокий. Надёжный. Пожалуй, это было даже лучшее сравнение. Но как земля дарит людям возможность жить, так в её недрах может скрываться опасность. Земля». Мастер Беорт остановился против Аджехи. В Чертоге не многие стражи имели допуск к личным делам других стражей.

Воистину, милость Императора безгранична. Беорт смотрел на Аджеху.

— Отныне вы представляете императорскую стражу и будете с честью и достоинством служить империи и нести её истину своей службой. Мы — служители порядка и гармонии. Запомните это и никогда не отступайте с праведного пути.

Стражи поклонились в традиционном жесте.

— Маен, Инрук, Увада, Далон, — Проговорил Беорт таким тоном, которым отдаёт приказы. — Назначены в двадцать шестой караульный отряд под предводительством Феора. — Он продолжал. — Ховар, Зиол, Паверен, Белокор. Тридцать третий караульный отряд. Чекуран. Ин. Девятый караульный отряд.

Это была великая честь. Что ж, решил Аджеха, видно в Чертоге хотят подтянуть одарённых новичков к уровню уже проверенных и достойных стражей.

Осталось четверо. Аджеха молча ждал своего распределения с затаённой готовностью и тревогой. Сердце билось быстрее, а с виду он оставался таким же невозмутимым. Стоял прямо перед мастером Беором.

— Яваден, Аджеха, Санир, Нуарун. Вы направляетесь в состав личной стражи легиона по особому распоряжению Императора.

Это извести поразило и вызвало восхищение одновременно. Мигом справившись со своим неверием, Аджеха ощутил, как восторг греет кровь, и в то же время осадок непонимания заполонил сознание. Немыслимо, и всё же так оно и было.

— Вы приставлены к последнему поколению в целях проверки научения и координации действий между вами и легионерами. Подобный эксперимент проводится впервые. — Видно было, нововведение несколько странно для стража и всё же он безоговорочно принимал его.

Легионеры и в былые времена командовали стражами когда того требовали обстоятельства.

Иными словами — Аджеха просчитывал последствия такого решения — они служат опосредованно Императору через его легионеров и в первую очередь должны исполнять их приказы и отчитываться перед ними. Он торжествовал. Так близко к Императору!

Тот, а это не подлежало сомнению, принимал личное участие в судьбе братьев.

— Стражи ждут за дверями. Они проводят вас.

Все они поклонились и вышли. Часть отправилась с одним отрядом. Часть — с другим. Последних двух подозвали к себе ещё четверо стражей и увели за собой. К оставшимся четверым подошёл всего один.

— Следуйте за мной.

Аджеха не стал медлить. Разум его горел нетерпением, а в сердце прокрался отрезвляющий лёд. Его сознание останется ясным не смотря на все уловки этого усыпляющего логова. И он выполнит своё предназначение. С такими мыслями Аджеха предстал перед теми, к кому был направлен.

— Ты медленнее моей бабушки!

— У тебя нет бабушки.

Люмен расхохотался. Шайло сосредоточенно поджал губы.

Они ходили кругами друг против друга и каждый раз, когда Люмен делал дразнящее движение, Шайло оставался на месте. Проделки того были ему хорошо известны и не могли ввести в заблуждение. Вот Люмен сделал шаг вперёд, и играючи прокрутил клинок, ловко орудуя кистью. Кинулся в сторону, отчего Шайло был вынужден податься в другую и снова Люмен растянулся в довольной улыбке.

Братья стояли за тренировочной площадкой и следили за происходящим со стороны. Лукас со скрещёнными руками взирал на всё так, будто заранее мог поведать всем, чем завершится состязание. Остальные были менее подвержены его пророческому дару и потому с любопытством следили за каждым движением и выстраивали свои гипотезы. Те же менялись каждую секунду. Возбуждённее всех сверкал глазами Гавил. Тобиас с трудом сдерживался, что не прокомментировать тот или иной приём.

Тренировочная площадка была просторной и светлой и давала возможность для обучения более дести групп легионеров одновременно. Правда, сейчас в ней присутствовало лишь последнее поколение. Куполообразный потолок возвышался высоко над головами и давал ощущение громадного пространства.

Сам предназначенный для тренировок круг, был очерчен вырезанными в полу извивающимися линиями.

Карнут, легионер из самого первого поколения в правлении нынешнего Императора, наблюдал со всем с мрачным неодобрением. Серебристый костюм ничем не отличался ни от облачения Люмена и Шайло, ни от других. В Чертоге все были равны. И всё же, видя как в каждом выпаде Люмен упивается собственным величием и превосходством, Карнут не мог не гневаться.

Давно пора было объяснить любимцу Императора истины Чертога. Сейчас же тот крутанулся и передёрнул плечами отвечая на промах Шайло.

— Тебе пора научиться атаковать на полную, — и усмехнулся он делая несколько шагов по кругу.

— Тебе пора бы научиться, что не всегда нужно кидаться с головой в атаку как разъярённый медведь, — парировал Шайло, чем вызвал улыбку со стороны Тобиаса.

Люмен сверкнул глазами и мигом сделал выпад, отчего Шайло только в последний момент умудрился парировать удар. Лезвия сошлись выдерживая оборону и лицо одного застыло напротив лица другого.

— Не выдержишь, — предупредил Люмен.

Второй из них только мотнул головой и оба одновременно разошлись, чтобы тут же стать в боевую позицию.

— Не стоит так задираться, — серьёзно произнёс Шайло.

— Тогда попробуй одолеть меня.

— Давай же, давай! — закричал в восторге со своего места Гавил и мигом утих, когда Карнут сделал ему замечание. Но распахнутые от всё возрастающего восхищения и ожидания глаза продолжали следить за центром. Где Люмен и Шайло выжидающе, с поднятыми клинками одновременно следили за колебаниями воздуха и малейшими движениями друг друга. Он и не понял, кто напал первым, но вот уже оба закружились так, что с трудом удавалось рассмотреть каждый приём.

Лукас кинул задумчивый взгляд на Карнута и оба поняли друг друга. Гавил не следил за ними, только Туофер молча посмотрел сначала на Лукаса с учителем, потом на сражающихся в центре и так и остался тихо стоять на месте ни к кому не обратившись.

— В прошлый раз я заставил тебя оступиться.

— Ты хорошо сражаешься, Шайло, но я лучше.

Последнему пришлось подпрыгнуть. За спиной Люмена он оказался когда ещё тот не обернулся и полоснув лезвием воздух чуть не задел кожу на щеке того. Однако и Люмен двигался с должной страстью. Он успел отбить удар Шайло и схватить его руку в тиски. После чего крутанул его. Шайло упал на руки и тут же подскочил.

— И слишком серьезен, — продолжал наступать Люмен нанося по воздуху один удар за другим, так что Шайло только и успевал отступать.

— Может я и серьёзен, — он сделал ловкое движение и оказался сбоку от Люмена. Ударил того ногой в колено, так что тому пришлось податься назад. — Сейчас время тренировки, а не песен.

Сражение возобновилось. Теперь уже и Тобиас, не только Гавил, подался вперёд. А когда заметил, как Люмен отплатил Шайло таким же ударом, восхищённо выдохнул. На некоторое время показалось, что они видят зеркальное отражение одного существа. Их удары были одинаково слажены и быстры. Оба гибкие и сильные. Они очень похожи, думал Лукас с затаённым внимание наблюдая за движениями и реакцией обоих.

Очень похожи, даже слишком. Вот очередной стремительный удар и моментально последовавший контрудар. Блок. Шаг вперёд, шаг в сторону. Может они даже равны между собою. Тут Лукас со злостью прогнал появившуюся досаду. Только Шайло никогда не сможет одолеть Люмена. И не в силе и ловкости тут дело.

Лукас был третьим из последней партии и с самых первых дней, когда прошёл сенсуальный период и достаточно окреп мозг для обработки информации — тогда он уже видел: всегда вместе, всегда рядом. Они были неразлучны, хотя Люмен и не упускал случая продемонстрировать своё превосходство.

Тот же одним резким движением кинул в Шайло кинжал и Шайло отозвался ему тем же. Оба перехватили кинжалы друг друга и продолжили сражение.

Карнут нахмурился, но не сделал им замечания.

— Гавил! Да веди же себя нормально. — Проговорил Лукас и тут же отвернулся, не успев заметить ничего не понимающий взгляд того. Самый младший из них сначала в замешательстве посмотрел на Лукаса. Потом закрутил головой по сторонам.

— Да не обращай ты на не го внимания. — Весело бросил Тобиас и, сцепив длинные пальцы, важно кивнул в сторону Лукаса.

— Крайне синхронно, — заметил Рамил рассудительно.

— Очень верное замечание, — растянуто выговорил Диан вздыхая. — Но я вижу в этом грубость. Посмотрите. Они бы могли сражаться куда элегантнее.

Гавил только и сверкал глазами, пропуская мимо ушей все замечания. Вот бы и ему так, хотя он быстро учится и даже сейчас запоминает все движения. Потом стоит повторить их всего раз — и тело навсегда запомнить пройденное. Не зря их создали совершенными во всём. И такими же быстро обучающимися всему необходимому.

Схватка набирала обороты. Оба легионера двигались всё быстрее и быстрее, и в какой-то момент Карнуту пришлось крикнуть, что это тренировка, а не поединок. Но Люмен не обращал на него никакого внимания. Удары его становились яростными и всё ближе подбирались к тому, чтобы нанести реальный порез. Шайло дрался не хуже, и это ещё больше раззадоривало Люмена. В какой-то момент оба исхитрились застыть с приставленными к горлу друг друга клинками. Оба дышали глубоко и часто. И молчали, пока к ним не пошёл Карнут.

— Довольно, — он остановился, не входя в круг. — Тренировка окончена.

— Нет. — Резко бросил Люмен и новым выпадом заставил Шайло блокировать его удар.

— Я сказал…

Но его уже не слушали.

— Немедленно прекрати. Это тренировка!

Тобиас хмыкнул. Скажи Люмену, что что-то ему делать нельзя — и получи обратный результат. К сожалению, у самого Тобиаса такая практика не проходила. Тот всегда раскусывал его попытки манипулировать.

Если раньше они и дрались быстро, то теперь общий ритм казалось, собирался достичь апогея. Удары становились жёстче и неистовее. Шайло отвечал на них, но видно было, что удовольствия ему это не доставляет. Однако он был достаточно силён и гибок, чтобы не уступать Люмену. И так же предвидел все его удары, как и тот его.

— Хватит!

Карнут стал у самого края круга и вынужден был отступить назад, потому что в следующую секунду его чуть не задело пролетевшим в сантиметре от лица лезвие. Люмен тут же согнул руку возвращаясь в положение для удара. Круто развернувшись, подлетел к Шайло и сбил того одним направленным в грудь ударом. И стал над ним с кинжалом направленным для поражения побеждённого.

— Я всегда выигрываю, — сказал Люмен стоя над ним.

Все молчали и тут и Шайло, и Люмен рассмеялись и один подал руку другому. После чего рывком поднял того на ноги. Оба улыбались.

— Неужели победа для тебя всегда важнее? — с укором спросил Шайло.

— Величайший из всех великих, — поддразнил Тобиас и не пропустивший его насмешку мимо ушей Гавил принял всё на веру и поддакивая подбежал к центру.

— Это было восхитительно! Замечательно. Мне так понравилось! Люмен — ты лучший.

Тот принял похвалу с непоколебимым достоинством. Шайло оставалось только многозначительно посмотреть на друга. Последний его взгляд заметил, но и виду что принимает укор не подал.

— Люмен, — Карнут сделал паузу и уже с другой интонацией произнёс. — Шайло. Мне стоит напомнить вам, что цель тренировки не победа.

— В самом деле? — Отозвался Люмен с деланным интересом направляя взгляд холодных глаз на учителя. — В чём же тогда, Карнут, просвети меня.

— В том, — заговорил легко тот, хотя в голосе проскальзывали жёсткие нотки. — Чтобы научиться новому и стать лучше.

— Лучше. Ха! Здесь нет никого, кто бы мог одолеть меня ни в одном виде сражений. Как и в других видах деятельности.

Следовало сказать, что Люмен слишком много возомнил о себе. Но вместо этого Карнут сдержался. Негоже показывать, как возомнивший себя выше над всеми легионер гневит его.

— Гордыня застилает глаза, — вместо этого выговорил он.

Люмен только усмехнулся краем губ и сказал как будто этим сделал одолжение:

— Или же кто-то хочет бросить мне вызов? Тогда, может, я смогу научиться новому и действительно стану лучше. Или я ошибаюсь, Карнут. Меня всегда учили, что легионеров создают совершенными. Так кто же лжёт нам, Император или же…

— Никто не будет бросать тебе вызов. — Вмешался Шайло примирительно. — До следующего раза.

— Попытайся, — совсем другим голосом ответил Люмен другу и тут же позабыв про Карнута, сказал. — Там отряд стражей.

Гавил с интересом проследил за его взглядом и спустя пару секунд подтвердил:

— И правда. Ты так быстро всё замечаешь.

Похвала польстила Люмену, только тот виду не подал.

— По особому распоряжению Императора новый отряд стражи в составе других опытных стражей причислен к легионерам. В качестве пробного эксперимента выбрано ваше поколения. Император хочет узнать, насколько скоординированными и эффективными будут ваши действия при более долгом сотрудничестве.

— Иными словами, мы должны воспитать их как простонародье воспитывает собак, — бросил Люмен.

В этот момент Лукас повернулся к нему с таким видом, как будто хотел что-то сказать, но передумал и отвернулся.

— Что ж, это будет интересно.

— Я хочу напомнить, что среди стражей четверо прибыли только сегодня. Вопреки обычной программе, ответственность за их становление будет лежать на вас.

— Разумеется, — за всех, как всегда, говорил Люмен.

Тебе нравится дразнить их. Говорил взгляд Шайло. Тебе нравится подогревать их мнение о тебе. Прекрати. Мы легионеры и должны подавать пример остальным.

Тот посмотрел на него взглядом не менее поучительным. Да ладно, будто говорил он. Если ему так хочется позлиться — так почему бы и не порадовать легионера.

— Интересно, — эхом отозвался Гавил.

— В самом деле, — согласился Рамил. — Такого прежде не было. Стражи не закреплялись за определенными легионерами на длительное время.

— В самом деле. Интересно, чем вызвано подобное решение, — заметил Люмен, поигрывая кинжалом в руках.

— Уж не хочешь ли ты допытываться истоков решения Императора? — жёстко выговорил Лукас.

— А почему бы и нет.

От такой наглости у последнего дар речи отняло. Только Карнут сказал:

— Пойдёмте, стражам не полагается посещать тренировочные залы.

— То есть знать об их существовании, — произнёс в ответ Люмен. — Да ладно, они всё равно ничего не сообразят. Пусть входят.

— Нет.

— Пусть входят, — повысил голос Люмен и двери на том конце зала открылись. Отсюда было видно как шесть красных фигур резкими пятнами показались среди белых стен зала.

— Спрячьте оружие.

Люмен равнодушно засунул кинжал в предназначенный для него карман. Шайло сделал то же самое и вот уже оба безоружные и с самым непроницаемым видом стояли и смотрели, как стражи идут к ним и, остановившись на расстоянии, почтительно склоняют голову.

Через мгновение те выпрямились и заняли выжидательные позиции, стоя прямо, готовые тут же отправиться выполнять полученные приказы.

— Это было столь же познавательно, сколь и ново, — заметил Люмен, ни к кому конкретно не обращаясь. Он имел в виду прошедшую тренировку и Шайло только оставалось надеяться, что Карнут пропустит это мимо ушей.

— Мы должны посетить Никора, — заметил Рамил. — Шайло, он говорил, что давно хочет поговорить с тобой.

— У нас другие планы, — сказал Люмен.

— А какие? Можно с вами? — тут же откликнулся Гавил. Да и Тобиаса скучным стратегическим расчётам с удовольствием бы предпочёл что-нибудь другое.

— Мы идём в механическое отделение.

— Но нам сказано… — начал было Рамил.

Шайло не собирался допускать, чтобы стражи наблюдали подобные разговоры легионеров и потому сказал:

— Часть отправится к Никору. Мы посетим механическую лабораторию.

Таким образом, Лукас, Рамил и Туофер остались в меньшинстве. Хоть Диан и не выказал восторга по поводу посещения лаборатории, по нему было видно, что лучше уж он пойдёт с Люменом. Лукаса это не обрадовало, он знал Насколько Диан ценит стратегические расчёты и искусство тонких выводов. Возможность потренировать ум шахматами тот вообще никогда не пропускал. И всё же он пойдёт с Люменом.

— И возьмите с собой свою половину, — обратился к братьям Люмен, подразумевая стражу. И тут он обернулся, привлечённый чем-то, что Шайло заметил не сразу.

Люмен как хищник сделал пару шагов по кругу и с опасным блеском в глаза остановился в стороне. Действительно, один из легионеров наблюдал за нами излишне внимательно, хоть и пытался скрыть это за маской непроницаемости.

Их уродство отвращало. Аджеха видел перед собой имперские порождения и со сжатыми челюстями заставлял себя не выдавать этого отвращения. Возможно, кто-то бы смог назвать их красивыми. Люди, которым однажды в жизни «посчастливилось» увидеть легионера называли их прекрасными. Но черты выдавали искусственность. Одинаковые глаза смотрели так, как будто хотели содрать кожу и видеть через плоть. Все одинаковые, разве можно различать их, когда даже лица подобраны как маски лицедеев? Одного роста, одного сложения.

И кристалл, от них так и разило кристаллом, хотя Аджеха и не смог объяснить себе, откуда пришло такое знание. Кристалл был в их коже, в их плоти. Как будто был их частью. Не люди. Это не люди!

Кажется, он привлёк их внимание, потому что один отделился от других и с презрительной насмешкой в глазах остановился напротив. Так он простоял всего пару мгновений, потом со скучающим видом развернулся и проговорил, растягивая слова:

— Занятные экземпляры.

Аджеха не удержался от того, чтобы бросить быстрый взгляд на легионера и прежде чем их глаза встретились, резко отвернулся в сторону.

Люмена это заинтересовало и Шайло готов был поклясться, что страж только подогревает желание последнего лучше присмотреться к нему. Люмен изучал того: черты лица больше от простонародья. Но есть и примесь благородного рода. Скорее всего, дальний потомок одной из династий в сотом колене, если не больше. Глаза чуть раскосые. Каштановые волосы иногда казались чёрными. Весь собранный, создаёт ощущение требовательного присутствия здесь и сейчас. Эта плохо скрываемая требовательность сквозила в каждом мимолётном мимическом жесте. Во всём остальном страж соответствовал тем требованиям, которые храм предъявляет к своим воспитанникам.

— Эти новички, — бросил Люмен, отчего Аджехе пришлось собраться чтобы не ответить тому гневным взглядом.

Хотя его и предупреждали, что легионеры всегда видят разницу между старым и новым стражем, и всё же! Всё знают, всё видят. Но они не вечные льды, чтобы знать вечность. Даже если легенды и говорят, что Император был и прибудет всегда — то порождения его нет! Они не более чем извращенная плоть.

— Что скажешь, сможешь ли ты сотрудничать с легионерами?

Вопрос был адресован Аджехе и тому сквозь зубы пришлось ответить.

— Да, легионер.

Что-то в тоне стража позабавило того.

— Посмотрим.

— Они мне нравятся, — радостно воскликнул Гавил осматривая стражей и прикидывая, какого из них он сам будет обучать. Лукас строго посмотрел в сторону того и младшему из них пришлось чуть умерить свой пыл. А как было здорово посоревноваться хоть с одним из них. Как будто угадав помыслы брата, Диан заметил:

— Тебе известно где будет превосходство.

Гавил это и сам прекрасно понимал, но всё же перспектива оставалась такой заманчивой, что некоторое время он ещё представлял будущее сражение — которому, к сожалению, не бывать.

— Я тебя везде искала!

Аджеха повернулся на звук и увидел важно шествующую к ним девочку лет одиннадцати. Она бы побежала — если б это позволяло достоинство. Такая же искусственная, как и все они, даже больше.

— Вы меня не позвали с собой, — укоризненна заявила Эва преимущественно обращая свой гнев на Шайло. А когда обратилась к Люмену, надула пухлые губки и с видом оскорблённого достоинства закончила:

— Это нехорошо.

— Действительно, — согласился тот отчего Эва позволила себе снисходительно улыбнуться.

Уже не единожды Люмен обращался к Нему с вопросом. Когда Эва будет допущена к тренировкам и общему научению? Её тело достаточно окрепло для него. К тому же необходимо тренировать её разум и тогда она достигнет уровня его братьев. Он всегда улыбался на это тихо и непонятно, и отвечал, что ещё не время. «И когда оно придёт?». «Всему своё время». Всегда одни слова. Но её пора было учить.

— Почему бы нам в следующий раз не присоединить к себе Эву, — заговорил он тоном, не терпящим возражений.

— Люмен, — Карнут говорил ровно, но Шайло увидел мгновенную перемену.

— И к тому же, — не слушал последнего тот. — Почему бы и нет.

— Да-да-да! — тут же подпрыгнула от радости Эва.

— Ты…

— Я сам проведу время с ней.

Карнут молча сверлил того безжалостным взглядом. Ты не посмеешь тренировать девочку. Таков приказ Императора!

— Она — легионер, Карнут. Или тебе есть что возразить?

— Я поговорю с Императором.

— Непременно, — отмахнулся Люмен видя сияющие глаза Эвы. Её обучением нужно было занять ещё шесть лет назад. Но все задатки легионера были в ней и уже через год Эва не будет уступать и Лукасу.

Девочка же тем временем перевела взгляд синих глаз на стражей.

— А они что тут делают? — с ноткой возмущения спросила она.

— Они — наши союзники в исполнении распоряжений Императора, — разъяснил Шайло обращаясь к Эве. — Отныне эти стражи переходят под наше командование на ближайшее время.

Эва передёрнула плечами и скривила губы в усмешке совсем как это делал Люмен. Шайло видел как та осознанно отслеживает его манеру вести себя и копирует её, причём всегда к месту.

— Хм, — вот и всё, что думала по этому поводу Эва. Она посмотрела на новеньких из стражи. Осмотрела каждого по очереди и не нашла ничего интересного. Даже у того, на кого обратил внимание Люмен, пока она смотрела на них издалека. Черты слишком грубые. Нос не такой тонкий. Лоб не такой высокий. Кожа не такая светлая. Простонародье. Хоть она никогда в жизни не видела ни одного обыкновенного человека — всё же имела представления о них из рассказов Майи и по общему представлению. Хоть стражи и носили порою черты некоторых родов, всё же они были такими блеклыми. Хотя чего ещё ждать от естественнорожденных?

— Я себе таких не хочу.

— Тебе и не придётся, — заметил бесцветным голосом Карнут.

— В таком случае, — сказал Люмен. — Мы пойдём.

— Всё ещё хочешь к механизмам? — поинтересовался Диан.

— Мы идём туда.

— В таком случае мы, — подчеркнул Лукас, — отправляемся к стратегам.

Пытаясь выглядеть как можно непригляднее, Аджеха наблюдал за ними и понимал, что легионеры даже не считают нужным проверять его. Псы Императора, так стражей порой называли в народе. Такие же верные и преданные. Легионеры переговаривались между собой как будто тут больше никого не было.

И как же они сливались со всем, что их окружало. Как будто были сделаны из того же материала. Всего два раза Аджехе доводилось видеть легионеров. Те прибыли в храм рано на рассвете. Когда звёзды только начали разгораться на небе и уединились с верховным наставником в его кабинете. После нескольких часов совещания легионеры так же молча покинули храм. Только один из них кинул на него и на брата быстрый взгляд, и скрылся в воротах. Второй раз был всего один легионер, но и тот передвигался так, будто нёс в себе суть всего мирозданья.

Стражи двинулись следом за легионерами.

— К механизмам, — произнесла Эва. — Но это так скучно. Вечно тебе всякое интересно. Я туда не пойду, я вас позже найду. У меня очень много дел. — Важно закончила она и выпустив руку Люмена пошла впереди. На прощанье Эва обернулась и улыбнувшись кинулась прочь.

Есть легенда, что когда кто-то идёт против Чертога и смеет нанести ему удар, из его недр выходят мстительницы. В чёрных развевающихся одеждах, лёгких, как сам ветер, — они находят предателя и расправляются с ним. Затем кинжалами разрывают плоть на части и растаскивают тело в разные части, чтобы агора не смогла остаться в нём. А уже потом сжигают от огня своих факелов. Мстительницы не знают жалости и им не ведома пощада. Ни одна просьба не способна тронуть их, огонь в их сердце не доступен простым людям. Мстительницы неутомимы. Мстительницы страшны в праведном гневе.

Резко убрав руку с чётко очерченного барельефа Ашария с дрожью во всём теле подалась назад. Почему она боится? Отчего так пугает её древняя как мир легенда, если та всего лишь порождение сказок и мифов.

Одетая в дорогие ткани принцесса стояла одна посреди длинного широкого коридора. Тёмные волосы были собраны в аккуратную причёску, а тело натёрто ароматными маслами. И всё же всё это казалось насмешкой и бахвальством над самой собой. Куда ей, простому человеку, пусть и из династического рода, соревноваться с совершенством Чертога? Для чего масла и духи, для чего вся россыпь драгоценных камней на украшениях, если один кулон из кристалла своим матовым сиянием затмевает их всех.

Кристалл дарит тепло. Кристалл дарит жизнь.

Он дарит свет. Ашария коснулась аккуратного чистого как лёд камня и ощутила исходящее от него согревающее, как поцелуй матери, тепло. Подарок слабо светился и притягивал к себе. Хотелось смотреть на него вечно. Как и на всё кругом.

Мстительницы с растрёпанными волосами грозно взирали со стен. Как будто требую ответа. В один безумный миг Ашария захотела упасть пред ними ниц и молить о прощении. С гневом она совладала с собой и выпрямилась. Служанки, что стояли в стороне, не должны видеть слабости госпожи.

И всё же. Вырезанные глаза без зрачков приковывали взгляд. Когтистые тонкие руки взметнулись над головами с изогнутыми кинжалами. Руки тянуться к невидимой шее противника, чтобы одним резким движением свернуть позвоночник. Неистово развеваются распущенные волосы. Грозные и ужасные. И прекрасные.

Холодный страх закрался в сердце. Нет. Страх лишает глаз. Страх сковывает рассудок. Принцесса и наследная дочь иовского рода не будет бояться!

Предателей… Говорят, во времена седой древности, и тогда мстительницы хватали смевших восстать против Чертога. Династические роды всегда оставались основной целью. И старая Фэз, вопреки упрёкам матушки Гуры, сидя в шкурах у камина и грея озябшие ноги, рассказывала страшные сказки собравшимся кучкой принцессам и одному мальчишке, пытавшемуся тягать угли из очага. Тогда острые лица были обращены к ней и большие глаза следили за сухими тонкими губами старухи. Тогда-то она пугала их всевозможными россказнями о громадных чудищах в мировом океане: осьминогах, топящих корабли и кальмарах размером с тридцать коней. Сёстры всегда пугались больше. В отличие от Ашарии, они были с рыжинкой в волосах, и более походили на мать.

«Мстительницы, — говорила старая Фэз собирая складки на лбу, — не знают покоя, пока не достигнут жертвы. Вот уже они стоят над ней с занесёнными кинжалами. Глядят — а не видят. Не видят человека и всё тебе. Видят они цель. А у цели нет ни крови, ни огня в сердце. Вот они с холодным блеском на стали клинков, свою цель то и поражают. От них нет спасения. Пощады не будет». — Всегда тихо заканчивала она и Ашария всё бы отдала в те морозные заледенелые ночи, чтобы Фэз просто посмотрела на них. Но подёрнутые блеклой пеленой глаза старухи всегда смотрели за окно.

Нет спасения. Нет. Кричали вырезанные глаза и волосы, тронутые набежавшей тенью, зашевелились.

Пощады не будет.

Кинжал на миллиметр опустился ниже.

Пощады не будет!

Нет. Нет.

Нет!

— Принцесса.

Услышав чужой голос и резко подавшись назад, Ашария чуть не вскрикнула и на ослабевших ногах прижалась к стене.

— Изображения мстительниц можно встретить по всему Чертогу. — Прозвучавший голос был мягок и приятен. — Это, среди прочего, входит в его наследие.

И является устрашением. Ашария приняла протянутую руку и выпрямилась. Она злилась на себя, хоть и не позволяла гневу проступить под маской учтивости. Никогда прежде она не прикасалась к легионеру и сейчас удивлением отметила, что на ощупь их кожа такая же, как и у других людей.

А потом случилось что-то странное, рука онемела на мгновение и стала чужой. И всё прошло.

— У Чертога удивительное наследие, — заставила она себя ответить Шайло и перевела взгляд обратно на барельеф. — Его легенды и мифы уникальны.

Стоящий перед ней легионер не стал возражать против мифологического происхождения образа мстительниц. Существовали ли они на самом деле, не знал ни один человек за пределами Небесного Чертога.

С трудом обернувшись от мстительниц, Ашария уловила внимательный взгляд того, кто вынудил её петь на корабле. И снова ей захотелось отвернуться.

Служанки настороженно сгрудились в стороне. Она не должна забывать — она принцесса иовсокого рода! Ей не пристало бояться смутных теней на стенах и дрожать как простонародью перед простым мифом. Мстительниц создали в воображении для устрашения — и потому нельзя бояться. Так покоряются Чертогу, через страх.

В последний раз они одарили друг друга учтивыми взглядами, после чего легионеры покинули коридор.

Тяжёлые громадные колеса и шестерёнки вращались тихо и бесшумно. Массивные механизмы в строго организованном порядке, различной величины и формы, занимали собой всё помещение. Как и прочие в Чертоге, это было достаточно большим, чтобы вместить в себя всё, что только готов был претворять в жизнь ум всех вместе взятых механиков и инженеров.

Последние же, в белых одеждах, занимались чертежами или же проверяли работоспособность отдельных моделей. Один из них, с седыми от времени волосами, увлечённо подкручивал отдельные колёсики и периодически кидал влюблённые взгляды на бур в самом центре лаборатории. Острый конец того нависал над полом. Ещё гладкий и блестящий металл спиралью поднимался вверх. Бур придерживали шесть прикреплённых к нему подставок. На почтительном расстоянии от него располагались и другие изобретения чертога: подводные батискафы, буры поменьше, для добычи кристалла на небольшой глубине подо льдом. Вибрирующие ножи для колки льда. Разведывательные зонды. Мечтой Аурелио, главного инженера, было сконструировать такой зонд, который бы перемещался по воздуху. Но учитывая необходимые для этого затраты кристалла, подобное было невозможным. Чертежи подводных лодок и кораблей, огнестрельного оружия, костюмов стражи. Здесь было всё, что производил Чертог.

— Я собрал его и снабдил функциями зонда, — заворожено прошептал Аурелио даже не поворачиваясь. Он всегда знал, когда приходит Люмен.

Модель бура в миниатюре была выполнена с той же чуткой внимательностью, которая была свойственна Аурелио.

— Он будет в два раза быстрее проникать через слои льда и сообщать о залежах.

— Или об их отсутствии, — заметил Люмен.

— Да! — только теперь он поворотился встряхнув копной седых волос. Нос у него был крючковатый, а лоб высокий. Двигался он бойко и немного в развалку. И никогда не смотрел в глаза тому с кем разговаривал. Люмен заметил это с того самого дня, когда впервые увидел Аурелио, ещё достаточно молодого. Уже тогда он видел перед собой только сочетания деталей и возможные соединения.

Он же взялся их совершенствовать не смотря на то, что перед инженерами и механиками такой задачи Чертог никогда не ставил.

— В два раза быстрее!

Шайло обошёл пузатый батискаф чтобы получше рассмотреть модель бура на столе. Его поддерживали такие же подпорки, как настоящий. Только в разы меньше, но выполненные из того же металла и с теми же прорезями в соответствующих местах. Так же как и в них, в нём имелся контейнер для кристалла, от которого должен подпитываться весь механизм. В особо больших механизмах дополнительно всегда пускали кристаллическую жидкость. Её можно было добыть в кристаллах, в самых больших из них. Маленькие же оставались твёрдыми внутри.

— Сколько времени мы освободим.

— Чертог не имеет недостатка во времени, — напомнил Шайло.

— Да-да-да, — Аурелио его не слушал и продолжал разглядывать своё творение.

Иные так смотрят на новорожденное дитя, подумал Аджеха. Всё здесь казалось ему гигантским и монструозным. Открытые отсеки как громадные пасти. Сами механизмы грузными тушами лежали на полу. Как если бы не имели силы подняться. Их скрепленные болтами и прошитые бока выпячивались под равномерным светом Чертога. Винтили больше его руки застыли над полом. То и дело под подпорками как рыба в океане, сновали люди. Все они выглядели безликими и занятыми.

На стражу механики даже не смотрели и потому Аджеха получил возможность рассмотреть всё, что только мог охватить глаз. Легионеры подошли к человеку с растрёпанными волосами.

— И увеличить добычу кристалла, — сказал тот.

Увеличить? Не считая контрабандистов, Чертог и так имеет монополию на его добычу и распределение. Даже не смотря на ту ничтожную долю, которую удаётся урвать династиям — это ничто по сравнению с его запасами и разработкой шахт. Аджехе доводилось слышать о целых поколениях шахтёров, которые всего несколько раз в жизни видели звёздное небо. Слышал он и про малочисленные подземные поселения. Люди так привыкли к ним, что и не пытались изменить своё существование. Увеличить, слово как будто раскалённой стрелой вонзилось в сознание. Чертогу всегда нужно больше. Он как то морское чудовище, которое разевая пасть, поглощает целые ледники и айсберги.

— У меня есть ещё много чертежей. Вот посмотрите, этого я назвал многоногом. Благодаря циркуляции кристаллической жидкости он способен растапливать лёд и прилепляться к ледяным пластам. Многоног подойдёт для любых поверхностей, для самых любых. — Продолжал вещать Аурелио возбуждённо жестикулируя длинными руками. Всё в нём казалось длинным. И ноги, и туловище. Двигался он быстро и уверенно даже не глядя впереди себя.

Иногда Аджехе казалось, что механик налетит на него в порыве демонстрации различных своих чертежей. Но тот в последний момент умудрялся отклониться в сторону и ловко маневрируя между столами, рассказывая между делом о деталях будущих изобретений, пробежать дальше.

— Так же он сможет складываться и протискиваться в щели. Не нужно будет бурлить скважины для запуска зондов. А это усилит дальность освещения в батискафах. Так же можно повысить плотность иллюминаторов при условии использования большего количества кристалла. И корпус… да… корпус, если и туда….Но никогда, впрочем, да-да, у меня есть строгие инструкции.

— А это что?

Аурелио обернулся к Люмену, в то время как тот шёл вдоль стены смотря на чертежи. Один из них, почти полностью прикрытый другими, особенно привлёк его внимание.

— Ложкоподноситель. Если прикрепить обруч к голове и зафиксировать. Конечно, есть некоторые особенности, нужно не шевелиться. То есть, шевелиться можно, но крайне осторожно.

По лицу Люмена было видно, что ему любопытно, одна его реакция мало заботила мастера по механизмам.

— И иногда промахивается… да. — Задумчиво закончил Аурелио и принялся в уме просчитывать варианты усовершенствования изобретения.

Шайло, Диан и Гавил проследовали за механиком, который описывая все будущие достижения, добрался до центра лаборатории. Там, под высоким сводом залы в окружении бассейна из белого камня, покоился кристалл. Никогда прежде Аджехе не доводилось видеть такой огромный и чистый: внешние его стенки были прозрачны и белы как снега после ночи метели. Сам кристалл возвышался в два человеческих роста против роста Аджехи. Гладкий, без малейшего изъяна, он перетекал из чистого белого в голубоватый отлив на гранях и заострённой вершине. За исключением её, кристалл был одинаковой ширины. И с кристаллической жидкостью внутри. Аджеха видел это так же хорошо, как первую звезду на утреннем небе. В старых кристаллах за толстыми стенками покоилась голубовато-серебристая жидкость. Столь же ценная, как и сам её носитель.

Чем старше — тем больше вероятность обнаружение рядом агоры. Это Аджеха помнил так же хорошо. Хотя подобные мысли в храме не приветствовали и пресекали всякое их распространение.

В поселениях говорили, что в горных хребтах, среди залежей кристалла можно встретить блуждающие агоры. Легенды эти отпугивали охочих до наживы контрабандистов и других жаждущих заполучить в свои руки богатство мира.

Планета жила кристаллом и сейчас Аджеха смотрел на один из самых больших экземпляров. И далеко не самый древний. Насколько же огромными они могут вырасти, не трогай их империя? И сколько тепла и жизней он сможет поддерживать?

Однако легионеры интереса не выразили. Только удостоили быстрым взглядом и отвернулись, продолжая слушать механика.

Люмен ощущал эту манящую силу даже кожей. Сколько он помнил себя, кристалл притягивал как его, так и его братьев. Со слов Императора это объяснялось достаточно просто: они были выращены в кристаллической жидкости. Со временем притяжение ослабеет. Так говорил Император. И действительно, с годами всё меньше возникало желания припасть к гладкой молочной поверхности или водить рукой по тупым граням. Сейчас этого практически не было и всё же… Кристалл красив как весь мир и в нём можно увидеть его простор. И краски, если присмотреться. Только нет запахов. Кожи коснулось исходящее от прозрачной поверхности тепло.

Как бы не старался Аурелио, Легион всё равно не станет добавлять кристаллическую основу в свои механизмы. Это распространение за пределами Чертога строго контролировалось. Управление теми костюмами, которые носили легионеры, могло осуществляться исключительно самими легионерами. И всё из-за кристалла. Тот не должен использоваться не легионерами. Династические роды составляли малое исключение. И всё же их доля добычи оставалась несущественной.

К тому же Император не собирался лишать столь льстившей им радости. Пусть тешатся, так решил Люмен, однажды слушая отчёты легионеров, следивших за деятельностью династических родов. Пока роды считают, что им удаётся провести Чертог — будут довольны и послушны как собаки.

«Так было всегда, так будет всегда», — говорил Император.

— А это?

Они продолжали обход меж рядов. Люди в белых одеждах не смели поднимать глаза на легионеров. Впрочем, те их и не замечали.

— Подобие человека, — с готовностью пояснил Аурелио.

— Не вижу сходства. — Диан сказал это с таким видом, будто последнее его и вовсе не занимало. — Скорее, похоже на манекен.

— В теории, — не согласился великий механик, — он сможет ходить, только всегда прямо.

— И больше ничего? — Гавил казался растерянным.

— Механизм будет передвигаться на двух ногах и размахивать руками как человек. — Аурелио откровенно не понимал удивления легионера.

— Зачем? — не унимался тот.

Этот вопрос привёл механика в не меньшее недоумение. Сухое длинное лицо сделалось по-детски наивным, в то время как брови сошлись на переносице.

— Зачем, — повторил он, пробуя слово на вкус.

— А почему бы и нет, — сказал Люмен чем привлёк внимание не только Гавила, но и Аурелио. — К тому же, а вдруг получится.

— Да-да-да! — затараторил в радостном возбуждении последний, как будто наконец-то получил нужные слова. — Вдруг получится. Ещё очень многое нужно сделать. Очень многое. И усовершенствовать.

Аджехе пришли в голову заученные слова: совершенство нельзя усовершенствовать. Но он промолчал как и должен был. Создание бесполезного механизма. Тяжеловесного и насквозь прошитого металлом отдавало праздностью. Хоть и сейчас он понимал, что не смотря на все внутренние разработки Небесного Чертога, лишь малые крохи проникают в мир. Он ещё раз посмотрел на чертёж и резко обернулся, когда услышал обращённые к нему слова.

— Стражу не нравится.

Легионер насмешливо смотрел на него. Сказанное тонко балансировало на грани вопроса и утверждения. Остальные молча как один уставились на Аджеху.

— Подобие человеческой формы и сути, — не унимался легионер.

— Формы, быть может. Но не сути.

Тот усмехнулся так, что невозможно было определить, остался он доволен ответом или оценил его как дерзость.

— Даже так, — протянул Люмен. — И какова же человеческая суть?

— Такая же, как и во всём.

Бросил выученное Аджеха сквозь зубы.

— Хорошо вышколенный.

Будто похвалил легионер и без интереса отвернулся. Шайло успел заметить довольную ухмылку того и отпечаток злости на лице стража. Тем временем Аурелио продолжал размахивать руками перед кристаллом и всевозможными тяжеловесными механизмами.

Среди безмятежности императорских покоев Карнут ощущал покой. И всё же нечто тревожило его и этому он позволил отразиться на лице.

— Говори же, легионер. Я вижу твою тревогу.

— Вы знаете, зачем я здесь.

— И о чём хочешь поведать Мне. Да, Я знаю.

Его прекрасное лицо в обрамлении белых волос вызывало лишь одно желание: преклонить колени и отказаться от всего суетливого. Обрести покой. Но это же лицо могло вселить в сердце страх. За прошедшие столетия Карнут успел познать все лики Императора.

— Он не чтит старших. Не прислушивается к советам и не внимает наставлениям. Он решил, что стоит выше остальных и…

— Полно, — на миг Карнуту показалось, что Император сейчас рассмеётся. — Знаю, Люмен излишне дерзок и своеволен, но не это ли одно из величайших благ, которые Я дал миру? Свобода распоряжаться собой.

Голос был приятен на слух и приковывал внимание.

— Это всего лишь детские забавы.

— Я вспоминаю себя в их возрасте.

— Память, воистину, позволяет нам многое. — Император посмотрел на легионера. Тот стоял прямо с решительным блеском в глазах. Высокий лоб, тонкий нос и точёные скулы. И разрез глаз чуть больше, чем у всех последующих поколений. Да, время не стёрло их схожести. — Ты многое помнишь, но различия, Карнут, приносят Мне радость. В мире их не так много, чтобы позволить себе пренебрежение и невнимательность. Так же тебе известно, Я позволяю себе различия.

— Я благодарен Вам всей своей сутью.

— Знаю.

— Император…

— Он любит играть, что с того.

Это не был вопрос и Карнуту против воли пришлось смериться. Огорчение разлилось по нему как ветер по снежной пустыне. Нет, к его словам не прислушаются. Император не станет упразднять данную своему любимцу волю в действиях. Но если бы он только один позволял себе это. Нет. Ведь то был Люмен — и за ним шли многие. Почти весь Чертог обожал его в не меньше степени чем…. Впрочем, особо сильное влияние…

— Они — дети одного поколения. Разлучать их было бы проявлением не свойственной императору жестокости. Тебе известно как это, когда исчезают твои братья.

— Да, Император. Но его влияние следует ограничить.

И снова Он как будто веселился.

— Ты всегда был таким серьёзным, Карнут.

Эта битва проиграна.

— К тому же есть Шайло. Да, — Император улыбнулся призрачной улыбкой. — Как чудесно они дополняют друг друга. Если уж ты хочешь, чтобы кто-то охлаждал порывы Люмена, тебе не о чем волноваться, мой легионер.

Если бы так и было. Карнут мрачно вспомнил все те случаи, когда Шайло спускал другу все его выходки. Нет, Шайло всегда будет на стороне Люмена, а последний только и пользуется этим.

— Ваша мудрость освещает наш путь.

— Перестань. К серьёзности ты примешал ещё и мрачность. Говори искренне, Карнут, и не утаивай своих истинных помыслов.

И тогда он решился.

— Прошу вас, только не Люмен.

— Да. Вот то, что терзает тебя днями и ночами. Но моё биологическое состояние предполагает ещё не менее ста лет правления.

— Давайте вырастим его. Пора.

Карнут был прав и верил в свою правоту. Для того, чтобы вырастить в инкубаторе и воспитать его потребуются все эти годы.

— Тебе известно, что Меня не выращивали в срок. Тебе одному это известно.

Однако этот случай выходил за рамки естественного хода вещей и до сих пор к Карнуту приходили мысли, а пошло ли после этого всё так, как должно было. Перед мысленным взором появилась фигура Юлана с арфой в руке. Сидящий на ступенях он перебирал пальцами по звенящим струнам и с улыбкой отвечал всем, кто обращался к нему. Вспомнил он и… Тут Карнут запнулся и продолжил видеть лишь образами. Молчаливая фигура с внимательными готовыми к новым знаниям глазами. Тогда у Него было имя, но его воспрещено называть даже в своих самых потаённых мыслях. То имя давно заснуло. Нет больше и Юлана. Как нет и всех, кто представлял собой поколения легионеров до воздвижения на престол нынешнего Императора. Всех их забрало время.

Ибо закон гласит: нового Императора следует возводить к власти лишь после сна всех, кто знал его прежним. Когда тот был таким же легионером, как и они.

Как и Карнут сейчас.

По-иному он взглянул на выглаженные столетиями черты и всё же увидел былое сходство. Их всегда создавали похожими, и всё же у каждого Императора были свои предпочтения. Как будто каждый хотел внести в них что-то своё.

Забавно, в мыслях своих он повторил слова Императора. Того, кто стоял перед ним в своих белых одеждах и смотрел в сторону. Он нарочно, не смотрит на меня, ведь так я могу позволить себе свои же мысли. В тот, момент, когда Император обернётся, Карнут знал это, он не посмеет сомневаться.

Так и вышло. Император приветливо посмотрел на своего легионера и вмиг увидел весь ряд его мыслей. Но ничего не сказал на них и только произнёс:

— Этот вопрос не решён.

— Могу ли я спросить, значит ли это, что следующий ещё будет выращен.

— Может быть.

Не тот ответ, на который надеялся Карнут, но всё же оставлял надежду.

«Пусть это будет Шайло, но не Люмен». Он испорчен, слишком дерзок, слишком себялюбив. Если бы только произнести вслух, но к чему? Он и так всё видит по лицу. И если не отвечает, значит, помыслы Его легионера и впрямь не заслуживают ответа своей суетностью.

— Так же нам стало известно об очередных попытках династических родов добывать кристалл на центральном континенте.

— Подобное происходило всегда. Как только выясните место, я вышлю туда отряд. Это будет последнее поколение. Им нужен опыт.

— Как прикажете, Император.

— И стражам. Проследи, чтобы прибывшие стражи находились во взаимодействии с легионерами. Им нужно научиться действовать с максимальной эффективностью.

Помнил он и об этом случае. Затерянная в снегах каменная усадьба с широким камином и грубо сколоченным столом в обеденной зале. Низкие потолки и расчищенный снег перед входом. Дорожка от него вела к проруби, где ловилась рыба и брали воду. Или же кололи лёд, а потом топили его. Два мальчика, да, у хозяина было два сына и жена с каштановыми волосами, что в отсвете дотлевающих углей казались почти рыжими. Она лежала на пути к погребу с раскинутыми белыми тонкими руками, как будто хотела защитить что-то. Его борода была в задубевшей крови. Как и её волосы. На серых стенах плясали слабые тени и пахло кровью. Вот люк в погреб приоткрылся и оттуда осторожно показалось остренькое лицо с тёмными глазами. Мальчик вёд взглядом слева направо и увидел.

Когда он увидел, его зрачки вмиг сузились и расширились, как будто мальчишку специально тренировали.

«Забери их».

И Карнут молча откинул крышку люка и вытащил первого мальчика. Тот не брыкался и не сопротивлялся, только всё смотрел как будто хотел запечатлеть все до мельчайшего детали. Его он поставил подле себя, потом нажал на нужную точку на теле и тот мигом рухнул как мешок на пол. Следующим был младший брат — этот брыкался и кусался как головешками ужаленный за пазухой. Его Карнут так же отключил. Через две минуты оба очнутся. Это называлось «короткий сон» и было опасным не только для простонародья, но и для легионеров. Но они забудут как и должно.

Первым очнулся старший. За ним сразу же младший. Старший быстро посмотрел на Него, потом перевёл взгляд на Карнута и спросил: «Где мы?» По сторонам они не смотрели, да и не на что уже было. Только остался след от крови, тела убрали. И тут мальчик увидел следы.

«В храм».

«Но этот…»

«Не имеет значения».

И вот один старший брат в Чертоге и прикреплён к последнему поколению. Согласно отчёту храма, он прошёл Последнее Испытание и готов к службе. Согласно отчётам его подготовка по многим показателям опережал подготовку других послушников на пути к стражу. Интеллектуальные показатели выше среднего, ничего выдающегося. И всё же некоторые детали насторожили Карнута. Распределение стража к последнему поколению при условии некоторые скрытой нестабильности в том могло иметь нежелательные последствия.

Нет, он не сомневался в очищающем Последнем Испытании. Его ведь изобрели легионеры и потому оно полностью оправдывало себя. И всё же нечто смутное не давало покоя. Карнут бы назвал это интуицией, если б не был легионером. Цепочка выводов и размышлений уводила туда, куда он пока ещё не мог заглянуть за неимением полной информации. Многие молодые легионеры считали, что способны полностью видеть человека и все его скрытые мотивы. Не всегда, говорил в таких случаях Карнут когда тренировал их. Вы не всегда можете увидеть всё и охватить целый мир в каждом его проявлении. Гордыня слепит.

Тут он снова подумал о Люмене, Шайло и прочих.

— Да, Император.

— Иди с миром. И пусть твоя суть обретёт покой. Ты видишь метель в утреннем снеге. Ступай.

Поклонившись, Карнут пошёл прочь. Иногда, вопросы сами приходили в голову. Последнее поколение вышло наиболее сильным по сравнению с предыдущими. Что и неудивительно, сколько усилий и расчетов было вложено в самого первого из них. Шайло же создавали по уже готовому образу Люмена. Лукас шёл за Шайло и создавался с большим учётом последнего. И так один за другим. Диан. Рамил. Тобиас. Туофер. Гавил. Все содержали в себе частицу другого. Они, как и каждое поколение, были связаны между собой. Связи эти всегда оставались неразрывными.

Это как быть частью единого целого. Его целое давно распалось. Ему и самому осталось не больше тридцати лет. И тогда не станет последнего легионера, кто помнил предыдущего Императора.

Двери за ним закрылись.

В конце концов, последним из его поколения был Тот, кто правил Чертогом сейчас.

4

«Никогда не стоит недооценивать лёд»

Народная поговорка.

Места скопления кристалла под водой на относительно неглубоком уровне всегда сопровождаются туманом. Это Маул знал с самого детства, когда отец ещё сопляком брал его на Крошащий Лёд. Там, стоя на корме и кутаясь в защитный плащ, он наблюдал, как корма прорезает льдины на воде. Вода хлестала со всех сторон, фонарь раскачивался над головой, морозная соль оседала на губах. Матросы, различные инженеры по всевозможным специальностям, водители батискафа и управляющий зондами. Так продолжалось на протяжении всех этих лет. Только теперь к общей команде присоединился биолог и микробиолог. А ещё новый корабельный врач. Её звали Ада Норз и Маулу она совсем не нравилась за жидкие серые волосы и слишком внимательные глаза цвета стали.

Острый нос корабля быстро разбивал лёд. И Маул с любопытством смотрел как поднимаются мягкие плывущие туманные пары от чёрной воды. Кристалл излучает тепло и потому в холоде под водой от него всегда идёт туман. Если он, кристалл, не слишком глубоко. Собственное дыхание паром коснулось губ, и капитанский сын на миг задумался, может, кристалл тоже так дышит. Но мысли его прервал грубый голос сверху.

— Посмотри вперёд.

Отец был очень высоким и с такими широкими плечами, что перед ним всегда все расступались, и сам Маул будет таким, когда вырастет.

— Мы расчищаем морской лёд, чтобы добраться до скопления, — пояснил капитан сыну и тот снова перевёл взгляд вперёд.

Чёрная вода хлюпала внизу, а в остальном безмолвно сковывала всё куда ни глянь. Такая чёрная, что и небо уступает ей. Была середина дня и потому звёзды сияли так ярко, как никогда. А туман вёл к кристаллу. Его-то туман и выдавал. Даже зонды не нужно использовать.

Они уже давно обработали данные по движению льда согласно ветру и течению и теперь готовы подойти к залежам. Маул знал, что отец ведёт одно из самых технически оснащённых суден, с самой лучшей системой навигации. Сам Император распорядился построить Крошащий Лёд.

Справа ледяные глыбы собирались в отдельные группки. Слева из воды возвышался большущий айсберг с проходом в нём как будто предназначенным для небольших рыбацких лодок. Только вот те не ходят так далеко.

— Смотри, вода из-за скопления кристалла здесь теплее и лёд двигается быстрее. Нужно быть очень внимательным. Иначе можно попасть в ловушку. Поэтому нам и нужно столько навигаторов. Они следят за течением и движением льда. А так же прогнозируют его расположение в ближайшем будущем. В месте как это. — Говорил отец своим низким рычащим голосом. — Смоделировать ситуацию порой бывает сложно. Изменения быстрые, так что держи ухо востро и смотри глазами. Никогда не стоит недооценивать лёд.

— Отправить зонды на разведку.

Это для вычисления максимально эффективного пути, понял Маул. Выходит, кристалла впереди очень много. Вот это да! Давно они уже не выходили его столько сразу! Может отец даже даст прикоснуться к одному всего на секундочку, пока никто не видит. Какие же они тёплые и гладкие!

«Как материнская грудь», — говаривал за кружкой бульона Офар. Раньше он служил матросом на рыболовном судне, вытаскивал сети и тралил морское дно. Но за какие-то заслуги его перевели на судно для добычи кристалла, и теперь Офар иногда даже надувался от важности, когда разделывал клыкача, будто и сам стал Императором над тем.

— Здесь и ветер может стать ловушкой. Всегда следи за ним. Как и за течением и движением льда. Иногда и навигация не поможет.

Корабль оснащён приспособлениями для пролома льдов. Свободно плавающие его скопления представляют большую опасность. А вот императорским кораблям и лёд нипочём! Вот бы хоть раз постоять за штурвалом одного. На картинках и в рассказах старых рыбаков в постоялых дворах, так те чуть ли не самые огромные громадины во всём мире. Без единого шва на корпусе и могут погружаться под воду. Отец сказал, императорский корабль может задраиться за пять минут, а его стёкла благодаря кристаллу в себе выдерживают любое давление.

Маул вспомнил глубоководных рыб, которые надуваются когда их вытаскиваешь из глубин. Не хотелось бы ему оказаться такой рыбой. Представив как раздувается, он дёрнул губой и свёл брови в линию.

— Смотри.

Из раскрывшегося люка показался круглый батискаф с единственным окном по центру от обшивки. Единственной узкое отверстие сверху служило входом. Внутри располагалось куча всяких приборов с колесиками и шестерёнками. По бокам были прикреплены к корпусу руки из металла. На глубине они должны поднимать кристалл и доставлять его в отсек под батискафом.

Резать кристалл им разрешалось в крайних случаях. А резать один кристалл мог только другой кристалл. Потому «руки» некоторых батискафов были сделаны с острыми насадками из него.

Сейчас Крошащий Лёд дрейфовал среди глыб различных форм и размеров, но до тумана пока ещё не добрался. Свет от прожекторов выхватывал из темноты громоздкие фигуры льда. Ледяные стражи, так их называли в городе. А ещё говорили здесь всё, весь мир, заморожено. Маулу так никогда не казалось. Если бы они видели, с какой скоростью плывут огрызки льда по морю, которое окружает центральный континент! А за морем идёт пояс льда, он сковывает острова, за ним простирается великий океан. А там уже и северный континент, далеко на юге и юго-востоке ещё один, там расселились династии.

Из-за этого пояса особо то и не поплаваешь, если только Император не выделит тебе хороший корабль. Император знает всё.

Глухой скрежет нарушил тишину. Одна из глыб ударилась с той стороны.

— Ветер. Течение. Лёд. — Повторил Маул вслух впиваясь взглядом в приближающееся скопление тумана. Уже сейчас ему казалось, что он замечает слабый свет оттуда. Хотя отец смотрел так, точно тумана там и не было.

Ветер. Течение. Лёд. Никогда нельзя забывать. Да и ветра сейчас не было, поэтому туман стоял на месте как молочные пути на небе.

— Эх, сколько пресной воды, — Офар всегда всему удивлялся, хотя плавал уже пятьдесят лет, а может и больше. Никто не знал сколько ему на самом деле лет.

Огромные айсберг вздымался над морем как хищный зуб. Он следит за ними, понял Маул, провожая именно его взглядом. И ведь это только верхушка. А насколько тот уходит вглубь, одному Императору известно. Маулу ещё никогда не доводилось видеть два одинаковых. Каждому столько лет, что и представить невозможно. Их грыз ветер и терзала вода, айсберги лишь становились самими собой и молча плыли дальше.

Ветер. Течение. Лёд.

С другими кораблями их корабль уже обменялся данными и теперь готов приступить к добыче кристалла.

— Здесь не должно быть льда, — сказал Гежей, молчаливый и вечно чем-то недовольный. Маленькие его глаза смотрели из-под лысых бровей. — Но есть.

— Да, — задумчиво протянул отец из-под капюшона плаща. — Следи за навигационными приборами.

Гежей отправился исполнять приказ. Туман тем временем приближался как щупальца осьминога. Лёгкий он подымался на некоторое расстояние над водой и там растворялся в темноте. Звёзды освещали море до самого горизонта и белели верхушки айсбергов. О борт билась волна и вдруг стало так тихо, что единственный этот плеск напоминал о жизни. Холод щипал щёки, нос уже совсем отмёрз, только пар от дыхания выплывал впереди. Маул только поплотнее закутался в плащ и лишний раз обрадовался тому, что тот водонепроницаемый. Руки грели такие же перчатки. И сапоги выше колен. В городе любили носить тюленью шкуру, только та не годилась для моря. Вот когда он вернётся домой, тогда и…

— Впереди!

Крошащий Лёд приближался к туманному мареву. И оно отступало. Чем ближе подплывал корабль, тем прозрачнее становилась его дымка и, в конце концов, Маул увидел то место, где должны опустить батискаф. Света там и впрямь не оказалось, хотя прекрасно известно, что очень большие кристаллы не только жидкие внутри, но ещё и светятся: от чистого голубого, до бледно зелёного, белого или серебристого. Разные кристаллы совсем как разные люди.

Двое мужчин, их наняли с прошлого рейса — Омар и Репнут, подошли к батискафу. Что повыше, Омар, забрался на него и приложился к колесу, со всей силы надавил по кругу. Второй так же ловко залез вверх и принялся помогать. Вдвоём им удалось прокрутить колесо и то уже легко шло, пока не открылся вход внутрь. Оба забрались в темноту, а потом там загорелся слабый белесый свет. Уже запущенный изнутри механизм сам захлопнул люк, и ток как заведённый завинтил его на место. Через единственный иллюминатор были видны сосредоточенные лица. Маул бы ни за что не стал отвлекать их в этот момент. Оба быстро переговаривались и проверяли различные механизмы на приборной панели и по бокам от них. Сейчас их специальные костюмы для погружения походили на тюленью шкуру. Странно было смотреть на открывающие и закрывающиеся рты и при этом не слышать ни звука. Совсем как будто под водой уже. От этой мысли делалось странно.

Подъёмный кран со скрежетом стал натягивать тяжёлую цепь и та поддалась. Вот батискаф оторвался от корабля. Он поплыл над бортом и стал опускаться в темноту. Маул подался поближе чтобы увидеть, как того медленно съест вода.

Когда люк не стало видно, все услышали:

— Началось.

Капитан скрылся в рубке. Сейчас он будет следить за сообщениями из батискафа. На самую глубину тот опуститься не сможет, передатчик действовал на ограниченном расстоянии.

— …го там много, мальчик, — Офар всегда называл его мальчиком, — помяни моё слово, его там много…

Он говорил о кристалле. Зачарованный Маул следил за неподвижной водой. Хотя это только ему она казалось такой, течение тут быстрое, хорошо хоть ветра нет. А уж представить сколько там чудищ водится!.. Он до сих пор побаивался их, совсем чуть-чуть. Однажды ему довелось видеть тушу исполинского кальмара с огромными когтями. Один такой больше собственной головы. В порту ходили истории об осьминогах, что топят легкоходные судна. Но отец ничего такого не помнил, но и слух не развеивал.

«Воды глубоки, а лёд вечен».

Маул принимал это за ответ.

Батискаф опустился на глубину, цепь прекратила отматываться. Потом её отстегнули и та стала подниматься телепаясь чёрным концом над водой. Вода с неё стекала уже на борту. Теперь пришла очередь исследовать глубину. Когда нужно батискаф сам выплывет, а пока прожекторы под водой выхватывают из морской тьмы обледенелые сгустки и косяки блестящих рыб. И много-много мелких точек. А ещё в воде много криля.

Офар обернулся и усмехнулся ртом без одного зуба.

— Что там, Офар?

— Говорят, видят как пингвины плывут подо льдом.

— Ха-х.

Зато все остальные зубы крепкие и белые, ими Офар хвастался молодым матросам. Говорил, в его возрасте у них то всего по зубу и останется. Не то что уж… Мать обычно за это на него сердилась, а мелкая сестра хихикала, хоть ничего и не понимала. Мороз всё отморозит, заканчивал Офар провожая мать взглядом и подмигивал Маулу. Хоть если честно, тот тоже не особо понимал.

— Нет тут пингвинов, — вмешался Маул. — И вообще.

— И то верно, мальчик. Пингвинов нету.

— Ха-х.

Он нахмурился. Смеяться то он смеялся со всеми, но вот чтобы так вот и разобраться что к чему. Тут понадобятся годы. Хоть сеть плести уже умел, все должны плести сеть, кто в порту живёт. И знал двадцать видов узлов. Сестру учили чистить шкуры и рыбу, и ей это почему-то больше нравилось. Хотя узлы вязать тоже училась.

Впереди только свет холодных звёзд отражался на колышущейся воде. Мороз пробирался по горлу внутрь и каждый вдох давался с трудом.

— Иди-ка с палубы, погрейся.

Маул упрямо мотнул головой. Если он сейчас уйдёт, его буду считать слабым. Мальчишкой, которому ещё грудь сосать, а не в море ходить. Кто боится холода — не годен жить. Вот оно как. Нет, когда-нибудь он станет капитаном своего корабля, его уж точно назначат. Будущему капитану не пристало бояться холода!

Хотя щёки уже и обледенели точно. Носа-то уже и не чувствовал. Точно болеть нос будет, когда Маул войдёт внутрь. А сейчас он только стоял и смотрел. Отец точно будет доволен.

На ум пришли истории о кораблях с заледенелыми фигурами на борту. От таких историй становилось жутко. Их и не сожжёшь, фигуры те, там уже агоры носятся. Нельзя агор выпускать. Если такой корабль или лодку находили, скидывали всех на дно морское, чтобы там и оставались.

— Не скоро ещё подымется.

— Что передают?

— Реур, сходи узнай.

Тот вернулся не сразу.

— Есть залежи. Большие, не больше ста-ста пятидесяти лет. Светятся. В середине могут быть и старше.

Старый Офар только губы выпятил, но ничего не сказал. Когда пришло время доставать батискаф, оттуда подали сигнал и через пол часа из воды показался чёрный люк. А за ним и пузатые бока. К люку подцепили цепь. Та тут же впилась в нужные кольца и очень медленно и осторожно тяжёлый шар стал подыматься вверх. Вот показался его поддон и в тот миг, когда тот выровнялся на уровне глаз Маула, тот увидел стройные ряды кристаллов аккуратно собранные в поставленные так, чтобы поддерживали друг друга. Они бы и не повредились, но кристалл нужно уважать, ведь это кристалл.

Дыхание так и оборвалось, никогда прежде ему ещё не доводилось видеть таких больших и гладких! Ведь один кристалл никогда не бывает похож на другой, оттенки голубого переливались с зелёным. Белое отражалось в прозрачном серебре. А в свете прожекторов кристалл на миг вспыхнул золотым и заиграл ярче любой звезды. Как большой и сияющий шар. Когда батискаф подняли выше уровня прожекторов, сияние тут же потухло и через отблески розового Маул снова разглядел одиннадцать больших ровных кристаллов вместо одного светящегося шара.

Наверху кран остановился и батискаф завис над палубой. Рабочие в больших рукавицах тут же начали хватать поддон и открывать задвижки. Один из них подал сигнал рукой и группа таких же рабочих в чёрных костюмах с белыми светоотражающими полосами вкатили тележку. На неё совместными усилиями они начали погружать кристаллы один за другим. Судя по сгорбленным фигурам, те были очень тяжёлыми. Ставили их бережно с глухим стуком.

— Стоял тут всё время, — пророкотал появившийся отец с явным удовлетворением в голосе. Капитан никогда не выражал эмоции и иногда становилось очень трудно угадать о чём тот думает. Доволен или наоборот сердится.

Когда всё выгрузили и под присмотром инженеров отвезли в хранилище, батискаф опустили ниже. Тот глухо ударился о палубу и размотался как на пружине задраенный люк. Оттуда вылезли подводники.

— Замерьте температуру воды. Клянусь Императором, такую и подогревать не нужно, там его целый ледник.

— Никогда ещё не видел столько, — подтвердил второй. — Течение при подъёме постоянно нас сносило.

Слушавший их с вниманием Маул только сейчас ощутил прикосновение ветра к холодным щекам. Интересно, как давно тот поднялся?

— Время и отдых знать, — вынырнувший из толпы Офар лукаво подмигнул мальчонке, после чего указал на живот.

— Ты смотри какой гладкий.

— Это же костюм у тебя! — Окликнул его Маул.

— Вот ещё! Самая что ни на есть моя кожа. А ну пощупай, говорю. Смотри, какая гладкая. Есть пора, а то скоро в моржа превращусь и уйду к русалиям жить, буду как они сырой рыбой питаться, усами течение проверять да петь свои песни на камнях. И шкура такая же серая будет, и глаза-пуговки.

— Ты и так сырую рыбу ешь, — Маул сам видел.

— Эк глазастый. — Офар повернулся к капитану. — Внимательный мальчонка растёт.

Ужинали в столовой за длинным столом. Поднялись волны и приходилось порой наклоняться, чтобы добраться от подносов с едой к столу.

— Ветер поднялся.

— Пора уходить.

— Залежи может перехватить другой корабль.

Если подобное случится, проценты от общей стоимости побегут к другим, а они вернутся без выручки. Выручка же с предполагаемой территории обещала быть громадной. Конечно, кристалл принадлежит Легиону, но как представишь, какое богатство сейчас хранится на Крошащем Лёд. Один такой кристалл может добрую сотню лет поддерживать тепло в доме.

Даже их корабль не сможет выйти в мировые воды. В самом сердце Крошащего стоят несколько старых кристаллов. Старых по человеческим меркам, конечно. Ходят легенды о таких, которым тысячи и тысячи лет. А ещё говорят, легионеры рождаются из кристаллов. Маул их видел только на картинках, ими иногда расписывали потолки в императорских залах по всему миру. Туда приходили люди, чтобы обратиться к Императору.

— Ледокол передаёт данные о скоплениях льда к северу. Лёд сковывает путь назад.

Обед к тому времени давно кончился и капитан стоял перед навигационными панелями. Те выстраивались скоплением колёсиков различной величины в цифры и данные.

— Его гонит ветер и течение.

Маул уже понял, что из-за слишком повышенной температуры воды течение здесь и так ужасно быстрое. Он мог видеть в иллюминатор как с ветром льдины проносятся мимо. А иногда и слышал, как те с грохотом ударяются о корабль и друг о друга. Одни топили другие и, крошась, падали в бездонную морскую пучину. На головы глубинным чудовищам.

— … сковывает путь назад!

Это уже было предупреждение от навигаторов. Маул не стал выходить на палубу, слишком уж большие волны поднимались и выплёскивались на неё.

— Ветер его пригнал, ветер его и прогонит, — прокричал капитан.

Но так не случилось. Ни на следующий день, ни через два дня. Они застряли. Весь форматор был заблокирован и возможности пробить себе путь не представлялось. Когда ветер улёгся и звёзды светили особенно ярко, Маул мог разглядеть выверенную мозаику, которую составили подогнанные друг к другу льдины. Так те плотно прилегали одна к другой, точно и вправду смотрелись как искусственные. За прошедшее время пригнанные глыбы были всевозможных форм и размеров. Только вот лёд всегда был похож только сам на себя и больше ни на что. «Упрямая стихия». «Нет, мальчик, не упрямая. Не злая. Ни мстительная. Ни добрая и не хорошая. Ей то де всё равно, хоть ты китом горбатым кричи, хоть белой птахой голоси над водами. Хоть замёрзни и, поди, со своей агорой на дно опускайся, хоть изжарься в пламени. Ей всё равно. Всегда. Всегда…»

— Корпус выдерживал удары кусков льда. Некоторое время Крошащий ещё пытался плыть, но вот встал и больше не было возможности двинуться. Тут даже мощь всех двигателей бессильна. Заглохли винты.

Пригнанные пласты врезались с глухим скрежетом. А потом всё затихло. И впервые Маул почувствовал холодящий изнутри страх. Слишком тихо, ни ветра, ни течения черных вод, только беззвучное небо над ними и равнодушные звёзды. И пар собственного дыхания. Захотелось облизать губы, но Маул сдержался.

— Полная мощность на двигатели.

А рядом с кристаллом пара нет. Дышишь совсем невидимо.

— Подключение вспомогательного двигателя.

Это ничего не дало.

— Нам лучше не идти дальше. Можем получить удар по днищу. Кто знает, из батискафа говорили, что дальше кристалл может расти совсем близко от поверхности. Он нас пробьёт, капитан.

Путь назад был закрыт. Двигаться вперёд Крошащий Лёд тоже не мог. Да и развернуться.

Маулу не нравилось время, когда приходила ночь и обычно тогда он уже был внутри корабля, в своей каюте. Через пелену молочных путей, этих скоплений белого дыма по всему небу, совсем нечего не было видно. Они сковывали свет каждой звезды и в прорезях оставляли одну черноту.

«На океаническом дне тоже черно».

«А там где кристаллы свет есть».

«Есть, да только светит слабо. Ты видел когда-нибудь свет агоры?»

«Не-а…»

«А я видывал. Светится так же как и кристалл. Слабое призрачное сияние. Совсем как… да что ты нахмурился точно ветер по волне. Вот и на дне океанском древние-предревние кристаллы так же светятся и кругом от них подводное рыбьё, которое на поверхности жить не может. Всё то к ним льнёт».

Удар как будто сели на мель. Проверка корпуса успокоила. Они врезались в подводную глыбу, а не в кристалл. Иначе пришлось бы задраивать отсеки. Терять корабль отец не мог.

— Капитан.

— Да.

— Глухо.

Лаврик счищал покрывавшую палубу мерзлоту. Маул вспомнил выброшенные на берег покорёженные механизмы. Вот что вышвыривает волна когда переварит добычу. Их же море просто потопит. Нет, того хуже, замёрзнут со своими агорами!..

— Ветер?

— В ближайшую неделю ветра не будет.

— Подать сигнал.

Застывший посреди имперского моря корабль подавал сигнал о помощи в пустоту.

В разросшемся замке ребёнок-старец сидел в тёмной комнате. Его прищуренные глаза были обращены за окно, в то время как руки следили за вращением тонкого кристалла в центре круглого прибора.

— Да, вижу.

Колёса сложились в знаки, которые он понимал и мог интерпретировать.

— И ты надеешься.

Тонкие детские пальцы, тем не менее, покрытые старческими морщинами, принялись вращать пружинки, чтобы отослать ответное сообщение.

Ребёнок сидел один посреди заброшенной комнаты, какой та казалась на первый взгляд. Синие ковры были давно протёрты и узор на них изъелся временем. Некогда набитые подушки прохудились и грудами валялись в углах, другие были брошены посреди круглой комнаты. Шторы на окнах теперь сделались чёрными и в щели между ними был виден молочный путь на непроницаемой черноте.

Из-под нахлобученного на лицо капюшона свисали тонкие волосы уже тронутые сединой. Под потолком висел герб, где на коричневом фоне была изображена белая звезда.

В темноте комнаты ледяным светом отразились глаза цвета льда. Одежда его была коричневой, но он любил синий, хоть тот и считался цветом ноинов. Нет, цвета принадлежат всем. А у синего цвет смерти.

Ребёнок-старец хохотнул сдавленно и облизал языком сморщенные губы. Он принц, наследный принц, ха-ха, прожил десять лет. Ха-ха. Росс зашелся сухим кашлем. Уперся рукой в пол. В самый центр стёртого пятна на ковре, а другой рукой вцепился в передатчик.

Наследный принц, ха-ха, наследный принц, который не переживёт следующего года. Тело его старится и морщится как высушенная рыба. Скоро станет таким сухим, что и кожа на кости натянется. А под ней ничего. Росс и сейчас ощущал в себе одни кости и кожу. Та обтягивала зубы словно у него и губ не было, и череп. Но у него ещё есть лицо. Синий сон ещё только топчется у порога, но не стучится. Ещё есть время.

— Ты меня завораживаешь. — Пальцы передавали сообщение. — Ты знаешь. Ещё тогда, когда к нашим границам подступило племя черепов. — Это он не стал передавать. — Да, когда они подступили и не стали нападать на близлежащие поселения. Я один догадался, что там написано. Они и сами не знали, твои посланники. Побросали свои черепа как велено. Но я догадался пойти и посмотреть. И заполнить пробелы огнём… приказал прогнать их всех и вошёл в пещеру, к черепам. Я один… Загорелось от одного прикосновения факела и пробелы заполнились. Я один понял, больше никто: только огонь может победить лёд. И огонь заплясал среди камня. Такого же коричневого, как и я сам. Весь наш род. В коричневой пещере красный огонь. И чёрные камни. Ты же знаешь, там были чёрные камни. Я всё понял. — Следующее он вывел на передатчик. Большое колесо коснулось малого и то завертелось вокруг оси. — Всё сделано как следует. — Согнулся ниже над прибором. — Тебе и так всё известно. Твои шпионы везде. Даже здесь. И среди них все: иовы, ноины, ха-ха, ушады. А Там. Там у тебя шпионы есть? — И передал сообщение:

— Я отправил инженера к ним. Он сделает своё дело. — Снова облизал губы. — Скоро у тебя появится связь со всеми. Но ты ведь не будешь говорить с ними как со мной. — Полувопрос, полуутверждение. — Да, к чему тебе рассеивать ту мистику. Она твоё оружие сейчас. Ноины получили своего механика. Иовы делают всё как полагается. Ведь это я связался с ними всеми. Ребёнок-старец. Нет, они никогда не узнают, что то был я. Я не одержим, меня не предадут смерти, но я старею. Старею так как не должен.

Потушенные факелы уныло чернели тёмными пятнами на стенах. Рука нащупала жёсткий ворс. Какая разница, в черноте всё чёрное.

— Иногда мне кажется, что ты всегда…

Сообщение не успело передаться до конца, как пришёл ответ:

— Даже лёд не вечен.

Маленькая согбенная фигурка зашлась в истерическом хохоте.

— Только ты говоришь подобное. Но ведь всегда начинается с этого. У меня есть теория: общество как застывший лёд, сталая корка. Под ней вода, в воде кристалл. Но очень глубоко. Ты бур, который разрывает воду и добирается до кристалла.

— Нет, я не люблю сказки.

Сморщенная рука вынырнула из-под плаща и сжала его конец.

— Не проверяй меня. Времена проверок прошли. Ты не можешь не доверять мне. Иначе мне бы не пришло твоё сообщение. Мне. А не им! А ты…

Росс замолчал, внимательно вглядываясь в завивающиеся пружины.

— Я хочу спросить.

В пустой комнате зазвучал его неприятный голос.

— Нет? Но ведь я ещё не сказал этого. Уже знаешь? Кем ты можешь быть. Тебе известно то, что ведомо может быть одному Императору. О нет, я не сомневаюсь, что это правда. Подобное не под силу людскому воображению. Иногда твои намерения выдаются мне безумными.

«Безумие» завели пальцы колёсики. Защёлка отмерила конец слова.

— И тогда я чувствую себе почти одержимым.

Вспоминая как смех одолевали его в такие мгновения. Росс зло прищурился. Он привык разговаривать сам с собой, мало кто хотел вести беседу с ребёнком-старцем. Невиданное чудище, мелкое и слабое, но с глазами от которых все отворачивались.

— Мой разум старится вместе с телом.

Ему удалось унять новый приступ кашля и только немая судорога сотрясла тонкое тело. Собравшись с силами, он быстро написал.

— Кто ты?!

И резко обернулся, пряча передатчик в складках слишком большого для него плаща. Стальные глаза прищурились на бьющий от двери свет. Яркая полоса отразилась на сморщенном лице. В дверном просвете показалась Эдда. Сестра младшая его всего на год. Правитель ушадского рода решил обзавестись вторым наследником, как только стало понятно, каким уродился первый. Уже сейчас она вытянулась выше брата. Светлые, как и у всех в роду волосы, спутанными прядями ложились на покатые плечи. Росс видел мышцы на руках и ногах, и подкожный жир, сколько же его! Он видел перед собой уродство сестры, эти большие ноги и руки, длинные. Крепкое уродливое туловище. Волосы не блестящие, масляные. Она уродлива и Росс ненавидел её за это: за сильное тело и гладкий лоб, за гибкую фигуру. Всё в сестре казалось ему мерзким.

— Я принесла тебе ужин.

Эдда осторожно вошла в комнату. Дёргает носом. Помещение давно не проветривалось и потому здесь пахнет затхлостью и старой тканью. Совсем как у засыпающих. Ха-ха. Дёргает носом. Не нравится!

— Не буду есть эти помои! — рявкнул Росс, злясь сразу и на сестру, и на себя. Ему бы не знать истоки собственного гнева, да только всё равно злость пробирает до костей. Раздражённо передёрнул плечами и затаился.

Эдда опустила поднос на пол, стола здесь не было. Как и очага, хоть брат мёрз постоянно, совсем как старик. Видно, что-то отразилось на её лице, потому что Росс дёрнулся и перевернул поднос. Отчего белая каша со сгустками зерна потекла по ковру забиваясь в ворс.

— Помои! Помои! Помои! — как одержимый верещал Росс и бился на месте.

— Это каша… — Эдда беспомощно посмотрела на липкую субстанцию. Часть забрызгала совсем ещё новые туфли. Теперь матушке придётся огорчиться.

— Гадкие помои! Помои!

Тихо попятившись, Эдда подумала, что если брат сейчас не поест, останется голодным до утра, всё равно больше к нему никто не ходит. Зигда не в счёт.

— Но…

Росс предпринял изнуряющую попытку доползти до подноса и схватив его, швырнул в Эдду. Та вовремя уклонилась и поднос с грохотом упал на не застелённый каменный пол. Росс видел как сестра нырнула в дверной проход. Только вот слух подвёл, ему почудилось, что звук башмаков об пол сразу и прекратился. Прищурил глаза и застыл. Здесь никто ничего не понимает. От раздражения хотелось накричать на кого-нибудь.

Но больше всего он злился на себя.

И тут только подслеповатые глаза заметили белую головку, выглядывающую из-за двери.

— Росса, подойди.

Её все звали Зигда, такое имя дали третьей сестре при рождении. Но он всегда звал её Росса и девочка всегда отзывалось. Ей было всего два года и она ещё ничего не понимала.

Росс поманил её рукой и когда девочка подбежала, погладил по головке. Глаза такие у неё большущие, голубые с серым и не ясно, какими станут, когда та вырастет. Или же такими останутся, такое тоже может быть. Щёки пухленькие и такой ясный взгляд, как будто в воду смотришь. Всего дважды Росс был за пределами замка. Второй раз, когда хитростью выбрался в поселение после вестей о набеге племени черепов. Первый давным-давно, в возрасте Россы. Тогда ему показали лужу воды в ямке из льда. И такой чистой та была, что сделалось больно и радостно одновременно.

— Видишь белый дым за окном. Это — Молочные Пути. Ночью они наползают на небо. Это замёрзший космический газ, он окутывает атмосферу планеты. Днём из-за звёзд его не видно. А ночью он проступает и загораживает небо. Молочные пути всегда тут, только мы их не всегда видим. О чём я тебе рассказывал вчера?.. Ах да… о северных оленях. Те живут далеко-далеко на севере, где попадаются круглые хижины из блоков льда. Говорят, некоторых девочек с детства приучают ездить на северных оленях. Их зовут маладами. Малада в четыре года должна сама выйти в пустыню и не смотря на метель и ветер, призвать оленя. Если девочка достойна — олень приблизится и позже будет выходить на её зов. Если нет — путь назад самой ей не пройти. Но это легенда, Росса.

Сестрёнка запрокинула круглое личико и протянув руки, провела мягкими ладонями по сморщенному лицу. Росс только приподнял уголки губ.

— Я бы хотел верить легендам, — сказал он скорее себе, смотря за щель между вылинялыми шторами.

— Хотела бы полетать на птице? Вот было бы здорово, но мы бы там окоченеем за две минуты. Давай я лучше расскажу тебе сказку. Давным-давно жил на свете тот, кого называли Помдеем. Жил он среди скоплений газа в небе и было ему очень скучно. Везде одно и то же, куда ни глянь — замороженные звезды, на каждой темно и так холодно, что выживают только громадные существа поросшие длинной шерстью и с бивнями с меня ростом. Да чудовища на дне океанов. Вот он и решил поделиться чудом, которое у него было. Тогда Помдей послал на одну из планет огонь и тот пробудил ото сна мир. От огня родились и кристаллы, и люди, и животные различные, и растения. Только остальные замёрзшие звёзды рассердились на своего брата и навсегда лишили его агоры. Её они сожгли в огне. С тех пор на одной из звёзд во вселенной и жил огонь. Это — наша планета.

Некоторое время он молчал не замечая, как гладит сестру по мягким волосам.

— Знаешь, жрицы Огня ведь верят в это. Что всему причина огонь. Мировой творящий Огонь. Мир для них соткан из этой субстанции. Ибо оно единое сущее, обладающее способностью вселять тепло. Храмовники не задаются причиной возникновения, ведь им известно, что всё существовало в своём нынешнем виде вечно. А единственно важно — воля Императора. Как видишь, у одних мир состоит из целенаправленной доброты, я бы сказал. У других из разумного построения. А я считаю, миром правит безразличие и тысячи голосов могут подтвердить мои слова. Льду всё равно что сковывать. Огню всё равно от чего гореть. Звёзды не перестанут светить от того, что я это я.

А не кто-то другой… кто другой…

Это не океан поглощает корабль. Это люди на корабле тонут. Воды просто плещутся.

Последнее слово Росс словно попробовал на вкус и с затаённой грустью перевёл взгляд на сестру.

— Ещё есть горячие источники. Никогда не поверишь, с кем там приходится воевать!

Аджеха со стороны наблюдал, как легионер затягивает сапоги. Другой стоял рядом уже готовый к предстоящему путешествию.

— С нами поедет только этот, — сказал тогда Люмен смотря на молчаливого стража. Шайло хотел возразить, но ему хватило и одного взгляда.

Сам же Аджеха так и не был удостоен информации, куда они отправляются. Хотя в его обязанности входило знать местность и предотвращать любую грозящую легионерам опасность.

— Надевай. — Подошедший к нему Люмен кинул стражу такие же сапоги. Тот повиновался. И молча принялся затягивать как до того делал Шайло. Запомнить их имена оказалось не трудно. Не смотря на общую схожесть.

Вездеход ждал за скрытым выходом из Чертога. Бронированная машина с широкими окнами мигом раскрылась, когда Люмен подошёл к ней и нажал на нужный рычаг. Кабина пассажиров была отгорожена непроницаемым заслоном, и потому за время пути единственными, на кого мог смотреть Аджеха, были всё те же два легионера. Оба предпочитали смотреть за окно, либо же обменивались короткими взглядами, которые заменяли слова. Аджеха и сам с интересом следил за сменяющимся ландшафтом: снежные равнины уступили гладким холмам, за ними последовала россыпь замёрзших озёр и вот вырисовались острые хребты чёрно-белых гор. Они ехали на север.

Когда они подъехали к самому склону, Аджеха ощутил на себе изучающий насмешливый взгляд и не смог сдержаться, обернулся прямо посмотрев на легионера.

Тому это вроде бы понравилось.

— Мы приехали, — сказал с предвкушением Шайло вылезая из вездехода. Он первым вытащил доску из-под места под сидением и взяв ту под мышку, остановился, дожидаясь Люмена со стражем. Люмен так же не спеша вытащил доску и молча пошёл вверх по склону. Аджехе ничего не оставалось, как следовать за ними. Краем глаза он заметил, как отъезжает вездеход.

Они шли долго, ноги по колено утопали в рыхлом снеге, приходилось идти постоянно наклоняя корпус вперёд. К тому же нужно следить за тем, чтобы не отстать от легионеров. Те передвигались без видимого усилия. Иногда Аджехе казалось, что весь этот подъём затеян с целью продемонстрировать ему их превосходство. Без сомнения, на склон можно подняться и более лёгким путём.

— Хочешь проверить его, — Шайло не спрашивал.

— Почему бы и нет, — был ответ. Люмен и в самом деле испытывал определённый интерес. Страж смотрел на всех легионеров и на Чертог в целом так, как будто хотел сравнять со снегом. Если бы это было в его силах. Но вместо того только сжимал челюсти и упрямо исполнял приказы.

— Не стоит. Этот страж только недавно прошёл испытание. Нам следует вести его по проверенной программе и тогда его адаптация пройдёт успешно.

— Вот и проверим.

Казалось, этому подъёму не будет конца. Однако костюм справлялся с возложенными на него задачами: за время пути Аджеха ни разу не ощутил холода. Теплорегуляция в организме поддерживала и температуру лица. Шаг за шагом, пока один из легионеров не остановился у торчащего из снега острого покорёженного камня и не оглянулся довольный. Обернулся и Аджеха. В первое мгновение у него перехватило дыхание. Уже отсюда открывался вид на горную долину с рваными пиками и гладкими, точно отполированными вершинами. Кругом одни горы и снежные вершины, и только вдалеке в их тени растянулись приглушённые в синеве снега. Покрытые же снежным покровом горы, искрились склонами в свете звёзд. Далёкая точка на востоке говорила об одиноком замёрзшем озере.

И когда он решил, что подъём закончен, они снова двинулись в путь. За время путешествия наверх Аджеха раз успел заметить горного козла со свисающими клоками белой шерсти, тот не боясь сорваться, скакал с камня на камень. Мелкие же камни сыпались из-под копыт. Больше здесь никого не было.

— Стой здесь, — отдал приказ Люмен уже разворачиваясь чтобы подыматься выше. Но его остановил ровный уверенный голос.

— Я должен сопровождать легионеров. Куда бы они не направились.

Люмен обернулся.

— Я приказываю тебе ждать здесь.

— И следить за их безопасностью, — как ни в чём не бывало, закончил Аджеха. Он и сам прекрасно понимал, что не должен вступать в спор с легионером. Но не мог сдержать себя когда злость и раздражение овладевали всем телом. Наглость, с которой к нему обращались, обезоруживала. Он напрягся и с усилием отвёл глаза смотря в правую точку над головой легионера.

— Значит, хочешь подняться с нами.

Аджеха не мог определить какое чувство вызвало в нём это замечание. Его как будто взвешивали и определяли ему цену. Совсем как на рыбном рынке. Эта мысль его повеселила и видно что-то отразилось на его лице, потому что легионер вмиг изменился заговорив другим тоном.

— Цепляйся крепче за камни, не хочу соскребать тебя потом.

— Люмен, — Шайло дождался пока тот поравняется с тем. — Ему необходима горячая пища и отдых.

— Но ты же слышал нашего стража, — отозвался тот. — Он хочет следовать за нами. — И повысил голос. — Эй, страж!

— У меня есть имя.

Люмен как будто этого не ожидал и с напускным интересом спросил.

— И какое же?

— Аджеха.

— Хорошо, Аджеха, попытайся не отставать.

Пристегнув доски к спине, оба легионера принялись подыматься по крутому склону, цепляясь руками за камни.

Он потерял счёт времени. Только и мог предполагать, что близится вечер. Но звёзды всё ещё светили ярко, а снежный покров покоился в горной тиши. А ещё Аджеха рад был видеть пар собственного дыхания, которого не было в Чертоге. Там никто словно и не дышал. Тут же повсюду правила жизнь.

Люмен повернулся к Шайло, тот с не меньшим удовольствием разглядывал будущий спуск. Тогда оба отстегнули доски и кинули их на снег. Аджеха наблюдал, как Люмен носком ботинка наступил на доску. Сначала пристегнул переднюю ногу и надел страховочный ремень. Выбил краем доски спереди горизонтальную зарубку.

Шайло успел приготовиться первым и теперь выпрямившись стоял, дожидаясь пока друг закончит с передним кантоном. Тогда оба переглянулись и одновременно заскользили вперёд, чуть согнув колени и наклонив носки ботинок вперёд. Аджеха продолжал следить за ними: обе ноги загружены равномерно, корпус во время движения над доской, передний её край поднят над снегом. Колени чуть согнуты.

Потом так же одновременно повернули голову и туловище по направлению движения. Теперь уже нельзя было разобрать, но просчитывая максимально эффективные варианты, Аджеха понял, что теперь вес тела слегка перенесён на переднюю ногу. Они двигались по диагонали.

Склон здесь был не крутым и ровным. Без вырастающих из снега камней, и потому Аджеха мог видеть две быстро удаляющиеся точки.

Шайло сразу понял, что делает Люмен и так же прогнозируя последующее развитие событий, продолжал скользить с небольшой скоростью. Он в то же время присел закручивая голову, плечи и руки выпрыгивая вертикально вверх. А потом повернул доску на сто восемьдесят градусов и приземлился на другой кант. На снегу стали вырисовываться следы от широких дуг. Иногда перенося центр тяжести внутрь поворота. Скорость была небольшой и потому дуги растягивались образуя широкие полукруги. Люмен выпрямил ноги. Шайло сделал то же самое, демонстрируя не меньшую устойчивость и ловкость.

Описывая зигзаги и оставляя тонкую извилистую линию, они продолжали спускаться, постепенно набирая скорость. И так же вместе остановились. Впереди был обрыв.

— Он нас не видит, — сказа Шайло.

Люмен с разгорающимся огнём в глазах улыбнулся.

— Думаешь, сможет запомнить движения, — Шайло повернулся к другу. — Он не мог видеть всё.

— Если этот страж достаточно хорош, сможет с помощью расчётов заполнить пробелы там, где не помогло зрение.

— Стражу нужно тепло и отдых. — В то время как глаза говорили: «А не езда в снегах». Последнее стражу ни к чему.

Ибо не входит в круг их обязанностей.

— Только быть здесь!..

Люмен не закончил как будто ему не хватило воздуха и приготовился. Шайло улыбнулся направляя взгляд впереди себя и изменил центр тяжести. Склон с этого места круто уходил вниз. Опустили очки на глаза.

В последний раз переглянулись и сорвались вперёд. Доски ехали гладко пока не оказались на самом краю и, срывая снег, полетели камнем вниз. В свободном полёте Шайло несколько раз перевернулся. Люмен сделал то же самое когда они уже приближались к другому склону. Тот оказался разделённым двумя острыми гребнями. Теперь доска постоянно меняла центр тяжести и приходилось обминать торчащие тут и там скальные выступы.

За гребнями показался ровный девственный снежный пустырь. Поднимая снежные крошки, они съехали на него и не останавливаясь по прямой устремились дальше. Впереди из снега выступала гладкая горка и заехав на неё, Шайло перевернулся в воздухе покрывая большое расстояние и приземлился далеко от Люмена, как он полагал. Шайло снял очки.

Только в следующий миг кто-то пролетел у него над головой обдавая потоком снежной крошки. Шайло пришлось прикрыть лицо рукой. Описав дугу, Люмен заскользил дальше. Когда он достиг небольшого обрыва, подпрыгнул и достигнув края, оттолкнулся от того рукой чтобы в полёте выпрямится и приземлиться на расстоянии от склона.

Когда Люмен и Шайло поравнялись, обернулись на доносившийся позади грохот. Задвинув вверх очки Люмен не отрываясь наблюдал как далеко вверху ходит снежная лавина. Снег словно весь в белом дыму скатывался по синему склону. Поглощал на своём пути чёрные гребни как будто их и вовсе не существовало. До того нетронутое снежное полотно превратилось во вздыбленное замёрзшее море из кристаллов льда и снежной пыли. Не дойдя до них, лавина вздыбилась и начала оседать.

Опустив очки, Люмен тронулся с места. Сложил руки за спиной и так и ехал. Шайло не позволил тому обогнать себя и потому оба одновременно сорвались с нового обрыва на возвышающийся впереди искрящийся холм. Когда две доски с шумом приземлились на него, верхушка холма как подрезанная съехала на бок и начала заваливаться в пропасть.

Из рукавов вылетели крюки. Вбивая их со всей силы в оказавшейся под снежной шапкой камень, Люмен первым делом огляделся и заметив висящего так же Шайло на расстоянии пяти шагов, уставился на того. Тот ответил ему таким же взглядом, а потом оба расхохотались.

Аджеха стоял один посреди снежного простора и видел как над головой дымчатой пеленой скрадываются молочные пути. Ещё до того, как мысль успела оформиться в слова, он услышал голос:

— Надевай.

Обернувшись он увидел легионеров покрытых ледяной крошкой с ног до головы. По закрытым очками и капюшонами лицам ничего нельзя было определить. Только Люмен отстегнул доску и так и остался стоять возле неё.

Они не отъехали слишком далеко, решил Аджеха, иначе бы не успели добраться сюда за такой промежуток времени. Сам же он провёл на склоне много часов к ряду и не смотря на блокированную усталость после подъёма и долгого ожидания, понимал, что по возвращении ему будет нужен более длительный отдых. Стражи могли неделями идти через пустыню без еды и длительных перерывов. Однако после этого приходилось так же долго восстанавливать силы.

Оставить его здесь, как забытую вещь. Нет, он не позволит гневу отразиться на лице, не доставит этому легионеру такого удовольствия. Судя по второму, тому было всё равно.

— В мои обязанности не входит ношение имперских приспособлений, — как заведённый доложил Аджеха бесцветным голосом. На этот раз Люмену не удастся вывести его из себя.

— Я хочу проверить визуальное запоминание.

Выпрямившись, Аджеха молча смотрел на того. Не понимая, что выражает этим взглядом излишний интеллект. Так вот для чего было то начальное скольжение, базовые приёмы, которые он должен был усвоить и воспроизвести. А более того — послужить развлечением.

Что ж.

— Можешь застегнуть сидя.

Насмешка его не задела. Аджеха молча и великолепно скрывая разгорающуюся злость, повторил движения Люмена. Так же прикрепил доску. Застегнул ремни в правильном порядке.

— Этот вид передвижения предполагает сложную координацию в сочетании с множеством движений, — сказал второй легионер до того молчавший. Аджеха проигнорировал его замечания. Как будто тот считает его глупцом, не видящем одной лишь насмешки в требовании Люмена.

— Я овладел им далеко не сразу, — договорил Шайло обращаясь к Аджехе. — И упал не раз.

— И не сгибайся пополам, — заметил напоследок Люмен отходя.

Аджеха приготовился. Оценил одним взглядом всё предоставляющееся ему пространство и взял у Шайло протянутые защитные очки. Перенёс центр тяжести вперёд и чуть согнул колени. После чего поехал поднимая передний край доски над снегом. Попробовал ехать то передним, то задним краем доски и понял, что таким образом позже овладеет техникой и вернулся к прежнему скольжению. Постепенно набирая скорость, Аджеха позволил телу вспоминать виденное до того. Всего на миг поднял голову и вдохнув морозный обжигающий лёгкие воздух устремился вперёд. В какой-то момент так наклонился вперёд, что почти припав к земле мог схватить пригоршню снега, но выпрямился и всё быстрее ехал дальше.

Аджеха не стал повторять всё то, что так услужливо демонстрировали ему легионеры. Чувствуя равновесие он успевал продумывать следующее действие. Потому, что он не упадёт.

Впереди в стороне возвышалась небольшая горка. Перенеся центр тяжести на один край и перебросив доску, Аджеха изменил направление. Оказавшись в нужной точке, собрался и оторвавшись от земли сделал кувырок в воздухе поле чего приземлился. Проехался ещё немного и гася скорость остановился недалеко от края. Как ни в чём не бывало снял очки и вздохнул полной грудью. Никогда ещё ему не доводилось чувствовать себя таким живым и хотелось радоваться чему-то. Но нужно было сохранять невозмутимость и потому собравшись уже страж направился вверх.

Но и легионеры уже спускались.

До того как они встретились, Аджеха выровнял выброс адреналина и молча передал доску Люмену.

— Вижу, понравилось.

Это была ложь. Он ничего не мог видеть.

— Вездеход будет ждать нас внизу, — пояснил Шайло.

Нет. Они нисколько не похожи, внешне — только маска.

— Неплохо для начала.

Почему-то похвала Люмена прозвучала хуже любой издевки.

— Страж сердится? — искусственно удивился тот.

— Легионер развлекается? — плохо контролируемым голосом отозвался Аджеха. Он мог бы одним ударом ноги свалить того в снег и приставить колено к горлу, перекрыть дыхательные пути. Но нечто говорило унять свои помысли. Всё было не таким, каким казалось. Если они двигались с такой скорость и координацией, легионеры могли оказаться сильнее, чем демонстрировали. И это не то, ради чего он здесь.

Люмен молчал слишком многозначно.

«Только бы не выбрал его в качестве новой игрушки». Думал Шайло наблюдая за другом и излишне реактивным стражем. Тот слишком живо отзывается на все его выпады и потому только подзадоривает. Всё равно что подкидывать новые дрова в огонь.

— Разве удел стража не молча выполнять все требования легионера? — полюбопытствовал скорее без интереса Люмен.

Тогда Шайло понял, что если страж сейчас ответит, ему уже ничего не поможет. Люмен и дальше будет раззадоривать того себе на радость.

И Аджеха ответил:

— Как и отмечать все видимые особенности легионера, дабы не позволять тому впадать в недостойные его пороки свойственные простонародью.

Аджеха ожидал чего угодно, только не улыбки точно у получившего сладость ребёнка.

Неожиданности, Шайло. Думал Люмен. Сюрпризы.

— Я вижу, ты прекрасно разбираешься в пороках.

Аджеха нашёл в себе силы промолчать. Наблюдая это внутреннюю борьбу Люмен лишний раз порадовался и развернулся, чтобы первым спрыгнуть со склона и по природным ступеням соскакивать вниз. Впереди их ждал долгий спуск.

В Чертоге первым к ним вышел недовольный Гавил.

— Почему вы в это раз не взяли меня с собой? — Он казался скорее непонимающим, чем обиженным.

— В следующий раз пойдёшь с нами, — сказал Люмен стягивая капюшон, тем самым скидывая ледяную крошку с плеч и головы.

Гавил просиял. В тот же миг впереди послышались грозные голоса и все увидели Фиола, тот вычитывал одного из легионеров. Видно, выходка того была слишком уж непристойной, раз легионер заслужил подобного обращения перед стражами.

Шайло узнал Хеварина. Стоя с опущенными плечами и понурой головой, тот молча выслушивал всё, что разочарованно вычитывал ему Фиол. Карнут, как главный среди воспитателей легионеров стоял за спиной того и молча наблюдал за происходящим. Хевариен выпрямился и прямо посмотрел в глаза Фиолу.

— Что происходит? — появившийся Тобиас тоже остановился наблюдая за невиданным зрелищем в центре залы.

— Хеварин попытался, — легионер справа замялся точно не мог проговорить позорное слово, — … взять платье принцессы Ашарии. — И умолк грозно.

Гавил не веря посмотрел сначала на вечно тихого и незаметного Хеварина, потом на страшного в гневе Фиола.

— Чтобы впредь ничего подобного не происходило. Иди, — приказал Фиол и когда ещё больше сжавшийся Хеварин ушёл, Карнут сказал что-то тихо первому. Фиол обернулся и обвёл взглядом выставленную стражу. Ещё раз зло сверкнул глазами и быстро пошёл прочь.

— Видно здорово его разозлило, — заметил посерьёзневший Тобиас наблюдая как тот скрывается в дальней арке. — Ещё бы. — Тут же вырвалось у него в ответ на собственные слова. — Попытаться взять платье.

— Люмен.

Люмен повернулся к Шайло.

— Ты ничего не хочешь сказать?

— Какое мне до этого дело? — безразлично ответил тот.

— Но ведь это ты приказал ему, — начал было Шайло говоря тихо.

— Я ему ничего не приказывал. Как и не принуждал.

Всё же Аджеха слышал их.

— Я никогда никого не принуждаю.

Шайло слишком долго смотрел на него и потому Люмен всё же посмотрел вслед Хеварину, снова обернулся к Шайло, так ничего и не поняв.

— Ему это будет уроком, — сказал, наконец, Шайло. — Нельзя поступать наперекор воле Императора.

— А кража платьев в неё определённо не входит, — усмехнулся Тобиас опуская руки одновременно на шею Люмена и Шайло. Так он и повис.

— Неплохо бы и тебе усвоить урок со всего этого, — обратился Шайло к Люмену.

Тот не ответил поскольку не считал нужным.

— Вы о чём? — не понял Гавил.

— Не таскай, Люмен, девичьи платья. А то Фиол видел как сердится.

Оба заулыбались весело, отчего Шайло оставалось только покачать головой. Ему, видно, доставляло удовольствие вести себя иначе. Всегда, сколько Шайло себя помнил, Люмен точно пробовал все грани собственного я.

Тобиас отпустил их и пошёл задом наперёд приговаривая:

— Между прочим, мои аналогично созданные братья, в очередной раз уйти без нас было крайне невежливо. К тому же Лукас не одобрил некоторые ваши новшества.

Аджеха прекрасно понял, кого они имели в виду. Видно его путешествие в горы не считалось делом привычным. Ещё одно подтверждение прихоти Люмена. К нему нужно присматриваться внимательнее. За короткое время пребывания в Чертоге Аджеха уже понял, что того считали любимцем Императора.

— Если у Лукаса есть претензии, он может высказать их, — бросил Люмен на ходу.

Тобиас пожал плечами, спорить Лукас с Люменом не любил и предпочитал мрачно отмалчиваться. Они были слишком разные. Один считал такое молчание признаком зрелого ума. Другой — нерешительностью.

И тут Тобиас расхохотался так что несколько ближайших легионеров посмотрели на него.

— Что? — спросил уже начавший улыбаться Гавил.

— Я тут представил…

Его сотряс новый порыв смеха.

— Как принцесса… Ашария.

Попытался восстановить дыхание то и дело снова хохоча.

— Остолбенела увидев, как легионер тащит у неё платье. Зрелище ещё то было.

— В том нет ничего смешного. Хеварин поступил нехорошо и нам всем нужно надеяться, что он осознал свой поступок.

— А что она расскажет, вернувшись домой!

— Не расскажет.

— Это почему же.

— Потому, что подрывая авторитет Чертога Ашария принесёт вред не ему, а своему роду, — пояснил Люмен. — Учитывая склад её психики, она этого не сделает.

Подошёл Туофер и втянул воздух. Оба его брата всё ещё пахли морозом. Он посмотрел на стража, как и тот.

— Вам придётся здорово тренироваться, чтобы догнать нас, — сказал Шайло.

— Только посмотрите на него. Да я тебя обдам снегом при первом же повороте.

— Что очень даже может быть.

— Вот и Люмен так считает.

— Ты тратишь слишком много времени когда притормаживаешь, — заметил подошедший Рамил. — Когда уже нужно переворачивать доску, медлишь на одну секунду.

— Зато наш Гавил слишком спешит.

— Ничего подобного!

— Хорошо покатались, — стоящий впереди Лукас улыбнулся братьям.

— Замечательно, — сказал Люмен обращаясь к брату.

— И вид у вас соответствующий, — Диан показался как раз вовремя, чтобы услышать последнюю часть разговора.

— Довольный, — всё так же улыбаясь отозвался Лукас.

Комнату подобрали просторную и с широкими стенами, опасаясь, что лишние звуки могут проникнуть за её пределы. Единственное высокое окно располагалось под крышей одной из башен, так что никто кроме одинокой птицы не мог заглянуть внутрь. Ему принесли всё необходимое: видно, не один год ноины собирали материал. Что же до кристалла… то его хватало, хоть и без лишнего расходования. Чертежи, доски с креплениями, угольные письменные принадлежности, масло для смазки. Новые отполированный металл был разбросан по всей комнате. Колёсики разных размеров и с разными зазубринами аккуратными кучками лежали на столе в углу, который больше напоминал лавку. Шестерёнки россыпью касались руки. Несколько болтов и гаек укатились к самой двери, где их и подобрала Хава.

Наследная дочь ноинского рода опустилась, касаясь синим подолом платья не застланного пола и подняла мелкие детали. Когда Хава поднесла их механику, тот поблагодарил учтиво и положил подле себя. Не так она представляла работу по созданию переговорных устройств. Чомта, как называл себя ушад, сидел на полу со скрещенными ногами и вертел в руках выгнутую пластину из толстого металла. В центре неё наметились контуры, куда должен вставляться кристалл.

Механик касался почерневшими от масла пальцами гладкого металла. Пахло от него тоже маслом.

— Желаете проверить роботу?

— Я пришла удостовериться, что вам ничего не нужно.

Механик ни улыбнулся, ни нахмурился.

— У меня всё есть для работы. Кристаллом меня обеспечивают под самый её конец, так что и в нём нужды я не испытываю. Что же до остального, благодарю, нор Хава, мне ничего не нужно.

Она не уходила. Собранные в красивую толстую косу волосы спускались до талии. Чёрные глаза смотрели спокойно и сдержанно. Чомта представил, как должно быть невнушительно выглядит сейчас в своём нынешнем неопрятном виде. Воистину, ноинская дочь не так представляла работу механика, а уж тем более инженера, о которых была наслышана.

— Это приведёт в действие весь механизм, — наклоняясь спросила Хава, сосредоточенно всматриваясь в тонкие линии на чертеже.

— Да. Дочь Ноина интересуется механикой? — это скорее не было вопросом.

— Кто сейчас не интересуется механикой, чистит рыбу в хижине.

Чомта позволил себе улыбнуться.

— И то верно.

Она перевела взгляд на кристалл небольших размеров. Гладким совершенным стержнем он стоял у ног механика. Заметив взгляд принцессы, Чомта сказал:

— Невозможно не любоваться, правда?

— Да.

Хава испытала желание прикоснуться к тёплой поверхности и ощутить исходившую от кристалла жизнь.

— Возьмите.

— Не стоит.

— Я позволяю себе это каждый день, нор Хава. И кто знает, представится ли мне впредь такая возможность.

— Скажите, вер Чомта…

— Вер? — возразил механик. — Я не вер, нор Хава. Я был выращен втайне от всех и потому не признан своими законными родителями. А потому меня не существует.

Он был прав.

— Прекрасен.

Чомта следил как Хава протянула руку и коснулась легко кристалла. Руки у неё были сильные, хоть та и скрывала это под прикрытием изящных отточенных движений. Под контурами платья угадывались такие же сильные ноги. Да и коса, Чомта про себя отметил, сразу видно, наследная дочь ноинского рода не привыкла к полагающейся ей причёске. Ибо коса висела без какого-либо кокетства и вообще игнорировалась.

Взгляд сам собой скользнул на кристалл. Совершенный, отточенный временем в форму настолько выверенную, что иным он быть и не мог. Тонкий, с тремя ровными гранями, плавными как изгиб холма. Внутри мутно скапливался белый цвет, как разведённая в воде мука, только ровный и матовый. Ближе к краю кристалл высвечивался тонким серебром и гас прозрачными стенками у самых граней. Свет от него не исходил и тепло чуть ощущалось пальцами, но сама воплощённая жизнь невидимой аурой охватывала его чтобы нести мир и покой.

— Прекрасен, — повторил за Хавой Чомта не замечая, как та кинула на него быстрый взгляд.

— Вы любите его, — вдруг сказала она чем заставила Чомту резко поднять голову. Тёмные рыжеватые волосы упали с лица. Глаза вспыхнули.

— Разве, — он выпрямился, наблюдая как Хава ставит кристалл на место. И когда убедился, что тот стоит крепко, повернулся к ней. — С другой стороны, разве можно не любить кристалл?

Его взгляд против воли постоянно возвращался к кристаллу.

— Кристалл — это жизнь. Он дарит планете тепло и благодаря нему возможно существование цивилизации. Не будь кристалла, нам бы не удавалось обогревать города и люди жили бы в поселениях. Вся наша жизнь повиновалась бы единственному усилию выжить.

— Иными словами, кристалл высвобождает нам время на другие дела.

— Я вижу сомнение в ваших словах.

— Не на искусство ли, Чомта?

Она впервые назвала его по имени, хоть титул и упустила. Это отчего-то порадовало.

— Вижу вашу насмешку.

— Разве не искусство считается пустой тратой времени и подражанием тому, что и так создала природа. Другое дело ремесло. Полезное дело.

— Угодное, хотите вы сказать.

— Именно это я и хочу сказать.

— Но вам не приходится постоянно чистить рыбу.

Замечание не осталось незамеченным.

— Если не искусство, — гнула своё Хава. — Что же тогда? Пиры? Но тогда кристалл погружает нас в праздность, которую лёд не простит. Любовь и размножение, но люди плодились и в самых окраинных хижинах изо льда на единственной шкуре. Развитие? Разве в совершенном мире возможно развитие.

— Осторожно, я слышу еретические речи в ваших словах.

— Мой ум не способен на еретичество. Он суть от единого, не станет же единое отрицать самое себя.

— Кристалл единственный источник топлива для создаваемых нами механизмов…

— Буры, вездеходы, батискафы — для добычи кристалла. Замкнутый круг.

— Корабли. Китобойные судна, рыболовные. Скольких кормят от них.

— Чтобы были руки для добычи кристалла. Или же для разработки шахт. А если бы не кормили? Вы забыли, мир слишком холоден, чтобы горячить кровь и обращать её на бунт.

— Вы опасны.

— По сравнению с кем? Но вы правы, Чомта, кристалл и впрямь освобождает людей от одного лишь выживания. Но не всех. Только тех, кто владеет им. Остальные вынуждены охотиться, добывать моржовый бивень, плести сети, определять ветер по ледяным городам и колоть пресную воду, размножаться в хаотичном порядке и с неизвестным результатом.

— Вот теперь вы заговорили как иовка.

— Мне доводилось разговаривать с разными людьми.

— Говорите, мне интересно.

— Ещё кристалл освобождает время на размышления и неповиновение.

— Вы меня проверяете, Хава.

— Как и вы меня.

Чомта замолчал смотря без опаски на наследную дочь ноинов. Какая угроза могла исходить от него, никакой. Он пленник здесь, как бы это не обставлялось.

— Переговорные устройства готовы. Сейчас они должны быть доставлены в пункты назначения. Этот запасной и будет храниться здесь и служить образцом для следующих механиков. — Слова прозвучали ровно и с осознанием. — Скоро их запустят.

— Вас не тронут.

— Безусловно, кто-то должен учить других.

Хава ощутила холод гнева при мысли, что могла бы так же служить разменной монетой. Лучше умереть, чем жить по чьей-то воле. Разве не ради этого они борются?

— И всё упирается в кристалл, сколько не блуждай по кругу, — произнесла Хава. — Обладание им приносит власть.

— Вы не это хотели сказать.

— Свободу.

Она не думала над тем, говорит ли это вслух. Матовая белизна внутри кристалла незаметно для глаза переходила в серебристый прозрачный слой. Глаз залюбовался голубыми отливом. В пальцах появилась дрожь желания, когда они вспомнили это твёрдое прикосновение.

— Вы когда-нибудь слышали легенды о ледяных? — тихо заговорил Чомта снова смотря на кристалл, как будто и сам впитал в себя восхищение Хавы.

Та не сумела скрыть порыв омерзения, к счастью Чомта не заметил её несдержанности. Это он определил по наступившей тяжёлой тишине.

— О тех, кто принимал кристалл.

— Мне известно, что происходит с подобными, — голос звенел от контролируемого гнева.

— Они измельчают кристалл и поглощают. Самое мерзкое явление во всей вселенной на всех замёрзших звёздах. Только вот на них нет жизни, в то время как совершать подобное могут лишь разумные существа. Они… — Голос звучал всё тише как напев сонной песни.-… изменяются под его воздействием. Кожа становится непробиваемой, внутренние органы больше не нуждаются в поглощении органической пищи. Поглотившие кристалл больше не испытывают базовых человеческих потребностей, а вместе с ними нет и сущностных. Нет стремлений, желаний, счастья, печали, мечтаний, горечи утраты и радости обретения. Всё уходит.

— Для чего же тогда они делают это?

— Их называют ледяными. — Как будто не слыша её говорил Чомта. — Потому, что они лишаются всего и не имеют желания даже двигаться, а потому застывают в снегах, не живые и не уснувшие. Постепенно покрываются ледяной коркой. С годами лёд всё крепче сковывает неподвижные тела и только продолжающие смотреть глаза остаются открытыми. Белые губы, белые волосы, глаза без зрачка… Но это уже народная молва. И всё же в них не может быть тёплой крови.

Нечто скрытое появилось в карих глазах механика, когда тот смотрел на стоящий впереди кристалл так, что до него только руку протяни.

— Гнусность. — Императорским указом употребление кристалла провозглашалось одним из самых отвратительных преступлений.

Его взгляд ласкал гладкие очертания.

— Но зачем тогда они употребляют его? — Даже сейчас порой под шёпот у очага доводилось слышать истории из тридцатых уст о ледяных людях далеко-далеко в снежных пещерах. Всё дело здесь в дурной природе. — Зачем употреблять кристалл, если он лишает самой жизни? Ведь они ничего не получают взамен.

Он всё так же смотрел.

— Вот и мне интересно.

Пленник всегда пленник. Ашария нарочно обминала коридор с изображением мстительниц. С гордо поднятой головой и прямой спиной в сопровождении двух мочаливших служанок, она прохаживалась по Чертогу. Даже если она пленница здесь, то не будет демонстрировать этого сидя в покоях денно и нощно.

Она как раз проходила нависающую высоко под потолком площадку, к которой вели четыре лестницы со всех сторон, когда увидела в ближайшей зале двух легионеров и ещё кого-то. Это оказалась девочка с золотыми волосами. Разодетая в белое и голубое, она вихрем носилась туда обратно, периодически подбегая к одному из них и упираясь руками ему в колени, заглядывала в лицо.

Ашарии не хотелось выдавать своё присутствие, и потому она отошла в сторону, но не свернула. Отсюда всё ещё было видно небольшой зал. В отличие от многих там были окна, они располагались высоко над полом и можно было увидеть распростёртые по небу молочные пути. Отсюда совсем не проглядывала ночная чернота.

Девочка продолжала кружиться. Юбки от того становились колоколом и она смеялась. Звонкий чистый смех долетал аж до сюда. Люди так не смеются, с холодной сдержанностью подумала Ашария. Так… прекрасно.

Память озарил образ сестёр. Все шесть остались во дворце. Старшая, Аривана, озвучила волю отца. Хотя на самом деле инициатива исходила от неё. Это именно Ари высказала предложение отправить Ашарию как почётную гостью в Чертог, чтобы та усладила его своим пением. Или же с ней поговорил Люмен, ведь именно он вёл переговоры.

Это он сидит на фонтане без воды в центре, и к нему подбегает девочка. Рядом, безусловно, Шайло. Девочка, женская особь, никак не могла угомониться. Рассмеялась кружась и подскочив к Люмену, в который раз посмотрела на него. Ашария не слышала о чём они говорят и понимала, что скоро её присутствие почуют, и всё же не могла сдвинуться с места. Какая-то потребность стоять и наблюдать приковывала её к месту.

— Ну давай же, Люмен!

Эва упёрлась ладонями ему в колени и требовательно заглянула в лицо. Тот продолжал сохранять упорство. А вредный Шайло как всегда был с ним согласен.

— Твои намерения не невинны, — заметил Шайло многозначительно устремляя взгляд на Эву, от чего та только надула губки.

— Никому я ничего не хочу демонстрировать. Мне просто хочется.

— Безусловно.

— Ну-у-у. Люмен!

Видя её насквозь, он так же видел все её намерения и желания.

— Это неинтересно, — заметил Люмен.

— Ни кого я принижать не собираюсь. Мне просто очень хочется послушать.

То, как Люмен на неё посмотрел, вырвало у Эвы вздох. Как же она устала объяснять!

— Соперничать нужно лишь с достойными, — добавил он.

Эва фыркнула. И сменила тактику, выбрав новый объект для уговоров.

— Шайло, — мягко проворковала она.

Люмен рассмеялся, Шайло нет.

— Нет, Эва, мы не будем делать этого. Тебе прекрасно известно, что Ашария наблюдает за нами, а твои помыслы не достойны.

— Ты скучный.

Возражать Шайло не стал. Только выразительно поднял брови, отчего Эва не разобралась, то ли тот её дразнит, то ли удивляется.

— Я сама спою! — решительно заявила она хоть и понимала, что у старших легионеров голос красивей. У неё такой тоже будет через десять лет.

— Не стоит.

— Знаешь что, Шайло.

Тот молча ждал продолжения.

— Ты, и правда, скучный.

По лицу легионера было видно, что он поражён горем.

— А ты, Люмен.

Ну, вот теперь этот поднял брови.

— Ты!..

Люмен резко подскочил и подхватив Эву под руки, принялся что-то напевать тихо. Девочка первое время прислушивалась, а когда разобрала мелодию, тихо рассмеялась.

— Она не слышит, Шайло, — сказал Люмен продолжая кружить Эву.

Шайло остался сидеть на краю фонтана. Тот ровным кругом располагался в самом центре зала и венчался сферой, из которой бывало рассыпалась каплями не менее ровными вода. Он наблюдал как вздымаются юбки, белое-голубое-белое-голубое и как золотым вспыхивают волосы в слабом отсвете молочных путей.

Смех становился громче по мере того как Люмен повысил голос. Но и сейчас Ашария ничего не могла услышать. Слишком большим было расстояние между ними.

Тогда Шайло поднялся. И не успел повернуться, как оба уже докружились до него и чуть не задев, оказались за спиной. Он услышал сбившееся дыхание Эвы и отметил невольно, что та быть не должно. Легионер так быстро не может… И увидев Люмена понял, что тот думает о том же. Но не смотря на это он продолжал петь.

У Ашарии вырвался судорожный вздох, и она с трудом удержалась, чтобы не схватиться за стену. Тело напряглось и вытянулось как чужое. И в ту же секунду голову пронзила острая боль, слух вмиг обострился так что малейший шорох стучал в висках тяжёлыми ударами.

… Шайо, давай с нами.

Какой-то звук.

Ммм.

Нет, ты не поёшь, давай же!

Снова монотонное… приглушённое.

Мне нравится. Мне так нравится!

Становится громче и чище. Хочется прислушиваться. Слух обостряется и концентрируется на конкретном источнике, чтобы… чтобы что?.. чтобы с точностью определить частоту и колебание. Способность оперировать звуками и проанализировать голосовые связки. Ашария понимала, её мозг сейчас обрабатывает множество поступающих данных. В какой-то миг ей показалось, что те становятся физическими и сейчас переполнят её. А потом разорвут.

Тело превратилось в механизм для записи информации. И воспоминание, тоже голоса: «Вживить кристалл?». «Вы видите другой вариант? Для записи информации просверлить череп и кристалл поставить…». Снова властный женский голос. Как же её зовут? Такое знакомое имя. И ответ в оправдание. «Но сейчас мы не можем передавать данные. Я могу записать на кристалл данные и пристроить соответствующий механизм. Понимаете, когда появится возможность сконструировать и разослать передатчики. А пока она должна будет хранить в себе информацию». «Что вы можете в таком случае сделать с приказами?». «Заранее записать все возможные комбинации ответов на вопросы. Её мозг сам будет подавать импульсы на ответы. Мозг принудит себя. Но нужно спешить, мы проделывали подобное в ничтожно малых случаях. Я могу гарантировать не больше четырёх месяцев стабильности. Как потом кристалл повлияет на мозг…». «Но ведь были случаи». «Симптомы похожие на одержимость без самой одержимости в половине. Буйство или апатия. Сон, в другой».

Это пение, поняла Ашария разобрав мелодию и теперь без принуждения стала вслушиваться в его чистые переливы. Мгновенно в явь вмешалось нечто из забытого прошлого.

«А когда передатчики будут готовы?» У неё всегда был властный голос. Аривана. Но причём здесь сестра? Так же быстро как появлялись, воспоминания исчезли.

«Тогда мы моментально запустим их и получим информацию».

«Но только когда они будут у всех». «Не беспокойтесь, всё будет исполнено как надлежит».

Пение. Ашария сделала шаг вперёд и остановилась. Так вот что испытывал весь Легион, когда она пела на сцене при всех при них. Они насмехались! Ибо то, что она слышала сейчас, было несравнимо прекраснее. К одному легионеру присоединилась девочка, напевал с ними и второй. Так прекрасно… Ненависть и обида жарким маревом вспыхнули в сознании. Насмешка и издевательство, вот чем это было, а она не знала. Весь Чертог!.. слёзы не пролились. Принцесса Ашария не удостоит их своих слёз. Они насмехались с её голоса. Который по сравнению с их голосами уродлив.

Её голос. Самое чистое что в ней было… Ашария представила их горящие в темноте глаза и рвущийся беззвучный смех, и всё это пока она пела. И их голоса, чистые и умиротворяющие. Хотя такой голос мог и взрывать бездны. Сверх меры прекрасные.

Резко развернувшись, она с каменными лицом пошла прочь.

— Что такое, Люмен?

— Она уходит, — довольно отозвалась Эва ловя взгляд того.

Шайло тоже посмотрел туда, где должна была быть Ашария. Он сам почуял, как та удаляется.

— Что такое? — повторил он. И поняв тут же добавил. — Нет, она не могла услышать.

Распахнув двери в покои, Ашария влетела туда не обращая внимания на разбегающихся служанок. Те молча толпились по сторонам предпочитая не встречаться взглядом с принцессой. Они походили на стайку пёстрых рыбок. Такие же пугливые.

— Подите прочь.

Двери за ней поспешно закрыли и тут же служанки растворились в боковых коридорах. Обращаться с наследной дочерью иовского рода как с посмешищем! Да как посмели они?! Как могли, великие имперцы, совершенные творения! Но каждый из них не достоин даже бубенца самого ничтожного шута. Потому что те, кто насмехается над другими, не достоин считаться совершенным. Совершенство? Если оно кроется в унижении… нет. Никогда им не увидеть её эмоций. Пусть не тешатся мыслью, что будут смаковать её унижение. Никогда!

И вдруг мир перевернулся. На этот раз её отшвырнуло назад как марионетку. Ашария не удержалась на ногах и упёршись руками в пол, попыталась сделать вдох. Болевые позывы усиливались. Это уже было. Когда? С кем?

По телу прошла дрожь. Когда-то нечто подобное уже происходило и тогда она силой мысли попыталась обрести контроль над собственным телом и… сознанием. Они лезут в её мозг. Пахнет кровью. Странный привычный запах, хоть она не так часто видела кровь. Наследным дочерям не полагается быть на кухне… Озон, к запаху крови примешался запах озона. В голове проносилась вереница звуков и образов.

Тело стало чужим. Мозг переключился на выполнение одной единственной задачи.

Перед мысленным взором сгустки темноты складывались в слова.

Готовность к передаче данных.

Повернулась в сторону окна и невидящим взглядом уставилась на утопающие в темноте гладкие равнины.

Механизмы запущены.

Непроизвольное движение корпусом.

Передача данных.

Обтянутая грубой кожей кисть сжимала круглый прибор. Человек сидел один в белой комнате. Одежда на нём была тоже белой. Когда колёса завращались и механизм пришёл в движение, он ещё некоторое время следил за ним. Когда же тот затих, резко подскочил на ноги захлопывая крышку и надвинув пониже капюшон, выскочил на улицу под залепляющие глаза снежные хлопья.

И так же незамеченным смешался с толпой.

Чернота зияла лоскутами среди разлившейся белесой дымки. Отсюда была видна Великая Гора от самого склона до круто вздымающейся вершины. Кругом одна тишина, снегопад только кончился, даже ветер не тревожил слух. Холод касался кожи и наполнял лёгкие при каждом вдохе.

— На что ты смотришь?

Люмен обернулся, не скрывая удивления при появлении Императора. Не торопясь тот дошёл до балкона и остановился около легионера. Лицо со спокойными выверенными чертами казалось воплощением вселенского единстве в слабом свете ночи.

— Великая Гора. Вижу, она часто привлекает твой взор, почему?

— Я смотрю на всё.

— Охватить взором всё никому не под силу.

— Это под силу Тебе.

Император ответил:

— Так и есть.

«Почуял нечто. Обернулся и смотрит на меня». Тонкие губы тронула тень улыбки. «Ты бывал на всех доступных астрологических башнях и смотрел с высоты, всматривался в лёд и снега и что же ты видел, дитя моё? Что хочешь узнать?».

— А что там, за туманностью?

Император обратил взор в ту сторону, куда смотрел Люмен. Его взгляд обратился небо.

— Там только холод.

— Но откуда тогда тепло? Откуда энергия для жизни. Растения должны получать достаточно света для роста. Животные…

— Сколько вопросов. Что за туманностью? Там холод и лёд, Люмен, и ничего кроме. Миллионы планет вращающихся по своей орбите покрыты вечными снегами. Замёрзшие звёзды. Скованные льдом блуждающие астероиды и скопления космического газа. Хочешь знать, почему возможна жизнь на нашей планете. Тепло, свет, так необходимые для жизни. Но у нас есть свет звёзд, у нас есть огонь.

— Всего огня в мире недостаточно чтобы поддерживать жизнь.

— Я вижу, тебе уже долго не дают покоя эти измышления.

— Чтобы обеспечить планету пригодными для жизни условиями, само её ядро должно быть кристаллическим, что невозможно. Кристаллы не могут расти слишком глубоко от поверхности. Им нужна близость… — тут он умолк по-прежнему смотря в небо, но видя нечто другое.

— Что им нужно? — не торопя, проговорил Император, ожидая ответа.

— К чему-то, возможно, к свету.

Император испытал потребность в улыбке понимая, что то Его мышечная память, а не реальная потребность.

Но Люмен продолжил:

— Или же к чему-то ещё. — Глаза жадно впивались в горизонт. — Я пойму.

— Что же об Эве.

— Отец…

— Нет, её не будут тренировать.

— Почему?

Не многие бы задали этот вопрос.

— Такова Моя воля.

Ответ Люмена нисколько не удовлетворил. Теперь всё его внимание было обращено на Императора. На безмятежное лицо, прямую фигуру и нечто потаённое во всём этом, как невидимая преграда, за которой скрывается ещё одно «нечто», которое нужно понять. Необходимо, как воздух.

«Неутомимая жажда». Император указал на Великую Гору.

— Отчего она существует? — спросил.

— Разве на то не воля Твоя?

Вот, черты лица обострились, тело напряжено. И снова гнев проступает в требовательных глазах.

Странно было видеть Его здесь. Среди вечных снегов и крадущегося по горному хребту льдов. Под зияющим чернотой небом. Так близко к тому миру, которым Он правил. Люмен заметил слабый пар от дыхания Императора. Тот не посчитал нужным понизить температуру собственного тела, чтобы ощутить холод. Как и он сам.

Люмен пошевелил пальцами точно пытаясь ощутить прикосновение морозного воздуха. Пальцы озябли.

— Ха-ха-ха, — выглядело так, что сказанное повеселило Императора и глаза того зажглись внутренним светом. — Не сердись, Моё творение, нет, Я не насмехаюсь над тобой. Но ты прав, кристалл не может расти далеко от жизни. Ему нужна эта самая близость ко всему, что дышит. — Желая порадовать Люмена сказал Он. — Мы взаимосвязаны с ним в круге жизни. Так было всегда.

— Ибо мир существовал всегда в своём постоянном виде.

— Люмен, Люмен. До чего же ты неспокоен. — Хотя в голосе не слышалось упрёка. — Мятежный дух.

Взгляд требовательный, не терпящий недомолвок.

«Ты хочешь знать. Вот и всё, дитя. Так просто, хочешь знать».

Горы вдалеке продолжали хранить знающее молчание. Император позволил ознобу коснуться тела и сделал глубокий вдох вспоминая вкус воздуха. И понял, что Люмен наблюдает за Ним и подмечает каждое движение, как и этот последний вдох. И получает удовольствие замечая столь простые проявления Его, Императора. Наблюдение оказалось приятным.

— Тебе ведь известно, что каждый Император проживет в среднем четыреста лет. — Вдруг заговорил Император не поворачиваясь к Люмену.

— Почему Ты говоришь об этом? — в голосе сразу произошла не скрывшаяся от чуткого уха перемена.

В памяти ожил недавний разговор с Карнутом.

— Я хочу кое-что рассказать тебе. Каждый Император проживает строго отмеренные ему срок. Не смотря на инкубационное происхождение и все тренировки, которые он проходит с рождения. Не смотря на его врождённые физические и психические возможности. И даже. — Тут Император заговорил с улыбкой в голосе. — Умственные способности. Засыпают растения, животные, люди. Человек от старости ли, от раны, но засыпает. Его возносят на погребальный костер, и предают огню, дабы расщепить его агору и чтобы та не слонялась по миру. Память поколений и она источается со временем. Дети вырастают и, не смотря на страсти, страхи, надежды и чаяния засыпают.

— Неужто всё не вечно?

Восхитительно! И печально в то же время. Недолго Император хранил молчание.

— Всё засыпает.

— Не всё, — с упрямством возразил Люмен. И добавил, чего Император не ожидал. — Всё это. — Весь его вид говорил о восхищении и желании и дальше упиваться раскинувшимся простором. Запахом гор и снега, застывшими в причудливых очертаниях льдами и равнинами матовыми в ночной темноте.

На какое-то время появилось желание разделить восторг Люмена. Но в противоположность тому, древние глаза смотрели с тихой доверительной любовью.

Холод касался затылка, при желании можно ощутить его, пропуская через одежду, как и всё здесь, на кристаллической основе. Другие его дети не такие.

— Люмен.

Тот сразу повернулся, уловив малейшие изменения в интонации.

— Ты слишком сильно любишь.

Ответом было полное осмысления молчание. Умные глаза скользили по Его лицу, чуть нахмуренные, сосредоточенные. Как будто там он мог найти правду. Брови на миг сдвинулись, чтобы тут же разгладиться. Природная привычка оставаться скрытым от других взяла своё.

— Понял, что Я хотел тебе сказать? — говоря о другом, произнёс Император.

— Сон есть естественный ход вещей.

Видно было, сказанное не сильно заинтересовало легионера.

— Так и есть.

— Зачем Ты говоришь мне это?

— Поймёшь, как и Я когда-то.

И снова попытка проникнуть в суть слов. Сейчас ещё бесполезная, но столь свойственная его творению, что не могла не приносить мягкости в мысли. Этот вопрос ещё не решён. Выращивание следующего правителя для Чертога и всего мира. Ему придётся понять всё, что сознание не захочет и не сможет поначалу принять. Но так происходило со всеми. Что же касалось Люмена… зачем он сказал это ему? Разве не высшая благодать неведение? Зачем Он говорит это Люмену?

«Пожалуйста, пусть это будет Шайло. Говоришь ты, Карнут. Жаждешь естественного порядка и опасаешься, что тот был нарушен. И эта твоя искроенная тревога говорит о большем, чем возможно выразить иначе. Таков и есть мир, жаждущий природного порядка. Вот и вся истина. Суть, кажущаяся столь неуловимой для многих.

Естественный ход вещей.

Долг Императора — обеспечить его».

Молчание растянулось.

— Почему я не могу тренировать Эву?

Видно, всё же это было слишком важно для него. Впрочем, такая привязанность не могла поощряться ввиду конечного результата.

— Она такой же легионер, как и я.

В этом было больше упрямства. Император видел, как Люмен с вызовом готовится принять любое возражение. «Заметил несхожесть и ищешь её истоки. Это похоже на неясную догадку, не правда ли. Множество деталей слишком очевидны, чтобы их игнорировать».

Молчание только бы подтвердило и без того сильные сомнения.

— Она — моё творение. И часть этого мира. — В словах скрывалось объяснение, однажды Люмену придётся принять правду и тогда перед ним раскроются произнесённые сейчас слова.

Своей рукой Император накрыл руку Люмена.

— Там только холод и замёрзшие звёзды, — повторил Он и, выпустив руку, покинул балкон.

Обращённый вслед взгляд был полон неясной суровости. А на небе всё так же покоилась мутная молочная туманность и безмолвствовала заиндевелая земля.

5

Агоры — есть сущности от всего живого. Как со времени рождения, так и до самого сна покоится она в существе тёплом и дышащем. Неизменная, вечная, агора призвана переходить после сна из одного состояния в другое и поддерживать непрекращающийся порядок жизни. Иные толкователи именуют агору воплощением психики высшего порядка или химических процессов мозга. Но отсюда следует вопрос: каким образом те же агоры имеются даже в теле самого мельчайшего из криля?

Хоть и доказано, что размер агоры людской и степень иллюминации у неё превышает все остальные, тем не менее, и у прочих тварей она наличествует.

Агора — суть человека. Само его естество. После сна полагается уничтожать плоть, дабы с ней уничтожить и агору. Размельчить на мельчайшие её составляющие, чтобы обеспечить переход. Будет то новое живое существо или камень, нам не ведомо.

Если тело не подвергается уничтожению. (Наиболее распространенной формой считается сожжение), и агора не распадается, то в своей полноте вырывается на свободу и отталкивает слияние с миром. Сохраняет индивидуальную суть при одновременном лишении направляющего разума.

В то же время, лишённая тела, может стремиться овладеть им. Нам известны случаи таких попыток лишь со стороны человеческих агор. Все животные или же растительные рассеиваются сразу после сна.

В большинстве случаев тот, в кого попытается проникнуть агора — засыпает. В редких случаях, при положительной попытке, такого человека называют одержимым. (Нестабильность психических состояний). Узнать одержимого можно зачастую не по поведению — так как они учатся скрывать свои истинные порывы — а по внешним признакам: белым линиям по телу. Согласно закону Небесного Чертога одержимые подлежат немедленной изоляции. В повседневной практике в большинстве случаев одержимых уничтожают ввиду исконного влияния распространённых на местности суеверий.

Что же до драгор — это сказки.

Суть от сути всего. Агоры. Описание.

«Стоять. Стоять смирно и не шевелиться».

— Стой и не шевелись!

Уважаемая… нет. Многоуважаемая Анела застыла, уперев руки в бока, точно с досады наблюдала самую зауряднейшую картину. А руки у неё были большие и мускулистые, хоть это и скрывала накинутая поверх многочисленных рубашек куртка. Редкие волосы стянуты в тугой пучок.

Анела, на самом деле, была не многоуважаемой. А только уважаемой, и то только для самых малых сестёр. Как все отобранные и воспитанные для грубой роботы, она отличалась крепким телосложением и предпочтительно простым высказыванием мыслей. Таким как…

— Стой. Кому говорю?! А ну стоять.

В этот раз девочкам не повезло: их застукали как раза за недозволенным занятием. Небольшая группка из шести воспитанниц прокралась после объявления ночного часа за пределы Обители, в попытке добраться до горячих источников, коими Обитель и владела. Только вот они не учли, что якобы превращающиеся ночью в камень белые обезьяны на самом-то деле очень себе и не каменные. Глядят чёрными глазищами зло и подкрадываются мстительно всё ближе.

Анела смотрела не менее дружелюбно, отчего одна из девочек задалась вопросом, так уж худо угодить в лапы обезьян?

Старшая смотрительница стояла посреди руин Обители более древней, чем нынешняя и так уж красноречиво молчала, что кое-кто пискнул.

Все знают, когда встретишься с белой обезьяной, нужно стоять на месте и не дай Император тебе пошевелиться — обезьяны тут же заметят и всей сворой как кинутся. Схватят за руки за волосы и потащат в племя. Анела знала ещё и другое, разорвут и всех делов. Как только заметят движение, тут же подбегут, а там почуют тепло и растащат добычу на свежее мясо и горячую кровь.

В Обители с первого года объясняют девчонкам, какая тех ждёт участь в случае подобной оказии. Однако вот находятся же такие дурёхи. «Если у них не хватает ума следовать указам старших, зачем нам такие сёстры?»- говорила Нола-Мэй. Анела была с ней полностью согласна и всё же по долгу службы обязана была следить и за руинами, и за источниками — извечным место обитания беломордых.

Тут главное стоять пока на тебя смотрят десятки подозрительных блестящих глазок. Только отвернутся они — и шаг назад. Снова посмотрят на тебя, а ты стоишь как ни в чём не бывало. Обычно у любопытных хватало разума не заходить слишком далеко в руины. Эта же мелочь умудрилась прокрасться почти к самым источниками, горячим. Тёплым, если говорить начистоту.

По прямому указу Императора залежи кристалла вокруг Обители не разрабатывались. Вот воду и грели.

Не многим доводилось заглянуть в воду. Но и в темноте с расстояния старшая смотрительница различала слабое ровное сияние.

Пускай теперь страху наберутся — не станут соваться куда не положено. Все беды откуда? Кто не следует заповеданному, ввязывается не в своё занятие. Не своё дело делают. Стало быть, неразбериха начинается.

Когда она закричала на девчонок, обезьяны повернулись большинство в её сторону. Анела стояла в пределах их территории. Но не кинулись, так как движения не обнаружили. Три не сильно крупных особи на самом низу развалин, подальше от источников, так и не поворотились на шум. Молодняк он сообразительный — не то, что людские отпрыски! — знают, есть там, в темноте кто-то. Наглый и не сидится ему на месте. Вылезли, соплюхи, на ночь приключений искать. А ведь по шесть лет уже, и что из таких вырасти может? Этим и видно что сразу в плясуньи — те вечно закидываются да перечить пытаются. И на месте не сидится. Ничего, теперь терпению научатся.

— Прекрасные. Прекрасные. Любимейшие обезьяны. Белы шерстью и добры, все от каждой вы умны.

А это что такое?

— Бела шерсть и чёрный глаз — всех прогоните за раз. Хранители истоков и горячих потоков.

Готовая в любой миг одарить не то певшего, не то кричавшего потоком не совсем принятой бранной речи, Анела резко поворотилась на звук и со злостью скрипнула зубами. Не иначе как сама жрица стояла у края обезьяньих территорий и голосила что есть мочи. Да та славненько, что просто тьфу зла не хватало. Только не на жрицу — Император упаси! — на всё вместе взятое.

Старшие жрицы могли запросто ходить промеж беломордых — те их и на коготь не возьмут. А это стало быть… Мийя-Мэй. Приноровив зрачки и всмотревшись, определила Анела. Эта ещё не из старших, но так же запросто может расхаживать среди обезьян. Ан не идёт, стоит у самой невидимой границы и призывно затягивает трели мягким голоском.

Что это ей в голову взбрело?

— Мягкие пушистые.

Одна из малявок прыснула. Ага, знала Анела как среди низов Обители этот стишок заканчивали. Знамо где они душистые.

Жрица явно заметила смешок одной из учениц и нарочно громче проговорила:

— Всем обезьянам обезьяны.

Ах вон оно что! Так не положено. Не должно так поступать. Жрица явно удумала приманить к себе обезьян и те в самом деле двинулись с мест в противоположную от мелюзги сторону. Но границ не пересекали так и застывали у самого её края. Чёрные блестящие как драгоценности глаза светились в ночной темноте. Большие морды все как одна устремлены на жрицу, что отсюда казалось разодетой в одно чёрное и таким же чёрным пятном казались окружающий её ореол не подвязанных волос.

Это работницам следовало собирать волосы в пучок. Прислуживающим — собирать под повязкой. Молодым ученицам — в косу. Танцовщицы всегда ходили не заплетённые, а жрицы делали с волосами что хотели. Только все они были дочерьми огня в не зависимости от статуса, а потому носили одежды красных цветов с вкраплениями оранжевого и жёлтого.

Однако сейчас жрица выглядела одним тёмным силуэтом. Анела не стала подстраивать зрение. Мийя-Мэй тем временем продолжала взмахивать руками, привлекая внимание столпившихся поблизости обезьян. Незамысловатые напевы продолжали разливаться в ночной тиши среди устлавших снежную землю руин. Те покрошившимися обломками клонились одна к другой, кое-где упершись одно об другое и образовав невысокие арки. Пахло паром и снегом.

Ученицы поняв, что от них требуется, принялись медленно продвигаться к тому краю, где заканчивалась обезьянья территория. Одна кивнула двум ещё робевшим своим подругам.

Нет. Не годится так. И совсем неправильно. Согласно правилам поведения, при встрече с белыми обезьянами следует стоять на месте и не шевелиться, пока те не отойдут подальше и не потеряют к человеку всяческий интерес. То же самое касалось и источников. Днём обезьяны перемещались по кругу от одного его края к другому. Нужно просто стоять. И если уже сюда сунулась мелочь, недоросль какой — так пусть терпению учатся и стоит, шмыгает носом на морозе. Пока ума разума не наберётся. А так их вызволять — какое же с того воспитание?

Разводя руками и продолжая привлекать внимание, жрица убедилась, что ученицы продвигаются к краю. Видела она и стоящую в стороне Анелу с опущенными вдоль туловища руками и упрямым взглядом. Мийя ей кивнула и улыбнулась, Анела улыбку разглядела и сама не заметила как улыбнулась в ответ. Совсем не зло уже, по-доброму. Управы на них нет, честное слово, вот эта, Мийя. Анела себя поправила. Мийя-Мэй которая, вроде и жрица уже, причём жрица ритуалов, а ведёт себя как назначенная для рождения. Даже больше на няньку походит. Вечно кого-то приголубит, нос утрёт.

Странные иногда жрицы решения принимают касательно распределения, весьма странные.

— Посмотрите на снега. Лёд повсюду и пурга. Всё давным-давно бело, белым помелом смело.

Анела наблюдала как незаметно девчонки приближаются к краю, вот уже и последний обломленный камень недалеко, тёмно-серым обломком торчит из-под снега. Снегопада давно не было, так что края руин в своей непокрытости так и громоздились то тут, то там. Мелочь каким-то образом умудрилась выстроиться и теперь ещё ближе подкралась к границе. Ещё немного — и вот ловко выскальзывают туда, куда за ними обезьяны уже не последуют.

Жрица это замечает и в последний раз обращается к сверкающим в темноте чёрным глазкам. Те внимательно следят как она делает шаг в сторону и вскоре возвращаются к источникам.

Нянька да и только! Анела испытала желание покачать головой, захотелось поднять брови и вздохнуть. Но мимику она свою сдержала вернув на лицо прежнее суровое выражение.

— А ну кто это выдумал ночью, без разрешения! Да к источникам идти. А ну говорите живо! Не то выпорю неделю сидеть не сможете!

Соплюхи как одна потупились. Вот ведь хитрюги, а глазками сверкают не хуже тех же беломордых. Только и успевают ухмылки прятать! Щёки красные, носы холодные, стоят дышать пытаются тише.

— Говорите когда к вам старшие обращаются.

— Все целы?

Да как же те целыми то быть не могут? Вон, все как одна даже не оцарапанные — а следовало б! Хоть для профилактики. Не будут впредь шастать где ни попадя.

Жрица подошла к группке учениц и те мигом её окружили.

— Источники место для учениц закрытое и опасное. Вы ведь больше не станете ходить сюда без разрешения?

Малявки убеждённо завертели головами. Одна дёрнула Мийю за подол и указа на обезьян.

— Они не злые, но территорию свою стерегут. Там тепло и кристалл под водой. Снежные обезьяны понимают, что непрошенные гости утащат кристалл и не останется больше тепла.

Мелочь с таким умным видом кивнула, что просто загляденье. А сама на голову ниже всех остальных.

— А сказку, — пропищала другая.

Тут уж Анела не выдержала:

— Сказку. Я тебе сейчас дам сказку. Марш все на отдых, а то завтра на месте не усидите, а потом кого крайнего искать станут. Внимания потом не соберёте и ничего не запомните.

Смотрительница не стала добавлять, что и сказки то по сути своей дело не угодное. Вот мифы и легенды одобренные Чертогом, вот то полезно и верно ученицам запоминать. А так нечего посторонними выдумками голову забивать. Старшие жрицы сказки не одобряли, но для самых меньших их порою разрешали. Хоть институт детства и не разделяли, так помнила Анела. А там кто их знает, жриц то. Вот эта стоит, улыбается всё, к ней ученицы ручки тянут, за одеяние дёргают, что-то шепчут. А сама уже жрица, Мэй, стало быть. Выходит, достойная всяческого почтения и послушания.

Мелочь, как посчитала Анела, должного почтения не выказывала.

— Марш по койкам! — рявкнула она мигом прекратив всё попискивание.

— Идите отдыхать, — когда к жрице обратились обиженные моськи, сказала та. — Я к вам зайду позже и расскажу сказку. Но помните, вы обещали больше не ходить к источникам.

— И не делать ничего недозволенного, — не удержалась Анела.

На это девчонки сделали вид, что не услышали. Хитрые ведь! Ох хитрые.

Самая мелкая в последний раз посмотрела на источники, неподвижных с виду обезьян и на жрицу, и кинулась следом за остальными.

— Балуете вы их, — сказала Анела. Жрицам замечаний делать не полагалось, но этой можно.

— Они ещё такие маленькие.

Маленькие не маленькие, а из Обители на недозволенные дела сбегают. Последнего старшая смотрительница уже не сказала, не гоже уже.

Мийя-Мэй снова приблизилась к границе которую обозначал гладкий отшлифованный ветром камень, и сделал шаг за неё. Несколько обезьян снялись с мест и двинулись к ней. Подошли поближе. Жрица коснулось рукой первой покрытой длинным волосом головы. Погладила другую обезьяну. Прошла чуть дальше, посмотрела на источник, улыбнулась обезьяне прошествовавшей подле и задевшей подол одеяния.

Всё-таки иногда очень странные решения принимают жрицы.

— Она слишком мягкосердечна, — высказалась Одра-Мэй не обращаясь ко всем одновременно.

— Доброта не порок, дорогая Одра.

— Разве я говорила о доброте.

— Прошу вас, не играйте словами. — Слегка утомлённо заметила Сонна-Мэй. — Мы не кружок любителей риторики и я попрошу жриц не сходить с пути обсуждения. — Одра, что ты предлагаешь? Отменить предыдущее решение и перенаправить жрицу с её пути на путь другой?

— Ты сама не брезгуешь играть словами, Сонна. Но я оперирую фактами и желаю те факты принимать к рассмотрению. Я за порядок.

— Здесь нет любителей хаоса, — сказала Вургилия-Мэй.

Многие отреагировали на её замечание сдержанными масками безразличия. Оставалось только угадывать, что могло скрываться под ними.

Зал заседания отличался овальной формой и высоким потолком, уходящим в конусообразный шпиль. Место, где стояли жрицы, окружали четыре колонны с витиеватым узором огня по всей длине. Орнамент со схожим мотивом был изображён и на полу, а так же поверх стен. Только отсюда его не было видно. Вставленные местами факела отбрасывали густую тень. Жрицы Огня собрались в самом центре.

Вот там не было ни одной тени.

— Нет, подобные радикальные меры принимать нет необходимости. Если одну из нас распределили к ритуальным действиям и укоренению легенд — так тому и быть. Просто мне иногда становится любопытно, отчего старшие жрицы выбрали именно эту специализацию не смотря на некоторые разногласия. Помните, сёстры, как были высказаны пожелания связанные с другой деятельностью. — Напомнила Одра-Мэй.

Аша-Мэй не согласилась.

— Рожениц у нас и без того хватает, сестра. Теперь я понимаю, к чему был весь этот разговор. Дело тут не в отдельной личности, а в целой проблеме, которой мы позволили шириться по Обители. Заметьте, мы плодим бюрократию. Воздвижение одних и удержание других. Одни ученицы идут в жрицы. Другие в работницы. Третьи рожают новых жриц.

— Или стражей, — заметила Вургилия-Мэй.

Аша-Мэй на этот раз молчанием выразила согласие.

— Мальчиков мы отдаём храму. Из сыновей дочерей огня получаются хорошие стражи. Но сейчас не в этом дело. Теперь слишком часто поднимаются голоса требующие ужесточить процесс распределения. Причём отдельные нотки. — Проговорила она увещевательно. — Требуют ещё и участия их личного мнения. Иными словами, мы должны отбирать жриц не по их природным склонностям, а потому — нравится кому-то или нет их назначение. Я вижу здесь влияние личных эмоций и иррациональности. И Хаоса, если пожелаете.

— Выведение проблемы на уровень бытия нам здесь ни к чему, — сказала холодно Сонна-Мэй. — Да и всем обликом она походила на высеченную изо льда статую, коими славились иовские мастера. — Как бы там ни было, распределением занимается совет после многолетнего наблюдения. Если уж вы так хотите конкретики, сёстры, рассмотрим этот случай. С самого рождения мы наблюдали за становлением ученицы Мийи, согласно общим наблюдениям — ей полагается быть жрицей, иметь дело с мифологией и укоренять её в нужных регионах. Наша задача как старших, следить за выполнением работы. Изменить распределении ученицы вопреки многолетним данным — нелогично.

Жайя-Мэй посмотрела на всех с таким видом, будто воздела перст указующий к небесам.

— И снова Хаос через нелогичность.

На лицах других жриц ничего не отразилось. Все как одна прятали руки под складками одеяний. Держали прямую осанку. В основном преобладали классические черты Обители, Жайя и сама была такой: прямой нос, высокие скулы, тёмные волосы и характерная форма губ. Хорошо хоть они ещё не коснулись вопросов телесного строения, в подобных случаях Вургилия была непреклонна, называя Одру материалисткой. «Если всё будет решаться телом, — говорила она как всегда продумывая слова, — мы превратимся в банальных селекционеров с нарушенной программой. Подумать только, через двести лет в совете будут одни дурочки».

Жайя не терпела банальности. Не любила её и Сонна.

— Вы ведёте себя как главы родов на своих тронах. — Упрекнула сестёр Аша-Мэй. — Мы не должны предаваться праздности споров, уделу простецов. — Это подействовало. — У нас есть задача, с которой Обитель справлялась на протяжении всего своего существования. Мы гора, которая защищает Чертог от ереси. Тысячелетиями Жрицы Огня укрепляли императорскую доктрину, распространяя доступную для понимания в народе информацию. Мы закрепляем на мифологическом уровне то, против чего порой бессильны столь ценимые многими рациональные, пронизанные разумом законы. И мы оперируем иррациональным. Хаотичным, если хотите. Удел Чертога — Порядок. Мы же должны следить за Хаосом. В этом наша задача и предназначение.

Мы не можем допустить подобные тенденции среди жриц. Позвольте, это хаотичность. Позволив ей просочиться — уже не сможем отличать самого Хаоса от прочего. Моё мнение таково, не смотря на второстепенные признаки и прочие характеристики, которые замечают некоторые из жриц — нельзя изменять начального распределения. К тому же представьте, сёстры, как это скажется на порядке в Обители. К тому же внесёт некоторую нестабильность в психику учениц.

— Поддерживаю, — коротко бросила Вургилия. Могло показаться, что она недовольна. Но это было характерное выражение лица для жрицы. Иным такой же маской служило видимое безразличие.

— И я, — Жайя-Мэй как всегда сопроводила слова жестом.

Сонна не нуждалась в демонстрации своего отношения. Она была самой старшей из них и уже давно носила в причёске седые локоны. И часто смущала молоденьких учениц.

— Поддерживаю, — повторила Одра-Мэй.

Аша покорно кивнула, принимая общее решение.

— Я желаю избежать неожиданностей, — сказала она.

— Все мы стремимся к тому, — согласилась степенно Сонна-Мэй.

— Теперь, когда вопрос решён, можно обсудить отдельные особенности натуры для дальнейшее коррекции. — Вургилия не ждала одобрения.

— Жрицы не нуждаются в воспитании, — Жайя небрежно взмахнула рукой.

— Разве что со стороны старших жриц, — уточнила холодно Одра-Мэй.

— Вы имеете в виду случай с птицей? Пожалуй, я не так хорошо осведомлена как вы, сёстры.

Аша взяла на себя труд посвятить Сонну в детали происшествия.

— Три недели назад Мийя-Мэй нашла птицу. — Начала она. — Птица была еле жива. С перебитым крылом, если мне не изменяет память, и замёрзшая. Мийя унесла её с руин и оставила в Обители. Ученицы рассказывали мне о том, как помогали выхаживать птицу: кормили с рук молоком и размоченным в нём хлебом. Потом зерном.

— Всё это не так важно, — сказала Вургилия.

— Напротив, — возразила Сонна. — Подробности дают нам возможность оценить степень заботы, так сказать. Птицу кормили каждый час. Судя по описаниям, это ещё не зрелая особь. Следили за крылом и, чтобы та не травмировалась ненароком.

Птица не улетала, хотя её после того как она достаточно окрепла, выносили каждый день на воздух. Но крыльями махала.

— Направление усилий не в то русло, — подвела черту Сонна.

— Так и есть. — Одра одарила жриц взглядом больших тёмных глаз, в них не осталось места сомнениям. — Вы видите проявление инстинкта альтруизма у жрицы Огня, направленной на совершенно противоположную деятельность. К тому же, подобное в Обители не разрешено.

— Полагаю, мы не возвращаемся к прежнему вопросу.

— Нет.

— Вы вызывали жрицу? — спросила Сонна.

— Нет, — снова ответила Аша-Мэй.

— Возможно, пора это сделать. Хотя я согласна с вами, сёстры. Говорила Сонна не спеша, точно вспоминая каждое слово. Она заметила, как Жайя подошла к краю и как сразу от неё поползла длинная тёмная тень. — Нет лучшего способа узнать истинные мотивы, как спросить прямо. Даже говоря неправду человек говорит правду.

Одра передёрнула плечами. Принцип «истина во лжи» был ей хорошо знаком. Недаром Обитель выделяла его среди прочих.

— Пока же меня интересует другой вопрос. В последнее время усилилась активность племени черепов. Есть свидетельства, что те перебрались и на имперский континент. Всем нам известно — они падальщики этого мира. Уничтожают остатки всего уснувшего. Их мифология проста, до недавнего времени мы считали, что она отсутствует как таковая. Однако ко мне приходят донесения о начерченных на скалах знаках огня. К тому же черепов среди прочих символов как таковых, становится меньше. Может быть, племя променяли их на новую символику.

— Есть предположения, с чем это может быть связано? — поинтересовалась Одра.

Ашу её видимая неосведомлённость не обманула.

— С появлением одного лидера, как докладывает разведка. — Сказала Сонна-Мэй.

— Оказавшемся способным объединить разрозненные племена. Учитывая, что черепа не принимают к себе посторонних, но и не признают власти вождей других племён — крайне любопытное явление. Племя черепов, именующее себя Серыми Костями никогда не признает лидера Кровавых Глаз. Разве что он перебьёт всех вождей разом, но учитывая их общее количество, а это будет под двенадцать, такое крайне маловероятно. Что же до чужака. Вам известны ходящие слухи.

— Известны, — кивнула серьёзно Жайя.

— Но племена придерживаются строгой патриархальной иерархии. К тому же вариант с чужаком, — Одра-Мэй умолкла как бы не договорив мысль.

— Всё это крайне неясно и запутанно, — резко начала Вургилия. — К тому же эта ещё не проверенная миграция племён на имперский континент. Не думаем же мы, что они сами построили себе баржи и пересекли море. К тому же на имперском континенте и так хватает сил, чтобы не пускать простонародье в древние пещеры и покрытые подо льдом руины.

Аша-Мэй молчала внимательно слушая сестёр. Испокон веков племена черепов служили не только падальщиками, убирающими неугодный мусор. Но и подобно чёрным медведям, нагоняли на простонародье ужас, не пуская тех к дальним незаселённым границам. И к ледяным людям, таящимся там.

— У них деньгами служат натуральные товары, — бросила Одра.

Как будто и без этого не было ясно.

— Стоит разослать больше разведчиков. Пусть впишутся в быт. Станут жёнами и родят детей, в конце концов, — продолжала Аша. — Нам необходима информация для Чертога. Если мы не сможем предвидеть угрозу, это грозит в дальнейшем большими осложнениями. К тому же, они еретики.

— Довольно серьёзное обвинение, — выказала сомнение Жайя.

— Кем бы ни был их предводитель, он использует символику огня, что дозволено лишь дочерям Огня.

— Как и простонародье вырезая огонь на камня в хижинах. Не будем же мы за это их арестовывать.

— Я не о том, — чрезмерно поспешно возразила Одра-Мэй. — Люди используют символы огня для привлечения тепла и оберега домашнего очага от напастей. Мы сами вложили в них эту веру. Что же до племён, то любая символика цивилизации им чужда от природы. Они дикари. Вот и объясните мне с какой целью черепа вдруг сменили всю свою ценностную иерархию на огонь во главе. Вы знаете поговорку с далёкого юга, сёстры?

— Огонь победит лёд, — проговорила задумчиво Сонна-Мэй.

Некоторое время молчали.

— Разослать разведчиц, — отдала распоряжение Сонна голосом мрачным. — Нас интересуют все без исключения места где замечали племена. Пусть это будут даже слухи, нас интересует любая информация. Нельзя чтобы хоть крупица ускользнула от Обители.

— В нынешние времена нужно усилить миссионерскую деятельность, — добавила Аша.

Одра согласно кивнула.

— Жрицы также должны охватить все населённые пункты. Но делать это нужно ненавязчиво, чтобы не вызвать подозрений. Не стоит волновать династии.

— Они и без того удостаивают себя волнением, — упомянула Жайя. — Появление жриц в любом случае не останется незамеченным. Такое усиление активности Обители значительное событие. Шпионы династий мигом донесут о нём хозяевам.

— В таком случае сделаем это не одночасно. Жрицы будут приезжать на места в разные интервалы времени. Общий охват территории растянется на год или два, но задача будет выполнена.

— Решено. — Сонна помолчала и снова заговорила. — Отправьте в один из посёлков Мийю-Мэй. Она ведь уже занималась миссионерской практикой и показала хорошие результаты. Путь и дальше выполняет возложенные на неё обязанности. И пошлите за ней. Я хочу её выслушать.

— Будет исполнено.

Аша отделилась от группы жриц и зашагала к невысоким воротам в дальней стене. Засовов здесь не было, никто бы не осмелился нарушать совет старших жриц. Впрочем, интимностью жилья ученицы тоже не отличались. Это могли позволить себе только жрицы — право запирать свои комнаты.

— Монка, — Аша подозвала к себе молоденькую русоволосую девушку с огромными тёмными глазами. Вечное дитя с виду, но сообразительная и подвижная. — Позови Мийю-Мэй. Её ждут в зале заседаний.

Ученица опустилась в поклоне и мышью юркнула в коридор.

Аша развернулась и двинулась обратно к сёстрам.

— … Храм выказал расположение к встреченной делегации. На этот раз мы выслали воспитательниц под видом торговок. Как вам известно, в последний раз двух мальчиков удалось похитить при транспортировке. По сообщениям храма, большинство сыновей жриц успешно проходят Последнее Испытание. Потому храм всегда рад их принять и воспитать.

Сонна знала, она лично распорядилась отдать трёх своих сыновей. Из-за видимой слабости и щуплого телосложения двоих из них доставили отцам. Это было очень давно.

— Династии всегда пытались перехватить орудия Чертога. В этот раз мы обвели их вокруг пальца. В следующий изменим маршрут, — сказала Одра-Мэй. — Пора напомнить им, что в случае излишне ревностной активности, мы можем активировать старые суеверия.

— Чертог не желает смуты.

— Это так. Но пусть до династий дойдёт предупреждение. В конце концов, мы можем урегулировать ситуацию так, что люди просто не пожелают оказывать им помощь. До смуты не дойдёт.

— Мы займёмся этим.

— Что же до некоторых отдельных аспектов…

Одра вынуждена была прервать речь, когда в залу вошла Мийя-Мэй. Она прошла к старшим жрицам и почтительно остановилась, ожидая, когда те заговорят. Первая нарушила тишину Сонна.

— Нам стало известно о птице.

Мийя-Мэй не отрицала.

— Расскажи нам об этом.

Жрица послушно повиновалась, рассказав всё то, что уже было ведомо совету. Пока она говорила, другие следили за интонацией, наклоном головы и манерой излагать мысли. Каждая сделала вывод: говорила та правдиво и ничего не утаивала.

— Зачем ты подобрала птицу?

— Та замерзла и нуждалась помощи. Я руководствовалась принципами Обители.

Одра хотевшая было уже сказать, промолчала. Против такой незамутнённой наивности и правдивости нечего было возразить. В самом деле, сострадание и милосердие значились в основных заповедях Жриц Огня.

Кто знает, как оценила ответ Сонна-Мэй. На худом обтянутом кожей лице не отразилось и тени мысли. Однако глаза смотрели так, будто она уже приняла решение.

— Эта птица до сих пор у тебя?

— Она под аркой на выходе из купальни. Там камень теплее. И видно небо.

— Ты продолжаешь заботиться о ней. — Это уже был не вопрос.

— Да. Хотя крыло уже работает, она всё ещё нуждается в кормлении.

— С этого дня ты больше не будешь заниматься этим.

— Да, жрица, — отозвалась Мийя.

Аша, как и остальные, приглядывалась к ней. На лице отразилось беспокойство и смирение. Она не станет возражать и перечить в этом, напоминая больше работниц или легко смущаемых учениц. Доброта не порок, вспомнила Аша. Отчего же чаще так легко принимается она за изъян? Ещё чаще — за слабость.

Это следовало проанализировать. В памяти Аша-Мэй сделала пометку вернуться вопросу позже.

— К тому же, — начала Вургилия, — ты отправишься в одно из поселений с миссионерской деятельностью. В ближайшее время мы сообщим конкретное место прибытия. Нужна будет обычная программа.

Вургилия посмотрела ан Сонну-Мэй, и добавила:

— Возможна частичная интеграция. — Вургилия брала в расчёт склонность Мийи… ладить с людьми. Те её любили и охотно шли на контакт. Может той удастся заметить нечто стоящее. — По возвращении мы будем ждать отчёт.

— Больше распоряжений не будет, — сказала Одра-Мэй.

Мийя поклонилась и вскоре покинула зал совета. Пока та шла к выходу, остальные жрицы молча смотрели ей вслед.

После рождения девочек отлучали от матери. Обитель разделяла между собой воспитание, делая его коллективным. Однако Жайя владела некоторой информацией. Неплохой результат, думалось ей. Хорошая наследственность, крепкое здоровье. Широкая кость, густые волосы, приятно смотреть.

— Вернёмся к династиям. Им прекрасно известно, насколько мы умеем оперировать суевериями. И можем значительно усложнить им торговлю, лишить возможности добычи определённой информации.

— Я займусь этим, — согласилась Вургилия.

Династии хоть и подозревали о наличии дочерей Обители в своих замках и дворцах, но не имея возможности обнаружить тех, оставались со связанными руками. Одна из жриц некогда стала матерью многих дочерей местного главы рода, скончалась рожая последнего ребёнка. Но до того хорошо служила Огню. Другая скрашивала досуг главного шпиона. Третья месила тесто на кухне в замке.

— После посещения императорскими кораблями иовского дворца, династии должны выказывать большее желание к сотрудничеству.

— Хотя бы демонстрировать его, — подала голос Аша-Мэй.

— На ближайшие несколько лет династии обязаны прекратить попытки контрабандной добычи кристалла. Если они попадутся хоть на одной — это будет иметь серьёзные последствия.

— При условии, что у Чертога будут неопровержимые доказательства.

— Как будто иные добытчики имеют средства для найма людей и оборудования? Нет, мелкие контрабандные операции, это дело рук купцов и прочих незначительных игроков. Они не пользуется соответствующим оборудованием и не могут рассчитывать на большую добычу. Что же до династий… — Одра-Мэй сделала паузу. — Только они в состоянии позволить себе значительные акции, так сказать. Не те, что нужны для работы вездехода или огневого оружия. А для масштабных сделок и, возможно, питания механизмов более энергоемких. Судя по поступающей информации, династии накапливают кристалл вот уже на протяжении более чем шестидесяти лет. Нам удалось раздобыть отчёты по кристаллоупотреблению, всегда остаётся неиспользуемый процент. Достаточно незначительный, чтобы его не отслеживать. Но всё же.

— Мы понимаем, о чём ты.

— Это, плюс контрабанда. Плюс преуменьшаемые данные о законных выработках на их территории.

— У династий нет их территорий. — Сонна-Мэй пошла к выходу и остальные жрицы двинулись за ней. — Весь мир принадлежит Ему. Всё остальное — ересь.

Ответом служило молчание.

— Как уже было сказано, династии всегда пытались раздобыть больше кристалла. Как и купцы. Как и простой люд, как и мы. Это естественный ход вещей. Кристалл — жизнь. Потому не удивительно, что все тянутся к нему. Другое дело, ради каких целей. Мы должны располагать полной информацией. Иначе будем как слепцы в толпе. В этот раз всё может оказаться иначе. Династии действуют осторожнее. Возможно, они поумнели. Возможно. — Закончила уже тише Сонна. — Их заставили поумнеть.

— Я могу помочь.

Догнавшая её Монка подскочила поближе, смотря то на жрицу, то на импровизированное гнездо на невысокой арке. В гнезде надувшаяся птица большими черными глазами следила за стоящими внизу людьми.

Крылья у неё были чёрные, а сама вся белая.

— Не нужно, — ответила Мийя.

Монка нахмурилась.

— Старшие жрицы запретили трогать птицу.

Та как будто поняла, что о ней говорят. Поворотила голову на звук и замерла.

— Но я могла бы её кормить, и поить, и следить, чтобы она окрепла и улетела к стае.

— Стая её уже не примет. — Заметив тень печали в глазах ученицы, Мийя добавила. — Но всегда остаётся возможность для чуда. Император всемилостив, Монка.

Девушка улыбнулась.

— И… — начала было она.

— Нет, больше никто к ней не подойдёт. — Всё так же с улыбкой говорила жрица. — Мы должны следовать словам старших. Такова их воля.

Ученица молча поклонилась. Мийя отпустила её кивком головы.

Птица снова поворотила голову. Мийя-Мэй ещё некоторое время стояла и наблюдала за ней. В который раз отметила, что с крылом всё в порядке, перья гладкие и блестящие, глаза ясные. Хорошо, что она успела положить зерна у гнезда.

Её ждали ученицы. Корпус для шестилеток находился в восточной части Обители, зажатый между учебной частью и многочисленными сферообразными комнатами, расписанными древними, как мир, легендами ледяного мира. В корпусе койки стояли одна к другой, оделяемые лишь тумбочками. Было здесь и несколько столов со стульями. Основную часть дня ученицы проводили за пределами места отдыха. Помогали в теплицах или убирали Обитель, учились тому, что займёт всю их дальнейшую жизнь и впитывали наследие Чертога через устные сказания. Огненный орнамент покрывал коричневые стены и собирался в разгорающееся пламя на полу. В нескольких каминах всегда поддерживался огонь. Оттого стены возле них хранили тепло и младшие ученицы часто стаскивали одеяла туда, греясь и щебеча без умолку.

Мийя и сама так делала в детстве с подругами.

Заметив её, девочки мигом оживились. Одна подскочила на ноги и кинулась вперёд, обняв жрицу за колени.

— Сказку? — пропищала та. Говорила она ещё плохо не смотря на возраст, и была ниже остальных.

Жрица взяла девочку за руку, ладошка у той была тёплая, видно, долго сидела у стены. И повела к остальным.

— Что это вы не отдыхаете? — спросила Мийя подходя.

— Мы отдохнули, честно-честно, — тут же ответила другая ученица.

— Мы очень хорошенько отдохнули.

За следующий год всех их научат правильной речи. Несмотря на будущее занятие, каким бы оно ни было, жрицы должны владеть красотой и складностью речи. Работницам в этом отношении позволялась большая свобода.

— Даже глаза закрывали.

— Ненадолго, — вставила любившая достоверность Босса.

А Анка фыркнула:

— Но ведь закрывали.

— Вижу, вы и впрямь отдохнули, — сказала Мийя-Мэй, гладя девчушек по головкам. Девочки сразу же по блеску её глаз и особой возникшей вдруг тишине определили, что сейчас начнётся сказка.

Приглушённый свет от огня играл на лицах. Было тепло и хорошо. Мийя подтянула колени и заговорила:

— Я расскажу вам давнюю легенду о Пламенеющих Горах. Давным-давно на снежном холме стоял город, и повадилось в тот город наведываться страшное чудовище. Дышало оно огнём и всё сжигало на своём пути. — Легенда сомнительная. Так её определили в Обители. В легенде огонь выступает не положительным символом, а орудием хаоса. Ученицы обычно не знакомились с ней до тринадцатого года. Но сама Мияй в легенде ничего худого не видела. Нет, он не порождение хаоса, а просто несчастное существо. — И вот вызвался один великий страж сразиться с чудовищем. И сказал Императору: «Я смогу победить драгора. Сойдусь с ним в схватке на сон». Император дал стражу своё благословение и тот отправился в путь в края ещё более холодные и замёрзшие. Шёл он тридцать дней и три ночи. Переходил границы и в каждой говорил стражу перехода: «Я иду усыпить ужасное чудовище. Пропусти меня во имя Императора!». И его везде пропускали.

И вот дошёл он до земли одних льдин, где и звёзд то никогда не было. Из трещин во льду и скал вырывались столбы пламени. И посреди земли сна увидел страж драгора — громадного и ужасного. Тот больше был любой горы. Глаза больше озёр. Зубы как скалы. «Я пришёл предать тебя сну!»- крикнул страж ударяя мечом по броне. «Что ж, — отвечал драгор, — я есть воплощение множества в единстве. Усыпляй, коли пришёл». «Еретик! — вскричал в праведном гневе страж. — Сейчас ты замолкнешь навсегда». Драгор на это ничего не сказал. И тогда началась битва. Ревело пламя и подымались снежные бури. Лёд осколками взлетал до небес.

А ждала его в том же городе его невеста. Прекрасная как звезда. С глазами синее моря в полдень. Год минул после ухода любимого, два. Вот и пять лет прошло, а он не возвращается. Тогда она собрала вещи в рюкзак и пошла по миру. Многие её отговаривали, причитали, а она всё шла. «Я клялась любить его всегда». Отвечала дева и её всюду пропускали.

Год минул. Добралась она до двух высоких гор, словно проход указывающих в землю сна. Там возлежал ужасный драгор.

Завидев деву, он поднял голову и открыл большие глаза. В них отражалось вырывающееся из земли пламя.

— Ты пришла, — сказал он.

— Где мой любимый? — спросила дева.

— Твой любимый теперь во мне, — отвечал драгор ходя кругами от неё и не сводя с неё глаз. Тяжёлые лапы оставляли следы в снегу, когти бороздили лёд. — Я его поглотил и его агора присоединилась к моим. Не пускает меня он жечь и палить. Теперь он во мне, и я навсегда он. А он — я. Ели клялась любить всегда — так люби.

Драгор заглянул в глаза синее моря в полдень. Дева подошла к нему и коснулась. Увидала она во взгляде чудовища своего любимого, среди прочих агор.

— А ты знаешь, почему я к ним летал, — говорил драгор пока дева вела его к горам. — Меня к ним тянет. К их агорам. Но я умею только жечь…

Говорил драгор совсем как её возлюбленный и говорил, и говорил. А дева вела его к горам. Сама вошла на вершину одной. Драгору велела залезать на другую. «Сожги их, — приказала дева. — Я буду любить тебя вечно».

В последний раз посмотрев на неё, драгор открыл пасть и всё кругом поглотил огонь. В расплавленное пламя превратились две горы и почернели. Их и до сих пор можно увидеть далеко-далеко на юге, за морем и великим океаном. Так и стоят две одинокие Пламенеющие Горы посреди льда и снега. И нет там ни одной непокрытой снегом пустоши.

По стенам плясали, отбрасываемые от собравшихся в круг учениц, тени. Очарование легенды было ещё и в том, что в ней говорилось о запретной любви. Стражам воспрещалось обременять себя личностными привязанностями. Хотя до Обители доходили некоторые сведения о некоторых уступках в отдалённых уголках империи. Целью эксперимента было проверить, будет ли потомство от стражей столь же эффективным при обучении в храме.

— Как красиво, — мечтательная Лив подпёрла руками голову.

— Страшно, — возразила легко пугающаяся Мэйв.

Босса заметила:

— Они отвратительные и мерзкие. Драгоры эти.

— Ужасные чудовища, — поддакнула Анка.

— Мерзкие, — Лив повернулась к одной ученице, к другой. — Ну и что, зато история такая красивая.

— И ничего вы в ней не поняли, это о храбрости.

— О любви, — запротестовала Лив.

— Да какая ра