/ / Language: Русский / Genre:love_short,

Танцующие в темноте

Маурин Ли

Удивительная семейная драма. Милли разбирает вещи покойной родственницы Фло, и у нее возникает все больше вопросов без ответов. Она понимает, что жизненный путь Фло таит в себе загадку, которая напрямую связана с ее собственной судьбой…

Маурин Ли

Танцующие в темноте

Пролог

Каждый раз все начиналось со звука шагов: мягких, шаркающих шагов по лестнице, когда кто-то в штопаных-перештопаных носках медленно, но уверенно поднимался с одной ступеньки на другую. Он был не из тех, кто носит домашние тапочки. Прислушиваясь, я мысленно представляла его себе, точнее, только его ноги, ступающие по узенькому бежевому коврику с красной окантовкой, самому дешевому, который только можно купить; посередине коврик протерся до дыр и крепился к лестнице трехгранными лакированными прутьями, прижатыми на концах латунными зажимами. Я представляла себе все это очень-очень четко, в мельчайших деталях и подробностях.

Даже в те ночи, когда шагов не было слышно, я никогда не засыпала, пока в десять часов не возвращалась с работы мама. Только тогда ко мне приходило чувство безопасности, да и то не полной. Мама никогда не могла толком меня защитить. Но даже он, похоже, понимал, что детские крики среди ночи могут привлечь чье-нибудь внимание: соседа или прохожего, например.

Они по-прежнему частенько снятся мне: именно эти шаги, а не тот ужас, который за ними следовал. Потому что во сне меня нет в комнате, когда он в нее входит. Моя кровать пуста. И все-таки я вижу его, будто я — невидимка — тихонько сижу в комнате и вижу высокую фигуру отца, его мрачное красивое лицо и темные глаза, выражение которых я никак не могла понять до конца. Что в них: восторг? Предвкушение? Я чувствовала, что под внешним слоем есть еще что-то, таинственное и грустное, будто в глубине души отец сожалел о том, что намеревался сделать. Будто у него не было выхода. Восторг и предвкушение действовали на него как наркотик, заглушая все добрые чувства, которые он мог испытывать.

Во сне я видела, как он медленно расстегивает ременную пряжку, слышала негромкий щелчок, шуршание, с которым он вытягивал ремень из петель и перекидывал через руку, свешивая, как ядовитую змею.

Потом он наклонялся вперед, чтобы схватить меня и вытащить из постели — но ведь это был сон, и меня там не было !

Боже, какое выражение появлялось у него на лице! Я наслаждалась. Я чувствовала себя на седьмом небе от счастья.

В этот момент я обычно просыпалась, вся в поту, с бешено колотящимся сердцем, торжествующая, но слегка испуганная.

Я сумела убежать!

Иногда, впрочем, сон продолжался, как продолжалась жизнь в те дни, когда события сна еще были явью.

Я знала, что, вернувшись из бара по обыкновению пьяным, он принимался беспорядочно шарить по всем углам, рыться в игрушках, выискивая что-нибудь, что дало бы ему повод взорваться и сорвать раздражение. О, ему нравилось находить повод! Достаточно было кляксы на скатерти, которую мама не успела застирать, или пятнышка краски, посаженного на фартук в школе, оторванной руки у куклы или неправильно сложенных игрушек. Все, что угодно, могло стать причиной этих шаркающих шагов на лестнице.

Бывали и другие ночи, самые лучшие, прекрасные, когда он засыпал в кресле — мама утверждала, что он много работал, — или когда смотрел телевизор. С годами мои воспоминания смягчились, и теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что чаще было именно так, гораздо чаще, чем мне тогда казалось.

Во сне меня по-прежнему не было в комнате, но теперь в кровати рядом с моей спала моя маленькая сестренка, и именно на нее наш отец выплескивал гнев. Или, может быть, отчаяние? Или восторг? Или ненависть к самому себе? Что-то такое, что заставляло его смертным боем бить жену и детей, так что грозная тень даже в его отсутствие плотно накрывала наш дом мраком.

На этот раз, проснувшись, я не испытала торжества, мной овладели отчаяние и одиночество. Неужели этот сон никогда не кончится? Неужели я никогда не сумею забыть о том кошмаре? Неужели до конца дней своих я, Милли Камерон, буду страстно желать оставаться невидимой?

МИЛЛИ

1

Солнце пробралось сквозь занавески, заливая полированный подоконник густым, как сливки, теплым светом. Пустая винная бутылка, которую Труди раскрасила и подарила мне на Рождество, заискрилась, разбрасывая по сторонам острые лучики света.

Воскресенье!

Я села в постели и потянулась. Можно делать все, что душа пожелает. Лежащий рядом со мной Джеймс что-то недовольно пробурчал и перевернулся на другой бок. Я осторожно, чтобы не разбудить его, выскользнула из-под простыней, накинула купальный халат и вошла в гостиную, тихонько прикрыв за собой дверь.

Удовлетворенно вздохнув при мысли, что все здесь принадлежит мне и только мне, я внимательно осмотрела комнату: стены темно-розового цвета, обитую мягкой белой тканью софу, старую сосновую мебель и лампы под стеклянными абажурами. Включила компьютер и телевизор, проверила автоответчик. В кухне, прежде чем набрать в чайник воды, я остановилась полюбоваться игрой солнечных лучей на разрисованной индейскими узорами плитке. Вернувшись в гостиную, я отворила дверь и вышла на балкон.

Какой замечательный день, необычно жаркий для конца сентября. Растущие по краям муниципального садика розы уже раскрылись и напоминали огромные красные и желтые шары, а сбрызнутая росой трава блестела, как мокрый шелк. В самом дальнем уголке сада дерево-гигант уже начало сбрасывать свои крохотные почти белые листья, и они усеивали лужайку, как снежные хлопья.

Свою квартиру я любила, а балкон просто обожала. Он совсем небольшой, как раз, чтобы втиснуть два стула из кованого железа и большой цветочный горшок между ними. Я совершенно не разбиралась в цветоводстве и поэтому пришла в восторг, когда волнистые зеленые росточки, которые мне дали прошлой весной, оказались геранью. Мне нравилось сидеть на балконе ранним утром с чашкой чая в руках, вдыхая соленый воздух Ливерпуля — отсюда до реки Мерси меньше мили. Иногда в теплые вечера, прежде чем отправиться спать, я сидела в темноте, на балкон падал свет из гостиной, а я вспоминала события прошедшего дня.

В большинстве квартир моего трехэтажного дома занавески были еще задернуты. Я взглянула на часы — только что минуло семь. Краем глаза я заметила первые признаки активности в кухоньке на первом этаже. Старушка, жившая там, открывала окно. Я по-прежнему не поворачивала головы. Если она заметит, что я смотрю на нее, и помашет мне рукой, то мне придется ответить, а потом в один прекрасный день я получу приглашение на кофе, чего мне страшно не хотелось. Я считала везением, что мне досталась угловая квартира на верхнем этаже. Это означало, что я буду изолирована от других жильцов.

Чайник, отключаясь, щелкнул, и я отправилась заваривать чай. По телевизору показывали какие-то политические дебаты, поэтому я выключила его и стала прослушивать сообщения на автоответчике. Я уже было собралась выключить и его, как вдруг услышала голос своей матери. Я вспомнила, что сегодня последнее воскресенье месяца, и день внезапно показался мне не таким солнечным — предстоял обед в кругу семьи.

— …я звоню уже третий раз, Миллисент, — пронзительно вещала мать. — Ты когда-нибудь слушаешь эту дурацкую машинку? Перезвони немедленно, у меня плохие новости. Не понимаю, почему я все время должна напоминать тебе об обеде…

Я обреченно вздохнула. По голосу матери я поняла, что новости не такие уж плохие. Скорее всего, Скотти ударился в один из своих сексуальных загулов и другие владельцы собак начали жаловаться, или же Деклан, мой братец, в очередной раз (уж который по счету!) потерял работу.

Только я хотела выйти с чаем на балкон, как дверь спальни открылась и на пороге появился Джеймс. На нем были темно-синие боксерские трусы, а его соломенные волосы торчали во все стороны. Он широко улыбнулся.

— Привет!

— Привет. — Я с завистью посмотрела на его загорелое тело, втайне желая, чтобы и у меня появился такой же солнечный загар.

— Давно встала?

— Минут пятнадцать-двадцать назад. День просто замечательный.

— Тем лучше. — Он обхватил меня мускулистыми руками и потерся носом о мою шею. — Знаешь, какой сегодня день?

— Воскресенье?

— Не только. Сегодня наш юбилей. Ровно год назад мы с тобой впервые встретились. — Он нежно поцеловал меня в губы. — Я зашел в бар на Кастл-стрит и увидел чудное длинноногое создание с пепельными волосами и волшебными зелеными глазами — кто был тот парень, с которым ты сидела? Я его знал немного, именно поэтому мне и удалось представиться.

— Не помню. — Мне стало не по себе. Годовщины и юбилеи казались мне признаком того… ну, в общем, того, что отношения обретают значимость , а ведь еще вчера мы упорно делали вид, что между нами не происходит ничего особенного.

— Родни! — торжествующе заявил он. — Род. Я познакомился с ним на какой-то из встреч молодых консерваторов.

Я высвободилась из его объятий и подошла к компьютеру.

— Не знала, что ты интересуешься политикой.

— А я и не интересуюсь, просто отец считает, что это может пригодиться для бизнеса. Чай еще остался?

— Полный чайник. Не забудь потом надеть на него чехол.

Он шутливо отдал мне честь:

— Слушаюсь, мадам.

Когда он вернулся, я сидела за письменным столом. Остановившись позади, он легонько коснулся моего плеча рукой:

— Это твой отчет?

— Угу.

Я пошевелила мышкой, и строчки побежали по экрану. Я быстро читала. Хотя мне удалось окончить вечернюю школу и успешно сдать экзамен по английскому языку, когда приходилось много писать, я все-таки боялась, что мое жуткое образование даст о себе знать. Оставалось надеяться, что я не делаю орфографических ошибок и правильно расставляю апострофы.

— Ты сделала ошибку в слове «осуществимый», — сказал Джеймс. — После «щ» пишется «е», а не «и».

— Должно быть, это от усталости. У меня тогда голова шла кругом. — Джеймс учился в одной из лучших частных школ страны, за которой последовал столь же известный университет.

— Может быть, мы пойдем куда-нибудь и отпразднуем юбилей? Как насчет того нового ресторанчика в Формби?

— Извини, ничего не получится. Сегодня у меня святое дело — семейный обед. — Н-да, причина могла бы быть и более уважительной.

— Ну, конечно, последнее воскресенье месяца. — К моему раздражению, он опустился на колени и развернул мое кресло лицом к себе. — Когда ты познакомишь меня со своими родителями?

— А зачем тебе с ними знакомиться? — холодно поинтересовалась я.

— Ты же познакомилась с моими.

— Ты сам меня пригласил, я не напрашивалась.

Мне страшно не нравились поездки к его родителям, которые жили в перестроенном фермерском доме, возведенном пару сотен лет назад на собственной земле в трех милях от Саутпорта. Там я чувствовала себя не в своей тарелке, болезненно ощущая, насколько непохоже было это поместье на домик моих родителей, стоящий на муниципальном участке в Киркби. Мать Джеймса, дорого и со вкусом одетая, с тщательно уложенными волосами, держала себя со мной покровительственно. Отец был вежлив, но в остальном попросту не обращал на меня внимания. Бизнесмен до мозга костей, он проводил большую часть времени в телефонных переговорах или в своем кабинете, потчуя деловых партнеров горячительными напитками. Филиппу Атертону принадлежали три гаража в Мерси-Сайде, где продавались роскошные спортивные автомобили для «олухов, у которых денег больше, чем здравого смысла», как выражался мой отец. Атертон редко имел дело с автомобилями, стоившими дешевле двадцати тысяч фунтов. Номинально Джеймс возглавлял гараж в Саутпорте, но его папаша плотно опекал все три конторы.

Зазвонил телефон. Джеймс все еще стоял на коленях, обнимая меня за талию. После трех звонков включился автоответчик, который я так и не отключила. Снова мама: «Миллисент, я надеюсь, ты ночевала дома. Почему ты не перезвонила?»

Глаза Джеймса озорно блеснули.

— Миллисент! А я думал, ты Милдред.

— Милдред еще хуже. — Я быстро встала и подняла трубку. Я не хотела, чтобы он и дальше слушал этот высокий плаксивый голос с гнусавым ливерпульским акцентом, что, кстати, было одной из причин того, почему я запретила своей матери звонить мне на работу. — Привет, мам.

— Наконец-то! — Она явно испытала облегчение. — Можем мы надеяться увидеть тебя сегодня?

— Разумеется.

— Иногда я беспокоюсь, как бы ты не забыла.

Я закатила глаза:

— Как можно!

— Не будь такой язвительной, Миллисент. В конце концов, ты приходишь к нам всего лишь раз в месяц. Никогда бы не подумала, что живешь в нескольких милях, в Бланделлсэндс. Сибилла, дочь миссис Моул, приезжает навестить свою мать каждую неделю из самого Манчестера.

— Может быть, Сибилле, дочери миссис Моул, больше нечем заняться.

— К твоему сведению, у нее двое детей и муж. — Последовало молчание. — С тобой становится очень трудно разговаривать, дорогая.

— Перестань, мам. — Сделав над собой усилие, я заговорила мягче. Теперь, когда дома остался только Деклан, мать стала придавать большое значение этим регулярным семейным сборищам. — Что ты имела в виду под плохими новостями? — спросила я.

— Что? Ах да, чуть не забыла. Умерла твоя тетя Фло. Бедную старушку сбила машина. Но самое ужасное, дорогая, — тут ее голос возмущенно поднялся на целую октаву, — что ее похоронили прежде, чем какая-то женщина сообразила позвонить и рассказать обо всем твоей бабушке.

— А бабушка тут при чем? Она же не общалась с Фло.

Тетушка Фло была, собственно говоря, двоюродной бабкой, и к тому же изгоем в собственном семействе, уж не знаю почему. Бабушка никогда не произносила ее имени. И только когда десять лет назад умерла тетя Салли, я на похоронах впервые увидела Фло. Она была младшей из сестер Клэнси, и тогда ей перевалило за шестьдесят. Она никогда не была замужем и показалась мне исключительно милой и мягкой пожилой женщиной.

— Родная кровь не водица, — совершенно не к месту изрекла мама.

— Что такого ужасного совершила тетушка Фло? — полюбопытствовала я.

— По-моему, произошел какой-то скандал, но я не имею понятия, в чем именно дело. Твоя бабушка не желает говорить на эту тему. — Я уже собиралась положить трубку, когда мама спросила: — Ты уже ходила к мессе?

Чтобы не вступать в ненужный спор, я уверила ее, что собираюсь пойти в церковь к одиннадцати часам. На самом деле идти к мессе у меня не было ни малейшего желания.

Я положила трубку и посмотрела на Джеймса. В его бледно-голубых глазах светилось какое-то странное выражение, и я поняла, что он наблюдал за мной, пока я говорила с матерью.

— Ты очень красивая, — произнес он.

— Да и ты не урод, — попыталась отшутиться я. Что-то в выражении его лица меня беспокоило.

— Знаешь, женитьба — не такая уж плохая штука.

В голове у меня зазвучали тревожные набатные колокола. Это что, завуалированное предложение руки и сердца?

— Раньше ты этого не говорил.

— Я передумал.

— А я нет. — Он направился ко мне, но я удрала на балкон. — Я уже попробовала один раз, помнишь?

Джеймс остановился на пороге.

— И даже не оставила его фамилию… Все было настолько плохо?

— Мне не нужна его фамилия, раз мы больше не муж и жена. С Гэри не было плохо, просто смертельно скучно.

— Со мной скучно не будет.

Итак, это все-таки предложение. Я сунула руки в карманы домашнего халата, чтобы скрыть волнение, и села. Ну почему ему обязательно нужно все испортить? С самого начала мы с ним договорились, что у нас не будет серьезных отношений. Он мне нравился — нет, он мне очень нравился. С ним хорошо, он исключительно красив грубоватой открытой красотой. Мы прекрасно ладили, нам всегда было о чем поговорить, и в постели все обстояло прекрасно. Но я вовсе не собиралась провести остаток своих дней с ним или с кем-нибудь другим. Я боролась изо всех сил, чтобы оказаться там, где я есть сейчас, и намеревалась идти дальше, и меньше всего я нуждалась в муже, который бы постоянно вмешивался в мои дела и ставил под сомнение каждое мое решение.

Помню, как безмерно удивился Гэри, когда я сказала ему, что собираюсь сдать экзамен по языку. К тому времени мы были женаты два года.

— Ради всего святого, зачем тебе это нужно?

В памяти всплыло его круглое приятное лицо и большие влажные глаза. Мы начали встречаться еще в школе и поженились, когда нам исполнилось по восемнадцать. Слишком поздно я поняла, что брак с ним был предлогом, чтобы сбежать из дома.

Зачем мне понадобился экзамен по языку? Вероятно, чтобы доказать себе, что я не настолько глупа, как уверяли мои учителя; чтобы уважать себя и получать удовольствие от чтения. Отец запрещал мне читать, жестоко наказывая.

— Я хочу получить престижную работу, — вот что я ответила Гэри. Мне до смерти осточертело паковать шоколадные конфеты у Петерссена. — А еще я хочу научиться печатать на машинке и работать на компьютере.

Гэри рассмеялся.

— К чему это все, когда у нас появятся дети?

Мы жили в Киркби у его овдовевшей матери, недалеко от моих родителей. И хотя мы подали заявку на получение дома от городского совета, вряд ли мы могли рассчитывать на это до появления полноценной семьи — не просто один ребенок, а два или даже три. Я представила свое будущее: вот я плетусь в магазин за покупками с ребенком на руках, за мой подол цепляются другие детишки, вот я получаю временную работу на другой фабрике, потому что на одну зарплату Гэри, складского работника, не проживешь. Именно поэтому мы даже и не мечтали о том, чтобы купить собственный дом.

Два года спустя мы развелись. Растерянный и сбитый с толку Гэри все допытывался, что он сделал не так.

— Ничего, — сказала я ему.

Я не хотела причинять ему боль, но он был начисто лишен амбиций и согласен был прозябать до конца дней своих, экономя каждый пенни.

Отец был раздосадован, мать потрясена до глубины души — католичка, и вдруг развод! — но, несмотря на это, она приложила все усилия, чтобы убедить меня вернуться к ним. Моя младшая сестра, Труди, избрала в качестве своего спасательного круга Колина Дейли и тоже вышла замуж в восемнадцать, хотя Колин явно выигрывал в сравнении с Гэри. Десять лет спустя они все еще счастливы вместе.

Но никакая сила не заставила бы меня вернуться в Киркби к моей семье. Вместо этого я сняла комнату вместе с приятельницей. К тому времени я уже успешно сдала экзамен по языку и, пока не купила квартиру, ни от чего на свете не получала такого удовольствия, как от созерцания собственного диплома третьей степени. Пока внизу Гэри смотрел по телевизору футбол или розыгрыши лотерей, я в спальне своей свекрови, вооружившись словарем, заставляла себя читать книги, которые считала нужными, часами пробираясь сквозь написанное. Мне казалось, что почти мгновенно слова обрели смысл, как будто я знала их всегда, как будто они хранились у меня в голове и просто ждали своего часа. Я никогда не забуду тот день, когда я закончила читать «Гордость и предубеждение». Я поняла роман! Он мне понравился! Наверное, такое же чувство появляется, когда обнаруживаешь, что можешь петь или играть на пианино.

Сняв комнату, я стала ходить в вечернюю школу на курсы машинописи и компьютерной грамотности, ушла от Петерссена. Я уже начала сомневаться в том, что дело стоило затраченных усилий — я переходила от одной нудной офисной работы к другой, пока, наконец, три года назад не устроилась секретарем-машинисткой в агентство по торговле недвижимостью «Сток Мастертон», контора которого располагалась в центре города. Разумеется, мне пришлось сказать Джорджу Мастертону, что до двадцати четырех лет я работала на фабрике, но при этом мне удалось произвести на него впечатление.

— А-а, женщина, которая сама себя сделала. Это мне нравится.

У нас с Джорджем моментально установились хорошие отношения. Позже я получила повышение и стала называться «агент, ведущий переговоры». Это я-то! Теперь Джордж подумывал о том, чтобы открыть филиал в Вултоне, районе ливерпульского среднего класса, и я твердо намеревалась стать там управляющим, почему, собственно, и писала сейчас отчет. Я объездила Вултон вдоль и поперек, подмечая роскошные особняки, дороги, соединяющие дома с общей оградкой, простенькие коттеджи с террасами, которые можно было запросто разрекламировать и продать с сумасшедшей прибылью. Я обратила внимание, с какими промежутками в город ходили автобусы, составила список всех школ, супермаркетов… Отчет должен был помочь Джорджу принять решение и продемонстрировать, что я вполне прилично могу справляться с работой.

Именно с помощью «Сток Мастертон» я нашла квартиру. Строительная контора, которой принадлежало здание, разорилась, и квартиры продавались за бесценок — несправедливо по отношению к тем, кто приобрел их раньше и кому они обошлись в небольшое состояние, но банк хотел вернуть свои деньги как можно быстрее и не намеревался ждать.

— Я неплохо устроилась для женщины, которой нет еще и тридцати, — мурлыкала я себе под нос. — У меня есть собственная квартира, перспективная работа и машина. Я зарабатываю в два раза больше Гэри.

Да, мои успехи впечатляли.

И все-таки я не чувствовала себя счастливой.

Я облокотилась о железный поручень и положила подбородок на скрещенные руки. Где-то глубоко внутри себя я ощущала мертвую пустоту, и иногда меня одолевали мрачные предчувствия, что счастья мне не видать никогда. Временами я чувствовала себя конькобежцем, бегущим по тонкому льду. Лед трещал и крошился, и я знала, что рано или поздно я провалюсь в темную ледяную воду. Я встряхнулась. Утро было слишком хорошим для таких мрачных мыслей.

Я совсем забыла о Джеймсе. Он появился на балконе, заправляя в джинсы черную рубашку. Даже в повседневной одежде он умудрялся выглядеть свежим, наглаженным, опрятным. Я отвернулась, когда он принялся застегивать пряжку широкого кожаного пояса.

Он нахмурился.

— Что-то не так?

— Нет. С чего ты взял?

— Тебя всю передернуло. Ты что, разлюбила меня?

— Не говори глупостей! — рассмеялась я.

Джеймс уселся на второй стул. Я подобрала босые ноги, положила ступни ему между колен и пошевелила пальцами.

— Господи! — выдохнул он.

— Веди себя прилично. Люди догадаются, что я делаю.

— А может, проделаешь это внутри, где никто не увидит?

— Через минутку. Я хочу принять душ.

Он облизнул губы.

— Я пойду с тобой.

— Ты только что оделся!

— Могу и раздеться, и, черт меня побери, много времени мне не понадобится. — Он вопросительно взглянул на меня. — Значит ли это, что я прощен?

— За что? — Я упорно делала вид, что ничего не произошло.

— За то, что сделал тебе предложение. Я забыл, что вы, современные женщины, относитесь к предложению выйти замуж как к оскорблению. — Он взял мои ступни в свои руки. Я почувствовала, какие эти руки большие, теплые, уютные. — Есть второй вариант — я готов переехать к тебе.

Я попыталась освободить свои ноги, но он держал их крепко.

— Квартира слишком мала, — пробормотала я. — И спальня всего одна.

— Мне бы и в голову не пришло претендовать на вторую, даже если бы их было две.

Нет!Я слишком ценила свободу и независимость. И вовсе не хотела, чтобы кто-либо предлагал мне отправиться спать или интересовался, почему это я так поздно пришла домой и на самом ли деле я хотела, чтобы гостиная была выкрашена в такие темно-розовые тона? Мне хотелось начать день снова и не дать ему сделать мне предложение. Меня вполне устраивало нынешнее положение вещей.

Джеймс осторожно опустил мои ноги на пол.

— У нас с тобой может получиться.

— Ты сам изменил правила, — сказала я.

Он вздохнул.

— Я знаю, но это не правила изменились, это я стал другим. Думаю, я полюбил вас, Милли Камерон. Собственно, я уверен в этом. — Он попытался заглянуть мне в глаза. — Я правильно понимаю, что это чувство не является взаимным?

Я закусила губу и кивнула. Джеймс отвернулся, и я увидела его прекрасный профиль: прямой нос, широкий рот, густые светлые ресницы. Его роскошная пшеничная челка ниспадала на широкий загорелый лоб. По нему нельзя было сказать, что мой отказ для него — конец света. Если верить его матери, которая не уставала напоминать об этом, до меня у него был целый легион девушек. В скольких он влюблялся? Если подумать, то ведь я и не знала его толком. Мы действительно много разговаривали, но ничего такого серьезного; речь редко заходила о чем-нибудь еще кроме фильмов, спектаклей, общих знакомых и одежды. Ах да, еще футбола. Я всегда чувствовала, что он человек ограниченный и поверхностный, всегда стремится в точности выполнять распоряжения своего отца, хотя ему самому уже исполнилось двадцать девять. На меня снова нахлынуло раздражение из-за того, что он все испортил: я не собиралась его бросать. Делать ему больно я тоже не хотела, но нельзя же ожидать, что я полюблю его только потому, что он вдруг решил, что любит меня.

— Может, мы поговорим об этом в другой раз? — предложила я. — Через год, через два, через десять…

На мгновение он прикрыл глаза и вздохнул с облегчением.

— Я боялся, что ты меня бросишь.

— Не дождешься! — Я вскочила и устремилась в ванную. Джеймс последовал за мной. Остановившись перед дверью, я скинула халатик и на мгновение замерла в соблазнительной позе, прежде чем войти внутрь. Я вошла в душевую кабинку и включила воду. Она была ледяной… но вполне нагрелась к тому времени, когда Джеймс отдернул занавеску и присоединился ко мне.

2

— Здравствуй, дорогая. Ты выглядишь бледной.

— Привет, мам.

Я изобразила губами поцелуй в паре дюймов от полной, отвисшей щеки матери. Когда бы я ни появлялась в Киркби, она непременно заявляла, что я выгляжу бледной, усталой или вот-вот свалюсь с какой-нибудь болячкой.

— Поздоровайся со своим папочкой. Он в саду, занимается помидорами.

Мой отец — я даже в мыслях не могла назвать его папочкой, — всегда был неумелым и непритязательным садоводом. Я покорно отворила кухонную дверь и крикнула «привет».

Теплица располагалась сразу же за аккуратной лужайкой, и дверь была открыта.

— Здравствуй, дорогая. — Отец выглянул оттуда, изо рта у него торчала сигарета. Его мрачное сосредоточенное лицо просветлело, когда он услышал мой голос. Он отбросил сигарету, вытер руки о штаны и поднялся к нам. — Как идет торговля недвижимостью?

— Нормально. — Я постаралась скрыть отвращение. Он каждому встречному-поперечному рассказывал о том, что я стала агентом по продаже недвижимости. Теперь он утверждал, что гордится своими девочками. — Где Деклан?

— Ушел в бар. — Мать выглядела ужасно взволнованной и обеспокоенной, будто готовила обед для королевской четы. Она вынула сотейник из духовки, потом поставила его обратно. — Куда это я засунула картошку? Ах да, она на верхней конфорке. Деклан обещал вернуться к часу.

— Жратва будет готова вовремя, дорогая?

— Да, Норман. Обязательно. — От этого, в общем-то, невинного вопроса маму как током ударило, хотя с тех пор, как он избил ее в последний раз, прошло уже много лет. — Все будет готово в ту же минуту, когда к нам присоединятся Труди и Деклан.

— Хорошо. Тогда я выкурю еще одну сигаретку.

Он скрылся в гостиной.

— Почему бы тебе не поболтать со своим папочкой, пока я буду заниматься обедом? — сказала мать, помешивая что-то в кастрюле.

Только этого не хватало! Она всегда делала вид, что мы самая обычная, нормальная семья.

— Я лучше останусь тут с тобой.

Мать зарделась от удовольствия.

— Чем ты занималась в последнее время?

Я пожала плечами:

— Ничем особенным. Вчера вечером ходила в бар, в среду была в театре. Сегодня собираюсь поужинать в ресторане.

— С этим парнем, Джеймсом?

— Да, — коротко ответила я. Я уже пожалела, что рассказала им о Джеймсе. Это случилось, когда Деклан в шутку заметил, что не прочь обменять свой велосипед на «феррари». И вот тогда я и рассказала ему о фирме «Автомобили Атертона». В следующее воскресенье мой отец специально приехал в Саутпорт, чтобы взглянуть на нее, а я с ужасом представила себе, как в один прекрасный день он возжелает лично познакомиться с Джеймсом.

Мать суетилась над древней газовой плитой, которая стояла здесь с тех пор, как мы переехали сюда в 1969 году. Мне тогда исполнилось три годика, Труди была совсем крохой, а Деклан и Алисон еще не родились. В то время мать была не просто толстой, а отвратительно, бесформенно толстой. Ее поношенная юбка, не сходившаяся на талии, мешком свисала спереди и задиралась сзади, обнажая тыльную сторону ее на удивление красивых, но густо усеянных набухшими венами ног. Мне всегда казалось, что лучше бы ее ноги были такими же толстыми, как и все остальное. Во всяком случае, она напоминала какое-то странное насекомое: огромное круглое тело на ножках-спичках. Ее озабоченное добродушное лицо было бесцветным, а кожа напоминала оконную замазку. Свои когда-то роскошные волосы того самого золотисто-пепельного цвета, который унаследовали ее дети, мать подстригала сама, совершенно не обращая внимания на моду. Она не пользовалась косметикой, причем уже очень давно, будто задалась целью выглядеть как можно непривлекательнее. А может, ей было все равно. Маме исполнилось пятьдесят пять, но она выглядела на десять лет старше.

И все-таки когда-то она была красавицей! Я вспомнила свадебную фотографию на каминной полке в гостиной, запечатлевшую высокую, тонкую и гибкую невесту в кружевном платье, плотно облегавшем безупречную фигурку. Однако в ее глазах уже тогда светились тоска и грусть, будто она предвидела будущее и заранее знала, что ее ожидает. Ее прямые длинные волосы слегка завивались на кончиках, как у меня и у Труди, и в день бракосочетания они искрились на солнце. У Деклана и Алисон волосы курчавились. Никто из нас не пошел в отца с его привлекательным цыганским лицом и темно-карими, почти черными глазами. Может быть, именно поэтому он не любил никого из нас; четверо детей — и ни один из них не похож на него.

Открылась задняя дверь, и вошел мой братец.

— Привет, сестренка. Давненько не виделись. — Он шутливо ткнул меня в живот, и я ответила ему тем же. — Славное платье. И цвет тебе идет. — Он пощупал материал пальцами. — Это что, лен?

Деклана всегда интересовало, что носят его сестры, а отец приходил от этого в ярость, называл Деклана бабой и со всей жестокостью стремился сделать из него мужчину.

— Сатин, я бы сказала. К тому же ужасно дешевый.

— Ужасно дешевый! — повторил Деклан, насмешливо улыбаясь. — А ты здорово говоришь, Милли. Я бы постеснялся взять тебя с собой в бар.

Из гостиной донесся крик.

— Это ты, Деклан?

— Да, папа.

— Ты чуть не опоздал.

Деклан подмигнул мне. В свои двадцать лет он был высоким худощавым парнем с выразительным лицом и заразительной улыбкой, всегда в хорошем настроении. Он работал чернорабочим на стройке, что казалось совершенно неподходящим занятием для человека, которого могло запросто унести ветром. Я часто задавалась вопросом, почему он до сих пор живет с родителями, и сама на него отвечала — из-за мамы. Он закричал в ответ:

— Скотти встретил ту потрясающую сучку. Мне с трудом удалось притащить его домой. Я забыл взять поводок.

— Где Скотти?

— В саду.

Я вышла во двор, чтобы поздороваться с маленькой черной собачкой, отдаленно напоминавшей скотч-терьера.

— Ты просто половой разбойник. — Я засмеялась, когда покрытое жесткой шерстью животное радостно запрыгало, приветствуя меня.

На улице остановился автомобиль, и через мгновение из-за угла дома с шумом и визгом выскочили двое детей. Я взяла Скотти на руки и прикрылась им, как щитом, а Мелани и Джейк бросились ко мне, как на штурм крепости.

— Оставьте в покое тетю Милли! — закричала Труди. — Я вам уже говорила, она не любит детей. — Труди просияла. — Привет, сестренка. Я разрисовала для тебя еще одну бутылку.

— Привет, Труди. С удовольствием приму твой подарок. Салют, Колин.

Колин Дейли был плотным спокойным мужчиной невысокого роста. Шесть дней в неделю он допоздна просиживал в своей инженерной компании, весь штат которой состоял из одного человека. Он неплохо зарабатывал: они с Труди уже продали один дом и купили другой, побольше, в Оррелл-Парке. Я чувствовала, что Колин меня недолюбливает. Он хорошо ладил с Гэри и полагал, вероятно, что я не уделяю должного внимания семье, свалив все на Труди. Та и в будни частенько наведывалась в Киркби, привозя с собой детишек. Он кивнул в мою сторону:

— Привет.

— А ты правда не любишь детей? — серьезно спросил Джейк — ему исполнилось шесть — маленький счастливый мальчик с голубыми глазами Колина, на два года старше сестры. Дети Труди росли счастливыми — она об этом заботилась всеми силами.

— Зато я люблю вас обоих, — солгала я.

Они были чудесными детьми, но разговоры с ними действовали мне на нервы. Я приласкала Скотти, который лизнул меня в ухо. Я бы и сама завела собаку, если бы не приходилось столько времени уделять работе.

Джейк с сомнением воззрился на меня.

— Честно?

— Истинный крест!

Мы все вошли в дом. Мама истерически завизжала:

— Ну что ж вы, маленькие негодники, бегите и обнимите свою бабулю!

Дети позволили себя поцеловать, а потом спросили:

— А где дедушка?

— В гостиной. — Мать грустно посмотрела вслед Мелани и Джейку, которые вылетели из кухни и помчались в другую комнату. И сказала: — Они просто с ума сходят по деду.

— Я знаю.

Как странно: дети Труди обожали человека, который когда-то едва не убил их мать. У нее до сих пор остался шрам над левой бровью от удара пряжкой.

Когда я вошла, Труди стояла в гостиной, переминаясь с ноги на ногу возле детей, устроившихся на коленях у деда. Я заметила, как она то и дело косилась на здоровенные ручищи, покоящиеся на детских талиях. Мы обменялись понимающими взглядами.

Как обычно, еда оказалась отвратительной. Гора расплывшегося картофельного пюре, водянистая капуста и жесткий, как подошва, бифштекс вызывали у меня тошноту.

— Мне не съесть столько, мам, — запротестовала я. — Я же просила не класть так много.

— Тебе не помешало бы подкрепиться, дорогая. На десерт будет чудесная яблочная шарлотка.

— Грех переводить хорошую еду, — весело заметил отец.

Я поймала взгляд Труди, а Деклан постарался скрыть усмешку. Последнее воскресенье месяца было днем обмена многозначительными взглядами. Старые фразы воскрешали в памяти не слишком приятные воспоминания: фраза «грех переводить хорошую еду» в прежние времена звучала далеко не так безобидно.

На первый взгляд все выглядело вполне благопристойно — изредка прерываемый смехом воскресный семейный обед, только без Алисон, разумеется. Но я всегда чувствовала себя как на иголках, будто смотрела, как кто-то надувает воздушный шар, как он становится все больше и больше, грозя вот-вот оглушительно лопнуть. Вероятно, только я испытывала подобные ощущения. Уже никто не вспоминал воскресные обеды тех времен, когда мы были маленькими, и не замечал, что Колин презирает тестя, а мать все время нервничает. Даже сейчас я судорожно старалась не уронить еду на скатерть, с ужасом ожидая, что через стол потянется рука в пятнах от табака и ударит меня по лицу, ударит так сильно, что на глазах у меня выступят слезы. Хотя давным-давно, будучи совсем еще девчонкой, я поклялась, что он никогда не увидит, как я плачу.

Разговор переключился на тетушку Фло.

— Мы с ней дружили какое-то время, до того, как я вышла замуж за вашего отца, — сказала мама. — Несколько раз бывала в ее квартирке в Токстете, хотя ваша бабушка так никогда и не узнала об этом. — Она повернулась ко мне. — Собственно, Миллисент, теперь твоя очередь.

— Какое отношение имеет ко мне тетушка Фло?

— Твоя бабушка хочет, чтобы все ее вещи разобрали до истечения срока аренды, в противном случае владелец может все прибрать к рукам.

— Но почему именно я? — Я легко найду для себя дюжину более приятных занятий, чем разбирать вещи старой леди, которую я даже не знала. — А почему не ты, не бабушка или Труди? Как насчет той женщины, о которой ты говорила, ну, той, которая позвонила?

Казалось, мама задета и обижена.

— Дело-то пустячное, дорогая. Я не могу этого сделать, потому что… — Она сделала паузу, явно чувствуя себя неловко. — В общем, твоему отцу не нравится эта идея. Бабушка слишком расстроена, она тяжело восприняла смерть Фло. Как бы там ни было, сейчас она практически не выходит.

— А у Труди и без того хватает забот, — недовольно проворчал Колин.

— Что же касается женщины, которая позвонила, то это соседка с верхнего этажа. Мы же не хотим, чтобы незнакомый человек рылся в ценных вещах, принадлежавших тетушке Фло, правда?

— В каких ценных вещах? — Я заметила, что руки моего отца сжались в кулаки. Мне пришлось напомнить себе, что теперь он ничего не может мне сделать. Я могла говорить все, что мне заблагорассудится. — Я не знаю, чем она занималась, но я не могу себе представить, чтобы тетушка Фло приобретала ценные вещи.

— Пока ей не изменили силы и здоровье, она работала в прачечной самообслуживания… — Мама будто с трудом подбирала слова. Но потом с живостью продолжила: — Там будут бумаги, дорогая, может быть, письма, всякие безделушки, которые хотела бы сохранить твоя бабушка. Одежду можно отдать в один из этих благотворительных магазинчиков «Оксфэма» [1] . Я уверена, ты найдешь, кому продать мебель, а если там найдется что-нибудь милое, то и я не откажусь. Деклан знает молодого человека, у которого есть фургон.

Я пыталась придумать, как бы мне отделаться от этой обязанности. Мать умоляюще смотрела на меня, ее одутловатое лицо блестело от пота. Уж ей-то наверняка доставила бы удовольствие возможность порыться в вещах, но по какой-то причине отец решил настоять на своем, если не считать того, что раньше ему для этого не требовалось вообще никакой причины. Самого факта, что мать хотела что-то сделать, оказалось достаточно. Может, мне удастся покончить с этим делом за пару часов, если я прихвачу с собой несколько картонных коробок. Я предприняла последнюю попытку.

— Я всегда боялась Токстета, как чумы. Там полно наркоманов и преступников. Там убивают людей; просто пристреливают.

Мама забеспокоилась.

— Ну, если дело в этом… — начала она, но тут вмешался отец: — Твоя тетка Фло прожила там больше пятидесяти лет, и ничего с ней не случилось.

Похоже, мне не оставили выбора.

— Ну, хорошо, — неохотно произнесла я. — Когда нужно платить за аренду?

— Понятия не имею. — Мать явно воспрянула духом. — Женщина сверху должна знать. Ее зовут миссис Смит, да, Чармиан Смит.

— Не забудь дать мне ее адрес.

— Не забуду, дорогая. Попозже позвоню бабушке и все ей расскажу. Она будет довольна.

После того как покончили с едой и вымыли тарелки, Труди извлекла на свет божий бутылку, которую разрисовала для меня. Это оказалась изысканная вещичка, пустая бутылка из-под вина, превратившаяся в произведение искусства. Стекло покрывали розы и темно-зеленые листья с золотой окантовкой.

— Какая прелесть! — выдохнула я, поднося бутылку к свету. — Я даже не знаю, куда ее поставить. Первая стоит в спальне.

— Я разрисую тебе еще одну, — предложила Труди. — Мне скоро некому будет их дарить.

— Я посоветовал ей открыть ларек в одной из художественных галерей, — гордо заметил Колин. — В воскресенье я мог бы присматривать за детьми, если понадобится.

Я помахала бутылкой в знак согласия.

— Прекрасная мысль, Труди. В магазине такая вещица стоила бы не меньше десяти фунтов.

— Миллисент… — Ко мне бочком подобралась мать. — Ты ничем не занята сегодня днем?

Ко мне мгновенно вернулась вся моя подозрительность и осторожность.

— Я как раз пишу отчет.

— Все дело в том, что я хочу поехать проведать Алисон.

— Ты разве не можешь поехать одна? — Ради того чтобы ездить в приют к Алисон, мама научилась водить машину.

— Что-то случилось с автомобилем. Твой отец пообещал починить его, но так и не нашел для этого времени.

Вероятно, он поступил так намеренно. Он предпочитал думать, что его младшей дочери никогда не существовало.

— Извини, мам. Но мне нужно написать отчет.

— Мы отвезем вас, дорогая. — Должно быть, Колин слышал разговор. — Прошло уже две недели, с тех пор как мы видели Алисон в последний раз.

На лице у матери отразилась благодарность.

— Очень мило с твоей стороны, Колин, но Мелани и Джейку там просто нечем будет заняться. Им станет скучно уже через пять минут.

— Вы можете оставить детей здесь, со мной, — предложил отец.

— Нет, спасибо, — пожалуй, слишком быстро ответила Труди.

— Я пойду погуляю с ними, когда мы приедем туда, а вы с Труди сможете побыть с Алисон, — сказал Колин.

В разгар дискуссии я поднялась наверх, в туалет. Ванная, как и все остальное в доме, наглядно свидетельствовала о бедности: линолеум потрескался и пузырился, пластиковые занавески давно утратили первоначальный цвет. Уже почти взрослой я узнала, что мы относительно состоятельны — или должны были быть, по крайней мере. Заработная плата у моего отца, слесаря-инструментальщика, была достаточно высокой, но семье доставались лишь крохи. Отец всю жизнь играл и вечно проигрывал.

Как всегда, я не могла дождаться, когда вновь окажусь в своей конторе. Я чувствовала себя виноватой, что отказалась навестить Алисон, испытывала одновременно жалость к матери и гнев оттого, что жалость вынудила меня вновь прийти на это ежемесячное сборище, и снова вину, потому что знала, что не пошла бы, если бы могла. Когда «Сток Мастертон» начала работать по воскресеньям, я надеялась, что это станет удобным предлогом, но Джордж, трудоголик, настоял на том, что по воскресеньям он справится сам, без помощи наемного сотрудника.

Распрощавшись со всеми, я вышла наружу, к своему автомобилю. Несколько мальчишек играли в футбол на проезжей части, и кто-то нацарапал черным фломастером «отвали!» на боку моего желтого «поло». Я как раз стирала этот шедевр мысли носовым платком, когда появилась Труди с детьми. Она усадила их в старый семейный «седан сьерра» и подошла ко мне.

— Слава тебе, Господи, отмучились на целый месяц.

— Полностью с тобой согласна!

— Не могу заставить себя привыкнуть к этой дерьмовой сказочке о добреньком дедушке. — Она рассеянно потерла шрам над левой бровью.

— Полагаю, нам следует довольствоваться тем, что имеем.

Труди пристально рассматривала меня.

— Сестренка, с тобой все в порядке? Ты выглядишь бледной.

— Вот и мама так говорит. Со мной все в порядке, просто много работы, вот и все. — Я посмотрела на свою машину. Я стерла почти все, а то, что осталось, уже не разобрать. — Послушай, сестричка, мне жаль Алисон, — торопливо выпалила я, — но мне действительно нужно поработать.

Труди сжала мне руку. Бросила взгляд на дом, в котором мы выросли.

— Как бы я хотела навсегда уехать отсюда и никогда не видеть никого из нашей семейки, но у нас нет выбора, правда? Не знаю, как бы я выдержала все, если бы не Колин.

Запустив двигатель, я обратила внимание, что дом напротив заколочен досками, хотя дети уже взломали дверь и играли в коридоре. В садике перед домом стоял ржавый автомобиль без колес. Когда я отъезжала, мне показалось, что солнечный свет померк, хотя на небе не было ни облачка. Меня вдруг охватило чувство, что я здесь совсем чужая. «Кто я такая и откуда?» — с ужасом подумала я. Не отсюда, только не отсюда! Тем не менее я появилась на свет в высотном доме, в миле отсюда; теперь там, как в заточении, живет бабушка. Марта Колквитт редко выходила из дому с тех пор, как пять лет назад на нее напал грабитель и попытался отобрать пенсию. Моя собственная квартира в Бланделлсэндсе была скорее иллюзией, картонным, а не настоящим домом, и сама я была шарлатанкой. Я не могла понять, что нашел во мне Джеймс или почему Джордж Мастертон стал моим другом. Я играла какую-то выдуманную роль, но не становилась от этого настоящей.

Что подумал бы Джеймс, если бы встретил мою неряху-мать и дымящего как паровоз отца, если бы я рассказала ему о своем несчастливом детстве? Что бы он сказал, если бы узнал, что у меня есть умственно отсталая сестра, которую поместили в приют еще в трехлетнем возрасте, чтобы она не попадалась на глаза отцу? Перед моим взором возникла сцена, как мой отец наотмашь бьет Алисон по лицу и раз, и другой, пытаясь заставить ее перестать повторять одно и то же слово снова и снова. «Тапочки, — монотонно и без выражения бормотала Алисон. — Тапочки, тапочки, тапочки». Она до сих пор повторяла это слово, когда волновалась, хотя ей уже исполнилось семнадцать.

Даже люби я Джеймса, мы никогда не смогли бы пожениться, — не с таким «приданым» за плечами, как у меня. Я снова напомнила себе, что больше не собираюсь выходить замуж, что я не способна любить. Для меня нигде не было места, ни в чьей душе.

Тем не менее я сгорала от желания как можно скорее увидеть Джеймса. Он обещал заехать за мной в семь. Я с нетерпением ждала возможности забыться в пустой болтовне, за вкусной едой и хорошим вином. Он отвезет меня домой, мы ляжем в постель, и все семейные дрязги уйдут на задний план, пока мне снова не придется ехать на семейный обед. Но сны, конечно, останутся, от них мне никуда не уйти.

3

В Токстет я смогла выбраться только в среду. Джеймс купил билеты на джазовый концерт в филармонию на вечер понедельника, о чем я совсем забыла. Во вторник я пообещала поужинать с Дианой Риддик, сотрудницей из моей конторы, с которой я не была особенно близка, но то же можно было сказать и о других людях. Диане исполнилось тридцать пять, она не была замужем и жила с престарелым отцом, который, по ее словам, стал просто невыносим, особенно теперь, когда его здоровье ухудшалось. Она была маленькой, хрупкой, вечно недовольной, с чрезмерно и грубо размалеванным лицом, с дипломом по управлению землей и собственностью и с претензиями на место менеджера в вултонской конторе. Она не подозревала, что я вынашиваю те же намерения, и, когда мы остались одни, открыто призналась мне в этом. Я полагала, что у нее были свои тайные причины пригласить меня на ужин в тот вечер, и, как оказалось, она намеревалась выведать у меня планы Джорджа.

— Он когда-нибудь говорил с тобой об этом? — спросила она, пока мы наслаждались итальянской кухней. На полосатых красно-белых скатертях красовались истекающие воском свечи в зеленых бутылках. Стены были увиты пластмассовыми виноградными лозами.

— Никогда, — искренне ответила я.

— Готова поспорить, он отдаст место Оливеру, — проговорила она с недовольной гримасой.

Оливер Бретт, солидный и надежный, занимал должность помощника менеджера и замещал Джорджа в тех редких случаях, когда тот отсутствовал.

— Сомневаюсь. Оливер хороший человек, но он неоднократно доказывал, что не способен брать на себя ответственность. — Я отпила глоток вина. В такие вечера мне казалось, что Киркби где-то далеко-далеко, за миллион миль отсюда. — Помнишь прошлое Рождество, когда он позвонил Джорджу на Сейшелы, чтобы попросить совета?

— Ммм! — Диана по-прежнему сомневалась. — Да, но он мужчина. Этот мир благоволит мужчинам. Я буду очень недовольна, если он выберет Труляля или Траляля.

— Это крайне маловероятно, — рассмеялась я. Если не считать Джун, которая заняла мое прежнее место секретаря-машинистки, штатными сотрудниками были еще двое молодых людей, Даррен и Эллиот, оба лет двадцати с небольшим, поразительно похожие друг на друга и видом, и манерами, чем и заслужили свои прозвища. Но оба слишком незрелые и юные, чтобы заслужить повышение.

— Джордж никогда не производил на меня впечатления человека, предубежденного против женщин, — добавила я.

— Может быть, мне стоит съездить в Вултон, посмотреть, как там и что. — Необычайно густые брови Дианы нахмурились, и морщинки недовольства на переносице стали глубже и заметнее. — Я напечатаю для Джорджа кое-какие заметки.

— Хорошая мысль, — пробормотала я. Сама же я с прошлой недели ни строчки не прибавила к своему отчету.

Среда уже подходила к концу, когда я вернулась в контору на Кастл-стрит. Я возила некую пару по фамилии Ноутон в Лидьят, чтобы осмотреть кое-какую недвижимость. Они осматривали уже шестой дом. Как обычно, они походили вокруг, вслух размышляя о том, подойдет ли сюда их теперешняя мебель, и попросили меня замерить окна, чтобы решить, сгодятся ли для них старые занавески. Джордж настаивал, чтобы ключи всегда возвращались в контору, как бы ни было поздно, поэтому я повесила их на стойку что-то около восьми часов. Джордж все еще работал в своем кабинете за стеклянной перегородкой, а Оливер как раз собирался домой. Его добродушное лицо озарилось улыбкой, когда он приветствовал меня.

Я же размышляла о том, осталось ли у меня время съездить в Бланделлсэндс, забрать картонные коробки, которые я приобрела в супермаркете, вернуться в город и заняться квартирой тетушки Фло. Я не могла приехать на работу в машине с коробками на заднем сиденье — ведь мне предстояло возить клиентов на осмотр.

Прежде чем я пришла к какому-либо решению, из своей застекленной кельи вышел Джордж.

— Милли! Сделай мне одолжение и скажи, что у тебя нет никаких особых планов на сегодняшний вечер. Я умираю от жажды, мне совершенно необходима выпивка и хорошая компания.

— Да нет, никаких особых планов на сегодняшний вечер. — Я ответила бы так в любом случае. Сейчас мне просто необходимо было оставаться на хорошем счету у Джорджа.

Мы пошли в винный бар, тот, в котором я встретила Джеймса. Джордж заказал ростбиф на кусочке хлеба и бутылку шабли. Я отказалась от закусок.

— Тебе надо проглотить хоть что-нибудь. — Он отечески похлопал меня по руке. — Ты выглядишь бледной.

— Вы все как сговорились! Завтра воспользуюсь румянами.

— Ты имеешь в виду помаду? Моя мать всегда выходила в город, предварительно накрасившись.

Его мать умерла лишь год назад, и он страшно скучал по ней, как и по своим детям, которых его бывшая жена и ее новый муж увезли во Францию. Он остался один, ему было плохо, и он загонял себя работой, чтобы забыться. Джорджу Мастертону было пятьдесят, он отличался высоким ростом и прямо-таки дистрофической худобой, хотя всегда ел за троих. Он носил дорогие костюмы, которые висели на нем, как на вешалке. Несмотря на это, в нем была какая-то небрежная элегантность, которую только подчеркивали его обманчиво отрешенные, исполненные апатии манеры. Только те, кто хорошо его знал, отдавали себе отчет в том, что под ленивым шармом Джорджа скрывается вспыльчивый, непредсказуемый человек, которого мучают приступы тяжелой депрессии и панического ужаса.

— Откуда такая отчаянная нужда в компании? — как бы невзначай спросила я. Я всегда несколько неловко чувствовала себя с Джорджем, боясь, что в один прекрасный день он увидит, какая я фальшивка, и перестанет со мной разговаривать.

— Даже не знаю. — Он пожал плечами. — В понедельник был день рождения Аннабель. Ей уже шестнадцать. Я собрался было смотаться во Францию рейсом «Евростар», но потом сказал себе, что без меня «Сток Мастертон» не обойдется. Честно говоря, побоялся оказаться незваным гостем. Предполагается, что они с Биллом проведут Рождество со мной, но я не удивлюсь, если они не приедут.

Пришла моя очередь похлопать его по руке.

— Могу поспорить, Аннабель будет очень рада увидеть вас. Но до Рождества еще далеко. Попытайтесь не переживать заранее.

— Ох уж эти семьи! — Он коротко рассмеялся. — Когда они есть — от них одни хлопоты, а без них чертовски плохо. Кажется, как только Диана ни обзывает своего старика, но теперь, когда он заболел, боится, что он умрет. Бедный старикан, у него, похоже, рак. Ну, ладно, а как там поживает твое семейство в Киркби?

— Как обычно. — Я рассказала ему о квартире тетушки Фло, и он ответил, чтобы я завтра привезла коробки с собой и положила их в шкаф для почтовых и письменных принадлежностей, чтобы забрать, когда будет время. Он поинтересовался, где находится квартира.

— Токстет, площадь Уильяма. Я плохо знаю тот район. Подали заказанное им блюдо. Во время еды он рассказал, что когда-то площадь Уильяма была очень красивой.

— Там стоят пятиэтажные дома, и в каждом есть подвал, где размещалась прислуга. Дома выглядят величественно и впечатляюще: с массивными колоннами, на балконах ажурные кованые решетки, а эркеры высотой по меньшей мере в двенадцать футов. В начале века там жили сплошь аристократы, но после войны все пришло в упадок. — Он немного поразмыслил над последним куском своего сэндвича. — Ты уверена, что с тобой все будет в порядке? Это не в том ли районе пару недель назад пристрелили какого-то парня?

— Я поеду туда днем. Проблема в том, чтобы выкроить время. Дела не ждут.

Джордж ухмыльнулся.

— И в такое время мне потребовалось твое общество! Извини. Послушай, ты можешь быть свободна завтра после обеда. Мне будет спокойнее, если ты поедешь туда засветло. Не забудь взять с собой мобильник и, если что, немедленно зови на помощь.

— Бога ради, Джордж, можно подумать, я отправляюсь на театр военных действий!

— В наши дни Токстет вполне может с ним сравниться. Насколько я знаю, обстановка там ничем не отличается от Боснии.

Когда в два часа ясного солнечного дня я въехала на площадь Уильяма, она выглядела великолепно. Я нашла свободное место для парковки на некотором расстоянии от нужного мне дома под номером один и несколько минут посидела в машине, разглядывая большие величественные дома, обступившие меня со всех сторон. При ближайшем рассмотрении они вовсе не казались красивыми. Лепная штукатурка на фронтонах местами осыпалась, и стены казались покрытыми язвами. На дверях почти всех парадных шелушащаяся краска пошла пузырями, на некоторых отсутствовали дверные молотки, а щели почтовых ящиков напоминали открытые рты. Стекла кое-где были выбиты, и вместо них красовались листы картона.

Большой прямоугольный сад в центре площади, по словам Джорджа, перешел теперь в ведение муниципальных властей. Вечнозеленые деревья, одетые в густую листву, столпились за высокой железной оградой. Сад показался мне мрачноватым, и вся площадь тоже производила гнетущее впечатление.

Тяжело вздохнув, я выбралась из автомобиля, прихватила с собой коробки и медленно зашагала к дому под номером один. Двое маленьких мальчуганов, игравших в крикет на тротуаре, с любопытством уставились на меня.

Дом выглядел чистым, но обветшалым и потрепанным. Кто-то недавно подмел ступеньки, ведущие к парадному входу. Рядом с дверью располагались четыре кнопки, и каждая была снабжена табличкой с именем жильца, но они настолько выцвели, что разобрать что-либо было невозможно. Я не стала тратить на них время и воспользовалась дверным молотком — Чармиан Смит жила на первом этаже.

Через несколько мгновений дверь открыла статная чернокожая женщина, немногим старше меня, в лимонно-зеленой тенниске и юбке с широким запахом, разукрашенной изображениями тропических фруктов. Живот и спина у нее были обнажены, открывая взору гладкую шелковистую кожу. На одной руке она держала ребенка. По обеим сторонам от нее стояли двое маленьких детей, мальчик и девочка, вцепившись ручонками в ее юбку. Они застенчиво глазели на меня, и малышка начала сосать свой большой палец, громко причмокивая.

— Миссис Смит?

— Да? — женщина воинственно уставилась на меня.

— Мне нужен ключ от квартиры Фло Клэнси.

Выражение ее лица изменилось.

— А я подумала, вы что-то продаете! Мне следовало догадаться по вашим коробкам. Да и не только: вы ужасно похожи на Фло. Входите, дорогая, я принесу ключ.

В огромном величественном холле пол был вымощен черно-белыми мозаичными плитами, а широкую лестницу, ведущую наверх, украшала лепная балюстрада. Роскошно украшенный потолок вздымался на высоту по меньшей мере четырнадцати футов. Но какое бы внушительное впечатление ни стремился произвести архитектор, холл портила осыпающаяся штукатурка на потолке и на карнизах, свисающая паутина и голые деревянные ступеньки, стертые посередине бесчисленным множеством поднимавшихся по ним ног. Несколько секций балюстрады отсутствовали.

Я осталась в холле, пока Чармиан Смит удалилась в комнату на первом этаже, по-прежнему в сопровождении державшихся за ее юбку детей. Через открытую дверь я рассмотрела уютную современно меблированную квартирку и стены с красно-коричневыми тиснеными обоями. Кругом царила почти стерильная чистота, даже огромное эркерное окно, на мытье которого наверняка уходил не один час, сверкало.

— Держите, девушка.

— Спасибо. — Я взяла ключ и мельком подумала, ходят ли дети следом за своей матерью весь день. — Не подскажете, какой этаж мне нужен?

— Цокольный. Крикните нам, если вам что-нибудь понадобится.

— Благодарю.

Я снова вышла наружу. Вход на цокольный этаж находился за перилами и представлял собой круто спускающиеся вниз узкие бетонные ступеньки. Тусклый свет падал из маленького окошка. Я с трудом спустилась вниз, держа в руках коробки, и очутилась на крохотной площадке, захламленной обертками из-под чипсов и другим мусором. К моему ужасу, там же валялось несколько использованных презервативов. В который раз я подумала, во что это я позволила себя втянуть.

В маленькой прихожей с крючка свисали пластиковый дождевик и зонтик, а на внутренней двери красовалась латунная подкова. Я повернула ручку, и дверь открылась.

Первое, что я почувствовала, войдя внутрь, это запах заплесневелой сырости и холод, от которого по коже побежали мурашки. Хотя на улице ярко светило солнце, я ничего не видела. За дверью я нащупала выключатель и повернула его. Сердце у меня упало. Комната оказалась забита мебелью, и на каждом пятачке свободного места стояли фигурки, вазочки и прочие украшения. В комнате громоздились два буфета, один очень старый и поистине гигантский, высотой футов в шесть, не меньше, с выдвижными ящичками вверху. Второй более современный, но столь же огромный. Под окном стоял сундук, покрытый красной бахромчатой шалью и красивой кружевной салфеткой. Сверху на них была водружена ваза, полная искусственных шелковых цветов: маки. Я потрогала их. Поразительно! Их как будто подбирали в тон шали. Пожалуй, я и сама так сделала бы.

Я медленно прошлась по комнате, которая тянулась вдоль всего дома. Примерно посередине в стену были вделаны две массивные балки, поддерживающие столь же массивную дверную перемычку, сплошь черные, украшенные мелкими латунными бляшками. В облицованном зеленой плиткой камине притаилась древняя газовая горелка, а по обе стороны от нее высились серванты и шкафы. Я открыла дверку одного из них. Все полки были битком забиты: одежда, посуда, книги, постельное белье, какие-то украшения в коробках…

— Я не справлюсь сама, — вслух произнесла я. Я понятия не имела, с чего начинать, и, похоже, мне понадобится еще добрая сотня коробок кроме тех, что я принесла с собой.

Окно в дальнем конце комнаты выходило в крошечный дворик, который располагался на одном уровне с задней частью квартиры. Там стояли деревянная скамейка, стол и подставка для цветов с чахлыми анютиными глазками. Стена оказалась розовой, почти того же оттенка, что и моя гостиная — еще одно свидетельство того, что вкусы у нас с тетушкой Фло совпадали. Женщина сверху сказала, что я похожа на Фло, и мне вдруг захотелось найти какую-нибудь ее фотографию.

Я обернулась и снова осмотрела комнату. На этот раз мне показалось, что она не лишена своеобразного очарования. По отдельности вещи не соответствовали друг другу, но вместе создавали недурной ансамбль. В комнате стоял большой обитый коричневым плюшем диван и парное к нему кресло, спинка и подлокотники которого украшали вязаные подстилки. Тетушка Фло явно испытывала предубеждение против свободного пространства. На нескольких маленьких столиках красовались фотографии, все в окружении вазочек с шелковыми цветами. Пол был покрыт линолеумом, имитирующим красно-синюю плитку, а перед камином лежал лоскутный ковер ручной работы. Рядом с вполне современным музыкальным центром, под дымчатой крышкой которого виднелась пластинка, стоял телевизор с большим экраном.

Если бы только не холод! На полке над камином я обнаружила коробок спичек. Я зажгла одну, просунула ее между прутьями к горелке и повернула ручку. Раздался хлопок, с ревом вспыхнуло пламя, перешедшее затем в ровное горение.

Я протянула к огню руки, чтобы согреться, и вспомнила, что собиралась поискать фотографию Фло. Спустя некоторое время я снова принялась бродить по комнате, пока наконец нашла несколько штук на прислоненном к стене столике с раздвижными ножками и откидной крышкой. Около дюжины фотографий стояли по обе стороны стеклянного кувшина с анемонами.

Первая представляла собой цветной снимок двух женщин, стоящих, похоже, на рыночной площади. Я узнала Фло, ведь я видела ее на похоронах тети Салли. Несмотря на преклонный возраст, было заметно, что в молодости Фло была хорошенькой. Она улыбалась в объектив спокойной милой улыбкой. Волосы женщины рядом с нею, одетой в шубку из шкуры леопарда и черные краги, отливали неестественно рыжим цветом. Я перевернула фотографию. Надпись на обороте гласила: «Я и Бел в Блэкпул-Лайтс, октябрь 1993 г.»

Нашлась здесь и свадебная фотография тети Салли времен войны, такую же я видела у бабушки. Невеста в полосатом костюме и белой фетровой шляпе смахивала на персонаж из журнала «Гайз энд Доллз». Еще одно свадебное фото: на нем двое в военной форме. Несмотря на грубое одеяние, женщина казалась поразительно красивой. На обороте было написано: «Свадьба Бел и Боба, декабрь 1940 г.» Должно быть, Фло и Бел дружили всю жизнь.

Я нашла еще две свадебные фотографии Бел: «Свадьба Бел и Айвора, 1945 г.», снятая, вероятно, за границей, как мне показалось, и «Свадьба Бел и Эдварда, 1974 г.», на которой рядом с обаятельной и эффектной Бел стоял пожилой мужчина немощного и болезненного вида. Наконец, я держала в руках фотографию юной Фло — снимок уже начал желтеть по краям. На заднем плане виднелась какая-то жалкая развалюха, над дверью которой красовалась вывеска «Прачечная Фрица». Мужчина в темном костюме и очках с проволочными дужками — Фриц? — стоял в окружении шестерых женщин в фартуках и с тюрбанами на головах. Узнать среди них Фло не составляло труда, потому что мы с ней действительно были очень похожи, если не считать того, что она улыбалась так, как я не улыбалась никогда в жизни. Фло выглядела на свои неполные восемнадцать лет и, казалось, лучилась счастьем — оно светилось в ее глазах, в ямочках на щеках и в лукавой улыбке ее чудных губ.

Я поставила фотографию в серебряной рамочке на стол и вздохнула. Более полувека разделяло мою двоюродную бабушку, сфотографированную в Блэкпуле, и ту женщину, которая стояла перед «Прачечной Фрица», тем не менее годы не смогли изменить выражения ее лица.

Я отвернулась, чтобы заняться делом, ради которого пришла сюда, как вдруг на глаза мне попался студийный, сделанный в коричневых тонах портрет женщины с ребенком на руках. В чертах ее сурового, но привлекательного лица проглядывало что-то знакомое. Дети всегда были для меня загадкой, так что возраста малыша я определить не могла, — просто мальчишка в старомодном детском матросском костюмчике, — но он был очаровательный! Я перевернула снимок и прочла на обороте: «Эльза Камерон с Норманом (крестником Марты) в его первый день рождения, май 1939 г.».

Этот ребенок — мой отец!Его мать умерла задолго до моего рождения.

Я бросила фотографию лицом на стол. Меня снова затрясло. Только я собралась снова присесть на корточки перед огнем, как увидела на серванте бутылку шерри, по всей видимости, недавно открытую. Мои натянутые как струна нервы нуждались в успокоении. На полке внизу, где я рассчитывала найти стаканы, я обнаружила еще пять бутылок шерри, а рядом на деревянной подставке висело несколько фужеров. Я налила себе фужер, выпила, наполнила снова, подошла к дивану и опустилась на подушки. Голова у меня шла кругом. Как могло случиться, что из такого очаровательного ребенка вырос такой монстр ?

Шерри быстро оказало свое действие, и напряжение начало потихоньку отпускать меня. В средней подушке нашлась удобная вмятина, в которой я и устроилась со всем возможным комфортом. Вероятно, Фло любила сидеть именно на этом месте. Снаружи иногда доносился шум проезжавших машин, я слышала, как на площади играют дети. Мимо шли люди, их каблуки стучали по тротуару, но через маленькое окошко рядом с дверью я видела только их ноги, от колен и ниже.

Я поставила пустой стакан и мгновенно уснула.

Когда я проснулась, была уже почти половина пятого. Глаза у меня жгло, как огнем, что я приписала воздействию шерри, хотя оно не показалось мне особенно невкусным. Я бы отдала все на свете за чашку чая или кофе, но вспомнила, что еще не видела ни кухни, ни спальни.

С трудом поднявшись на ноги, я заковыляла к двери в задней части комнаты, открыв которую, я попала в маленький внутренний холл с кафельным полом и еще двумя дверями, по правую и левую руку. Последняя вела в маленькую спартанскую кухоньку с глубокой фарфоровой раковиной, плитой, превосходившей возрастом даже ту, которая стояла у матери, и микроволновую печь с цифровым управлением. Холодильника не было. В подвесном шкафчике кроме нескольких пачек печенья обнаружился кофе и, к моему облегчению, кувшинчик со сливками. Я положила по чайной ложечке того и другого в разрисованную цветами кружку и поставила ее в микроволновку нагреваться.

Ожидая, пока вода закипит, я вернулась во внутренний холл, открыла вторую дверь и включила свет. В спальне преобладал белый цвет — и занавески, и стены, и покрывало на кровати. Под кроватью аккуратно стояли розовые домашние тапочки с меховой опушкой. На стене висело большое распятие, а на комоде с шестью выдвижными ящиками стояла статуэтка Христа, окруженная изваяниями поменьше. Стены были увешаны картинами на библейские сюжеты: снова Господь, младенец Иисус, дева Мария, а также всевозможные святые. В остальном комната оказалась крайне скудно меблированной: помимо комода, там стоял только платяной шкаф с узким зеркалом на всю дверцу, маленький плетеный ночной столик, а на нем: старомодный будильник, лампа с белым абажуром и роман издательского дома «Миллз энд Бун» с тисненой торговой маркой. К лампе прислонился старый коричневый конверт стандартного формата. Я подняла его и сунула в карман своего полотняного жакета. В нем могла оказаться пенсионная книжка Фло, счет которой следовало аннулировать.

Комод и платяной шкаф привели меня в восторг. По виду — из мореного дуба, и отполированы до зеркального блеска. Я подумала, что они прекрасно смотрелись бы в моей квартире. Я не отказалась бы и от кровати с латунной рамой. Мебель для собственной спальни я покупала в разобранном виде, и у меня ушло несколько недель на ее сборку.

В кухне запищал зуммер микроволновой печи. Я села на кровать, и у меня сразу возникло ощущение необыкновенной мягкости, как будто я сидела на облаке. Я принялась раскачиваться взад и вперед, но остановилась, заметив свое отражение в зеркале: высокая грациозная молодая женщина намного моложе своих лет, одетая в белое с розовым, с длинными стройными ногами и волосами, отливавшими серебром в свете лампы. Ее широкий, мягко очерченный рот слегка кривился. Она по-детски наслаждалась, раскачиваясь на кровати. В школе меня дразнили «Буратино» из-за прямого патрицианского носа, но мать Джеймса как-то обронила: «Милли, какие у тебя великолепные черты лица. Некоторые женщины заплатили бы целое состояние пластическому хирургу за операцию, чтобы приобрести такие скулы».

Молодая женщина, отражавшаяся в зеркале, забыла воспользоваться румянами и действительно выглядела бледной, как ей и говорили окружающие, но меня поразила безжизненность, которая светилась в ее зеленых глазах.

Я взяла кофе и пакетик сладких сливок с собой в гостиную, включила телевизор и сначала посмотрела сериал «Соседи», а потом старый вестерн по каналу «Би-би-си-2».

Фильм уже заканчивался, когда, взглянув в маленькое окошко, я заметила Чармиан Смит, величественной поступью спускавшуюся по бетонным ступенькам. Я ногой отшвырнула коробки в сторону и распахнула дверь, чувствуя себя немного неловко, когда она одарила меня теплой улыбкой, как будто мы с ней лучшие подруги.

— Я совсем забыла о вас, пока наша Минола — это моя дочь — не собрала своих детей и не сказала мне, что в квартире Фло горит свет. Мой муженек только что вернулся домой, и я подумала, может быть, вы согласитесь перекусить с нами. — Она вошла в комнату, не дожидаясь приглашения, и это получилось у нее вполне естественно, как нечто само собой разумеющееся и привычное.

— Чем занимается ваша дочь? — Для меня стало неожиданностью, что Чармиан оказалась бабушкой тех детей, которых я видела раньше.

— Она учится работать на компьютере. Когда Джей, это мой сын, поступил в прошлом году в университет, она решила, что пришло время и ей заставить работать свои мозги. — Чармиан выразительно закатила свои карие глаза. — Я говорила ей, что она еще пожалеет, что выходит замуж в шестнадцать лет. Я говорила: «В жизни есть и другие вещи помимо мужа и семьи, дорогая», но ведь дети никогда не слушают родителей, правда? Я тоже не послушала свою мать, когда выходила замуж в том же самом возрасте.

— Полагаю, вы правы.

— Вы замужем? Извините, я даже не знаю вашего имени.

— Милли Камерон, и нет, я не замужем. — Мне хотелось, чтобы женщина ушла, и тогда я могла бы приступить к работе. Внезапно мне показалось очень важным, чтобы завтра я отвезла хотя бы с полдюжины коробок в «Оксфэм». К моему вящему неудовольствию, она грациозно опустилась в кресло, и ее длинные каплеобразные сережки качнулись, отражаясь в лоснящейся коже ее шеи.

— Я и не знала, что у Фло остались родственники после смерти ее сестры Салли, — сказала она, — если не считать дочери Салли, уехавшей в Австралию. И только когда после похорон Бел дала мне номер телефона, я узнала, что у нее была еще одна сестра.

Бел, женщина на фотографиях.

После похорон?

— Да. Еще одна сестра — Марта Колквитт. Это ведь ваша бабушка? — Я кивнула. — Я почувствовала себя ужасно неловко, когда я позвонила ей, а старушка разрыдалась, но Бел сказала, что Фло хотела, чтобы все было именно так. — Чармиан окинула комнату грустным взглядом. — Никак не могу привыкнуть, что ее больше нет. В последний год я заходила к ней по несколько раз на дню, ведь она не выходила отсюда из-за своих ужасных головных болей.

— Это очень любезно с вашей стороны, — выдавила я.

— Господь с вами, девочка, при чем тут любезность? Она этого заслуживала, вот и все. Фло всегда оказывалась рядом, когда была нужна мне, — это она нашла мне работу в прачечной самообслуживания, когда мои дети были еще маленькими. После этого моя жизнь переменилась. — Она откинулась на вязаную салфетку, готовая, казалось, расплакаться. Затем, в очередной раз, она обвела взглядом комнату. — Здесь как в музее, правда? Какой стыд, что все это пропадет. Люди всегда привозили ей всякие безделушки. — Она показала на латунные бляшки на балках. — Мы привезли ей ключ и маленькую собачку из Клактона. Она стала любимой игрушкой Фло — и моей. — Она легко и ловко выбралась из кресла и включила лампу, стоящую на телевизоре.

Я уже обратила внимание на лампу с пергаментным абажуром на деревянной подставке. Она показалась мне безвкусной и напомнила дешевую рождественскую открытку: стоящие в ряд смеющиеся дети, одетые так, как было принято на этой самой площади сотню лет назад: в меховые шапки, муфты, высокие ботинки на шнуровке.

— Я выключу верхний свет, чтобы вы смогли насладиться зрелищем, когда лампа разогреется, — сказала Чармиан.

К моему удивлению, абажур начал медленно вращаться. Сначала я даже не поняла, что внутри был спрятан еще один, который двигался в противоположном направлении. Дети прошли мимо магазина игрушек, кондитерской, церкви, рождественской елки, украшенной цветными лампочками. По невысокому потолку длинной комнаты побежали тени. Над моей головой двигались неясные, расплывчатые фигуры людей в натуральную величину.

— Том привез ей эту штуку откуда-то из Австралии.

Движущаяся лампа буквально загипнотизировала меня. «Том?»

— Приятель Фло. Она любила сидеть в кресле, включив эту лампу, и слушать музыку. Лампа все еще горела, когда я спустилась сюда в тот день, когда ее нашли мертвой в парке. Вы знаете, что ее сбила машина?

— Моя мать говорила мне об этом.

— Они так и не нашли того, кто это сделал. Бедняжка! — Вот теперь Чармиан и в самом деле расплакалась. — Я так по ней скучаю. Мне страшно даже представить, как она умирала в одиночестве.

— Мне очень жаль. — Я подошла и неловко дотронулась до руки женщины. У меня не было ни малейшего представления, как следует утешать незнакомца. Может быть, другой человек, не с такими безжизненными глазами, как у меня, смог бы обнять плачущую женщину, но я просто не могла сделать этого, как не могла расправить крылья и полететь.

Чармиан высморкалась и вытерла слезы.

— Ну, что же, мне пора идти. Герби ждет свой чай — и, кстати, дорогая, не хотите ли присоединиться к нам?

— Большое вам спасибо, но, пожалуй, нет. Здесь еще так много работы. — Я обвела рукой комнату, которая пребывала в том же состоянии, как и шесть часов назад, когда я вошла.

Чармиан пожала мне руку.

— Ну, тогда в следующий раз, хорошо? Вам потребуется не одна неделя, чтобы разобрать все это. Я бы предложила помощь, но мне невыносима сама мысль о том, что замечательные вещи Фло будут упакованы в коробки.

Я смотрела, как она взбирается по ступенькам снаружи. Я собиралась спросить, когда следует внести арендную плату, чтобы доплатить за несколько недель, если понадобится. Я даже не заметила, что наступил вечер и быстро стемнело. На улице зажглись фонари, и уже пора было задергивать занавески. И вот тогда я заметила, что снаружи кто-то стоит. Я прижалась лицом к стеклу и посмотрела вверх. Это была девушка лет шестнадцати, в облегающей алой мини-юбке, которая едва прикрывала ее ягодицы и подчеркивала изгибы стройной фигуры. Было что-то неприличное в ее позе, в том, как она облокотилась на перила, поставив одну ногу перед другой, в том, как она держала сигарету, поддерживая левой рукой локоть правой, и я мгновенно поняла, кто она и чем занимается. Снова прижавшись лицом к стеклу, я посмотрела в другую сторону и увидела еще двух девушек, которые стояли перед следующим домом.

— О Господи! — Мне стало страшно. Вероятно, мне все-таки следовало сказать кому-нибудь, где я нахожусь — Джеймсу или своей матери, — но я не помнила, чтобы видела в квартире телефон и, вопреки совету Джорджа, оставила свой мобильник в конторе. Пожалуй, нужно выпить еще кофе и ехать домой, а в воскресенье вернуться и начать упаковывать вещи.

В кухне стоял жуткий холод. Неудивительно, что у Фло не было холодильника — он был ей не нужен. Дрожа всем телом, я вернулась к дивану, обеими руками держа кружку с кофе. Странно, но комната показалась мне еще уютнее, теперь, когда я знала о девушках снаружи. Мне больше не было страшно, я чувствовала себя в безопасности, как будто само пребывание в четырех стенах квартиры тетушки Фло должно было уберечь меня от неприятностей.

Тут я почувствовала, что в мое бедро упирается что-то твердое, и вспомнила о конверте, который нашла в спальне. Пенсионной книжки в нем не было, зато лежало несколько газетных вырезок, пожелтевших и ломких от старости, соединенных скрепкой. Они были вырезаны преимущественно из «Ливерпул Дэйли Пост» и «Эхо». Я поискала наверху дату — это оказалась пятница, 2 июня 1939 года, — а затем пробежала глазами текст внизу.

«"Тетис" попал в подводную ловушку» — гласил самый верхний заголовок, набранный крупными буквами. Ниже более мелким шрифтом: «Подводная лодка не может всплыть в ливерпульской бухте — Адмиралтейство заверяет родственников, что все находящиеся на борту будут спасены».

Я взяла другую вырезку, датированную следующим днем. «Надежда спасти людей, запертых в «Тетисе», умирает. Убитые горем родные и близкие моряков собрались в ожидании возле Управления «Кэммел Лэйрд» в Биркенхеде». В тот же день после обеда вышла «Эхо»: «Надежды спасти 99 человек на «Тетисе» практически нет», а в воскресенье заголовки гласили: «Все надежды потеряны…».

Зачем Фло хранила их?

Лампа на телевизоре вращалась, и дети делали рождественские покупки. Я вдруг заметила, что жду появления девушки в красном пальто и меховом берете. Она махала кому-то рукой, но этот кто-то так и не появился.

Фло сидела на этом самом месте сотни, нет, тысячи раз, наблюдая за девушкой в красном и слушая свои пластинки. Охваченная внезапным любопытством, я подошла к панели управления и принялась рассматривать кнопки и рукоятки. Я нажала клавишу «воспроизведение», и под пластиковой крышкой приподнялся рычаг звукоснимателя и двинулся к пластинке.

Послышался скрип и треск, а потом по комнате, в которой до того царила тишина, если не считать шипения газовой горелки, поплыли звуки отдаленно знакомой мелодии. Спустя некоторое время мужской голос, тоже странно знакомый, запел песню. Недавно по телевидению показывали фильм с его участием — пел Бинг Кросби. «Танцующие в темноте», — выводил голос, сладкий, как тающий шоколад.

Что же такого сделала Фло Клэнси, чтобы стать изгоем в собственной семье? Почему бабушка никогда не произносила ее имени? Бел, старая подруга Фло, попросила Чармиан Смит позвонить бабушке после похорон, «потому что так хотела бы Фло». Что такого случилось между сестрами, что они возненавидели друг друга? И почему на своем ночном столике Фло хранила вырезки о гибели подводной лодки?

Почти наверняка мне никогда не узнать правды о тетушке Фло, но какое это теперь имеет значение? Лампа медленно вращалась, по потолку бежали темные тени, музыка, нарастая, достигла крещендо, и я глубоко вздохнула и позволила очарованию окружающей обстановки увлечь себя. Произошло нечто неожиданное, нечто чудесное. Я еще никогда не ощущала такого душевного спокойствия и умиротворения.

ФЛО

1

Фло Клэнси открыла глаза, увидела, что стрелки на латунном будильнике, стоящем на высоком комоде, показывают половину восьмого, и едва не вскрикнула от отчаяния. Она опоздает на работу! Она уже выпрыгнула было из кровати, как вдруг сообразила, что сегодня — Духов день и можно оставаться дома.

Фу-у! Она бросила настороженный взгляд на своих сестер, которые крепко спали на двуспальной кровати всего лишь в нескольких футах от нее. Марта закатит концерт, если разбудить ее ни свет ни заря. Фло вытянула губы и легонько дунула на Салли, спавшую с краю, но у Сал лишь дрогнули коричневые ресницы; она повернулась на другой бок, ничего не видя и не слыша.

Однако Фло проснулась окончательно, и грех было оставаться в постели в такое замечательное утро. Она осторожно села — пружины ее односпальной кровати скрипели, как несмазанная телега — и потянулась. Солнечные лучи пробивались сквозь тонкие занавески, отчего розы на линолеуме казались настоящими. Она высунула ноги из-под одеяла и пошевелила своими белыми пальчиками. Как обычно, постельное белье сбилось комом — ее сестры отказывались спать с ней в одной кровати, утверждая, что она беспокойно вертится всю ночь напролет.

Может, рискнуть встать и потревожить Марту? Фло на мгновение задумалась. Ей придется одеваться на маленьком пятачке между гардеробом и комодом. С тех пор как их папа, железнодорожник, погиб — его задавил поезд неподалеку от станции Эдж Хилл, — им пришлось взять квартиранта, и девушки больше не могли разгуливать по своему маленькому домику на улице Бурнетт-стрит полуодетыми.

Платье, которое Марта надевала вчера вечером, когда вместе с Альбертом Колквиттом, их квартирантом, ходила посмотреть на Бетти Дэвис в «Маленьких лисятах», висело на дверце гардероба. Фло окинула его уничтожающим взглядом. Какое жалкое одеяние, темно-серого цвета, с серыми пуговицами — оно больше годилось для похорон, чем для свидания с мужчиной, за которого ты собиралась выйти замуж. Она посмотрела на голову сестры, видневшуюся над стеганым одеялом. Господи, и как она умудряется спать, когда на голове у нее миллион металлических бигуди? И разве можно всего лишь в двадцать два года намазывать лицо таким толстым слоем кольдкрема, что оно кажется лоснящимся изнутри?

Господи, прости меня! Опять она плохо думала о Марте, а ведь она любила ее так же сильно, как маму, и Салли, и мистера Фрица, которому принадлежала прачечная, где она работала. Но с тех пор как умер папа, а мама чувствовала себя не очень хорошо, Марта, похоже, решила, что теперь, как старшая, она должна Нести Ответственность и держать своих сестер в ежовых рукавицах. Не то чтобы папа был чрезмерно строг — он был добродушным и мягким. Глаза Фло наполнились слезами. Она до сих пор не могла привыкнуть к тому, что его больше нет.

Ни одной лишней минуты она не могла оставаться в кровати. Фло опустила ноги на пол, встала и быстро надела свое лучшее розовое платье с белой оторочкой по воротнику и манжетами на коротких рукавах с буфами. Сегодня днем они с Сал поедут на пароме в Нью-Брайтон.

Осторожно сойдя вниз, она услышала, как в передней спальне тяжело дышит и храпит мать. Из кабинета не доносилось ни звука. Должно быть, мистер Колквитт уже ушел на работу, бедняга. Фло сочувствовала ему от всей души. Будучи кондуктором в трамвае, ему приходилось работать даже в те дни, когда большинство людей отдыхали.

Оказавшись в гостиной, она машинально прикоснулась губами к стопам Христа на распятии, которое висело над каминной полкой, а затем на цыпочках проскользнула в кухню в задней части дома, где умылась и почистила зубы. Она причесала свои светло-пепельные волосы перед зеркалом, прикрепленным над раковиной. На пробу она заплела их в две косы и заколола гребешком на затылке. Такую прическу она недавно видела в кино у Ирен Данн. Фло собиралась сделать себе такую же с тех самых пор. Она выглядела убийственно элегантной.

Она скорчила рожицу своему отражению в зеркале и уже собралась запеть, когда вспомнила примету: «Тот, кто поет до завтрака, плачет перед ужином». Кроме того, наверху все еще спали. Она сделает чай и отнесет им, когда услышит, что они проснулись. В те дни, когда им не нужно было идти на работу, Марта и Салли обожали сидеть в постели, подоткнув под спину подушки, и сплетничать. В отличие от Фло у обеих работа была просто жуткая: Марта закупоривала бутылки на пивоваренном заводе Гудлэда, а Салли продавала мясо в лавке на углу Смитдаун-роуд и Тунсталл-стрит.

Да, но в такой прекрасный день трудно удержаться от пения. Солнце отражается в плитах мостовой, а выбеленные стены заднего дворика сверкают так ярко, что на них больно смотреть. Фло набрала в чайник воды, поставила его на конфорку над камином в гостиной, открыла печную заслонку, так что угли, не прогоревшие за ночь, зашипели и зарделись янтарем, и решила станцевать. Глубоко вздохнув, она закружилась по комнате, как балерина, и вдруг внезапно остановилась, оказавшись в объятиях их квартиранта.

— Мистер Колквитт! Я думала, вы уже ушли. — Фло залилась краской до корней волос. Альберт в форменной одежде цвета морской волны с красной окантовкой улыбался во весь рот.

— Я рад, что не ушел, иначе я упустил бы шанс полюбоваться танцующей феей, которая хочет пожелать мне доброго утра.

— Доброе утро, мистер Колквитт, — запинаясь, проговорила Фло, вполне отдавая себе отчет в том, что он по-прежнему обнимает ее за талию.

— И вам того же, Фло. Сколько раз я просил вас, чтобы вы называли меня Альберт?

— Не помню. — К ее облегчению, он убрал руки, вошел в комнату и уселся в мягкое кресло, которое раньше было папиным. Фло не возражала, потому что ей нравился мистер Колквитт — Альберт, — хотя она никак не могла понять, почему Марта так стремилась заполучить в мужья вдовца вдвое старше себя. С тех пор как ее лучшая подруга, Эльза, вышла замуж за Юджина Камерона, Марта начала с ужасом воображать, что останется старой девой. Как и Фло, она унаследовала от матери стройную фигуру, пепельно-русые волосы и удивительные зеленые глаза, но, к сожалению, от отца ей досталось плохое зрение: она носила очки с девятилетнего возраста и так и не смогла с этим смириться. Она считала себя самой несчастной девушкой в мире, чьи надежды найти достойного мужа заранее обречены на провал.

Марта положила глаз на Альберта с того момента, когда он впервые появился у них в доме. Высокий и нескладный мужчина с круглым брюшком, выступающим вперед, как футбольный мяч. Хотя его нельзя было назвать красивым, у него было приятное лицо, а серые глаза искрились юмором. Легкие пушистые бакенбарды спускались вниз чуть ли не до подбородка, что казалось Фло немного легкомысленным. Но самый главный недостаток Альберта заключался в том, что он редко стирал свою униформу, так что от нее изрядно попахивало, особенно летом. От нее невыносимо воняло и сейчас, так что она предпочла бы открыть окно, если бы для этого ей не пришлось залезать к нему на колени.

— Не хотите чего-нибудь перекусить? — спросила она. Его арендная плата включала бесплатный завтрак и ужин, но он обычно уходил слишком рано, чтобы ему успели приготовить завтрак, так что он компенсировал его обильным ужином с чаем, когда возвращался домой.

— Я бы не отказался от парочки гренков. А вода вон там кипит не для чая?

— Да, для чая. — Фло отрезала два ломтя хлеба и ловко нанизала их на длинную металлическую вилку для поджаривания.

— У вас другая прическа, — неожиданно сказала Альберт. — Очень красиво. Вы стали похожи на сказочную принцессу.

— Перестаньте.

Фло не говорила об этом ни одной живой душе, но ей иногда казалось, что она нравится ему больше Марты, хотя и не в романтическом плане, конечно. Она также подозревала, что он вовсе не склонен позволить хорошенькой очкастой Марте запустить коготки в собственную шкуру. Он, конечно, мог быть в два раза ее старше, и от него могло жутко пахнуть, но он не хотел жениться еще раз. Фло надеялась, что Марта не будет слишком уж настойчивой, в противном случае Альберт может и съехать. А они не могли позволить себе отказаться от тридцати шиллингов в неделю, которые он платил за стол и квартиру. На эти деньги они могли покупать туалетное мыло и хорошие мясные обрезки, то есть позволять себе удовольствия, которые в противном случае были бы для них недоступны. И хотя все трое работали, женщинам все-таки платили намного меньше мужчин.

Он съел свои гренки, выпил чай, сделал еще несколько комплиментов по поводу ее внешности и ушел на работу. Фло вернулась в гостиную, налила себе чашку чая и с ногами забралась в отцовское кресло. Ей хотелось помечтать о Томми О'Мара, пока все еще спали. Если бы в комнате оказалась Марта, помечтать никак не удалось бы — одно ее присутствие заставляло Фло чувствовать себя виноватой. На мгновение по ее лицу пробежало облачко. Томми был женат на Нэнси, но сумел объяснить это недоразумение к полному удовлетворению Фло. В следующем году, а может быть, и раньше, они с Фло поженятся. Лицо ее прояснилось. А пока этот замечательный день не настал, она имела полное право встречаться с Томми О'Мара тайком два раза в неделю у парка «Мистери».

Наверху закашляла Марта, и Фло затаила дыхание, но вскоре в доме снова воцарилась тишина. Она впервые увидела Томми во вторник после Пасхи, когда он вошел в прачечную через боковую дверь. Клиенты обычно входили через переднюю дверь, которая вела в маленькую комнатку, где за конторкой восседал мистер Фриц. Тот день был скучным, погода — прохладной, но боковая дверь всегда оставалась открытой, если не считать совсем уж морозных дней, потому что, когда работали все бойлеры, прессы и утюги, в прачечной становилось жарче, чем в турецких банях.

Фло гладила простыни в новом хитроумном паровом прессе, который недавно купил мистер Фриц. Ее рабочее место находилось ближе всех к двери, ее окутывал пар, поэтому она не замечала, что приближается какой-то человек, пока у нее над самым ухом голос с сильным ирландским акцентом не произнес:

— Милочка, у вас есть химическая чистка?

— Извините, у нас только прачечная. — Когда клубы пара рассеялись, она увидела молодого человека, который держал под мышкой коричневый костюм. На нем была серая рубашка без воротничка с высоко закатанными, несмотря на холод, рукавами, обнажавшая его мускулистые загорелые руки — на правой вытатуирован тигр. Твидовая кепка легкомысленно сдвинута на затылок, выставляя на обозрение непричесанные каштановые кудри. У него была тонкая, как у девушки, талия, чем он, должно быть, гордился, потому что его мешковатые вельветовые брюки поддерживал кожаный ремень, застегнутый на последнюю дырочку. На шее красовался небрежно повязанный красный платок, подчеркивающий беззаботное выражение его привлекательного загорелого лица.

— Ближайшая химчистка — у Томпсона, если идти по Гейнсборо-роуд до первого перекрестка, — ответила Фло. В животе у нее возник приятный холодок, пока она рассматривала его из-за гладильной машины. Он бесцеремонно уставился на нее, даже не пытаясь скрыть восхищения, засветившегося в темных глазах. Ей захотелось сорвать с головы белый тюрбан, чтобы он убедился, что на самом деле она еще красивее, особенно с распущенными светлыми волосами.

— Как вас зовут? — спросил он.

Фло разнервничалась так, как будто он попросил у нее фунтовую банкноту взаймы.

— Фло Клэнси, — запинаясь, пробормотала она.

— А я — Томми О'Мара.

— Понятно. — Он не сводил с нее глаз, как будто она работала в прачечной одна, и совершенно не обращал внимания на остальных женщин (их было пятеро), которые бросили работу, чтобы лучше рассмотреть его. Джози Драйвер обольстительно заулыбалась, выпрямившись над рубашками, которые должна была гладить.

— Полагаю, мне лучше заглянуть к Томпсону, — сказал он.

— Полагаю, так.

Он подмигнул.

— Пока, Фло, — круто развернулся и исчез.

— Пока, — прошептала Фло. У нее подкашивались ноги, а сердце колотилось как сумасшедшее.

— Кто это был? — с живостью воскликнула Джози. — Господи, я отдалась бы ему прямо здесь, если бы он только захотел!

Не успела Фло ответить, как Оливия Кнотт закричала:

— Его зовут Томми О'Мара. Он живет на соседней улице, и прежде, чем вы начнете строить ему глазки, вам не мешало бы знать, что он давно и благополучно женат!

Бешено бьющееся сердце Фло ушло в пятки. Женат!

Из своей каморки вышел мистер Фриц, чтобы узнать, из-за чего шум.

— К нам только что явились Франшот Тоун, Кларк Гейбл и Рональд Колман в одном лице и поинтересовались, не занимаемся ли мы химической чисткой, — издевательски ответила Оливия.

— Боже, Фло, да ты сама не своя. — Мистер Фриц лучезарно воззрился на нее сквозь очки в проволочной оправе. Это был толстенький добродушный мужчина невысокого роста с круглым лицом и копной вьющихся каштановых волос, одетый в утепленный коричневый комбинезон, что означало, что он собрался развозить чистое белье по клиентам, собирая грязное взамен. Оливия, которая работала здесь дольше всех и которую негласно считали кем-то вроде его заместителя, займет его место в конторе и будет отвечать на телефонные звонки.

— Я не нарочно, — невпопад ответила Фло.

— Как хорошо быть молодой и впечатлительной. — Он невесело вздохнул, как будто уже стоял одной ногой в могиле, хотя на самом деле ему не исполнилось и сорока. По каким-то соображениям мистер Фриц вечно напускал на себя крайне несчастный вид — хотя все знали, что он счастливейший человек на земле и самый милый и славный работодатель в мире. Он носил совершенно непроизносимую немецкую фамилию, так что все обращались к нему по имени — Фриц, — а его такую же полненькую супругу-ирландку именовали «миссис Фриц», а их восьмерых детей — троих девочек и пятерых мальчиков — называли «маленькими Фрицами».

Он удалился, и женщины вернулись к работе, радуясь мысли о том, что, как обычно по вторникам, он заедет к Синклеру, кондитеру, чтобы забрать комбинезоны и халаты, и, следовательно, привезет каждой по сливочному пирожному.

Как ни старалась Фло выбросить Томми О'Мара из головы, это ей не удавалось. Дважды она считала, что влюбилась, сначала во Фрэнка МакГи, а потом в Кевина Келли (она даже позволила Кевину поцелуй, когда он провожал ее домой с танцплощадки «Риалто», где они отмечали день Святого Патрика), но ее чувства к ним не шли ни в какое сравнение с тем, что она испытывала, вспоминая мужчину, так беззастенчиво ее разглядывавшего. Может ли быть так, что она влюбилась в человека, с которым обменялась едва ли дюжиной слов?

В тот вечер, когда они пили чай, Марта внезапно резко спросила:

— Что с тобой случилось?

Фло очнулась от своих грез, в которых неженатый Томми О'Мара сделал ей предложение. «Ничего!» — так же резко ответила она.

— Я три раза спросила, не хочешь ли ты пудинга.

— Бога ради, Марта, оставь девочку в покое. — Манеры Марты, которая вела себя так, будто дом принадлежал ей одной, иногда начинали раздражать маму, и это означало, что она находится в хорошем расположении духа. В другие дни усталость и апатия не давали ей вмешиваться. Все чаще и чаще Фло, придя с работы, заставала маму в постели. Мама потрепала свою младшую дочь по руке. «Она унеслась в мир грез, правда, дорогая моя? Я догадалась. Твои глаза сверкали так, будто ты думала о чем-то ужасно приятном».

— Так и есть. — Фло показала язык Марте, удалявшейся в кухню в задней части дома.

— Можно взять твое розовое платье на сегодняшний вечер, Фло? — спросила Салли. — Я иду в «Гранд» с Брайаном Малони.

— Он ведь, кажется, протестант? — прокричала с кухни Марта.

— Понятия не имею, — крикнула в ответ Салли.

В дверях появилась Марта, неодобрительно поджав губы.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты встречалась с протестантами, Сал.

— Это не твое чертово дело, — с раздражением бросила Фло.

Марта покачала головой.

— Не сквернословь, дорогая.

Салли неловко заерзала на стуле.

— Мы всего лишь идем в кино.

— Никогда не знаешь заранее, как будут развиваться твои отношения с парнем. Лучше не связываться с протестантом с самого начала.

— Сегодня я скажу ему, что больше не хочу с ним встречаться.

— В таком случае, тебе не понадобится выходное платье Фло. Надень что-нибудь старое. У него могут возникнуть ненужные мысли, если он увидит, что ты нарядилась, как на праздник.

У Фло злости не хватало на обеих своих сестер: на одну за то, что строит из себя начальницу, а на другую за то, что позволяет помыкать собой.

— А что ты сама делаешь сегодня вечером, Фло? — спросила мама.

— Я собиралась остаться дома и почитать — но могу сыграть с тобой в карты, если хочешь. — Когда был жив отец, они вдвоем могли часами играть в карты.

— Не стоит, дорогая моя. Я неважно себя чувствую. Пожалуй, пойду прилягу после того, как выпью чашечку чая. Не нужно класть мне яблочный пирог, Марта.

— Тебе нужно сходить к врачу, мам, — забеспокоилась Фло. Кейт Клэнси никогда не отличалась особым здоровьем или силой духа, а после внезапной страшной смерти своего любимого мужа она, казалось, потеряла интерес к жизни, день ото дня становясь все более хрупкой.

— Я тоже так думаю. — Марта погладила мать по волосам, которые буквально за одну ночь превратились из светло-пепельных в седые.

— И я, — присоединилась Салли.

На мамином лице появилось упрямое выражение, которое они видели уже не раз.

— Послушайте, не начинайте все с начала, — строго ответила она. — Я вам уже говорила, что не пойду к врачу. Он найдет у меня какую-нибудь болячку, а я ни за что не позволю им разрезать меня. Я просто устала, вот и все. Вот потеплеет, и мне станет лучше.

— Ты принимаешь те желчегонные пилюли, которые я тебе купила?

— Они лежат на столике рядом с моей кроватью, и я принимаю их каждое утро.

Девушки обменялись озабоченными взглядами. Если мама уйдет так скоро после смерти отца, то они не переживут этого.

Мама легла, а Салли начала готовиться к встрече с Брайаном Малони. Перед самым уходом Марта заставила ее снять сережки, будто дешевенькие перламутровые блестяшки от Вулвортса способны так воодушевить мужчину, что он сделает предложение не сходя с места и Салли будет чувствовать себя обязанной принять его!

Сегодня подошла очередь Фло мыть и вытирать посуду. Она убрала со стола, вытряхнула белую скатерть на заднем дворе, расправила подкладку из синели и сложила одну половинку стола, перед тем как снова застлать его белой скатертью к приходу квартиранта. Ужин, достойный Гаргантюа, разогревался в духовке. Фло накрыла для Альберта стол: положила нож, вилку и ложку, приправа — справа, горчица — слева. Закончив, она уселась в кресло с недочитанным романом «Разбитая любовь, разбитые мечты».

Вошла Марта и принялась поправлять приборы на столе, как будто они стояли неправильно.

— Фло Клэнси, вечно ты утыкаешься в свои книги, — обронила она.

— Ты стонешь, когда я ухожу, и ворчишь, если я остаюсь. — Фло скорчила гримасу своей сестре. — Чем, по-твоему, я должна заниматься ночи напролет? Сидеть на месте и красить ногти?

— Я не стонала, а просто констатировала факт. — Марта окинула стол критическим взором. — Ты поухаживаешь за Альбертом, когда он придет?

— Разумеется. — Надо было всего-то перенести тарелку из духовки на стол, что Альберт, без сомнения, мог проделать самостоятельно, если бы помочь ему было некому.

— Я бы осталась сама, но пообещала Эльзе Камерон навестить ее. Ребенок ужасно действует ей на нервы. Я уверена, она колотит его почем зря, а ведь бедному малышу не исполнилось еще и годика.

— Норман? Он славный мальчуган. Я бы не отказалась иметь такого сына сама.

— Я тоже. — Марта воткнула булавку в маленькую шляпку с вуалеткой и со вздохом поправила очки перед зеркалом. Она была одета аккуратно и празднично, в длинную серую юбку и кардиган того же цвета, хотя ей предстояло всего лишь пройтись до угла. Весь ее наряд стоил десять шиллингов в магазинчике Пэдди. — Проблема в том, Фло, что я начинаю думать, что у Эльзы не все в порядке с головой. С тех пор как родился Норман, она ведет себя очень и очень странно. Как-то я застала ее за тем, что она распускала свое вязание, и когда я спросила, зачем она это делает, она не смогла ответить. Может, все было бы не так уж плохо, будь Юджин дома, но ведь он служит в торговом флоте, а это значит, что он практически не бывает дома.

— Это просто кошмар, — совершенно искренне вырвалось у Фло. Норман Камерон был крестником Марты и самым восхитительным ребенком, которого она когда-либо видела. Чертовски неприятно, что он сводит с ума свою мать. — Разве Юджин не может найти другую работу?

— Нет, ведь сейчас масса безработных, — ответила Марта. — Имей в виду, скоро все изменится, если начнется война.

— Войны не будет, — быстро возразила Фло. Она в страхе посмотрела на свою сестру. — Или будет?

— Ох, не знаю, дорогая. Если верить газетам, у этого Гитлера просто непомерные аппетиты.

Как и о смерти мамы, о войне лучше не думать. После ухода Марты Фло попыталась с головой уйти в книгу, но мужчина, по которому сходила с ума героиня романа, представлялся ей жалким подобием Томми О'Мара, и вместо букв на странице перед ней вставал его образ: темные бесстыжие глаза, беззаботное лицо, залихватски заломленная на бок кепка. Фло старалась внушить себе, что лучше всего ей не видеть Томми О'Мара. Но если она произвела на него такое же потрясающее впечатление, как и он на нее, он мог пригласить ее на свидание, и, хотя добрая католичка никогда, никогда не станет встречаться с женатым мужчиной, у Фло вовсе не было уверенности, что ей удастся устоять перед Томми О'Мара.

Она увидела его снова всего лишь два дня спустя. Он вошел в прачечную, держа в руках две белые рубашки, которые и без того выглядели совершенно чистыми и свежими. Фло подняла голову от пресса и обнаружила, что он улыбается ей так, будто она — единственная женщина в мире, и плевать ему на прачечную.

— Я хочу, чтобы вы выстирали это, пожалуйста.

Прошло довольно долгое время, прежде чем Фло смогла ответить.

— Вам нужно отнести это через переднюю дверь в контору, и мистер Фриц даст вам талон, — ответила она чужим и незнакомым голосом.

Томми нахмурился.

— Значит ли это, что я не увижу вас, когда буду забирать белье?

— Боюсь, что да, — голос ей по-прежнему не повиновался.

Он перебросил рубашки через плечо, засунул большие пальцы рук за ремень и стал раскачиваться с пятки на носок.

— В таком случае, я не намерен терять времени. Не согласитесь ли вы как-нибудь пойти со мной на прогулку, Фло? Попутно мы можем выпить пивка — вы ведь достаточно взрослая, чтобы зайти в пивную, правда?

— В мае мне исполнится девятнадцать, — едва слышным голосом ответила Фло. — Хотя я еще никогда не была в пив… в баре.

— Ну, все бывает в первый раз. — Он подмигнул. — Тогда увидимся завтра вечером, в восемь часов у ворот парка «Мистери», в конце Смитдаун-роуд.

— Хорошо. — Она смотрела ему вслед, сознавая, что сделала что-то совершенно недопустимое. Фло чувствовала себя очень взрослой и опытной, будто внезапно оказалась намного старше Салли и Марты. Завтра вечером она идет на свидание с женатым мужчиной, и, самое удивительное, ей на это наплевать !

— Что ему понадобилось? — Оливия Кнотт вернула ее на землю, больно ткнув пальцем под ребра.

— Он принес свои рубашки не туда, куда следовало. Я отправила его к переднему входу.

Оливия озабоченно нахмурилась.

— Он ведь не приглашал тебя на свидание, а?

Первый раз в жизни Фло солгала.

— Нет.

— Он положил на тебя глаз, это очевидно. Он умеет очаровывать, этого у него не отнимешь, но таким честным девушкам, как ты, Фло, лучше держаться подальше от таких, как Томми О'Мара.

Но Фло уже погибла. Она пошла бы на свидание с Томми О'Мара, даже если бы Оливия сообщила ей, что он сам дьявол во плоти.

Пятница оказалась еще одним тусклым днем, дождь то начинался, то переставал, пока наконец после полудня не выглянуло солнце. В темно-голубом небе оно казалось мягким, как воск, и его нежные и робкие лучи наполняли воздух золотистым сиянием.

Направляясь к парку, Фло чувствовала себя престранно. Каждый шаг приближал ее к чему-то очень важному, будто она шла навстречу своей судьбе, и ей казалось, что после сегодняшнего вечера все будет не таким, как раньше. Она вспомнила ложь, которую преподнесла дома — что идет к Джози Драйвер, потому что та заболела и мистер Фриц хотел узнать, как она себя чувствует, — это было все, что она смогла придумать, когда Марта потребовала от нее сказать, куда это она собралась.

Когда Фло оказалась на месте, Томми уже поджидал ее. Одетый в чуточку великоватый темно-синий костюм, в рубашку в бело-голубую полоску с высоким стоячим воротничком и серый галстук, он стоял перед воротами, насвистывая. На затылке под тем же бесшабашным углом сидела едва ли более пристойная кепка. От одного вида этого нахального и дерзкого мужчины Фло едва не лишилась чувств.

— А вот и вы! — Он улыбнулся. — Вы опоздали. Я боялся, что вы передумаете.

Такая мысль даже не приходила ей в голову. Она нервно улыбнулась и сказала:

— Привет.

— Вы отлично выглядите, — одобрительно сказал он. — Вам идет зеленый. Как раз в тон вашим глазам. Это было первое, на что я обратил внимание, когда вошел в прачечную, — на ваши зеленые глаза. Держу пари, у вас отбоя нет от ухажеров.

— Не совсем, — пробормотала Фло.

— В таком случае, местные парни, должно быть, сошли с ума!

Когда он взял ее под руку, на Фло пахнуло смешанным ароматом крепкого табака и карболового мыла. У нее снова похолодело в животе, когда они пошли по парку, хотя «Мистери» больше походил на площадку для гольфа: огромное поле травы в окружении деревьев. За парком тянулась железная дорога Ливерпуль — Лондон. Деревья возрождались к жизни, готовясь встретить лето, и бледные солнечные лучи просачивались сквозь ветки, которые бросали пятнистую тень на траву.

Без каких-либо просьб и намеков Томми коротко поведал ей историю своей жизни. Он родился в Ирландии, в графстве Лимерик и приехал в Ливерпуль десять лет назад, когда ему было двадцать.

— У меня четырнадцать братьев и сестер, и половина из них все еще живет дома. Я посылаю матери несколько шиллингов, когда у меня бывают лишние.

Фло сказала: она думает, что он поступает очень благородно. Она поинтересовалась, где он работает.

— Я слесарь-монтажник на верфи «Кэммел Лэйрд» в Биркенхеде, — хвастливо ответил он. — Видели бы вы корабль, который мы сейчас строим. Это подводная лодка класса «Т», «Тетис». Угадайте, сколько она стоит?

Фло призналась, что не имеет ни малейшего понятия.

— Триста тысяч монет!

— Триста тысяч! — выдохнула Фло. — Она что, сделана из золота?

Он рассмеялся и сжал ее руку.

— Нет, но это самая последняя модель. Если бы вы видели приборы в боевой рубке! И у нее десять торпедных аппаратов. Не завидую немецкому кораблю, который окажется поблизости от «Тетиса», если будет война.

— Войны не будет, — упрямо возразила Фло.

— Женщины всегда так говорят. — Он коротко рассмеялся.

Она сообразила, что об одной очень важной подробности своей жизни он не упомянул — о своей жене. Какое-то время они молча шагали по траве, если не считать того, что он насвистывал. Апрельское солнце начало опускаться за деревья.

Вероятно, Томми догадался, о чем она думает, потому что внезапно сказал: «Мне следовало сказать вам об этом раньше, Фло. Я женат».

— Я знаю, — отозвалась Фло.

Он удивленно поднял тонко очерченные брови:

— Кто вам сказал?

— Одна женщина на работе, Оливия Кнотт. Она живет на соседней с вами улице.

— Ах, вот как. — Он скорчил недовольную мину. — Я удивлен, что вы пришли, зная об этом.

А вот Фло ничему не удивлялась: она пришла бы даже в том случае, если бы ей сказали, что у него целый гарем.

Они дошли до края «Мистери» и оказались на Гейнсборо-роуд. Томми завел ее в первый же бар, который попался им на пути.

— Что вы будете пить? — спросил он.

— Не знаю.

До этого дня из спиртного Фло пила только маленький стаканчик шерри на Рождество.

— Я возьму вам портвейн с лимоном. Этот напиток обычно нравится женщинам.

В баре было полно народу. Пока Томми ходил за напитками, Фло огляделась по сторонам, беспокоясь, что кто-нибудь узнает ее, но вокруг были сплошь незнакомые лица. Она заметила, что многие женщины окидывали Томми оценивающими взглядами, пока он в ожидании напитков стоял у стойки, небрежно отставив ногу. Без сомнения, здесь он был самым красивым мужчиной — и он был с ней! Фло едва не задохнулась от восторга, и как раз в этот момент он обернулся и подмигнул ей.

Фло попыталась подмигнуть в ответ, но ресницы предательски затрепетали, и у нее ничего не получилось. Томми рассмеялся над ее стараниями, подходя к их столику с напитками в руках.

— Знаете, — прошептал он, — вы здесь самая красивая девушка, Фло Клэнси, может, самая красивая девушка в Ливерпуле. Между нами есть что-то родственное, даже что-то необычное, правда? Я понял это в ту самую минуту, когда увидел вас. Такое нечасто случается между мужчиной и женщиной, но у нас с вами это случилось.

Фло хотелось заплакать. Кроме того, она хотела сказать что-нибудь умное и значительное, но смогла произнести только:

— Я тоже так думаю.

Томми одним глотком осушил полкружки и со стуком поставил пинтовую емкость на стол. Он вытащил из кармана табакерку и ловко скрутил сигарету из толстых темных листьев, пахнущих смолой. Он подтолкнул табакерку по столу к Фло, но она покачала головой.

— Пожалуй, мне пора рассказать вам о Нэнси, — напыщенно заявил он.

— Нэнси?

— О моей жене. Это не настоящий брак, Фло, недействительный во всех отношениях. — Он испытующе посмотрел на нее. — Я встретил Нэнси в Испании, когда воевал на гражданской войне. Она цыганка. Не буду отрицать, она совершенно очаровала меня. Будь у меня возможность, я бы женился на ней официально, но вместо этого я позволил Нэнси поступить по-своему.

То, о чем он ей рассказал, показалось ей самым замечательным любовным романом, о котором она когда-либо слышала. Они с Нэнси «дали друг другу слово при обручении», как он выразился, на цыганской свадьбе в лесу близ Барселоны.

— Британское законодательство или римско-католическая церковь не признают такого брака, — заметил он презрительно. Он уже давно собирался оставить Нэнси и, как только ей станет лучше, сразу уйдет от нее. — И вот тогда я смогу жениться на английской девушке, теперь уже по-настоящему. — Он сжал руку Фло и заглянул ей в глаза. — И вы знаете, кто это будет, правда ведь?

Фло почувствовала, как ее обдало жаром. Она с трудом проглотила комок в горле.

— А что случилось с Нэнси?

Томми вздохнул.

— Вообще-то мне не очень приятно говорить об этом, милая. Это то, что называется «женскими болезнями». Она была в больнице на Смитдаун-роуд, и доктора сказали, что все пройдет месяцев примерно через шесть. Я не хочу уходить, пока ей не станет лучше, — добродетельно добавил он.

Чувство вины, которое притаилось в глубине души Фло (ведь она пошла на свидание с женатым мужчиной!), исчезло без следа, как и подозрение, что он рассказал ей о Нэнси только потому, что в противном случае она все равно узнала бы об этом, только от других. Оказывается, он чуть ли не холостяк! Однако, пожалуй, ей не стоит рассказывать о нем и его необычных обстоятельствах своей семье. Марта, например, никогда не поймет такого. Фло ни о чем не скажет им до тех пор, пока они не поженятся.

— Я бы просил вас пока никому не рассказывать о том, что вы узнали от меня, милая, — с заговорщическим видом сказал Томми. — Я не хочу, чтобы люди знали о моей личной жизни, пока не наступит время рассказать им все.

— Я не скажу никому ни слова, — заверила его Фло. — Я уже решила, что вы будете моим секретом.

— Секретом! Мне по душе идея быть секретом в жизни Фло Клэнси. — Его карие глаза сверкнули. — Как насчет того, чтобы пропустить еще по стаканчику перед уходом?

— Нет, спасибо. — Портвейн с лимоном уже ударил ей в голову.

— Тогда я быстренько выпью еще одну кружечку, и мы пойдем.

Когда они вышли из бара, уже стемнело. На горизонте, там, где скрылось солнце, небо окрасилось в бледно-оранжевые тона, но над головой у них простирались темно-синие, почти черные небеса. Взявшись за руки, они брели по парку, шум уличного движения вдали становился все глуше и глуше, пока не стих совсем; теперь слышны были только их шаги по траве, шелест листьев и мотив, который насвистывал Томми.

— Что это за мелодия? — спросила Фло. — Что-то знакомое, а что именно, не вспомню.

— «Танцующие в темноте». Вы никогда не слышали ее раньше?

— Я не запомнила названия.

Он начал напевать. «Танцующие в темноте»… — Давайте, Фло. — Он схватил ее за талию и закружил. Фло откинула голову и засмеялась. — «Танцующие в темноте», — теперь они запели вместе.

Они остановились, когда мимо них прошли двое мужчин, и Фло зябко передернула плечами.

— Я забыла взять с собой свитер.

Томми обнял ее рукой за плечи.

— Вам не холодно. — Он положил ладонь ей на шею. — Вам жарко. Вы вспотели.

Она не понимала, жарко ей или холодно. Тело горело как в огне, тем не менее она снова вздрогнула. Томми крепче обнял ее и потянул к дереву, которое стояло неподалеку. Он прижал ее спиной к толстому стволу и заключил в объятия.

— Все эти дни я только об этом и думал.

Где-то в дальнем конце парка с грохотом промчался поезд, из трубы паровоза вырывались клубы дыма. Фло вспомнила отца, который погиб под поездом этой самой железной дороги, но эти мысли быстро улетучились: губы Томми прижались к ее губам, и она почувствовала, как ее затягивает неведомый водоворот. Голова закружилась, ей показалось, что она скользит все ниже и ниже. На мгновение она пришла в себя и обнаружила, что лежит на сырой траве, а над ней склонился Томми. Он расстегнул ей пуговицы на платье, и его губы ласкали ее грудь, а язык нежно прикасался к соскам. Фло выгнулась дугой и едва не закричала, — настолько чудесным и захватывающим оказалось это ощущение. Она знала, что сейчас должно случиться, она знала, что это плохо, но не могла остановить его так же, как не могла остановить восход солнца на следующее утро.

Томми задрал ей юбку, стянул с нее нижнее белье. Раздался треск разрываемых чулок, и она почувствовала его мозолистую руку у себя между ног. Он застонал, не переставая нашептывать ей на ухо: «Я люблю тебя, Фло», и она услышала чьи-то тихие вскрики и поняла, что эти звуки вырываются у нее самой. Все это время она перебирала пальцами его густые темные кудри, покрывая поцелуями его шею, уши…

Он показался ей таким огромным , когда вошел в нее, и ей стало больно, но боль вскоре прошла, превратившись в нечто такое, что невозможно описать словами, потому что нет таких слов…

Все завершилось жарким, яростным извержением, взрывом, после которого они почувствовали себя выжатыми и опустошенными, и теперь Фло вдруг ясно поняла, что родилась на свет только для того, чтобы ее любил Томми О'Мара.

— Господи, Фло! — хрипло выдохнул он. — Так хорошо мне еще ни с кем не было. — Спустя какое-то время он начал приводить ее одежду в порядок. — Одевайся, любимая, а то простудишься.

Фло прижала палец к его чувственным губам, ощущая, как ее любовь к нему струится по руке.

— Я люблю тебя, Томми.

— Я тоже люблю тебя, девочка.

Сверху донесся слабый гул голосов: Марта и Салли проснулись. Фло быстро встала с кресла, чтобы приготовить им чай. Направляясь в кухню в задней части дома, она сделала пируэт. Она всегда была счастлива, но с той самой ночи в парке «Мистери», когда она танцевала в темноте с Томми, счастье ее просто переполняло.

Они с Салли провели чудесный день в Нью-Брайтоне. Прокатились на ярмарочной площади на всех аттракционах подряд, даже на детских каруселях. Потом Салли жаловалась, что ее тошнит, но, вероятнее всего, причиной недомогания стала рыба с чипсами, за которой последовал гигантский рожок мороженого с клубничным сиропом. Но она быстро пришла в себя на пароме, на котором они возвращались домой и где познакомились с двумя моряками, пригласившими их в кино. «Почему ты прогнала их?» — пожаловалась Салли, когда они уже ехали на трамвае к себе, на улицу Вейвертри.

— Мне не понравился этот Питер, — ответила Фло. Собственно говоря, оба моряка оказались довольно приятными парнями, но в восемь часов предстояло свидание с Томми. Она чувствовала бы себя предательницей, если бы пошла с другим мужчиной.

— А мне пришелся по душе Джок. — Салли вздохнула. Ее нельзя было назвать ни красавицей, ни уродиной, она пошла в отца, эта девушка с аккуратно уложенными волосами и карими глазами. С тех пор как почти два месяца назад она ходила на последнее свидание с Брайаном Малони, у нее никого не было.

Фло жалела, что так жестоко обошлась с моряками. Если бы не Томми, она с радостью согласилась бы встретиться с ними еще раз.

— Ты дала Джоку свой адрес, Сал. Может быть, он напишет, — с надеждой сказала она.

— Куда это ты собралась? — требовательно спросила Марта, когда тем вечером Фло, принарядившись, спустилась вниз.

— Я собираюсь повидать Джози.

Джози и не подозревала, что они с Фло стали лучшими подругами с тех пор, как на сцене появился Томми. Она встречалась с Джози два раза в неделю, по понедельникам и пятницам. Джози страшно удивилась бы, узнай она о том, что собирается постричься в монахини и что ей нужна добрая душа, которой она могла бы излить свои самые сокровенные мысли, утверждаясь в принятом решении.

Глаза Марты за толстыми стеклами очков светились подозрительностью.

— Зачем это ты надела красный обруч, если собираешься всего лишь в гости к Джози?

— Я купила ленту в Нью-Брайтоне, — высокомерно ответила Фло.

— Выглядит очень красиво, — отозвался Альберт Колквитт, сидя за столом и попивая чай.

— Я тоже так думаю, — согласилась мать.

Марта сдалась.

— Смотри, не задерживайся допоздна.

— Приятного всем вечера, — пожелала им Фло, захлопывая за собой дверь. Альберт недавно приобрел радиоприемник, и все собрались вместе послушать пьесу. Мама запаслась двумя бутылками «Гиннеса», чтобы «подкрепиться», хотя с тех пор, как потеплело, она стала чувствовать себя лучше. Фло содрогнулась при мысли о том, что ее сестры сидят сейчас в комнате Альберта на диване, на котором он спит. Не лучший способ для двух молодых девушек провести вечер выходного дня!

— Мне нравится твой обруч, — сказал Томми.

— А мне нравится твой галстук, — пропела Фло.

— Мне нравится твое лицо, твои глаза, твои губы. Мне нравится в тебе все!

Он подхватил ее на руки и закружил, пока они не свалились, смеясь, на траву и он принялся страстно ее целовать.

— Еще совсем светло, — пробормотала Фло.

— Правильно. — Он снова поцеловал ее и погладил по груди.

— Нас могут арестовать, и об этом напишут в «Эхо».

— Ну и что?

— Мне тоже все равно, — хихикнула Фло, — но мама будет недовольна, а Марту хватит удар. Нэнси это тоже не понравится.

— Нэнси придется проглотить это. — Тем не менее он сел и пригладил свои непокорные вихры.

Фло никогда не говорила ему, что видела Нэнси. Однажды, зная, что он на работе, она отправилась на Клемент-стрит, неподалеку от Смитдаун-роуд. Это оказалась респектабельная улица с двухэтажными домиками на две семьи. В то утро оконные стекла сияли чистотой, а ступеньки были выскоблены до блеска. Фло остановилась на другой стороне улицы, напротив дома номер восемнадцать.

Так вот где он живет! Нэнси, должно быть, гордилась своим домом. Занавески на верхнем и нижнем этажах из красно-коричневого кретона, а в окне гостиной красуются бумажные цветы. Передняя дверь и оконные карнизы недавно выкрашены в зеленый цвет. Сердце у Фло сбилось с ритма — может, это он их красил? Она никогда не спрашивала его об этом, потому что не хотела, чтобы он узнал, что она подсматривала за его домом.

Она несколько раз прошлась по улице, не упуская из виду номер восемнадцать, чтобы не пропустить момент, когда Нэнси выйдет на улицу помыть окна и подмести ступеньки. Примерно через полчаса, когда она уже собиралась отказаться от своей затеи, со стороны Смитдаун-роуд показалась женщина с корзиной для покупок в руках. Фло поняла, что это Нэнси, потому что женщина очень походила на цыганку, кем, по словам Томми, и являлась на самом деле. По-своему она была очень эффектной, и ее вполне можно было назвать привлекательной. Кожа оттенка корицы, черные как ночь глаза, крупный нос с горбинкой, а волосы собраны в пучок на затылке, открывая тонкую шею.

— Спаси и сохрани!

Она не отдавала себе отчета, но что-то в этой женщине внушало ей беспокойство. И какой необычный наряд она выбрала для похода по магазинам! Развевающаяся черная юбка, красная шелковая блузка и какая-то яркая расшитая бисером накидка, какую ни жакетом не назовешь, ни шалью.

Женщины разминулись. Фло не имела представления, взглянула ли Нэнси на нее или нет, потому что упорно смотрела себе под ноги. Через несколько секунд она обернулась и увидела, как живописная фигура перешла улицу и скрылась в доме под номером восемнадцать…

Томми поднялся на ноги и протянул ей руку, чтобы помочь встать.

— Мы вернемся сюда попозже, когда стемнеет. И тогда… — Его темные глаза вспыхнули, и сердце у Фло сладко заныло.

— И тогда… — прошептала она. Тогда они настолько приблизятся к раю, насколько это вообще возможно на земле.

Она рассказала ему о моряках, потому что хотела заставить его ревновать, что и получилось.

— Ты принадлежишь мне, Фло Клэнси, — сердито заметил он. — Мы принадлежим друг другу на веки вечные.

— Я знаю, знаю! — расплакалась она. — Я и думать забыла о том, чтобы пойти на свидание с другим мужчиной с тех пор, как у меня появился ты!

Он по-прежнему выглядел мрачным.

— Надеюсь, ты меня не обманываешь!

В баре он рассказал ей о том, что подводная лодка, на строительстве которой он работал, «Тетис», должна совершить пробное погружение в четверг.

— Кое-кто из рабочих верфи идет на ней в плавание, но моего имени в списке нет. За это платят сверхурочно, по меньшей мере десять шиллингов. — Взгляд его сделался задумчивым и тоскливым. — Я бы пошел на ней за просто так.

— Не расстраивайся. — Фло все время поглядывала на небо. Ей было не до «Тетиса». Она с нетерпением ожидала наступления ночи, когда они отправятся в парк и будут любить друг друга.

2

На Троицу семейство Фрицев, как обычно, отбыло на отдых в Энгси. Мистер Фриц отсутствовал в прачечной до самого четверга, когда детям пришла пора идти в школу. Он купил фотоаппарат, и на пленке у него остался один кадр, так что он решил сфотографироваться вместе с девушками на фоне своей прачечной. Он примчался в то же утро, сгорая от нетерпения. Было 1 июня. Вполне подходящий день для фотографирования, поскольку всю неделю стояла ясная, солнечная погода.

Шесть женщин столпились снаружи, веселые и возбужденные.

— Стань рядом со мной, Фло, — громким шепотом попросил мистер Фриц. — Это даст мне повод обнять тебя за талию. Я хочу запечатлеть твою улыбку. Она всегда была настолько ослепительной, что на тебя больно смотреть, но в последнее время она превратилась вообще в нечто волшебное.

Пышные телеса миссис Фриц загородили пол-улицы.

— Попробуй захватить в кадр вывеску над дверью, Стелла, — закричал ей супруг, когда все встали по местам.

— Улыбнулись все! — отозвалась миссис Фриц.

— Есть!

Раздался щелчок. «Готово!»

— Если получится хороший кадр, я закажу для каждой из вас по фотографии. — Мистер Фриц еще крепче обнял Фло за талию и прошептал: — Мне понравилось.

Фло знала, что он шутит, потому что Фриц обожал свою милашку-жену и восьмерых детишек, но все-таки надеялась, что никто ничего не заметил — Джози постоянно жаловалась, что Фло и так ходит в любимицах мистера Фрица.

Остаток дня Фло провела как в тумане — обычное ее состояние со времени встречи с Томми. Она жила ожиданием понедельника, потом пятницы, потом снова понедельника. Они могли бы встречаться и чаще, но он не хотел оставлять Нэнси одну, пока она чувствовала себя плохо.

Пробило шесть часов, и Фло отправилась домой, все так же погруженная в свои мечты, и не обращала внимания на толпу, собравшуюся на углу соседней улицы, пока не наткнулась на нее.

— Что случилось? — поинтересовалась она.

Женщина схватила ее за руку.

— Произошло страшное несчастье, милочка. Разве вы не слышали?

— Какое несчастье?

— Этот корабль, подводная лодка «Тетис» — она не может всплыть в ливерпульской бухте, и определить ее положение не удается. Там на борту больше сотни человек.

— Святая Мария, Матерь Божья! — Фло перекрестилась. Сначала она испытала облегчение оттого, что Томми нет на борту, но потом ее охватило беспокойство о тех людях, которые оказались там. Она не могла вообразить ничего ужаснее, чем оказаться запертой под толщей воды на судне, которое, по ее мнению, больше всего напоминало большую акулу. — Их ведь спасут, как вы думаете? — с волнением спросила она.

В разговор вмешался пожилой мужчина.

— Конечно, спасут, милочка. Я сам провел на судах немало времени, поэтому знаю, что наибольшая глубина в ливерпульской бухте не превышает двадцать пять саженей. Они поднимут людей очень скоро.

Когда Фло пришла домой, оказалось, что мать и сестры уже знают новость. Марта вслух рассуждала о том, не следует ли им проникнуть в комнату Альберта и включить радио.

— Официального заявления пока что не было, — сказала мама. — До сих пор все это только слухи.

— Ты хочешь сказать, что, может быть, ничего страшного и не произошло? — с надеждой обратила на нее взор Салли.

— Нет, к сожалению, произошло. — Мать печально покачала головой. — Племянник миссис Кокс работает в «Кэммел Лэйрд», где всем прекрасно известно, что произошла катастрофа. Женщины уже собираются у ворот в ожидании вестей о своих мужьях. Просто подтверждения пока не поступало, так что по радио никаких новостей не будет.

И только в десять вечера по национальной радиовещательной сети «Би-би-си» сообщили о трагедии «Тетиса». На борту находились сто три человека, пятьдесят из них — гражданские лица. Адмиралтейство выступило с заверениями, что спасательные корабли уже в пути и что есть все основания полагать, что люди на борту будут спасены.

— Очень хотелось бы надеяться! — сердито заявила Фло. — Там глубина всего-то двадцать пять саженей.

— Сколько это в футах? — обратилась Марта к Альберту, как будто мужчинам полагалось знать все на свете. Альберт признался, что не имеет понятия.

Все бросились искать справочник отца, в конце которого были приведены таблицы преобразования линейных мер. Двадцать пять саженей равнялись ста пятидесяти футам.

Этой ночью, лежа в кровати, Фло не могла выбросить из головы мысли о попавших в подводную ловушку людях. Она вертелась и металась по постели, не находя себе места.

— Ты не спишь, Фло? — прошептала Салли.

— Нет. Я все время думаю об этих людях на борту «Тетиса».

— Я тоже.

И тут подала голос Марта, чем привела сестер в крайнее изумление — обычно она спала как сурок, не обращая внимания на металлические бигуди.

— Давайте вознесем молитву, каждая про себя. Помните, ту, которую мы учили в школе, о спасении потерпевших крушение моряков?

В конце концов сестры заснули со словами молитвы на устах.

На следующее утро они проснулись с мыслью о «Тетисе». Погода была прекрасной, солнечной, и им казалось нелепым и несправедливым, что те, кто пребывал в безопасности на суше, могли наслаждаться таким чудесным днем, в то время как под водой разворачивалась страшная трагедия.

Альберт разрешил им слушать свой радиоприемник, и они узнали, что за ночь не произошло ничего нового. Корабли и самолеты по-прежнему не могли определить точное местонахождение затонувшей субмарины.

По пути на работу Фло прошла мимо нескольких групп людей, мрачно обсуждавших подробности трагедии, затронувшей сердца каждого жителя Ливерпуля. Дважды ее останавливали вопросом: «Вы не слышали никаких новых известий, милочка?» В ответ она могла только отрицательно покачать головой.

Она купила номер «Дейли Геральд». Все работники прачечной купили газеты, и «Тетис» занимал первые полосы всех изданий. Все разговоры тоже вращались исключительно вокруг злополучной подводной лодки. Бетти Брайант знала женщину, которая, в свою очередь, знала другую женщину, муж двоюродного брата которой находился на борту субмарины.

— На борту есть кое-кто, кого я знаю получше, — самодовольно заявила Оливия Кнотт. — Собственно, мы все его знаем. Помните парня, который пару месяцев назад принес сюда для химической чистки свой костюм, Томми О'Мара? Он слесарь-сборщик в доках «Кэммел Лэйрд». Видели бы вы вчера его бедную женушку! Она устроила такую сцену! Металась взад и вперед по улице и кричала как сумасшедшая. Соседи едва сумели успокоить ее. Вообще-то у Нэнси О'Мара всегда было не в порядке с головой.

— Но ведь он не должен там находиться! — с ужасом пролепетала Фло, но ее слова потонули в хоре испуганных восклицаний.

— Какой кошмар, такой красивый молодой человек!

— Жуткий нахал, но он мне нравился. — Джози Драйвер чуть не плакала.

Оливия напустила на себя суровый и неприступный вид.

— Я не желаю ему зла, но Нэнси будет лучше без этого проходимца. Он буквально вгонял бедную женщину в гроб своими донжуанскими выходками. Ни одна женщина, замужняя или нет, не могла чувствовать себя в безопасности рядом с Томми О'Мара.

Это неправда! Фло хотелось закричать во весь голос, что Оливия несет чепуху. Может быть, в прошлом Томми и вправду вовсю волочился за женщинами — собственно, он сам неоднократно намекал на это, — но все это было из-за того, что Нэнси была ему плохой женой. С тех пор как он встретил Фло, он не посмотрел больше ни на одну женщину. Ах, если бы только она могла рассказать им! Но почему, ради всего святого, она обо всем этом думает, когда слова и намеки Оливии не имеют никакого значения? Какая разница, если Томми может погибнуть! Если это случится, Фло тоже лучше умереть. От волнения она едва не сожгла рубашку, которую гладила.

Немного позже Бетти прочитала отрывок статьи из газеты, и Фло стало еще хуже. Запаса кислорода на борту должно было хватить только на тридцать шесть часов. Как только он иссякнет, люди погибнут от отравления угарным газом.

— Это значит, что времени осталось очень мало. — Бетти стиснула руки в молитвенном жесте. — Святая Мария, Матерь Божья, пожалуйста, спаси этих бедняг!

Тут появился запыхавшийся мистер Фриц.

— В четырнадцати милях от мыса Грейт-Ормс-Хед обнаружили торчащую из воды корму «Тетиса». Я как раз собрался уходить, когда об этом сообщили по радио.

— Слава тебе, Господи! — закричала Джози. — Теперь они просто обязаны их спасти.

Фло испытала такое облегчение, что на мгновение у нее закружилась голова. Она покачнулась, и мистер Фриц выхватил утюг у нее из рук.

— С вами все в порядке, Фло?

— Я почти не спала прошлой ночью. Я немного устала, вот и все.

— Если вам не станет лучше, милочка, отправляйтесь домой, — заботливо предложил он. — Если у вас проблемы, я не хочу, чтобы вы оставались на ногах весь день.

Под «проблемами» он подразумевал месячные. Женщинам в этот период трудно проводить по десять часов в прачечной, которая напоминала турецкие бани, и мистер Фриц всегда с пониманием относился к тому, что кому-то из девушек требовался неурочный выходной. Фло, впрочем, никогда не испытывала особенных неудобств. Если не считать ежегодного недельного отпуска, она не пропустила ни одного дня с тех пор, как пять лет назад пришла сюда прямо со школьной скамьи.

— Я посмотрю, как я буду себя чувствовать, — с благодарностью ответила она.

Тошнота скоро прошла, но впервые шум прачечной начал действовать ей на нервы: вращение грязного белья в стиральных аппаратах, лязг приводных машин для отжимания, шипение утюгов. Фло знала, что не сможет проработать весь день в таком шуме, пока она будет пребывать в неведении относительно судьбы «Тетиса».

В полдень она зашла в контору мистера Фрица и сказала, что ей не стало лучше.

— Мне кажется, будет лучше, если я пойду домой. — Ей стало немного стыдно оттого, что за последние пару месяцев она так хорошо научилась лгать.

Фриц засуетился вокруг нее, потрепал по щеке и сказал, что она сама на себя не похожа. Он даже предложил подвезти ее на Бурнетт-стрит в своем фургоне.

— Нет, спасибо, — ответила она. — Я лучше пройдусь, чтобы в голове прояснилось. А потом сразу же лягу в постель.

— Хорошая идея, Фло, я надеюсь, завтра вам станет лучше.

Перед воротами доков «Кэммел Лэйрд» собрались несколько сот мужчин и женщин. Некоторые женщины держали на руках малышей, а дети постарше цеплялись за юбки. На лицах у некоторых светилась надежда, другие выражали отчаяние. Какая-то женщина, которой Фло не было видно, звала своего мужа. Сердце у Фло заныло. Похоже, хороших новостей не прибавилось.

Девушка с роскошной гривой рыжих волос, примерно ее возраста, стояла в последних рядах.

— Что происходит? — спросила Фло.

— Четыре человека сумели выбраться через аварийные люки. — Лицо девушки было необычайно живописным: коралловые губы, розовые щеки, темно-фиолетовые глаза под черными ресницами, и все это обрамлено копной рыжих волос.

— Но на работе говорили, что корма торчит из воды, — простонала Фло. — Я надеялась, что ее уже подняли.

Девушка пожала плечами.

— Я тоже так думала, но они не сумели этого сделать. — Она с симпатией посмотрела на Фло. — У вас кто-то есть на борту?

Фло прикусила губу.

— Мой парень.

— И мой тоже. В общем-то, он не совсем мой парень. — Она вовсе не выглядела расстроенной. — Я пришла сюда только из любопытства. Я всегда рада любому поводу удрать с работы. Пожалуй, мне пора идти — я позвонила и сказала, что мне надо к врачу.

— Мне самой пришлось солгать, чтобы уйти, — призналась Фло.

Девушка скорчила гримасу, как будто они оказались соучастницами преступления.

— Вы из Ливерпуля или из Биркенхеда? — У нее был громкий музыкальный голос, который становился то выше, то ниже, как если бы она пела.

— Из Ливерпуля. Я приехала на пароме.

— Я тоже. На следующем я поеду обратно. Вы идете?

— Я только что пришла. Наверное, я останусь и посмотрю, не произойдет ли чего нового. — Фло не хотелось, чтобы девушка уходила. Ей почему-то импонировала дружелюбная, практичная манера поведения ее собеседницы.

— Может, я выберусь в кино сегодня вечером. В новостях должны сообщить о «Тетисе». Ну, ладно, пока. — Она ушла, цокая высокими каблуками по мостовой.

— Пока. — Фло вздохнула. Если к полуночи субмарину не поднимут, у тех, кто на борту, останутся лишь призрачные шансы на спасение.

Она обратила все внимание на толпу.

— Хотел бы я знать, — воинственно заявил какой-то мужчина, — почему они не просверлят в корпусе отверстие и не вытащат через него всех или хотя бы не наладят подачу кислорода через шланг.

Откуда-то все еще доносился женский крик: «Что вы сделали с моим мужем?» Фло начала пробираться сквозь толпу.

— Какая несдержанность! — ледяным тоном заметила пожилая женщина рядом с Фло. — Все мы переживаем за своих мужей, но мы же не стонем и не завываем, как проклятое привидение, сулящее смерть. Вы только посмотрите, что она вытворяет!

Фло не ответила. Она уже почти добралась до передних рядов, как вдруг замерла на месте. На земле на коленях стояла Нэнси О'Мара, молитвенно протянув руки к запертым воротам судостроительной верфи. Ее черные глаза пылали неестественным огнем, как будто в лихорадке. Длинные пряди волос выбились из хвоста на затылке и змеями извивались у щек, пока она раскачивалась взад и вперед. Нэнси, казалось, обезумела от горя. Она то и дело обращала исполненное трагизма лицо к мужчинам и женщинам, которые молча стояли рядом с ней.

— Почему? — умоляюще вопрошала она. — Почему, ну почему?

Никто не отвечал, лица людей сохраняли бесстрастное выражение. Они не знали почему. В этот момент никто на свете не мог сказать, почему девяносто девять человек все еще остаются на борту потерпевшего кораблекрушение судна, когда вокруг полно спасательных судов, а корма торчит из воды на всеобщее обозрение.

Фло стояла совершенно неподвижно, наблюдая, как жена Томми катается по тротуару. Нэнси остановилась на мгновение, чтобы снова обратиться за поддержкой к окружающим. «Почему?» И тут она заметила ее. Фло буквально оцепенела, когда горящий взгляд Нэнси остановился на ней. В нем было столько ненависти, что у Фло кровь застыла в жилах.

Нэнси знала!

Едва не задохнувшись от ужаса, Фло развернулась и стала проталкиваться обратно. Еще никогда она не бегала так быстро! Сломя голову она мчалась мимо доков, недостроенных судов, кораблей, которые стояли под погрузкой или ожидали разгрузки. Она бежала до самого парома, на котором вахтенный уже приготовился убирать сходни, и птицей взлетела на палубу.

— Еще чуть-чуть, и опоздали бы, дамочка, — ухмыльнулся тот.

Фло не слушала его. Она взбиралась по трапу, пока не оказалась на верхней палубе, где облокотилась о поручни и бездумно уставилась в спокойные зеленовато-коричневые воды залива Мерси. Теплый ветерок овевал ее лицо, в голове у нее было пусто, никаких мыслей или эмоций.

— Привет, — раздался знакомый голос, — а мне показалось, что вы собирались остаться и посмотреть, что будет дальше?

— Я передумала. — Фло обернулась. Рыжеволосая девушка оказалась тем единственным человеком, которого Фло сейчас хотела видеть. — Я слишком расстроилась.

— Не стоит так расстраиваться из-за парня. — Девушка облокотилась о поручни рядом с ней. На ней было отлично сшитое изумрудно-зеленое платье, которое подчеркивало краски ее лица. В другое время Фло стало бы стыдно за поношенные блузку и юбку, которые она носила на работу. — Таких, как он, кругом хватает. С вашей внешностью вы недолго останетесь одна.

— Я не хочу никого другого, — прошептала Фло. — Я больше ни с кем не буду встречаться. Никогда!

— Вы хотите сказать, что влюблены? — В голосе девушки прозвучало плохо скрытое отвращение.

Фло смогла только кивнуть в ответ. Впервые с тех пор, как она услышала новости о Томми, она заплакала. Слезы ручьем струились у нее по щекам и срывались в спокойную воду внизу.

— Перестаньте, хорошая моя. — Фло почувствовала, как ее больно схватили за плечи. — Как вас зовут?

— Фло Клэнси.

— А я — Изабел Макинтайр, но все зовут меня Бел. — Она легонько встряхнула Фло. — Послушайте, паром вот-вот причалит. Может быть, выпьем где-нибудь по чашечке чая?

— С удовольствием, но как же ваша работа?

— Да провались она! Скажу, мол, доктор решил, что я слишком измотана и мне нужен выходной, чтобы оправиться и встать на ноги. Да и все равно часы на здании Ливерпуль-Билдинг показывают половину третьего, так что мне бессмысленно возвращаться на работу.

Фло не могла улыбнуться, даже сквозь слезы.

— Я еще не встречала человека, который выглядел бы здоровее вас.

Неподалеку, на Уотер-стрит они нашли кафе, почти опустевшее после недавнего наплыва посетителей в час пик. Девушки уже собирались войти, когда Фло вспомнила, что денег у нее хватит только чтобы доехать на трамвае до дома.

— Не беспокойтесь, — успокоила ее Бел, когда Фло сказала ей об этом. — У меня есть деньги, так что сегодня я угощаю.

Пока они пили чай, а Фло отщипывала кусочки от клейкой булочки, Бел поведала ей, что работает официанткой в «Ля порт руж», ресторане на Болд-стрит.

— По-французски это значит «красная дверь». Это чертовски шикарное местечко, и я всегда получаю хорошие чаевые, особенно от мужчин. Например, за прошлую неделю мне дали целых пятнадцать шиллингов.

— Вот это чаевые! Ничего себе, да моя зарплата меньше!

Бел стала расспрашивать ее, где она работает, где живет и какая у нее семья. Фло понимала, что Бел хочет заставить ее не думать о том, что происходит над и под поверхностью воды в нескольких милях отсюда. В знак благодарности Фло рассказала ей о прачечной Фрица, о маме и о сестрах, о том, что они взяли квартиранта после того, как умер отец.

— Он очень милый, наш Альберт. Дело в том, что наша Марта намеревается выйти за него замуж. Не могу понять почему, так как он, конечно, мил, но отнюдь не красавец, к тому же ему уже сорок пять. Правда, она носит очки и считает, что никогда не найдет себе достойную пару. Вы бы слышали, каким начальственным тоном она все время разговаривает со мной и Салли, и все потому, что она старшая, — с негодованием вырвалось у Фло.

— Во всяком случае, она наверняка лучше моей тетушки Мабель, — откровенно призналась Бел. — Моя тетушка просто старая корова, хотя грех так обижать животное. — Бел рассказала, что ее мать умерла, когда ей было четыре годика, и ее отдали на попечение тетушке Мабель, которая жила в Эвертон-вэлли. — Мой отец почти все время в плавании. Да и я жду не дождусь, когда смогу уйти от нее. Мне восемнадцать, и в ту же секунду, когда начнется война, я пойду добровольцем в армию.

— Но в армию берут только мужчин!

— Не только, глупышка! Женщин тоже берут, можете быть спокойны. Их призывают в ВТВ — вспомогательные территориальные войска.

В этот момент в кафе вошли двое оживленно разговаривавших мужчин и сели за соседний столик. Сделав официантке заказ, они продолжили прерванный разговор.

— Это просто позор! — сердито воскликнул один. — Если бы на борту оказался мой сын, я поднял бы такой шум, что дошел бы до самого парламента. Почему лодке разрешили идти на погружение, когда на борту находилось вдвое больше людей, чем положено по штатному расписанию? Почему флотские так долго не могли определить ее местоположение? И я никогда не пойму, почему до сих пор не доставлено оборудование для резки, почему в корме не проделали отверстие. Людей уже давно бы спасли, если бы власти сообразили, что дело не терпит отлагательства.

— Если они не начнут шевелиться в самое ближайшее время, будет уже слишком поздно, — ответил второй.

— Как бы уже сейчас не было поздно! Эти рассуждения о том, что кислорода на борту хватит на тридцать шесть часов, — интересно, когда называли эту цифру, приняли ли в расчет то, что на борту вдвое больше людей?

— Вы когда-нибудь были на танцах, Фло? — с воодушевлением спросила Бел.

Но Фло уже думала о другом.

— Неужели случилось что-то еще? — прошептала она.

— Не похоже. Но постарайтесь не падать духом, Фло. Еще есть надежда.

Фло глубоко, до дрожи, вздохнула. Странно, но мысли ее все время возвращались к Нэнси.

— Ваш парень женат, правда? — понимающе спросила Бел.

— Откуда вы узнали? — выдохнула Фло.

— Если бы он был вашим официальным ухажером, мистер Фриц немедленно отпустил бы вас с работы. Вместо этого вам пришлось солгать, чтобы отпроситься.

— И вам тоже, — заметила Фло. — Ваш парень тоже, должно быть, женат?

На лице Бел появилась гримаса.

— Так получилось, что он не женат. Во вторник мы с ним виделись всего второй раз. Именно тогда он и сказал мне, что идет на «Тетисе», потому что его напарник вдруг испугался. Когда я увидела заголовки в утренних газетах, они показались мне хорошим поводом, чтобы проехаться на пароме — я часто катаюсь на нем в одиночестве. Собственно, там я его и встретила, своего парня, на пароме в Биркенхед. — Она жеманно поджала губы. — Я, слава богу, не из тех женщин, которые встречаются с женатыми мужчинами. Да и вы, Фло, не похожи на таких, особенно если учесть, что вы католичка и все такое, не то что я.

Фло почувствовала необходимость объяснить свои отношения с Томми.

— Мой парень был женат недействительным браком. На следующий год мы собирались пожениться. — Она умолкла и нахмурилась. — Его жена — я имею в виду, ненастоящая жена — была у «Кэммел Лэйрд». Вы в жизни не видели такого концерта.

— Это та женщина, которая кричала и причитала?

— Да, это Нэнси. Дело в том, что я уверена: она узнала меня.

— Может быть, она следила за вами и вашим приятелем?

Фло вздрогнула.

— Нет, только не это! Томми хватил бы удар при одной мысли об этом.

— Кого?

— Томми. Томми О'Мара. А как зовут вашего парня?

Бел, нахмурившись, сердито уставилась на заварочный чайник, доливая в него воды. Щеки ее горели.

— Э-э, Джек Смит, — коротко ответила она. Несмотря на то, что она только что долила чайник, она вскочила и потребовала счет. Оказавшись на улице, она быстро зашагала обратно к реке, и растерянная Фло никак не могла взять в толк, что случилось.

Они оказались на причале Хед в то самое мгновение, когда к нему причаливал паром, возвращающийся из Нью-Брайтона. По сходням побежала детвора, держа в руках ведерки и лопатки, в волосах у них было полно песка, а лица покрывал темный загар. Фло вспомнила, как она ездила в Нью-Брайтон с мамой, папой и сестрами. Как для буднего дня, на причале царило необычное оживление. Люди всматривались в морскую даль, как будто силясь разглядеть, делаются ли какие-то попытки спасти злополучную субмарину. Девушки подошли ближе и смешались с толпой.

Они долго стояли молча, а потом Фло убитым голосом произнесла:

— Не знаю, что я буду делать, если Томми погибнет. Я еще никогда и никого не любила так, как его. Если они не поднимут «Тетис», мне незачем жить.

— Какая чушь! — На выразительном лице Бел отразилась смесь сочувствия и нетерпения. — В девятнадцать лет жизнь не кончается. А что же тогда говорить всем настоящим женам? Что их жизни тоже кончены? Ты сделала страшную глупость, Фло Клэнси, что позволила себе влюбиться в мужчину, который и гроша ломаного не стоит.

Упрек был слишком прямым и резким, особенно если учесть, что он исходил от девушки, с которой Фло едва успела познакомиться, но она была слишком расстроена, чтобы обидеться. Она снова заплакала.

— Откуда вы знаете, чего он стоит? — всхлипывала Фло. — Я не променяла бы Томми О'Мара и на миллион фунтов.

— В жизни своей не встречала парня, который стоил бы ломаного гроша, — отрывисто бросила Бел. — Если бы такой мне попался, я бы тут же выскочила за него замуж. Твоя проблема в том, что ты мягкая, как воск. А вот я — твердая, как кремень. Ты никогда не увидишь, чтобы я лила слезы из-за парня, пусть даже он стоит миллион фунтов. — Похоже, она просто не могла понять всю глубину отчаяния Фло. — Ну, ладно, пойдем в город. Это поможет тебе развеяться, хотя нам лучше держаться подальше от Болд-стрит, чтобы кто-нибудь с работы не увидел меня.

Фло и Бел расстались только в половине шестого. Они обменялись адресами и пообещали поддерживать связь. Фло хотела прийти домой в обычное время, как бывало после работы. Она никому не расскажет, где она была сегодня днем.

— Святой Боже, Фло! — воскликнула мама, когда она явилась домой. — Ты похожа на привидение и вся дрожишь. Надеюсь, ты не простудилась. Нет ничего хуже простуды летом.

— Что-то случилось? — внезапно требовательно спросила Фло.

Мать сразу же поняла, что она имеет в виду.

— Нет, милая, — грустно ответила она. — Как говорит миссис Кокс, им удалось подвести под корпус стальной трос, но он соскользнул, и лодка ушла под воду. Сегодня я ходила в церковь, чтобы помолиться вместе с «Легионом Марии», но, похоже, от этого мало толку.

Фло отказалась от ужина. Мать настояла, чтобы она выпила чашку чая и отправилась в постель. Ей стало очень неуютно, когда чуть позже пришла Марта с грелкой, чтобы согреть ее. Марта не проявила бы такого сочувствия, если бы знала о причинах, которые так выбили из колеи ее сестренку.

В эту ночь Фло спала урывками. Каждый раз, просыпаясь, она вспоминала один и тот же только что виденный кошмар: она в одиночестве бродила по парку «Мистери», и вдруг перед ней появлялся оркестр, причем все музыканты — в парадной форме, которую она видела в кино. Но фигуры их были призрачными, нематериальными — Фло видела сквозь них. Они играли «Танцующих в темноте», и столь же туманные пары вальсировали вокруг нее. Вместо того чтобы смотреть друг на друга, они не сводили глаз с Фло, и на их лицах отражалось неприкрытое злорадство. Они злобно хихикали, потому что только у нее не было партнера. Ее охватило столь сильное чувство одиночества, что ей показалось, будто она превращается в ледышку. Потом пары исчезли, музыка стихла, и до нее доносился только шорох листьев. Фло осталась одна, и только луна была ее молчаливой спутницей.

На следующее утро пришла мама с чашкой чая в руках.

— Предупреждая твой вопрос, отвечаю, что я только что слушала «Би-би-си» и, боюсь, ничего нового не произошло.

Фло села на постели. К ее изумлению, Марты и Салли нигде не было видно, а их кровать была аккуратно застелена.

— Они ушли на работу, — объяснила мать. — Мы решили не будить тебя. Тебе не помешает выходной, особенно сегодня, в субботу, тем более что рабочий день у тебя только до часу дня. Я уверена, что мистер Фриц не будет возражать — ведь раньше ты никогда не брала выходных.

Фло подчинилась без возражений. После того как мать ушла, она с головой накрылась одеялом и вволю выплакалась. Она не знала, сколько прошло времени, когда послышался стук в дверь, а потом голос мистера Фрица спросил, как она себя чувствует. «Мы все о ней беспокоимся. Это так непохоже на Фло, что она заболела». Она надеялась, что он не скажет о том, что вчера ее не было на работе. Очевидно, он не упомянул об этом, потому что вскоре появилась мать и ничего не спросила.

— Он славный человек, — с теплотой в голосе произнесла она. — Он мне очень нравится. Тебе страшно повезло, Фло, что ты работаешь в таком хорошем местечке.

К середине дня дома собрались все, включая Альберта. Фло поднялась с постели, и после чая они собрались в гостиной, чтобы послушать шестичасовые новости. Леденящим душу голосом комментатор объявил:

— Адмиралтейство с глубоким прискорбием извещает, что надежды спасти людей на борту «Тетиса» больше нет.

Ливерпуль и вся страна были в шоке. От короля Георга VI из Канады пришла каблограмма. Его мать, королева Мария, выразила сочувствие убитым горем родственникам, а Адольф Гитлер прислал соболезнования от лица граждан Германии. Когда об этом объявили в кинотеатре, зрители разразились приветственными криками. Для оказания помощи родственникам погибших создали специальный фонд; буквально через несколько дней пожертвования исчислялись уже тысячами фунтов. Семейство Клэнси пожертвовало в складчину целый фунт стерлингов. Альберт Колквитт добавил фунт от себя и пообещал отнести деньги на пункт сбора пожертвований в городской ратуше.

Следующий вторник был объявлен днем траура. Кенотаф в Биркенхеде был завален грудой венков. На службе присутствовали пятнадцать тысяч прихожан, и пять тысяч рабочих прошли траурным маршем, чтобы почтить память погибших.

Пока страна пребывала в трауре, а «Тетис» начали поднимать, журналисты продолжали собственное расследование. Невозможно было поверить в то, что столько людей погибли, когда от спасения их отделяли лишь несколько футов. Почему на место крушения сразу же не доставили опытных водолазов? Почему не использовали кислородно-ацетиленовое оборудование для резки металла? Для расследования обстоятельств гибели людей создали специальную комиссию.

Только в ноябре спасатели сумели поднять «Тетис», и погибших предали земле. Было объявлено, что лодка находится в достаточно хорошем техническом состоянии, чтобы вернуться морем на верфи Биркенхеда, где ее заложили и построили. В другое время об этой новости кричали бы заголовки всех газет, но сейчас страна переживала трагедию, которая обещала большие человеческие жертвы по сравнению с единственной подводной лодкой. Случилось немыслимое: Великобритания вступила в войну против Германии, — началась война за выживание.

После смерти Томми О'Мара Фло Клэнси жила как в тумане. Окружающие не могли понять, куда подевалась ее очаровательная улыбка. Мистер Фриц поручал ей самую легкую работу, к большому неудовольствию Джози Драйвер, которая вела себя крайне недоброжелательно. Мать купила ей витамины с высоким содержанием железа, и Фло послушно принимала их три раза в день, хотя и знала, что от этого не будет никакого толку. Только Бел Макинтайр, с которой она виделась регулярно, знала, почему Фло больше не улыбается. Но и Бел было известно далеко не все. У Фло помимо потери Томми появились и другие причины для беспокойства.

В первое воскресенье сентября, наполненное волшебным солнечным светом, когда от свежего воздуха голова кружилась, как от доброго вина, Фло сидела в гостиной, слушая радиоприемник Альберта. Она слушала, как Невилль Чемберлен, премьер-министр, объявил, что страна переходит на военное положение, и хотела, чтобы эта новость оказалась для нее столь же значительной и важной, как и для остальных членов семейства. Салли безудержно разрыдалась.

— Что будет с Джоком? — всхлипывала она.

Джок Уилсон регулярно писал Салли с понедельника Троицы, когда они встретились на пароме, возвращавшемся из Нью-Брайтона. Он приезжал в Ливерпуль, чтобы повидаться с ней, как только ему предоставлялась малейшая возможность.

Альберт выключил радиоприемник. Он выглядел мрачным. Марта протянула руку и смущенно прикоснулась к его руке. Лицо матери буквально на глазах состарилось на добрый десяток лет.

— Ох, как бы я хотела, чтобы ваш отец был здесь! — воскликнула она.

Но Фло была слишком озабочена собственными проблемами, чтобы обращать внимание на происходящее. Первая задержка месячных прошла незамеченной, и только в июле она встревожилась по-настоящему. Июль перешел в август, месячные все не начинались, и с нарастающим ужасом она поняла, что носит в себе ребенка Томми О'Мара.

МИЛЛИ

1

Острые лучи стробоскопа метались по темному потолку ночного клуба, время от времени пересекаясь; голубые, красные, зеленые, желтые и снова голубые. Перенапрягшийся, резкий и скрипучий голос диск-жокея возвестил о смене композиции, хотя слова его почти потонули в грохоте музыки, льющейся из огромных акустических колонок, возвышавшихся по обе стороны от него.

В центре большой комнаты, выкрашенной преимущественно в черный цвет, извивались танцоры с ничего не выражавшими лицами. Только их тела реагировали на частый ритм песенки Джоуи Негро «Не могу забрать с собой», звуки которой многократно отражались от потолка и стен.

Я буквально чувствовала, как звуки вибрируют в пластиковом сиденье моего стула и каблуках моих туфель. Музыкальные ритмы сотрясали столик и даже руки. И хотя я еще не танцевала, жара казалась невыносимой и по шее у меня уже стекали капельки пота.

Джеймс, сидевший рядом, сохранял на лице выражение если не полной скуки, то явной отрешенности. Он оставался в таком расположении с того момента, как мы встретились, что было на него совсем не похоже. Я чувствовала себя обманутой и лишней. После тяжелой и трудной недели я с нетерпением ожидала субботы, чтобы отдохнуть и расслабиться в его обществе. Приятели, с которыми мы пришли в клуб, Джулия и Гэвин, отправились танцевать полчаса назад, но я потеряла их из виду на танцполе.

Я наклонилась к самому уху Джеймса и прокричала:

— Нравится?

— О, я прекрасно провожу время. — В его голосе прозвучал сарказм, которого я никогда не слышала раньше. — Выпьешь еще что-нибудь?

Я отрицательно покачала головой; в этот момент вернулись Джулия с Гэвином. Гэвин — старый школьный товарищ Джеймса — массивный, но на удивление ловкий мужчина с грацией кошки, играл в регби в любительской лиге. Он вытащил сложенный в несколько раз клочок бумаги из нагрудного кармана своего шелкового пиджака и высыпал его содержимое на стол: из пакетика выкатились три розовые таблетки.

— Одиннадцать фунтов за каждую, — прокричал он, подтолкнув одну таблетку к Джеймсу. — Я угощаю.

— Спасибо, не сегодня, — напряженным голосом отказался Джеймс.

— Да ладно тебе, Джеймс, — принялась увещевать его Джулия, привлекательная девушка с копной белокурых волос. — Ты совсем пал духом. Одна таблеточка «Э» заставит тебя взглянуть на все по-иному.

— Я сказал «нет», спасибо.

Гэвин пожал плечами.

— А как насчет вас, Милли? Не желает ли мисс Нравственность изменить своим привычкам и хотя бы разок попробовать одну таблеточку?

Я уже устала объяснять, что отказ принимать «экстази» не имеет ничего общего с нравственностью и что меня пугает сама мысль о том, что я не смогу полностью контролировать себя. Прежде чем я успела отказаться, Джеймс сердито отрезал:

— Нет, она не желает. — Он посмотрел на меня, явно досадуя на свое вмешательство, потому что знал: мне не понравится, что он ответил за меня. — О, черт! — простонал он. — Все, я больше не могу. Мне надо глотнуть свежего воздуха.

— Он сам не свой, — произнесла я извиняющимся тоном. Взяв свое пальто, сумочку и куртку Джеймса, я добавила: — Может, мы еще вернемся, но, на всякий случай, не ждите нас.

Я пробралась между столиками, возле которых теснились люди, и обнаружила Джеймса снаружи, на автостоянке. Без своей куртки он уже дрожал от холода. С наступлением октября чудесное теплое бабье лето закончилось, и температура понизилась градусов на двадцать, не меньше. Я протянула ему куртку. «Надень, а то простудишься».

— Слушаюсь, мадам. — Его улыбка показалась мне вымученной. — Прошу прощения, но я становлюсь слишком стар для клубных тусовок.

Я взяла его под руку, и мы пошли через автостоянку к задней части клуба. Я не имела ни малейшего представления о том, где находится это заведение; над водой, где-то между Биркенхедом и Рок-Ферри.

— Можно подумать, ты собрался на пенсию.

— Я серьезно, Милли, когда достигаешь определенного возраста, в твоей жизни должно появиться что-то еще помимо бесконечной погони за так называемыми «удовольствиями». — В голосе его прозвучала нотка отчаяния. — Что за черт! Я не могу этого объяснить. Просто у меня такое чувство, что в возрасте двадцати девяти лет мне пора заняться чем-то более стоящим, чем тусоваться в ночном клубе, принимая пилюли, дающие счастье.

— Например? — К своему удивлению, я обнаружила, что мы дошли до полосы прибрежного песка и вдалеке тусклым черным блеском отсвечивает река Мерси, в которой отражался дрожащий щербатый месяц. Мы перелезли через цепное ограждение и пошли к морю.

— Если я скажу, ты разозлишься.

— Честное слово, обещаю, что нет.

— Я бы хотел, чтобы мы поженились, чтобы у нас были дети, — прямо и решительно сказал Джеймс. — А я лично предпочел бы такую работу, которая приносила бы больше пользы обществу.

Пораженная, я замерла на месте.

— Ты бросишь гараж? А что скажет твой отец? — Ведь в один прекрасный день все семейное предприятие должно было перейти к Джеймсу.

— К черту отца и к черту гараж, — ответил Джеймс, изумляя меня все больше. — Мне до смерти надоело продавать навороченные тачки таким же идиотам, как я. Эта работа такая же никчемная, как и моя жизнь. Она бессмысленна, а я — ничтожество. — Он раздраженно поддал ногой камешек. — Сегодня я взял выходной и слетал в Ливерпуль. Там проходил марш протеста, шли докеры, сотни человек, которых «Мерси докс» и Совет директоров порта выбросили на улицу, выбросили из-за того, что они отказались подписывать контракты, по которым условия работы ухудшались, а зарплата — уменьшалась. Они без работы уже целый год. Там шли вместе отцы и сыновья. Мужчины, которые составляют соль земли. Я чувствую себя… таким ничтожным по сравнению с ними.

Мы дошли до воды. Джеймс отпустил мой локоть и сунул руки в карманы. Он пристально смотрел на темную воду. «Я вел сказочную жизнь, Милли. Мне все всегда доставалось без борьбы. Все, чего я хотел, падало просто с неба, так что мне не приходилось даже просить. Мы с тобой очень счастливая пара».

Мне хотелось расхохотаться во все горло и сказать:

«Говори сам за себя! Мне ничего не доставалось даром. То, что у меня есть, я заработала тяжким трудом». Но что он знал об этом? Я ведь практически ничего ему о себе не рассказывала. Вместо этого я пробормотала едва слышно:

— Женитьба может оказаться не лучшим решением, Джеймс. Мне кажется, сейчас ты переживаешь кризис.

— Боже мой, Милли! — Он так крепко сжал меня в объятиях, что я едва могла дышать. — Тогда помоги справиться с этим, дорогая. В последние дни я просто схожу с ума.

Всего лишь последние дни, с неприязнью подумала я. А ведь только в последние два или три года я начала ощущать себя более или менее достойным членом человеческого сообщества. Я закинула руки ему на шею и склонила голову на его плечо, не зная, что сказать. Вниз по течению шла тускло освещенная землечерпалка. Издалека доносились приглушенные ритмы музыки из ночного клуба. Ко мне внезапно вернулись, как это часто бывало, воспоминания о том, как меня чуть не до смерти избил отец. Матери не было дома, она работала по вечерам, чтобы мы могли сводить концы с концами. Я не слышала, как он вошел. Я ничего не слышала до тех пор, пока на лестнице не раздались шаркающие шаги и сердце мое не замерло от ужаса. Я читала в кровати при свете фонарика! Мне было шесть, и я только что научилась читать. Учительница поражалась, как легко мне давались уроки чтения, — но ведь книги предлагали такие удовольствия, о которых я и мечтать не могла; кроме того, с их помощью можно было сбежать от реальности. Я читала в туалете, на переменах, в столовой. Понятия не имею, почему отцу так ненавистна была мысль о том, что мне нравится читать. Такое ощущение, что он просто не мог вынести того, что его дети или его жена могли получать от чего-то удовольствие и быть счастливы.

Итак, мне было сказано, чтобы я не смела читать в постели. Услышав его шаги, я судорожно попыталась выключить фонарик, но кнопку заело. От ужаса ладони у меня покрылись холодным потом, и я уронила его на пол. За ним последовала книга. Два глухих удара, прозвучавших подобно раскатам грома в безмолвном доме.

— По-моему, я говорил тебе, чтобы ты не читала в постели.

Голос его был низким и негромким, исполненным затаенной угрозы. Слова вновь донеслись до меня через все эти годы, как будто были сказаны минуту назад.

— Прости меня, папочка. — Я дрожала от страха. Я чувствовала, как меня буквально выворачивает наизнанку, а земля разверзается под ногами.

— Сейчас я тебе покажу! Ты и вправду пожалеешь. Вылезай!

Но я не могла пошевелиться, лежа под одеялом. Он сорвал его с кровати, грубо стащил меня на пол и начал расстегивать пряжку своего широкого кожаного ремня.

— Становись на колени, — приказал он. — Становись на колени рядом с кроватью и подними свою ночнушку.

— Я не хотела, папочка. Я больше не буду читать, обещаю, — взмолилась я. Это было до того, как я поклялась, что он никогда не увидит меня плачущей. В своей кровати в другом углу комнаты зашевелилась Труди.

— Что случилось?

— Спи, — прорычал наш папочка.

Зарывшись лицом в простыни, я захныкала.

— Это больше не повторится, папочка, честное слово.

— Это уж точно, ты, маленькая дрянь! Наклонись.

Я крепче обхватила Джеймса за шею, в тысячный раз вспоминая и всем существом ощущая удары ремня по ягодицам. Твердая кожа впивалась в мою нежную детскую плоть, и я чувствовала, как по ногам потекла кровь. Я слышала, как кричу от боли, как молю о прощении.

— Я не буду больше читать, папочка, обещаю.

И я действительно перестала читать, на долгое время. Учительница терялась в догадках, почему печатные слова перестали интересовать ее лучшую ученицу.

— Должно быть, на тебя что-то нашло, — вздыхала она.

Вероятно, истерические всхлипы Труди заставили его остановиться, а может быть, он просто устал. Этого я никогда не узнаю. Я все еще стояла на коленях, уткнувшись лицом в простыни, когда услышала, что он спускается вниз, и это были для меня самые благословенные звуки.

— Спасибо тебе, Господи! — выдохнула я.

Я освободилась из объятий Джеймса и зашагала по песку. Сердце у меня билось, как птица в клетке, а ноги дрожали. Мои туфли захлебывались пенным прибоем, но я не обращала на него внимания.

Джеймс догнал меня и схватил за руку.

— Дорогая, что случилось? Что ты только что сказала? «Спасибо тебе, Господи», — за что?

— Ни за что. — Оказывается, я говорила вслух.

— Ты вся дрожишь. Как это ни за что? — Он грустно смотрел на меня. — Почему ты все от меня скрываешь?

— Потому что есть вещи, знать которые тебе незачем.

— Если мы поженимся, то мы должны знать друг о друге все.

Я закрыла уши ладонями, чтобы не слышать его — не слышать вообще ничего , — и закричала:

— Кто сказал, что мы поженимся? Я не говорила. Когда ты затронул эту тему в прошлое воскресенье, я ответила, что нам лучше поговорить об этом в другой раз. И я не имела в виду, что этот «раз» наступит так быстро, всего через несколько дней.

— Дорогая, у тебя промокли ноги. — Прежде чем я успела сообразить, что происходит, он подхватил меня на руки и перенес на сухой песок. Он присел рядом со мной на корточки и начал снимать с меня мокрые туфли. — Мы с тобой запутались, Милли, — сказал он.

— У тебя все было в полном порядке, когда мы встретились. Если теперь ты запутался, то в этом, получается, виновата я.

Он погладил меня по голове.

— Так оно и есть, наверное. Вы сводите меня с ума, Милли Камерон.

Прижавшись к нему, я отдыхала. Может, это не такая уж плохая идея — выйти за него замуж, хотя мне придется крепко подумать, прежде чем решиться завести детей. С ним так хорошо, так спокойно и легко. Но ведь трудно сыскать мужа милее Гэри, с которым я умирала от тоски, да и отец, вероятно, был нежным, как весенний дождь, когда ухаживал за мамой.

Джеймс явно обиделся, когда на следующий день я потребовала, чтобы он ушел сразу же после ленча.

— Я думал, что мы проведем воскресенье вместе, — с несчастным видом произнес он.

Но я стояла на своем.

— Я убираю квартиру своей тетушки. Я говорила тебе об этом, помнишь? Сегодня у меня единственный свободный день.

— Почему я не могу поехать с тобой? — умоляюще спросил он. — Я мог бы помочь. Я могу выносить вещи и укладывать их в машину. Кроме того, женщине небезопасно находиться одной в таком месте. Ведь площадь Уильяма находится в квартале красных фонарей, если не ошибаюсь?

— Не говори глупостей, — решительно отрезала я. Я с нетерпением ждала момента, когда я снова окажусь в квартире Фло, и мне вовсе не нужна была компания. В пятницу вечером позвонила мать и предложила приехать и помочь, когда освободится, — она работала в газетном киоске с утра и до обеда. — Я могу приехать в город на автобусе, и ты встретишь меня на остановке и дашь мне ключ, а уходя я оставлю его у той женщины сверху. Если я успею вернуться домой до прихода твоего отца, он никогда не узнает, что я была там.

— Все в порядке, мам, — уверила я ее. — Я и сама справлюсь. — У меня было такое чувство, что квартира принадлежит мне.

— Ты уверена, дорогая? В прошлое воскресенье у меня сложилось впечатление, что ты хотела, чтобы тебя оставили в покое.

— Не знаю, откуда ты это взяла, — невинно ответила я. — Я ничего не имею против.

После ухода Джеймса я надела джинсы и трикотажную рубашку и уже причесывалась, когда зазвонил телефон. Я не стала поднимать трубку, а через несколько секунд раздался щелчок — включился автоответчик. Звонила мать. Я опустилась на свой не совсем белый диван и стала слушать высокий хныкающий голос.

— Миллисент, это мама. Твоего папочки и Деклана нет дома. Ты меня слышишь, дорогая? Я звоню, чтобы сказать тебе, что вчера я получила письмо от благотворительного фонда, которому принадлежит дом Алисон. Они могут держать ее там только до тех пор, пока ей не исполнится восемнадцать. В следующем апреле ее переведут в приют для взрослых, в Оксфорде. Это очень далеко, дорогая. Я не осмелилась показать письмо твоему папочке, — ты знаешь, как он относится к Алисон, — и я нигде не могу найти атлас…

Мать все говорила и говорила, как будто нашла в лице автоответчика благодарного слушателя. Вслушиваясь в ее голос и слова, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Мать до самозабвения любила свою младшую дочь. Те небольшие суммы денег, которые ей удавалось сэкономить на домашних расходах, она тратила на маленькие подарки для Алисон и не прекращала убиваться по своей потерянной дочери. Мне было страшно даже представить, каково ей будет, если Алисон переведут в такое место, куда она не сможет приезжать каждую неделю.

Ах, если бы я могла с такой же легкостью порвать со своей семьей, как я порвала с Гэри! Если бы я только могла развестись с ними и больше никогда их не видеть! Слезы ручьем лились по моим щекам, я больше не могла выносить страданий матери. Спотыкаясь, я нетвердым шагом прошла через комнату и подняла трубку:

— Мама! — Но она уже отключилась. У меня не хватило ни сил, ни мужества перезвонить ей.

Закрыв дверь квартирки Фло, я вздохнула с облегчением. Мне казалось, будто я вернулась домой. На коврике перед дверью валялись несколько писем. Зажигая огонь, я быстро пробежала их глазами, затем включила лампу и прошла в кухню, чтобы вскипятить чайник. Ничего стоящего; реклама, анкета какого-то рыночного исследования, напоминание об уплате за кабельное телевидение. Я отложила их в сторону и приготовила себе чай. Я принесла одноразовые чайные пакетики, свежее молоко и бутерброды. Положив пакетик в чашку, чтобы чай настоялся, я вернулась в гостиную и устроилась на диване.

Через несколько минут я встала и поставила пластинку Фло. Зазвучал голос Бинга Кросби, и у меня на душе стало легко и спокойно. Вырезки из газет, повествующие о погибшей субмарине, «Тетисе», все еще лежали на кофейном столике. Я намеревалась расспросить кого-нибудь о них, но единственным достаточно пожилым человеком, которого я знала, была бабушка.

Почти целый час я вдыхала умиротворяющую атмосферу комнаты, а из моего тела уходило напряжение. Я бы с радостью осталась здесь навсегда. Спустя некоторое время я нашла в себе силы встать и принялась бродить по комнате, заглядывая в буфеты и выдвигая ящики. Фло только на первый взгляд казалась аккуратисткой. В одном ящике серванта лежали сваленные как попало перчатки, в другом — шарфы в страшном беспорядке. Еще в одном были мотки бечевки, старые шнурки, добрая дюжина штепсельных вилок и стопка просроченных облигаций, скрепленных ржавым зажимом.

Зачем-то мне понадобилось разобрать шнурки, и я с головой ушла в работу, распутывая узлы и подбирая пары. И вдруг раздался стук в дверь. Я решила, что это Чармиан, и пошла открывать. Снаружи стояла пожилая женщина, очень худая, с огромной копной волос неестественного красно-коричневого цвета и все еще привлекательным, хотя и изрезанным морщинами, лицом. Поверх лилового мохерового джемпера на ней был жакет из искусственной кожи леопарда и черные гетры. Она с кем-то разговаривала.

— Ты что, не можешь надеть жакет или что-нибудь в этом роде? — сердито спросила она. Послышался приглушенный ответ, который я не разобрала, после чего женщина сказала: — Твои дела пойдут еще хуже, если ты схватишь воспаление легких. — Она повернулась ко мне с печальной улыбкой, обнажая чрезмерно большие вставные зубы. — Эта чертовка Фиона! У нее платье без рукавов, которое едва прикрывает задницу. В такую погоду она загнется. Привет, дорогуша.

Такое ощущение, что в гости к Фло все заходили запросто, без приглашения: женщина бесцеремонно протиснулась в комнату с непосредственностью подростка, хотя ей уже было хорошо за семьдесят. За ней тянулся сочный шлейф дорогих духов.

— Я Бел Эддисон, подруга Фло, — громко возвестила она. — Я знаю, вы Миллисент Камерон. Я попросила Чармиан, чтобы она позвонила мне, когда вы появитесь в следующий раз. Она права. Вы точная копия Фло, и для меня это тем более очевидно, что я знала Фло в юности. Да-а, я просто поразилась, когда вы открыли дверь.

Я уже узнала в ней женщину с фотографии, сделанной в Блэкпуле. Немного странно пожимать руку лучшей подруге Фло, я как будто перенеслась в прошлое, но тем не менее Бел была неотъемлемой частью настоящего.

— Как поживаете? — пробормотала я. — Пожалуйста, называйте меня Милли.

Я еще никогда не встречала таких красивых глаз фиалкового цвета. Накрасила она их, однако, слишком сильно, особенно для женщины своего возраста. Лиловые тени под глазами переходили в креповые веки, создавая эффект треснувшей яичной скорлупы.

— У меня все тип-топ, дорогуша. А как ваши дела? — Бел не стала ждать ответа. Вместо этого она, подбоченившись, с преувеличенным удивлением стала обозревать комнату. — Да вы ни к чему не притронулись. А я-то думала, что увижу голые стены.

— Я составляла план действий, — виновато ответила я, запихивая шнурки обратно в ящик и закрывая его. — Не хотите ли чашечку чаю? — спросила я, когда моя гостья сняла пальто и улеглась на диван, явно намереваясь остаться надолго. Пружины протестующе заскрипели.

— Нет, спасибо, но я не отказалась бы от стаканчика шерри, которое держала Фло, — ответила она. Она говорила не только громко, но и очень быстро, сильным мелодичным голосом, в котором не было и намека на ее возраст. — Мы столько раз сиживали здесь вместе с Фло над этим самым шерри, напиваясь так, что вам и не снилось.

Пьяная Фло как-то не вписывалась в тот образ, который я себе нарисовала, о чем я и сказала Бел, передавая ей стаканчик. Потом я налила шерри и себе.

— Это был ее единственный недостаток, — сказала Бел. — То есть если считать шерри недостатком. Во всем остальном она была святой. В течение многих лет раз в месяц она удалялась в монастырь. А это что? — Она подняла газетные вырезки. — А, вы нашли их. — Она недовольно скривилась.

— Они лежали на столике у кровати. Почему она их хранила? — спросила я.

— Сделайте выводы сами, дорогуша. Это ведь очевидно.

— Она была влюблена в кого-то, а он погиб на «Тетисе»? — Я произвела быстрый подсчет: в то время Фло было лет девятнадцать.

— Я сказала, делайте собственные выводы. — Бел поджала губы. У меня возникло впечатление, что ей нравится разыгрывать таинственность. — Я ничего не подтверждаю и ничего не отрицаю. Я бы предала память Фло, если бы рассказала о вещах, которые она хранила в тайне всю жизнь. — Она уставилась на меня своими фиалковыми глазами. — Итак, вы старшая дочь Кейт Колквитт?

— Вы знакомы с моей матерью? — удивилась я.

— Когда-то я имела такое счастье. Она приходила к Фло в гости, но это было давно, до того, как она вышла замуж за вашего отца. Она была симпатичной девчонкой, эта Кейт Колквитт. Как она поживает?

— У нее все в порядке, — неожиданно вырвалось у меня.

Бел удовлетворенно заерзала на диване. На ее выразительном лице отражались даже намеки на эмоции.

— Вот и славно! Никогда бы не подумала, что снова буду распивать шерри в квартирке Фло — передайте мне бутылку, вот хорошая девочка. Спасибо! — удовлетворенно сказала она. — Я подолью вам немножко, не возражаете? По воскресеньям мы проделывали это регулярно. Иногда к нам присоединялась Чармиан. Не могу поверить, что Фло больше нет, но вы так похожи на нее. Собственно, — продолжала она, нахмурившись, — я сейчас напрягаю свои мозги, пытаясь вспомнить, как звали вашего мужа. Может, Гарри? Вы были женаты всего пару лет, когда умерла Салли — помните меня на похоронах? Салли была единственная в вашем семействе, с кем Фло поддерживала связь. После ее смерти Фло уже не могла получать известия о том, как вы все там поживаете.

— Извините, но я вас не помню. Я все старалась увидеть Фло, мне было интересно, как она выглядит. Она исчезла до того, как кто-нибудь смог поговорить с ней.

— А как поживает Гарри? — ничтоже сумняшеся продолжала расспрашивать Бел.

— Вообще-то его звали Гэри. Мы развелись.

— Вот как! — Бел сделал глоток шерри. Она была явно заинтересована. — И каков же ваш нынешний статус? — Похоже, она настроилась на долгую беседу. Собственно говоря, я не испытала особого раздражения, когда поняла, что мое одиночество в квартире Фло было нарушено. Сказать правду, я совсем не была раздражена. Мне нравилась Бел: она обладала очаровательной живостью и непосредственностью. Мне пришло голову, что мы, быть может, сможем обменяться кое-какими сведениями. Если я расскажу немножко о себе, то, может быть, она поделится со мной некоторыми подробностями из жизни Фло?

— У меня есть приятель, — пустилась я в объяснения. — Его зовут Джеймс Атертон, мы встречаемся уже год. Ему двадцать девять лет, его отцу принадлежат три гаража в Мерси-сайде. Джеймс управляет тем, который находится в Саутпорте.

— У вас серьезно? — без обиняков спросила Бел.

— С его стороны, не с моей. — Я вспомнила слова Джеймса, сказанные им вчера вечером, на песке, неподалеку от ночного клуба. — Вот уже неделю он переживает какой-то кризис.

— Бедный малый, — лаконично отозвалась Бел. — Мужчины в состоянии распознать кризис, только когда он стукнет их обухом по темечку.

— Это все из-за меня, — сморщила нос я.

— Ничего с ним не случится. Мужчины вообще слишком легко относятся к своим связям с женщинами.

— Где вы познакомились с Фло? — пришла пора ей ответить на некоторые вопросы.

— В Биркенхеде, дорогуша, за пару месяцев до войны. Она была на год старше меня. В то время она жила на Вейвертри.

— Фло вступила в армию, как и вы?

— Откуда вы узнали?.. — начала было Бел, а потом кивнула на фотографии на столике. — Ну, конечно, моя фотография, где я выхожу замуж за старину Боба. Я тогда служила в ВТС. А Фло осталась работать в прачечной во время войны. Меня направили в Египет. Прошло много лет, прежде чем мы с ней снова встретились. — Она обвела комнату грустным взглядом. Ее лицо стало серьезным, глаза затуманились от воспоминаний, и впервые она стала выглядеть на свои годы. Мне показалось, что шерри слегка подействовало на нее. — Она была такой славной девушкой. Видели бы вы ее улыбку — точно солнечный лучик, но Фло почти все время проводила здесь, в этих стенах. Чертовски несправедливо.

— Не хотите ли еще шерри? — спросила я. Мне намного больше импонировала жизнерадостная Бел, даже если для этого мне придется напоить ее.

— Я не могу сказать «нет». — Она оживилась. — Эта бутылка уже почти пуста, но в серванте должны быть еще. Фло всегда держала пару штук про запас. Она говорила, что это ее средство борьбы с головной болью. Здесь не найдется чего-нибудь перекусить, дорогуша? У меня в животе просто урчит от голода. Я бы съела что-нибудь перед уходом из дома, просто я не думала, что задержусь надолго.

В кухонном шкафу я нашла несколько банок консервированного супа. Я открыла консервы с горошком и ветчиной, выложила их в две миски и поставила в микроволновую печь разогреваться, после чего развернула бутерброды, которые принесла с собой. Я не замечала, что напеваю при этом, пока Бел не крикнула из комнаты:

— Похоже, у кого-то хорошее настроение! Вы слушали пластинку Фло?

Обычно я проводила воскресные дни совсем не так, да и сейчас не делала ничего, что можно было хотя бы с натяжкой назвать восхитительным или волнующим, тем не менее я чувствовала себя вполне счастливой, наблюдая за сменой красных цифр на дисплее микроволновой печи. Мне пришло в голову, что, вероятно, Фло приобрела микроволновку и другие дорогие вещи, телевизор и проигрыватель, в рассрочку. В ходе довольно-таки грустных и даже трогательных набегов на серванты и выдвижные ящики мне не попалось на глаза никаких бумаг. Но где-то должны храниться и пенсионная книжка Фло, и, может быть, какой-нибудь страховой полис; кроме того, должны быть и другие документы: счета за газ и электричество, воду и канализацию, бумаги об уплате муниципального налога. Похоже, я начинала пренебрегать своими обязанностями по отношению к ней. Я прихожу сюда уже второй раз, а квартира по-прежнему остается такой же, как и после смерти Фло, если не считать того, что шерри и продуктов стало меньше. Как только Бел уйдет, я возьмусь за дело и разберу несколько ящиков.

Я поискала поднос и нашла его в шкафчике под раковиной. Там же стояли красивые фарфоровые солонка и перечница — «Сувенир от Маргейт». Я поставила все на поднос и понесла его в гостиную, где дремала Бел.

— Кто оплатил похороны? — спросила я.

Бел очнулась, яростно заморгала своими густо накрашенными ресницами и сразу же набросилась на бутерброд.

— И у меня, и у Фло были специальные страховые полисы на случай смерти. Она показала мне, где лежит ее копия, а я показала ей, где найти мою. Бывало, мы с ней рассуждали о том, кто из нас оставит этот мир первой. Фло клялась, что это будет она. Я не говорила ей ни слова, но про себя думала то же самое. — Она состроила одну из своих великолепных гримас. — Теперь мне придется показывать кому-то еще, где лежит мой полис, правда?

— Разве у вас нет детей?

— Нет, дорогуша. — На мгновение Бел показалась мне ужасно одинокой. — Я трижды беременела, но ни разу мне не удалось выносить ребенка. Теперь они научились что-то делать с этим, но тогда еще не умели.

— Мне очень жаль, — мягко сказала я. Честно говоря, мне было настолько жаль ее, что комок подступил к горлу.

Неожиданно Бел улыбнулась.

— Все в порядке, дорогуша. Иногда мы с Фло шутили по этому поводу, что мы с ней — пара бесплодных сучек, но она говорила, что дети не всегда приносят счастье. Иногда лучше обойтись без них. — Она бестактно поинтересовалась: — А как поживает та ваша сестра, ну, эта ненормальная? Не могу вспомнить, как ее зовут.

— Алисон. Она не ненормальная, просто у нее аутизм. — Я пожала плечами. — Так же, как всегда.

— А как насчет другой вашей сестры? А еще у вас есть брат, кажется?

Снова начался перекрестный допрос. Я рассказала ей о Труди.

— Что касается Деклана, то он меняет работы одну за другой. Так он ничего не добьется.

Бел в очередной раз скорчила гримасу, означающую отвращение.

— Молодым людям в наши дни не на что особенно надеяться. — Какое-то время она молча прихлебывала суп, а потом как бы невзначай поинтересовалась: — А как там ваша бабушка?

У меня возникло стойкое убеждение, что Бел намеревалась задать этот вопрос с самого начала.

— Нормально. В июне ей исполнилось восемьдесят.

— Она живет все там же, в Киркби?

— Да.

Бел молча уставилась на свои ультрамодные ботинки: с высокой шнуровкой, на толстой подошве, не совсем такие, конечно, как «мартенсы», но очень похожие.

— Я думаю, — со скрытым нетерпением произнесла она, — что вы не знаете, из-за чего произошла ссора?

— Какая ссора?

— Которая случилась много лет назад между вашей бабушкой и Фло.

— Я ничего не знаю об этом, — ответила я. — Нам всегда внушали, что Фло совершила нечто ужасное, после чего бабушка больше никогда с ней не разговаривала.

Очередная гримаса Бел.

— А я слышала совсем иное: что именно Марта поступила неправильно, и Фло на нее смертельно обиделась. Не раз она говорила мне: «Бел, ни при каких обстоятельствах нельзя говорить нашей Марте, что я отправилась на встречу с нашим Создателем раньше нее — по крайней мере, пока не закончатся похороны», но она так и не сказала мне почему, хотя она не из тех, у кого есть секреты от лучшей подруги. Мы знали друг о друге все, если не считать этой истории.

В шесть часов Бел объявила, что ей пора домой, но тут пришла Чармиан с тарелкой куриных ножек и куском домашнего пирога, и Бел передумала. К тому времени у меня уже шумело в голове от выпитого, и я с радостью откупорила новую бутылку. В половине восьмого мы стали смотреть сериал «Коронейшн-стрит». Мои гостьи ушли спустя несколько часов, и мне было очень жаль с ними расставаться. Чармиан была дружелюбной и отзывчивой особой, острого ума. Я чувствовала себя с ними совершенно свободно, как будто знала их всю жизнь. Получилось так, что я унаследовала от Фло двух хороших подруг.

— Я славно провела время, — с удовлетворенным смешком сказала Бел, уходя. — Как будто Фло по-прежнему с нами. В следующее воскресенье нам надо повторить. Я живу недалеко отсюда, на Мейнард-стрит.

Я уже предвкушала новую встречу, забыв о том, что я пришла сюда разбирать вещи Фло, а не развлекаться.

Чармиан сказала:

— На этой неделе нашему Джею исполняется двадцать один, Милли, и в субботу мы устраиваем небольшое торжество. Мы вас приглашаем, приводите и приятеля, если он у вас есть.

— Ну, конечно же, у нее есть приятель — у такой-то славной девочки! — воскликнула Бел. — Вечеринка может оказаться именно тем, что нужно вашему Джеймсу, чтобы преодолеть свой кризис.

Чармиан закатила глаза.

— Это будет вечеринка, а не сеанс психотерапии.

— Я спрошу у него, но я уверена, что у него уже что-то запланировано на этот день. — Я была убеждена, что Джеймсу эта идея не понравится.

Квартира показалась мне непривычно тихой и спокойной без громкого голоса Бел, хотя в ней по-прежнему витал стойкий запах ее духов. Из-за угла, визжа тормозами и сжигая покрышки, вылетел полицейский автомобиль, и голубые вспышки его мигалки залили комнату дрожащим светом сквозь занавески. Мне стало ясно, что я намного превысила свою обычную норму шерри. Если меня остановят и возьмут пробу на алкоголь, я лишусь своих водительских прав, а такого я себе позволить не могла: машина мне была нужна для работы. Придется мне остаться здесь на ночь, подумала я.

Мысль о том, чтобы провести ночь на мягкой пружинной кровати показалась мне привлекательной. Я приготовила кофе, поставила его в микроволновую печь и отправилась в спальню, чтобы провести инвентаризацию. В нижнем ящике комода оказались сложенные стопкой ночные рубашки. Я выбрала одну, очень миленькую, голубого цвета, с короткими рукавами с буфами и белой оторочкой по краю. За дверью висел эффектный черный стеганый халат, украшенный бледными розами, и мне вспомнились розовые меховые шлепанцы под кроватью. Я быстро разделась и влезла в ночную рубашку. Она показалась мне твердой и холодной, но халат был на шерстяной подкладке, и я быстро согрелась. Я сунула замерзшие ноги в тапочки Фло. От всех вещей исходил чудесный слабый запах магазина «Боди шоп» в Дьюберри. Странное ощущение, ведь я продолжала думать о Фло как о женщине, принадлежащей другому веку, а она, оказывается, часто посещала «Боди шоп».

То, что на мне была одежда умершей женщины, не казалось мне ни в малейшей степени странным или неприятным. Собственно, меня не покидало ощущение, что Фло разложила все по местам специально для меня.

Утром у меня не будет времени заехать домой и переодеться, а Джордж не одобряет джинсы в качестве рабочей одежды в конторе. Бегло осмотрев гардероб, я обнаружила, что он так плотно забит одеждой, что я едва могу просунуть пальцы внутрь. Там обязательно найдется что-нибудь подходящее.

Я вынула кофе из микроволновой печи, отнесла его в спальню и забралась в постель. Включив лампу на ночном столике, я взяла книгу, которую Фло читала перед смертью, и вернулась на первую страницу. Я с головой ушла в чтение, но глаза у меня уже закрывались, хотя еще не было и десяти часов, времени, когда я обычно ложусь спать. Я погасила лампу, укрылась одеялом и очутилась в прохладной темноте, едва различая лики святых на стенах и распятие у себя над головой.

Вдалеке послышались крики, а потом раздался звон бьющегося стекла. Завизжали тормоза автомобиля, снова последовали крики, но я уже не обращала на них внимания. Я думала о Джеймсе. Может быть, я слишком жестока с ним. Я решила, что в будущем буду вести себя мягче. На короткое время мои мысли вернулись к Бел, но ее образ возник у меня в голове на какие-то пару мгновений, после чего я погрузилась в глубокий, освежающий сон без сновидений.

2

— Какое очаровательное платье, — приветствовал меня Джордж. — Сегодня ты выглядишь особенно милой и скромной.

— И вы тоже, — язвительно ответила я. Меня всегда возмущала манера мужчин отпускать замечания по поводу внешности женщины и того, как она выглядит. — Это платье моей тетки. Я осталась на ночь в ее квартире.

Джордж бросил на меня неодобрительный взгляд исподлобья.

— Рискованный поступок, ты не находишь? Надеюсь, ты была не одна.

— Я была одна, но, похоже, я выжила.

На моем столе зазвонил телефон, и Джордж удалился в свой кабинет. Это был Джеймс.

— Где ты пропадала прошлой ночью? — сердито начал он. — Я звонил несколько раз и оставил у тебя на ответчике несколько отчаянных сообщений. Потом я позвонил сегодня рано утром, но тебя по-прежнему не было.

Я раздраженно нахмурилась. Какое он имел право требовать, чтобы я сообщала ему о своем местонахождении двадцать четыре часа в сутки?

— Я принимала гостей в квартире своей тетки, и мы выпили бутылку шерри. После этого я не рискнула садиться за руль.

— Если бы я знал адрес твоей тетки, я поехал бы на площадь Уильяма искать тебя.

— Если бы ты поступил так, я бы очень рассердилась, — холодно ответила я.

Джеймс застонал.

— Дорогая, я с ума сходил от беспокойства. Я подумал, что с тобой что-то случилось.

Я вспомнила, что решила быть с ним поласковее, посему мне удалось удержать уже готовый сорваться с языка очередной резкий ответ.

— Я в полном порядке, — весело ответила я. — По правде говоря, я выспалась так хорошо, как еще никогда в жизни. Даже Диана отметила, как хорошо я выгляжу. «Сверкающая», вот какое слово она употребила. «Обычно ты очень бледна, а сегодня у тебя чудесные розовые щечки».

— Может, увидимся сегодня вечером? Сходим в кино, поужинаем? В «Одеоне» идет «Покидая Лас-Вегас».

— Не сегодня, Джеймс. Мне надо кое-что сделать дома. Я уже сто лет не притрагивалась к своему отчету. — Некоторое время назад Джордж что-то там обронил насчет того, что он нашел идеальное место для новой конторы в Вултоне. — Может быть, в среду или четверг.

— Хорошо, любимая, — он вздохнул. — Я позвоню тебе завтра.

У меня не было времени беспокоиться о том, не слишком ли жестоко я с ним обошлась, потому что телефон снова зазвонил в ту же секунду, как я положила трубку. Ноутоны хотели осмотреть дом в Ормскирке; они получили его подробное описание сегодня утром. В этот раз им придется добираться туда самостоятельно, и я договорилась встретиться с ними возле дома в два часа дня.

Телефон звонил все утро не переставая. Я наскоро перекусила и вспомнила о своей договоренности с Ноутонами как раз вовремя. Сорвав со стены ключи, я сказала Джорджу, что вернусь, вероятно, не скоро.

— Они такие неторопливые, ходят вокруг да около, обсуждая занавески и прочее.

— Развлекай их, Милли, даже если у тебя на это уйдет весь день, — любезно ответил Джордж. Он широко улыбнулся. — Я должен заметить, что в этом платье ты выглядишь потрясающе.

Я показала ему язык, потому что знала, что он поддразнивает меня. Платье Фло из смеси шерсти и хлопка было бледно-голубого цвета в розовую клетку, с белым воротником а-ля Питер Пэн, длинными рукавами и широким жестким поясом. Оно сидело на мне прекрасно и совсем не выглядело старомодным. То же самое можно было сказать и о роскошном коротком пальто розового цвета, которое висело в самом углу гардероба, хотя мне пришлось попотеть, разглаживая на нем складки через влажное полотенце. У меня даже создалось впечатление, что узкие, седьмого размера туфли Фло покупала в расчете на меня: кремовые туфли на ремешке, с тяжелой подошвой, подходили буквально ко всему.

Только выехав за город, я обратила внимание на погоду — она была мерзкой. Над полями висел туман, как бы выплывая из влажных, сырых ограждений. Небо жуткого серого цвета отливало черным.

Когда я подъехала к дому, Ноутоны уже ждали меня, сидя в своей машине. Домик оказался компактным, построенным всего пять лет назад в отдаленном, но уютном и хорошо ухоженном поместье.

Я вышла из машины и обменялась рукопожатием с довольно-таки скромной и непритязательной парой. Их дети уехали из родительского дома, и они подбирали себе что-нибудь поменьше, чтобы легче было убирать. Проблема заключалась в том, что они не желали расставаться ни с одним предметом мебели и, похоже, не представляли себе жизни без своих старых занавесок. «Будем надеяться, это то, что вам нужно!» — улыбнулась я. Они обращались и в другие агентства, и поиск подходящего дома тянулся уже несколько месяцев. «Люди, которые продают эту собственность, сейчас на работе, так что нам никто не помешает».

Дом принадлежал школьным учителям, которые собрались переезжать на юг. В нем царил страшный беспорядок, когда я заезжала к ним пару дней назад, но я полагала, что они все приберут, когда узнают, что к ним собираются потенциальные покупатели — собственно, мне еще не попадались продавцы, которые поступали бы иначе. Однако когда мы вошли внутрь, оказалось, что там все осталось как раньше. На лестнице валялись груды одежды, которую еще предстояло убрать, на кухонном столе стояли остатки завтрака, а в плитку, покрывающую пол, въелась многолетняя грязь.

— Отвратительное зрелище, — негодующе воскликнула миссис Ноутон. Ее супруг, придя в замешательство, слегка подтолкнул ее локтем, но она решительно отказывалась замолчать. — Здесь воняет! — воскликнула она.

Бросив беглый взгляд на гостиную, которая выглядела так, как будто по ней пронесся ураган, миссис Ноутон не пожелала подниматься наверх.

— Мне страшно даже представить, в каком виде ванная комната. Я совершенно определенно не смогу здесь жить. — Она направилась к двери.

Через минуту я заметила, что снова пожимаю им руки, теперь уже на прощанье, и извиняюсь за состояние дома. Они уехали, причем миссис Ноутон кипела от возмущения, а я вернулась к своей машине. Я рассчитывала, что осмотр дома затянется на несколько часов, но он закончился через считанные минуты.

Я выехала за пределы усадьбы и уже собиралась повернуть направо, в сторону Ливерпуля, когда вспомнила, что здание треста святого Иосифа, в котором жила Алисон, находилось всего в пяти милях. Повинуясь минутному порыву, я свернула налево, по направлению к Скелмерсдейлу. Джорджу я скажу, что, по обыкновению, Ноутонам понадобилось много времени на осмотр дома.

«Я — очень сознательный и ответственный работник, — добродетельно внушала я себе. — Я очень редко отпрашиваюсь с работы и никогда не болею».

Последний раз я видела свою сестру несколько месяцев назад. Я предпочитала приезжать к ней без матери, часто устраивавшей патетические сцены, обнимая и целуя смущенную Алисон, которая не могла взять в толк, из-за чего поднялся шум.

Небо потемнело еще больше, и пошел мелкий дождь. Я ненавижу ездить с включенными «дворниками», поэтому я облегченно вздохнула, свернув с узкой и пустынной дороги на круговую подъездную аллею мрачного здания из красного кирпича.

С огромных дубов, растущих на краю лужайки, листва уже облетела, и дворник лениво сгребал ее в кучи. С обратной стороны здания тускло горел небольшой костер. Я припарковала машину на стоянке для посетителей. Вероятно, из-за того, что сегодня был понедельник, я оказалась единственной гостьей заведения.

Каблуки туфель Фло гулко стучали по полированному деревянному полу, когда я шла к столу дежурной сестры, за которым сидела женщина и что-то печатала на машинке. Она подняла голову и вопросительно взглянула на меня.

— Чем могу вам помочь?

— Я приехала повидаться с Алисон Камерон. Я ее сестра. — Я чувствовала себя не в своей тарелке. Женщина, которую звали Эвелин Портер, работала здесь очень давно, но не узнала меня, потому что я приезжала сюда очень редко.

— Ну, конечно. Мне следовало бы помнить. Алисон сейчас в гостиной. У нее посетитель. Вы знаете дорогу, не так ли?

Я кивнула и повернулась, чтобы уйти, но Эвелин Портер вдруг добавила:

— Я должна предупредить вас, что Алисон сегодня немного расстроена. Мы ремонтируем верхний этаж — он был просто в ужасном состоянии, и маляры работают в ее комнате. Алисон не выносит, когда трогают ее личные вещи, и вы найдете ее немного взволнованной.

Гостиная находилась в задней части дома и представляла собой длинный, выдержанный в консервативном стиле зал во всю длину здания, заставленный плетеной мебелью с яркими подушками на сиденьях. Прежде чем войти, я остановилась на мгновение, молясь про себя, чтобы посетителем оказалась Труди, а не мать. Но автомобиля Труди на площадке не было, а приехать на автобусе в Скелмерсдейл после работы мать не могла, потому что иначе она не успела бы приготовить чай к приходу отца. В будние дни автомобиль принадлежал ему безраздельно.

Открыв дверь, к моему удивлению и облегчению, я увидела Алисон в обществе Деклана, которому вообще-то полагалось быть на работе.

— Как ты здесь оказался?

Он встал и обнял меня.

— Привет, сестренка. Вот тебя я ожидал увидеть здесь в последнюю очередь.

Несколько мгновений мы стояли, прижавшись друг к другу. Только увидев его, я вдруг вспомнила, как сильно я любила своего маленького братика, хотя теперь он был выше меня на целую голову.

— Деклан, хороший мой, ты похудел еще больше, — сказала я. Обнимая его, я чувствовала его выступающие ключицы и лопатки и вспомнила, какой мерой отмерял для него наказание наш папочка. Я шутя оттолкнула его и повернулась к своей сестре. — Привет, Алисон. Это Милли. Я пришла навестить тебя.

За последние годы Алисон Камерон стала красивой молодой женщиной. Она всегда была самой привлекательной из нас, троих сестер, но теперь красота ее стала ослепительной. У нее были большие зеленые глаза, такие зеленые, какой бывает морская гладь под лучами солнца, густые и длинные ресницы, чуточку темнее ее пепельно-русых волос, которые только подчеркивали нежный кремово-белый оттенок ее безупречной кожи. Ее болезнь проявлялась только в движениях: неуверенных, затрудненных, лишенных легкости и грациозности.

— Привет, привет, привет. — Алисон подняла ладонь на уровень глаз и щелкнула своими длинными пальцами. — Ты хочешь подняться наверх.

Она имела в виду себя. То есть: «Я хочу подняться наверх».

— К сожалению, дорогая, тебе нельзя, — нежно сказал Деклан. — Твою комнату красят в прекрасный новый цвет.

Я поцеловала гладкую, будто фарфоровую, щеку, но Алисон не заметила этого.

— Она будет выглядеть очень мило, когда ремонт закончится, дорогая. И ты снова сможешь расставить все свои вещи.

Она держала свою гигиеническую пудру, заколки для волос, игрушки и другие безделушки на ночном столике и на подоконнике, выстроенные аккуратными ровными рядами, и очень расстраивалась, когда какая-нибудь вещь оказывалась не на своем месте.

— Ты хочешь подняться наверх.

— Попозже, дорогая моя, попозже.

Алисон смотрела в пол, избегая наших взглядов.

— Приехала в штучке с колесами?

— Да, я приехала на своей машине.

— Ты ехать в штучке с колесами.

— Ты ездила на машине? Чей это был автомобиль, дорогая?

— Я думаю, Труди и Колин взяли ее прокатиться вчера, — прошептал Деклан, когда Алисон раздраженно передернулась всем телом и снова начала щелкать пальцами.

Я никогда даже и не пыталась понять, что происходит в голове моей сестры, хотя кто-то из врачей однажды попытался объяснить это матери. Кажется, речь шла об умственной слепоте, неспособности воспринимать и понимать эмоции другого человека, отчего она иногда смеялась, когда мать плакала. Бедная же мама тоже никак не могла понять, что Алисон смеется не над ней . Моя сестра просто не воспринимала слезы.

— Может быть, ты попробуешь сложить головоломку? — предложил Деклан. — Какая-то женщина принесла ее, — сказал он. — Она думала, что это поможет ей успокоиться.

Но Алисон смотрела в окно, где виднелась тонкая струйка дыма, поднимавшаяся от костра. Она обладала сверхъестественной, поистине необъяснимой способностью в мгновение ока складывать самые сложные головоломки.

Мы с Декланом обменялись взглядами. Для Алисон мы вполне могли находиться где-нибудь в другом месте.

— Знаешь, — мягко и негромко произнес Деклан, — раньше я считал, что это отец виноват в том, что Алисон такая. Я думал, что он внушил ей такой ужас и так сильно ударил ее, что у нее что-то повредилось в мозгу. Я ей просто жутко завидовал. Я всегда надеялся, что он сделает со мной то же самое и меня пошлют сюда.

— Не только тебя он тряс и бил, Дек. Он регулярно порол ремнем всех нас.

— Тебе доставалось больше всех, Мил. Ты была самой старшей, и, кажется, он вымещал на тебе свою злобу чаще, чем на нас.

Мое лицо исказила гримаса. Похоже, я переняла эту привычку у Бел.

— Наверное, во мне было что-то такое, что приводило его в бешенство, — беспечно предположила я.

— И все-таки наши мозги при этом не пострадали. Мы остались нормальными. — Деклан ухмыльнулся. — Относительно нормальными, во всяком случае. Но имей в виду, — улыбка его исчезла, — один из нас все еще может сломаться. Я окажусь за решеткой, если и дальше останусь в этом доме. Клянусь, что когда-нибудь убью этого гада за то, как он обращается с матерью. Он уже несколько недель не дает ей денег. Раньше это были лошадки, теперь — эта чертова лотерея. Но ты бы слышала, как он стонет и жалуется, если еда кажется ему невкусной. Он закатил такой скандал, когда мы получили напоминание о просроченном счете за электричество, как будто она может заплатить за все из тех пятидесяти шиллингов в неделю, которые она зарабатывает, и того, что я даю ей на хозяйство. Он назвал ее ленивой сукой и заявил, что ей пора пойти на полный рабочий день. Если она согласится, то в доме будет ад, потому что его жратва не будет готова вовремя.

Мягкий и даже женственный голос Деклана становился все выше и выше, и я заметила, как он своими пальцами, длинными и белыми, как у Алисон, так сильно стиснул спинку стула, что костяшки побелели. Его нежное лицо выглядело усталым и осунувшимся. Я откинулась на спинку и вздохнула. Мне было больно смотреть на страдания своего брата, и это было одной из причин, по которой я старалась держаться от своего семейства как можно дальше. Мне почти хотелось, чтобы я не приезжала сюда или чтобы Деклана не было здесь.

— Почему бы тебе не уйти от них, Дек? — взмолилась я. Тогда мне останется беспокоиться только о матери.

— Как будто я могу оставить мать одну с этим гадом!

— Но ты же не можешь жить с ними вечно, хороший мой.

— Я останусь там столько, сколько потребуется.

Я встала и пошла вдоль длинной комнаты к кофейному автомату, поставленному специально для посетителей. В автомате горела лампочка, значит, он работал.

— Хочешь кофе, Дек? — окликнула я брата. Алисон по-прежнему зачарованно смотрела на дым.

— Если тебе нетрудно.

— Что же ты все-таки здесь делаешь? — спросила я, вернувшись с двумя стаканчиками кофе. — Ты ведь должен быть на работе.

К Деклану быстро возвращалось чувство юмора. Меня восхищало его умение видеть смешное в том, что приводило в ужас других. Как-то во время порки папочкин ремень порвался. «Не расстраивайся, папа, — прощебетал он. — Я подарю тебе другой на Рождество».

— Я потерял работу. — Он улыбнулся. — Три недели назад.

— Но мать ничего не сказала!

Он пожал своими узкими плечами.

— Потому что она не знает. Она жутко расстраивается каждый раз, когда меня выгоняют откуда-нибудь. Никто не знает, кроме Труди. Я ищу работу, честно, Милли, но ничего не получается. У меня нет рекомендаций, потому что я нигде не задерживаюсь достаточно долго, чтобы их получить. Дело в том, что я гожусь только для черной работы, но это не для меня.

— Ох, Дек! Чем же ты занимаешься целыми днями? — Я почувствовала обиду оттого, что он доверился Труди, а не мне. В конце концов, я тоже была его сестрой, мне хотелось помочь.

— Брожу по улицам, заглядываю на биржу труда, навещаю Труди, а потом, к шести часам, возвращаюсь домой, так что мать думает, будто я вернулся с работы. Вот уже третий раз я навещаю Алисон, но мне приходится голосовать на дороге, чтобы меня подвезли, а последний раз мне пришлось возвращаться пешком.

— Мог бы и мне сказать. — Я бы дала ему ключ от своей квартиры, где он мог бы посмотреть телевизор и перекусить что-нибудь.

— Я подумал, что тебе это будет неинтересно, — ответил Деклан, и его слова ранили меня еще сильнее.

— Мне скоро пора уходить, — сказала я. — Меня ждут в конторе. Похоже, от нас здесь мало толку. — Я быстро приняла решение. — Послушай, я отвезу тебя в город, и ты можешь пойти в кино — в «Одеоне» идет фильм «Покидая Лас-Вегас». Когда я закончу работу, мы поедем ко мне и поужинаем. У меня в морозилке есть пицца.

Большие зеленые глаза Деклана сверкнули.

— Отличная идея, сестренка. Я позвоню матери и скажу, что задерживаюсь на работе, иначе она захочет узнать, как мы с тобой встретились. Кино отпадает, потому что в карманах у меня пусто. Я отдаю матери все свое пособие, но я с удовольствием пройдусь по магазинам. Я уже сто лет не был в городе.

Все оказалось даже хуже, чем я думала.

— Чем же ты зарабатываешь на жизнь все это время? — спросила я. Он убил меня вконец.

— Труди подбрасывает мне пару шиллингов время от времени, но она не хочет, чтобы Колин узнал, что произошло. Она считает, что ему и так надоели Камероны.

Я заставила Деклана взять все деньги, что у меня были с собой, двадцать фунтов, хотя он и протестовал, что не хочет попрошайничать.

К нам подошла женщина в белом халате и спросила, как чувствует себя Алисон.

— Сегодня она не хочет с нами знаться, а, сестренка? — Он щелкнул свою красавицу-сестру снизу по подбородку, но она не обратила никакого внимания на этот жест, так же как раньше не заметила моего поцелуя.

— Тапочки, — бормотала она. — Тапочки, тапочки, тапочки.

— Сегодня маляры уже собираются уходить, так что мы сможет расставить ее вещи на свои места. Завтра им останется покрасить только потолок. Вы не будете возражать, если я отведу ее наверх? Мне кажется, ей станет лучше, как только она поймет, что все идет по-прежнему. Когда вы придете в следующий раз, с ней все будет хорошо.

Да, так же хорошо, как и всегда, с грустью подумала я. Я смотрела, как уводят Алисон, так и не понявшую, что ее навещали брат и сестра.

В общем, потом я не смогла соврать. Я не смогла заставить себя сказать Джорджу, что Ноутоны осматривали дом целую вечность, когда на самом деле это было не так.

— Я надеюсь, что вы не станете возражать, но я ездила навестить свою сестру. Она живет в нескольких милях отсюда. Это получилось спонтанно.

— Ту, которая в приюте?

— Совершенно верно. — Иногда я забываю, что Джордж знает о моей семье такие вещи, которые больше не известны никому.

— Нет проблем, — легко согласился Джордж.

— Мне следовало позвонить вам по мобильному.

Джордж рассмеялся.

— Я же сказал, никаких проблем. В этом платье вам сошло бы с рук даже убийство, мисс Миллисент Камерон. Почему, кстати, твои родители решили наречь тебя именно так?

— По имени певицы, которая нравилась моей матери, Миллисент Мартин.

— О Господи! — застонал он. — Мне она тоже нравилась. Это говорит о том, что я стар?

— И даже очень, Джордж, — нагло ответила я, в отместку за его комментарий по поводу платья Фло.

Мы дружески улыбнулись друг другу, и Джордж сказал:

— А я как раз думал, куда ты подевалась. Миссис Ноутон позвонила, чтобы пожаловаться на состояние того дома. Вечерком я позвоню продавцам и предложу им навести порядок, но в следующий раз предупреждай их об этом заранее, просто на всякий случай.

Я повесила ключи и подошла к своему столу, отчетливо сознавая, что не скажи я правду, моя карьера в конторе Джорджа была бы закончена.

В мои обязанности входила подготовка перечня выставленной на продажу собственности для рекламы в газетах, поэтому я занялась сортировкой имеющихся данных, чтобы ввести их в компьютер, как вдруг заметила, что Диана, стол которой стоял рядом с моим, тихонько плачет. Труляля и Траляля в конторе не было, а Оливер Бретт сидел в кабинете Джорджа. Джун, секретарша, сидела у телефона, повернувшись к нам спиной.

— Что случилось? — спросила я. Глаза у Дианы покраснели от слез.

— Мой отец… Не помню, говорила я тебе или нет, что он болен. У него рак желудка. Только что позвонила соседка и сказала, что нашла его без сознания в кухне на полу. Его увезли в больницу.

— Тогда немедленно поезжай к нему. Джордж не будет возражать.

— С какой стати? — с возмущением уставилась на меня Диана. — У меня полно работы — я как раз заканчиваю отчет по Вултону. Это может помешать мне получить повышение.

Я ничего ей не сказала, но задумалась, а как бы поступила в подобной ситуации я сама.

— От родителей сплошные неприятности, — напряженным голосом произнесла Диана. — Когда они стареют, это хуже, чем иметь детей. — Она высморкалась, вытерла глаза и снова заплакала. — Не знаю, что я буду делать, если папа умрет!

— Я думаю, тебе нужно поехать в больницу.

Диана не ответила. Несколько секунд она яростно барабанила по клавишам, а потом сказала:

— Нет. Я очень занята. Лучше бы эта чертова соседка не звонила. Иногда сначала нужно думать о себе.

— Как знаешь.

Я попыталась больше не обращать на нее внимания, пока готовила объявления, потом передала их по факсу в редакции газет, закончив только к шести часам вечера. С Декланом мы назначили встречу в баре на Уотер-стрит, неподалеку от того места, где я оставила машину. Когда я уходила, Диана все еще печатала, сосредоточенно хмуря брови. Глаза у нее так и остались красными. На секунду я остановилась, глядя на нее и не зная, что сказать и надо ли что-либо говорить вообще. В конце концов, я не придумала ничего лучшего, чем сказать: «Спокойной ночи, Диана».

— Пока, — машинально ответила та.

Деклан был в полном восторге от фильма.

— В Лас-Вегасе отец чувствовал бы себя как рыба в воде, — с усмешкой произнес он, пока мы ехали в Бланделлсэндс.

— Только если бы у него была тысяча фунтов для игры, — сухо ответила я, — и ту он наверняка спустил бы в первый же день. — Я похлопала его по колену. — Попробуй забыть о нем и радуйся жизни, пока есть возможность. Попозже мы можем посмотреть видео, если хочешь.

— Вот здорово, сестренка. — Деклан блаженно вздохнул, когда я въехала на автостоянку рядом со своей квартирой. — Мне оказана великая честь. Ведь я был здесь всего один раз. — Его голос поднялся на октаву и сорвался на визг. — Господи Иисусе, посмотри на эту машину! Это же «мазерати»!

Возле разделительной стенки была припаркована низкая черная спортивная машина. Сквозь тонированные стекла невозможно было разглядеть, кто находится внутри, но у меня зародилось ужасное подозрение.

— Я продал бы душу за такую машину! — с благоговением прошептал Деклан. Не успела я затормозить, как он выпрыгнул из моего «поло» и подошел к черному автомобилю с почтением пилигрима, припадающего к руке Папы Римского. Мои подозрения подтвердились, когда открылась дверца и из автомобиля вышел Джеймс. Он часто появлялся в роскошных автомобилях, принадлежавших гаражу.

— Милли? — Голос его был полон гнева и боли. Мне показалось, что в нем проскользнули и жалобные нотки. — Милли? — снова сказал он.

Я поняла, что он счел Деклана моим приятелем. Он пригласил меня провести сегодняшний вечер с ним, а я отказалась, сказав, что у меня много работы. Вместо этого я пошла на свидание с другим. Я почувствовала, как во мне поднимается волна раздражения. Почему бы мне не встречаться с другим мужчиной, если хочется? Я злилась на Джеймса за то, что он явился без приглашения. Теперь мне придется представить его Деклану, а я хотела, чтобы Камероны и Атертоны держались друг от друга как можно дальше и как можно дольше. Лучше всего — всю жизнь.

— Это мой брат, Деклан, — сухо сказала я. — Деклан, это Джеймс.

Широкие плечи Джеймса опустились, и он вздохнул с облегчением.

— Деклан! — с воодушевлением произнес он, пожимая руку моему брату. — Я много о вас слышал. — Он лишь изображал вежливость: он не знал о моем брате ничего, кроме того, что тот существует.

— Это ваша машина?

От невероятности происходящего у Деклана отвисла челюсть: у его сестры есть приятель с «мазерати».

— Нет, я одолжил ее на сегодняшний вечер. У меня «астон-мартин».

— Господи Иисусе! Я могу заглянуть под капот? Вы не будете возражать, если я посижу за рулем, всего одну минутку, хорошо?

Джеймс был счастлив выразить свое согласие. Он снова сел в машину и потянул за рычаг, чтобы открыть капот. Через минуту оба склонились над двигателем, и Джеймс пустился в объяснения, как что работает. Я с трудом потащилась наверх, с ужасом представляя себе предстоящий вечер.

Я поставила чайник на газ и принялась готовить салат. Джеймс, вероятно, ожидает, что его пригласят на ужин, и, к счастью, пицца оказалась достаточно большой. Я открыла бутылку вина и выпила стаканчик, чтобы успокоить нервы. Когда спустя почти полчаса явились Джеймс и Деклан, я уже выпила полбутылки, так что к ужину мне пришлось откупорить вторую. А все Фло. Мне никогда бы не пришло в голову пить в одиночестве, если бы не ее шерри.

Мужчины прекрасно поладили. Разговор перешел на футбол.

— Позже по телевизору будет футбол, Ливерпуль против Ньюкасла. — Джеймс потер руки. — Милли, ты ведь не будешь возражать, если мы посмотрим этот матч?

— Вовсе нет. — Я с ужасом ожидала, что Деклан вот-вот скажет что-нибудь не то, нечаянно проговорится, и тот респектабельный фасад, который я возвела вокруг себя, рухнет в одночасье.

И только когда они покончили с едой, он выдал самый маленький из моих секретов.

— Просто великолепно, сестренка. Давненько я не пробовал такой вкуснятины. — Он повернулся к Джеймсу. — Наша мама старается изо всех сил, но на гарнир у нас всегда картофельное пюре и капуста. — Он похлопал себя по животу. — Как здорово, что я поехал навестить Алисон в Скеме, иначе я не встретился бы с Милли.

— Я думал, Алисон живет с вами в Киркби, — озадаченно произнес Джеймс.

— О, нет. Алисон страдает аутизмом. Она живет в приюте. Разве Милли не говорила вам?

— Кому кофе? — с наигранным воодушевлением спросила я. Я пошла в кухню, прервав таким образом эту содержательную беседу. Когда я вернулась с кофе, Деклан опускал телефонную трубку на аппарат.

— Я забыл сказать матери, что якобы задержусь сегодня на работе допоздна. На прошлой неделе я потерял работу, — объяснил он Джеймсу, — и еще не собрался рассказать об этом отцу с матерью.

Джеймс был полон сочувствия.

— А что вы умеете делать?

Я стиснула зубы, когда Деклан ответил:

— Только черную работу. Я работал на площадке, где сносили и разбирали здание, но похоже, что это меня сносят намного чаще, чем здания.

— Эта работа не для вас. Почему бы вам не пройти курс обучения в колледже, как Милли?

К моему удивлению, Деклан покраснел до корней волос. Он несколько раз мигнул своими длинными ресницами и ответил:

— Это не приходило мне в голову.

К счастью, в это время начался матч. Я включила телевизор, а потом компьютер. Я намеревалась закончить отчет, но мой мозг отказывался соревноваться со звуком телевизора и воплями Джеймса и Деклана в поддержку своей команды, перемежавшиеся стонами отчаяния, стоило Ньюкаслу приблизиться к воротам Ливерпуля. Я попыталась почитать, бросила это занятие и пошла в кухню, где занялась глажкой, надеясь, что в матче не будет назначено дополнительное время. Как только он закончится, я повезу Деклана домой. Было совершенно необходимо развести брата и приятеля, прежде чем на свет будет извлечена очередная порция грязного белья Камеронов.

К моему ужасу, Джеймс уже предложил Деклану подвезти его. Я подумала о сгоревшем автомобиле, брошенном перед домом моих родителей — может быть, Джеймс не заметит его в темноте, — о подростках, которые будут еще играть на улице и, возможно, не проявят чрезмерной доброжелательности к водителю «мазерати».

— Спасибо, сестренка. — Деклан легонько толкнул меня в плечо. — Это был потрясающий вечер.

— Нам надо повторить это мероприятие. Может быть, когда будет следующий матч, а? — Джеймс поцеловал меня в губы. — Я позвоню позже.

— О нет, не надо, — в отчаянии вскричала я, закрыв за ними дверь. Я сняла трубку с телефона, наполнила ванну водой и, отмокая в теплой, пахнущей ароматизаторами воде, прикончила вино. Перед моими глазами возникли события и люди сегодняшнего дня: Ноутоны и этот вонючий дом, Алисон, Деклан, Диана и ее отец, Джеймс.

Джеймс! Что еще расскажет ему Деклан? Не то чтобы я боялась, что он будет любить меня меньше, я беспокоилась только о том, что он — или кто-нибудь другой — узнает . И если дело дойдет до этого, ничто не будет иметь значения — ни дом в Киркби, ни наша нищета, ни опустившаяся мать, ни Алисон. Я хотела сохранить в тайне ужас своего детства: избиения, страх, унижение. Я чувствовала себя так, будто мое тело мне не принадлежит, будто кто угодно может им воспользоваться, если ему придет в голову такая блажь. Больше всего на свете я хотела забыть свое прошлое, чтобы меня больше не мучили кошмары по ночам. Я хотела забыть все, стать личностью, а не жертвой. Но этого не произойдет, потому что моя семья остается вечным напоминанием прошлого, ибо прошлое — это часть настоящего и, может быть, будущего. Единственный выход — уехать далеко-далеко и начать жизнь сначала. Но… хотя моя мать и доводила меня до зубовного скрежета, я самозабвенно любила ее. И не могла бросить.

Вода в ванной остыла. Я выбралась из нее, взяла полотенце и уже заканчивала вытираться, когда прозвенел дверной звонок.

— Черт! — Я с трудом надела купальный халат на еще влажное тело.

— Я пытался дозвониться по телефону из машины, — сказал Джеймс, непринужденно вваливаясь в квартиру, — но ты, похоже, вне досягаемости. — Тут он заметил снятую телефонную трубку. — Это случайно или нарочно?

— Нарочно, — раздраженно ответила я. — Мне нужно прийти в себя. Я хочу побыть одна. — Он попытался обнять меня, но я оттолкнула его. — Пожалуйста, Джеймс.

Он со вздохом растянулся на диване.

— Почему ты не рассказала мне обо всем раньше?

Сердце у меня остановилось.

— Что «все»?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Об Алисон и о том, что Деклан — голубой.

— Деклан не голубой! — выдохнула я.

— Это правда, Милли. Это видно невооруженным глазом.

— Чепуха, — неуверенно сказала я, вспоминая, как покраснел Деклан, когда Джеймс сделал ему комплимент. Потом я стала припоминать привычки и вкусы моего брата. Без сомнения, в нем было нечто женственное, но гомосексуализм?..

— Дорогая, я догадался сразу же.

Я покачала головой, мои мысли путались. Это было уже слишком, да еще после такого насыщенного дня.

— О чем вы с Декланом разговаривали, пока ехали в Киркби?

— В основном об автомобилях, немножко о футболе. А что?

— Просто так спросила.

— После того как я высадил его, я немножко покатал по кварталу каких-то мальчишек. Они были в восторге от «мазерати».

— Как мило с твоей стороны.

Я приготовила ему кофе, а потом настояла на том, чтобы он отправлялся домой. Перед тем как лечь спать, я приняла три таблетки аспирина. Но и после этого, в отличие от прошлой ночи, проведенной в квартире Фло, я смогла заснуть лишь пару часов спустя. Сон не принес мне облегчения, он был обрывочным, тяжелым, полным кошмаров.

Отца Дианы оставили на ночь в больнице. То, что он упал, не имело ничего общего с болезнью; всего лишь приступ головокружения. На следующее утро Диана сказала мне, что соседка вызвалась привезти его домой.

— Я полагаю, что ты считаешь меня чудовищем из-за того, что я не поехала сама, — продолжала она.

— Что за чепуха?

— Ну, просто я сама о себе так думаю. Папа крепится. Иногда мне хочется, чтобы он кричал или стонал от боли, и тогда я могла бы хоть пожаловаться. И не чувствовала бы себя такой скотиной. — Она сморщила нос. — Я совсем запуталась.

— Все мы такие, — фыркнула я.

Джеймсу я прямо сказала, что хочу побыть одна и что мне надо подумать. Если он снова явится без приглашения, я очень разозлюсь. Он смиренно согласился подождать до субботы.

— Ты очень рассердишься, если я позвоню? — спросил он голосом маленького мальчика.

— Нет, конечно, но если меня не будет дома, я не хочу, чтобы на моем автоответчике оставались страдальческие сообщения.

— Будет исполнено, мадам. Благодарю вас, мадам.

Я поцеловала его в нос, потому что он проявил такое терпение и понимание. Я не могла себе даже представить, что позволю какому-нибудь мужчине усложнять мне жизнь настолько, насколько я позволяла ему. Я не могла также понять, почему он мирится с подобным отношением к себе.

В течение всей недели я старалась выкроить время, чтобы попасть в квартиру на площади Уильяма, но торговля недвижимостью, хотя и не переживала особого бума, не оставила мне ни одной свободной минуты. В среду и четверг у меня оказалось столько работы, что пришлось задержаться на работе допоздна, после семи.

В пятницу вечером я закончила отчет и сколола восемь страниц скоросшивателем. Я решила еще раз перечитать его и отдать Джорджу в понедельник: он начал переговоры о покупке пустующего магазина и надеялся, что сможет открыть его к Рождеству. Даже если Диана успеет подсунуть ему свои «заметки» первой, это продемонстрирует ему, что я ни в чем ей не уступаю.

Я позвонила домой, что собиралась сделать всю неделю, и почувствовала облегчение, когда мне ответил Деклан.

— Где мать? — спросила я.

— Вышла. Папочка отправился в бар, а я дал ей пять фунтов из той двадцатки, которую получил от тебя, при условии, что она пойдет играть в бинго. — Он сдавленно хихикнул. — Она была на седьмом небе от радости.

— Деклан?

— Да, дорогая?

— Я о предложении, которое высказал Джеймс — о том, что тебе стоит попробовать поступить в колледж. Почему бы и нет, на самом деле? Ты мог бы выучиться на автослесаря или кого-нибудь в этом роде, получить работу в гараже. — В отличие от меня, он окончил школу с вполне приличными отметками.

— Ох, я даже не знаю, Милли. Папаша просто взбесится.

— Тебе двадцать лет, Деклан. Его не касается, что ты собираешься делать со своей жизнью.

— Тебе легко говорить. Ведь не тебе придется расхлебывать, когда он узнает, что я бросил работу ради учебы в колледже. — Он говорил раздражительным и капризным тоном, будто считал, что я забыла, что мой отец по-прежнему главенствует в доме в Киркби.

— Ты и так бросил работу, Деклан — или, точнее, работа бросила тебя. — Он был слишком мягким, слишком заботливым, в отличие от меня или Труди, сбежавших при первой возможности. Кроме того, он вырос слабым. Непонятно почему пережитый ужас нас с сестрой закалил, сделал сильнее, а из своего единственного сына отец выбил все мужество. Похоже, Деклан жил одним днем, не прилагая никаких усилий.

— Я полагаю, не помешает навести кое-какие справки, — неохотно сказал он. — Я всегда мечтал стать модельером — ну, ты понимаешь: создавать платья, одежду, материалы, всякое такое.

— В таком случае, действуй, Дек, — напирала я, одновременно пытаясь представить, что скажет отец, когда узнает, что его сын учится на дизайнера одежды; хуже того, что он сделает, если Джеймс прав и отец узнает, что Деклан — голубой! Я бы хотела поговорить об этом с Декланом при случае, но выпутываться ему предстояло самому. Пока он сам не заговорит об этом, я не скажу ни одной живой душе ни слова.

Я ожидала, что Джеймс начнет с того, что скажет, как он страшно по мне соскучился, когда он заехал за мной в субботу вечером, но вместо этого он заявил:

— У меня родилась потрясающая идея. Я вступил в СРП.

— Куда-куда? — Я чувствовала себя немного не в своей тарелке, особенно после того, как он не обратил внимания ни на мой новый наряд — короткое черное шелковое платье, ни на то, что я разделила волосы пробором посередине и зачесала их за уши — просто так, для разнообразия.

— В социалистическую рабочую партию.

— Господи Иисусе, Джеймс! — выдохнула я. — Тебе не кажется, что это слишком? Чем тебя не устраивали лейбористы?

— Всем! — решительно заявил он. — Этот парень, Эд, назвал их сборищем идиотов. Сегодня утром я помогал собирать деньги для тех докеров, о которых говорил. Я чуть было не принес свой плакат в «Сток Мастертон», чтобы показать тебе.

— Я рада, что ты не сделал этого! — Я скрыла улыбку. — Значит ли это, что твой кризис миновал?

— Я до конца не уверен, но впервые в жизни чувствую, что у меня появилась какая-то связь с реальным миром, с настоящими, живыми людьми. На этой неделе я чертовски много узнал. Ты не поверишь, на какое крохотное пособие живут матери-одиночки, и я даже не подозревал, что система здравоохранения у нас находится в таком состоянии.

Пока мы ехали в город, он бегло цитировал статистические данные, которые известны большинству людей, включая меня. Большая часть благосостояния страны принадлежала небольшой группе людей; доходы от добычи нефти в Северном море растворились без следа неизвестно где; приватизация породила целое поколение новых миллионеров.

В своем любимом ресторане, устроенном в подвале бывшего склада, с голыми кирпичными стенами и континентальной атмосферой, он не проявил обычного интереса к заказанным блюдам.

— В среду я был на квартире у Эда и смотрел видео. Ты знала, что во время гражданской войны в Испании коммунисты сражались на стороне законно избранного правительства? Я всегда думал, что все было наоборот, что коммунисты были революционерами.

Я уставилась на него, не веря своим ушам: он же учился в частной школе, а потом еще три года в университете, где изучал историю, и не знает таких вещей!

— А что сказал по поводу твоего чудесного превращения твой отец? — поинтересовалась я. — Пару недель назад ты состоял в партии молодых консерваторов.

Он нахмурился, раздосадованный.

— Мои предки отнеслись к этому как к шутке. Папаша заявил, что он рад, что я наконец решился использовать свои мозги. Моя сестра была связана с группой анархистов, пока училась в университете, и он думает, что я перерасту это, как и Анна.

Анна вышла замуж, родила двоих детей и жила в Лондоне. Мы с ней еще не встречались. Я задумчиво потягивала кофе. Я не была уверена, что хочу, чтобы он вырос из этого. Проблема заключалась в том, что, как и его родителей, меня эта метаморфоза изумляла. Хотя, вне всякого сомнения, он искренне верил в свои вновь обретенные убеждения, но напоминал скорее маленького мальчика, который нашел редкую марку для своей коллекции.

— Куда мы пойдем? — Он взглянул на свои часы. — Еще только половина одиннадцатого.

Я могла предложить только клуб, но Джеймс напомнил мне, что порвал с ними.

— Я только что вспомнила, — сказала я. — Мы приглашены на вечеринку на площади Уильяма. На празднование двадцать первого дня рождения сына Чармиан.

— Отлично, — загорелся Джеймс. — Поехали.

— Боюсь, тебе там не понравится, — рассмеялась я. — Эти люди не твоего круга.

Он выглядел оскорбленным.

— Что ты имеешь в виду — люди не моего круга? Можно подумать, я родился на другой планете. Мне даже нравится общаться с новыми людьми. Куда бы мы ни пошли, кругом одни и те же знакомые лица. Старые добрые профессионалы среднего класса: банкиры и фермеры, биржевые маклеры и люди, занимающиеся страховым бизнесом. Некоторые женщины занялись карьерой, другие же, оставившие работу ради детей, горько сетовали на чудовищные суммы, в которые обходился наем уборщиц и гувернанток. Я всегда чувствовал себя не на месте, что, вероятно, повторится и у Чармиан. Интересно, а найдется ли такое место, где я буду чувствовать себя уютно и комфортно?

— Мы поедем на эту вечеринку, если хочешь, — сказала я, но только для того, чтобы сделать приятное Джеймсу. В конце концов, теперь, после того, как он вступил в СРП, ему надо привыкать иметь дело с простыми людьми.

Чармиан выглядела очень необычно в светло-вишневом платье особого покроя и тюрбане, обмотанном вокруг ее величественной головы.

— Как замечательно, что вы приехали, дорогуша, — проворковала она, целуя меня.

К своему немалому изумлению, я поцеловала ее в ответ, передавая ей вино, купленное Джеймсом за бешеные деньги в ресторане, потому что он не захотел искать бар, где разрешена продажа спиртных напитков навынос. Я представила его Чармиан, которая явно пришла в замешательство, когда он пожал ей руку и произнес своим хорошо поставленным голосом:

— Очень рад познакомиться с вами.

Большая гостиная Смитов оказалась битком набитой, хотя несколько пар в середине как-то умудрялись танцевать под оглушительную песню группы «Take That» «Снова воспламени меня». Меня познакомили с Герби, супругом Чармиан, мягким, добродушным мужчиной с седеющими волосами, который фланировал по комнате, держа в обеих руках по бутылке вина.

— Наш Джей где-то здесь. — Чармиан окинула собравшихся орлиным взором. — Вы должны познакомиться с именинником. — С этими словами она ринулась в толпу.

Я нашла спальню и оставила там свое пальто. Когда я вернулась, Джеймса нигде не было видно, поэтому я взяла бокал вина и прислонилась к стене. Я надеялась, что Бел тоже получила приглашение, так что мне будет с кем поговорить.

Молодой мужчина с косматой черной гривой и пушистой бородкой подошел и остановился рядом со мной. Его темные глаза улыбались мне сквозь толстые стекла очков в роговой оправе.

— Вы очень напоминаете пресловутую даму, оставшуюся без кавалера.

— Я жду своего приятеля, — объяснила я.

— Не хотите пока потанцевать?

— Не возражаю. — Мне было чертовски неловко подпирать стену в одиночестве.

Он взял меня за руку и повел к танцующим. Места там хватало только для того, чтобы переминаться с ноги на ногу.

— Вы живете неподалеку? — вежливо спросила я. Мне никогда не удавалась светская беседа.

— В соседней квартире, здесь же, в подвале. А вы по-прежнему живете в Киркби?

— Откуда вы меня знаете? — Мне никогда не нравилось встречать людей из прошлого.

— В школе мы ходили в один класс. Ведь вы Милли Камерон, правильно?

Я кивнула.

— У вас передо мной преимущество, — сказала я. — Я не помню, чтобы кто-нибудь в классе носил бороду.

— Я Питер Максвелл, в те времена известный как Слабак. Вы должны меня помнить. Обычно я ходил с подбитым глазом, иногда подбитыми были оба, не говоря уже о чрезмерном количестве ссадин и шрамов. Ребята обычно колотили меня, потому что от меня не было толку в командных играх. Моя мать не отставала от них и тоже осыпала меня оплеухами, но она никаких причин не выискивала.

— Я вспомнила.

Он был хрупким впечатлительным мальчиком невысокого роста, самым маленьким в классе; даже ниже девочек. И почти все время плакал. Ходили слухи, что его отца убили в драке возле какого-то бара в Хейтоне. Я позавидовала его способности открыто говорить о подобных вещах: ему не обязательно было говорить мне, кто он такой. Может быть, он знал мою историю. Все знали, что отец Милли и Труди Камерон избивает своих дочерей.

— Как получилось, что ты стал таким крепким? — спросила я. Он был одного со мной роста, около пяти футов восьми дюймов, но поразительно широкоплечий, и я чувствовала, что в руках у него есть сила.

— Когда мне исполнилось шестнадцать, я ушел из дому, нашел работу, проводил все свободное время в гимнастическом зале, где и подрос, но в основном в ширину. — Он широко улыбнулся. — После мускулов пришло время развивать мозги, и я поступил в университет, где и получил степень по экономике. Я преподаю в средней школе в миле отсюда.

— Ну и работенку ты себе нашел! — Я открыто восхищалась им, особенно тем, что он не ныл и не жаловался.

— Мышцы Арнольда Шварценеггера оказались очень кстати, — признался он, — особенно когда приходится иметь дело с драчунами и хулиганами. Однако большинство детей хотят учиться, а не создавать проблемы. Но, пожалуй, хватит обо мне, Милли. А ты чем занимаешься? Если я правильно помню, ты вышла замуж за Гэри Беннетта.

— Да, но мы развелись. Я агент по продаже недвижимости в «Сток…»

Не успела я договорить, как молодая женщина в красном вельветовом брючном костюме, растолкав танцующих, прорвалась к нам и схватила его за руку.

— Вот ты где! А я тебя везде ищу. — Она потащила его прочь, а потом обернулась ко мне и изрекла: — Извините.

Мне стало даже жаль, что он уходит — интересно поговорить с кем-то, чье детство так похоже на твое собственное. Я заметила Джеймса, оживленно беседующего о чем-то с парой средних лет. Похоже, он забыл обо мне. Мне стало одиноко. Я отправилась на кухню и вызвалась мыть посуду. Герби выставил меня вон, с негодованием заявив:

— Девочка моя, вы пришли сюда развлекаться.

К этому моменту основное действо переместилось в коридор. Я пошла туда, надеясь найти Бел, но ее нигде не было видно, так что я уселась на ступеньки и мгновенно оказалась втянутой в спор об актерском мастерстве или отсутствии такового у Джона Траволты.

— Он замечательно сыграл в «Криминальном чтиве», — горячо доказывала какая-то женщина.

— В «Лихорадке субботним вечером» он никуда не годился, — сказал кто-то еще.

— Это было сто лет назад. — Женщина раздраженно взмахнула руками. — Кроме того, никто не ожидал от него актерской игры в «Лихорадке субботним вечером». Это мюзикл, а танцевал он великолепно.

Входная дверь открылась, и вошел мужчина, высокий и стройный, немногим старше двадцати, с бледным суровым лицом и каштановыми волосами, собранными в хвост. В ушах у него покачивались маленькие золотые цыганские сережки, одет он был просто — джинсы, белая тенниска и черная кожаная куртка. Двигался он плавно и безо всяких усилий, как пантера, волнующе и даже чувственно. Глядя на него, мне вдруг стало зябко. В то же время его худощавая фигура выражала явное напряжение, даже взвинченность. Несмотря на кажущуюся суровость, черты лица его оказались нежными: тонкий нос с широкими ноздрями, полные губы, высокие скулы. По коже у меня снова побежали мурашки.

Мужчина закрыл дверь и прислонился к ней. Он бегло обвел глазами гостей, столпившихся в коридоре. У меня перехватило дыхание, когда он встретился со мной взглядом и глаза его слегка расширились — он узнал меня! Потом он почти с презрением отвернулся и удалился в гостиную.

— А вы что думаете? Как вы сказали, вас зовут? — Ко мне обращалась женщина, защищавшая Джона Траволту.

— Милли. Что я думаю о чем?

— Вы согласны, что в фильме «Убей коротышку» он был великолепен?

— Восхитителен, — согласилась я. Все мои мысли занимал только что вошедший мужчина.

В течение следующего часа я почти не прислушивалась к беседе, которая свернула на голливудских звезд. Кто-то принес мне еще бокал вина, потом возник Джеймс, одобрительно показал мне большой палец и снова исчез. Я принялась рассматривать толпу в надежде увидеть мужчину с конским хвостом и выяснить, кто он такой — но я опоздала: передняя дверь открылась, и я увидела, как он ушел.

В час ночи вечеринка была в самом разгаре. Из гостиной послышался шум драки, а потом появился Герби, держа за шиворот двух молодчиков, и вышвырнул их за дверь.

К тому времени я уже устала от Голливуда и страстно мечтала оказаться дома. Я стала искать Джеймса и обнаружила его сидящим на полу в компании нескольких человек, которые орали друг на друга. Предметом их оживленной беседы оказалась политика. Джеймс снял свой пиджак и пил пиво из банки. Мне не хотелось мешать ему, ведь он, похоже, наслаждался происходящим. Тем не менее мне хотелось тишины и покоя, и я точно знала, где его найти.

Я вышла на улицу. На площади Уильяма, купающейся в волшебном свете полной луны, стояла тишина, но тишина обманчивая. Полураздетые женщины стояли, прислонившись к ограждениям, и курили в ожидании очередного клиента. Мимо проползла машина, потом остановилась, и водитель опустил стекло. Девушка в белых шортах подошла и заговорила с ним. Она села, водитель дал газу, и машина умчалась. По тротуару брели две собаки и обнюхивали друг друга. Вдалеке послышался вой сирены, а где-то дальше раздались крики. О мои ноги потерлась кошка, но, когда я наклонилась, чтобы погладить ее, она удрала прочь.

Внезапно в небе оглушительно заревел приближающийся полицейский вертолет, похожий на огромную ярко освещенную птицу. Шум буквально оглушал. Как и говорил мне Джордж, здесь и впрямь была зона военных действий. Я сбежала вниз по ступенькам к квартире Фло. К своему ужасу, я увидела, что занавески на окнах задернуты, а внутри горит свет, хотя я совершенно отчетливо помнила, что, когда я в последний раз была здесь, то погасила свет и раздвинула занавески. Вероятно, кто-то, Чармиан или Бел, решил, что будет лучше придать квартире жилой вид. Но ведь ключ от нее только один, и сейчас я держала его в руках.

Я осторожно отперла дверь. Вряд ли со мной что-либо случится, ведь наверху собрались пятьдесят или шестьдесят человек. Я открыла внутреннюю дверь и едва не задохнулась от удивления. На диване Фло развалился тот самый мужчина, — положив ноги на кофейный столик, он разглядывал вращающуюся лампу и слушал ее пластинку.

— Кто вы такой? Что вы здесь делаете? — резко спросила я.

Он обернулся и лениво уставился на меня. Я увидела, что у него зеленые глаза, такие же, как у меня. Сейчас выражение его лица смягчилось, как будто он тоже поддался очарованию расплывчатых теней, скользивших по комнате, и волшебной музыки.

— Никогда бы не подумал, что сделаю это снова, — произнес он. — Я пришел, чтобы оставить свой ключ на каминной полке, но оказалось, что квартирка Фло такая, как раньше.

— Откуда у вас ключ?

— Мне его дала Фло, естественно. Кто же еще?

Голос у него был хриплым и грубоватым, с резким носовым ливерпульским акцентом. Таких мужчин я обычно обходила стороной, и все-таки, все-таки… Я постаралась скрыть от него, что меня снова пробрала дрожь.

— Вы так и не сказали мне, кто вы такой.

— Нет, зато я сказал вам, почему я здесь. — Он с явной неохотой убрал ноги со столика, как будто вежливость давалась ему с трудом, и встал. — Я был другом Фло. Меня зовут Том О'Мара.

ФЛО

1

— Томми O'Mapa! — В голосе Марты звучала нескрываемая истеричность и ужас. — У тебя будет ребенок от Томми О'Мара! Разве он не утонул на «Тетисе»?

Фло ничего не ответила. Салли, сидевшая за столом, бледная и потрясенная, пробормотала:

— Да, это правда.

— Так ты встречалась с женатым мужчиной? — пронзительно заверещала Марта. Лицо ее опухло, а глаза от негодования почти выскакивали из орбит за стеклами круглых очков. — У тебя нет стыда, девушка? Я теперь никогда не смогу пройти по Бурнетт-стрит. Нам всем придется ходить в другую церковь. И на работе все про всё узнают. Все будут смеяться надо мной за моей спиной.

— Это у Фло будет ребенок, а не у тебя, Марта, — тихонько сказала Салли.

Фло была благодарна Салли за то, что та на ее стороне или, по крайней мере, с сочувствием отнеслась к ее затруднительному положению. Несколько минут назад, когда она объявила о том, что беременна, Марта взорвалась от негодования, но мать тихо произнесла: «Я не вынесу этого» — и поднялась к себе наверх, оставив Фло наедине с гневом и презрением Марты. Фло специально сказала об этом после чая, перед приходом Альберта Колквитта, тогда Марте придется заткнуться. После свидания с Альбертом она может и поостыть, но Фло знала, что ей еще здорово достанется от злого и острого язычка ее сестры.

— Ребенок у Фло, но позор падет на всю семью, — сказала как отрезала Марта. Она обернулась к своей младшей сестре: — Как ты могла, Фло?

— Я влюбилась в него, — просто сказала Фло. — Мы должны были пожениться, когда Нэнси станет лучше.

— Нэнси? Ну, конечно, он женат на этой Нэнси Эванс, которую все называют уэльской колдуньей. — Марта нахмурила брови. — Что ты имеешь в виду, говоря, что вы должны были пожениться, когда ей станет лучше? Насколько я знаю, она никогда и ничем не болела. В любом случае, при чем тут это?

Поскольку Марта вряд ли могла быть осведомлена об интимных подробностях истории болезни Нэнси О'Мара, Фло не обратила на ее замечание никакого внимания, но ее поразил тот факт, что Нэнси родом из Уэльса, ведь Фло считала ее испанкой.

— Он не был женат на Нэнси по-настоящему. — Она не стала говорить им о цыганской свадьбе в лесу под Барселоной, это было бы смешно. В глубине души она и сама не верила во все это. Такая история выглядела слишком картинной, слишком надуманной. На мгновение ей стало интересно, а был ли вообще Томми в Испании, и поняла, что все, в чем обвиняет ее Марта, правда: в том, что она падшая женщина, без стыда и совести, которая навлекла позор на свою семью.

Фло совершенно не удивилась, когда Марта сказала, что Томми О'Мара был женат на Нэнси Эванс законно, и Марта сама находилась в церкви, когда там оглашались имена вступающих в брак.

— Я знаю эту девушку по воскресной школе. Он снимал комнату у ее семейства, — сказала она. И презрительно добавила: — Она говорила, что ее мать не могла дождаться дня, когда он съедет, потому что ей всегда с большим трудом приходилось буквально выцарапывать у него деньги за стол и кров.

Салли испуганно ойкнула.

— Перестань, Марта. Не надо так говорить.

— Простите меня, — убито сказала Фло. — Мне очень жаль, что так вышло.

— Ну, ну, сестренка, — Салли быстро поднялась из кресла и обняла свою сестру, но Марту не так-то легко было сбить со стези обвинения простым выражением сожаления.

— Тебе и вправду есть о чем сожалеть и чего стыдиться, — выпалила она. — Ты понимаешь, что все вокруг будут называть ребенка незаконнорожденным ублюдком? С ним никто не будет разговаривать в школе. В него будут плевать, его будут бить, и все будут сторониться его, куда бы он ни пошел.

— Марта! — резко окликнула мать, стоя в дверях. — Достаточно!

Фло разрыдалась и бросилась наверх, и как раз в это время открылась передняя дверь и появился Альберт Колквитт.

Через пару минут в комнату вошла Салли и присела на кровать, где, всхлипывая, лицом вниз лежала Фло.

— Ты должна была предохраняться, милая, — прошептала она. — Я знаю, что это такое, когда любишь кого-то. Трудно остановиться, все выходит из-под контроля.

— Ты имеешь в виду, ты с Джоком… — Она подняла голову и сквозь слезы посмотрела на свою сестру. Джок Уилсон продолжал наведываться в Ливерпуль, едва ему перепадало хотя бы несколько дней отпуска.

Салли кивнула.

— Только не говори Марте, пожалуйста.

Сама мысль об этом была такой абсурдной и нелепой, что Фло не могла не рассмеяться.

— Да что ты такое говоришь!

— Видишь ли, она не имеет в виду буквально все, что говорит. Не знаю, откуда в ней эта желчь и злоба. Можно подумать, она ревнует тебя к тому, что у тебя был мужчина. — Салли вздохнула. — Бедная Марта. Одному Богу известно, что она скажет, когда узнает, что мы с Джоком собираемся пожениться на Рождество, если он сможет вырваться. Она-то рассчитывала первой выйти замуж, потому что она старшая и все такое.

— Салли, о, Сал! Я так рада за тебя. — Фло забыла о своих собственных проблемах и обняла сестру. Салли взяла с нее обещание, что она не скажет никому ни слова: она хотела, чтобы все узнали об этом, когда все будет уже точно решено.

Спустя какое-то время Салли пошла вниз, потому что в тот день была ее очередь мыть посуду и она не хотела, чтобы Марта еще больше усложнила положение.

Фло села на кровати, прислонилась к изголовью и положила руки на свой растущий живот. Она откладывала эти убийственные новости так долго, как только могла, но наступил уже октябрь, шел пятый месяц беременности, и это становилось заметным. Одна или две женщины в прачечной уже с подозрением поглядывали на нее, и как-то раз, развешивая белье в сушильной комнате, Фло обернулась и увидела в дверях внимательно ее разглядывавшую миссис Фриц. После этого случая миссис Фриц довольно долгое время провела в конторе с мистером Фрицем.

Сначала Фло подумывала никому ничего не говорить, убежать куда-нибудь и родить ребенка. Она не собиралась разлучаться с семьей навсегда, хотела потом вернуться с ребенком и все объяснить. Но куда она могла убежать и на что содержать себя? Денег у нее не было, а работу ей не получить. Она с грустью осознала, что ей придется оставить прачечную и, как это ни тяжело, проститься с мистером Фрицем.

Дверь отворилась, и в комнату вошла мать.

— Извини меня, девочка, что мне пришлось уйти, просто я не могла слушать вопли нашей Марты. Может быть, тебе следовало сперва рассказать обо всем своей маме и позволить мне самой разобраться с Мартой. — Она с упреком посмотрела на свою дочь. — Как ты могла, Фло?

— Пожалуйста, мам, не начинай все сначала. — При виде опечаленного и скорбного лица матери Фло заплакала. С начала войны мать выглядела намного лучше, как будто сумела собраться с силами и решила, что не оставит свою семью до лучших времен. — Если хочешь, я уеду из дома. Я никогда не хотела, чтобы из-за меня на мою семью пал позор. — Ей не приходило в голову, что она может забеременеть, когда лежала под деревьями в парке «Мистери» с Томми О'Мара.

— Этот мужчина, этот Томми О'Мара, он должен был быть умнее. Марта говорит, что ему не меньше тридцати. Он поступил дурно, воспользовавшись наивностью молодой девушки. — Мать неодобрительно поджала губы.

— О нет, мам, — плакала Фло. — Он ничем не пользовался. Он любил меня, и я любила его. — Ложь, которую он ей говорил, не имела никакого значения, так же, как и его обещания. Он сказал ей то, что сказал, только потому, что боялся, что она не станет с ним встречаться. — Если бы Томми не погиб, он оставил бы Нэнси, и сейчас мы уже были бы вместе.

Для матери это оказалось чересчур.

— Не говори глупостей, девочка, — горячо выпалила она. — Ты ведешь себя как блудница в пурпуре.

Вероятно, Фло и в самом деле падшая блудница, потому что готова была подписаться под каждым сказанным ею словом. Может быть, другие пары не любили друга так сильно, как они с Томми. Чтобы успокоить свою мать, она кротко сказала:

— Прости меня.

— Ну, как бы то ни было, с этим делом теперь покончено. — Мать вздохнула. — Теперь нам придется иметь дело с последствиями. Я поговорила с Мартой и Сал, и мы решили, что для тебя лучше всего будет не показываться на улице, пока не родится ребенок, а потом отдать его в приют. Никто на улице ничего не узнает. Завтра я зайду к мистеру Фрицу и скажу ему, что ты заболела и не вернешься на работу. Мне не по душе то, что приходится его обманывать, он славный человек, но что еще остается делать?

— Ничего, мам, — спокойно ответила Фло. Ее вполне устраивала первая часть предложения о том, что она не будет выходить на улицу, пока не родится ребенок, но она ни в коем случае не собиралась отдавать ребенка Томми О'Мара, чтобы, по крайней мере, хотя бы какая-то частичка его оставалась с ней. Она не скажет этого матери, в противном случае скандалы растянутся на долгие месяцы. Как только ребенок родится, она переедет в другой район Ливерпуля, туда, где ее никто не знает, но не слишком далеко, чтобы ее семья могла приезжать к ней в гости. Она скажет, что она вдова и потеряла мужа на войне, и поэтому никто не сможет назвать ее ребенка незаконнорожденным. Она будет содержать и себя, и ребенка, подрабатывая стиркой и, возможно, штопкой белья — мистер Фриц часто говорил, что никто не может зашить простыню так ловко и искусно, как Фло.

Война не оказывала пока что большого влияния на жизнь страны, и люди начали называть ее «странной войной». На фронт призывали тысячи парней, регулярно тонули корабли, и потери были колоссальными, но все это казалось чем-то невообразимо далеким. Признаков страшных воздушных налетов еще не было, и еды хватало.

Фло проводила дни за вязанием одежды малышу: кружевные выходные платьица и чепчики, невероятно крошечные тапочки и рукавички — и мечтала о том времени, когда ее ребенок наконец-то появится на свет. Иногда она слышала, как в кухне перешептываются мать с сестрами: упоминалось слово «усыновление». Похоже, Марта уже придумала, как все устроить. Фло не собиралась разочаровывать их — все, что угодно, ради спокойной жизни. Если Фло не вязала, то читала книжки, которые Салли приносила ей из библиотеки. Раз в месяц она писала Бел Макинтайр, которая вступила в ВТС и прекрасно проводила время в лагере, располагавшемся где-то в шотландской глуши. «Тут у нас одна девушка на пятнадцать мужчин, — писала Бел. — Но есть один парень, который мне особенно нравится. Помнишь, я говорила, что до сих пор не встречала парня, за которого можно дать ломаный грош? Так вот, мне наконец-то попался такой, за которого можно дать целую сотню фунтов. Его зовут Боб Нокс, и он из Эдинбурга, как и мой отец». Фло не упоминала о ребенке в письмах. Бел считала ее глупой из-за связи с женатым мужчиной, поэтому Фло не хотела, чтобы та узнала, насколько сильно она вляпалась и насколько безнадежно глупой оказалась.

Частенько Фло очень хотелось выйти на улицу, пусть даже под проливной дождь. Хуже всего были моменты, когда приходили гости или квартирант был дома, потому что тогда Фло приходилось сидеть в спальне. По мнению Марты, из всех людей в мире именно Альберт Колквитт должен был оставаться в полном неведении относительно страшной тайны Фло. Если бы он узнал, у какой семьи снимает квартиру, то мог бы и съехать, что стало бы катастрофой, «учитывая, что ты больше не приносишь зарплату». После этих слов Марта презрительно фыркнула. Салли же полагала, что больше всего Марта боится того, что он не захочет на ней жениться, а к этой цели она по-прежнему стремилась изо всех сил.

— Как ты объясняешь, что я никогда не схожу вниз? — спросила Фло.

— Мы сказали, что у тебя переутомление, анемия, поэтому тебе надо оставаться в постели и отдыхать.

— Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой здоровой.

Она буквально цвела, ее щеки формой и цветом больше всего напоминали персики, глаза сверкали, а волосы стали необычайно густыми, пышными и блестящими. Она часто спрашивала себя, почему она так хорошо выглядит, когда скорбит о Томми. Специально для нее мать заказывала пинту молока, а Марта, несмотря на едкие замечания и неодобрительные шмыганья носом, частенько приносила яблоки и всегда следила за тем, чтобы в доме был рыбий жир (его принимала во время беременности Эльза Камерон). «И посмотри, каким славным мальчуганом растет Норман». Фло знала, что ей повезло: другая семья могла бы вышвырнуть ее на улицу.

Случилось так, что одним мрачным промозглым декабрьским утром жилец семейства Клэнси узнал тайну, знать которую ему ни в коем случае не полагалось. Мать ушла за рождественскими покупками, а Фло вязала в гостиной, когда в замочной скважине входной двери повернулся ключ. Обычно, кроме Альберта, этой дверью никто не пользовался. Но Фло почему-то решила, что пакеты с покупками оказались для матери слишком тяжелыми, чтобы нести их через черный вход, и поспешила на помощь. К своему ужасу, она оказалась лицом к лицу с Альбертом.

— Я забыл свой бумажник, — радостно проблеял он, — во всяком случае, я надеюсь, что забыл его, а не потерял. Там не только банкнота в десять фунтов, но и мое удостоверение личности, а также несколько дорогих мне фотографий, которые мне не хотелось бы терять, и… — Голос его пресекся, а глаза расширились от удивления, когда он заметил положение Фло. — Я не знал, дорогая, — прошептал он. — Господи Иисусе, я не знал.

Фло, спотыкаясь, стала подниматься по лестнице. На полпути она обернулась:

— Не говорите Марте, что вы видели меня, — взмолилась она. — Пожалуйста!

— Конечно, нет, дорогая. — Он выглядел ошарашенным. — Фло! — окликнул он ее, но к тому времени она уже добралась до спальни и с грохотом захлопнула дверь.

Она слышала, как Альберт удалился в свою комнату, а вскоре из магазина вернулась мать.

— С тобой все в порядке, девочка? — окликнула она.

— Я просто прилегла на минуточку, мама.

— Сейчас принесу чай, а потом мне надо зайти в магазин святой Терезы, чтобы заказать цветы на воскресенье.

Мать догадалась, что Альберт у себя в комнате и поэтому Фло поднялась наверх. После ухода матери Альберт не пошевелился и не издал ни малейшего звука. Фло подумала: неужели он до сих пор ищет свой бумажник? А может быть, он собирается уведомить их о том, что будет подыскивать себе более приличное место?

Прошло еще полчаса, снизу по-прежнему не доносилось ни звука. Потом дверь гостиной отворилась и на лестнице раздались тяжелые шаги — кто-то поднимался. В дверь постучали и неуверенно спросили:

— Фло?

— Да?

— Не могли бы вы на минутку спуститься вниз, дорогая? Я хотел бы поговорить с вами.

— О чем? — устало спросила Фло.

— Спускайтесь и сами увидите.

Несколько минут спустя она и Альберт, чувствуя себя неловко, сидели, строго выпрямив спины, в гостиной. Фло мешал живот, ставший огромным, и она надеялась, что Альберт не собирается читать ей лекцию по этому поводу, потому что тогда она ответит ему, что это не его дело. Она почувствовала жар стыда, когда вместо ожидаемой лекции Альберт промямлил:

— Я скучал по вас, Фло. Дом без вас кажется не таким светлым и веселым.

— Я была… наверху, — ответила она, запинаясь.

Он неловко заерзал в своем кресле, а потом, не глядя на нее, спросил:

— Надеюсь, вы не сочтете меня невежливым или навязчивым, дорогая, но что случилось с тем парнем, который… — Слова не шли у него с языка.

— Он мертв, — ответила Фло.

— Я подумал, что, может быть, он в армии и однажды появится здесь, и вы поженитесь.

— На это нет никакой надежды, если учесть, что он погиб.

— Разумеется, нет. — Лицо его приобрело багровый оттенок, и она увидела капельки пота, блестевшие у него на лбу. Оттого, что он потел столь обильно, вонь от его униформы стала заметнее обычного. Фло подумала, а почему это он так расстроен, ведь, по всем правилам, испытывать неловкость полагалось ей.

— Вам будет нелегко воспитывать ребенка без мужа, — запинаясь, проговорил он.

— Я справлюсь. У меня ведь нет выхода, правда?

— Все равно будет трудно, и дело в том, что я хотел бы облегчить вашу жизнь, если вы позволите. — Он сделал паузу. Лицо покраснело еще больше, когда он с мужеством и отчаянием продолжил. — Я бы хотел жениться на вас, Фло, и дать вам и малышу дом и крышу над головой. Контролером-инспектором на трамваях я зарабатываю приличные деньги — это хорошая безопасная работа с перспективой повышения до управляющего депо. Мы можем купить себе славный маленький домик. У меня отложено достаточно, чтобы купить необходимую мебель. Что вы на это скажете, дорогая?

Фло надеялась, что отвращение, которое она испытывала к Альберту, не отражается на ее лице: меньше всего на свете она хотела причинить ему боль, но сама мысль о том, чтобы делить постель с мужчиной средних лет, с большим животом и отвратительно пахнущим, вызывала у нее тошноту.

— Вы очень добры, Альберт… — начала она, но он прервал ее, будто хотел одним махом выложить все, что тяготило его.

— Разумеется, меня вряд ли можно назвать подходящим мужем, дорогая. У нас будут отдельные комнаты, и вы сможете уйти, когда пожелаете. Между нами не будет никаких обязательств. Более того, пожениться мы можем в одном из бюро записей актов гражданского состояния. Я просто помогу вам выбраться из временных затруднений, так уж получается. У вас будет брачное свидетельство, и, если все сделать быстро, у ребенка будет отец, по крайней мере, на бумаге.

Он был невероятно бескорыстен, и Фло злилась на себя за то, что такое предложение для нее неприемлемо. Но тогда она мечтала о совместной жизни с Томми О'Мара, рядом с которым Альберт Колквитт был… В общем, не стоит даже сравнивать. С другой стороны, думала Фло, откинувшись на спинку кресла и уставившись в огонь, на самом ли деле его предложение такое уж неприемлемое? Это поможет ей выбраться из неприятностей, как он сам выразился. Никто не посмеет называть ребенка обидными прозвищами, если у него будет отец, и Фло не придется брать белье в стирку на дом — вместо этого она будет жить в славном меблированном домике. Она не воспользуется его великодушием, ни в коем случае, потому что это была его идея. Разумеется, все поднимут шум вокруг того, что кто-то из Клэнси выходит замуж в мэрии, но при сложившихся обстоятельствах Фло это не заботило бы. Марта будет в ярости, утверждая, что она увела Альберта прямо из-под самого носа.

Она все еще раздумывала, как бы ответить Альберту, когда он с тоской произнес:

— Знаете, моя первая жена умерла при родах, вместе с ребенком. Это была девочка. Я всегда хотел своего ребенка.

Если бы не его последние слова, она, возможно, согласилась бы выйти за него замуж, даже временно — ведь он сам сказал, что она будет вольна уйти, когда захочет. Но она знала, что не сможет уйти от него, когда он полюбит ребенка, которого так долго хотел. Она окажется в ловушке. В сущности, это будет вторая тяжелая утрата, и он потеряет вторую жену и ребенка. Нет, лучше отказать ему сейчас.

Поэтому Фло сказала ему, очень мило и очень нежно, что она не может выйти за него замуж, но она никогда не забудет его доброго жеста. Ей и в кошмарном сне не могло присниться, что она будет жалеть о своем решении до конца дней своих.

К большому разочарованию Марты, Альберт отправился на Рождество к своему кузену в Макслфилд. Фло была этому только рада — теперь она могла встретить праздник вместе со всеми внизу, если не появится какой-нибудь случайный гость. Ей показалось, что именно поэтому он и уехал, и вознесла короткую молитву о том, чтобы ему понравилось в Макслфилде, а шарф, который она связала ему, согревал его — по всей стране стояли морозы, и снегу навалило несколько футов. Перед отъездом Альберт подарил сестрам подарки — золотые браслеты с брелоками. Марте досталась обезьянка, Салли — ключ, а Фло — сердечко.

— Держу пари, что он собирался подарить сердечко мне, — заявила Марта.

— Давай поменяемся, если хочешь, — предложила Фло.

— Теперь это не имеет значения.

В канун Рождества пришла посылка от Бел. В ней была поздравительная открытка и очень красивая сумочка из гобелена. Из открытки выпала фотография.

— Бел вышла замуж! — воскликнула она. — Она вышла замуж за какого-то шотландца, его зовут Боб Нокс.

— Я встречалась с ней только один раз, но она показалась мне приятной молодой леди, — довольная, сказала мать. — В следующий раз, Фло, когда будешь писать ей, передавай наши поздравления. Почему бы нам не послать ей в подарок одну из этих ирландских салфеточек из хлопка?

— Я хотела эти салфетки для своего нижнего комода, мам, — надула губы Марта.

Фло покачала головой.

— Спасибо, конечно, мама, но в армии ей не нужны салфетки. Она предпочтет флакончик туалетной воды или пару хороших чулок.

— А у тебя есть средства, чтобы купить туалетную воду или хорошие чулки? — с неприязнью спросила Марта.

— Я куплю подарок, когда начну зарабатывать деньги самостоятельно, — резко ответила Фло.

Мать нетерпеливо хлопнула в ладоши.

— Ну, все, девочки, хватит ссориться. Сейчас Рождество — праздник любви.

— Прости меня, Фло. — Марта улыбнулась. — Я люблю тебя, правда.

— Я тоже люблю тебя, сестренка.

Позже Марта спросила у Фло:

— Сколько лет Бел?

— Восемнадцать.

— Всего восемнадцать! — Марта сняла очки и стала нервно протирать их. — В следующем году мне будет двадцать четыре.

Фло искренне хотелось купить мужа для своей несчастной сестры и повесить его на елку. Положение ухудшилось, когда в день святок пришла телеграмма для Салли.

«Получил лицензию тчк получил отпуск тчк закажи церковь понедельник тчк Джок».

— В понедельник я выхожу замуж, — мечтательно принялась напевать Салли.

Фло завизжала от восторга, а мать начала плакать.

— Салли, девочка! Это так неожиданно.

— Сейчас идет война, мам. Именно так теперь все и происходит.

— Ты уедешь из дома? — всхлипывала мать.

— У Джока нет регулярного порта приписки. Я останусь с вами до конца войны, а потом мы купим себе дом.

Мать перестала плакать и стала размышлять, что нужно сделать. Она сегодня же позвонит отцу Хафью и закажет службу в церкви. Лучше в понедельник во второй половине дня — даже поезда ходили с опозданиями из-за снегопада. Сообразив это, Салли побледнела, как полотно: она позабыла, что вся страна укрыта снегом.

— Он будет ехать от Солвей Фирт. Это далеко? — Никто не имел ни малейшего представления, поэтому пришлось достать атлас отца и оказалось, что Солвей Фирт расположен в двух графствах от них.

— Я умру, если он не приедет! — Салли выглядела так, будто собралась умирать прямо сейчас.

— Наверняка он приплывет на корабле. — Это наконец заговорила Марта. Ее лицо было белее снега за окнами, а глаза стали тусклыми и безжизненными. Старшая осталась последней — Марта не могла этого вынести.

— Ну, конечно! — Салли вздохнула с облегчением.

Мать продолжала строить планы. Хочет ли Салли белое подвенечное платье? Нет? Ну, в таком случае, они встретятся завтра в обеденный перерыв возле лавки мясника и обойдут магазины одежды на Смитдаун-роуд, чтобы купить хороший костюм, который станет ее свадебным подарком дочери.

— Готовить угощения еще рано… И нам придется заказать такси на этот день. В туфлях в такую погоду и шагу нельзя ступить, не выходить же тебе замуж в сапогах. Что касается приема, то, мне кажется, еще не поздно заказать зал?

— Я не хочу устраивать прием, мам. Я бы предпочла чаепитие в кафе после венчания. Сослуживец Джока будет шафером. Все, чего я хочу, это чтобы была моя семья: ты, Марта и Фло.

— Наша Фло не сможет пойти, — заметила Марта. — Не в ее положении.

Все повернулись и посмотрели на Фло, которая, устыдившись, опустила глаза.

— Мне будет страшно жаль пропустить твою свадьбу, Сал, — пробормотала она.

— Я буду думать о тебе, Фло, — сочувствующе сказала Салли. — Ты будешь там душой, если не телом.

Фло собрала в своей душе все благородные порывы, какие только смогла найти.

— К тому времени Альберт вернется из Макслфилда, — сказала она. — Может быть, он сможет поехать вместо меня. Он составит компанию нашей Марте.

Позже Альберт заявил, что он считает большой честью быть приглашенным на бракосочетание.

— Ему нравится чувствовать себя частью семьи, — сказала Салли. — Мне кажется, он очень одинок.

В день свадьбы Салли Фло сидела одна в пустом и тихом доме, думая о том, сколько всего произошло за последние двенадцать месяцев. Год назад мать болела, а сестры жили тихо и незаметно. Теперь мать встряхнулась и как будто возродилась к жизни, Фло нашла и потеряла Томми О'Мара, носит сейчас его ребенка, а в эту минуту Салли в уродливом костюме в тонкую полоску и белой фетровой шляпе, в которой она была похожа на американскую гангстершу, превращалась в миссис Джок Уилсон. Марта оказалась единственной, для кого все осталось по-прежнему.

Она с радостью положила руки на живот. Странно, но теперь она редко вспоминала Томми О'Мара, как будто вся ее любовь к нему перешла на ребенка, который в этот момент сильно толкнул ее. Она испугалась. Ребенок должен появиться на свет через шесть недель, в День святого Валентина, ровно через девять месяцев и одну неделю после ее последних месячных — мать вычислила эту дату — но вдруг он родится раньше, когда она будет дома одна? Марта наняла акушерку, взяв с нее «клятву о неразглашении». Фло не могла дождаться, когда же все закончится и ее жизнь изменится еще больше.

Снегопады продолжались весь январь, и февраль не принес избавления от этой истинно арктической погоды. К этому времени Фло сильно раздалась, хотя по-прежнему оставалась подвижной и шустрой. Но дни шли за днями, она стала терять аппетит, и ее тошнило все сильнее и чаще. Марта приказала, чтобы ее немедленно позвали, если роды начнутся, когда она будет на работе.

— По-моему, будет лучше, если мы приведем акушерку первой? — воскликнула мать. — Если ты скажешь мне, где она живет, я приведу ее сама.

— Я бы предпочла привести ее сама, — упрямо ответила Марта. — Ни к чему паниковать. Первые дети всегда появляются на свет долго. Эльза Камерон рожала целых двадцать четыре часа.

— Господи Иисусе! — вскричала Фло. — Целых двадцать четыре часа! Это очень больно?

Марта отвела глаза.

— Немного.

Светящиеся стрелки будильника показывали двадцать минут третьего. Фло не находила себе места в постели — переворачиваться было очень трудно. Прошел День святого Валентина, а ребенок все еще не выказывал желания явиться на свет. Она подняла занавеску и выглянула наружу. Снег по-прежнему шел большими белыми хлопьями, похожими на мячи для гольфа. Завтра по дорогам снова будет не проехать.

Внезапно, без предупреждения, ее живот пронзила такая острая и резкая боль, что она громко вскрикнула. Ее вскрик, должно быть, услышали во сне сестры, потому что Марта перестала храпеть, а Салли пошевелилась.

Фло ждала, сердце подступило к самому горлу. Она была счастлива оттого, что время наконец пришло, но с ужасом ожидала повторения этой боли. Она вскрикнула, когда следующий более сильный приступ пронзил ее с головы до пят.

— Что случилось? — Салли выпрыгнула из кровати, за ней поспешила Марта. — Началось, дорогая?

— О Господи, да! — Фло застонала. — Приведи акушерку, Марта, поскорее.

— Где она живет? — потребовала Салли. — Я пойду за ней.

— Нет времени звать акушерку, — коротко сказала Марта, — когда боли такие сильные. Разбуди мать, если она еще не проснулась, и поставь на огонь воду — две больших кастрюли и чайник. Потом принеси старые простыни, которые лежат на верхней полке в сушильном шкафу.

— Я все-таки думаю, что нам надо привести акушерку, Марта. Вы с мамой сможете присмотреть за Фло, пока меня не будет.

— Я сказала, у нас нет времени! — Марта зажала Фло рот рукой, когда у той начался новый приступ. — Не кричи, Фло, мы не хотим, чтобы соседи услышали. И надо же этому случиться в эту ночь, когда Альберт не высматривает пожары, — с раздражением добавила она.

— Я не могу не кричать, — выдохнула Фло, отталкивая руку Марты. — Мне надо кричать.

В комнату вошла мать в ночной рубашке.

— Помогите мне развернуть кровать, чтобы я могла подойти с другой стороны, — скомандовала она. Когда кровать подвинули, она стала на колени рядом с дочерью. — Я знаю, это больно, милая, — прошептала она, — но ты тужься и не кричи так громко.

— Я попробую, мам. О Боже! — Руки Фло взметнулись, и она вцепилась в деревянное изголовье кровати.

— Держите ее руки в таком положении, — приказала Марта. — Я читала об этом в книжке в библиотеке.

Салли принесла простыни, и Фло почувствовала, как ее приподнимают, задирают ночную рубашку и подкладывают старое белье.

— Похоже, Марта, ты не договаривалась ни с какой акушеркой? — негромко обвиняющим тоном произнесла Салли. — Ты врала. Господи, меня тошнит от тебя. Ты слишком респектабельна для нас. Ты заставила нашу бедную Фло страдать, чтобы спасти свою жалкую репутацию. Мне глубоко наплевать, если моя сестра родит внебрачного ребенка. Ты просто не человек, вот ты кто!

— Это правда — об акушерке, Марта? — с ужасом спросила мать.

— Да! — выплюнула Марта. — Ни одной из них я не могла довериться, будучи не уверенной, что она будет держать язык за зубами. Это с Сал все в порядке, она замужем. Держу пари, Джок не увивался бы за тобой, если бы знал, что случилось с твоей сестрой.

— Если на то пошло, Джок уже давно знает о Фло, но он хотел жениться на мне, а не на моей семье.

— Замолчите! — закричала Фло. — Замолчите все!

— Девочки! Девочки! Сейчас не время ссориться. — Мать рассеянно погладила Фло по лбу. — Не кричи так громко, вот хорошая девочка.

— Я стараюсь, мам, честно, но от этого мне еще больнее.

— Я знаю, хорошая моя, я знаю, мы держали все в тайне все эти месяцы, так что нам осталось совсем немного.

— Я смогу выйти на прогулку, когда все закончится?

— Да, дорогая. Как только ты наберешься сил, мы пойдем на прогулку вместе.

В агонии Фло забыла о том, что, когда она наберется сил, она уйдет из дома на Бурнетт-стрит. Вместе со своим ребенком она будет жить где-нибудь в другом месте.

Позже ей никогда не приходило в голову спросить, сколько времени продолжалась пытка: час, два, три. Все, что она помнила — это адские спазмы, которые регулярно накатывались на нее и были бы не такими уж болезненными, если бы только она могла кричать. Но стоило ей открыть рот, как на лицо опускалась ладонь Марты, а мать гладила ее по руке и шептала:

— Постарайся не шуметь, вот хорошая девочка.

Отчасти она понимала, о чем идет яростный спор над ее головой.

— Это жестоко, — шипела Салли. — Вы обе жестоки до крайности. Этого я ожидала от нашей Марты, но ты меня удивляешь, мама.

И тогда странным холодным голосом мать ответила:

— Естественно, я очень сожалею об отсутствии акушерки, но настанет день, когда все вы, девочки, оставите этот дом, все трое. И я не хочу, чтобы до конца дней моих меня считали женщиной, у дочери которой родился незаконный ребенок, а ведь именно так ко мне будут относиться на улице и в «Легионе Марии», и я уже не смогу с высоко поднятой головой встретиться глазами с отцом Хафью.

Позже Салли требовательно спросила:

— А если у нее будут разрывы? Ей нужно будет наложить швы. Ради Бога, по крайней мере позовите доктора, чтобы он зашил ее.

— Раньше женщинам никогда не делали швов, — сухо ответила Марта. — Фло — здоровая девушка. У нее все заживет само по себе.

— Мне надо в туалет, — взмолилась Фло. — Принеси горшок, быстрее, или я сделаю все прямо в постели.

— Он идет! — напряженно сказала мать.

— Тужься, Фло, — прошипела Марта. — Тужься сильнее.

— Мне нужен горшок!

— Нет, он тебе не нужен, Фло. Это ребенок. Тужься!

Фло была уверена, что тело ее разорвется, боль стала такой сильной, что комната сделалась черной, в ней появились маленькие белые звездочки, танцующие по потолку. «Танцующие в темноте, — закричала она. — Танцующие в темноте. Танцующие…»

— О Господи! — Салли была на грани истерики. — Она сошла с ума. Смотрите, что вы наделали!

Это было последнее, что услышала Фло прежде, чем очнулась со странным привкусом во рту. Она очень-очень медленно открыла глаза, потому что веки казались ей безумно тяжелыми. За окном сияло солнце. Силы оставили ее тело, и она едва смогла поднять руки. Невероятно, но на мгновение она забыла о ребенке. И только когда увидела свой почти плоский живот, снова все вспомнила. Несмотря на безграничную усталость, она ощутила прилив возбуждения. Фло с трудом приподнялась на локтях и оглядела комнату, но единственной непривычной вещью была бутылка бренди на ночном столике. Вот чем объяснялся странный привкус во рту, хотя она и не помнила, чтобы пила его. Ребенка нигде не было видно.

— Мам, — позвала она слабым голосом. — Марта, Сал.

В комнату вошла мать. Она выглядела утомленной, но довольной.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Устала, вот и все. А где ребенок?

— Его унесли, дорогая. Марта понесла его к женщине, которая организовала усыновление. Очень приятная пара с нетерпением ожидала его появления, хотя им было вроде бы все равно, мальчик будет или девочка. Теперь он у них. Он будет одним из самых обожаемых детей в мире.

Это был мальчик, и его отдали ! Сердце у Фло поднялось к горлу и бешено застучало. «Я хочу моего ребенка, — прохрипела она. — Я хочу его сию же минуту». Она попыталась встать с кровати, но ноги у нее подкосились, и она рухнула на пол. «Скажи мне, куда Марта отнесла его, и я верну его».

— Фло, дорогая моя! — Мать склонилась над ней и попыталась помочь ей встать на ноги, но Фло оттолкнула ее и поползла к двери. Если будет необходимо, она поползет по снегу в ночной рубашке, чтобы найти своего сына — сына Томми, их сына.

— Ох, Фло, моя дорогая, сладкая девочка, — запричитала мать, — разве ты не видишь, что так лучше для всех нас? Мы ведь так решили давным-давно. Тебе всего девятнадцать, и впереди у тебя целая жизнь. В твоем возрасте тебе не нужна такая обуза, как ребенок!

— Он не обуза. Он мне нужен. — Всхлипывая, Фло упала на пол. — Я хочу моего ребенка.

Вошла Марта.

— Дело сделано, Фло, — мягко сказала она. — Теперь пришло время забыть обо всем.

Они подхватили ее с обеих сторон и уложили обратно на постель.

— Давай, дорогая, — сказала Марта, — выпей еще пару ложек бренди, это поможет тебе уснуть и восстановить силы. Тебе будет приятно узнать, что никто из соседей не крутился поблизости, чтобы узнать, отчего прошлой ночью был весь этот шум. Это означает, что нам удался наш план, не так ли?

Почему, ну почему она не воспользовалась своим шансом, почему не убежала, надеясь, что, в конце концов, все образуется? Почему она не заявила с самого начала, что хочет оставить ребенка? Почему не вышла замуж за Альберта Колквитта?

Прошло несколько дней. В эти страшные, полные кошмаров, лихорадочные дни Фло оставалась в постели и снова и снова терзала себя одними и теми же вопросами. Она проклинала себя за отсутствие мужества: она была слишком испугана, чтобы убежать, предпочтя остаться в тепле и уюте своего дома со своей семьей, позволяя им думать, что она согласна на усыновление, чтобы избежать ненужных ссор. Она проклинала свое невежество, когда полагала, что, родив ребенка, вскочит с кровати и унесет его в неизвестность. Наконец, она проклинала себя за отказ Альберту из боязни причинить ему боль в отдаленном будущем.

Все время у нее болели руки от желания подержать своего маленького сына. Ненужное молоко засохло, груди затвердели, как камень, а внутренности будто ссохлись. Она не плакала — у нее уже не осталось слез.

— Как он выглядел? — как-то спросила она у Салли.

— Чудный маленький крошка. Я уверена, мама хотела бы, чтобы мы оставили его. Она плакала, когда Марта заставила его отдать.

— По крайней мере, мать держала его на руках, а мне не посчастливилось, — горько ответила Фло. — Я даже не видела его.

— Так всегда бывает, когда женщины отдают своих детей на усыновление. Им не позволяют видеть их, не говоря уже о том, чтобы подержать на руках, по крайней мере, так говорит Марта. Это называется «жестокостью во благо». Глаза Салли были полны сочувствия, но даже она не сомневалась, что так лучше.

— Похоже, Марта знает абсолютно все.

Фло отказывалась разговаривать с Мартой, пока та не расскажет, где находится ее сын.

— Мне самой пришлось привыкать к этому, — весело и как-то несерьезно сказала Марта, — да я и не могу сказать тебе, даже если бы хотела, потому что имена приемных родителей хранятся в тайне. Я знаю только то, что у ребенка есть мама и папа, которые его любят. Радуйся, а не грусти. Приемные родители смогут дать ему то, чего ты никогда не дала бы.

Фло сжала обеими руками ноющие груди и презрительно бросила в лицо своей сестре:

— Они не могут дать ему материнского молока, правда? Эта женщина не носила его в своем лоне девять месяцев, между нею и моим сыном нет никакой связи.

— Не глупи, Фло. — Пожалуй, впервые Марта не смогла вынести взгляда сестры. Она отвернулась, и лицо ее как-то непривычно и странно покраснело.

Наступил март, через неделю погода резко изменилась. Температура ползла вверх, и снег, несколько месяцев пролежавший на земле, быстро таял.

Наступила весна!

Фло не могла противиться яркому солнечному свету, который лился в спальню, нежно лаская лицо теплом. Она откинула покрывала и впервые за две недели встала с кровати. Ноги у нее по-прежнему дрожали, живот ныл, а голова, казалось, была набита старыми ватными подушками, но Фло хотелось прогуляться.

С каждым днем она гуляла все дольше. Постепенно молодое тело восстанавливало силы и возрождалось к жизни. Люди, знавшие ее раньше, при встрече говорили, как замечательно она выглядит.

— Вы просто светитесь здоровьем, Фло. Глядя на вас, и не подумаешь, что вы так долго болели.

Но Фло знала: как бы хорошо она ни выглядела, прежней ей уже не быть. Она никогда не перестанет оплакивать своего потерянного ребенка, которому уже исполнился месяц. В груди у нее поселилась постоянная боль, как будто вместе с сыном у нее отняли кусочек сердца.

2

Салли оставила работу у мясника, чтобы перейти в «Рутс Секьюритиз», на военный завод по сборке самолетов. Там она получала втрое больше. Она хорошо справлялась с тем, что раньше считалось мужской работой. Даже мама заговаривала о том, чтобы наняться на неполный рабочий день.

— В конце концов, идет война. Мы все должны внести свою лепту в победу.

Альберт отсутствовал каждую ночь, высматривая пожары, хотя до сих пор ему не довелось увидеть ни одного.

Фло поняла, что пришло время снова начать работать и ей. Салли предложила ей подать заявление в «Рутс Секьюритиз».

— Если попадем в одну смену, сможем вместе ездить на автобусе. Тебе покажется странным и необычным работать по ночам, но это пустяки, сестренка. Мы только то и делаем, что смеемся.

Смеяться! Фло не могла даже представить себе, что когда-нибудь снова улыбнется, не говоря уже о смехе. Салли принесла бланк заявления и забрала его с собой на следующее утро. Слоняясь по улицам Ливерпуля, Фло с сожалением вспоминала «Прачечную Фрица». Она с радостью снова вернулась бы туда, даже если бы пришлось получать гроши по сравнению с тем, что теперь зарабатывала Сал.

Вырвавшись на улицу после длительного затворничества, Фло не один раз проходила мимо прачечной. Боковая дверь все время была открыта, но у нее не хватало смелости заглянуть внутрь. Фло не покидала уверенность, что женщины, включая миссис Фриц, догадались об истинной причине ее ухода.

В тот день, возвращаясь домой, она снова прошла мимо прачечной. Из труб поднимался дым, а из двери вырывались клубы пара.

«Я просто загляну и поздороваюсь, — решила Фло. — Но если они обойдутся со мной грубо, я больше никогда сюда не зайду. В любом случае, нужно поблагодарить мистера Фрица за чудесное ожерелье, которое он прислал мне к Рождеству».

Она перешла улицу, с трепетом представляя, какой окажется встреча. К ее огромному удивлению, переступив порог, она обнаружила в помещении только мистера Фрица. Закатав рукава, он с энтузиазмом работал на большой прессовальной машине, у которой раньше трудилась Фло.

— Мистер Фриц!

— Фло! — Он оставил пресс, подошел к ней и тепло поцеловал в щеку. — Господи, как приятно снова увидеть тебя. Такое впечатление, что сегодня солнце взошло дважды. Что ты здесь делаешь?

— Я просто зашла поздороваться и, кстати, поблагодарить вас за ожерелье. А где все?

Он драматичным жестом развел руки.

— Ушли! Первой Оливия, за ней Джози и все остальные. Как только узнали, что на фабрике они смогут зарабатывать вдвое больше, тут же сорвались и ушли. Не то чтобы я виню их. Мне не по силам тягаться с такими зарплатами, с какой стати они должны жертвовать собой ради мистера и миссис Фриц и их восьмерых детей, когда у каждой есть собственная семья?

Из сушильной быстрым шагом вышла миссис Фриц, держа в руках кипу постельного белья. Черты лица ее посуровели, едва она увидела Фло.

— Привет, — коротко поздоровалась она. Миссис Фриц выгребла чистое белье из бойлера и снова исчезла.

Ее муж смущенно сморщил свой курносый нос.

— Не обращай внимания на Стеллу. Она вымоталась до предела. Ее мать приехала из Ирландии, чтобы присматривать за детьми, пока мы работаем все те часы, которые отводит нам Господь, включая выходные. Видишь ли, Фло, — честно продолжал он, — многие отели и рестораны лишились своих сотрудников из-за войны, и теперь отдают нам в стирку то белье, которое раньше стирали сами. Бизнес процветает, и мне страшно не хочется его сворачивать, вот мы со Стеллой и пытаемся управляться собственными силами. Я нанял парнишку, Джимми Кромера, чтобы тот собирал и развозил белье на велосипеде с тележкой. Он настоящий шалопай, но весьма надежен для своих четырнадцати лет. — Ему удалось рассмеяться, но при этом он остался мрачным. — Однажды нас со Стеллой похоронят под этой грудой простыней и наволочек, и никто никогда нас не найдет.

— Вам нужна помощь? — вырвалось у Фло. — Постоянная, я имею в виду?

— Нужна ли мне помощь! — Он просиял, но потом прикусил губу и нерешительно поглядел в сторону сушильной комнаты. — Подожди минутку, Фло.

Отсутствовал он довольно долго. Фло не могла разобрать слов, но по звуку приглушенных голосов догадалась, что Фриц спорит о чем-то со Стеллой. Девушке пришло в голову, что, раз уж она здесь, то может погладить вместо того, чтобы стоять как столп, и она погрузилась в облако шипящего пара, успев сложить несколько скатертей, прежде чем Фриц вернулся.

— Мы с радостью примем тебя, Фло, — сказал он, со счастливым видом потирая руки, хотя Фло догадалась, что он немного преувеличивает. Миссис Фриц дала свое согласие, вероятно, только потому, что они находились в отчаянном положении. Как будто услышав ее мысли, он продолжал: — Ты должна извинить Стеллу. Как я уже сказал, она вымоталась. Дети боятся посмотреть в ее сторону, чтобы она не оторвала им головы. Мне тоже достается. Она считает меня лично ответственным за войну и наши нынешние трудности.

Поскольку доходы от прачечной обеспечивали семейству Фрицев высокий уровень жизни и содержание дома на площади Уильяма — в одном из самых престижных районов Ливерпуля, Фло подумала, что жалобы Стеллы просто нелепы. Но она промолчала, только сказала, что сходит домой переодеться и приступит к работе сегодня же после полудня.

Мистер Фриц с благодарностью согласился на ее предложение.

— Но ты уверена, что поправилась, Фло? Каждый раз, когда я справлялся о тебе, твоя мать говорила, что ты очень больна. — Он взглянул ей в глаза, и она поняла, что он знает, чем она «болела», но, в отличие от жены, ему все равно. — Нам втроем придется работать за шестерых.

— Означает ли это, что зарплата будет выше? — Фло рада была вернуться, но ей казалось справедливым получать больше, работая за двоих. Конечно, с большим заводом Фриц не мог соперничать, но если бизнес процветал, то пожертвовать парой лишних шиллингов вполне можно.

Фриц заморгал, будто мысль об этом не приходила ему в голову. На всякий случай, хотя так оно и было на самом деле, Фло сказала: «Я подала заявление в «Рутс Секьюритиз», где работает Салли. Она получает в полтора раза больше, когда работает по субботам».

Плечи мистера Фрица затряслись от смеха.

— Не беспокойся, дорогая моя. Я обещаю, что твой карман не пострадает, если ты будешь работать на меня. Я назначу тебе почасовую оплату труда с повышением в полтора раза, если тебе придется работать в субботу.

Фло вспыхнула.

— Только не подумайте, что я от жадности.

Он расцеловал ее в обе щеки и легонько пощекотал под подбородком.

— Я еще не видел, как ты улыбаешься. Ну же, Фло, расцвети мой день еще больше и подари мне одну из своих славных улыбок.

И, к бесконечному удивлению самой Фло, она улыбнулась.

Раньше Стелла Фриц казалась Фло мягкой добродушной особой, но стоило им проработать бок о бок некоторое время, как оказалось, что эта молодая женщина сварлива и склонна постоянно жаловаться. Вероятно, она и вправду устала и ей не хватало общения с детьми. Однако незачем было так неприветливо вести себя с мистером Фрицем, виноватым, по ее мнению, буквально во всем, начиная от крайне грязных простыней, которые приходилось вываривать дважды, до недавно введенной карточной системы распределения продуктов.

— Черт меня побери! Она была самой заурядной девушкой, дочерью ирландского фермера, — с раздражением заявила Марта, когда Фло заговорила об этом дома (клятва Фло больше никогда не разговаривать со старшей сестрой была забыта). — Ей чертовски повезло, что она подцепила себе такого мужа, как мистер Фриц. Ты видела их дом на площади Уильяма?

— Надеюсь, она хорошо с тобой обращается, — заметила мать. — Если это не так, я схожу туда и скажу, что я о ней думаю.

— О, она просто не обращает на меня внимания, слава Богу. — Какое облегчение — не испытывать презрения этой женщины. Это означало, что Фло могла жить дальше, не ожидая, что проклятие Каина падет на нее из-за неработающей цепочки в туалете или не доставленного вовремя стирального порошка.

Как-то мимоходом мистер Фриц заметил, что никогда еще не был так счастлив, как сейчас — после возвращения Фло. Она ответила ему, что он преувеличивает, но мистер Фриц упрямо настаивал, что готов подписаться под каждым своим словом.

— Я люблю свою жену, Фло, но она начала действовать мне на нервы. Атмосфера улучшилась с тех пор, как ты появилась на сцене. Дела не так уж плохи, если ты способен шутить. До твоего прихода все казалось совсем уж трагичным.

Каждый раз, когда Стелла уходила в сушильную комнату или выходила на улицу подышать свежим воздухом, он корчил веселую рожицу и принимался напевать: «О, леди-дракон ушла, леди-дракон ушла. Что мы будем делать теперь, когда леди-дракон ушла?»

Когда «леди-дракон» возвращалась, он выкрикивал: «А, вот и ты, моя любовь!» Стелла бросала на него убийственный взгляд, а Фло изо всех сил старалась подавить невольный смешок. Она считала мистера Фрица невероятно терпеливым. Любой другой человек, не обладавший такой добросердечностью, на его месте давно утопил бы Стеллу в одном из бойлеров.

Почти незаметно для Фло весна сменилась летом; работы было очень много, иногда приходилось оставаться до восьми или девяти часов вечера, она приходила домой, не чувствуя под собой ног, которые невыносимо распухали, валилась в постель и мгновенно засыпала. Салли уставала не меньше, и на пивоваренном заводе Марты не хватало людей, так что ей тоже частенько приходилось задерживаться допоздна. Чтобы удержать оставшихся людей, на пивоварне увеличили зарплату, иначе в барах могло закончиться пиво, а такая ситуация казалась совершенно немыслимой. Мать работала неполный день в бакалейной лавке на Парк-роуд. Благосостояние семейства Клэнси еще никогда не бывало столь прочным, но деньги тратить было не на что. Карточная система означала строгое распределение продуктов, а у девушек не было времени бродить по магазинам, разглядывая одежду. Все они обзавелись счетами в банке и начали откладывать деньги в надежде на окончание войны, хотя оно казалось таким далеким.

Теперь войну уже никто не называл «странной». Адольф Гитлер покорил большую часть Европы; в июне он завоевал Францию и, хотя тысячи британских и французских солдат спаслись после битвы при Дюнкерке, гораздо больше погибло или попало в плен. Британские острова отделяла от многочисленных немецких войск только узенькая полоска воды. Люди не могли спать спокойно, потому что вторжение казалось неизбежным, хотя правительство предпринимало все меры, чтобы этого не случилось. Убирали дорожные указатели, снимали названия станций, повсюду строились баррикады, хоть сколько-нибудь подозрительных личностей отправляли в лагеря для перемещенных лиц по всей стране, куда попали и милые мистер и миссис Габриэлли, которым принадлежал рыбный магазин-ресторан на Эрл-роуд.

Как-то в понедельник Фло пришла на работу и застала миссис Фриц в гордом одиночестве — она с совершенно неоправданным ожесточением гладила белую рубашку. Глаза у нее были красными, как будто она плакала. Женщины редко разговаривали, но Фло почувствовала себя обязанной спросить:

— Что случилось? С мистером Фрицем все в порядке?

— Нет, с ним не все в порядке, — тоненьким голоском ответила Стелла. — Его забрали, как обычного преступника, и отправили в лагерь для перемещенных лиц на острове Мэн. Боже, сколько раз я говорила, что ему следует принять британское подданство, но он гордился тем, что он австриец, дурак. Кроме того, мы потеряли двух наших самых крупных клиентов. Похоже, гостиницы скоро предпочтут выдавать клиентам грязные простыни, чем стирать их в прачечной с иностранным названием. — Ее ирландский акцент, обычно едва заметный, теперь вернулся в полном блеске вместе со всем жаром ее гнева.

— О нет! — Естественно, Фло жаль было не только потерянных заказов, ее потрясло известие о том, что дорогой мистер Фриц, который мухи не обидел и ненавидел Гитлера так же сильно, как и она, упрятан за решетку либо за колючую проволоку, как вор или убийца.

— Сколько они собираются держать его там? — спросила она.

— Пока не закончится эта проклятая война.

— О нет, — снова выдохнула Фло.

— Я полагаю, мне придется закрыть эту лавочку, — уныло сказала миссис Фриц. — Я не справлюсь одна. В любом случае, за этим отказом клиентов может последовать лавина других. Так что скоро у нас не останется ни одного клиента. Я полагаю, нам повезло, что здание не разгромили. Поставщику свинины из Германии в магазинчике на Лодж-Лейн разбили все окна.

— Но вы не можете закрыться! — воскликнула Фло. — Вам следует продолжать работать, пока мистер Фриц не вернется домой. Прачечная — это его жизнь. И его старые клиенты не оставят вас, те, кто лично его знает. И мы справимся вдвоем, если работы будет меньше.

Миссис Фриц снова набросилась на рубашку и ничего не ответила. Фло взяла часть белья из стиральных машин и принялась развешивать его на веревках в сушильной комнате, когда в дверях появилась Стелла Фриц.

— Хорошо, мы будем вдвоем поддерживать прачечную на плаву, — холодно заявила она, — но я хочу, чтобы вы знали, Фло Клэнси, вы мне не нравитесь. Я отлично знаю, чем вы занимались, и если мы согласились работать вместе, это не значит, что я вас одобряю.

Фло попыталась напустить на себя независимый вид.

— Мне все равно, одобряете вы или нет. Я делаю это только для мистера Фрица.

— Так что теперь мы выяснили отношения.

— Вот тут вы правы. За исключением одной маленькой вещи. Как насчет того, чтобы сменить название «Прачечная Фрица» на что-нибудь другое?

— Например?

— Ну, не знаю. — Фло усиленно размышляла. — Как ваша девичья фамилия?

— Макдоннегал.

— Прачечная Макдоннегала — язык сломаешь. Как насчет Уайт? «Прачечная Уайта». В нем столько же букв, сколько в слове «Фриц», так что вывеску снаружи сменить будет легко. Безусловно, это не обманет старых клиентов, зато наверняка обманет новых. — Это, конечно, выглядело некоторым образом предательством, потому что не было большего патриота, чем дорогой мистер Фриц, но если его иностранная фамилия стала помехой на пути его собственного бизнеса, Фло не сомневалась, что он не стал бы возражать.

Иностранное название аукнулось им еще не раз — от их услуг отказались еще два крупных заказчика, — но к августу «Прачечная Уайта» восстановила утраченные позиции. Еще больше крупных отелей стали присылать им свои огромные заказы на стирку, включая и тот, который пользовался услугами прачечной до смены названия.

— Вам пришла в голову очень хорошая идея, — неохотно признала миссис Фриц, когда к ним вернулся старый клиент.

— Пустяки, — ответила Фло.

— Хотя это означает, что мы теперь будем еще больше завалены заказами, — пробормотала она, как будто про себя.

— Угу, — промычала в ответ Фло. Женщины по-прежнему редко разговаривали. Свободного времени не было, да и сказать им друг другу было нечего. Время от времени Фло интересовалась, не получала ли Стелла известий от своего мужа, и узнавала, что он написал и что он чувствует себя угнетенно. Фло не могла понять, расстроена Стелла или довольна отсутствием мистера Фрица.

В «Легионе Мэри» мать рассказывала своим подругам о долгих часах тяжкой работы, которые пришлись на долю ее младшей дочери. Как-то вечером она сказала Фло:

— В легионе есть две старые девы, Дженнифер и Джоанна Холбрук. Обеим уже под восемьдесят, но они активные и крепкие, как женщины вполовину моложе. Так вот, они спрашивают, могут ли они помочь тебе в прачечной.

— Мы в отчаянном положении. Стелла пыталась подыскать работников, но сейчас женщины легко находят лучшую работу. Сомневаюсь, что две пожилых леди под восемьдесят смогут нам помочь, мам.

— Ну, во всяком случае, я скажу им, чтобы они зашли как-нибудь и поговорили с миссис Фриц.

Через два дня близняшки Холбрук предстали перед ошарашенной Стеллой Фриц. Каждая почти шесть футов росту, худые как спички, с узкими подвижными лицами и похожие друг на друга до мельчайших подробностей, включая одежду. Папа у них был моряк, объяснили они своими отлично поставленными голосками, и они не работали ни одного дня в своей жизни, если не считать добровольческой службы в Первую мировую войну.

— Разумеется, мы вяжем галстуки и нашивки для Красного Креста… — сказала одна. Фло так никогда и не научилась их различать.

— И скатываем бинты…

— И собираем серебряную бумагу…

— Но с большей охотой приступили бы к работе в другом месте…

— Это было бы почти то же, что пойти в армию.

Миссис Фриц оказалась в чрезвычайно затруднительном положении. Она посмотрела на Фло, которая в ответ беспомощно закатила глаза.

— Мы написали в армию и предложили свои услуги…

— Но они отказали нам…

— Даже после того, как мы объяснили, что можем свободно говорить по-французски и по-немецки.

— Я даже не знаю, что сказать. — Обычно прямая, временами грубая, миссис Фриц с трудом подыскивала слова для двух женщин, возвышающихся над нею.

— Как насчет испытательного срока на неделю? — предложила Фло.

Одна из близняшек захлопала в ладоши и воскликнула:

— Это будет великолепно!

— Замечательно! — воскликнула другая.

— Деньги не имеют особого значения…

— Мы согласны работать буквально за гроши…

— И считать это нашим вкладом в победу.

Стелла Фриц угостила их арахисом и предложила приступить к работе завтра.

На следующий день близнецы пришли в форме, которую когда-то носили их служанки: совершенно одинаковые передники до середины икры и кепки с козырьками, прикрывавшими лоб. Без сомнения, обе были в хорошей форме, но не такими «живчиками», как описывала их мама. Время от времени им требовался маленький перекур, они доставали из карманов своих фартуков серебряные портсигары и давали друг другу прикурить от серебряных зажигалок. После этого они делали длинные, глубокие затяжки, как будто не курили целую вечность.

— Мне это необходимо, Джен.

— И мне тоже, Джо.

Когда испытательная неделя закончилась, уже и речи не было о том, чтобы они ушли, и атмосфера в прачечной снова улучшилась. Наблюдать за близнецами Холбрук с близкого расстояния оказалось все равно что сидеть в первом ряду театра, потому что они вели себя как артистки первоклассного варьете. Даже Стелла Фриц казалась счастливее, ведь теперь уже не приходилось работать так тяжело, да и уходить домой они могли не так поздно. Удавалось даже сделать настоящий перерыв на обед, а не как раньше — одной рукой запихивать в рот булочку, а другой гладить рубашку. Фло не ходила обедать домой, она приносила с собой бутерброды и съедала их, бродя по Смитдаун-роуд и разглядывая витрины магазинов. Раз или два она забрела в парк «Мистери», но ей казалось, что периода жизни, связанного с этим местом, никогда не было. Невозможно представить, что восемнадцать месяцев назад она даже не знала Томми О'Мара. Она чувствовала себя очень старой, пытаясь вспомнить события, происшедшие, казалось, более полувека назад. Когда-то у Фло был любовник, потом ребенок, но теперь она лишилась обоих, вернулась на работу в прачечную, и как будто ничего и не происходило вовсе. Совсем ничего.

Вероятно, переправа через Ла-Манш не казалась Гитлеру легкой задачей, поэтому угроза вторжения постепенно отступила, сменившись другой: воздушными налетами. Ливерпульцы с ужасом ожидали зловещего воя сирен, означавшего приближение самолетов противника, тогда как самым сладким звуком на земле для них стал высокий монотонный вой отбоя воздушной тревоги.

За чаем миссис Клэнси называла места, пострадавшие во время бомбежки: здание таможни, завод по производству резиновых изделий «Данлоп», картинная галерея «Туннел Роуд» и здание Центрального вокзала. Серьезно пострадали товарная станция «Эдж Хилл», где работал отец. Потом приходил домой Альберт Колквитт и зачитывался новый список.

Как-то утром Салли, вернувшись с работы, сообщила, что бомбежка едва не накрыла завод «Рутс Секьюритиз», и знает ли Фло, что Джози Драйвер, которая раньше работала в прачечной, погибла на прошлой неделе, когда бомбили Уиллет-роуд?

— Я думала, она ушла в монастырь.

В очередной раз во время обеденного перерыва Фло брела по Смитдаун-роуд, вспоминая последний ночной налет, когда увидела в витрине платье. Война мгновенно отступила.

— Боже, какое красивое! — Она стояла перед витриной магазина Илейни «Дамская и детская одежда», с восторгом рассматривая платье: розовато-лиловое, с длинными рукавами, черным бархатным воротником и бархатными пуговицами под горло. «Просто дьявольски красивое, и всего два фунта. Я могла бы надевать его в церковь или на танцы. Я уже сто лет не танцевала. И у меня отложено достаточно денег». Она увидела свое отражение в витрине. Выглядела она сейчас как пугало. Пожалуй, настало время заняться собой, сделать что-нибудь с волосами, снова начать пользоваться пудрой и помадой. Она не могла вечно оставаться безразличной ко всему. «Если я куплю это платье, то, может быть, Салли пойдет со мной на танцы. Держу пари, Джок не будет возражать». Марте предлагать бесполезно, она твердо убеждена, что никто не пригласит девушку в очках, хотя Фло постоянно уверяла ее, что вокруг полно мужчин в очках, которые не стеснялись приглашать девушек на танец.

— Я куплю его — или, по крайней мере, примерю. Если подойдет, я попрошу отложить его, а завтра приду с деньгами. — Взволнованная, она уже собралась войти в магазин, как вдруг увидела Нэнси О'Мара, толкавшую перед собой большую черную детскую коляску.

Нэнси была одета не так пестро, как в последний раз, когда Фло видела ее у ворот верфи «Кэммел Лэйрдс» — в довольно старое простое коричневое пальто. Волосы она так же собрала в пучок над желтым затылком. Мочки ее ушей были так оттянуты длинными серьгами с янтарем, что они казались удлиненными и деформированными. Она остановилась у мясного магазина по соседству, опустила ногой тормоз детской коляски и вошла внутрь.

Охваченная любопытством, Фло на время забыла о розовом платье и подошла к мясному магазину. Внутри Нэнси стала в конец небольшой очереди, спиной к окну. Складной верх коляски был наполовину опущен. Внутри, на украшенной оборками белой подушке полусидел-полулежал очаровательный ребенок, восьми или девяти месяцев от роду, светловолосый, с кукольным личиком, и сонно забавлялся погремушкой. Она решила, что это мальчик, потому что он был одет в голубое: голубой вязаный берет и вязаную же курточку. Должно быть, Нэнси нанялась присматривать за ним. Фло подумала обо всех тех вязаных детских одежках, которые стали не нужны, когда у нее забрали сына. Она попросила Салли спрятать их подальше, потому что больше не хотела их видеть. Впервые ей пришло в голову: а во что же был одет ее маленький мальчик, когда Марта вынесла его в снежную ночь, чтобы отдать паре, с таким нетерпением ожидавшей его рождения?

С ручки ребенка свалилась рукавичка.

— Ты потерял рукавичку, славный мой, — негромко сказала Фло.

При звуках ее голоса малыш повернул головку. Он улыбнулся, улыбнулся именно ей, потряс погремушкой и довольно агукнул. Фло не могла оторвать глаз от двух зеленых озер — глазенок малыша, и по спине ее пополз холодок страшного осознания: это ее ребенок! Марта отдала ее ребенка Нэнси О'Мара!

— А-ах! — всхлипнула она. Она уже протянула руки, чтобы взять своего ребенка из коляски, когда вдруг вынырнувшая из ниоткуда костлявая желтая рука как тисками ухватила ее за правую кисть.

— Убирайся прочь! — прошипела Нэнси О'Мара. — И даже не думай, что когда-нибудь он достанется тебе, потому что прежде я убью его. Он — мой. Слышишь? — Ее голос поднялся до истерического визга. — Он — мой!

3

Фло едва касалась ногами земли, мчась по узким улицам. Мысли в ее голове смешались. Она никогда не смирится с потерей сына, несмотря на то, что более-менее свыклась с мыслью, что ее ребенок с кем-то другим. Однако она никогда не смирится с тем, что он у Нэнси О'Мара. Она вернет его и признает своим.

Лицо ее горело, тело содрогалось от боли. Фло не понимала, куда бежит, но, оказавшись на Клемент-стрит, поняла, что знала это с самого начала. Не задумываясь над тем, что скажет, она постучала в дверь соседнего дома. Дверь почти мгновенно открыла женщина в цветастом рабочем халате. Ее голова была обмотана шарфом поверх металлических бигуди. Изо рта торчала дымящаяся сигарета.

Ложь полилась из уст Фло вполне естественно.

— Я ищу свою подругу, Нэнси О'Мара, но, похоже, ее нет дома. Я не видела ее уже сто лет и решила узнать сперва, живет ли она все еще здесь?

— Она вышла в магазин с ребенком, дорогуша. Я думаю, вернется с минуты на минуту.

Фло изобразила удивление.

— Ребенок! Откуда у нее взялся ребенок?

Женщина была не прочь посплетничать. Она скрестила руки на груди и небрежно прислонилась к дверному косяку.

— Правду вам сказать, дорогуша, мы все были поражены. Вы знаете, что ее муж погиб на «Тетисе»?

— Да. Тогда я последний раз видела ее. Мы вместе плыли на пароме к «Кэммел Лэйрдс». Но она не сказала, что беременна.

— Тогда она и сама не знала, так ведь? — Женщина затянулась сигаретой и прищурилась. — Ну-ка, прикинем, когда родился Хью? — В феврале, а Томми не было в живых уже несколько месяцев прежде, чем она сказала мне, что залетела.

Хью! Итак, она назвала его Хью! Как бы мне спросить, действительно ли она видела Нэнси беременной? Фло отчаянно пыталась придумать, как бы задать такой вопрос, когда женщина сардонически улыбнулась и сказала:

— Смешно, но Нэнси О'Мара всегда жила сама по себе. К ней никто и не ходит, тем не менее вы уже второй человек, который вдруг возникает ни с того ни с сего. Кстати, вы с той девицей очень похожи, разве что у той очки. Вы, случаем, не сестры?

— У меня нет сестры.

— Между прочим, с тех пор, как родился Хью, она сюда и носа не кажет.

— Правда? — спросила Фло безжизненным голосом.

— Истинный крест. Понимаете, Нэнси из тех женщин, которые скрываются ото всех во время беременности. У меня есть невестка в Уэллесли, точно такая же, моему брату даже приходилось самому ходить за покупками. У Нэнси нет мужа, вот этой ее подруге в очках и приходилось делать для нее все покупки в бакалее.

— Подруге в очках?

— Точно, дорогуша.

— Она родила ребенка дома или в больнице?

— Точно никто не знает, дорогуша. Совершенно в духе Нэнси. В один прекрасный день она просто появилась с коляской. Толкала ее перед собой по снегу довольная, как слон. — Она хрипло рассмеялась. — Если бы несколько месяцев назад она не заявила, что забеременела, я бы подумала, что она его украла.

— Вполне с вами согласна.

— Хорошо знакомы с Нэнси, правда, милочка? — Женщина была готова продолжать в том же духе весь день.

— Не то чтобы очень. Мой брат работал на «Кэммел Лэйрдс», а Нэнси с Томми были у него на свадьбе, — объяснила Фло. — Я и видела-то ее всего несколько раз. — Она уже не чаяла, как ей уйти.

— Ну, стоило Томми приударить за нею, как она упала к его ногам. Она платила шиллинг в неделю за страхование жизни — я знаю об этом только потому, что муж моей подруги — страховой агент, и мы еще шутили, что она собирается в один прекрасный день отравить его, грязного жулика и бабника. О, смотрите, а вот и Нэнси.

Из-за угла показалась Нэнси О'Мара. Она не замечала ни Фло, ни соседки, все ее внимание было поглощено обитателем коляски. Нэнси покачивала головой, смеялась и цокала языком. Потом она остановилась, притянула коляску поближе к себе и что-то сказала лежащему внутри малышу. И снова рассмеялась. На лице у нее застыло выражение, которое Фло редко доводилось наблюдать у кого-нибудь раньше: полное и абсолютное счастье, как будто все, о чем она только могла мечтать, уже сбылось.

— Похоже, она любит этого малыша до безумия, — пробормотала женщина в цветастом халате.

К удивлению женщины, Фло повернулась на каблуках и удалилась.

Она вернулась на работу с получасовым опозданием, и Стелла Фриц бросила на нее любопытствующий взгляд, но у Фло не нашлось сил извиняться. Весь день она работала как проклятая, с избытком компенсируя время своего опоздания. Она разрывалась между жалостью, яростью и ненавистью к сестре, так подло и беспощадно обманувшей ее. Но надо всеми остальными чувствами преобладала ревность. Перед ее глазами стояло светящееся счастьем лицо Нэнси — счастлива она была потому, что без проблем заполучила ребенка Фло. Вот уже восемь месяцев малыш в полном распоряжении жены Томми, она ухаживает за ним, баюкает его, видит, как он растет; незабываемые, чудесные мгновения, которых лишена его настоящая мать. Фло представила, как прижимает сына к своей груди, и у нее возникло странное чувство, напомнившее ей те моменты, когда она отдавалась Томми.

Я заполучу его обратно, поклялась она, но вспомнила лицо Нэнси — и ей стало не по себе. —«И даже не думай, что когда-нибудь он достанется тебе, потому что прежде я убью его. Он — мой!» — сказала та женщина. В том, как она смотрела на ребенка, было что-то болезненное. Она слишком сильно любила его. Томми всегда утверждал, что с головой у нее не все в порядке, и даже Марта назвала ее странной, уэльской ведьмой, что, впрочем, не помешало отдать ей ребенка своей сестры, с горечью думала Фло. День продолжался, и она с легкостью представила себе, как Нэнси О'Мара душит крохотное тельце расшитой кружевами подушкой, лишь бы не позволить Фло завладеть малышом.

Может, ей удастся выхватить его из коляски, увезти в другой город… но Фло понимала, что у нее не будет возможности выкрасть его. Она готова поспорить на сто фунтов, что Нэнси больше никогда не оставит ребенка одного перед магазином. Теперь, когда Нэнси знает, что Фло узнала его, она будет сопровождать его неотступно, как тень смерти.

Когда Фло, кипя от негодования, ворвалась в дом, Марта накрывала на стол. Двигалась она воровато, и Фло мгновенно догадалась почему: Нэнси О'Мара наверняка дождалась ее у ворот пивоварни, чтобы сообщить о случившемся.

Теперь, когда настало время излить бешенство, накопившееся с обеденного перерыва, завопить о страшной несправедливости, Фло не спешила. К чему?

Мать что-то напевала в кухне.

— Это ты, Фло? — окликнула она.

— Да, мам.

— Я только что говорила Марте, что сегодня я заказала индейку на Рождество. Мне и в голову не приходило, что они принимают заказы так рано, но, как заметил мясник, осталось всего одиннадцать недель.

— Это будет здорово, правда, Фло? — радостно спросила Марта. — Может быть, в этом году Альберт останется с нами. Знаешь, мам, — крикнула она, — может быть, стоит внести Альберта в список на заказ индейки.

— Может быть. Я не подумала об этом.

— К Рождеству меня здесь не будет, — сказала Фло. Эти слова, казалось, вырвались у нее совершенно непроизвольно.

У Марты отвисла челюсть, она испугалась.

— Почему?

— Тебе чертовски хорошо известно, почему. Потому что я больше ни одной минуты не могу жить с тобой под одной крышей.

В комнату быстро вошла озабоченная мать, держа тарелки с тушеными овощами.

— Сал! — завопила она. — Ужин на столе. Он чертовски скудный. У мясника не нашлось ни грамма мяса. — Она вытерла руки о фартук. — Я не расслышала? Кого это здесь не будет к Рождеству?

— Спроси у Марты, — резко ответила Фло. — Я не буду пить чай, мам. У меня был жуткий день, я пойду прилягу.

В комнату ворвалась Салли, вне себя от счастья, потому что сегодня утром пришло письмо от Джока. Она поцеловала свою сестру в щеку.

— Привет, Фло, — пропела она.

Счастливое настроение Салли только усилило вселенскую скорбь Фло, но она крепко и тепло обняла сестру и поднялась наверх. Как ни удивительно, едва голова Фло коснулась подушки, она мгновенно заснула.

В комнате было уже совсем темно, когда она проснулась. Должно быть, кто-то заходил, потому что занавески были задернуты. Фло собиралась с мыслями, вспоминая события дня, когда ощутила какое-то движение в комнате. Когда глаза привыкли к темноте, Фло увидела мать, сидящую на краю кровати. Та смотрела, как она спит.

Мать, должно быть, почувствовала, что Фло проснулась.

— Я думала о твоем дяде Шеймусе, — мягко сказала она.

— Никогда не слышала ни о каком дяде Шеймусе, — тупо сказала Фло.

— Он умер задолго до твоего рождения, его застрелили англичане на берегах Лиффи. Он занимался контрабандой оружия для ИРА.

— Сколько ему было? — В другое время Фло не преминула бы подробно расспросить о дяде-романтике, пусть даже с дурной репутацией. Сейчас ей было все равно.

— Девятнадцать. Мне исполнилось десять, когда он погиб, но я помню Шеймуса так, будто это было вчера. Он был отличным парнем, полным идеалов, хотя не многие, в особенности англичане, могли бы с ними согласиться. — Мать тихонько вздохнула. — Я все еще скучаю по нему.

— Почему ты вспомнила его именно сейчас?

— Ты напомнила мне его, вот почему — горячая головушка, сначала делаешь, а потом думаешь. Ох, Фло! — Мать повысила голос. — Почему ты не думала о тех проблемах, которые могут возникнуть из-за того, что ты спишь с женатым мужчиной? Святой Боже, девочка, мы были таким счастливым семейством. А теперь все рухнуло.

Фло не стала отвечать сразу. Она вспомнила, как в первый раз шла на свидание с Томми О'Мара к парку «Мистери», как ее охватило странное чувство, что отныне все будет иначе. Предчувствие сбылось, но не совсем так, как она себе представляла. Мама права. Семейству Клэнси предстояло распасться. Фло больше не могла жить в одном доме с Мартой.

— Прости меня, мам, — прошептала она. — Я уйду из дома, как и обещала. Все наладится, когда меня здесь не будет.

— Наладится! — хрипло произнесла мать. — Наладится! Как все может наладиться без тебя, девочка? — Она протянула руку и погладила Фло по щеке. — Ты моя дочь, и я люблю тебя, несмотря ни на что. Хотела бы я быть такой же великодушной по отношению к нашей Марте.

— Она рассказала тебе… о Нэнси О'Мара?

Мать безжизненно кивнула головой.

— Это ужасный поступок. Как бы я хотела знать заранее, что она собирается сделать. Дело в том, что я привыкла слишком полагаться на Марту с тех пор, как умер отец. Я считала ее сильной, но она самая слабая из всех нас. Она чувствует свою значимость, только когда вмешивается в жизнь других людей. Если кто-то должен уйти из дома, я бы предпочла, чтобы ушла Марта, но, я полагаю, она нуждается во мне больше, чем ты или Сал, особенно если ей не удастся заарканить бедного Альберта.

— Ох, мам! — Похоже, мать смирилась с тем, что она уходит, и Фло почувствовала, как перед ней встает темное и мрачное будущее.

— Пойдем, девочка. — Со вздохом мать встала. — Там еще осталось рагу, если хочешь. Альберт караулит пожары, Сал на работе, а Марта отправилась в гости к Эльзе Камерон — Норман снова упал и расшибся. Малышу всего два годика, и каждый раз, когда я вижу его, он весь в синяках.

— Мам?

— Да, любимая? — Мать остановилась в дверях.

— Как ты думаешь, я смогу его вернуть — своего ребенка?

— Нет, дорогая. По словам Марты, в свидетельстве о рождении Нэнси записана матерью, а Томми О'Мара — отцом. Все на улице считают, что она была беременна. Официально он ее сын.

— Но ты же знаешь, что это неправда, — заплакала Фло. — Мы можем пойти в суд и дать показания, что он — мой.

Тон матери резко изменился.

— Суд! Не распускай сопли, Флоренс Клэнси, — сухо сказала она. — Ноги моей в суде не будет. Во-первых, у нас нет денег, а во-вторых, будет жуткий скандал. Он попадет во все газеты, и я больше не смогу ходить по Ливерпулю с гордо поднятой головой.

Налет в ту ночь был коротким и не сильным. Обычно семейство Клэнси оставалось в постелях до последнего, и только когда опасность становилась неизбежной, они спускались в подвал. Этой ночью отбой воздушной тревоги прозвучал еще до того, как кто-либо пошевелился, но Фло продолжала лежать с открытыми глазами. Где она будет жить? Разрешит ли мать взять ей с собой несколько простыней, одеял и кое-какую посуду? У них нет чемодана, и как же она понесет свои немногие пожитки?

— Ты не спишь, Фло? — прошептала Марта. Фло сделала вид, что не слышит, но Марта настаивала: — Я знаю, что ты не спишь, потому что ты крутишься, как сумасшедшая.

— Даже если и так? — вскинулась Фло.

— Я думала, мы могли бы поговорить.

— Мне нечего сказать тебе, Марта. Ты — грязная лгунья. Как ты могла говорить, что мой маленький мальчик попадет к хорошим родителям!

— Послушай-ка меня минутку. Все, что я сделала, только к лучшему.

— Ты имеешь в виду, отдать моего мальчика уэльской ведьме — это к лучшему? — Фло презрительно рассмеялась.

— Нэнси всегда хотела иметь ребенка, но добрый Господь не счел нужным внять ее молитвам. Никто не будет любить этого ребенка сильнее, чем она.

— А я?! И добрый Господь тут ни при чем. Просто Томми годами не прикасался к ней. Он сам мне сказал.

— Я всего лишь думала о тебе, дорогая, — жалобно сказала Марта. — Я хочу, чтобы ты передумала уходить из дому. Мама очень расстроена, а я чувствую себя виноватой.

— Ты и в самом деле виновата, — выплюнула Фло. Только так она могла сдержаться, чтобы не выскочить из кровати и не избить свою сестру до бесчувствия, выплескивая все свое отчаяние и злость. — И думала ты не обо мне, а о себе, о своей дурацкой репутации и о том, что скажут люди. — Голос Фло повысился до пронзительного крика. — Ты даже усыновление не смогла организовать как надо! Держу пари, тебе нравилось секретничать с Нэнси, ходить для нее за покупками, строить из себя ее лучшую подругу. — Она представила себе, как Марта торопится по Клемент-стрит, как вспыхивают за стеклами очков ее глаза, когда она выведывает все у Нэнси и о Нэнси, не упоминая о беременности Фло до тех пор, пока не убедилась, что женщина обеими руками ухватится за возможность заполучить ребенка Томми. Им и в голову не могло прийти, что Фло узнает собственного ребенка, ведь ни одна из них не рожала сама. Фло сжала лицо ладонями и начала раскачиваться взад и вперед. «Почему я не ушла сразу, как только поняла, что беременна, почему не вышла замуж за Альберта, почему…»

Марта села на кровати.

— Что там насчет Альберта? — сухо спросила она.

Фло растерянно замолчала. Она не собиралась упоминать Альберта. Она могла бы сделать вид, что имела в виду совсем другое или просто оговорилась, но внезапно ей захотелось причинить своей сестре боль, не такую сильную, как та причинила ей самой, но все-таки изрядную. И тем не менее она колебалась, потому что раньше ей еще не приходилось намеренно делать людям зло. Суровый голос внутри нее потребовал преподать Марте урок. «Она взяла твоего ребенка и отдала его Нэнси О'Мара» , — напомнил ей голос.

— Я никогда не говорила об этом, — легкомысленным тоном продолжила Фло, — но Альберт знал о ребенке. И несмотря на это, предложил мне выйти за него замуж. Он рассказал мне, что его жена умерла во время родов, а вместе с нею и его маленькая дочка, Пэтси. Он собирался на свои сбережения обставить наш домик. Теперь, когда я знаю все, я страшно сожалею, что оттолкнула его.

— Я тебе не верю!

— Спроси у него! — Фло зевнула и забралась под одеяло. Этой ночью она не сомкнула глаз, прислушиваясь к всхлипываниям сестры и не зная, радоваться ей или печалиться.

Жилье оказалось найти легче, чем предполагала Фло. На следующий день, стоило ей попросить близнецов разузнать о сдающихся внаем квартирах, к ней бочком подошла Стелла Фриц.

— Почему вы уходите из дома?

Фло подавила желание ответить ей, чтобы та не лезла не в свое дело. Но ведь Стелла была ее работодателем и в последнее время они неплохо ладили.

— Хочу жить отдельно. Вот и все, — ответила она.

— Это не… я имею в виду?.. — Стелла покраснела. Очевидно, она думала, что Фло опять с кем-то встречается.

— Я ухожу, потому что Марта сводит меня с ума. Теперь, когда Сал вышла замуж, ей некем помыкать, кроме меня. В следующем году мне исполнится двадцать один, и я решила, что пришло время жить отдельно.

— Понятно. Вы можете жить в нашем погребе, если хотите. Мы им не пользуемся.

— Погреб! — Перед глазами Фло предстало маленькое помещеньице, забитое углем. — Я не собираюсь жить в погребе, но все равно спасибо.

Стелла нетерпеливо покачала головой.

— Я называю его погребом, но это в общем-то цокольный этаж. Когда на площади Уильяма селилась знать, там жил дворецкий. Там есть кое-какая мебель, но вы можете взять еще кое-что сверху. Стены придется покрасить, а в остальном там очень чисто.

Площадь Уильяма потихоньку стареет, подумала Фло, когда отправилась посмотреть квартирки. Придраться вроде бы не к чему, но роскошные дома были уже не в том состоянии, что раньше.

Гостиная оказалась очень большой, скудно обставленной и темноватой, но в квартире была также отдельная спальня и, о чудо из чудес, ванная с туалетом. И даже электрическое освещение. Везде стоял густой запах сырости, но в общем помещение оказалось намного шикарнее, чем то, которое Фло надеялась найти.

— Фриц установил газовую печку. Зимой он включал ее время от времени, потому что сырость начала распространяться по дому.

Фло с благоговением смотрела на работающую печку. Трудно было представить: для того, чтобы приготовить пищу, не нужно каждый день таскать уголь! Нужно всего лишь нажать кнопку, чтобы зажечь огонь, а чтобы сходить в туалет, не нужно выходить на улицу!

— Я не уверена, что смогу позволить себе платить за аренду такого помещения.

— Я ведь пока ни слова не сказала о плате, не так ли? Вы будете готовить себе сами, и вам придется платить за газ и электричество — здесь, внизу, отдельные счетчики. — Стелла поджала губы. — Пяти шиллингов в неделю будет достаточно.

— Но вы ведь можете получить за него и семь!

— В этой части города я могу предлагать это жилье и за десять шиллингов, но вы сделаете мне одолжение, если согласитесь на мое предложение.

— О каком одолжении вы говорите?

Стелла не ответила и направилась к окну, выходившему на довольно-таки грязный маленький дворик.

— Взгляните на это! — произнесла она безо всякого выражения. — Стены, кирпич, грязь! У нас в Ирландии из окон видны зеленые поля, деревья и небо, а вдали сверкают озера Килларни. А здесь живешь как в тюрьме. — Похоже, она забыла, что рядом стоит Фло. — Фриц никак не мог понять, что есть вещи важнее денег, такие, как чистый воздух и свежий ветер. Все, о чем он беспокоился, так это о своей чертовой прачечной.

Фло неловко сжала руки, не зная, что сказать. Фрицы всегда казались ей такой счастливой парой.

— Ох, ладно. — Стелла отвернулась. — Соломенный матрац для кровати лежит на чердаке, чтобы не отсырел. Я принесу его, а также коврик и еще пару каких-нибудь вещичек. Эти кресла не очень удобные, но с этим я ничего не могу поделать, — Фриц иногда спускался сюда в поисках тишины и покоя. Моя мать хорошо все вымыла, но если вы хотите покрасить помещение, вам придется сделать это самой. Вы сможете въехать сюда к понедельнику.

Расставание с Салли казалось Фло ужасным, но, когда пришло время прощаться с матерью, Фло почувствовала в сердце холод. Мать никогда не поступала так, как Марта, но Фло даже представить себе не могла, что в ней столько жестокости: лишить свою дочь любимого ребенка, лишь бы не допустить даже возможности скандала.

Когда Фло уходила из дома, Альберт Колквитт еще не вернулся.

— Передай, что я всегда относилась к нему с симпатией, мама, — сказала она. — Скажи ему, что он самый лучший жилец в мире, и я никогда не забуду его. — Она понимала, что напротив с побелевшим лицом стоит Марта, еще не оправившаяся после их вчерашней ссоры. Но Фло не обращала на нее внимания.

Мать с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться.

— Ради Бога, дорогая, можно подумать, что ноги твоей больше не будет на Бурнетт-стрит. Ты сама скажешь Альберту все, что захочешь, в следующий раз, когда увидишь его.

— Пока, мам. Пока, Сал. — Фло перебросила через плечо узел со своими пожитками, как настоящая морячка. Она пыталась выдавить из себя хоть какие-то слова в адрес Марты, но губы отказывались ей повиноваться, поэтому она повернулась и молча ушла.

Первые месяцы жизни на площади Уильяма прошли прекрасно. Вероятно, одолжением, которое имела в виду Стелла, было то, чтобы Фло присматривала за маленькими Фрицами, впрочем, Бен и Гарри маленькими уже не считались. Им исполнилось соответственно тринадцать и четырнадцать, они уже были ростом с Фло. Дети вторглись в ее квартиру в первый же вечер, как она там поселилась.

— Вы будете жить с нами?

— Вы знали нашего отца?

— Вы почитаете нам книгу, Фло?

— Вы умеете играть в покер на раздевание? — требовательно спросил Бен.

— Ответ на каждый вопрос — «да», — Фло улыбнулась. — Да, да, да, да. Садись ко мне на колени — как тебя зовут? — и я почитаю тебе книгу.

— Меня зовут Эйлин.

— Ну, садись же, Эйлин. — С этого вечера Фло едва успевала выпить чаю, как по бетонным ступенькам шумно спускались дети. К вечеру мать Стеллы, миссис Макдоннегал, смертельно уставала от своих чересчур бойких внучек и внучат. Она была замкнутой застенчивой женщиной со сморщенным несчастливым лицом. По словам Стеллы, она еще сильнее своей дочери скучала по Ирландии, по ее открытым широким просторам и не могла дождаться возвращения.

— Она просто столбенеет во время воздушных налетов. Не спускается с нами в убежище, а залезает под кровать и сидит там, пока не прозвучит отбой воздушной тревоги.

По воскресеньям Фло водила детей на прогулку. Они шли гуськом до самого Пиер-Хеда[2] и обратно. Иногда она брала старших детей в кино, где они смотрели на Уилла Хэя и Томми Триндера и смеялись до упаду. Она подозревала, что Гарри влюбился в нее, потому обращалась с ним нежнее, чем с остальными, отчего, впрочем, становилось только хуже.

Через неделю после переезда к Фло в гости пришла Салли. Она была поражена, увидев, что комната набита Фрицами.

— Ты организовала школу или что-нибудь в этом роде?

— Правда, они милые? — счастливо спросила Фло. — Не могу дождаться Рождества. Я думала, что впервые буду встречать его в одиночестве, но Стелла пригласила меня к ним. — Хотя Фло по-прежнему замечала следы неодобрения в глазах маленькой ирландки, когда бы они ни говорили. — Я делаю елочные игрушки, и это так славно — бродить по магазинам во время обеденного перерыва и выбирать подарки детишкам. Я покупаю по одному в неделю.

Но к Рождеству Стеллы Фриц, ее матери и восьми ее маленьких детей уже не было в городе.

После случившегося в конце ноября налета, который тут же прослыл самым сильным из всех (в течение долгих семи с половиной часов Ливерпуль подвергался массированной бомбежке с воздуха, и за одну ночь погибло 180 человек), в декабре, казалось, наступило благословенное затишье. Одна из близняшек даже заметила:

— Я думаю, герр Гитлер позволит нам встретить праздники в мире.

Она слишком поторопилась. Тем же вечером, в двадцать минут седьмого, все черти сорвались со своих цепей: эскадрилья за эскадрильей немецкие бомбардировщики сбрасывали свой смертельный груз зажигательных и осколочно-фугасных бомб. Девять с половиной часов город сотрясался от взрывов. Яростно трещало пламя пожаров, окрашивая небо над городом в багровый цвет. По разрушенным и засыпанным мусором улицам под рев сирен пробирались пожарные машины и кареты «скорой помощи».

«Когда же закончится эта страшная ночь», — думала Фло, сидя в убежище с двумя маленькими Фрицами на коленях. Казалось невероятным, что дома на площади Уильяма еще стоят. Фло попыталась устроить детишек поудобнее, и ее охватила тревога за свою семью и за маленького сына.

В какой-то момент Стелла пробормотала:

— Фрицу хорошо, правда? Он-то в полной безопасности на острове Мэн.

Наконец-то в четыре часа утра прозвучал отбой воздушной тревоги; ее долгий пронзительный вой никогда еще не казался столь приятным. Стелла собрала детей и отправилась домой. Площадь Уильяма находилась сразу же за углом, и в красных отблесках пожаров казалось, будто дома уцелели разве что чудом. В центральной части парка трещал небольшой костер на месте падения зажигательной бомбы, и рядом горели деревья и кусты.

— Я помогу уложить детей спать, — предложила Фло.

— Все в порядке, — устало сказала Стелла, — побеспокойтесь о себе, Фло. Завтра можно будет открыться позже, чем обычно. У близнецов есть ключи — на тот случай, если они вообще появятся. — Она вздохнула. — Интересно, как там мать?

Фло проснулась только днем. За окном весело щебетали птицы. Она выскочила из постели, намереваясь как можно скорее попасть на работу — не то чтобы она была настолько уж сознательной, просто хотела убедиться, что Клемент-стрит и Бурнетт-стрит не пострадали. Наспех проглотив какую-то еду, она надела ту же одежду, что и вчера.

Перед тем как уйти Фло заглянула наверх, поинтересоваться, как там миссис Макдоннегал. К ее неописуемому удивлению, дверь открыла Стелла Фриц в своем лучшем сером пальто и каракулевой шляпке с серой лентой. Глаза ее сияли, и вообще она выглядела такой счастливой, какой Фло ее никогда и не помнила, даже в те дни, когда она и мистер Фриц казались ей идеальной парой.

— Я только что сама собиралась спуститься к вам, — вскричала Стелла. — Входите, Фло. Сегодня после обеда мы отплываем в Ирландию, на ферму моего дяди Киерана в графстве Керри. Моя мать вне себя от счастья. Да, я знаю, там нет газа и электричества, туалет во дворе, а воду приходится набирать из колодца, но это все равно лучше, чем разлететься на кусочки во время налета.

— Я буду скучать. — У Фло упало сердце, когда она увидела ряд чемоданов в коридоре. Вот по кому она будет действительно скучать, так это по маленьким Фрицам. Фло всегда радовалась их регулярным нашествиям в ее комнату, ждала прогулок с ними, походов в кино. Сверху доносились их восторженные крики, дети носились из комнаты в комнату, делая вид, что собирают свои самые любимые вещи, чтобы взять их с собой в Ирландию.

— Дети страшно расстроены, что вы не едете с ними, — сказала Стелла; при этом она сама выглядела какой угодно, только не расстроенной, — но я сказала им: Фло остается присматривать за порядком в доме. Я оставляю вам ключи, дорогая, и просила бы вас раз в неделю подниматься к нам, чтобы убедиться, все ли в порядке.

Так вот в чем заключалось одолжение. Фло поселили внизу, чтобы миссис Фриц в любое время могла собраться и уехать, не беспокоясь о том, что с домом что-то случится в ее отсутствие. Фло не слишком огорчило, что ее использовали. Ведь это по-прежнему означало, что прекрасная квартирка досталась ей практически за бесценок. Но теперь получалось, что «бесценок» подразумевал определенные услуги: включать отопление в холода, чтобы трубы не промерзали, время от времени разжигать камин, чтобы сырость не распространялась, а также открывать окна для проветривания помещения.

— Что будет с прачечной? — спросила Фло, когда Стелла покончила с ценными указаниями.

— Теперь вы будете главной, дорогая, — беззаботно отвечала Стелла. — Возьмите еще женщин, если сможете. Я напишу вам и расскажу, как еженедельно вносить деньги в банк.

— Хорошо, — мужественно согласилась Фло с новой долей ответственности, взваленной на ее хрупкие плечи. — Тогда я поднимусь наверх и попрощаюсь с детишками.

Она уже собиралась выйти из комнаты, как вдруг Стелла подошла к ней вплотную и взяла ее за руки. Все ее хорошее настроение улетучилось, и выражение лица сделалось жестоким.

— Есть еще кое-что, о чем нам надо поговорить перед тем, как я уеду.

— О чем же? — нервно спросила Фло.

— Я отлично знаю, почему вы тогда оставили прачечную. Скажите мне правду, отцом вашего ребенка был Фриц?

Вопрос показался Фло настолько абсурдным, что она громко рассмеялась:

— Конечно, нет! Ради всего святого, с чего вы взяли?

— Я просто спросила, вот и все. — Стелла улыбнулась и похлопала Фло по руке. — Вы замечательная девушка, Фло. Я сожалею, что раньше вела себя так ужасно, но на меня столько всего свалилось. И потом, меня всегда одолевали подозрения о вас и Фрице. А теперь попрощайтесь с детьми и скажите им, чтобы они спускались, мы отправляемся.

Никто не думал, что это возможно, но налет, который состоялся на следующую ночь, оказался еще страшнее. Долгие десять часов с воздуха на Ливерпуль бесконечной чередой летели зажигательные и фугасные бомбы. Фло решила не спускаться в убежище, а оставалась в постели, пытаясь читать найденный наверху роман. Так же она поступила и следующей ночью, когда налет был еще дольше. Дом казался ей не менее безопасным, чем кирпичное убежище, и, по крайней мере, ей было тепло и уютно — к тому же она могла приготовить себе чай, когда ей этого хотелось.

Каждое утро она шла на работу (хотя по ночам не смыкала глаз), убеждаясь по дороге, что Клемент-стрит и Бурнетт-стрит в целости.

Рождественским утром она сходила к мессе, а потом занималась уборкой, ликвидируя беспорядок, оставшийся после Фрицев. В восторге от отъезда дети разбросали повсюду игрушки и одежду, а в кухне осталась грязная посуда. Фло переходила из комнаты в комнату, чувствуя себя призраком в большом тихом доме, поднимая вещи и раскладывая их по местам, собирая грязное белье. Она взяла с собой вниз предметы домашнего обихода: скатерть, кастрюлю, заварочный чайник, несколько книг — и решила, что лучше купить свежие продукты, чем использовать оставшиеся после отъезда Фрицев. Съедобной казалась только ветчина. Правда, миссис Макдоннегал наверняка прошагала не одну милю, прежде чем сумела найти сухофрукты для рождественского пирога.

Фло вернулась в гостиную и уселась на подоконник огромного эркерного окна, рядом с елкой, которую помогала украшать. Площадь Уильяма будто вымерла, хотя наверняка люди праздновали за закрытыми светомаскировкой окнами. В подтверждение этому неподалеку остановился автомобиль, и из него выбралась пара с двумя детьми. Мужчина открыл багажник и передал детям коробки в красной подарочной упаковке. Фло вспомнила подарки, купленные для Фрицев, которые так и лежали под кроватью, подальше от их любопытных глаз. Она отнесет их в центр для сбора пожертвований тем, кто потерял в этой войне близких, — пусть другие детишки порадуются им.

В доме было так тихо, что, казалось, сама тишина тикает, как часовой механизм бомбы. На Бурнетт-стрит заканчивают ужин и переходят к шерри. Салли говорила, что приедет Джок, и Альберт тоже будет. Никто из них не собирался навестить Фло, полагая, что она приглашена к Фрицам. Фло возмущенно фыркнула. Неплохо бы поплакать от души, но она сама во всем виновата. Если бы она отказала Томми О'Мара, когда он пригласил ее на прогулку, то сейчас сидела бы вместе со всеми за столом на Бурнетт-стрит, а Марта разливала бы шерри.

Шерри! На верхней полке кладовой стояло полдюжины бутылок. Фло зашла в кухню, взяла бутылку и уже собиралась спуститься вниз, когда в алькове рядом с камином заметила радиоприемник. В отличие от приемника Альберта, работавшего на батарейках, у этого было электрическое питание. Кроме того, он был намного лучше приемника Альберта. Бакелитовый корпус сделан в форме панциря черепахи, а шкала настройки напоминала вентилятор.

Она провела остаток дня, попивая шерри, без интереса читая книгу, вполуха слушая радио, убеждая себя, что прекрасно проводит время. И только когда мужчина глубоким красивым голосом запел «Танцующие в темноте», Фло расплакалась, расплакалась от души и надолго.

На второй день Рождества Фло перетащила мебель на середину комнаты и выкрасила стены в свежий лимонный цвет. Красить пришлось дважды. Закончив покраску, она испытывала одновременно и усталость, и удовлетворение от проделанной работы. Комната стала значительно светлее, но светомаскировочные шторы выглядели просто ужасающе. Она совершила набег на верхний этаж и нашла несколько комплектов кретоновых занавесок бронзового цвета, которые и повесила поверх светомаскировки. Ее жилище начинало походить на дом.

Дом! Фло уселась на один из колченогих стульев и задумчиво поднесла палец к подбородку. Да, у нее есть дом, но нет жизни. Мысль о том, что ей предстоит провести еще много ночей в одиночестве, слушая радиоприемник, не прибавила ей бодрости, а ходить одной в кино или на танцы ей тоже не хотелось. У нее две сестры примерно одного с ней возраста, а это означало, что, к сожалению, у нее общий с ними круг знакомых и друзей. Ближайшей подругой она могла назвать Бел, но от Бел, находившейся в Шотландии, было мало толку. Разумеется, она всегда могла сменить работу, чтобы познакомиться с женщинами своего возраста, но считала делом чести сохранить семейное предприятие мистера Фрица.

— Я найду себе благотворительную работу! — вслух сказала она. Таким образом, она будет занята по вечерам, кроме того, ей всегда хотелось сделать что-нибудь практическое для победы. — Я вступлю в Женскую Добровольческую Службу или буду помогать в Центре восстановления. Альберт говорит, что есть даже женщины-пожарные. Я решу, чем мне заняться в новом году.

На следующий день к ней заскочили Салли и Джок, но Фло не стала говорить им, что Фрицы уехали — иначе Салли могла почувствовать себя обязанной остаться, а по их виду можно было сказать, что они ждут не дождутся возможности побыть наедине. Еще через день в прачечную заглянула мать, чтобы узнать, как у нее дела, и Фло ответила, что у нее все в порядке. Фло не хотела, чтобы мать думала, будто она жалеет об уходе из дома, впрочем, она и не жалела. Конечно, может быть, ей пришлось провести не самое веселое Рождество, пусть лучше так, чем жить под одной крышей с Мартой. Меньше всего Фло хотелось, чтобы ее жалели, хотя в Новый год она сама себя очень сильно жалела.

Напротив, через площадь, в полном разгаре была вечеринка, звучали самые модные песенки: «Мы больше никогда не встретимся», «Еще никогда ты не была такой красивой», «Загадай желание по звезде». На Парламентской улице люди распевали песни во весь голос. После Рождества налетов стало меньше, и, без сомнения, все чувствовали себя в относительной безопасности, снова разгуливая по улицам. Фло включила радиоприемник, но бестелесные голоса только усиливали, а не рассеивали ее одиночество. Она хотела взять книгу, стаканчик шерри и пораньше лечь спать — у нее еще оставалось две бутылки, — но с раннего детства она привыкла вставать, когда часы били новогоднюю полночь. Фло вспомнила, как сидела на коленях у отца и все вокруг целовались и обнимались, желая друг другу счастья в новом году, а затем пели "Auld Lang Syne" [3] .

— Я могла бы прийти на эту вечеринку незваной гостьей! — При этой мысли она улыбнулась, и память услужливо воскресила: Джози Драйвер, упокой Бог ее душу, как-то рассказала, что после вечеринки накануне Нового года она оказалась на площади Святого Георга: «Все были вне себя от страха, но зато мы очень хорошо провели время».

Фло набросила пальто. Она пойдет в город. По крайней мере, вокруг будут живые люди, пусть даже она их не знает, пусть они будут пьяны как сапожники — ее это не касается. С тех пор как она глотнула шерри, ее и саму не назовешь трезвой как стеклышко.

На чистом безоблачном небе висел месяц и добрый миллион звезд, так что при полной светомаскировке все было хорошо видно. Из танцевального зала «Риальто», из баров, мимо которых она проходила, доносилась музыка. Кажется, в этом году люди праздновали веселее и беззаботнее, чем обычно, будто отложили мысли о войне в тайники своих душ именно на эту волшебную ночь.

Фло добралась до центра довольно рано. Ее сердце упало: на площади Святого Георга, кроме нее, не было ни души. «Ради всего святого, что я буду делать здесь одна-одинешенька до наступления полуночи?» — подумала она. Фло медленно пошла к Пиер-Хеду, чувствуя, что она чуть ли не единственное живое существо в этом районе. Бары все еще были открыты: должно быть, они получили специальное разрешение на новогоднюю ночь. У одного из них Фло остановилась. С улицы ничего не было видно, потому что стекла закрасили черной краской, а над дверью висела занавеска. Однако изнутри доносился ангельский женский голос, напевавший «Останусь твоей, пока не угаснут звезды».

Фло уставилась в черное стекло: оттуда в ответ ей ухмылялось дерзкое и бесстрашное лицо Томми О'Мара, в сбитой на затылок кепке, неизвестно как державшейся на каштановых кудрях. Глаза их встретились, и Фло будто обожгло огнем. Она хотела его, о, как она его хотела!

— Никто не понимает, как мы любили друг друга, — прошептала она.

— Не хотите ли выпить, девушка?

Вздрогнув от неожиданности, Фло обернулась. Перед ней стоял молоденький солдатик, нервно тиская в руках форменную фуражку. Святой Боже, ему едва исполнилось восемнадцать, на его детском свежем лице запечатлелись те же чувства, которые испытывала она сама: выражение болезненного, сводящего с ума одиночества. Фло готова была держать пари, что ему еще никогда не доводилось знакомиться с девушками, что он впервые оказался вдали от дома и это первый Новый год, который он встречает вдали от родной семьи, поэтому отчаянно ищет компанию. Может быть, вскоре ему предстояло отправиться на континент, и он боялся, что его убьют. Или ему просто страшно, что она оттолкнет его?

Певица в баре допела, люди захлопали в ладоши, и тут Фло пришла в голову мысль, от которой у нее перехватило дыхание. Она поняла, каким будет ее вклад в победу.

— Какая замечательная мысль, дорогой! — весело вскричала она. — Выпью с удовольствием. Ну, что, войдем?

МИЛЛИ

1

— Вы — тот самый Том, который подарил ей лампу? — Я представляла себе приятеля Фло пожилым человеком ее возраста.

— Тот. Я привез ей лампу из Австрии.

Я опустилась в кресло, недовольная тем, что Том О'Мара занял мое любимое место на диване, да еще положил ноги на стол.

— Чем вы занимались в Австрии?

— Катался на лыжах, — дал он неожиданный ответ.

Я подумала, что он больше похож на типа, предпочитающего испанские курорты, где полно баров и рыбных ресторанчиков.

— Всегда мечтала покататься на лыжах, — сказала я.

— Я не знал, что Фло хранила это. — Проигнорировав мое замечание, он взял в руки газетные вырезки. Его пальцы были длинными и тонкими, и я представила… О Господи! Я снова попыталась подавить охватившую меня дрожь. — Это о смерти моего деда, — сказал он. — На «Тетисе».

— А вы что-то знаете об этом? — с живостью спросила я. — Я собралась взять книгу в библиотеке.

— Моя бабка мне все уши прожужжала о «Тетисе». У нее была книга. Она лежит дома. Можете взять ее, если хотите. Я как-нибудь пришлю ее вам.

— Спасибо, — ответила я. Жилка у меня на шее билась как сумасшедшая, и я прижала ее рукой, боясь, что он заметит. Что со мной происходит? Обычно я не удостаиваю мужчин, похожих на Тома О'Мара, повторного взгляда. Я тайком посмотрела на него и увидела, что его внимание поглощено лампой. Мне стало даже неловко оттого, что я нарушила его уединение. Наверху продолжалась вечеринка, но здесь было тихо — приглушенный топот танцующих да звуки музыки доносились будто издалека.

— Как вы познакомились с Фло? — поинтересовалась я.

— Она была приятельницей моего отца. Я знал ее всю свою жизнь.

— А можно мне встретиться с вашим отцом? Мне хотелось бы поговорить с ним о Фло.

— Можно ли встретиться с моим отцом? — повторил он вслед за мной, причем с такой фальшивой, преувеличенной имитацией моего произношения, что я почувствовала, как лицо мое заливает краска стыда и гнева. — Красотка, у вас такое шикарное произношение, будто ваш рот полон горячей каши или чего-нибудь в этом роде. Вы не сможете ни о чем поговорить с моим отцом. Он умер четырнадцать лет назад.

— Обязательно быть таким грубым? — вырвалось у меня.

На какой-то миг глаза наши встретились. Невзирая на свой гнев, я искала хоть какие-то признаки того, что он, на самом деле, презирает меня не настолько сильно, как казалось, но ничего такого не заметила. Он презрительно отвернулся.

— Меня тошнит от таких, как вы. Родились в Ливерпуле, а разговариваете, как долбаная королева. По-моему, именно это называется «отречься от своих корней».

— Не проходит и дня, чтобы я не вспомнила о своих корнях, — кротко ответила я. — Впрочем, и ваш выговор изрядно повеселил бы многих. — Я окинула его ледяным взором, хотя в душе испытывала к нему совсем иные чувства. — Я пришла сюда в поисках покоя и отдохновения, а не оскорблений. Буду очень вам обязана, если вы уйдете.

Прежде чем он успел ответить, раздался стук в окно и Джеймс окликнул: «Милли, ты здесь?» Должно быть, он искал меня, и Чармиан или Герби предположили, что я здесь.

— Иду!

Я встала, ощущая на себе оценивающий взгляд Тома О'Мара, и почувствовала ликование. Мое эго требовало, чтобы он счел меня не менее привлекательной, чем я его, хотя, собственно, особого значения это не имело. Он оказался настоящей деревенщиной. Кроме того, вряд ли мы встретимся снова. Пусть Том О'Мара оставит себе свою книгу о «Тетисе», я найду другую. Самым холодным тоном, на который я была способна, я сказала:

— Я должна идти. Будьте так любезны, перед уходом оставьте свой ключ на каминной полке. Доброй ночи.

Ради Джеймса я скрепя сердце решила отложить очередное посещение квартирки Фло, намеченное на следующий день. У меня не хватило сил попросить его уйти после того, как я отказывалась встречаться с ним целую неделю. Бел и Чармиан будут меня ждать, с сожалением думала я, хотя мне давно уже следовало разобрать вещи и выяснить, наконец, вопрос об арендной плате. Мне очень хотелось встретиться с управляющим и заплатить еще за месяц, если, конечно, квартиру уже не сдали кому-нибудь другому. В один прекрасный день я могла найти квартиру девственно чистой и пустой. Квитанции квартплаты должны непременно найтись где-то среди бумаг Фло, но я пока не знала где.

— Как хорошо, — блаженно вздохнул Джеймс, обняв меня после того, как мы занимались любовью третий раз подряд. — Вот нежданное счастье. Я думал, ты отправишь меня восвояси еще несколько часов назад.

— Ммм. — Было уже почти три часа дня. Я слишком устала, чтобы отвечать. Я чувствовала вину и стыд. Счастье Джеймса быстро бы испарилось, если бы он знал, что стоит мне закрыть глаза, и в памяти возникает образ Тома О'Мара.

Джеймс потерся носом о мои соски.

— Райское наслаждение, — выдохнул он. — Ох, дорогая, знала бы ты, как сильно я люблю тебя.

Я погладила его по голове и послушно сказала:

— Думаю, что знаю.

— Но ты никогда не говоришь, что тоже любишь меня! — Он обиженно надул губы, отодвинулся от меня и откинулся на подушку.

— Пожалуйста, Джеймс, — простонала я, — у меня сейчас нет настроения.

— У тебя никогда нет настроения.

Я выбралась из постели и схватила свой халат.

— Господи, ну прекрати на меня давить, — резко бросила я. — Почему ты заставляешь меня произносить слова, говорить которые я не хочу, и переживать чувства, которых я не испытываю?

— А ты когда-нибудь скажешь их? Ты когда-нибудь почувствуешь? — он тоскливо посмотрел на меня.

Я выскочила из комнаты.

— Я так больше не могу. Я собираюсь принять душ. Дверь я запру. Надеюсь, ты уйдешь к тому времени, как я выйду из ванной.

Пятнадцать минут спустя я вышла из ванной и не обнаружила никаких признаков раскаивающегося Джеймса. Без сомнения, он позвонит позднее или даже вернется, если я ему не отвечу. Я быстро надела джинсы и старую шерстяную рубашку и поспешила к машине. Уже темнело, но я не могла дождаться, когда окажусь в квартирке Фло, где, как я знала, обрету столь желанное успокоение.

Я отпирала входную дверь, когда появилась Бел Эдди-сон в своем леопардовом жакете.

— Мне показалось, что здесь кто-то есть. Помогаю Чармиан убирать после вечеринки. Мы уже давно тебя ждем.

— Меня задержали. Входите и наливайте себе шерри. Почему вас не было на вечеринке? Я вас везде искала.

— У меня было деловое свидание. — Она ухмыльнулась. — Я не могу отказаться от стакана шерри, но мы с Чармиан уже прикончили бутылки, оставшиеся с прошлой ночи. Я не совсем твердо держусь на ногах. — Она неуверенной походкой прошла вниз, в подвальный этаж, и удобно расположилась на диване. — Чармиан не сможет прийти. Утром Джей возвращается в университет, и она все еще разбирает его вещи.

Я включила лампу и налила нам обоим. На каминной полке я заметила оставленный Томом О'Мара ключ. Когда лампа начала медленно вращаться, я сказала:

— Прошлой ночью я встретила человека, который подарил ее.

— Неужели! — Бел икнула.

— Он сказал мне, что его дед погиб, а, по вашим словам, Фло любила кого-то, кто погиб на «Тетисе». Мне подумалось, что это может быть один и тот же человек.

— Ничего подобного я не говорила, — капризно заметила Бел. — Я сказала: «Делайте свои выводы», если я правильно помню.

— Ну, в общем, я так и сделала, и вот к чему пришла. — Я решила, что теперь моя очередь напасть на Бел.

К моему ужасу, лицо пожилой женщины сморщилось, и она хрипло прошептала:

— Фло сказала: «Не знаю, что я буду делать, если Томми умер. Я никогда больше не полюблю ни одного мужчину так, как я любила его». Дело в том, что он был изрядным шалопаем, этот Томми О'Мара, недостойным лизать подошвы ботинок Фло. Меня просто выворачивает от отвращения при мысли, что она истратила свою жизнь на такую скотину, как он.

Я надеялась, что Бел не рассердится, поэтому не удержалась и спросила:

— Прошлой ночью Том говорил о своей бабушке. Значит ли это, что этот Томми был женат?

Бел энергично кивнула головой.

— Она ни за что бы не пошла с женатым мужчиной, но он спел ей заманчивую сказочку. Он был таким очаровашкой. Он и мне рассказывал, как одинок.

— Вы имеете в виду, что тоже с ним встречались? — недоверчиво спросила я.

— Ну да. — Бел скорчила гримасу. — Я никогда не говорила об этом Фло, она бы не перенесла этого, но я встречалась с ним дважды до того, как затонул «Тетис». Некоторые мужчины не чувствуют себя счастливыми, если одновременно не домогаются нескольких женщин. Том О'Мара — как раз такой. Он славный паренек, но ему не хватает шарма, которым в избытке обладал его дед. Только полнейшая идиотка решит с ним связаться.

— Согласна, шарма ему явно не хватает. Он показался мне очень грубым. — Я хотела бы узнать побольше о Томе О'Мара, но Бел могла решить, что он мне интересен, тогда как все обстояло совсем наоборот. Во всяком случае, так я себе говорила. — Может быть, сделать вам чаю или кофе, чтобы вы протрезвели? — спросила я.

— Чашечка кофе окажется весьма кстати, но только если кофе растворимый. Терпеть не могу это пойло из кофеварки. У Фло где-то должна быть банка.

Несколько часов мы вполне дружелюбно болтали. Я рассказала ей о своей работе и о проблемах с Джеймсом, а она поведала мне о своих троих мужьях, описав второго, Айвора, с веселым дружелюбием и юмором. Когда она собралась уходить, я спросила, где Фло хранила свои бумаги.

— Вон в той выдвижной секции буфета, того, старого. Фло называла его своим бюро. Вам придется бросить работу, если вы хотите разобрать весь этот хлам. По-моему, Фло хранила там даже свои письма, все до единого.

Бел оказалась права. Открыв бюро, я обнаружила сотни, тысячи листочков бумаги и писем в конвертах, до отказа заполнявших полки и отделения для бумаг. Я почувствовала искушение закрыть бюро и вернуться на диван со стаканом шерри и книгой, но я и так уже слишком долго вела себя безответственно. Вздохнув, я вытащила толстую связку счетов за газ, адресованных мисс Флоренс Клэнси, самые первые из которых, к моему неописуемому удивлению, датировались 1941 годом, когда квартальный счет составлял два шиллинга и семь пенсов.

Я попыталась представить себе, как же выглядела квартира тогда — и снова убила массу времени, воображая себе молоденькую Фло, живущую в одиночестве и скорбящую о Томми О'Мара. Вероятно, то, что Фло встречалась с женатым мужчиной, и стало причиной ссоры с бабушкой. Бабушка всегда придерживалась невыносимо пуританских взглядов, хотя причина казалась не такой серьезной, чтобы поссорить их на всю жизнь.

Картонные коробки, которые я привезла с собой, валялись в ванной. Я принесла одну и начала складывать в нее счета. В какой-то момент я едва не передумала. Ведь Фло хранила их больше пятидесяти лет, и мне стало стыдно просто выбросить их. Я взяла себя в руки, и в коробку полетели счета за электричество полувековой давности. Решив сделать перерыв, я приготовила себе кофе и угостилась печеньем из пакета. Направляясь к дивану, я подпрыгнула от неожиданности: в почтовый ящик с шумом опустилась какая-то посылка.

Это была книга: «Адмиралтейство сожалеет». Я открыла дверь, но тот, кто доставил ее, уже ушел.

Фиона стояла, прислонившись к перилам, и курила.

— Привет, — неловко выдавила я.

Она одарила меня злобным взглядом сквозь прутья ограждения.

— Отвали, — прорычала она.

Растерявшись, я закрыла дверь и отложила книгу в сторону — прочту попозже. С кофе в руках я вернулась к бюро и стала дальше разбирать и выбрасывать старые бумаги. Мое внимание привлекла толстая пачка квитанций. Они были из гостиницы на острове Мэн, выписаны на имя мистера и миссис Хоффманшталь, которые останавливались там на уик-энд почти каждый месяц с 1949 по 1975 год. Я решила спросить Бел о них, но потом передумала. Бел как-то упоминала, что раз в месяц Фло удалялась в монастырь в Уэльсе. Вероятно, у Фло все-таки была парочка секретов от своей лучшей подруги, и я не собиралась раскрывать их через столько лет. Со вздохом я выбросила квитанции. Как бы я хотела узнать, что скрывалось за ними, а в особенности — кто такой мистер Хоффманшталь.

Бюро существенно опустело, когда я выбросила ненужные бумаги. Остались только письма, выбрасывать которые я не имела ни малейшего желания, по крайней мере до тех пор, пока не прочту каждое. Некоторые выглядели официально, в больших толстых конвертах из манильской бумаги, с напечатанными на машинке адресами, но большинство были надписаны от руки. Из оставшейся кипы я выудила толстую пачку, перехваченную резинкой. На верхнем письме красовался иностранный штемпель. Оно было отправлено в 1942 году.

Тут до меня дошло, что я так и не нашла ни квитанций, которые и подвигли меня на поиски, ни пенсионной книжки. Фло могла хранить их в дамской сумочке, которую, как и моя бабушка, прятала где-нибудь в укромном месте. После безрезультатных поисков по всем шкафам я обнаружила ее под кроватью, где уже начинала скапливаться пыль.

Я отнесла черную кожаную сумочку в гостиную и вытряхнула содержимое на кофейный столик. Из нее выпал гобеленовый ридикюль, очень поношенный, в котором лежала горсть монет, связка ключей на интересном колечке, бумажник, квитанции из магазинов, автобусные билеты, чековая книжка, металлическая пудреница, губная помада, расческа… Я вытащила из расчески серебристый волосок и пропустила его между пальцами. Это оказалась самая интимная вещь, принадлежавшая Фло, к которой я прикоснулась, собственно, это была часть ее самой. В комнате было тихо, и я буквально ощутила, что Фло стоит рядом со мной. Но мне не было страшно. Даже когда я открыла пудреницу, чтобы сравнить в зеркальце цвет ее волос с моими, отчасти ожидая увидеть в нем отражение Фло, я все равно не почувствовала испуга — у меня было такое ощущение, что за мной наблюдает кто-то, кому я небезразлична. Я понимала, что веду себя глупо, ведь мы с Фло виделись всего лишь раз, да и то мельком.

— Когда-то мои волосы станут именно такого цвета, — пробормотала я, раздумывая, где и с кем я буду в то время и доживу ли я до возраста Фло. Впервые в жизни я подумала, что неплохо бы завести детей, чтобы незнакомой женщине, которую я едва знала, не пришлось разбирать мои пожитки после смерти.

Я заставила себя собраться с мыслями, спустилась на землю и решила вести себя разумнее. Просмотрев чековую книжку, я поняла, что, как и у бабушки, пенсия Фло переводится прямиком в банк. Я перелистала корешки в надежде найти квитанции арендной платы, но большинство из них подтверждали выдачу наличных, что мало помогло мне. Я уже собралась попросить Чармиан дать мне адрес управляющего, но, взглянув на часы, увидела, что время перевалило за полночь.

Отлично! У меня появилась веская причина снова выспаться в уютной и мягкой кровати Фло.

Я принялась по одной складывать вещи обратно в сумочку, мимоходом заглянув в кошелек, в котором лежал лишь проездной билет на автобус, гарантийная карточка банковского чека, четыре пятифунтовых банкноты, а также просроченный талон на прием к дантисту. Я уже прятала сумочку в бюро, когда раздался стук в дверь.

Джеймс! Он вернулся в мою квартиру и, не дождавшись, догадался, где меня можно найти. Я не впущу его. Если я сделаю это, он больше не оставит меня в покое даже здесь, а это — единственное место, где я могла отдохнуть ото всех. Именно по этой причине я вечно «забываю» взять с собой свой мобильный телефон. Я начала закипать при мысли о том, что он вторгается в дом, который я привыкла считать своим священным убежищем.

— Кто это? — крикнула я.

— Том О'Мара.

Я замерла посреди комнаты, в животе у меня похолодело. Я знала, что должна сказать ему то же, что собиралась ответить Джеймсу, но, похоже, здравый смысл изменил мне вместе с силой воли, которой я, предположительно, обладала. Не успев толком сообразить, что делаю, я открыла дверь.

О Господи! Я думала, что такое бывает только в книжках — когда у тебя при виде мужчины подгибаются колени. В черном пиджаке нараспашку и белой рубашке без воротника, застегнутой на все пуговицы, он был похож на священника. Мы не проронили ни слова, пока он шел за мной в комнату, шел этой своей чувственной скользящей походкой, на которую я обратила внимание прошлой ночью. Атмосфера в квартире наэлектризовалась мгновенно. Я нервно пригладила волосы, чувствуя, как дрожат руки. Он принес с собой пластиковый пакет, из которого пахло съестным. Я проглотила слюну, почувствовав вдруг, что умираю с голоду.

Он протянул пакет мне.

— Китайская кухня, ею торгуют вразнос на углу. Джо сказал, что внутри кто-то был, когда он заносил книгу, поэтому я решил заглянуть сюда по дороге домой — вдруг вы еще не ушли.

— С чего бы это вдруг? — выдавила я.

— Мирный договор, — неожиданно сказал он. — Фло испепелила бы меня, если бы узнала, как я вел себя прошлой ночью. Никому не дано изменить свою манеру речи, включая вас и меня.

— Не могу не заметить, как это великодушно с вашей стороны. — Я изо всех сил старалась избавиться от своего акцента, одновременно испытывая раздражение от того, что Том О'Мара расценивал мой акцент как недостаток.

— Может быть, мы забудем о прошлой ночи и начнем сначала? — Он снова занял мое любимое место на диване и принялся распаковывать коробки с едой. — Вы — Милли, я — Том, вместе мы собираемся отведать этой китайской стряпни. Не знаю, захотите ли вы пользоваться пластмассовыми вилками, Фло приносила обычные и разогревала еду в микроволновой печке. Она не любила есть из картонок. — Я поспешила выполнить то, что мне было приказано, чувствуя, что он привык распоряжаться, а потом он крикнул: — Принесите штопор и стаканы. У меня есть вино.

— Красное, — сказал он, когда я послушно все принесла. — Я неотесанный чурбан и не знаю, подходит ли оно к такой пище.

— Я тоже не знаю. — Джеймс отлично разбирался в том, какой сорт вина заказать, но обычно я не обращала на это особого внимания.

— Я подумал, что вы из того особого сорта сверхлюдей, которые знают все о таких вещах. — Он разложил еду по тарелкам.

— А я подумала, что мы начали все сначала.

— Вы правы. Извините! — От его улыбки у меня перехватило дыхание. Черты лица его смягчились и приобрели очаровательное мальчишеское выражение. Теперь я понимала, что девятнадцатилетняя Фло нашла в его дедушке.

— Часто вы с Фло так проводили время? — спросила я, когда он протянул мне мою тарелку.

— Раз в неделю. Обычно по понедельникам, когда я рано заканчиваю работу.

— Где вы работаете?

— В «Минерве». Это клуб.

Я слышала о «Минерве», но никогда там не была. Клуб пользовался жуткой репутацией гангстерского притона и местечка, где торгуют тяжелыми наркотиками. Не проходило и недели, чтобы в «Эхо» или на местном телевидении не появился репортаж о полицейской облаве на этот клуб в поисках скрывающихся преступников или о происшедшей там драке. Сделав глоток терпкого вина с богатым вкусом, я подумала: а что там делает Том О'Мара?

— Хорошее вино, — заметила я.

— Ничего удивительного. Стоит двадцать два фунта в клубе.

— Вот это да! — Я едва не поперхнулась. — Слишком круто, чтобы запивать им китайскую еду.

Он пренебрежительно махнул рукой.

— Оно досталось мне даром. Я просто взял его.

— Вы имеете в виду, что украли его?

Он ухитрился изобразить одновременно изумление и негодование:

— Я уже миновал этап мелкого воровства, благодарю покорно. «Минерва» принадлежит мне. Я могу брать все, что мне нравится.

Я почувствовала, как по моему телу пробежал холодок. Он почти наверняка преступник; если все, что я знала, правда, ему следует сидеть в тюрьме. Если ему принадлежит «Минерва», значит, он участвует в торговле наркотиками и во всем остальном, о чем и подумать страшно. Но самое ужасное, даже жуткое, заключалось в том, что это делало его еще очаровательнее в моих глазах. Я поражалась самой себе. Мне и в голову не приходило, что я могу испытывать влечение к типу вроде Тома О'Мара. Вероятно, это передается с кровью: Фло пожертвовала жизнью ради негодяя, который, по словам Бел, недостоин был лизать подошвы ее ботинок, мать влюбилась в ненавистного папашу. Теперь и у меня дрожали коленки перед, может быть, самым неподходящим для меня мужчиной во всем Ливерпуле. Я подумала о Джеймсе, который любит меня и стоит десятка таких вот Томов, и на мгновение мне захотелось, чтобы именно он оказался здесь со мной.

Я поставила тарелку на стол, и Том сказал:

— Вы не очень-то много съели.

— Я уже поужинала, — защищаясь, ответила я. — Да и аппетит у меня не выдающийся. — Он уже закончил, съев все подчистую.

— Ладно, тогда давайте послушаем музыку. — Он подошел к проигрывателю и поднял крышку.

— У Фло только одна пластинка.

— В серванте — целая куча. Больше всего она любила Нейла Даймонда и Тони Беннетта. А эту я достал ей в прошлом году, потому что она без конца напевала себе под нос. Она крутила ее снова и снова. — Звуки «Танцующих в темноте» заполнили комнату. — Как-то, засыпая, она сказала что-то насчет того, что танцевала с кем-то под эту музыку много лет назад в парке «Мистери».

— В «Мистери»? — Мне стало вдруг интересно, не приходило ли ему когда-нибудь в голову, что этим «кем-то» вполне мог быть его дед.

— Известном также под названием «Игровая площадка «Вейвертри». Сейчас там стадион. — Он снял пиджак, заметив: «Здесь жарко», — и я мгновенно почувствовала жаркое томление при виде его стройного, длинного и сильного тела и тонкой талии.

— Вы были очень дружны с Фло?

— Я был не просто очень дружен с ней, я любил ее, — просто ответил он. — Не знаю почему, ведь она мне даже не родственница, но Фло была мне роднее моей собственной бабушки. Одному Богу известно, что бы я делал без Фло, когда умер мой отец.

Он не мог быть совсем плохим, если так хорошо относился к Фло. Бинг Кросби продолжал петь и, не знаю почему, у меня возникло чувство, что история повторяется, когда Том протянул мне руку и с улыбкой произнес:

— Не хотите ли потанцевать, девушка?

Я знала, что должна отказаться. Я знала, что должна просто рассмеяться, пожать плечами и сказать: «Нет, спасибо, у меня нет настроения», потому что знала, что произойдет, когда я окажусь в его объятиях. И если это случится, непременно настанет день, когда я пожалею об этом. Проблема заключалась в том, что я еще никогда и ничего не хотела так сильно. Мое тело просто умоляло его прикоснуться ко мне.

Лампа продолжала медленно вращаться, отбрасывая темные размытые тени на низкий потолок, и я следила за сменяющими друг друга фигурками, высматривая девушку в красной шубке. Том О'Мара пересек комнату, положил руки мне на талию и поднял из кресла. Какое-то мгновение я сопротивлялась, а потом отбросила всякую осторожность. Я обняла его за шею и поцеловала. Он прижался ко мне, и я почувствовала каменную твердость у него в паху. Казалось, я растворилась в нем, когда наши языки соприкоснулись, исследуя друг друга, а его сильные, нетерпеливые руки гладили меня по спине, ласкали мою талию, бедра, сгорая от нетерпения.

По-прежнему не размыкая губ, почти неуловимо покачиваясь в такт музыке, мы медленно двигались в сторону спальни. За дверью, в маленьком холодном коридорчике, мы оторвались друг от друга, и Том взял мое лицо в ладони. Он пристально смотрел мне в глаза, и я знала, что он хочет меня каждой клеточкой своего тела так же сильно, как и я его. Потом он открыл дверь, за которой ждала кровать со снежно-белым покрывалом, и потянул меня внутрь. К этому времени я уже ослабела от желания, хотя все еще колебалась. У меня еще оставалось время прокрутить все назад, сказать «нет». Но Том О'Мара опять целовал меня, прикасаясь ко мне своими горячими пальцами, и я не могла отказать ему даже ради спасения своей жизни. Он толчком захлопнул дверь спальни.

В гостиной мелодия «Танцующих в темноте» достигла фантастического крещендо. Когда она закончилась, уголком сознания я отметила: иголка поднялась автоматически, а звукосниматель послушно вернулся в металлическое гнездо. В квартирке Фло Клэнси стало тихо, хотя я знала, что лампа продолжает вращаться, отбрасывая тени на потолок и стены.

Я проснулась оттого, что Том О'Мара гладил мое бедро.

— Ты должна была доесть все, — прошептал он. — Тебе не помешает чуть-чуть поправиться. — Томно поворачиваясь в его объятия, я начала ласкать его, но он остановил мою руку. — Мне пора идти.

— Я ничем не могу удержать тебя? — игриво спросила я.

— Ничем.

Он поднялся и начал одеваться. Я могла удержать Джеймса в постели, даже если бы загорелась крыша над головой. Я лежала, восхищаясь его силой воли и стройным загорелым телом, его гладкой кожей, похожей на полированный мрамор, и впадинкой на шее. На груди у него было вытатуировано сердце, пронзенное стрелой, а сверху написано женское имя, разобрать которое я не смогла. Я всегда считала татуировки чем-то отталкивающим, но, пожалуй, сейчас было поздно вспоминать об этом.

— К чему такая спешка? — поинтересовалась я.

— Уже почти семь часов. Моя жена не возражает, если меня нет всю ночь, но предпочитает, чтобы я приходил домой к завтраку.

— Может быть, стоило упомянуть о том, что у тебя есть жена, еще вчера вечером? — мягко спросила я. Меня это не особенно тронуло, мне было глубоко наплевать. У нас не было будущего.

Он замер на мгновение, надевая брюки.

— Разве это остановило бы меня?

— Нет, зато это остановило бы других.

— Тогда этим другим следовало бы спрашивать, прежде чем прыгать в постель с парнем, с которым они едва знакомы.

Я скорчила одну из гримас Бел.

— Ты говоришь так, как будто не одобряешь женщин, которые спят с незнакомыми мужчинами.

— Если это имеет какое-то значение, то не одобряю.

— Но ведь ты вполне одобряешь мужчин, которые делают то же самое? — рассмеялась я, изображая наигранную ярость.

— Мужчины берут то, что им предлагается. — Он застегивал пуговицы на рубашке.

Я села.

— Знаешь что? — задумчиво сказала я. — Я не помню, чтобы я предлагала себя прошлой ночью.

— Это правда, но ведь между нами все по-другому, не так ли?

— Разве?

Он присел на кровать.

— Ты знаешь, что это так.

Он взял мое лицо в свои руки и крепко поцеловал в губы. Я обняла его за шею и поцеловала в ответ, сгорая от желания и намереваясь удержать его любой ценой, пусть даже мне придется опоздать на работу.

— Я же сказал, мне пора. — В его голосе прозвучали металлические нотки. Он не слишком нежно снял мои руки со своей шеи и направился к двери.

— Ну, хорошо, — обреченно вздохнула я, — как-нибудь еще увидимся, мистер О'Мара. — Я по-прежнему поддразнивала его, хотя сердце у меня ушло в пятки, потому что он мог принять мою игру и сказать: «Пока, Милли».

— Что ты, черт возьми, хочешь этим сказать? — Меня поразила ярость в его зеленых глазах. Мускулы на его сильной шее напряглись. — Для тебя это всего лишь случайное траханье?

— Ты же знаешь, что нет. — Я покраснела, вспомнив ночь, так непохожую на все остальные. Я взглянула ему прямо в глаза. — Это была волшебная ночь.

Я могла бы поклясться, что он вздохнул с облегчением.

— В таком случае, я приду сегодня вечером, около двенадцати. — Он ушел. Входная дверь вновь отворилась, и он прокричал: — Для меня это тоже была волшебная ночь.

Я встала с постели, сняла распятие, статуэтки святых и картины на библейские сюжеты со стен и спрятала их в ящик комода в спальне Фло.

— Ты совершила очередной набег на гардероб твоей тетки, — заметил Джордж, когда я появилась в «Сток Мастертон». — Точно говорю.

— Это настолько очевидно? — Я опустила глаза на длинную прямую черную юбку и скромную белую блузку со стоячим воротничком.

— Только потому, что обычно ты не носишь таких нарядов. Но выглядишь ты очень привлекательно. Я мог бы съесть тебя на завтрак. — Я хотела отшутиться, но не смогла придумать ничего достойного. Джордж продолжал: — Должно быть, твоему молодому человеку пришла в голову та же мысль. У тебя такой славный укус на шее. — Он скорбно вздохнул. — В Америке это называется «засос». Не могу вспомнить, когда последний раз поставил девушке такой. Должно быть, я тогда был совсем молод. Счастливые денечки, а? — Он громко причмокнул.

Испытывая замешательство, я подошла к своему столу и включила компьютер. Диана только что пришла.

— Как твой отец? — спросила я.

— За выходные ему, похоже, стало значительно лучше, — ответила Диана. С ее лица исчезли морщинки напряжения, которые были заметны на прошлой неделе. — Собственно, мы чудесно провели время. Он рассказывал мне о том, что ему пришлось пережить во время войны. Я знала, что он служил в военной разведке в Египте, но даже не представляла, в каких переделках ему довелось побывать. В свое время он был настоящим Джеймсом Бондом. — Она достала из сумочки конверт. — Я сумела-таки закончить те заметки, о которых я говорила. Джордж не говорил тебе, что его предложение по поводу магазина в Вултоне было принято? Мы можем открыться к новому году.

Мой отчет лежал дома, но теперь он не казался мне настолько важным. Однако если снова ночевать у Фло, мне все равно придется заехать домой, так что я заберу его в любом случае.

— Я отдам это Джорджу.

Диана заговорщически подмигнула мне и поспешила в его кабинет. Она казалась такой озабоченной, подумала я, хотя недавно я так же сильно желала получить эту работу в Вултоне, что означало, что и я волновалась не меньше. Но сейчас мне все равно.

Эта мысль поразила меня. Я уставилась на свое размытое отражение на экране монитора и попыталась разобраться, что же изменилось. Изменилась я сама, хотя и не знала почему. Я чувствовала себя не в своей тарелке, но, в конце концов, я всю жизнь испытывала именно это. Вероятно, это Фло заставила меня изменить взгляд на вещи. Может быть. Как бы я хотела узнать ее поближе, с сожалением думала я, вспоминая ощущение тепла и уюта, которое испытала в квартире прошлой ночью, как будто она была рядом со мной. Меня не покидало чувство, что с ней я могла бы спокойно поговорить о вещах, которые не доверила бы больше никому.

И потом — Том О'Мара! Я оперлась подбородком на скрещенные руки, и мое отражение на мониторе сделало то же самое. Я была замужем четыре года, и до Джеймса у меня были мужчины, тем не менее я чувствовала себя так, как будто занималась любовью первый раз в жизни. Мое тело еще никогда не было таким живым, таким использованным в самом благородном и благодарном смысле этого слова. Затаив дыхание так, что по коже у меня побежали мурашки, я вспомнила то, что мы с Томом О'Мара проделывали друг с другом.

— Милли! Милли!

Даррен стукнул по моему столу, и я поняла, что Джун кричит:

— Просыпайся, соня. Тебе звонят.

Снова Ноутоны. У них появилось подробное описание очередного дома, который выглядел просто идеально, на этот раз в Кросби. Я договорилась встретиться с ними в полдень, хотя заранее была уверена, что это будет очередная трата времени. Кросби находился рядом с Бланделлсэндсом, а значит, потом я смогу заехать домой.

Странное чувство охватило меня в своей квартире: будто я отсутствовала несколько недель, а не каких-то двадцать четыре часа. В ней пахло пылью, витал запах давно необитаемого жилья. Я открыла балконную дверь, чтобы проветрить комнату, и приняла душ. Под грудью я обнаружила синяк, другой красовался на бедре, и мне стало интересно, носит ли на себе Том О'Мара отметки, напоминающие о нашей ночи. Я замаскировала засос на шее тональным кремом. На автоответчике мигала красная лампочка входящих сообщений.

Полным слез голосом мама объявила, что Деклан потерял работу.

— Его выгнали давным-давно. Твой папочка узнал об этом случайно, от одного приятеля в баре. Конечно, он в ярости, ругает бедного Деклана на чем свет стоит. И, Миллисент, я хотела бы поговорить с тобой по поводу Алисон… Ох, я должна повесить трубку, дорогая. Твой папочка возвращается.

Я ждала. Сообщений от Джеймса не было. Этому я обрадовалась, а потом подумала, что, возможно, мне стоит перезвонить ему на работу, чтобы узнать, все ли с ним в порядке. В конце концов я решила не делать этого. Он мог решить, что я беспокоюсь о нем, и хотя это истинная правда, ее недостаточно, чтобы его утешить. Я перемотала пленку, сложила кое-какую одежду и туалетные принадлежности в сумку и прихватила с собой папку с отчетом. Если уж я потрудилась написать его, то Джорджу не помешает на него взглянуть.

Когда я вернулась, он работал в одиночестве в своей стеклянной клетке, поэтому я решила сразу же отдать ему папку.

— Ты ни за что не угадаешь, что натворила эта чертова баба, — рявкнул он, едва заметив меня.

Я сделала вид, что попятилась от него в испуге.

— Какая баба?

Я не могла вспомнить, чтобы видела Джорджа в такой ярости раньше.

— Эта сука, Диана. Она дала мне список причин, по которым я должен открыть новую контору! Я не поверил своим глазам. Неужели она воображает, что я не обдумал все до мельчайших подробностей? Господи Иисусе, Милли, я занимаюсь торговлей недвижимостью уже больше тридцати лет. Я изучил это дело вдоль и поперек, тем не менее эта идиотка с ученой степенью полагает, что разбирается в нем лучше меня.

— Она всего лишь старается помочь, Джордж.

— Скорее всего, она хочет заполучить там местечко босса, — оскалился он. — Можно подумать, я дам его ей, глупой корове. Это работа для Оливера. Он никогда не примет решения, не посоветовавшись сперва со мной, и мне это нравится. — Он ухмыльнулся. — Должно быть, я помешан на контроле.

— Вы сказали что-нибудь Диане?

— Я наорал на нее, и она отправилась на ленч вся в слезах.

— Ох, Джордж! — Я покачала головой. — Завтра вы пожалеете об этом. — Несколько недель назад мне доставило бы удовольствие то, что Диана так опростоволосилась, но теперь, по какой-то непонятной причине, я испытывала к ней только жалость.

— Я знаю. — Он вздохнул. — Я упрямый сукин сын. Я извинюсь перед ней позже, хотя с ее стороны это глупый и бестактный поступок. — Он кивнул на папку в моей руке. — Это для меня?

— Нет. Я просто зашла сообщить вам насчет Ноутонов. Совершенно очевидно, доска для сушки стояла не с той стороны.

Позже, в тот же день, я сунула свой отчет в измельчитель для бумаг. У меня не было ни малейшего шанса получить должность менеджера, и меня совершенно выбила из колеи мысль о том, что я напрасно рассчитывала ее получить.

В полночь Том О'Мара не пришел, как обещал. Не пришел и через час. Я лежала на диване, вполглаза глядя в телевизор, не зная, что и думать. Получается, меня продинамили? Может, он передумал. Может, он имел в виду завтрашнюю ночь. Я попыталась представить себе, что я буду чувствовать, если больше никогда не увижу его. Мне будет больно, решила я, больно и обидно, но сердце мое не разорвется (это уж ни в коем случае), и я наверняка почувствую облегчение. Однако сейчас меня занимало вовсе не это. Я не была влюблена в Тома и никогда не полюблю его, тем не менее тело мое страстно желало его, и я готова была поклясться, что он чувствовал то же. Как быстро летело время, когда я представляла себе, как его губы прикасаются к моей коже. Пульс у меня участился, мне стало жарко. «Пожалуйста, приходи, Том, — взмолилась я. — Пожалуйста!»

Спустя какое-то время я заснула и проснулась уже на рассвете, от того, что он целовал меня и гладил рукой под халатом.

— Как ты вошел? — прошептала я.

— Взял свой ключ с каминной полки, вот как.

— Ты опоздал. — Я зевнула. — И надолго. — Это было восхитительное ощущение — лежать здесь, сонной, наслаждаясь его ласкающими руками.

— В клубе неприятности, я не мог позвонить. Фло наотрез отказывалась поставить здесь телефон. Как развязывается этот узел?

— Я сама. — Я развязала пояс, и он снял с меня халат.

— Во всяком случае, я здесь, — сказал он, — а все остальное не имеет значения.

Он опустился на колени, в его лице читалось с трудом сдерживаемое желание. Он никогда не скажет мягких нежных слов, которые говорил мне Джеймс, но от этого он стал для меня еще желаннее. Я протянула к нему руки.

— Да, Том, это единственное, что имеет значение.

Казалось, время остановилось; оно потеряло всякий смысл, и все из-за Тома О'Мара. Я вернулась в свою квартиру в воскресенье утром, чтобы забрать еще кое-какие вещи и принять душ — в квартирке Фло это напоминало купание в Северном Ледовитом океане, — и обнаружила на автоответчике кучу новых отчаянных сообщений от матери. Это было последнее воскресенье октября, о чем я совершенно забыла.

— Не забудь, дорогая, мы ждем тебя к обеду в воскресенье.

— Почему ты никогда не перезваниваешь, Миллисент? Я ненавижу эти дурацкие машины. Как со стеной разговариваешь.

— Ты не уехала, Миллисент? — капризно вопрошал скорбный голос. — Ты могла бы сказать мне. Я бы позвонила тебе в контору, если бы не думала, что у тебя из-за этого будут неприятности.

Как обычно, я испытала одновременно и чувство вины, и недовольство. Я сразу же позвонила домой.

— Извини, мам, — изобразила я раскаяние. — Ты права, я уезжала. — Ненавижу врать своей матери, но разве могла я сказать правду? — Знаю, что мне следовало позвонить, но все решилось буквально в последнюю секунду, и я была так занята, когда попала туда, что забыла обо всем. Прости меня, — повторила я, полагая, что этого будет достаточно, чтобы она успокоилась, но оказалось, что я ошиблась.

— Куда ты попала? — требовательно спросила она.

Я назвала первое пришедшее мне в голову место.

— Бирмингем.

— Ради всего святого, что ты там делала?

— Джордж послал меня туда.

— Неужели! — В голосе матери прозвучало такое почтение, что я возненавидела себя еще больше. — Должно быть, он о тебе высокого мнения, раз отправил тебя в такую даль, в самый Бирмингем.

Чтобы сделать ей приятное, я уделила своей внешности особое внимание. Я надела вишневый костюм, а под него черную тенниску. Чтобы успокоить свою совесть и возместить ущерб от собственной лжи, по дороге в Киркби я остановилась купить букет хризантем и коробку шоколадных конфет «Терриз Олл Гоулд».

— Не нужно было этого делать, дорогая, — запротестовала мать, хотя была очень довольна и польщена.

Когда мы уселись за стол, разговор сразу же зашел о квартире Фло.

— Я думала, что ты уже все там разобрала, — заметила мать, когда я обронила, что там еще непочатый край работы.

— Я свободна только по воскресеньям, так? — защищалась я. — Вы не поверите, сколько у Фло скопилось всякой всячины. На это уйдут годы.

— Твоя бабушка все время спрашивает об этом. Я сказала ей, что ты позвонишь и заедешь к ней по дороге домой.

Я застонала.

— Нет, мам, только не это!

— Она твоя бабушка, дорогая. Она страстно желает получить что-нибудь на память о Фло. Какое-нибудь украшение будет весьма кстати.

Фло вряд ли обрадовалась бы, если бы что-нибудь из ее вещей досталось человеку, чье присутствие на своих похоронах она специально постаралась исключить. Что касается драгоценностей, то пока что я не встретила ничего похожего. Сложности нарастают как снежный ком, с беспокойством подумала я.

Все усложнилось еще больше, когда Деклан спросил:

— Как поживает Джеймс?

— У него все в порядке, — автоматически ответила я, и только потом до меня дошло, что я не видела его целую неделю и он ни разу не позвонил. Вероятно, то, что его выгнали, стало последней каплей. Я выбросила мысли о нем из головы — мне и так было о чем подумать — и сказала Деклану: — Ты узнал что-нибудь насчет колледжа?

Мой папаша поперхнулся бифштексом.

— Колледж? Для него? Ты шутишь!

— А мне кажется, что это очень хорошая мысль, — тихо сказал Колин. — Если бы он выучился на инженера-механика, то потом мог бы работать в моей компании. Мне не помешает еще один помощник.

— Он предпочел бы что-нибудь другое, правда, Деклан? — Я намеревалась всерьез поднять вопрос о будущем Деклана, потому что чувствовала, что у него не хватит мужества заговорить об этом. — Что-нибудь артистическое, художественное. — Я решила не упоминать о профессии модельера, иначе нашего дорогого папашу хватил бы удар прямо на наших глазах.

Мать осторожно посмотрела на него.

— Ведь не будет ничего дурного, правда, Норман, если наш Деклан поступит в колледж? В конце концов, Миллисент закончила вечернюю школу, и смотри, чего она добилась.

Пока Труди и Колин мыли посуду, я прогуливалась по саду в компании Скотти. Маленькая собачонка прыгала передо мной вверх-вниз, как на пружинках. Я пролезла в дыру, которая отделяла основной садик от свалки компоста, и уселась на огромный вывороченный пласт твердой, как камень, земли, лаская Скотти. Когда мы были маленькими, нам разрешалось играть только здесь: отец не позволял нам баловаться на лужайке. Я вспомнила день, когда пятилетняя Труди разбила теннисным мячом стекло в теплице. Она настолько испугалась, что ее буквально затрясло от страха, и она беспрерывно плакала.

— Он убьет меня, когда вернется домой, — истерически всхлипывала она.

Потом меня осенила блестящая мысль сделать вид, что стекло разбил кто-то из соседей. Мы заменили мячик, который отец непременно узнал бы, на камень, и сделали вид, что ничего не знали, когда он обнаружил разбитое стекло. Это стало одним из немногих наших преступлений, оставшихся безнаказанным.

— Черт бы их побрал! — пробормотала Труди, протискиваясь сквозь дыру в заборе и присаживаясь рядом со мной. Скотти, который задремал, пошевелился и лизнул мое колено.

— Не скажу, о чем я думала, а то у тебя испортится настроение.

— Держу пари, ты думала о том, как я разбила окно. Я всегда вспоминаю об этом, когда прихожу сюда. Даже сейчас меня бросает в жар.

Я обняла ее рукой за плечи.

— Как делишки, сестренка?

Труди передернула плечами.

— Нормально. У меня на подбородке начали расти волосы. Заметила?

— Они у тебя всегда росли, — сказала я. — Впервые они появились, когда тебе исполнилось четырнадцать.

— Разве? Никогда не замечала. Должно быть, это из-за очков.

— Каких очков?

— Мне нужны очки для мелкой работы, для чтения и рисования. Я ношу их уже несколько месяцев. Я думала, ты знаешь.

— Нет, — ответила я грустно. — Были времена, когда мы знали друг о друге все до мельчайших подробностей, но сейчас…

После ухода отца в своей комнате мы шепотом поверяли друг дружке свои самые сокровенные тайны.

— Извини, сестренка.

— Не за что. — Я слегка сжала плечо Труди. — Я не жалуюсь. Ты же тоже многого не знаешь обо мне.

— Например?

— Долго рассказывать. — Я загадочно усмехнулась.

Труди скорчила гримасу.

— Собственно, есть вещи, о которых я не могу поговорить даже с Колином.

— Хочешь поговорить о них сейчас?

— Нет, сестренка. Это займет слишком много времени.

Я наблюдала за пчелой, лучшие дни которой наверняка уже миновали, и теперь она слабо жужжала над одуванчиком. Я понимала, что сегодня чувствую себя намного менее подавленной, чем обычно на подобных сборищах. Сегодня было не самое плохое воскресенье. Вместо того чтобы все вспоминать о том, что было раньше, моя голова была занята мыслями о будущем.

В дыре забора появилась мать. Она выглядела обеспокоенной, впрочем, она редко выглядела иначе.

— Ваши чудные платья испачкаются, если вы будете сидеть на земле. — Она с трудом протиснула свое полное тело между острыми сучьями и, опровергая собственный совет, тяжело плюхнулась рядом с нами. Скотти незамедлительно перебрался с моих коленок к ней. — Я хотела поговорить с вами обеими об Алисон. — Она задумчиво разминала в руках травинку. — Я нашла Оксфорд на карте, — после некоторого колебания сказала она. — До него почти так же далеко, как и до Лондона. Мне страшно ездить даже в Скем, так что туда мне уж точно не доехать на машине, — то есть если ваш папочка разрешит мне взять ее — и я не смогу ездить туда каждую неделю на поезде.

— Я буду платить за билеты, мам, — сказала я почти в ту же секунду, как Труди добавила: — Мы с Колином будем возить тебя.

— Нет. — Она покачала головой. — Я не хочу зависеть от других. Алисон — моя дочь. Это не значит, что я люблю ее сильнее, чем Деклана или вас, но она нуждается во мне так, как вы никогда не будете нуждаться.

Мне казалось, что Алисон вообще никто не нужен, но, быть может, верноподданническая фигура моей матери, появлявшейся каждое воскресенье, создавала чувство безопасности, некое ощущение того, что хотя бы в чьих-то глазах она представляла собой нечто особенное. С другой стороны, нужда могла быть взаимной и по Алисон скучала именно мать. Когда-нибудь Деклан непременно покинет родительский дом, и Алисон, отстраненная и безразличная, будет единственной из всех детей, кто остался с нею. Но жестокая судьба распорядилась таким образом, что ей придется находиться во многих милях от матери, в Оксфорде.

— Я хочу, чтобы она осталась в тресте Святого Иосифа, — говорила тем временем мать. — Они знают и понимают ее. Я могла бы без проблем забрать ее домой, но, как вы знаете, ваш папочка против. С одной стороны, он стыдится ее, а с другой, не может сносить ее маленькие выходки. Поэтому я решила сама переехать в Оксфорд.

— Что?! — вскричали мы с Труди одновременно. Этого мы никак не ожидали услышать.

— Ш-ш! — Она нервно оглянулась назад, но в саду было пусто. Ее муж играл в доме со своими любимыми внуками, а Колин стоял на страже.

— Ты хочешь сказать, что оставишь его? — выдохнула я. Почему она не додумалась до этого много лет назад, когда нас всех избивали за малейшую провинность, а иногда и просто так?