/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography

Дневники 1920-1922

Михаил Пришвин

В 1920–1922 гг. М. М. Пришвин жил в основном в Смоленской губернии, был школьным работником, занимался организацией музея усадебного быта. Он пристально анализирует складывающуюся новую жизнь, стремясь «все понять, ничего не забыть и ничего не простить». Наблюдения этих лет стали основой повести «Мирская чаша» (1922).

Первая книга дневников М. M. Пришвина (1914–1917) вышла в 1991 г., вторая книга (1918–1919) — в 1994 г.


М. М. Пришвин

Дневники 1920–1922

1920

1 Января. Новый год… а между тем ведь это праздник света.

Я — вполне краснорядец, возвратился в лоно отчее; хорошо — надрезать ситец, дернуть и слышать, как треснет, и видеть при этом звуке далекую картину полных товарами красных рядов, когда, наложив все грудой на прилавок, приказчик отмеривает моей матери железным аршином ситцы и раздирает их, и раздирает.

Среди шуб, оставленных мне вымершей родней, и ситцев я живу теми наследственными привычками краснорядцев — торгую.

2 Января. Записки от имени Левы: «Наша коммуна с Сытиными лопнула{1}, вчера мы разделили соль, керосин, пшено и сегодня начали с папой свое хозяйство. Мы выдумали освещение „козий канун“, что-то вроде лампадки из керосина. Рано утром далеко до света папа мне мелькал, мелькал с этим козьим кануном, слышал, как он щепил лучину косарем, разводил чугунку, а картошку ему я перемыл еще вечером и приготовил для варки в чугуне. Я встал на рассвете, когда картошка уже была готова и вскипел наш маленький самовар „Понтик“. Только оказалась неудача: в темноте папа недоглядел, и вода вся выбежала из „Понтика“ на пол, хорошо еще, что не распаялся. Ели картошку дымящуюся, белую, рассыпчатую со сливочным маслом, наелись так, что я опять чуть не лег в кровать, — вот хорошо-то свое житье! никогда больше не будем путаться с коммунами. Потом мы с папой вытрясали и чистили одеяла, простыни, выметали комнату, я мыл посуду, папа готовил дрова. Когда все было вычищено, папа пошел на базар за молоком, а я приготовил урок для Ольги Николаевны и опять принялся за хозяйство, готовить кулеш со свежиной. Папа говорил мне: вот наша настоящая „трудовая школа“. И еще сказал мне: „Я надеюсь, что через год-два ты будешь и в ученьи таким же самостоятельным, как в поваренном деле, возьмемся достигать, как я когда-то достигал мальчиком“. — „А как ты достигал?“ — спросил я. И он мне много рассказывал, как он учился в Сибири один, без всякого надзора, как ошибался во многом, но зато после достиг самостоятельного и любимого дела».

3 Января. Лектор Цейтлин стыдит меня:

— Культурный человек хоть раз в неделю должен прочесть лекцию в народном Университете.

— Барин, — отвечаю, — когда вы находите для этого время, кто варит вам пищу?

— Я за урок получаю обед.

— Но я уроки давать не умею, я варю себе обед сам, и дрова колю, и воду ношу, и комнату убираю, и торгую тряпьем.

— Плохо!

— И ничего плохого не вижу, мне было бы плохо, если бы я два дела мешал, — а как определил себя на пустынножительство, так и живу в этом совсем неплохо: опережаю необходимость, предупреждаю своей инициативой, и становится так, будто я вольный.

Голод и Пост. Не то что пищи, а именно жиров не хватает; я достиг такого состояния, что все мое существо телесное и духовное зависит теперь от жира: съем масла или молока и работаю, нет — брожу, качаюсь, как былина на ветре. И, не задумываясь, я дал бы пощечину тому, кто сказал бы мне, что «не единым хлебом жив человек»{2}. Да, я понимаю, что можно жить и духом, если инициатива этого голодного духовного предприятия исходила от меня: хочу голодаю, а захочу и наемся, но голод тем отличается от поста, что он приходит извне, не из души, а как холод от какого-нибудь излучения тепла земли в межпланетное пространство. А вот это какое-то излучение создает того левого разбойника, который все издевался над Христом и говорил ему: «Если ты Сын Божий, спаси себя и нас»{3}.

Я не могу сказать горе: «Иди!»{4}, я не верю, что она пойдет, я — левый разбойник и мальчик мой тоже левый, он не может принять, что Христос мог родиться от Духа Святого, и никто вокруг не верит в это. «Сказка!» — говорит мальчик 13 лет от роду. Так всюду мы видим торжество левого разбойника.

Что значит жить своим трудом? Значит — жить своей изобретательностью. Но в социалистическом смысле жить своим трудом это — выделять из себя нечто в жертву богу экономической необходимости. То, что мы, живя своим трудом, мы преодолеваем в труде и делаем его своим, например, колю дрова с изобретательностью и перехитряю скуку, там, в общем труде, называется хитростью, я делаю так не свой труд, а общественный (чужой). Своим трудом это может сделаться лишь в том случае, если общество будет свое. Итак, начинать надо не с принудительного труда, а с того, чтобы сделать общество своим, когда общество будет свое, тогда и труд будет легким.

А можно вовсе и не любить ближнего, как самого себя{5}, чтобы делать общественное дело, можно это делать из личной выгоды; личная выгода (изобретательность) водворит на земле социалистический строй.

Мистика — это предчувствие, рационализм — осуществление…

Я шел голодный по улице, одетый в короткий нагольный крестьянский полушубок, обутый в валенки, казалось мне, что по виду и по всему я был рядовой этого нового нищенского строя и вдруг меня остановил кто-то и сказал: «Барин!» Я оглянулся. Сзади шел наш побирушка Тишка с шишкой; протянув руку, говорит:

— Барин, подайте милостыньку.

— Ты слепой? — спросил я.

Он ответил:

— Нет, я не слепой, я вижу, что вы — барин, вы ходите не так, как они, вы идете и в уме что-то держите, а мне видно.

Я тронул рукой его мешок, в нем был хлеб — много хлеба. (Вы — барин, нищий идет, то не держит в себе ничего, и это сразу видно, то нищий, а то барин, хоть вы и одеты, как нищий.)

Голодный и постник. Одно дело самому избрать себе нищенское поприще, другое дело тебя подневольно сделают нищим, эти два существа по виду подобны, изнутри противоположны, как Христос и разбойник, распятый налево.

4 Января. «Ребячески мечтавший иногда про себя свести концы и примирить все противоположности» (Достоевский «Идиот»).

5 Января. Половина зимы прошла, на рынке перестают покупать теплую одежду.

Три или четыре дня стоит +3° Р, льется с крыш вода, потопы, просовы — настоящая сиротская зима.

Ночь была светлая от невидимой луны. Я стоял на дворе нашего старого дома против двух каменных столбов — остатков ворот, на столбах густыми клочьями торчала прошлогодняя рыжая трава. И свет на снегах от невидимого светила был так силен, что я различил ресницы на лице девушки, проходившей мимо ворот по дороге. Везде кругом лежали на бесконечность поля снега.

Мое сердце и радуется и стонет, срываясь внезапно с большой радости на большую тоску, а пустыня белая неподвижно лежит в ярком свете и звенят колокольчики могильной тишины белой Скифии.

6 Января. Сочельник.

Дождь сиротской зимы. Мы в середине борьбы с холодом, еще Январь и Февраль, но ранние холода нас закалили и теперь мы не боимся — переживем, если не затифимся. Вчера с утра с Левой торговали ситцами на базаре, не сходят с языка слова: «свежина», «подчерёвок»{6} и т. д. (нам удалось выменять подчерёвок, жирный, фунтов в десять, а Сытины купили себе постную косточку…). Сытин вышел на базар с кисетами, но никто ни одного кисета у него не купил.

Душа моя завешена кругом, а жизнь идет сама по себе, и часто я с удивлением спрашиваю себя, как это так может быть, чтобы жизнь шла без души, иногда стучусь — нет! все запечатано, закутано.

Храм забит, мы бродим вокруг, как голодные псы, и торгуем остатками своей одежды.

На горизонте войны показываются поляки, и с ними оживают надежды контрреволюции, наши бедные обыватели никак не могут отделаться от чувства ребяческого, что рано или поздно все противоречия жизни кончатся, и когда кончатся, то заживем по-старому, и хоть не по самому старому-старинному, но все-таки подобно ему.

Кура:{7} назад замело, впереди замело, лошадь идет незнамо куда, вперед или назад — везде одинаково.

Приходил библиотекарь от Чрезвычкома реквизировать книги Кожухова, увидал «Карманный словарь иностранных слов для рабочего» и сунул себе в карман эту книжку без описи, сказав: «Вот самая нужная книжка». Про Лескова спросил, хороший ли это писатель, и, узнав, что хороший, попросил из собрания сочинений хоть книжечки три: «У вас же много останется».

7 Января. Рождество.

Люди с похвалой отозвались о мне, что я к Лиде хорошо относился, и я оглянулся на прошлое: правда, я хорошо относился, а сам думал, что плохо…

Право, нам нужно, чтобы кто-нибудь сказал нам о нас со стороны хорошее, ибо живем мы, не зная, чем плохи мы и чем хороши.

Обедали у Коноплянцева, потом зажигали маленькую елку и были вечером у Шубиных — прошло хорошо, как Рождество.

8 Января. Утро. Утренняя звезда смотрит в окно, Вифлеемская? месяц бледнеет, догорает лампада. В утренней молитве скрыта вся сила грядущего дня.

Новая перспектива: свобода в жемчуге. У доктора Смирнова на виду золотой зуб.

— Спрячьте, а то реквизируют.

— Я нарочно показываю, хочу променять на навоз. Вот, братец мой, навозу-то! все навоз и навоз!

— Ничего, есть, петух, помните? нашел жемчужное зерно?{8}

Доктор не понял меня и не мог понять.

Странник из «Чертовой Ступы»{9} пусть придет в этот город во второй раз и покажет им хорошее.

9 Января. Эмигранты, дезертиры и уголовные — вот три социальные элемента революции: нужны были особые условия для отвлеченной мысли, чтобы русский интеллигент подал руку уголовному (Семашко: «переступил»).

И вот поднялась бездна.

А в нашем краю и помещиков-то не было настоящих, так, жили кой-кто, жили, доживали, проживали, и на них обрушилась масса, как на помещиков. Да не было и буржуазии, ничего не было такого общего, как в других странах или даже в других губерниях, был у нас несомненно «чиж паленый», существо которого состояло в том, что он жил оседло и все вокруг себя (конечно, по сравнению с чем-то «настоящим») глубоко презирал. Бывало, скажешь, что вот там-то в имении есть удивительной работы мебель красного дерева, а он усмехается. «Вы чему усмехаетесь?» — «Нашел, — ответит, — у нас мебель, какая у нас мебель!» Или приедешь и начнешь говорить о вековом дереве в усадьбе X., в семь-восемь обхватов. «Фантазия, — скажет, — нашли у нас вековые деревья!» Нет ничего у нас и быть никогда ничего не может — вот его бытие. А старуха ходит Богу молиться, и там, на божественном поле, свое заводится, не имеющее ничего общего с видимым миром. Попы и монахи между тем продолжали существовать и создавать некоторую видимость быта. Мало того, люди высоких душевных достоинств продолжали рождаться и быть тут же, принимая внешнюю форму окружающей среды.

Мы ожидали этой зимой погибнуть от голода и холода, но муки оказалось больше, чем прошлый год, и в дровах нет большого недостатка, а зато голод духовный стал так велик, что мы погибаем от голода духовного: дело советской власти свелось к войне, это все, чем она дышит.

10 Января. Страна была верно очень богатая, если Он мог не обращать внимания на средства своего существования, питаться, как птица небесная{10}, и, проходя зреющими нивами, растирать в руках спелые колосья…

Говорят, что в Москве появилась эпидемия «неизвестного бактериологического происхождения» — по всей вероятности, чума

«И времени больше не будет»{11} — я думаю, что для верующего большевика и сейчас нет времени, это, конечно, верно, а весь вопрос, чтобы так случилось для всех.

Моя тоска похожа на тоску во время смерти Лиды{12}: не совершается ли что-нибудь ужасное с Ефросиньей Павловной? Не потому ли я чувствую такой ледяной холод к С. П.{13} Она до сих пор не понимает…

11 Января. В Советской России все что-нибудь выдумывали практическое вокруг себя. Один художник выдумал ставить самовар под желобом: потому что скорость поспевания самовара зависит от длины трубы, а водосточная труба очень длинна. Он поставил самовар под желобом и пошел звать соседа, похвалиться своим изобретением. Когда художник вернулся с соседом, лед, намерзший в трубе, растаял и залил самовар. Сосед сказал художнику: «Не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати».

12 Января. Читаю «Идиота» и влияние его испытываю ночью, когда, проснувшись в темноте, лежу вне времени и все мои женщины собираются вокруг меня: до чего это верно, что Ева подала яблоко Адаму, а не он… С. большую роль сыграла в познании добра и зла, Е. П. — основа, это чисто, и В. — чисто, грех в С.{14}

13 Января. Видел во сне, будто иду по имениям под руку с матерью своей, встречаем помещиков, которые вертаются в великой славе и не только живые, но и мертвые: Алек. Мих. Ростовцев приехал на вороном коне в черной шапке с красным верхом, а Бурцев Николай стоит у колодезя и на цыплят внимательнейше смотрит, с нами поздоровался холодно, как будто мы незнакомые (жив ли?).

Ночью просмотрел всю свою Парижскую «любовь по воздуху», как из писем создалась литература (личное), а безличное ушло в пол (Ефр. Павл. и дети).

Тут интересна идея брака, как с моей, так и с той стороны: она, может быть, много раз отдавалась внебрачно, а на брак не решилась, ей мешало тут чувство личного, которое закостенело в бюро. Я бы ей написал теперь: «Я тоже с седеющими волосами, но из начатого мной ничего не кончил и многое еще не начал».

Несчастный день, когда я соединил свою судьбу с судьбою хутора, который назвал своим: я не знал тогда, что мой хутор имеет свою собственную судьбу, и, назвав его своим, я связываю себя со всеми его владельцами прежних и даже древних времен.

Я встречал этот год у Коноплянцевых и сейчас иду туда же провожать его и начинать 1920-й (старый).

Службой библиотекаря в деревне Рябинки начинается мой год; деревня поет «Интернационал», я читаю там свой рассказ «Адам»{15}, ссора с деревенскими большевиками. Смерть Коли. Эксперт по делам археологии: поездка по снежной Скифии. Она! Выступления на съездах с: «Бог спит». Весеннее хождение по делам краеведения: соловей на кладбище. Трудовая школа. Переход от Коноплянцевых к Истоминым: именины в садике. Устройство у Кожуховых. Пьеса «Чертова Ступа». Нашествие Мамонтова. Хождение по Хрущевским могилам за хлебом. Черта под мечтой (лунный грех). Сытинская коммуна. Смерть Лиды. Я — краснорядец с коробушкой. Смерть Яши{16}. Все для войны и духовный голод. В заключение года вижу воскресение и пришествие во славе живых и мертвых помещиков (во сне). Россия кончилась действительно и не осталось камня на камне.

Я живу, и связь моя с жизнью — одно лишь чувство самосохранения: я торговец, повар, дровосек — что угодно, только не писатель, не деятель культуры. Жизнь моя теперь — медведя в берлоге. В медвежьих снах мне видится все существующее общественное положение, как пережитое мной лично, как вывод из личного: мое порождение, и вопрос лишь, я — чье порождение. Порой хочется проснуться и начать, но без толчка извне не проснуться. Все-таки не оставляет надежда, что из себя, «из ничего» засияет «свете тихий»{17}. Другой раз даже и порадуешься внешнему разорению — что зато уж засияет-то свое.

15 Января. «Государственный контролер» жилищ Лидия Ефимовна Ростовцева рассказывала свои впечатления: комиссарская семья среди чужих вещей, на рояли развернуты ноты, по которым не умеют играть (за дверью слышался чижик{18}, а ноты — Шопена); помещичья семья не может приспособиться (множество тарелочек, которые нужно мыть), вежливы холодно и вдруг по одному слову узнают, что контролер не большевик, и сразу все прорывается; нечаянная встреча с картиной: липовая аллея, сирень, и воздух, и небо, и счастье! Семья спекулянта.

Общий очерк быта Совдепии: винный король; интеллигенция с чугункой (эсерствующая библиотекарша Лидия Михайловна).

Утро: дом, обращенный в казарму, чугунка из каждого окна, выходят растрепы, и их учит мальчишка: «Налево кругом!» Вечер: огонь из верхнего окна, снизу: еб. мать! и проч. За Сосной мещане обложились навозом, откапывают из-под снега награбленное и меняют на муку и пшено.

16 Января. Внезапно по всему городу разнесся слух, что поляками занят Смоленск и занят Петроград и что отступление Деникина имело целью заманить на юг красную армию. — А я не знаю, что верить или не верить — Верить нельзя, а надеяться можно. — Надеяться нужно, без этого жить нельзя: закупаем свежину, значит, надеемся.

Живем на женском положении: тут инстинкт самосохранения, и между прочим все, только все на практике познается, идеи на блюде в жареном виде: совершенно другое, чем исходящее от головы в соединении с волей, как у мужчины. Вот что значит эта вечная бабушка у печки, теперь поняли? И какой тут теперь может быть еще женский вопрос, никакого тут нет вопроса, когда очевидность! Напротив, вопрос мужской это действительно есть вопрос.

Наши разговоры:

— Давно мы с вами не говорили по душе… ну… ах, я забыл вам сказать, свежина попадалась по 120 р., вам нужно?

— По 120 купите, пожалуйста, а не нужен вам лук?

— Почем?

— На соль.

— Сколько же соли за фунт?

— За фунт соли три фунта лука.

— Это подходит. Присылайте, а на дрова записались?

— Я записался, только не могу добиться, на складе нет.

17 Января. Моя коробушка пустеет с каждым днем: мои ежедневные клиенты, мужики, евреи, дезертиры, типа: дезертир Синяев (разрубил мясо — в Германии научился, а впрочем, <3 нрзб.> мой мясник), эсерка Каплан, мещанка Плахова («Зачем вы евреям даете?», богатая мужичка ищет ротонду голубого цвета («нёбного»), ссора между евреями: из-за шали, те нажили два миллиона, а моя эсерка бедная (вы, конечно, эсер? — я — большевик), беженка свежину принесла (муж больной, куча детей).

Слухи политические все растут: раздел России 7-ю державами и что наша часть отходит немцам.

— Товарищ, вы заведуете всеми библиотеками?

— Я заведую.

— Нет ли у вас для Че-ка портретов?

— Каких портретов?

— Ну, Ленина и Троцкого… Этих портретов…

— Да этих…

Есть и в этой жизни хорошее, что потом хорошо вспомнится: это как мы двое с Левой дружно жили…

«Идиот» Достоевского: он может отталкивать (князь Мышкин) от себя, когда представишь себе полного человека: женщина, ребенок и даже просто «обыватель» несут в себе миссию этого полного жизненного человека будущего против уединенной культуры самолюбия современного человека. Если подходить с этой точки к социализму, то тут много правды: этот полный человек у них называется «общественный человек».

18 Января. На рождении Влад. Ростовцева он говорил неистово:

— Что этот Мих. Ив. Черняховский, что Варгунин и т. п. либералы, вечные ворчуны и оппоненты, и разные меньшевики, эсеры — вся интеллигентская слякоть! все заслужили своего униженного положения, все виноваты и жнут то, что посеяли. Я противник большевиков, но не такой, как вы, я бледный противник, я по противоположности стою против, а вы где-то далеко, соль несоленая, теплые люди.

— Мы эволюционисты!

— Никакие не эволюционисты, а просто мещане вы… вы берете готовый процесс, a posteriori[1], объективное, свершение, в нем уже не видно личности, а только якобы закон, и делаете этот «закон» вашим личным богом, спокойным, теплым и несоленым и с этим чужим выступаете против большевиков-революционеров. Так называемая эволюция — это включение личности в склеп.

После месяца торговли, беготни по спекулянтам без отдышки я, наконец, создал себе продовольственный фонд:

16 пуд. картофеля

68 фунт. свинины

15 ф. масла

35 ф. сахару

15 ф. соли

30 пуд. дров

16 мешков навозу.

Теперь сажусь на 2–3 месяца за работу: 1) Собрание сочинений, 2) Обработка дневниковых записей, 3) «Клочки воспоминаний».

19 Января. Приехала баба покупать у меня ротонду. Я выхожу к ней в ротонде и говорю:

— Верх пойдет на платье, подкладка на одеяло, воротник кенгуровый.

— Молью тронут.

— Сама ты, матушка, молью тронута, говори прямо, берешь или нет?

— А что вы возьмете?

— Пять пудов свежины.

— Нет, ежели бы цвет.

— Какой тебе цвет?

— Нёбного цвета ищу ротонду, обожди, а где же у ней рукава?

— Рукава!

20 Января. Флюс. Лихорадка. Логово медвежье. Дезертир с обещаниями (Сергей Александрович Синяев и Семен Андреевич Галкин из Покровского).

Вдруг входит Сытин и говорит: «Получена телеграмма, что блокада снята союзниками».

21 Января. Из-за болезни (зубной) я вовсе отделился от мира, и глухо долетают разные слухи бессмысленные, видно, совершенно уже отделенные от фактов.

Время идет, как при большом пасьянсе, раскладываются: мужики, бабы, спекулянты евреи, дезертиры, эмигранты, — и когда все сложится — неизвестно.

Когда раскладываешь пасьянс, то знаешь этот момент, из-за чего все это делается: когда вдруг начинают складываться и все застывшие карты, пойдут на место, как весенний лед после взлома.

Вот если описывать пасьянс и знать внутреннюю сторону дела (душу пасьянса), то человека, раскладывающего пасьянс, лучше описывать в третьем лице; если же пасьянс незнаком и видна только внешняя сторона, то нужно описывать, как представляется пасьянс лишь со стороны — в первом лице.

Появление Щекина из Москвы и назначение меня в Архив.

Новый свет: первый день — предвестник весны (а зима стоит все сиротская). Самое ужасное в этой совдепии, что ихняя совдепская сеть накинута на самые священные таинственные уголки России и вся Россия со всеми своими медвежьими и раскольничьими заповедными местами лишилась тайны.

Падение Империи было столь велико, что никакой промежуточной партии не может возникнуть, вплоть до пришествия иностранцев.

Москва: салазки, салазки, как муравьи, перебираются, и среди них совдеповский мотор пыхтит и воняет на бензине, на керосине и черт знает чем.

22 Января. Жульничество освобожденного дезертира. Общество холостых поваров.

23 Января. В моем пасьянсе раскладывается «картинная галерея» зверья, а зверье не так, как мы его представляем (по привычке), но зверей истинных, т. е. безумных — они (звери) вообще безумны, — и мы не замечаем, что живем на земле сумасшедших: наши идеалы — это цепи безумия, каше сознание — цепь.

24 Января. Из «Бесов»{19}: «Ничего не будет и проваливаться, а просто все растечется в грязь».

Мы жили, уговорившись между собою в известном числе правил, которые принимались школьными учителями за весь мир и вбивались в головы учеников, эти правила были следующие (сумма их — культура); а мир действительный, исполненный безумия, под ними был, как легенда о звере; мы покорили безумие домашних животных, не замечая того, что безумная воля диких животных переходила в человека и сохранялась в нем до поры до времени: революция — освобождение зверя от пут сознания.

Эту страну, полную тайн, они разделили на такие мельчайшие квадратики земли, такие, что охотничьему псу не повернуться в своем полевом поиске, после чего тайна исчезла и стала невозможной.

Революция — это выражение нетерпения, а эволюция призывает к терпению и говорит, что достигнем всего в постепенности.

У нас радость жизни позволительно выражать только в трагических положениях личности, как бы в состоянии ее чудесного воскресения в виде мелькающего света над бездною, а обыкновенная земная и постепенная радость называется мещанской… видите, что: у нас нет достаточной для этого накопленности и, так сказать, инерции самих накопленных вещей, дающих эту радость помимо сознания, может быть, оттого, что их слишком мало накопилось в сравнении с запасом идей разрушительного сознания.

Я беру в пример положение вора и вообще уголовного: в обществе нет к нему определенно наивно-отрицательного отношения: он есть отверженник лишь условно, а не до конца… (Мы переучились, заучились, засмыслились и в то же самое время мы — недоучки.)

О Ставрогине: в его давящей тоске был как бы низкий потолок, не дающий выхода огромной мысли, и она не выходила и все давила его, а потом вспыхивала в сцеплениях с людьми и всегда как бы по поводу этих встреч и сцеплений, нанося кругом ужасающий, разрушительный вред.

В наше время царит обезьяна, осуществляющая идеалы Христа. (Ставрогин — его обезьяна Петр Верховенский, Щетинин — Легкобытов, Христос и обезьяна его — поп.)

Татьянин день окончился провозглашением принципов общества холостых поваров, освободителей порабощенной женщины.

Один из поваров: «Говорят женщины, будто кухня — это последнее принуждение, самая несокрушимая из всех цепей, но почему же, спросим мы, не война? Разве это дело не грязнее, не тяжелее, даже и не кропотливее кухни, вот та самая война, которую мы все видели теперь своими глазами? И все-таки мужчины оставили в истории даже об этом мерзейшем деле красивейшую легенду, до того очаровательную, что мы до сих пор, испытав все ужасы действительности, едва можем смотреть на войну трезво. Что же будет, если страна наша покроется сетью ячеек холостых поваров…» и т. д.

Легенду о войне погубила кухня: легенда кончилась от недостатка продовольствия, голод задушил сказку о войне, ну, и что же, мы, холостые повара, создадим теперь новую величайшую сказку о голоде (мы двинем армию спекулянтов и мешочников, мы прославим подвиги мешочников…) ушкуйников, выдумку, изобретательность (12 рецептов хлеба без муки!): прославим свежину с жиром в четверть аршина, золотое пшено… и вот 25-й век: мы видим опять организации женщин, протестующих против захвата всего прекрасного и свободного мужчинами: у них золотое пшено, там свежина, подчерёвок, а нам остается только рождение детей в муках. Но это будет преодолено: холостые повара 25-го века сумеют состряпать детей и освободить женщину (синтез белка): тогда мрак долга женской доли будет отвергнут и женщина, как свободная мечта, сядет на трон — жена, облеченная в солнце{20}.

Девиз: кто не ест, тот не работает.

Философия еды.

Отличие от социализма: там труд является целью — это неправда? но почему же: «кто не работает, тот не ест», — видно, что работа первое, а еда второе, у нас, наоборот, первое еда, второе работа. И понятно: труд — это болезненный процесс, еда — здоровый.

25 Января. Продолжение общества холостых поваров.

К обществу холостых поваров: социалист — это оскопленный повар.

Шатов говорит (в «Бесах»), что он стал славянофилом по невозможности быть русским.

В сущности, психология этих честолюбивых и честно бездарных людей, как разные Семашки, — <1 нрзб.> была мне чужда, непонятна и по сей час остается.

Надо пересмотреть все мною написанное, выбрать приемлемое и дальше держаться этого, хотя вперед можно сказать, что «Черный араб» — лучше всего{21}, и вообще все хорошо, что написано под непосредственным воздействием жизни, чуть «надстройка» — все неудачно, непонятно, претенциозно.

26 Января. Большая дорога (Дост. «Бесы»).

— Большая дорога — это есть нечто длинное-длинное, чему не видно конца — точно жизнь человеческая, точно мечта человеческая. В большой дороге заключается идея, а в подорожной какая идея? В подорожной конец идеи. Vive la grande route[2] а там, что Бог даст.

— Бесы перешли в свиней{22}, а люди, из которых они вышли, где теперь эти люди, вот этих людей надо найти, вот задача!

— Мало того, чтобы любить свою землю и сеять на ней хлеб, нужно еще уметь защищать свой посев — это чувство страха за свое и потребность оберегать его и создаст государство; любить и сеять мы могли, а оберегать — нет!

И так земля вся разорена, мы еще можем теперь прислониться к вождям нашей культуры, искать защиты у них, ну, Толстой, Достоевский? ну, Пушкин? вставайте же, великие покойники, мы посмотрим, какие вы в свете нашего пожара и что есть у нас против него.

Хорошо тому больному, бес которого покинул последнего, а каково тому, кого бес этот покинул Бог знает еще когда и ему надо сидеть так дожидаться, пока бесы оставят последнего, потому что дело не пойдет и дела никому не будет, пока бес не оставит последнего больного.

27 Января. Завернули морозы до 18° Р с ветрами. Мы с Левой живем в берлоге: в маленьком флигеле, засыпанном снегом, всё у нас, окна, двери, завешено одеялами, колем, пилим, варим, жарим, и помогает нам только мышка одна. Нас посещает еврейка Каплан, меняем с ней нашу одежду на продовольствие. Сегодня вломились Щекин и Никольский с предложением поставить пьесу Андреева для недели фронта и сыграть роль профессора. Ну, до чего все это до жути омерзительно…

— Можно ли в 10 дней нам, не актерам, разучить большую пьесу и почему Андреева?

— Единственное, что похоже на революцию, нет ничего…

В русской литературе нет ничего революционного! — вот так идея! И с другой стороны, какая же литература более революционна, чем русская? Смелость анализа до конца, наивность страсти и веры перевернуть словами весь мир — это ли не революционность? И все-таки нечего выбрать для революции. Вот что бывает с русским художником: в тот момент, когда он делается художником, — он перестает быть революционером (так, когда к Шатову приезжает жена, Шатов счастлив и в этом личном и праведном счастии — счастье, как искупление! — он не революционер: тот, как проклятый, в том бес, а этот искуплен, он заслужил себе положение не быть революционером).

Русский человек отпускается самими революционерами (прежними) в тот момент, когда он становится художником.

Элементы психологии революционера: несчастье, неудачливость, угрызения самолюбия с выделением злобы: он весь продукт среды, и все внимание его сосредоточено на среде (на «всех»), он не он лично, а существует, как представитель будущей совершенной во всех отношениях среды. А художник испытывает счастье лично в себе и в данный момент жизни, он есть существо лично реализованное. Все это понятно: но вот вопрос: этот закон, казалось бы, приложим и для всего мира, между тем существует же «Марсельеза» и сколько угодно можно выбрать сцен для «недели фронта» из европейской литературы («Ткачи» и проч.){23} — чем это объясняется?

28 Января. Начались Карамазовы, и так я узнаю при этом чтении Достоевского — какая остается Россия после бесов.

29 Января. Всякий политический деятель есть в широком смысле кандидат на престол. (Явление Ильи Ник. из Парижа в Хрущево: кандидат, брат его Иван Ник. — обыватель; мысли о пьесе на смерть матери.)

Козочка — в ней нет ничего{24}, она погибает, как цветок под косою, и, однако, она все: она кровь, бегущая по жилам, и я свет этой капельки крови: вот она вышла, капля, упала на землю, кровь пролилась, вырос цвет — это жизнь сама в себе.

1 Февраля. Морозы лютые с ветром стали вплотную и держат, месяц светит волчий.

Берложная жизнь обняла, и утром душа моя как холодная печь: час целый сидишь возле печи, пока не нагреешь ее, и потом час целый сидишь, собираешься, пока, наконец, появится ощущение себя самого. Да вот ночью, если и холодно, проснешься, лежишь в темноте и кое-что видишь: так видел мать свою, как карту, — мать и карта! очень трудно объяснить, но вот, как говорят, дом в проекции или с птичьего полета, так и мать моя, и родня моя, и все прошлое лежит подо мною, на плоскости, руки, ноги, лицо, вообще черты индивидуальностей разбросаны, как мысы и заливы и очертания берегов на картах, и как бы это индивидуальное, личное, разные Италии, и Греции, и мысы Доброй Надежды, все это не существенно важное, а важно внутренность чрева земли, заключенного в этих очертаниях берегов, — вот тут-то и мать моя и родня вся лежит, как равнина, и на ней что-нибудь замечательное, <1 нрзб.> хорошей, встреченное мной у близких, теперь встречается не связанно с этим лицом, а как огонек на равнине или какое-нибудь явление миража на большаке…

Так представилось, липой пахнет цветущей, по липовой аллее подхожу к родному дому: именины справляют моей матери, мы все в аллее сидим за большим столом, гости наши все скромные, батюшка о. Афанасий, матушка, соседи, и разговор идет про таинственного Илью Николаевича, двоюродного брата, который вот сейчас только приехал из Парижа изучать Россию и много когда-то испытал в Сибири, а теперь женился на еврейке, доктор и писатель, хочет изучать родину и приносить пользу на легальном положении. Ксения Николаевна, мамина подруга, говорит на это, что из таких бунтарей в конце концов очень умные люди выходят, только вот одно плохо, зачем он женился на еврейке. «А в пику! — сказала мама. — Я это сейчас вам объяснить не могу: они, эти умные наши люди, без пики этой жить не могут, тут на легальном положении, а где же протест, вот вам и пика. Боюсь, — сказала она, — как бы не проговориться при ней, вдруг скажешь „жид“ слово». Приехала фрейлина Стахович, все примолкли, и разговор… Съезжаются. Появляется наконец под руку с еврейкой Илья Николаевич. Игра в крокет (мама «смахлевала»)…

Павел Николаевич и Благосклонова у нас пара, когда они задумали играть, он — Чичикова, а она — Коробочку, то весь город хохотал в ожидании, до того роли были к лицу. Павел Николаевич ее ненавидит, как человек обезьяну, он мне столько сделал добра, что на него я никогда не сержусь и, если уж возьмет что за сердце, то начинаю бранить не его, а Благосклонову…

2 Февраля. На свете нет большего счастья, как дружба с ребенком.

Середина зимы, волчьи ночи при светлом месяце… полдни солнечные с обещанием весны.

У Ник-й сказали:

— А Вильсона уже нет.

— Как нет Вильсона?

— Говорят, нет.

— Кто же на его месте?

— Не знаю.

3 Февраля. — Вы спрашиваете меня, почему нет дела и все стоит. Почему, спрошу вас, я не я? Вот дерево, оно может не быть (не знать себя) и потом, придет час — зеленеет в награду, но я не может быть не я ни одного мгновенья, если оно не я, то и спросу быть не может. Я, кто это я? Кровь бежит по жилам, румянец играет на лице, я не кровь, но я румянец, если крови нет, и румянца нет. Солнце восходит — заря на небе, я не солнце, но я заря, и, если нет солнца, нет и зари. Итак, не спрашивайте румянца, если крови нет, и не спрашивайте зари на небе, если нет солнца.

Вчера утром я пересматривал свое хозяйство, подсолил мясо и переложил его в ящик, заметил, что масло подворовывают, кошка, мышь или глухая? запрятал масло, картофель пересыпал и, когда хозяйство было закончено, хотел почитать Достоевского, но тут явилась еврейка Каплан и торговала у меня целый час 6 арш. коленкору, после ее визита я принялся пилить и колоть дрова для купанья вечером и, напилив, сбегал в отдел за жалованьем. Щекин сказал, что завтра выдают керосин по 15 ф. на инструктора! Я бросился к заведывающему Казанскому, но он мне ответил, что выдается лишь ответственным и даже «ответственнейшим»! Я плюнул и побежал обедать домой. После обеда мы с Левой пошли за Сосну спасать «приданое» от обысков, добыли там бутылочку керосина и обещание на 15 пуд. дров. Вернулись в девятом часу и, закусив холодным, улеглись спать, вот и весь день, а Лева весь день готовил мне пищу.

Мужик сказал: хозяйство грошовое, а голова работает на миллион.

Немудрено, что в этой растительной жизни, что, предав свое, я куда-то наружу; рано или поздно забудешь себя и потом еще, может быть, как дерево, снаружи и процветешь.

Мне кажется, Алекс. Мих. уже начинает распускаться, по крайней мере, лицо его начинает светиться.

— Насчет бессмертия мое суждение такое, что каждый из нас живет так, будто он не умрет (все умирают, а он, может быть, как-нибудь и выживет), это в особенности про молодость, когда отрицают совершенно загробную жизнь и прочее такое, а живут, как бессмертные боги, это закон (обман) самой природы, и в сознание мы взяли это из природы, так что вера в бессмертие выходит из законов естественных; может быть, идея бессмертия возникла как обобщение чувства жизни-рода, что один умирает, другой рождается; так юноша живет как частица бессмертной жизни, и вдруг его укололо и он разорвался с чувством бессмертия жизни, и тут возникло: «Я — смертен» и после переделалось: «Все смертно — я бессмертен».

«Я» — это закон нарушенного молчания: пока я молчу — я бессмертен, а когда я сказал: «Я — бессмертен», стал смертен: в слове бессмертен (я — слово), в жизни смертен. (Мать, заготовляющая сундук для приданого дочери, — бессмертна, а сын, сказавший: «Я — есмь!»{25}, смертен; предавая жизнь нашу смерти, мы создаем бессмертное слово, и очень может быть, что Евангельское слово и есть самый страшный губитель жизни.

4 Февраля. Ив. Карамазов о Смердякове: это лакей и хам… Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит. Будут другие и получше, но будут и такие. Сперва будут такие, а за ними получше.

Из этого наверно вышло у Мережковского: «Грядущий хам»{26}.

«Получше» — это из меньшевиков с.д. с образованием, разные скуластые инженеры, холодные и дельные люди, самолюбивые (себялюбивые).

Вчера нашелся у Кожуховых кипарисовый крестик на шелковой ленточке, я его хотел привесить к Левиной кровати, но он решительно не захотел, отверг. Он теперь не выносит слов дух, душа и пр. В постели вечером мы говорили о некоторых лицах, одно хорошее, другое очень плохое.

— Какая разница! — сказал я.

— Да, какая разница! — воскликнул он.

— Видишь, — говорю, — какие разные бывают души.

— Души? при чем тут души? и что такое душа?

— Да мы сейчас же с тобой говорили о разнице, хорошая душа, плохая душа.

— Всё из пыски! — сказал Лева. — И нет никакой души, всё из пыски!

Сегодня в ночь мороз сломило.

5 Февраля. Только 47! а кругом все вымерло так, будто мне 70 лет, вот что наделали война и революция.

…Что ты спишь, мужичок?

Весна не весна, а то, что лучше весны: ее небесные признаки; да, скоро весна, вороны уже стали задумываться, потом за месяц до полой воды кошки запрыгают, и пошло, и пошло.

О Достоевском: соединенные образы его — Аглая и Катерина Ивановна, Курсистка, Идиот и Алеша, Горбунья, Мария Тимофеевна, Лиза и пр., Мармеладов, штабс-капитан Лебядкин и из Карамазовых, Раскольников, и Иван Карамазов, и Ставрогин, Настасья Филипповна и Грушенька.

Достоевский делает с читателем почти то же, что его Грушенька с Катериной Ивановной: читатель целует ему ручку, и вдруг он берет читательскую ручку и говорит: «А что, если я-то вашу и не поцелую»… и напакостит. Вот читатель Горький и осатанел от этого{27}, восстал на него, как гордая Катерина Ивановна на мерзавку Грушеньку, — тут хорошее восстание, необходимое.

Писать можно о любимом или что не любишь, но нужно писать по долгу человеческому: первые писатели называются идеалистами, как Тургенев, а вторые (Гоголь, Достоевский) — реалистами; романтиками называются такие идеалисты, которые идеальный — любимый свой мир считают не только желанным, а единственным действительным…

Последствие русской революции надо видеть по закону нарушенного молчания.

6 Февраля. Можно праздновать день рождения своего сына, но свой день рождения — тайный день и самый страшный.

Лидя и Коля — несчастнейшие люди, одна кричала от боли, другой молча умирал, и все-таки жили и радости маленькие в жизни своей имели, этими маленькими радостями держится жизнь вообще.

Илья Николаевич и Дуничка искали, куда поместить свою гордость, свое истинное превосходство, и поместили их в чистоте и порядочности: он работал в честной газете, а она в школе. Немым укором для них жил о. Афанасий с ужасным вопросом: да есть ли в этой честности и образованности какое-нибудь превосходство особенное над ворами и невеждами…

…Иду по улице, ветер, слышу, елки на чьем-то дворе шумят, и вспомнилось мне, как, бывало, раньше такой шум елей услышишь и Сибирью повеет, а Сибирь представляется как великая русская дебрь с неиссякаемым богатством и с этим вместе вся Россия, как золотое дно, и с ними свобода моя и какая-то неиссякаемость. Теперь сразу нет ничего, и ели так шумят, куда все девалось? И тут же: вот что значит единая неделимая Россия: и ветер не такой, и шум деревьев не такой… Главное, что, как, бывало, эту всю страну представишь, то и человека русского с нею, куда ни кинешь мысль — всюду он — свой… а теперь он ничтожный, отдельный, маленький и в плену, как в сети, кувыркается, и пространства все заключены.

7 Февраля. «Рабпрос»{28} дал в угоду начальству «революционную» пьесу Л. Андреева «К звездам»{29}. Был вывешен флаг с надписью: «Коммуна — рай земного счастья угнетенных». Речь говорил т. Успенский, видимо, пьяный, раскачиваясь и заложив руки в карманы, почешется и опять в карман. После спектакля танцевала молодежь, угреватые кавалеры и барышни в шубах (лезли друг на друга), молодежь — три поколения пьяниц, которые уже не могут пить вино, а пьют чай.

В Иване Карамазове изображена загадка сочетания эмигранта с уголовным (со Смердяковым).

«Рай земного счастья» — может быть, тут, в раю этом, мы уже и сидим, только смотрим не туда и видим не то, видим воображаемое нами от <1 нрзб.> усилия увидеть рай, видим свои…

Соприкоснулись мимоидущий лик земной и вечная истина (Достоевский).

Земной рай (земное — мимоидущее, рай — вечное).

Невозможность земного рая — невозможность остановить движение. Ergo[3]: социализм есть попытка остановить естественное движение и представить земное в абсолюте.

…Мы почти все переживаем хоть раз в жизни большой восторг, как будто прикасаемся на мгновение к вечности, и отсюда наша мысль о бессмертии и те маленькие последующие радости, в которых смутно, как в затуманенном зеркале, узнаем тот восторг и потому не решаемся отвергнуть жизнь свою.

…И, верно, самому тупице, не способному ни разу в жизни полно принять в себя мир, частию доступна эта радость, и он преследует ее тупо всю жизнь в своем узком деле (и кулак…).

Можно соприкоснуться с вечностью, но невозможно быть в вечности, а социализм хочет быть в вечности, остановить мгновенное соприкосновение и заставить его быть.

По Великому Инквизитору: эта невозможность заменяется обманом и обман тайной. А социализм — бунт земной вдвойне, и против Христа, и против церкви…

Люблю и восторг мой чувствую о свете в Январе, когда небо голубеет, оживает, зацветает и облака по нем распускаются, как весною лед на реке, открывая живую воду.

Прежде всего люблю этот свет.

Еще люблю я весеннюю воду, особенно в лесных лужицах, когда в них отражается небо и белые стволы берез, но и воду широкую люблю, особенно в озерах, и сверх всего этого море, как высшее, о нем нельзя сказать просто люблю, потому что превосходно и дивно, как небо.

Свет начинает весну, потом вода и как потом начинает трава зелеными остриями показываться под водой и дыхание ее видно по воде пузырьками — это начинает оживать земля. Я ступаю ногой по земле первый раз после снега, и это прикосновение к земле меня связывает, тяготит, пленяет, я чувствую как бы первое и сладостное и трепетное прикосновение к телу.

Лес, в это время еще не одетый, издали, как весною свет неба, манит мою душу чистою любовью, там оживает в это время кора и каждое дерево жизненно выделяется, я ожидаю большого счастья от леса.

Земля нагревается и пахнет сильно, собираются пахать ее и сеять трудовые целомудренные люди, но я в это время уже боюсь ее плена и лес меня отзывает к своей чистоте и невинности. Там орех начинает выкидывать золотые сережки свои и разогретый на солнце комар на прошлогоднем листе сушит крыло, расправляет его. И тут теперь птицы. Поют только самые невинные, самые чистые, а те большие и страстные майские певцы, хотя здесь уже все, но не поют, а бегают, как мышки, по сухой листве. Лягушки еще не начинали свою песню. А вот и запели лягушки.

Земля дышит, муха летает, подняли гомон лягушки и соловьи начали робко, кукушка, свет горячий, воды установились, поднялась трава, зацвели цветы и лес одевается, и я потерял себя… весна для всех начинается, и растеряны все мои ожидания, и знаю, что не мне достанутся фиалки, ландыши и этой весной. Я очнулся уже летом — вот лето!

Свет в Январе.
Осень — окна потеют.
Слава росе.

8 Февраля. Из чего складывается счастье русского, первое, что можно куда-то уйти-уехать постранствовать, куда-нибудь в Соловецкий монастырь, или в Киевские печуры Богу помолиться, или в Сибирь на охоту, или в просторы степные так походить — это тяга к пространству Руси необъятному; и другая половина счастья — вернуться к себе в тишину и засесть на добрые дела — тяга к уюту. Теперь пространство России, как сеть на мелкую рыбу, и первый в сеть попадается тот, кто любит пространство <1 строка нрзб.>. А там, где был прежде уют, стоит желтый дом с выбитыми окнами и <1 нрзб.> дверями: тут солдаты стояли и дом разваливается, и каждый, кому есть нужда, останавливается возле угла <1 нрзб.> дома — вот все.

9 Февраля. Радость русского человека самая первая, что можно было постранствовать, в Соловецкий монастырь или в Киевские печуры Богу помолиться, или по широким степям так походить, или в Сибирь уехать попытать счастья на новых местах, узнавая, как люди живут.

Теперь будто частая сеть накинута на все это необъятное пространство и нет в нем страннику места. У оврага, занесенного снегом, стоит треснувшее оледенелое дерево, и далеко, далеко слышно, как от ветра злого скрипит оно на всю Скифию, и видно при свете волчьего месяца, как хлещут одно о другое его оледенелые ветви. Волчья жизнь вокруг, нет места страннику, только волки подходят к скрипучему дереву.

Нет, куда тут странствовать, вернуться бы в дом блудному сыну — вот вторая половина русской радости: из большого пространства вернуться в дом родной к родному уюту и сесть на доброе дело. Но где же этот дом, где домашний уют. <1 нрзб.> стоит желтый в родном городе, в нем побывали, видно, солдаты: окна выбиты, двери растащили на растопку соседи и бросили; один прохожий остановился на углу, помочился, пошел и другой за ним остановился — удобное место; и так все, кому есть нужда, подходят к этому месту только за этим, поганое место.

Диктатура босоты, порожденная государственной винной монополией… откуда-нибудь из спокойного места до того, наверно, понятно, отчего так все у нас вышло и что будет дальше, как и чем кончится эта диктатура босоты, порожденная государственной винной монополией.

10 Февраля. Когда вдумываешься в Достоевского, то ничего не остается неожиданного в современности («без чуда») и как будто в стороне живешь и никакой не было революции…

11 Февраля. Морозы лютые! Месяц просветил. Зато как ярки звезды по ночам! так царят над землей. С Левой каждый вечер говорим о звездах.

Лень — мать творчества и пороков, самая великая лень. И хорошо (если хорошо кончится).

В Иване Карамазове повторяется «Преступление и наказание», только сложнее дело и преступник раздвояется на эмигранта и уголовника (как в действительности).

Черта Ивана: вспыхнув для действия, внезапно охладевает (понял!).

12 Февраля. Нет ничего. В пустоте мародеры города, мужики и евреи работают.

— А это? — указывает на одежду на мне.

— Это на мне.

— Не продается?

Готовы все купить совсем с мясом.

В обычной жизни автор живет, как земельный собственник: владелец земли поступает так, будто он один владеет и для себя одного, между тем его существо выше, и право на собственность — один миг в жизни земной коры, и смысл (бессознательный) его жизни состоит в том, что, работая для себя, он работает для всех — невольно (бессознательно) он работает в коллективе; так и автор только воображает, что творит без читателя: на самом деле он находится с ним в бессознательном содружестве; теперь, я думаю, нарушена эта внутренняя наша связь (хотя извне коммуна) и потому нет творчества.

Зимою 1916 года министерство торговли командировало меня на верфи в Нью-<1 нрзб.> и я там застрял до весны 1920 года — до теперь: весна теперь, еще одни сутки переезда в ужасных сыпных вагонах, и я буду на родине, в одной из центральных губерний России (описание всего, что случилось, по рассказам очевидцев).

16 Февраля. Когда я сказал, что вселенная бесконечна, Лева вскричал:

— Враки, не может быть, никто этого не видел!

Я его убедил, как мог. Сегодня говорю ему что-то о Боге.

— Нет Бога, враки.

— Нет разумного существа?

— Существо? враки.

— Духа?

— Духа! враки, есть природа.

— Но кто же начал все?

— Начал? ты вчера мне говорил, что нет конца, ну вот так и начала нет.

Тут пришлось объяснить, что Бог — это теория жизни и что такое теория и как она необходима нам, и, в конце концов, дал ему понять, что образованному человеку теория необходима, а недоучке не нужна: отвергают Бога у нас обыкновенно недоучки и дети, начавшие проходить естествознание…

17 Февраля. Так называемая «популяризация науки»: проповедь безбожия среди дикарей и всезнайство.

18 Февраля. Вот формула: пока не изменится общий строй жизни, из этого «родного края» немыслимо стронуться.

Ну, и успокойся, беспокойное сердце, в этом маленьком флигеле на планете Земля с воспоминаниями о своей прошлой странной жизни и в созерцании ежедневного восходящего солнца.

Безумно очертенел Скиф — мародер интеллигенции, строящий мину, что он является ее благодетелем и кормит ее… самый страшный — это вкрадчивый и участливый Семен Андреев, соблазняющий какой-то необыкновенной редькой: высматривает какую-то вещь, какую, все равно, лишь бы вещь, он нащупывает — не продается ли:

— Бутылка?

— Нет!

— А Спаситель!

— Нет, вот ширмы (надо в следующий раз изобразить это страшное чувство дележа риз («и ризы Его разделили»){30}.

19 Февраля. Хлеб и воля элемент жизни: радость жизни, а вместе свобода.

Стоят морозы «сретенские», очень крепкие, но среди дня солнце так пригревает, что тает верхний слой тротуаров до золы, которой в разное время посыпают у себя под окнами жители; зимой не увидишь темных сплошных зольных тротуаров, а теперь все тропинки темные и даже вечером видны темные при блеске ярких февральских звезд. Зима уходит, прощается, ярко блестя на прощанье звездами, а весна показывается темными зольными тропинками.

Вчера Скиф был.

— Вот, — говорит, — жизнь!

— Жизнь! — отвечаю. — Ну, а что греха таить, Иван, мы с тобой, слава Богу, сыты.

— Сыты, Михаил Михайлович, да нишь этим одним жив человек?

— Не единым хлебом?

— Хлебом, и еще человеку нужна воля.

Вот эта воля-то и оказывается радостью, когда видишь весенние тропинки, это воля зовет…

Чаще всего любовь к людям бывает оттого, что самому хорошо — «добрые люди». А злой человек испытывается на зло, когда ему хорошо: он злой, если в благополучии своем все-таки не желает людям добра.

Рабочий контроль

Вчера какой-то мальчишка бледный со взъерошенными волосами остановил меня при получении жалованья:

— Погодите, товарищ, получать жалованье, пойдемте со мной.

Он сел на стол и стал грызть подсолнухи, другой сел и стал грызть подсолнухи, к ним подсела хромая и горбатая девушка, которая им непрерывно говорила:

— Павел Михайлович, Семен Николаевич, — а они с ней снисходительно.

— Ну, товарищ, говорите, что вы делали за это время.

— Занимался архивами.

— А разве есть архивы?

— Как же…

— И порядочно? — сплюнул подсолнухи.

— Порядочно!

— Порядочно? — сплюнул другой.

Социальная вошь

Гудкова. Похожа на советскую вошь, вычесанную из косы неопрятной курсистки. Она прижилась к этим советским ребятам и с ненавистью смотрит на меня (ее амплуа было по ее образованности). Она до того с ними наторела, что долго затруднялся, как и чем бы раздавить эту советскую вошь. Наконец я достиг, я поймал ее, я готов был с радостью раздавить ее, как вдруг слышу от нее: «Пожалуйте, Михаил Михайлович», и пошла, и пошла все по имени и отчеству; с тех пор она стала служить мне…

С весенним светом весенние слухи, будто поляками Смоленск взят и Брянск (ерунда!), и в то же время такая ненависть поднимается к существующему и так понятно вспоминается экстаз юноши при Мамонтове, который в счастьи бил жидов…

Милый свет утренний, когда люди все спят, это весеннее, это весеннее: тут свет один с тобой, он твой близкий, единственный друг, начинает с тобой новое дело.

(…Он выкинул из цепи чувств два-три необходимые звена и сказал Наташе, она смутилась и смущением своим как бы говорила ему: «Я сама этого очень желаю, это самое мое большое желание, и тут все мое, но так же нельзя, я ничего так не могу ответить, находите только скорее, скорее выход, а так нельзя». Он схватил ее руку, поцеловал, потом вдруг поцеловал ее в шею. Она совершенно смутилась и замерла. В это время позвонили, и они разошлись. А утром за чаем он сидел, опустив глаза, и вдруг увидел, что она подвинула ему молочник, и, поняв в этом движении что-то материнское, свое, поднял глаза: она была своя…: выкинутые звенья цепи (заросло). Вечером, когда они остались одни, руки ее были свои, руки, шея — своя шея, и он даже сделал успех: поцеловал в щеку. Потом день ото дня все тело ее постепенно переходило в его владение, и они заключили брак: Наташа Розанова и Николай Николаевич Володин сочетались браком.)

Зима прощается яркими звездами, весна подходит сухими тропинками.

Зима прощается. Я иду и смотрю на созвездия ночью.

Весна подходит теплыми полднями. Я иду под капелями: солнце в барашках по синему.

Ночью прощаюсь с зимой, я прошу себе силу, или поднять в себе силу последнюю сказать теплое последнее слово со звездами, или пойти по весенней тропинке, но туда, в страну настоящего, куда ведет Млечный Путь, <3 нрзб.> полной минуты, в которой вся жизнь. Днем под капелями жду первой тропинки, чтобы уйти по ней встречать полную жизнь.

А вокруг везде социальная вошь, разъедая тулупы скифов овчинных, рядится в френч и бекешу, посыпаясь пудрой.

— Сукины дети! — сказал первый прохожий.

Второй прошипел:

— Освещение, просвещение!

Третий:

— А взять нечего: ни хлеба, ни соли, ах, су-уки-ны дети, ах, сукины дети.

Зима прощается яркими звездами: возьмет ли и меня с собой к звездам? Весна проходит сухими тропинками: уйду ли с тобой?

Идешь, а над головой рассыпаются звезды: зима прощается яркими звездами…

20 Февраля. Судьи наши постановили вместо наказания осужденным пройти курс школы грамотности при народном Университете: воры и спекулянты, пройдя школу, будто бы перестанут воровать-спекулировать; акт называется «ликвидация безграмотности».

21 Февраля. Мороз ровный стоит по ночам. Идешь — над головой рассыпаются звезды. Зима прощается яркими звездами.

И утром нет тепла — все мороз, но свет весенний, и куры чувствуют свет: холода, как зимой, а они веселятся, воробьи, галки.

Законы и жизнь: законы и законники всегда насилуют, и жизнь от них всегда терпит, страдает, ворчит, а после служит им благодарственные молебны.

Вычисление орбиты светила или молитва ангельской души, светящие нам с неба темной ночью: почему и как.

Я и Отец одно — почему и как одно — законник и художник одно.

22 Февраля. Погода — все продолжение Сретенья, встречаются в полднях зима с весной, к вечеру расходятся. Зима одна ночью прощается яркими звездами, а утром встает солнце и в полдень весна идет навстречу зиме своими тропинками.

Это мое счастье — радоваться солнцу так сильно. А что же есть счастье вообще? конечно, та же радость бытию (про себя) при всяких даже условиях до того, чтобы улыбнуться солнцу при последнем вздохе. Радоваться небу, солнцу, траве, выйти на дорогу, обрадоваться встрече с человеком и разделить с ним путь до его села и в селе этом, чтобы просто обрадоваться всем людям, поговорить, попеть с ними и расстаться так, чтобы дети долго потом вспоминали про веселого странника.

Это счастье никак не связано с удачей, но часто удача бывает от счастья; даже напротив, только измерив жизнь в глубину своей неудачей, страданием, иной бывает способен радоваться жизни и быть счастливым; удача — это мера счастья в ширину, а неудача есть проба на счастье в глубину.

Кстати, в мещанских романах с «хорошим» концом описывается всегда удача, а не счастье, и омерзительны они именно тем, что ставят счастье в зависимость от удачи. Я говорю окончательно о счастье: счастлив человек вольный, ему подвластна ширь земная и в царстве небесном ему дадут земные ризы.

— И совершенно счастлив тот, кто умел подарить свою волю другому и стать свободным: это счастье вечное и ему будут вверены свет и утро вселенной.

Был у нас такой Иван, купеческий сын в Ельце, Сергеевич по отчеству и прозывался Кожуховым — счастливый малый! и собой нехорош, лопоухий какой-то, и нет у него никакого образования, а кажется и собой хорош, и окончил всякие университеты. Он все имущество свое родовое раз потерял до нитки, и тут же ему было дано…

Ночью проснулся в свете сознания, и Эвклидов разум был мой, как хорошо смотанный клубок ниток лежит покойно…

О браке и сожительстве: брак небесного происхождения — это решение; а сожительство — опыт, приживемся, будем жить, нет — разойдемся. Там мысль об искуплении и празднике своем на весь мир (и нерасторжимость: всю жизнь вместе).

И вдруг у неверующего интеллигента эдакий православный порыв — откуда это?

Старые мысли: брак по любви и просто брак; церковный брак: идея его (вечность союза) украдена отцами церкви из естественного чувства любви, и потом к этому присосались разные чиновные пауки (оберпрокурорские спицы); тут двум нужно перед кем-то поклясться в верности (жрец и нотариус).

Движение к гражданской свободе или перенесение мощей в контору нотариуса.

Все так понятно; но откуда же взялось все-таки такое качественное различие брака и сожительства в сознании самих любящих?

23 Февраля. Радость первая о свете весеннем приходит в белых ризах: так все и поднимается широко все белое и сгорает зима в полднях на солнце. После начинается голубая весна, она заглядывает на вечерней заре из окошка: снег голубой и тени голубые.

Через сколько-то лет. Россия опять стала Россия, с какой гордостью русский скажет тогда, что в порыве своем доходил до конца, до ощущения всеми элементов бытия хлеба и воли…

Чудище (ч. к. в красном с крестом, руки женские)… вторжение чекиста (ч. к-ста), в чем ужас его: он входит в вашу квартиру внезапно, застает вас врасплох со всем вашим тайным бытием и рассматривает вас как элемент общественности и ведет себя так же, как в общественных местах, не снимает шапки, плюет семечки, с великим трудом вы вчера достали воды, жена ваша сама решилась, наконец, в холодной комнате вымыть больными руками полы; и вот вмиг все заплевано и захожено следящими валенками; между тем он вошел к вам на основании декрета и мандата о национализации музыкальных инструментов: ему нужно достать рояль для музыкального общества, для общества, и вы должны чувствовать себя по отношению к своему роялю так же, как и он: все для общества. После в борьбе за существование стали этим пользоваться и граждане: обыскиваемый берет тот же тон, как с общественником, и на основании тех же мандатов и декретов выгоняет его из квартиры.

Вместе с весенним светом заключенные в коммуну начинают творить легенду своего избавления, я отмечаю некоторые: что на Юге сам Жоффр, на Западе Фош, что Шкуро куда-то прошел через Брянск, что белые уже возле Харькова и к Пасхе будут у нас и пр.

Русский опыт социализма — есть ли он опыт и для всеобщего социализма? несомненно, чтобы удержать власть, придется везде устраивать «комитеты бедноты», значит, все разрушить до основания со всем следствием из этого: голодом, холодом и болезнями.

Старый и Новый завет в двух заповедях:

1. Блаженны вольные люди: в Царстве небесном даны им будут ризы земные.

2. Блаженны люди свободные, отдавшие волю свою на благо всем: в царстве небесном им будет вверено утро вселенной.

24 Февраля. Легкая метель вчера ввечеру перебила ясные, полднями выгорающие морозные дни, и закрылись яркие прощальные звезды. Утро вышло из этого теплое, с нежным снежком-порошей, с низкими, быстро несущимися облачками и голубыми просветами неба.

Некий естественник Волгин доказывал на съезде учителей, что естествознание — великая сила бороться с невежеством народа и, напр., с их постами. И еще: вместо сказки о тесте причина поднимания теста, вместо лягушки-принцессы лягушка сухопутная и водяная, словом, все ответ на детское «почему», а не как совершается и что совершается.

Прозелит, оторвавшийся от своей хозяйки-идеи, в момент перехода к другой хозяйке на службу, наверное, всем новым восторгается, так восторгается и естественник, оторвавшийся от идеи Бога со всеми сказками мира…

И все еще представляет себе врагом какого-то попа, утверждающего, что солнце и вселенная вертятся вокруг земли и человека. Между тем какой-нибудь нео-католик, наверно, больше знает из естественных наук, чем этот Волгин… вот его примерные слова: (человек остается. по-прежнему) вы, конечно, доказали, что человек происходит от обезьяны и, как всякое животное, вращается вокруг солнца со всею землей, но Я, мое сознание? вся вселенная по-прежнему движется вокруг меня и по-прежнему Я — папа и вселенная движется вокруг меня. Спор продолжается: гениальный Моцарт творит из себя вдохновенно, а Сальери всему учится.

Гений выходит из красоты: гений — дитя красоты; красота — мать гения, знание — мать рабочего… У Адама было два сына: Авель и Каин, Авель занимался искусством, Каин — науками, ученый — блудный сын красоты.

Дела: узнать песню «Чубарики»{31}, достать нашатырь.

25 Февраля. Солнца нет за облаками?

Или солнца нет за облаками?

Что вы туманитесь, почему вы пасмурны, как природа, или солнца нет за облаками?

Пасмурно с намеком на весенние туманы, когда чувствуешь, что за туманом солнце весеннее, и так зовет начать что-то совсем иное, как будто нет и не было прошлого и только вечно новое начало жизни. Зарождаются удалые вольные начинания в пространстве русском бесконечном, как вселенная, и эта тяга в пространство сочетается как-то и с чувством уюта родной земли.

Я русский человек, потомок тех самых защитников европейской «культуры»{32}, которые столько лет сами не знали, что спасали Европу от Азии. Я такой русский человек, который пропьет, променяет и растащит всю свою родину, а европейская святыня, чужая ему, но отдаленно-прекрасная — на нее не посягнет. И вот почему я никак не могу участвовать с вами в походе на Европу, которая непременно будет разрушена до основания, если власть очутится в руках «беднейшего из крестьян».

Конференция баб и козий загон (Рабпрос), бывший диакон Казанский (большевик ныне) живет, кормится, подворовывает у советской власти (казна!), а когда доходит до совести, то расшибает себе лоб в клятвах верности большевикам, клянется и Христом, и Богородицей, и весь этот энтузиазм диаконский имеет источником его единственный козырь: снял сан, оставил дьяконство (в газетах было даже напечатано, что на каком-то собрании диакон Казанский разорвал свою рясу).

Недра земли разверзнулись (бабы приехали на конференцию). Ясли:

— Не отдадим вам своих детей!

— Мы вас освободили от свиней и коров!

— Уж и освободили!

— У вас мужики (дезертиры) прячутся под юбками.

— У вас жиды в штанах.

Прозелит из большевиков:

— Наши комиссары теряют свое родное здоровье…

После вопроса о яслях:

— Теперь переходим к транспорту.

— Какое же это верноправие! (В красном платке баба перечисляет все беды.) Верно, делегаты? Верно! — И хлопнула руками. — Верно!

Аплодисменты. И она аплодирует.

— Мы толстоухие: слушали, слушали и ничего не поняли…

— Я родом крестьянка слободы Задонской: мужик пьяница, мужик нечесаный, у мужика ума нет, а поди вот куда мужик вышел, всем светом командует.

— Поступиться куском свинины я не прочь, да ради кого.

— Мы будем осушать болота, и когда осушим, земли много будет, машины работать будут, а мужик будет выходить только присматривать.

Два сфинкса

Гроднер (зав. отдел. народ. образ.) держал речь к интеллигенции (Рапрос), и она ему, необразованному рабочему, казалась таким же загадочным сфинксом, каким казался интеллигенту простой русский народ. И вот он, этот прежний сфинкс, разгадан: у этого шахтера в кармане револьвер, волосы напомажены густо, речь его претенциозная, нахальная. Но как он ни дерзает, все-таки где-то в душе чувствует, что сфинкса-интеллигенции ему не разгадать никогда, и пусть эта елецкая интеллигенция стала такой, что сама не сознает своего значения, все-таки за нею где-то скрывается недоступное этому шахтеру (сфинкс молчит: ни одной песенки не спето, ни одного стиха…).

Гроднер: самолюбие, злоба, практика; ему никогда не понять сфинкса-интеллигенции: свободы, творчества, личности. А что в простом народе не могли понять интеллигента: его… (сравнить и развить).

Писарев и Зинаида Ивановна: оказалось, что интеллигентность их была только внешней (чувство непереходимой черты — это исчезло из сознания, и интеллигенция впала в большевизм). (Через обывательство в большевизм.)

26 Февраля. Алек. Влад.:

— Нет, наша интеллигенция никуда не годится, нет в ней ничего теперь, так все прошло в истории, и себя она больше не сознает.

— А может быть, есть что-то в ее молчании?

— В молчании? новый сфинкс? Но кому сфинкс, Мих. Мих., какому-нибудь невежественному большевику?

Стража народного молчания опустила свои ружья, власть пала, закон молчанья был нарушен, и каждый стал говорить.

Покрывало со святынь было сдернуто, мощи были перенесены в контору нотариуса и всюду объявлено, что сфинкс простого народа разгадан, он больше не существует как загадка миру.

Тогда по закону нарушенного молчания взяли верх в голосах самые дерзкие и заставили молчать всех других и приставили к ним новых сторожей молчания с оружием в руках. И тогда новый сфинкс стал в России и закутался покрывалом.

Я живу в недрах нового сфинкса, молчащей интеллигенции… вчера она рукоплескала оратору, начальнику, барину-актеру с напомаженными волосами с револьвером в кармане, который говорил, что интеллигенция наша была народнической и сидела между двумя стульями, как «третий элемент»: с одной стороны — темный жалкий народ — она за народ! — с другой — дворянство — она хотела бы жить, как дворянство. Поэтому она не пошла с народом, когда народ остался один. Вот все и наши учителя ему аплодировали. И между тем эти же самые люди прислушиваются ко всяким базарным вестям о движении белых и радуются их успехам — вот настоящий-то сфинкс!

И тут опять человек из подполья, не истребимое рабством <1 нрзб.>, я — дух своеобразия, дух различия и тайн.

Транспорт: мешки и салазки.

Ноев ковчег: мы тут (интеллигенция) до того сжились и так опротивели друг другу, что узнаем друг друга ночью по звуку голоса, по походке. Вчера потухло в зале электричество, и по силуэтам у окна можно было всех узнавать, собрание без всякого ущерба продолжалось в темноте.

Вчера встретился д-р Сумм ночью, я подумал: вот еврей честный, он, конечно, плутует при добывании продовольствия и в борьбе за существование не меньше русского Писарева, но умеет на известной черте остановиться и сохранить свое достоинство, а после по черте гуляет-плавает, как утка на воде (Розанов: грех, как гриб съел){33}.

27 Февраля. Интеллигентный человек от простого и простой от животного отличаются разными отношениями в представлении себя во времени.

Свойство гениального человека: напряжение момента действия (как простой человек) в отношении вечности: гений (земли) скрывается в простом человеке (баба), ему не хватает чувства вечности (небо).

Каждая из этих говоривших на собрании баб могла бы стать Шекспиром или Толстым, если бы могла чувствовать вечность (небо).

Лектор Волгин хочет освободить простой народ от обряда с таким же успехом, как большевики хотят освободить деревенскую женщину от коров и поросят (освободили! нет коров, нет поросенка, нет овцы, до кур добираются).

Мячик радости и гора горя

Наша детская радость, как мячик, а в мячике горе заделано — верно вам говорю: в нем горе заделано. Раз подарили Сереже мячик как мячик, и какой Сережа мальчик стройный, ловкий. Стал он играть в мячик.

Мячик радости прыгает, а горе, заключенное в нем, мается и как-нибудь… раз! проткнулась резинка, вышло горе, и мячик больше не прыгает. Спина горбатая — гора сзади и горькая доля.

После к горю, как к горе, привыкают: стоит гора, ничего не поделаешь, ну, день за днем, год за годом протопталась тропинка по горе наверх, а сверху видно, как всюду там, в долинах, мячики — радости прыгают. Так это хорошо смотреть, так чудесно, как другие радуются, — нельзя ли по горе спуститься в ту долину? и спускается странник в ту долину: «Мир вам, дети!» — и радуется вместе с детьми, хотя знает, что за его спиною гора горя стоит и что у каждого из этих детей, играющих в мяч, вырастает за спиною горе.

Речь для детей-естественников.

Прошлый год собрались, когда цветут яблони, теперь вы собрались, когда зима только что начала прощаться с нами яркими звездами и весна полднями приходит тропинками по золе, по навозу. Вас горе научило: холод и голод зимы вы почувствовали и обрадовались весне далеко до того времени, когда зацветут яблони. В борьбе чувство жизни и красоты (степь и гон зайца).

1 Марта. Дня три прошло — ни признака мороза. Небо туманно-весеннее. В городе у Собора проталинки, обнажаются тротуары, бегут первые грязные ручьи.

О будущем: весною начнется (и, по слухам, уже начался) полный распад красной армии. По-видимому, не будет организованного наступления, но очень возможно, что какой-нибудь отряд возьмет силу и пройдет до Москвы…

2 Марта. Весна продолжается, углубляется, начинается то чувство, когда ожидание кончилось и начинается тревога, что весна-то весна, а поди возьми ее.

Всякое произведение искусства рождается из встречи мгновенья текущей жизни земли с вечностью: произведение искусства — памятник по умершему мгновению жизни.

Мир — это наше представление, а художник верит, что это действительный мир: свое представление он считает за действительный мир; он должен быть настолько наивен (и глуп), чтобы верить в это свое, как в действительность.

Искусство — это смерть живой жизни: оно ловит мгновенье, оставляя после встречи с ним памятник, — охотник за жизнью.

3 Марта. «Слово о погибели»{34} от Мих. Ив. Черняховского («революционные мощи»). Запрет слова: нельзя прочесть свои рассказы.

4 Марта. Проф-союзы — союзы и Щекин: деятель в пустоте, его самолюбие таково, что и в пустоте действует.

Зачирикал воробей, и душа осовела.

5 Марта. Гладиаторы русской коммуны: сначала это были разные честные военные, носившие в себе идею отечества, потом, когда такие перевелись, для народа пустили театр и вывели на сцену художников. Да и что там! каждый порядочный человек на Руси был гладиатором.

О театре (в союзе почтовом моя лекция на сегодня). Древний театр: церковь. Новый театр: Александринка.

Начало: чувство поэтов перед революцией (Блок: землетрясение) на острове культуры русской.

Я как писатель, неизвестный собранию: известность не достоинство, что по́шло, то пошло{35}: Амфитеатров, Вербицкая. Гордо замкнутый кружок декадентов — гримасы его: футуристы.

7 Марта. Весна — недоносок.

Бежит вода, блестит вода при луне, а не весна! потому что не так сильно бежит вода и не сильнеет, а ровно изо дня в день установилась, остановилась, ни весна, ни осень, ни зима. Сыро и ветрено, облака — одни, верхние, неподвижные, средние плывут, нижние мчатся, будто души скоропостижно умерших людей. Гремят оторванные крыши — нет хозяев, некому прибивать железо, весь город гремит, дома, как гробы, будто разбивают забитые крышки над мертвыми, встают мертвые и вот мчатся куда-то скоро под луной.

И если, правда, Страшный Суд и Архангел с трубой покажется, я не ускорю шаг, нет! мне кажется, я это уже когда-то не раз пережил, старое, привычное дело.

Нет! герой моей повести, придя домой, разве только покрепче двинет засов у ворот, завяжет мешочек с мукой и пшеном, чтобы в случае суматохи, беготни не рассыпалось, и уляжется спать.

И пусть падает звезда на звезду, солнце на солнце — мне-то какое дело! Я не участвую в этом движении, я давно остановился.

Бог! мне какое дело! Черт! мне какое дело. Я уверен, что и они мною не интересуются и обойдут меня, я останусь сам по себе, светопреставление пойдет по своей законной орбите. Ну, вот и мои ворота. Греми, железо, мчитесь, облака, мой флигель стоит в глубине двора по-прежнему: ничего ему не будет, и он есть ничто.

Ал. Вас. Ростовцев и Щекин-Кротов (и мать моя была такая!) — у них души нет, и оттого они теперь действуют (пусть он занимается ликвидацией безграмотности, а он топит четыре печки навозом, занятие равное).

Разговор:

— Слышишь, что это? будто из пушки.

— Это крыши оторванные гремят: сильный ветер.

— И вот еще!

— А вот! конечно, крыши, чинить некому, ветер; посмотри, как быстро бегут облака, вот эти нижние, будто души скоропостижно умерших людей.

— Какая жуть. Слушай, скажи мне, почему все страшные, немыслимые раньше события совершаются, и так они затрагивают людей близко, физически и в то же время будто и не касаются: все живут совершенно по-старому, неизменно, и никакого обращения Савла в Павла не происходит{36}. Что это? или душа человека неизменна и катастрофы в ней — сказка?

— Нет, я не думаю, что сказка, а что душа наша утратила возможности, потому что умерла, мы живем телами, а души давно умерли.

— Знаешь, сохранился тот, у кого раньше души не было человеческой.

— А что такое душа человека, чем отличается она от животной души?

— Страданием, конечно, только страданием, с тоской о том, что она не такая, как животная, и совершенно одинокая и отдельная.

Иногда животная душа и человеческая так близко сходятся, что и не отличить, если смотреть и сравнивать по уравнению: только источники разные.

Когда-то Россия спасла Европу, приняв на себя удар Азии (Тамерлан и проч.), теперь спасает Европу, принимая на себя удар ее социализма, страшный удар! Татарский удар пришелся по телу, эти удары прямо по душе, по интеллигенции, которую вывели на растерзание зверей, как древних гладиаторов.

Щекин-Кротов сказал публично: «Я не верю в культуру!»

9 Марта. Починка моста и ликвидация безграмотности.

Вода, навоз, сырость — весна! калоши худые, сапоги худые… вдруг вижу себя окруженным змеистым ручьем, кружится, смеется, вокруг меня извивается, и так я обрадовался, что я — дитя своей <1 нрзб.> земли…

10 Марта. Пошла река.

Вечером перетащили ферму (моста), а ночью пошла река — вот как наши работают.

Грачи прямо к нам на двор прилетели. По слухам, распустилась верба.

11 Марта. Пустое время назади! такое, кажется, быстрое! Зима уже где-то далеко позади со своими звездами.

Я боюсь, что и весна так со своими тропинками пройдет в пустоте и чувство природы оставит меня…

12 Марта. Елена Яровая.

Как быстро время зимы прошло в пустоте. Иду по слякоти и вспоминаю — нечего вспомнить. Только звезды последние зимы вспоминаются ярко, будто в пустом межпланетном пространстве (даже без эфира!) летел между звездами, — так быстро прошло это время.

13 Марта. Последний «Божий» день.

Тому страшному богу отдаю это прошлое в жертву, на тебе, Боже:

— мать сожгла последний деревянный стул, все деревянное в доме было сожжено, и даже обеденный и кухонный стол. Теперь, когда тепло чугунки спало, семья — мать, три девочки и два мальчугана — решилась с наступлением темноты идти воровать дрова. В это время под окном постучались и голос отозвался свой: хозяина дома, отца семейства Ивана Михайловича Журавлева, прибыл с «позиции». Вошел и сел на кровать и склонился, прямо не раздеваясь, к подушке, весь горячий, весь жаркий. Первая прижалась к нему, жаркому, девочка Лёня, самая маленькая, а потом все к нему, жаркому, прильнули, и мать тоже, и всем было от него тепло всю ночь…

…Иван Михайлович и жена его Мария Ивановна умерли от тифа во время кризиса, а дети все перенесли тиф, но потом, слабые, замерзли. Сейчас их домик стоит пустой, его сразу узнаешь даже в темноте, даже когда и в других домах нет огней, так узнаешь почему-то, глаз наметался, и сразу узнаешь эти пустые, нежилые дома.

Было вроде этого тоже с соседями Коноплянцевых, тоже вся семья без отца залегла в тифе. Узнав про это, Софья Павловна возьми да и пошли им из последнего своего запаса белой муки хлебец. Верно, и другие соседи тоже кое-что послали, потому что вся семья выжила и справилась, но белую булочку прислал только Коноплянцев, это редкость великая и ценность такая, что — доктор это утверждал — не будь тут белого хлеба, вряд ли бы мать оправилась. А как оправилась, так сейчас же и стала говорить про Коноплянцевых: «Прислали раз и нет больше! как бы не так: у них этой белой муки-то еще покойник протопоп напас, насыпал по щелям сколько! — доброе дело! от великих богатств лепту внесли». Как-то вечером, ночью даже, привезли Коноплянцевым на трех подводах лузгу для топки в мешках. Конечно, соседи заметили, что в мешках, и наутро уже говорили и разносили по всему проулку: будто бы 250 пудов крупчатки привезли Коноплянцевым, где-то ее прятал еще протопоп, а теперь вот привезли. Коноплянцевы дрожат теперь, что слух дойдет куда надо и назначат обыск и отберут пять пудов ржаной муки, вымененной у мужиков с редким счастьем, на полотенца и простыни.

Я к тому это рассказываю, что вот как жалко людей, а просто и пожалеть нельзя, главное она, Чертова Ступа, завертывает, что никак нельзя человека жалеть и можно только себя самого спасать: кто посильнее, тот и спасается. С булочкой случай был еще прошлый год, когда были так наивны мы, что жалели, а нынешнюю зиму вот целая семья Ивана Михайловича Журавлева замерзла, и ни одной щепочки дров не принесли и корочки хлеба.

Начинается все это, я так думаю, если взять план самый большой в разделении целого: человеческое дело выделяется из общего мирового как самостоятельное, глаз, обращенный к нему, ранее обертывался к человеку в поисках небесного в человеке и находил это, а теперь разведка идет в человеческом, только человеческом, и первое разделение приводит ко второму разделению, в самом человеческом. На почве этого разделения показывается социальная вошь с теорией классовой борьбы, которая приводит к гражданской войне, и эта война порождает уж в конечном итоге физическую вошь, поедающую тело обездушенного человека.

То же если и стать на сторону тех больных, которым человечество поднесло булочку: ненависть к этому человечеству стала у них постоянным состоянием и как бы питанием души обиженной, и вдруг за булочку мир…

14 Марта. Первый наш день.

В блеске, в славе стало солнце и засияло морозно-весеннее лучезарное утро… итак, братья, любовь сказывается только в деле: дело — это слово любви. Любовь молчалива и разговаривает только делом.

В лекторском бюро: адвокаты говорили о литературе в связи с экономикой: — вчера говорили слепые о свете чрезвычайно умно.

16 Марта. Вчера я лег «отдохнуть» после обеда, и в тот момент, когда засыпал, меня позвали явственно и очень радостно: «Миша!» Я сразу очнулся и сначала подумал, что мамин это обычный встречно-радостный голос, но Саша, и Коля, и Лидя могли так же позвать меня, какой-то соединенно-родственный солнечно-радостный зов. Главное, что так отчетливо и живо: «Миша!» позвали покойники.

Я не думаю, что это меня «туда» зовут, и, вероятно, в психологии есть точное объяснение этим зовам (какая-нибудь звуковая галлюцинация), но все-таки… мы же ничего не знаем о их загробном существовании.

Вчера слышал, что будто бы в Германии совершился монархический переворот.

Ходили с Левой и доктором к Королю: настоящий король, и подданные его коммунисты (письма: «друх»).

17 Марта. Сегодня туман не дал полюбоваться весенним солнечно-морозным утром, как хороши теперь эти заморозки утренние и вечерние, чувствуешь себя легко, как летом на крайнем севере.

Читал дневник Шингарева, остается цельное впечатление о хорошем человеке русском и завязывается даже зернышко веры в будущее.

Малышев неглупо сказал о Левином отрицании Бога («всё из пыски»): «Мы начинали с Бога, а кончили неверием, а он начнет с отрицания и потом придет к Богу».

Рабочая коллегия поставила вопрос «о пригодности Пришвина для преподавания литературы». Сегодня в испытательной комиссии будет разбираться мое заявление по этому поводу (сущность вопроса: Писарев хочет отстоять принцип чиновника от всяких случайностей).

В газете напечатано о перевороте в Германии. Публика говорит: «Этого и нужно было ожидать».

Мих. Мих. Синельников покупает «фарфор, бронзу, табакерки и пр. старину», трется около дворян: род вши: социальные вши и мыши.

Елецкое житие.

А разве и я, как Шингарев, не чувствовал грядущей гибели России (в свое время), но испытанное отвращение к «социальным вшам», к их пустоте поставило в моей личности всепоглощающий вопрос: найти себе содержание личное, и это личное содержание было в свободе писателя…

18 Марта. Наш союз Рапрос, разыграв трикотаж, приступил к разыгрыванию ботинок, все говорят, что Писарев украл мануфактуру.

По вчерашней истории с хлебом вник в недавнее прошлое с полным разочарованием: ничего не остается хорошего.

В газете напечатано «Монархический переворот в Германии». Обыватели спрашивают: скажутся ли как-нибудь («отразятся» ли…) эти события на нас?

Я себе поставил задачу додуматься, что этот переворот приведет в Германии к монархии или же будет началом гражданской войны, как у нас, в которой меньшевики пойдут со спартаковцами и сотворят разруху?{37} Шейдемановщина — Керенщине, Тирпиц — Корнилову. Условия наши (фронт и аграрн. вопр.) не существуют. С другой стороны — организованные рабочие, 50 % населения. Я склонен думать, что рабочие Терпода свергнут, водворятся спартаковцы, но не знаю, насколько поддерживается выступление монархистов Антантой: может быть, для тех нужна монархия?

Почему умеренные (эволюционные) партии социалистов никогда нигде не могли удержаться у власти? Потому что они действуют в государственных вопросах только, как человек, и государство хотят сделать чисто человеческим. Между тем государство занимается не только человечеством, но и природой животной человека, и кто взялся за государственную власть, должен действовать и как животное, как зверь. Так что по мере «углубления» революции должны в состав власти проникать преступные, звериные элементы, и власть, действуя именем того же человечества, поступает по-зверски. Гуманизм (мечта поставить человеческое дело над государственным) остается в воздухе как апокалиптическое пророчество о льве рядом с ягненком{38}.

Можно теперь сказать так: старая государственная власть была делом зверя во имя Божие, новая власть является делом того же зверя во имя Человека. Насилие над обществом совершается в одинаковой мере, только меняются принципы, имена: на скрижали было написано слово Бог, теперь Человек. Ну, вот какое же все-таки грандиозное дело совершается на земле: перестроить все народные массы лицом к иному богу — это и есть дело социализма, и как это ни странно, а большевизм является государственным элементом социализма.

Между прочим, вспоминая прошлое, как это курьезно сопоставить то чувство негодования, когда узнавал, что вот такого-то мужика большевики, вымогая сознание в своих деньгах для чрезвычайного налога, опускали в прорубь, и когда мужик измучит тебя своей алчностью при менке пиджака на дрова, скажешь: «Ну и хорошо же, что большевик окунул тебя, зверя, в холодную воду».

Потом еще вот что: неверие в Бога, разруха семьи и пр. — в сущности, есть состояние души современного человека и направление его жизни, но так как имена на знаменах другие, — то получается ложь и, главное, не складывается быт; если же все это назовут своими именами, то начнется жизнь правдивая (как Лева говорит, что «всё из пыски»), — которая приведет к истинному Богу.

И что же? Пусть расплавится весь чугун европейской культуры, и по огненной реке от нас шлаки цивилизации?

Нечто о звере, присущем составу понятия о государственной власти, как этот зверь, переменяя свою божественную личину на человеческую, обнажил у нас в России истинный свой лик (вспомнить, как бабы запели «Кипит наш разум возмущенный»). Однако все-таки, какому бы лику зверя ни молился Иван, все-таки между ними, Иванами, есть такой отличный (и чем-то каждый Иван отличается от другого), который, отдавая Кесарю должное{39} вместе со всеми, имеет свое, Иваново, отличие, и в этом Бог истинный мира, противоположный зверю насильственного равнения, и это отличие есть черта Личности всего Космоса.

18 Марта. Зверь уравнения и Бог отличия: от-личия. Равнение создается разрушением от-личий, равенство есть конец, смерть. Созидание, творчество создает от-личия. Дело революции — уравнять, зачеркнуть ставший неверным план творчества.

19 Марта. Падают на землю старые небеса, народ вопит: «Бог здесь, на земле». Но пройдет время, и земля опять родит небо, и бог новый взойдет на свой небесный престол: боги бессмертны, но они стареют и возрождаются землей.

На улице расфуфыренный, в бекеше стоял большевик и говорил другому: «Я вам это сказал не как инструктор просвещения, а машинально» (смысл: не как официальное лицо, а как частный человек).

20 Марта. Я хочу сказать: дух (а тут же и понятие о Боге и человеке) — это есть свет (или сила) материи; предполагаю, что где-то в основах сильного духа сдержано много материи, чем сильнее дух, тем больше задержано (или сцеплено) материи.

Лучи света материи, которые мы называем культурой, иногда предстоят нам как палящие, разящие, перестраивающие нашу жизнь, это похоже на приближение к нам кометы. И мы знаем также неживые лучи, как лунные, когда светило от нас удаляется и бледнеет.

Итак, жизнь есть горение, во время которого показывается бессмертие и Бог: быть может, это горение и есть творчество (кухня) Бога или гомункула.

Творчество гомункула. Все эти — культ-отделы, культ-комы, культ-просветы со всеми своими городскими и деревенскими ячейками похожи на чудовищное размножение клеток эпителия (покровной ткани, поверхности) — на рак. Сравнить организатора культ-отдела Щекина-Кротова и делателя культуры, работника ее архивариуса Мирохина: один все дни насквозь говорит, другой забивает каждый день разбиваемые двери архивов. Рак культуры: разложение поверхностных, несоответственных слов.

Когда входишь в Отдел, то так и сыплется: конфликтная комиссия, подотдел, культкомы в союзе с ячейками Рапроса и пр.

Рабочая коллегия отдела подняла вопрос о «пригодности» меня к преподаванию литературы. Я пожаловался в испытательную комиссию, та стала на мою сторону. А инструкторы коллегии Овечья Голова и Выжатый Лимон хотят жаловаться на меня в конфликтную комиссию.

С вечера и всю ночь при 2° тепла падает прямо мокрый снег, все в городе замесилось в болото, все дома сидим оттого, что у всех нас обувь худая, — вот-те и наши дни!

21 Марта. И сегодня продолжается мокрый снег, город — трясина.

Одни люди интересуются причиной явлений и вполне удовлетворяются, когда находят причину (материалисты, рационалисты, происхождение челов. от обезьяны); другие спрашивают качество явления (чувственные люди, иррацион.). Очень часто, когда начинаешь рассказ и хочешь им удивить, описывая качество, — вас останавливают словом: «Ничего нет удивительного, это объясняется тем, что вы были утомлены» и пр.

В газете о Германии, что монархисты ушли и скоро власть возьмут спартаковцы.

22 Марта. Со́роки. Жаворонки поют уже давно над городом. Доктор пришел.

— Теперь, — говорит, — уже, если хорошенько подумать, можно и подсчитать, сколько нам остается жить.

Это, вероятно, у него от мокрой погоды и еще что в Германии начинается большевистская революция.

— Что революция, — отвечаю, — быть может, хорошо, это нас поставит на рельсы.

— Да, но кто же нам теперь поможет, мы сами жить экономически не в состоянии, теперь займутся в Европе своими делами.

Иногда ночью, когда не спится, видишь себя «объективно», голеньким, как смешна кажется эта серьезность, с которою совершаются разные детские глупости («поступки»), в конце концов, почему-то вспомнилась моя любимая собака Нептун, и тут я, голенький, в любви своей к собаке себе понравился.

23 Марта. Встретился на улице Коля Кондрашев, бывший бухгалтер Отдела Н. О.{40}, пьяница, был со мной едва знаком, а теперь приехал из Костромы и обнимает и целует: оказывается, в Костроме, в библиотеке прочел о мне Иванова-Разумника, узнал, что я замечательный человек.

Никогда не было еще духовное состояние наше так понижено, как теперь, обнищание духа, видимо, идет параллельно с экономикой: своеобразное доказательство зависимости духа от материи. Основная причина, я думаю — это разрыв с общемировой культурой и остановка: культура есть процесс и не может останавливаться.

Брожение в Германии может на ней сосредоточить все внимание культурных стран, а мы опять забудемся.

28 Марта. Воскресенье. Весна эта очень ранняя движется постепенно, ни холодно, ни тепло — сыро, очень сыро! изредка обрадует вечером легкий морозец со звездами и на другой день богатый солнечный день.

Еще терзают, мелют, мнут душу желания, — но в безысходности все больше определяются в одном: царство нашего винного короля все укрепляется.

Приехали беженцы из Уфы (там восстание башкиров), и какой-то комиссар Ростовцев их водворил в наш дом, я стал говорить о ремонте, а он:

— Долга песенка! знаем мы вас, контрреволюционеры и саботажники!

Я в его тон:

— Вы признаете Советскую власть? — взял его за руку, а он выхватил револьвер, направил на меня и минут пять я под дулом револьвера выслушивал:

— Я отв. совет. работник! я боролся с Керенским, а ты кто? я — рабочий, а ты кто? Смотри, пикни, я покажу тебе камни! — И потом ушел, приговаривая: — Пойду узнаю твою биографию.

И ушел, а женщины, одна с двумя, другая с пятью детьми, остались и рассказывали долго судьбу свою, что мужья их партийные и вот из-за них приходится то в Елец, то в Уфу, то в Украйну…

Язык: «Я вам не как комиссар говорю, а машинально» и проч. язык «рабочего» самолюбия (честь?) и образованности (обезьяний язык).

Под дулом разбойника думал я: «Не выстрелит, буду его ругать», но другая мысль: «А если выстрелит? может быть, сумасшедший, возможно, что и выстрелит». Лева смотрел, беженки — все смотрели. Я продолжаю отстаивать свои права… Он ушел, приговаривая:

— Пойду узнаю твою биографию.

Лева сказал, что голос мой был мягче. Беженка сказала:

— У него револьвер без патронов! Пустой!

Я разбит: пустой! Тогда, в Киргизии, победа, голубой Христос{41}, теперь — поражение — пустой! Там настоящие ружья, настоящая смерть — не испугался, а тут пустой! пустого испугался.

Социализм и художник. Абстракция сопровождается чувством личной гордости и волей (действием), наоборот, переход от общего к частному сопровождается смирением (из признания, что каждая мелочь имеет свое лицо). Идея Бога как результат умственной обобщающей деятельности вызывает фактическую деятельность (социалист) до тех пор, пока к ней не присоединится нисходящий ток смирения личного с различием лица в каждой травинке (художник).

«От Ленина до Гроднера» (коммуна <2 нрзб.> Ленин).

Таким образом, процесс творчества Бога разделяется на два, в одном преобладает деятельность Разума, в другом чувства. При разорванности того и другого процесс творчества Бога может принять уродливые формы: при разуме создается человеко-бог-насильник, при одном чувстве — как в нашей православной церкви — вера без дел и плен самого верующего и рабство у человека.

Уродливость духа меньшевиков осуществляется большевиками, и те, увидав лицо свое в зеркале жизни, не признают за свое и ужасно бесятся.

30 Марта. Волны башкирского восстания в Уфимском крае выбросили в нашу грязную квартиру беременную бабу-коммунистку с двумя детьми. Коммунистов ругает, ненавидит (достигнуть только бы мужа, а он в Курском ревкоме) и держится только связями с ними и ими действует по-ихнему: самовар наш чуть не отобрали, обращается за услугами, потому что ее побаиваются. Мы пожалели ее. Обещали в родильный дом, а детей в приют, и вещи поберечь. А она потом: «У меня мука пропала!» Теперь у нас на дворе всюду это пузо (за спичкой, дров расколоть). Пузо коммуны: и наконец, отвращение к этому пузу. Нападение евреев: пузо спустили рожать в подвал (а он в Ревкоме!). И все так: беднейший действует правами беднейшего, получив нечто, он подвергается нападению нового беднейшего и т. д.: нельзя устояться ни на чем.

Зло устоя и зло революции, а творческий процесс возьмется с другого конца.

Видел дорогу, едем в вагоне с Сашей и Колей, в Лебедяни я сел на перрон спиной к поезду и стал зашивать себе рубашку, когда я кончил ее, поезд ушел и я остался на станции, а Коля с Сашей уехали (умерли).

Наследник (России).

31 Марта. Все что-то мои покойники снятся, проезжают, а я на станции…

Ужас мертвых состоит в том, что они-то сами считают себя живыми… множество людей умирает гораздо раньше своей физической смерти и, умерев, живут и действуют между нами, как живые. Никогда не было столько мертвецов между нами, как теперь. Другой раз сам себя проверяешь, ущипнешь себя желанием куда-то бежать, спросишь: «Хочется?» И если ответит душа воспоминанием ярким о солнце юга или о лесах севера, то скажешь себе, что еще жив, жив. Так теперь весной многие спрашивают себя таким способом и на разные лады говорят о побеге.

Самое безнадежное, что и в детей не верят, не смеют даже и так сказать: «Мы-то кончены, а вот наши дети увидят». Всякий, подумав об этом, говорит: «А что это за поколение растет без идеалов, даже без школы».

Чему учатся дети? я думаю, они теперь учатся ненавидеть — и это лучшее и в лучших детях — ненавидеть зло: школа жизни.

Ремизов чрезвычайно оригинальный писатель, он единственный русский писатель-патриот; это слово — патриотизм — без чувства пошлости можно соединить с именем единственного писателя Ремизова. Я помню случайные сочинения, напр., Родионова «Наше преступление», — в них также есть это чувство боли за Россию, но эта боль выводит в мрак, в публицистику черносотенца, Ремизов всегда остается чистым в грязи…

Если спросить себя, можно ли было жить в России с ненавистью в сердце к поработителям народа и не примкнуть к лагерю людей, создавших ее гибель слева, то скажешь, что нельзя было, но Ремизов исключение: он мог жить так, как юродивый.

1 Апреля. Проснулся ½ 3-го ночи от крика Левина петуха и думал сначала о петухе: «Надо найти такого естественника, который сказал бы мне наконец, как узнают петухи время и какая подобная птица соответствует петуху в природе»; потом, конечно, я думал, как кончится власть коммунистов, и установил такую перспективу: 1) от расстройства финансов рабочие и служащие скоро будут покидать учреждения, бастовать, 2) армия вся разбежится, 3) партия распадется, 4) появятся черносотенцы или иностранцы. Пришла в голову аналогия в отношении «народа» и «интеллигенции»: какой-нибудь работник Михайло, ругающий «на все корки» коммунистов, не преминет обратиться к Ч. К., если его соблазнит вид моего самовара, интеллигент, ненавидящий коммунистов, при монархическом движении тоже заключит союз с Ч. К. — и этим все держится.

Третий петух разбудил меня ½ 4-го — я думал о прочитанном вчера у Джемса о потоке сознания и параллельно этому мне пришло в голову, что, в сущности, наш XIX в. был всецело занят исследованием внешнего мира, можно предполагать в результате этого процесса нагромождение материальных ценностей, пожар их (война), страшный духовный бунт (внутренняя сущность социализма) — все это в XX в. обратит ум человека внутрь себя, и последуют открытия совершенно теперь невероятные. Еще я думал, что источник собственности находится в природе души человека и торжества его Ego[4]: мое нынешнее «Я» присваивает мысли вчерашнего и вместе с мыслями пленяет и соединяет с собою вчерашнее «Я»; из этого выходит, что никаким перемещением материальных ценностей нельзя изменить этого душевного потока, — вопрос, однако, будет иной, если обратиться к самой душе…

В 6 утра петух разбудил меня окончательно, было ярко светло, был солнечный день. После обычных хлопот с чугункой и чаем обрабатывал дневник нашествия Мамонтова{42} и наткнулся на образ «Мертвой головы Голиафа», в которой отразится у меня русское реакционное начало, так пугающее рус. интеллигента-бунтаря. Лева с дровами, Глухая со стиркой белья не дали много пописаться и еще почитать Джемса.

В 11 пошли с Левой: он за пропуском матери, я в О.Н.О. Делал фантастическую смету об охране архивов, получил здание для музея краеведения, Лева получил, наконец, пропуск и отправил его по почте. Можно рассчитывать, что после 1 ½ годовой разлуки Е. П. через месяц будет с нами.

Любопытно отметить, что прошлую весну все ожидали освобождения и переворота извне, а теперь все, решительно все хотят убегать — это шаг вперед, все-таки некоторая активность. Я же думаю, наоборот, закрепляться на месте.

После обеда лег вздремнуть, прочитал, как черт украл месяц{43}, не очень понравилось: насилие воображения; при засыпании наблюдал возникновение снов от стука и крика у евреев по соседству: я могу иногда слышать свой храп и анализировать, как из стука молотка рождаются в голове фантастические баталии…

После чая позанимались с Левой, солнце мешало мне заниматься, больше смотрел на грачей из окна, до того залюбовался отливом черных перьев на шее грачей, что вынул свой черный бархат с синим отливом и тоже им любовался. Потом я думал о птицах этих, до чего они трусливы, и сколько времени уходит у них на еду, и до чего это состояние страха и забот о пище стало нам близким.

В сумерках мы говорили с квартальным, что в чувстве ненависти к евреям, совершенно новом для русского, мы теперь очень сходимся с поляками.

Проводили с Левой учительницу Ольгу Николаевну, светло морозило, чувствовал себя хорошо, потому что, наконец, достали пропуск для матери. Потом в темноте кололи дрова, жарили картошку.

3 Апреля. В отделе у Гроднера.

Совсем не умею разговаривать с нашей Обезьяной, но хорошо, что знаю это, и подыскиваю каждый раз посредника; пока тот объясняется с нею, я сижу в кусту, дожидаюсь и наблюдаю, как она убеждается; по данному сигналу я вылезаю из куста, и она мне подписывает бумагу.

О внимании. Мы говорим: «не стоит обращать внимания», «оставим без внимания», «внял его просьбе» и т. д. — всегда так, будто внимание зависит от нашей воли.

Гений видит не то, что другие, потому что обращает внимание на невидимые для всех стороны предметов, но человек гениальный этим не свободен: он находится в плену у своего гения («отдаться своему гению»).

Итак, если в способности управлять своим вниманием выражается свобода воли, то этой свободной волей обладает не гений, даже не талант, а средний рассудительный человек, способный по своему выбору отдать свое внимание изучению крика петуха, или наблюдению пятого листика земляники, или… чему угодно. Вывод: филистеры, немцы, всякие квадратные дельные люди обладают волей свободной, гениальные отдаются Божьей милости и совершенно несвободны.

Есть, однако, в жизни необходимое сочетание гения с филистером: филистер может быть в одном лице с гением и отдельно. Филистер — это аренда, торг гения, использующий его для общественных целей. Надо, например, точно знать время вдохновенья (утром, вечером? весною? осенью?) и тысячи приспособлений знать тоже, чтобы «снять» с гения его вдохновение в слове, в цифрах. Совершенно гениального человека я знаю одного: Шаляпина, он безмыслен, как глыба, и не знаю, как бы он был, если бы не было при нем еврейчика Исайки, который является настоящим арендатором Шаляпина. А гениальная Россия в руках евреев? Вообще нам русским надо хорошего арендатора (немца?).

И вот этот арендатор является собственно носителем идеи свободы воли, ходит в сюртуке, выпячивает грудь, гордится.

Моцарт и Сальери — в этой поэме изображается трагедия «арендатора», пожелавшего стать как гений посредством свободы воли человека (мастерством, достижением).

Сегодня видел — гуси летели (говорят, что уже дня три летят), видел желтую бабочку — пролетала над сараем — и видел под вечер три мухи танцевали над бочкой — мухи волю получили. Приедет Ефр. Павл., хоть вспомним, как мы были вольные.

4 Апреля. Вербное воскресенье.

Лучи солнца между облаками серо-пушистыми, как вербы, до чего хорошо!

Вчерашнее рассуждение о гении и его арендаторе можно распространить широко, очень широко: гений — это как земля, а таланты, ее использующие пахари, постоянно стремятся поставить на ней свой штамп (собственника): Сальери — это собственник. И «человеческое» дело — собственническое дело.

Комизм рассказа Щекинской старухи о собраниях большевиков состоял в том, что она изображала быт живых людей со всей подробностью нашего времени (напр., разжился ½ фунта керосину) и вдруг… выхватывала слова официальные, напр., «освободить женщину от вековых уз».

Вырвался за город, и мне было так хорошо там! я говорил: «Из-за этого мгновения радости — стоило жить!», а радость была чисто детская, о том, что поле под ногами настоящее, только из-под снега поле, и что жаворонки поют и коршун плавает, и что по солнечному лучу передался мне крик гусей и я видел их летающих высоко, и что первую видел бабочку, и что мать моя вспомнилась, как она совсем старая, отсидев зиму, выходила в Апреле на солнце и говорила, что все как хорошо.

— У меня есть чувство гения мира, вот все, что мне дано, а люди мне кажутся маленькими арендаторами его владений, мечтающими продлить аренду, и с возобновлением до 99 лет, а потом сделаться собственниками. Добиться трудом и мастерством того же, что делает просто без труда вечно деятельный и вечно ленивый, бездумно мыслящий и зло-добрый гений мира — вот вся неинтересно претенциозная трагедия человека.

5 Апреля. 1-я лекция по психологии (конспект).

Скупой рыцарь: сундук с золотом — могила того, что некогда составляло множество всяких я. Я и мир (не я). Психология о Я, о душе. Естествознание о внешнем мире. Я и мое (псих. умозрительное и эмпирическое) самонаблюдение: Мюр и Мерилиз{44}, а Я ищу запонку. Психология — наука о законах душевных явлений. Будущее психологии (XIX в. и XX). Необходимость психологии при изучении литературы (литература и есть заключенная в слове жизнь нашей души), как сделаться писателем? (о я) и как сделаться читателем.

7 Апреля. Благовещение.

1-я лекция о литературе.

Что такое народная словесность? Христианское гонение, открытия XIX в. Бродячие сюжеты (Козюля на <1 нрзб.>) (заимствование). Фольклор (своеобразие, напр., в Царстве Небесном). Устойчивость. Колебание создает народную поэзию, потому что сказители и авторы и исполнители каждый вкладывает свой смысл. Окаменение в записях — конец колебаниям. Велесов внук — Боян{45}. Весь былевой эпос на фоне борьбы «со степью»: назначение его политическо-религиозное.

Первобытный певец занят не вопросами формы, как современный эстет (заклинание, заговор), оттого форма неизменна и нарушение ее святотатство. Это потому, что жизнь первобытного человека вся одинакова, индивидуальность не проявилась.

Народная словесность коренится не в потребностях эстет, наслаждения, а в потребности веры.

Городецкий, Бальмонт — язычники, Клюев — сектант. Ремизов — христианин. Трагедия их: расстаться со своей личностью, отсюда богоискательство.

Скоморохи и бояны соврем, литературы.

Залом.

Поднимал петух полночь глухую в зимнее время, когда тьма от полночи и до свету толстым слоем лежала на душе, как лед на рыбе, а теперь весной крикнет петух и скоро вслед за ним — солнышко.

Заседание Культотдела.

Два говоруна, Щекин — председатель и Зернов — секретарь, будто два клубка, один сматывается, другой наматывается, один намотался, другой начинает, а этот сматывается. И Лидия Ив. Яхонтова, старая дева, поджав губу, сидит слушает, будто вязалка с пустыми спицами. На диване, как на шестке, без слов, не моргая, слушают девять учительниц из деревни, будто девять кур, у одной красная шапочка, будто гребешок покраснел перед тем, как яичко снести. А Щекин-то, петух, разливается.

8 Апреля. Чистый четверг.

Вчера лед раскололся, разбросал по двору, а ночью дождик теплый пошел и дворик мой весь омыл, теперь следа не осталось от снега и льда… И улицы в городе омытые, подсохли и лежат теперь, как холсты. Просветлился город, просиял. Вокруг него земля теперь дышит. Я стоял за городом и смотрел на него — какое чувство! бывало, смотришь на родной город — гнездо купечества всегда чуждо, с усмешкой, теперь что было смешным, стало трогательным…

Теперь только бы не трогали нас белые и чтобы исчез повод к гражданской войне, трудовая армия быстро вычистит все негодное.

Верования славян. Памятники:

Летописи IX в. Перун-Илья (Бунин), Стрибог (Эол){46}, Сварожиг (огонь), Дажьбог (Гелиос), Велес, Капище.

Поверие — младшая сестра веры. «Стада богов», оттесненные христианством. Учение о демонах спасает древние верования. Страх. Культ. Христ. покровительствует обоготворению деревьев, озер (Светлое озеро). Устойчивость религиозного действия и утрата религ. представления. Домовой и ангел-хранитель. Переход духов в баню. Двоеверие. Мифология и магия (вера без дел мертва). Сакральный акт. Очищение и заклинание. Очищение (Коровья смерть, купание в Егарии). Заклинание («заклинание» весны). Чудище зима (современная). Народный календарь.

Раскапывал яблонки в саду у Кожуховых и, как всегда при таких занятиях (свободных в меру физ. труда — Толстой), хорошо думалось: я думал, что польза — это грех красоты (от пользы пошло и учение социализма о «земном рае» и все прочее); а первоначальная поэзия никак не думает о таком разделении; непременно грех (зарождение индивидума): распад на красоту и пользу начинается, где начинается индивидум, который создает и новую среду: вот тут-то со стороны старой среды и предъявляется иск на пользу.

Вечером был на Стоянии{47}.

Крестное знамение — это религиозный стиль человека, сколько людей, столько и манер осенять себя (конечно, есть типы, напр., требовательное знамение, смиренно отдающее себя, вдумчивое и т. д.); так что можно сразу узнать человека по тому, как он улыбается, и по тому же, как крестится; интеллигента сразу узнаешь.

Человек умирает, начиная с нервной системы и сознания, так и религия умирает, начиная с представления о Боге, а обряд (действие, магия, чрево) остается.

…Этот храм Сретения большой храм, созданный, когда православная религия была господствующей; это наши купцы городили церковь на церковь по инстинкту, что чем больше, тем лучше, им и в голову не приходило, что когда-нибудь эти храмы останутся в государственной пустоте и тогда это тело церкви сыграет огромную роль в новом созидании.

…Созидание церкви шло так, что на место своего домашнего бога (Фомкина домового) подсовывался более общий бог (Перун, что ли), и Фомка, молясь Перуну, попадался в сети государства и делался из разбойника завоевателем Сибири. При распадении государства Фомка возвращается к своим домашним богам…

…Я не знаю, как это можно волку стать овечкой — это невозможно! Но тоже есть и такие, что не овечка и не волк, а сам по себе, не хочу ни туда, ни сюда и не ищу ни власти, ни подчинения, мне так хорошо, я самоудовлетворяюсь, расту, живу, я приду помолюсь со всеми — мне хорошо, и я не приду, и там, вне церкви, мне тоже хорошо — я в равновесии и в соотношении… как-то неясно, а между тем я хочу что-то ясное сказать, как бы это вывернуть: ну, вот что: жить вне этой паскудной ловли овец, я не овца, я и не волк, и это в ответ тем, кто требует по какой-то народно-государственной морали, чтобы непременно быть тем или другим, словом, остаюсь со своим Мишкиным домашним божком; это не значит, что я вне общества, нет! Я людей люблю и чту их богов, одиночных и групповых: мне они все дороги, но я не уступлю никакому насилию… и не уступлю Мишкина бога и величайшему истинному Богу, Единому, Христу… всемогущу! ну, что же: я паду на коленки и улыбнусь и признаю, а сам про себя все буду молиться Мишкину под мышкой. С этим ничего не поделаешь, вот почему и придумали Ангела Хранителя Михаила.

Литература XX века. Обращает наше внимание прежде всего, что писатели XX века пользуются материалом нашей устной словесности русского народа и памятниками его первоначальной письменности, — почему это?

Вильямс, исследователь русской интеллигенции, рассматривает ее как секту. Мое сознание застает ее, разделенную на две секты: марксистскую и народническую. По своему идейному содержанию одна секта ставит в основе своего миропонимания учение о личности, другая — исторической необходимости. Но в быту своем, по костюму, по быту — обратное: марксисты — западники, народники — восточники. Развитые челюсти и венчик святого. В эту идейную среду, как метеор, падает учение Ничше (Ничше понимается как языческий индивидуалист)…

Оккультизм Штейнера.

Аполлоническое просветление: мир искусства{48}.

Искусство русское не оплодотворяется ни марксизмом, ни народничеством, одно слишком ново, другое старо, изжило себя. Учение Ничше (личное) сразу дает толчок искусству (Горький и его босяки).

Обращает внимание, что первый босяцки-ничшеанский рассказ Горького появился на страницах Марксистского журнала (не потому ли это безликое представление истории нуждается в эмпирической личности? и не потому ли большевизм, понятый как бунт, как действие конкретных личностей, примыкает к социал-демократии и марксизму, и еще: появление автобиографической монографии под названием «От марксизма к идеализму» и проч.).

«Декадентство», особенно в своем крайнем выражении «футуризма», в эстетическом понятии очень похоже на большевистский бунт в общественной плоскости: эмпирическая личность, индивидуализм. С другой стороны, похоже на знахарство, колдовство, хлыстовство — боги (распадение церкви, Сологуб-колдун, порнография и создание литературы развлечения по европейскому ладу).

Искусство новое индивидуалистическое обращается за материалами к мифам наших предков славян, к их домашним божкам, Ярик-Барыбе (язычество это подобно босячеству Горького, Горький — Городецкий — Вяч. Иванов и его салон), художники, Грабарь, Икона, Зодчество.

Обратившись к почве, декадентство-ничшеанство одною своею ветвью там и осталось, другая же ветвь, оставаясь в воздухе, выродилась в футуризм. Обе группы (христианская и языческая) доживают до революции и как эстетические течения проваливаются, исчезают в бездне (не случайно, что футуризм некоторое время еще плетется с большевизмом, но, в конце концов, и он проваливается, потому что <не допис.>.

Эстетизм и Польза — блудные дети Поэзии — находятся в непримиримой вражде, а в революции дело идет прежде всего о пользе.

Судьба почвенников (христиан), славянофильство, личность новая, богоискательство (патриотизм Ремизова, Пяст и проч.).

Футуризм плетется с большевизмом, богоискательство с эсерством.

Оккультизм (Андрей Белый).

Будущее (Белый и почвенник: близость к земле и творчество интернационала).

9 Апреля. Великая Пятница.

Наш пасхальный стол:

пасха 8 ф. тв. × 300 р. = 2400 р.

2 ф. сметаны × 400 р. = 800 р.

1 ф. масла — 1000 р.

10 яиц — 1000 р.

1½ ф. сахару — 1200 р.

_______________6400 р.

Кулич:

5 ф. крупчатки — 3000 р.

1½ масла — 1500 р.

10 яиц — 1000 р.

_________5500 р.

Красн. яиц 20 шт. — 1000

Ветчины 7 ф. — 4200

Пасха — 6400

Кулич — 5500

Яйца — 1000

Ветчина — 4200

Итого ____17 100

10 Апреля. Умер Илья Спиридонович Шеламов от тифа и не дождался. Говорят, если день постоять на кладбище, так и кажется, будто земля разверзлась.

Были в заутрене с Левой у Сретенья и «разговелись» в своем доме.

Надо заметить, что развелся тип человека, считающего это время за гибель полную России (пессимистик): наверно, это он сказал в толпе «и все-таки», когда грянули колокола, и «Христос воскресе» наполнило государственное пустое пространство. А есть и такие, что не чувствуют гибели, потому что не чувствовали истории отечества, — этих множество!

Наш петух оказался победителем, занял соседний двор, царство побежденного, и увел туда наших кур… вот прибежало Пузо и говорит: «Ваша курица…»

Конспект лекции в 6-м классе. Что такое литература? Искусство словесное. Бывает специальная литература: научная, техническая и т. д. Но в нашем понимании литература есть искусство, пользующееся словом, как живопись линиями и красками.

11 Апреля. Св. Христово Воскресение.

Тетрадь моя заканчивается — лампада догорает. Положение выясняется — делать, служить нельзя. Можно заняться землей, спекуляцией или убежать куда-нибудь в Сибирь. План: если приедет Ефр. Пав. ко времени, — осесть в Хрущеве, если же не приедет, жить — дожидаться 1-го июля и потом эвакуироваться: до 1-го июля 3 месяца, а с 1-го июля до зимы 3 мес. на устройство.

По логике жизнь — бессмыслица: все люди смертны, я человек, я умру. Психология, напротив, нашептывает, что жизнь совершается так, будто ей нет конца. Так жизнь существует вопреки всякой логике.

Жизнь оправдывается жизнью: всякая минута жизни проходит в бесконечности.

Чувство смерти есть тоска о полноте жизни, полный человек (герой) не боится смерти.

12 Апреля. П. Н. Щекин-Кротов думает, что когда он сядет заведующим на место Гроднера, то Россия будет спасена. Говорит, что скоро сядет!

Общественный деятель должен обладать прежде всего ясностью суждения о людях, полезных и вредных его делу. Щекин этим обладает.

Логика: все люди смертны, я человек, я умру.

Психология: я живу так, будто никогда не умру.

Итак, жизнь существует вопреки всякой логике.

Новости: говорят, что арест и низложение комиссара Успенского вышли через его пьянство, напился так, что хотел переехать через забор, вывалился и был подобран милиционерами. Еще говорят, что военному комиссару Гаранку приказано было из Орла арестовать Григорьева и Максимова за отложение Ельца от Орла. Приказ, однако, не выполнен. Еще говорят, что сюда из центра назначаются 6 человек для управления, потому что наши здешние отстали и все еще живут угнетением буржуазии. Еще говорят, что Троцкий назначается в комиссариат путей и вводит смертную казнь для железнодорожников.

Природа живет на месяц вперед, и уже все перелетные птицы прошли через нас: гусь, утка, вальдшнеп.

13 Апреля. Получена телеграмма из Дорогобужа от 1 апреля — едет Ефросинья Павловна.

Елецкие куранты: все говорят о съезде партии в Москве, на котором будто бы решено провести всеобщие выборы в Исполком, ввести собственность до 5 десят., разрешить свободу торговли.

14 Апреля. Елецкие куранты.

Будто бы комиссаром путей сообщения назначен Троцкий, а военный комиссар Поливанов! и даже называют Щегловитова! а о свободе торговли — неверно.

Свобода слова: я не могу в своей комнате — потому что рядом у евреев слышно — прочесть вслух Ремизова «Слово о погибели русской земли».

15 Апреля. Несчастие: сгорела мука. Носится слух, что от гололедицы погибло 80 % зеленей. Уезжать в Уфу, а в Уфе, говорят, башкиры вырезают интеллигенции яйца. Вот еще чего недоставало: яйца вырезать! Луначарский на съезде сказал: «Удивляются, как учителя не разбегутся, — им нечем спекулировать!» Вот и бежи, когда яйца вырезают.

Никак не сосредоточишься: цветок не раскрывается оттого, что чуть пустил росток и сцепился с землей, сейчас его обрывают. Иногда пытаешься уйти в такие слои своего Ego, где действительность не властна, но никак не можешь.

Заседание Рабпроса: наши ораторы старались убедить свой Исполком не уходить… Солнце. Небо в огне золотое и дерево с тонкими ветками, еще не покрытыми листьями. И пахари на общественной ниве, старатели… им некогда оглянуться, чтобы встретиться с природой.

16 Апреля. Ну, прошла и пятница. Мы с Левой разделывали садик для огорода. Почки раскрылись. Зеленеет лозинка. Стоят царственные дни конца Апреля. Одни говорят: мы накануне переворота, другие — накануне гибели.

Душа моя завилась-закатилась клубочком, и нет конца, чтобы ухватиться. Вокруг повода не сыщешь, чтобы душу свою оказать.

Женофобские мысли: женщина обыкновенная, «слабая», ищет в мужчине «опоры» и господствует в узком кругу семьи, а сильная в семье не нуждается.

17 Апреля. Царственные дни продолжаются, начинают ходить в рубашках. Елецкие куранты — вороха, короба слухов: что Деникин оказался в Крыму и теперь занял Ростов, что поляки заняли Оршу, что жену Троцкого поймали на границе и сам Троцкий бежал, а Ленин составляет буржуазное министерство с Щегловитовым (Ванька-Каин) и, кто говорит, с Поливановым, а кто, с Селивановым: «И это уж верно, это с почты». Еще будто бы телеграмма шифрованная из Москвы получена, ее содержание скрывается…

Как все ни глупо, а реальность какая-то есть. «Что-то есть!»

Когда патриот Коноплянцев начинает в собраниях какое-нибудь свое слово, то за ним сейчас же идут и Рында, и Сапегин, и Иванов (Галиаф). А какая там сзади-то их мерзость, как вспомнишь Ветчинина, Иванюшенкова и пр., тогда кажется, что большевики лучше!

18 Апреля. Красная горка.

Зеленеет березка, черемуха в бутонах, теплынь, великая благодать. Только рыболовы печальные: рыбу коммунисты побили бомбами.

19 Апреля. В саду Петрова над Сосной. Я прошел туда свободно, не знаю, как вспомнить — с какой стороны: все заборы исчезли, только остались нестираемые границы вкуса одного и другого владельца.

Нет конца во времени нашей жизни этим границам вкуса личного!

…если бы с родными прощались не на третий день смерти, а когда последние очертания тела исчезли и показался одинаковый для всех скелет, — мы прощались бы тогда с ними навеки, без следа, без границ.

Равенство. Чтобы не сожалеть о милых умерших, нужно их трупы положить на солнце и дождаться, пока не останется белый скелет, — тогда близкое исчезнет, растворится в равенстве и не будет следа.

И так вот Россия теперь наша гниет на глазах наших… какая весна! как пчелы поют на смолистых почках тополей и зяблики подбегают ко мне неподвижному, и вспоминается из юности Певучее дерево{49}: я иду по дорожке между кустами, и со мной где-то Певучее дерево, и все поет и поет… Вот я слышу и теперь его, а труп гниет на глазах, пока не останется голый скелет и никакого воспоминания.

Так вот где самая причина этого страдания: не дают похоронить труп милого и, сложив руки, приходят смотреть, как терзают его псы и точат черви. Ах, солнце, солнце!

20 Апреля. В партии восстание мелкоты, которая отправляет в Орел под арест наших заматерелых, засидевшихся комиссаров. Длинное ухо работает, волна высока. Цены взмываются: мука 10 тысяч! Если еще неделя суховея и не подымутся зеленя, начнется паника.

Во сне видел Семашку, объяснял ему безвыходность положения, спрашивал его, чем они держатся, что они такое, а он мне: «Мы (власть) есть подлежащее, а вы сказуемое (то, что говорят о подлежащем), мы объект, а вы субъект».

21 Апреля. Спрятать от глаза будни человеческой жизни — вот одна из задач монаха-аскета (в обыкновенном противоположении романтизма и реализма и есть это: реалисты описывают человека в буднях, романтики — в его праздниках).

Ночью вообразил себя палачом и своих разнообразных знакомых подводил к виселице и наблюдал их лица; результаты оказались самые неожиданные, тех, кого не любил, — миловал, а тех, с которыми водился, — казнил.

Горел очаг духа, и в свете его хотелось смотреть на милые поля, и леса, и моря, и озера, а когда погас очаг, то моря омелели, леса пали, поля онищали… (культура вопросы ставила, и мы к зверю шли за ответом — зверь все знает! — а когда нет вопроса, то к чему зверь?).

22 Апреля. Получено письмо от Е. П., что не приедет, зовет к себе. Внезапное решение: продать все, купить лошадь с телегой и ехать в Дорогобуж.

Высчитан по атласу Петри циркулем путь: 460 верст, Елец — Новосиль — Мценск — Белев — Сухиничи — Ельня — Дорогобуж. По 40 в. в день — 12 дней.

Продается:

бархат — 30 тыс.

2 шали — 30 тыс.

вышивки — 10 тыс.  картофель — 16 тыс.

Велосипед

Фотогр. аппарат

Несгораем. ящик

2 стула

1. С циркулем в руке странствую по карте… Черная курица с голубой ленточкой на правой ноге, тихо-спокойно переступая, вошла в Левин домик — это Лелина! Я бросился к Леве:

— Лева, лови! вот их курица.

2. Опять циркуль едет в северные леса, и тут же вижу — слышу, как еврейская чета бродит по моим сараям. Внезапная мысль: ищут курицу, это их курица.

— Вы курицу ищете?

— Курицу.

— Черную с голубой ленточкой?

— Да, да!..

3. Возвращается Лева.

— Не их! а где же? — он отдал сторожихе.

— Неси скорее.

Успокаиваю жида, волнуются… — сейчас принесут.

4. Лева:

— Сторожиха зарезала! — и проч…

5. Ад:

— Вы педагог? Нет, вы не педагог, вы вор.

6. Мирные переговоры: Никольск. и носили кур, сражение петуха с зеркалом и курица Деза.

7. Мир:

— Шарик не работает, <1 нрзб.> мыслимо ли: я украл курицу.

8. После мира: Никол, съели со сторожихой курицу пополам.

Главы рассказа: 1. Сон о Семашко: мы-власть-подлежащее, вы сказуемое. 2. Подлежащее. 3. Сказуемое. 4. Черная курица.

Доклад Чипина о Московск. съезде партии. Верное: что Польша не сила. Переход от коллективного управления к единоличному. — Бонапартизм! — Временно. — Все временно. — А принцип вечен! Будущее: электрофикация России.

Евреи: в грязи, на камнях, и живут себе! Корни человеческого рода. Мандат на сад — проверим! — Партийные теперь не будут проверять агрономов — единоличие! — Еще не перешли. Виновник Лева — Леля, почему Лева не пошел назад? а бросил (надо исследовать) Левин бой с жидом (антисемитизм). Роль Пузихи — Глухая, не имеет права своего петуха держать взаперти.

Подлежащее (корни) и сказуемое (учителя).

(Большевики приехали, будто Богу помолились…

— О! теперь иностранцы читают наши газеты до дыр — Ленин агитнул.)

23 Апреля. Приехали из Хрущева мужики сказать, что мой дом в Хрущеве куда-то переводится (а сами они составили приговор, что дом мой), и просили меня, нельзя ли, чтобы им его разобрать себе.

Значит, окончательный конец моего Хрущевско-Елецкого периода.

Распродажа всего имущества. Продукты для покупки лошади и телеги.

Про лошадь сказали: у хозяина узнать рацион, а то чуть передам — издохнет.

Совет с Тильдой-Матильдой: пасет коз на дворе и через 2–3 минуты: «Мадам, затворите, пожалуйста, дверь».

Разборка мандатов.

Масло 5 ф. — 10 тыс.

Крупа 1 п. — 15 —»—

Картош. — 25 —»—

Мука 12 п. — 62 —»—

Поросен. — 12 —»—

Дрова — 1 —»—

Навоз — 1 —»—

Белое платье — 15 —»—

Вельвет — 25 —»—

Бархат — 28 —»—

Шаль — 30 —»—

Шаль — 20 —»—

Вышивка — 8 —»—

Скатерти — 15 —»—

Сапоги — 1 —»—

Фотогр. — 2 —»—

Сюртуки — 10 —»—

Полушуб. — 1 —»—

Полотенца — 12 —»—

Холст — 25 —»—

________318 тыс.

Надо заметить, что весь кошмар ударов по моей шее в Ельце, начиная с выдворения из Хрущева, кончая нападением жида, — с известной точки зрения, «мелочи, выеденного яйца не стоящие» (Щекин): в этом суждении есть правда и есть ложь, напр., если взять пошире, то Ленину кажутся мелочью все страдания русского народа.

Тут сдвиг, человек попадает в другие пласты, как бы на другую планету, и потому умный делает глупости…

24 Апреля. Состоялась моя 1-я лекция по психологии — вышло великолепно. Посоветоваться со Щекиным, как бы использовать свой лекторский дар для практических целей. Посоветовался, он сказал: «Нужна заготовка».

25 Апреля.

Моя разведка сказывает, что ехать придется верней всего по жел. дороге.

Читал Мережковского «Грядущий хам», и пахнуло на меня этим чувством искания в России, как в заповедной стране. Это самое замечательное у Мережковского, что он путешественник-европеец по России.

27 Апреля. Мука

7 пуд затх. —  42 тыс. — На продажу опыт. пол. —  9 пуд.: 1 пуд за дорогу, 2 пуда для себя — 6 пуд. Свои 5 пуд. — 2 сухар. — 3 для себя. 5 пуд. на продажу.

Сахар 18 ф. — 2 п., остается

Картоф. 7 + 4 = 11 меш.

3 себе

3 п. = 24 тыс.

2 Щекин.

2 Конопл.

= 6 тыс

2 шит. 4 меха

Мука карт. — 72 тыс.

 Поросен. —12 —»—

Сюртук — 10 —»—

Вельвет — 15 —»—

__________109 тыс.

5 п. муки — 3 мешка

1 п. крупы — 1 мешок

1 п. сухарей — 1 мешок

1 п. хлеба — 1 мешок

Карт. — 1 мешок

Взять на дорогу:

5 п. — муки

1 п. — печен. хлеба

1 п. — сухарей

20 м. — картофеля

20 ф. — сахару

1 ф. — чая

1 п. — крупы

10 ф. — пшена

20 ф. — соли

____________

12 пуд. 10 ф.

Книги — 2 пуда

Тулуп, шуба, полость, белье — 1½ п.

Чугунка — 1 пуд

Виноватая правда! как может быть правда виноватою?

Может ли правда быть виноватою?

Скажите, почему вы тупите глаза и отводите лицо свое в сторону, когда встречаете на улице вооруженного негодяя, или правда может быть виноватою?

Почему вы молчите, когда слышите, что лгут и ложью вызывают на кровь, и затыкаете себе уши и вовсе уходите прочь со сборища, или правда может быть виноватою?

Виноватая правда!

28 Апреля. Все завидуют, что еду — чему завидуют! еду в пустыню, без средств, с огромным риском умереть от тифа. Это рискованное предприятие, стоит ли цель средств? Цель — отдохнуть за лето, собраться с силами, устроить детей в Дорогобуже и поехать в Москву на литературную разведку. Цель невелика, но ведь и наши Елецкие предки, отправляясь в степь, прощались с родными, делали завещания, а ехали они в степь за баранами.

29 Апреля. Как в 16-м году каждый камешек в Ельце напоминал детство, так теперь тут все насквозь отравлено и протравлено. Есть такое соображение, что нигде не было, кроме Ельца, столько негодяев…

Продолжается суховей, и весна расцветает не юная, похожа на Крымскую: старушечья весна. Сеют «в золу», озими погибают. Деревенская паника передается в городе по росту цен.

Денежная система, видимо, переходит на николаевки. Сейчас в Ельце серебряный рубль — 500 р., золотой (10 р.) — 18 тыс., за 1 золотой — 2 пуда муки, рафинад — 1350 пуд.

Сборы в полном ходу. Надеемся в пятницу 5-го Мая (нов.) выехать.

2 Мая. Наступление поляков на Киев и, видимо, близкое формирование еще одной части России, Украйны, как самостоятельного государства. Только Московия не имеет очертаний, а остается как категория пространства и стремление к расширению (большевизм — великорусское явление).

Риск поездки увеличивается, и спрашиваю себя: «Почему я это задумал?» Ответ: выяснилось, что жить в Хрущеве нельзя, так что ничего не держит в этом краю.

Чтение Бергсона и Джемса. «Невидимый град» — научные открытия путем интуиции. Не знаю, верно ли учение прагматизма, но я, не зная этого учения, именно им пользовался.

3 Мая. Тоска на сердце, а мысли в мелочах, и вот ночью лежишь, лежишь в бессоннице, чувствуешь, что тебя всего, всего искололи лилипуты булавками, возьмешь тогда и запретишь себе думать на немного минут — вот что тогда происходит: будто голубь бьется в середине тела, в груди то больно-горько, то больно-сладко и совершенно отдельно от мысли, и знаешь, что вот через минуту перекинется ремень к колесу мысли и она заработает, о чем? да смотря по тому, в какой момент перекинулась, во время больно-горького или больно-сладкого, в больно-горьком начинают показываться рожи жидов, Пузо, коммунист Пашков, Писарев и всякая мелочь, в больно-сладком — звезды, там раздробление, тут соединение, особенно звезды — это, кажется, больше всего соединяющий образ мира. Так припоминается и первая любовь (сладкое) — источник всякого соединения мира, любовь — это вселенная в душе человека и всё во всем, история любви все равно, что история светила, как оно сгущается в эфире и горит пламенем на весь мир, и светит, и греет, твердеет, гаснет и после мертвое светит луной — этот лунный свет и есть, что остается после трагедии, свет любви христианской.

Любовь — это чувство вселенной, когда всё во мне и я во всем{50}, а история любви все равно, что история светила, говорят, что бывает какой-то толчок, падение одного небесного тела на другое, сгущение эфира и так возникает новое светило, оно пламенеет, горит, гаснет и после мертвое светит чужим светом — этот мертвый свет луны в душе человека есть то, что остается после любви, это может любить, свет любви христианской.

Весенняя луна в цветущем саду поднимается каждый вечер теперь, у меня одно в душе побуждение: соединить любимого мальчика с матерью — это кажется все, что побуждает меня хлопотать и двигаться… Пересмотрел я женщин и… только мать.

Чтобы овладеть мелочами, нужно много думать о них, и станет совсем легко, если сделаться мелочным, вот чем сильны эти маленькие непобедимые люди, они не забываются (жид сказал мне: «У вас шарик не работает»).

Забытое в высшем или «духовные вакации» (выражение Джемса): почему это «высшее» называется так, а то другое, повседневное, называется низшим? Этот вопрос особенно интересен теперь, и не вся ли эта тема революции: почему в обществе духовно организованная личность занимает высшее положение?

…вот сейчас эта глупая беременная баба пошла в Укомпарт, там только взглянули на Пузо и удовлетворили ее даже несправедливую претензию (выгнали меня из флигеля и посадили Пузо рожать): рождающее Пузо выше рождающей головы при распределении матер. ценностей. Итак, вопрос поставлен так: почему духовно организованная личность пользуется большими правами при распределении матер. ценностей, чем духовно низшая?

5 Мая. Продал мяснику поросенка, заглянул к нему в дом: на дворе две огромных свиньи, в доме чистота, порядок, в саду уют — вот кто живет! значит, живут же! как в Норвегии гиганты рыбаки на голых скалах, так и теперь отдельные сильные люди, а винный король? но чего, чего это стоит, какие нужно иметь железные нервы!

С. П. заболела, кажется, тифом.

Заедают сытики — шитики — жидики, другая всякая социальная вошь, и ликующая, цветущая природа справляет тризну по нас.

Слабый — не морален (Сытин), сильный (Шитик) не хочет быть моральным, и все сытики и шитики только одни и живут подлостью.

Общество было так богато, что позволяло себе содержать акробатов-художников, которые распространяли веру, что личность свободна. Кроме значения вкусного блюда — это приносит и прямую выгоду промышленным индивидуалистам или кулакам… Ныне эта гипотеза не имеет рабочей ценности и свободная личность получила отставку без пенсии.

Но если это время кует железного спекулянта, то почему бы не предположить, что кует и железного духом человека?

Прагматическая ценность идей нашего времени состоит в том, что материальный мир начинает занимать в нашем сознании свое место (а то мы слишком духовны).

Ленин — рационалист и Троцким — прагматист — вот, правда, карикатура прагматизма.

Вышел за город и увидел целое поле делянок, возделанных учителями, и было так мне, будто Гулливеры вывели на поля лилипутов…

Боль моя продолжается, и очень похожа она на того времени — послепарижского, только там больше трепета жизни, и чувство само-виновности, а здесь стена извне и смерть не очень страшная.

7 Мая. Сборы окончательные.

К 10 у. — пропуск ½ 11-го Сумм., Отдел (жалованье, прошение) — Корсаковы — Шитик — обед — книги дорожные и мелочи. Купить зубной порошок, соль, катушки, веревок.

Щекин неутомимо строит свои карточные домики (Культкомы).

Н. М. Лапинер и черти: Балда перехитрил черта, а Лапинер по честности своей не мог хитрить и попал к чертям в лапы (testamentum diavoli[5]).

Сирень зацветает!

9 Мая. Кончен бал: остаемся, не выбрались, причины — на фоне военных событий (риск потерять все по дороге) — письмо Пети, что они тоже собираются, и болезнь С. П., хотя все эти факторы в отдельности не повлияли бы на решение. И вдруг предмет моей мечты (отдых в лесу) раздробился, измельчал и совершенно слился с окружающей меня действительностью, так что все предприятие выходило из-за ничего: я представил себе ясно ту избу, где мы должны бы жить, родственников Ефрос. Павл., соседей, что нет ни одной книжки, нет ни одного образованного человека и, может быть, даже, что я голый, обобранный живу на иждивении родственников Ефрос. Павл. — невозможно! не избавление, не выход!

Нужно выбрать такой поступок, чтобы после того сил прибавилось, а не так, чтобы совсем обессилеть.

Муки остается: — 7 пудов, сухарей — 1 пуд, пшена — 1 пуд, крупы — 30 ф.

Вступление в штаб красной армии Брусилова и Поливанова левые толкуют в смысле использования большевиками патриотических чувств против поляков и силы большевизма (не будь сильной армии, Брусилов не пошел бы), а правые — что большевики таким способом передают власть свою.

Вообще же дело это умственное (дипломатическое) и не война…

Яблони цветут. Мой радостный мир и другой — он — ты. Звонят в церкви о покойнике. Я вхожу в церковь, а там свадьба.

Царство Я и скрещения кругов и границ владений. (Не дай Бог вам завести курицу — это именно то существо, которое переходит свободно границы владений наших Я: потому из-за кур и начинается обыкновенно война соседей.)

11 Мая. Суховей продолжается и уже облетели яблони, только сирень цветет: май кончился в Апреле, сухая весна, и люди вспоминают какой-то страшный голодный год, когда была такая весна — когда? никто не помнит, а слышал когда-то.

12 Мая. Суховей продолжается. Отцветает сирень. На полях летние цветы. Мы решили, что нельзя на голод вызывать Е. П-у, пусть еще поживет у матери. Выждем, как пойдут военные события, а когда кончится продовольствие, то поедем с Левой в Питер.

Спорили с Зах. Аф. о гении: о гении без морали и о морали без гения, о тусклом гении Робеспьера — Ленина.

Что лучше, гений без морали или мораль без гения?

Слабый человек не может быть моральным, а сильный не хочет. Моральным бывает лишь слабый человек, когда он подчиняется сильному. Мораль выходит из привычки слабого подчиняться сильному. Не может быть морали во время революции, когда сила выступает голой силой.

Приходила Маня и говорила, что С. П. лежит без сознания и бредит — одну в лесу ее бросили. — Она умрет, я считаю, что она умерла, и если выживет, то это мне будет радость нечаянная. — Нет, так нельзя, она будет жива, я буду бороться с ее смертью, я вырву ее, Соню я не отдам!

За городом на учительских грядках скучали за посадкой картофеля молодые, здоровые и любящие друг друга муж и жена, видно, скука неизбежный ореол супружества.

На уроках по народной словесности мне пришла счастливая мысль вызывать образы славянского Олимпа чтением сочинений новейших писателей, напр., Сологуб «Неурожай», Бунин «Илья-Пророк».

«Когда молодой человек впервые усваивает себе мысль, что мир со всеми его частями, соединенными между собой и движущимися, то есть, одной шеренгой, представляет собой огромное целое, он испытывает такое ощущение, точно узнал какую-то особенно великую идею, и с пренебрежением смотрит на тех, кто еще не поднялся до этого возвышенного взгляда» (Джемс).

В конце концов, прагматизм не теория действия: как можно действовать, зная вперед, напр., что наше понятие о Боге имеет лишь рабочую ценность, и, сработав, отбрасывать Его в архив. Это учение выражается пословицей «перемелется — мука будет» («Не отчаивайся, подожди, успокойся, перемелется — мука будет»).

Это — итог жизни сорокалетнего мужчины, много пережившего, но не прожившего все (реальный политик).

Жизнь бульвара с чердака, где приютился изобретающий аэроплан: бульвар, как живот, все переваривает, и всякая воздушная мечта идет ему на потребу.

А черт Ивана Карамазова: уже готова слететь «осанна!», и вдруг мелькнет: «А что же после того будет?»

Дня три наседают со всех сторон дождевые облака, солнце светит через окошко тускло, желто, а дождь все не идет, жара, усталость, изнеможение, подавленность.

Теперь вопрос стал ребром: из-за чего сидеть в Ельце? Пережду военные события и уезжаю в Питер.

«Здравый смысл» создался тоже, как и наука и философия, отдельными личностями, потерявшими свое имя в истории, он имеет к истории философии такое же отношение, как «народная словесность» к истории литературы, его отличие от философии то, что им (здр. смыслом) пользуются все, он есть всеобщее достояние. Таким образом, задача просвещения состоит, во-первых, в том, чтобы ценности духа, поднятые отдельными личностями высоко над обычным сознанием, опустить в кладовую здравого смысла, т. е. сделать их полезными и выгодными, а во-вторых, уменьшить тем самым пропасть между образованными классами и классами, пользующимися собственно здравым смыслом.

Щекин — пионер здравого смысла.

Мережковский говорит: «Что пошло, то пошло» и этим подчеркивает вечную пропасть между личным творчеством и здравым смыслом.

Между здравым смыслом и состоянием личного творчества есть промежуточное состояние больного смысла, в котором понятия, ставшие в философии ходячими, вступают в борьбу со здравым смыслом.

Итак — есть здравый смысл простого народа и есть высший смысл, лично-творческий (имеющий право вступать в борьбу со здравым смыслом, напр., Петр Великий), а посередине есть больной смысл русской интеллигенции, которая идеи высшего смысла хочет сразу перекинуть простому народу и, таким образом, вечно борется со здравым смыслом. Такова идеология большевизма и коммунизма, которые борются со здравым смыслом. Все построение коммунизма таково, что из него слова не выкинешь, все верно (учительница говорит: «Я сочувствую идеям коммунизма, но…», она умолкает, не зная, как выразиться, а хочет сказать, что она несогласна с этими идеями, когда они вступают в борьбу со здравым смыслом).

14 Мая. Мудрость состоит в том, чтобы влиять на здравый смысл.

В настоящем состоянии у нас происходит война не с капитализмом и с англичанами, а организованная борьба со здравым смыслом смысла больного. — Вы проповедуете квиетизм.

15 Мая. Суховей убивает поля, а, говорят, что мужик не убивается, как раньше, для него теперь урожай не имеет прежнего значения, все равно реквизируют.

Наступления поляков и слухи о бунтах в красной армии стали вызывать у некоторых замечания такие: «Э-э, полноте, ну, как вам еще не надоело придавать этому какое-то значение…»

Есть слух, что Москва горит и пожарные машины едут туда из Тулы.

От частых встреч с теми же самыми людьми становится так, будто в проволочной клетке сидишь и тукаешься все о те же самые проволоки… Так бывает с пассажирами поволжского парохода, когда осенью он сядет на мель и неделями из-за тумана не может тронуться.

18 Мая. В городе распространился слух, что Марс (планета) сорвался со своей орбиты и летит на Солнце, что встреча с Землей неизбежна и скоро мы все погибнем.

Завезли этот слух из Воронежа, где будто бы все инженеры теперь занимаются астрономическими вычислениями. А это уже, вероятно, в Ельце после сочинили: что будто бы шифрованная депеша была получена: «Марс изменил свое направление, катастрофа неизбежна», из этого будто бы сделали Маркса.

Плохо я разбираюсь в философии, совсем не умею критиковать, особенно, когда бывает какой-нибудь математический пример с х-у-ками, с М и N и т. д. Но, читая, я всегда знаю, что про мое идет речь или про враждебное мне и друг мне автор или враг, так вот Бергсон и Джемс мои друзья, хотя совершенно не сумел бы защищать их философию.

Лева просыпается: «Эх, какой я сон хороший видел, вот если бы правда! Видел, будто нашел сундук с золотыми червонцами».

Умный человек говорил, что «в душе у него все ноет» перед концом управления большевиков, что начало конца было видно еще в Феврале, когда явились затруднения в деньгах, а теперь и сонный видит, что власти нет и все идет по инерции. А крестьяне, по его замечанию, стоят за советскую власть и против коммунистов. А будущее: национальное собрание и распределение сфер иностранного влияния до уплаты налогов.

19 Мая. И стал уже май сокращаться, нет уже четверти! а все веет суховей, так что за всю весну, как повышел снег, ни одного дождя не было и ни разу гром не гремел, не сверкала молния. Я один раз обрадовался, когда вышел снег, открылись поля, запели жаворонки, потом раз или два был в парках, когда начинала расцветать черемуха, но не обрадовался, я уже стал разглядывать, что из-за цветов весны выглядывает какой-то страшный лик, теперь все видят эти лики, и в парках по дорожкам теперь ходят мертвецы…

Вот пример глупого вызова на бой с существом здравого смысла: на деньгах, расходящихся в гуще крестьянского населения, на китайском (!!) языке — напечатали «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», там и на других языках это есть, но на китайском вышли огромные буквы; эти деньги называются «жидовскими», и купить на них можно только ваксу да спички. Да еще и что — самый-то смысл (1000) рублей, это по-русски, только по-русски, а «пролетарии» по-китайски.

Церковь кирпичная белела странно стороной к югу, а к северу была темная — потому ли, что с юга было звезд больше, чем на севере, или же так уже сказывалась первая весть о начале рассвета?

Было совсем темно, из нашего садика голоса слышались мужчины и женщины. Они сказали нам, что дожидаются кого-нибудь, кто пустит их в дом.

— Спасибо, — сказал он, — освободитель наш!

— Я всех освобождаю, — ответил я, — но никто не считает меня освободителем.

Тогда женщина сочувственно мне чуть-чуть проржала, как полевая кобылица легеньким ржанием иногда подает весть о себе полевому коню…

Когда все шубы и всякие вещи, оставшиеся мне от умерших родных, были проданы, — я задумался и говорю доктору:

— Там еще валяются у меня какие-то аннулированные бумаги сестры.

— Покажите-ка!

Стали их рассматривать, и вот тут нашлось казначейское обязательство на 6000 р.

— Да ведь это деньги!., позвольте, да сколько же это? 6000 рублей, ведь это 60 тысяч! нет… как 60 т., ведь рубль тот прежний, т. е. рубль — тысячи. Поздравляю: 600 тысяч! — Немного подумал: — Нет, как же 600 т. — 6 миллионов.

— Вы смеетесь!

— Да нет же, считайте: 6 мил.

— Да, 6 миллионов.

И я стал миллионером.

Рассвет. Ночь была, и светили только звезды. Но почему же наша кирпично-темная церковь стоит вон там перед нами белая — что это, неужели там, на высоте, уже рассвет так замечается? Мы прошли дальше, с севера церковь была совсем темная, все было темно, никаких признаков рассвета.

В темноте нашего садика мы услышали разговор, окликнули, мужской голос ответил, что приехал он издалека и не может достучаться в квартиру к родным. Открыл своим ключом дверь и впустил неизвестных.

— Освободитель наш! — сказал мужчина.

— Я всех освобождаю, — сказал я ему шуткой, — только никто не считает меня освободителем.

В ответ на это женщина, которую я не видел еще и голоса ее не слышал, улыбнулась мне сердцем, я чувствовал это, не видя ее, я знал это как-то, и мне было хорошо так, и я вспомнил почему-то виденную сейчас нашу темно-кирпичную церковь белой под звездами.

Я вошел в свою комнату, в окнах начинался рассвет.

Это не было падением в том смысле, что мы против воли нашей уступили низшему влечению…

Нет, мы сами к этому шли и этого нам хотелось, но то, что называется «высшим», было нам как препятствие, и долго нужно было привыкать ко лжи, обману, чтобы можно было достигнуть своего, и вот мы обвыкли и после целого года обмена мыслей, чувств, поцелуев наступил этот момент.

Столько сладостных грез, мыслей, слов, и вдруг все это стало пережитым и ненужным… это достигнутое было так просто и больше не давало интереса.

Стоило ли? нет! (Память-греза и память-действие; там, где нет препятствий, там память-греза (любовная) не является и остается, как у животных, — память-действие…)

Земная грешница. Восприятие совершается вне себя.

20 Мая. Вознесение.

Человек и обезьяна. Происхождение обезьяны от человека (трактат-сатира на материалистов; план: когда при чтении книги увлечение ею вдруг почему-нибудь исчезнет, то книга (ее дух) распадается на множество букв, следующих одна за другою в изумительном порядке (пример Бергсона): сначала я (читатель) был спиритуалистом, а потом стал материалистом, протяженность (ряды букв) есть перерыв в напряженности.

Мой процесс творчества, — когда я пишу рассказ, то очерчиваю по впечатлениям огромный круг и все свожу к одной точке в центре, где пульс, где все дрожит и тянет к себе (напряженность), после можно изучить мое произведение как сложение предложений (так и делают).

Алмаз с многими гранями.

Один забронировался красноармейским пайком (лектор и консультант военкома, «спец»), другой хранит в погребе под камнем в несгораемом ящике облигации военного займа, одному (Щекин) хочется, чтобы так продолжалось, другому, чтобы сразу кончилось, один беспокоится, чтобы сразу не кончилось, не перевернулось, другой, чтобы не затянулось…

Так и живут, а по краям зубастый черносотенец (Грызлов) и вооруженный коммунист.

Разгадка Брусиловых: (я — Брусилов) — я иду с ними (коммунистами), потому что они все-таки свои и ближе мне, чем англичане и французы, устраивающие теперь «буфер» и «рынок» из Польши.

Крымская интеллигенция на содержании французов, — как она должна себя чувствовать, состоя на содержании тех, кто хочет устроить буфер и рынок из России?

22 Мая. Никола Вешний.

— Положа руку на сердце, скажите, добрые люди, идущие против коммуны, — кто из вас не заинтересован материально, семейно, вообще лично в этой борьбе, что святое можете вы противопоставить? Родину? Это ли защитники родины, влекущие за собою хищников Европы?

— И вы, разные Максимы Горькие, которые благословляют действие и умывают руки, когда люди начинают действовать? Как вы все изолгались, как вам не совестно быть?

Среди лютой черни, связавшей мне руки, стою лицом к французскому ресторану — о, как там едят теперь!

Польша хочет Россию от жидов освободить, а мы на Польшу…

23 Мая. Бедная Дунечка, в последнем разуверилась (и совершенно напрасно!), что Некрасов был великий поэт — это последнее.

До конца занятий 1 месяц. 15-го Июня на месяц, полтора (до 1-го Августа) можно в Сапрычку и потом в Москву.

Говорят, что деревня вообще желает советов без коммунистов, надо разобрать, что скрывается за этой формулой…

Стенания и слезы, —
Палач везде палач.
О, скучный плеск березы!
О, скучный детский плач!

Кто знает, сколько скуки
В искусстве палача!
Не брать бы вовсе в руки
Тяжелого меча!

(Сологуб){51}

24 Мая. Жара и пар с теплыми каплями, так что коровой пахнет и выменем, ничего подобного никогда у нас не бывало.

Все в бездумьи на распутьи, только социал-демократическая швейная машинка неустанно строчку ведет, хочет без ниток и без материи всех нарядить социалистами…

Провинция и столица. Слухи о переустройстве (скоро конец?) начинаются с Тулы, когда идешь из Москвы. А столичный человек живет весь в азарте спекуляции, ему не до этого, и это там даже неприлично (как раньше).

26 Мая. Приехал из Германии вестник, и я сам его не видал, а слышал в передачах его рассказы. Там, в Германии, тоже голод, но вырабатывается много суррогатов, все мало работают и полнейшая свобода слова, есть даже монархические газеты и три русских! Много русских там живет, они первые нарушают порядок карточной системы, они спекулируют, и немцы смотрят на них с презрением. Русские и там живут день ото дня в ожидании конца большевиков.

Хлеба нет и там, и нам, стало быть, нечего от них ждать радости — какая может быть радость без хлеба! — Организация держала германский народ, насилие держало русский. И теперь что же нового: стремление к порядку удерживает немцев, насилие удерживает русских. Надо работать в исходной своей точке — вот единственное, что может освободить Россию. А нам, писателям, нужно опять к народу, надо опять подслушивать его стоны, собирать кровь и слезы и новые души, взрощенные страданием, нужно понять все прошлое в новом свете…

Долетела фраза: «Последнего сына отдала на паек» (на службу за ½ ф. хлеба).

Пришел мой ученик Тихонов (красноармеец) и говорил мне, что и по сие время русский народ живет верою в Бога.

— Это Я, кто утверждает власть, а ты слушай Меня и люби: Я твой ближний, ходи в церковь, она научит тебя любить Меня.

Они властвуют и владеют, имеют право распоряжаться имуществом и жизнью граждан, при всяком удобном случае напоминая, что они шахтеры — рабочие. Между тем другие, вся масса огромная народа, терпеливо все сносит, в ожидании, когда клещ напьется крови и отвалится.

Организация (выработка органа) и фабрикация (выдумка орудия) — (по Бергсону) эта мысль очень помогает понимать художественное творчество: всякий художник вырабатывает себе орган.

1) Написать про Антихриста. 2) Написать по своей жизни «путь творчества».

Толчок к творчеству: кто-то близкий отметит Вашу мысль, любовно разовьет ее и вообще поддержит, душа окрыляется, внимание сосредоточивается на одном и начинается работа. А когда давно написанное выходит из круга внимания, не интересует вовсе, то иногда приходит друг и хвалит, тогда хочется перечитать свою книгу, пережить ее еще раз. Так что в основе творчества лежат как бы две силы: Я и Ты.

Я ленюсь, тоскую, ничего не делаю, потому что нет Тебя: «Я — это Ты в моем сердце единственный»{52}.

Мое Ты:

Ты прилетаешь ко мне, как лебедь, чтобы вместе лететь в общем нашем воздухе, или плыть по нашей воде, или отдыхать в наших зарослях, в нашей траве, возле наших цветов.

Я жду Тебя и очень тоскую, когда Ты долго не приходишь, но счастью моему нет предела, когда Ты являешься, тогда вселенная во мне и два воробышка, которые попадаются мне на глаза, кажутся разными.

Если Ты не хочешь, я никак не могу вызвать Тебя, Ты сам приходишь, и приход Твой всегда мне бывает нечаянной радостью.

Я не могу вызывать Тебя, а только верю, что Ты придешь когда-нибудь, но бывает, я теряю эту веру и тогда мучусь и мучаю всех вокруг меня.

Ты страшно боишься насилия и при всякой попытке моей удержать тебя силой Ты исчезаешь и долго не являешься.

Я ищу Тебя в лесу, тихо переступая от дерева к дереву, прислоняюсь к стволу и ожидаю, неслышно перехожу к другому и ожидаю, и когда птицы и звери, считая меня за свое, перестают бояться меня и не разбегаются, — Ты, бывает, приходишь ко мне.

Я ищу Тебя в лесу, мне кажется, что дом Твой там, в зелени, но я встречаю Тебя в солнечных зыбульках воды и в облаках неба и на камнях своего дворика. Кажется мне, что весенний первый свет, когда первые капли падают с ледяных сосулек, — больше всего возвещает о Твоем приходе, что это главные Твои вестники, но часто бывает, я обрадуюсь Твоим вестникам, а Ты не являешься. И когда бывает все разрушено в саду бурей осени и на серых ветвях остается лишь несколько красных листиков, эти листики мне становятся как огненные языки Духа Святого на головах апостолов, и Ты ко мне являешься.

Я ищу Тебя, я замечаю Твоих вестников, но другою осенью я смотрю на красные листики и не вижу в них Духа Святого.

А кругом говорят, что ленив я и не могу исполнять заказ и человек совсем не практический. (Лень — работа.) Вот я под давлением их чувствую себя виноватым, начинаю лукавить с Тобой и падаю. Тогда нужно больше упасть, в самую мерзость, и когда я достигаю последнего дна, в последнем падении я встречаюсь с тобой.

Иногда я видел Тебя в женщине и любил Тебя в ней, но Ты уходил, и женщина оставалась ненужная мне, нет! Ты равно являлся мне в женщине, в юноше, в ребенке и в седом старце, видел часто я Тебя в русском человеке, но видел и в немце и в еврее я не раз узнавал Тебя. Однажды, когда заряженные ружья пьяных людей были направлены в меня, Ты посетил меня, я улыбнулся, пошутил, и пьяница не стал стрелять в меня. А другой раз негодяй направил в меня револьвер — я испугался, и негодяй успокоил меня словами, что револьвер был незаряженный: Ты не посетил меня в моем унижении, Тебя со мной не было.

Что же, или мне вовсе не нужно искать Тебя, ведь Ты не бываешь там, где я ищу Тебя? Но если я не буду искать Тебя, Ты не придешь никогда.

Я ищу, я действую, я живу, а Ты приходишь как бы на зов мой, но совсем с другой стороны и не в то время, когда я зову Тебя.

Да, я встречаю Тебя иногда в своих мерзостях, но если я стану делать мерзости, я наверно не найду Тебя.

В хороших делах своих я всегда нахожу Тебя, но хорошее дело найти все равно, что найти Тебя. Тут опять должна быть простота, а если я для кого-нибудь сделаю с тем, чтобы этим вызвать Тебя, — Ты заметишь лукавство и не придешь ко мне, и богадельня моя будет так стоять.

Нет, никогда мне не узнать, откуда Ты приходишь и когда, разве попробовать путь другой: когда Ты придешь ко мне, то идти за Тобой, все оставить и за Тобой идти?

Вот сейчас Ты со мной, Ты меня покидаешь, я иду…

И слышу голос:

— За стихами идешь, за песнями?

Я остановился, а Ты уже отошел, я еще вижу Тебя.

— Нет, — говорю я, — не за стихами я иду, я иду (за) делами добрыми.

А Ты стал черным, как мощи, и вот собираются толпы людей со свечками и с ладаном, и гроб золотой возле Тебя. Я делаю усилие и вхожу в ту церковь: нет в церкви Тебя, старик и старуха просят милостыню.

Я пленник мира, сижу за решеткой, вокруг — мои сторожа. Но когда Ты приходишь, решетка падает и сторожа исчезают, когда Ты приходишь, я бываю свободен, в Тебе моя свобода.

Я пленник, Ты мой освободитель.

Вот иду я к решетке своей погруженный в мелкую думу, в мелкую злобу на сторожей, и нет решетки! я увидел, как два облака на небе встречаются, и нет решетки — радость широты, радость охватывания, широкая и вся разная, как целая вселенная.

…Точит червяк, гложет неустанно, падает мелкий осенний…

…Мелкий осенний дождь падает на поля, и тысячелетия падает, и камни рассекаются — тысячелетия пролежат они, пока не распылятся. Так и тоска гложет сердце мое помаленьку, помаленьку, пока оно не устанет биться и не успокоится…

На Одноличке живут и до колодезя десять шагов по ровной тропинке, а в Черной слободе живут — поднимаются за водой чуть не на целую версту к тому же колодезю. Тем, кто родился в Черной Слободе, гора эта, как горб, на всю жизнь. И так они привыкли к горе, что думают, всем это нужно и что это уж не настоящие люди, у кого нет возле горы, и гору эту называют, примиряясь с жизнью, крестом своим, а про Одноличку говорят, что у них нет креста и они не настоящие люди.

Испытание на смерть. Они прошли испытание на смерть и остались такими же.

29 Мая. Только гора эта, по которой им ходить всю жизнь за водой, стала неизбежностью, не уйдешь от нее, надо с ней мириться и жить.

Два произведения: Слава (Христу) и Проклятие (Антихристу)…

Он — мой страж…

Я — нет! я никогда не соблазнялся, и никогда он не смел искушать меня царством своим и обращением камней в хлеб…{53} Когда другие незаметно для себя, переступая пороги тюрьмы своей, становились сами сторожами, я никогда не соблазнялся и Тебя не подменял им: он был мне всегда он. Но я виноват перед Тобою, что не мог вовремя поднять на него свой меч. Он разбивается и падает, когда я его поднимаю, и я снова кую и молюсь: «Господи, помоги мне все понять, ничего не забыть и ничего не простить!»{54}

30 Мая. Троица.

Как будто мне нельзя ненавидеть зло, и меч, скованный на молитве о помощи к борьбе со злом, — разбивается, и страж мой является в царском облачении <4 нрзб.>, и Я опять в унижении и прахе. И мне слышится голос: терпи, сторож твой сам уйдет, а взявший меч мечом и погибнет{55}.

Клещ сидит и напивается кровью братьев и сестер моих, а я должен сидеть и смотреть.

«Английские гости», представители профессион. союзов (2 девицы, 2 англичанина, 8 евреев), приехали в Москву посмотреть еще теплые угли сгоревшей Российской империи, будто бы они осмелились на такую дерзость: поднесли где-то членам ЦИКа по бутерброду и куску мыла, — не знаю, верно ли, похоже на анекдот. В газетах, которые они привезли с собой, почти совсем не упоминается о России, как будто ее не существует.

Англии, очевидно, принадлежит теперь мировая гегемония — почему так вышло?

Теперь, верно, уже настало время разгадки русского Сфинкса, напр., хотя бы Петр, сколько спорили о том, добро он сделал России или зло. Скоро можно будет это знать. Вообще история русская сведет концы.

Много людей раздавленных (и Бальмонт?!). Нельзя так гневаться, если гневаться, то надо так, чтобы немели враги, а если этого нет, — нужно смеяться.

Бывало, в несчастии думаешь и очень мучишься этим, именно, что вот поступи при таких-то обстоятельствах иначе, и судьба твоя была бы иная, ведь это же, в конце концов, и убивает — сознание, что я виноват; но теперь окидываешь памятью события, начиная с 14 года, и видишь, что как бы не поступал, все равно бы попался, и даже если бы любил свою родину или ненавидел — все равно!

К психологии действия: действие должно быть полным, заполнять все существо.

31 Мая. Духов день. Я встал на рассвете, мелочи бросились на меня и стали грызть, но, посмотрев на последние звезды, я овладел собою и унес в комнату свет звезд, вот это действие звезд, что от них почти всегда что-то уносишь с собой. Я овладел собою, и мне ясно представилось, что я в жизни был счастлив и мне надо за нее благодарить. Так при всяком приступе отчаяния нужно вспомнить, что был счастлив и стоило помучиться из-за этого, а если чувства не хватит для этого, то поможет рассудок: состояние отчаяния, значит, или конец, — но конец неизбежен, или же оно временное и за ним последует радость…

1 Июня. Получено известие из Ейска о счастливой жизни: ты жив, мой ловкий друг.

Все эти несчастные люди живут, вовсе не сознавая, как они несчастны, потому что им не дают одуматься заботы о своем голодном существовании, сколько усилий, напр., нужно, чтобы, не будучи торговцем и только подражая им, торговать на базаре! а ведь каждое усилие заполняет время. Что, если бы только всех этих голодных людей накормить вкусно и жирно, что, если бы все эти калачи, окорока, оставшиеся на вывесках старого времени, явились бы на стол подавленного интеллигента, а все остальное было бы по-старому, сколько тут было бы самоубийств, разврата и всякого очертенения. Нет, мы еще не все пережили, мы не дошли еще до ужаса сытой коммуны. И так, я думаю, есть часть правды в аксиомах нашего большевизма, что Европа (Англия) некогда дойдет до того же: она даже перейдет, она осуществит сытую коммуну.

Призываю на помощь метафизику и психологию: интеллектуальное направление (фабрикация) определяет общий строй Европы; социализм Маркса переводит стрелку фабрикации с вещества в область общественных отношений; при Европейском такте можно осуществить сытую коммуну; тогда все общество будет действовать как совершенный механизм.

Можно себе ясно представить, что человек таким аппаратом будет двигать мирами, но в сытой коммуне он будет еще дальше нас от понимания жизни. В голодной коммуне мы творим формулированные декреты, а голод, как сундук железный, сохраняет нам инстинкт жизни: кто не мечтает из нас, что некогда эти калачи и окорока сойдут с вывесок старой империи прямо к нам в рот.

3 Июня. Вот оно, откровенное насилие! Это движение руки в карман — не за револьвером ли? Эта примерка к плечу винтовки скучающего часового — не хочет ли он убить кого-нибудь, не целится ли он в живое? Эти ночные взгляды дикаря, инстинктом угадывающего, что вы — чужой. Эта невозможность укрыться от его взгляда никакими законами, декретами, мандатами: он, как охотничья собака, необыкновенным своим чутьем угадывающая скрытую дичь.

В коммуне живем мы, как дичь на болоте, в постоянном трепете, что пресветлый охотник выпустит на нас псов из своих исполкомов.

Борода и усы смягчают лицо дикаря, а бритье делает лица их наглыми — все стали бриться.

Преследующий меня жид.

Случилось однажды в некотором царстве, в некотором государстве, исполком одного охотничьего общества выпустил красных псов в русское болото…

Случилось, издали декрет, что дичь…

Псы перестарались: дичь стала пропадать, погибать, разлетаться в разные стороны. Тогда издали указ, что дичь получает равные права в исполкомах с красными псами и может явиться туда.

4 Июня. Рассказывал вернувшийся пленник белых о бесчинствах, творившихся в армии Деникина, и всех нас охватило чувство радости, что мы просидели у красных.

Тогда казалось, что мы — не белые, не красные, мы люди, стремящиеся к любви и миру, попали сюда, к этим красным в плен и потому не можем действовать, но что это наше лучшее как действенное начало находится там. Между тем хорошие люди могли действовать там меньше, чем здесь.

Итак, наше комиссарское хулиганье есть только отображение белого царского дворянского хулиганья, это в равновесии, а на стороне красных есть плюс — возмездие.

Отъезд в Москву назначается на пятницу 29 Мая — 11 Июня.

5 Июня. Михаил. На базаре хорошо поторговала Валя и за то купила дедушке конфетку к утреннему чаю — дедушка Михаил Иванович именинник, положила конфетку, а ночью мышка съела ее…

Вот Ты пришел ко мне, я собрался, иду, бегу, догоняю, зову, Ты обертываешься, и вижу, это не Ты. Он холодно мне поклонился:

— Что вам угодно?

— Я хотел спросить вас… нет, извините, я ошибся…

Как по́шло быть первым (в ряду) и как постыло быть последним, хорошо быть единственным в своем роде…

На могиле был, в тюрьме был, ночевал у Коноплянцева, съели клопы, дизентерия — вот так именины.

9 Июня. Никифор: верный человек, любящий, а вот пойми, как это выходит, что надует он пуще всякого жулика: здоров и так жизнерадостен, что постоянный шум и звон в голове; если ты ему друг и представляется случай с тебя поживиться, то он тебя вдвойне любит и по-прежнему, как друга, и за то еще, что можно от тебя поживиться; сливается с тобой в общем предприятии — все наше! Так и называет «наш гусь, наш поросенок», а в конце так получается, что его поросенок и его гусь, а у тебя только хвостик и лапки; объяснить положение — обидится, изругается, потом погрустит немного, и опять жизнерадостный шум и звон и новое предложение, и все по наивности, по доверию к своему чувству, что если ему будет хорошо, то, значит, и его приятелю.

Жизнь коммуны разыгрывается, точно по нотам конца империи, теперь даже лозунги пошли те же — «до победного конца» — и в то время, когда населению ясно, что конца нет войне; конец, видимо, будет точно такой же.

Есть ли в 19–20 в. хоть одно научное открытие, которое — силою интуиции — обдало века последующие чувством бескорыстной «интеллектуальной симпатии» к миру, как открытие Колумба или Коперника? Или теперь червяк научного анализа поедает всякое вдохновенное открытие немедленно, выделяя экскременты полезности? (замечательно теперь это «нео-», прибавляемое к великим именам). Завоевание воздуха, герой-акробат (в цирке полетчик, тут летчик), человеческая птица взлетала прямо с бомбою вверх.

Не будет ли вероятным такое предположение, что наука, стесненная практическими целями, главным образом, государственной обороны и т. п., давно уже не имеет внутренней обаятельной силы, так же, как и философия и религия, и что вот это духовное «оскудение центра» и является причиной нарастания варварских сил под флагом социализма и что туда, в социализм, все ушло?

Сегодня (27–9) получено письмо от последней жены Сережи (ст. Кавказская, Лидия Ивановна Пришвина (Сахарова), что 14 Дек. Сережа умер от тифа.

Советские рабы и неделя просвещения: выдавали тухлую капусту, и вдруг там увидели кусок хлеба (закваска) и бросились делить и тут же ели эту вонючую жвачку.

Идея самоистребления была мне близкою с детства, но я ее отгонял, поднимаясь на волну радости; теперь стало очень опасно. Ехать нужно поскорее.

10 Июня. Щекин носится по советским волнам, как рыбак на воде, застигнутый бурею: нужно прилаживаться к ветру, вечно меняя паруса маленькой лодочки, где-где ни увидишь его с лекциями, то у табачников, то у почтовиков, то мелькнет на эстраде в саду у военных, то хлопочет о выдаче капусты учителям.

Я стараюсь держаться в затоне и смотрю с тоской на это кувырканье, но больше нельзя, нужно переплыть к другому затону через бурю, и вот… (направил лодку в Москву, а ее погнало в тюрьму…).

Письмо из Москвы от Малишевского (его адрес у его тетки узнать: Малая Грузинская, 12, кв. Елены Мих. Ваач).

Мало-помалу все, как прежние мужики, решительно все — рабочие, купцы, интеллигенты, учителя и служащие — надели маску раба русского, у другого и есть все, а ходит с оборванными карманами, сыт, а жалуется на голод, полное безразличие к роду власти, а ругает власть и льстит ей в глаза. На фоне этой искусственной и действительной нищеты разгуливают молодые кавалеры в щегольских френчах, с бритыми и наглыми мордами, комиссарские женщины в платьях прежних господ.

13 Июня. Все бегут из города, повальное бегство.

Отъезд в Москву назначается на пятницу 5 Июня — 18.

Диякон коммунист Казанский по глазам узнает потомков духовенства и, узнав, беспощадно преследует (тоже сын диякона Германова, которому ухо отрезали мужики).

Интеллигенции осталось только осознать всю глубину своего страдания и взять на себя инициативу Голгофы.

«Паек» определил положение и армии и интеллигенции: стало некуда бежать, развилась особая, тюремная жизнь.

Из Москвы пишут, что очень хорошо живется актерам и литераторам, что в «Дворце» каждый день вечера. Какому-нибудь члену о-ва св. Софии эти вечера столицы кажутся такими же пошлыми, как нам в Ельце здешние увеселения…

Уголок Ельца: «Виселица», место расстрелов, монастырь-коммуна, кладбище с братской могилой (коммунистов хоронят поперек). Красный крест. Гробовщик и его могилки. Острог Коммуны. Икона Божией Матери расстрелянная. Одноличка веревочкой соединяет два града — город рождения и город смерти.

Преобразовать болезнь России: война белых и красных: игра в солдатики…

Роль интеллигенции — роль целителя: умрет Россия — могилка моя! а выздоровеет — загуляет с другим.

Если умрет, то будет моя, если оживет, то уйдет с ним — вот центр действия. Так и сказала: «А если умирать, то приду к тебе умирать».

17 Июня. Завтра, 5-го, выезжаем.

Зах. <1 нрзб.> — а свой взгляд: революция (разгром церквей, сфера полос и духа, вообще столкновение глубоких душевн. и духов, сил) остановила еврейство, крас, инстинктивно боится христиан, к тому же в управлении главным образом участвуют евреи-ренегаты.

18 Июня. Последние приключения в Ельце, как Никифор гуся прислал с воробья, как Рощин соль украл и Король облагодетельствовал и сквозь щелку провезли: Львов провожает.

Живые души: Карандашов, Львов, (Король) Иван Сергеев, Никифор.

22 Июня. Приехали в Москву в воскресенье в 2 ч. дня. Отъезд: ломовик. Момент отрыва: смертельная тоска. Безумие вещей. Нападение чрезвычайки, охот, ружье (просрочена квитанция). Маголиф спасает (я помог его брату). Таинственный моряк (Свидригайлов). Двое с трубочками и трое идут вставить себе трубочки. Организация на спирту. Новое нападение чрезвычайки в Лаптеве. Беседа с москвичом: «халтурить», «а по бокам-то косточки русские»{56}. Москва! (Лева, Москва) — брошенный в «своем вагоне» в 10 верстах от Москвы — пустыня в 10 верстах. Комиссар тяги спасает. Ленинские извозчики: бег за ними. Удача. Москва без цветов. Чулков: «Большевизм серьезное дело», персональные пайки на 17 писательск. душ. Встреча итал. делегатов. Литерат. шик. Луначарский (дубина Петра и демократизм итальянский), Брюсов (статуй), Вяч. Иванов и лавры.

Маголиф. «Кто вы?» — «Я Маголиф!» Встреча с лесами. Встреча с лесами и цветами. В тупик.

26 Июня. Липы цветут.

Автомобиль Горького и дама с платочком. Исчезновение прислуги.

Литературный департамент (спор о карточках, где читать пьесу, агитационное значение — богатый человек). Бульвары: исчезли проститутки, пристроились в своем классе властителей (в учреждениях).

Митин о правах индивидуализма: «легион имя мое»{57} и соборность, Луначарский — стертая монета.

Звон в ушах: а кажется опоздавшему интеллигенту, что настоящий звон.

Раздавленные и старовер «Русских Ведомостей» (мое чтение).

Автомобиль Горького.

Очень похоже на прежнее: когда ищешь места в министерстве. (Эсеры собираются тайно.)

Белогвардейщина (в воен. учреждениях): ее истоки… (дамы на Потылихе).

Жизнерадостность по возрасту.

28 Июня. Прижатие рабочих (караул садов в Ельце).

Дворец искусств: Луначарский читает{58}, автомобиль перед домом Ростовых, все слушатели с просьбами: Пастернак, Чулков, Городецкий и пр. На другой день те же в приемной. Вечер Бетховена в доме печати: агентство Роста, евреи и «без лица».

Ликвидация предприятий: охотничья и дачная. Золото и страх (Розенталь: Клара, Борис Конст. Зайцев и его Италия). Русск. интеллигент на переломе: идея перестает руководить в повседневной жизни: мир желаний поднимается, как облака над землей, и земля живет сама по себе, и облака — мир желаний вверху. Корнеев говорит, что служит не большевикам, а государству. Маленький человек оставляет претензии быть великим (интел-ция, как в Европе). Вот почему в провинции ничего не узнают от столичных.

Разврат взяток и приспособлений.

Янчук и академия материальной культуры: бумажно-канцелярское дело или сразу попросить.

Существуют ли творческие эмбрионы?

Диспут Луначарского и В. Иванова{59}.

3 Июля. Вечер у Евдок. Иван. Лосевой — чтение «Чертовой Ступы».

Лирический поэт: между музыкой и драмой (Вяч. Ив. по поводу поэта-актера).

Пьеса без действия, без интриги и даже без события.

12 Июля. Петров день. Вчера были в показательной школе коммуны на Потылихе.

Фольклор Луначарского: фольклор нормированный.

Коса: Середе понравилось прошение: зарабатывать покосом. Получение косы: тов. Гейзе. Ц. 142 р. и на Сухар. 30 т. — принцип выдержать: мальчик, и боремся без головы, и в бар и завод подписаны. Внесение денег. Возвращение за ордером, и опять на Мясницкую: все, чтобы выдержать принцип.

Мандат у Луначарского: фольклор и Вендров — устный журнал «Длинное Ухо».

Правило: держись подальше от власти, чтобы сохранить душу: там грех и кровавая завеса (жена Б. Зайцева).

Семашко и брат его Владимир: «честный нарком».

Бердяев о Луначарском: его грех пошлость. Лавочка Бердяева.

13 Июля. Амортизация.

В Госуд. контроле: барышня спросила:

— Что такое амортизация?

Никто в регистратуре не знал. Я сказал:

— Смерть шляхте, смерть буржуям — всеобщее уничтожение.

— От какого же слова?

— От слова смерть.

Эта барышня все мне и устроила.

Новая глава «Коньячок»: у Игнатовых Наташа вдруг сказала: «А у Семашки бы коньячку попросить». Аристократия «Русск. Вед.» и жизнь.

15 Июля. Известный ученый артиллерист генерал Дурлахер переделался за войну в Дурляхова, при большевиках обернулся в канцелярскую крысу (шмыгнул к начальнику-монтеру, как крыса).

Бор. Зайцев сам похож на покинутую милую усадьбу Тульской губ., заросшую теперь, разрушенную (пишет итальянский роман), а жена его (сына-студента расстреляли) — весь мир теперь для нее по ту сторону кровавой завесы (по Лубянке ходить не может, на Лубянке В. Ч. К.).

Кровавая завеса. Директор показательной школы-коммуны Мих. Мих. Исаев, бывший пулеметчик, говорит, что не может быть педагогом — видел, как турку кишки выпустили и наводил пулемет, он может только дрова заготовлять для школы; а между прочим, ненавидит нытье, призывает к радости и говорит, что рано или поздно на дверях Царь-града будет русский знак (советский, пусть советский, лишь бы русский).

В голодно-холодной кровавой завесе мира вырисовывается для большинства людей лик врага (он) — кто это он? — Большевик. Обыкновенно называют «они» (вместо прежнего «он»).

Белогвардейщина в ГАУ{60} (военнообязанные): не все ли равно вам, белые или красные, вы при тех и других будете заперты в ГАУ, нет, вы просите не белых, а мира.

Игнатовы (В. Фигнер) — живут, пережив самих себя в аристократической строгости — суровости, единственная гибкая среди них, Наташа, попросила коньячку.

Писарев Сергей появился неузнаваемый: «где разложение — там я!»

— Мне хорошо! Я это предвидел, мне хорошо! а будущее мне тоже известно — моря крови прольются, моря!

И начинает фантазию про Украйну, будто бы там режут коммунистов. Фантазер! Между тем успел все-таки поселить в душе, вызвать из прошлого то состояние ожидания кровавых перемен и пр.

Тишина! такая тишина общественно-политическая, и все как-то в ноги ушло, весь день вытаптываешь себе свои делишки, и так представляется, что конца этой тишине теперь не будет; между тем как подумаешь, то ведь нельзя же на этом основаться, и тишине этой рано или поздно будет конец (вот в тишине-то фантаст Писарев).

Чувство природы: летние росы, осеннее золото лесов, первая пороша — с каким делом (для других) можно сочетать это чувство, чтобы оно возродилось, сохранилось, окрепло, а не погибло бы в эгоистическом наслаждении? Я думаю, это возможно только в сочетании с детьми, как-то нужно подойти к детской душе (воспитатель Иван Ник. в школе-коммуне, туберкулез позвоночника).

На Мясницкой утром: много людей, как бывало, на Невском, и все идут на службу, трамваи, грузовики, шум, грохот.

17 Июля. Посещение Серг. Порф. и традиционные эсеровские разговоры о том, кого арестовали, дают ли свидания, кого нужно просить об освобождении — совершенно прежние времена и ключ времени, понятен стал и Гредескул и ученик его Карасев, и ясно, почему пулеметчик Исаев хочет прибить русский щит к воротам Царяграда и почему «Русские Вед.» в Музее.

Авансовая ассигновка М. М. Пришвину от 13 Июня 1920 г. за № 789 — 40 тыс.

Список вещей

1. Корзина с рукописями и книгами — 2 пуд.

2. Чемодан с бельем — 1½ п.

3. Брезент, чемод. с хламом — 1 п.

4. Корзина с посудой — 1 п.

5. Тюк с шубами — 1 п.

6. Левина корзинка — ½ п.

7. Мешок с грязн. бельем и подушками — ½ п.

8. Мешок с сухарями — ½ п.

9. Охотничья корзиночка — 20 ф.

__________________________8½ пуд. 

Каменев: «Что-то вы долго все держите».

Запомнить то душевное состояние перед обыском Ч.К. на железной дороге, когда все уложенное и сшитое нужно раскладывать и расшивать, — а на душе состояние, равное морской болезни, экзамену… еще что? физич. утомление, пот, пыль, повторение урока в голове: что ответить, как всучить мандат.

23 Июля. Хозяин сыскался.

В понед. 7 Июля погрузились в вагон. Во вторн. (8) выехали, в среду 9 (Казанская) приехали в Починск.

Тройные завесы лесов на холмах: зеленые, за ними черные и на горизонте лиловые. А внутри леса нет ничего: иссохли источники и травы, деревья вырезаны, а сучья и макушки поверженных не дают пройти, на краю лежат бревна, у которых нет хозяина. В этом лесу лежит труп революции (вот бы англичанину заглянуть сюда!) — вчера электричество, сегодня лучина. Вот дрова! а в Москве замерзали.

Труп революции.

Лева зовет в лесу «мама!», а ей в лесу чудится, будто. Лева зовет, и сидит она и плачет, ей страшно что чудится.

Пальто уехало. Флакон у Левы из кармана выскочил (за него расстреляют).

24 Июля. На Рясне возле Малого Починка дети в светлой воде удили окуней и пескарей, и вся рыба была на виду — такая светлая вода. С криком вылетала утка дикая, потом другая, третья, четвертая. Я пошел по берегу речки, шумел тростниками, ольшаником, хотелось еще выгнать и еще… Промахала крыльями длинными цапля. Носилась большая стая витютней. На лугу косят во много кос. Солнце, как в 14 году перед войной, скрылось не за тучами, а за хмарою горящих где-то лесов — великая сушь. И обняла пустыня душу мою, как малую лодочку океан обнимает.

Фрося с Маней отслужили молебен и поехали в Москву за солью.

И кто думал, что за фунтик соли можно будет заставить потом человека три-четыре дня работать, за 1 ½ коп.! Вот бы, когда обещали рай, спросил кто-нибудь: «А соль будет?»

25 Июля. Перед глазами светлый вир{61}, где рыба кишит и видно, как окунь глотает пескаря, а щука окуня. Я видел, как пескарь, спасаясь от окуня, выкинулся на берег и окунь цокал на него, высунув нос из воды. А на лугу, услыхав наш шум, утиная мать бежала по лугу и отводила наше внимание от тростников. Вчера была гроза и маленький дождь, сегодня опять гроза и дождь посильнее — крупный, теплый.

В глазах голубые стрекозы, и Московский бульвар представляется тоже, как вир.

28 Июля. Мышига, бабушка, ей Бог послал человечью кость, этой костью она заговаривает и кормится: кость кормит.

— В иконы не верю, а только в Спасителя и в Божью матерь, только, Михаил Мих., эта вера в Спасителя, я замечаю, приходит, когда умирает дух радости.

В Москве: проституция стала законом, а потому и нет на бульварах проституток.

Путешествие из Ельца в Дорогобуж через Москву.

Мрачный мужик везет нас от ст. в Дорогобуж, я показал ему серебр. рубль с Николаем, и вдруг он стал добрым и ласковым.

Клара и муж ее Давид: как она рассыпала золото и, не чувствуя страха к В.Ч.К., сосчитала, мало того, вернулась и пересмотрела место.

В тупике: обманула винная компания.

10 тыс. извозчику и на вокзал и как мы уселись в профессорский вагон (ворота пассажирской скорости).

Берем крепость за крепостью: а Вязьма (где обыски) сдалась без боя.

Семашкино волшебство: его отрывные листочки.

Волнения, что отберут 7 ф. пшена, а извозчику нечем заплатить (соха и молот — тысячи: «косы»).

Благословенный край Дорогобуж.

Самое путешествие сутки или двое, но сборы к нему — годы… (и переживания).

Конец пути: солнце (закат) над болотами и (настоящее только новый взгляд на прошлое).

5 (18) Июня в Пятницу выехали из Ельца.

7 (20) приехали в Москву.

9 (22) Июля, Казанская, пришли в Следово.

Шелковую шаль драгоценную разрезали на четыре куска и получили четыре пуда хлеба — громадная цена! а подумали: у нас убыль, а там будет новь, мужик пересидит, все пересидит: производитель всегда будет господином потребителя.

Приходила учительница из Еленкина и говорила, что занятий зимой не было из-за дров, хотя дрова за 100 саженей лежат великой массой.

Приходил «комиссар» (был комиссаром, пограбил, награбленное прожил и теперь живет курам на смех); его надо вырезать из дерева: материал: наплыв березовый покрасить, как макаровские ложки, между носом и ртом, т. е. на верхнюю губу пустить вершка два, нос вырубить и не стругать, вместо глаз две пуговицы от штанов, лоб низкий с морщинами, как у обезьян, все лицо очень широкое, но в общем длинное, и длину выгадать из промежутка между носом и ртом. Ему доверено доделать превосходное здание земской школы; он надеется это сделать силой (а какая сила, если сейчас у мужиков побирается).

29 Июля. В санатории у В. Иванова и Гершензона. Я сказал:

— Все хорошо, но к чему бутафория: вот странник М. Горький чуть не задавил меня своим автомобилем, почему он не странствует? или министр Луначарский печатает аршинными буквами себя, а под собой маленькими Вяч. Иванова.

Вячесл. отвечает:

— Потому что они власть, они взяли на себя грех мира (а сам лукаво так выглянул из себя).

Благословенный остров, который нашел я в Следове (когда вступил членом в крестьянский род), вдруг стал понятен: пришла учительница и сказала, что ей за три месяца выдали 3 ф. муки и зимой школа не топилась, потому что дров не было! тогда я понял, что этот остров может быть, и у нас, в голодном Елецком краю, есть, если вступить в крестьянский род, в это господствующее теперь мужицкое сословие; а интеллигенция в таком же рабстве теперь, как раньше были мужики. Этому роду мужицкому нужно только размножение (вот почему наряды: простыню разрывает на четыре платка — вот тебе и мука!), и крик «Земли!» — размножение. И образование ценится только полезное (почему и выскочил недоучка).

30 Июля. Вчера вечером были на хуторе в лесу у «Воробейчика». Вечером при луне сидел — курил в сенях против нового зарешеченного сруба; когда я переводил глаза на небо, то видел на небе изображение решетки крыши «водяными» знаками; а когда я захотел сознательно увидеть изображение, — оно исчезло, и как я ни ухитрялся потерять сознание, — не мог, решетка не являлась. (Мир есть, но насильно его не возьмешь.)

Вдруг все провалилось: леса-болота, реки, все дорогое, всякая цель, всякий смысл, сижу бессмысленно, где сяду, и без следа проходят, как облака, — облака моих далеких и последних переживаний. (Пустынное крещение.)

Путешествие из Ельца. Командировка. Чекист командировал, а диякон Казанский назначил в тюрьму. 2. Тюрьма. 3. Винный король. 4. т. Львов.

Софья Як. любопытствует о психологии «наркомов» честных и умных. «Ничего, — отвечаю, — нет интересного: народные комиссары теперь просто регистраторы стихийного процесса».

1 Августа. Сколько грациозной ласки, привета, уюта бывает у деревьев на опушке леса, когда входит в лес человек; и потому возле дома непременно сажают дерево; деревья на опушке леса как будто дожидаются гостя… (Сон: деревья кланяются мне.)

Начинает показываться Хрущево таким, как я его любил.

3 Августа. Поход в Дорогобуж с Ефр. Пав. Купанье в Ведуге (рыбы). Военный комиссар стреляет (Рябой змей). Одноглазый верблюд. Участники и 3 ф. масла: тетка Анна представляется. Поворожить? Ворожба — стрельба. «Участники» (довольные, что не в деревне) «трошечку» ближе. Лебедев и устройство в Алексине. Зажинают овсы. Льны. Аграрный человек — всегда анархист.

4 Августа. Поход в Алексино: «учитель Пришвин с семейством определяется на место». Еловка и разговор о «Хрусе»{62}. Двери родных отворяются (кума, сватья). Босиком по лесам, полям и холмам.

Программа календаря для детей Алексиной колонии.

Небо (облачность, осадки, звезды, ветры, приметы).

Жизнь леса (растения, животные).

Жизнь в воде. Поля.

Писатель Пришвин с семейством идет лесами в Алексино определяться на службу шкрабом.

Следово — Староселье — Катин починок — Еловка — X…; По кладкам через болото, с горушки в низину; собаки злые; «Не продадите яблоки? Дайте напиться!» Старик в лесу: «Вы чьи?» Овсы-ячмени поспели. Гречиха отцвела. Лен желто-зеленый. Пахнуло коноплями. Сено докашивают. Участники-Серюки. Кума-тетка и Кума-сватья. Лесная гарь.

Деревня — нерв. И отсюда одухотворение природы (к изучению края).

Жизнь в избе у Андрея Прокопьевича хороша тем, что тут как бы нервный узел природы, и небо, и лес, и вода, и воля — все посылает сюда свои нервы, и, живя в избе, вы чувствуете все в природе…

Я шел по лугу внизу, а на горе белая, стройная, как церковь, стояла женщина с серпом в руке…

Занятие словесным художеством, бывает, обрывается, и тогда все сделанное становится похожим на записанные сны, никому не нужные.

6 Августа. Алексино. Мы переехали в Алексино: перешли, а вещи переехали. И мы стали грызть кость барского быта.

Это было очень крупное имение, в котором жить можно было в созерцании леса и плавающих по широкому озеру лебедей.

В крестьянской избе все было подлинно, не было сомнения в необходимости жизни, а в имении все подозрительно: особенно школа II ступени, преподавателем которой я состою.

Это хождение босиком по лесам и полям мало-помалу закружило, я заблудился и возвратился к прежнему своему быту.

Когда пятилетний ребенок спрашивает, почему ходит солнце по небу, почему птица летит, почему зеленое дерево, в этом бесконечном «почему» таится начало процесса, который приводит к великим открытиям Коперника и Ньютона, так что психологически весь процесс научного творчества сводится к тому, что маленькие спрашивают «почему?», а старшие отвечают «потому что». (Закон причинности и результат его: земля застынет; другой процесс: человек бессмертен) — идея бессмертия — основа жизни, каждый живет так, будто он всех переживет, это сила жизни открывается разумом и верой. Психология и логика.

Логика: человек смертен, я человек — я умру. Психология: хотя я смертен, я все-таки буду жить так, будто я бессмертен.

Между этими группами малых и старых помещается огромная масса, т. ск., средних людей, которым некогда спрашивать и некогда задумываться над ответом, они просто живут и делают предназначенное им дело жизни; этим и не нужно спрашивать, они видят вещь, как она есть, руководствуясь инстинктом и здравым смыслом. Они постигают вещи, как говорят философы, интуитивно, и никогда ученому не угнаться за теми бесчисленными открытиями, которые они делают в практике жизни. Художественное творчество примыкает по своей природе к этому творчеству, синтетическому, соединяющему, в противовес аналитическому, разлагающему творчеству науки.

Это вера наша или сила жизни выносит из глубочайшего подземного колодца бадью с диковинами; искусство удивляется, наука сомневается, искусство радуется или негодует, наука холодно разлагает диковину на составные части для того, чтобы сфабриковать потом подобную диковину. В конце концов, все сводится (в обществе) к палке и личному вкусу.

Примеры: отряд красной армии и завоевание буржуев (инстинкт через все рассуждения); сказка про ученого кота-лакея, встретившего мышь: природа науку одолевает; оса и личинка. Зверь знает все.

Инстинкт и рассудок: организация и фабрикация.

Рабочая ценность (кухарка, управляющая государством).

Краевед-крестьянин, он знает все (несомненность его дела): изба — лаборатория жизни, из которой выходит животное очеловеченным; краеведу нужно усвоить себе рабочую ценность всякой науки (шкаф от зоологии, бетон) и перекинуть ремень на человеческую шестерню.

Каждый может заниматься краеведением, тот каждый, кто любит свой край… Задача наша упростить всякую научную теорию, выжать из нее рабочую ценность, чтобы… как только крестьянин скажет: «Это им на пользу» — это значит ремень перекинулся к маховику.

Пример. Бабы шли с Польни из Чистика с клюквой и рассказывали о хозяевах Алексина: их осталось всего две девицы, одна старая, другая горбатая, обе, как началась «свобода» (так называется революция), уехали в Смоленск и там служат писарихами. Конечно, им дали бы теперь земли и корову, да вот гордятся и, что говорить, больно на свое смотреть. Бабы рассказывали о них и их добрых делах (школа, больница) с большим сочувствием, но вдруг одна из них вспыхнула митинговым огнем и начала причитывать (митинговая причеть):

— Бывало, работали на них за 15 к. в сутки, а они в шелковых юбках… — и пр.

Ну, а теперь хорошо?

— Хорошо, теперь на себя работаем: конечно, плохо, что нет ничего, а так хорошо (двойная душа, экономическая и социальная).

Чем отличается краеведение от других прикладных наук, напр., от сельского хозяйства?

Сельск. хоз. наука направлена на улучшение жизни человека через улучшение пород скота, земли и т. д. А краеведение — на улучшение породы самого человека непосредственно влиянием на его сознание.

Наша задача показать труженику земли, что в точке приложения его труда пересекаются меридианы и параллели всего земного шара, что через каждую его личную точку земли можно провести его личный меридиан и его личную параллель по всему земному шару…

(Пример: наши великие разливы рек, когда — мыс земли и море, земля и вода.)

Начало. Блудный сын (богоборчество) = социалистическое отечество = возвращение сына. Из родины сделать отечество (Родина и Отечество). Чувство родины в России сильнее, чем в Европе (ярче), а отечества нет (гражданин) = старик увидел карту: «Ну, покажите мне Россию», увидел, перекрестился.

11 Августа.

— Родина моя — Индия, мое отечество — Париж, — сказал гражданин мира.

— Род человеческий вышел из Азии и остановился во Франции, здесь население больше не увеличивается и что было родиной, называется отечеством.

Снилось мне, будто Лев Толстой сказал: «Есть такие провалы в душе, когда ничего не хочется и нет никакого смысла в жизни, через эти провалы я перекидываю мост, пишу „Круг чтения“». Мережковский ответил: «А я в такие часы изучаю голубей как материал для романа о деревне Алексино». После них и я сказал: «А я пишу критическую статью о русской литературе». — «Вы ее никогда не напишете», — сказал Толстой. «Ну, что ж, — сказал я, — это только доказывает, что я человек не бездарный, критические рассуждения пишутся обыкновенно бездарными».

Ф. отлила для Александра спирту, долила водой и спрятала в корзину ко мне на место. Я подумал, что это дети проделали, а она сказала, что «выдохся». И все это на глазах детей.

Александр, весьма почтенный человек, привез меня в школьную квартиру, он обшарил все полки, высмотрел себе таз и потихоньку увез его как добро казенное, значит, общее. А таз-то был мой.

12 Августа. Вечер на утином озере. Как завеса, лесок по горизонту, непрерывно тянется русская песня. И тут же на болоте мельник загоняет гусей и орет: раньше был извозчик… а теперь дезертиром, раньше был извозчик, а теперь (сын лакея Смердякова).

17 Августа. Завершился пятилетний круг моей Хрущевской жизни, и я возвратился опять к лесам, и опять нет ничего, а небо и лес со мною…

Первое начало осени, начало Августа, овес докашивают, еще зеленые леса, погода стойкая, а петух, чуть увидит облако, кричит по-осеннему.

18 Августа. Как развивается во время еды аппетит, так во время удачной войны все чаще и чаще вы слышите слово родина, и, наконец, победа, контрибуция, мир, колокольный звон в соборе, парадные мундиры, газетные столбцы и под самый конец — отрыжка, объедение, пасхальное обжорство после великого поста — конец.

Счастье. Законный брак не поддается (художественные изображения).

Люди просвещения, писатели, художники, учителя, издавна в литературе противопоставляются лейтенантам: война — центростремительная сила чувства родины, а просвещение — центробежная (шовинизм и пораженчество). (Современность: военное дело и народное образование, Исаев и щит Совдепа, тип милитариста в Красной армии.)

Если вы привяжете к веревке камень и будете вращать его, то камень будет стремиться оторваться, а с другой стороны, камень будет притягиваться силой вращения к центру, из этих двух сил, центробежной и центростремительной, образуется нечто среднее, движение по кругу (движение по кругу жизни государства, а силы: центробежная — народного просвещения, центростремительная — война (вода и суша).

История славянофильства начинается революциями <1 нрзб.> и кончается шовинизмом.

Разве можно удержать стихию океана в руке? — так невозможно кристаллизовать это чувство родины, и всякие попытки это сделать кончаются запрудой и мельницей для нашего села.

Центростремительная сила — в крестьянстве «установка» (виновата «антиллигенция»).

Центробежная махнула к интернационалу: это буря, это девятый вал, но никакая волна океана не может сделать того, что делают миллиарды мелких волн, размывая утес. Так наше дело просвещения, изучения края есть дело размывания скал и утесов, переработка естественных сил для общемирового пользования.

(Центростремительная сила всегда против народн. просвещения: если народ узнает, что земля шар, а не плоская. Дело просвещения — дело связи. Не той связи палочной — военной, которой держится глыба, не глыбе, а связи водной, где каждая капля в себе и во всем.)

Война создает утесы власти, которые потом сотни лет размывает стихия океана.

19 Августа. Спас-Преображение.

Утро прозрачно-росистое радостно приняло меня к себе, а вечером у озера лежу распростертый у корня березы, бессильный, отнятый…

Дошли слухи, что мы у Варшавы, а перемирия с поляками нет, через неделю, быть может, Польша объявит Совдеп, и на границе Германии расположится единственное в мире, готовое к бою войско.

Но главная сила, и какая это сила, чувствовать, что социальная болезнь изжита, господину больше нечего бояться своего раба и рабу нечего домогаться от господина.

22 Августа. Алексино — громадная усадьба, из конца в конец, от школы до больницы идешь почти час, и все почти берегом искусственного озера, окруженного сплошной кущей вековых деревьев. На озере есть островок, и там на деревьях живут аисты, а в домике на озере лебеди и павлины ходят по берегу; все эти птицы намекают на немецкую кровь у владельцев, особенно аисты (надо узнать, где в роду Барышниковых скрывается немец). Барский особняк выходит одной стороной на озеро, другой в парк — большое трехэтажное здание с колоннами. Парк просторный, в нем свободно разбросаны группами и в одиночку вековые деревья. Теперь в парке пасут коров и мальчики жгут костры, обжигая часто драгоценные деревья. Озеро начинает вытекать понемногу: видно, спуск испортился и некому починить. В особняке живет детская колония и устраивается школа 2-й ступени.

В такой громадной усадьбе можно совершенно отделиться от жизни полевых и лесных людей того края. То ли в нашей мелкодворянской усадьбе, в Хрущеве Орловской губернии.

Снилось мне умершее Хрущево, будто я приехал туда, и там одна только покойница няня, все прибирает, все чистит, и так у нее все радужно-прекрасно выходит, и я чувствую через боль красоту неописанную. Батюшка о. Афанасий входит прямо с св. дарами у чела, как будто продолжает Великий Вход из царских дверей. Я говорю ему, что приехал утвердиться во владении. «Напрасно, — отвечает батюшка, — ничего не выйдет».

Каждому, кому случится устроиться со мной наедине, женщине, ребенку, все равно, удастся овладеть мной всецело, и я думаю, что люблю и живу так, будто люблю это существо, и все удивляются нежности и глубине моего чувства. Но стоит мне переместиться куда-нибудь, сойтись с другим, и то существо как будто умирает, и кажется мне, что я его никогда не любил, а было так, недоразумение…

24 Августа. Хутор Кишкинский. Семья в 15 человек садится обедать. Егор не крестится (вернулся из германск. плена). «Германский бог лучше, — сказал он, — наш бог робкий, стуку боится, застучали, он и ушел в Азию» (верно, это взято из Горького или из Германии).

Сначала встречаются, а любят потом, когда частица жизни (борьбы) отмерла, в этом отмирании настоящего мостом к прошлому служит незримый свет любви, как бы что-то горит и светится любовью. Так вот, надо загореться, чтобы любить.

26 Августа. Будущее нельзя любить само по себе, можно любить прошлое и осуществлять его в настоящем и тем строить будущее (деятельная любовь).

28 Августа. Успенье. Чистик (мох, клюква). Счастливая охота. Ветер наносит запах далекой дичи, собака, как корабль. Кажется, радует тут момент совершенной свободы, все от себя зависит, когда наводишь мушку на взлет. Полное возвращение к прошлому, к своему.

Легенда о мне: это живописец, знаменитый; его ограбили, отняли 30 ф. серебра, а он написал письмо в Англию, и оттуда дали защиту.

Моховые новости: наших погнали, Франция и Англия выступили.

В чем счастье?

Чудо среди болота: сухая копна сена. Жаждущему — горсть клюквы в рот.

Ветер доносит запах незримой, далекой, недоступной дичи, собака плывет по брусничнику, как корабль…

Момент полной свободы, когда стреляешь птицу на взлете.

Единственное заграждение — кочки с мелкими березками — березняк отмирает, сушь — не пройти.

29 Августа. Завтра съезд учителей II ступени. Список дел дорогобужск.: 1) доклад, 2) съезд, 3) библиотека и литература, 4) Савин, 5) Рапрос.

31 Августа. В понедельник прочел лекцию на женских курсах «о краеведении как деле просвещения народных масс»; связался черт с младенцами. Познакомился с Ник. Иван. Савиным (патриот) и Мих. Алекс. Афанасьевым (охотник).

3 Сентября. В Алексине хотели праздновать взятие Варшавы, по всей Польше настроили кафедры и мостки для театра, но победа не совершилась, и остались одни мостки и кафедры; тем не менее маневры, хотя и на один день, состоятся.

Я — заведующий Алексинским усадебным музеем.

Адрес Барышниковых: Смоленск, Музей, подотдел искусств (зд. уездн. земства), завед. худож. Попов, знает о Барышникове его хозяйка кварт. Котикова.

Диндино — кузнец Ив. Яков. Ивчиков (знает местное).

Петрово — Сергей (портной).

Илларион Карпович Савин (дядя): Дорогобуж, за Днепром у кладбища.

Иван Дмитриев. Барановский.

Ник. Ник. Друккарт, усад. Карлово близ Ушакова.

24 Сентября. Настоящий великий пост: утром черный хлеб с горячей водой, подкрашенной жженой рожью, в обед бураки с картошкой, вечером при лучине повторение бураков; ночью распирает живот и столько газов выделяется, что если бы собрать их и жечь постепенно, не надо бы и лучины.

Поп в калошах. Сижу вечером на берегу озера и представляю себе, какой бы должен быть человек, чтобы вышел из леса и был в соответствии с природой и… нет! человек должен быть сказочный, крылатый, или русалочный, с зелеными волосами, с хвостом, или вовсе должен обернуться заюшкой-горностаюшкой. Нет! выходит из леса поп в калошах, все бы ничего: и волосы, и ряса, только калоши никак не подходят. И так мне представляется, что теперь у нас все дело в калошах, в подметках, таких предметах, которые с земли отделяют человечество от природы; недаром теперь калоши и подметки так дороги: хочется подковать человечество, обить его резиной и кожей там, где оно соприкасается с землей. Такая великая задача и не выходит (слухи: польское наступление остановлено в Белостоке, но в Галиции и от Крыма бегут; и что армия босая).

Осматривали церковь, заметили, в заалтарной иконе за стеклом лежало кадило и сторублевая советская бумажка с пролетариями всех стран на всех языках. В церкви был гул, как будто тут выпустили рой пчел.

— Пчелы? — спросил я дьякона.

— Мухи, — сказал он, — под осень собираются вверх и гудят.

На кладбище заметил мраморный памятник, поставленный Барышниковым своему старосте с надписью: «Вот был человек равно угодный как помещику, так и крестьянам»..

5 Сентября. Алексино. Ясно вижу, что любовь — это связь наша с прошлым: можно любить только прошлое; а это, что обыкновенно называют любовью, это — жизнь, или настоящее, жизнь различается нашим действием на будни, которые проходят бесследно, и на то, что остается, что удерживается любовью и так изменяет будущее.

Нас влечет к себе непережитое, нераскрытое, девственно сохраненное (испить чашу до дна); но без следа остается в душе то, что до дна испивается, если же это влечение задерживается, обрывается на полпути, то и начинается та особенная повышенная жизнь, которая называется романтической любовью (лунный свет).

Маневры отменены, пошел дождь, и поле сжатое осталось покрытым трибунами (слухи, что наши разбиты поляками).

7 Сентября. Один солдат у костра: один юноша, душа русская: он в плену, его завтра погонят, и будет воевать, потому что сзади будут гнать коммунисты. Когда вместе солдаты, то слышится от них только «мать». Вот иностранцы только это и будут знать о русском человеке.

Капитал заключается в даровитой личности, способной организовать массу для производства ценностей. Капит. культура направлена на производство таких личностей. Существование социализма возможно лишь как антитеза к-му (так все существует, двумя сторонами). А вот у нас исчез капитализм, исчез и с-м. Так христиане существуют, пока существуют язычники. Вот почему и великая победа как торжество одного начала ведет к его же гибели.

В любви нет неподходящих пар, любовь — это проявление себя, каков я есть (в юности я — магазин пороховой, спичка и взрыв, но не всякая спичка взорвет). В новом свете земляк (счастье), (Санхо Горбачова), Горбачов и его лесная баба (нет счастья — надо трагически нарисоваться), художество — это трагическая саморисовка. И так чувство родины у всех них совершалось, как чувство любви к женщине: земляк и Горбачов — так же разнообразно-индивидуально…

Помяни Господи:

Горбачов Вас. Алекс.

Соколов Николай Алексеевич

Богданов Николай Николаевич

Ульрих Вас. Данилович

Семашко, Маслов, Коноплянцев.

8 Сентября. Рыбу ловят на червяка, птицу на зерно, волка на мясо, медведя на мед, а мужика ловят на землю.

Подумаешь — многомиллионный мужик, медведь, и не мог сообразить, а какой-нибудь Троцкий, похожий на фармацевта, вперед знал, что дать землю мужику значит связать его.

Теперь ходишь и видишь, как бьется затравленный зверь: и ни туда, ни сюда шевельнуться нельзя.

Слушаю одну музыку — ветра в лесу. Да вот еще рано утром до света слушаю, как моя кровь по телу бежит, и если дождь на дворе, слушаю, как вода по земле поплескивает. И думаю: «Кровь по телу, а вода по земле, кровь и вода, тело и земля…»

13 Сентября. Коля брат, неудачник, все потерявший, разуверенный в людях, верил в какого-то светлого человека — удивляюсь, откуда эта вера, но верю. Так и Ничше, такой же, разница в том, что Ничше полнее высказался…

19 Сентября. Неделя прошла в поездке в Дорогобуж на три дня, в охоте и в зубной боли.

Кольцо-обруч из золота. Обручальное кольцо советское.

Вид города: Киев, Смоленск, Дорогобуж.

Мих. Алекс. Афанасьев: попович на службе у грузинки (Коноплянцев): доит корову, хранитель музея.

Савин и Афанасьев.

Булычевы: Павел Григорьевич, Марья Ивановна и Александр Павлович — золотых дел мастер, кольцо советское.

Афанасьево-Коноплянцевское семейно-центростремительное начало и Савинское научно-центробежное.

Живешь, как будто вечно зуб болит, ненастоящая жизнь, знаешь, что это пройдет, но не проходит, и вот в зубной боли начинаешь находить редкие отпуски и привыкаешь к ней.

21 Сентября.

— Собака ногу поднимает на цветок, а тому это удобрение.

Рылся в письмах Барышниковых полдня. Ходил с Бульбой в Чистик: хорошо в лесу! погода теплая, сухая, по утрам сильная роса на лугу, покрытом паутиной, как морозом. На взмете трясогузок великое множество, во славу Божию, перебираются к теплу. На клюквенник ходят бабы и тетерева, убил одну тетерку выстрелом метким издалека. И все хорошо, а душа будто оглохла: хорошо, а не отзывается в глубину, живешь, ничего не понимая, и, как глухой, только догадываешься.

Разрушение бывает творческое и просто уничтожение, точно так же, как бывает творческое и уничтожительное сохранение, а созидание есть сознание меры разрушения и сохранения (люди разрушающие и охранительные).

22 Сентября. В Чистике далеко срывались тетерева и слышалось токование молодых петухов, после неудачного выстрела по белым куропаткам с клюквенника поднялась несметная стая журавлей, выстроилась в треугольник и облетела кругом все болото. Убили только одного горшнепа.

Вся страсть к охоте со всеми ее прелестями сосредотачивается на моменте выстрела, и, кажется мне, заключается она в чувстве полной личной свободы после огромного труда хождения, а свобода — в артистическом прицеле, и это все; после дома радуются принесенной дичи, и так радость бывает двусторонняя, и о свободе, с моей стороны, и о еде, с их стороны, в этом потреблении заключается их признание. Так, бывало, и в литературе, пишешь для себя, живешь полнотою минут вдохновения, а потом начинается использование этой минуты, превращение в книгу, в деньги, в славу — что-то совершенно другое и между тем необходимое условие для вдохновения. Если бы теперь я стал писать и предлагать обществу свои рассказы, то это было бы все равно, как артистически стрелять ворон и носить их домой.

25 Сентября. Алексино — 5 верст от Громова — от Гр. в двух верстах Шеметово, вырубка до Озерища, в кустах руины лесопильного завода.

Возле Озерища живет Иван Иванович, эстонец, пчеловод.

Охотник Тюшкин на хуторе в Шеметове.

Ходил в Озерище (волость) за 12 верст от Алексина получать свой месячный учительский паек 1-й категории — 15 фунтов муки, верст пять проплутал, часа два провел в Исполкоме, спорил, ссорился (— Семьям шкрабов не выдают еще! — Как же быть семьям шкрабов? и т. д.). Возвратился домой поздно вечером при луне, в конце концов, очень довольный и прекрасной погодой, и что все-таки 15 ф. достал. В Громове обменял ложку соли на кусок хлеба, нашел на дороге 16 рассыпанных луковиц и, конечно, подобрал их и съел две с хлебом.

Разговоры встречных мужиков исключительно о поборах (— У нас по 2 ф. масла с. головы. — А у нас по три! — Мать их…! — У нас коноплю обложили. — И у нас… Мать их…). Встретились мужики с сеном, одной деревне отвели косить за 10 верст от себя, а той деревне, возле которой они косили, назначили косить возле первой, и вот встретились и ругают их. Раньше было, «он» — неприятель, чужой, теперь «они» — свои неприятели; не говорят «большевики» или «коммунисты», а всегда «они». Мне кажется, только невиноватый может сказать «он» (антихрист), но кто из нас не виноват, кто отказался от своей доли в грабеже для общего дела? Как будто гигантской мешалкой взмешали болото и лес, тут и кусты, и мох, все переломалось, перепуталось.

(Утром листья на деревьях как намокнут, так и остаются блестящими, непожелтелые яблонки, будто лавры, блестят.

Летят журавли вверх… вверх! внизу коровий мир, колодезь с бадьей, курицы и обручение пролетарское золотыми обручами, сделанными из русских старых империалов.

Часы все стоят — не нужны. Ночью узнаю рассвет по движению хвоста Большой Медведицы от трубы школы к березам. Тяжелое утро, и туманы в лесах сходят и раскрывают дворцы золотые.)

Сентябрь. Как в ледоход на реке льдинка за льдинкой, так на небе облако за облако по синему за далекий лес и туда дальше без конца уходят…

Сильно распустилась зеленая рожь, заяц залег рядом в кустах крепко в крепкой, весь день не сходящей росе. Ночью проснешься — в темноте там и тут будто каскады золота сыплются, это вспоминаются глазам золотые листья на березах.

А то смешаются, соединятся все льдинки-облачка на небе, в сине-лиловой сплошной завесе чудятся суровые замыслы зимы, и вдруг через эту завесу пробьются и падают лучи до земли, как леса светлого трона…

Вечером небо очистилось и оранжевая заря осталась светить в сумерках, и клены-березы-ясени светились, помогали заре, а луна бледная дожидалась конца сумерек и тайно помогала светиться сумеркам ярко; заря потухала, небо делалось лунным, на земле легли тени, звезды показались намеками, и началась холодно-лунная ночь… В эту ночь на рассвете были первые цветы мороза на окнах, и на крышах белое лежало до солнца и потом таяло и с крыш капала холодная вода.

Вечером в Чистике учились токовать молодые тетерева, и их весеннее пение осенью было, как зелень озими накануне зимы.

Утром туманы синие разбегались от солнца, открывая леса золотые и все утро, царственно раскидистое, широкое, великое…

30 Сентября. Буржуазное счастье, как и в природе, состоит в отличии, а пролетарское в равенстве (отсюда пайки и проч.).

Мы с товарищем моим несем лесами-горами по тяжелой ноше за плечами. Я говорю ему: «Мы с тобой несем крест пролетарского ига во имя всеобщего буржуазного счастья». — «Буржуазного?» — спрашивает он. «Да, говорю, буржуазного, п. что счастье пролетария отличается от буржуазного только тем, что оно для всех одинаково, оно всеобщее».

Можно оборвать жизнь ребенка, и она вспыхнет гениальною искрой, как при размыкании электрического тока. Ребенок может остаться жить после этой вспышки, но это будет конченая жизнь (дети-герои на войне, дети-музыканты и т. д.). Наше время коммуны — гибель детей.

У попов распространено такое мнение, что мужики только на поверхности своего сознания отрицают советскую власть, а в душе — ее сторонники и этим тайным признанием держится советская власть. Похоже на тех победителей, которые убивают пленных: вы внутри себя нам враги.

В городе признаки политического интереса в связи с неудачами большевиков на фронте, но до чего теперь стали осторожны в оценке событий!

Мы с доктором поставили такой осторожный диагноз: если удастся заключить с поляками мир, поборы военные кончатся, солдаты вернутся домой, то и население на пока (на зиму, до весеннего голода) примирится с положением, и так до весны, вероятно, положение останется по-старому.

2 Октября. Революция разделяется на переходы: 1) организованного разбоя, 2) организованного воровства.

Положим, я нахожу в музее Барышникова тайник с миллионами золота, что я должен возвратить золото Барышниковым, или Совету, или же взять себе? (Этим выразится, за что я стою, или за старое, или за новое.)

Вчера был адский закат и полнеба было покрыто огненным сеном, а сегодня среди дня порхали белые мухи.

3 Октября. 1-й мороз.

Верхушки деревьев (берез) позолотились восходящим солнцем, но когда я поднялся к ним, они опять были темные и вся наша сторона лесов была темная: быстро бегущие облака, насквозь желтые, меняли направление лучей; и вдруг я увидел за теми лесами золотую гряду леса, и три березки будто вышли на поляну, совсем золотые и, казалось, стелили на лугу белые холсты навстречу морозу.

5 Октября.

— Вы, — сказал гость, — сидя на месте, привыкая изо дня в день к природе, наверно, не испытываете нашего городского восторга, смотрите: вот ударили в колокол, и, кажется, это золотые листья посыпались от звона, а как пахнет листва, как прозрачно…

— Нет, — ответил другой, — этого мы не замечаем, но зато бывает иногда ночью, когда нет спичек, заглянешь на небо, чтобы узнать по звездам время, и увидишь любимое семизвездие и обрадуешься чему-то — в этой радости скажутся все ваши легкие восторги. Еще бывает особенно хорошо, когда Венера подвинется к востоку, встать и в темноте развести самовар и одному в тишине чай пить, в эти ранние часы, когда все спят, кажется, что владеешь всем местом от видимого востока и до запада и от севера до юга.

(Певец дворянских лиц, крестьянских лозинок и купеческой требухи.)

Передвигал кресла в кабинете Барышникова и, наконец, установил одно, очень удобное, против озера — хорошо! кто-то трудился над этим креслом, чтобы кто-то сел на него, и я завершил кропотливый труд мастера: я сел.

Последний в роду Барышникова, Сергей Андреевич, умер лет двадцать тому назад, весь погруженный в размножение гончих и борзых собак, связка писем «батюшки» Андрея Ивановича к Сереже относится уже к 30-м годам 19-го столетия, а грамота о жаловании дворянства Ивану, отцу Андрея, соединяет нас со временем Екатерины. Про этого Ивана Барышникова рассказывают, что был он простым торгашом и добыл себе где-то бочку с золотом — вот и вся история рода: первый кулак, последний собачник.

6 Октября. Учительница, как тупое долото, колотила, колотила молотком по деревянной ручке, всю размочалила, а дырки не выдолбила. Вообще среди сельских учительниц часто попадаются удивительно тупые.

Когда же бесы возвратятся в свой мрак?

Толпа женщин… что может быть ужаснее? (бабий базар).

По старым следам (mésalliance[6] всегда есть посеянное несчастие — Герцен) — конец Хрущеву был внутри нас.

Счастье буржуазии (чай с вареньем, кофей с тетками) — на нем нельзя основываться, но его нужно всегда держать в уме (мещанство — это враг, но необходимый враг, без которого жить нельзя), мещанство нельзя возводить в принцип, но в уме держать его надо постоянно. Этим и отличается юноша от взрослого — в ненависти к мещанству. Словом, борьба с буржуазией возможна только посредством иронии: усмехнуться можно, но не брать метлы и разгонять ими кофейниц.

8 Октября. Из раненой души вытекает любовь.

Любовь — это кровь души.

Родных своих можно любить только после смерти их, потому что в одном чувстве к родному человеку всегда вперемежку действуют и любовь, и неприязнь.

Как во всяком живом человеческом теле протекает красная и голубая кровь, так у родных перемежаются любовь и неприязнь.

Потому и сказано, что отца и мать свою надо оставить, чтобы любить{63}.

И еще сказано: «Враги человека — домашние его»{64}.

Но чтобы оставить своих, нужно иметь рану в душе. Из раны душевной вытекает ее кровь — любовь.

Звездное утро. Золотые березы белыми холстами встречают мороз. Тихо в лесу и звонко. Забереги на озере. Два белых лебедя казались убитыми, но это они так спали в морозе.

В полдень мы прилегли на моховых кочках. Возле нас, как куры, паслись клюквенные женщины. Лицо к солнцу, все равно как к костру, — палит, а вокруг холодок. На кочках дремлешь, будто едешь-спишь в дороге. Маленькие сосны и елки, сходящие на нет во мху, очень изящны и разнообразны в своих формах. Проспали часа два. Клюквенные женщины отошли шагов на сто.

Тишина. Сойка с голубыми крыльями — единственная птица. Далеко стонет, надрывается гончая. В нашей церкви похоронный звон.

Вечер с медным полукружием неба, и опять звезды, опять Большая Медведица, странствующая ночь вокруг нашего дома, и в доме чутошный огонек из пузырька от карболовой кислоты. Учительница Марья Дмитриевна вспомнила о покойнице-хуторянке, которую хоронили сегодня, и сказала: «Вот мы делаем запасы (она накопила себе 10 мер картофеля), а завтра умрем и никому не будем нужны, и запасы наши так останутся, суета сует!»

Над Алексином туча нависла: сюда грозится переехать бригада с курсами красных офицеров, и нас (две школы, колония детей, больница, экономия и т. д.) хотят выгнать. Солдаты говорят, что не успеют: Минск забран.

Средний человек — строится по правилу сложения, он сумма слагаемых, но жизнь не арифметика, тут складываются самые разнородные, святые и звери, и мощи с гусиной печенкою.

Большинством населения все-таки большевизм понимается не как организованное преступление, а как неудача, существует представление о настоящем большевике, разговаривают, напр., так:

— Он настоящий большевик?

— Нет, так, примазался.

— А вы видели настоящего?

— Нет, не видел.

— Да есть ли настоящий-то?

— Ну, Ленин все-таки настоящий.

— Э, да разве можно с нашим народом да в коммунизм! и т. д.

Словом, в основе-то считается делом хорошим, но невыносимым, и только бы поскорее это хорошее дело исчезло. И всякий знает, что из этого ничего не выйдет.

При этом маленьком свете мысли мало-помалу сливаются и совпадают одна с другою, как тела разнообразных предметов в лунную ночь.

В темноте большие красные, колечком сложенные губы женщины, прикрытые ладонью от мужа, причмокивают, вызывают… ну, как это можно любить? прошло и пропало.

А в этой я люблю свое прошлое хорошее, и мне дорога ее устойчивость, к этому я могу возвратиться, но к тому невозможно. Между тем я и не раскаиваюсь в том — то преходящее, опыт…

Семашко и Разумник решительно имеют что-то общее, и оба мне нравятся.

10 Октября. В дом Ремизова, как на свет лучины с мелей сползаются раки, — приходили от семей своих разные странные люди (обезьяньи князья), и здесь они попадали в ловушку и возвращались домой на свои мели с презрением в душе к своему домашнему быту.

Поповна Ивана Александровича и немка Николая Васильевича были женщины превосходные, и мужья, Николай Васильевич особенно! были образцовые, так что любая образцовая буржуазная семья могла бы позавидовать видимости проходящего дня их жизни. Зато невидимое недовольство здесь было постоянным состоянием, и не как в буржуазных семьях: перемежающееся войнами и бурями. Ничего такого, жизнь текла гладко, образцово, только, вероятно, это была не жизнь, не быт. Но привыкают даже к зубной боли, и к этому привыкали и не замечали.

И вдруг все открывается и светит насквозь после душевной беседы с Серафимой Павловной.

А Р-ы все-таки и питались этими раками, варили их, шелушили, ели их.

Иногда мне казалось, что все это было местью ее за дочь Наташу или за неудачу в изображении Софьи Перовской{65}.

Ей хотелось быть, а она никогда не была.

Неудача у с-еров: ее роскошные личные потребности, с которыми она нигде никогда не расставалась. (Довгелло! замок и пр.)

Только весь этот воздушный замок Довгелло разлетался при встрече с истинными людьми быта (неудачные блины).

…И педерасты ходили сюда, п. что культ женщины (не самки) входит в дело педерастии (Кузмин плакал от ласковых женск. слов Сер. Павл.).

Почему она лгала? Ее ошельмовали в партии с-р именно за ложь.

(И Гиппиус и Сераф. П. — хотели быть госпожами, героинями в революционном движении, но это им не удавалось.)

В городе: 1) Квартира, 2) Учебники, 3) Дрова, 4) Закупить кольцо, 5) Дома поручить получить соль.

13 Октября. Перетащились в барский дом.

Научились обходиться без спичек: высекается трут, раздувается уголек (вздуй огонь!) — дунешь на лучинку, и она вспыхнет.

Колю дрова и несу, сгибаясь под ношей, а со ступенек барского дома смотрит солдат и ковыряет пальцем в носу.

(Вычесать голову. Карболку. Хирургическим ножом бреюсь.)

Опасения разгрома. Живем так, а пока народ поумнеет и правительство поглупеет…

Интеллигент:

— Лучше голодать и жить в светлой чистой комнате.

Мужик:

— Не красна изба углами, красна пирогами.

Мы живем теперь великолепно (вид из окон, засранная десятина вокруг замка Алексино).

Речь ученикам II ступени: бессмертный — три поколения Барышниковых — три века, — скоро! 25 поколений бессмертный и Христос Великий учитель — великая связь. Дело культуры — дело связи. Словесность — дело культуры — связи. Ученье как сила (диплом) и как связь. Сила, чтобы не быть рабом (пример: кто бы соли дал, присягнем всякому), — хорошо, но этого мало: дело связи, культуры.

15 Октября. Свободная необходимость.

(Разгадка: во всяком моем очаровании бывает момент, когда предмет очарования является сомнительным, но момент, отчасти насильно подавленный, проходит как несущественное и только после общего разрушения выступает отчетливо в сновидении.)

Снилась женщина красивая, и будто бы я сговорился с ней отправиться вместе в Хрущево и там повенчаться. Мы переходим с ней большое поле ржи, я впереди, а она все отстает, отстает, и так оказывается, что она не согласна, что она мне не пара: стара и происхождение мещанское, свояченица Елецкого трактирщика. Я и сам хорошо понимаю это, вижу, под шеей у нее висят уже складки — на пятый десяток идет, но все-таки я ее уговариваю, и зачем это мне нужно? и все дальнейшее получается, как свободная необходимость совершить нелепо невозможное.

Потом мне предстал черный лик идола-бога, которому с испокон веков поклонялся русский народ и что наши славянофилы принимали за Христа, все языческие суеверия и христианские обряды являлись при этом не как двоеверение, а как нечто вполне цельное.

Вечереет. Останавливаются мысли в голове, как здания каменные. Зажигаю маленький огонек, и вот эти здания-мысли начали бросать свои падающие тени, и тени сливаются одна с другою, и ночь наступает, и сон как напрасное усилие по теням догадаться о мыслях.

Природа накануне катастрофы спешит раздать — разбросать свое золото нам и будто говорит: спешите, спешите, берите скорее.

За семь лет, как бросил именье Барышников, мухи так засидели окна, что едва различишь роскошные пейзажи.

— Живем, дожидаемся, пока народ поумнеет и правительство поглупеет.

Живем, как муха, запечатанная между рамами.

Пища: картошка, хлеб — приправы нет.

Ночь без спички.

21 Октября. В понед. 5 окт. выпал 1-й зазимок, и мороз был в 5° с ветром.

Иван Еремин, посмотрев на кабинет Барышникова, сказал: «Не может остаться так, все прежнее вернется!» Ход его мыслей был: это хорошо, и человек, так живший, прав, а я не прав, я мужик и раб; еще ему мелькнуло, что когда Барышников жил в своем кабинете, он мог за 30 к. купить бутылку водки.

На Кресту в Дорогобуже месили месиво грязи подводы с баранами, привезенными мужиками, — дань! я видел грязь, видел баранов, но лиц не видал, только голоса были слышны: «поторопитесь», «ослобони» и т. д.

Продком — двери открыты на Кресте, входят туда и выходят, и там грязно так же, как на улице, бывший диякон Федосьев:

— Вам что?

— Капусту получить.

— Вы шкраб?

— Я школьный работник.

— Городской?

— Сельский, из Алексина.

— Сельским шкрабам капусту не выдают.

Ни один из этих баранов не попадает в армию, все расхватывается на месте.

Из крестовых походов: крестоносцы, заметив, что сарацины в последней опасности глотают золотые монеты, — стали распарывать пленникам животы.

22 Октября. Ночи стали такие длинные, не успать никому, даже дети тревожатся, а керосину совсем нет, высечь кремнем в темноте не умею, и так нельзя всю ночь на часы посмотреть.

Кто отымет у меня эти часы? какая власть, какой труд, какие заботы, голод — нет ничего на свете такого, чтобы лишить меня этой единственной радости.

Если звездно, я вижу, не вставая с постели, как перемещается на небе и странствует вокруг моего дома большое семизвездие; тогда я знаю свой любимый час ранний утренний в звездное утро, когда семизвездие раскинется над озером, а на востоке светит Венера.

Эта ночь хороша, на небе теснота звездная, просыпаясь десятки раз, я не к себе обращаю мысли (и как хорошо думается не о себе! — Заг.), я думаю об исчезнувших владельцах этого дома и земли такой большой, что половина Европейского королевства вполне бы могла на ней разместиться. Они собирали землю, как московские цари, моя же задача собрать человека, читаю днем <1 нрзб.>, переписку, и вот ужас ночей, когда туманы и не видно звезд: тогда земля собирается огромная, а человека не вижу и не могу собрать, и мне кажется тогда, что никогда на Руси не могли и никому не удастся собрать человека, как земли собирали цари.

По легендам, их укрепление в этих местах начинается с какого-то барышника: будто бы какой-то русский генерал изменил на войне за три бочонка с золотом и отправил его в свое поместье с каким-то барышником, и тот взял это золото себе и начал Барышниковых, собирателей Смоленской земли.

Я думаю, как они собирали эту землю… пока земля не задавила их.

Задавила земля человека — он призрак на огромной земле.

Весь день как попытка сохранить в себе человека и конец: молочно-туманная ночь и кошмары черного идола.

— И коровки нет? и свинки нет? А посев?

— Нет и посева.

— И картошки нет? Ну, как же вы живете?

23 Октября. Морозное октябрьское утро, свет начался далеко до восхода и как от луны («залунело»). В морозное светлое утро щеглы летят и синицы по дорогам. Заяц лежит по канавке. Лисица рано обошла все канавки.

Люди, которых я описал в «Чертовой Ступе», существуют в действительности, и русские люди, близкие к русскому быту, узнают их, а далекие от них считают за мои изобретения, «химеры» (Вяч. Иванов за талантливые, Гершензон за бездарные). Вопрос: есть ли ценность в том, что эти люди существуют.

25 Октября. Легкая пороша выпала ночью, и утром шел снег. Вчера встретил в незамерзшем ручье стаю крякв. Гоняли зайцев. Приезжали мещане от искусства. Буду читать детям «Одиссею» (против мещанства). Наше искусство (каким оно подносится народу) вызывает в нем хулиганское состояние духа. Frauenzeitung[7] и кусочек баранины.

26 Октября. Весь день летела пороша, ночью заяц, увидав вокруг себя белое, не вышел кормиться и в страхе лег в канаву, утром глянул: все кругом страшное, белое, и нигде края нет, конца и выхода. Потом пришел охотник и взял его за уши. Даже старые зайцы пролежали весь день, и напрасно пестрели поля и леса своими <3 нрзб.>. Только ночью вышли искать пищу на зеленя зайцы, по канаве у речки прошли горностаи, к деревьям подбирались хорьки и лисицы, куницы и белки спустились с деревьев, волки промелькнули, и за ними у проезжих дорог к утру мыши полевые заработали и какая то есть всякая тварь, я лишь в лесах показался, и все нет и нет и встретишь какую-нибудь <3 нрзб.>.

В эту ночь не спится охотнику, не раз он выйдет посмотреть на небо чистое, посмотреть на землю на свою <1 нрзб.>, нет, еще не летел белый снег. «Ходят!» — скажет он, обернувшись на Чистик. Раз посмотрел — ходят! Два проверил — ходят. При звездах ходит он, и они там где-то невидимо все ходят и ходят. «Ну и находили! — сказал он товарищу, увидев их жировки на земле. — Ну и находили!» — растерявшись, повторял он, не зная, по какому же следу ему-то идти. Наклонился он к одному и удивился, след заячий, а направо заячьи <1 нрзб.> лепешки. Понял: хромой и пошел по-хромому. Напрасно охотники пошли по-хромому: и у зайца, как у лисицы, все хромые, косые, убогие хитрые, здоровые и осторожные.

Чудо: пропал хромой. А его подхватили гончие, но он ходил все по лесу и сбил гончих, — пропал, а заяц залег на курган, где сухо и чисто (росли) две сосны и под соснами бессмертники — сухие цветы и вереск <3 нрзб.>. Тогда вышел красный зверь-лиса по этому следу и увидел: лежит. Красный <1 нрзб.>, готовясь к прыжку <4 нрзб.>. Но хромой заяц лежал и не двигался. Красный еще сделал шаг, белый спокойно лежал и смотрел. И еще и еще подошел красный и остановился и вдруг повернул — так не бывает! <Далее нрзб.>.

— Белые пришли! — крикнул мальчик.

Василий Иваныч вздрогнул: он ждал каждый день, что вот крикнет так кто-нибудь: «Белые!», и все кончится, и начнется Страшный суд.

— Что ты брешешь! — сказал он мальчику.

— С обновкой, с обновкой, — сказал <1 нрзб.>.

Белое, все белое было в окнах, и Василий Иваныч успокоился: снег выпал, а не белые пришли.

Они жили, как барсук, сильное животное на низких ногах, в земле, и рыли множество нор входных и выходных.

27 Октября. Наши голодные шкрабы мобилизованы собирать подаяние для фронта, и занятий сегодня нет.

О. Афанасий — необходим, как смерть, всем умирать, и всем нужен о. Афанасий, он прикрывает свое страшное значение смиренной улыбочкой (религия смерти)… (дорога навозная к небу).

Размножились волки в страшном количестве, так, что некоторые дороги, предсказывают, — как, напр., в Посадчине, зимой из-за них будут непроезжими.

28 Октября. Прошлое, будто берег каменный из скалы. Циклоп набросал, накидал — не подойти к нему моей лодочке на живой воде: впереди ураган, водяные столбы, позади скала на скале, между волнами и между скалами зыблется моя лодочка…

29 Октября. Стоят морозы в 4–5° с ветром и легкой порошкой. Волки все наглеют. При помощи маленького огонька на блюдечке боремся с тьмою, а ведь до солнцеворота еще прибавится тьмы на 2 ½ часа.

Одна — женщина, а соберутся вместе — бабы; так и русская интеллигенция, когда вместе — все равно, что бабий базар.

Пишет Иванов-Разумник, зовет собраться скифам…{66} нет!.. множество содеянных мною лютых помышляя, окаянный{67}.

Краеведение.

Вода — земля.

Океаны — леса.

Моря — степь.

Реки.

Озера — пустыня.

Морозы до 15° Р. Земля полуприкрыта рассыпанным, как крупа, слоем снега — наметы. И ветры.

30 Октября. Наблюдения в колонии: что приносит детям авторитет общества вместо авторитета родителей (сватья хотела взять девочку из колонии, как бывало брали из приюта, но девочку спросили, и она не пошла). Взгляд сверху: стадо гонимое — писк, шум, крик…

Разделение на группы.

Наблюдения в классе: дочь пролетарской вдовы, не в пример прочим, питается в колонии, и у нее в косах розовая ленточка, в учителях пролетарский пошиб, т. е. все говорится с вывертом (пролетарий — это существо, живущее всегда вне своей сферы).

Сдало, 4° Р. Весь день валит снег.

31 Октября. …Вы намекаете мне на разницу наших полит, взглядов (моховые болота и Вольфил и т. д.){68} — не понимаю, дорогой мой Р. В., что это: разве могут быть разные взгляды на упавшую скалу, на силу тяжести и т. п.?

Можно отвернуться иногда и чувствовать во всей силе полноту радости жизни: иногда, когда лунным утром при звездах и алом востоке я прохожу теперь нашими только час замерзшими озерами, сверкающими новыми звездами, я испытываю бесконечную радость! Мне бывает приятно и когда весь мой большой деревенский класс замирает, слушая мой рассказ о борьбе человека с пещерным медведем. Я испытываю гордость победителя, когда мужики обступают меня с просьбами принять и их детей в мою школу: «Попались, голубчики, — думаю я, — и мы, „шкрабы“, что-то значим на свете». Удачный промен рубашки на сало, счастливый выстрел в зайца и потом пирог с начинкой из заячьей печенки и капусты и мало ли чего хорошего на свете всегда было и будет — какие тут могут быть разные взгляды? Зачем они вам так нужны, эти непременно разные взгляды, почему бы вообще с годами и опытом не сбросить с себя эту шелуху (Вольфил).

На другой стороне, где все тужат, где всеобщая туга под силой насилия, разве опять и тут непременно нужно искать разные взгляды? зачем преднамеренно…

1 Ноября. …В этой туге мы теперь познали нечто, о чем говорят: «Сытый голодного не разумеет», узнали голодного все, и разных взглядов у нас на это быть не может. У меня бывали месяцы такой голодухи, что теперь я, как мало-мальски шевельнется какая-нибудь радость в душе, все думаю: уж не оттого ли это, что сыт, но в общем удивительно скоро забывается чувство голодного, как съел, так и забыл и вспоминать не хочешь, и нет уже ничего, и никакого опыта и вывода…

Чувство насыщения дает и табак, иногда бывало, хлеба нет — покуришь и опять идешь дальше, я думаю, даже некоторая доля образования и природного таланта есть тоже как бы духовная рента, отличающая всегда наше положение от истинного пролетарского, истинный пролетарий должен быть и необразован, и бесталанен, и голоден.

Какого-нибудь иностранного критика интересует в моем произведении только стиль мой, но меня делает автором не стиль мой, а уверенность, что изображенное мною существует в жизни, и в этом открытии жизненного я нахожу и ценность, и гордость свою как автора нового произведения.

…могла ли бы существовать литература, если бы писатели были русские, а критики японцы и жили бы в Японии, получая по почте наши произведения для <1 нрзб.>, значит, для существования литературы нужно, чтобы и критик немного верил в жизнь и чуть-чуть бы страдал тою же авторской национальной глупостью.

Ремизов страдал всегда недостатком материалов, ему Россия казалась заповедной страной, в которую ему нет входа, и так он пользовался архивами — почему это так?

Поро́шки — 1° Р. Утренние выслеживания лисиц. Чистик (Джунгли — с человеком).

…я как самоучка всегда чувствовал особенное благоговение к человеку образованному и потому почитаю Мережковского (кроме того, мне кажется, оттого он как-то тверже других на ногах).

3 Ноября. Раньше человек власти имел разное лицо для людей разного состояния, положения, образования, теперь человек власти имеет одно лицо, обращенное к уравненному человеку, выведенному из всей массы населения; такой средний выведенный человек в русской жизни оказался сукин сын, и власть ведет себя с ним, как с сукиным сыном; это доказывает правило, что всякий народ достоин своего правительства.

5 Ноября. Ровная мягкая погода, 4–5° Р. Заячьи жиры.

7 Ноября. Октябрьские советские праздники. Советские Джунгли. «Отлежался» (стал коммунистом, и сразу ему дали Продком, проворовался, исключен, залег, выждал и опять пошел). Звери постепенно привыкают: один пришел маслица постного, другой сыру и т. д. Норы, лазы, ходы (Совхоз), жизнь зайца и лисицы, утренний след, пороша, матерые и молодые.

Вечер «среди цветов» (играли дети колонии). Последыш русского окаянства говорил детям речь:

— Роскошен этот дом, в который вас впустила советская власть, в этих роскошных стенах, что же, думаете вы, жили хорошие люди? нет! тут жила горбатая и косая.

Снега вокруг дома истоптаны и на десятину вокруг загажены, только деревья пушистые не тронуты — люблю деревья.

След души — это в заутренний час: тогда все вопросы ума находят в сердце ясный ответ, что бы ни спросилось, на все верно отвечается, будто это не сам с собой, а звезда со звездою говорит{69}, прошлое и будущее сходятся на одном следу. И разрешается сказать: да будет воля моя! (а после день и мутная ночь, в которой затоптаны все следы души моей).

О, если бы успеть в этот час все спросить — нет! недолго так бывает: если очень рано, все расплывается во сне, если рассвет кончается, то радость света одолевает все, пережитое кажется не стоящим внимания, и говоришь: да будет воля Твоя.

На водах тихих, на ручьях звонких, на лугах росистых, на снегах пушистых и на лучах светлых солнца дневного и звезд ночных — везде тогда я нахожу след души моей.

…Потерялся в полях русского окаянства…

…почему я не был с ними? первое, я ненавидел русское простонародное окаянство (орловское и великорусское), на которое русские эмигранты хотели надеть красную шапку социальной революции, и потому-то я любил Россию непомятых лугов, нетоптанных снегов…

…я был, как вся огромная масса русского народа, врагом плохого царя, но, кажется, не царя вообще…

9 Ноября. Свидание с родными умершими во сне: и в какой же чудесной коляске я еду в Хрущево к матери!

11 Ноября. Вчера подул теплый ветер и растаяла зима.

Черная оттепель. Темно и белая муть над бездною. Спутница моя заболела женской болезнью, жара нет и желудок в порядке, а лежит весь день и чуть тронул за ручку — ворчит.

— Уеду, — говорит, — от вас к матери.

— С Богом, уезжай!

Плачет, всхлипывает. Наступает ночь.

Ужасный месяц: в такое время умер Толстой, мать умерла, матросы разграбили Петербург.

С вечера, как затихло, мерно забила одна капля, падающая с крыши тяжело вниз и на всю ночь, уснул под звук ее и проснулся. Потом к этому смертному звуку присоединился стук полена, веселый, радостный: это друг мой сторож (я его вчера нечаянно окатил сверху из ночного горшка) готовит дрова. Рассветает мутно над черною бездною.

Этой ночью я долго вырубал огонь, когда затлелся фитиль, я стал дуть на уголь, и когда уголек затлел, я приложил к нему тонкую лучину, долго дул и наконец вздул огонь — о, радость! в эту минуту внизу стукнуло звонко полено, значит, сторож проснулся и скоро рассвет.

Разрабатывал мысль о звуковом смысле фамилий и прозвищ, напр., Листопадов, какая глупая и смешная фамилия по смыслу, но мы не по смыслу зовем, а по звуку — звуком очень хорошо понимается «Листопадов».

12 Ноября. Продолжается черная оттепель. Осколепок{70}.

13 Ноября. Ни родных, ни друзей… а с другой стороны, на каждом месте друзья — вот уже настоящая берлога! Правду сказал Зайцев, что нельзя писать о России теперь…

Звонко стукнуло полено, и я по стуку узнал, как оно весело отозвалось на сердце, что на дворе морозец…

Культура — это мировая кладовая прошлого всех народов, и того именно прошлого, которое входит в будущее и не забывается… так что культура — это дело связи народов и каждого народа в отдельности с самим собою. Величайшим деятелем связи был Христос.

Будущее — это ворота, через которые выходит прошлое переживание.

14 Ноября. На небе мутно, на земле черно, а сердце ласточкой летит над тихой водой, вот, вот, кажется, будет минута понимания, но нет! холодная намерзшая вода, и все ласточки улетели.

Остается ценного только, что я русский (несмотря на то, что нет России, — я существую).

16 Ноября. Это наше, наше правительство! мы все в нем виноваты…

Мы все виноваты в правительстве, и наше оно все и во всем; назовите мне теперь хоть одного вдумчивого человека, кто не нашел бы своей вины в нашем правительстве? Разве те, кто на той стороне? но почему же они не побеждают уже три года, если их правда?

Вчера мы с Василием Ивановичем (Богдановская республика) ездили в Дорогобуж.

Лесной комиссар (землемер) говорит извозчику «ты», чаю предложил в передней: я бы тебя к столу, да тесно. Разговаривая, тонко выхваляются друг перед другом своими богатствами и возможностями.

Верховой из Пузикова:

— Приехали с астролябией пьяные, навели куда-то на березу, а пролетария сругал нас: «Вы, ебут вашу мать, у нас полполя отрежете». — «Ни хуя», — говорим! Ну, и конечно, отрезали. И подчинились, так и пошло.

Говорили о новом комиссаре, что хороший комиссар, свойский: «Такой же прощелыга, как мы».

Говорили о револьверах, вынимали из карманов, шутя грозились друг другу, хвалились дальнобойностью.

О тюрьме: что тому-то непременно придется сидеть и самим как бы не сесть.

…Нос зачесался (самогон пить): пуд муки даст самогона. ¼ стоит 25 тыс., а мука 10 тыс. Лошадь стоит 1 миллион.

Чистик — следы зверей перекрещиваются, попадают друг в друга, так и тут. Я напал на след человека, имеющего запас постного масла… и т. д. Как я голодал в Алексине и потом постепенно стал попадать на следы.

Ветер, дождь, тьма земли и муть неба. Как праздник, иногда после ветреной ночи красно-багряный рассвет и небо в нежнейших красках.

17 Ноября. Читал детям «Одиссею», вошел малюсенький бесенок (шкурой вверх), для основания ячейки коммунист, «молодежи», дитя войны и революции, посмотрел на учебник Смирновского и сказал: «Ах, это вы повторяете прошлое»; он — физический отпечаток власти, как зверя на земле.

А в «Бесах» нет Ленина (Раскольников ближе). Пересмотреть всего Достоевского для уяснения Ленина (Иван Карамазов и Смердяков).

Истина. — Я не знаю, существует ли истина на самом деле, но я знаю, что есть человек другого роду-племени, говорит на другом языке и живет на другой стороне земного шара и думает о некоторых вещах со мной одинаково: в этом я уверен, и эти вещи для меня существуют и дают мне существовать даже совсем одному. И брат мой несчастный не раз говорил мне с удивлением, что нет вокруг него никого, ничего, что он любил бы и твердо верил, но почему же этот Светлый, кажется ему, где-то существует и кто этот Светлый. А где он, Светлый?

История с кабинетом. Класс немецкого языка. Сергей Васильевич: след зверей и человека (зверя любишь, а человек, павший до зверя, — противно), хлебный бог.

+2–3 Р с просветами солнца. Е. П. в Следове.

18 Ноября. Помяни Господи: Жакова и Сорокина, Маслова, Разумника и Семашко.

Семашке: мой путь общий с Божьей тварью, но ваш путь иной: вы все подавили в себе возможное, быть может, любовь к женщине и родине, и стремление к искусству и науке, и наклонность каждого человека свободно думать о жизни мира (философии) из-за того, чтобы стать на путь человеческий, т. е. впереди своего личного бытия поставить свою волю на счастье других («пока этого не будет, я отказываюсь от жизни»). Мой вопрос: не пора ли освободить всю тварь русскую от повинности разделять с вами путь.

Тварь хочет быть тварью.

Для нас загадочны Октябрьские дни, и мы им не судьи пока, но завеса в настоящем упала: коммунизм — это названье государственного быта воров и разбойников.

Еще немного теплее с просветами.

19 Ноября. Рассказы. II. В краю + Невидимый + Колобок. IV. Туга (1914–1920).

Помяни, Господи, <1 нрзб.> Анзимирова, Богданова, графа Влад. Бобринского, всех этих людей бывшей широкой России, широких и сильных, как пушки, но стреляющие без прицела.

Небо чистое, мороз 8 Р., луна, а снега нет все еще.

20 ноября. Начал работу по своим сочинениям. Т. I. Непуг. пт. и Невед. град. II. Колобок. III. Рассказы. IV. Заворошка.

Сегодня на уроке краеведения я рассказывал детям о почитании славянами Перуна и других языческих богов. После урока один мальчик подошел ко мне и спрашивает:

— А чи есть Бог, Мих. Мих.?

— Спроси, — говорю, — своих родителей.

— А я спрашивал.

— Ну?

— Матка говорит «есть», а батька «нетути». Как вы скажете?

— Скажу, — отвечаю, — тебе «есть Бог!», ты мне не поверишь, скажу «нет!», будет неправда. Учись, и узнаешь сам.

— 3 Р. Ноябрьская Эос из лунного света, вечером легла легенькая порошка и растаяла утром.

В пятницу 13-го Ноября выпала пороша, и мороз держится в 7 Р.

Михайлов день.

21 Ноября. Начал приводить в порядок сочинения: переписал и переделал, и «Подзаборная молитва».

28 Ноября. Обрываются желания…

Связь оборванных желаний — сон и сказка.

А может быть, и оборванных жизней связь — сказка?

Сказка — путь к невозвратному, недаром старуха и ребенок соединяются сказкой.

Сегодня во сне Люксембургский дворец чудесным образом слился с Дворянским гнездом и с Хрущевом и превратился в музей моего прошлого, осматривать музей приехала мать моя и невеста.

Вопросы совести: — «чи есть Бог» и «будет ли Россия».

Стоит ровная погода 4° Р. с тонкой оставшейся порошкой.

1 Декабря. Часто лежу ночью и не чувствую своего тела, как будто оно одеревенело и стало душе нечувствительным, а самая душа собралась в рюмочку около сердца, и только по легкой боли там чувствуешь, что она живет и движется; болью узнается движение души. Подземно затаенная жизнь, как у деревьев, занесенных снегом, и кажется, что вот настанет весна, и если я оживу так, как все растения, стану где-нибудь у опушки и присоединюсь к лесу просто, как дерево.

Видел няню, а голова у ней Ефрос. Павловны, это значит, что Ефр. Павл. и есть няня. А я, как мать моя, живу.

Вчера был у нас лит. вечер. Читал «Подзаборную молитву» — тоскливое произведение. Чтобы спастись от этого траурного писания, вероятно, надо связать писание с детьми.

2 Декабря. О Горилле… лапой хочет поймать языки Духа Свят., машет лапой и только обжигается.

…а семя наше одно: от одного произошел человек и Горилла, — Каин совершил преступление, от Каина пошли обезьяны.

…есть разные виды обезьян, высшие человекообразные достигают высочайших ступеней положения в человеческом обществе, их книги часто имеют огромный успех, впрочем, их специальность проникать, главным образом, в дела управления.

(Человеческий бунт всегда личный: Христос, Ничше, обезьяний — скопом.)

Жизнь общественная основана вся на соглашении человека с обезьяной, бывает бунт человека, появляется: Христос, Ничше, Достоевский, а бывает и бунт обезьяны, когда выходят высшие из них Гориллы, Орангутанг и требуют своих прав.

…соглашение основано на таланте обезьян к подражанию: ей нравится быть «по-человечески»…

…выработались символы соглашения, напр., любовь человека к свету обезьянам достается в образе белого крахмального воротничка, любовь к тишине духа и уюта, как гостиная с мягкими коврами и теплый ватерклозет.

…Коммунизм — это система полнейшего слияния человека с обезьяной, причем в угоду обезьяне объявляется, что человек происходит от нее, и вообще господствующей государственной философией объявляется материализм.

(Обезьяна шествует по земле всегда след в след с человеком, и потому что она после идет, то закрывает след человеческий.)

Материализм — это признак, что след человека на земле всегда попадает в обезьяний и что, значит, изучив обезьяний след, мы изучим и дело человека.

…гражданская война между двумя видами обезьян, высшими, усвоившими все завоевания цивилизации, и низшими, чувствующими себя вне способности и права… высших. Человек тут станет в стороне: он получил содержание от обезьян и вдруг лишился всякой способности общения (Карташов).

Мысли эти вложить теософу <1 нрзб.>.

Любимая тема крестьянских детей — это превращение Ивана-крестьянина в комиссара, который становится учителем народа, и спрашивают: «Почему так бывает?»

Трагедия состоит в том, что человек сидит в одной тюрьме с обезьяной, и разбить тюрьму значит освободить и обезьяну, которая непременно посадит потом в тюрьму человека и распнет его.

Вчера путешествовал в Озерище на собрание «шкрабов».

3 Декабря. Вся эта беспраздничная разруха вполне соответствует душе русского интеллигента.

На собрании учителей говорили о ликвидации безграмотности. вместо букварей предлагали делать из бересты раздвижную азбуку, писать углем на струганых дощечках, уголь изготовлять, обжигая лучину с солью, и т. д., вопрос такой был, где найти для этого время.

Возвращаясь ночью через Громово, видел великолепное освещение, вся деревня светилась, и даже на улице было не темно: всюду горела лучина, при этом свете лучин я увидел на земле луковицу и потом другую, третью, кто-то <2 нрзб.>, пока я прошел деревню, у меня собралось 18 луковиц, со мной была ложка соли, в крайнюю избу я зашел, попросил за соль кусочек хлеба и съел его с луком… Это был довольно богатый дом, мне дали хлебца и, узнав, что я шкраб, спросили, почему же я не учу по-хранцузски.

4 Декабря. Вся Россия представилась, как клубок ниток, а как станешь разматывать, то всё концы и концы худые. Вот из-за чего и не делается и не пишется: всякое дело, заведомо известно, выходит на худой конец.

Мои покойники родные начинают связываться со всей покойной Россией: теперь каждый человек окончился и в конце своем стал понятен.

5 Декабря. Материалы к биографии:

Четыре полосы: 1) бегство в Америку, 2) марксизм, 3) Париж, 4) литература.

Когда вдумаешься, почему я не стал, как Пржевальский, то помехой всюду является «она», т. е. трепетное стремление к женщине несуществующей. Это непростое отношение к действительности и заграждало путь к действительности (неврастения).

«Америка» и литература — сильный человек, открыватель новых стран. Париж и марксизм — жертвенность, женское начало, способность отдаться.

Не было воспитателя (а какая жажда была по такому, кто отвечал бы на тайные вопросы). Дело воспитателя и состоит именно в том, чтобы эту отдаленную «ее» воплотить в существующей действительности, чтобы «тот свет» нашелся в этом свете и царство Божие стало на земле. Итак, я родился одаренным мальчиком, но в окружающей меня среде я не находил ответа на свои вопросы и переносил решение их в мир ненастоящий, нездешний (куда-то в «Америку», или в «государство будущего», или к недоступной даме, живущей в Париже). Литература дала мне возможность быть в такой стране и одно время горделиво относиться к мещанскому быту; только наступило время, это «мещанское» бытие стало всеуничтожающим фактом и всякое свободное слово исчезло.

Рабочий из Петр, рассказывал, что там расстреливали рабочих и каждый из осужденных сам себе копал могилу.

— Когда это все кончится? — спросили на собрании.

— Дайте, — ответил один, — по сто рублей, я скажу.

Собрали по сто.

— Соберите еще по 50.

Собрали по 50.

— Соберите по 25.

И так до 5 р. Когда дошли до 5, поднялся бунт и денег не дали больше.

— Вот вам все ваши деньги назад, — сказал обещавший ответить, — вы теперь сами знаете: кончится, когда вы давать не будете.

Катерина из Лабашова сказала, что кончится к новому году: это Минай сказал, а Минай живет в лесу, молится Богу и все знает; в землянке у него гроб стоит для себя и лежат железные вериги, их носил он, пока сами не разошлись.

7 Декабря. Вы намекаете в своем письме на разные наши взгляды; нет! разных «взглядов» у нас быть не может, потому что я вовсе не имею никаких этих взглядов, похожих на линии проволоки и гвозди.

Я думаю, что обезьяна постоянно порождается человеком и самая страшная человекообразная постоянно сажается за решетку. На стенку вбиваются гвозди с разными взглядами (монархические, социалистические и т. д.), и ключ от клетки с Гориллой вешается то на один, то на другой гвоздик, смотря по тому, какая порода <2 нрзб.>. В несколько столетий раз Горилла вырывается из клетки, тогда все взгляды сходятся в том, что ее нужно опять заключить. Теперь именно такое время, когда все взгляды должны сойтись, потому что вопрос поставлен так: быть человеку или Горилле; ответ на вопрос не подлежит обсуждению: человек сильнее, что выражается народной поговоркой — «добро перемогает зло». В этом теперь сходятся все взгляды, а я взглядов никогда не имел. Взгляды вообще линейны и воплощаются всегда в гвозди, а свобода круглая, похожа на велосипедные стальные шарики, на которые опирается все движение человеческой души <1 нрзб.> в пять вперед, шарик же всегда стремится вырваться из этих тисков и укатиться. Так что все взгляды мне по существу враждебны, в том числе и велосипедно-прогрессивные: я живу, и мир живет, то я, а то мир.

Спустилось на 1 ½° — 2 Р и попробовал начаться снежок, но ничего не вышло и осталось по-прежнему ровно-спокойно замершим.

8 Декабря. Нет искусства, потому что нет вопросов. Бывает творчество вопросов и бывает творчество ответов: первое делает сама жизнь, а второе художник. То волнение, от которого рождается тема (идея) или вопрос произведения, принадлежит не одному художнику, а и еще кому-то (жизни). И в общем происходит обмен. В полит, экономии это называется спрос и предложение.

О ликвидации безграмотности принудительным путем: чтобы отделаться от повинности, бабы захватывают с собой на уроки грудных детей, которые пищат и визжат, а другая придет и хлопает по животу: «На тебе мой мешок!»

Расстрел васильков. Снилась девушка с загорелым неправильным лицом и такими высокими требованиями к человеку, я обратил ее внимание своими искренними признаниями, казалось, она избирает меня, но тут появляется сильный мужчина, похожий на Петра Вел., и она меня оставляет, а я ухожу без боя. На пути моего отступления скачет всадник и кричит: «Я вам дам, я вам покажу, как расстреливать васильки». Завязывается борьба, я улепетываю от скандала, прячусь за дровами и туда ко мне подходит за помощью Бебель. Из-за дров вижу куст, ищет меня он, и, увидав, что я прячусь в дровах, останавливается пораженный тем, что меня видит в дровах, и восклицает: «Ах, так!» Я говорю: «Идите, идите Herr[8] Бебель, я могу быть, я гожусь в свидетели». Подумав, он говорит: «Ах, в самом деле вы годитесь быть просто свидетелем расстрела васильков».

Звезды — 12 Р. На лыжах по озеру.

Золотые сны:

Хрущево: весенние тополя.

Встреча с ней полная:

она в Крыму, я в Хрущеве, но все вольное, земля живая, колышется, и родные.

9 Декабря. Вышел из лесу на незнакомое поле — испугался и опять в лес.

Семашке я написал, что в провинции вообще совершается великое свинство. Он мне ответил так: «Читал Ваше письмо, вспоминал Вас в Троицком, как Вы восторгались разговорами с каким-то каменщиком (мне казалось, и восторгаться-то нечего!) и восхищались русской душой. Теперь, читая в Вашем письме, что „свинство — органическая болезнь всего русского народа“, — я подумал, если это — прогресс, то прогресс рачий, иначе говоря, регресс, крупнейшее движение вспять».

Ваше письмо получил — благодарю. Извиняюсь, что пришлось посланника направить на квартиру, знал, что поленится дожидаться в комиссариате.

Вы спрашиваете меня, как это выходит, что в Троицком я восхищался разговорами с каменщиком (при старом «прижиме»), а теперь во дни нашего прижима пишу о свинстве и о болезни всего русского народа (заворот кишок, зад наперед). «Всего» я употребил в смысле всей русской общественности, что же касается личной души русского человека, то я как начал с каменщика, так и по сии дни продолжаю открывать себе все новое и хорошее. Но я чуть не с колыбели заметил себе, что русский человек власти чурается и если сам попадает в капралы, то становится хамом, этой особенностью держался строй старый, держится и нынешний. Интересно, что любимой темой моих деревенских учеников (темы у меня вольные) бывает Иванушка-Дурачок, который делается комиссаром-душителем своего села и под конец за воровство и пр. изгоняется из партии и презираемый погибает под забором.

Прогресс это или регресс, как Вы спрашиваете, я не могу сказать, потому что не всякое сознание помещается в тесную эту формулу.

Не останусь в долгу воспоминаниями. Жил мой приятель — Шаши-Маши, и читал Гефдинга. И говорит мне, закрывая книгу: «Конец, не буду никогда больше читать философии». Я тогда не понял, как Вы <1 нрзб.> каменщика, а теперь понимаю: «Философия бесполезна для решения практических вопросов жизни». Еще было, идем мы в Ельце из театра, ночь такая звездная, у приятеля на кончике языка было открыть мне свою задушевную мысль или желание, а я в это время и говорю: «Какая звезда прекрасная!» Приятель испугался моей звезды и побоялся мне открыться. Так мой приятель отрекся и от философии, и от искусства (звезд). Побывал я за границей, заезжал к приятелю, на столе у него все та же книга (Бельтов, Маркс), и все на том же точит он зуб. Наконец, совершилось и освобождение, тут бы, кажется, и пожить для себя — нет! когда тут, спешка страшная, нужно сделать, чтобы все отреклись от себя. И началось всеобщее принудительное отречение, а внутри ложь, воровство, хамство. Прогресс это или регресс, я не могу сказать, может быть, в каком-нибудь огромном мировом кругу наша ложь пойдет во спасение, но в нашем житейском кругу — регресс ужасный, а ведь знаете, не всякое сознание помещается в тесную формулу прогресса.

12 Декабря. Все сочиняю письма Наркомздраву, одно одного лучше (Семашко, Игнатов, Разумник, Филипьев; чиновники идеального государства. Без царя Россия еще не была, и кто любил Россию, тот волей-неволей был с царем).

— Вы спрашиваете меня, Николай Александрович, как это выходит, что в Троицком я восхищался каким-то каменщиком, а теперь в наши дни пишу чуть не о погибели; ну, разумеется, я говорю это в смысле болезни общества, что же касается личной души русского человека, то я как начал с каменщика, так и по сии дни не устаю делать свои маленькие радостные открытия. Но я чуть не с колыбели заметил себе, что наш простой человек власти чурается, и если попадет в капралы, то становится хамом, этой особенностью держался строй старый и, не будем умалчивать, держится и нынешний. Я давно махнул на это рукой и передал дело борьбы вместе с моим уважением в руки ваши, — честные общественные деятели. (Вот интересно, напр., что любимой темой (темы у меня вольные) моих деревенских учеников бывает Иванушка, который делается комиссаром-душителем своего села, и под конец за воровство и пр. изгоняется из партии и всеми презираемый погибает под забором.) Прогресс же теперь или регресс я, как Вы спрашиваете, просто не могу сказать (отчасти потому, что мое сознание не помещается в эту формулу), все равно как не умею сказать уверенно, происходит человек от обезьяны или обезьяна от человека; тут ответ выходит, смотря по человеку, моралист он, или <1 нрзб.>, или еще кто. Помню и я Вас в Троицком, Вы говорили мне о некоем моральном гвозде в затылке, из-за которого, напр., Раскольников не сумел стать Наполеоном, и тут же спрашивали: «Болезнь (неврастения) порождает этот гвоздь, или же гвоздь порождает болезнь?» Дорого бы я дал узнать, как Вы теперь разрешили себе этот вопрос, тогда, может быть, и я бы Вам ответил, что у нас теперь, прогресс или регресс. А что разрешили Вы — несомненно, иначе бы и не выжили до сорока-то пяти с чем-то лет!

Ну, теперь, обменявшись воспоминаниями, приступаю и собственно к самой цели моего письма: очень, очень благодарю Вас за присланные бумаги, вот будет рай в семье, если удастся нам устроить паек. Ведь 47 лет и какой жизни! а выжили! Странно слагается из слов: жил, выжил, живет. Живот — как будто выходит, что человек идет вперед животом. <Далее нрзб.>

Преступление — случай, а революция — историческая необходимость, преступление общее и законное.

13 Декабря. Если я, идущий вперед животом обыватель, не разделяющий воззрений коммунистов, ненавижу нынешнее «свинство», то как же должен ненавидеть его честный коммунист, которому это свинство стоит поперек его жизненного пути? Вам бы надо спросить: «Какое же свинство, М. М.», <2 нрзб.>, а вы эво-но! вспомнили былое!

Между тем на мой крик «свинство!» Вы вспоминаете какого-то каменщика, которым я восторгался в Троицком 20 лет тому назад, и спрашиваете, прогресс теперь или регресс.

Эмигрантская пустыня, наполненная обезьянами: Авксентьев, Чернов и пр.

Троицкое было для Вас пустыней, где Вы ничего не могли делать, но я в паких пустынях сумел найти нечто такое — что для всех партий было ценно, и ко мне все тянулись как к родному.

Никола Зимний. Солнце бледное, как луна, бледное, иней, искры, в 7 часов свет.

Выпал легкий снег и мороз — 15 Р.

Сметка. Заяц убит.

Ваше дело было отрицательное, и молитва Ваша была: «Господи, помоги мне ничего не забыть и ничего не простить». Ну, Господь Вам и помог. Вы себя удовлетворили, а дальше?

Началось с винта в душе о своей неудачливой семейной жизни, передумал все и нашел, что вовсе не неудачливо, а просто выраженья мало. Я и это Я я <1 нрзб.>.

16 Декабря. 1. Искусство есть творчество объясняться символами.

В основе творчества символа заключена вера, что личность есть проявление существа мирового. Материалом для символа служит повседневное.

(Не мог вынести воспоминания.)

17 Декабря. Приближается Никола Зимний, ой, заедет! В 9 утра солнце встает в хмаре морозной, как луна бледная, и совершает по небу свою коротенькую дугу. В полдень все разверзается, крайние березы на опушке к солнцу покрываются инеем, на них слетаются из замерзших болотистых зарослей тетерева. Все сверкает. Волчьи, лисьи, заячьи следы веревочками рассекают поля. А в 5 вечера на небе уже показался тоненький месяц.

Социалисты — люди, замкнутые в кругу человеческом, только человеческом, обреченные порождать обезьяну (происхождение обезьяны от человека, напр., комиссара Михеенка от народн. комиссара Семашки).

Раскольников у Достоевского потому и не делается Наполеоном, что вращается в этом кругу…

Нет никакого рецепта выхода из этого круга, потому что каждый человек тут находится сам, единственное правило — это довести свою идею до конца, до абсурда, и если лоб выдержит, то и выйдешь.

«Моральный гвоздь» и есть начало абсурда (неврастения от гвоздя или гвоздь от неврастении).

Инстинкт спасает человека от рациональной фабрикации обезьяны.

Если все узнать до точности, то все неинтересно и просто, и мироздание и вечность увлекают нас только потому, что неизвестны.

Был в Москве у Каменева, говорил ему о «свинстве», а он в каких-то забытых мной выражениях вывел так, что они-то (властители) не хотят свинства и вовсе они не свиньи, а материал свинский (русский народ), что с этим народом ничего иного не поделаешь. «Нет, — сказал бы я ему, — вы очень хорошие человеки, но такова судьба человека, что он должен производить обезьяну или свинью, если не выходит из своего человеческого, слишком человеческого круга. Не материал виноват, а вы, вы, батюшка!»

19 Декабря. Никола Зимний.

Думал о нашей детской колонии — значит же, нет ничего у социалистов, что немыслимо даже себе представить социалистического руководителя в колонии.

Убитые люди не знают, что они убитые, и наши духовно убитые не знают, что они давно мертвецы.

Человек — это страдающая середина между сверхчеловеком и подчеловеком, человечество — это плазма, производящая сверхчеловеков и обезьян (подчеловеков).

Так, Раскольников хотел быть сверхчеловеком, но попал в подчеловека: очевидно, между двумя этими группами есть иррациональный момент, который невозможно учесть вперед и только после (действия) оказывается. (Поэтому ни за какое дело, требующее всего человека, нельзя просто взяться без риска стать негодяем: нельзя, напр., и замуж выйти сознательно, нельзя сделаться художником сознательно; берутся под напором жизни и идут в неизвестное.)

Из человека не видно будущее, и путь сверхчеловека и подчеловека кажется единым. Так, мать не знает, кого она родит, и даже имя ребенку своему дает по святцам.

Власть значит сила распоряжаться человеками, каждый берущий власть, и сверхчеловек и подчеловек, берут ее под видом лучшего для человека, и путь их одинаково устилается жертвами. Только у одного лучше выходит, и жертва ему бывает жертвой для многих (полезная), а у других лучшее не выходит из него самого, и жертва бывает жертва только ему.

То, что человеки и подчеловеки, рождаясь, действуют во имя лучшего для человечества, указывает на их связь с человечеством, которому, рождаясь, они выдают вексель на лучшее.

Социализм имеет своим предметом человечество, т. е. утробу, из которой рождаются сверх- и подчеловеки, его цель взять в свои руки контроль над действием тех и других и даже над самой утробой и поставить на место инстинкта закон. (Закон есть привычка материи, а дух — беззаконен.)

Их основное верование состоит в том, что, действуя на среду, они действуют на личность. Наоборот, христианское учение действует на среду через личность. Христианство имеет дело только с избранными, которые жертву (грех) снимают с человечества и берут на себя. Итак, одни жертву берут на себя, сами не делаясь только жертвой (отдаю все мое, кроме себя самого), другие, наоборот, требуют жертвы для себя. По такому учению нет разницы между Наполеоном и Раскольниковым, потому что тот и другой требуют для своего дела жертв.

20 Декабря. Христианский Бог принимает жертвы только личные вольные.

Зачем жертвовать своим, когда можно и так жить, радуясь жизни и никому не мешая своей радостью; в таком состоянии можно бороться за эту радость, биться с теми христианами, которые хотят погасить эту радость (черный лик, Розанов){71}.

Истинное христианство начинается там, где выбор: отдать эту свою радость бытия или лишить ее другого.

21 Декабря. 2–3 Р и пороша.

Горела в холодной комнате тихо лампада последним синим огоньком, захотелось большого огня, поднесли к ней лучинку. Отняла лучина огонек у лампады и сама не загорелась. Тепленькая остыла лучина и лампада, и все погрузилось в тьму и застыло.

22 Декабря. Однажды я видел нищенку в торгово-промышленном банке, просила милостыню у кассира. Так теперь искусство в Советской России, как нищенка в банке, где все учитывается, все подсчитывается.

23 Декабря.

— Наше бытие есть временное перемирие в вечной войне между Смертью и Животом, — сказал старый дьячок из Чамова.

Так уживались Христос и предприниматель в лоне христианской церкви.

— Голгофа не конфетная фабрика! — сказал дьякон.

Искусство все равно, что переговоры разных людей во время мира, только это не значит, что искусство — мирные переговоры.

Наша республика похожа на Палестинское королевство времени крестовых походов, и там, как у нас красный флаг социализма, так же бесстрастно, бесчувственно, пустынно возвышался над всем безобразием жизни крест (в поисках золота, в подозрении, что сарацины его проглатывают, — распарывали животы, а у нас окунали в прорубь при взыскании чрезвычайных налогов).

То, что мы считали в социализме за хорошее, было у нас от церкви.

— Я думаю, что смерть, болезни, война, для Вас, заведыв. здравоохранением, такие же враги, как и мне, простому заступнику радости.

24 Декабря. Вас. Алекс. Горбачов и Осип Вас. Долгих.

Смирнов (с. р. в тюрьме).

Русский интеллигент цинически обернул заповедь Христа «Отдай все свое», своего-то нет ничего, а у кого нет ничего, тому легко говорить «раздай», когда это относится к чужому добру.

Мои попы и попики. Семашко, Коноплянцев, Горбачов, о. Долгих, Разумник, Ремизов, (Мережковский), Розанов, (Толстой), Достоевский, М. Горький.

Хохол Иванов-Голиаф, «Бисмарк», Кукарин, Раскольников, Алеша Карамазов, Игнатов, Карамзин, Смердяков (револ. лакеи).

Ночью на развалинах прошлого встают образы живых и мертвых в своем истинном значении, и я бываю в них, и они во мне — своего рода проскомидия.

К застрелу прибудет 1 ½ м. света.

— 2 Р. Снег «пушистый». Лес завалило снегом. Будто маленькие юрты, а толкнешь ногой — елочка.

25 Декабря. Солнцеворот.

Мне трудно осудить большевиков, потому что, если бы мне было не 47 лет, а 20, то я сам бы был большевиком, я был тогда невежественным, не знал никакого дела. Значит, чтобы отделаться от большевизма, нужно: 1) время, 2) опыт и знание, 3) личная жизнь.

Каляев — Смирнов — Спиридонов — Аргунов и др. жертвы.

Декаденты — апостолы личности.

Белинский, Гоголь, Герцен, о. Афанасий, Каляев, прот. Аввакум, св. Брянцев, св. Покровский, Легкобытов, Татьяна старуха, Серафима Пав., 3. Гиппиус.

Мережковскому:

— Это очень гордый человек, а многие из очень гордых людей любят верить в Бога, особенно несколько презирающие людей… из них выходят горячо желающие верить; но желания они принимают за самую веру. (Достоевский — «Подросток».)

— 3 Р. Порошило немного. Снегу ¼ арш. и весь до земли пушистый. Зайцы выходить боятся.

26 Декабря. Снилось, что я будто бы у священника Алек. Петровича Устьинского и мы с ним решаем, что у него на даче это лето будут гостить Лев Толстой и Розанов. С этим поручением приглашения я явялюсь к Розанову. Вас. Вас. сидит за столом и с необыкновенно гаденьким видом показывает кому-то порнографическую картинку, уснащая глубокомысленным замечанием религиозного содержания. Меня встречает неприязненно, я объясняю ему о даче, но забываю фамилию Устьинского. «Что же это такое?» — изумляется он. «Да я, — говорю, — и единицы за это в гимназии получал, что вдруг самое главное и очень мне известное забуду». И в эту минуту сам себя вижу: лоб очень большой у меня, бугреватый, лоснится и не помнит ничего.

Мой роман с Розановым. Анзимиров, Богданов, Дедок, Писарев.

Снотворчество из факта: я был послан от Устьинского к Мережковскому и Розанову по делу соединения православной и англиканской церкви.

В сквозном сне думал про Евангелие Барышниковой с засушенными цветочками, поздравительными карточками, закладками, голубыми и розовыми лентами, так я думал, что эта книга, как цветок, поэтическая книга, за которой скрывается какое-то дело, какая-то жизнь, что дело-жизнь нам неизвестны: смерть описана Христа, а жизни до 30 лет и нет вовсе. Так что кто идет по стопам Христа, тот смерть распространяет на жизнь. А наши хлысты молодцы, они под каждую «теорию» Евангелия подвели жизнь, так, напр., «люби ближнего» они превратили в «люби Ближнего» и мертвую евангельск. любовь превратили в пламень жизни, в борьбу с чувственной любовью за духовную. Они подвели под идеи погашенные в них чувства и проделывают жизненно то, что церковью дается готовым для прозелитов (почему у них и живые Христы), так что они являются как бы оживителями христианского учения. Бесполые мысли они возвращают в их половую утробу. А так ведь и было, вероятно, с христами, пока апостолы и верующие не создали из всех них один общий победительный образ Голгофы. (Попытка Достоевского в лице Алеши Карамазова создать литературно живого Христа.) Христос обращенный на жизнь, превращает ее в монастыри мужской и женский, а живой Христос создает «царства», конечно, враждебные культуре: хлыстовские подпольные царства мирового культурного зла.

Убрать за собой нетрудно, и ей это ничего не стоит, но она не станет убирать, чтобы заставить делать это меня самого назло, — а я не могу настоять, чтобы она убирала, — совестно, я только могу раздражаться. Я любил ее, как натуру, и способен жалеть, но уважения не имею, а это очень тяжело. Но меня спасает способность души моей к расширению: вдруг расширится и я все люблю и не помню врагов своих.

Мрачно молюсь, чтобы помог мне Бог не простить, но вдруг душа без мысли озаряется от света солнца на дерево или блеска свежего снега, и забыта молитва… и как помнить такой пустяк, если душа озарилась, как долина в горах от восходящего солнца. И растерянно спрашиваю, когда нужно молиться: да кто же мой враг, кому не простить, не виноват ли я сам во враге своем?

Розанов однажды высказал, не помню только, где, в частной ли беседе, переданной потом Гершензону, или же в газете, куда он выливал чуть ли не свои ночные горшки, — что славянофильство есть самое вкусное блюдо в России, и Гершензон как еврей сумел этим воспользоваться. Гершензон этого не мог Розанову простить никогда.

Вчера весь день порошило — 2 Р. Сегодня +Р, оттепель.

28 Декабря. Приспособляясь, люди хотят сохранить себя и в то же время теряют себя.

(Кто хочет сохранить свою душу, тот погубит себя.)

Это происходит так: избирается какое-нибудь «дело» бездумное, с тем, чтобы, делая его, не отдаваться ему и сохранять свое (воскресенье свое, 2 часа после занятий), но усталый приходит к себе и ничего там не находит; тогда бежит к бездумному делу от себя самого, от своей домашней пустоты и даже увлекается «делом» (Коноплянцев). Так человек теряет себя самого.

Париж выкинул его в Россию без всяких средств, без всяких жизненных навыков, с одною бесконечной радостью жизни. Тогда он (Горшков) поселился в бане{72}, питался кое-чем. Весной на бане появлялся замок: уходил странствовать. Осенью дверь открывалась, и тут велись бесконечные споры о народе, искусстве, религии, Толстом.

Я сам — это все, что я хочу и могу.

29 Декабря.{73}

— Живу, дорогой мой, на изнанке идеала, где нестираемыми красками написано для женщин — носи! а для мужчин — вози! Тут все знают, что идеалы пишутся линючими красками и что это дело господское: «Ленин и Столыпин, — скажут, — в одном университете учились».

В чрезвычайную комиссию по ликвидации безграмотности вызвали женщину, не посещающую курсы грамоты, пришла беременная баба, хлопнула себе по животу и резанула председателю:

— Я буду учиться, а ты носи за меня!

А то встретишь обоз с дровами, с бревнами.

— По наряду — спросишь — везете?

— По наряду, батюшка.

Картина этих «носи» и «вози» до того однообразная, до того однотонная и мрачная, как будто вышел с Одиссеем на берег Аида, и все разнообразие в посещении мертвых. Кто-кто не перебывал у меня по ночам, а утром я даже записываю эти посещения и пробую даже судить их, наприм., в левую графу запишу Петра Великого, в правую нашего попика отца Афанасия, который в особенно торжественных случаях, напр., на именинах, заводил с моей матушкой разговор о дубинке Петра. За исключением редким вопрос направо или налево, куда идти Гоголю, куда Белинскому, решается <1 нрзб.> просто вплоть до славян и варягов, только там уже, где начинается разделение на человека и обезьяну, получается путаница страшная, видимо, требуется для этого решение основного вопроса, человек от обезьяны или обезьяна от человека происходит.

Мне кажется, что обезьяна и человек некогда произошли (и теперь происходят) из одной утробы, только человек падает до обезьян и, падая, вспоминает и хранит образ своего прародителя человека — это человеко-обезьяна, а обезьяна, совершенствуясь в борьбе за существование, и думает о будущем, неохотно озираясь назад на прародителя обезьяну, — это обезьяно-человек, бегущий по рельсам прогресса. Итак, налево обезьяночеловек, направо человеко-обезьяна.

Итак, падая, одни восстановляли в мечте первоначальный образ человека и даже сверхчеловека — консервативная часть бытового человечества.

Другие, совершенствуясь, наполняют землю, имея в будущем идеал фабрикации человечества вполне совершенного, размножающегося путем штампования.

Так земля наполняется призраками все более и более падающей человеко-обезьяны к действительно существующим обезьяно-человекам, творящим призрак будущего человека.

В жизни те и другие перемешиваются между собой и то бывают в ладу — время исторического мира, то в ссоре — гражданская война обезьяно-человека с человеко-обезьянами.

30 Декабря. Мангонари, Куприн, Маныч, Мария Ивановна Попова, Легкобытов и Щетинин и его пьяная Русь. Наши хлебные бои и самобоги.

Первый раз в жизни видел музыкальный сон, играли на клавесинах простую песенку, похожую на «Warum»[9] Шумана, только все-таки не «Warum», и до того изящно, тонко. Кто-то сказал: «Клавесины — самый страшный враг советской республики».

Прогресс значит размножение таких, как я сам (я сам — хочу и могу), он предполагает некоторое самодовольство в человеке, все прогрессисты самодовольны, Шипов, Стахович Александр и Михаил.

Напротив, регресс состоит в сознании своего ничтожества и чувства конца, зато мечта восполняет пустое место своей самости светлым существом человека и Бога, существующ. вне моей самости где-то, когда-то.

Поэтому определение народа с самой жалкой цивилизацией может быть источником высочайшей культуры ценностей, которые при помощи гипотезы «рабочей ценности» всяких идей могут пойти на удовлетворение самодовольных прогрессистов.

Так эта человеко-обезьяна создала Бога Христа, а уж обезьяно-человек приспособил его к делу прогресса.

0° Р. Каждодневная пороша. Вчера приехал Булыгов.

31 Декабря. Горюч-камень — бремя родины. Ив. Афанасьевич (в Рябинках) швырнул им в Толстого и в Достоевского; Черный лик бога за этим камнем. Типы темных людей (черносотенцы). Потому что выхода нет чувству родины.

Подвиг Дунички (анализировать). Горюч-камень (Артем) — мое черносотенство. Еще нужно так же (по черточкам) разобрать и мать мою.

— Мы холостые граждане, как евреи, холостые граждане, у которых нет больше отечества.

8 Р. Снег перестал.

1921

Европ. Новый год — 1921.

1 Января. Парижский период при свете от чтения романа Достоевск. «Подросток»{74} («Я бы вас любила, если бы вы меня меньше любили, — я средняя женщина»).

2 Января. Миша Герасимов. Ник. Ник. Виноградов приехал в Москву из провинции и приспособляется.

— А может быть, предания и заветы отцов, сохраненные в сердцах отдельных людей, пронесутся через головы современного поколения, и станет, наконец, можно открыто любить Россию.

— Или славянские торгаши будут к старой русской культуре, как новые греки к Элладе: для всех Эллада, только не для греков, для всех Россия, только не для русских.

— Мысль этого человека работала, как заяц бежит: это прямо, все прямо, и вдруг сметка в сторону, и опять прямо, и опять сметка, а в общем по кругу всегда возвращаясь к своему логову — исходному пункту.

Это логово было прирожденное ему чувство благообразия, сочетавшееся страшно так с желанием разрушить всякое видимое благообразие, в конце концов, во имя того же, только идеального благообразия. Вот Хрущево: мать сидит в старом кресле… И вдруг скачок в сторону, сметка: рябая женщина, вдова крестьянская Таня сидит в гостиной одна, наконец-то одна во всем доме — час настал! теперь или никогда! Он уходит в свою комнату, рюмку за рюмкой насильно без закуски выпивает всю заготовленную давно уже для этой цели полбутылку водки — водка не действует! но ничего: «Я пьян, я пьян! — воображает он, — я действую теперь, как пьяный, пьяному море по колено». После этого он идет в гостиную и не своим голосом говорит:

— Таня! я пьян.

Она повертывает к нему голову, и в это время он бросается к ней, схватывает, тащит на диван и все время шепчет:

— Ничего, я пьян, я пьян.

Слышит от нее:

— Так это же хуже, что пьян, это хуже!

Она, впрочем, ему совершенно покорна, нема телом и духом…

Написать Ремизовой С. П-с.

Мне нужно от кого-нибудь из старых друзей письмо с подтверждением, что наше лучшее существует безуступно и будет существовать и утвердится, перелетев через головы современной диктатуры мелкоты. — Я решил написать с этим Вам, быть может, у Вас там с Алекс. Михайл. есть какие-нибудь замыслы к делу.

3 Января. Завернул мороз до 17 Р.

Помню из Руссо, что когда он с ней перестал это делать, то она вдруг его разлюбила.

Любовь по памяти предполагает некоторый душевный строй (культуру).

Саженную головищу Маркса из гипса — настоящее «Идолище поганое» — воздвигали на высокие подмостки, Сережка Львов, каторжанин, страшилище, обезьяна, выстраивал красноармейцев, а Иван Горшков, бывший лакей княжеский, потрясая кулаками, говорил речь: «Сметем, раздавим!» Музыка после каждого «сметем» играла «Марсельезу». У Маркса часто болела голова, чудилось ли ему в то время что-нибудь в этом роде?

Величайшие страдания от недостатка света.

Злобная забастовка Ефрос. Павл. и мысль о Руссо (прекращение).

4 Января. Петербург, 14-я линия. Лидочка Иванова и ее дебелая мать, горбунья и сумасшедший акцизный.

Вспоминаю, как наши дамы в Хрущеве щипали корпию{75} (Русско-Тур. война 1877–78 г.), мне 4–5 лет — и как няня с ужасом сказала, что мужики на господ с топорами пойдут (1881 г. Смерть Ал. II — мне 8 лет){76}.

Тема лекции о литературе: древняя литература — крест и новая — цвет.

7 Января. Рождество. Дядя Ив. Ив. Гриша.

Маленькие, забитые жизнью взрослые и среди них дети, как большие, — вот дети Достоевского.

Так вот и поэту теперь нужно, как ребенку, среди забитых и униженных взрослых взять на себя их дело свободы.

Герасим Вонифатьевич Шманцырев. Воробьеву доставить удостоверение от Ельцовской школы.

Петр Герасимович Шманцырев в Озерище учил, в гимназии Дорогобуж. в 1-й группе 11-й ступени — Степанкова Евдокия Ивановна, Стефанков Егор Алексеевич. Ушаково, оконч. Ушаковскую школу 1-й ступени.

7 Января. Рождество. +1 Р. Пышные белые нетронутые снега.

8 Января. +1 Р. Поездка в Чамово. к Барановскому: «Я сознаю категорически, что взять вам нечего. Какая польза стрелы в камень пущать?»

Бывает, отважные дети берут на себя дело старших; так поэт отваживается и, как горный лазун, — страшно смотреть! — идет впереди.

9 Января. +1 Р. В лесу снег раскис, с елей дождь. Народный тип: солдат возвращается из Германии, читал там все о России и не верил «буржуям», но действительность превосходит все описания, и вот он рассказывает в своей деревне, как хорошо живут в Германии и как ему хорошо жилось, знал бы, ни за что не поехал домой. (Под знаменем Р.С.Ф.С.Р., «Карл».)

Лес «Полом»{77} (название русское для революции, великая русская революция, великий русский Полом). Нет больше священных рощ, заповедных углов, и дно колодцев, которое казалось золотым, теперь показалось обыкновенное. (Лес как лес, так и народ, из которого, как из леса лучшие деревья, выбраны лучшие люди.) Если охранять, то нужно скрывать. Можно показывать, но только в мере и степени. Классики тем и отличаются от романтиков, что больше меряют, занимаются формой, а романтики зажигают огни.

10 Января. Святочный сон: в лесу на сосне привесил я портрет своей Козочки, волки стали собираться к портрету, а я их стрелять.

Разрушитель не дикий человек, а недоучка, тот, кто, выкрав, напр., из физического кабинета спираль Румкорфа, знает, что ее можно приспособить для закуривания папирос.

— 1 Р. Снег мелкий, но частый и сильный ветер. Ночью на 29-е — буря и +5 Р.

11 Января. Снег почти растаял.

Если бы у Пушкина не было его дарования, то, конечно бы, он озлился и в политическом озорстве превзошел бы всех декабристов; давайте это распространим: если бы не было у крестьянина Бога, то, конечно, он давно бы восстал. Одаренность, обладание чем-то держит людей вместе — чем же именно? Любовь это или вера, как говорят, но все эти названия включают в себя ценность жизни.

Все думы сводятся, в конце концов, к поиску врага. (Хозяин Дмитрий Бадыкин носит в себе постоянную мысль, что кто-то — кто? мешает нашему хозяйству, нашей жизни.) Если бы ясно увидеть, кто враг, то, кажется, с таким легким сердцем отдал бы жизнь на борьбу с ним. Еще кажется, что как это теперь все ни худо, но будет еще хуже, если забудешь это чувство и помиришься.

Итак, будем полагать, что наша власть приносит в жертву народ свой ради идеи полного социального обновления всего мира, что ей хорошо известно о какой-нибудь близкой мировой войне, во время которой нам удастся разложить строй войск, смешать все карты и вызвать стихийного духа обновления всех народов, который прекратит войну и материальное насилие людей. Словом, власть имеет в виду какое-нибудь ею ясно сознаваемое благо, напр., картофель, который приходилось тоже заставлять сажать силой оружия, а теперь все благодарят за картошку, все ею живут и считают тех расстрелянных мужиков жертвами собственного недомыслия. Итак, и у нынешней власти есть, наверно, совершенно отчетливое сознание какого-то мирового ценнейшего картофеля, который весь наш многомиллионный народ считает ошибочно чертовым яблоком, но впоследствии сам же и будет за него благодарить. На этом остановимся, потому что могут быть следующие возражения: «У власти нет сознания о картофеле счастья, а держится она необходимостью и удовольствием властвовать». Нет, мы имеем словесные выражения идеалов: труд вместо войны, общее дело вместо частного, интернационал вместо империализма и т. д. Замечательно еще, что идеалы коммуны не опровергаются («Я сочувствую идеям коммуны», — говорит учительница, а крестьянин говорит, что его обманули, т. е. дали хороший идеал коммуны, но только не выполнили). Стало быть, картофель существует. И Раскольников у Достоевского тоже знает картофель, и так подводится, что разницы, по существу, между ним и Наполеоном нет, что благодетели человечества все переходят через кровь, а под конец объясняется, что моральному существу этим путем нельзя идти, это дело бессознательной стихии. Но вот открывается новый вопрос, — если стихия поднялась, то в какое положение должен стать к ней моральный человек. Стало быть, возможно, что великое дело совершается благодаря моральной невменяемости лица, его совершающего, напр., Петр Вел.; еще мама и Дуничка в отношении к хозяйству. В общем, моральные мелочи удерживают <1 нрзб.> человека от великого дела, и он становится жертвою, получает наказание, страдает: искупляет грех. Еще недостаток натуры часто объясняют избытком морали. Еще «милостью Божьею» изобретено для восполнения морального промежутка, иначе сказать, человек преступил бессознательно, и вышло очень хорошо.

Мы, милостью Божьей, — оправдание народному бездействию (М. Горький хочет поднять народ, вывести его из состояния безразличия к власти).

— 10 Р. Солнце, и щеке тепло. Как будто вечером замечался лишний свет.

13 Января. «Народ безмолвствует»{78}. Всеобщее убеждение: «обманули», у интеллигенции: «обманулись».

15 Января. Ночью пороша вершка на три. Солнце греет щеку. На снегу голубые тени. Свету много. Сосны и ели, занесенные снегом, как будто узнают себя и спрашивают: «Что с нами было, какой темный сон!» (— 6 Р.)

По вечерам и по ранним утрам топлю камин и думаю, о чем? Сегодня поймал мысль: 1) рассмотреть Евангелие как только поэтическое произведение, 2) рассмотреть христианское основание русской литературы (Гоголь, Достоевский, Толстой, Тургенев), 3) женщина в рус. литературе (Татьяна).

Еще я думал: как зима вдруг исчезает при свете такого дня, так вдруг исчезнет и злое наваждение революции, и вдруг, как в февральский день 17 года, проснешься утром, и нет гнета, и кончился кошмар, и мы вольные; только теперь это будет не только вне, а больше изнутри, как бы от себя: не будет злобы к неведомому врагу, и что было, то окажется нужным и должным; во всяком случае, бояться совестью и быть неспокойным за свое спокойное существование будет незачем, потому что основание страха исчезло: и не нужно будет идти на распятие за народ, потому что я — народ.

16 Января. Искусство есть способность человека изображать предмет своей веры и любви (Христ.). (Возрождение — предмет наслаждений.) Вера без дел мертва{79}, а вера без любви — зла и есть, кажется (надо подумать), основа величайших злодейств.

Зло существует на кредит любви.

Сатира, пародия — должники искусства.

17 Января. Россия была, как пустыня, покрытая оазисами, теперь оазисы срубили и пустыня стала непроходимой: источники иссякли.

Разум его был плохой ездок и свалился с коня, а конь мчал без ума; теперь устал конь и разум осторожно взлезает.

Все можно было рассказать, но имя он хранил, как священную тайну; однажды он взял в руки журнал и стал читать рассказ <1 нрзб.>; было описано, как художник влюбился в девушку, и вдруг вскрикнул, схватился за голову и безумный убежал в лес, там он жил в лесу счастливо среди птиц и цветов, невеста его прислала записку ему в лес и подписала на ней свое имя — и это имя было ее.

Она была самовластная. Самовластие — тирания. Самодержавие выродилось в самовластие.

18 Января. Крещенский сочельник.

Лева заболел: в субботу начался кашель, в понедельник вечером высокая температура, вероятно, воспаление легких.

— Ты, Лева, спрашиваешь, как Христос мог родиться от Девы. Мы рождаемся или выходим из животного мира, постепенно совершенствуясь в добре и зле какого-нибудь нашего отдаленного предка, похожего на обезьяну; но вот пришел человек и сказал: «Я выхожу не от мира сего, Я не рожден от животной плоти, Я рожден от Духа Святого и Я Дух, переходящий в ваши дела; Я есть то, что отделяет вас от обезьяны, которая создает себе подобных путем подражания, а Я создаю путем изменения самой природы».

Существующее положение: организация воров и разбойников, отстаивающих самобытность России. Учредительное собрание превратит Россию в колонию западных государств.

Сухой снег, как мелкий сахарный песок, метель смела в овраги и на опушки лесов — поля открытые и обледенелые, сметенные снега плотные, нога не проваливается, едва видны собачьи лапы, но в лесу был виден двойной след зайца вперед и назад, вперед… назад… я взял направление наудачу, и когда вышел в поле, то увидел, что один след был слегка запорошен, другой, по которому я шел, ясен, значит, я выбрал верно направление, запорошенный след был раньше. Через леса, где хорошо видно, и поля, где я угадывал след по намекам, я добрался наконец, до Грошовского большого заказника и потерял след на дороге, пошел на счастье влево и скоро увидел скидку в сторону, и потом опять на дорогу, и опять вопрос — пошел назад по дороге, или вперед — вперед! я угадал: скоро увидел скидку вправо без возврата на дорогу.

Долго я шел по лесу и, обернувшись несколько раз вокруг себя при обходе разных сметок и жировок, вдруг почувствовал, что нахожусь в неузнаваемой местности, это самое хорошее при охоте, когда попадаешь в невиданное место, где постоянно ожидаешь какого-нибудь случая и случай часто бывает; вот я вышел к незнакомому полю озими, лес небольшим четырехугольником, густо-прегусто заросшим мелким ельником и осинником, выходил на озимь; я обошел его кругом, сюда были входные следы, а выходных не было, значит, заяц был тут, собаки уже шарили в заросли, я остановился на углу и ждал. Тихо вылез из-под елочки русак… я быстро стрельнул, собака схватилась, на снегу осталась шерсть и кровь.

Ясно-Полянская школа.

Существование такой анархической школы понятно при одном условии, что учителем там Л. Толстой; да и всякая анархия предполагает таких же даровитых, высоконравственных людей, увлекающих своим примером других. И собрание верующих предполагает Христа.

Любовь-привычка. Любовь-замысел (любят материалы своего творчества). Любовь-счастье.

19 Января. Крещение.

Вера есть сила жизнетворчества: ребенок верит всему. Живя, человек отмирает от мира и, как вулкан оставляет холодную лаву и пепел, так и он оставляет продукты разума.

Смерть — конец жизнетворчеству: перед лицом смерти всякая вера — обман.

Значит, как же надо верить-обманываться, чтобы выйти на борьбу со смертью! (Христос.)

Мы ждем человека, вооруженного всем знанием, который, несмотря на это, дает нам символ веры (попытка Мережковского)…

Евангелие нужно дополнить жизнью Христа до Его возмужания, а то монахи, не имея примера в этом, постоянно искажают своим опытом все учение (бунт Розанова).

Реализм как воплощение романтических идей. Сентиментализм как их предчувствие.

Оттепель, морозцы, метели.

Четверг 20 по вторник 25 был в городе.

Россия? — это прошлое.

Секты «Интеллигенция» и «Мужик» — вот два вулкана, у подножья которых располагалось самодержавие.

Теперь нет больше интеллигенции: она превращается в специалистов, нет мужика, масса которого распадается на индивидумы. Развить эту тему.

В селе Дементяны шкраб Базыкин из-за сена (корову завели, а кормить нечем) поспорил с женой, в припадке злобы она повесилась (на лестнице, на вожже); учитель хотел застрелиться, но ему не дали, и он остался существовать для воспитания двух своих любимых детей, мать которых из-за него повесилась (спор был из-за первенства: она хотела его подчинить себе, а он все не давался; есть такая истерическая женская зарубка, через которую переходить опасно).

Подопхай

Матвей Тимофеевич из Буды сказал:

— Я понимаю, мужик зол и его нужно прочистить, но не решать же его совсем, я сам не мужик, хотя, конечно, я тоже и мужик, но я очень прекрасно читать умею, много читал и притом я умею работать и даже был волостным старшиной. А мужик темен, но не настолько темен, как прикрывается своей темнотой для злого действия.

— Матвей Тимофеевич, вот вы отказываетесь от принадлежности к мужикам, а я отказываюсь от интеллигенции, так и все скоро откажутся.

— И будет очень хорошо!

Самоеды

Хозяйство мужицкое превращается в «самоедское», большевики поставили себе задачу сделать, чтобы крестьянин работал и на других.

Банк с мебелью

В городе играют в очко, банки до пятисот тысяч, выигрывают миллионы, когда не хватает денег, ставят кольца, часы и т. д., которые называются «мебелью».

Пластические танцы

Семейные вечера дозволяются только с разрешения начальства, потому что Моно (Моск. отд. нар. образ.) запретил буржуазные танцы (дозволены только пластические).

26 Января. (Ученики по немецк. придут 10-го Февраля). Д. сказал, что в деревне за самогон можно сделать все, подумав, он вскрикнул:

— Да, все!

Чрезвычайка, особый отдел, не совсем то, что опричнина: Грозный сильнее опричнины, а Совнарком при Чрезвычайке (назовем так всю Лубянку), как Госуд. дума при царе.

27 Января. Душа песню поет о пяти линейной керосиновой лампочке — какое счастье! достал 3 ф. керосину и зажег 5-ти-линейную лампу, хватит на месяц (начал жечь — среда раз, четверг — два, пятница (утро) — три), до Февраля начала, а солнце помогнет, тогда день против тьмы на 3 часа.

Подопхай — Матвей Тимофеевич.

Непрерывно вьюги при морозе 14 Р.

29 Января. Дедушка.

Алек. Гаврил. Ладыженский (сады по церквам, 12 добр, дел, крепостник и пр.); мне было 10 лет, ему 60, значит, он родился в 1823 г. и в 1846 г. был 20-легний Николаевский корнет, современник «Мертвых душ». Дочери: Варвара, Вера, Надежда, Любовь, внучка Маня — курсистка (Шамордино). Последоват. дубы: Алек. Гавр., Ник. Серг. Толмачов, Деденцев (земск. начал.).

Чтение Бергсона: меня привлекает это учение, потому что оно занимается не сходствами (количествами, плоскостью), а отличиями (глубиной, качеством).

Я думал: «Что загнало Дуничку в деревню{80} и приковало ее на всю жизнь к мужику, существу для нее совсем чуждому?»

Homo faber[10]

Научный социализм стремится применить к жизни людей те же законы науки, которые превращают неорганизованную материю в орудие производства, так что каждый человек в соц. обществе делается орудием, и что каждый, а не только рабочий класс есть орудие — в этом и есть отличие от капит. общества.

Задача почтенная, но морального изменения тут нет: мораль после придет, «надстроится», как говорят специалисты.

30 Января. — 12 Р. Тихо. Ясно. Только восток на восход загородила синяя доска.

Воскресение мертвых. Когда люди живы, то мы встречаемся, заинтересованные в них большей частью даже практически; а когда умерли, то находимся под впечатлением смерти и тоже судим не совсем верно, в первом случае мы видимся с ними через порог жизни, во втором через порог смерти. Но вот теперь, в уединении, когда жизнь так похожа на сон, «не жду от жизни ничего и прошлого не жаль»{81}, прошлое все распущено, мы теперь свободно в одной комнате встречаемся одинаково с живыми и мертвыми. Сегодня были у меня Дуничка и Маша. Дуничка была застенчивая, она всегда жила и пряталась за стеной, Маша, напротив, жила свободно, в обществе, Маша была в искусстве, Дуничка в морали и связана была любовью к брату, а Маша любила свободно. Дуничка пряталась, как бы виноватая тем, что сама не жила для себя и боялась жизни. Маша была правая, свободная, неземная.

31 Января. — 8 Р.

Ком. Лебедев вчера говорил, что с крестьян теперь берут вчетверо меньше, чем в Империи (тогда брали 25 р. в год), он поддержал мою мысль, что Учред. Собрание должно отдать Россию за долги и что Сов. власть сейчас держит Россию.

Вот урок: большевики, подымая восстание, не думали, что возьмут и удержат власть, они своим восстанием только хотели проектировать будущее социальное движение, и вдруг оказалось, что они должны все устраивать: роман быстро окончился оплодотворением, размножением и заботами о голодной семье: не ходи по лавке, не перди в окно.

Истоки моих занятий литературой.

Васил. остр., 14-я линия{82}.

Мать, беременная дочь, горбунья, акцизный, Филипьев (Лидочка — Козочка), я — все чужие, как родня, Анна Ив., генерал, дочь, Каль, неудавшееся свидание{83}, приезд Ефр. Павл. Мороз и Сережа больной. Поездка в Москву (Петровское, дача Шабалкина). Японская война. Человек, продающий сыр. Лебедевы. Лесной — старуха — рюмка водки. Смерть Сережи и Елка{84}. Аппендицит.

1 Февраля. Оттепель.

Убил зайца, который теперь стоит более 20 тыс. рублей (8 ф. мяса по 2500 р. и мех).

Имена известных людей, которых мне в жизни моей приходилось видеть:

Розанов, Мережковский, Ремизов, Гиппиус, А. Белый, Сологуб, Бальмонт, Брюсов, Ал. Толстой, Куприн, Б. Зайцев, Клюев, Есенин, Иванов Вячеслав, Иванов-Разумник, Горнфельд, П. Струве, Т. Барановский, Философов, Карташов, К. Чуковский, Милюков, В. Чернов, Керенский, Миславский (Мстиславский), М. Горький, Л. Андреев, С. А. Венгеров, И. Игнатов, М. Гершензон, Н. Бердяев, А. Коновалов, Бабушка Брешко-Брешковская, Л. Троцкий, Савинков, Мечников, Бонч-Бруевич, Н. Семашко, С. Маслов, Мария Спиридонова, А. Блок, графиня С. А. Толстая, Ф. Шаляпин, худ. Петров-Водкин, И. Билибин, гр. Map. Ник. Толстая, Оптин. старец Анатолий, протоиерей Устьинский, Легкобытов, М. Кузмин, Н. Лосский, Авг. Бебель, Либкнехт, проф. Вунд, проф. Оствальд, проф. Бюхер, Шмоллер, Вагнер, проф. Вальден, Зиммель, имп. Вильгельм, В. Фигнер, Н. Морозов. Худ. театр: Немир. — Данченко, Бутова, Н. Н. Лопатин (Дедещевы).

Сферы: 1) Аристократия земельная и бюрократическая, 2) Ученых и писателей, 3) Революции, 4) Уездного дворянства, 5) Мужики, 6) Гор. мещане, 7) Купцы, 8) Деятели сект народных, 9) Духовенство, 10) Дети, 11) Женщины, 12) Евреи, 13) Эмигранты.

К. А.: Авксентьев, (Минор), Добролюбов (писатель).

Дворяне. Лопатин, Дедещевы, Толмачевы, Ростовцев-Джек, Ростовцевы-соседи, Боборыкин (славяноф.), Кузьмин <1 нрзб.>, Ветчинины, Стаховичи, Бобринский, за кучера — кучер обобрал, Красовские, Шереметев (славяноф. обморок), Коротневы, Шуриновы, Хвостовы, Челищев (с зажиг. фитилем), Богдановы, Корсаковы, Map. Конст. и Борис, В. А. Хрущева и дочь, (Шипов), Клевер, Долгоруковы.

Стрелок и загонщик. Пасха 18 Апр. Страст. 11 Апр. Масленица 21 февр. — 6 мар., через месяц.

— 9 Р. — Наст. Пятница — 17 Р. Наст.

3 Февраля. Существование без радости и без всякой надежды на радость — не существование.

Купцы:

Заусайлов, Романов, Глушков, Н. А. Ростовцев, Ксения, Ростовцев-голова, Иванюшенков, А. А. Петров (строитель храма — голова и пр.), Петров (аэроплан), Черникина (Катерина), Жаворонков, Меркулов, И. И. Игнатов, Горшковы — Варгунин (переход в интеллигенцию).

«Он просто глядел в свою жизнь» («Двор, гнездо»).

4 Февраля. Смотрю в свою жизнь и думаю, что свободен человек только в своей жертве.

5 Февраля. Мое рождение: 23 янв. 1873 года — 48 лет. Сегодня мороз — 19 Р на солнце, и небо все светится и все тени на снегу голубые. В полдень в тени было уже 0°. Разгораются полдни.

Хорошо, что вспомнилось в этот день, вернее, не вспомнилось, а встало, потому что вспоминается это всегда и всегда будет, но вставать нет, придет час, захочется, а не встанет, вспомнишь, а не встанет… Я читал Карамзина о Париже, и вот воробей в Люксембургском саду встал передо мной в ярком первовесеннем свете, какая-то дама бросала ему крошки хлеба, я загляделся, и вдруг она в розовом, вся смеющаяся пришла{85}.

«Вы запоздали», — сказал я. «Так нужно, — ответила она, — нельзя же мне первой…» Правда: первой на первое свидание, как это можно! Нам, неопытным и выученным по романам, кажется, что женщины должны стремиться ко лжи и т. д., между тем они искренни до такой степени, что мы и вообразить это себе без опыта не можем; только эта искренность, сама искренность, совсем не похожа на наше понятие о ней, мы смешиваем ее с правдой. Ну, вот мы пошли, и сколько было светящейся зелени и мрамора! Я не помню ни одной фигуры в Люксембургском музее скульптуры, но мрамор, какой-то бело-ярый мрамор чувствую и посейчас…

Ночью. Звезды горят, как лампады. Я достал 3 ф. керосину, у меня горит 5-лин. лампа и это… ведь, звезды, вы не даете мне возможности читать и писать, ну, а лампа дает… Простите! но я остаюсь при лампе. И потом у меня тепло, там кусается мороз, нет! Решительно, звезды, я остаюсь в тепле при лампе. — А что доказали? — Я ничего не хотел доказать, просто, при выборе звезд и мороза, я выбрал печку и лампу, как человек. (Батюшка, наверно, скажет: «Ежели хорошенько подумать, нет противоречия между звездами и керосиновой лампочкой».)

Приходили ко мне две какие-то, и одна, белокурая, говорила очень умно против другой и навстречу мне: я спокойно ее подпускал, как зайца, шагов на пятнадцать. Она была так умна, что я заинтересовался и спросил, как ее фамилия.

— Флистер, — сказала она…

— Вы?!

— Я… еврейка.

Тогда мне все стало понятным и стало горько: русская, значит, не может быть такой умной.

Написано после прогулки под звездами в состоянии качания.

Решено вести более подробный дневник природы.

6 Февраля. — 15°, днем — 6°. Ясно, ярко весь день. Все голубеет.

Время голубых теней. Что радоваться о свете, когда все свет, а вот теперь после тьмы вот радость! В час, когда бывало уже темно, теперь стоишь, и кажется, кто-то ушел от окна, а небо как открылось. Вечером видел первый раз, как горела заря на деревьях рощи, и хотелось мне опять, как бывало, оставить, забыть человека и быть со всем миром и в мире.

7 Февраля. — 16 Р. Заря влажная с фиолетовыми облаками, небо светлое, снег все голубеет, в поле наст блестит, как серебряная риза. В лесах за нашими лесами на голубом острове спящая дева ожидает Ивана-Царевича.

Дверь таинственно скрыта и только одна, и только в нее войти можно одному, имя которому Я Сам. Но только в то мгновенье как Я Сам находит таинственную дверь, — понимает Я, что и ты, и мы все вместе с ним одно — заодно. Как хорошо говорится, что насильно мил не будешь (насилие есть попытка через тело-материю пробиться к душе, а свобода — овладеть материей-телом через душу).

Заря влажная. Таким гостем входит Иван-Царевич на голубую поляну, и загораются румянцы зари на лице спящей красавицы.

(Анна Харлампиевна… и я.)

8 Февраля. Утром — 9 Р. Ясно. Воздух, как в весенние утренники: пахнет солнцем, «дверь Ивана-Царевича»: дело выбора (качества) остается, в конце концов, за спящей красавицей (и что такое этот продолжительный период целомудрия, «спасенье девы», девственности, стыдливости и пр., как не выгадывание времени для выбора именно того, кто «по душе»; публичную женщину создает мужчина с его потребностью безликого оплодотворения — лезет даже на корову, на суку, на козу, а если женщина лезет, то она не женщина). Так, значит, в женщине заключается производство качества, индивидуальности, глупо предъявлять требование ума в красавице. В еврейках, благодаря их большой хитрости, есть симуляция ума. Русская спящая дева…

Христос за церковной оградой (Толстой, Достоевский, Мережковский, Розанов, сектанты).

Он обобрал ее как девушку совершенно, взял с собой всю ее девичью душу и не дотронулся даже до тела, а потом, через десять лет, когда она совершенно высохла в бюро и поседела даже, то послал ей копию с его картины — портрет ее прекрасной души, — какое можно выдумать большее оскорбление! Между тем он был искренним, потому что он был художник и считал, что остановленное мгновение жизни дороже проходящего{86}. Она же и была вся там, в этом проходящем мгновенье. (Для чего ее разбудили!)

Температура изо дня в день медленно повышалась, вчера вечером заря была уже влажная и вокруг нее расположились фиолетовые облака, звезды ночью светили тускло. Утром при восходе еще было ясно, март был, как весенний утренник, и пахло солнцем. Но солнце взошло в серое облако, и с юго-запада ровное, серое надвинулось незаметно быстро и обволокло все небо. Я предсказываю не сегодня-завтра снег, метель, оттепель.

9 Февраля. Не могла издивиться своему счастью.

Деревья были разбросаны, как говорят: «Где куски, где милостыни».

Весь день простоял при — 6 Р, небо все серое, а снег не идет.

10 Февраля. — 9 Р. Иней сел. Небо, как вчера, серое. Пырхает и не осмеливается идти снег.

За всем неверием и хитроумностью людей скрывается наивная вера, и о ней не подозревают обыкновенно хитрецы (из себя, напр.: я ли не скептик был, «человек» и его «прогресс», а сам «В краю непуганых птиц» написал с Невским проспектом). Веру людей надо искать не в ученых книгах и у сектантов разных, а в их самой обыкновеннейшей жизни.

Качество мира создается индивидуальностью, а индивидуальность варится жизнью рода, а именно в сердце женщины избирающей: пусть родовые оковы заключают двух и пусть привычка еще крепче железа их связывает, все равно, там и тут прорывается тот подземный огонь избрания, выбора, свободы творчества индивидуальности.

Почему все эти бесчисленные романы? это опыты опускаются в подземные колодцы с фонарем: инстинкты при свете разума, для этого нужна способность «умеренного разума»: т. е. сохранять присутствие разума в пламени чувств и в то же время без помехи чувству (отдаваться).

Из Бергсона: след деятельности интеллекта — научные открытия, которые открывают новые орудия производства, это и остается, а память о войнах и революциях исчезает <1 нрзб.>. (Не отсюда ли происходит Марксова экономическая необходимость: т. е. наше сознание лишь постепенно и после привыкает к этим взрывам, совершаемым интеллектом, «надстраивается».)

Три расходящиеся течения жизни: растительное оцепенение, животный инстинкт и человеческий интеллект. (Животный мир всегда находится под угрозой оцепенения, напр., жизнь в раковинах, а человеческий — под угрозой инстинкта.)

В нашей коммуне нет предмета, нет вещи, а есть только формальная сторона, — отношения между вещами.

Сегодня мне рассказывали, что мужики, если узнают, что где есть книга Библия, собираются во множестве слушать чтение в надежде узнать пророчество о наших временах (про царя Михаила, зверя и проч.).

11 Февраля. Итак, мы допустим, что мир был в творческом порыве, как задуманная картина в решении художника. Порыв этот разошелся в трех направлениях, как ветер на перекрестке: растений, животных (инстинкт) и человека (интеллект).

Интеллект по природе своей (природа его — делать орудия из неорганизованной природы) имеет дело с мертвыми видами, если же он обращается с живыми, то они ему, как мертвые (напр., рабочий на фабрике).

Там, где падает порыв творчества, след его падения нам представляется как неорганизованная материя.

Перед животным царством был страшный момент опасности оцепенения, как у растений, когда в борьбе за существование оно покрывалось каменными раковинами.

«Худший вид рабства — это быть рабом интеллекта, интеллект владеет, но отдаваться интеллекту значит отдаваться в рабство (фанатики)». (М. Пришвин.)

«Вне геометрии и логики чистое суждение нуждается в том, чтобы быть под присмотром здравого смысла». (Бергсон.)

12 Февраля. Буря. Снежная вьюга. Вечером снег перестал, но при месяце и звездах всю ночь выл ветер.

13 Февраля. Эстетическое творчество служит для выражения индивидуального, напр., творчество Л. Толстого: это Л. Толстой; но как только Л. Толстой окончательно себя выразил, является ассоциация «Толстовство», которая отметает от себя Толстого — эстета, индивидума, выбирая для себя из него мораль. Впрочем, сам Толстой отказался от Толстого-индивидума, художника и объявил себя моралистом, т. е. как члена христианской ассоциации. То же самое произошло и с Гоголем, т. е. они уничтожили свою самость раньше, чем неминуемо потом должно было сделать общество. Их индивидуальность переросла саму себя и погибла естественно. Но бывает, индивидуальность вступает в борьбу за себя, за качество мира и борется до конца, как у Ничше (Сверхчеловек).

Против индивидума бывает мораль: итак, моралью можно назвать сумму правил поведения членов какой-нибудь ассоциации в борьбе с индивидуальностью.

Так умирает качество в количестве.

Они не только распнут, но еще назовут потом себя, свое общество именем распятого.

Ну вот… а между тем сознанию рисуется какой-то истинно верный путь индивидума, входящий в общество свободно, как река входит в море: индивидуальность может чувствовать себя индивидуальностью на время борьбы с ложными ассоциациями и в ожидании явления истинной. Назовем такую полную индивидуальность в отличии естественно-ограниченной личностью. Так, напр., личность Христа выше ассоциаций — церквей. Личность — это превзойденная индивидуальность, поскольку последняя есть только дело качества и побежденная общественность, поскольку последняя есть дело количества.

— Ты, служитель красоты — художник, не верь людям, которые в газетах и на улицах присягают искусству, не верь! придет час, они поломают твоих Венер, изобьют леса, истопчут луга и небо закоптят, и когда ты будешь проходить в этой пустыне, нечем тебе будет борониться от их слов: «До красоты ли нам теперь, когда есть нечего».

14 Февраля. — 3 Р. Ветер. Ночью порошка. Погода крутится. Русский интеллектуализм (интеллигенция): страсть к чужим идеям и к действию — выводу из них.

Написать деревню по работам моих учеников, надо задать сочинения.

15 Февраля. Сретенье. Снежная метель продолжается. «Мы свободны, когда наши действия исходят от всей нашей личности в целом». (Бергсон.)

Снился Париж, я приехал к Игнатову, Илья Николаевич имеет вид сильно старого, утомленного человека, он мне показывает «Русск. Вед.» и место в них, где я могу писать, но он торопится, и я чувствую, что очень мешаю ему куда-то идти, а вокруг-то суета, характерная для Парижа: приходят люди, уходят и в доме кипит холодно-деловая уборка. Появляется лицо, среднее между Кютнером, Лундбергом и Пястом. «Покажите мне Париж, — прошу я „Пяста“, — у вас есть свободное время!» — «Я совершенно свободен», — отвечает он, и мы выходим на улицу. Какая улица! широкая, разнообразная, какие прекрасные дворцы и бульвары. При переходе через улицу дама легкого поведения подходит ко мне и начинает говорить со мной, но я ничего не понимаю, вокруг нас вырастает толпа. Дама, вполне разочарованная мной, покидает, и того «Пяста» тоже нет, скрылся, я один иду улицу за улицей все дальше и дальше по сказочному городу, прекрасному, чудесному, вот, наконец, я увидал витрину с сигарами, завернутыми в золотые бумажки, и всякими папиросами, купить! но как я куплю, у меня только советские деньги, не имеющие никакой цены. Между тем уже темнеет, а я забыл записать адрес своей квартиры, я даже не знаю, в каком это направлении, и голоден я, и ночевать негде, а улица широкая вдруг покачнулась, и качусь на ту сторону, докатился, а она с той стороны покачнулась, я качусь назад, сверху же направлена на меня пушка и голос оттуда слышится по-русски: «Попался, попался, русский».

17 Февраля. Сретенские морозы 16° Р. В Дорогобуже за пайком: академический больше боевого: 2 ф. сала, 21 ф. муки, 15 ф. овсянки, 15 ф. мяса, 3 ф. жира, а махорки не дали и сахару не дали, нет ничего этого. Все пайки отменяются. Посевкомы со своими пятидворками. Предчувствия повертываются к войне. Слухи о самостоятельности Белоруссии. Все эти слухи по внешности обычно-весеннее, но окраска совершенно другая: теперь не враг, которого многие хотят злобно сбросить, а отвращение к бытию всех, всеобщее сознание мерзости и необходимости конца.

18 Февраля. — 17 Р. Солнце. И до того противен человечишка и так он часто на глаза попадается — сказать невозможно, где есть такой зверь, такой гад на земле. Ехали через Бражнино, посмотрели господский дом, ну и дом! на каждой ступеньке вверх сидит куча-две, а наверху школа и ячейка, все изодрано, избито, штукатурка осыпалась, пол шатается, вконец разбитый рояль, и танцуют здесь в шубах и валенках; ну как тут не сказать вместе с благочестивой Ипатьевной, что это бесовский пляс. Так говорила Ипатьевна: «Изба эта стояла на краю села, давно никто в ней не жил, ни окон, ни дверей, а тут слышим, музыка и пляшут и свищут, идем к избе — огни! народу лик ликом и все в масках звериных. Перекрестились мы, петух прокричал, и вдруг изба зашаталась и стала в землю, как в воду, уходить, тихо, незаметно шла, вот по завалинку, вот по окна, а там все поют, все пляшут и музыка играет, как будто ништо им! Вот и окна скрылись и крыша, и не видно ничего стало, а все гик и свист слышится. И трубы скрылись, и нет ничего — ровное место, а все будто маленечко жундит и топочет под землей. Настанет срок, — говорила Ипатьевна, — так и все наше сквозь землю провалится, и срок, кто грамотный, в книгах указан».

В книгах ищут срока, у кого есть Библия, собираются в избу и читают, читают. Наш Вас. Ив. плотно засел за Библию, распределил в день по сколько-то глав и хочет всю Библию прочесть от начала и до конца.

Как хорошо уехать из города и не видеть, не слышать человечишка, везде кругом леса темные и между ними голубые полянки, расступятся леса, начнутся голубые поля, все голубое, чистое, без-человечно прекрасное!

Мелькнула, как сон, моя голубая весна, какой сон! счастье мое, а сны тоже земные, снятся монахи в полуночи, идут вокруг ограбленного, засранного монастыря вместо свечей в руках с лучинками, и одеты монахи в подрясниках из ковров, и кто-то шепчет: «Вот до чего дожили, монахи ковры перешивают».

20 Февраля. — 12 Р. Солнце. Блик снегов. Зайцы возле Громова. Яблони были в саду высокие, как корабельные сосны, смертно-радостная тоска свидания с садом детства. В «молодом» саду траву косили, я пошел по яблоням, на скошенном увидел только одно и зеленое. В шалаше лежал мужик с большой русой бородой, и был он весь сам, ему не было никакого дела ни до моей тоски, ни до чего моего, он даже и не посмотрел на меня, копаясь с чем-то в шалаше. С тоской и радостью вгляделся в зелень густо темную и вдруг: «Да ведь это мой!» — мелькнуло, ведь это вся радость!

Мне снились и мысли, что смерть хороша, если бы не было смерти, то как бы это было смотреть бессмертно на бессмертную гадину.

Еще снились мысли: о великом деле истории, личные побуждения к которому у громадного большинства людей необычайно гаденькие и ничего с исторической идеей не имеющие общего. (Сюда можно подвести почти все войны и революции.) Социализм привлекает просвещенных людей, вероятно, идеалом общего дела, превращаемым в личное (между тем тот же социализм привлекает массу обратным: 1) мое в общее, 2) общее в мое).

21 Февраля. Начались вечерние зори.

Личные побуждения к ученью тоже разве согласованы с планами учащих: это родители отдают в ученье детей, потому что неученому жить нельзя. О чем же взыскует мир масс? кажется, о вожде, и мы, мечтающие о творчестве масс, хотим просто полноты жизни, может быть, хотим сами быть вождями.

22 Февраля. — 6 и быстро теплеет. Пасмурно. Мы ходили пробовать новое ружье по живой мишени. Был подстрелен заяц, которого мы преследовали целый день и вечером настигли.

23 Февраля. — 3 Р и все теплеет. Весна приближается. В полдни зима выгорает. Начались «закаты». С удовлетворением оглядываешься вечером на запад, и там, как жар-птица за лапами, — солнце.

24 Февраля. Пасмурно, как ранней весной, с утра — 3. Как трудно подыскать себе 3–4-х товарищей с семьями для обработки земли, между тем хотят, чтобы все мы стали коммуной. Вспоминается христианская коммуна о. Ник. Опоцкого в Велебицах, в которой часть проворовалась, а другая пошла на них с топорами.

25 Февраля. — 2–3 Р с туманцем, по-весеннему. Лазили с Левой весь день по снегам с ружьями.

26 Февраля. — 2–3 Р и как вчера.

Снилось мне, будто извозчик-товарищ везет меня, не как прежние извозчики, по воле седока, а куда ему вздумается, на руках у меня охотничья подсадная гусыня. Привозит он меня в дом, и я догадываюсь по какому-то особенному огню, что дом нехороший. На дворе хозяйка поймала мою гусыню и отсекла голову, и еще кто-то цыпленка привез — цыпленку отсекла, так, видно, полагается в этом доме, в таких домах жаловаться некому и порядки свои. Но я отбил тело своей гусыни и, завернув его в пакет, вошел в дом. В одной комнате были только мужчины, курят, пьют, ведут цинические разговоры, напр., один говорит: «Я пойду сейчас к невесте № 18-й». На одну минуту и я пошел туда и посмотрел в щелку через пустой сучок невесту № 18. Она имела вид этих женщин, была в готовности, а глаза задумчивые, хорошие. Вернувшись назад, я дал понять публике, что я писатель и все это мне годится как материал. Вошли две сестры мои неземные Дуничка и Маша: «А, ты здесь!» Мы вышли на улицу, и нас провожала бандерша, которая подала мне руку, и я сказал ей: «Я сейчас видел невесту № 18, какая трагедия!» Тут бандерша закатилась смехом над «трагедией», а Дуничка ей говорила серьезно: «Видите, как понимать, Миша понимает все поэтически».

27 Февраля. — 6 с утра. Туман. Иней небольшой. Вчера мы в поисках зайца обошли почти всю опушку Хохлов — верст 15. Ю-В-ная опушка леса была в огромных суметах, покрытых заячьими тропами, как дорогами, попадались в снегу глубокие заячьи норы, а зайца не подняли ни одного; вероятно, это вышло потому, что мы держались леса, чтобы не проваливаться в снегу, а зайцев снег поднимает, и они ложились ближе к полям. Из всего животного мира видели только ворона, который тяжело влачил по воздуху в клюве что-то большое — не материал ли для устройства гнезда? Крестьяне веруют, что весна будет ранняя, не начинает ли ворон уже готовиться? Дятел неизменно тукал в лесу. Флейта поймала небольшого ежа (что это значит? разве ежи не спят зиму под снегом?). На дороге Флейта еще залаяла на крота. Ив. Алекс. рассказывал, что прошлой весной, когда у лисиц бывает течка и они сильно дурнеют, его небольшая собачка сцепилась с лисицей-кобелем, так что он успел в нее выстрелить и убил.

Крестьянская душа — это детская душа, им нужно хлеба и забавы, причем они все это, и хлеб и забаву, сами производят. Это детское у них я всегда любил и теперь люблю. Что же случилось? дети без старших передрались, и как это может до конца расстроить меня? пора бросить ссылаться на эту войну и начинать дело мира. И жить-то осталось какие-нибудь 5–10 лет.

В лесу нам встретился больной старик, вез, очевидно, по наряду, дрова, он остановился возле нас, «Ёб вашу мать!» — выругался и поехал дальше. «За что это ты нас?» — «Да я не вас, я их, за что мне вас, это я их: больной, а они выгнали». Совсем незнакомый, и мы ему незнакомые, надо кому-нибудь душу свою освободить, и освободил.

28 Февраля. — 4 Р с утра. Снег.

Ходили в Шарапинский лес. Ночью была легонькая пороша, вероятно, до полуночи, потому что свежих, незапорошенных следов было много. И внутри леса, и на опушке мы много ходили, но зайцев не было нигде, куда они могли деваться, где лежат в это время? В лесу рубили деревья воры, никто их не останавливал, хотя состав охраны прежний, есть и сторож, и объездчик, наверно, все эти служащие, не получая содержания, кормятся от воров. Latifundia perdidit Italia[11] а у нас: бюрократия погубила Советскую республику. Состав общества наш: дармоеды-чиновники (никто ничего не делает) и самоеды-крестьяне, которые первые грабят; и это называется коммуна!

Из Германии высылают всех наших военнопленных, приехал Алексинский с женой-немкой и детьми. Ознакомившись с положением, немка хочет уезжать обратно.

Школа 2-ю неделю не действует по недостатку дров, хотя дрова в 200 саж. от школы, а за ½ версты леса, сплошь заваленные макушками и сучьями. Вина отчасти наша, мы, учителя, мало проявили энергии для добывания: учителю теперь даются голые стены школы и ученики, остальное все он должен добывать сам. И все жалованье 15 ф. овсянки в месяц.

1 Марта. С утра — ½ Р. Пасмурно-туманно. Попырхивает снежок. Недели две уже в лесу по ночам стал кричать филин. Рассветает раньше 8 (по старому 6).

Что такое романтизм? В политике все максималисты-романтики. Психологически романтизм есть преобладание чувства над разумом («малым разумом»). Романтику прошлое — мило, будущее манит, настоящее подлежит переустройству. Романтик ищет полноты жизни. Во сне романтик видит золотое прошлое, пробужденный, хватается за топор гильотины.

Вечером стало 0° Р, пошел мокрый снег. Мы с Петей выгнали беляка, но Флейта плохо бежала, снег очень глубок. Началась заячья течка, следы пошли дневные. Стемнело в 8 (по-новому).

2 Марта. Ночь прошла, рассвело, а погода осталась, как вечером, — это уже весеннее упорство начинается, заваривается варево. Днем дошло до +5 Р.

Снилось, будто я ученик в классе, а учителем у нас поэт Жуковский. Он сказал: «Вот у нас Пришвин, тоже литератор, только очень плохой». — «Вы, — огорчился я, — Василий Андреич, может быть, всю новую литературу за плохую считаете, напр., Бальмонта?» — «Бальмонта считаю за плохого». — «А Блока признаете?» — «Блока признаю». Вдруг, как в театре, перемена декорации: я на квартире Жуковского, какой-то маленький и довольно противный мальчик возле нас (не Наследник ли, воспитанник Жуковского) и тут же зачем-то Зинаида Покровская, зубной врач; мальчик отправляется в сортир и дает что-то из своих игрушек нести Жуковскому вслед за ним, и Зинаиде тоже, и мне, но я не беру; все отправляются за мальчиком в сортир, я всматриваюсь в Жуковского, как в людей, чуждых для меня, но уважаемых, людей долга (напр., Разумника Иванова, Филипьева). Как строги, как исполнены достоинства и резко безулыбочно-отчетливы черты человека, несущего игрушку для мальчика в сортир! В конце концов Жуковский занимает у меня денег, и я даю ему несколько золотых.

Вот сон. Повод к нему: вчера был у меня Коля Богданов и спросил меня: «Я читаю словесность, зачем словесность есть? напр., что такое „Двенадцать спящих дев“ Жуковского — сказка? для чего это нужно, вот-вот я хочу вас давно спросить, а для чего это нужно?»

3 Марта. Утром 0 Р и продолжает завариваться весна с туманом, ветром и мокрым снегом.

Купелище. Павел Иванович Емельянов, дядя его Софрон Емельянов (утки).

4 Марта. В 7 ут. — 1 ½°. Восход солнечный. Тихо. Небо пестрое, но потом солнце весь день, к вечеру заморозок и наст. Худ. памятники русского патриотизма: 1) «Слово о полку Игореве» — читается детьми с увлечением, неоспоримый памятник. 2) «История» Карамзина — пересмотреть. 3) «Слово о погибели» Ремизова.

Психология привычки. Воспитание состоит в развитии способности по своей воле привыкать к чему-нибудь и отвыкать — это значит быть свободным от привычек. Чтобы привычка приходила не извне, а изнутри. Захочу и брошу все и начну новую жизнь.

Надо: до еды убирать комнату. Прочесть Джемса «Психологию». Думать: с какого конца приступить к литературной работе. «Наша деревня» по работам учеников.

Долги: заняться литературой, образование детей, добывание дров, сапоги, подсадные утки, кольцо, добывание книг, уплата картошек сапожнику, последние годы жизни, Россия, сочинения Леве.

5 Марта. Ночью поднялся ветер, утро — 3 Р. Вчера новости пришли через бр. Афанасьевых. У нас в Москве забастовки рабочих. В Германии и Австрии большевизм задавлен, и нет никакой надежды на европ. революции. Возможность войны между Францией и Англией (!). Ленин с Троцким в открытой газетной полемике. Заявление Ленина, что мир с поляками сорвать не удастся. Будто бы одно из требований рабочих — «свобода проезда» — новый вид свободы. Будто бы говорят в Европе так: «Вы покажите нам хорошее от коммуны, а потом мы за вами пойдем». Пока мы можем показать только раны жертвы — «смердит!»

6 Марта. Мне виделось все, как есть: все остались при своем, но это свое стало только своим без всяких иллюзий, что это для кого-то нужно, так что свое это стало неизменным, как жизнь вечная, напр., И. Н. Игнатов как занимался литературой, так и теперь он занимается ею, заведующий литерат. отделом Румянц. Музея; он мне сказал, что его задача состоит привести в порядок каталог, для чего нужна перенумерация, и что эту работу ему, конечно, при жизни своей не закончить, бесконечная работа. Разумник тоже как писал свои критико-философские статьи, так и пишет, только не для воображаемого общества, а для своего Вольфила. И т. д. все остались со своими, только своими привычками на поле бесконечно пустынном. Я тоже охотился для смены впечатлений, а теперь я охочусь для охоты.

Инстинкты закрепляются привычками, напр., цыпленку надо за кем-то ходить, а если несколько дней пропустить, то он одичает. Всякое животное можно приручить только в известный короткий период.

Мне снилось, будто переворот совершился и стало можно возвращаться на родную землю, только она все еще в дырах до ада, эти дыры в себе сходятся, заплывают постепенно, но не все еще затянулись и можно провалиться.

Охотничий дневник

С сегодняшним зайцем мною убито в Алексине всего семь: 1) Ходил с кузнецовой собакой в сентябре весь день, ничего не нашел, а под конец на березовой вырубке возле свежевспаханного поля вырвался из-под ног, я ранил его, и собака догнала в кустарнике. Матерый русак. 2) С Шульгиным и К-м в Шарапине из-под гончих убил беляка, по нем сделали 5 выстрелов, наконец, неожиданно он сделал сметку на меня и был убит в 10 шагах. 3) Шел по чуть видному следу возле Алексина, увидел двойку и сметку, как только остановился на сметке, в 20 шагах из канавы выскочил заяц, я выстрелил два раза, он свободно пробежал шагов 500 и присел в болоте. Не доходя до него 100 шагов, я на счастье выстрелил — не шевельнулся, выстрелил в 50 шагах, он в конвульсиях кончился. Матерый русак 13 ф. вес. 4) Около дер. Иватенцы из сумета в овраге Флейта выгнала, я с лежки шагов на 80 ударил и отбил ногу. Флейта догнала его на дороге. 5) В Хохлах с опушки заяц кинулся по дороге опять в лес и, сделав на опушке сметку, залег в кустах, потом хотел обратно вернуться на дорогу, и тут я его встретил. Средний русак. 6) Против Старанцева из кустов Флейта выгнала на дорогу, пробежав немного, он бросился в кусты, а из кустов ложком пробирался на дорогу к логову, я подстрелил ему лапу заднюю, часа два его гоняла Флейта, пока задушила. Небольшой прибылый русак. 7) Сегодня на опушке из сумета в логу поднялся и бросился к нам в кусты, Серг. Вас. ранил его, и он изменил направление, нарвался на меня. Средний русак. Шерсть уже лезет.

7 Марта. Масленица. Выпал снег при — 1 Р, и так стало мило после ветра и борьбы весны, мир. Вороны уже кричат, зайцы начали линять.

Новости из газет: восстание моряков на «Петропавловске» (в память Февральской революции?).

Вас. Ив. как тип: все изменится, и он изменится, но только прижать их надо хорошенько.

Днем доходило до +5°, вечером шел дождь, ночь прошла при +2°.

8 Марта. Заигрыши{87}. Все раскисло. С раннего утра галки хором кличут и вороны орут. В душе корабельная тоска.

Самая, кажется, увлекательная наука астрономия, но если взяться за нее как следует, то придешь к занятию над сложнейшими вычислениями, доказывающими, что земля должна оледенеть и пр., а самые звезды, которые и привели к занятию астрономией, остаются далеко позади, как воспоминания юности. Значит, наука не соответствует инстинкту красоты, она его не воспитала, а отравила. Всякая наука относится к механизму, если я от красоты звезд начну заниматься астрономией, то это все равно, как если я, услышав сонату Бетховена, буду изучать механизм звука в рояли. Мы замечаем, что это смешение эстетического и познавательного начал нашей природы происходит в юности, в начале ученья, у самоучек, у недоучившихся. 19-й, технический век открыл нам глаза и лишил науку эстетического ореола. Прагматизм ясно очерчивает круг научного действия, и в этом его великая сила. Интуитивизм отводит область для религии, эстетики, метафизики.

Отсюда изучение природы эстетическое для юношества, а не научно-систематическое. (Соф. Ник. Володина — жертва энтомологов.)

Для оживления «Домостроя» прочел Чехова «Бабы» и спросил, кому они сочувствуют, бабам или мужчинам. Из 9 деревенских учеников 6 были против баб. Насколько, значит, «Домострой» владеет еще деревней.

Эти глупейшие 42 месяца (1260 дён), которые будто бы остаются до конца большевизма, по Библии, у всех мужиков в уме и на языке. Но как же это выходит? От 17 окт. через 1260 дней 18 марта — 31 марта. Стало быть, 18–31 марта, по Библии, должен быть переворот. Фросина сватья сказала:

— У вас есть Библия? ну, так вы можете узнать, когда все кончится.

Погода, как больная, переходит из настроения в настроение, после обеда задул северяк, сразу нагнал мороз, и все оледенело.

9 Марта. 8 Р. Тихо. Солнечно. Пахнет снегом и солнцем. Говорят, что начались тетер. тока (?).

Прослышав о мне как о «величайшего ума человеке», дер. Мартынково прислала ко мне трех депутатов написать жалобу на землемера. Обещаются наградить.

План занятий весной по естест. истории. Задача педагогическая обратить внимание на жизнь природы. Классификация: красота, полезность, вред. Давать свои названия с описанием или рисованием.

Засушивание.

Человеческое общежитие отличается от быта животных тем, что каждый в человеческом обществе является вольным агентом суда или свидетелем (у лисиц, напр., у волков в Чистике нет такой организации).

Говорят, что из газет можно понять, будто Кронштадт в руках повстанцев. Замечательно, что именно в Феврале каждый год поднимаются надежды, похожие на воспоминание февральского чувства свободы, пережитого в 1917 году, и каждый год в Октябре погружаются в безнадежность, как будто это два естественных праздника света и тьмы.

10 Марта. Пырхает снежок при — 3°, хороший прощальный день зимы. Не наскучил снег. Верба совсем подготовилась к Вербному.

12 Марта. В Четверг ездили в Еловку к куму на блины и вечером были в Починке, а в пятницу на великой <1 нрзб.> были у Журавлевых на Бахаревских участках, ночевал у Митрофана в Следове, в субботу утром Алексей отвез нас в Алексино. Погода в пятницу доходила до +8°, по дорогам была вода. Сват сказал:

— Власть хорошая, очень хорошая, и говорить не могу, как хороша, только нас к ней не допускают и мы ее не разумеем.

Митрофан изронил такую жемчужину:

— Какая-нибудь власть нужна.

— Царя?

— Нет, президента.

Смысл этого президента такой: царя называть боятся и то же понятие выражают словом «президент».

Факт: недоброе чувство деревни к красной армии.

Одержимость властью: Бориса произвели в начальники отряда, он ругает коммунистов, а сам поступает, как комиссары.

Почему сход вопит? «нет у Алексея памяти», чтобы удержать мысль, она охватывается им, потрясает все его существо и заставляет орать, чтобы всех перекричать: тут «я сам» и все враги такие, что злоба на них глаза наливает.

— За царя стоит тот человек, которому раньше жилось хорошо, а средний человек желает президента.

Причина деревенского вопля не бремя налога, а несправедливая раскладка самой деревней налога, вот и надо теперь узнать в подробностях, как «мир» раскладывает.

Получается такое впечатление, будто власть эта в существе своем имеет зло, кто ни взялся за нее, всяк будет делать зло: ею пользуется сын, чтобы восстать на отца, мальчишка, чтобы припугнуть других мальчишек, ревнивый муж, чтобы отстранить от своей хаты любовников жены, деревенский писака, чтобы добыть себе самогона, и т. д. Устроят колонию для детей, она является колонией будущих преступников, устроят союз молодежи — союз разбойников.

13 Марта. Последний Божий день. Прощеный{88}. Василий Теплый.

Вечером заморозило, и отпечатки следов по рыхлому снегу остались, а новые по замерзшему снегу стали невидимы. Я все-таки вышел проведать Чистик, потому что день разгорался единственный. Наст «скипелся» на наст, и так слежалось, смерзлось, что нога нигде не проваливается. Насыпи от канав обнажились рыжие. Вокруг деревьев всюду кольца на снегу. Верхушки холмов пестрые. Дорога малоезженая обнажилась, а постоянные порыжели. Мало снега было зимой. Березы побурели, на голубом снегу, под голубым небом рощи берез прекрасны. Ели и сосны млеют на солнце и вороны орут. Распушилась пушица на ольхе, и вербы стоят готовые к празднику. Болотные кочки показали свои рыжие мохнатые головы. Флейта наткнулась на белых куропаток, я, услыхав их хохот, притаился под сосной, одна белая, как снег, спустилась на снег полянки и осталась на ней после выстрела. Зайчиха лохматая линяющая кралась от собаки в кустах.

Ослепительно ярко и очень больно глазам.

Мне вчера сказал мужик:

— Не узнал бы тебя, брат.

— А что?

— Заовинел ты как-то… — вернее, замужичел, облохматился, зарос (или он хотел сказать, что как дымится овин, так дымятся мои волосы, начинающие седеть: заовинел).

Не все ли равно? разве во мне дело, каким я кажусь, зато изнутри так хорошо в такой день. Ведь уже целых три часа свету прибавилось, и день стал такой широкий, будто в море выплыл из берегов узкой реки.

Еловский старик рассказывал:

— Чем все это кончится? вот и Ленин, сказывают, ходил спрашивать ворожею: «Чем, — говорит, — это кончится?» — «Молот — Серп, — сказала ворожея, — читай наоборот». Ленин прочитал, и вышло, что кончится царизмом.

— Престолом, — прочитали мы.

— Ну, престолом, все равно.

— Так, стало быть, царя хотят.

— Ну, царя не царя, а президента.

— А как же престолом-то?

— Что же, а разве у президента не будет престола?

14 Марта. Весна. Наши дни. 1-й наш день. Мечта, как пчела, собирает мед с жизни, только мы думаем, что она нам будет прямо в рот носить, и не готовим ульев для сбора желаний. Но и так бывает с иными, что наготовят много всего для сбора, а желания не летят, они стали пешие, обломали себе крылья на заготовках в рабском труде.

На заре выхожу в Чистик. Снег не проваливается, под ногами, как в крепких зубах сахар, хрустит, идешь, и на версту слышно, Флейта брешет на угол Острова, а из другого удирает лисица. Опять в Чистике обрушился на меня громадный русак, а ружье за плечами. Потом беляк — ружье осеклось: слышно было слабое токованье тетеревов. Наши слышали жаворонка.

Стайка пташек понеслась на меня, ныряя в золотом воздухе. Но пичуги летят на Русь.

Охот. рассказы: я сделал три чучела, лисицы, зайца, тетерева, и уношу их с собой поочередно очень рано, когда все спят, я возвращаюсь на виду всех то с лисицей, то с зайцем, то с птицей.

15 Марта. С вечера вчера небо заволоклось, утро вышло туманное и морозу всего ½°.

Как может возникнуть идея бессмертия, если все люди смертны? Бессмертие не идея, а самочувствие жизни — это есть чувство жизни. В «Психологии» должна быть глава «Чувство жизни или бессмертие».

Жизнь — это борьба за бессмертие, опушки старых лесов покрыты, как щеткою, молодою порослью: старые передали молодым дело борьбы за жизнь, и молодые так живут, будто они родились совершенно бессмертными. Тут борьба совершается без лозунгов, без идей, на опушке леса величайшее из дел совершается в стыдливом молчании.

И среди всего этого царства стыдливого молчания холостой человек произносит идею бессмертия!

Что такое идея? Идея — это усилие человеческой воли. Исключительное внимание зачем-нибудь ограничивает натуру, дает стремление вперед и крик, это атака с криком. Идея бессмертия — это атака — порыв, а жизнь рода — молчаливый и мощный ход борьбы за бессмертие.

Что остается делать после неудачных атак? Остается прислушаться к голосу природы и делать то же самое дело в стыдливом молчании. Вот откуда выходит Руссо, и Толстой, и славянофилы, и все, кто находит строительство борьбы за жизнь вне идейного человека, в правде скрещенных инстинктов разумного человека, чувственного животного и молчаливого неподвижного растения.

Идея бессмертия — это личное сознание мировой борьбы за существование, это сознание личности.

Человек со своей личностью в отношении природы является как бы максималистом.

Утро было туманное, серое. К полудню стало обозначаться луною солнце, и после обеда до ночи небо было <1 нрзб.>, и всю ночь были звезды.

16 Марта. Опять легкий заморозок и полный солнечный праздник. Так чудесно уступами проходит зима, и будто уступами по мрамору сходишь изо дня в день к югу. Я узнал сегодня этот мартовский свет, отчего он так мил мне: все тот же единственный свет, голубая весна на всю жизнь, но какою ценою!

17 Марта. Какие золотые дни! Поля и болота вовсе пестрые, грачи прилетели. Говорят, что и скворцов видели. А сапожник Вас. Мих. будто бы слышал и бекаса, только верить нельзя. Запулакала желна. Настоящие вечерние зори. Речка Рясна своевольная местами вырвалась из льда.

Ждем уток.

18 Марта. День такой прекрасный, что и теряешься: взялся за одно, нет, возьмусь за другое, там за третье… и потерялся, день проходит, а я догнать не могу. Березы шоколадные, стволы осин зеленые — кора цветет! Лоза обозначилась серо-зеленою дымкою. В бору на опушке обтаяло, и под молодыми елочками обнажилась вечно зеленая брусника, — как будто не бывало зимы! На южной стороне бора проталинка пахнула землей, тукнула в меня большая освобожденная муха, на желтой траве копошилась Божья коровка. Меня окружили неожиданно потоки с полей, нога в снегу оставляет колодец. Сам видел, как несметная стая грачей выбила с криком ворон из своих гнезд и, сделав свое дело, куда-то исчезла. На каждом месте слышишь жаворонка. Озеро посинело, вода в спуске бушует. На заре вечерней дремали липы.

19 Марта. Ночью все капали с крыши мерно капли и на заре остановилось, чуть подморозило (½°). Солнце встало в светлом тумане, и через час заблистал новый райский день.

Мой ближний (!): прицелился по живому, и вот лицо его сохранило в глазах весь холод расчета прицела в живое, неестественное лицо, нешлифованное, руки всегда готовы хвататься за шиворот и слова все о «коллективистическом».

В человеке, если он человек, а не машина, свою жизнь определяет одна безумная черточка, а все остальное — разумное приспособление к обществу; средний человек, забыв о своем лично-безумном исходе, весь уходит на приспособление и существует, как резиновый буфер.

19 Марта. Еще один «чудный» день. Выставил окно. Комар влетел. Видел скворцов, бабочку.

20 Марта. С утра было пасмурно, потом к обеду облака раскудрявились, растаяли и вышло солнце очень горячее. Полая вода, думаем, уже прошла: на ручьях везде спадает, лед остается на берегах или опускается под воду. Снег только в лесах, этой воды, думают, не будет довольно, чтобы гнать лед, и в Днепре ледохода не будет. Земля много оттаяла, как замазка. Березы побурели сильно, как сажей нарисованы. Над рощей вилась стая прилетевших витютней. Деревья запахли своим земельно-навозным запахом. Грачи орут.

Первая встреча (по календарю) весны 2-го Февраля, вторая 1-го Марта, третья 25 Марта, первая — голубая весна света, вторая — водная, рыбы — птицы, третья — травы и листьев на деревьях, четвертая — май — цвет, песня, танцы.

Слухи: из Петрограда приехали рабочие, говорят, будто им предложено было выехать ввиду бомбардировки города из Кронштадта. А там будто бы ведет дело вел. кн. Влад. Павл.

Большевики создали систему управления посредством декретов и чиновников, которые образовали разные корпорации воров с дележами добычи, так, напр., Продком, Совнархоз, Уземотдел и проч. чертовщина.

Ничего не сделано, даже самый главный вопрос в России — земельный — и не затронут.

Вспоминал слова В. И. Филипьева: все наиболее талантливое в России вобрала в себя бюрократия; казалось мне тогда, какие неисчерпаемые силы были в обществе, а теперь приходится признать справедливость слов Виктора Ивановича. Подумать только, что такая бездарность, как Семен Маслов, поднялся до министра земледелия!

21 Марта. Утром валил мокрый снег огромными хлопьями и потом весь день в тумане что-то моросило.

Дошел слух: Кронштадт взят обратно красными{89}. Теперь новая гекатомба кровавому богу, и он за это еще немного поддержит нашу власть.

Зачитал «Фрегат Палладу»{90}.

Жизнь, как в океане в мертвую зыбь. Часто встречаешь многое очень известное как неизвестное, напр., вот негры — «Какие же они внутри должны быть?» — задаешь себе вопрос — и как будто видишь их и отизвнутри, люди же хорошо знакомые постоянно повертываются невиданной стороной, вернее, так сказать: раньше видел стороны, внешнее, а теперь дух этих людей. Как-то задал себе вопрос: «А если Учредительное Собрание и поднимет земельный вопрос, какой я дам ответ?» Конечно, думаю, земля должна быть государств, собственностью и отдаваться трудящимся людям в аренду. Потом вспомнил, что и сейчас земля государственная и даже народная собственность, между тем поди-ка подступись к ней! Каждый имеет право на землю, и дадут после многих хлопот какую-нибудь совершенно бесплодную землю, а лошадь где, плуг и прочее? Спрашивается, какая же разница для бедного и честного человека? (кажется, честным человеком можно назвать такого, который трудится и не занимается местной политикой при помощи самогона).

22 Марта. Со́роки. С утра пасмурно-туманно, снег мокрый, а потом весь день переменно. Говорят, сильно сбывает вода.

Я сижу дома и смотрю, как в парке все больше и больше темнеют круги возле деревьев и пестреет земля.

Подтверждается, что Кронштадт усмирен, и пишут, что мир с поляками подписан.

В лесу я находил не раз сооружения для изготовления самогона, оказывается, что везде зимой и летом это делается в лесу, причем прячутся не от начальства, а от своих (всё выпьют). Начальству же все самогонщики хорошо известны, оно просто берет с них дань.

23 Марта. Утром пасмурно, в обед солнце, к вечеру сильный ветер и свежая заря. Видели двух уток на Рясне.

24 Марта. Строгий восход с перистым хвостом на полнеба, немедленно по всходе солнца было закрыто. Девицы почуяли Март, как кошки, стали жеманиться, похихикивать, наконец, чему-то вдруг во время класса хором смеяться.

После обеда стало совсем туманно, холодно-сыро, неприятно и пошел дождь.

25 Марта. Ночью был ветер и дождь. Утро насквозь — сырое, туманное и мельчайший дождь — осадок.

Видел ночью, будто Разумник летал под звездами с завязанными глазами, я думал: «Какая польза летать и не видеть».

К лекции по краеведению: собирать предметы нужно красивые и полезные.

Вспоминал И. Рязановского: «провинциален», обмозгованное сладострастие; как его всего, весь его сундук мудрости и всего накопленного в Петербурге разобрали литераторы.

Кронштадтские события мигом рассеяли мечтательную «контрреволюцию».

Вечером солнце выглянуло хорошее, ветер стих и было очень хорошо на опушке сидеть на поваленной березе.

26 Марта. Рассвет чисто золотой на все небо и скворец свистит.

В нашей жизни нет примера, образа, которому должно следовать, и потому жизнь безобразна, безобразна.

О расколе: домишко, сбитый кое-как бедняком на последнее, разрушили и пустили его на произвол судьбы, и бедняк не мог простить это…

27 Марта. Золотым оставался весь вчерашний день. Ночью подморозило, и лунное небо покрылось стайкой облаков, в глубине леса заяц орал.

В 6 по архиерейскому (в 4 ч.) я был уже на Мартинковском поле с Серг. Васил. Мы шли то по ледяной лесной дороге, то по полю межами, поле совсем уже растаяло, и чтобы не мазаться, мы держались какого-то плотного гребешка. Лужи замерзшие с треском, как стекло, разлетались, ходьба неудобная. На востоке была светлая узкая полоса, все небо было заплотнено. Не успели сесть по шалашам, как раздалось хлопанье крыльев и потом тетеревиное бормотание. Долго в темноте я принимал один кустик шагах в 300 от меня за близко сидящего тетерева и тетерева шагах в 100 за черный пёнушек, очень далекий. На восходе солнца рассмотрел, что куст не тетерев, из лощины подскакивает вверх с чуфыканьем тетерев, и потом некоторое время остается видимой его голова, а что черный пёнушек, что тетерев тоже с раскрытым хвостом петушится вокруг себя, бегает, как заводной.

В это время раздались шаги и кто-то с ружьем прямо шел на мой шалаш, я крикнул: «Здесь караулят!» — «Кто?» — «Убирайся к черту!» И неизвестный малый отступил в кусты.

Тетерева все бормотали. Тогда появились у шалаша витютни, я стал взводить курок — вдруг сорвалось и выстрел раздался, весь шалаш окутан дымом, витютни улетели, а тетерев все бормотал на месте: один все ходил вокруг себя, как заводной, смешно раздуется, другой подпрыгнет, и шея его торчит некоторое время и чуфыкает. Опять новая партия витютней прилетела к моему шалашу, я прицелился в двух, и в это время раздался выстрел Серг. Вас. по тетереву из винтовки. Все взлетело. Наши два тетерева переместились немного подальше, заметили друг друга и начали смешно наступать: один наступает, другой отступает, все отступает, наконец, собрался с духом и тоже стал наступать. Прилетели еще три тетерева и расселись на деревьях. Я с замирающим сердцем ждал момента, когда в первом солнечном свете сцепятся бойцы: очень красивы они, и вокруг все так пустынно-таинственно! Но тут опять прилетела большая партия витютней к моему шалашу, я колебался: стрелять или подождать, чем кончится бой, хотел ждать, но вспомнил, как мы нуждаемся в мясе, прицелился уже, взял на мушку трех здоровенных витютней, ¼ сек., и все три были мои, но вдруг все, и витютни, и тетерева, и даже вороны, улетели. Возле моего шалаша опять стоял с дурацкой мордой тот малый, охотник. Не знал, вот не знал, что могу так мастерски, чисто по-мужицки ругаться, как он удирал от меня, как улепетывал и как хлестала его моя трехсаженная матерная картечь.

Тетерка с квохтаньем перелетела в болото и уводила за собой все дальше и дальше в глубину недоступных болотистых хвойных лесов бормочущих косачей. В Чистике все еще сильно бормотали. Утки орали все утро на разливе. По архиерейскому времени был десятый час.

28 Марта. Ночь была чистая, лунная, с морозцем меньше вчерашнего. Но заря запала в хмарь и на восходе дул противный холодный ветер. Сильно орали утки. Захлопали крылья в лесу, и два тетерева в полумраке сели возле самого моего шалаша. Треснул сухой сучок, они улетели. Токовал внизу бекас (ка-чу-ка-чу). Протянули три гуся.

Когда стало совсем видно, заяц по морозу с крепким туканьем пробежал, спеша, мимо моего шалаша через поле в другой лес: загостился, очень спешил.

Когда солнце выбилось из хмары, откуда ни возьмись два черных, матерый и поменьше, с гуркованием обежали Левино место (Лева продремал) и расположились к бою шагах в 150 от меня, матерый бился снисходительно, младший скоро убежал, сел на дерево, а сильный петух, распустив перья, стал кокетничать с солнцем. Сколько в его движениях чего-то ненужного практически и только для красоты, для спектакля и рыцарства. Говорят, это свойственно романским народам: рыцарство, зрелище и пр. И то же самое проделывают петухи: как они вытягиваются, растопыривая хвост, повертывая его во все стороны и как вдруг поднимаются во весь рост, подскакивают, выкрикивают свой боевой лозунг: чувш…ш…ш! на бой, на бой! всех зову на смертный бой! В лесу откликаются рыцари теми же звуками, но очень холодно, ветрено и хмаро. Солнце скоро совсем исчезло, и белая муть от неба и до земли прочно, кажется, на весь день засела.

После обеда, когда хорошо ободнялось и потеплело, пошел первый теплый дождь, над нашим двором летели с криком кряквы. Был слышен первый гром.

29 Марта. Оледенило. Сквозь тучи пробует солнце выйти и не может.

Так было весь день. К вечеру солнце укрепилось. Сказали, что начали тянуть вальдшнепы. Я вышел на вечернюю зарю, но солнце село в тучу, стало холодно, неприютно, и я вернулся, чтобы не пропустить ужин. Видел цаплю.

Пусть мои судьи находят смягчающие мою вину обстоятельства, я сам могу судить только себя и как существо совершенно свободное: не внешние обстоятельства причина моего несчастья, а мое неуменье — причина несчастных внешних обстоятельств.

30 Марта. Ночью был дождь, и утро настало безморозное, теплое, влажное. Небо все в пестрых облаках, местами синими грядками, будто вспаханная нива. Утром до чаю я прошелся по извилинам речки, три пары крякв одна за одною поднимались с криком, по одной я неудачно стрелял (далеко). Слышал при слиянии двух речек в кустах первое пение воды. Жаворонки доверчиво спускались почти к самым моим ногам, другие поднимались и пели над головой. Старые березы у дороги стояли, как дойные коровы, возле каждой почти было ведро, чугун или корыто, наполненные за ночь березовым соком. Грачи всей своей деревней кричали, заглушая отдаленное токование тетеревей. Дерзкий свистун скворец свистал. Красовались на липах полногрудые снегири. Сегодня было первое неморозное оживленное утро.

Сколько ни наблюдаю природу, и все для меня остаются неизвестными некоторые голоса в лесах, в полях и на болоте, и неизвестные цветы я постоянно нахожу всюду. А естественник все знает: мне кажется, тогда неинтересно.

Кириков был сапожник, жил при усадьбе, земли у него не было, потому дети в земледельческой работе не использовались, и надо было их учить, и выучились.

День разгорелся до +10 в тени, и стало видно, до чего стройно-прекрасная вышла весна в этом году. Мы стояли на крыльце с учениками, увидели большую белую птицу, вдруг белое оторвалось и полетело вниз, а из-под него вылетела галка, оказалось, эта галка тащила газету в гнездо.

— Вот какой день! — сказали, — галка газету тащит в гнездо.

— Такие газеты, — отозвался другой, — только галкам на гнездо.

— «Беднота», — прочитал третий название упавшей газеты.

После обеда пошел в Хотунь ждать вальдшнепов. Дорога местами уже подсыхает. Кое-где в лесу только осталась на дороге твердая, как камень, ледяная корка. Орех цветет, ольха. Комарики мак толкут. Заяц выскочил совсем еще белый, Флейта его долго, упорно гоняла и бросила на четвертом кругу. Заря была совсем весенняя, пел черный дрозд и пеночки и должен бы вальдшнеп быть непременно, а вот не было. После заката кричала сова.

Психология ворчания — психология бессилия. Злость — это найденный выход бессилию. Напротив, доброта — это цвет силы.

Последняя мужняя раба лучше, чем дешевая блудница (это о России царской и советской сказал некто).

1 Апреля. На перевале рассвета вышел на Рясну. Сильно подмостило, по лужам идешь, как по стеклу, но Рясна бойко бежит. Собаки сковырнули уток, их крик долго приближался ко мне, и вот они взлетели с воды передо мной, пара чирков, мое новое ружье опять само хлопнуло (спуск слаб). На рыже-сером непаханом пару вскочил русак. Солнце всходило кровяно-красное, вся болотная долина засверкала своими замерзшими лужицами, как стеклами. На канаве с криком от собаки поднялись кряквы и прямо на меня, но оглядели, завернули растерянно, я не сдержался и, хотя было очень далеко, пальнул зря два раза. От выстрелов поднялось множество чибисов. Тетерева бормотали слабо в Чистике, сильнее на Пузиковском поле. Один косач, видно, оттоковавшись на Мартынкове, возвращался в Чистик. Видно, или не будет совсем общего тока, или будет позднее.

В восемь (по-старому) солнце грело совсем хорошо, в аллеях усадьбы светло-празднично, тепло, поет множество зябликов, много чижей.

После обеда явился Лева с кряковой уткой. Построил шалаш у Рясны, посадил Леву, а сам пошел на тягу, но испугался тучи с запада, грома и вернулся домой. Лева поздно пришел и рассказывал, что горностай кинулся на нашу утку, что дикие кряквы прилетели и вместе с нашей орали весь вечер.

Какой вышел день необыкновенный, словно мирно разделенный зимою и летом, вместивший в себя и зиму, и весну, и лето, и осень: до восхода морозило и ковало воду, как зимой, когда взошло солнце и засверкали, как стекла, все лужи болота, было, как осенью в первые морозы, и только пение весенних птиц давало знать о весне, потом, когда разогрело, сразу наступила Апрельская весна, и к вечеру стало душно, как летом (10° в тени), надвинулась синяя грозовая туча и шел слегка (тучу пронесло) теплый летний дождь.

2 Апреля. День пестрый, то солнце, то тяжелые тучи, и град, и крупа, и дождь. В Шарапинской роще стерег вальдшнепов, не тянули, и оборвалось ожидание дождем.

Слышал о подробностях взятия Кронштадта. Видимо, в обществе рухнули все надежды на обновление жизни. Интересны эти надежды народа на какую-то внешнюю силу, и в то же время полное «непротивление злу».

3 Апреля. Мертвый день: холодно, пасмурно, ветер, то дождь, то крупа, то хлопок снега пырхает.

Искусство занимается избытками жизни (Гончаров, Литерат. вечер), ненужным. Там, где жизнь состоит только в нужном, — не может быть искусства. И потому у нас теперь его быть не может.

<Далее текст, зачеркнутый М. М. Пришвиным>: Как бедна жизнь Пушкина! И еще вот что: создав, как никто в России, он под конец не знал, чем жить. Наивному сознанию кажется это очень странным, кажется, вот поработал сколько, и как хорошо оглянуться на сотворенное и сказать: как хорошо! Сказать: «Я памятник себе воздвиг» и тут же искать смерти, как будто всего отдал себя и ничего от себя себе не оставил и нечем жить стало. Стало быть, есть какая-то деятельность вся на благо другим и только во вред себе: стало быть, искусство во вред себе? Тут обман: думается, все для себя, но потом оказывается, что для себя-то как раз ничего и не делал. И лишаешься моральной заслуги: ведь для себя старался! Раздать все свое богатство и остаться ни с чем? Нужно раздать во имя Христа, и тогда остается Христос. Пушкин же просто роздал на великом пиру и, раздав, увидел себя бедным и одиноким. Гоголь потерял себя в этом вопросе, Толстой вовремя спохватился (хотя всегда был с запасцем), но Достоевский, вот диво! Он как будто лишь обогатился и, кажется, проживи еще 100 лет, все полнее и глубже были бы его романы, он не старел! (Розанов тоже богател от писания.)

(Пример обеднения — бегство Толстого — конец идиллии Левина с Катей.)

Лежат мои тетради и книги, и я редко могу победить отвращение, чтобы заглянуть в свои труды, часто думаю, как еще хорошо, что я не раздулся в какого-нибудь Максима Горького! Некоторую маленькую известность, которую получил я в литературе, я получил совсем не за то, что сделал. Трудов моих, собственно, нет никаких, а есть некоторый психологический литературный опыт, и мне кажется, что никто в литературе этого не сделал, кроме меня, а именно: писать, как живописцы, только виденное — во-первых, во-вторых, самое главное — держать свою мысль всегда под контролем виденного (интуиции). Я говорю «никто» сознательно, бессознательно талантливые люди делают так все.

Когда-то я принадлежал к той интеллигенции, которая летает под звездами с завязанными глазами, и я летал вместе со всеми, пользуясь чужими теориями, как крыльями. Однажды повязка спала с моих глаз (не скажу, почему), и я очутился на земле. Увидав цветы вокруг себя, пахучую землю, людей здравого смысла и, наконец, и самые недоступные мне звезды, я очень обрадовался. Мне стало ясно, что интеллигенция ничего не видит, оттого что много думает чужими мыслями, она, как вековуха, засмыслилась и не может решиться выйти замуж. Объявив войну чужой мысли в себе, я попробовал писать повести, но они мне не дались все по той же причине: мешали рассуждения. Тогда я попробовал умалить себя до писания детских рассказов, после многих опытов один мне удался, но случайно, неудачи были все по тем же причинам: я вкладывал в рассказ много «смысла». Пропутешествовать куда-нибудь и просто описать виденное — вот как я решил эту задачу — отделаться от «мысли». Поездка (всего на 1 месяц!) в Олонецкую губернию блестящим образом разрешила мою задачу: я написал просто виденное, и вышла книга «В краю непуганых птиц»{91}, за которую меня настоящие ученые произвели в этнографы, не представляя даже себе всю глубину моего невежества в этой науке. Только один этнограф Олонецкого края Воронов, когда я читал свою книгу в Географическом обществе{92}, сказал мне: «Я вам завидую, я всю жизнь изучал родной мне Олонецкий край и не мог этого написать и не могу». — «Почему?» — спросил я. Он сказал: «Вы сердцем постигаете и пишете, а я не могу». Так я стал этнографом, а благодаря еще тому, что двоюродный брат мой Игнатов стал помещать в «Русских Ведомостях» мои заметки (я писал их исключительно для заработка, в них нет ничего моего), стал «известным» этнографом. И с тех пор слово этнограф пристало ко мне, как черт к Ремизову. Вскоре после первого опыта я решил сделать второй и буквально с грошом в кармане, с ружьем и удочкой отправился в большое летнее этнографическое путешествие по Белому морю, на Северный океан и вокруг Норвегии, в котором я уже почти совершенно ничего (кроме слов) не записывал, а отдавался вполне интересу самого «путешествия». Новая книга моя «За волшебным колобком» вполне бы разрешила мою задачу дать бездумную картину природы, если бы не висел на ней груз все-таки путешествия. Сказочные рассказы «Крутоярский зверь» и «Птичье кладбище»{93}, написанные по впечатлению от летний охоты в Брыни, впустили, наконец, меня в область искусства, художественные журналы раскрылись для меня, а звание этнографа позволяло собирать гонорар с газет. Между тем новая гроза нависла над моей свободой, распростившись органически с материалистически страдающей интеллигенцией, я сошелся с Мережковским — Розановым и всем этим кругом религиозно-философского общества{94}. Под влиянием этих «идей» я поехал в Заволжье и написал книгу «Невидимый город» о сектантах{95}. Если устранить из нее некоторое манерничанье стиля в начале и романтическую кокетливость, то книга эта еще больше, чем «В краю непуг. птиц», удивляет меня, как я, абсолютно невежественный в сектантствоведении, умел за месяц разобраться и выпукло представить почти весь сектантский мир. И все это благодаря борьбе моей с мыслью, моему методу бездумности. Я встречал профессоров, просидевших годы над диссертациями о сектантах, и с удивлением видел, что знаю больше их. В кружке нашем приняли мою книгу чрезвычайно благосклонно, и я слышал не раз, как маститые мистики сочувственно меня называли «ищущим». Под влиянием их я целую зиму провертелся в Петербурге среди пророков и богородиц хлыстовщины{96}, написал <1 нрзб.> религ. повесть «Саморок»{97}. И вдруг почувствовал, что опять погибаю в чужедумии среди засмысленных интеллигентов с другой стороны. Я опять рванулся в путешествие в Среднюю Азию к пастухам и написал «Черного Араба»{98}, для которого я столько изведал, что мог бы написать о Средней Азии десять таких книг, как в «Краю непуганых птиц». И вот эти научные материалы я пожертвовал для коротенькой поэмы в два печатных листа! Только комнаты жалких квартирок на Охте, на Песочной знают, каких невероятных трудов, какой борьбы с «наукой», с «мыслью» стоили мне мои писания, которые для всех остаются только картинами природы, пейзажными миниатюрами. В этих пейзажах, однако, скрыто огромное индивидуальное усилие за свободу, и тем, только тем они мне ценны до сих пор. «Вы на какой платформе? — спросил меня один из крупнейших поэтов, когда я пришел первый раз в рел. — фил. общество. — На христианской или на языческой?» — повторил он вопрос. А в чисто даже литер, кругах говорят: «Это у вас лирика, это надо бросить, нужен эпос, пишите большой роман». И вот думаешь над платформой, над романом. Я целый год потерял, отдавшись писанию романа, и написал за это время всего одну главу, в которой каждое слово вставлялось, как инфузория, щи