/ Language: Русский / Genre:russian_contemporary, / Series: За чужими окнами

После Измены Сборник

Мария Метлицкая

Что может быть ужаснее предательства близкого человека? Того, кто был рядом много лет, с которым прошли через все трудности и испытания, вырастили ребенка? Как смириться с тем, что он полюбил другую? Ирина, героиня новой книги Марии Метлицкой, в первую очередь мучается от того, что не может простить мужа, не может начать все сначала, сделать вид, что ничего не было. Все вокруг говорят, что «поход налево» – дело житейское, что все мужчины изменяют, и многие ее подруги, соседки, приятельницы прошли через этот ад, кто-то с большими, кто-то с меньшими потерями. Но Ирина, как ни старается, не может примерить их опыт на себя.

Метлицкая М. После измены : рассказы и повести "rcvj Москва 2013 978-5-699-63403-3

Мария Метлицкая

После измены (сборник)

После измены

Измену можно простить, а обиду нельзя.

Неверность прощают, но не забывают.

Анна Ахматова

Жизнь не кончается, жизнь продолжается. Никто не умер, и даже никто не болеет. Все через это прошли, все пережили. У кого-то бывало и похуже. А чем ты лучше других? Почему тебя это не должно было коснуться? И так прожила как сыр в масле почти до пятидесяти. И что, наивная, думала, что эта история не про тебя? Ничего. Проглотишь.

Скажи еще спасибо, что так. Что не ушел, не оставил на улице. Не завел ребенка. В ногах ведь валяется! Не знает, как тебе угодить. Как прощение вымолить. Смотри, не увлекайся! Ума-то не хватает вовремя остановиться! Чем больше он перед тобой стелется, тем больше ты кривишься. Меру-то знать надо! Ведь и ему надоест! Терпение-то границу знает! Подберут – не заметишь, и еще в ножки поклонятся, не сомневайся. Он обеспеченный пятидесятилетний мужик, не толстый, не лысый. Здоровый, между прочим. Волосы с сединой, глаза голубые. Спортом занимается. Не пьет и не курит. Остроумный, кстати. Джаз обожает. Книжки читает. Ты сама любуешься, когда он из своего высоченного джипа выскакивает, легко, как мальчишка. Ну, не любуешься – любовалась.

А ты? Посмотри в зеркало! Посмотри! Только не так, как ты любишь, – в спальне, с приглушенным и теплым светом, да еще и к вечерку. А по-честному посмотри! С утречка! Отдерни тяжелые шторки! И без крема французского, без румян! Лучше – если солнышко в окне. Вот и посмотри, поразглядывай. А то – все мы умные. В зеркало – только после масочки японской и тонального крема.

Да! На весы еще встань! Достань их из кладовки, достань! А то далеко припрятала! Умная какая! Правду никто не любит. Зачем она, эта правда? Какой в ней смысл?

Еще отмени всех своих косметичек, массажисток, парикмахеров. Всех, на кого он так щедро денежки дает, не жалеет. Тряпки свои отмени – солидные, недешевые. Сплошные бренды. Туда же туфельки и сумочки. А сверху, на эту кучку, шубки брось. Три? Или четыре? Ключи от машинки своей шустрой, японской на тумбочку рядом положи. И в метро, матушка. В метро. На рынок оптовый – там дешевле. Там и кофточку подберешь, и колбаски прихватишь. И с сумкой на колесиках к дому. Тебе ведь тяжелое нельзя таскать? У тебя ведь спинка слабая?

И про курорты свои забудь, и про теплые моря. И про отели – не ниже пяти звезд, ни-ни.

На дачу, к маме. Станция Дорохово. А что? Прекрасные места. Лес, пруд. Шесть соток и щитовой домик. Туалет, правда, на улице… Но зато – печка. И воздух, воздух! Да, электричкой почти два часа. А ты как думала? Это не твоя дача – двенадцать километров от Окружной, газ, два туалета – все, как положено.

Не хочешь? И кстати, это не потому, что он подлец и всего тебя лишил. Нет. Он не подлец. Это ты у нас – гордая. В смысле – ничего от него, предателя, не надо. Ничего-ничего. Совсем.

Хорошо подумала? Крепко?

Ну и как? Нравится? Не очень, правда? Но ты не признаешься. Никому и никогда. Даже – себе. Себе в первую очередь!

Ладно. Все. Хватит. Умные все. Рассудительные. Советчики. Чужую беду рукой… Что проще?

Это для вас – рукой. А для меня… А для меня – вся жизнь, вся жизнь… Вкось и вкривь, на триста шестьдесят градусов. С ног сбил. Так сбил, что на карачках ползу.

У всех, говорите, бывает? Все через это прошли? Все продолжают жить и даже радоваться жизни? А что вы про их личный ад знаете? Про черную пропасть, яму без дна? Когда хочется только одного – утром не проснуться. Исчезнуть с лица земли. Нет тебя – и славно. Всем легче. Ничего не надо решать, не надо вести долгих и тягостных разговоров. Не надо ничего объяснять, не надо оправдываться и просить прощения. Ничего не надо. Даже делить квартиру.

Тебя нет. Тебя нет, а жизнь-то есть, никуда не делась. И все так же хотят есть, пить, спать, покупать хорошую обувь и ездить в далекие страны. Только хотят они всего этого без тебя. Ты – только помеха, докучливая, лишняя, утомительная. С тобой надо еще разобраться. Что-то решить.

Нет! Не надо со мной разбираться! Пожалуйста, не надо! У меня только одна просьба – оставьте меня в покое! Ну пожалуйста! Я отсижусь в своей норе. Как мне там будет – не заботьтесь. Только не надо мне звонить! Ни в дверь, ни на домашний, ни на мобильный! ПОЖАЛУЙСТА! Я вам клятвенно обещаю – я буду жива и здорова. Ну или почти здорова и почти жива. Рук на себя не наложу и из окна не выскочу. Не дождетесь. Подобных неприятностей вам не доставлю. Я не люблю, когда обо мне много говорят, тем более в таком, прямо скажем, малоприятном контексте. Ну и потом – есть мама. Разве я могу сделать ей такое? И Анюте, дочери, зачем лишние слезы, в ее-то положении! Не приведи господи! Или я не мать?

Я понимаю – вы все очень переживаете. Очень. Я для вас не чужой человек – дочь, мать, подруга, сестра. Вы все очень искренни в своих желаниях – помочь, ободрить, утешить. Еще раз все перемолоть. С подробностями.

Вы не понимаете только одного. Мне всего этого не надо. Ведь все люди разные, правда? Ну не могу я часами перетирать все это по телефону или сидя на кухне за сто пятой чашкой кофе!

Мне больно! Вы просто поймите это и избавьте меня от своего участия! Всё, всё. Ни советов, ни ваших впечатлений.

Все. Закрываю дверь. Дальше – я сама.

* * *

И правда, если подумать, жизнь прошла без особых потрясений. Нет, всякое, конечно, было, но если в целом… Если сравнивать с другими…

Семья родителей – вполне благопристойная: папа – инженер, мама – зубной врач. Достаток средний. Нет, все же выше среднего, потому что хороший дантист – это редкость. А мама была отличным врачом, терпеливым и тщательным, даже при карательной совковой стоматологии. Лечила всегда с уколом, к ней стояла очередь, толпы желающих. Ну и соответственно подарки и связи – в аптеке, гастрономе и билетной кассе. Все хотели ей угодить. Нет, денег не брала, тогда мало кто брал. К тому же поликлиника ведомственная, стукнут в пять минут.

Папа тихо сидел в своем КБ. Зарплата так себе, но хватало на все: и на курорты, и на театры, и на красивые платьица нам с сестрой Галкой. Сестра – подружка, три года разницы. По полночи шептались. Конечно, иногда цапались – не без того, но все же жили дружно, никаких скандалов. Квартира кооперативная, машина «Жигули», дача. Мы с Галиной занимались музыкой и учились в английской школе. Одним словом, все как у людей.

Потом институт. Первая любовь – не совсем удачная, не без слез. А какая первая любовь без слез и страданий? Без выдумок и глупых ночных стишков? Прошла, слава богу. А потом, через полгода, очень быстро – стремительный, яркий и взрослый роман и – замужество. И все опять, как положено: свадьба в ресторане, белая «Волга» с пупсом на капоте, платье с кружевом в пол, фата. Родители молодых довольны – один круг, одни интересы. Никакого мезальянса, ни-ни. Детки-то разумные, не зря столько вложено, не огорчили. А что студенты – так это ничего, чем могли, помогали – родные ведь детки! Купили кооператив сообща, ремонт, обстановка. Живите в любви и согласии!

Так и жили. Окончили институт, пошли работать, родили дочку. Свекровь – золотая женщина – взяла внучку на себя. Какой там садик! Мы приходили с работы – дома чисто, ужин на плите, дочка обстирана, накормлена и выгулена. Свекровь чмокала деток и выскальзывала за дверь. Отдыхайте! Наслаждайтесь друг другом!

Отдыхали и наслаждались. Денег хватало не всегда, но родители подбрасывали. Мама привозила дефицитные продукты, доставала шмотки. Все друг друга любили и уважали.

А мне завидовали. Таких гладких и благополучных было немного. У всех кипели страсти, перед всеми стояли неразрешимые проблемы, от личных до материальных. Стерва свекровь, совместное проживание с родителями, садовский, вечно болеющий ребенок, драные сапоги, битва за кусок колбасы и шматок черного мяса.

А еще – пьющие и неверные мужья, заслуживающие только одного: от них можно и нужно гулять и гулять. Брать, хватать от жизни все, пока молода и хороша собой. Нет, были, разумеется, и истинные страсти, настоящие, пылкие романы. У подруг, у коллег. Я видела их безумные воспаленные глаза, тревожные взгляды на телефонную трубку, бесконечное вранье – мужу, любовнику, детям, маме, себе. Смотрела и думала: «Спасибо, господи! Спасибо, что все это происходит не со мной! Что я избавлена от этого кошмара и ужаса. Я бы так не прожила и недели. Свихнулась. Чокнулась. Помешалась. Какая там радость, какое счастье? Череда проблем, лжи и самообмана».

А потом? Когда все кончалось? Слезы, истерики, клиника неврозов. Безнадежно испорченные отношения в семье, сложности с ребенком. А если и благополучный исход, в смысле – развод и последующий брак с любимым, то через год или два – все то же: козел, дурак, зарплату зажимает, пьет пиво у телевизора, торчит в выходные в гараже. «С моим сыном отношения не сложились – конечно, ребенок-то не родной! А к своей дочурке бегает каждую субботу. Подарки таскает, – жаловалась сослуживица. – А еще и обедает у бывшей и борщок ее нахваливает. Я ему: «Ну и вали, блин!» А он крутит пальцем у виска и говорит: «Ну ты и дура!» Оскорбляет! А я – в ответ. Что я, таких слов не знаю? И пошло-поехало. Трепет, страсть, нежность – где вы, ау? Все то же самое. А может, и хуже. Там хоть папаша был родной, дитя не гнобил».

Я иногда думала: «Я что, счастливая? Удачливая? Или мне все это по заслугам? Ну, должны же быть на свете благополучные люди? Не всем же быть несчастными? Значит, я попала в их число. По заслугам, не по заслугам – какая разница. Просто у меня такая судьба. Такая планида. Уж извините. Да и живу я чисто – не ворую, не вру, чужих интересов не заедаю».

А подружки продолжали пылать в огне страстей.

Вон Людка, школьная подружка. Вышла замуж в восемнадцать, через три месяца родила дочку, через шесть ушла от мужа. Сказала – ошибка юности. Потом еще одна ошибка. Уже молодости. Второй брак, второй развод. Далее – ошибка зрелости. Увела мужика от троих детей. Жена его резала вены. Спасли, слава богу. Родила от этого многодетного еще дочку. Пожили-пожили – разбежались. Он вернулся к прежней жене. Теперь вены вскрыла Людка. Хорошо, что неумело – опыта мало. Выжила. Оклемалась и закрутила с мальчиком двадцати лет. Мальчик этот у нее ремонт делал, спал на раскладушке в коридоре. Дом далеко, в Белоруссии, в глухом бору.

Потом перебрался в Людкину спальню – просторнее и воздуха больше. Людка говорит, что она счастлива – пользует его по назначению. В любовь больше не верит, только потерянное в боях здоровье восстанавливает. Белорус для этого в самый раз.

Врет, потому что ревнует, даже к дочке. Скандалы устраивает, грозится, что на улицу его выгонит. А он отвечает, что не боится. Дерзит. Говорит, мол, баб одиноких полно – и богаче, и моложе, чем Людка. Людка язык и прикусывает.

Или Анька Сайкина, подружка с институтской скамьи. Умница, богатая и успешная, собственная фирма по производству рыбных деликатесов. Спит со своим водителем, законченным дебилом. Говорит, что с коммерсантами завязала. Почему – не объясняет. Просто все они – замороченные, ушлые и хитрые. Себе на уме. Могут подставить. А водитель Витя радуется новым кроссовкам и обожает Аньку. Считает, что ему крупно повезло. Впрочем, так оно и есть. Только вот отдыхать Анька ездит одна или с подружкой. И в гости тоже ходит одна – с Витей ходить стесняется.

Есть еще Сафронова, красотка, каких мало. Замуж не вышла – всю жизнь, со студенчества, караулит своего Бориса Сергеевича, Борюсика. Борюсик был старшим преподом. Зароманились. Он обещал, что уйдет из семьи. Прошло двадцать семь лет. Борюсик в семье, Сафронова на прежнем месте. Раз в год, правда, Борюсик вывозит Сафронову на курорт, в Карловы Вары. У него проблемы с печенью, и он пьет водичку, совмещая приятное с полезным. Сафронова томится у источников и тихо ненавидит эти Вары – у нее-то с печенкой все в порядке. Ей хочется на Мальдивы, в Париж и в Рим. Но по тому маршруту Борюсик ездит с женой, дочерью и внуками, большой и дружной семьей. Сафронова периодически Борюсику изменяет. Говорит, что от злости. А потом рыдает и заявляет, что лучше Борюсика нет. Свой, родной. И любимый.

Ленка, соседка по старой квартире. Выгнала своего пьяницу и гуляку, его быстренько подобрали, отмыли, приодели – и… Вася стал приличным человеком. Ленка даже его не узнала, повстречав на улице. Теперь жалеет и льет слезы. Говорит, что сама виновата – терпения не хватило. Жалеет такое «добро», потому что жизнь свою так и не устроила. Одна кукует. Сейчас ей кажется, что Вася и не пил, и не изменял с каждой встречной. В общем, был хороший. А она осталась в дураках и полном одиночестве. Забыла свои слезы, обиды и унижения.

Вот вам примеры. Удачные – как на подбор. Получается, счастливых немного? Или – вовсе нет?

Ну давайте, давайте. В каждом дому по кому, под каждой крышей свои мыши, у каждого в шкафу свой скелет.

У меня не было ни кома, ни мышей, ни скелетов. У меня было все по-честному. Без вранья и притворства. Что это – нонсенс? Огромное, так сказать, невиданное исключение? Что люди просто любят друг друга, верят друг другу и им хорошо вместе?

Да, вы правы – так не бывает. Или проще – не может быть долго. Не бывает в жизни чудес, не бывает.

Кстати, про подруг – их у меня не было, имелись приятельницы. А все потому что в подругах я не нуждалась. Не нуждалась ни в посиделках на кухне часами, ни в долгих, откровенных телефонных разговорах, когда выворачиваются наизнанку все подробности, все нутро, после чего становится легче.

Мне все это было не нужно, потому, что муж Леня заменил мне всех. С ним можно было говорить о чем угодно. Все было интересно. Да и что перемалывать с подругами? Я на их фоне такая удачливая, такая счастливая… Просто даже неловко как-то. Мне и поругать-то было некого – ни мужа, ни дочь…

Да нет, случались, конечно, проблемы. Анюта болела все детство, и по математике не успевала, и книг мало читала, и тряпками не в меру интересовалась. И у мужа было всякое: и неудачи в бизнесе, и предательство партнера, ближайшего школьного друга, кстати. И отец его болел тяжело и долго. Конечно, всякое было.

Но все же я всегда знала – судьба дала мне значительно больше, чем другим, была ко мне благосклонна. Ангел-хранитель незримо кружил за спиной.

А вот сейчас… Мама говорит, что все выпивают свою чашу. Никого не минует. Вот настало и мое время выпить до дна. Осушить, так сказать.

Я примерно предполагала, какие разговоры ведутся за моей спиной. Нет, близкие, разумеется, сочувствуют, да и знакомые, те, кто в курсе, тоже, наверное, не злорадствуют. Плохого-то я никому в жизни не делала – не хвастала, не кичилась.

Но каждый, каждый из них наверняка, вздохнув, подумает: «А что, она – особенная? Почему это ей все, а нам по чуть-чуть? Самую малость? И в семье, и с детьми, и вечно с пустым кошельком…»

Леонид остался приличным человеком. Покаялся. Объяснил, что с ним случилась беда, иначе не назовешь. Со всеми может случиться. Он все понял, все осознал. Никого, кроме меня, ему не надо.

Он называл себя идиотом и молил о прощении. Есть ради чего. Просил вспомнить годы бесконечного счастья, пережитые вместе неудачи и радости. Рождение Анюты, покупку дома, поездки по свету. Сколько было хорошего! Разве можно все так просто перечеркнуть и забыть? Разве раскаявшийся грешник не имеет право на прощение? Даже преступников, даже убийц можно оправдать.

– А ты и есть убийца! – сказала я.

– Перебор, – отозвался он.

Мама говорила, что это – гордыня. Непомерный грех. Наплевать, как это называется. Важно, что с тем, что произошло, я не могу жить.

– А ведь ты меня не любишь! – воскликнул он.

Я пожала плечами:

– Думай так, как тебе проще.

Он ушел из дома – я попросила. Вместе невыносимо. Опять дура! Где гарантия, что он не вернется к той? Что та не примет и не обогреет? И объяснит, какая у него стерва жена и где ему теплее и лучше.

Ну и ладно. Как будет, так будет. Да, я, видимо, не борец. Тысячи женщин на моем месте бросились бы спасать семью и раздувать очаг. Натянули бы на губы улыбку, поменяли прическу и ночью устроили мужу сказочные представления. Да, я дура. Да, у меня гордыня. Или – гордость? Где грань? Я не упиваюсь своими страданиями – мне просто больно. И еще – обидно. И еще – не могу я изображать елку в цирке. Не моя тема. Все люди разные. Предательство оглушает. Это удар по голове, сердцу, почкам. Как устоять на ногах, когда такая боль…

* * *

Он звонил, я не брала трубку. Тогда он прислал Анюту. Та, беременная, стояла под дверью и плакала. Пришлось открыть. Моя девочка обняла меня и опять заплакала. И это в ее-то положении. Сварила ей суп и буквально заставила поесть.

Мама говорит, что я не страдалица, а страшная эгоистка, не жалею никого, кроме себя. Даже беременную дочь.

Звонила Галка. Она только приходит в себя после операции, женские дела, не самые хорошие. Галка кричала в трубку, что еле доходит до туалета, что сын звонит ей раз в неделю, а невестка и вовсе ни разу не позвонила. Муж не хочет ничего понимать и требует глаженые рубашки и обед. Никто ее не жалеет и не понимает, она никого не интересует.

– Хочешь так? – с напором спросила она.

– Ну, ты сравнила, – усмехнулась я.

– Вот именно – сравнила! – зло бросила Галка и положила трубку.

Анька Сайкина выбрала другую тактику – часами рассказывает всяческие ужасы про знакомых и малознакомых людей. Онкология, авария, ДЦП у ребенка, сгоревшая квартира, свекровь с переломом шейки бедра, мать, сошедшая с ума.

– Ань, не старайся! – прошу я.

Мне хватает своего. Свой палец болит больше чужого сердца. И потом, смешно – что, мне должно стать легче от объема чужого горя?

– Да, легче, – отвечает Анька. – Все познается в сравнении. У тебя, Ирка, не горе. У тебя – неприятности!

Вот так, значит, теперь называется полнейший крах собственной жизни! Были бы силы – посмеялась.

Мама уже не утешает, кричит:

– Упиваешься? Подумай обо мне, о сестре, о беременной дочери, о нем, своем муже, наконец.

Муж приезжал к маме. Плакал, каялся. Говорил, что все на свете отдаст, только, только бы я согласилась выслушать, попыталась понять. Простила.

– У мужиков в его возрасте любой стресс – инфаркт, инсульт, – пугает меня мама. – Смерти его хочешь? Тогда вот порадуешься, успокоишься. Он сидит один на даче, ест пельмени и запивает водкой. А ему еще работать надо. Бизнес – только вожжи отпусти – все полетит к чертям собачим. А на нем все мы: старики, Анюта с твоим, между прочим, будущим внуком. И сестре твоей он операцию оплатил. И еще – Анютины роды, и мою путевку в санаторий. А ты – только о себе. Страдалица. Самая несчастная из всех живущих на этом свете. И правда, беды не видела. Горя не знала. То мы с отцом до двадцати лет нянькали, потом он взялся. Эгоистка, вот ты кто. И мазохистка к тому же. Сиди, жди, пока он тебя не пошлет к чертовой матери. Королева Австрийская! Ковыряй свою болячку до кости. Тебе, видно, это нравится. А я тебя жалеть устала. Нечего тебя жалеть, есть кому посочувствовать, кроме тебя, на этом свете: твоей сестре, твоей дочери, мужу твоему. Да у меня самой от твоих фокусов давление под двести.

Оказывается, все от меня устали. Мой муж – человек благородный, кто ж спорит. Всем все устроил, всем оплатил. Чудо, а не зять. Не отец, а ангел с крыльями. Не родственник, а золото высшей пробы. А я – дура, истеричка, эгоистка и плохая дочь. Ну а сестра и мать – вообще отвратительная. Чудовище за пределами понимания. Полное отсутствие благодарности и здравого смысла. Все это – я. Ну и славно. Не общайтесь с таким монстром. Вам же проще. Я облегчаю вам жизнь.

Как жалко, что я не могу запить! Не могу – и все. Не получается. Я совершенно не переношу алкоголь. Дурею даже от тридцати капель корвалола. После бокала шампанского меня можно кантовать как угодно. Как у чукчей: нет какого-то гена, что ли.

Помню, когда была маленькая, у соседки по даче ушел муж к ее же подруге, которая жила неподалеку. Она напивалась и медленно, качаясь и падая, брела к дому соперницы. Подойдя к дачному забору, начинала колотить в него и истошно кричать. Она желала им «сдохнуть и сгнить на помойке». Потом, обессилев, засыпала прямо у калитки злодейки. Та, бывшая подружка, выходила и пинала ее ногами – расчищала путь на улицу. Как-то эта брошенка пришла к нам просить денег. Мама денег не дала, сказала: «Все равно пропьешь». Та согласилась и ответила: «А как выживать без этого? Без этого я бы давно утопилась или повесилась».

Дело кончилось тем, что эта брошенная соседка через пару месяцев завела себе любовника – местного сторожа. Теперь они выпивали на пару. Она, надев свое лучшее платье и неуместные на даче туфли на каблуках, наложив на лицо изрядный слой яркого макияжа, брала под руку пьяненького и хилого сторожа и дефилировала по улице мимо дома бывшей подружки.

На ее лице блуждала странная и дикая, страшная улыбка. А глаза были полны ужаса и тоски. А дальше – они спелись и стали пить вместе, вчетвером. Кто-то кого-то зарезал из ревности – не помню подробностей. Кто-то сел, кто-то умер. Из нашего поселка эта дружная компания исчезла. Все тогда говорили: «Слава богу! У нас в поселке люди приличные, такого сброда никогда не было».

Я помню, как мы боялись этих алкашей. Но их жизнь нам была интересна. Таких страстей никто из нас не видел. Мы подглядывали за ними, следили. Смеялись над ними, дразнили их и что-то кричали им вслед. Никого из них нам не было жалко – одно нездоровое детское любопытство.

А ведь эта тетка наверняка страдала. Была ведь когда-то непьющей, работящей, замужней. Сажала георгины и варила варенье.

Итак, вариант запить отпадает. Подружки не утешают, а раздражают. Уехать и сменить обстановку нет никакого желания. Путешествие – это радость и впечатления, а мне не хочется ни радоваться, ни впечатляться. Еще мне не хочется мыть голову, красить глаза и одеваться. Мне хочется лежать в темной комнате с плотно задернутыми шторами и закрытыми глазами.

Я никому не жалуюсь. Никого не гружу. Не скулю, не плачу и не устраиваю истерик. Я переживаю свое горе одна. Переживаю, как умею. А то, что предательство – горе, я абсолютно уверена.

В том, что мой муж раскаивается, я не вижу подвига и героизма. Просто там у него не срослось. Не получилось. А если бы получилось – видели бы мы его, как же. Просто девка оказалась дурой – начала слишком активно качать права и тянуть деньги. Он и прочухался, понял, во что влип, и вспомнил, как хорошо дома и что скоро должен народиться внучок.

Той бы дурочке сидеть тихохонько, забеременеть быстренько – глядишь, и сладилось бы. У скольких это проходило как по маслу! Сколько дураков попадалось в эти сети! Те девицы, кто поумнее, раскрывали свои зубастые щучьи пасти после свадьбы.

Его все жалеют – кается, небритый, несчастный, пьет горькую на даче в одиночестве. Бедолага. С кем не бывает, как говорится. А жена у него бездушная, простить не хочет. Гордая. Дообижается. Пошлет он ее к чертовой бабушке. Допрыгается.

Я не хочу его видеть. Не хочу смотреть ему в глаза. Мне противно. Галка спросила, не скучаю ли я по нему. Нет! Я не скучаю. И мне его не жалко! Вот такая я жестокая дрянь.

* * *

У мамы день рождения. Не ехать я не могу. Да и мама тут ни при чем, у нее юбилей. Я очень боюсь провокации. Мама клянется, что Лени там не будет. Как-то неубедительно звучит ее клятва. Я ее пытаю. В конце концов она говорит, что он пока еще ее зять и ничего плохого ей не сделал. Подчеркивает, что лично ей.

Я задыхаюсь от обиды и возмущения. Ору, как резаная:

– А твоей дочери? Или это не в счет?!

Мама соглашается, что она погорячилась, но на прощание заявляет, что я истеричка и мне необходим врач – невропатолог, а еще лучше психиатр.

Наверно, с этим можно поспорить, а можно и согласиться. Я и сама понимаю, что я далеко не в порядке. Нервы на нуле, без снотворного не засыпаю. Но – разве это так удивительно? Разве любая другая женщина на моем месте плясала бы и веселилась? Сомневаюсь.

Нет. К психологу рано. Я вполне могу справиться сама. Нужно время, чтобы пережить обиду и привыкнуть к своей боли. Интересно, а к предательству можно привыкнуть?

Да, да, я уверена, что это – предательство. Как ни крути и что ни говори. Статистика и жизненный опыт, увещевания и примеры не работают, потому что у всех разные ситуации. Одни живут во лжи всю жизнь, другие и ложью это не считают, третьим важно сохранить материальный статус, они ни за что не откажутся от привычки к хорошей жизни. Некоторые держатся из-за детей, хотя мне это кажется неубедительным. Есть такие, кто на измену отвечает тем же – что ж, успехов им! А у кого-то и вовсе не случилось любви, им и нечего вспоминать: хорошего было немного.

А мне есть что помнить, потому что хорошего было очень много. Очень. И потому, что была любовь. И страсть. И общая молодость. И общие проблемы и трудности, которые никогда не делились на «твои» и «мои».

Вот поэтому это и есть предательство. И никакое другое слово тут не подойдет. Никакой это не банальный поход налево. Человек все сломал и все разрушил, лишил меня веры. А это – страшно. Страшно жить и не верить. Страшно ждать ножа в спину.

Я так не хочу!

Накануне маминого юбилея я раздернула шторы и села у зеркала. Виски седые. Глаза – как у больной собаки. Под глазами… Руки – и те – скукожились и постарели. Вместе с душой.

Так, хватит! Умирать нам рановато, есть еще у нас в жизни дела! В конце концов, через несколько месяцев у меня родится внук или – внучка. Разве ради этого не стоит жить?

Я отменяю свои страдания и попытаюсь жить.

Звоню своему парикмахеру Веруне. Веруня не в курсе моих перемен, говорит, что приедет вечером, часов в шесть. Верунино в шесть – это и в восемь, и в девять, и даже – в одиннадцать. Она – человек, не понимающий времени. Оно для нее бесконечно растянуто в пространстве и границ не имеет. Но приходится мириться, Верунино мастерство того стоит.

Маникюр делаю сама. Потом открываю шкаф и перебираю свои наряды. Ищу – бессознательно – что-нибудь потемнее. Ловлю себя на этой мысли и выдергиваю – резко и с силой – платье с алыми маками. Когда-то я его обожала. Говорили, что оно меня очень освежает и молодит. Потом оно стало тесновато, и я полюбила более строгие вещи. Платье с маками отличного качества и фасона, как говорится, на все времена. Вот они, эти времена, и настали – нужно срочно освежиться и омолодиться. С опаской я влезаю в любимое платье. Опа! Болтается мешком. Значит, килограммов пять я точно потеряла. Вот вам и первый плюс в этой истории. Можно начинать радоваться.

Я снимаю платье и бухаюсь в постель. Ничего не хочу – ни платья, ни Веруни, ни встречи с родней. Ничего! Все мои попытки взять себя в руки тщетны. Я слабый и безвольный человек. Мне наплевать на всех, и на себя в первую очередь.

* * *

Веруня проявилась к девяти, такой прыти я от нее не ожидала. Плюхнулась в кресло и потребовала большую чашку крепкого кофе. И еще «что-нибудь пожрать» – у нас давно дружеские отношения. Я растерялась: кофе, да, пожалуйста. А пожрать… Холодильник почти пустой: сыр, молоко и два яйца.

Веруня не смогла скрыть удивления и даже осуждения.

– Ир, ты и не готовишь? У тебя нет котлет, супа и парочки салатиков? Что с тобой, матушка? А, твой в командировке! – сообразила она. – Решила отдохнуть от мартена!

Я киваю, соглашаясь. Веруня съедает два сиротливых яйца и тарелку макарон с подсохшим сыром. Потом я сажусь на стул, и она начинает работать.

– Ну, мать, запустила ты себя! Вся башка белая. И похудела, что ли?

Веруня весит под центнер и не признает худых женщин. Говорит, что те, кто стремится похудеть, просто комплексуют: кроме стройной фигуры, им нечего предложить мужчине. А у Веруни богатая фактура и богатый внутренний мир. И от отсутствия кавалеров она никогда не страдала. Это правда.

Она смотрит на меня пытливо и подозрительно. И я начинаю реветь.

– Говори! – приказывает Веруня и, забыв о своих прямых обязанностях, плюхается в кресло.

Я начинаю говорить. Реву, захлебываюсь и, простите, икаю.

Веруня, сдвинув брови, сурово кивает.

– Все? – спрашивает она, когда я замолкаю, и с чувством выдыхает: – Гад!

– Конечно, гад. Предатель. – Я опять начинаю реветь.

– Да хватит! – сердится Веруня. – Не стоит он твоих слез! – Потом долго смотрит в одну точку и тихо говорит: – А я думала, что так не бывает. Ну, когда на вас смотрела. Никогда такого не видела, чтобы так, душа в душу. Честно и чисто. А вон как оказалось… Как у всех. Ничего необычного.

Веруня расстроена. Мы ее сильно разочаровали. Лишили последних иллюзий. Прости, Веруня!

Она решительно встает и молча и ожесточенно продолжает меня красить и стричь.

Потом угрожающе произносит:

– Вот счас сделаю из тебя такую куколку! Все охренеют!

Я закрываю глаза и чувствую, что очень устала. Веруня заканчивает и говорит:

– Ну, смотри!

Я подхожу к зеркалу. И правда – помолодела и стала похожа на себя прежнюю. Мне хочется, чтобы Веруня поскорее ушла, но не тут-то было. Она считает своим прямым долгом все обсудить и обдумать стратегию.

Стратегия такова – проучить его, гада. По полной. Чтобы все понял и прочувствовал. Промучить, выжать все соки. Напугать, чтобы больше неповадно было и чтобы на всю жизнь запомнил, сволочь!

– Ну а потом, – тяжело вздыхает Веруня, – потом, конечно, простить! А куда деваться, Ириш? – Она пугается моего взгляда. – Куда деваться-то? Вся жизнь за плечами – не вымараешь. Да и внучок на подходе. Короче, чего мудрить? Проучить и простить. А куда ты с подводной лодки? На пятом десятке жизнь не устроишь.

– А мне и не надо! – уверенно говорю я.

– Это тебе сейчас так кажется, – грустно усмехается Веруня. – Одиночество бабье – господи не приведи! Да и потом – с кем не бывает! Ну, сорвался мужик один раз в жизни и тут же влип по неопытности. Бог велел прощать. А не простишь – высохнешь и умрешь от тоски или – от страшной болезни. Обиды – они душу до дна выжигают.

И эта туда же! Философ доморощенный. Все про все знают. А я – опять в дураках.

К ночи Веруня напилась и осталась у меня ночевать. Обычная история.

* * *

Я еду к маме, с прической и на каблуках, и, разумеется, с цветами и подарком. Открывает дверь Галина. Выглядит ужасно – болезненно худая, с серым цветом лица. Держится рукой за грудь – говорит, что болит шов. Мне становится стыдно. Выходит мама и долгим взглядом изучает меня.

– Нормально? – интересуюсь я.

Мама вздыхает и качает головой. Опять осуждает. За что на сей раз? Ведь я так старалась! Анюта сидит в комнате на диване и морщит брови. Что-то болит? Нет. Все нормально. По-моему, она сейчас разревется. Зять Эдик смотрит на меня с нездоровым любопытством. Или мне кажется?

Муж сестры жмет мне руку – так он выказывает сочувствие. Я руку выдираю. Дело в том, что я его очень не люблю. В нашей семье считается, что он сломал сестре жизнь. Объясняю – всю жизнь скаредничал, считал каждый рубль, не так давно сестра узнала, что у него есть любовница, а у любовницы дочурка, которую он, оказывается, страстно любит, потому что почти растил. В смысле – принимал жаркое участие.

Как сестра узнала? Нашла завещание, в котором четко прописывалось, что его квартирная доля принадлежит этой девице. И машина тоже. Их машина. Участок земли – тоже. Землю, кстати, получала еще наша мама, а потом отдала сестре. После этого сестра и заболела, но продолжала с ним жить. Мы с мамой ее мужа с трудом выносим. Конечно, на этом фоне мой Леня – ангел во плоти.

Эдик кружит вокруг стола, как всегда голодный, причем это становится похоже на какую-то болезнь. Анюта говорит, что скоро он съест ее. Мой зять всегда молчит, и непонятно, что у него на уме. Мне он совершенно чужой человек.

Среди гостей – мамина сестра Тонечка, старая дева, всю жизнь мечтавшая подцепить хоть какого-нибудь мужичка, пусть самого плохонького. Но даже самые плохонькие от нее сбегали через неделю. Мама говорила, что они задыхались от Тонечкиной заботы и запаха духов «Каменный цветок».

Еще один гость, вернее гостья, – мамина подруга Соня Дизель. Дизель – это фамилия и образ жизни одновременно. Соня, как дизельный трактор, прет по жизни, не разбирая пути. У нее есть оправдание – она старается для семьи. Во все кабинеты она заходит грудью вперед. А грудь – восьмого размера, всех впечатляет. Она сначала увещевает, потом обольщает, а под конец требует. Последнее получается лучше всего. С ней предпочитают не связываться – себе дороже.

Так Соня выбивала лекарства, сапоги, мебельные гарнитуры, квартиры и машины. Ее домашние – сын Семик, сорокалетний пугливый холостяк, дочка Туся, тоже пугливая и болезненная, и муж Аркадий, по-домашнему Кадик. Все дети похожи на папашу – тощие, болезненные очкарики, трепещущие перед своей неслабой мамашей. Сонин дом – полная чаша во все времена, даже в голодные и дефицитные советские. Соня – замечательная хозяйка и чистюля. Но! Есть одно мнение, и это мнение Сони. Все остальные лишены права голоса по факту рождения. Все принимают Сонины заботы и хлопоты, и все, как мне кажется, бесконечно несчастны. Устроить личную жизнь она не позволила ни сыну, ни дочке. Все кандидаты были недостойны, разумеется. А ведь неплохая тетка, остроумная, заботливая. Никого в беде не оставит, всем поможет. А на фига, спрашивается?

Соня заводит меня в угол, дымит мне в лицо и заговорщически шепчет, что может мне дать пару дельных советов. Ни минуты не сомневаюсь! Мама, видя эту картину, орет, чтобы Соня оставила меня в покое. Соня мне подмигивает и шепчет:

– Позвони!

На кухне маме помогает дядя Федя – сосед и друг. С мамой они дружат лет тридцать. Дядя Федя десять лет вдовствует – его жена Милочка, мамина подружка, умерла от аппендицита. Постеснялась ночью будить мужа и вызывать «Скорую». Года через три после Милочкиной смерти дядя Федя предлагал маме сойтись. Говорил, что старость проще коротать вдвоем. Мама ответила, что прибьет его на второй день, как только услышит, как он шаркает тапочками. И добавила, что привыкать к совместной жизни надо смолоду, когда не так обострены нервы и не так на все реагируешь.

Отношения выяснили и продолжают дружить. По очереди ходят в аптеку и в магазин, вместе квасят капусту и моют окна. Вместе гуляют в парке и ходят в кино.

Дядя Федя мне кивает и, проходя мимо, говорит, что все будет хорошо. В жизни все бывает. И не такое люди переживают.

Да знаю я! И про беды людские, и про войны, и про голод. Все знаю. Все понимаю: на фоне всех этих проблем – мое горе – не горе, а так, неприятность. Но у меня от этих знаний и пониманий душа болит не меньше. Просто мне нужно время. И еще – немного сил, чтобы все это пережить и переварить. А пока их нет.

Все сели за стол. Было вкусно, очень вкусно. Мама – замечательная кулинарка. Я тоже ела – в первый раз за много дней. И даже с аппетитом. Пили за мамино здоровье и желали ей, желали… Мама смахнула слезу и сказала, что просит у Бога одного – чтобы у ее девочек все было нормально. Она оглядела взглядом сестру, внучку и меня.

Раздался звонок в дверь. Я сжалась, как пружина. Мама пошла открывать, и я услышала ее радостные вскрики. Все высыпали в коридор, я осталась за столом. Услышала голос Анюты:

– Папочка!

Соня Дизель громко уговаривала нежданного гостя раздеться и зайти. Я вышла в коридор. Все замолчали и как-то незаметно рассосались – кто на кухню, кто в комнату. У Леонида в руках был огромный букет кремовых роз, любимых маминых цветов.

У меня закружилась голова, показалось, что я сейчас упаду. Я молча кивнула. Он тоже. Я развернулась и ушла. Но, прежде чем уйти, увидела его глаза. И еще – поняла, как я по нему соскучилась.

Он, конечно, уехал. Все потихоньку вползали в комнату и с опаской смотрели на меня. Дочка тихо хлюпала носом. Эдик принялся за остывшую утку. Дядя Федя начал рассказывать рецепт засолки огурцов. Соня его перебила и рассказала анекдот. Галка выпила рюмку водки – махом. Всем было неловко. А мне… Мне почему-то стало… Не легче, нет. Как-то трудно это объяснить… Вот. Я поняла. У меня из сердца ушла ненависть. Боль, обида, горечь – все осталось. А ненависть ушла.

Главное, чтобы не появилась жалость. Жалеть и прощать я еще не готова. Совершенно не готова. И не надейтесь!

Зять предложил подвести меня до дома, но я отказалась, пожалела Анюту – нечего катать беременную жену по сумасшедшему городу. Дочь обняла меня и зашептала в ухо, громко всхлипывая:

– Мамочка, ну, пожалуйста!

– Все будет хорошо! – уверила я ее.

Она посмотрела на меня и спросила:

– Правда? А когда?

Я отвела глаза:

– Когда-нибудь – точно.

Анюта отвернулась.

Мама собрала мне непомерный пакет еды. Я сопротивлялась, как могла. Не сработало.

Ночью я спала без снотворного – объелась, наверное, а еще – устала. Очень устала.

* * *

После этой мимолетной встречи мне, как ни странно, стало легче. Даже сама не поняла почему, я ведь так боялась его увидеть! Но – отпустила сверлящая сердце ненависть и злость. Наверно, все-таки появилась жалость. «Глупые мы бабы, чудные! – думала я. – Нате вам, жалко стало. Бледный, худющий, щеки ввалились, глаза собачьи. А у меня? Не собачьи? Я не выскакиваю из всех юбок и брюк? У меня не лезут пучками волосы и не появляются новые морщины? Да ладно, жалости на всех хватит. Сердце русской женщины безмерно. А еще надо жалеть дочку, маму, сестру».

В общем, берем себя в руки. Веруня предложила куда-нибудь смотаться, например, к теплому морю. Сменить обстановку и погреться на солнышке. Я отказалась: с Веруней – это слишком. На Верунину активность и темперамент мне сил явно не хватит. Поехать с мамой? Например, в Прибалтику, такую любимую. Нет. Все равно все разговоры прикатятся понятно к чему. Неохота. Анюта? Ну, какие ей сейчас путешествия?

На три дня поехала на дачу к школьной подружке Арине. Там – суета, трое внуков, бесконечные шашлыки, гости. Живут люди шумно, весело, безалаберно. Не парятся – как сейчас говорят. Один день – отлично. А на второй хочется уползти к себе в нору и не высовываться. Не созрела я для веселья и тусовок, да, впрочем, никогда их и не любила. Всегда было лучше в тишине и покое, вдвоем с мужем. Даже Анюта – стыдно признаться – нам иногда мешала, потому что больше никто был не нужен. Когда захотели – поговорили, когда захотели – замолчали. Просто надо было находиться вместе, недалеко друг от друга. В одном пространстве. Пусть даже в разных комнатах и на разных этажах.

С Арининой дачи вернулась домой с радостью. Зашла в квартиру и вдохнула родной запах. Села на стул в прихожей и просидела – сколько?

Назавтра занялась домашними делами, которые найдутся всегда у любой хозяйки. Привела в порядок всякую мелочь в комодах и шкафах, убрала зимние вещи, достала летние. Нашла корзинку с вязаньем, заброшенную в кладовке лет десять, а то и больше назад, и почему-то страшно обрадовалась. Устроилась с ногами в кресле и стала разбирать клубки, мотки и спицы. Решила связать будущему малышу пинетки. Смешно, конечно, при нынешнем-то изобилии!

В воскресенье поехала с Анютой в Сокольники. Долго ходили по парку и вспоминали, как гуляли здесь в ее детстве. Потом обедали в кафе. Дочь смотрела на меня с тревогой, а я шутила, с удовольствием съела два пирожных и все подставляла лицо к солнцу.

Прощаясь, Анюта обняла меня и сказала:

– Ну вот, мамочка! Все возвращается на круги своя!

Я взяла ее за руку.

– Конечно, доченька. Куда деваться? Жизнь-то идет!

Анютка – трогательная девочка – смахнула слезу и счастливо улыбнулась.

Мы расстались, я обернулась ей вслед. Моя девочка шла тяжело, медленно и осторожно – смешной и трогательной походкой всех беременных женщин. «А жизнь-то пролетела! – подумала я. – Проскочила, как трамвайный воришка с чужим кошельком. Миг – и его нет».

Я шла к метро, тоже медленно и устало, только причины у моей усталости другие – возраст и состояние души.

* * *

Хорошо мне было только дома, выползать из своей норы по-прежнему не хотелось. Леонид всегда называл меня улиткой. Чуть высунулась – и опять спряталась. И опять – хорошо.

Нет, я, конечно, работала над собой. Изо всех сил. Вернее – из последних. Ездила к маме, заезжала к Галине. Поехала к своему дантисту – поправить пломбу. Дантист, старый ловелас и дамский угодник, наговорил кучу комплиментов – и как мне идет худоба, и какие у меня глаза в пол-лица, и какой загадочный в этих самых глазах появился блеск. Я махала рукой: «Да ладно вам, ей-богу!» А потом подумала: «А что, приятно, между прочим!» Хотя насчет ничего не стоящих комплиментов сладкоголосого эскулапа нисколько не обольщалась.

Анюта попросила съездить с ней в детский магазин.

– Выгуливаешь меня? – усмехнулась я.

Она обиделась:

– Кто кого еще должен выгуливать? А потом, что, тебе совсем не интересно посмотреть на вещички для малыша и всякие там причиндалы?

Интересно, наверное. Но я суеверна. Считаю, что покупать заранее ничего не нужно! Дефицита сейчас, слава богу, нет.

Анюта возразила, что все это глупости и предрассудки. Все всё заранее спокойненько прикупают.

Ладно, поехали. Магазин для мам и малышей – просто рай земной! Голова начинает кружиться от разнообразия и красоты! Хочется смести с прилавков просто все подряд – и ползуночки, и распашонки, и джинсики, и платьица. Глаза разбегаются! А всякие прибамбасики для кормления, купания, ухода! Чудеса! Я еще помню, как доставала маленькой дочке одежду – с рук, у перекупщиков. Рада была и тому, что, поносив, отдавали. Как я плакала, когда порвались очень красивые и удобные польские сандалики! А когда Анюта выросла из зимнего комбинезона, пришлось подвязывать рукава и штанины толстыми красными шерстяными нитками.

Конечно, мы не удержались – купили кофточки и ботиночки. Я вспомнила про свои вязаные пинетки и усмехнулась. После магазина поехали ко мне, выпили чаю, и усталая Анюта легла поспать.

Я смотрела на нее – совсем маленькая девочка. С юным и нежным лицом. Спит спокойно, как дитя. Безмятежно спит. Разгладилась складка между бровями.

Как же мне стало стыдно и тоскливо. Плевать на себя, свои обиды и амбиции! Плевать на свою жизнь! Главное, что у меня есть эта юная женщина и ее будущее дитя! А своя жизнь… Была – и спасибо! Не самая, надо сказать, плохая, в общем счастливая – что кривить душой! Как сказала мама, не у каждой женщины бывает и год такого счастья.

А у меня было почти двадцать пять лет! Целых двадцать пять лет! Полгода не дотянули до серебряной свадьбы, чуть-чуть всего!

Анюта уже у двери сказала:

– Хорошо у вас. – И, смутившись, поправилась: – У тебя. Только без папы пусто как-то. – Лицо ее скривилось – вот сейчас расплачется.

Проводив дочь, я зашла в квартиру и села на стул.

Что делать? Простить его, пустить в дом? Сделать вид, что ничего не произошло? Хотя бы – попытаться? Варить ему суп и кисель, гладить рубашки. Ощущать запах его одеколона, его кожи. Слушать его голос. Вечерами сидеть перед телевизором на одном диване. Спать с ним в одной постели. Господи!

Нет. Нет. Нет. Я так не могу. Я сойду с ума от того, что он близко, рядом. От его голоса, запаха и привычек. Я не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу взять его за руку. Не смогу пить с ним по утрам кофе и обсуждать бытовые проблемы.

Я – не смогу! Потому что не смогу ему больше поверить! А без доверия и веры жизнь бессмысленна. По крайней мере – для меня.

Ничего не поделаешь – так вот я устроена. Гордыня, говорите? Да пожалуйста, как угодно! Не хватает ума? Ради бога! Нет элементарного расчета и самозащиты? На здоровье! Короче, дура, эгоистка, идиотка. Думайте, как вам больше нравится.

Я – такая! И жизнь мне нужна только та, прежняя. Где все было чисто и ясно. Где было честно!

По-другому мне не надо.

По вечерам было тоскливо. Да что там тоскливо! Просто невыносимо. Так невыносимо, что начинало болеть сердце. Я слонялась по квартире и тихо подвывала – как брошенная у сгоревшего дома собака. Не могла найти себе места. Домашние мелочи я давно переделала, в шкафах и комодах царил идеальный порядок. Кафель на кухне, плита – вымыты до блеска. Окна сверкают. Занавески перестираны. Даже борщ в холодильнике. Правда, стоит уже три дня – есть неохота. Вязанье тоже осточертело – нитки и спицы снова закинула в шкаф. По телевизору одна мура – почему-то все время на глаза попадаются истории о брошенных и обманутых женщинах. Или это мне так «везет», или имя этим бедным теткам – легион. Если так, то уже легче – не я одна. Я пополнила ваши нестройные ряды. Получила, так сказать, членство в клубе. Ха-ха. Очень смешно.

Читать тоже неохота. Подруги советуют: «Почитай что-нибудь легонькое, расслабь башку». Какое! От этого «легонького» оставшиеся мозги отсохнут и придут в полную негодность. Впрочем, и сейчас за их сохранность я не очень отвечаю… А если чтиво неплохое, качественное, то непременно наткнешься на историю об очередной обманутой и несчастной жене. Да там куда и похлеще – у героя, например, параллельная семья в течение последних двадцати лет. С тайными и вполне взрослыми отпрысками. Или – так: у героя в любовницах лучшая подруга или родная сестра страдалицы. Или вот сюжетец. Из новенького и очень популярного: муж – латентный гомосексуалист, успешный владелец серьезного журнала. Живет, бедолага, всю жизнь с семьей и всю эту жизнь мучается. Тайно влюблен в своего молодого коллегу. К нему и уходит.

Получается, что мне крупно повезло! Просто фантастически повезло, нереально! Мой муж не спал ни с моей подругой, ни с сестрой, не алкал молодого мужчину, не потел при виде подруги дочери и не сгорал в ночных ярких эротических фантазиях о страстном сексе с продавщицей помидоров в лавке на рынке – сочной дамой шестидесяти лет и шестьдесят восьмого размера. Не извращенец, стало быть, и не геронтофил.

У меня, оказывается, все крайне благопристойно! Просто сказочно, оказывается, все. Ну гульнул, слевачил, родимый, разочек. Недолго так, пару-тройку месяцев, с молодой и красивой бабенкой – кто ж откажется, кто устоит? Какой дурак? Покажите!

В первый раз в жизни, кстати. Можно с уверенностью утверждать. Гульнул и влип. Спалился, как сейчас говорят. Опять же – по неопытности. Опять плюс. Другие врут годами, и все с рук сходит. С кем не бывает? Кто ж проживает без этого жизнь? Тем более когда вместе смолоду, со студенческой скамьи. Когда мужик и не нагулялся-то досыта – учился, работал, бизнес развивал, дочь воспитывал, дом строил, семью по миру возил. Старался. Изо всех сил – старался. А тут…

Надо же ценить, матушка. Помнить хорошее. Вычленять главное. Зерна, так сказать, от плевел…

Не получается, говоришь? Ну, что ж, дело личное. Ты у нас за справедливость? Вот и живи одна. Оставайся со своим гонором и непримиримостью. Со своими идиотскими и совершенно нежизненными принципами. Со своей отжившей и устаревшей моралью. Своим категорическим непониманием жизненных реалий. Со своим параноидальным бредом: ах, только честно, и никак иначе!

Иначе, говоришь, как? А так: по-умному. Если ты – женщина, позови, встреть при полном параде, накорми изысканно. Тело – кремом, духами и – в койку. А там, уж извини, – постарайся. От души постарайся. Про лень забудь. Покажи ему все то, на что способна умная, чувственная и зрелая женщина. А то как бывало: то книжка интересная, то устала, то завтра.

А от чего ты, позволь уточнить, устала? У станка стояла в две смены? Лопатой снег разгребала? Обед на десять человек сварила?

Не от чего тебе уставать! Не от чего! И ты прекрасно об этом знаешь. И он, кстати, тоже. Он же не идиот. Просто тебе – неохота. Банально неохота.

А ему, как бы ты ни удивлялась, охота. И той соплюхе тоже вполне охота! И еще – тысячам и тысячам подобных соплюх и просто одиноким и заброшенным, тоскующим бабам.

Так что муж твой вполне пользуется спросом, и ты даже не представляешь каким!

Вот и подумай, милая! Время-то идет. И работает не в твою пользу. Явно – не в твою.

Самое ужасное в этой истории, что я начала по нему скучать. Причем регулярно. Дошла просто до кошмарного и стыдного бреда – я зарываюсь лицом в его свитер и – реву. Потом кладу этот самый свитер на его подушку и засыпаю, уткнувшись в него носом.

Стыдно самой себя. Такое не расскажешь и психотерапевту. Я, по крайней мере, ни за что бы не созналась. Наверно, это от комплексов и пуританского воспитания. И наверное, каждый человек может стыдиться не только собственных поступков, но и собственных мыслей. Мне, например, от этого неловко. Следующий этап, наверное, эротические сновидения с бывшим мужем в главной роли. Очень не хотелось бы, честно говоря.

Он не звонит – по моей настоятельной просьбе. Ловлю себя на паршивой мыслишке, что я бы не стала сильно возражать, если бы он позвонил. И мне опять противно и стыдно. Быстро я, однако, отошла.

Нет. Я не отошла. У меня по-прежнему черно на душе, и временами я его все-таки ненавижу – за его ложь, предательство и слабость. Я знала его человеком правдивым, верным и сильным. Наш счастливый брак держался именно на этих трех китах – доверии, честности и его отменных мужских качествах.

Он меня разочаровал, такого его я любить не в силах, и такой он мне не нужен – вот и все. Я любила другого человека, и любила за его достоинства. Разумеется, у него были недостатки, куча всяких недостатков. Я же не наивная дурочка и не слепая идеалистка. Но на эти недостатки можно было смело закрыть глаза – достоинства и прекрасные свойства его натуры перекрывали все остальное.

Вот и вопрос – для чего нужно идти на компромисс? Во имя чего простить и забыть? Чтобы сохранить статус? Чтобы были спокойны родные и близкие? Или для того, чтобы не провести старость в бедности и одиночестве?

На статус мне категорически наплевать. Родные и близкие со временем успокоятся и заживут своей жизнью. У Анюты, в конце концов, своя семья и свои хлопоты, и скоро хлопот прибавиться.

Одиночества я не боюсь. Если признаться, одиночество я всегда любила и нахожу в нем много положительного. У меня есть родня, дочь, приятельницы. А бедность? Много мне не надо. Я не тряпичница. Две шубы мне до смерти не сносить. Квартира у меня есть – моя собственная, записанная на мое имя. Без машины я вполне обойдусь. Я и за рулем-то всего пару лет. Могу подрабатывать. Не по специальности, конечно, как специалист я давно ничего не стою. Могу стать гувернанткой, к примеру. Или продавцом в книжном магазине. Могу вязать шерстяные носки и рукавицы и продавать у метро вместе c квашеной капустой. Она у меня отлично получается – хрусткая и сочная. А что? У нашего метро торгуют вполне приличные тетки. Одна – учительница, бывшая, естественно.

Пенсия не за горами, опять же. Проживу. С голоду не помру точно. Перспективка невеселая, но и не смертельная. Или мне так кажется?

Я изложила свои соображения маме. Та долго молчала, а потом с тяжелым вздохом сказала, что она и не предполагала, что я – такая клиническая идиотка. И бросила трубку.

Вот мне интересно, в чем заключается мой клинический идиотизм? В том, что я не готова жить с человеком, которому перестала доверять? Я не вижу в этом ничего удивительного и выходящего за рамки разумного.

Я спросила у мамы, простила бы она отца. Мама – безапелляционно, ни минуты не думая, ответила:

– А ты сомневаешься? Ради детей, ради общественного мнения, ради себя. И еще – я не хотела в сквере гулять одна и обедать одна не хотела. И телевизор в одиночестве смотреть тоже. Я бы простила. Да вот папа умер. А что такое вдовство… Не дай тебе бог! Простила бы, не сомневайся!

И это при том, что моя мама всегда прекрасно зарабатывала, крепко стояла на ногах и всегда бы прокормила и детей, и себя. И у нее были и есть близкие подруги.

Напоследок мама мне посоветовала не останавливаться на квашеной капусте.

– Можешь еще печь пироги. Они у тебя неплохо получаются. У метро знаешь как пойдут? С капустой по двадцать, с повидлом по пятнадцать. Ставь тесто! – бросила она. – Только муку покупай просроченную. Так рентабельней.

Откуда такие познания? Даже интересно.

* * *

Он позвонил в одиннадцать вечера, я уже засыпала. Его свитер лежал у меня под боком. Услышав его голос, резко села на постели. Сердце билось так, что перехватило дыхание.

– Спишь? – спросил он.

Я не ответила, боялась, что выдаст срывающийся голос.

– Прости, – продолжил он.

Захотелось пошутить, что на это он точно может рассчитывать – на прощение за то, что разбудил, но я вовремя сдержалась. Какие шутки и какое кокетство?

– Что-то случилось? – хрипло спросила я.

Он, помолчав, ответил:

– Да. А ты не заметила?

– Остроумно, – отозвалась я. – А что дальше?

– Мне без тебя очень трудно. И плохо. И еще – я очень по тебе скучаю.

Я перевела дух. Так. Надо быть последовательной.

– Во-первых, – начала я, – мы договаривались, что в ближайшее время говорить на эту тему не будем. И ты мне это обещал. Во-вторых, трудно и плохо сейчас всем. Не тебе одному. Но вместе было бы еще труднее и хуже. А насчет «скучаю», – я постаралась усмехнуться, – это вообще не совсем то, что меня интересует. Это твои личные проблемы. Ты их создал, и ты с ними пытайся справиться. Я же тебе не жалуюсь на свой весьма разнообразный и широкий спектр чувств, ощущений и обид.

– Умница ты, – теперь усмехнулся он. – Все сразу – и по местам. Ловко. И я – подлец, виновник и слабак. И ты – героиня, полная достоинства. Все правильно, все так и есть на самом деле. И слово я свое не держу. Звоню вот, скулю, напрашиваюсь.

– Послушай! – перебила я. – Все имеют право на слабость. Я тебя не упрекаю. Просто я не хочу слушать про «плохо» и про «скучаю». Как-то это все смешно выглядит. Тебе не кажется?

– Да наплевать мне на то, как это выглядит! – в сердцах бросил он. – Ты, как всегда, во всем права. Просто мне захотелось тебя увидеть, понимаешь? До дрожи захотелось. Вот прости мне такую слабость!

– Спокойной ночи! – оборвала его я и, не сдержавшись, добавила: – Со своими слабостями надо уметь справляться, как и со своими желаниями. А еще – уметь держать слово. Этим человек отличается от других биологических видов.

– А еще – человеку свойственны жалость, снисходительность и умение прощать! – выкрикнул он и бросил трубку.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза. В трубке раздавался назойливый зуммер коротких гудков. Я нажала на кнопку и бросила трубку на пол.

Дура. Кретинка. Мазохистка. Эгоистка. Ну, что там еще? А как же христианская заповедь про прощение? А как вообще жалость женская и человеческая? В смысле – к ближнему? Или хотя бы – к себе? А про самое свойственное человеку чувство – чувство самозащиты? Чтобы опять было сытно, уютно, красиво и спокойно? Чтобы опять – моря, океаны, теплые и все прочие страны? Хорошая гостиница и кофе с круассаном в парижском кафе? Новый кашемировый свитер, такой ласковый к телу, такой теплый? Я ведь такая мерзлячка! И новые сапоги, только Англия, никакой узкой и тесной Италии, только чтобы комфортно и удобно. А новая сумка? Вот здесь – точно Италия. Очень мягкая, безо всяких наворотов и цацок, на широком плечевом ремне. А еще – частные врачи, предупредительные и внимательные. Бассейн с бирюзовой водой и удобными шезлонгами. Продукты из хорошего супермаркета и с Дорогомиловского рынка. Ну там педикюр на дом, массаж. Короче, все большие и маленькие прелести, которые совсем не портят нашу жизнь.

Нет у меня инстинкта самосохранения. У всех людей есть, а у меня вот нет. Такая я сложная натура.

Сказала маме, что звонил муж.

– Ну и? – коротко спросила она.

– А никаких «ну» и никаких «и», – весело отозвалась я.

Мама прокомментировала:

– То, что ты, Ирка, дура, я поняла давно. А то, что сволочь, – недавно.

Я поперхнулась от обиды. Даже слезы брызнули.

Мама объяснила мне, непонятливой:

– Не жалеешь родного человека. Нет у тебя жалости ни на грош. Что он тебе плохого сделал? Отставим, так сказать, последнюю ситуацию. Мало хорошего было? Жалел на тебя денег, притеснял, выпендривался? Капризничал без повода, ныл, занудствовал, жаловался на трудности? Строил тебя, не давал личной свободы? Муштровал? Пил, наконец? Неужели не из-за чего пойти на компромисс? Неужели вся ваша жизнь, та, что была прежде, гроша ломаного не стоит? Или просто – твои амбиции стоят дороже? А если пропадет? Запьет и – сердце? Инфаркт, например? Возраст для мужика критичный. Вот что случись с ним – как будешь жить? Локти обкусаешь, а будет поздно.

– Ясно, – подытожила я.

– Ни черта тебе не ясно! – Мама в сердцах швырнула трубку.

* * *

Поехала к Галине. Стало стыдно – у человека такие проблемы со здоровьем, а я ковыряюсь в своей ране, болячки неподсохшие отдираю.

Галка открыла дверь в старом халате, кое-как причесанная, на ногах мужнины носки и стоптанные тапки. Тот еще видок. В квартире пыль в пять сантиметров. Пол на кухне липнет к обуви. Она шаркает, как старуха.

Пришлось засучить рукава. Прибралась, включила стиралку, вымыла посуду, сварила макароны и бросила в духовку курицу. Сестра вяло отмахивалась:

– Да брось ты это все, ни к чему.

Потом сели пить чай.

– Плохо тебе, Галь? – спросила я.

Она махнула рукой:

– А кому хорошо? Тебе вот, например, хорошо?

Я пожала плечами:

– Мне нормально.

Галина усмехнулась:

– Куда уж! – а потом добавила: – Знаешь, вот я думаю – нелепо прожила я свою жизнь. Бестолково как-то. Хозяйкой была по необходимости – надо же было мужиков кормить и обстирывать, а все это для меня как оброк, как наказание. Ненавидела эту рутину всю жизнь. Три раза в жизни пирог испекла, и то – шарлотку. Над сыном тряслась, а ничего, кроме его болезней, не видела. Только гланды и почки его меня беспокоили. Его доставала и себя изводила. А он мне как-то сказал: ты ни разу не говорила со мной о жизни. Ни разу. Понимаешь? Вот такой упрек. Учительница из меня тоже никакая. Дети раздражали, учительская – осиное гнездо. На работу ходила, как на каторгу. Вот задумалась сейчас, когда время появилось – а что я любила, от чего получала удовольствие? Ни от дома, ни от работы. Ни от секса – это уж точно. Это вообще как испытания было каждый раз. Проверка на прочность – выдержу или нет. От тряпок? Тоже нет. Может, потому, что никогда себе ничего достойного позволить не могла, а от дерьма рыночного… Сама понимаешь. С невесткой построить отношения не сумела, просто стараться неохота было. Чужая девка, с чужими привычками. На меня – волком. Не простила, что я свою квартиру не разменяла. В больнице у меня ни разу не была, бульон даже не сварила. Сын приехал с бананами и куском сыра. А мой? В смысле – благоверный? – Галина усмехнулась и запахнула поглубже халат. – Когда выходила – казалось, что любила. Что я в этом понимала? Родители говорили – «приличный человек», «приличная семья», «человек нашего круга». При чем тут круг, господи? Ведь ни разу в жизни я не обмерла от его рук, от его запаха. Ни разу сердце не зашлось. А у него все по плану. Квартира. Стенка. Холодильник. Телевизор – сначала один, большой – в гостиную. Потом маленький – в кухню. Потом копили на машину, во всем себе отказывали. Потом на ковер. На отпуск. На пальто. На сапоги. Я понимаю – все так жили. Я не об этом. Просто однажды нашла у него тайник в старой подушке. Там – все по пачечкам, резиночкой аптечной перехвачено: рублики, трешки, пятерки. Рубликов поболе – как на паперти стоял. Просто их было проще утаивать. Я ему эти пачечки в нос – а он на меня от злости, что нашла, замахнулся даже и заплакал. Представляешь? Говорит, что от обиды – он же старался. Все на семью, для семьи. Наверное. Только мне так противно стало! Не передать. Как будто вор в собственном доме. Дура я, конечно. Как я его умоляла в Европу поехать! В самый дешевый автобусный тур! А он – только Турция. Потому что там дешевле всего и все включено. Жри, пей. Кошелек можно не доставать. Он еще с собой в Москву прихватил из гостиничного ресторана в последний день. Представляешь? Сыр нарезанный, ветчину, яйца вареные, виноград. Распихивал все в чемодан и радовался, а дома вытащил и жрал, покрякивая. Как черную икру. Такое вот удовольствие от экономии. Или – от халявы. – Сестра замолчала и посмотрела в окно. А потом тихо продолжила: – Ну и эта баба, Нина Петровна… Она ведь даже на его юбилей к нам домой приперлась, не постеснялась. Зад такой, что углы шибает. Смеялась, что ее «виолончель» вся в синяках. С гордостью, надо сказать, сообщила. На голове – башня, вся в янтаре и самовязе. Духи такие, что тошнить начинает. Арабские, наверно. Обычная такая тетка, явно склонная к истерикам и экзальтации. Да, еще свою кулебяку приволокла – вы же, типа, не по этой части. Все, стало быть, про меня знает. Взглядами исподтишка с моим перекидываются. Она что-то там пробует со стола и морду кривит. А он извинительно плечиками двигает – дескать, не обессудь! Из серии – ну барахло, а не хозяйка моя благоверная, уж извини. Ну а уж когда это его завещание нашла… Вот это был удар! Что рядом с этим его жадность, расчетливость и кульки из ресторана. Все это показалось такой ерундой, все померкло. Я тогда долго думала. Пару месяцев. Выпереть его к чертям? Но он же так просто не уберется. Все начнет делить – ложки, тряпки кухонные. Квартиру разменяет. И что? Я на старости лет в коммуналку отправлюсь? Или – к маме? А здоровье уже тогда барахлило. Сяду на пенсию по третьей группе? Работать мне тяжело. Только если консьержкой к себе же в подъезд или – в соседний. Вот и подумала – а черт с тобой! Буду тебя использовать, как смогу. На него мне, в сущности, наплевать. Как мужчина он мне не интересен. Пусть Нина Петровна умиляется в полном объеме. И я на все наплевала. Ушла спать к сыну в комнату. Готовить перестала. Спрашивать его, когда он придет, – тоже. В Турцию, полагаю, с ним теперь ездит та же Нина Петровна. Мне по здоровью на юг нельзя. И интересно – не уходит ведь. В смысле – к ней, на постоянку. Сила привычки, видно. Мужики ведь бояться кардинально что-либо менять. А может, она не хочет. Будни начнутся, носки на полу. А она, судя по всему, девушка романтическая. Любит стихи Есенина и, представь, Асадова. На гитаре играет, глазки закатывает. Я на своего глянула – взгляд, как у мартовского кота, глазки масленые, и пот течет по узкому лобику. Брр. Вот тогда я поняла, как я его ненавижу! – Галина замолчала, вытерла ладонью слезы и усмехнулась: – Надо же! Плакать еще не разучилась!

Она поставила на огонь турку с кофе, отвернулась к окну. Кофе шипуче и ароматно выплюнул пену и пролился на плиту. Сестра кивнула:

– Вот. Всегда у меня так. И с жизнью – то же самое. Я не усмотрела. А она выкипела, как вот этот самый кофе. Только от кофе, в отличие от моей жизни, кроме грязи, остается аромат.

Пили кофе и опять молчали. А потом Галина сказала:

– Вот теперь ты понимаешь какими глазами я смотрела на твою проблему. Не беду, заметь! На проблему! Твоя жизнь, Ир, – это сплошной карнавал, в моем понимании. Сплошной, бесконечный праздник. Сплошные впечатления. Господи! Сколько ты всего видела! Страны, города, моря, океаны, горы. Сколько пробовала вкусных вещей! Сколько удовольствий имела от подарков и тряпок! Все себе могла позволить! Ты ведь жила полнокровной жизнью – путешествовала, отдыхала, ходила в театры. А квартира – дворец! Да еще и дача!

Дочка у тебя замечательная. А с мужем? Всю жизнь прожила в согласии и любви. Всю жизнь! Слова резкого от него не слышала. Деньгами распоряжалась как хотела.

Но самое главное – вы друг друга любили! И хотели! Это было видно по вашим глазам. Думаешь, я завидовала? Да, наверное. А что тут удивительного? А кто тебе не завидовал? Да и зависть бывает разная. Я – без злобы, без проклятий, как ты понимаешь. Только вот часто задавала себе вопрос – а почему? Вот почему так неравномерно и несправедливо? Одним – все, а другим… Осуждаешь меня? Противно?

Я покачала головой:

– Нет. Все нормально. Ты же мне зла не желала. А вопросы такие любой бы себе задавал. Так человек устроен. И я бы, наверное, на твоем месте…

– Не сомневайся, – кивнула Галина. – И ты бы тоже. Хотя ты у нас – почти святая. Это я, правда, без иронии! Ты бы не завидовала. Ты, Ириш, другая. Мне, поверь, даже стыдно было – завидовать родной и любимой сестре! Сама себе была противна! А когда у тебя случилась эта история, я вообще чуть от ужаса не померла – вот, думаю, назавидовалась!

– Брось! – остановила я ее. – При чем здесь ты! Просто от своих бед и проблем у человека кожа дубеет. Не мучайся и забудь. Пойми – я ведь думала, что моя предыдущая жизнь – не награда и не божья милость. Я считала, что все нормально. По-другому и быть не может. Вот у всех может, а у меня – нет. Такое вот слепое заблуждение наивного человека. А оказалось, что может… И знаешь, тут ничего не работает – ни чужие страдания, ни беды. Работает только твое. Твое горе, твои слезы, твои обиды. Твое разочарование. Почему со мной так? Ну разве я заслужила? Видишь, у всех все одинаково. Те же претензии и обиды на судьбу.

Сестра кивнула и проговорила задумчиво:

– И да, и нет. Можно по-всякому сказать. Ела большой ложкой – отдохни. Посиди на диете. Осмотрись. Носик опусти. Все мы, бабы, по жизни маемся. Воз свой тащим. А ты? Ну чем ты лучше нас, грешных? Можно тебя пожалеть, поахать – да. Правда, жизнь наша сволочная. Вот ведь была одна счастливица, и ее шарахнуло. Срубило, бедную, под корень. Все мужики – сво…! И этот – не святой. А как в наши годы собраться? Как не сломаться? Не девочки, поди.

И никакой он не подлец. Обычный мужик. Свежатинки захотелось, молодого мясца. Свое-то, поди, за столько лет опротивело! Нормальные дела, житейские. Пообижалась и – будя. Смотри, подберут мужика. Да что там подберут – схватят и не выпустят. Тетки-то сейчас цепкие, за любого хватаются, на все идут. А тут – не любой. Товар-то вполне ликвидный. – Сестра засмеялась, а потом тихо добавила: – Да прости ты его, Ира! Прости! Не суши себя обидой! Я вот заболела из-за этих обид – на жизнь и на него, дурня моего. А стоят они нашего здоровья? Страданий наших стоят? А ты вот подумай – а если бы он не одумался? Не решил возвращаться? Слюбилось бы с той девкой и срослось? Родили бы ребеночка, радовались жизни. Ты бы увидела их счастливые физиономии. Легче бы тебе было? Да еще бы и начались материальные проблемы – разделы, распилы. Леня твой, конечно, человек приличный… Но… От них всего можно ожидать, когда горячка любовная прижмет. Они же не головой тогда думают, а сама знаешь чем! Да еще – если эта матрешка деловой окажется. А они все сейчас деловые, не сомневайся! Такие шустрые, что тебе и не снилось! А ночная кукушка – ну, ты понимаешь! Нет, на улице ты, разумеется, не останешься. А вот в однушке в Выхино – запросто. Как нечего делать. Вот и думай, милая моя. Думай! Может, и правда – хватит? Ну хорош уже. И себя довела, и его. И мать переживает, и Анюта. Никому не на пользу, всем плохо.

Я вздохнула и улыбнулась:

– Я подумаю. Обещаю и клянусь! – Выпрямила спину и шутовски изобразила пионерский салют, продолжать разговор не было сил: – Мне пора, извини.

Сестра кивнула:

– Конечно.

У двери мы обнялись и обе замерли.

Я тихо спросила:

– Ну а ты-то как, Галка? Как все будет?

– Как есть, – жестко ответила она. – Менять что-либо и принимать решения у меня сил нет. Пусть идет, как идет. Куда-нибудь кривая вывезет! – Она попробовала улыбнуться, но вместо улыбки получилась жалкая и кривая гримаса.

* * *

На улице было почти жарко – такая ранняя и теплая весна! Синоптики и сами удивлялись аномальной погоде. Впрочем, они всегда и всему удивляются. Словно не ученые со сложнейшими приборами, а бабки-предсказательницы. Все у нас аномальное – и погода, и страна. Аномальное и непредсказуемое.

Распахнув плащ, я быстрым шагом пошла к метро. И вдруг мне ужасно захотелось мороженого – летнего, фруктового. Съела его, надо сказать, с превеликим удовольствием, сама не ожидала. И поняла, что очень хочется мяса – большой такой и сочный кусок. И еще – жареной картошки и малосольного огурца. И что самое смешное – пива! Высоченный такой, запотевший стакан на пол-литра. Так захотелось, что я жадно сглотнула слюну.

Вспомнила, что неподалеку от метро есть небольшой рынок. Вот туда и пошла, почти побежала. Две отбивные, килограмм картошки, не забыть малосольных огурцов. Так зримо представила себе вкус этого мяса, ни с чем не сравнимый аромат рассыпчатой молодой картошки, хруст огурца. В общем, если бы не возраст, решила бы, что залетела. Даже смешно стало: на пару бы с Анютой прогуливались! Славная парочка бы вышла! Вот людей бы повеселили!

Дома я исполнила все, что хотела. Поджарила мясо – сто лет не ела жареной свинины! И картошечку туда же! Разложила огурчики, поставила тарелку с горячим. Налила в кружку пива. И – начала кайфовать! Подчистила все до крошки и откинулась на стуле. Хорошо-то как, Господи!

Подумала, что, наверное, началась следующая стадия процесса. В смысле – нервного срыва. Стадия обжорства. Такое тоже бывает. Если буду так жрать, разнесет меня – мама не горюй! В нашей семье не очень хорошая наследственность в этом смысле. Мама всю жизнь держала себя в ежовых рукавицах, а как на пенсии расслабилась – так и тут же разнесло. Ладно, маме можно, разговор не про нее, а я-то! Никогда так, пардон, не жрала. Все капусточка тушеная, курочка отварная, овощи свежие.

Ладно. Без самобичевания и стыда! Съела и съела! Значит, так было надо. Организм умнее нас. А теперь – на боковую, жирок не расплескать. С книжечкой и с шоколадкой. И идите все к черту!

Я себе сегодня нравлюсь, несмотря ни на что. Я собой, представьте, довольна.

А со мной такое бывает нечасто!

* * *

Все плохо. Все просто очень плохо. Я проснулась после тяжелого, мутного сна и уставилась в потолок. Господи, как тошно! Дура наивная! Мяса жареного захотелось! Думала – выздоровела. Просто организм измученный потребовал белка. А душа измученная? Что ей, родимой страдалице, подкинуть, чтобы она успокоилась? Я уткнулась в Ленин свитер и заревела.

Все. Хватит себя мучить. И вправду – мазохистка. Ведь все страдания можно прекратить одним махом! Просто позвонить ему. Можно даже через себя не перескакивать. Не говорить всяких там разных слов – люблю, скучаю, прощаю и т. д. и. т. п.

Просто позвонить и сказать «привет». Он умный. Он все поймет. Он всегда понимал меня с полуслова.

Сказать «привет» и спросить, как дела. А дальше – он сам. Он не станет упиваться моим унижением. Он не такой. Да и унижение ли это? Тоже большой вопрос. Он так не расценит. Он мне поможет. Спросит, что я делаю вечером, и пригласит в кафе. Встретиться на нейтральной территории будет проще, дома оба растеряемся, а в кафе он будет вести непринужденную беседу на всякие разные темы. Поговорить о чем, слава богу, есть. Попьем кофе и пройдемся по бульвару. А потом… Потом я просто скажу ему: «Пойдем домой». И он возьмет меня за руку.

Все. Все закончится. В смысле – мои муки. Да и его тоже. И все начнется. Начнется новая жизнь. Нет, не так. Просто начнется жизнь.

Я встала с кровати, пошла в ванную и долго стояла под почти ледяным душем. Потом заварила себе крепкий чай, долго пила и смотрела в окно.

Скоро начнется дачный сезон. Надо будет покупать рассаду. Подстригать кусты. Подсевать газон. Открывать розы. Господи, как я люблю возиться с цветами! Развешивать корзинки с разноцветными петуньями, копаться в земле, пикировать, пропалывать, пересаживать, удобрять. Анюта называет меня Мичуриным. На даче любила печь пироги – с ягодами и грибами. А еще мы ставили самовар, не электрический, настоящий, топили шишками. Пили на веранде долгими вечерами чай. Пахло дымком, пирогами и душистым табаком. Просто сказочные ароматы плыли над головами, обволакивая и расслабляя.

Какими мы там чувствовали себя счастливыми! Просто могли болтать о любых пустяках или – молчать. Если я засыпала, муж укрывал меня пледом и гасил свет, а сам уходил в спальню – читать. Потом я просыпалась и шла к нему, залезала под бочок в уже нагретую кровать и, зевнув, прижавшись к нему, сладко засыпала. Он обнимал меня сильной и нежной рукой.

А утром он просыпался и чмокал меня в нос:

– Вставай, ленивица! Вари мужу кофе и делай яичницу! Ишь, распустилась!

Я мотала головой и отворачивалась к стене. Он вздыхал притворно:

– Ну и наглая же ты, матушка!

Шел на кухню, сам варил кофе и жарил яйца.

Сколько же у нас было счастья! Одно огромное и сплошное счастье! Нереальное и непомерное! А он взял все это и разрушил. Разбил – на мелкие кусочки. Порезал нашу жизнь острыми осколками в кровь. Расколол – одним движением – в пыль. Растоптал сапогом с коваными набойками. «Извини, я полюбил. Врать тебе не могу. Ты этого не заслужила».

А что он делал все предыдущие годы? Не любил? А как можно полюбить, если в твоем сердце уже есть любовь? Если оно, сердце, заполнено другим человеком?

Получается, что меня он все эти годы не любил. Выходит, жил просто так, по инерции, как все, кто вместе обедает и ужинает, смотрит телевизор, планирует семейный бюджет, ходит в гости и в магазины, ездит на море. Все, кто спит в одной постели и даже исполняет супружеский долг. Все так живут. И мы, оказывается, не исключение. И у нас, как у всех. При чем тут любовь? Смешно, ей-богу! «Ты просто зашоренная дурра, – сказала я самой себе. – Взрослая тетка, скоро бабушкой станешь, а все туда же!» Леня – приличный человек. Не врал, не мотался, заразу и чужие запахи в дом не таскал. Мужчина такой настоящий! Разлюбил, мол, и точка. Врать не хочу. Мучить тебя тоже. Все, просто ухожу. И собрал чемодан. На кредитку мою назавтра после того разговора перевел крупную сумму. Утешил, так сказать. Ох, мужики! Провинился, миленький, надо ложечку медку. В цистерну с дегтем…

Сказал, что квартира – моя и нуждаться я ни в чем не буду. Низкий поклон. Нет, правда. Серьезно, без иронии. Сколько других ситуаций? Да сплошь и рядом! Олигархи делят ножи и вилки, что говорить!

Бывает. Со всеми бывает. Он тогда сказал: «И с тобой же могло такое случиться!» Я рассмеялась сначала, а потом зашлась от гнева и обиды: «Со мной? Никогда! И этим ты себя не утешай! Я – не из предателей!»

Про то, что со мной было те полгода, пока он отсутствовал и строил новое счастье, вспоминать не могу. Говорить об этом… Невозможно об этом говорить.

* * *

Он звонил на городской и молчал. На сотовый не позвонишь – определится номер. Присылал курьера с цветами. Заказывал на дом мои любимые суши. Курьеров с букетами и роллами я отсылала обратно: «Съешьте сами, цветы подарите своей девушке». Курьеры уже не удивлялись и звонили в домофон: «К вам подниматься или не стоит?» – «Не утруждайтесь, – отвечала я. – Приятного аппетита!»

Эти дурачки радовались.

А он все молчал в трубку, однажды я не выдержала: «Не надоело доставку кормить?» Он бросил трубку. Дитятко малое. Тешится дитятко, в игрушки играет. Полюблю – разлюблю, пришлю, отправлю, позвоню – подышу молча в трубку. Обхохочешься, блин!

А кому рассказать, что у меня половина волос вылезло и климакс наступил раньше времени из-за нервного потрясения, что я не сплю полгода…

Это все – мелочи жизни. Мои мелочи. И мои проблемы.

Я знаю, как выглядит ад. Ад – это я в мятой ночнушке, с всклокоченными волосами, темными кругами под глазами. Ад – это его свитер, с которым я сплю в обнимку. Еще – это мои бессонные ночи, мои слезы и полная потеря веры в человечество. Это самое страшное. Мне хочется, чтобы он прочувствовал все это хотя бы наполовину от того, что чувствую я. До конца, до дна он все равно не поймет – его не предавали.

Я не хочу на дачу. Я не хочу роз и жасмина. Пусть он отстрадает то, что ему положено по справедливости. Я не мщу, просто я за справедливость. Каждый должен платить по счетам.

А за что плачу я? За его свежий и бурный шестимесячный секс? Ну ладно. Будем добрее. Человек перенес влюбленность, испытал давно забытые ощущения, обновил кровь, получил заряд бодрости и выплеск гормонов. В конце концов, это так полезно для предстательной железы мужчин его возраста!

Я не занимаюсь дрессурой. Я не расставляю капканы и ловушки.

Я не слежу сладострастно за его страданиями.

Я просто не готова его простить!

Потому, что он – предатель.

* * *

В нашем дворе жила молодая пара – Лиза и Сергей. Такие ладные и красивые, что хотелось обернуться им вслед. С Лизой отношения у меня сложились вполне приятельские. У них родился чудесный малыш по имени Корней. Хорошая квартира, две очень приличные машины, путешествия, модные тряпки. Все атрибуты достойной и счастливой жизни.

А потом Сергей загулял. Связался с совсем юной нимфой семнадцати лет. Лиза ходила как тень. Зеленого цвета, с заплетающимися ногами и опущенной головой. Корнюша, обычно спокойный, нещадно лупил деток на площадке лопатой и палками и орал, как резаный. Лиза стояла в стороне от мамашек и смотрела в одну точку. Мамашки шушукались и предъявляли ей претензии по поводу террористических актов Корнея. Лиза выдергивала сына из песочницы и уходила прочь. Потом она уехала к маме в Орел.

Сергей с нимфой плыли по тротуару. На нимфе, очень хорошенькой, кстати, переливалась сказочным блеском новенькая норковая шубка, и волосы ее переливались, и сияли глупые распахнутые глазки. Сергей тоже сиял и переливался, наполненный счастьем до краев – еще немного, и расплескает. Он бежал вприпрыжку к машине и раскрывал перед любимой переднюю дверь.

Потом нимфа пересела в Лизину машину – Лиза ушла с одним чемоданом. Нимфа гоняла по двору, резко тормозила и громко газовала. Мамки и бабки, гуляющие во дворе, ее люто возненавидели. Одна из пенсионерок сделала ей замечание, и тут нимфа – глазки, волосики, носик пипочкой, тоненькие ножки – открыла такой ротик! С таким отборным и площадным матом! Короче, заткнулись все и навсегда. Нимфа меняла наряды, сверкала бриллиантами и презирала всех вокруг. Сергей, усталый и резко сникший, таскал тяжелые сумки, букеты цветов и лечил запущенный гастрит – питался в основном заказной пиццей и острыми куриными крылышками буффало.

Потом нимфа исчезла – у него хватило ума с ней расстаться. Уезжала она шумно, грузилась в «Газель» со скандалом на весь двор, опять же с матом и проклятиями. «Газель» была полна коробок и чемоданов.

Сережа поехал за Лизой и сыном. Я уехала на все лето на дачу и четыре месяца про них ничего не знала – Лиза, уезжая в Орел, сменила мобильник. В сентябре я вернулась. Соседка сказала, что Лиза вернулась к Сергею, прожила с ним два месяца и… ушла. Куда? Никто не знает.

А вскоре Сергей поменял квартиру.

Лизу я встретила случайно спустя пару лет. Она была еще прекраснее, чем прежде. Улыбка на лице и блеск в глазах. На радостях мы зашли в какую-то кофейнюшку, и она рассказала свою историю.

Да, сошлась с Сергеем – ради сына и из-за материального фактора, чего кривить душой. Ну и еще потому, что сильно по нему скучала и любила его. Очень страдала. Корнюша плакал и вспоминал отца, у него совсем расшатались нервы, пришлось обратиться к неврологу. Вполне достаточно одной этой причины, чтобы наплевать на свою гордость и вернуться.

Сергей каялся и просил прощения – ну, понятно, все по сюжету. Был нежен, ласков, предусмотрителен и терпелив. Купил путевки в Японию – Лиза обожала Восток.

Но даже Япония, воспетая ею в мечтах, не помогла.

Продержалась она недолго. Сначала стискивала зубы и терпела бывшего любимого мужа. Старалась изо всех сил. Но однажды поняла, что так больше продолжаться не может. Не получается справиться с собой, потому что она его возненавидела! Не получилось идиллии. Спать она с ним не могла. Говорила, что все время думала о том, как он обнимал ту девку и что ей шептал, хотя в искренности его не сомневалась ни минуты и убеждала себя, что ради сына нужно терпеть, что на себя нужно наплевать. В общем, загнала себя в угол и свалилась с тяжелейшим неврозом. Месяц пролежала в профильной больнице, а когда вышла – забрала Корнея и ушла. Предварительно объяснившись с Сережей, разумеется. Он умолял не принимать поспешных решений, взывал к ее разуму, сулил прекрасное и светлое будущее – она была неумолима. Сергей купил им маленькую квартирку. Машину, в которой успела поездить нимфа, Лиза, естественно, не забрала. Сергей предлагал ей другую – она отказалась. Купила машину в кредит, сама. Отдала сына в сад и пошла работать. Образование у нее было журналистское. Устроилась на работу в серьезный журнал, быстро сделала хорошую карьеру. Было непросто, даже очень. Корнюша много болел, в садик ходил плохо. Мама жила далеко и переехать в Москву не могла. Пришлось нанять няню – для подстраховки. Сергей, конечно, помогал. Встречался с сыном – нечасто, надо сказать, а потом и вовсе женился, и у него родился ребенок.

Лизе было не до личной жизни. Приходила с работы и камнем падала в постель. Но! Она была вполне довольна своей жизнью и не совершала над собой морального насилия. И физического насилия над ней не совершали. Она была самодостаточна – не люблю это слово, но это так, – она стала хозяйкой своей жизни, сумела подняться из руин и собрать себя по осколкам. А через два года она встретила человека и крепко его полюбила, так же, как и он ее. Подробности не важны. Важно то, что Лиза была счастлива и снова научилась радоваться жизни. Муж ее прекрасно ладил с Корнеем, и они с Лизой собираются завести общего ребенка.

– А если бы я тогда не решилась? – сказала Лиза. – Не ушла бы, терпела? – Она мотнула головой, как бы стряхивая с себя тот ужас, который отчетливо себе представляла.

Конечно, мы обменялись телефонами и договорились встречаться. Жизнь закружила, и Лизу я больше не видела. Спустя время она прислала мне на почту фотографии месячной дочки. Девочку назвали Аграфеной. Что поделаешь – мода такая. И потом, чем Аграфена хуже Анжелики?

Правда, когда все это с Лизой случилось, ей было всего тридцать лет. Я это прекрасно понимаю и иллюзий на свой счет нисколько не строю.

* * *

Еще одна история, совсем непохожая на Лизину. Была у нас дальняя родственница Раечка Крошкина. Виделись мы с семьей Крошкиных нечасто – родня не близкая. Только на чьих-то свадьбах или на поминках. Раечка и Семен Иванович были замечательной парой. Жили, что называется, душа в душу. Знакомы, кстати, были еще со школьной скамьи. Семен Иванович, дядечка солидный, занимал важный пост в Министерстве лесной промышленности. Раечка не работала – не было нужды, – растила двух сыновей и вела дом. Вела, надо сказать, замечательно. Вся родня обожала ее стряпню. Летом жили на огромной даче, построенной из какого-то отменного бруса, по-моему, лиственницы. В доме не водились мухи и комары – такая вот древесина. Семен Иванович постарался. Раечка держала своих кур, огромный огород, и еще у нее был роскошный цветник. Мальчики росли вполне благополучными – родителей напрягали дозированно.

Семен Иванович считался главой семьи – бесспорно. Перед ним трепетали, и его слово было законом. Раечка, маленькая, грудастая крашеная блондинка, голубоглазая, весьма хорошенькая и похожая на немецкую куклу, мужа боготворила. Подавала ему тапки, ставила тазик с теплой водой – Семен Иванович страдал тяжелой формой плоскостопия, и у него к вечеру очень болели ноги. Раечка делала ему массаж ступней и мазала ступни кремом «Эффект». Воду, правда, из тазика не пила, но сестры ее осуждали – совсем прогнулась под своим Сеней. Раечка смеялась… «А мне не трудно! Я могу днем с книжечкой поваляться. А Сеня весь день на больных ногах. Или я его не люблю? Или мне его не за что ценить? Или не за что быть благодарной? У вас мужики пьют, денег не носят да еще и по бабам шляются. А мой Сеня? Все в семью и для семьи! Что же я – сволочь какая-то? Роднее человека у меня нет. Даже дети на втором месте», – вздыхая, сознавалась она.

Беда случилась, когда жизнь перевалила за половину и Крошкины готовились к серебряной свадьбе. Семен Иванович и Раечка пошили себе в закрытом ателье нарядные костюмы, присмотрели ресторан, и заботливый муж держал в письменном столе под бумагами бархатную коробочку с бриллиантовым гарнитуром «малинка» – подарок любимой и верной жене.

За три месяца до торжества Семен Иванович поехал в командировку в Пермь. Заселился в гостиницу для партработников и… влюбился в администраторшу Эльвиру Васильевну, даму тридцати пяти лет, пышнотелую и сочную черноглазую брюнетку с тонкой талией, нехилым бюстом и огромной, пардон, кормой. Этакая Лоллобриджида местного разлива.

Купидон беспощадно выпустил остро заточенную стрелу в не совсем здоровое сердце Семена Ивановича, и оно, сердце, сильно стало поджимать, и дыхание участилось. Ему стало ясно: вся предыдущая жизнь с милой овцой Раечкой – напрасно, абсолютно впустую прожитые годы. Эльвира была женщиной свободной. То есть мужиков было море, а вот замуж никто не звал. Да и репутация ее слегка похрамывала – на одну ногу точно.

Была она женщиной неглупой и сразу поняла, что «этот перец поведется». Ночью пришла к нему в номер, проснулись утром вместе. Вернее так – она-то еще крепко посапывала, а потрясенный Сеня сидел на ковре у ее ног и во все глаза, не отрываясь, смотрел на только что обретенную им богиню. В том, что она богиня, он не сомневался ни секунды. Эльвира сладко потянулась, и из-под одеяла показалась ее слегка перезрелая, но все еще роскошная грудь. Семен Иванович с утробным рыком набросился на нее.

– Ты как мальчишка! – томно улыбнулась она.

Лучшего комплимента мужчине под полтинник не услышать! В общем, кувыркались они все пять дней командировки. Семен Иванович похудел и подтянулся. Даже больные ноги перестали его беспокоить – Эльвира показывала ему город, и они исходили его пешком вдоль и поперек.

Но все кончается, как известно. Командировка тоже закончилась. Эльвира провожала его на вокзале, плакала и бежала по перрону за поездом.

В первый раз он из поездки не привез Раечке подарка. Всегда и отовсюду притаскивал дурацкие и нелепые сувениры в виде герба города или подарочной чашки с местной символикой. Раечка не знала, куда девать эту чушь, но исправно выставляла подарки в стенку под стекло. Потому что мужа уважала.

Семен Иванович вернулся молчаливым, ел без аппетита и смотрел в одну точку.

– Неприятности? – наконец решившись, участливо спросила верная жена.

Он зло буркнул:

– Приятности.

И надо сказать, это была чистая правда. Он не солгал. Только вот надо было понимать, как теперь с этими «приятностями» жить. И как вообще – жить. В смысле – без Эльвиры.

Спать он оставался в кабинете на диване. Запирался в ванной, включал воду и часами мурлыкал с любимой по телефону. Обсуждать тему серебряного юбилея отказывался – говорил, не до него. Слишком много работы. Раечка растерянно спрашивала:

– А как же быть?

Он бросал на нее гневный взгляд и громко хлопал дверью. Раечка принималась плакать. Он смотрел на жену с откровенной ненавистью. Другими глазами смотрел. И видел, какая она нелепая и несуразная в этом старом и тесном халате, как много у нее в волосах седины, как она причмокивает, когда пьет чай, и как противно, вытянув губы трубочкой, дует на горячий суп.

Он перестал переносить ее даже такое неназойливое общество. Стряпня жены, отменной кулинарки, была теперь ему тоже не по душе. То недосолено, то переперчено. Он бросал со стуком ложку и выходил из-за стола. Раечка скрывалась в спальне, где теперь почивала в одиночестве, и плакала. Сама удивлялась – сколько же у человека слез! Не море – океан.

Советовалась с родными – что с Сеней? Как ему помочь? Многие советовали не трогать – кризис, климакс, что-то со здоровьем. А одна умная троюродная сестра тяжело вздохнула и сказала:

– Дура ты, Райка! Баба у него! Неужели не понятно?

Как обухом по голове. Раечка села и задумалась. Стала все вспоминать и припоминать. Какая же она наивная! Ну конечно же – любовница! Сомнений почти нет. Почти. На что-то она еще слабо надеялась – совсем чуть-чуть.

А Семен Иванович мотался в Пермь. Раз в месяц – больше не получалось. Эльвира была по-прежнему восхитительна. Даже еще лучше, чем прежде.

Она шептала ему абсолютно сумасшедшие слова, о которых он и не подозревал. Он смущался – разве можно такое говорить мужчине? После скромной и сдержанной Раечки… Да что там говорить! У Семена Ивановича реально поехала крыша.

Эльвира ничего не просила: «Только ты, любимый! Только видеть тебя, дышать с тобой одним воздухом! Слушать твой голос и твое дыхание!» Как-то она сказала, что хочет посмотреть Москву. А что, вполне законное желание! Семен Иванович купил ей билет на самолет и снял номер в гостинице «Минск» на улице Горького.

Ему все эти экскурсии и просмотры достопримечательностей были, конечно, по барабану. Он бы сутками не выходил из просторного номера люкс и не вставал бы с широченной и грешной постели. Но Эля жаждала впечатлений. Сходили на Красную площадь, в цирк и Театр эстрады. В музей Эля не захотела – и слава богу! Еще ей очень понравилось обедать в ресторане гостиницы «Москва» и глазеть на Красную площадь. Она заказывала черную икру, севрюгу горячего копчения, рыбную солянку и бифштекс с жареной картошкой. Выпивала одна бутылку грузинского полусладкого.

Он слегка удивлялся ее аппетиту. А она объясняла: «Силы восстанавливаю! После тебя, любимый, я как выжатый лимон!»

И Семен Иванович опять гордился! Ох, как же он гордился! Даже краснел от удовольствия.

Еще Эля днем бегала в ГУМ и ЦУМ. Занимала очереди и звонила ему из автомата на работу. А ангорский костюм можно? А норковую шапку? А болгарский плащ? А югославские туфли?

Он горячо откликался: «Да что ты спрашиваешь? Конечно, конечно! Все, что тебе нравится!»

Еще Эле понравились золотые часики на золотом же браслетике и каракулевая шубка с норковым воротником. Под приобретенную ранее шапку-«кубанку».

Все это было куплено, разумеется. Эля уезжала счастливая. На вокзале плакала и горячо, как всегда, страстно целовала своего Сенечку.

Семен Иванович долго махал вслед уходящему поезду и медленно шел к машине.

В следующий раз, когда он собрался в Пермь к любимой, сильно, надо сказать, соскучившись, Эля ему сказала:

– Да что тебе мотаться в нашу провинцию? Лучше уж я к тебе. В смысле – в столицу.

Он слегка ошалел и испугался. Быстренько подсчитал, во что обойдется гостиница, рестораны и магазины, и испугался уже совсем не слегка. Заначка кончилась. Из зарплаты не вынешь – неудобно. Значит, залезать в долги? А вот это он ненавидел. И людей, берущих в долг, не любил и откровенно презирал.

Но – пришлось. Поехал к своему школьному другу и занял большие деньги.

А Раечка страдала и, самое главное, жалела неверного мужа больше, чем себя. Мается, бедный, мыкается, места себе не находит. Ночами на кухне дымит. А ведь у него – сердце! И давление скачет. А таблетки от давления он пить перестал – выбросил в помойное ведро. Разве в его возрасте такое выдержать? Таблетки от гипертонии и бессонницы она растворяла в теплом чае. Тихо подавала ужин, вешала в шкаф чистые, накрахмаленные рубахи, до блеска начищала ботинки и так же тихо уползала к себе. Теперь они только здоровались и прощались – жили, как соседи.

В Эльвирины приезды Семен Иванович ночевал в гостинице. Жене коротко бросал:

– Не жди.

Она ничего не спрашивала, кивала и опять его жалела. Ее уговаривали пойти к нему на работу и устроить скандал. Ее уговаривали найти разлучницу и расцарапать ее наглую рожу, а заодно – и наглую рожу изменника-мужа. Кто-то советовал ей развестись и оставить его ни с чем. Все говорили ей, что она тряпка и законченная кретинка. Что подобные унижения не стала бы терпеть ни одна уважающая себя женщина.

Дети жили своей жизнью и были не очень-то в курсе.

Серебряную свадьбу не справляли. Что людей смешить? А бриллиантовые «малинки» гордо носила прекрасная Эльвира.

Сволочь, конечно, Семен Иванович. Не понимал, во что влипает. Хотя нет. Что-то в его голове начало проясняться. Правда, совсем чуть-чуть. Он прекрасно осознавал, что любимая Эля – немыслимая транжирка. Что она стала наглеть и зарываться. Но при этом оправдывал ее, как всякий любящий человек. А что она хорошего видела в своей жизни? Комнату в деревянном доме без удобств? Больную мать и пьющего отца? Соседей, считающих ее понятно кем… Не замужем, бездетная, при мужиках да еще красавица. А шубку Эльвирину новую и сережки и вовсе пережить не смогли. Дерьмом дверь измазали и крысу дохлую на порог бросили. Как она тогда плакала! Говорила, что нет ей житья в этом долбаном городе. Прохода не дают! В спину шипят: «Сука и проститутка». Из гостиницы выперли, дескать, работники с такой репутацией не нужны!

Благородный Семен Иванович предложил несчастной возлюбленной переехать в Москву. Предложил – и испугался. А как он ее устроит? Снимать квартиру накладно, про гостиницу и говорить нечего. И он поселил Эльвиру на даче. Зимой семья туда не выезжала. А на даче отопление, теплая вода, душ, туалет. И еще свежий воздух. Привез любимую с вещами, а она недовольно повела носиком: «И что я буду здесь одна делать? С белками и дятлами разговаривать?» Он растерянно развел руками.

Эля с большим трудом выдержала на даче два месяца. Встречала его со слезами и истериками.

Раечке, разумеется, донесли. Все предлагали ей помощь – поехать на дачу и выгнать за волосья «эту гадину» голую и босую. Вызвать милицию и объявить, что эта женщина живет тут незаконно и вообще – без московской прописки. Одна родственница даже предложила поджечь ночью дом. Вместе с соперницей.

Раечка никого не слушала и ничего не делала. Только по-прежнему жалела Сеню. Ей уже было все известно про Эльвиру, и она понимала, что с мужем случилась беда. Что влип он по уши, и как из этого выбираться – непонятно. У знойной брюнетки наверняка имелись далекоидущие планы.

Надо сказать, что Семен Иванович тоже начал раздражаться и даже браниться с Эльвирой – уже было пару стычек. Эльвира испугалась и притихла – возвращаться на родину ей не хотелось. И она объявила любимому, что хочет от него ребенка. Высшее проявление любви!

Семен Иванович испугался всерьез. Новорожденные младенцы, даже зачатые по неземной любви, его не привлекали. Он стал осторожнее, а Эльвира настойчивее. От осторожности и страха его мужские способности потеряли прежнюю силу. Да что там силу – у него теперь часто случались вполне реальные, такие постыдные для любого мужчины осечки. Теперь, приезжая на дачу, в койку он с порога не прыгал.

В доме никогда не было еды. Почему? Эльвира объяснила, что она не кухарка. Она – для любви и страстей. А есть порой очень даже хотелось. Эльвира вздыхала и делала бутерброды.

К лету отношения между влюбленными слегка подпортились. Эльвира все чаще обижалась, дула губки и жаждала светской жизни. Заводила разговоры про развод. Кричала, что быть любовницей для нее унизительно. Что он ее прячет на даче, как Синяя Борода.

Нет, он по-прежнему Эльвиру любил. Ну, может, не совсем по-прежнему… Она его стала заметно утомлять и раздражать, ее было слишком много. К лету пришлось освобождать дачу и снимать квартиру. Он опять залез в долги, купил Эльвире московскую прописку, предложил устроить на работу. Она отказалась – устраивала скандалы и требовала купить ей кооператив.

– Хоть что-то ты можешь для меня сделать? – кричала она. – А не только по мне ползать?

Вот это было совсем пошло. Совсем грубо. Это она сказала зря. Да и потом, он устал. Болело сердце, и скакало давление. Он стал снова пить таблетки, реже появлялся у Эльвиры. Когда она названивала и устраивала скандалы, он бросал трубку.

А Раечка молчала. Подавала, гладила, чистила, ничем не досаждала, не задавала ни одного вопроса.

Однажды Эльвира позвонила ей и истерично выкрикнула в трубку:

– А вы знаете, что ваш муж со мной спит?

– Ну и что с того? – невозмутимо ответила Раечка. – Он и со мной спит!

Впрочем, это было неправдой. Ну, или не совсем правдой. Была одна попытка… Так, попыточка – скажем прямо. Мучился все-таки человек от чувства вины, мучился.

Эльвира бросила трубку.

Дело кончилось тем, что она поставила условие: Семен Иванович покупает ей квартиру – она оставляет его самого и его семью в покое.

– У меня нет на квартиру денег! – в бешенстве заорал измученный Ромео.

Раечка слышала этот разговор. Она подошла к мужу и протянула ему сберкнижку.

– Деньги есть, Сеня, – тихо сказала она. – Возьми. Там как раз хватит. И мы наконец покончим с этим кошмаром.

Он открыл сберкнижку – там лежала вполне внушительная сумма.

– Откуда? – изумился он.

Раечка махнула рукой:

– Копила. Экономила на хозяйстве. Так, собрала.

– А зачем? – снова удивился он.

– Да мало ли что в жизни бывает! – пожала плечами Раечка. – Ну вдруг бы ты, не приведи господи, заболел! Или ушел с работы! Времена начались мутные. А все на тебе держится! Чтобы ты не мучился и не страдал, чтобы был спокоен! Собирала, как говорится, на черный день. Вот, считай, что он и настал. – И Раечка грустно улыбнулась.

У Семена Ивановича задрожали губы и из глаз брызнули слезы.

– Какая ты у меня! – потрясенно произнес он.

– Какая? – удивилась Раечка. – Обыкновенная я. Самая обыкновенная. Домашняя клуша. Ничего не умею – только борщи варить и блины печь. Ну и еще половой тряпкой елозить.

Семен Иванович качал головой и смотрел на жену во все глаза. Будто в первый раз. Смотрел на ее спокойную, неброскую и неутомительную красоту, слушал ее тихий и ровный голос и – любовался. Правда-правда – любовался. И еще – плакал. Слезы лились как из ведра.

– Простишь? – тихо спросил он.

Раечка кивнула.

– Только на дачу больше не поеду, Сеня. Извини – не смогу. Так что дачу мы продадим.

Семен Иванович закивал.

Никогда он не чувствовал себя таким счастливым. Никогда в жизни.

Сейчас у Крошкиных трое внуков. Дачу они продали и построили коттедж. Живут в нем круглый год. Семен Иванович стал довольно успешным бизнесменом. Продает лес – уже в новых реалиях – связи-то остались. А у нас все и всегда держалось на связях…

«Какая же Раечка умная!» – думаю я.

И все, полагаю, со мной согласны. Жаль, что она мне такая далекая родня. В смысле – гены вряд ли передались, увы!

Что получается? Лиза ушла и стала счастливой. Раечка не развелась и тоже счастлива. Может, все дело в возрасте? У Лизы, конечно, явные преимущества – и перед Раечкой, и передо мной.

* * *

Я позвонила маме. Хотела задать ей всего один вопрос – почему она не уговорила Галину развестись?

– Какая ты обидчивая и нетерпимая. Все у тебя черное и белое, – вздохнула мама. – Весь мир и всех людей делишь на хороших и плохих. А в жизни – тысячи оттенков и граней. И у каждого свое мнение и своя правда.

– Правда всегда одна, – сказала я. – На то она и правда!

– Видишь ли, Ирочка, нельзя все делить на черное и белое. У твоей сестрицы характер не сахар. Хозяйка она никакая, прямо скажем. Неряха – в кого, не знаю. Работать не любила, мать – тоже так себе. Со снохой отношения выстроить не смогла. Здоровье… Всю жизнь кряхтит и ноет. Сутками лежит в постели.

Хорошая жена, ничего не скажешь! Знаешь, на такое «добро» спрос невелик. У нее и смолоду очередь не стояла. Нашелся один дурак – женился. Бросил через пять месяцев. Потом – удача! Второй объявился! Так вот, этот самый второй дурак, кроме того, что жлоб и бабник, всю жизнь убирал квартиру, гладил белье, таскал продукты. К сыну по ночам тоже вставал он. К ее, между прочим, сыну. Эта барыня только ныла исправно. И в больницу к ней таскался через день, и бульон варил, и яблоко тер с морковью. И всех врачей, несмотря на свое жлобство, оплачивал. И к любовнице своей не ушел – при больной жене остался. Да, кстати, сейчас ей путевку купил в санаторий. Сто долларов день стоит, между прочим.

Вот и подумай – кто хороший, кто плохой? Я ведь человек объективный, не говорю, что мои дети и внуки золотые. Все хороши.

– А я? Чем плоха я? В смысле – жена, мать, хозяйка? Чем я ему не угодила? В чем провинилась?

Мама вздохнула и ответила:

– Ты, Ира, жуткая эгоистка. В этом и корень всех твоих проблем. Ты – пуп земли. Самая честная, самая гордая, самая правильная. И боль твоя самая глубокая, и обида самая смертельная. Советую тебе об этом подумать, может, в чем-то разберешься, хотя бы для себя, может, что-нибудь придет в голову?

– Не придет! – крикнула я и бросила трубку.

* * *

Я решила пойти на работу. Дома наедине со своими мыслями больше находиться невозможно – я поняла, что просто скоро сойду с ума.

В толстом журнале о вакансиях строго ограничен возраст. Я поняла, что шансы мои минимальны. Да что там – их практически нет. Моя специальность… Да какой я специалист? Кому нужен мой покрытый пылью диплом? В секретарши я тоже не гожусь. В продавщицы не хочется. В няньки тоже. Я неплохо знаю английский. Но сейчас вся молодежь знает языки, без них никак. Надомная работа мне не подходит – нужно вырваться из дома, накраситься, одеться и общаться с людьми.

Я поняла – я не умею ничего. Получается, я никому не нужна!

У Анюты своя жизнь, у мамы свои заботы и проблемы. Про Галину я не говорю. Выяснилось, что мы с ней почти не общались – так, ни о чем. Только недавно поговорили по душам. Может, это мне было удобно – не видеть ее проблем? Не замечать их? Близких подруг у меня нет. Никогда я в них особенно не нуждалась. В социуме для меня тоже нет местечка – даже самого малого, незначительного. А муж… Не знаю, что он больше хочет вернуть – привычную, размеренную жизнь или меня. Думаю, что первое. Про любовь говорить не хочу. Любимым не изменяют. Просто там ему оказалось хуже, чем здесь. Вот и весь ответ. Для чего я живу на свете? И – для кого?

Ответа у меня нет. Зато есть ощущение полнейшей безысходности.

* * *

Позвонила старая знакомая – Светка Горб, пригласила на пятидесятилетие. Сказала, что справлять будут в шикарном ресторане – самом модном и очень дорогом. «Муж денег на меня не жалеет!» – повторила она раз пятнадцать. Как говорит Вася Горб, всех везу на своем горбу! Юмор у него есть, это правда. Я за Светку очень рада. Баба она неплохая, невредная. Любит прихвастнуть, правда. Может, оттого, что долго жила в нищете, а потом резко и стремительно разбогатела? Деньги там не просто большие, а очень большие – даже невозможно представить, насколько большие. Света и Вася не просто зажиточные люди – они люди богатые.

Чем занимается Вася, я не очень представляю. По-моему, что-то, связанное с зерном.

Разумеется, у них полно недвижимости в разных странах, роскошные машины, сын живет в Лондоне, там у него успешная адвокатская контора и красавица-мулатка жена, известная модель. А дочь где-то в Швейцарских Альпах, на огромном ранчо.

Светка рассказывала, какое готовится пиршество. Петь будет «сам Киркоров». Для Светки это – высший шик.

– В общем, подгребайте, – подытожила Светка. – Все будет офигительно.

Не знаю, почему я, обычно такая скрытная и сдержанная, раскололась и объявила Светке, что муж мне изменил и мы разводимся.

– Удивила! – фыркнула она. – Знаем мы этих козлотонов! Как дело к полтиннику, они как с цепи срываются, просто чердак сносит. На кого записано имущество? У тебя есть акции его компании? – деловито спрашивала она.

– Да при чем тут это! Какие акции, господи? Он разводиться не собирается!

– А кто тогда собирается? – не поняла Светка.

– Я!

– Сдурела, что ли? Ну, ты, мать, даешь! То есть это ты слиться хочешь, что ли? В смысле – развестись?

Я объяснила, что да. Именно так. «Слиться» хочу я.

– А почему? – осторожно спросила Светка.

– По кочану, – буркнула я. – Не хочу жить с предателем! Вот почему.

– А-а, – протяжно пропела Светка. – Не хочешь жить с предателем… – повторила она мои слова и задумчиво произнесла: – Знаешь, а я была о тебе лучшего мнения. Значит, ты хочешь развестись и жить одна. В одиночестве то есть. Поделить с ним все по-честному и сама зарабатывать себе на хлеб. Тоже по-честному. Да и пенсия не за горами. Сколько там у тебя накапает? Тысяч пятнадцать?

– Ты далека от жизни, – ответила я. – Всего лишь – двенадцать.

– Ну, какая разница-то? – усмехнулась Светка. – Все равно хорошо. На все хватит. Ни в чем себе отказывать не придется.

– При чем тут деньги? – возмутилась я.

– Деньги всегда при чем. И при всем, – назидательно проговорила Светка. – Ладно. Разберемся. А ты все равно подруливай. Будет весело. Да и мужиков – целый рой. Есть даже парочка подходящих.

– Подходящих для чего? – не поняла я.

– Тяжелый случай. – Она, кажется, начала терять терпение. – Для тебя. Не в смысле брака, конечно, а в смысле – потусоваться. Один из Краснодара. Пузан такой небедный. Жена у него там осталась. А здесь ему грустно. Девки молодые – это на час, на два. Больше-то ему и не надо. А он человек семейный. Привык пообщаться, поговорить.

– А чего он жену не привез для общения? – уточнила я.

– А на хрена? – коротко ответила Светка.

Договорились, что она пришлет приглашение и водителя.

Я неопределенно сказала, что ближе к делу мы созвонимся.

Понятно, что никуда я не пойду. Ни к Светке, ни к краснодарскому пузатому, грустящему купчику, ни к королю поп-сцены. Эти игры не для меня. Да и компания тоже не моя.

Не к моему настроению.

* * *

Я рассказала Анюте, что хочу устроиться на работу.

– А зачем? – наивно спросила она.

Я объяснила. Дочь обиделась:

– Я скоро рожу. Какая работа? Я так рассчитывала на тебя!

Вот. Наконец-то. Наконец-то я кому-то понадобилась. Кто-то во мне нуждается. Наверное, это счастье. Странно, что это самой мне не пришло в голову. Наверное, мама права. Я жуткая эгоистка, думающая исключительно о себе и своих проблемах. Даже о родной дочери не подумала. Все ношусь со своими обидами, как курица с яйцом.

Обо всех забыла. А надо бы к сестре лишний раз съездить. И к маме не помешает. А про дочь я и не говорю.

Наверно, я не так безнадежна? Если я все это поняла?

Все – разговоры. Днем можно потрепаться, даже похихикать. Над Светкой, например. А ночью…

Ночью я остаюсь одна. Одна – со своими обидами, тоской. И ничто не помогает. Ничто не может заглушить боль. Я перебираю рассказанные мне истории, вспоминаю чьи-то судьбы, чьи-то жизненные коллизии. Пытаюсь себя успокоить. Вспомнить все хорошее, перестать злиться на мужа, ненавидеть его. Ничего не получается. Так же, как не получается по нему не скучать. Не вспоминать его. В общем, ничего у меня не получается.

А его свитер я выкинула! Прочла, что фетишизм – одна из форм психического расстройства. Не дождетесь! Много чести!

Хорошо Светка сказала: козлотоны. Вот как получается – был любимый, единственный, самый родной и близкий. А стал – обычный козлотон. Обычный, как все остальные. Даже обидно как-то за него стало…

* * *

Я не сижу дома! Я – медведь-шатун! Я – шатаюсь! Именно так! По магазинам, выставкам, киношкам и кафешкам. Регулярно езжу к Анюте и выгуливаю ее в парке. Навещаю Галку. Прибираюсь и готовлю какую-то несложную еду. Мы вместе обедаем. Скорее, заставляем друг друга хоть что-то съесть. Потом долго болтаем обо всем. Столько мы не говорили за всю нашу жизнь. Мы даже смеемся, когда вспоминаем что-нибудь из нашего детства. Как, например, она порезала перочинным ножиком руку, чтобы не ходить на ненавистную музыку. Как мы готовили по кулинарной книге в мамино отсутствие. Разумеется, получалось далеко не все – и мы старательно заметали следы. Однажды перевели всю муку и испугались. Добавили в банку от муки соду. Мама начала печь оладьи и ничего не поняла. А мы молчали, как партизаны. Вспоминали, как Галка надела на свидание мамины выходные сапоги на каблуке. И каблук сломала. Этот бедный каблук мы пытались приклеить клеем ПВА. Сапоги погибли. Мама так тогда плакала! Поди достань – белые, финские и на каблуке. Связи-то были, а вот просить лишний раз мама не любила.

Вспоминали, как после школы покупали в кулинарии какие-то безумные ромштексы в сухарях и жарили их на обед. А мамины голубцы, которые она крутила полночи, выносили во двор собакам. Хорошие девочки, что говорить!

Про нашу нынешнюю жизнь мы старались не говорить. Все разговоры сводились к тому, что мне, по Галкиному мнению, надо вернуться к мужу. А ей, по моему мнению, от мужа уходить.

Мама уехала в санаторий по путевке, купленной любимым зятем. Я считала, что она должна была отказаться! Она ответила, что здоровье ее ей дороже, чем мои пустые и раздутые амбиции. Галина осталась толерантна, сказала уклончиво: «Здоровый человек понять больного не может. И потом, мы же не купили маме путевку! Как мы можем ее осуждать!» Она права. Все, получается, правы. Значит, и мама права – у всех своя правда.

Мама звонит нечасто. Говорит, что всем очень довольна. Образовалась чудесная компания – по возрасту и интересам. Просит не приезжать – чего мотаться? Ей ничего не нужно, всего хватает.

– Смотри, замуж не выйди! – шучу я.

– А почему бы и нет? – смеется мама.

Интересное кино. Может, и вправду у нее нарисовался кавалер? Не знаю, как на это реагировать, но точно – не радуюсь. Глупость какая-то! Никому этого не надо. Наверное, я действительно жуткая эгоистка!

И все же мне стало легче, хотя боль не отступила, обида не сделалась меньше. Необъяснимо – просто чуть притупилась острота, что ли? Я пыталась анализировать свое состояние – и ничего не понимала. Часто ловила себя на том, что смотрю на свой мобильный и хочу набрать Ленин номер. Но что-то не пускало. Не получится сказать легкое «привет!».

Не получится спросить безмятежно: «Ну, как дела? Что новенького?»

Да и надо ли?

Звонила Веруня и опять уговаривала прокатиться. Куда? Да какая разница? Куда угодно! Хоть в Турцию, хоть в Рим!

Я сказала Веруне, что нет денег, брать с карточки его деньги я не хочу.

– Видала я дур, – вздохнула Веруня. – Но таких!.. Думаешь, ты гордая? Нет! Ты не гордая! Ты глупая! И даже очень!

И Веруня, похоже, обиделась.

Я развеселилась, даже посмеялась от души! Веруня, сама вершина глупости, так меня припечатала! И поделом, наверное! Глас народа, вот что это!

Я стала мечтать о том, как вернется мама и мы все вместе: мама, Галка и Анюта, всем нашим бабьим царством, поедем к маме в Дорохово. И ничего, что домик крошечный – всего две комнатки и кухонька-терраса. Мы разместимся! Конечно, разместимся! И нам будет так хорошо всем вместе! Мы станем ходить в лес и на озеро. Мама напечет пирогов с малиной. Мы с сестрой будем крутить банки с огурцами и мариновать чеснок. А еще – ходить в соседнюю деревню к бабе Нюре за молоком. Если эта Нюра еще жива.

И все у нас будет хорошо! И даже – очень хорошо! И никто не нарушит наш покой и границы нашего женского государства!

Если, конечно, мама не выйдет замуж…

* * *

Позвонила Рита Марголина! Вот это радость так радость!

Сашка Марголин был нашим однокурсником – учился в параллельной группе. Конечно, была общая компания, где тусовались все вместе у кого-то на даче или на свободном «флэту». Ездили вместе в Рыбачье. Сашка был лучшим другом Леонида. Они вместе считались лучшими мальчиками курса. Завидные женихи, из хороших семей, хорошо воспитанные, да и внешне загляденье – оба спортсмены, один блондин, другой брюнет. Сашка еще и играл на гитаре. Девок менял, как царственная особа перчатки. А на четвертом курсе появился с Ритой, и все поняли, что это серьезно, более чем. Сашка больше не острил и никого не подкалывал. И стал петь не хулиганские частушки, а задушевные песни, все больше про любовь и верность. И смотрел на Риту печальными глазами. А смотреть было на что! Рита была сказочно красива какой-то нежной, акварельной боттичеллиевской красотой. К тому же она оказалась и умницей, и абсолютно «своим» человеком, без выпендрежа и кокетства. Вместе со всеми убирала со стола и мыла на кухне посуду.

Ее приняли все и сразу – даже самые отпетые циники и остряки. Конечно, Сашке должна была достаться именно такая девушка! Через пару месяцев он сделал Рите предложение. Свадьбу играли у Риты дома, на Кутузовском, в огромной квартире ее деда – академика-физиолога, известного на весь научный мир. Ритины родители прилетели из командировки из Африки – там они работали врачами. Рита жила с дедом и старенькой няней Дарьей Павловной, которую Рита звала – нянюшей. Эта нянюша вырастила не только Риту, но и ее отца. Теперь она стала слаба и слепа, и все хозяйство вела Рита. О том, чтобы отправить нянюшу в деревню к родне и нанять новую прислугу, речи не было. Рита говорила, что нянюша – член семьи. Дед-академик тоже был плох – мучился давлением и ретиво надвигающимся склерозом.

Стол готовили Ритины подружки и родители Сашки. Свадьба была шумной и веселой – как положено студенческой свадьбе. Сашка светился от счастья.

После свадьбы жить, разумеется, остались у Риты. Ритины родители опять упорхнули к носорогам и жирафам.

К пятому курсу почти все переженились, но жили скученно, в основном с родителями. Собирались у Марголиных – там был простор и кубатура. И еще – всегда полно продуктов. Деду-академику еженедельно полагался правительственный продуктовый заказ.

Рита готовила кучу еды – запекала гуся или поросенка, пекла торты немыслимой вкусноты и сказочной красоты. На Новый год огромную, под потолок, елку украшали старинными, чудом сохранившимися игрушками.

Сашка по-прежнему смотрел на жену влюбленным и затуманенным взором. Рита смущалась и краснела, как подросток.

Дед и нянюша всегда на наших посиделках сидели за столом на почетных местах.

Все было замечательно, все были счастливы. Только у всех уже появились дети. У кого-то даже по двое.

А у Марголиных деток не было. Рита боролась изо всех сил, месяцами лежала по больницам, лечили ее лучшие врачи, ездила на курорты. Ничего, увы, не получалось. Ритуля не беременела.

Медицина еще не набрала должных оборотов. Не было ни ЭКО, ни суррогатного материнства. Были только детские дома. Но Сашка не соглашался категорически. Говорил, что ему нужен или свой ребенок, или не нужен и вовсе.

Рита не успокаивалась. Продолжались ее муки долгих пятнадцать лет. Сашка уговаривал ее смириться. Она плакала и продолжала бороться. Умерли и дед, и нянюша. Вернулись из саванны Ритины родители.

Рита стала раздражительна, она вконец измучилась. И тогда Марголины решили уехать. В Канаде у Сашки жила старшая сестра. Рита сказала, что уж там она точно родит. Сашка грустил. Они бросили успешный Сашкин бизнес, Ритину работу в должности заведующей отделения и умотали в полную неизвестность.

Рита, гениальная Рита, сдала экзамен и стала работать врачом – дело почти невозможное и бесконечно сложное. Сашка тоже встал на ноги и получил должность в хорошей корпорации. Они купили дом под Монреалем, на берегу озера с белыми лебедями. Объездили весь мир, катались на горных лыжах, занимались дайвингом и альпинизмом.

Ребенка Рита так и не родила. Не получилось.

Она остановилась в «Метрополе». Объяснила, что жить в родительской квартире не хочет – много суеты, лишних и ненужных разговоров. Квартира давно без ремонта, грязная и запущенная. Родители отказываются что-либо менять и делать ремонт. Просят, чтобы она оставила их в покое и дала дожить так, как им хочется. Договорились о встрече. Рита долго изучала свой ежедневник и назначила свидание назавтра, в восемь утра. Предложила позавтракать. Меня это удивило – какие такие у Риты важные дела? Ведь не бизнесом же она занимается в Москве? Ну да, наверное, встречи с друзьями, родней, родителями. Понять можно, но как-то неприятно зацепило.

Встала я в шесть – привести себя в божеский вид. Надо постараться! С Ритой мы не виделись лет десять, не меньше.

Ровно в восемь я стояла в холле гостиницы. Рита вышла из лифта. Увидев меня, улыбнулась и прибавила шагу. Конечно, обнялись и расцеловались. Никакой неловкости.

В ресторане заказали завтрак и кофе. Есть совсем не хотелось. Хотелось говорить, говорить и смотреть друг на друга. Я отметила про себя, что Рита выглядит прекрасно. Очень ухоженная, морщин практически нет. Ровный, гладкий открытый лоб, свежие губы. Едва уловимая, умная утренняя косметика, легкий такой освежающий макияж. Только глаза… Глаза выдают возраст. Впрочем, глаза печальные были у Ритуши всегда.

Сначала общие вопросы: как ты, что ты, как здоровье? Как дочка, сестра, мама?

Дальше – вопрос о Леониде. Как он, как бизнес, как себя чувствует?

Я долго молчала и не поднимала на Риту глаза. А потом сказала:

– Здоров. Не беден. Вполне успешен. По-прежнему строен и подтянут. Наверное.

Рита тихо уточнила:

– В каком смысле – наверное? Давно не виделись? – попробовала пошутить она.

Я кивнула и, не сдержавшись, все рассказала. Рита слушала молча, ничего не комментировала. Когда я замолчала, она спросила:

– Что будешь делать дальше? Решила?

Я попробовала пошутить:

– Начну новую жизнь! Может, еще замуж выйду! Чем черт не шутит? Проживу не только новую жизнь, но и вторую!

– Вряд ли, – серьезно отозвалась Рита. – Ты его любишь – это очевидно. Хотя и ненавидишь тоже, разумеется. Простить уже хочешь, но еще не можешь. Не можешь понять, за что он с тобой так обошелся. И презираешь, и скучаешь, и жалеешь – и его и себя. Не знаешь, как быть и что делать. Самое сложное – что ты не можешь это решить для себя. Вот в этом вся проблема.

– Ну, ты даешь! – Я просто восхитилась Ритиной точности и проницательности. – Так грамотно сформулировать для себя даже я сама не смогла! Господи, откуда это у тебя? Ты ведь не психолог и не психиатр вроде?

Рита откинулась на стуле и улыбнулась:

– Откуда это у меня, говоришь? Пойдем в номер. Мне надо немного полежать – очень болит спина. Была травма позвоночника, довольно серьезная. Долго сидеть не выдерживаю – извини.

Мы поднялись на третий этаж. Номер оказался огромным и роскошным. Я с интересом разглядывала шелковые штофные обои, комоды на гнутых, позолоченных лапах и зеркала в витых и тяжелых рамах.

– Впечатляет? – усмехнулась Рита.

Я кивнула:

– По-моему, слишком пафосно. Слишком роскошно.

– Да это Марголин, не я, как ты понимаешь. Мне бы хватило койки в студенческом общежитии. А интеллигентному Марголину на старости лет полюбились пафос и выпендреж. Будто в детстве недоедал, – вздохнула Рита. – Впрочем, все это московские штучки. Здесь определенно все еще встречают по одежке. Ну а он же здесь замутил серьезный бизнес. Надо попылить в глаза партнерам! Ты бы еще видела, на каком лимузине он здесь разъезжает! Чокнуться можно!

Мы рассмеялись.

– Ну дети мужики, дети. Что поделаешь! Все им в игрушки поиграть! – заметила я.

– Да уж, в игрушки! – повторила Рита и нахмурилась. – Ты залезай на кушетку, удобно! А я на диванчик прилягу, спину полечу!

Устроились. Рита в полный рост вытянулась на диване, положила под шею подушку и чуть откинула голову. На лице появилась гримаса боли.

– Мучаюсь уже пятый год. А операцию делать боюсь даже в Канаде. Позвоночник может повести себя непредсказуемо! Так что мои знания мне и мешают! – Она попыталась улыбнуться. – Может, хочешь чего-нибудь? Кофе или чай? Давай закажем!

– Нет. Ничего, спасибо!

Повисло неловкое молчание.

Рита заговорила первой.

– Посмотри на комод, – кивнула она. – На фотографию, в смысле!

Я обернулась, встала и подошла поближе. На зеленой мраморной столешнице комода стояла фотография мальчика лет пяти, кудрявого и щекастого, одетого в ковбойские сапоги и шляпу.

Я с недоумением посмотрела на Риту:

– Не поняла, извини.

Рита приподнялась на локтях.

– Вот так, с налету, разве можно это понять? Перед тобой Марголин-младший. Наследник, так сказать.

Я молчала, не решаясь задать следующий вопрос.

– Не робей! – усмехнулась Рита. – Родительница не я, как ты понимаешь. Родила этого ребенка его любовница. Временная, как он утверждает. Наверное, это так. Почти уверена. Да ты садись! – Она устроилась поудобнее, видимо, больная спина давала о себе знать. – Разговор нелегкий и долгий. Садись! А то не ровен час… От наших-то новостей! Короче говоря. Лет семь назад Марголин начал ездить в Москву. Все тогда подались, а чем он хуже? Знаешь, у него появилась какая-то нездоровая страсть к наживе. Это было так на него непохоже! Я не узнавала своего милого и интеллигентного Сашку. Дом – больше прежнего. Богаче. В более дорогом районе. А зачем нам на двоих такой огромный дом? Непонятно. Но он страшно им гордился. «Ладно, – думаю. – Прощу ему эту слабость и эти игры». Дальше – машины. «Бентли». Зачем, господи? Ну кто мы такие? Такие машины для звезд и миллионеров. Да, я – успешный врач. У него успешный бизнес. Все, что могли, мы себе и всем доказали. Времена доказательств прошли. Но ему были нужны атрибуты роскошной жизни. Я сначала боролась, возражала, а потом смирилась. Думала, да бог с тобой! Наиграешься и успокоишься. Не тут-то было. Видимо, так Москва на него подействовала. Все эти нувориши, хозяева новой жизни. А потом… Впрочем, только такая дура, как я, не задумывалась о следующем этапе большого пути своего мужа. Потом в Москве у него появилась баба. Сначала я не догадывалась – ведь привыкли друг другу верить! Безоговорочно верить, слепо. Столько вместе прошли, столько дерьма съели. Я, наивная, думала – ничего плохого случиться не может! Все плохое и трудное мы уже пережили! Потом начала что-то чувствовать. Вроде – и фактов никаких, а на душе неспокойно. Погано как-то на душе. Спать – извини – он со мной перестал. Ну, думаю, устает: перелеты, волнения, бизнес. Да и возраст – не мальчик ведь! Ладно. Что долго рассказывать. – Рита резко села на диване. – Про ребенка я узнала случайно. Как обычно это бывает. Раздался звонок из России, и мне все обстоятельно доложили. Этой его девице двадцать восемь лет, секретарша его партнера. Красотка, образованная – институт и два языка. Даром что секретарша. Платили ей так, что и кофе будешь подавать, и реверансы делать.

Он потом объяснял, что любви никакой не было. Так, легкое влечение. Хотя я бы его быстрее поняла, если бы он влюбился. Нет, он твердо стоял на своем: никакой любви. Абсолютно чужие люди. Он думал, что так мне утешительней. А вот о ребенке мечтал все эти годы, о парне, конечно. Наследнике, как он выражался. А ей родить – раз плюнуть. Молодая и здоровая женщина. Он обещал полное содержание ей и ребенку. Оплатил роды в Лондоне. Купил ей квартиру на Патриарших. Нанял домработницу и няню. Короче говоря, все свои обещания сдержал. Приличный ведь человек! Кто ж сомневается! Ребенок и его мать ни в чем не знают нужды. Когда все это открылось, он даже не отпирался. Сказал: «Да, хотел ребенка. С матерью мальчика отношения чисто деловые». Сына он обожает и этого не скрывает. Меня по-прежнему любит и расставаться со мной не хочет. Объяснял мне, бестолковой, что в нашей жизни ничего не поменялось! Понимаешь? Он искренне так считает и в этом уверен. – Она замолчала, а потом добавила: – Вот в этом-то и весь ужас! Я все думаю – неужели не было более щадящего способа для решения этой проблемы? Ну, чтобы не так меня уничтожить? Чтобы не катком по грудной клетке? Суррогатное материнство, например? Или что-нибудь еще. Или просто поставить меня в известность. Все объяснить. По-человечески со мной обойтись. Или я этого не заслужила? – Рита замолчала.

У меня тоже не было сил говорить. Потом я тихо спросила:

– А ты не хотела от него уйти?

Она рассмеялась:

– Не хотела? Да о чем ты говоришь – не хотела! Я от него и ушла – на долгих полгода. Уехала в горы, сняла домик в две комнатки. Гуляла, топила камин. Природа там абсолютно девственная – она меня успокаивала, в чувство приводила. Там я начала спать по ночам. Сашу попросила не искать меня. Не писала, не звонила никому – не только ему. Потом уехала на месяц в Париж. Ходила по музеям, гуляла на набережной, сидела часами в кафе. Вот там я поняла одну вещь. Самую важную, надо сказать: он не имеет права лишать меня моей жизни! Просто не имеет права! Это – моя жизнь. И прожить я ее просто обязана. Столько, сколько мне отпущено. И никому не дозволено приближать мою смерть, лишать меня воли и вкуса к жизни. Понимаешь? Почему ради его удовольствий, его желаний, его капризов я должна отменить свои удовольствия, желания и капризы? Впрочем, какие там у меня капризы… И я решила жить. Думаешь, это просто? Ведь ни из головы, ни из сердца свою боль и обиды не выкинешь. И то, что случилось и будет продолжаться дальше, не отменишь, как ты этого ни хочешь!

Я накупила в Париже кучу тряпья и обуви. Тряпки даже не мерила – неохота было. Вернулась домой. Да, домой! Потому что я успела полюбить этот дом, украсить его, сделать его удобным и комфортным для себя. Я полюбила цветы, которые росли в саду. Почему я должна оттуда уехать?

Сашка не понимал, что происходит. Смотрел на меня, а спросить боялся. Мы почти не разговаривали – привет, пока. Каждый жил своей жизнью. Он не выдержал первым. У него началась истерика, он кричал, что так больше продолжаться не может. Что я измучила его, бедного. Что я садистка и мазохистка в одном лице. А я спокойно на него смотрела, без эмоций. Это распаляло его еще больше. Я поинтересовалась, какие у него ко мне претензии и как он хочет изменить нашу жизнь. Он ответил, что такой режим отношений его категорически не устраивает. Напомнил мне, что я его жена. Молил о прощении и – смешно – обещал исправиться. Умолял к нему вернуться. Говорил, что не может без меня жить. Не чувствует вкуса еды, не видит солнца и вообще – не хочет жить.

Он был смешон, беспомощен и слаб. Он плакал. Плакал навзрыд и размазывал по щекам слезы и сопли. Он был жалок, как провинившееся дитя. И мне стало его жалко. Представь себе – жалко. Никакого торжества победы я не испытала. Я поняла, что хочу его обнять и прижать к себе. Господи! Какие же мы, бабы, идиотки! Какие же беспросветные дуры! Все нам – поделом!

Короче говоря, в этот вечер мы выпили шампанского (и что праздновали?) и легли в кровать. И любили друг друга так, как не любили с молодых лет. Мы терзали друг друга до самого утра. Исступленно терзали, намеренно. Вытрясали друг из друга душу, не меньше. Смеялись, плакали, ненавидели друг друга, прощали и не прощали. – Рита прикрыла глаза.

– А потом? – тихо спросила я.

– А потом… А потом было утро, и я пошла на кухню варить кофе и готовить омлет! Вот и все, что было потом, собственно! Мы позавтракали, обсудили планы на вечер и разбежались по своим делам.

Помню, что он мне крикнул из машины: «Отвези серый пиджак в химчистку!» И я отвезла. Вот и все, собственно.

– Слушай! А давай закажем кофейку с пирожными! – оживилась Рита. – Очень хочется сладенького! Наверное, реакция на стресс.

Заказали. Молча пили кофе и с удовольствием поедали нежнейшие трубочки и эклеры.

– И ты все забыла? – спросила я. – Сумела забыть?

– Ну, знаешь… Простить – это не значит забыть! Хотя иногда я ловлю себя на мысли, спрашиваю себя: «Я забываю?» Я забываю, да. Но я – помню! Конечно, все помню! И с этим ничего не поделаешь. Просто надо решить – что тебе надо, собственно говоря? Нужно сократить собственные страдания, потому что это процесс крайне разрушительный. Поняла?

– Не совсем, наверное.

– Ну не сразу, не сразу. – Рита ободряюще улыбнулась. – Главное – ответь сама себе на вопрос: сможешь ли ты без него жить? В смысле, как тебе будет лучше – с ним или без него? Вот это главный вопрос, который ты должна решить. Тогда все имеет смысл – и твои жертвы, и долгий путь к прощению, и переделка себя – всей себя, ломка такая настоящая под новую ситуацию, и ущемление твоих амбиций, и все остальное. А потом, знаешь, я подумала: а почему я должна отдать его, готовенького, выпестованного, сделанного моими руками, такого вот успешного и хорошего мужика какой-то молодой и полной сил суке? Я-то жизнь на него положила! Здоровье отдала.

– Я поняла, – отозвалась я. – Наверное, поняла. Мне так кажется. Ты очень мне помогла, правда. Не в смысле того, что твоя беда облегчила мою, нет.

– Да я понимаю, в каком смысле! – Мы обнялись.

Я засобиралась домой. Чувствовала, что Рита очень устала и ей хочется поскорее остаться одной и улечься в постель.

Конечно, договорились созвониться и еще увидеться, сходить в Пушкинский и Третьяковку. Где-нибудь пообедать.

У двери я обернулась:

– А мальчика этого ты видела?

Рита покачала головой:

– Это, пожалуй, мое единственное условие – никаких контактов с его ребенком. Я даже мимо его фотографий прохожу и отвожу взгляд. Не могу. Тяжело. Наверное, когда-нибудь отпустит. Ребенок-то ни в чем не виноват!

Мы еще раз попрощались, и я медленно пошла по длинному коридору. Слышала, как защелкнулся замок в Ритином номере.

На улице только что прошел сильный дождь – мокрый асфальт пах свежеприбитой пылью. Я дошла до скверика перед Большим театром и села на скамейку. «Ни о чем сейчас не думать!» – приказала я себе. Получилось. Потому что думать о чем-либо совершенно не было никаких сил.

* * *

До дома от метро я плелась медленно, как старуха. Разделась и плюхнулась на диван. Закрыла глаза.

«Господи! – подумала я. – Неужели все подряд такие – от самых плохих до самых хороших мужей? Полигамность, моногамность… Рушатся семьи, рушится вера в человечество. Происходит обрушение душ. И рвутся сердца. Кому верить на этом свете, если предают самые дорогие и близкие люди? Или воспринимать все, как Светка Горб – без истерик и страданий, без пафоса? С иронией и даже – с юмором? Или – не грустить и отвечать тем же. Око за око, зуб за зуб. Вот тебе от меня, полигамной! Вопреки закону природы. Ведь так больнее!»

Рита не выходила из головы. И Сашка не выходил. Марголин! Лучший муж на свете! Пример для окружающих! Рита права – он не изменил. Он – предал. Поймала себя на мысли, что уже дифференцирую – где измена, а где предательство. Значит, уже готова оправдать своего. Придать его поступку другой статус. Сама усмехнулась. Ритин случай сложнее, болезненнее. Но вот только мне не легче от этого. Ей-богу – не легче!

Или – все-таки легче?

Три дня провалялась в постели. Бездумно провалялась. Позвонила маме и Анюте, сказала, что у меня грипп. Навещать не надо, да и опасно! К чему такие риски?

Все спокойненько со мной согласились. Правильно, у всех свои проблемы. Подумаешь, приболела!

* * *

Настойчиво звонил городской. Надоело слушать трезвон, и я взяла трубку. И обрадовалась, что взяла. Дядя Гоша! Самый близкий и любимый папин друг. Вместе выросли в маленьком городке в Белоруссии. Вместе учились в университете. Да и вообще – всю жизнь вместе, даром что один уехал в столицу, а второй остался в Минске.

Дядя Гоша рассказывал, что в Москве у него «очень важные дела», и сам рассмеялся:

– Какие дела у такой важной персоны с пенсионным удостоверением, сама понимаешь!

Я тоже засмеялась и очень ему обрадовалась. Дядя Гоша назначил мне свидание у третьей колонны Гранд-опера – так он шутя назвал Большой театр. Я было начала возражать – никакой колонны, приезжайте ко мне! Но он меня, как всегда, переспорил, назвав себя при этом назойливым и занудным старикашкой.

В семь вечера я, тщательно причесанная и накрашенная, в белых брюках и красном пиджаке, стояла у колонны Большого. Дядя Гоша шел навстречу быстрой и молодой походкой. Как всегда, элегантен, седовлас и красив. В джинсах и светлой ветровке.

Мы крепко обнялись и расцеловались. Я наговорила ему целую кучу комплиментов. Он был смущен и, кажется, очень рад.

– Куда поведешь, москвичка? Только в очень уютное, вкусное и недешевое место! – потребовал он.

– Здесь, в центре, дешевых мест нет в принципе, – засмеялась я. – А вы со своими «зайчиками» пенсионными!

– Не стоит волноваться! С такой юной и прекрасной дамой только в лучший ресторан!

«Ох, – подумала я. – Как был бонвиваном, так и остался. И годы, слава богу, не берут! Хотя, наверное, хорохорится. Привык быть мужиком – поди откажись!»

Все кафе были плотно заняты – мировой финансовый кризис, похоже, деликатно обходил Москву стороной.

Нашли столик в японском ресторанчике.

– Любите эту еду? – спросила я.

– Постараюсь полюбить, – ответил он.

Стало понятно, что с японской кухней он незнаком.

– Тогда – мастер-класс, – бодро предложила я.

– Ты же знаешь, я открыт всему новому и неизведанному, – с готовностью ответил дядя Гоша.

Я в который раз удивилась ему, теперь уже пенсионеру.

И в который раз нашла повод им восторгаться.

Он с интересом разглядывал интерьер японской едальни, кимоно официанток, крошечные фарфоровые пиалушки с горчицей, имбирем и соусом. Крутил в руках неподатливые и коварные, на первый взгляд, деревянные орудия для еды. И всему удивлялся и восторгался.

«Удивительное дело! – подумала я. – Как он умеет приспосабливаться к новым жизненным реалиям! И это в его-то весьма почтенном возрасте! Всему удивляться и всему радоваться. Без старческой брюзги и осуждения!»

Пили сливовое вино, болтали про всякую чепуху. Дядя Гоша смотрел на меня внимательно, не так, как всегда, что ли. Будто впервые разглядывал. Или мне это показалось? Откуда ему знать?

Мы обсуждали новые книги, фильмы. Ему было интересно абсолютно все! Удивительная свежесть и точность ума! Чудо, а не старик. Впрочем, какой он старик!

Дядя Гоша рассказывал, что в августе собирается в Рим, Флоренцию, Венецию. Уже составил – по Интернету! – маршрут. Экскурсии, предложенные заботливыми туроператорами, ему не интересны. Осенью мечтает прокатиться в Австрию, мечтает послушать «Тоску» и съесть венский шницель. «Человек строит планы! – подумала я. – А я пытаюсь построить еще своих близких. Чтобы все было по-моему. Так, как я считаю единственно правильным. Мне все время кажется, что права только я! Я не оглядываюсь на других и даже не пытаюсь их понять».

Я продолжала любоваться дядей Гошей. Он это видел и, кажется, не возражал.

Заказали кофе. Он посмотрел на меня и спросил:

– Ну что, Ириш, решила, как дальше?

Я дернулась, выпрямила спину, покраснела и сказала:

– Цель визита ясна. Конспиратор из вас фиговый.

Он развел руками:

– Ну, какой уж есть!

– Не знаю, дядя Гоша. Честно – не знаю. Не могу разобраться в себе.

– Ну, это самый сложный вопрос! Думающий человек пытается в себе разобраться всю жизнь! И это, надо сказать, не делает эту самую жизнь легче. Хотя, знаешь, по опыту – ковыряешься в своем нутре, отдираешь болячки или смазываешь их маслом, а однажды проснешься – и все стоит на своих местах. За тебя уже все решили. Ну, жизнь или высшие силы – я в этом не очень силен. Так было тысячу раз. Есть что-то мудрее и терпеливее нас. И тебе становится совершенно ясно, как жить и что делать.

Я продолжала молчать.

– Не хочешь говорить? – спросил дядя Гоша.

– Не хочу. Противно. Хочу только спросить… У вас ведь такой жизненный опыт, такая долгая жизнь. И к тому же – мужской взгляд на все эти вещи! Просто интересно. Чисто в исследовательском и познавательном смысле!

Он кивнул.

Я подалась вперед и заглянула ему в глаза:

– Дядя Гоша! А что, так у всех? По-другому не бывает?

– У всех? Не знаю, Ириш. Статистики такой нет. Но могу сказать, что у многих – именно так. Хотя бывают счастливцы, которых такая беда обходит стороной или они случайно остаются в полном неведении. А некоторые делают вид, что в неведении. Мир так устроен, детка! Подло устроен, наверное. И уж несправедливо – точно. Но человек слаб, любопытен, готов позариться на чужое – из зависти или интереса. Все ему кажется, будто он что-то пропустит, чего-то не попробует, чего-нибудь не откусит. Да и потом – гормоны, сама понимаешь! Физиология человека мучает весь репродуктивный возраст. Мужикам в этом смысле тяжелее, ты уж мне, старому волку, поверь! А потом вопросы демографии! Ты же знаешь, какая и здесь несправедливость! На десять девчонок по статистике девять ребят!

Далее – усталость в браке. Это – как усталость металла, есть такой термин. Все подвяло, засохло, скучно. Такой ноябрь месяц в отношениях, когда ничего неохота. Слава тому, кто находит другие радости. И еще большая слава тому, кто умеет хорошо шифроваться. Кто хитер, осторожен и не наносит травму близкому человеку. Эти, как правило, из опытных и прожженных, ветеранов, так сказать, половых сражений. Твой Леонид явно в их число не входит. По-моему, это должно утешать. Хотя, может, я не прав… женщина всю жизнь тоскует по любви и о любви. И не только – одинокая. Ей всю жизнь хочется слышать признания и слова восхищения. И она забывает, что муж ежевечерне видит ее в халате, а по утрам наблюдает у нее мешки под глазами и неприбранные волосы. И от халата пахнет яичницей и котлетами, а от рук – хозяйственным мылом. И она ноет, и ноет, и пилит, и жалуется. И вечно ей не хватает денег и хочется новую шубу. И она раздражает, раздражает. Действует, прямо скажем, неблагоприятно на его расшатанную нервную систему. А ночью она к нему льнет – ну, если не в очередной обиде и недовольстве. А он устал, ему неохота. И тоже тянет затылок. И еще – этот запах кухни и жареного мяса… Почему-то он преследует! Она обижается и отворачивается к стене. Он облегченно вздыхает и тревожно засыпает. Утром она продолжает дуться, а он уже и не помнит, на что, и ему, честно говоря, на это и вовсе наплевать. Эта история может быть абсолютно зеркальной. Ее можно перевернуть! Он к ней льнет – из уважения и чувства долга. Или – так, по памяти. А она устала, у нее тянет затылок, и он отворачивается к стене. Она с облегчением засыпает. После снотворного, кстати.

Но – это реже, значительно реже. Когда так у нее, а не у него.

А на улице весна! И на улицах полно молодых и прекрасных женщин! И они плывут мимо него просто косяками! И прекрасны их белозубые улыбки, и свежа кожа. И полнокровны губы! А ноги, ноги! Они так откровенно не прикрыты и так чудесно длинны!

И он забывает о своей вполне уже наметившейся плеши, подтягивает живот и принимается радостно смотреть по сторонам! А на службе просто ловушка! Все женщины скинули скучные пальто и шапки. Мелькают зубами, глазами и ногами. И у них еще нет артериального давления и запущенного гастрита, и они улыбаются ему, и ему кажется, что он им интересен! А почему бы и нет, кстати? Он – зрелый, солидный, успешный. Он состоялся как мужчина. За плечами богатый жизненный опыт. Он слегка циничен, и это тоже довольно привлекательно. И он начинает осознавать, что у него есть шанс! А кто же откажется от шанса? Разве только полный болван! И он этот шанс берет – без всякой, надо сказать, задней мысли. Он не хочет никому нанести моральную травму – даже в голове такого нет. Впрочем, о жене-то в этот момент он точно не думает!

Ну а дальше – как уж сложится. Как по судьбе. Может и любовь нечаянно нагрянуть, а может – так, пара-тройка свиданий на чужих простынях и мысль: а на черта мне все это надо? Ведь опять затылок тянет. Да и тяжеловато все эти подвиги даются!

У женщин сложнее. Всегда сложнее, в любом возрасте. Им нужны любовь и доказательства любви. Постоянно, ежеминутно. А потом, женщинам тяжелее обнажиться – во всех смыслах, в прямом и переносном. Они обычно понимают, что далеко не прекрасны и не совершенны. Их мучают ложь и чувство вины, а еще то, что на ужин ничего не приготовлено и надо торопиться. А потом уроки с детьми, стирка и глажка. Женщина смотрит на часы и чувствует себя преступницей. Она замечает огрехи любовника – цветы не принес или принес самые дешевые. В ресторан не позвал, в театр тоже. Домой ее везти не хочет – какой смысл по пробкам мотаться? Хорошо, если дает денег на такси, а не просто довозит до ближайшего метро. Женщине всегда хочется романтики, хочется чувств. Мужчины примитивнее по своей сути – в основе почти всегда лежит пресловутая физиология, влечение. Это и сделать проще, и выскочить из этого тоже проще. Если не накроет – как сейчас говорят. В твоем случае, Ирочка, все просто до противного. Классический случай, самый простой, без последствий.

– И я должна радоваться этому, как великому благу? – спросила я.

– Выходит, так. – Дядя Гоша ласково погладил меня по руке.

– Ну, да. – Я усмехнулась. – С кем не бывает? Блажит, миленький. Но он же осознал! И теперь жертва он, а не я. Он-то покаялся!

– А тебе нравится роль жертвы, Ирочка? – поинтересовался дядя Гоша.

– Нет! – Меня словно прорвало. – Я хочу понять! Просто хочу понять! Про физиологию и влечение я поняла, не дура. Про ошибку, признание ошибки, раскаяние, покаяние – тоже. Я не понимаю одного – неужели у всех так? Не верю! Вот мои родители, кстати! Уверена – ничего подобного у них никогда не было! Как отец любил мать! Боготворил просто! А она ведь далеко не сахар – резкая, конфликтная, упрямая. На все – свое мнение. На него махала рукой – отстань, я сама все решу! Не все такое потерпят! А он терпел, потому что любил. И еще – уважал.

Дядя Гоша откинулся на стуле и рассмеялся.

– Да уж, Татьяна Львовна у нас не сахар. И даже – не мед. Петру, отцу твоему, было с ней непросто – я-то знаю. Он жаловался, что она его мужское начало подавляет, руки связывает. Еще он переживал, что Татьяна больше его зарабатывает, что у нее связи, она все может. И понимал, что это тоже на ее характер отпечаток накладывает – привыкла за все отвечать. И обижался, конечно, и злился даже. И любил… – Дядя Гоша замолчал и глубоко вздохнул. – Не стоит мне тебе про это, наверно, рассказывать. А может – наоборот. Не знаю, ей-богу! Но – сказал «а», как говорится…

В общем, ты права – Петр очень любил Таню. Она была суховата, не очень ласкова, сюсюканья не признавала. Он говорил, что ему не хватает ласки, тепла, но – любил, несомненно. Понимал, что она – прекрасный и достойный человек, хорошая и верная жена, рассудительная и правильная мать. Хозяйка, к тому же чистюля. Вас, девчонок, обожал. Все так. Но однажды в его жизни случилась история. Он влюбился. Да, да – не удивляйся. Именно так. Та женщина была его коллегой. Молодая, гораздо моложе Тани, разведенная, с маленькой дочкой. Довольно хорошенькая – я видел ее фотографию. Полная противоположность твоей матери во всем: худенькая, невысокая, со светлыми кудряшками. Подростковой такой внешности. Хотелось обнять и защитить от суровой правды жизни. В быту довольно беспомощная – все хозяйство вела ее мать. В общем, Петр шел от противного. Это объяснимо. Говорил, что впервые почувствовал себя мужиком, защитником. Даже продукты какие-то в те далеко не сытые времена доставал. Дома никогда этого не делал – ты же помнишь. Дома за все отвечала Таня. А здесь он разошелся – белье таскал в прачечную, дочке ее путевку в лагерь достал, матери какие-то редкие лекарства. Она, его дама, млела: какой он необыкновенный, ответственный, сильный! Защитник! Словом, настоящий полковник – как поется сейчас. И правда – он воодушевился, расправил плечи. Летал просто! Ведь мужику так нужны похвала и даже лесть! А она поднимала его на немыслимые и незнакомые ранее высоты! Любил ли он ее? Не знаю. Думаю, да. Увлечен был, по крайней мере, сильно. И еще ему очень нравилась его новая роль.

На него там смотрели, как на бога, три хрупкие и беззащитные женщины. В нем нуждались – это очевидно.

А дома тоже были три женщины – жена и две родные дочки. И их он тоже очень сильно любил. И еще, в этом доме были его кровать, его стул, его чашка. А еще ремонт, сделанный его руками, дача. Гараж под окном. И все же Петя сомневался – в смысле уходить или нет. Позвонил мне и попросил приехать. Я приехал, разумеется. Разговор был у нас долгий и сложный. Мне хотелось понять все, до основания. Докопаться до истины. Что у него там, в новой семье? Что его связывает, что держит там? Что держит и связывает дома? Я его долго и тщательно слушал и задавал вопросы. И потом сказал – с оговоркой, что я не истина в последней инстанции, – чтобы он и не думал уходить из семьи. Что все это блажь, амбиции. Попытка восстановить потерянное, как ему казалось, реноме. Что любовью до гроба тут не пахнет, причины этой связи понятны и очевидны. Что Таня – достойнейший человек, и вы, девчонки, без него пропадете. Впрочем, как и он безо всех вас.

Много чего я ему наговорил. Он даже обиделся, по-моему, возражал, кричал, что я ретроград, приспособленец, что мне важно только спокойствие, общественное мнение. Что я ничего не смыслю в любви и страсти.

Вот тут-то он, Ирочка, заблуждался! – У дяди Гоши заблестели глаза. – Глубоко заблуждался! Но я сейчас не об этом. Конечно, я думал о вас с Галкой и о вашей маме. Напомнил ему, какой у вас теплый и гостеприимный дом, какие вы замечательные, какая Таня чудесная хозяйка. В общем, расписал ему все прелести его собственной семьи. Он возмутился, кричал, что я ему уже не друг и что его-то интересы меня не интересуют. И еще много чего – и что рассчитывать на меня он уже не может и делиться откровенным вряд ли захочет. Мы тогда сильно поцапались, и я уехал. Волновался, конечно, – как там у вас? Звонил твоей матери, задавал наводящие вопросы. Она отвечала – все нормально, по-прежнему, никаких перемен. И я успокаивался. Раз сразу не ушел – уже, скорее всего, не уйдет. А потом я встретил свою Марусю и пригласил твоих на свадьбу. Приехали они вместе, оба счастливые и безмятежные. А после свадьбы Петр мне сказал спасибо и еще сказал, что я тогда уберег его от роковой ошибки. И что он мне по гроб жизни обязан, даже попросил прощения. Никаких вопросов я ему не задавал. Еще раз крепко выпили, и свою первую брачную ночь я провел в объятиях твоего папаши, чем очень огорчил собственную жену. Такие вот дела, детка! – Он достал сигарету, закурил. И, заметив, что я нахмурила брови, взмолился: – Пару затяжек!

Я махнула рукой:

– Пусть ваша Маруся драгоценная с вами борется!

Мы рассмеялись.

– В общем, я поняла, спасибо за ликбез. Поблажит и перестанет – так получается! Картина в целом ясна. Все просто, как пятак. Все просто, и всем просто. Кроме меня.

– Ну какой ликбез? – возразил дядя Гоша. – Так, случаи из жизни. А жизнь, она вся состоит из случаев. А сами случаи состоят из жизни! Такой вот круговорот, матушка моя. – Он опять погладил меня по руке и улыбнулся. А потом серьезно добавил: – Не траться, милая моя! Не траться! Побольше думай о себе!

Я вспомнила фразу из старого любимого фильма:

– Он постарается, дядя Гоша. Он очень постарается!

Заплатить за ужин дядя Гоша, разумеется, мне не дал. Вышли на улицу.

Я взяла его под руку. Было совсем тепло, но солнце, закатное, очень яркое, почти малиновое, было тревожно. Медленно, не торопясь, словно раздумывая, оно опускалось за горизонт.

– Какой странный закат! – Я поежилась, так мне стало не по себе.

– Нормальный, – отозвался дядя Гоша. – Завтра будет тепло.

Мы прибавили шагу и быстро дошли до метро, стали прощаться. Дядя Гоша взял меня за руку и сказал:

– Больше – никаких советов и обсуждений. Ты у нас, Ирочка, сама умная. Все решишь правильно, я уверен.

Я решила спросить о том, что не давало мне покоя:

– А что вы сказали по поводу того, что отец насчет вас заблуждался? В смысле – что вы ничего не смыслите в истинной страсти и любви?

Он удивился:

– Запомнила… – и добавил, глубоко выдохнув: – Да так, ерунда. Ничего особенного! Просто я всю жизнь любил твою мать!

Дядя Гоша развернулся и быстрым шагом пошел по улице. Потом обернулся и махнул мне рукой.

* * *

В метро я спустилась минут через пятнадцать, когда немного пришла в себя. Всю ночь не спала – было над чем подумать. А утром, несмотря на бессонную ночь, встала легко и быстро. Прибралась в квартире – пылесос, швабра. Добросовестно, залезла во все углы. Потом пошла на рынок и с удовольствием долго бродила по рядам. Купила молодой картошки, укропа и клубники, конечно, привозной – ровной, без изъянов и почти без запаха. Пусть так, но все равно – приближение лета.

А потом поехала к маме в санаторий. Путь неблизкий – метро, электричка, автобус. Но, несмотря на редкие проплешины оставшегося за городом снега, громко и как-то ожесточенно пели птицы, и молодо и сильно пахло весной.

Мамы в номере не оказалось – сказали, что на процедурах. Я пошла в кафе и заказала чашку кофе и пирожок. На аллее прыгала большая пегая белка.

Мама мне очень обрадовалась – все повторяла, что такого подарка она и не ждала. Мы пошли гулять и говорили обо всем, друг друга перебивая. Столько всего за эти недели накопилось! Конечно, я рассказала ей про визит дяди Гоши. Но без подробностей – так, встретились, посидели в кафе. Он, как всегда, элегантен, неотразим и обольстителен.

Мама махнула рукой:

– Да бог с ним! Ему все равно, кого обольщать! Даже дочку друга. Старый бабник! Бедная Маруся! То свадьбы ждала семь лет, то после терпела всех его баб!

– Мам! – Я даже остановилась. – А ты ничего не знаешь?

– О чем? – удивилась она.

Я смутилась.

– Ну, про то, что он… – продолжить мне было очень непросто.

Мама вскинула брови.

– Ну, в общем, про то, что он любил тебя?

Мать укоризненно покачала головой:

– Это ты с чего взяла? Он тебе напел? Господи! Ирка, ну ты нашла, кого слушать. Смешно, ей-богу! Он же у нас фантаст. Трепло он у нас, вот кто. А ты, дурочка, поверила! – Мама рассмеялась. – Вон как он на баб действует! Даже сейчас! – Она посмотрела на часы: – Давай, милая, домой собирайся! Тебе еще ехать и ехать. А у меня, извините, полдник! Режим, так сказать!

Мы обнялись И я засобиралась – дорога правда предстояла долгая и утомительная. К дому я подходила уже еле живая. Хотелось поскорее встать под теплый душ, а потом забраться в кровать. У лифта меня поймал Анютин звонок.

– Мама! – кричала она в трубку. – У нас беда!

Я прислонилась к стенке.

– Что, господи, что еще?

– Папа ногу сломал! – Дочь захлебывалась слезами.

– Господи! Ну какая же ты балда! – У меня отлегло от сердца. – Успокойся, дурочка! Подумаешь, горе великое! Ногу сломал! Он и жизнь, между прочим, сломал – свою и мою заодно! – Я попыталась разрядить обстановку.

Анюта замолчала, а потом всхлипнула:

– Ну как же ты можешь!

Она нажала на отбой, а я подумала: «Истеричная у меня получилась девочка».

И опять все жалеют его. Ножку повредил, бедняжка! Сейчас все расстроятся и бросятся его спасать и жалеть, а я опять попаду в список обидчивых стерв.

Я вошла в лифт и в который раз подумала: «Как же я устала от всего этого! Очередная мышиная возня. Очередные осуждения и обсуждения! Когда же меня все оставят в покое!»

Как выяснилось – никогда. Телефон разрывался. Звонили мама, сестра, подруги. Анюта всех оповестила, ни про кого не забыла. Все тревожились: «Ах, перелом сложный, в трех местах, осколки в голени, нужна операция». Как не вспомнить: «У него не закрытый, а открытый перелом».

Даже смешно! Я вырубила телефон и легла спать. Не тут-то было! Уснуть не получалось, за снотворным вставать неохота. Вот лежи и майся! Мучайся совестью! А ведь и правда – нехорошо! Человек-то не чужой. В таких случаях и чужим помогают! А кто, собственно, он? Не друг, не родственник, не действующий и даже не бывший муж. Каков его статус на сегодняшний день? А, сообразила – отец моего ребенка! Дед моего будущего внука! Вот это уже кое-что!

А когда-то был и муж, и родственник, и друг! Как все меняется. Ладно, черт с вами! Завтра поеду в больницу. Только для того, чтобы вы все от меня отстали!

Утром голова гудела, как пивной котел. Ничего, холодный душ, две чашки крепкого кофе, пару приседаний. Суставы жалобно заскрипели. Молодуха, прости господи, а все туда же!

Так. Что везти тяжелобольному? Сварила молодую картошку, положила в термос. Вымыла клубнику, пересыпала сахаром. Подсластим болезному жизнь. По дороге купила соку и воды.

Больница находилась на другом конце города. На метро тащиться не хотелось, я с тоской посмотрела на свою припаркованную во дворе машину. Нет. Метро. Не хочу в машину. Подарок ко дню рождения от любимого, точнее – от любящего мужа.

Я зашла в палату. Он спал – как всегда, откинув назад голову и приоткрыв рот. Я села на стул возле кровати, посмотрела внимательно на спящего и поймала себя на том, что пытаюсь понять – что я в этот момент ощущаю.

Бледный, щетина третьего дня, под глазами черные круги. Во сне морщится и постанывает. Больно, понятно. На тумбочке полупустой стакан с мутным остывшим чаем и алюминиевая ложка с погнутым черенком. В палате душно, воздух спертый и пахнет лекарствами. А чем еще может пахнуть в районной больнице?

«Надо переводить его, – подумала я. – Конечно, надо. В Боткинскую, к Борису Марковичу. Борис – травматолог и заведующий отделением. И ко всему прочему, старый и верный друг».

Он открыл глаза, и я увидела в них испуг, самый настоящий животный испуг. Даже вздрогнула от неожиданности. Он попробовал приподняться на подушке и ойкнул.

– Да лежи ты, господи! – остановила его я.

Он смущенно кашлянул:

– Привет!

– Здрасти, коль не шутишь. – Я изо всех сил старалась взять легкий, шутливый тон.

– Не до шуток. – Он попытался улыбнуться, но вышло как-то беспомощно.

– Членовредительством занимаешься? Чтобы пожалели и простили, – продолжала шутить я.

Он кивнул.

– Голодный?

– Да, наверное. – Он так и не мог собраться. – В смысле – точно, голодный. Пытался проглотить утром застывшую кашу, пшенную, кажется. Толком непонятно. Не смог – как ни старался.

Я достала термос с картошкой, огляделась в поисках тарелки. Тарелки не было.

– Пойду раздобуду посуду. – Я направилась в столовую.

– Хлеба возьми, пожалуйста! – жалобно крикнул он мне вслед.

В столовой, обозванной буфетом, молодая девица в запятнанном фартуке, окинув меня критичным и презрительным взглядом, неохотно протянула тарелку.

– Девушка, мне бы еще вилку…

– А вилку из дома несите! Нету у нас ни вилок, ни ножей! Все из дома носют.

– А почему нет? – удивилась я. – Раньше же были!

– Раньше! – Девица осуждающе покачала головой. – Вы еще чего-нибудь вспомните! Раньше… – опять возмутилась она. – Раньше и сады были бесплатные, и курорты. И колбаса не дорожала раз в месяц! И в больницах вата была и таблетки!

– А сейчас? – Отсутствие ваты и таблеток меня испугало.

– А сейчас – ка-пи-та-лизьм! – проговорила по складам девица. – Или вы не заметили?

– Заметила. – Мне хотелось прервать как можно скорее этот пустой разговор. – А хлеба можно?

– А хлеб – в булочной! – Девица явно не собиралась проявлять вежливость, однако протянула мне два куска черного.

– Спасибо! – сердечно поблагодарила я и, не удержавшись, добавила: – И за тарелку, и за хлеб, и за политинформацию. Узнала много нового и интересного, и все – благодаря вам!

Теперь у меня не оставалось сомнений в том, что надо срочно звонить Борису. Срочно. Переводить – сегодня же, пока до смерти не залечили. Бесплатная медицина, мать вашу!

Леня жадно ел пустую картошку с хлебом, и я подумала, как глупо было не принести ему чего-нибудь посолиднее и посытнее.

– Давай схожу в магазин? – предложила я.

– Просто посиди. – Он закрыл глаза.

«Устал», – подумала я.

Леня, не открывая глаз, сказал:

– Смотрел бы на тебя, не отрываясь. Так соскучился. А не могу. Стыдно.

– И правильно, – откликнулась я. – Значит, совесть твоя еще не стала рудиментом!

– Хорошо, что ты шутишь! – отозвался он. – Спасибо тебе за это.

– Обращайтесь! – усмехнулась я и добавила: – А о чем нам сейчас говорить? О нашей с тобой жизни? Не к месту вроде.

– А у нас есть с тобой еще «наша жизнь»? – тихо спросил он.

– Есть. А куда она делась? Просто она теперь другая, эта жизнь. Но – есть. Только не знаю, хорошо это или плохо, то, что она есть.

– Хорошо, – проговорил он.

– Ну, тебе виднее!

Я побеседовала с молодым и каким-то дерганым, куда-то спешащим врачом, пыталась разобраться в терминах, понять ситуацию и решить, как действовать дальше.

Поняла, что затягивать с переводом в Боткинскую нельзя, тем более что речь идет об операции.

Я дозвонилась Борису, и тот, как всегда, предельно четко объяснил, как надо действовать, – добровольный отказ от лечения, перевозка на платной «Скорой», не брать никаких документов – все равно на месте будут свежие снимки и обследования.

– Все решим, не волнуйся! – успокоил он меня и пообещал к завтрашнему утру приготовить палату.

Я успокоилась. Когда понятен план, можно начинать действовать. Я объяснила ситуацию «больному» – так я теперь к нему обращалась. Назвать его по имени мне было непросто.

Он переживал и сокрушался, что я так хлопочу, и убеждал меня, что может остаться в этом борделе.

– Ну, я пошла. – Я встала со стула. – Завтра тяжелый день.

Он поймал мою руку и несильно сжал.

– Не надо, – попыталась я вырваться. – Вот этого точно – не надо. Так же, как и благодарностей. Я выполняю свой человеческий долг.

Он молча меня отпустил.

Я быстро вышла из палаты, а на улице разревелась. Нервы ни к черту! И всех жалко – и его, и себя. Что мы сделали со своей жизнью?

Вернее – что он сделал!

Набрала Анютин номер, сказала, что все под контролем. Завтра переводим в Боткинскую. Неплохо, если бы любезный зять принял в этом участие. Анюта растерялась:

– Он же работает…

Понятно. Обойдемся. Найдем кого-нибудь из добрых людей. Хотя, конечно, попеняла: мужа надо воспитывать. В смысле – объяснить ему, что есть в жизни главное, а именно, семья.

– Ну да, мам! – откликнулась Анюта. – Ты у нас воспитатель знатный. Со стажем, так сказать!

Не дает своего дурня в обиду! И правильно – я тоже никогда не давала. Или – неправильно?

Назавтра все закрутилось и понеслось. Переехали в Боткинскую, устроили в отдельную палату, по новой сделали все анализы и снимки. Борис сказал, что надо оперировать, это правда. Операция не то чтобы сложная… Но операция есть операция. И наркоз есть наркоз.

Леонид заметно нервничал. «Какие же мужики трусы по большому счету, – подумала я. – Вас бы, родимых, на роды. Хотя бы одного. И чтобы потом рассказал остальным в подробностях. И еще – каждый месяц наши бабьи неприятности. И еще климакс со всеми его прелестями – отливами и приливами, депрессиями и сменой настроения».

Приезжала я в больницу ежедневно. Успокаивала болезного, привозила еду. Убеждала, что нервничать не стоит: Борис – отменный специалист, значит, он в надежных руках. Операцию назначили через три дня.

Кормила его, брила безопасной бритвой, подстригла ногти и волосы. Разговаривали мы только по делу. Выполнив все процедуры, я уезжала, он ни разу не просил задержаться, только благодарил – за все.

Накануне его операции Анюта попала в больницу на сохранение. Короче говоря, беда не приходит одна, и распахивай пошире ворота – как обычно и бывает. Больница, в которой лежала Анюта, находилась на другом конце Москвы. Практически на другом континенте – при наших расстояниях и пробках. Утром к дочке, с обеда к мужу. К мужу! Ох! А как еще? Пока еще – к мужу, да.

У Анечки, слава богу, ничего страшного не подтвердилось – никакого криминала, но угроза выкидыша поставлена.

Не девочка, а трепетная лань! Это она так за папулю распереживалась! И как такая ромашка нежная получилась! И в кого такая уродилась? Непонятно. Зятек любимый приезжал только по выходным. Пробки! «Такая тяжелая дорога, Ирина Петровна! Вы что, не понимаете?»

Понимаю. Конечно, понимаю. И пробки, и дорога тяжелая. Ему! А мне – нет. Я же на общественном транспорте! Мне ли его не понять и не пожалеть! Позвонила его маман, которая – сватья. Сказала, что мучается давлением, приехать к невестке не может. Да и странно как-то: молодая женщина, здоровая вроде. А такие проблемы…

– Спасибо за поддержку! – Я в ярости бросила трубку.

Родственнички! На кого можно рассчитывать в этой жизни? Правильно – на себя. Вопрос закрыт. Ведь если его закроешь – не будет ни обид, ни разочарований.

У всех своя жизнь. Анюта капризничала и требовала то домашних пельменей, то пирожков с капустой. Наверно, беременность так действует. Эгоисткой она никогда не была вроде.

Пирожки были куплены в отменной кулинарии, пельмени – в дорогом супермаркете. Сойдет! Если я еще и пельмени встану лепить, завтра точно не доползу ни до муженька, ни до дочурки!

В день операции я приехала с раннего утра. Муж лежал, вытянувшись, как стрела, и смотрел в потолок. Увидев меня, кивнул, скорбно дрогнули губы и подбородок.

Я попыталась его ободрить:

– Ну что ты, право слово! Надо держаться, деваться-то некуда!

Он поморщился. Ладно, проехали. Я, как всегда, черствая и бессердечная. Сейчас главное – операция. А все эмоции – убираем. Нам они ни к чему. Его переложили на каталку.

– Дождешься? – спросил он.

Я кивнула. В горле застрял комок. Я сжала его руку:

– Прорвемся, слышишь!

Он отвел полные слез глаза.

Я села на стул и сложила руки на коленях. Зашла медсестра и предложила мне сходить в кафе напротив больницы.

– Убить время, – улыбнулась она.

Я вышла из корпуса и медленно побрела по парку. Пахло свежим, только что распустившимся кленовым листом. Дворник подметал и без того чистую аллею. Я села на лавочку и подставила лицо солнцу. «Как жалко, что я не знаю ни одной молитвы», – вдруг пришло в голову. Ладно, своими словами, как получится.

– Господи, помоги! – шептала я. – Помоги ему. Пожалуйста! Помоги моей девочке. Помоги мне, Господи! Я ведь совсем не понимаю, как мне жить дальше! Я выполню все свои обязательства. Я помогу ему, всем, чем смогу, и сделаю все, что в моих силах. Я не прошу у тебя сил. Я справлюсь. Помоги мне разобраться, пожалуйста! Помоги мне разобраться в себе самой! Помоги понять, как мне жить дальше! Я на распутье! Я не знаю, как мне жить. И я не понимаю, ничего не понимаю. Мне кажется, что я его все еще люблю. И еще – может быть, я прошу очень много, но… Помоги мне простить его. Отпусти мою обиду и мою боль. Пожалуйста… Если тебе не трудно!

Так. Ситуация изменилась в корне, надо сказать. Я уже хочу его простить. Очень хочу, чтобы обида покинула меня. Что это? Прогресс или регресс? Я поумнела на глазах или я – полная и беспринципная идиотка?

Не знаю. Я просто очень устала. Очень. И хочу, чтобы мне стало легче. Вот так. Я думаю о себе. Ведь я же такая эгоистка, по общему мнению родных и близких!

Его привезли через три часа в реанимацию, и я увидела его мельком, спящего и измученного. Борис сказал, что было хуже, чем он ожидал, но, все, по счастью, прошло удачно. Теперь – уход и уход. Завтра его переведут к вечеру в палату. Ну, не будем загадывать!

Он пригласил меня в кабинет выпить кофе. Сказал, чтобы я ехала домой и отсыпалась. Завтра у меня выходной, нужно восстанавливаться! Все самое сложное еще впереди! Да, конечно, мы созвонимся, но приехать имеет смысл только в тот день, когда его переведут в палату. Я поблагодарила Бориса и вышла из кабинета. Доехала до дому и рухнула в кровать. Проснулась только через двенадцать часов. Ничего себе – восстановилась!

* * *

Я набрала номер Бориса и поставила на огонь турку с кофе. Борис трубку не брал. «Наверное, на операции», – успокаивала я себя. Позвонила в справочную. Мне ответили, что состояние тяжелое и о переводе в отделение пока ничего не известно.

Я выключила плиту, оделась и выскочила из квартиры, поймала такси. Неразумно, но плестись на метро я бы не смогла. Да и о каком разуме можно говорить?

Состояние моего мужа – тяжелое. Господи! Скорее бы долететь до больницы! А остальное – вообще не имеет никакого значения. Мне нужно только его увидеть! Хотя бы через стекло и на одну минуту!

Я ворвалась в кабинет к Борису. Он, увидев меня, зареванную, испугался и вскочил с места.

– Ты чего, Ирка! Что стряслось?

Я взяла его за руку и заплакала.

– Да уймись! – Он устало опустился на стул. – Я присутствовал на операции. У него сейчас все нормально. Да, была проблемка: упали давление и пульс. Вывели. Такое случается. У мужиков в его возрасте бывают проблемы с сердцем. Сейчас – повторяю – все хорошо. Завтра будем переводить в палату. Ну, – он задумался, – или послезавтра. На крайняк дня через два-три.

– Ты говоришь правду? – Мне было важно еще раз это услышать.

– Да правду, Ир! Честное комсомольское. Сейчас принято говорить всю правду родным. А я и не знал, что ты такая нервическая тетенька! – улыбнулся он.

– Какая есть… – устало ответила я.

– Пойдем! Посмотришь на своего миленького через стекло. Решусь, так сказать, на должностное преступление! Воспользуюсь своим высоким положением.

Я встала со стула, но ноги, абсолютно свинцовые, идти отказывались.

Дошла. Увидела. Он спал – довольно безмятежно, как мне показалось. Спокойное лицо.

– Ладно, Боречка, прости. Нервы, нервы. Как-то плоховато себя контролирую.

Он отмахнулся:

– Да ладно! Все понимаю. Когда сразу и неожиданно… Да и потом, у вас такая семья… Такие отношения… – Он почему-то вздохнул и грустно улыбнулся.

– Семья? – рассеянно переспросила я.

– Ну да – семья. Отношения.

– Я поеду, Борь? Мне к дочке в больницу надо.

Он приобнял меня:

– Счастливо. А лучше всего – побольше отдыхай. Столько еще работы впереди, мама дорогая. Все это восстановление – такой гемор. Массажисты, реабилитологи. Бассейн неплохо бы.

Мы расцеловались и договорились вечером выйти на связь.

Сейчас стало немного полегче. Анюту обещали отпустить через пару дней, но врач настойчиво советовал постельный режим. Вставать только по необходимости. Никаких готовок, уборок и прочих домашних дел.

Я предложила Анюте переехать ко мне. Она удивилась:

– А Эдик?

– Ну, знаешь, матушка моя! Твой Эдик спокойненько поживет дома. Или у своей мамаши. Ухаживать за ним и подавать ему я не собираюсь!

Анюта обиделась, заявила, что поедет домой. Так. Все делают, как им удобно. И я – в первых рядах. Думаю только о себе. Да, мне не нравится этот самый Эдик. Я его не понимаю, не чувствую. Он совершенно чужой мне человек. К тому же – довольно противный. Глазки бегают как-то беспокойно, ест неопрятно. Но! Это же муж моей дочери! И она полюбила его за что-то! И надо, по крайней мере, уважать ее выбор! Она права – брать ее надо в паре с мужем. А я – дура и эгоистка, правильно.

Просто я устала и не хочу постоянно наблюдать в своей квартире чужого человека. Или на это у меня права нет?

Может быть, и нет. Многие бы с этим согласились.

* * *

Леонид уже в палате. Чувствует себя прилично. Если начинаются боли, делают уколы. Я бываю в больнице каждый день. К вечеру, когда я собираюсь домой, он с надеждой спрашивает:

– А завтра?

– Что – завтра? – раздраженно обрываю его я.

Он теряется:

– Завтра придешь?

– А куда я денусь? – Я злюсь, потому что меня раздражает его кокетство.

Через восемь дней его поднимают и ставят на костыли. Ему больно – это видно. Он тихо постанывает и быстро устает. Мне его жалко – ну, конечно, жалко. Он просит его выкупать. И тут я теряюсь. Почему-то не представляю, как увижу его голым. Мне кажется, это неприлично, словно он чужой человек и нагота его тоже чужая. Впрочем, так оно и есть, как ни смешно. К нему, больному, я отношусь как к родственнику. А обнаженный, он уже не родственник, а мужчина. Мужчина, который перестал быть моим. Который был мужчиной с другой женщиной.

Ладно, переживем и это. В ванной я покрикивала на него и старалась отводить глаза.

Его тело, такое знакомое – каждая родинка, каждая выемка, каждый волосок – теперь чужая территория для удовольствий.

В выходные я объявила ему, что поеду к Анюте. Надо убрать, приготовить на неделю еду и погладить белье.

Он скривился обиженно:

– Как, целых два дня? Тебя не будет целых два дня?

– Ну заплачь еще! – бросила я. – Я же на Канары лечу отдохнуть!

Вышла и хлопнула дверью. А потом вернулась.

– Знаешь, милый, – сказала я в приоткрытую дверь, – ты держи себя в руках. И не рассчитывай, что все прошло и все забыто! Никто не забыт, и ничто не забыто! А здесь я по причине того, что я приличный человек. И чувствую свою ответственность. Не перед тобой – перед собой, кстати! Так что не зарывайся и не наглей! Не думаю, что в связи с твоей болезнью в наших отношениях что-то кардинально изменилось. Так-то! – Очень довольная собой, я плотно закрыла дверь.

Раскапризничался. Детка шаловливая и несчастная. Шкодник забывчивый. А я… Я не забыла, нет. Не так все просто, как хотелось бы. Или – не хотелось? Ну, не усложняю же я сама собственную жизнь! Нет. Просто не получается отключить ту часть мозга, где плотненькой пачечкой, столбиком таким, рядком лежат все мои обиды и претензии. И сердце тоже отключить не получается. Даже долг, сострадание и жалость не в состоянии отключить все обиды.

Как говорила Рита Марголина: «Я забываю, но я помню».

А я вот – только помню. Про «забываю» пока нет речи. Пока?

Как там у мудрого еврейского царя – все проходит?

И это пройдет!

* * *

Прошло. Закончилась больница. Накануне выписки он меня спросил:

– Домой поедем?

– Домой? – Я усмехнулась. – Ну да, домой. Не на дачу же тебя отправлять! Туда ни один массажист не доедет, ни один инструктор. Домой… Только чей это дом? Твой? Мой? Только точно – не наш.

Устроила его в спальне – куда же еще? Сама расположилась в кабинете на диване.

Конечно, стало легче. Никаких мотаний, никакого транспорта. Утром можно подольше поспать. Спокойно выпить кофе. Постоять подольше под душем. Короче говоря, какое, оказывается, счастье, что никуда не надо бежать.

Я приносила ему завтрак – каша, яичница, кофе. Каша несладкая, овсяная. Кофе черный с лимоном. Яичница из трех яиц, глазунья. Все, как он любил, как завтракал всегда, всю жизнь. Он смотрел на меня с благодарностью и успевал быстро погладить по руке.

Руку я отдергивала. Он тяжело вздыхал. Однажды спросил:

– Слушай, а это никогда не кончится?

Я сделала вид, что не поняла.

– В смысле? – спросила с наигранным удивлением и даже приподняла бровь.

– В смысле – мы всегда будем так жить?

– Тебя что-то не устраивает?

– Ладно, Ир! – Он махнул рукой. – Все ты понимаешь. Меня не устраивает многое. Только вряд ли я имею право об этом говорить. Ты и так делаешь столько… И кроме благодарности, как ты понимаешь…

– Вот именно, – отрезала я. – Давай не будем. И я не пользуюсь своим положением и твоей зависимостью от меня. И насчет того, что тебя не устраивает… Тебе не кажется, что не совсем ловко об этом говорить?

Он отвернулся к стене.

– Обедать будешь?

Он отрицательно покачал головой.

– Отличненько! Значит – разгрузочный день. Очень даже полезно. Особенно при твоей малой подвижности. Да и мне легче – что уж там говорить. Пойду-ка я прошвырнусь по магазинам. Ты не против?

Он был не против.

Ну и славно. Трам-пам-пам.

* * *

Ночью я опять очень плохо сплю. Потому что чувствую его рядом. Даже через стенку. Даже через стенку мне кажется, что я слышу его дыхание. Бред какой-то. Нервы, все нервы. Утром мне хочется скорее к нему заглянуть, а это значит – скорее его увидеть. Опять бред. Да и ночью я встаю и заглядываю к нему. Слышу его дыхание, успокаиваюсь и быстро закрываю дверь, потому что очень хочется подойти к нему, спящему, и погладить его по волосам и по щеке. Вот с таким вот искушением я борюсь изо всех сил. Ну разве не бред? А утром начинаю на него раздражаться. И ни-че-го не понимаю! В смысле – про себя.

Наверное, надо обо всем этом поменьше задумываться. Ну, умеют же умные люди отключаться и даже поворачивать ситуацию в свою выгоду. Сколько, думаю, женщин обрадовались бы такому положению вещей – он дома, он болен и очень во мне нуждается. Очень от меня зависит. Я абсолютная хозяйка положения. Как скажу, так и будет. Как захочу, так и поверну. Делаю, короче говоря, одолжение больному человеку. Снисхожу. Потому что порядочная и жалостливая – куда же ты без меня? Кому он такой нужен? Вот я-то – и беленького тебя, и черненького… А дома тебе хорошо! Я же это чувствую! Просто балдеешь он того, что дома и что все – из моих рук. А значит, как удачно все сложилось! Ну, прям карты легли!

В общем – он мой. И я уже в этом убедилась. Высшие силы на моей стороне. Я в который раз проявила себя! А он… Да ладно, какой с них, с мужиков, спрос? Я же уже поняла, что сплошь и рядом, сплошь и рядом… Даже отец мой святой – и тоже не без греха.

Да и чем я лучше других? Возвращаемся к сказанному выше. Чем я лучше своей мамы, Риты Марголиной и еще миллионов женщин, живущих на грешной земле с грешными мужиками?

Чем я отличаюсь от них? У меня те же морщины, гусиные лапки под глазами, тщательно закрашенные седые волосы и уставшее тело. Я отличаюсь от них только тем, что всю жизнь прожила с установкой, что у меня – не так, как у всех. И что любят меня по-особенному. Не так, как всех. Потому что я этого достойна! – вспомним известный слоган.

А это уже полная глупость, матушка. Личные, так сказать, заблуждения. И уж извини, это говорит о слабости ума и о непомерно завышенной самооценке.

* * *

Я понимаю, почему так раздражена, – он опять поставил меня в идиотскую ситуацию! Я вынуждена за ним ухаживать! Мне просто некуда деваться! И еще – мне очень важно оставаться приличным человеком. Так что он снова на коне. Его жалеют: он тяжело болеет. Я, разумеется, продолжаю все делать. Выполняю все предписания, соблюдаю режим – его режим. Созваниваюсь с врачами и реабилитологами, слежу за его рационом и даю лекарства по часам. Держу руку на пульсе. И все это я делаю из сильно развитого чувства долга, а не по велению сердца! Извините!

И еще я понимаю, как из меня вытекают последние силы. Просто чувствую это. Что-нибудь сделаю – и сажусь, подняться никак не могу. Но – поднимаюсь и шаркаю тапками дальше. Долг прежде всего! Так меня воспитали, увы! А как хочется все послать к чертям! Все и всех, прости господи! И куда-нибудь уехать. Например, на море. В какое-нибудь захолустье, где не надо ни с кем общаться. Просто сидеть на берегу и смотреть на воду. И не видеть горизонта. И еще – спать, спать, спать…

А пока… Пока я, переделав все дела, еду к Анюте. А завтра нужно везти к врачу Галину. И еще навестить маму, хоть с ней, слава богу, все в порядке.

И я опять молюсь своими словами и причитаю, и прошу – не знаю, кого – послать мне сил и терпения.

У Анечки уже приличный животик, который очень хочется погладить. Она передвигается осторожно, держится за стенку и смешно покрякивает, как утка. И ходит тоже – как утка, переваливаясь с ноги на ногу. Смешная такая и напуганная девочка!

Они с Эдиком сидят на диване и выбирают в Интернете кроватку и коляску. Хотя не ясно, что с цветом, – на УЗИ малыш прячется и скрывает потаенное местечко, отвечающее за цветовую гамму коляски и ползунков.

Выясняется, что дочь хочет девочку, а ее драгоценный супруг грезит о мальчике. Понятно, все они хотят сыновей. Наверное, им кажется, что это выглядит как-то солиднее. Продолжатель рода. Какого рода?

Еще дочка призналась, что очень хочет своему Эдику угодить и хорошо бы родился сынок.

Угодить! Я возмутилась. Попыталась объяснить этой дурехе, что угождать никому не стоит – в принципе. И что ребенка любого пола родители любят одинаково. И еще существует поверье, что папаши балдеют именно от дочерей.

– А наш? – спросила дочь.

Я даже не сразу поняла, о чем она. Врать не пришлось:

– Папа очень хотел дочку и был просто счастлив, когда ты родилась.

Анюта улыбнулась и зарделась.

– Ну вот видишь! – торжествующе сказала она. – Отцом он всегда был замечательным! Знаешь, как я ждала его прихода с работы? Ты, прости, всегда приходила усталая, и я тебя раздражала. А папа хватал меня на руки и кружил по комнате, и кормил с ложки. И на ночь читал Чуковского. А еще приносил глазированные сырки. А ты врала, что это – мороженое! И еще мы ходили в парк Горького, и там он, потихоньку от тебя, покупал мне настоящее мороженое и ходил со мной в пещеру ужасов. Ты бы его прибила, если бы знала правду! – Дочка выпалила свою тираду и с вызовом посмотрела на меня.

– Ну да! Он вообще прекрасен – как отец, а главное, как муж! – усмехнулась я. – Сказочный принц, а не мужчина! Что там говорить.

Анюта состроила гримасу:

– Ну вот ты опять за свое!

– Это вы – за свое! – У меня не выдержали нервы. – Ну просто все пытаются меня убедить, что нет на свете мужчины честнее, порядочнее и справедливей. А я так, с боку припека. Приложение к чему-то потрясающему. К сказочному везению в моей жизни! – Я встала с дивана и зашагала по комнате.

– Ладно тебе, мам! Не злись! – примирительно попросила дочь. – Я же не виновата в том, что его люблю!

– Знаешь, а я ведь тоже ни в чем не виновата! – Успокоиться мне вряд ли удастся. – Ну, вот совсем ни в чем! Даже если начать придираться!

Дочь пожала плечами:

– Не заводись! Я тебя ни в чем и не обвиняю. – И тихо спросила: – А как у вас вообще?

– Никак! – резко бросила я. – Просто никак, и все. Не о чем говорить. Живем рядом, в соседних комнатах. Общаемся по делу. Никаких лишних разговоров и выяснений, понимаешь? Просто – обычная жизнь!

– Это не жизнь! – Дочь выглядела расстроенной. – По крайней мере, не ваша жизнь.

– Извините! Я тут вообще-то ни при чем.

– Все всегда при чем, – твердо сказала дочь.

Философ! Бердяев доморощенный!

Я села перекусить на кухне. Леня вошел на костылях – медленно, каждое движение давалось ему с очевидным трудом.

– Обедаешь?

– Так, перекус. Ты же знаешь, обедать я не люблю.

– А что меня на перекус не пригласила?

– Да как-то… – Я даже не нашла что ответить. – Ты же в комнате обедаешь!

– Вместе веселее, – попытался пошутить он.

– Ну, это кому как, – отрезала я. И добавила: – Хорошо, что ты не сказал слово «раньше».

– Ну на это у меня ума хватило! Хотя ты права – раньше было лучше. Во всех смыслах.

– «Раньше» было раньше, – безжалостно проговорила я. – А теперь – это теперь. Здесь и сейчас. И семейные ужины пока в мои планы не входят. Извини!

– Спасибо за «пока», – ответил он.

Я решила остановиться – язвить и комментировать не стала. Просто встала из-за стола и поставила тарелку и чашку в раковину. Блажен, кто верует!

Ох, как же все непросто! Никакого взаимопонимания и консенсуса!

А на улице совсем настоящая весна! Теплынь, запахи, молодая листва.

Как я раньше любила эту пору! Самое рождение новой природы! Первые цветы и первая трава. Все пока еще юное и свежее. И столько впереди надежд на обновление! Как я торопилась на дачу! Как собиралась туда! Как мы все любили этот первый дачный выезд после зимы! Муж мариновал шашлыки и покупал молодое вино. Я обязательно пекла сладкий пирог. Выйдя из машины, не могла надышаться. Гладила листву, нюхала первоцветы – пеструю примулу и молодые нарциссы.

Потом дружно собирали прелые листья и траву, убирали в доме, распахивали окна и топили камин. Муж разжигал мангал, я накрывала на стол.

Все казалось таким обыкновенным, рядовым и естественным.

А потом оказалось, что это и было самым настоящим и реальным счастьем, которое я как-то и не замечала – ну есть и есть! Что в этом особенного?

А особенным было, оказывается, все. И даже ни разу не пришла в голову мысль об этом задуматься!

А мужа все тянет на душевные разговоры! От безделия, наверное. Совсем замаялся. Пару раз начинал:

– А помнишь?..

Я обрывала:

– Не помню!

Он обиженно замолкал.

Сам он был почти в порядке. Уже передвигался не с костылями, а с палкой, и довольно резво. Ел на кухне, дышал на балконе. Телевизор смотрел в гостиной на диване. Уже выходили на улицу. Сели во дворе на лавочку. Он закрыл глаза и взял меня за руку. Я против обыкновения руку не выдернула, подумала: «Черт с тобой, балдей».

Он спросил:

– Ир, ну а что дальше?

Я промолчала.

– Сколько будет продолжаться эта мука и этот кошмар? – не успокаивался он.

Я возмутилась.

– А я не знаю! Вот честно – не знаю. Мука и кошмар у меня длятся уже полтора года. Первые полгода – когда ты бегал к ней из нашего дома. Когда врал, что едешь в командировку. Потом – когда ушел туда с вещами и прожил там полгода. Дальше – еще хуже. Когда ты передумал строить новую жизнь и возжелал старой. Хуже потому, что к тому времени я стала успокаиваться и постепенно приходить в себя. Стала привыкать к новой жизни и к своему новообретенному статусу брошенной жены. А ты – передумал. Просто взял и передумал! Делов-то! Сломали – построим. Починим, подлатаем. И заживем дальше. Как раньше.

А как раньше не получается. Вот незадача! Баба-то оказалась упрямой. Обидчивой оказалась, злопамятной. Не может проглотить, ну не может! Вот застряло у неумной в горле и не проскакивает. А тебе ждать надоело! Сколько можно, в конце концов. И каялся, и молил, и просил прощения. На коленях стоял. А она… – Я замолчала.

– Ладно, – проговорил он. – Я понял.

– Да? – удивилась я. – Понятливый, значит.

– Я понял, да. Не волнуйся. Больше я тебя не напрягу. Я уезжаю на дачу. – Развернулся и поковылял в квартиру.

– Счастливого пути! – крикнула я ему вдогонку. И тихо добавила: – Перо тебе. Для ускорения. – Я тоже поднялась в дом, зашла в кабинет и плотно закрыла дверь. Включила телевизор – громко, чтобы ничего не слышать. И чтобы он ничего не слышал. В том числе – моих слез.

Хлопнула входная дверь. Я подошла к окну. Он медленно вышел из подъезда, волоча по земле плотно набитую спортивную сумку. Открыл дверцу машины и неловко сел в кресло, осторожно двинулся.

«Вот и все, – подумала я. – Вот и все. Все приличия соблюдены, долг исполнен. Чудес не произошло. Его снова нет в моей жизни. Я снова одна в пустой квартире. Доигралась? Добилась, чего хотела? Вот теперь – вой волком».

И я завыла.

* * *

У меня все хорошо! Нет, правда, все отлично. Я бодро рапортую всей родне – маме, дочке, сестре. Раз я так этого хотела, значит, мне так легче. Я вполне имею право думать сейчас о себе. Все долги розданы. Душа и помыслы чисты. Совесть – вообще сверкает. А я продолжаю жить. И мне, знаете ли, вполне неплохо. Комфортно вполне. Я сплю, ем, убираю квартиру, смотрю сериалы и читаю детективы. Да, и еще – всякие журналы о тяжелой женской доле. Письма читательниц и истории из жизни. Я с вами, мои соплеменницы! Я ничуть не лучше вас. И ничуть не счастливее! Вас это успокаивает? Лично меня – да!

Вот, даже сварила рассольник. Правда, есть неохота… Отвезла целую трехлитровую банку Анюте. Они были счастливы до небес. Особенно – Эдик.

Да, еще поехала в центр и в дорогущей кондитерской купила целую коробку пирожных. Эклер, наполеон, картошку, тирамису и чизкейк. Буду смотреть киношку и есть весь этот ужас. Пока не съем, не успокоюсь. Еще заказала в Интернете три серебряных кольца и серьги. Вот на фига, спрашивается? У меня в спальне целая шкатулка со всяким добром. Ведь почти ничего не ношу – некуда. А тут развлеклась. И хорошо, порадовалась. Целый вечер игралась, как дитя. Или – как выжившая из ума старуха.

И еще хорошо, что хожу дома как бомжиха: не крашусь, не причесываюсь, не одеваюсь. В старой майке и допотопных трениках. Вот где кайф-то!

Короче говоря, полная и тотальная деградация личности. Распад на молекулы.

А мне хорошо! Честное слово! Я просто балдею от свободы и ничегонеделания.

Вот пока – так. А что будет дальше – будем посмотреть, как говорит моя мама.

Или – я медленно схожу с ума?

* * *

На семейном совете мама, сестра, дочь признали меня невменяемой. Пытались разработать стратегию и тактику, как отвезти к специалисту «эту мазохистку и умалишенную». Мама подняла все свои связи, чтобы найти «приличного психолога, не шарлатана, каких множество». Галка настаивала на психиатре. Анюта плакала и говорила, что я просто эгоистка.

Немногие приятельницы звонить перестали. Перед отъездом позвонила Рита Марголина. Поговорили. Рита сказала:

– Не волнуйся, это состояние болезни. Ты должна его пережить. И все встанет на свои места. Обязательно встанет. Если у него хватит мудрости перетерпеть и дождаться.

– Чего? – спросила она.

– Тебя, – ответила Рита.

– А как у тебя? – спросила я.

– Живу, – ответила Рита. – Приспособилась как-то. А зарубка на сердце не заживает… У всех свои зарубки. И все с ними живут. Без них жизнь, судя по всему, не проходит.

К середине июня я словно очнулась. Вызвала Веруню и… остригла свои длинные волосы. Сделала стрижку типа непослушный мальчик и покрасилась в рыжий цвет! Было страшновато, но оказалось, что новая прическа мне очень идет, да и цвет волос тоже. «Освежает и молодит», – гордо объявила Веруня, обойдя меня со всех сторон.

Опять звала на море – «потусить». Я поинтересовалась, что это значит.

– Ну, – потянула Веруня, – массажи, СПА-процедуры всякие. Шопинг. Дискотеки.

– С ума сошла? – возмутилась я. – Какие дискотеки в наши годы?

– Обычные, – хмыкнула Верунька. – Две одинокие и свободные женщины едут решать свои проблемы.

– Какие проблемы? – не поняла я.

– Разные, – уклончиво ответила Веруня. – А что, у тебя их нет? Тех самых, что я имею в виду?

– Я не понимаю, о чем ты! – Я почувствовала, что начинаю раздражаться.

– Вот-вот! – Веруня оставалась невозмутимой. – Не понимает она. А я вот понимаю. Отчего ты такая бешеная, например! – И грустно добавила: – Все тебе плохо. Все не так. Трудно с тобой, ей-богу!

– Скажи еще, что ты понимаешь моего мужа! – недобро засмеялась я.

Веруня повела плечом:

– А что, вполне понимаю! И даже – сочувствую!

Вот зараза! Дура примитивная. А я с ней – сокровенным…

Надо искать другого мастера!

Хотя стрижка получилась… Классная получилась стрижка, надо сказать!

* * *

Леня позвонил в начале июля, поздно вечером. Я увидела на дисплее его номер, и у меня похолодели руки. Ответить или нет? Впрочем, что за бред? Может, по делу? Может, что-то обсудить, например? А обсуждать нам есть что. Рождение внука, которое скоро случится. Или – развод, к примеру! Чем не повод пообщаться?

Я сняла трубку.

– Привет! – сказал он.

Я ответила.

– Как ты, какие новости? – продолжил он.

Я почему-то растерялась:

– Вот постриглась намедни. Совсем коротко.

– Да ты что? – удивился он. – И как ты на это решилась? А твои установки, что длинные волосы ты сохранишь навсегда?

– Да… – протянула я смущенно. – Вот такая блажь напала. Что-то захотелось в себе изменить!

– Здорово! – весело откликнулся он. – Перемены – это всегда хорошо.

– Не всегда, – напомнила я.

Он сделал вид, что не расслышал:

– Ну и как тебе? Идет?

– Ну да, – почему-то я опять смутилась. – Вроде…

– Да я уверен! – воскликнул он и добавил: – У тебя такая красивая шея!

Мне было приятно, не скрою. Но я не могла отказать себе в язвительном замечании:

– У меня красивая шея, а у тебя, судя по всему, прекрасная память!

Он усмехнулся:

– Вот в этом ты не сомневайся. – И тихо добавил: – Я помню тебя всю.

Они замолчали. Молчание затянулось.

А потом он сказал:

– Слушай, Ирка! Тут такая красота! Жасмин твой любимый – ну, просто сугробы какие-то. И все эти твои цветы, черт, не знаю, как они называются! Розовые такие, как ромашки!

– Рудбекия, – подсказала я.

– Ну да, наверное. И еще эти, фиолетовые, ну, длинные. Смешные такие, на птичий хвост похожи.

– Ирисы.

– Точно! Разобрались! Короче, все цветет и пахнет. Красота такая! А газон я покосил! С трудом, но справился. Даже Степаныча не привлек!

– Герой!

– В общем, да, – не стал отрицать своих заслуг муж.

– А нога как?

– Лучше. Значительно лучше. Только к ночи здорово ноет. Но я себя не щажу. Гимнастика и все прочее.

Я слышала, что он затянулся сигаретой, и подумала: «Курит! А с каким трудом бросал!»

– Может, приедешь? – наконец тихо спросил он. – Цветы тут без тебя… да и я тоже.

– Приеду, – сказала я совершенно неожиданно для себя. Даже голосу своему удивилась.

– Когда? – Голос его охрип от волнения.

– Сегодня, – подумав, ответила я. – Вот возьму сейчас и приеду!

А про себя добавила: «И главное – ничего не анализировать!»

Я быстро оделась: джинсы, кроссовки, майка – по-дачному. Посмотрела на себя в зеркало, взъерошила волосы и улыбнулась: совсем не я, абсолютно другая женщина. А может, это и хорошо?

Подумав с минуту, достала из ящика комода права и ключи от машины. Еще раз бросила на себя в зеркало прощальный взгляд и вышла из дома.

Машина, немного поворчав, завелась. «Обиделась. Совсем я тебя, моя девочка, забросила». Я провела ладонью по приборной панели – как погладила и приказала:

– Вперед!

Машина резво выехала из двора.

Господи! Как я соскучилась по езде! Особенно когда вот так, почти летишь! Будний день, в область пробок нет. Ну, почти нет. Разве для москвичей это пробки? На шоссе даже удалось разогнаться. Я включила музыку и открыла окно. В салон ворвались свежий ветерок и уже вполне подмосковные запахи. Я остановилась на трассе у любимого магазинчика, где всегда был очень свежий и вкусный хлеб, купила батон и целую буханку. От еще теплого хлеба пахло так, что я не удержалась и отломила горбушку.

Вспомнила, как раньше – господи, опять это «раньше»! Никуда от него не денешься! – мы обязательно останавливались здесь и покупали свежий и теплый кирпичик. И еще – уж совсем хулиганили – большую банку густой, деревенской сметаны. Останавливались на опушке и, отрывая руками куски «черняшки», макали его прямо в банку.

И, страшно довольные этим своим «безобразием», веселились и в голос смеялись. Так, без особого повода. Просто потому, что было легко. Свободно было. Хорошо вдвоем. Очень хорошо! Так хорошо, что иногда становилось даже жутковато.

Вкус боли так осязаем, так четок. А вкус счастья я почти забыла…

Перед въездом в поселок я остановилась и откинулась в кресле. Почему-то стало страшно. Мелькнула мысль развернуться и поехать обратно в город. А зачем все это надо? Ведь я почти смирилась, почти успокоилась. А сейчас теребить все по новой? Нет, никак я не угомонюсь! Господи, ведь приказала себе – не анализировать! Просто я очень соскучилась по даче. По террасе, залитой утренним солнцем. По запаху леса, по своим цветам.

И по нему. Уж себе-то можно в этом признаться! Хотя бы – себе.

И еще, интересно, – что во мне сильнее? Гордыня, здравый смысл или любовь? Что победит? Нет, я в любом случае из проигравших. Да и он, кстати, тоже.

И от этого, честно говоря, ни капельки не легче!

Я встряхнула своей обновленной и стриженной головой и въехала в поселок. Лучше бы эта голова обновилась внутри, а не снаружи! Но это гораздо сложнее, прямо скажем.

Притормозила у ворот своего дома, нажала на гудок и вышла из машины. Он появился на крыльце и остановился. Мы смотрели друг на друга долго, минуты три. Или – пять. Или – целую вечность.

На даче было счастье. Я ходила по участку и здоровалась со всеми своим кустиками и цветами. Гладила их и разговаривала с ними. Села на крыльце и закрыла глаза. Это не просто блаженство, это огромное счастье и счастье. Вот как это называется!

Даже когда у нас появились хорошие деньги, мы не поддались модному веянию и, несмотря на уговоры друзей, не купили коттедж в новообразованном поселке. Мы хотели дачу. Ту, которая была из детства. Нет, не у нас – у какой-то родни или знакомых. Дачу с лесным участком, деревянным, а не кирпичным домом. Застекленная веранда с витражными стеклышками, скатерть с бахромой, самовар, большой, на всю семью, заварочный чайник с розами, деревянные полки с гжелью, ставшей к тому времени совсем уже немодной. Резной старинный буфет, книжный шкаф,

Густые заросли разноцветных флоксов и астр. Золотые шары вдоль забора. Жасмин и сирень.

Нет, благоразумие нам не изменило, и от бытовых удобств отказываться мы не собирались. Конечно, горячая вода, туалет, ванная, отопление. Бытовая современная техника тоже не возбранялась. Мы хотели дачу. И мы ее нашли через два года долгих и утомительных хлопот и еженедельных разъездов по Подмосковью каждые выходные.

Мы заезжали в старые дачные поселки, бродили по улицам и стучали в калитки. Оставшиеся старики и старушки сначала с опаской пускали нас на участок, а потом поили чаем с вареньем. Кто-то объяснял, что дача давно отписана наследнику – сыну или внучке. «Нет, пока они не появляются, – горько вздыхали старики и жалко улыбались. – К чему им эта рухлядь и неудобства? Потом, наверное, все снесут, – тяжело вздыхали они, – и построят особняк. А это все… А это все – рухлядь. И дом, и мы вместе с домом. Слава богу, пока нас не трогают – дают дожить. Ведь с этим домом связано все. Вся жизнь. И наша молодость, и рождение детей. И ушедшие друзья».

Было неудобно говорить о деле. Мы благодарили за чай и уходили. Кто-то нам советовал людей одиноких и бездетных. На одну такую Марь Палну мы нарвались. Милый божий одуванчик, седые букольки, очочки на носу. Страстная любительница Блока. Мозги она нам выносила долго, полгода. Мы еженедельно к ней ездили – с полным продуктовым набором. Часами пили чай и выслушивали мемуары старой девы. Наконец она согласилась. Бумаги были собраны и отданы на регистрацию. И вот именно тогда она и отказалась. Ей предложили комнату – любую на выбор – и проживание до последнего дня. Сначала она согласилась. Потом, как водится, отказалась. Говорила, что не будет чувствовать себя хозяйкой.

Нервы были на пределе, и Леня сказал, что с милой бабулькой надо расставаться. Я понимала, что он абсолютно прав, но с дачей этой уже сроднилась и почти сжилась. Очень переживала – словно у меня отняли любимую игрушку и заветную мечту. Сказала, что больше искать не намерена. Все, тема закрыта.

Тогда Леонид начал поиски в одиночестве. И быстро, очень быстро, через пару месяцев, нашел этот дом. Все оформил и привез меня сюда с купчей в кармане.

Все было ничуть не хуже, чем у поклонницы Блока. Да пожалуй, что и лучше – огромный лесной участок, крепкий двухэтажный деревянный дом. Жасмин, сирень. И даже вожделенные разноцветные флоксы.

Внутри, конечно, все перестроили, провели все удобства, купили кое-какую мебель. И – зажили!

Именно так, как мечталось: с самоваром, скатертью, шелковым абажуром с кистями, висящим прямо над столом, со старым ореховым буфетом и темным, резным, до потолка книжным шкафом, оставленным хозяевами вместе со старой библиотекой, – ничего антикварного, просто приятно: книги и журналы родом из детства.

На участке, вдоль забора, росли грибы – свинушки и лисички. Я брала лукошко и, счастливо смеясь, объявляла:

– Я по грибы!

Муж курил на крыльце и интересовался:

– Как улов?

Я отвечала, что ужин ему обеспечен, и шла чистить картошку и жарить лук. Как много я тогда смеялась! Хотя, в общем-то, не из весельчаков.

Мы спешили в свой дом при любой малой возможности. Даже на время забыли про моря и океаны. Потому что это был наш дом. Потому что в этом доме была душа. И нашим душам было в нем спокойно и вольготно. Леня говорил, что после всех бурь и треволнений он восстанавливается там за пару часов. А я бы и вообще оттуда не уезжала! Так бы и ковырялась в цветочных грядках, ходила в лес и на озеро, топила камин и читала книги. И большей радости в жизни не было.

А потом он этого счастья меня лишил. Потому что приезжать в этот дом было невозможно. Невероятно. Неправильно. Потому что в нашей жизни появилась ложь. И никакие стены не могли эту ложь прикрыть и спрятать.

Глупость какая! Ну при чем тут дом? И при чем тут стены? Поди объясни! Разве кто-нибудь поймет? Опять скажут, что я сумасшедшая.

Он ушел в дом – наверное, побоялся меня потревожить, побеспокоить. Почувствовал, что не надо мешать моей встрече с домом. С цветами, кустами, крылечком и резными перилами.

Тактичный! Все понимает! Только когда локомотивом по ребрам переезжал, о своей тактичности и чувствительности забыл.

Я вздохнула и поднялась с крыльца. Отругала себя – не за этим я приехала.

А зачем, кстати? Хороший вопрос…

Я зашла в дом, сняла ветровку и с удовольствием засунула ноги в тапочки. Прошлась по комнатам, удивилась – чистота идеальная. Просто не к чему придраться. В моей комнате на тумбочке у кровати стоял букет полевых ромашек. Окно было раскрыто, и легкая занавеска слегка колыхалась от ветра. Я села на свою кровать и погладила рукой покрывало. Как же я скучала по своей комнате! Я прилегла, не раздеваясь, на покрывало и свернулась улиткой. От подушки пахло лавандой – я всегда клала под подушки полотняные мешочки с травой – мятой, полынью, лавандой.

Я не заметила, как уснула, – потому что было очень сладко и очень спокойно.

Проснулась к вечеру, за окном уже наплывали первые сумерки, и ветерок стал прохладнее и свежее. Я увидела, что укрыта пледом – старым, потертым, в крупную коричневую клетку, «советским», как называла его Анюта. Самым любимым и самым уютным.

Я потянулась. Господи, так сладко, по-детски, давно не спала! Спустилась на кухню. Как же хочется есть!

Муж сидел за столом, читал газету.

– Привет! – обрадовался он. – Выспалась?

– А есть что-нибудь пожевать?

Он суетливо вскочил и закивал:

– Да, да, конечно.

На столе появились салат, селедка, картошка и жареное мясо.

Я искренне удивилась:

– Ничего себе! Это кто – двое из ларца постарались?

– Сам, – смутился он. – Двое из ларца отказались. В воспитательных целях, видимо.

– Правильно! – одобрила я. – Молодцы эти двое из ларца. Сухомлинские прямо. С голоду не помрешь – теперь я спокойна. Вот видишь – можешь, оказывается! Когда захочешь.

– Просто очень захотел, – кивнул он.

– Приступим. – Я решительно придвинула тарелку. – Вкусно! Молодец! – похвалила я. – Мясо, конечно, пересолил и пересушил. Но в целом – съедобно. Растешь на глазах, поднимаешься прям!

– Падать устал, – откликнулся он.

Я решила промолчать.

Потом пили чай и молчали. Ехидничать мне расхотелось.

Посуду он вымыл сам – меня к раковине не подпустил.

– Ну не даешь почувствовать себя хозяйкой! Я вроде как не дома!

Он испугался и быстро закрыл кран. Смешные они, мужики, ей-богу! Ну, да ладно. Пусть старается.

Не буду лукавить – я дома! Дома – и все тут. А остальное – кокетство.

Или я не женщина?

Или…

Я немного прошлась по участку, посидела на лавочке и ушла к себе. Муж смотрел в гостиной телевизор и топил камин. Приятно потягивало дровами и дымком.

«Заманивает! – решила я. – Знает, как я люблю посидеть у камина. Фигушки! Не сегодня».

Утром был сварен кофе, поджарены гренки. Я в который раз удивилась: «Ну ничего себе, сервис! Все непросто в этой жизни. Все не просто так. А может, стоило все это пережить, чтобы так? Чтобы все понять, переосмыслить?»

Нет. Не надо мне подобных опытов. И гренок с кофе тоже не надо! Кофе я сама себе сварю. И мясо поджарю. И ромашек нарву. Все – замечательно и даже немного приятно. Только сердце болит по-прежнему. И обида, эта чертова обида… Не отпускает. И саднит, и терзает, и никак не уменьшается в размерах.

Короче – спасибо за кофе.

Или надо сделать себе лоботомию. Амнезия, ау! Как бы я была тебе рада. Прости господи!

Просто я сама не справляюсь.

Интересно, что сильнее – боль, обида или здравый смысл? Ведь самое сильное чувство – самосохранение. Это ведь на животном уровне. У всех нормальных людей. Только не у меня. Даже тревожно как-то. Только я такая? Только у меня – так? Вот бы спросить, посоветоваться. Так, инкогнито. Поговорить со сведущими людьми, пережившими это.

Ну, не в социальные же сети с этим выходить! И не партию же обманутых жен создавать! Партию дурочек, которых обвели вокруг пальца.

Хотя, думаю, стоит только бросить клич! И ряды наши по масштабу и сплоченности будут покруче, чем у партии власти.

За окном стрекотала газонокосилка. Отлично! Как много практической пользы от всей этой ситуации! Глядишь, еще и забор покрасит, и картошку посадит. Все экономия. Да и полезно – физический труд. Вон, уже почти не хромает! Бодренько так скачет! Козликом…

«Козлотоны», – вспомнила я слова Светки Горб. Вот именно – козлотон. Вот и скачи по лужку. А я пойду поваляюсь с книжечкой. У меня бессрочный отпуск и никаких обязанностей. И на обед мне наплевать!

Или я от неожиданности и страха так обнаглела? Я ведь должна пойти на кухню и сварить первое, спечь пирог к чаю, прибраться в доме. Выйти на участок и прополоть клумбы. Я должна! Ну если я – умная женщина.

Я же для чего-то сюда приехала?

Все эти игры в садо-мазо до добра не доведут – точно.

Ладно. Завтра я поумнею. А сегодня…

Сегодня еще побуду дурой.

Такое, надо сказать, сладостное чувство!

* * *

В общем, жизнь потекла своим чередом. Конечно, назавтра я приготовила обед и убрала в доме. Перемыла всю свою любимую гжель и постирала занавески. Разобралась с цветами и кустами. Даже грибы собрала у забора в заветном местечке. А потом взяла и все выкинула. Такая вот самодурка.

Леня тоже был при деле – то на участке, то в доме, то уезжал в поселок за чем-то необходимым. Ездил в город на работу.

Мы вместе завтракали, и обедали, и даже смотрели телевизор. Обсуждали предстоящие перемены в жизни дочери. И – по-прежнему спали в разных комнатах: я в спальне, он в кабинете. И вежливо желали друг другу спокойной ночи.

На выходные приезжали дочка с зятем. Анюта выглядела абсолютно счастливой. «Только ради нее стоило помириться», – подумала я. И самой стало смешно – «помириться»! Хорошенькая формулировка всех этих действий!

Хотя почему бы и нет? Дипломатические отношения восстановлены, это правда. Значит – перемирие.

А что там у нас в интимной жизни… Извините! Вход воспрещен. И маме, и Галине, и дочке – тем более.

А так – все было вполне благопристойно, вполне. Ходили в лес и на озеро, жарили шашлыки, варили варенье. Дочка была спокойна и счастлива. И это было сейчас самым важным на свете. В общем, семья в сборе. Как-то приехали мама с Галкой. Я хлопотала по хозяйству – пекла, жарила, парила. Увлеклась не на шутку – так, что даже обо всем забыла. Носилась, как ошпаренная. Семья в сборе. Семья!

Глядя на всех, смеющихся и дружно жующих, перебивающих друг друга, спорящих, крикливых, шумных, родных, подумала: «Семья… и их спокойствие – вот что главное».

Помудрела, значит, на пятом десятке. Уже – результат. Наверное, немалый. Жизненный, так сказать, опыт. Скорби предполагают знание – если перефразировать великих.

Всем скорбям свое время и место.

Умная, блин! Самой противно!

И все-таки я была рада, когда все разъезжались. И Леня – в том числе. Я с неведомым ранее удовольствием оставалась одна. Впрочем, нет – дозированное одиночество я любила всегда. В душе я определенно интроверт. Даже мучила совесть, что не уговорила Галку пожить на даче. Правда, предложила, но была рада, когда та отказалась.

Муж приезжал каждый вечер. Ужин был готов, дом прибран. Иногда ужинали молча. Или так – ни о чем. Однажды он позвонил и сказал, что останется ночевать в городе. Рано утром нужно было встречать партнера в аэропорту. Я растерялась и почему-то очень расстроилась. Опустилась на стул, задрожали руки.

Первая мысль: значит, опять! Опять. Там, у нее. А что удивляться? Наивно поверить в то, что там так просто все закончилось. Все резко взял и оборвал? Ведь были чувства – наверняка. Простой кобеляж не в его стиле. Да и из семьи по такому поводу не уходят.

Да и мужик же он, в конце концов! Сильный и здоровый, в самом соку. Ему банально нужна женщина. Просто физиология – пусть даже так.

А у нас… Ну, все понятно. Не надо быть умной.

Распалила себя до мигрени. Ходила по комнате кругами – все правильно, сама виновата. Зачем приехала? Что стояло за этим поступком и всеми последующими действиями? Что, в конце концов, предполагалось и подразумевалось?

Невинность святая и оскорбленная! Сиди дома и…

Короче, дома сиди!

А то получается, как в поговорке: бьешь и плакать не даешь.

Нет. Не так. Ну быть такого не может! Он же не дурак. Те дела можно обтяпать и днем, вполне себе спокойно. И никто не заметит и не почувствует. Все умные так и делают. Ну, не стал бы он так подставляться, ей-богу! Значит, надо успокоиться и взять себя в руки. Выпить корвалол. Капель пятьдесят. Нет, лучше коньяку. И граммов сто пятьдесят – определенно.

И успокоиться! И еще, кстати, подумать о том самом… Я вспоминала слова Риты Марголиной. Ну, об их с Сашкой примирении. Как они решали этот вопрос в постели. Нет. Подумать об этом страшно. Почему-то именно страшно. Рита – умница. Я не такая. Я так не могу. Тут и горечь, и обида, и стеснение. И почему-то стыд.

Остатки сладки. А объедки? Объедки гадки. И я не стану собирать их с чужого стола.

Господи! Ну какой же ужасный характер! Сколько комплексов, какое злопамятство. Ведь я его уже простила! Ну наверное, простила. Раз приехала, раз готовлю ему еду, живу с ним в одном доме.

Но я все помню. Все. И это отнюдь не облегчает мою жизнь. Как там говорила Рита? «Я забываю. Но я помню».

Все так. Жаль, что память не девичья. Жаль, что гордыня. Что комплексы – жаль. Что характер упертый и тяжелый. Что мозгов, судя по всему, не густо.

Ну что поделаешь? Я такая, какая есть. Не нравится? Не настаиваю. Все имеет право на свою точку зрения. И я в том числе.

А как я его ждала на следующий день! Как красовалась перед зеркалом! Три раза перекрашивала ногти. Надела лучший сарафан. Даже в уши вставила серьги. Потом, правда, сняла. Чересчур как-то. Ни к чему, чтобы он заметил. И с ужином расстаралась. Все, как он любит. Сидела на крыльце и смотрела на дорогу. Аленушка на берегу, смешно, право дело!

Чуть не вскочила и не понеслась навстречу. Еле себя обуздала.

И больше всего на свете мне хотелось его обнять. Нет, даже не обнять, а просто прижаться к груди и закрыть глаза. И стоять так долго-долго.

Но я, понятно, отказала себе и в этом удовольствие. Не женщина – Железный Феликс. «Души прекрасные порывы» (первое слово – глагол).

Он быстро поел, сказал, что все очень вкусно, и извинился:

– Тяжелый день, устал, пойду лягу.

– Конечно, – кивнула я. Села на кухне и расплакалась. Посмотрела на свой маникюр и подумала: «Точно дура, каких мало. Ему до меня – как… до лампочки, вот как!»

Просто там не сложилось. Видимо, было хуже, чем здесь. Да и привычка, как говорится, свыше нам дана. Замена счастию она. Как же точно, господи! Вот именно – замена.

Вся моя нынешняя жизнь – замена. Или – подмена. Суррогат. Квазисемья.

И никогда не будет как прежде, потому что я не буду такой, как прежде. Да и он, наверное, тоже. Обстоятельства и ситуация людей выкручивают и ломают. И еще – в корне их меняют.

* * *

А утром я им залюбовалась. Исподтишка залюбовалась. Проснулась и выглянула в окно: он косил траву – не косилкой, косой. Мерный взмах, широкий размах. Сильные и загорелые руки, крепкая шея, почти идеальный торс. Все умеет! Косит, как дышит. Избалованный московский мальчик. И откуда у человека столько талантов?

Я вспомнила, как однажды в юности мы были под Сочи. Пошли в горы и заблудились. Стемнело, решили заночевать. Мне совсем не было страшно. Он разжег костер, соорудил из четырех палок и куртки тент от накрапывающего дождя, набрал каких-то мягких веток и устроил мне ложе. И даже принес мелких и терпких диких слив – очень хотелось есть. Спала я, как убитая, а он всю ночь приглядывал за костром – в горах ночью было довольно прохладно.

С ним было нигде и никогда не страшно! В любой стране он прекрасно общался с аборигенами, замечательно ориентировался в пространстве и прекрасно читал карты. А как он водит машину! Я всегда смотрела на его профиль и любовалась. Просто бог за рулем – спокойно, размеренно, уверенно. На провокации не поддается. На хамство не отвечает. Только чуть хмурится и сдвигает брови. И мне это тоже всегда нравилось. И еще – я смотрела на его руки: сильные, крепкие, с длинными пальцами и красивой и ровной ладонью.

«Это уже, наверное, из области эротизма», – подумала я. Он мне всегда нравился! Кроме уважения, были, безусловно, и восхищение, и восторг, и гордость. Он лучший. И самый любимый. Ни разу, ни разу я не усомнилась в своем выборе! И никогда о нем не пожалела.

Всем не везет? Куча несчастных? Преданных и обманутых? А что, счастливых быть не должно? Уверенных, верных, сплоченных, единых.

Ну, должна же быть какая-то пропорция! Какие-то законы равновесия должны быть соблюдены? Какие-то исключения из общих правил! Ну не бывает же все и у всех плохо?

Бывает.

И который раз я готова была бросить ему в лицо: «Что ты сделал с нашей жизнью? Разве нам было плохо?

Ты не просто предатель! Ты хуже. Ты разрушитель! Ты ликвидатор. Ликвидатор всего того, что я так долго и тщательно строила. Вернее, мы! А это еще тяжелее и труднее. Совместное творчество всегда сложнее. По крошке, по кирпичику. Затирали швы, ставили заплаты.

И я тебя ненавижу! Вот за все это!»

* * *

Я вспомнила Маринку – медсестру в детской поликлинике. Как-то заболела Анюта, и Маринка приходила делать уколы. Мы стали приятельствовать.

Маринка сидела на кухне, пила кофе и рассказывала, как она ненавидит своего мужа Николая Ивановича. Маринка была приезжей, из маленького удмуртского села. В детстве натерпелась по горло – пьяницы-родители, инвалидка-сестра, три младших брата. Была одна мечта – вырваться из этого кошмара. Она приехала в Москву, окончила училище и устроилась на «Скорую»: там давали общежитие и больше платили. Но и работка была адова. Аварии, бомжи, пьяные драки с последствиями. За ней начал ухаживать водитель с их подстанции. Был он вдов и немолод, зато имел двухкомнатную квартиру в хрущевке на первом этаже. Маринка говорила, что «до свадьбы не давала». Не потому, что порядочная, а потому, что было противно, и этот «сладостный» момент она, как могла, откладывала. Расписались. Настал час икс. Дальше деваться было некуда. Маринка закрыла глаза и задержала дыхание. «Молодой» оказался бодр и настойчив. И еще – неутомим.

Было противно до слез, до рвоты. Она убежала в ванную, и ее вырвало. Залетела она с первой ночи. А ребеночка хотела! Ведь и лет уже было немало, да и очередь из женихов не стояла. Родила дочку Катьку. Муж старался изо всех сил: халтурил по ночам, гладил пеленки, доставал дефицитные продукты – время было голодное.

А Маринка его ненавидела. Причем на тактильном, физическом уровне. Запаха его не выносила. От интима, как могла, увертывалась. А он – непрошибаем. Ты – жена, ты обязана, три раза в неделю. Как «Отче наш». За уклонение даже пугал статьей Гражданского кодекса.

И Маринка терпела. Говорила, что человек он неплохой, скорее хороший: непьющий и негулящий. Все тетки ей завидуют. А отец какой! Для Катьки лоб расшибет.

– Хоть бы расшиб, прости господи! – И Маринка вытирала злую слезу.

Все понимает. За все ценит. И правда – повезло. В тридцать лет, без роду, без племени. Пятьдесят второй размер задницы. Нос картошкой, на голове три пера – и нате вам, замужем. Да со своей квартирой, да с дочкой, да с непьющим мужем. А муж еще и дачу взялся строить. Участок получил – два года пороги оббивал. И построит – не сомневайтесь! Все своими руками. А руки у него золотые.

Только вот одно плохо. Так плохо, что повеситься охота. И Маринка опять всхлипывала.

– Ну, разойдись, – сказала я Маринке однажды. – Разве можно так мучиться? Это же насилие над собой! Ты же его в конце концов ночью подушкой придушишь от ненависти!

Маринка посмотрела на меня с интересом – подушкой, говоришь? А что, это мысль! И странно так смеялась.

Леди Макбет Мценского уезда!

А потом посерьезнела:

– А я все записала тут. Все плюсы и минусы. В столбик. И знаешь, что получилось? – Она загадочно замолчала и достала из сумки мятую бумажку. – А получилось то, что кругом одни плюсы, понимаешь? А минус всего один! И вот из-за этого паршивенького, жиденького минуса я буду ломать свою жизнь? Лишать дочку отца? Менять квартиру после ремонта? Чтобы опять пахать на двух работах? Ну уж, нет! Я лучше потерплю! Да и делов-то!

Бедные бабы! «Потерплю!» А неврозы, депрессии, онкология? А потерпят ли они? Подождут, пока мы станем счастливыми?

И еще раз я подумала тогда: «Какая же я счастливая! Ведь у нас всегда это в радость. Всегда. Ни разу у меня не возникло мысли, что это противно. Да, не так ярко, как раньше. Не так пылко и таинственно. Без сюрпризов, что называется. Мы друг друга знаем наизусть. Все заветные и потаенные струны. И от этого нам только проще и свободнее». И еще я думала, какое счастье, что мы знаем друг про друга все. А вот это – зря. Нельзя знать все друг про друга. Всю правду, всю изнанку. И даже – почти всю. А где загадка, интрига где? Нельзя быть такой же знакомой, как подъезд в собственном доме.

Наивная дура! Прелесть новизны еще никто не отменял!

И мой муж дал мне возможность в этом убедиться!

Спасибо за урок! Только я, по-моему, не поумнела. Или – все впереди? Есть шанс?

Да, про «прелесть новизны». Про ту женщину я старалась не думать. Даже знать ничего не хотела. Это – как способ спасения, что ли? А еще было страшновато. А вдруг она лучше, вдруг красивее? Да наверняка, – потому, что моложе. Ей меньше на двадцать лет. На целых бесконечных двадцать лет! А что такое двадцать восемь и сорок восемь – все мы отлично понимаем. И женщины и мужчины – они ведь тоже не идиоты!

Я вспоминала себя в двадцать восемь: самый расцвет, самый сок. И «уже» и «еще» – и все в самом лучшем смысле. За что осуждать и ненавидеть ее, ту? В чем ее вина? В том, что захотела все и сразу? Да и в корысти ее обвинять сложновато – он так хорош, что… Может снести крышу и без всяких там его бонусов в виде машины, денег и прочих атрибутов успешности. А его щедрость? Да что там щедрость! Его мозги, жизненный опыт – самое ценное и привлекательное, его юмор, его тело…

У него все в порядке. Все! Все по местам и на местах.

А у меня? Да, сохранила фигуру – ну, как могла. Слежу за лицом. При моих возможностях несложно. Хозяйка я неплохая, на твердую четверку. Мать тоже, оценка та же. Ну, поддерживала его в тяжелые дни, как могла. Никогда и ничего не вымогала, это да. Но и радовалась как-то сдержанно. На шею не бросалась. Подумаешь, заслуги перед отечеством! Зануда – это есть. Перфекционистка – это раздражает. Тщательна и въедлива – не плюс наверняка. Не из «легких» женщин точно. Люблю поучить и скупа на похвалу. Не от того, что неблагодарная, просто сдержанная. И еще, наверное, комплексы. Никакой восторженности в его адрес – никогда! Никакого пьедестала. Муж – кормилец и друг. Отец и зять. Все естественно вроде. Все ключевые вопросы решает он. Он же мужчина. Как по-другому? Это – норма, ничего особенного.

Как будто так у каждой из живущих на земле. У каждой – той, что ничуть не хуже меня. Или – не лучше.

Никогда раньше я не задумывалась о том, что мне повезло. Или – как мне повезло.

Мама, правда, говорила: «Цени! Такие мужики на вес золота». У мамы был опыт. У меня – только гонор и вера во всеобщую справедливость. Точнее – в справедливость относительно моей судьбы. Какая наивность! Или это уже идиотизм…

И все-таки стало интересно: а кто она, эта… Ладно, просто – эта. Не унизим себя оскорблениями и эпитетами.

Итак, эта. Двадцать восемь лет, москвичка, с юридическим образованием. Зовут Виктория. Значительное имя. И красивое, что говорить. Правда, победить ей не удалось – на этот раз. Виктория Лавинская, между прочим. Ничего себе и фамилия к тому же! Девушка с такими именем и фамилией не может быть тупой и необразованной дурой. Невысокая, стройная – что вполне естественно. Шатенка с зелеными глазами. Внешность не кукольная, глаза не пустые.

Что сказать? Спасибо вам, дорогая Виктория, что не поспешили забеременеть от моего неверного мужа. Просчитались! Иначе – держать бы вам его в ежовых! Уж мне-то вы поверьте! От свеженького ребеночка он бы никуда не делся!

В чем еще вы просчитались, малоуважаемая? Не знаю, судить сложно. Думаю, что в интимных вопросах я с вами не равна – у вас тело, кожа, силы и свежесть.

Но! У меня опыт и доподлинные знания всех тонкостей «нашего мужа» – уж простите!

Да что нам мериться? Думаю, что и вы свое отстрадали и отплакали. Не то чтобы мне вас жаль – нет, нет. Я не так гуманна. Просто я знаю, что в ваши годы у страданий другая цена и другой накал. Уж поверьте! Надеюсь, что вы утешились. Надеюсь, что скоро. При ваших-то данных! Сам бог велел! Да и в вашу копилку звякнул пятачок – козлотоны мужики, козлотоны! Светка Горб знает, почем фунт изюма!

* * *

На выходные с ужасом жду наплыва родни. Стыдно признаться, но так хочется остаться с мужем наедине. Сдаю позиции, сдаю!

Измучилась просто, вот и все!

Получилось, как просила: мама с Галкой поехали в Дорохово, дочка со своим Эдиком – к его родне. Я испугалась: все как-то затянулось и растянулось. Что-то надо менять. А я боюсь! И еще – не очень хочу. А он как-то странно на меня смотрит. Или мне кажется? Не думаю, что я так желанна. Не обольщаюсь. Просто, если это произойдет, все встанет на свои места. Или – наоборот. Вот поэтому и боюсь, наверное. И еще – стесняюсь. И его, и себя.

Решили поехать на озеро – жарко. У нас есть свое место, почти безлюдное. Правда, доехать туда сложновато – лесная дорога, узкая и колдобистая.

Я осторожно сняла сарафан. Поняла, что очень стесняюсь. Все про себя знаю – про вены на ногах, про целлюлит на бедрах, про все, одним словом. Раньше – смешно даже говорить – я не стеснялась его. Кого? Собственного родного мужа? Бред, ей-богу! А сейчас! Кто он мне? Родной и собственный? Вот нет у меня такого ощущения, нет!

Как там у Бунина? Мужчина если любит, то любит всю женщину! Со всеми ее истериками и толстыми ляжками!

Спасибо за поддержку, дорогой Иван Алексеевич! Надежду, так сказать, подарили!

Вода – парное молоко. Я осторожно вхожу в озеро. Леня – решительный наш – влетает стремительно, пулей. Совсем как мальчик. Плывет кролем, красиво и четко. Он плывет, а я, дура, любуюсь. Резво вбегаю в воду. Я тоже молодуха, пусть знает! Правда, плыву вдоль берега – боюсь глубины. Трусиха – вот как меня зовут. Всего боюсь, всего. Вот подплыть бы сейчас к нему, обнять, похихикать, повиснуть на шее. Сплошная романтика. Как в молодости резвились на море.

И сладким кажется на берегу поцелуй соленых губ…

Вылезла из воды, мокрая курица. Ну, не способна я на такое, не способна. Не могу себя заставить, не могу притвориться. Все женщины – актрисы? Нет, не все. Я – точно нет. И это еще один мой минус.

Мы сидим на траве, и я смотрю на его профиль. И больше всего на свете хочу, чтобы он меня обнял.

Бойся своих желаний!

Вот и боюсь.

Трусиха, неврастеничка, прямая, как палка. Негибкая и неумная. И все это – я.

Едем в машине и молчим. Но молчим как-то по-хорошему, не тревожно. Как умели молчать когда-то. Вдруг он говорит:

– А махнем на море, Ириш!

«Ириш» – так он меня давно не называл. Вернее, так он меня называл тогда, в той жизни. До того, как чудовищно и безжалостно она переменилась. Я вздрагиваю и молчу. А он продолжает:

– А давай на Ситию! Помнишь, как нам она понравилась!

Я помню. Я все помню. Как нам было там хорошо, как спокойно. Ничто не предвещало, ничто. Тихое место, крошечный, в шесть номеров, отельчик, уютный и совсем не пафосный. Белые круглобокие домики с голубыми крышами. Дивная еда – рыба, еще два часа назад плававшая в море, помидоры, сыр, темное, почти малахитовое оливковое масло. И хлеб – горячий, ноздреватый, с хрусткой и румяной корочкой. Мы отрывали крупные ломти руками и макали его в подсоленное масло. И еще перламутровый чеснок и блестящие, слегка помятые пряные маслины. И молодое, совсем некрепкое розовое вино. Пили его на террасе, у моря. Море было нереального бирюзового цвета. Смотреть на него можно было часами. Оно завораживало и успокаивало. Улочки, узкие, мощенные и извилистые, вели на маленькую центральную площадь с белой церковкой и старинным кладбищем на задворках. Кипарисы охраняли кладбищенскую тишину. Впрочем, там везде было негромко. Туристов совсем мало – место скучное, не очень тусовочное. А мы наслаждались! Спали с открытым балконом, слушали шепот волн. И белые полотняные занавески отводил теплый ночной ветерок.

Мы тогда были абсолютно по-детски, дурашливо счастливы.

И ничего не предвещало беды!

А все случилось через полгода после нашего возвращения!

И жизнь разделилась на «до» и «после».

Я молчу. Молчу, как истукан. Он поворачивает голову и вопросительно смотрит. До него ничего не доходит. Ничего! Он не понимает, о чем я думаю. Правильно. Молодец. Он прожил ту жизнь и пережил ее. Он ее просто зачеркнул. Проехал… Иначе – нельзя. Не спастись и не выжить. Он это понимает. Он умный. Он продолжает жизнь. А я – дура. Я – помню.

Я забываю и помню. Вернее, пытаюсь забыть. Изо всех сил пытаюсь. Правда, получается плохо.

Я тоже хочу продолжать жить! И дышать полной грудью! Очень хочу, честно. И молчу. Потому, что мне очень тяжело, очень трудно подхватить его радостное: «А давай!»

«Скидавай», – как говорила наша дачная хозяйка баба Люба в моем далеком детстве.

Как говорится – «проехали»? Вот именно – проехали. Вернее, он проехал. А я еще еду. В холодном и темном вагоне. И до остановки моей совсем не близко.

Я – не «проехала».

Мама права – в конфликте всегда виноваты двое. Сначала я возмущалась – какая чушь! Я хорошая и верная жена. Я друг и никогда не предам ни его, ни интересы семьи. В моем доме чисто и всегда есть обед. Мой ребенок хорошо образован, и я никогда не манкировала материнскими обязанностями. Я – честная, верная и хорошая жена. За что же со мною так обошлись? И нечего искать причину во мне! Нечего искать оправдание своим сексуальным фантазиям!

Нет. Все – не совсем так. И даже вовсе не так, если призадуматься.

Так в чем мои «великие» заслуги? В том, что гладила сорочки и варила борщи? Полноте! Все женщины делают это. В том, что была ему верна? А положа руку на сердце, были ли у меня соблазны сделать наоборот? Искушали ли меня? Попадались ли на моем жизненном пути мужчины, упорно стремившиеся уложить меня в постель?

Нет. Не было. Открою страшную тайну – не было ни одного. Меня не пытались соблазнять и искушать. Хотя я далеко не уродина. У меня неплохая фигура и правильное лицо. Большие глаза и густые волосы. И все же… Наверное, чего-то во мне не хватает. Определенно! Я никогда не привлекала пристальное внимание сильного пола. Ко мне все относились со сдержанной симпатией. Никогда, никогда я не ловила на себе взгляд, полный страсти и откровенного желания. Даже в далекой молодости.

Что-то во мне не так. Нет какого-то манка, изюминки, перца. Я не умею кокетничать и соблазнять. Я банальна и примитивна, как зубная щетка и бутерброд с сыром на завтрак. Я пресна, как церковная просфора.

Я не сделала карьеры, хотя была довольно способна и подавала надежды. Я не из отменных кулинарок, творящих на кухне чудеса. Я не патологическая чистюля и не складываю носки по цвету.

Я не горячая и не сумасшедшая мать. Я занималась ребенком, да, безусловно. Но жизнь ему точно под ноги не бросила!

Я даже не чеховская Душечка, живущая только жизнью собственного мужа.

Я сама по себе. В своем мире, в своих мыслях. В каких? Мне и самой интересно. Точнее, в мирке и в мыслишках. Никакой глобальности, никакого объема.

Одна сплошная и беспочвенная гордыня.

Среднестатистическая женщина, заурядная и обыденная.

Ничего такого во мне нет – абсолютно. Даже странно, ей-богу, как он продержался так долго! Гораздо раньше его могло занести, гораздо раньше. Гораздо раньше он мог попасть под «трамвай желаний» и поддаться на зов любви.

Я ничем и никогда его не удивляла. Я не умею делать сюрпризы и более чем спокойно на них реагирую. Вот в чем моя основная ошибка. Ну, катится и катится. Идет, ползет – и ладно. Надеюсь на «авось» и «как-нибудь».

Так в чем же его вина? В том, что ему захотелось праздника? Новых, ярких впечатлений и ощущений? В том, что он обратил внимание на женщину более свежую, молодую и яркую? Что у него появилась потребность пережить, освежить, впечатлиться?

Даже жаль его, бедного, – не сложилось! А сколько его собратьев начинают жить заново, с нуля? Рожают новеньких деток, строят новое гнездо.

Правда, за чей счет… Что там с их «бывшими» в тот момент, когда они проходят, пролетают и проплывают по новым жизненным рекам и коридорам…

Но это уже никого не волнует.

Правда, не все на это решаются, не все. Не все такие отчаянные храбрецы. Как говорил драматург Володин: «Ну как я уйду? Это и выговорить невозможно!»

Правда, кто-то собирает чемодан молча, без объяснений. Ну, у кого на что хватает духа…

У всех разная степень ответственности и нравственности. И разве нравственней и ответственнее те, кто и вовсе не уходит? Кто продолжает делить свою жизнь на двух женщин, на две семьи? Кто мучается сам – не жалко – и мучает еще как минимум двоих?

Сходит спесь, сходит. Набираюсь ума, набираюсь. Гордыня моя, огромное и бескрайнее облако, скукоживается, тает, сдувается.

Взгляд на себя со стороны – вот как это называется.

Тоже, между прочим, подвиг. Особенно на фоне свеженьких оскорблений и обид.

Ну, ну. Посмотрим. что будет дальше. Посмотрим, как ты поведешь себя, милая моя, несчастная.

Но точно прогресс. Радоваться? Не получается. Как-то еще грустнее в связи с переменой концепции. Увы!

Я неисправима в своем «оптимизме».

Господи, помоги!

* * *

– Ты с ним спишь? – Это мама. Вполне в ее духе.

Я поперхнулась и промолчала.

– Ну, в принципе, я так и думала. – Она тяжело вздохнула. Очень тяжело. И на этот раз я ее разочаровала. Она зловеще усмехнулась: – Боишься осквернить свое юное и непорочное тело?

Я не поддалась на провокацию, ответила серьезно и как есть:

– Нет. Просто – боюсь.

Мама задумалась.

– А ты с закрытыми глазами. Как в омут, – осторожно посоветовала она.

– Я высоты боюсь. И воды остерегаюсь. И вообще, «как в омут» – это не для меня. Не мой стиль, так сказать.

– Что делать? – Мама стала явно доброжелательнее. – Это как работа, как поступок, если хочешь. Во благо и во спасение, так сказать.

– Во чье благо и чье спасение? – задала я дурацкий вопрос. От смущения, если по-честному.

– Твое, глупая! – возмутилась мама.

Я снова ее расстроила.

Мама положила трубку первая. Через пару минут раздался звонок.

– Вам надо куда-нибудь уехать. – Ее голос просто звенел. – Да, да! Обязательно – уехать. В какое-нибудь путешествие, в новую страну! На море или в горы!

– Или в леса. А можно в поля. – Я позволила себе поупражняться в остроумии.

– Да куда угодно! Какая разница! – Мама на мой юмор не повелась. – Романтику можно найти где угодно! Хоть в шалаше в Разливе!

Правильно. Лучше в шалаш. Дешевле, по крайней мере. Да и за исход этого мероприятия я не ручаюсь. Чего деньги-то тратить!

Нет, это я от растерянности. Я понимаю, что мама права. Мне что, самой отправиться в турбюро и заказать круиз? А потом торжественно, перевязав голубой ленточкой, вручить ему конверт?

Хорошая мысль, свежая. Но – не для меня. Это точно.

* * *

Все оказалось гораздо проще – конверт, правда, без голубой ленточки, принес он сам. Я заметила, как дрожат у него руки. Не сдержалась, спросила:

– А это что?

– Сюрприз! – ответил он.

– Еще один? – съязвила я.

У него дрогнули губы, но он промолчал. Я вскрыла конверт. Ну понятно – две путевки, два билета. На Ситию, естественно. Как там у поэта? Не возвращайтесь к былым возлюбленным?

Не возвращайтесь на места боевой, так сказать, славы…

Не входить дважды в одну воду. Или – попробовать? Терять-то, в принципе, уже нечего… Все, что можно, уже потеряно. И растеряно. Крошки с чужого стола… Хотя – почему с чужого? Это как посмотреть. Попытка не пытка, а средство для выживания – в нашем случае, по крайней мере.

Я внимательно изучила бумаги и подняла на него глаза.

– Ну, что ж, идея неплохая. В конце концов, море и солнце – это всегда хорошо. При любых обстоятельствах. Даже самых печальных. Хуже, я думаю, не будет. И даже, скорее всего, все встанет на свои места! – сказала я и уточнила: – В смысле – надо ли нам это в принципе!

– Хуже не будет. – Он выглядел почти счастливым и тихо добавил: – Спасибо.

Итак, мы едем. Я дала согласие. Боже! Что я несу! Я дала согласие! Мама сказала: «Лучше бы ты просто – дала. И денег потратили бы куда меньше». Еще моя остроумная мама прокомментировала мой отъезд так: «Торжественное прощание с невинностью».

Ладно, пусть упражняется в остроумии. Врачи – циники априори.

* * *

Я собираю вещи. Обычно я собирала один общий чемодан – большой, вместительный, на двоих. Теперь у меня свой, отдельный, небольшой и достаточно удобный. Муж заглянул в комнату, посмотрел сначала на мой автономный чемодан, потом – задумчиво – посмотрел на меня. Я понимала, что у него в голове. А в голове у него были сплошные, судя по всему, сомнения. Нужно ли было вообще связываться с такой придурочной бабой и тратить деньги на поездку.

За ужином, не поднимая глаз, как бы между делом, он сказал:

– А номер у нас один, Ира. Может, это неправильно?

Вот что мне ответить? Что? Что я еду с ним, что жить буду, разумеется, в одном номере, что номер он – не сомневаюсь – заказал с одной кроватью и что я…

Боже мой! А мне ведь почти пятьдесят! Ну не смешно ли? Бояться лечь в постель с собственным мужем, с которым прожила больше двадцати лет. Точнее – двадцать четыре года.

Правильно мама сказала: «Это от того, что он у тебя первый и единственный. Бог с ним, что первый. А вот то, что единственный… Были бы еще мужички… Так ты бы долго не раздумывала, скромница наша, схимница».

Я, честно говоря, поперхнулась. Вот от родной матери такое услышать!

Я готова к подвигам! Ура!

Самой смешно.

* * *

На Ситии было прекрасно. Ну что может быть плохого на Ситии? Лазоревое, без единого облачка небо сливалось с голубыми крышами домов и церквей. Море добавляло в эту наивную голубизну чуть-чуть бирюзового и изумрудного. Не стесняясь, пели птицы. Бугенвиллеи всех возможных и невозможных расцветок осыпали булыжные мостовые пестрым и густым ковром. Воздух пах цитрусовыми, горячим хлебом и только что смолотыми кофейными зернами.

Отельчик был тот же – маленький, уютный, стоящий на первой линии у моря. Те же легкие полотняные шторы колыхались в распахнутых рамах. На балконе те же плетеные кресла и низкий столик, на котором в широкой прозрачной вазе стояли пряные и тугие гиацинты.

Хозяин, веселый толстяк, с неизменной улыбкой на сочных губах, сверкал потерянным зубом и, радостно размахивая руками, шумно нас приветствовал.

Заказали кофе и сыр в номер. Я вышла на балкон и замерла. Море, безмятежное и спокойное, казалось, застыло. Солнце набирало обороты – время шло к полудню. Песок, белый и мелкий, похожий на манку, искрился, как первый и самый чистый снег.

Я зажмурила глаза и потянулась. Купаться! Срочно надеть купальник и бежать к морю! Муж разбирал чемодан. Педант! Я махнула рукой.

– Бежим! С чемоданами разберемся! – Легко сбежала по лестнице и оглянулась: муж обнимался с хозяйкой. Я вспомнила ее имя – мадам Рената. Мадам Рената была худа, костлява и на полторы головы выше своего пузатого и беззубого муженька.

Хозяйка наливала в бокал густое красное вино, и муж развел руками: дескать, извини! Что поделаешь! И махнул рукой: беги, догоню!

Я и побежала. У самой кромки чуть притормозила – вечный страх холодной воды. Но это было напрасно – вода была теплой, очень теплой. И очень ласковой. Медленно, словно пробуя воду кожей, я зашла на глубину. Потом легла на спину и закрыла глаза.

И какой ерундой показались все проблемы! Просто мелочью незначительной, ерундой и чепухой на постном масле! Какие обиды, Господи! Какие претензии! Жизнь так коротка и так прекрасна! И вот такие минуты перечеркивают все отвратительное, грязное, лишнее.

Вот она, жизнь! Вот в чем ее сок, ее прелесть и ее мудрость! Синее небо, синее море, белый песок, запах кофе и хлеба.

И счастливы те мудрецы, кто умеет поймать этот миг. И главное – по достоинству оценить. И еще – убедить себя, как надо это ценить, и самое главное – уметь всем этим наслаждаться!

Вот в чем главная и великая мудрость жизни!

Потом я поплыла чуть вглубь и сама испугалась своей смелости – дна под ногами уже и не было вовсе. Развернулась и стала возвращаться к берегу. Неисправимая трусиха!

Муж уже стоял на берегу и, приложив руку козырьком, смотрел на меня и показывал жестами: возвращайся!

Я, вредина вредная, опять повернулась на спину и блаженно закрыла глаза. Вот еще! Он расценил это по-своему и подплыл ко мне.

– Хорошо? – спросил он.

– Сказочно, – отозвалась я.

Он улыбнулся и провел рукой по моему плечу. Я резко перевернулась и поплыла к берегу.

Ускользнула, рыбка золотая! Легкая такая. И кокетливая.

А потом она легла на почти горячий песок, проигнорировав удобный шезлонг, и даже задремала. Да что там задремала – уснула, как младенец. А когда открыла глаза, увидела его. Он сидел рядом и, кажется, не отрываясь смотрел на меня.

– Сгоришь! – сказал он смущенно и отвел глаза.

Как дети, прости господи! В игрушки играем! Кокетничаем, смущаемся, оправдываемся. Манипулируем друг другом.

А может, это и хорошо? Освежает, прямо скажем. Просто ренессанс какой-то переживаем! А это обновление, может, и есть начало чего-то нового? Этап переходный, что ли? Только вот к чему переходный?

Ладно, зануда. Побольше оптимизма и креатива! Только вот начала выкарабкиваться из своих сомнений, терзаний и комплексов. А опять тянет на старое!

А впереди – целая жизнь! Ну, не такая, как в молодости, – долгая, почти бесконечная, неизведанная и от того прекрасная. Нет, та, что впереди, – конечно, другая. Но и в ней, почти понятной и почти просчитанной до косточек, тоже есть своя несомненная прелесть и радость. Все еще радость.

И это ясно даже такой противной и заядлой реалистке, как я.

В общем – у природы нет плохой погоды! Прав классик! Каждая погода – благодать!

Особенно – на Ситии. Здесь и сейчас.

Вечером мы пошли ужинать «К Пете». Так в прошлый раз мы окрестили маленький ресторанчик в самом центре городка – он назывался: «У господина Петра».

Ресторанчик славился своими шашлычками-сувлаки, мусакой и десертами – вкуснейшей лимонной панакотой и тонкими вафельными трубочками. На витрине лежали шоколадные конфеты, изготовленные вручную, – мой муж был невозможным сластеной.

Заказали вина, горячее и кучу всяких сладостей. Он, читая меню, глотал слюну и продолжал уплотнять заказ. Я смеялась и говорила, что он помрет от жадности или диабета.

– Я еще поживу, – пообещал он. – Дела кое-какие остались! – Он внимательно посмотрел на меня.

– Угрожающе звучит! – Я покраснела.

Хорошо, что при приглушенном свете он этого не разглядел.

Разглядел. Все он разглядел. И подумал с нежностью: «Как девчонка! От моих слов краснеет».

И почему-то его обдало таким ярким и резким жаром, что он даже вздрогнул и закашлялся.

Все было прекрасно. И еда «дяди Пети», и молодое вино. И мусака с терпкими баклажанами и густым и пахучим сыром. И конечно, сладости.

По дороге в отель мы горячо заспорили об имени будущего внука. Он почему-то был уверен, что будет непременно внук. Мужское самолюбие и тщеславие – не свой ребенок, так внучок.

Даже поругались влегкую. А потом он сказал – вернее, пропел:

– Будет все, как ты захочешь! – И взял меня за руку.

Руку я на этот раз не выдернула.

Пятерка за поведение.

* * *

Я вышла на балкон. Темное, почти черное море сливалось с черным небом. Отчего-то пахло водорослями – слабо и свежо, так, как пахнут только что выловленные устрицы.

Я села в кресло и откинулась на спинку.

А через десять минут – нет, даже раньше – крепко спала. Очень крепко и очень сладко.

Под утро мне стало зябко, и я проснулась. Обнаружила, что муж снял с меня босоножки и укрыл пледом. Спасибо ему – ночи здесь, несмотря на обжигающее дневное солнце, все равно довольно прохладные. Не открывая глаз и покачиваясь, я вошла в комнату и упала в кровать. С удовольствием вытянула затекшую спину и ноги, укуталась в одеяло, уткнулась носом в мягкую подушку и…

Повернулась к нему лицом и положила ладонь на его плечо.

Ничего личного! Просто безусловный рефлекс! Сила привычки, так сказать! Или – отвычки.

А утром опять счастье и счастье – море, солнце, кофе с теплыми булочками. Море – спокойное, песок по-прежнему белоснежный, небо – лазоревое и безмятежное, солнце – нежное и еще вполне деликатное, кофе – ароматный и горячий, да и булочки не подвели – желтое масло медленно таяло и растекалось по теплой горбушке. И все мне рады и готовы угадывать любое желание.

Я заплывала довольно далеко. Он нервничал, стоял на берегу и наблюдал за мной.

Однажды разозлился:

– Ну ты, матушка, даешь!

Я отмахнулась:

– Да ладно, чего там. В жизни должно быть место подвигу. А для меня побороть страх перед глубиной – уже подвиг.

Он удивился:

– А зачем такие стрессы? У тебя же всегда ноги сводило. А это – риск! Глубина тебе противопоказана! Да и к подвигу готовиться ни к чему. Сама жизнь – это и есть ежедневный подвиг. Не ищи сложностей!

– Да, подвиг, – отозвалась я. – Вот здесь ты не ошибся! А сложности сами меня находят! Кстати, не без твоей помощи! Так что к подвигам я не готовлюсь!

– А к чему готовишься? – было видно, что он разозлился.

– К нормам ГТО. – Я развернулась и пошла прочь вдоль берега.

Вот так. Настроение было испорчено у обоих. Странно, такой пустячный разговор. Такой пустяковый…

Когда я вернулась к отелю, его на пляже не было. Не было и в номере. Да ради бога! Мне стало смешно и легко. Кончилось, видимо, терпение, кончилось! Ну и славно – проведем денек наедине с собой! Пошляемся, например, по магазинам. Прошвырнемся, так сказать. Потешим женскую волюшку!

Я заказала такси и поехала на главную торговую улочку – тенистую, узкую, густо усыпанную магазинчиками разного калибра. И все они были прекрасны – каждый на свой лад и манер. Разумеется, нашлось все, что женской душеньке угодно и что может ее развеселить и отвлечь от грустных мыслей.

Например, чудесные босоножки – невесомые, на пробковой танкетке, сливочного цвета. Ну просто «подо все». Как любила говаривать мама, и в пир, и в мир, и в добрые люди. А удобные – как тапочки. И элегантность при этом не отменялась вовсе. Дальше – сумочка. Нет, не так – сумка! Из тончайшей кожи, емкая, глубокая – влезет все. Все, что надо и не надо иметь в женской сумке. Потому, что то, что «не надо», когда-нибудь может попасть в раздел совершенно жизненно необходимых вещей. Мы-то это знаем! А дальше была всяческая приятственная мелочь и сплошное баловство: смешные, несерьезные сережки – серебряные бантики с ярким камешком, бусы – длинные, «до пупа», мелкий разноцветный жемчуг в три ряда. Две блузки маме, брюки и жакет Галке, платье и кофточки Анюте.

Пакеты оттягивали руки. Я села за столик на улице и заказала апельсиновый сок. Поискала в сумке телефон и обнаружила, что забыла его в номере. «Волнуется, – подумала я. – Наверняка ведь волнуется! Ну и фиг с ним! В конце концов, портье я сказала, что еду в город. Не утонула и не истлела под жарким солнцем».

К тому же – мне очень хорошо! Вот просто замечательно!

Я медленно пила сок и глазела по сторонам. Народу было совсем мало. Какой дурак пойдет шататься по магазинам в двенадцать часов дня, в самое «пляжное и купательное» время!

Все приедут и придут сюда после сытного ужина – растрястись и поглазеть. В витрине соседнего магазинчика я увидела сарафан. Нет, не так – САРАФАН. Тот самый, что искала последние лет десять. И все было не то. То цвет не подходил, то размер, то лямки слишком узки или наоборот, широки. В общем, как всегда бывает у нас, у женщин…

А здесь был ОН. Ну, по крайней мере, издалека. Даже страшно было подходить – а вдруг что-то не так?

Я допила сок, оставила на столике деньги, подхватила свои пакеты и пошла к магазинчику.

Вблизи он был еще прекраснее, чем издали. Тончайшее, струящееся кремовое полотно. Батист? Такое легкое и невесомое. Длинный – по щиколотку. Свободного кроя, с открытой в меру спиной и грудью, с идеальными по ширине лямками и – боже! – с густым рядом мелких перламутровых, круглых, как горошины, пуговиц на спине. «Вот как не влезу!» – со страхом подумала я.

Молодая и очень кудрявая продавщица с усилием стащила сарафан с манекена и внимательно рассматривала его, ища следы пребывания в витрине.

– Не беспокойтесь. – Мне не терпелось скрыться с ним в примерочной.

Девушка улыбнулась. Я бросила свои пакеты и поспешила надеть на себя этот сарафан моей мечты. Все было… Все было идеально и безупречно. Казалось, что портной, сотворивший это чудо, долго и внимательно выслушивал все мои пожелания. Я крутилась перед зеркалом в зальчике и очень нравилась себе! Ну, просто так нравилась… Как давно или даже никогда собой не восхищалась.

Кудрявая продавщица тоже заулыбалась, и радостно закивала, и защебетала на греческом. Потом она сказала, что скидка – обязательно! Потому что изделие долго висело в витрине.

Ну вот, еще одна приятность – отказываться не станем, грех нам отказываться. Хотя, сколько бы он ни стоил, я его куплю. Вот когда деньги совершенно не имеют значения! Ну сколько может стоить мечта? А про какие-то пятьдесят евро вообще смешно говорить! На пятьдесят евро счастья, молодости и красоты!

Я сказала, что пойду «в мир» в обновке, – и продавщица упаковала мою майку и бриджи.

Я шла по улице, забыв о немилосердном уже солнце, усталости, отекших ногах и тяжеленных пакетах, оттягивающих руки.

Тут же возле меня притормозило такси. Молодой и голубоглазый водитель спросил, куда отвезти мадемуазель.

Даже эта грубая лесть меня вполне развеселила, и я громко, в голос, расхохоталась.

Через пятнадцать минут машина с удалью, резко тормознула у входа в отель. На крыльце стоял муж и нервно курил сигарету. Увидев меня, бросил окурок, развернулся и зашел внутрь. «Ну, вот, – подумала я. – Обиделся. Как все-таки они, мужики, умеют испортить нам настроение!

А кроме того, как легко и виртуозно они умеют испортить нам здоровье и жизнь!»

Я легко взбежала по ступенькам на второй этаж, распахнула дверь в номер, бросила пакеты на пол и стала крутиться перед зеркалом.

Ля-ля-ля! Я сказочная принцесса! Я совершенная красавица! Я легка, молода и прекрасна!

И никто, никто не испортит мне настроения! Как бы ни старался!

А он – старался, определенно. Лежал на кровати, одетый, и смотрел телевизор. Без звука. Брови домиком, губы скобочкой.

– Ну как? – Я кокетливо покружилась перед ним и плюхнулась в кресло, любовно расправив широкую и легкую юбку своей обновы.

– Поздравляю с обновками! – хмуро бросил он.

– Как-то ты не рад! – Я постаралась говорить легко и даже кокетливо. – Вот прямо совсем не рад, ну ни капельки!

Он резко вскочил с кровати.

– А чему, с позволения сказать, я должен радоваться? Чем восторгаться? Платьем твоим новым? А предупредить было нельзя? Оставить записку, позвонить? Или ты сделала все это специально? И телефон забыла тоже неспроста? Ну так, чтобы понервничал, попсиховал! Поискал тебя, панику развел? В полицию уже собрался звонить!

Я молчала, изящно качала ножкой, смотрела в пол.

– А в чем, собственно, дело? Как-то странно все, непонятно как-то. Ну уехал человек в город, ну забыл телефон – с кем не бывает? Ну отсутствовал пару часов! Знаешь ли, у нас, женщин, возникают иногда такие странные желания – по магазинчикам прошвырнуться!

– А я не подозревал, что у тебя возникли такие странные желания! – потеряв уже всякое терпение, крикнул он. – А я не знал, что думать! Куда ты пропала! Как сквозь землю провалилась – и никто тебя не видел! А если ты утонула? – Он выдохся и сел на край кровати. – Думать надо. Хорошо бы головой, – закончил он.

Я встала с кресла и посмотрела внимательно на него:

– Спасибо за совет! Очень ценно звучит. Особенно – из твоих, таких разумных уст! – Я взяла пляжную сумку и направилась к двери. Обернулась: – А что ты, собственно, так расстроился? Не понимаю. Ну, утонула бы – обидно, конечно. Хлопот много – искать тело, везти его на родину. Полиция, деньги. Весь отдых – насмарку. Ну, что поделаешь, в жизни всякое бывает! – И тихо добавила: – Я вот, например, однажды тебя похоронила. Ничего, пережила, знаешь. И ты бы пережил. Не сомневайся!

Он поднял на меня глаза:

– Нет, я бы не пережил. Точно.

– Не смеши! – Я закрыла за собой дверь.

После пляжа я вернулась в номер и легла спать. Лени в номере не было, что, кстати, очень меня обрадовало.

Когда я открыла глаза, на улице было совершенно темно. Глянула на часы – боже, боже! Десять вечера! Ничего себе – норматив на пожарного сдала!

Приняв душ, я оделась и спустилась в лобби. Очень хотелось есть. Я подошла к стойке, где что-то записывал добродушный хозяин. Он поднял на меня глаза и улыбнулся во весь свой щербатый рот. Я, смущаясь, спросила его, нельзя ли приготовить ужин. Он улыбнулся еще шире и сказал на чудовищном английском, что в гостиной ужин для господ уже накрыт. Я удивилась и пошла вслед за ним.

Гостиной здесь называли маленький, круглый и очень уютный зальчик, который служил и столовой в непогоду, и конференц-залом с одним ноутбуком в наличии. В хорошую погоду столовались на улице, во дворе под полосатой «маркизой».

Хозяин торжественно распахнул передо мной дверь и учтиво поклонился.

В зале был выключен верхний свет и горели три канделябра с живыми и уже слегка оплывшими свечами. У раскрытого окна с богатой и затейливой шелковой занавесью был накрыт под белой скатертью круглый стол, на котором стояли ваза с желтыми розами и бутылка вина в серебряном ведерке. А за столом сидел мой муж, с печальным и обреченным взглядом.

Мне почему-то стало смешно, но я сдержалась, понимая торжественность момента.

Хозяин, взяв меня под руку, подвел к столу. Муж встал и учтиво поклонился. Вернее, поклонились они оба, на пару. Довольно дружненько. Теперь я не сдержалась и прыснула. Усаживаясь, осведомилась:

– Давно сидим?

Леня кивнул. Хозяин пятился к выходу. Смешно. Очень смешно. Постановочное такое действие. Ладно, не будем вредничать и усугублять ситуацию. И так виновата! Делаем если не торжественное, то серьезное лицо. Муж налил мне вина. Вошел, точнее, колобком вкатился хозяин, везя перед собой тележку с едой. Он поставил передо мной тарелку с огромным куском говядины, обильно декорированной разноцветными овощами, и бросил взгляд на мужа. Тот кивнул. Хозяин довольно прикрыл глаза.

Я по-прежнему с трудом сдерживала смех. Очень хотелось есть, очень. И мясо было бесподобным, и вино чудесным. Я, не большой в принципе гурман, покрякивала от удовольствия.

Муж беспокоился и спрашивал, как мне все, и то подкладывал салату, то подливал вина.

– Напьюсь ведь! – пошутила я. – Не боишься?

– Боюсь, – серьезно ответил он. И добавил: – Я теперь с тобой всего боюсь! Особенно – твоих исчезновений.

Я пьяно махнула рукой:

– Какой ты, право слово, трепетный! И напугать тебя так легко, оказывается! То же мне – то ли девочка, а то ли виденье!

Он отрицать не стал.

Вот и правильно! Ума хватило!

А вино было бесподобное! Просто сказочное! С ужасом я отметила, что он открывает третью бутылку. Подпоить хочет! Правильно, иначе на диалог я не способна. А так – способна? Пьяному, знаете ли, море по колено.

Покачиваясь, я встала со стула и подняла бокал.

– За любовь! – сказала я и неожиданно для себя громко икнула. Бокал качнулся в нетрезвых руках и… Беда, беда, беда! Вот не будешь выпендриваться!

На любимом, таком дорогом сердцу сарафане медленно расплывалось и таяло красное пятно. Господи! Все – грудь, пояс, юбка! Я с ужасом смотрела на это пятно и вдруг разревелась – громко, в голос, со всхлипываниями и причитаниями.

«Получай за свое юродство, получай! – с ненавистью к себе думала я. – Будешь глумиться над святым чувством. И кто поймет, что цинизм – лучшая защита, лучшее прикрытие!»

Продолжая реветь, я плюхнулась на стул. Он вскочил и стал неловко сыпать соль из солонки, пытаясь спасти платье. Я отталкивала его, потому что понимала: платье испорчено безнадежно. Ничего исправить нельзя.

– Завтра – в химчистку, – приговаривал он, пытаясь меня обнять.

– Фигушки! – У меня опять полились слезы, и стало еще больше обидно. – Пятна от красного вина никто не выведет! Тем более на батисте! И отстань ты со своей солью! Отстань, бога ради! Ты и так мне насолил – дальше некуда!

Он продолжал меня уговаривать и утешать, а я, пьяная и несчастная, продолжала брыкаться и возмущаться.

Наконец пришли в номер. Он стянул с меня «соленый» сарафан и бросился в ванную – замывать.

– Мылом натри! – крикнула я ему вслед и повалилась на кровать.

Никогда раньше я не чувствовала себя такой несчастной! Даже в самые тяжелые времена!

Глупая, пьяная баба! Я свернулась клубочком, залезла под одеяло и – уснула!

Проснулась я от страшного шума и грохота. Испугавшись, резко села на кровати. За окном разыгралась стихия – гроза, молнии, ветер с утробными завываниями, вспышки зарниц.

Муж пытался закрыть окно. На балконе с грохотом разбилась ваза и перевернулся легкий ротанговый столик. Внизу, на первом этаже, были слышны крики и грохот. Хлопали двери и окна, слышался звон разбитого стекла. Кто-то громко заплакал, и стало еще шумней.

Я подошла к окну. Море, черничное и шальное, решило показать свой нрав. А не всегда я бываю бирюзовое и милое! Забыли, что я стихия? Забыли, что я могу со всеми вами сделать? Вот вас, тех, что на берегу, только попугаю, чтобы уважительнее ко мне, уважительнее! А вот тех, кто сейчас в моих руках, не пощажу, накажу по полной! Надо же вас иногда ставить на место! И хватит сюсюканий! Я – стихия! Хотя в этих благодатных краях и райских кущах я вспоминаю об этом нечасто, что говорить…

Волны с грохотом обрушивались на нежный песок, ветер беспощадно рвал хлипкие зонты и мотал по берегу еще не потонувшие в воде шезлонги.

Было страшно. Реально – страшно. Я отошла от окна и тревожно спросила:

– Нас не смоет?

Он засмеялся:

– Ну это же не ураган и не смерч! Просто сильный шторм, кстати, его обещали в прогнозе, ну и ветер, конечно. К утру все должно успокоиться. Так, по крайней мере, писали вчера.

– А что ты мне не сказал? Почему не предупредил? – Я попыталась обидеться.

– Знаю я тебя, трусиху. – Он был безмятежно спокоен. – Ты и на даче обычной грозы боялась!

– А, – сообразила я, – вот поэтому ты меня и напоил! Думал, усну и не прочухаюсь, да? Думал, ничего не замечу?

– Тогда бы я тебе подмешал клофелин, – задумчиво ответил он. – И точно уж воспользовался этой ситуацией!

– Смешно! – фыркнула я и забралась под одеяло.

Честно говоря, хотелось накрыться с головой. Так в детстве мы с Галкой и делали. И еще тогда, в детстве, начитавшись занимательной физики, мы очень боялись шаровой молнии.

А тише меж тем не становилось. Слабо верилось, что все это успокоится, угомонится, устанет и закончится к утру.

Я закрыла глаза. Впрочем, какой уж тут сон! В небе, временами почти белого, слепящего цвета, казалось, взорвался какой-то небесный склад, какое-то чудовищное по объему хранилище петард.

Леня сидел в кресле и листал журнал. Распахнулась балконная дверь, и он вскочил и придвинул к ней единственное кресло. Потом сел на край кровати.

Я подвинулась к нему и дотронулась до его плеча. Он развернулся и посмотрел на меня. Мы смотрели друг на друга, глаза в глаза, и продолжалось это недолго. Совсем недолго. Потому что долго смотреть друг на друга не было сил. Совсем.

Нет, голова не отключилась. Вот идиотское устройство! Я мельком вспомнила слова Риты Марголиной: «Мучили, терзали, истязали друг друга».

У нас все было не так. Совсем – не так. Была одна бесконечная, безграничная, ошеломительная и ошеломляющая нежность. Та, которая через боль, через преодоление. Мы не закрывали глаз – хотя смотреть друг на друга было больнее всего. Мы разговаривали друг с другом. Мы вспоминали сейчас все. Все, что было в нашей жизни. И все хорошее, лучшее. И все самое больное и страшное. Мы говорили глазами: «А помнишь?..» И понимали, что помним – все. И не надо никаких слов, выяснений и воспоминаний! Мы разговаривали друг с другом, как пришельцы с других планет, как марсиане или другие, неизвестные науке инопланетяне – никакого вербального контакта. Только тактильный, самый действенный, точный, безошибочный и прочный. Руки и тело не могут лгать. И глаза не могут лгать. Лгать могут только слова. А слов у нас не было. Да и ни к чему они вовсе. Мы просто поверили друг другу. Мы верили в то, что все может вернуться, получиться, – и опять сомневались, опять не верили. Мы признавали свои ошибки и не пытались их оправдать. Просто просили друг у друга прощение, просто очень просили друг друга все забыть. И очень сильно пытались в это поверить. Казнили друг друга и миловали – одновременно.

И еще – мы сейчас были незнакомцы и очень близкие знакомые. Все было изведанным и совсем неизвестным. Мы узнавали и познавали, как в первый раз, впервые, себя и друг друга.

Да что там говорить – и так все ясно.

Вспышки рьяного небесного разгула освещали на доли секунд лица. Мы жмурились, но не отводили глаз друг от друга.

Она думала о том, как он прекрасен. Его лицо, плотно сжатые губы, сдвинутые к переносью брови. Его руки, нежнее которых на свете нет. Впрочем, какой у нее опыт… Но опыт тут и вовсе ни при чем – так она была в этом уверена.

Он смотрел на ее лицо, прекраснее которого не было. И не потому, что не было родней! Просто ему нравилось в ней все. И всегда, кстати!

Потому, что это была его женщина! И какой там возраст и недостатки! О чем вы говорите! Смешно!

Он видел все ее морщинки, усталые глаза, потяжелевшую грудь.

И так, как он любил ее сейчас, сегодня, в этот момент абсолютного безумия и сумасшествия стихии, он не любил ее ни-ког-да! Ее – свою родную. Свою жену. С которой прожита лучшая часть его жизни. Лучшая – это он знал точно. Смешно было бы спорить!

Он узнал, понял, что не может жить без нее!

До него это, слава богу, дошло! И он очень надеялся, что вовремя, что не опоздал.

Прости его, Господи, за самоуверенность! Просто – прости. И еще – пожалей!

Мы уснули вымотанные и опустошенные. Да и безумство за окном начало постепенно стихать – тоже, видимо, притомилось.

Неожиданно рано утром проснулась и села на кровать. Кружилась голова и подташнивало. Сколько же я вчера выпила? Наверное, бутылки полторы точно. Я, которой всегда хватало двух рюмок коньяка или водки или одного фужера шампанского.

Покачиваясь и шаря ногами по полу в поисках тапок, я подошла к окну. Небо, набухшее, серое и тяжелое, висело как напоминание о прожитой ночной стихии. Море, темное, мышиного цвета, было тревожно и все еще беспокойно. На мокром песке валялись обрывки бумаги, покалеченные зонты и пляжные кресла, бутылки всех мастей и рваные полотна ткани.

И еще было очень тихо. Очень беспокойно и тревожно тихо.

Я зашла в ванную. На раковине лежал мой любимый… раненый сарафан – конечно, по-прежнему в винных разводах. Я пустила горячую воду и начала остервенело тереть испорченную ткань. Фигушки вам! Ничего не помогало. Ничего. Пятна стали чуть бледнее, чуть более размытыми. Но все они были на местах. Устав, я села на край ванны и разревелась.

Что я жалела больше в эти минуты? Свой многострадальный сарафан или свою покалеченную жизнь?

Пятна, пятна… Пусть поблекшие, но несмываемые эти чертовы пятна! И они всегда будут на моей душе. Никуда они не денутся! Три, жмыкай, посыпай солью или даже новомодными средствами. Как там говорила Ритуля: «Я забываю, но я помню…»

А я по-прежнему помню. Даже этой ночью я все помнила. Правда, это мне ее вовсе не испортило, эту ночь. Но ночь прошла. Всё, говорят, проходит. Или не всё? Или своя, родная приживалка-мышь по-прежнему сидит и скребет своими мелкими и острыми коготками. По сердцу.

Я – помню.

Я зашла в комнату. Он спал – безмятежно и спокойно, как ребенок. Счастливо так дрых. Мне почему-то захотелось его ударить. Сильно, наотмашь. По лицу. Потому что у него было лицо человека, у которого все в порядке. Который всегда и все, что ему нужно и хочется, получает. Всегда разруливает свои косяки и неприятности. Короче – как с гуся вода…

Что там про милость к падшим? Да и кто тут падший, право слово! Тут одни сплошные победители, с крепким и здоровым сном. Те, у кого все и всегда получается. У него всегда все получалось. И сейчас получилось – в смысле, получил все, что хотел. Проветрился, погулял на свободе. Нет – решил, что дома лучше. Спокойней дома. Да и внук должен родиться. А он был уверен, что будет внук, мальчик. Вот вернулся, и опять все чики-чики. Все наладил, восстановил. И опять все ровненько и гладенько. Ужин такой торжественный. Режиссер-постановщик хренов.

Наверное, и грозу он заказал у Господа Бога. Так, для декорации. Чтобы мощнее, проникновеннее и глубже. Накал эмоций, так сказать, вершина страстей, пик пылкости.

Хорошее какое словосочетание – «пик пылкости». Или – дурацкое?

Господи, о чем я думаю?

Словосочетание…

* * *

Я еще раз посмотрела на него и… И все поняла. Поняла, что сейчас надо делать.

Я вытащила из шкафа свой чемодан и быстро начала кидать туда вещи. Десять минут – и все готово! Сгребла из ванной косметику и пнула ногой любимый испорченный наряд, сиротливо валявшийся на кафельном полу. Извини – не получилось!

Проверив документы и деньги, щелкнула замком чемодана и у двери обернулась.

Он спал с улыбкой на лице. Я усмехнулась и вышла в коридор. Плавно и бесшумно закрыла за собой дверь.

Внизу, по счастью, никого не было. Видимо, рабочий день отменялся – что ж, причина вполне уважительная. Уезжать, не попрощавшись, конечно, нехорошо…

Да ладно, перебьются и без прощаний.

Такси я поймала достаточно быстро – даже сама удивилась. Села сзади, чтобы исключить общение. Коротко бросила:

– В аэропорт.

Водитель молча кивнул. Было видно, что ему тоже не до разговоров. А кто этой ночью на острове спал? Наверное, таких не было.

Полицейские и дорожные работники почти разгребли завалы на проезжей части. Как же быстро у них все делается, как же складно! Некоторые владельцы кафе и магазинов, лениво позевывая, собирали осколки стекол и поправляли обвисшие козырьки.

– Убегаете? – хмуро спросил водитель на английском с очень сильным акцентом.

Я кивнула.

Вот именно – убегаю. Только не от стихии. От него убегаю. И от себя.

– Я понимаю, – продолжил водитель. – Было страшно. Но вы успели позагорать и покупаться? Отдых получился?

Я кивнула: дескать, спасибо, все успела. И позагорать и покупаться. И отдых получился.

Все успела. И все получилось. Даже больше того, на что рассчитывала.

Почти подъехали к аэропорту, и вот тут встали капитально. Огромный эвакуатор оттаскивал перевернувшиеся легковушки – старенький «Форд» и плотно сцепившийся с ним «Мазератти».

Я закрыла глаза. Итак, все понятно – я простила его тогда, когда приехала на дачу. Когда пила с ним чай на веранде, когда варила ему борщ. Когда устраивала семейные посиделки по выходным – «все, как раньше».

Нет, не все. Никогда не будет так, как раньше. Потому, что мы – другие. Мы уже прожили отрезок другой жизни, друг без друга. И мы уже не можем смотреть друг на друга прежними глазами. Мы – не прежние! У нас никогда – никогда – не будет прежних отношений. Потому, что между нами стоит ложь. Предательство. И обида. Как известно, предавший однажды…

Это банально, не спорю. А жизнь вообще банальна – сама по себе. Не ты первый, не ты последний. Все повторяется. Основа сценария та же. Актеры разные, нюансы разнятся.

Можно, разумеется, склеить или подклеить. Подлатать, пришить кантик или бантик. Можно. Только вот вопрос – а нужно? Ну, понятно. Сейчас я стану врагом для тысяч и тысяч женщин, которые решились склеить разбитую чашку и приладить к ней кантик. Браво! Аплодисменты! Завидую и восхищаюсь от всей души, честно. Вот еще и обида – а у меня не получилось! Может, я сама – не получилась? В глобальном, так сказать, общечеловеческом смысле? Ну что поделаешь! Не для меня история: «Женское счастье – был бы милый рядом…» Или еще так: «Лишь бы день начинался и кончался тобой!» Не для меня. Убогая я, ущербная. Косная, заядлая, неумная. Женщина несет в себе прощение от рождения. Или – по рождению. Ладно, я не женщина.

Но я же человек! С этим же не поспоришь!

Да, у всех свой крест. Все съедают по полной. Никого не минует чаша судьбы, так сказать. Кому-то болезни, кому-то – измены, кому-то – казенные серые стены…

Я все понимаю. Все. Я готова нести свой крест.

Но я имею право не простить? Или по рождению и половому признаку я этого права лишена?

А если у меня не получается? Простить или сдохнуть – так, что ли? Другого варианта не предлагается?

Я не женщина. Я – урод.

Хорошо. Я согласна.

* * *

Когда все это произошло, ко мне зашла соседка Кира, от нее ушел муж четыре года назад. Ушел к молодой девахе и родил двоих детей. Судя по всему, был вполне доволен жизнью и даже счастлив.

А Кира его ждала. Каждый день ждала. Когда во дворе хлопала дверца машины, она подлетала к окну и всматривалась в темноту двора. Это было похоже на помешательство. «Ну он же не может просто так все забыть?» – говорила Кира и начинала перечислять все события их прежней жизни. Как кочевали по гарнизонам, какой невыносимый климат был в Казахстане. А какой в Кемерово! Как рожала она своих мальчишек и загибалась от сепсиса. Простой пеницилин не помогал, а других лекарств не было. И молока не было, и мяса. А еще пеленок, и детского крема, и зеленки. Рейтузы тетки вязали себе сами, если доставали пряжу. А пряжа была колючей и натирала кожу, даже сквозь чулки. Как они мечтали выпить чашку настоящего кофе с хорошим сыром! Как мечтали сходить в театр и прочитать свежие журналы! Передавали из рук в руки прошлогодние номера «Бурды» и шили по его выкройкам платья из аляпистого ацетатного шелка. Короче, много чего не было. А точнее – не было ничего. Была только любовь. И верность была. И надежда на светлое будущее. Вера, что когда-нибудь все обязательно изменится и им сказочно повезет! И уедут они из этой глуши, из стылого барака и от пустого магазина с промерзшими буханками серого хлеба. Обязательно повезет! Их направят по вызову в город.

Направили, правда. Вымолила Кира счастливую жизнь. Мужа Толика перевели в Москву, в штаб. Помогли, конечно, но ведь речь не об этом.

Все им завидовали и говорили, как им повезло!

Да. Повезло так повезло! И квартиру дали с центральным отоплением и с горячей водой – не по графику, а постоянно. Кира садилась на край ванны и включала горячую воду. Ванная комната наполнялась паром, и становилось трудно дышать, но Кира не уходила – отогревалась. Она была такой мерзлячкой и так намерзлась за свою жизнь! Муж Толик ругался и еле живую вытаскивал ее из ванной. И они опять были счастливы.

А потом Толик как-то удачно попал в Рособорону, и началась действительно сытая жизнь. Они купили прекрасную квартиру, роскошную машину, построили загородный дом. Кира говорила, что все это – нормально. Хорошим людям должно везти. Как-то странно было это слушать. Про доходы Толика и их происхождение Кира старалась не говорить. Да что там – не говорить. Она старалась об этом не думать. Просто повезло. Хорошие же люди! Про то, сколько еще хороших людей живут так, как она жила раньше, Кира тоже старалась не думать.

Она купила сразу три шубы – говорила, что от жадности, и сама над собой смеялась. Толик не жадничал. Детей отправили учиться в Чехию. Кира часто туда летала, жила там по месяцу и больше. Тут-то Толик и нашел себе подружку. Подружка оказалась не дурой, просекла, что мужик обеспеченный и широкий. Толик и не думал о том, чтобы бросить жену и завести новую семью. Но за него думала девушка Прасковья из Подмосковья. Вообще-то ее звали Ульяна, однако суть от этого не меняется. Ульяна быстренько залетела и поставила Толика перед фактом. А он, бедняга, растерялся! Вот не подозревал сорокапятилетний мужчина, что от регулярного секса, кроме ярких впечатлений и удовольствий, бывают еще и дети.

Из семьи уходить не хотелось, и Толик тянул время. Кира задержалась в Праге – заболел младший сын. Толик названивал и торопил с приездом. Он очень рассчитывал, что Кира его поймет и пожалеет. И еще – все быстренько расставит на свои места.

А Кира, наивная Кира, как ребенок, радовалась частым мужниным звонкам и тоже рвалась домой. Домой! Дом, милый дом!

Она не знала, что на пороге любимого дома уже сидела старуха-беда. Сидела и терпеливо ее поджидала – серая, скрюченная, неопрятная и страшная.

Толик убрал в квартире, приготовил нехитрый ужин и купил букет с тюльпанами. Кира ходила по любимой квартире в любимом халате и напевала любимую песенку любимой певицы: «Без меня тебе, любимый мой…»

Ночью она крепко прижалась к мужу. Толик затрясся, как осиновый лист, и даже заплакал. И все рассказал Кире. Кира пошла на кухню и достала бутылку водки, выпила стакан, не закусывая. Все-таки школа и закалка у нее были будь здоров!

– Разберемся! – твердо сказала она плачущему мужу, одетому в семейные трусы. Привычка – вторая натура: трусы наш мачо по-прежнему носил семейные. Говорил, что в них «дышится свободней».

– Надышался, блин, свободы! Козлина дурацкая! – крикнула Кира и решила отправиться к Ульяне, поставить точки на «i». Но Ульяна ее опередила и на следующий день сама возникла на ее пороге. Прошла в квартиру нагло, животом вперед.

Села на кухне и объяснила:

– Ты пожила, дай пожить другим. Младенец – святое. Ты же мать, все понимаешь. Своих ты подняла. А моему без отца маяться? Что там вырастает из безотцовщины – всем известно. В общем – подвинься и дай построить нам свое счастье. – Тут она обернулась на Толика, нервно приплясывающего на пороге кухни, и строго гаркнула: – Собирай чемодан!

Толик с испугом и надеждой смотрел на жену. Кира вздохнула и раздавила в пепельнице бычок. Потом посмотрела на мужа и сказала:

– Собирай, горемыка! – и в сердцах добавила: – Я помогу, мудила ты мой грешный!

Ульяна в стороне не осталась. Активно участвовала в процессе. Советовала, что взять, а что оставить.

Кира, стиснув зубы, молчала. Ей хотелось только одного – чтобы эти уроды поскорее выкатились из ее квартиры. Мужа она почти ненавидела.

Когда они наконец убрались, Кира села на кухне и допила бутылку водки. Открыла окно и глянула вниз. Этаж был хороший. В смысле – высокий. Одиннадцатый этаж. Подходящий. Кира увидела козырек над подъездом, потом подошла к другому окну – в другой комнате. Под ним козырька не было. «Отлично! – подумала она. – Как повезло! Получится быстро и сразу».

Но, слава богу, не получилось, раздался звонок. Кира долго не брала трубку, а телефон все разрывался. Кира ругнулась и ответила. Звонил сынуля из Праги.

– Мам! – заорал он. – Я женюсь! Динка беременная!

«Так. Еще одна, – со злостью подумала Кира. – «Что они все, одурели», как пел великий бард Окуджава.

Но прыгать вниз расхотелось – просто потому, что впереди опять были дела, опять хлопоты. И без нее опять не справлялись. Даже этот болван Толик не смог без нее ни остаться, ни уйти.

И Кира поняла, что она опять отвечает за все. Потом она вспомнила, что Динка – вполне симпатичная и нормальная девочка. Хозяйственная и серьезная. Из таких получаются хорошие жены. Да и сыну уже пора, встретилась приличная девочка – женись. А то довыбираешься, знаем.

Сын просил Киру приехать. Она сказала, что разберется с делами – и к ним. Хорошо сигануть не успела – из-за этого ничтожества в семейниках, прости господи!

Сначала были на Толика только злость и ненависть, разрушительная, дикая, пожирающая изнутри. Потом стало хуже – появилась ревность. И она была не слаще. Да что там – это было еще хуже. Перед глазами стояла пышногрудая Ульяна и вращала своими роскошными бедрами. Издевалась, короче. От ревности у Киры подкашивались ноги и все время тошнило. Она еле успевала добежать до туалета – словно беременная была она, а не Ульяна.

А вот Толик поныл, поныл и прижился. Правда, по старой привычке звонил Кире и стучал на свою молодуху: то не бульон сварила, а какую-то мерзкую грязно-серую бурду. «Пену не сняла, представляешь?» То рубашки постирала – белые с цветными, все изгадила. То пылесос стала вытряхивать на кухне – во, придурочная!

Толик искренне возмущался и искренне жаловался. Кире это скоро надоело. Жалеть его расхотелось.

– Сам выбрал, – мстительно, с удовольствием сказала она, – теперь и расхлебывай!

Толик обиделся:

– Если бы ты меня не поперла, я бы ни в жисть не ушел.

Короче, сама виновата.

Кира назвала его кретином и добавила, как ей крупно повезло, что она от него освободилась.

Толик подумал, что бывшая не только старая, но еще и злая, вредная и, скорее всего, мстительная. Короче – подколодная. А значит, надо выстраивать свою жизнь с молодухой.

Ничего, бульон варить научится. И рубашки стирать тоже. А сколько достоинств! Молодая, красивая. А страстная какая! В постели – ух! Сердце замирает. Такое ему шепчет… Голова идет кругом. А тело у нее… Да что говорить. Дура эта Кира! Хотел же остаться с ней в человеческих отношениях! Искренне хотел!

А Кира врала. От отчаяния, обиды и боли. От тоски своей тягучей, от одиночества беспросветного.

Врала. Все – врала. И не считала, что ей повезло. А считала, что к ней пришло большое горе. И кончилась ее жизнь. Дальнейшую перспективу она себе хорошо представляла: никаких мужиков, не приведи господи! У детей своя жизнь. Да и потом, сыновья – отрезанные ломти.

Значит – одиночество и тоска. Тоска и одиночество. Вот ее спутники жизни. Навсегда, до самого конца.

И она начала скучать по своему Толику. Скучала, скучала, тосковала. Давно его простила и теперь жалела.

Плакала и вспоминала свою молодую жизнь. Гарнизоны, холод, бытовуху, пустые магазины, вязаные колючие рейтузы.

Теперь она ненавидела такую прежде вожделенную столицу. Квартиру свою богатую ненавидела, шкаф, полный тряпок и обуви. Косметичку, массажистку и педикюршу. Все признаки новой – теперь уже старой, прежней жизни. Счастье было тогда. Когда терпели, голодали, мерзли и маялись.

И еще она начала его ждать. Потому что «Толик привык к чистому, вкусному и уютному». Потому что у них «было такое счастье и столько совместно прожитых бед», что это так просто из жизни не выкинуть. Ну, не может же он все это забыть!

Кира приходила ко мне тогда каждый день. Сидела по три часа, показывала фотографии, рассказывала истории, смеялась и плакала. И по-прежнему ждала.

Было все это очень, прямо скажем, утомительно. Не близкая ведь подруга, так, соседка. Да и вообще – все эти откровения меня сильно тяготили и смущали. От чужого горя, увы, устаешь. Но что поделаешь! Приходилось терпеть.

Было видно – вполне отчетливо, – что у Киры поехала крыша. А у кого бы не поехала в этом возрасте и в этой ситуации?

Смирилась она только тогда, когда узнала, что у Толика родился второй ребенок – мальчик. Первая была дочка.

Смирилась и… затухла как-то разом, в один день. Перестала за собой следить – краситься и одеваться. Ходила только в магазин возле дома – картошка, хлеб, молоко. Напяливала старую ветровку бывшего мужа и стоптанные кроссовки.

Потом, когда все почти то же самое произошло со мной, Кира при встрече внимательно посмотрела мне в глаза и усмехнулась: «Теперь вот поймешь, когда на своей-то шкуре! А то советы давать мы все мастаки! Видела я, как ты на меня смотрела! И жалела, и осуждала! Думала ведь, что я чокнутая, признайся!»

Я извинилась тогда:

– Прости меня, Кира. Прости! И вправду – всего не понимала. Чужую беду… Это свою рукой не разведешь…

Кира махнула рукой:

– Да что там! Все понимаю. Знаю, что вынести меня тогда было трудно. Знаю и ценю. Кто я тебе? Случайный человек. А ты жалела и слушала. Заходи, если что. Если совсем хреново будет. Или просто, если будет желание.

Я, конечно, не зашла к ней, хотя и хреново было. Да так, что… А вот желания зайти не было.

Только однажды столкнулась с Кирой у подъезда. Обе почему-то смутились: дежурные фразы о погоде и самочувствии.

А потом я неожиданно для себя самой сказала:

– А знаешь, он ведь ушел от той девицы! Прощения просит и хочет вернуться!

Кира пришла в какое-то необъяснимо-возбужденное состояние:

– А ты? Ты – счастлива? Довольна? Надо же – и такое бывает, – качала головой она. – И как? Совсем простила? Отпустило тебя? – страстно задавала она вопрос за вопросом, а потом с горечью подытожила: – Какая же ты счастливая!

Я покачала головой:

– Не простила и не отпустила. С чего бы? Так все просто – если по его. А у меня не так. У меня совсем непросто. Да и предательство простить, знаешь ли…

Кира посмотрела на меня, как на умалишенную, и пошла прочь. Больше ей ничего было не интересно.

* * *

Наконец мы проехали. До входа в здание аэропорта добрались за десять минут. Водитель, вынимая мой чемодан из багажника, взглянул на небо. Оно прояснилось и предвещало абсолютный покой и обычное и привычное повсеместное счастье. Словно и не было этой ночи. А может, и не было? Может, все это мне приснилось? Солнце радостно выглянуло и было ярким и обещающим.

Нет на солнце пятен. И на небе тоже нет.

Пятна только на сердце – ржавые и рваные.

И на моем многострадальном и любимом сарафане.

Водитель пожелал мне счастливого пути и добавил:

– Может быть, вы зря торопитесь? Прогноз на ближайшие дни хороший!

– Нет, – ответила я с вежливой улыбкой.

Решила так решила. Хватит с меня и солнца, и моря, и стихий! Я расплатилась. Принимая чаевые, водитель сказал:

– Большого вам счастья на жизненном пути!

У нас все желают удачи. Ну и здоровья, конечно. А здесь – сразу счастья на жизненном пути. Правильно, чего мелочиться?

Билеты в кассе были, правда, до Питера.

Ну и славно. В Питере сниму гостиницу и похожу по музеям. Давно, кстати, собиралась.

Да и домой сейчас неохота. В свою квартиру, где я опять буду одна. Так что отпуск продолжается. И впечатления тоже.

Я села на лавку и, закрыв глаза и вытянув ноги, стала ждать приглашения на регистрацию.

Значит, так. Подытожим. Ничего не получилось, хотя я честно старалась. Значит – не судьба. Или – вот такая судьба. «Изменить то, что можно» оказалось «не можно».

Жить в предлагаемых обстоятельствах тоже не получилось. Увы!

Голова болела и была какой-то пустой, но тяжелой. И в груди было холодно, словно там образовалась пустота. И нет там никакого органа, отвечающего за кровоснабжение, переживания, страдания, радость и прочую обширную и многообразную палитру человеческих чувств.

«Как у неживой, – подумала я. – Может, я и вправду – уже неживая?»

Объявили начало посадки. Я медленно встала и двинулась к положенному гейту. Идти было тяжело. Ноги, словно налитые свинцом, почти совсем меня не слушались.

Вдруг меня позвали. Мне даже показалось, что я ослышалась. Дикость какая-то – услышать свое абсолютно русское имя в аэропорту острова Крит. Крик повторился. Это был даже не крик, а какой-то отчаянный вопль…

– Ирка!

Я обернулась. Леонид стоял в пяти метрах от меня. Босой. Абсолютно босой. В джинсах и пляжной майке.

Мы посмотрели друг на друга.

– Ирка! – повторил он.

Негромко, но я, несмотря на несмолкающий и монотонный гул аэропорта, его прекрасно слышала.

– Ирка! У нас внук родился! – выдохнул он.

Я стояла, как заколдованная жена Лота. Как соляной столб.

– Ты меня слышишь? – спросил он одними губами.

И я его услышала. Обессиленная, я села на чемодан. В груди стало тепло. Даже жарко как-то стало. Я почувствовала, как сильно и гулко бьется сердце. Орган, отвечающий за кровоснабжение, переживания, радость, страдание и прочую обширную и многообразную палитру человеческих чувств.

«Живая…» – подумала я.

И в принципе – была права.

Рассказы

Тяжелый крест

– Здрасти, здрасти, супруга моя, Алла Константинова! – Он, как всегда, чуть поодаль и чуть сбоку. И как всегда, видит боковым, отлично отрепетированным взглядом ее лицо. Вернее – тень, мельком, мельком, доля секунды. Для всех – незаметная, для него даже очень. Знакомо все – тень, чуть дрогнувшие губы, в глазах – мимолетная, мгновенная вспышка, и тут же все погасло. Опять разочарована. Опять недовольна. «Не лакействуй», – вечная присказка.

Да бог с ней! Да разве он обижается? Пусть говорит, что хочет. Пусть думает, что хочет. Пусть вот сейчас, как всегда, он снимает с нее пальто, а она – чуть в сторону, незаметное такое шараханье. От него, конечно. Лишь бы не дотронулся, не коснулся.

На тарелку он, как всегда – спрашивать не надо. Все известно – кусочек рыбки, свежие овощи, ну, может быть, ветчина, если постная, конечно. Кусочек «черняшки» – его слово. Она так в жизни не скажет. Это понятно – не ее лексикон. Его. А это опять раздражает.

Вина – чуть-чуть. Красного сухого. Горячее – вряд ли, хотя бывает. Если по настроению. Потом, правда, будет расстраиваться, переживать. На весы вставать. Дурочка, ей-богу! Ему до ее лишних килограммов…

Еще раз – да бог со всем этим. Он-то знает «про другое». И все это «другое» еще будет, будет! Вот придут вечером домой… Она присядет на скамеечку в прихожей – устала. А он – ботики с ноги. Аккуратненько. «Молния», начать с пяточки, плавно так. Потом она в ванную – обязательно. Он опередит – как всегда. Порошком, тем, что без хлорки – у нее аллергия, – щеткой по старой эмали, чтобы чисто-чисто. Чтобы приятно. Полотенце – тоже свежее. Каждый вечер – непременно. Что поделаешь? Такое воспитание! И это – только уважать. И только восхищаться!

Дальше – постель. Смена белья – еженедельная. Тоже – сплошное восхищение. Он-то, бирюк, так бы и дрых на несвежем.

Подушку – взбить, одеяло – встряхнуть, простыню – расправить. Без складочек, без заломов. Для нежного тела потому что. Ночная – на кресле. Тоже расправленная, отглаженная. Это – уже Нинкина заслуга. Он проводит ладонью по простыне – гладко. Подушку – носом, незаметно. А то сгорит от стыда. Ах, какой восторг! Ее запах! Кружево ночнушки пальцами… Как будто ее погладил!

Капельки еще в рюмочке – обязательно! Пустырник и корень валерианы. Заваривает он утром, ежедневно – трава не должна стоять. Чтобы заснуть сразу, без раздумий.

Раздумывать будет он.

* * *

Она перед зеркалом. Свежая, капли воды блестят на плечах. Вынимает шпильки из волос. Рассматривает себя с недовольством, трогает лоб и щеки, вздыхает. Дурочка какая! Чем вот недовольна? Все – как подарок божий! Все – восхищение и восторг! А она недовольна!

Милая моя, глупенькая! Все морщинки считает! А ему эти морщинки… Только бы была рядом, только бы сидела вот так перед зеркалом…

Баночки все эти, колбочки волшебные… Украшает себя, бережет. Старости боится.

Все, конечно, боятся! Только она – зря! Ей-то, миленькой, бояться нечего!

Потому что он… С каждым годом, с каждой морщинкой – все больше и больше.

Только бы жила! А в нем ли сомневаться?

Впрочем, она и не сомневается. Она заплетает на ночь косу, кольд-крем на лицо, и – в кровать. Да! Еще чаю, конечно!

Она поежилась – как всегда, легкий озноб перед сном. Впрочем, что беспокоиться? Анализы в порядке, два месяца опять мерила температуру – потом бросила. К ночи всегда повышение. Сколько можно расстраиваться? Для расстройств и огорчений у нее всегда был повод. Много не надо.

Согрелась, правда, быстро – чай, который он принес, как всегда был свеж и очень горяч.

Вспомнила этот визит, последний. Его сослуживцы. Чести много – но пошла. День рождения начальника. Слава богу, к его родне визиты закончились. Давно закончились – она настояла. Нет, все хорошие люди… Ничего, как говорится, личного. Но уж слишком невыносимо… Ее родни немного осталось. Вообще говоря – совсем не осталось. Тетка, сестра отца, из ума выжившая. Надо держать связи. А подумать – зачем?

Была только Леличка – любимая и близкая. Лелички нет уже три года. Рано ушла, могла пожить. Хотя к Леличке, если разобраться, и была самая жесткая претензия.

Это она, Леличка, уговорила. Долго объясняла и уговаривала долго. Все доводы разумные приводила. Потому что Леличка – сама разумность. Самой умной в семье считалась, самой ловкой. Все про жизнь знала, все предвидела. Ошибалась редко – единичные просто случаи.

Поэтому все к ней на поклон, все за советом. Людей насквозь видела. Один остряк ей прозвище дал – Леля-рентген.

Ни остряка того, ни Лели. Злость на нее была. Особенно – первое время. Не злость даже, а ненависть. Хотя смешно. Ну, уговаривала, советовала, раскладывала, как по полочкам.

Ни в чем не ошиблась. Все – как предсказывала. Кассандра доморощенная!

Только что, легче от этого? Нет, не легче. Вот себя бы тогда и послушала! Свое сердце. А ведь как испугалась тогда! Просто паника началась!

А надо было спокойнее, на холодную голову. Так нет ведь!

А может, и не надо было? Может, Леличка и права? Жизнь надо «выстраивать». Ее девиз, Леличкин. Она и выстраивала – первый муж, второй. Детей не надо, одни хлопоты и страдания.

Впрочем, она, Аллочка, тогда уже и не могла.

Она не могла, а Леличка не хотела. Разные вещи, совсем разные. По поводу стакана воды, который некому будет принести перед смертью, Леличка вообще веселилась! «Покажи мне этих детей и этот стакан воды! Все только и норовят залезть в твой кошелек и побыстрее дождаться твоей смерти».

Деньги, только деньги! И на прислугу, и на пресловутый стакан. И примеры, примеры… Господи, не приведи! И вправду – страшно становится!

На Аллочкин наивный вопрос о любви Леличка жестко рассмеялась. И опять все разложила. Что эта любовь, зачем, сколько от нее слез и сколько радости? Какие пропорции? И опять страшновато получилось. А Леличка не стеснялась, потому что была в курсе всего: и про три ее аборта, про два выкидыша, про Новый год, когда одна в пустой квартире, про отпуск – тоже в одиночестве. Про тоску вечную, про молчащий телефон – даже страшно воду в ванной включить.

– Ты же – как тряпка половая у него под ногами, – сердилась Леличка. – Ботиночки свои подробно так вытирал, с чувством, с толком, с расстановкой. Приходя вытирал и уходя – тоже. Чтобы «грязь и блуд» домой не нести, видимо.

И напомнила про все ее слезы, про все истерики. Про приобретенные нервные и прочие болезни. И даже про «то» упомянула. Про то, о чем говорить запрещалось. Потому что – табу. На все времена.

Знала ведь, что табу, а напомнила. И сразу – под дых. Все, больше не надо! Достаточно! Права, права. А тут появился «этот». Леличка сначала его всерьез не брала, насмехалась. А потом, говорит, разглядела.

– Приличный человек, надежный, – стала уговаривать она. – Пьет в меру, зарплата, конечно, не фонтан… Но прожить можно, можно. Да и жалеть на тебя ничего не будет – все с себя снимет, все отдаст. Голодать не будешь. А потом все эти его заботы, знаки, так сказать, внимания. Сапожки застегнет и расстегнет, пальто подаст, спинку натрет, посуду вымоет. Чай, опять же, в постель – как ты любишь.

А главное – не бросит, ни-ни! Ни в старости, ни в болезни. Будет за тобой, как за малым дитем.

И еще раз напомнила. Про все напомнила – про чрево ее женское, раскуроченное и изуродованное, про потерю воли и желания жить.

Уговорила. И все оказалось ровно так, как она и предполагала. Тютелька в тютельку. Пророк просто. Посмеивалась:

– А ты что, сомневалась? Во мне – сомневалась?

Да нет, Леля! Не в тебе – в себе! Не знала просто, что так тяжело будет. Невыносимо просто.

* * *

Все хорошо, все славно. Все идет, как надо. Как и молил у боженьки:

– Только дай, только чтобы со мной!

А как там будет… Хорошо будет! Он уверен. Не может быть плохо! В подробности, правда, лучше не вдаваться, чтобы помереть раньше времени не захотелось.

Да нет, нет! Не гневлю! Она – рядом! Спит вот за стеночкой. Посапывает.

Он улыбнулся. Вышел в коридор – ботики ее стоят, пальтишко висит, платок оренбургский.

Ботики поправил – ровненько. Вот сейчас ровненько. Свои «кашалоты» отодвинул. Рядом, но – поодаль, чтобы не осквернять. Все – как в жизни.

И хорошо! Свет погасил и к себе. В норку. «Норка» – крошечная, запроходная восьмиметровка. Окно узкое, на соседнюю стену. Даже штора не нужна. Койка – не кровать. Стул старый, венский, на шатких ногах – для одежды. И табуретка у койки – вместо тумбочки.

И все – хорошо, все – отлично. Больше ничего не надо. Потому что в соседней, в просторной и светлой, окнами на юго-запад и во двор, шторы легкие, сирийские, с нарядной блестинкой, кровать арабская, с завитушками, широченная, двуспальная. Комод и шкаф, телевизор и горка с посудой. Да, ковер еще – прабабкин, туркменский, настоящий. После войны из Душанбе вывезенный. Все, что после бабки осталось. Кроме ее могилы. Все его наследство.

И во всей этой красе – она. Богиня, царица. Лучшая из живущих на этой земле.

Аллочка. Его Аллочка.

Вот, собственно, и все! В смысле – вот оно, главное! А с остальным… Да и бог с ним, с остальным!

Главное – ни о чем не думать! Не задумываться – в смысле.

Он и старался. И даже иногда получалось. Уже хорошо.

* * *

В дом его тогда притащила Нора. Полоумная, самой к сорока, а все замуж рвалась. Надеялась. Хоть кого – только бы взял. Имела на него виды. А он – как увидел Аллочку, сразу про Нору чокнутую и забыл. Хотя, от чего голову потерял, не понятно.

Ничего от нее тогда не осталось после той истории. Как мертвец ходила – бледная, тощая, глаза измученные, больные. И правда – в гроб кладут краше. А вот надо же!

Норка кофту распахнула, бюст свой мощный раззявила. Волосы распустила, стрелки у глаз до виска. Каблуки, юбка вот-вот по швам треснет. И – ноль эмоций. Один танец с ней потоптался с мукой на лице и был таков.

И к ней, к Аллочке, сбоку на диванчик. И на кухню следом – с посудой на подносе. У раковины встал, передник надел, рукава закатал. Она удивилась:

– Зачем вам это? Бросьте, столько женщин вокруг!

А он посмотрел на нее и сказал:

– Женщина тут одна. Вы. – И за посуду.

Она повела плечом:

– Ну, хозяин барин. – И тень по лицу. Уже тогда – тень.

Норка напилась, как свинья, и все его к двери тащила. Просто руки отрывала. Он – ни в какую.

Аллочка тогда, глядя на эту сцену, сказала с усмешкой:

– Зря отказываетесь! Нора наша женщина одинокая, хозяйственная, с квартирой.

А он ей в глаза:

– Не квартира в женщине главное. И не хозяйственность.

– А что? – полюбопытствовала.

– А суть, вот что. Наполнение, так сказать.

Аллочка даже головой покачала – вот уж удивил так удивил! А с виду – Иван-дурак. Чуб кудрявый, белобрысый, фикса золотая. Механик, кажется, по машинам. Да, точно, что-то там с техникой связано. Да и руки… Крупные такие, рабочие.

Не ее «фасончик», короче говоря. Особенно после того, что было и как было.

Леличка тогда внимательно на него посмотрела и шепнула в дверях:

– Оставляй. Хоть кровь разгонит.

Она поморщилась:

– Вот еще! Надо больно!

Леличка строго так пальчиком:

– Пробросаешься! Ишь, цаца какая! Память короткая – забыла, как я тебя из психушки после суицида вытаскивала!

Сволочь. Все сказала. Она, вообще, без церемоний. А может, и правильно? Может, так с этими тупицами и надо? Чтобы сразу – в стойло, по местам. Знай свое место!

* * *

Не выгнала его тогда. Оставила. Не благодаря Леличке, стерве этой. Так, пожалела. Он сказал, что комнату снимает в Удельной.

– Какая Удельная? – говорит. – Ночь на дворе.

Хотела постелить на диване, а он:

– Не стоит беспокоиться, так прилягу, какое белье? Я и на коврике у двери могу.

Она, как услышала про этот коврик, чуть в конвульсиях не забилась. Дверью хлопнула – и к себе. А там уж… По полной оторвалась. В голос, не стесняясь.

Он испугался: чем обидел, не понял. Да и кто поймет? Все под ее дверью слушал, а зайти побоялся. Почуял, что ни к чему.

Все-таки чуйка у него была! Была, была! Никогда не лез – ни вопроса лишнего, ни слова. Все молчком, все по делу. Чаю или капель успокоительных. Ноги укутывал, одеяло подтыкал. Как мама в детстве. Вот однажды подоткнул, и она решила: пусть остается. Потому что, если опять одна – в общем, за себя она тогда не отвечала. А он – отвечал. И за себя, и за нее.

Всю жизнь.

* * *

– Уходи с работы, – сказал жестко, как приказал.

Она вскинулась:

– Еще чего! Советы твои, прости господи! Кто их спрашивает? Да и вообще – какое, собственно, право…

Он все понял – из простых был, но из понятливых. Все. Закончили с этим. Больше – никогда! Только если осторожненько, вполголоса: «А как ты думаешь?», «А если?..»

Она – взгляд такой, что зажмуриться впору. Полоснет и выйдет. Молча. Не уважала. Он понимал: а за что? За какие такие заслуги? Что чай, щи, пол влажной тряпкой? Она еще взгляд на его руки бросала – после смены всегда черные, краска, масло. Он старался поскорее в ванную, а там растворителем. Да плевала она на все. Просто научилась на руки его не смотреть. Запаха его не слышать. Жила же до него, не померла. А что до забот его – так сам напросился. Сам – за счастье. Так за что тогда? Уважение еще надо заслужить. Да и любовь – такое у кого-то тоже бывало, когда со временем.

Нет. У него – не так. Не заслужил, стало быть. Ну да ладно. Может, плохо старался?

Короче – сам виноват.

* * *

Тяжело было сразу. Понимала ведь, что не привыкнет. Не сможет. После того. После того всего. И наплевать, что подлец, – конечно, все понимала. Подлец, негодяй, потребитель. Исковеркал, порубил на куски – и выбросил. Правда, ничего и никогда не обещал. Честным был. Говорил, что семья – святое. Дети – никогда и ни за что. Как можно предать детей? А жена? Сколько с ним прошла, сколько перестрадала! И вот сейчас немолодую, болезненную женщину – на помойку? А как потом жить прикажешь? Как через все это перешагнуть? Это ж каким негодяем и подлецом надо быть? Да разве ты такого сможешь любить? Уважать разве сможешь? Как вот со всем этим жить? И ты предлагаешь мне быть счастливым и легким?

Вранье. Не был честным. Просто умным был – это да. Видел ее насквозь. С ней – не в райские кущи. С ней – на горящую сковородку. Боялся ее страстей, желаний, огня ее бешеного. Понимал – не опалится, сгорит. Разве такой должна быть жена? С ней – раз в неделю. Ну, максимум – два. И достаточно. Более чем. Она ведь – на разрыв. А он на разрыв не хочет. Тяжело это, не мальчик.

Хотя, конечно… Приятно, что говорить. После, пардон, интима ее трясло, как в лихорадке… Горела вся – температура подскакивала. И хороша была в этом огне, хороша. Слова такие знала! Уж сколько у него было баб, прости господи! А такая – одна.

Ну одна и одна. Больше бы он не выдержал, давление начало скакать. Испугался. Все реже и реже. А она – ребенка! Хотя бы – ребенка!

Обманывала – и не один раз. Он тогда резко да жестко:

– Только попробуй! Только посмей! Не увидишь ни разу – ни меня, ни денег!

Пугалась. Бежала к врачу. А потом – опять.

Устал он. Вымотала, выпила. До дна. Он тогда даже в санаторий нервный уехал – ванны, грязи, душ Шарко.

Приехал как новенький. Не знал, что она тогда тоже – в нервном. Даже – в психиатрическом. После попытки…

Вытянули, слава богу! Плохого он ей не желал. Пусть будет здорова и счастлива. Но – без него! Извольте! С него – достаточно, выше крыши с него.

А насчет честности – да, врал. Женился через три года. На молодой. И жену – болезненную и верную спутницу жизни – оставил, и деток. Перешагнул, стало быть.

Просто девка попалась хорошая. Крепкая девка, здоровая и веселая. Тело такое… А борщи какие! Вареники с вишней! Простая девица, из Кременчуга. Да и хорошо! Устал он от сложных!

Эта в петлю не полезет, на кафедру его стучать не пойдет, как женушка бывшая.

Всем довольна, всему радуется. Чудо, а не девка! Радость одна! Повезло на старости лет, что говорить.

Потом, правда, хуже стало – кооператив построил однокомнатный, на большее денег не было. А она, жена молодая, рожать надумала. Ни уговоры, ни угрозы – ничего не сработало. Уперлась, как бык – не сдвинешь. Какая семья без дитя? Эта – не та, послушная. Родила. Мальчик. Хорошенький, шустренький. Даже слишком. Ну, как говорится – Бог дал, и радуйтесь! Радовался, конечно, радовался.

Но тяжело, тяжело – квартирка крошечная, для утех квартирка, а не для продолжения рода. Он ведь привык к кабинету. И чтоб никто не трогал – только по стуку.

А тут! В общем, одни хлопоты на старости лет. Нет, и положительные эмоции, конечно…

Да и куда теперь денешься? Не домой же обратно проситься! Да ладно, все не так плохо. Жена молодая все взяла на себя. Так и сказала: «Сиди тихо, не рыпайся».

Списала, значит, со счетов. Ну и отличненько! Он и не рыпался. Потому что умный. Понял, что так – удобно. А удобства он очень любил! Сибарит, барин.

Даже здесь, в однокомнатной, удобства себе обеспечил, как мог. Кухню обустроил: диван, тумбочка, книги. Не кабинет, конечно, но вход после девяти туда всем строго воспрещен, и жене и ребенку. Выторговал.

Про ту, что в температуре горела, не вспоминал. Почти. Только когда молодая жена кричала про помойное ведро и про то, что денег мало.

Впрочем, им всегда денег мало. Всегда и всем. Хотя, нет – не всегда. И не всем.

Вот тогда он свою «температурную» и вспоминал.

* * *

Про того никто не забывал – ни он, ни она. Кому было тяжелее? Ему, наверное. Думал: «Вот сволочь! Девочку мою исковеркал, изуродовал. Ни во что верить не хочет – считает, что справедливости в мире нет. Кончилась справедливость вместе с ее историей. Болеет вот все время, глаза сухие и пустые. Мерзнет». Он надеялся – вот отогрею, приспособлю к жизни, покажу радости, вон их сколько! А она не хотела – ну ни в какую. Как отжила уже. Встряхивал, тряс за плечи – никак. Отстань и дай покой. А какой это покой? Да разве это – покой? Не покой, а угасание какое-то. Нет в человеке жизни.

Ему иногда казалось, что с покойником рядом так холодно. А того гада он ненавидел и смерти ему желал. Чтобы по справедливости: одну душу загубил – вот теперь и сдохни!

Увидел его однажды в рыбном на Сретенке. Носом в витрину уткнулся, глазки прищурил, очочки запотевшие с мороза снял, протирает свежим платочком. С продавщицей сюси-пуси, прихихикивает. Рыбки просит. Не просит – канючит.

Лицо гладкое, холеное. Бородка клинышком, на голове шляпа-пирожок.

Дубленка импортная, портфель. Перчатки кожаные с узких рук снимает, опять хихикает:

– Барышня, милая!

Барышня – дура эта деревенская с халой на голове – туда же. Из-под прилавка сверток достает, оглядывается, краснеет. А отказать не может!

Почему ему отказать не могут? Что, не видят: позер, балабол, насмешник.

Другое видят: статный, импозантный, одет не просто хорошо, а очень хорошо. Сразу видно – человек интеллигентный, образованный. Профессор или дипломат.

И лицо приятное – нос, рот, брови. Только вот глаза холодные, как у щуки. Пустые. Цепкие. Опасные глаза.

А они, дуры, этого не видят!

И вправду – дуры! Как не увидеть! Когда все очевидно!

Схватил резво, сверток в порфельчик припрятал, улыбочка, комплиментик – и пошел. Вскинул голову, задрал подбородок. И вперед! К новым радостям и удовольствиям, к новым победам.

А у него – свои победы и свои радости! Аллочке, жене любимой, духи хорошие достал – повезло просто. Два часа в очереди. Тортик вот свеженький несу, судака мороженого. Везде – удача.

А дома – главная удача! Главная победа и радость – жена.

«Живи, тварь! Все равно – все воздастся. За ее муки, за ее страдания.

И за мои, кстати, тоже».

* * *

У нее – по-другому. Ничего плохого – ничего хорошего. Про плохое – не хотелось, запретила. Иначе совсем чокнешься. Опять потянет, не дай бог, на незнамо чего. А про хорошее…

А что про хорошее? Думала: «Как повезло, Господи! У всех – мужичье, вахлаки. Даже если с виду приличные. А у меня… Как все чувствовал, как без слов понимал! Достаточно только взгляда – одного, мимолетного.

Как музыку слушал! Боль на лице, терзания. Книги – так раскладывал – мне бы и в голову не пришло о таком подумать! А живопись как знал, как чувствовал! И про композицию, и про колор.

Слушать бы его часами и удивляться! Его восприятию и мироощущению и своему несовершенству». Так она и прожила все эти долгие семь лет – с ощущением своего абсолютного несоответствия и несовершенства.

Однажды, правда, увидела его жену – мимоходом, как-то сбоку. Разглядела плохо, но все же увидела – тетка вполне себе обычная, рядовая такая, из толпы. Довольно увесистая, крупнолицая, лицо блеклое, незначительное. В берете дурацком из синего мохера, в скучном пальто с серой норкой.

Удивилась: и это его жена? А она-то представляла… Ну уж со следами былой красоты – наверняка. А тут и этим не пахнет. И вот ее он не бросает, жалеет, боится потерять! Дорожит ею, помнит все ее заслуги!

Впрочем, это говорит только о его благородстве!

Знала бы она о его «благородстве» потом, позже. Когда он таки ушел из семьи. Ушел плохо, грязно. Пытался все поделить, оскорблял и обвинял во всем жену.

Тогда дети привели его в чувство – сказали, что будут стоять до последнего и биться в судах. А сын, подонок, вообще пригрозил! Горько было. Горько и… страшновато. Судов, конечно, допустить нельзя – потеря репутации. И так на кафедре врагов было предостаточно. Но и с детьми общаться перестал. Однажды позвонила дочь и сказала, что мать в больнице. Он помолчал и спросил:

– И что? И что вы хотите?

Дочь, помолчав, ответила, что она так и предполагала. Никаких открытий. И положила трубку.

Предполагала она, видите ли! И это после всех разговоров про суды и после всех угроз!

Все, тема закрыта. Все это ему давно неинтересно. Прошлая жизнь, прошлая жена, прошлые дети.

* * *

Аллочка тогда жила в абсолютной уверенности, что ей крупно и несказанно повезло. Судьба подарила ей такого значительного человека! Столько лет счастья, столько лет любви.

Она и вправду не сомневалась, что была с ним счастлива, – именно это и спасало. И даже все беды ее, свалившиеся потом, после его окончательного ухода, принимала за плату и расплату – ну, за все же приходится платить! Плата за любовь, расплата за грех.

С замужеством этим… Леличка, Леличка постаралась. Остается надеяться, что искренне.

Да нет, конечно, – искренне. Какой ей, Леличке, с того навар? Просто жалела, и все. В больницу тогда к ней ездила, фрукты возила, соки. Врачей строила, деньги раздавала. На такси ее оттуда забирала, неделю держала у себя.

А потом посоветовала. Да нет, не посоветовала – почти приказала:

– Выходи за него! Иначе – пропадешь!

С рук сбыть ее хотела Леличка. Вот в чем дело! Что с ней возиться! Леличка любила бывать благородной. Но недолго и без особых затрат. А может, лучше чтобы пропала? Чтобы безо всех этих мук…

Нет, понимала все. Хороший человек, надежный. Любит до смерти, не оставит в беде. Но руки и запахи, речь простонародная, шуточки дурацкие, прибауточки. А рубашки в розовый цветочек? А одеколон «Шипр»? А это цыканье зубом после еды, спичка во рту…

– Привыкнешь! – сердилась Леличка. – Тоже мне, барыня! Королева Австрийская. Кошкой у ног того терлась, мурлыкала. На перебитых лапах вокруг него вилась, скакала. Теперь перед тобой попрыгают, помурлыкают. А ты – живи, коль с того света вытащили! Живи и радуйся! Шанс это последний. Больше таких дураков не найдется, не жди. Оглянись – молодые в невестах поголовно. Молодые и красивые. А ты в свои тридцать пять – уходящая натура. Еле ноги держат. Выскобленная изнутри, пустая.

Это правда – пустая. Все правда: и больная, и нищая, и никому не нужная. Так и досидишь одна, если в окно не сиганешь. А тут – муж. Семья. Опора тут. И довольно сытая жизнь к тому же.

Ладно, договорились. Заключила пари с дьяволом. Вот и платит. Опять платит. Тогда – за любовь, теперь – за ненависть. Впрочем, это громко слишком, слишком громко. Не за ненависть – за нелюбовь. А какая разница? Платит – и все. Своей, кстати, жизнью, телом своим. Душой – один сквозняк. Хотя и это слишком громко. Про тело – уж точно. Он здоровый мужик, крепкий, ладный. Даже жалко его временами – ведь как милостыню, как подачку. Как собаке – кость.

Он, дурной, и этому рад. Всему рад. Всему, что с барского стола свалится. Может, потому, что тоже – убогий?

Ну и хорошо! Два убогих больше, чем один. Короче – битый небитого везет. Или, точнее – битый битого. Только ему это зачем? За чужие промахи и ошибки расплачиваться?

А нравится ведь! Тогда – извольте. Получите. В полном, так сказать, объеме и без прикрас!

Приятного вам аппетита!

Только не подавитесь!

А она, Аллочка, чиста – ничего не обещала и не навязывала. Что переживать? Она свое отпереживала.

Как будто!

* * *

Утром – на кухню. Скорее! Кофе в медную турочку, кашку геркулесовую. На воде бы надо, а он – чуть-чуть молочка и сахарку. Потому что жалел. Невкусно потому что. Сам – потом, попозже. После нее. Ей не нравятся эти яйца зажаренные, эта колбаса. Про колбасу вообще говорит, что это пища для собак.

Да и пожалуйста! А чем собаки хуже людей? По преданности они первые. Не предадут и не обманут. Вечно будут любить всякого тебя – и больного, и грустного, и бедного, и богатого. Им, собакам, все равно. И ему все равно – лишь бы она рядом, в соседней комнате.

После завтрака – все, побежал.

– Что вечером прихватить? Тортик к чаю, апельсинов, кефирчика свеженького?

Она сквозь зубы:

– Прихвати!

А что – не ответила. Да ладно, бог с ней. Может, плохо спала, может, голова с утра тяжелая. У нее это бывает.

Хорошо, что не сказала любимое: «Не лакействуй!»

Прихватим. Все прихватим – и тортик, и кефирчик, и булочку сдобную к кефирчику. Ничего не трудно, все в радость! Вот счастье-то какое! Самому себе позавидуешь!

А к вечеру она придет в себя, отдохнет. Поваляется с книжечкой, почитает. Пообедает – даст бог.

Что там эта дура Нинка приготовила? Жаркое. Хорошо, жаркое. Надо бы и первое. С ее-то желудком куда без горячего?

Чертыхнулся: «Все эта дура Нинка забывает, все надо напоминать». Задумался – погладить еще. Кроме супа. Ну и прибраться, конечно. Черканул записку. На столе кухонном оставил.

Подумал: «Нет, сегодня настроение будет плохим. Потому что – Нинка. Сегодня среда, ее день. А Нинка всегда раздражает – хоть из дома беги. Суетой своей, безалаберностью. Шумная такая, неловкая. Обязательно что-нибудь уронит или разобьет. Ясное дело – раздражает. Вот дернул черт связаться!»

Чуть не сплюнул со злости. Хорошо, что еще не приперлась – опаздывает. Вот не хочется с ней совсем в дверях сталкиваться. Опять начнется – шепот, прижимания. Навязчивая такая, наглая.

Разве можно любовь навязывать?

Про себя он в этот момент не подумал. При чем тут он?

Люди бывают разные. Кто-то вынести может всякое. Такое, о чем и подумать-то страшно. Так страшно, что мурашки по коже.

И детей своих переживают и – живут. Живут дальше. Войны проходят, тюрьмы. Не ломаются. Сильные люди. Поднимаются из руин. Вытаскивают и себя, и близких.

А другие… А у других хребет пополам и не от таких кошмаров. Другие разогнуться не могут из-за каких-то пустяков, ерунды, на чужой взгляд.

Вот и Аллочка – ну что такое, право слово? Что за беда такая, чтобы жизнь цену потеряла, как на распродаже?

Ничего. Правильно – ничего. Была любовь – нет любви. Или так: была любовь – жила, нет любви – мертвая.

Что еще потеряла? Веру, надежду, смысл?

Ну потеряла! А сколько живут без любви? Без веры, надежды и смысла?

Нет, опять не так! Каждый ищет смысл сам. В себе или в окружающем. И находит! Вариантов множество! Работа, подруги, собака или кошка, цветы в горшках, спицы с клубками ниток.

Все ищут и находят. Стараются найти. Или не находят и тогда – не живут. В прямом смысле – перестают жить. Не в фигуральном.

А она не старалась. Вот и результат – ни жива ни мертва, как говорится.

Странный человек – слабый, безвольный, неприкаянный. Самой себя не жалко – что до других?

Только он и жалеет, дурачок. Не дурачок – дурак. Так точнее.

Сильным завидует – ей и ее ноша не под силу. Восхищается сильными. Перед самой собой стыдно.

Говорят, Господь дает ношу каждому по его силе… Значит, у нее не силы – силенки. Крошечные, дохленькие, вяленькие. Ну уж какие есть! Не на ярмарку несть!

* * *

Нинка открыла своим ключом. Долго шуршала в прихожей – тапки, халат. Потом загремела ведром, включила воду.

Аллочка отвернулась к стене и закрыла глаза. Вставать не буду! Видеть ее не могу!

А куда деваться? Без этой чухни она никуда. Приходится терпеть. Потому что не только неохота, а сил нет. Совсем нет. И температура эта проклятая опять шалит. Значит, надо звонить врачу. Понимает, что надо. И дальше тоже все понятно – анализы, уговоры, больница. И месяца на полтора, не меньше, как водится. А там опять снова-здорово – исколотые синие руки, измученный тощий зад. Больничные запахи – щей, тушеной картошки, туалета и лекарств. Никакой душ не поможет, запахи въедаются в кожу намертво – мочалкой не отодрать.

Сначала, как всегда, будет упираться, отказываться. Потом, когда совсем не останется сил, согласится. Канючить он будет долго, уговаривать сладко: «В последний раз, милая моя, обещаю – в последний».

Как будто она поверит! Как будто дурочка. Она все понимает – болезнь такая, что никогда не отступит. Никогда не сжалится. Терзать будет долго, бессмысленно терзать, безжалостно.

Пока сама не устанет. Болезнь такая – живут люди, не умирают. Даже передышки бывают – что правда, то правда. Долго можно прожить, до старости.

Соседи по палате радуются. Говорят – нам повезло, другие – чик, и нету! Сгорают за считаные дни. А тут! Гуманная такая сволочь, эта болезнь!

И еще – завидовать ей будут. Вон муж какой! Ходит каждый день! Авоськи носит – соки, лимоны, апельсины, пирожные. Хороший человек – сразу видно! Всем – по мандаринке, по конфетке. Всем – по слову доброму.

А уж на нее как смотрит! Прям любуется! А чем там любоваться, прости господи?

Да и бездушная какая-то, капризная, неулыбчатая. Ни с кем ни одним словом. Лежит – и в одну точку. А обратишься – как одолжение делает, как рублем одарит.

А в больнице тоже люди, между прочим, живут! И анекдоты травят, и про детей, и про мужей, и про врачей сплетничают. Про все и обо всем. Бабы – они везде бабы! На том и держатся!

Здесь – посмеются, там – поплачут. Губы подкрасят, ресницы – даром что больные. С врачом пококетничают.

Чаю вместе попьют, в складчину.

Только эта одна. В себе, глубокое погружение. Ну и черт с ней! Чести много!

* * *

Встать пришлось. Дура эта в дверь барабанит – влажная уборка. Кивнула ей, в халат завернулась, пошла на кухню. Чаю попила, газету пролистала.

Смотрит в окно. Раньше зиму любила. Снег, рябина, снегири. Сейчас мерзнет очень, знобко на улице. Да и дома мерзнет, и летом зябко – когда совсем тепло.

Смешно – все раздеты на улице, в сарафанах, в легких рубашках, а она в теплой кофте, в чулках.

А на море хочется! В Крым! В Ялту! В Алушту! На базар хочется! Прилавки, полные синих муаровых слив, янтарных груш с шершавой кожицей. Тронешь – лопнет, брызнет медовым соком.

Дыньку понюхать – у попки, у сухого хвостика. Закрыть глаза и медленно вдохнуть!

Арбуз разрезать – так, чтобы хрустнул и треснул в первую секунду, только воткнешь острый нож.

А кукуруза! Горячая – руки обжигает, посыпанная крупной серой солью! Сыры – местные, домашние, слоистые. Если с теплым чуреком!

Сама себе удивилась – жив, курилка! Не все, значит, вытоптали, не все! Остались на дне душонки жалкой еще желания, остались!

* * *

Однажды – всего однажды – они поехали вместе в Крым. На три дня – какая-то спешная командировка в Севастополь. Ранняя весна, май месяц. Она сразу не поверила, когда он ее позвал.

Про то, что билеты за свой счет, – ерунда, она об этом тогда даже не подумала.

Все было восхитительно – и дорога в плацкарте на боковой полке – у него купе, да билетов, разумеется, не было. Весь день, конечно, сидели то у него, то в коридоре стояли у окна. Даже пошли пить кофе в вагон-ресторан.

А в Севастополе – чудо! Солнце, море, чистые и прямые улицы. Франтоватые, ладные морячки. Съездили в Херсонес. Там пахло степью – пылью и сухой травой, хотя до тепла было так далеко!

Синее море и остатки белого города. Разрушенные колонны, уходящие в небо – тоже ярко-синие.

Сели на камни – под рукой шустрой змейкой юркнула быстрая ящерица. Закрыла глаза – и было счастье! Одно большое счастье и больше ничего!

И ерунда, что на вторую ночь стерва-горничная не пустила ее в номер – ерунда! Она поцеловала его и пошла на вокзал. Какая чушь! Ночь пролетит быстро, а наутро они опять будут вместе! И это будет целый и долгий день – до самого вечера, до самого поезда.

* * *

Бедная моя, милая! Тяжело, ох, как тяжело.

Но врачи говорят, болезнь долгая. На всю жизнь. А это значит, что она будет жить! Мучается, конечно, слабенькая. Но какой с нее спрос? Жила бы только!

А все остальное – он. Да что там – с радостью! Все – как благо! А он сильный. Что ему хлопоты? Лишь бы жила…

К его родне поехали вместе лишь однажды. В самом начале семейной жизни. Она тогда сказала:

– Все понимаю. Поеду. А там уж как сложится, не обессудь!

Да все он понимал! И что родня его ей до фонаря, и смотрины эти. И про сестер своих языкатых все знал, про брата-дурачка – что у пьяного на языке. Мать тогда была уже почти не в себе – не слышала, не видела. А вот сноху разглядела! Нашептала ему:

– Ну, и влип же ты, Ванька!

Да и сестры туда же – хихикают, переглядываются, обсуждают. В уши дуют те же песни – влип, бродяга.

Ничего не понимают! Ничего! Деревня убогая. Не видят, что она для него…

Да все она для него! Земля, небо, воздух! Без нее – ни дышать, ни жить… Воздуха без нее не хватает.

Счастливый какой. Господи! Спасибо за все!

Брат-дурачок в бане ему:

– Баба у тебя – не украсть, не посторожить! – И заржал, как конь.

Тьфу, противно! Скорее бы домой, скорее. Не получилась теплая встреча. В поезде она ему сказала:

– Извини, но я туда больше ни ногой!

Нет такого вопроса на повестке дня, нет и не будет.

Он закивал:

– Что ты, конечно, понятно все.

Что ей эти золовки, дуры эти бестолковые, мамаша на печи, братан-алкаш. Застолья их идиотские – с самогоном, песнями и мордобоем. Банька по-черному, сапоги резиновые.

Разве для нее такая жизнь? Да уже и не для него. Все – чужое, ненужное. Все раздражает. Завязали, хорош. Однажды еще съездил, года через три, – племяш утонул, от старшей сестры. Ну и на могилку к матери – заодно. Совесть очистил.

Нет у него больше никого. Только она.

Да и никого больше и не надо. Она одна для него – все. И мать, и сестра, и жена, и дочь.

Ну, какое же счастье! Вот ее жалко – она-то такого не испытала! Хотя… Разве он знает? В курсе разве? Что у нее там было, до него?

А ему и знать не надо! Все, что ему надо, – у него есть. Она.

* * *

В больницу надо, сама понимает. Если все на самотек – долго не протянет. Или протянет, но в муках. А может, и к лучшему? Или по-честному – цепляется за жизнь, цепляется! Хоть и говорит, что на черта все это, но… И море вот захотела, и кукурузы! Значит – держится! Пусть одной рукой, но… Надо в больницу. А летом – на море! В Крым. Нет, там будет слишком больно. Лучше на Азовское. Мелко, тепло, виноград. Домик какой-нибудь маленький, саманный на берегу. Стол во дворе под виноградом. Солнце и море – больше ничего. А, еще – он… Но с этим надо смириться. У нее же уже почти получается – столько лет тренировки, столько усилий! Просто – не замечать. И все.

Потому что понимает – ни больницы, ни моря без него не будет. Невозможно без него. Такое вот условие дьявольского пари!

Смирилась. Почти.

* * *

Нинка на кухне опять громыхает. Сколько в человеке грохота, неловкости. Стучит в дверь:

– А на первое что? А на второе? А компот?

Бестолочь! Тупица непроходимая. Все прописано и все оставлено – мясо, капуста, картошка. Нет, надо еще уточнить. Еще сто нелепых вопросов. Сто дурацких телодвижений.

Сказала:

– Оставь меня в покое! Делай, что хочешь. Мне не важно. Только тише, ради бога тише!

Обиделась.

* * *

Нинка хозяйку ненавидела. Всей душой ненавидела. Называла про себя фифой, цацей, барыней хреновой. Ни рожи, ни кожи. Тела – и того нет. Высохла вся от злости и безделья. Для чего такие бабы на свете живут? Вот для чего? Только небо коптят, атмосферу заражают. А ведь и квартира, и деньги, и муж.

Муж – это главное. Даже чуть-чуть главнее квартиры. Самую малость. Если бы дали выбирать – задумалась бы. Какой бы другой мужик – да не надо задаром. А тут он, Ванечка. Горячий, торопливый – но ей, Нинке, нравится. Все по-быстрому, но по делу. Правда, слов хороших не говорит. Все слова для фифы бережет, для цацы своей. Ну и пусть! Зато на ее подушке лежит, не на фифиной! И обнимает – ее. И целует ее. И руки его – по ее телу, по ее груди, по ее животу.

А фифа сохнет в одиночестве. К себе не пускает. То болеет, то не в духах.

А ей, Нинке, на руку – Ванечка, как пес голодный, на нее бросается. Терзает до одури, бешеный прямо. А ей того и надо. Ей хорошо! Здоровья у нее на троих. Как лошадь ломовая – все нипочем. Пусть терзает – ей сладко. И еще слаще – оттого, что фифа с рогами. Да еще с какими!

Как же она ее ненавидит! Сдохла бы, прости господи! И тогда – и Ванечка, и квартира… Все бы ей досталось, Нинке. А что, не заслужила? Что, хуже этой барыньки сушеной? А уж какая из Нинки была бы жена! Хозяйка какая! Это сейчас – вполноги, с неохотой… А если бы… И квартиру бы драила с утра до ночи так, чтобы блестело все, сверкало чтобы. И пироги бы Ванечке пекла, и варила бы, и жарила! Ничего не трудно! Потому что любимый. Если бы да кабы. А пока… Терпи тут, мучайся. На личико ее кривенькое любуйся, капризы дурацкие выслушивай. Ладно, потерпим. Глядишь – все и переменится. Чувствует Нинка, не за горами и ее счастье. Будет праздник и на ее улице. Будет. Вот терпение только, терпение.

Ничего – ждать она умеет. Жизнь научила.

Посмотрела на чашку «мадамы» – синюю в золотой каемкой, усмехнулась и смахнула со стола. Лети, чашечка! Вот дура эта слезливая расстроится! Скулить начнет, ручки заламывать.

Ха-ха! И станет Нинке хорошо! Так хорошо, будто мамка ей в детстве мороженку купила.

А глупая чашка упала и не разбилась. Просто закатилась под стол.

Нехорошая примета, нехорошая. Посуда бьется к удаче. А где она, Нинкина удача? Опять, что ли, заблудилась?

* * *

– Надо, миленькая, надо! Надо, родная моя! – Он лежит рядом и не верит своему счастью. Ее голова на его руке. Рука затекла, но он боится пошевелиться. Не спугнуть бы! Счастье это не спугнуть.

Она плачет, и он гладит ее по голове. Приговаривает. И уговаривает. Говорит, что в больницу необходимо. Что поделаешь – пора привыкнуть. Да и делов-то на копеечку, на месячишко, не больше. Программа известна, врачи свои. Палату обещали трехместную, уже легче. А он – каждый день, ради бога! Да хоть и три раза на дню! Если бы она согласилась!

– Что поделаешь, девочка моя, что поделаешь! Слово есть такое – «надо». А время пролетит! Уж за это ты не беспокойся! И заведующий говорит, что лекарство есть новое. Прекрасное, говорит, лекарство. Медицина, знаешь ли, на месте не стоит. Семимильными шагами – вперед. Глядишь – скоро и вовсе про болезнь нашу забудем! Чем черт не шутит! – Он рассмеялся. – И на море! Махнем не глядя! Снимем домик на берегу, чтобы до моря три минуты. Море – теплющее, к августу прогретое. Солнышко мягкое, усталое. Виноград там такой! Божечки мои! Прозрачный и крупный, на просвет. Как стеклянный. А тебе виноград – самое то. В нем витаминов!..

Она отвернулась:

– Иди. Все. Я устала.

Он растерялся – на полуслове ведь оборвала. И к двери.

– Хорошо, хорошо! Ты только не волнуйся! Отдыхай! Все будет хорошо!

Она не ответила.

* * *

Ничего хорошего не будет. Ничего. Все хорошее в ее жизни уже было. И море было, холодное, весеннее, ярко-синее. И солнце было, и виноград. Нет, винограда не было. Какой виноград в мае месяце? Да и на черта ей виноград?

Счастье было! Любовь! Радость – от всего! Такая, что голову ломило.

А вы говорите – виноград…

А в больницу надо, он прав. Она сама все понимает. Значит, надо пережить. Уже давно пора с этим смириться и относиться к этому, как к данности.

Вот то, что знобит все время, – плохо. Очень плохо. Значит – температура. Она не меряет – неохота. Надоело. Просто чувствует, что высокая, и оба это понимают, но не обсуждают – не принято. Никогда она ему не жалуется – ну, в редких случаях. И не плачет. Вот сегодня сорвалась, нервы не выдержали.

Ладно, хватит нюни распускать. Больница – значит, больница. У всех своя судьба. У нее – вот такая. Хватит.

* * *

Первые дни было совсем тяжко. Доктор, Владимир Егорович, очень ругался. Говорил, что раньше надо было, раньше. Когда столбик за тридцать восемь и пять заходил. Ну разве так можно? Ведь опытные люди, все знают! И такое легкомыслие! Непозволительное просто! Он так огорчался, что ей стало смешно. Взялась его утешать.

От лекарств тошнило. Руки, исколотые, замученные, болели так, что и приподнять больно.

Муж приходил ежевечерне и молча сидел у кровати. Глаза, полные тоски и боли. Смешно! Теперь и его утешать? Сил не хватает. На себя не хватает.

Попросила его:

– Расчеши мне волосы.

Он встрепенулся, засуетился. Пряди разбирал, как мама в детстве – тихонечко, ласково.

Она тогда усмехнулась – терпения сколько! Деток бы ему! Вот бы папаша был! Бантики, ленточки.

Да и бог с ним! У него – все впереди! Может, еще и детки будут – почему бы и нет? У него впереди целая жизнь.

У него – да. Вот насчет себя она сильно сомневается.

* * *

Как же без нее одиноко! Как же плохо! В ее комнату он не заходил – боялся. Там всюду она. Книжки ее, фотографии, коробочка с пудрой, флакончик с духами. Ночнушка на кровати, юбка на стуле. Там везде – она. Запах ее, вкус.

Дверь чуть приоткрыл и быстро захлопнул. Нинка, эта дура тупая, названивает. Рвется – в гости, говорит, пустишь? Господи, до гостей разве? Видеть ее тошно – здоровую, молодую, полную сил. Все ключом – здоровье, силы, желанье.

А от этого еще тошнее. И запах от нее – луком жареным. К горлу подкатывает.

Телефон отключил. Нет ведь, приперлась! В дверь звонит, колотится.

Ни гордости, ни чести, ни понимания. Прислуга – одно слово. Женщины в ней – на каплю. Да и то – не обнаружить. И страсти ее… Тошные, животные. Дура бестолковая! Думает, рыком своим звериным…

Да и он хорош! Не удержался. Думал, так тоску свою укротит, легче будет. А не вышло! Бог не Тимошка! Дал тебе – от щедрот, – а ты в помойку, к убогой под бочок! Вот теперь попробуй отвяжись!

А Нинка – по двери ногами. Милицию, что ли, вызвать?

* * *

Аллочка смотрела в окно. Рассвет расплывался густым молоком. В первый раз отпустила тоска. Отпустила, как пожалела. Сколько можно человека мучить? На душе было спокойно и пусто. Подумала – умирать не страшно. Жить страшнее. И еще – жалела. Жалела, что за всю жизнь не нашла для него хорошего слова. А надо было бы. Вот сейчас – надо было бы. Без пафоса и позы, просто сказать…

Господи, а что сказать-то? Прости, что не любила? Что не ценила – прости? Что жизнь тебе изуродовала? Вез на себе, как ношу тяжелую, безрадостную. Ничего хорошего я для тебя не сделала. Ничего. Даже слова доброго за всю жизнь не нашла. Ну прости! И живи дальше. Ты – добрый, жалостливый, терпеливый. Таких мужиков – один на тысячу. Другая бы ноги мыла. А тебе не повезло. Невезучий ты мужичок. Досталась же тебе баба… Врагу не пожелаешь… Да и не баба вовсе! Была баба, да вся вышла! Сердце пустое, тело пустое. Вот тебе и досталась… Пустота. Что может дать другому человек, у которого пусто внутри? Гул один – ау, не докричишься! И ты один в темном лесу.

Ну, все еще сложится! И еще – прости, прости.

Если все это можно простить.

Корысть мою, расчет. Скудность душевную. Желание приспособиться, устроиться. То, что мучила всю жизнь. Знаю – мучила. А ничего поделать с собой не могла! Да и не хотела – вот в чем все дело. Ни разу не постаралась! Прости! Если можно простить нелюбовь.

Я же когда-то простила… А я не так великодушна, как ты. Я тебе и в подметки не гожусь!

Я почти кричу тебе: прости и – спасибо! Жаль, что ты не услышишь, жаль.

Теперь уже не услышишь… Раньше надо было… А вот – не собралась… За всю жизнь не собралась.

* * *

Ему сказали, что Аллочка его умерла на рассвете. Он заглядывал врачу в глаза и твердил одно:

– Не мучилась?

Нет, не мучилась. Лицо спокойное. Даже морщины разгладились. Даже что-то вроде улыбки…

Ему стало легче. Значит, не мучилась… Или так – отмучилась. Потому что мучилась раньше. При нем. Что он, дурак? Не понимал?

Все понимал! И жалел ее сильно! Вот ведь мука какая – жить без любви!

Бедная моя, бедная! И он, и несчастья ее прошлые, и болезнь эта проклятая…

Терзали мою девочку, терзали. Кромсали, мучили – все старались на свою сторону перетянуть. Кто сильнее? И он старался. Надеялся. Что сильнее тех несчастий и болезни окажется. Победит. И будет она при нем.

Не получилось, не смог. Кишка тонка, как говорил батя. А ведь как старался!

И обидно было, что говорить. Временами так скрючивало от тоски, хоть волком вой.

Да что про себя говорить! Он-то любил! Ему-то – такой подарок! Заслужил разве?

* * *

Нинка от счастья задохнулась – так скоро? Даже она не ожидала, что так удачно. Теперь – действовать! Теперь – вперед! Поминки там, похороны – все на себя. Чтобы он чувствовал – без нее никуда. Все – она. Укроет, прикроет, утешит. В этом деле она – спец, профессор!

Обои пошла смотреть. Понравились в полосочку. Нарядные, свеженькие, голубое с розовым. И в цветочек ничего. Веселенькие. Эти в спаленку можно. А те – точно, в зал. И к ним занавески – шелковые, блестящие. Чтобы богато и глаз радовало.

Ладно, с обоями подождем. Столько ждали…

Терпение у нее будь здоров! Деревенское терпение, здоровое. Мамка еще учила покойница: «Карауль, доча, карауль. Счастье свое, удачу».

Дождалась. Сама не верит, что дождалась.

* * *

И правда – лицо было спокойное. Тихое такое лицо. Словно все поняла она перед этим и успокоилась. Словно отпустило. Словно все свои проблемы разрешила.

И он успокоился – видел, что ей хорошо. Чувствовал это. Волосы поправлял, кружева на платье. Следил, чтобы цветы – рядом, около, вокруг. Чтобы не на ней. Чтобы ей не тяжело было.

Вот так, хорошая моя, вот так, любимая.

Попросил всех из зала выйти, чтобы побыть с ней наедине – в последний раз. Все переглянулись – подружки ее, так сказать. Усмехались: что с него, с лакея, взять? Ну-ну! Посиди и побудь! Заслужил, верный пес.

А ему до них…

Сел на колченогий стул, взял ее руку. Ну и поговорил. Про себя. Сказал все, что хотел. Не для посторонних ушей. Семейный разговор – муж и жена. Спасибо, сказал, и прости. Что еще скажешь?

И она ответила – теми же словами. Он услышал.

Нет, не рехнулся и не помешался – он для этого был слишком нормален. Здоровая кровь.

Хорошо, что без свидетелей. Просто услышал, и все.

Вот тогда-то и попрощались – окончательно.

* * *

Поминки быстро свернулись – у всех дела, у всех заботы. Тетки непьющие, немолодые. Все заторопились домой. У кого мужья, у кого дети. А кому просто домой охота.

Удивлялись на вдовца – собран, сдержан, сопли не распускает. Все эти кумушки про него знали. Решили – ну, правильно, справедливо. Человеком оказался порядочным – за больной женой ходил, как мама родная ходить не станет. Долг свой выполнял, как солдат под присягой. И сколько лет! Нес свой крест спокойно, с достоинством. А ведь тяжелый крест, тяжелый. Аллочка, хоть и их подруга, но справедливости ради… Его даже простили сразу и за все – за то, что не их поля ягода, за то, что простоват, грубоват, необразован. Не пара, конечно… Но уж раз так случилось…

Помнили и его предшественника. Хорошо помнили. Вот тот был… Как они ей завидовали! Какие чувства, какой роман! Французское кино просто! А они тогда уже – или подле мужей неверных, или в пустом одиночестве. А ей вот досталось. Ей повезло! Горела, как в огне. Ждала, готовилась. Стихи писала… Да и в постели у них было… Не верили, что так бывает. Думали – врет. Потому что если так – ни один мужик не устоит! Приклеится к такой бабе навеки вечные. А нет – сбежал. Сдуло. Вот тогда– то она и заболела. Так в этой жизни всегда – одному вершки, а другому корешки. Ладно, был и был. В смысле – был, да сплыл. А этот – всю жизнь! А ведь никто не верил! Думали, сбежит через пару лет. Ну кто такое выдержит? И ее тоже, хотя, понятно, о покойниках или хорошо, или никак. Хотя «хорошо» – сложновато.

Ладно, земля ей пухом. Подругу все-таки схоронили.

Простились с вдовцом тепло – руку жали, даже обнялись у двери.

Одна одинокая оглянулась и подумала: «А ничего мужичок-то. Крепенький такой, ладненький. Одет аккуратно и подстрижен. Даже и на работягу не похож. Хотя лицом простоват. Но вполне себе мужичок. Ликвидный вполне. А если…»

Вот мысли в голове! Зашла в лифт и неловко перекрестилась: «Прости господи! Грешно – сегодня, после похорон, даже подумать стыдно».

* * *

Все. Действительно теперь – все. Слава богу, закончили. Высказались, вспомнили, всплакнули, поели, попили. Хорошо, что Нинка горячее сделала – все подъели. Даже чай с пирогом – с удовольствием.

Что поделаешь – люди! Живым, как говорится, жить. Жизнь продолжается – вот как это называется.

Нинка на кухне домывала посуду. Он удивился – не гремит, криворукая. Умеет, значит, не греметь.

Он зашел в Аллочкину комнату. Поправил покрывало на кровати, задернул штору. Провел рукой по деревянной шкатулочке, где лежали ее маленькие женские радости.

Посидел на пуфике у трюмо. Стемнело, и он видел в зеркале свой размытый и неточный силуэт.

Потом встал, еще раз провел ладонью по покрывалу и вышел из комнаты.

Лег на свою «солдатскую», не раздеваясь. Закинул руки за голову и подумал, что не уснет. А ведь уснул! Сморился. Разбудили его Нинкины руки. Он дернулся, скривился и…

Проснулся под утро – как очнулся. Брезгливо сбросил ее тяжелую ногу. Толкнул в бок. Она громко и коротко всхрапнула и перевернулась.

– Собирайся! – грубо тряс ее за плечо. – Давай выметайся, слышишь?

Нинка села на кровати и с испугом посмотрела на него.

– Спятил, что ли? – Она ладонью терла глаза.

– Вон пошла, – бросил он сквозь зубы.

Нинка вскочила и подхватила свои вещи.

Он отвернулся к стене и еще раз повторил:

– Пошла вон. Прислуга.

Громко хлопнула входная дверь.

Он вздохнул и закрыл глаза. Теперь можно выспаться – никто не будет мешать.

«А завтра сменю замок», – подумал он и зевнул.

Теперь он был свободен.

Какая разница?

Тридцать два года – прекрасный возраст. Для мужчины вообще замечательный, да и для женщины очень даже ничего. Очень даже ничего – если кокетничать. Ничего, если у тебя семья – муж, ребенок и дом. Все это в совокупности называется «женское счастье».

У Лили Трофимовой как раз вот этого всего не было. И соответственно не было и пресловутого «женского счастья».

А что было? Итак, тридцать два года. Много это или мало? Смотря для чего. Возвращаемся: если у тебя муж, дом и ребенок – очень много. И даже – практически всё. А если у тебя в сухом остатке статус любовницы, комната в съемной квартире и никакого намека на возможность деторождения – это, уж извините, полнейшее жизненное фиаско. Потому что перспектив тоже – никаких.

Что мы имеем (подробно) – возраст, приближенный к бальзаковскому, семь определенно лишних килограммов, мимические морщинки в углах глаз, три удаленных коренных зуба, гастрит с пониженной кислотностью, несколько (не будем уточнять сколько) седых волос, квартира в аренду напополам с соседкой Зинаидой, вредной, выпивающей и завистливой. А еще у нас есть нестабильная, крайне нервная и малооплачиваемая работа диспетчера коммерческого таксопарка, временная московская прописка (точнее – регистрация), заурядная внешность, поношенная трехлетняя турецкая дубленка и польские духи (запах противный, но стойкий) на дряхлой казенной тумбочке у дивана с продавленным матрацем.

Дела такие, что можно сразу повеситься. Это – для пессимистов. Но Лиля Трофимова все еще – нате-ка, выкусите – оставалась оптимистом. Причин особенно не было, просто характер такой! Такой уродилась!

Горя, конечно, в престольной понюхала. Но не пропала. Не спилась, не скурвилась. Даже в Турции два раза была и один раз в Египте (путевки горящие, копеечные, отель – три звезды, но все это значения не имело.)

Тетке в Ростов деньги регулярно высылала – та два года ухаживала за парализованной мамой. Хорошо ходила за мамой, до самой ее смерти.

Брату тоже кой-чего подбрасывала – брат осел в глуши, в Оренбургской области. Взял девчонку из села да там и остался. Жили тяжело – огородом. Работы не было. Племянников трое – поди вытяни! А Лилька, сеструха, в Москве. В столице нашей Родины. А в Москве все живут хорошо. Все – богато.

Лилька брата не расстраивала и правды не писала: гордится – пусть гордится! Хоть у сестры жизнь полегче. Вот и отправляла она в деревню то одежду, то конфеты, то копеечку. От себя оторвет, а братишке вышлет.

Теперь про личное. Вот здесь – как посмотреть. Кто-то скажет – дерьмовая ситуация, а кто-то от зависти начнет сохнуть. Почему? Да потому что у Лильки два кавалера! Целых два! А у кого-то – ни одного! (Например, у соседки Зинаиды.)

Один ухажер назывался «на рассмотрение». В смысле того, что можно было его кандидатуру рассмотреть. (Отчего ж не рассмотреть, если рассматривать больше было нечего.)

Звали его Ростислав Олегович, и был он Лилькиным начальником. Ростислав Олегович просил называть его Ростиком и ежевечерне приглашал Лильку в кино. Она иногда соглашалась. В буфет он ее не водил – говорил, что газированные напитки вредны для желудка, попкорном хрустят одни дебилы, кофе на ночь вредно, а пирожные Лильке противопоказаны – склонна к полноте. На билетах тоже экономил, но до дома провожал – благо было совсем недалеко.

Ростик был похож на гусака – белобрысый, безбровый, подергивал длинной и тонкой шеей, при ходьбе выбрасывал ноги вперед и презрительно и брезгливо смотрел маленькими и круглыми глазками на окружающий мир. И еще у него была дурацкая привычка «ломать» пальцы рук. В смысле – хрустеть суставами. Вот это было совсем невыносимо.

Жил он на окраине, у самой Окружной дороги, в однокомнатной квартире на последнем этаже, доставшейся ему от бабушки. Машину не покупал – говорил, что за рулем сейчас ездят «только отмороженные придурки». На метро – практичнее и быстрее. Что, в общем-то, было правдой.

Ростику было тридцать семь, и женат он никогда не был. Туманно и загадочно бросал, что про «этот женский пол» он все знает вдоль и поперек. В смысле – на что способны и какая всем цена.

Лилька подозревала, что в его жизни была определенно трагическая история, оставившая в его жизни неизгладимый след и наполнившая его душу презрением к женскому полу.

К Лильке он относился сдержанно, но с уважением – насколько был способен. Видел, что за богатством она не гонится, корысти в ней никакой, в загс за шкирку не тянет и в койку резво не прыгает. Брату помогает, тетке. Красится скромно, одевается неброско. Да к тому же – не пьет и не курит. Жизнью битая, неизбалованная, скромная. Об угле своем мечтает, о детишках. Готовить вроде умеет – рассказывает, как пироги с мамой пекла, пельмени всей семьей лепили. Вывод – стоит рассмотреть. Да и «рассматривать», честно говоря, больше некого. Все – акулы зубастые. Москвички – больно шустрые, борзые; приезжие – того опасней. В смысле жилплощади, разумеется. Прописывать придется, а вот этого совсем не хочется. Категорически.

* * *

Лиле Ростик совсем не нравился. Ну ни капельки. Понимала – скучный, тоскливый, жадный. Про зарплату не будем – при всех прочих уже неинтересно. А что делать? Жизнь устраивать надо! Потенциальных женихов на горизонте – ноль. Одиночество, неустроенность. Жажда собственного угла, хозяйства – обычные женские дела. И самое главное – ребенок! Очень хотелось Лиле ребеночка! И даже не важно, от кого. Ее будет младенчик! Только ее! И похож будет на нее, а не на всяких там Ростиков. И еще – обязательно мальчик! Чтобы защищал всю жизнь от невзгод и поддерживал в трудные минуты. Чтобы нужна была она ему всегда, вся и любая!

Девочку не хотелось – трудно девочкам на этом свете. Как свою жизнь, мамину вспоминала… Для врага не попросишь…

По всему выходило, что надо соглашаться на Ростика. Правда, и Ростик пока ситуацию не форсировал. Понимала, что приглядывается, думает. Не пацан ведь, понятно. В тридцать семь абы кого в дом не приведешь. Тем более в собственный, отдельный (ремонт свежий, санузел раздельный).

Значит, надо стараться. А вот стараться совсем не хотелось!

И на это тоже была причина!

Звали «причину» Марик, и был он полной противоположностью Ростику.

Даже не полной, а полнейшей и наиполнейшей. И именно это здорово портило дело и крушило логику вышеизложенного предприятия.

Тусклый и занудный Ростик проигрывал Марику по всем параметрам. По всем!

Марик был веселый и кудрявый. Очень веселый и очень кудрявый. Хохмил без передышки. Лиля сгибалась от смеха пополам, и у нее начинал болеть живот. Марик был щедрый, но бедный. Человек творческий – брался за любую работу из этой серии. Писал стихи на свадьбы и юбилеи, вел корпоративы у незначительных богатеев, играл на пианино на свадьбах и даже проводил поминки в ресторанах. Марик мечтал попасть «в телевизор» и грезил о шоу-бизнесе. В любом варианте. Еще Марик любил загадочную девушку по имени Лолита. Но одна Лолита на сцене уже блистала. Лолита номер два тоже пробивалась на вершины шоу-бизнеса. Даже не пробивалась, а продиралась – из всех сил, любыми возможными путями и способами. А пути и способы плохо пахли. Ей нравился балагур Марик, но… Сам Марик был тоже приезжий. К тому же – нищий. К тому же – ему самому была нужна помощь. Так что Марик был не вариант. Поплакать у него на плече – это да, это можно. Никто не умел так утешить, как он. И так пожалеть. А вот для брака или поддержки был нужен совсем другой человек, поисками которого она и была очень озабочена.

А для Марика пресловутой «жилеткой» была Лиля. Провинциал всегда поймет своего собрата – того, кто спотыкается и пробивается по столичным буеракам. Марик понимал, что Лиля – человек верный и надежный, но…

Короче говоря, Марик любил ветреную Лолиту и хотел на ней жениться. Лолита замуж за Марика не спешила. По понятным причинам.

Лиля любила веселого и легкого Марика и тосковала с Ростиславом Олеговичем. Такая вот петрушка.

Ростик же хотел жениться на Лиле, а тут не торопилась сама Лиля. Вот таким образом все запуталось, и никто не мог разрулить ситуацию. Дело было пущено практически на самотек. Как вырулит, короче говоря.

Марик встречался с Лилей раз в неделю. Они сидели в маленьком кафе, пили кофе и трепались «за жизнь». Потом долго шатались по улицам, Марик травил байки и анекдоты, Лиля останавливалась и держалась за живот.

Иногда ехали к Марику на квартиру – ну, если совсем ему было грустно или окончательно приспичило.

С Мариком любая женщина чувствовала себя королевой, даже немолодая, бедная и не очень красивая. Как Лиля.

Марик был нежный. Очень нежный. Такой нежный, что Лиле хотелось плакать. Что она, собственно, и делала, лежа у Марика на плече.

Марик успокаивал ее, гладил по голове и тоже начинал хлюпать носом. Человеком он был очень трогательным и сентиментальным.

Так они и лежали обнявшись и жаловались друг другу на «суку-жизнь».

А утром Лиля собиралась домой. Она надевала платье и смотрела на спящего Марика. Нежное, усталое лицо, детские кудряшки по подушке. Узкие плечи, безволосая, юношеская грудь.

Какой мальчик, Господи! Ну почему, почему…

Потому. Всем надо было просто выжить. Выжить в этом людоедском городе под названием Москва. Выжить – кто как умеет.

И они выживали. Шли на сделки с совестью, наступали на горло собственной песне, глушили гранатой свои чувства. Приспосабливались.

Потому что им не повезло – они родились «не в столице». А их маленькие и не очень городки, их «родины», совсем не давали шансов – никаких.

Но они очень верили, что им повезет! Очень верили.

Иначе бы – не выжили.

* * *

Ростислав Олегович нервничал. Видел пустые Лилькины глаза. И понимал, что Лиля с крючка не соскочит. То есть – вряд ли соскочит. Хотя… Все бывает – тянуть особо нельзя. В смысле – затягивать.

И он решился! Пригласил Лилю в кафе у метро, купил букет гвоздик и сделал предложение руки и сердца. Точнее – руки. Но Лилю эти подробности не очень интересовали.

Она молчала и смотрела в чашку жидкого кофе. Крутила в руке кофейную ложечку. Глаз не поднимала. И по-прежнему молчала.

Ростислав Олегович занервничал и заерзал на стуле, даже вспотел от напряжения.

Лиля вздохнула и подняла глаза.

Несколько минут она рассматривала «предложанта», в глазах – одна сплошная тоска. Такая тоска…

Потом тихо, со вздохом сказала:

– Я подумаю.

Ростислав Олегович опешил и вспотел окончательно. И даже в душе возмутился. Подумаешь, невеста на выданье! Дело к сорока (преувеличение), собой не красавица (ну да, здесь он прав). Бедна, как церковная мышь (истинная правда), а все туда же.

Подумает она, видите ли!

Он обиделся и сдержанно кивнул. И даже попытался пошутить – что ему и вовсе не свойственно:

– Наше дело – предложить! – И криво усмехнулся.

Лиля встала и надела пальто, медленно застегнула пуговицы и поправила шарфик. Двинулась к выходу. Ростик галантно приоткрыл дверь и пропустил ее вперед. На улице Лиля обернулась и сказала:

– Пока.

Он сглотнул тугой комок обиды и с достоинством кивнул.

Лиля медленно побрела на автобусную остановку.

Забытые желтые гвоздики подсыхали на столике в кафе.

Лиля шла и плакала. Потом разозлилась: хороша невеста! Приличный человек сделала ей предложение, впереди замаячила отдельная квартира с добротным и свежим ремонтом (Ростик готовился к семейной жизни основательно). Можно было начинать мечтать о новых шторах, кастрюлях в цветочек, пушистом коврике в собственной ванной.

Да о ребенке можно было начать мечтать! Какие там коврики и кастрюли!

И тут она разревелась с удвоенной силой. Редкие прохожие бросали на нее короткие взгляды. Никого и ничем не удивишь в этом городе. Всего навидались. Ну, ревет тетка – поревет и перестанет. Все торопились по своим делам. Своих проблем, знаете ли…

* * *

Лиля зашла в свою комнату. Зинаида храпела, открыв рот. На столе стояла пепельница, полная окурков, и початая бутылка дешевой водки.

Лиля села на стул и оглядела комнату. Занавеска висела на бельевой прищепке. Люстра тускло светилась замызганной лампочкой, обои – в пятнах масла и вина – отделялись от стены и заворачивались на углах.

Она вышла из комнаты и достала телефон.

– Привет, – веселым голосом бросила она.

– А… Ты… – зевнул Марик.

– Замуж вот зовут! – задорно поделилась Лиля.

– И чего? – осведомился он.

– Ну… Думаю, – ответила она.

– А чего думать-то? – удивился Марик. – Хата есть? Работа? Не пьет?

– Есть. Все есть, – устало ответила Лиля.

Она поняла, к чему клонит этот балагур.

– Ну, мать! Тогда – вперед и с песнями! – искренне посоветовал Марик. – Или ты думаешь? – удивленно уточнил он.

– Уже нет. – Лиля положила трубку.

* * *

Свадьба была. Точка или многоточие? Скорее – последнее. Жених экономил на всем: на платье, костюме, угощении. Было противно. Очень противно. Но в принципе Лиле было все равно – как будет, так и будет. Грустить, плакать и убиваться тоже расхотелось. Просто сил на это уже не осталось. Матушка жениха пристально изучала молодую и хмурила брови. Невестка ей определенно не нравилась. «Молью траченная», – подумала она.

Все прошло тихо – гостей было немного – пара подружек маман с постными лицами и хорошим аппетитом, пара престарелых тетушек жениха. Никаких друзей (вряд ли они и были) и коллег. Ростик сказал – лишние траты.

После свадьбы поехали в квартиру. Лиля подумала, что здесь она вряд ли когда-нибудь почувствует себя хозяйкой. Ростик стелил постель – тщательно расправлял складки на простыне. Лиля болезненно поморщилась и вышла на кухню.

«Не то в жизни переживали», – подумала она и лихо махнула полстакана коньяка.

* * *

Семейная жизнь сюрпризов не принесла – утром шли к метро на работу, вечером молча ехали домой. Лиля готовила ужин и молчала. Ростик смотрел телевизор и тоже помалкивал. Ужинали в полной тишине. Даже новых кастрюль с цветочками Лиле больше не хотелось. Ростик рано укладывался спать, а Лиля искала дела – то погладить, то постирать, то сварить суп назавтра.

Она осторожно подходила к кровати и… видела, что Ростик спит. Она облегченно вздыхала и аккуратно просачивалась под одеяло. У Ростика были очень холодные ноги. Лиля вздрагивала и отползала на край кровати.

Плановый семейный секс закладывался на субботу. Тут уж суп не поваришь и за утюг не возьмешься.

Субботу Лиля не любила. Целый день вместе, надо приспосабливаться. В воскресенье утром ходили за продуктами – покупали в складчину.

Ростик искал подешевле и очень радовался скидкам и акциям.

В воскресенье Ростик ездил к матушке. Лиле не предлагал – и она была счастлива.

Однажды ее свалила жестокая ангина, и она две недели пролежала дома. От нечего делать залезла на сайт знакомств и стала переписываться с французом по имени Жак. Жак был симпатичный холостяк сорока пяти лет. Писал, что восемь лет жил с какой-то тетенькой, русской по происхождению, и тогда выучил русский язык. Тетеньку ту он очень любил и даже хотел на ней жениться, но… Не сложилось – бедная женщина разбилась на машине.

Теперь Жак (для близких – Жако) хотел только русскую. Молодых не надо – что он, дурак? Старые (после сорока, гад) тоже ни к чему. Чуть за тридцать, шатенка, стройная, без вредных привычек. Да! Непременно – хорошая хозяйка! Жако очень приспособился к русским щам и блинам!

Лиля посмеялась и отправила свою фотографию – там, где она сразу после Турции. Пять лет назад.

Жако написал, что она – супер! И переписка активизировалась и уплотнилась. Теперь, как только за Ростиком закрывалась дверь, Лиля ныряла в постель и открывала ноутбук.

Про то, что она замужняя женщина, естественно, не писала.

А Жако не в меру возбудился и стал активно приглашать Лилю в гости. Написал честно – билеты за твой счет, кормежка и транспорт – за мой. Не очень благородно, зато честно. Да и к благородству и щедрости Лиля привыкнуть не успела – так складывалась жизнь.

Конечно, она относилась ко всему с юмором и несерьезно. Конечно, ни в какой Марсель она не собиралась – ни за свой счет, ни за чужой. Да и вообще не очень верила всем этим виртуальным знакомствам. Так, от нечего делать развлеклась, одним словом, скрасила свой досуг, поправилась и засобиралась на работу.

Даже писать французу стало некогда – так, раз через раз. А уж он строчил!

Дело кончилось тем, что ее переписку прочел молодой муж, и это повергло его в глубочайший шок. Что, впрочем, абсолютно нормально.

Лиля рассмеялась и рассказала все начистоту. Думала, что посмеются вместе. Но мужу было не до смеха. Начался скандал. Потом она обиделась на то, что Ростик залез в ее компьютер.

Ростик ответил, что между мужем и женой тайн быть не должно. Лиля с этим не согласилась. Скандал разгорался и набирал силу. Ростик кричал: она престарелая потаскуха и предательница, что он ее подобрал на помойке и осчастливил. Лиля крикнула ему в лицо, что это она снизошла до напыщенного, занудного и невостребованного придурка, к тому же еще и практически импотента.

Ростик задохнулся от злобы и крикнул Лиле, чтобы она валила. А она уже стащила с антресолей чемодан и принялась яростно бросать туда свои вещи.

Через полчаса она хлопнула дверью и вышла из подъезда.

* * *

Зинаида встретила ее с мерзкой улыбочкой на лице. Типа – сходила замуж? Лиля не ответила и легла на кровать лицом к стене. Зинаида подсела на край кровати, погладила Лилю по голове и терпеливо объяснила, что все мужики – козлы. Лиля не возражала. Потом Зинаида предложила выпить, и Лиля не отказалась.

Выпили бутылку водки, закусили солеными огурцами. Зинку быстро сморило, и она рухнула одетая на кровать. Лиля вышла в коридор и набрала номер Марика.

Марик ничего не понял – Лилька ревела белугой. А потом сказал:

– Приезжай, зайка! Поревем вместе! Лолка меня бросила и нашла богатого папика.

Лиля схватила такси и через сорок минут стояла у двери Мариковой квартиры.

Они тепло обнялись, дружно похлюпали носами, выпили остатки коньяка – совсем на донышке, по маленькой рюмочке, и улеглись в кровать.

От нежности Марика, от его теплых рук и ласковых слов реветь хотелось еще пуще. И она себе не отказывала.

Утром Марик сварил ей кофе и сделал бутерброд. В дверях приобнял и сказал:

– Ну звони!

Лиля вышла во двор, села на лавочку и стерла номер его мобильного.

С работы она уволилась через три дня. Никто не держал – в столице, как всегда, рабочих рук было в избытке.

Лиля решила пару недель отдохнуть, а уж потом приниматься за поиски новой работы.

Хотелось просто поваляться, почитать книжки, полистать журнальчики. Просто ничего не делать. Зинка уехала на родину, в Смоленск. Лиля наслаждалась одиночеством и тишиной.

Делать было нечего, и она написала Жако. Жако обрадовался, опять принялся настойчиво зазывать в гости. И даже предложил купить билет!

Лиля подумала: «А почему бы и нет? Чем черт не шутит? Почему бы не съездить во Францию, тем паче – на халяву?»

Она сделала визу, и пылкий Жако выслал электронный билет.

Лиля сделала новую стрижку, купила модные туфли на платформе и легкий симпатичный жакетик голубого цвета.

Через две недели она, возбужденная, очень волнуясь, стояла в аэропорту французского города-порта.

Жако радостно махал ей рукой. Он легко подхватил ее небольшой чемодан, обнял за плечо и потащил к выходу.

Машина у него была старенькая и маленькая, но он объяснял, что в Европе это лучший вариант – в смысле парковки и дешевого обслуживания.

Да какая разница, какая у Жако машина! За окном мелькала Франция! Самая настоящая! Самая французская Франция! Лиля смотрела во все глаза и не могла наглядеться.

Все ей казалось каким-то волшебным и сказочным сном. Только немного мешал шустрый Жако, трындел без умолку обо всем на свете. Лиля кивала и говорила «угу».

Квартирка у Жако была крохотная – даже по нашим скромным меркам. Одна комната и кухня-прихожая. На кухне один стол и одна полка, плитка с двумя конфорками и раковина на две чашки. Находилась квартирка в рабочем районе недалеко от порта. Внизу, прямо под единственным окном, располагалось шумное кафе, из которого сильно пахло рыбой и подгорелым маслом. Жако объяснил, что, когда погибла его подруга, квартиру он поменял. Зачем ему одному больше? Хозяйства он не ведет, кормится в едальне на первом этаже. Работает много – здесь только ночует. Да и жилье в Европе стоит недешево.

Лиля приняла душ (дырка в полу и рваная клеенчатая штора. В сантиметре – унитаз с цепочкой), переоделась и объявила, что к подвигам готова. Жако показал ей город. Подъехали к морю, и Лиля пожалела, что не взяла купальник. Вода, разумеется, была холодная, но солнце припекало почти по-летнему, можно было бы позагорать. Обедали в кафе под домом. Жако объяснил, что дружит с хозяином и у него здесь большие бонусы. Ели жареную рыбу (ничего особенного, похоже на наш минтай), вкусный рыбный паштет (розовая замазка с селедочным запахом), картошку фри и пили пиво. Лиле хотелось вина, Франция все-таки, но Жако сказал, что вина выпьют дома (здесь оно так себе, не стоит).

Лиля думала о предстоящей ночи и немного нервничала. В квартире была всего одна кровать.

Но все волнения оказались напрасными. Жако улегся на надувной матрас и через минуту захрапел. У Лили разболелся желудок, с улицы несло гарью и селедкой, кровать была узкой и подушка деревянной.

Она смотрела на спящего Жако и задавала себе вопрос: что она здесь в принципе делает?

Утром болели голова, спина и живот. Жако сварил кофе и помчался на работу. Пообещал «веселые выходные» и предложил Лиле прогуляться по окрестным магазинам.

Лиля налила себе кофе и заглянула в холодильник. В холодильнике было, мягко говоря, пустовато. Она вздохнула и стала одеваться. На столе лежала записка с адресом. «Заботливый, – подумала Лиля. – Это чтобы я не потерялась». Магазинов в райончике было мало, все они – ни дать ни взять наше сельпо. Лиля повертела в руках пару босоножек, пощупала жесткую ткань кофточки, вздохнула и вышла. Нашли, чем удивить! Думают, наверное, что мы по-прежнему дикари и варвары. Потом она зашла в маленький супермаркет. У кассы стоял развеселый чернокожий в наушниках и громко подпевал невидимому исполнителю. Лиля купила яиц, муки, молока и овощей. Еле дотащила тяжеленные пакеты и принялась готовить ужин. Блины так блины! Но блины не хотели сходить с поцарапанной сковородки, пригорали и рвались на части. Кастрюли для первого не было в принципе. Лиля спустилась в кафе и попробовала объяснить хозяину, что она от него хочет. Хозяин смотрел на нее, как на умалишенную. Потом притащил кастрюлю величиной с хороший бак для кипячения белья. Лиля опять вздохнула и сказала:

– Мерси боку.

Со щами тоже не сложилось. Конфорка была слишком мала, кастрюля не умещалась на плиту, вода закипать не хотела. Словом, не щи, а «что-то там полощи», как говорила Лилина бабушка.

Расстроенная, Лиля легла на кровать и уснула.

Пришел хозяин и увидел спящую Лилю, неровные и подгоревшие блины и незнакомую, гигантскую кастрюлю чего-то там малосъедобного на вид.

Открыли бутылку вина и сели ужинать. Жако пожевал неудавшийся блин, поковырял в тарелке с супом и с тяжелым вздохом откинулся на стул. Лиле было неловко, и она попыталась оправдаться. Жако саркастически усмехнулся.

Потом он вытащил свой матрас и объяснил, что очень устал.

Лиля помыла посуду, вылила щи в унитаз, села на стул и заплакала. Какая глупость, думала она. Все это ее дурацкая затея! Все – от обиды и отчаянья. Никому она не нужна! Никому на этом свете! Трое мужчин откровенно ею пренебрегли. Трое мужчин не увидели в ней женщину и использовали ее в своих целях. Хотя – нет. Даже и не использовали! Она посмотрела на спящего Жако. Трио бандуристов, елки-палки! Даже в этом качестве она им неинтересна! Ростик просто искал домохозяйку, Марик утешался в страданиях по пустоголовой девице. А этот хрен французский решил попытаться избавиться от душевных мук и заменить ею свою погибшую возлюбленную.

Короче говоря, для всех она в бочке затычка. Хорошая же миссия выпала на ее долю! Просто удавиться! А до отлета еще два дня!

Надо попробовать поменять билет. Наверняка Жако возражать не станет! Это утешало. А вообще-то, если про то, что никому не нужна…

Так стало тоскливо! Просто хотелось завыть на наглую, круглую луну, которая беззастенчиво пялилась в раскрытое, без занавесок окно. Лиля села на кровать, поджала под себя ноги и тихонько и жалобно заскулила.

Жако проснулся и открыл глаза. Пару минут он смотрел на сидящую женщину, укутанную в одеяло, которая монотонно и жалобно плакала и раскачивалась в такт своим подвываниям. Потом он сел, мотнул головой, стряхивая остатки сна, потом поднялся и присел на край ее кровати. Обнял ее за плечи и тоже заплакал. Лиля уткнулась ему в плечо и заревела уже в полную силу.

«Сколько же на свете одиноких и несчастливых людей!» – подумала Лиля.

Марик неприкаянный, этот страдающий француз. Даже противный оставленный муж – тоже, по сути, одинокое и несчастное существо. Не подлец ведь и не подонок. В чем он виноват? В том, что она, Лиля, не смогла его полюбить и пыталась за его счет приспособиться в этой жизни?

А про нее саму и говорить нечего. Одинокая неудачница с весьма грустной и определенной жизненной перспективой.

Жалко всех. А себя – в первую очередь.

Жако уложил ее в постель, укрыл одеялом и тихо запел какую-то песенку. Слов Лиля не понимала, а вот смысл немудреной песенки был вполне понятен.

Жако гладил ее по голове, а она крепко держала его за руку.

– А может… – Он смущенно замолчал. – Попробуем? Ну, если ты, конечно, не возражаешь? Может, что-нибудь у нас получится? – В его голосе явно слышалось сомнение.

Лиля всхлипнула и кивнула. Жако осторожно откинул одеяло и прилег с краю. Очень корректно, надо сказать, прилег. Лиле даже стало немножко смешно.

* * *

Утром обоим было неловко, и это очень чувствовалось. Неловкость присутствовала, стеснение тоже, а вот радости не было и в помине. Они старались не встречаться взглядами.

После завтрака поехали на море. Припарковались на набережной, вышли из машины и облокотились о парапет. Молча смотрели на море и корабли. Жако курил. Подул сильный ветер, и он накинул на нее свою куртку. Рук не задержал.

Лиля вздохнула, улыбнулась, посмотрела ему в глаза и погладила по руке.

– Спасибо тебе! За билет, за море, за то, что хотел что-то изменить в своей и моей жизни! Что поделаешь – не получилось! И никто в этом не виноват! Знаешь, у нас когда-то пели такую песню: «Вот и встретились два одиночества. Развели у дороги костер». – Она рассмеялась и провела ладонью по его лицу: «А костру разгораться не хочется! Вот и весь разговор!»

Жако внимательно посмотрел на нее и поцеловал ее руку.

Назавтра он отвез ее в аэропорт.

* * *

Лиля очень обрадовалась Москве. Ехала из Домодедова и с удовольствием разглядывала окрестности. Нет, все уже родное и уже любимое. И город этот – шумный, недобрый, опасный – тоже уже ее город. И не зря она страдала, не зря лила горькие слезы. Счастливой она здесь не стала, а своей – наверняка. Теперь он вынужден ее принять, придется. Никуда не денется – примет!

А иначе совсем тогда все бессмысленно, совсем. Вся ее жизнь.

А дома ждало письмо от Зинаиды. Та писала, что в «эту чертову столицу, блин, что б ее» она – ни ногой. Дома мамка и папка. Сеструха с семьей. Племянники любимые. Своя кровать и банька во дворе. Да и на примете есть один – ничего так мужичок, разведенный. С батей в гараже работает. Может, что еще и выгорит! Короче, подруга, остаток вещей вышли посылкой, зеленую куртку оставь себе. Да, и черную сумку с блестящей пряжкой тоже.

Лиля не знала, радоваться ей или огорчаться. Нет, с одной стороны – слава богу, что Зинка съехала. Грязь и бесконечные выпивоны порядком поднадоели. Можно сделать генеральную уборку, повесить новые шторы и купить наконец телевизор. Вот только платить за все это тоже придется самой. А работы еще нет, и какая будет… И вопрос – когда? А съезжать и снимать угол подешевле, у каких-нибудь алкашей или сумасшедшей бабульки, тоже не очень хочется. Хорошо, что в заначке остались какие-то деньги. Небольшие, но продержаться пару месяцев можно.

Да и что загадывать? Назагадывали уже! Хватит! Вот всего месяц назад была мужняя жена с отдельной квартирой, пару дней назад – почти невеста французского подданного. А сейчас… Сейчас одинокая, немолодая, бездетная женщина. К тому же – еще и безработная!

Посмеялась бы над злодейкой-судьбой, да что-то не получается. Слезы есть, а смех закончился. Такие дела.

* * *

Работа нашлась довольно быстро – Лиля сама удивилась. Недалеко от дома, компания по производству пластиковых окон. Должность – менеджер по продажам. Теперь все – менеджеры по продажам. Плюнь – попадешь в менеджера, не меньше.

Ладно, хоть горшком называйте, только дайте человеческую зарплату.

Обои Лиля все-таки переклеила. Шторы поменяла. Купила маленький телик и микроволновку. На потертый диван – пушистый плед, на журнальный столик – настольную лампу с синим абажуром. И стало уютно! Наконец-то почувствовала, что у нее появился дом. А это – главное. Когда человеку хочется вернуться домой.

И еще почувствовала, какой подарок ей преподнесла Зинаида, встретив на жизненном пути разведенного механика из батиного гаража.

И еще кое-что почувствовала она спустя две недели. Например, тошноту, головокружение и слабость в ногах. И еще проснулся нечеловеческий, просто зверский какой-то аппетит.

Лиля решила, что события последних месяцев дали о себе знать. Правда, немного смущал разыгравшийся аппетит…

Но она гнала от себя подобные мысли. Боялась просто, а вдруг ошибается…

Но однажды после работы опрометью бросилась в аптеку – за тестом. И так же бегом – домой. Просто еле добежала.

А когда три раза перепроверила результат, то села на пол в ванной и просидела весь вечер, очумевшая от счастья и неожиданности.

Каждый день она подходила к зеркалу и становилась в профиль. Выпячивала все еще плоский живот и гладила его ладонью. И еще приговаривала:

– Маленький мой! Сыночек! Спи, мой родной! Спи и кушай! Набирайся сил! – и обязательно добавляла: – Все у нас с тобой будет хорошо! Это я тебе обещаю!

* * *

И больше ни о чем Лиля не думала! Ни о деньгах, ни о работе, ни о том, как она – нет, они – будут выживать. Потому что знала: вот теперь все будет точно: хорошо! Потому что слишком долго и много было всего плохого! А так в жизни не бывает!

А через пару месяцев, практически одновременно – как бы это ни было смешно, – объявились все трое и все сразу. Трио бандуристов в полном сборе.

Первый – Ростик, который, смущенно покашливая, пытался оправдаться и объяснить, что был не прав. Что сильно погорячился и теперь об этом сожалеет. Что большого жизненного опыта у него нет и что, наверное, он придурок и ревнивец. Да и вообще, чего не бывает в семейной жизни! А по ней, Лиле, своей законной жене, между прочим, он сильно скучает. Да, сильно.

И это, видимо, здорово удивляло его самого. И конечно, он просит прощения. Хотя, она Лиля, тоже хороша…

Следующим был кудрявый Марик. Он написал Лиле эсэмэску, что понял, что и почем наконец-то. Разобрался в смысле. Лолка – дура и пустышка. Слез его не стоит, да и вообще… А Лиля… Лиля человек. Друг и жизненная опора. И что он – последний болван, что не смог понять этого с самого начала. И что без Лили ему «страшно плохо и страшно одиноко в этом ужасном мире». И тоже просил прощения.

Дальше было письмо из Марселя, в котором Жако пытался оправдаться, каялся и просил его понять – человек еще не очень оправился от удара судьбы. Но то, что Лиля – прекрасная, умная и добрая, понял сразу. Понял сразу, а вот затосковал по ней только сейчас. И про ту единственную ночь тоже писал. В том смысле, что тогда все было прекрасно, и еще, что он – последний и законченный козел. И тоже просил прощения.

Лиля выслушала Ростика, не отказала и Марику, прочла письмо от Жако.

И… выпила стакан теплого молока и съела две молодые морковки. Далее – улеглась спать. Режим для беременной женщины превыше всего!

А все остальное – право, такая ерунда! У нее еще будет время со всем разобраться и что-то для себя решить! Если вообще во всем этом есть смысл разбираться, кстати.

А то много вас, всяких! Да и вообще – какая разница? Главное – результат! А у нее, между прочим, сын на подходе! Обязательно – сын! Лиля в этом не сомневалась. Ни минуты!

Баю, баюшки, баю

Маша Краснопевцева родилась с золотой ложкой во рту. В чем это выражалось? Да во всем! И начиная с самого раннего детства. Машин дедушка, академик от математики и ученый с мировым именем, обожал свою единственную внучку и ревновал ее ко всем без разбору – даже к своей жене, Машиной бабушке, профессору медицины, знаменитому хирургу, умнице и все еще красавице. Кстати, лицом и фигурой Маша пошла именно в бабу Олю, Ольгу Евгеньевну Краснопевцеву, горячо любимую дедом и всеми окружающими.

Машина мама, невестка маститых свекров, тоже была не лыком шита. Не красавица, но точно – умница. Старший преподаватель в Литературном институте, тайная поэтесса и автор романов «про любовь» (тоже в стол, разумеется). А сын именитых родителей, Машин папа, был довольно успешным скульптором-анималистом.

Короче говоря, все образовывали Машу кто во что горазд. Дед-академик развивал в ней любовь к точным наукам и учил мыслить «четко и грамотно»; мама читала дочке стихи известных поэтов, иногда, густо краснея, между делом вставляя свои: папа ставил Машеньке руку и объяснял, что такое цвет и композиция, а баба Оля лечила внучку и отвечала за ее здоровье в целом – физическое и психическое.

При этом все были остроумны, ироничны, нежны друг к другу и слегка презирали материальное (вопрос о деньгах в доме не стоял).

И конечно, все очень друг друга любили и уважали. Но центром вселенной, конечно, была любимая дочка и внучка.

В доме любили пошутить, и у всех были свои прозвища. Так, деда-математика нарекли Лобачевским, бабулю-хирурга Мадам Пирогов, мечтательницу-мамулю – Милая Тэффи, а папу-художника, конечно, Леонардо.

Машу звали по-разному: Зайчонок, Рыбуля, Котик, Малышка, Крохотка и просто Машенция, Мурочка, Мусечка и Маришаль. Изгалялись, кто на что способен. И очень при этом веселились.

Зимой жили в Москве, в огромной пятикомнатной квартире на Таганке, а в мае переезжали на дачу – тоже не маленькую, в стародачном месте, в академическом поселке на Оке, окруженном густым сосновым лесом.

Маша ходила по участку, путаясь в густой траве, и собирала грибы и землянику в маленькое круглое лукошко.

Хозяйство много лет вела строгая женщина Катерина Петровна, которую побаивалась даже очень нетрусливая бабуля. Про маму и говорить нечего – на кухне она просто не появлялась и, услышав сочный голос Петровны, слегка вжимала голову в плечи. Петровна накрывала завтрак, потом надевала на нос очки с перевязанными ниткой дужками и важно оглашала обеденное меню. Все притихали и переставали жевать. Петровна обводила всех тяжелым взглядом и с явной угрозой в голосе заключала:

– Вопросы есть?

Вопросов, разумеется, не было. Все дружно кивали и жарко благодарили домоправительницу. По большому счету всем было наплевать, что на обед, на ужин, где свежее мясо и почем нынче творог на базаре. Но Петровну все терпеливо выслушивали, реагировали, даже пытались неловко что-то обсуждать, словом, уважали. И были счастливы, что эти неразрешимые проблемы кто-то взвалил на себя, и главное – избавил от них их самих.

Еще у Маши была няня, племянница Катерины Петровны Лиза, пугливая и молчаливая старая дева пятидесяти двух лет. Очень ответственная и очень плаксивая. Лиза будила Машу по утрам и от умиления вытирала слезы. Потом она кормила маленькую Машу завтраком и опять хлюпала носом. Дальше готовила Машу к прогулке и перед тем, как надеть на нее варежки, целовала маленькую ладошку и опять промокала платочком глаза.

Маша росла в любви, даже обожании, абсолютном преклонении, всеобъемлющей, горячей заботе, всеобщем восхищении и так далее, так далее и так далее.

Нет, баловали Машу разумно – откровенных глупостей не делал никто. Но все, что она хотела, конечно же, исполнялось. А что хочет девочка, у которой есть все? Тряпичницей Маша не была, бриллиантов и норковых шуб не заказывала. Какие бриллианты и шубы? Ни бабуля, ни мама их сроду не носили, да и внешне Маша была скорее девочка-подросток: худенькая, невысокая, с мальчиковой короткой стрижкой. Хорошенькая в меру, как говорила бабуля. И правда, хорошенькая – сероглазая, темнобровая, чуть курносая и по-современному большеротая.

Маша долго выбирала будущую профессию. Бабуля намекала на продолжение династии в медицине. Мама мечтала о поприще литературном – ну, если не поэтом или писателем, то хорошо бы, к примеру, литературным критиком или редактором. Папа предложил подготовить Машу в Полиграф – чем не профессия для женщины? Только дедуля молчал и хмурил кустистые брови. Понимал, что Софью Ковалевскую из любимой внучки сделать не дадут. Да и вряд ли она бы из нее и получилась, честно говоря.

Маша поплакала, помучилась, покрутилась в кровати пару раз до рассвета и поступила в иняз, на отделение скандинавских языков. Выпендрилась, короче.

Первая Машина любовь тоже оказалась счастливой. В шестнадцать лет она влюбилась, а в девятнадцать, на втором курсе, они расписались. Рановато, конечно, но что поделаешь? Раз уж так сложилось… Свадьбу сыграли в ресторане – чтобы без хлопот. Поели, попили, ушли и забыли. И опять все складно – Вова, Машин муж, был внуком ну очень известного авиаконструктора. И жили в одном доме, и дачи на соседних улицах. И Вова – ладный, стройный, синеглазый блондин (мама – популярная латышская актриса, папа – дипломат). Вова пошел по папиным стопам и поступил в МГИМО. Разумеется, с первого захода.

Зажили они у Маши – так договорились. Дед с бабулей перебрались окончательно на дачу, папа делал большой проект для зоопарка и жил практически в мастерской, а мама… Ну, обнаружить Машину маму вообще было сложновато. Пришел человек с работы, налил себе чаю, отрезал кусок сыра – и в свою комнату, как мышка-норушка.

Маша, молодая жена, попробовала вести хозяйство. Через неделю Вова, смущенно покашливая, объяснил любимой, что напрягаться не стоит. В пятницу поедят горячего у Петровны на даче, а на неделе он вполне может заходить поужинать к маме, в соседний подъезд. Маша сначала обиделась и даже поплакала, а потом рассудила: а что, собственно, плохого? Ну и пусть ужинает у мамы! Не у посторонней же женщины! Пусть пообщаются, попьют чаю. На выходных – Петровнины разносолы. А она, Маша, лучше книжечку почитает и на диване поваляется. Вообще-то Маша была чуть-чуть ленива. Так, самую малость.

А кто из нас не ленив? Все, наверное. В разной, конечно, степени. Ну и совесть у каждого тоже своя. У кого-то любит поспать, а у кого-то не дремлет. Словом, Маша великодушно давала своей послабление.

Жили они с Вовой хорошо, даже очень хорошо. Не только как влюбленные, а как старые и добрые приятели. Понимали друг друга без слов. Претензий тоже не предъявляли. Какие претензии, какое раздражение? Квартира есть, машину подарили на свадьбу, про копейку думать не надо, деньги в тумбочке у кровати – бабуля подкинет, дедуля подсобит. Вовин папа привозит подарки – а он по Европам, как другой на дачу. Вовин дед каждую пятницу приносит продуктовый заказ. А в заказе – не для слабонервного советского человека. Вовина бабушка с домработницей три раза в неделю поставляют им кастрюли с первым и судки со вторым.

Живи, радуйся и ни о чем не думай! Что, впрочем, они и делали – довольно успешно. После летней сессии поехали в Болгарию, на Золотые Пески. Тоже подарок дедули.

Вернулись загорелые, с нагулянным жирком и двумя дубленками в пакетах: у Вовы серая, у Маши кофейная. И все опять хорошо. На пятом курсе, перед самым дипломом, Маша поняла, что она «в ожидании». Собрали родню и торжественно и громко об этом сообщили. Все дружно бросились целовать их и обнимать друг друга. Бабуля с дедулей уговорили Машу поселиться на даче. Вполне разумно – воздух, ежедневные регулярные прогулки, постоянный присмотр и полезная еда от Петровны – утром свежие соки, отварное мясо, зеленые салаты и, конечно, молочные продукты. Петровна ходила за три километра в соседнюю деревню и приносила «яички из-под курочки – тепленькие, молоко из-под Красавки», сметану, творог и простоквашу.

Маша, конечно, скучала по Вове – тот вырывался только на выходные, потому что уже трудился в Министерстве иностранных дел: Да и по любимой подружке – соседке Тате Голованевской – тоже скучала. Тата приезжала крайне редко – приходила в себя после очень тяжелого и муторного романа с – ужас! – женатым человеком. Бедная, бедная Татка! «На лице – одни глаза», – так сказала доброжелательная бабушка. Петровна недобро хмыкнула: «Нос на лице, а не глаза! Добрая вы, Ольга Евгеньевна, женщина! Даже чересчур добрая!» Баба Оля махнула рукой – что, дескать, с тобой разговаривать. Маша за Тату переживала очень. Знала, как той плохо и как она страдает. Но – главное важнее! А главное сейчас – это ребенок. Так что придется и выгуливать живот кругами по три раза в день, и творог этот тошнотворный в себя запихивать, и молоко с пенкой пить! Петровна, как цербер, от нее не отходит – пока Маша не предъявит пустую кружку.

* * *

К седьмому месяцу Машиной беременности ситуация чуть усложнилась – сильно стала болеть спина, и Маша подолгу лежала на террасе на старом диване, где после обеда обожал отдохнуть дедуля. Мама взяла отпуск и тоже перебралась на дачу – у бабули на нервной почве стало подниматься давление. Правда, сиделка из мамы, честно говоря, была никакая. Или, скорее всего, довольно суетливая и бестолковая.

В четверг вечером, когда, держась за поясницу и постанывая, Маша спустилась со второго этажа в столовую – позвонить мужу Вове, за окном стало резко и внезапно темно, зашумел сильный, с порывами ветер и закачал верхушки высоких и древних сосен. Небо прочеркнула быстрая и яркая молния, вспыхнула короткая зарница, и хлынул, словно обрушился, стремительный поток сильного, густого дождя. Маша захлопнула распахнутые окна и задернула тяжелые портьеры – грозы она боялась с раннего детства, и никакие объяснения дедушки, как и почему случается подобное явление, ее не успокаивали. В душе поднималась тревога, начинало быстро и гулко стучать сердце, и к горлу подкатывала внезапная тошнота. Маша села на стул и закрыла руками уши. Дрожащими руками она набрала телефонный номер. Трубку никто не брал. На часах было восемь вечера. Вова давно должен был вернуться с работы. В голове немедленно появились самые ужасные и противные мысли: попал в аварию, плохо с сердцем (у Вовы был врожденный сердечный порок), потерял сознание (что с ним нечасто, но случалось), ударился головой о бортик ванны, ну и так далее – на что способна в такие моменты буйная фантазия беременной женщины. Разболелась голова, заныла с большим усердием спина, и потянул низ живота.

Далее она подумала о том, как сильно любит своего мужа, как нелепо и неправильно расставаться с ним так надолго, как, возможно, он сейчас нуждается в ее помощи, а ее рядом нет, как одиноко сейчас ему: она-то в кругу родных и любимых! А Вовина мама на съемках в Пятигорске, а бабушка на пару с дедушкой в санатории, папа в командировке… Бедный, бедный, заброшенный Вова! Плохая получилась из Маши жена! Эгоистка, думающая только о своих потребностях и удобствах!

Маша подошла к окну и одернула штору. Стихия – а это была именно стихия – набирала свою яростную силу. Дождь с таким усердием барабанил по земле, что на дорожке появлялись внушительные проплешины.

Маша бросила взгляд на дедулину «Волгу», стоявшую у ворот. Нет, это, конечно, абсолютное безумие! В такую погоду… Идиотская и совершенно абсурдная мысль – сесть сейчас за руль. Старики этого не переживут. До города Маша не доедет, с ее-то водительским опытом. Глупость какая-то отчаянная! Не просто глупость – абсолютное безрассудство, столь несвойственное разумной и рассудительной Маше!

Вот они, гормоны, делают свое дело!

Маша попыталась успокоиться и взять себя в руки. Потом ее осенило – Татка! Любимая и верная подружка! К тому же – соседка!

Она набрала Таткин номер. Услышала протяжное и грустное:

– Алло!

Маша затараторила:

– Татуся, милая, пожалуйста! Прошу, прошу и умоляю! Сходи к нам. Ну что тебе стоит? У тебя же ключи от квартиры! Волнуюсь за Вовку – телефон молчит. А вдруг, не дай бог… Ты же знаешь – у него сердце! А если он там без сознания? Лежит и никто не может ему помочь? А если вообще его нет дома? Если не доехал? Если… Подумать страшно! Понимаю – дождь, непогода, но…

Таня перебила подругу:

– Господи, о чем ты? Какой дождь? При чем тут погода? Конечно, конечно, разумеется! Уже надеваю туфли!

Таня сбросила тапочки, влезла в первые попавшиеся ботинки – мамины, прогулочно-собачьи, да какая разница! Сорвала с вешалки плащ и выскочила за дверь, бросив в трубку:

– Сразу позвоню!

Маша села в кресло и поставила телефон на колени. Оставалось только ждать.

Тата выскочила из подъезда и бросилась в соседний, Машин. За минуту пробежки вымокла до нитки. Дернула ручку парадной. Не дожидаясь лифта, вбежала на четвертый этаж. У двери прислушалась. В квартире тихо играла музыка. «Дома и жив! – мелькнуло у нее в голове. – Видимо, что-то с телефоном! Бедная Машка! Сходит там с ума, мечется». Таня нажала кнопку звонка. Дверь не открывали. Таня повторила звонок с особой настойчивостью. Музыка за дверью стихла. Ей показалось, что она слышала шаги. Точно – шаги! А следом раздался зычный и протяжный женский голос:

– Котик! Звонят!

Дальше – шипящий мужской шепот, который бедная Таня совсем не разобрала.

Она устало прислонилась к стене и закрыла глаза. «И ты, Вова! И ты, Брут!»

Через минуту она медленно спускалась по лестнице и вытирала слезы. «Бедная, бедная Машка! Чистый, прозрачный человек! Девочка моя беременная! Страдает там, бедная, за сердце его переживает! За этого подонка! Глупая, наивная, святая Машка!»

Тата дрожащими руками открыла дверь в свою квартиру и в абсолютном бессилье опустилась на стул. Все они одним миром, все. Даже Вова этот! Туда же! Скотина недоделанная. Предатель! От беременной жены!

Тату душили горькие слезы обиды – за всех живущих женщин на земле, за всех подло обманутых и коварно преданных. Она раскачивалась на стуле и в голос подвывала:

– Бедные, бедные мы! Измученные и растерзанные! И за что нам выпала горькая женская доля, за что нам такая незавидная участь?

Вспомнила все и сразу – свой затянувшийся, муторный, изнурительный роман с неверным и коварным красавцем по имени Гия, роскошным сорокалетним грузином, оператором на «Мосфильме», мучившим бедную и наивную Тату ревностью и недоверием. Про звонки от его бывших подруг и пьющей жены, про их подробные и обстоятельные доклады об изменах коварного идальго. Про то, что пролетает бездарно ее молодая жизнь, горит, как фитиль, и коптит, как фитиль, – ярко, но с запашком досады и горечи. Про то, что не находит она сил, ну просто не находит разрубить этот узел, порвать, забыть и начать новую, честную и чистую жизнь. Вспомнилась и история деда, на седьмом десятке ушедшего к молодой аспирантке, и скорая смерть не перенесшей предательства бабушки. Вспомнилась и история мамы – любимой и прекрасной, родившей Тату от женатого мужчины, так и не принявшего окончательного, мужского решения, который мучил маму пятнадцать лет: не забирал и не отпускал. Вспомнила она и о своей любимой питерской тетке Инне, которую муженек оставил с больным ребенком на руках. Бросил подло и грязно – ушел к ее же подруге. А бывшую жену и больного ребенка вычеркнул из своей жизни.

Наревевшись, бедная Тата спохватилась и схватила телефон. Машка! Любимая Машка мечется, как тигрица, по даче и ждет ее звонка! А любое волнение для нее…

Маша мгновенно сняла трубку.

– Спит твой Вова. Спит, как сурок, – устало сказала Таня. – Дыхание спокойное, пульс ровный, – монотонно доложила она.

– Устал, наверное. Бедный! С его-то здоровьем! Такие нагрузки! – выдохнула Маша и принялась извиняться и благодарить верную подругу.

– Ладно тебе! – отозвалась Таня и положила трубку на рычаг.

Потом она пошла в ванную, умылась холодной водой, долго разглядывала себя в зеркало, тяжело вздыхала и качала головой.

Дальше налила себе в рюмку сладкого и липкого ликера – единственное, что было в доме – и выпила одним махом, крякнув по-мужски, и вытерла рот ладонью.

Потом она сняла промокшую одежду, легла в постель и с головой накрылась одеялом. На душе было тошно, противно и тоскливо. Но… почему-то – стыдно признаться – душевная боль чуть-чуть отпустила. Всегда так бывает – утешается человек, понимая, что он на свете не один. Не один несет свою ношу, не один страдает, не к нему одному так несправедлива судьба-индейка.

Повздыхала Таня, поворочалась и… Уснула. Кофейный ликер, тепло и душевные переживания.

* * *

Маша выпила теплого молока, съела на нервной почве бутерброд с любительской колбасой (нельзя, вредно, но очень хочется – все-таки человек перенес сильный стресс) и поползла наверх, в свою светелку.

Уснула она довольно быстро, предварительно положив на голову маленькую думочку – чтобы не слышать раскатов грозы.

Проснулась она от того, что кто-то сидел на краю ее кровати и гладил ее по плечу. Она открыла глаза и увидела мужа Вову – промокшего до нитки и совершенно счастливого. Маша села на кровати и потерла глаза.

– Ты? – ошарашенно спро